Жижек Славой

Правые формируют повестку дня

Славой Жижек

Правые формируют повестку дня

Во время конференции молодежной организации Христианско-демократической партии в Потсдаме Меркель заявила: «Во Франкфурте, двое из трех детей в возрасте до пяти лет происходят из семей иммигрантов. В начале 1960-х наша страна пригласила иностранных рабочих в Германию, и сейчас они здесь живут. Некоторое время мы сами себя обманывали и говорили себе: "Они у нас не останутся, когда-нибудь они уедут", — но так не произошло. И конечно же, наш подход состоял в мультикультурализме, в том что мы будем жить рядом и ценить друг друга. Этот подход провалился, совершенно провалился».

Эми Гудмен: Канцлер позже добавила, что в Германии иммигрантам всегда рады и что ислам является частью ее современной культуры. Комментарии Меркель рассматриваются как часть сдвига вправо и были сделаны через несколько дней после того, как исследование левоцентристского фонда Фридриха Эберта показало, что более тридцати процентов населения считает, что Германия, цитирую, «захвачена иностранцами». Примерно такое же количество считает, что иммигранты приехали в Германию за социальными пособиями и, цитