Николай Яковлевич Медведев

Шестьдесят семь

КЛЯТВА

С наступлением сумерек мы вышли на берег Южного Буга. Одеты мы тепло. На нас ватные брюки, телогрейки, шапки-ушанки, плащ-палатки, кирзовые сапоги. Вооружены отлично: у каждого винтовка или автомат, гранаты, ножи, саперные лопаты. У меня, кроме противотанкового ружья, - винтовка, у Михаила Хакимова - автомат. У командира старшего лейтенанта Константина Ольшанского, его заместителя по политчасти капитана Алексея Головлева, начальника штаба лейтенанта Григория Волошко, у командиров боевых групп младших лейтенантов Василия Корда и Владимира Чумаченко - автоматы, гранаты, пистолеты «ТТ», ножи.

Продовольствия мы брали очень мало, зато старались больше захватить гранат и патронов. Боезапас уложили на дно лодок.

В самый последний момент к нам присоединились двенадцать армейских саперов и связистов. Теперь нас стало шестьдесят семь человек…

Провожать пришли товарищи, командир батальона.

Вот Ольшанский и Головлев о чем-то разговаривают с майором Котановым, обнимаются.

- В добрый путь, друзья! - громко крикнул Котанов.

- Вперед! - скомандовал Ольшанский.

Впереди лодка Ольшанского. Потом его сменил

Волошко. Замыкающим до самого Николаева был Чумаченко…

Уже четвертый час мы в пути. Позади осталось километров восемь, впереди еще столько же.

Вдруг в небе вспыхнула белая ракета. «Заметят»,- мелькнула у меня мысль. Все мы машинально пригнулись. Нет, враг нас не обнаружил.

Усилился ветер. Вода переплескивалась через борта, и ее пришлось вычерпывать. В ход пустили шапки, каски и даже сапоги. Ватные телогрейки и штаны промокли, стали тяжелыми…

Вдали, в сероватой мути, показались очертания строений. Ольшанский передал по цепочке: «Приготовиться к высадке».

Тихо вокруг, только шуршит вода, раздвигаемая тяжелыми шлюпками. Выгрузили оружие, ящики с гранатами и патронами. Разведка ушла вперед. Состояла она из восьми человек. Командовал старшина 1 статьи Юрий Лисицын, бойцами были: Михаил Хакимов, Николай Скворцов, Иван Индык, я и три сапера из армейской гвардейской части, фамилий которых я не знал. Идем, соблюдая полнейшую осторожность. Где-то слышатся шаги. Пригибаемся. Осматриваемся. Впереди дорога, а по ней закутанный в дождевик медленно шагает часовой.

- Хакимов, Скворцов, Медведев, - тихо говорит Лисицын. - Убрать!

До часового метров сорок - пятьдесят. Ползем, плотно прижимаясь к мокрой земле. Гитлеровец остановился. Автомат зажал между ног. Достал из кармана сигарету… Хакимов мгновенно накрыл его плащ-палаткой, резкий удар ножом - и враг упал, даже не охнув. Мы с Николаем Скворцовым схватили фашиста за руки и за ноги, оттащили в сторону и бросили в яму, наполненную водой. Все произошло мгновенно.

О происшествии донесли Ольшанскому, который с основными силами двигался позади нас метрах в ста пятидесяти. Командир приказал и впредь так же разделываться с часовыми. Он послал с нами еще одно отделение. Мы осмотрели элеватор, двухэтажную контору порта, побывали в двух небольших домиках. Один из них находился метрах в семи слева от конторы, другой-на таком же расстоянии справа. Особенно понравился нам цементный сарай.

Когда вернулись к элеватору, там уже собрался весь отряд. Выслушав сообщение Лисицына, Ольшанский сказал:

- Здесь займем оборону. Радисты, установите связь с батальоном! - Указывая рукой то на одно здание, то на другое, командир быстро распределил людей. - Старшина 1 статьи Бочкович!

- Есть!

- Займете цементный сарай. С вами пойдут старшины второй статьи Куприянов и Гребенюк, старшие краснофлотцы Дементьев, Миненков и Медведев, краснофлотцы Хакимов, Прокофьев и Павлов.

Для штаба Ольшанский избрал элеватор. Отряд разбился на две основные группы. Одна во главе с Василием Корда заняла первый этаж конторы, а группа Владимира Чумаченко - второй этаж. Отделения старшины 1 статьи Юрия Лисицына и старшины 2 статьи Ивана Макиенка расположились в маленьком деревянном домике восточнее конторы. В небольшом сарайчике устроился краснофлотец Георгий Дермановский. Метрах в тридцати от него, юго-восточнее конторы, залегли с противотанковым ружьем и пулеметом Леонид Недогибченко, Ефим Пархомчук, Михаил Авраменко и Владимир Кипенко.

На первом этаже конторы оборудовали боевые места автоматчики отделения старшины 1 статьи Кузьмы Шпака, ставили пулеметы Павел Осипов, Иван Удод и Акрен Хайрутдинов, который выполнял также обязанности санитара. В комнатах второго этажа хозяйничал вестовой К. Ф. Ольшанского младший сержант Владимир Очаленко, устанавливали ручные пулеметы и противотанковые ружья Николай Щербаков, Николай Казаченко, Валентин Ходырев, Михаил Мевш, Николай Петрухин, Николай Скворцов…

Позиции были выбраны удачно. С них можно вести круговой обстрел, держать под огнем железную дорогу, проходившую близ элеватора, а также и шоссейную, которая пролегала недалеко от нашего сарая.

Слышалась утренняя перекличка петухов в пригороде Николаева, а в отдалении стрекотал пулемет и потрескивали автоматные очереди. Видимо, это разведчики 3-го Украинского фронта прощупывали оборону противника. А может быть, партизаны вели бой.

Осмотрев свои «крепости», мы собрались в подвале элеватора. Константин Ольшанский поднял руку.

- Товарищи! - негромко сказал он. - Для длинных речей времени у нас нет. Да и Не нужны они. Мы собрали вас для того, чтобы перед боем поклясться нашей партии и народу, что поставленную перед нами задачу мы выполним с честью. Оттянув на себя больше живой силы и техники врага, мы поможем советским войскам захватить город, спасем порт от разрушения… Для зачтения текста клятвы слово имеет капитан Головлев.

Алексей Федорович едва заметно тряхнул головой, словно хотел отделаться от посторонних мыслей, достал лист бумаги и, освещая его карманным фонариком, стал читать:

«Перед лицом своих друзей по оружию, перед лицом народа клянемся мстить беспощадно за наши разрушенные города и села, за страдания, муки и кровь советских людей…» Клянемся, товарищи!

- Клянемся, - повторили мы.

Текст клятвы радисты передали в штаб батальона.

Затем Ольшанский приказал всем разойтись по местам, заняться оборудованием позиций. Он посмотрел на ручные часы.

- Даю вам тридцать минут.

«КРЕПОСТЬ»

До своего сарая мы добежали мигом. Помещение просторное. Внутри - невысокие квадратные бетонные барьеры. В углу у двери, выходившей в сторону города, лежали ящики и пустые мешки. Груда таких же ящиков была и на улице. Сарай имел два выхода - к городу и к порту. Маленькие продолговатые окна имелись только в стене, обращенной к элеватору. Нам предстояло проделать две амбразуры в противоположной стене, чтобы обстреливать шоссейную дорогу. Стена оказалась очень крепкой. А мы располагали только саперными лопатами и штыками. Дело подвигалось медленно. На руках появились ссадины и мозоли. И все же своего добились. Две бойницы получились на славу. Окна заложили ящиками.

- Крепость что надо, - сказал Никита Гребенюк. Он открыл дверь и, указывая в сторону города, продолжал: - Километрах в сорока моя родная деревня. Там у меня мать и сестра. Живы ли?

- Скоро побываем у твоих родичей, - отозвался Павлов. - Люблю ходить в гости.

Подошли Ольшанский, Головлев, Чумаченко и старший матрос Александр Лютый. Бочкович доложил о готовности отделения к бою. Ольшанскому понравилась наша «крепость». Он посмотрел в амбразуры, потом позвал всех нас к двери.

- Укрепление у вас хорошее, надежное, - сказал он. - Надеюсь на вас, орлы, не сомневаюсь, что драться вы будете упорно и умело. Чем больше мы отправим на тот свет фашистов, тем лучше. На каждую пулю - фриц! Сумеете одной уложить двоих - честь вам и хвала. Действуйте самостоятельно, исходя из обстановки. Приказаний не ждите. Если представится возможность, я и капитан Головлев придем к вам. Проведаем. Алексей Федорович, скажешь что-нибудь?- обратился он к Головлеву.

- Да… Товарищи коммунисты и комсомольцы, вам ясно, для чего мы пришли сюда? Советские люди с любовью и надеждой смотрят на своих освободителей. Мы боремся за Советскую власть, за свободную, счастливую и радостную жизнь нашего народа. Близок день, когда вся наша земля будет очищена от коричневой чумы… За наши славные дела Родина скажет спасибо…

Ольшанский, Головлев, Чумаченко, Лютый попрощались с нами и направились к соседнему домику. Через некоторое время я снова увидел своих командиров - они шли к элеватору. Чумаченко с ними не было. Он остался в конторе.

Мы находились на боевых постах. Миша Хакимов сидел на ящике и обтирал рукавом затвор противотанкового ружья. Я смотрел на деревянные домики, расположенные недалеко от нас. Откуда появятся гитлеровцы? Почему-то казалось, что они должны идти по нашему следу от Южного Буга. Там, вытащенные на берег, остались семь рыбацких лодок. Увидев их, фашисты всполошатся. Вызовут собак-ищеек. Найдут убитых часовых.

- Ребята, фашисты! - крикнул Иван Дементьев, сидевший у амбразуры, недавно пробитой нами.

Мы все устремились к нему.

Было половина восьмого. Дул холодный ветер. По небу плыли белесые снежные облака. Начинался пасмурный день 26 марта 1944 года. Через маленькую пробоину хорошо была видна шоссейная дорога, ведущая из Николаева в порт. По ней шла рыжая лошадь, впряженная в телегу, на которой, свесив ноги, сидели два солдата с автоматами. Они свернули в нашу сторону.

- Снимем? - тихо спросил Дементьев у Бочковича.

- Подождем, - ответил старшина.

Подъехав к сарайчику, солдаты спрыгнули на землю и, как видно, продолжали начатую беседу. Потом они стали грузить ящики.

- Гребенюк, Павлов, Медведев! - подозвал нас Бочкович. - Тащите сюда фрицев.

Только мы показались в дверях, как оба солдата шарахнулись в разные стороны. Я прицелился и выстрелил. Один свалился, но снова поднялся, пытаясь бежать. Павлов и Гребенюк догнали его. Выстрелил во второго. Он пошатнулся, но успел скрыться за углом дома. Напуганная выстрелами лошадь шальным галопом помчалась на шоссе.

- Как же ты, Медведев, не добил второго, - укоризненно заметил Бочкович, подходя к втащенному в сарай фашисту, который испуганно что-то бормотал.

Немного знавший немецкий язык Ефим Павлов сердито посмотрел на солдата и перевел:

- Говорит, что он рабочий, остальное не разберу.

- Вот брехун, - с презрением плюнул в сторону Прокофьев.

- Положить в угол и накрыть мешками, - распорядился Бочкович, а раненому, продолжавшему повторять «я рабочий», крикнул: - Замолчи! -Тот замолчал. - Занять места! Сейчас гитлеровцы пожалуют.

Минут через десять - пятнадцать на дороге показалось семь солдат.

- Давайте, давайте, топайте скорее, - тихо сказал Павлов.

Так же тихо старшина Бочкович приказал:

- Стрелять по моему сигналу.

Солдаты приближались. Мы переводили взгляд то на них, то на своего командира.

- Огонь! - крикнул Бочкович.

Гитлеровцы, скошенные нашими пулями, даже не успели сделать ни единого выстрела.

- Начало неплохое, - сказал Павлов и любовно похлопал ладонью свой автомат. - Жаль, маловато.

- Сейчас будет больше, - ответил Бочкович.

Примерно через час Никита Гребенюк, выполнявший обязанности наблюдателя, крикнул:

- Идут! Смотрите вон туда!

Фашистов было довольно много. Они прятались за зданиями, старались как можно ближе подойти к нашему сараю. Враги, видимо, думали, что небольшая группа партизан проникла к ним в тыл и они легко покончат с ней. Залаяли пулеметы. Пули звякнули о стену, прошили дверь. Фашисты бежали в нашу сторону. Когда они были близко, мы открыли огонь. Несколько трупов осталось лежать на земле. Часть гитлеровцев повернула левее, в направлении домика, где занимали оборону отделения Юрия Лисицына и Ивана Макиенка, вероятно, намереваясь подойти к нам с фланга. Но и здесь они попали под обстрел. В рядах атакующих произошло замешательство. Оставшиеся в живых поспешно уползали, стараясь укрыться за домами.

Стрельба с обеих сторон прекратилась.

ДЕНЬ

Из-за туч выплыло солнце, яркое, но холодное. Люди нашего маленького гарнизона молчали. Ми ждали нового наступления гитлеровцев. И оно началось. Теперь против нас шло не меньше батальона. Появились крупнокалиберные пулеметы. Но и вторая атака не принесла успеха врагу. Он прекратил ее, оставив на поле боя еще десятка два трупов.

Во время затишья к нам пришли Константин Ольшанский, Алексей Головлев и краснофлотец Павел Артемов. Они поздравили нас с первым боевым успехом.

- В таком же духе и дальше действуйте, товарищи, - Константин Федорович улыбнулся. Он облокотился на цементную перегородку. - Прошу всех ко мне.

Когда мы подошли, Ольшанский, обращаясь к Головлеву, сказал:

- Алексей Федорович, я хочу не только поставить боевую задачу, но просто поговорить по душам с людьми, не как командир, а как старший товарищ.

- Правильно, Константин Федорович, - ответил замполит. - Сейчас это очень важно.

Ольшанский стоял, высокий и стройный, сжимая в руке автомат. Он говорил о Родине, о народе, партии, о тяжелой войне, принесшей так много горя и страданий советским людям.

- Смотрите и хорошо запоминайте фашистов, - командир повысил голос. - Вот он, враг, заливший кровью нашу родную святую землю. Он пришел, чтобы сделать нас рабами. Честь Отчизны - наша честь. Мы будем стоять насмерть. Так стояли за Советскую власть наши деды и отцы - герои Октября…

Ольшанский похвалил наше отделение, сказал, что великолепно дрались все десантники. Особенно отметил он Михаила Авраменко, Владимира Кипенко, Леонида Недогибченко и Ефима Пархомчука, занимавших важные участки обороны.

- А теперь по местам, друзья, - сказал командир. - В следующую передышку навестим вас.

Ольшанский, Головлев и Артемов, пригибаясь, побежали к элеватору.

Тогда я не думал, что Константина Федоровича Ольшанского уже больше никогда не увижу…

Минут через десять гитлеровцы возобновили наступление. Первым увидел их дежуривший у слухового окна Алексей Куприянов.

- Идут к окопам! - крикнул он сверху.

Линия окопов пролегала за домами. Бочкович при-казал Никите Гребенюку не подпускать фашистов к укрытиям.

Гребенюк прильнул к пулемету и дал две очереди.

- Молодец! - похвалил Куприянов. - Эти фрицы отправились к праотцам. - Наблюдатель вдруг присвистнул: - Братцы! Пушки тянут. Четыре штуки. Прямой наводкой бьют! - Куприянов кубарем скатился вниз.

Здание вздрогнуло. Первый снаряд угодил в слуховое окно, разворотил крышу, второй - разнес дверь,

- Ложись! - закричал Бочкович.

В стене образовались дыры. В помещении стало душно от цементной пыли. Нам были хорошо видны группы вражеских солдат. Под прикрытием артиллерии они наступали с трех сторон. Шли и к конторе. За первой цепью следовала вторая. И когда гитлеровцы приблизились метров на сто, по ним ударили все наши пулеметчики. Живые прятались за трупы, отползали назад.

Атака снова захлебнулась. Замолкли пушки. Но вот по стене опять зазвякали пули. Это из-за насыпи бил пулеметчик. Бочкович приказал Хакимову снять его.

- Коля, приготовь запасную обойму, - обратился ко мне Хакимов, а сам прильнул к ружью.

Только один раз и выстрелил он. Пулемет замолк.

- Больше не будет нас беспокоить, - улыбаясь сказал Миша…

Со стороны железнодорожного полотна застрочили несколько пулеметов. Они били по домику, в котором находились Юрий Лисицын, Иван Макиенок, Ами Ага-оглы Мамедов, Иван Индык, Павел Артемов, и по сарайчику Георгия Дермановского. Уничтожить врагов Бочкович приказал пулеметчикам Миненкову и Прокофьеву.

Я видел, как один фашист ткнулся носом в свой пулемет, а второй, едва успев подняться, чтобы прыгнуть за насыпь, свалился замертво. Что и говорить, отличных стрелков подобрал в свой отряд Ольшанский, настоящих снайперов.

Группа автоматчиков, переползая по-пластунски, поливала наше здание градом пуль. Мы открыли огонь, но враги настойчиво продвигались. Для того чтобы лучше разглядеть цель, Тимофей Прокофьев на один миг приподнял голову, и в это время по нему ударил снайпер. Мы понесли тяжелую утрату, но у нас не было времени, чтобы сказать другу горячие прощальные слова. Василий Миненков и Иван Дементьев бережно подняли боевого друга, отнесли в дальний угол, накрыли плащ-палаткой.

К пулемету Прокофьева лег Василий Миненков.

Враг пошел в четвертую атаку. По всем нашим зданиям била артиллерия. Мы задыхались от гари и пыли. От стен отлетали глыбы камня. Кое-кто получил сильные ушибы, но боевых постов не оставил. Хакимов трижды выводил из строя расчет одной пушки, а она продолжала стрелять.

- Растут, как грибы, - негодовал Миша. - Вот теперь конец. - Он подорвал орудие.

Действия врагов были непонятны нам. После отчаянного напора они вдруг утихали, стреляли вяло, а затем опять переходили в наступление.

- Хакимов и Медведев, - сказал Бочкович. - Внимательно следите за теми домиками, - старшина указал рукой в сторону шоссе. - Там - танки. Умрите, но задержите их.

«Неужели пустят на нас танки?» - с тревогой подумал я, внимательно всматриваясь в сторону домиков.

На шоссе показались три танка. Головной начал развертываться в нашу сторону. Хакимов навел на него противотанковое ружье. Неуклюжая громадина продолжала двигаться. Еще выстрел. Танк остановился, загородив дорогу остальным. Мы лежали и ждали. Вдруг появился дымок и языки пламени.

К машине подбежали автоматчики. Они пытались сбить пламя шинелями, бросали комья мокрой земли. Вторая машина взяла на буксир покалеченную и оттащила за здания. Отступила и третья.

Прекратив на минуту стрельбу, к нам с Хакимовым подбежали товарищи. Они целовали нас, поздравляя с большим боевым успехом.

- Мы пришли сюда не цацкаться с врагом, а громить его, - гордо сказал Миша Хакимов.

- Правильные слова, - поддержал Бочкович. - Врагов не считают - их бьют.

День подходил к концу, спускались сумерки, а гитлеровцы все наседали. Потери они несли большие, и все же лезли.

Нас было мало, но мы находились в более выгодном положении. Мы стреляли прицельно по живой силе, тогда как враг бил по зданиям. Пулеметы и автоматы нам никакого вреда не приносили. Только артиллерия могла вывести из строя.

Вечером немцы подтянули шестиствольные минометы. Первым же залпом они подожгли домик, где располагались отделения Лисицына и Макиенка. Из объятого пламенем здания продолжал бить пулемет, трещали автоматные и винтовочные выстрелы.

Мы понимали - товарищам очень трудно, и всячески старались помочь им, оттягивая на себя как можно больше гитлеровцев. Большой урон наносили гитлеровцам пулеметчики, занимавшие оборону в конторе.

У нас тоже все в дыму. Под ногами у Бочковича загорелся ящик. Крикнул ему:

- Товарищ старшина! Ящик, ящик!

Старшина с удивлением посмотрел на меня сверху.

- Ящик, Коля, пустяки, - сказал он. - Товарищи в беде, да и у нас крыша пылает. - Однако с ящика сошел, пытаясь обить огонь.

Враг бил по конторе и нашему сараю из минометов… Но вот наступила относительная тишина, и мы собрались в центре сарая.

- Сегодня мы дрались неплохо, - сказал Бочкович. - Но это только начало. Враг попытается пройти к Южному Бугу. Мы должны остановить его… Мы с вами - коммунисты и комсомольцы. Сейчас мы стоим на самом передовом рубеже. Мы боремся за святое дело, за Советскую Родину. Задача наша непростая, но ясная - больше уничтожить врагов.

- Прошу слова,- Никита Гребенюк спрыгнул с перегородки. - Кто такие коммунисты и комсомольцы? Это самые мужественные и отважные люди. Они всегда там, где трудно. Одним словом, наше место на передовых позициях. Мы - борцы за народное счастье.

Никита произнес все это быстро, одним дыханием.

- По-моему, хорошие слова, - сказал Ефим Павлов. - Никита правильно выразил мысль. Я добавлю немного. Посмотрите туда, - Ефим указал в сторону Николаева. - Наш советский город. Там наши люди. В их дома ворвался вор и грабитель. Он убивает, насилует. Мы пришли, чтобы освободить нашу землю, вернуть нашим людям свободу и радость. И мы это сделаем, даже если придется всем умереть. Потому что мы коммунисты и комсомольцы - борцы за человеческое счастье.

Где-то очень близко прогрохотал взрыв.

Враг стрелял из минометов, артиллерия била зажигательными снарядами. У нас обрушилась часть стены, но все остались невредимыми. Рухнул домик, в котором занимали оборону Лисицын, Макиенок, Мамедов, Индык, Артемов. Сравнялся с землей и сарайчик Дермановского. Фашисты продолжали бить и по домику, и по конторе, и по сараю. В воздух взлетали горящие бревна. Неужели погибли ребята? Сердце мое сжалось от боли.

Враги пошли на приступ нашей крепости, они были совсем рядом.

Но что это? У гитлеровцев замешательство. Я глянул на Хакимова. Лицо у него в серовато-черной грязи, только глаза да зубы блестят. Мы молчим, но понимаем друг друга. «Это же бьют наши армейцы!» - молнией пробегает мысль.

Стрельба, продолжавшаяся минут двадцать, прекратилась, и в воздухе послышался рокот.

- Советские истребители! - раздался радостный голос Гребенюка.

Действительно, мы увидели в небе пять самолетов. На них отчетливо выделялись красные звезды.

Это Ольшанский вызвал подмогу. Пришла она вовремя!

НОЧЬ

И в окопах в том далеком крае,

Где шумит военная гроза,

Помню о тебе, моя родная,

Ожидаю от тебя письма…

Тихо поет Ефим Павлов любимую песню о Машеньке. Ефим - хороший товарищ, веселый, общительный. Он москвич, часто рассказывал о столице, о своих друзьях. Я никогда не был в Москве. «Кончится война, обязательно съезжу, - думал я, слушая Павлова. - В Мавзолее Ленина, на Красной площади побываю. Посмотрю все, все…»

Время от времени к нам подходит Кирилл Бочкович. Он весь в серой цементной пыли, даже борода словно поседела, глаза ввалились. Подойдет, расскажет коротенький анекдот или «историю из жизни» и направится дальше, чтобы приободрить товарищей.

Хочется пить. Я пытался лизать холодную цементную стену, брал в рот землю, но все это не утоляло жажду, а лишь вызывало тошноту. Пить, как хочется пить!..

Рядом разорвался снаряд. За ним - еще… Вновь мы прижались к земле. Начался очередной приступ. По указанию Бочковича я перешел к Никите Гребенюку, который вел наблюдение за неприятелем.

- Знаю фрицевскую тактику, - сказал Гребенюк. - Со Сталинграда помню. У них один и тот же порядок наступления. Шаблон… Гляди в оба, Медведев.

Близ железной дороги появились фашисты. Об этом я доложил Бочковичу. Командир подошел к нам.

- Хорошо, продолжайте наблюдение. Без моей команды не стрелять.

Хотя и было уже темновато, но местность вокруг просматривалась отлично. Я обратил внимание на то, что гитлеровские солдаты держат в руках кружки.

- Пьют за упокой своих душ, - сказал Бочкович.

Гребенюк рассказал об одном унтере, которого он захватил под Сталинградом.

- Такой разговорчивый оказался. Обрадовался, что в плен попал. От него я и узнал основы наступательного боя. Обратите внимание на них. Перерыв продлится минут двадцать пять. Потом пойдут в «психическую атаку».

Гребенюк говорил таким тоном, будто он воевал всю жизнь и противника изучил досконально.

Бочкович направил Гребенюка в помощь Миненкову, занимавшему позицию у дверей. Там надо было сосредоточить больше огня.

- Ну, Коля, держись, - Гребенюк хлопнул меня по плечу. - После водки настроение у фрицев поднимется.

Левее железной дороги в сторону конторы направилось до двух рот. Идут кучно, не соблюдая строя, беспорядочно стреляют из автоматов и что-то кричат. Позади артиллеристы тащат две пушки. Стоявший у стенки Бочкович сказал:

- Вот что делает шнапс. Окажись сейчас на пути море, они и в него полезут.

К Бочковичу подошел Миненков.

- Не пора ли, командир, открывать огонь? - спросил он.

- Рано, - ответил Бочкович. - Идите на место и ждите команды.

Я уже хорошо различал пьяные лица. Впереди, размахивая карабином, шагал высокий офицер. До противника - метров восемьдесят.

- Огонь! - громко крикнул Бочкович.

Перешагивая через трупы, гитлеровцы приближались к нам. Мы буквально косили живые мишени.

- Движутся по инерции, - говорит Бочкович, - но до нас они не дойдут. Смотрите, пушку уже назад повернули. И знаете что, хлопцы,- командир выпустил две короткие очереди. - Всегда так у них. Сначала орудия или танки поворачивают вспять, а за ними и пехота.

Произошло точно так, как сказал Бочкович. Немцы отступили. Солдаты побежали к домам, стараясь там спрятаться. Но от пьяной толпы уцелели немногие. Захлебнулась «психическая».

На дорогу выплыли танки. Прогрохотали два выстрела. Рухнул деревянный домик. Но наши «крепости» не пострадали. Кто-то из бронебойщиков Ольшанского подбил одну машину. Остальные повернули и скрылись за домами.

В воздухе зарокотали самолеты. Летчики снижались до 150-200 метров, бросали на нас бомбы, обстреливали из пулеметов. Земля вздрагивала и стонала. Мы лежали молча и ждали, когда же все это кончится…

Улетели самолеты. Под прикрытием двух средних танков на нас снова двигалась пехота. Артиллерия стреляла термитными снарядами.

- Товарищи, наступает решительный бой, - это обращался к своему крохотному гарнизону наш командир Кирилл Бочкович. - Держитесь! Бейте врага!

Я глянул на Василия Миненкова. Он лежал совсем близко от меня. Жизнерадостный, любивший побалагурить, сейчас он показался мне хмурым, злым. Пулемет его косил двигавшиеся цепи гитлеровцев.

- Диск! Диск давай! - крикнул Миненков.

Это уже пятый. «Хватит ли боезапаса?» - подумал я. А фашисты все идут и идут. С правой стороны показалась еще группа солдат. Вася мгновенно перенес пулемет и дал длинную очередь. Несколько фашистов свалились, остальные бежали к нашему сараю. Вдруг пулемет Миненкова замолк. Пуля угодила Васе в голову. К боевому другу подскочили Ефим Павлов и Иван Дементьев.

- Мстите фашистам! Не давайте им пощады! - совсем слабым голосом произнес Миненков.

И мы мстили…

Стало совсем темно. Полил дождь. Бой стих.

Бочкович приказал Хакимову, Павлову и Гребенюку остаться на своих боевых постах, а Дементьеву, Куприянову и мне - отдыхать. Мы улеглись в уголке, прижавшись друг к другу. И хотя все сильно устали, но засыпать не хотели: а вдруг враг снова начнет наступление?

Прилег с нами и Бочкович.

- Поспите, друзья, - сказал он. - Нам нужно сохранять силы.

Нет, не спится.

Каждому захотелось что-то рассказать. Я вспомнил о цветущих садах Мичуринска, об отце, о товарищах… Кирилл Бочкович говорил о своей родной Кубани, Ефим Павлов о любимой Москве… Потом минут двадцать мы лежали молча.

- Пора вставать, друзья, - сказал Бочкович. - Пускай отдохнут остальные.

Часа в четыре утра враг открыл пулеметный и артиллерийский огонь. Хакимов, Павлов и Гребенюк в это время крепко спали, и мне пришлось поднять их.

ПЕРЕКУР

В половине шестого от прямого попадания снаряда обрушилась еще часть стены. Сизый дым, смешанный с известковой пылью, заволок все вокруг. Первым, кого я увидел в этом мраке, был наш командир. Обвешанный гранатами, с автоматом в руках, Кирилл Бочкович смотрел через образовавшийся пролом. Он еще раз строго-настрого предупредил нас, чтобы мы берегли боезапас.

Вскоре я был ранен в ногу. Хакимов и Дементьев перевязали меня и отнесли за перегородку.

- Отдохни и не двигайся, - на ходу бросил Миша.

Несколько минут я полежал, но, увидев очень близко от нашей амбразуры гитлеровцев, поднялся, взял винтовку. Стрелять пришлось недолго. Над головой грохнул снаряд. Меня засыпало.

- Миша! - успел я позвать на помощь Хакимова. Стало темно, словно провалился в глубокую яму: я потерял сознание.

Пришел в себя от страшного гула. Осмотрелся. Поблизости стоял Хакимов. Когда я приподнялся, он обернулся.

- Жив, Коля? - спросил он, продолжая стрелять.

- Жив, - ответил я. - А где моя винтовка? Рвались снаряды и мины. Сарай то и дело вздрагивал.

Попытался подняться, но ноги не двигались, они были словно чужие. Пополз на животе к тому месту, где меня придавило. Винтовка лежала, полузасыпанная камнями, щебнем и прижатая балкой. С трудом достал ее, добрался до амбразуры, начал стрелять.

Фашисты подошли очень близко. Стоявший на ящике Ефим Павлов швырял гранаты.

- Гранаты, давайте гранаты! - кричал он. Алексей Куприянов подал ему несколько штук.

Снова загромыхали взрывы. Я тоже подполз и стал помогать Куприянову, а когда вернулся на свое место, близ амбразуры увидел трех солдат. Они открыли огонь из автомата. Пули прожужжали так близко, что, казалось, я ощутил их горячее прикосновение. Около меня упала связка гранат. В одно мгновение я поднял ее и швырнул обратно. Последовал взрыв за стеной…

Гранатный бой длился довольно долго. Враги понесли большие потери и отошли от нашего сарая. Но наступление на контору продолжалось. Наши товарищи сражались геройски…

Мы собрались в одной из загородок.

- Нас семь человек да плюс ручной пулемет - это целая часть, - сказал Ефим Павлов. - Большие дела можно делать.

Я лежал на боку. В оттопыренном кармане моей фуфайки Иван Дементьев заметил портсигар. Достав ею, сказал:

- Перекурим, ребята.

- И то дело, - поддержал его Гребенюк.

Спичек ни у кого не оказалось, и все мы поглядели на горевшие ящики и косяки дверей.

- Мои папиросы, моя и прикурка, - сказал я и пополз к двери. Благополучно форсировал расстояние в шесть - семь метров, отломил от ящика кусочек, прикурил, несколько раз сладко затянулся и направился обратно. На полпути почувствовал, будто что-то кольнуло меня в ягодицу. За огонек меня от души поблагодарили ребята.

- Что-то, братцы, у меня мокро вот тут, - показал я рукой.

- А ну, показывай, - поинтересовался Гребенюк.

Оказалось, пуля зацепила ягодицы.

- Ишь, шальная, куда залетела, - качал головой Павлов, помогая Хакимову и Дементьеву накладывать бинты.

Рана моя еще не была забинтована, папиросы не докурены, а близ нашей «крепости» стали падать мины. Одна ухнула в сарае. Дементьева и Павлова засыпало землей и щебнем. Их откопали Бочкович и Хакимов. Оба контужены, но заявили, что боеспособность они не потеряли. Ранило Куприянова. Алексей потерял сознание и с полчаса не приходил в себя.

Все мы покалечены, но о ранах никто не думал.

Враг рвался к «крепости», стрелял из пушек, шестиствольных минометов. Наступала пехота. Ее косил из своего пулемета Гребенюк. К нему подполз «воскресший» Куприянов.

- Буду тебе помогать, Никита, -еле слышно сказал он.

Миша Хакимов бил из противотанкового ружья по орудийным расчетам. Мы из автоматов и винтовок стреляли по солдатам, выбирая самые верные цели.

Ранило Хакимова.

- Ничего, Коля, я еще могу драться, - сказал он. - Иди на свое место.

Как видно, враг решил покончить с нашим десантом, обрушив на нас огонь огромной силы. С воплями «хайль, Гитлер!» фашисты шли в атаку. Нам удалось задержать их в одном направлении. Теперь объектом атаки была противоположная сторона сарая. И не успели мы перебраться туда, как в пролом ворвались пять солдат. Ефим Павлов уложил их двумя гранатами.

Минут пятнадцать было тихо. Послышался лязг гусениц. Четыре танка шли на контору. За танками двигалась пехота.

- Танки пропустить, - приказал Бочкович. - Бить по солдатам.

Стальные громады почти вплотную приблизились к конторе и открыли огонь термитными снарядами. Здание загорелось. Из дверей выскочил матрос Степан Голенов и метнул связку гранат под гусеницы. Машина завертелась на месте. Танкисты выскочили из люка, но спастись им не удалось: меткие пули уложили их.

Атака опять сорвалась.

Пожар в конторе удалась потушить…

Во время затишья, длившегося около часа, мы привели в порядок оружие. К нам с Хакимовым подсел Алексей Куприянов. Подошел Бочкович.

- А здорово мы чесанули, - сказал он, - и танки не помогли.

- Да нас, товарищ командир, ни гром, ни молния не возьмут, не то что танки, - ответил Куприянов.

Бочкович улыбнулся.

- Мы еще покажем гадам, на что способны советские моряки. Так дадим, что чертям тошно станет.

У Бочковича для каждого из нас припасено доброе, теплое слово. Он умело руководил нашим маленьким гарнизоном, направлял все наши усилия к одной цели - к победе.

Передышка закончилась. Прикрываясь двумя танками, гитлеровцы пошли на очередной приступ. Миша Хакимов прицелился. Выстрел. Машина остановилась, словно в раздумье, а потом повернула обратно. За ней последовала и вторая.

Хотя танки и отступили, но пехота продолжала идти вперед. Нам предлагали сдаваться. Мы отбили гитлеровцев гранатами, но им удалось из огнеметов поджечь наше здание.

Длинные языки пламени, словно мощные факелы, врывались в окна, дверь, проломы. И хотя мы задыхались от жары и копоти, Хакимов все же вывел из строя два огнемета…

И в это время испортилось противотанковое ружье. Миша стал стрелком. Он взял винтовку Прокофьева, и встал у амбразуры рядом с Дементьевым.

Гитлеровцы наседали. Около стены их собралось с десяток. Бочковик приказал Гребенюку уничтожить врагов. Короткая очередь. Двое оставшихся в живых поднялись, пытаясь удрать, но и их отправил на тот свет Хакимов.

Во время небольшой передышки мы перезарядили диски, набили обоймы, Павлов и Хакимов почистили оружие, сменили повязки Куприянову и мне.

Снова ударили артиллерия и минометы. Рушились стены. От дыма кружилась голова, тошнило. Особенно трудно было Куприянову. Его рвало. Но он не мог даже на минуту отлучиться от амбразуры, потому что немцы шли на штурм сплошной лавиной.

Метко стрелял из пулемета Гребенюк, он всегда оказывался там, где было наиболее опасно. К амбразуре, у которой находился я, бежала с гранатами большая группа фашистов. Их заметил и Бочкович.

- Смотри, смотри, Коля! - крикнул он.

Фашисты были близко. У меня сжалось сердце, по телу пробежали холодные мурашки. И в этот миг появился Никита Гребенюк, он вмиг установил пулемет и открыл огонь. Словно подкошенные, падали гитлеровцы.

Опять появились танки. Два из них направились к конторе.

МУЖЕСТВО

Главную тяжесть удара гитлеровцев, конечно, приняла на себя основная группа десантников, где находились Ольшанский и Головлев. Писать мне, рядовому бойцу, о действиях всего отряда трудно. Однако из рассказов оставшихся в живых товарищей я знаю, как отважно дрались все моряки…

Когда танки подошли к конторе, краснофлотец Валентин Ходырев обратился к Ольшанскому с просьбой разрешить вступить в единоборство с машинами.

- С одной рукой? - удивился Ольшанский.

Руку Ходыреву оторвало осколком мины. Хайрутдинов перетянул оставшийся обрубок жгутом, остановил кровь.

- Разрешите, товарищ командир, встретить по-севастопольски?

Для размышлений времени не оставалось.

- Давайте, Валентин, - согласился старший лейтенант и сам проверил приготовленные краснофлотцами для Ходырева связки гранат.

Товарищи помогли Валентину снять телогрейку и гимнастерку. Он остался в одной тельняшке.

- Прощайте, товарищи! - крикнул Ходырев, выскочил из конторы и, прижимаясь к земле, пополз навстречу стальной громаде. Двигавшиеся за танками солдаты заметили однорукого моряка, завопили. «Рус матрозен!» Пуля пробила Ходыреву левое плечо, он был ранен в бок, в ногу. Валентин упорно продвигался вперед. Вот танк совсем, совсем близко. Превозмогая невыносимую боль, Ходырев собрал силы, привстал на колено и одну за другой метнул две связки. Взрыв. Еще. Порванная гусеница, словно огромная змея, растянулась по грязи, а танк, пройдя по инерции несколько метров, остановился…

Когда атака стихла, Кузьма Шпак и Николай Скворцов принесли изрешеченное нулями тело героя в контору и положили рядом с погибшими десантниками…

…Невероятные вещи случаются на войне. Человека, которого считал погибшим, вдруг снова видишь рядом с собой, и он, как ни в чем не бывало, рушит врага.

«Воскрес» Юрий Лисицын. Когда гитлеровцы начали ураганный обстрел домика, каким-то чудом Лисицына отбросило в сторону, и он оказался в большой воронке, которая не простреливалась. Оглушенный и полузасыпанный землей, он пролежал до окончания обстрела, а затем выполз из своей «могилы» и благополучно добрался до конторы.

Целехоньким вернулся и Михаил Авраменко. Он находился вместе с Леонидом Недогибченко, Ефимом Пархомчуком и Владимиром Кипенко. Тоже был засыпан землей, но остался жив. Первым его увидел Николай Щербаков.

- Ты откуда, Миша?

- С прогулки, Коля.

- Иди доложи Ольшанскому, - посоветовал Щербаков. - А то мы тебя уже сняли с «довольствия».

Группа Константина Ольшанского мужественно отбивала одну волну врагов за другой. Всякий раз, когда нам было трудно, Ольшанский приказывал пулеметчикам: «Поддержать Бочковича. Дать огонька побольше!» В первый день у них потери были незначительные, а второй начался неудачно. Вражеский снаряд повредил рацию. Все усилия радиста Александра Лютого и его товарищей устранить повреждения оказались тщетными.

А между тем обстановка с каждым часом усложнялась. Немцы бросали свежие силы. Об этом необходимо было сообщить в штаб батальона. Константин Ольшанский позвал на совет Головлева, Волошко, Чумаченко и Шпака.

- Рацию восстановить не удалось, - сказал командир. - А положение весьма серьезное. Мы - в огненном кольце. Придется посылать разведчика. И хотя каждый человек нам дорог, другого выхода нет. Кому поручить это трудное и опасное дело?

Шпак назвал старшину 1 статьи Юрия Лисицына, коммуниста, опытного разведчика, многократно бывавшего во вражеском тылу.

Предложение одобрили. Вызвали Лисицына.

- Подобрали мы для вас, товарищ Лисицын, одно дело, - сказал Ольшанский. - Надо пробраться в штаб батальона, доставить донесение майору Котанову. Вот оно. В случае чего вы должны уничтожить донесение.

- Мне все ясно,-ответил разведчик.-Доставлю!

Началась яростная атака, и командиры разбежались по своим местам. Ушел на боевой пост и Юрий Лисицын. Вражеский натиск продолжался долго. Лисицын был ранен. Пуля пробила ему руку, к счастью, кость оказалась незадетой.

Когда бой несколько стих, Ольшанский снова пригласил Лисицына.

- А это что у вас? - спросил командир, показывая на забинтованную руку.

- Мелочь, - ответил разведчик. - Пуля чуть задела.

- Трудно вам будет, старшина, с больной рукой. - Ольшанский пристально глядел в глаза Лисицыну. - Лучше сейчас скажите, подберем другого.

Лисицын заявил, что задание он выполнит.

Ольшанский еще раз рассказал Лисицыну, как нужно идти, показал маршрут по карте и, когда убедился, что старшина все понял, вручил ему пакет. Стоявший рядом Головлев напомнил:

- Доверяем тебе, Юра, судьбу отряда. Мы написали о том, как сражаются наши люди. Донесение необходимо доставить по назначению. Ну, а в случае…

- Мне все ясно.

Ольшанский, Головлев и Шпак обняли Лисицына. Он выбрался из конторы и по-пластунски пополз. А чтобы гитлеровцы не обнаружили разведчика, Ольшанский приказал открыть огонь в противоположном направлении.

Фашисты прорвались к конторе. Особенно трудно пришлось Николаю Скворцову. На него бежала большая группа автоматчиков. Значительное число их Скворцов уложил из пулемета, однако несколько солдат залегли у самой стены. Их Скворцов не заметил. Не заметил и Лютый, выполнявший теперь обязанности второго номера у пулемета. У ног Скворцова разорвалась граната, он свалился, потеряв сознание. Пришел в себя от какой-то горечи во рту. Открыв глаза, увидел склонившегося над ним Александра Лютого.

- Пей, Коля, пей, дорогой, - шептал он. - Специально для тебя раздобыл. Боялся, что ты не выживешь…

Оказывается, увидев, что Скворцов лежит без сознания, Лютый быстро перевязал ему рану и, заметив метрах в сорока гитлеровского офицера, уложил его из автомата. Немного обождал. К офицеру подбежал санитар с флягой. Убил и санитара. В это время остальные десантники открыли шквальный огонь по залегшим фашистам. Лютый стремглав помчался к мертвому санитару, схватил флягу и так же быстро вернулся в контору, где лицом к лицу столкнулся с младшим лейтенантом Чумаченко.

- Кто вам разрешил уходить с боевого поста? - строго спросил командир.

Лютый молчал.

- Пошли к Ольшанскому.

Ольшанский посмотрел на смущенного Лютого, взял у него флягу, понюхал.

- Спирт?

- Скворцов ранен, - сказал Лютый, - плохо ему… Для него это.

Ольшанский вернул флягу.

- Бегом к Скворцову. Сейчас и я подойду.

Опять все вокруг загрохотало, заухало, здание конторы наполнилось едким дымом. Ольшанский умело руководил отражением атаки. На самых опасных участках вовремя появлялся Головлев.

Дважды был ранен Владимир Чумаченко. Пуля попала ему в живот. Чумаченко прислонился к стене, но, увидев приближающихся гитлеровцев, дал по ним очередь из автомата, упал, приподнялся на колено.

- Этого еще не хватало, - произнес он. - Я командир… и должен быть на своем месте.

Подошел Головлев. У него осталось во фляге немного воды.

- Попей, Володя, легче станет,-сказал он.

Тот сделал несколько глотков.

- Как там ребята? - спросил он. - Пойду к ним. Как дела на участке?

Головлев остановил его.

- Куда ты? Ведь на ногах не держишься.

- Ослаб я, - признался раненый.

Головлев подложил плащ-палатку под голову Чумаченко, и тот прилег, вытянул ноги, закрыл глаза, но через минуту вздрогнул.

- В сон клонит, - протяжно произнес он. - Плохой признак. Я все же пойду, там мне будет легче.

- Обопрись на меня.

Когда моряки увидели командиров, их грязные суровые лица оживились, в глазах появилась радость. Действительно, где предел человеческой выносливости? А бывает ли он вот в такой исключительно трудной обстановке? Справедливая война делает человека без меры стойким и сильным. Смертельно раненный при виде своих боевых товарищей словно вновь воскресает.

- Достается вам, ребята? - спокойно произнес Чумаченко. - Он взял автомат, приблизился к амбразуре и открыл огонь. - А, сволочи!.. - выругался и пустил длинную очередь. - Знайте русских. На всю жизнь запомните нас. Вот так!.. Хорошо. За наших людей! Чтобы люди наши жили. А, бежите, гады!..

Чумаченко крошил врагов с азартом, самозабвенно. Но вот он и сам упал. Над ним склонился Ольшанский.

- Ты слышишь меня, Володя? - спросил он.

Чумаченко вдруг вытянулся, тяжело вздохнул и затих. Ольшанский стер рукавом навернувшиеся на глаза слезы, поднялся, постоял минуту не двигаясь, потом достал из кармана носовой платок, прикрыл им посеревшее лицо Чумаченко.

Враг стрелял по конторе из огнеметов. Горели стены, было невыносимо жарко. Моряки задыхались от едкого дыма, который заполнил помещение. Уже было много убитых и раненых.

Головлев почувствовал страшную тяжесть во всем теле. «Что со мной?» Пошатнулся, упал. Снова встал. Тонкая струйка крови потекла с виска на щеку…

- Ольшанский! Волошко! - пытался он крикнуть. Словно в бреду, шагал и ничего не видел. «Держаться, держаться!» - шептал он.

Ольшанский и Хайрутдинов подхватили замполита и бережно положили в угол.

- Они отравляют нас удушливым дымом! - шептал Головлев. - Кто это кричит? Каким дымом? Стоять. Стоять насмерть!

Осколок снаряда сразил Григория Волошко. Из командного состава остался один Ольшанский, и он едва держался на ногах и уже не мог подняться с первого на второй этаж. Но продолжал руководить боем. Теперь ему приходилось и подменять вышедших из строя пулеметчиков и автоматчиков, подбадривать раненых, воодушевлять находившихся в строю.

- Мало нас осталось, Кузьма, - сказал командир, наклонившись к Шпаку.

- Ничего, товарищ старший лейтенант, - Шпак посмотрел на побледневшее, осунувшееся лицо Ольшанского. - Прилягте к моему пулемету, а я помогу Удоду. Вон сколько гадов лезет на него.

- Иди, дорогой мой. Иди к нему.

Ольшанский нажал гашетку.

Скоро его сменил Николай Щербаков. Ольшанский задержался около тяжело раненного своего вестового Владимира Очаленко. Тот бредил, говорил что-то невнятное. Командир позвал вестового, но ответа не получил.

Ольшанский пошел к амбразурам. Там ждали его выбившиеся из сил люди. «Осталось продержаться недолго. Наверное, уже наши перешли в наступление».

- Держитесь! - кричал Ольшанский. - Победа будет за нами!

Бой продолжался. Отчаянно разил врагов из пулемета Кузьма Шпак. Люди изнемогали от удушливого дыма и неимоверной жары. А враг все бил и бил…

НАШИ!

Мы отбили восемнадцатую атаку, ожидали нового натиска и боялись его. У нас кончился боезапас.

Во время одной из передышек между атаками в нашем сарае вдруг появился капитан Головлев. Это нас обрадовало и придало новые силы. Как он мог днем пробраться к нам, трудно представить. Замполита невозможно было узнать: грязный, из фуфайки торчали клочья ваты, шапка порвана.

- Как тут у вас, товарищи? - крикнул он.

- Лупим фашистов…

Капитан рассказал о боевых делах группы Ольшанского. От него мы узнали о подвигах Валентина

Ходырева, Николая Скворцова, о том, что для установления связи с батальоном туда ушел Юрий Лисицын, что люди сражаются геройски. Головлев остался доволен нами. Ночью он обещал доставить нам патроны и гранаты.

- Ольшанский и все мы надеемся на вас, товарищи, - сказал он на прощание. - Ждать осталось недолго. Скоро Николаев будет освобожден. Держитесь, друзья!

После того как ушел Головлев, нам пришлось выдержать не одну яростную атаку. Всех нас беспокоило то, что к вечеру группа Ольшанского почему-то ослабила огонь, тогда как фашисты особенно беспощадно обстреливали контору из огнеметов и минометов…

Старшина подозвал нас.

- Вот что, товарищи, - сказал он. - Надо проникнуть к Ольшанскому. Узнаем, как там у них дела, и свой боезапас пополним.

Пойти решил сам Бочкович. Сопровождать его вызвался Иван Дементьев.

Ночь стояла темная и холодная.

- Что передать нашим друзьям? - спросил Бочкович.

- Большой привет от всех нас, - сказал Хакимов.

- А от них несите боезапас, - добавил Павлов.

- Так и сделаем, - ответил старшина.

Тихо кругом. Идет дождь. Фашисты молчат. Почему-то у них даже прожектора выключены. Мы сидим у разрушенной двери, смотрим в темноту и думаем каждый о своем.

Ждем Бочковича и Дементьева. Идут. Совсем близко. В темноте мы их не видим. Но это они.

- Вернулись, - сказал Бочкович и тихо добавил: - Нет наших товарищей…

Мы снимаем шапки. Я слышу, как стучит сердце.

- Проверить и доложить, сколько у кого патронов, - произнес старшина.

Я уже давно проверил: два патрона и две гранаты «Ф-1». У остальных - того меньше. Счастливее всех Дементьев. У него девять патронов и четыре гранаты.

- Что будем делать?

Некоторое время все молчали.

- Попробовать прорваться к Советской Армии и вместе с ней войти в Николаев, - предложил Павлов.

- А Куприянов, Медведев? Ведь они идти не могут, - возразил Иван Дементьев. - Оставаться!

- Согласен, - сказал Хакимов.

- Михаил прав, - Никита Гребенюк помедлил и добавил: - Другого выхода нет.

Все согласились.

Бочкович сказал:

- Кто за предложение Дементьева?

Поднялось семь рук.

- Ясно. Принято. Прошу отдыхать на своих боевых местах.

Никто не опал. Каждый думал. Ныли раны. Невыносимо хотелось пить. А еще больше - жить. Ведь я так мало видел, так мало сделал…

Ночь тянулась бесконечно долго. Где-то слышалась стрельба, она была похожа на раскаты грома - то утихала, то начиналась снова. Может быть, наши перешли в наступление? Но стрельбу мы слышали и вчера…

- Бегут! Уходят! - громко закричал Хакимов.

- Миша, тряхни головой, отгони сон и не пугай людей, - спокойно посоветовал Никита Гребенюк.

- Идите сюда! Поглядите! - не унимался Хакимов.

И мы все подтянулись к двери. Нет, мой боевой друг не бредил. В сероватой мути можно было хорошо рассмотреть движение фашистских солдат. Да и уханье артиллерии усилилось.

- Ура! Наши! - закричал Куприянов.

- Подожди радоваться, - остановил его Бочкович. - Надо сначала разобраться.

Но чего разбираться? Наши войска вели бой на окраинах Николаева. Это началось наступление советских войск, в результате которого должна быть освобождена Одесса и весь Крым. А наш десант явился своеобразным предвестником, первой ласточкой, возвестившей жителям Николаева о близком и радостном дне…

Гитлеровцы удирали без оглядки. Артиллерийская канонада усилилась.

Мы обнимали друг друга, целовались.

В порту появились советские бойцы. Они бежали к конторе, к нашему сараю. Ни о чем нас не расспрашивали, а подхватывали на руки и, перешагивая через трупы, выносили на улицу.

Здоровый, чернявый боец поднял меня и, словно ребенка, посадил на плечи. Я взвыл, солдат перепугался:

- Что с тобой, морячок?

- Больно! Ранена… - стиснув зубы, я назвал своим именем место, которое мучительно болело.

- Извини, дорогой.- Он опустил меня на землю, присел. - Устраивайся на спине. Вот так.

Я положил руки на его шею, и он поднялся.

Так же бережно несли Куприянова. Остальные шли сами.

- Эка вы намолотили их. Поди, штук до тысячи валяется, - говорил боец. - Да и мы им дали жару. Теперь побегут до самого Берлина…

Вначале нас разместили в ближайшем домике, а потом перевезли в госпиталь. Нас всего десять. Пятеро - Кузьма Шпак, Николай Щербаков, Иван Удод, Алексей Куприянов и я - находились в тяжелом состоянии. Михаил Хакимов, Ефим Павлов, Иван Дементьев, Кирилл Бочкович и Никита Гребенюк хотя и ранены, но считались «ходячими».

Одиннадцатый Юрий Лисицын.

Где остальные? Что с ними?..

Пришел к нам командир батальона майор Кота-нов. Он рассказывал о своих боевых друзьях, о том, что всех нас представили к званию Героя Советского Союза…

Погибших десантников хоронили на высоком берегу Ингула. Проводить героев в последний путь пришли жители только что освобожденного города и воины Советской Армии.

Я был .прикован к койке, не мог видеть эту печальную картину. Миша Хакимов ходил туда. Вернувшись, он сидел у моего изголовья и долго рассказывал. Мы все собрались вместе, вспоминали. Каждому хотелось сказать что-то хорошее об Ольшанском, Головлеве, Волошко, Корде, Чумаченко, о своих боевых друзьях.

Потом мы жестоко мстили врагу за них…

«БАРРИКАДЫ»

Батальон морской пехоты вместе с войсками 3-го Украинского фронта участвовал в освобождении Румынии и Болгарии. Особенно жаркий бой пришлось выдержать у селения Жебрияны близ города Вилкова. Здесь погибли наши боевые друзья Кирилл Бочкович и Иван Дементьев. Мы стояли, склонив головы у братской могилы, и слушали речь майора Котанова.

- Дорогие моряки! Друзья! Вы прошли большой и трудный путь войны. Вы молоды и красивы, сильны и мужественны. Вы будете вечно жить в сердцах нашего народа. Герои бессмертны!..

И снова в бой. Мы высаживались с кораблей в Констанце, Варне, Сулине. Помню солнечный гостеприимный Бургас. Здесь гитлеровские войска оказали нам незначительное сопротивление. Мы не имели в своих рядах ни убитых, ни раненых. Но зато, когда возвращались на отдых, жители города встретили нас… «баррикадами». Дорога и улицы, ведущие в порт, оказались перекрыты… столами, на которых стояли вина всех сортов и различные закуски. Военный порядок в батальоне нарушился. Федор Евгеньевич Котанов разыскал организатора этой встречи. Едва Кота-нов подошел к одному из столов, как мужчины и женщины подхватили его на руки и стали качать. Встав на ноги, майор обратился к хозяевам:

- Мы от души благодарим вас за теплую встречу, но люди мы военные и пить нам не полагается.

Но не тут-то было. Болгары взяли нас в такое «окружение», из которого выйти не удалось.

- Братик, сюда!

- За победу! За дорогих русских освободителей!

Сколько каждому из нас досталось поцелуев - трудно сосчитать.

Зря Федор Евгеньевич Котанов тревожился: моряки оказались на высоте. Несмотря на обилие вин, никто из нас лишнего не выпил. Мы дорожили честью советского воина-освободителя.

В Бургасе стояли около полутора месяцев, окруженные искренними, добрыми, гостеприимными жителями. Нас называли братьями. Стоило советскому воину появиться в кафе, как его тянули за все столики. На улицах, в кинотеатре - словом, всюду нам оказывали внимание, проявляли о нас заботу. И когда был получен приказ о перебазировании батальона в Констанцу, откровенно говоря, никому из нас не хотелось расставаться с нашими дорогими хозяевами. Прощаясь, они говорили нам:

- Братья! Дружба на века!..

В Констанце мы провели зиму, весну и отпраздновали День Победы. Здесь расстался я с моим дорогим другом Мишей Хакимовым. Он получил краткосрочный отпуск домой, в Баку.

- До свидания, Коля! -Миша крепко обнял меня.

- До скорой встречи, дружище! Возвращайся.

Без Миши я сильно скучал, чувствовал себя одиноким и с нетерпением ждал его. Но так и не дождался. В июле 1945 года боевые корабли Черноморского флота увезли нас в Севастополь, и не успел я как следует осмотреть руины героического города, как тоже уехал в отпуск.

Я ехал на полтора месяца к отцу в Мичуринск…

Дни отпуска пролетели быстро. На несколько дней выехал в Москву, чтобы обменять временное удостоверение на Грамоту Героя Советского Союза и отбыть к месту службы - в Севастополь. Но случилось то, чего я совсем не ожидал. Меня оставили служить в столице. Мне очень хотелось учиться и стать морским офицером. Но медицинская комиссия решила иначе: «Ввиду ранений и контузий к военной службе не пригоден». И меня демобилизовали…

* * *

На живописном бульваре, среди деревьев и цветов, близ реки Ингул, там, где покоятся тела погибших десантников, жители Николаева воздвигли памятник.

Имя шестидесяти семи Героев присвоено одной из городских площадей, а прилегающая к ней улица названа улицей Константина Ольшанского.

Не забыты, никогда не сотрутся в памяти поколений славные дела воинов, отдавших жизнь за Родину, за счастье народа.

Отошли в прошлое кошмары тяжелой, кровопролитной войны. Восстановлены советские разрушенные города, поросли пышной зеленью воронки, траншеи и окопы, сравнялись с землей блиндажи и укрытия.

Бывшие фронтовики, герои грозных битв, стали героями-созидателями, строящими замечательное коммунистическое завтра. Отлично трудятся и мои боевые друзья-товарищи, а осталось нас, Героев Советского Союза, участников Николаевского десанта, немного: Миша Хакимов живет в Азербайджане, Ефим Павлов и я - в Москве, Николай Щербаков - в Ростовской области, Никита Гребенюк - в Николаевской области. Потерял я след Ивана Удода, Юрия Лисицына и Алексея Куприянова.

Растут у нас дети, резвые, любознательные. У меня две дочери и сын. Они не знают, что такое война. Когда сын был маленький, он смотрел на мою Золотую Звезду и спрашивал: «Пала, ты ее за войну получил?» Я отвечал: «Да». И рассказывал, что такое война. Сын не унимался, снова спрашивал: «А если будет еще война, я тоже могу стать героем?»

Конечно, если это случится, мой сын будет храбрым воином и сумеет постоять за Родину-мать.

Но весь наш народ, все человечество говорит:

- Войне не быть!

Ради жизни на земле сражались мы. Люди хотят жить и трудиться для счастья, а не для разрушения.

Content

Николай Яковлевич Медведев
Шестьдесят семь

КЛЯТВА

«КРЕПОСТЬ»

ДЕНЬ

НОЧЬ

ПЕРЕКУР

МУЖЕСТВО

НАШИ!

«БАРРИКАДЫ»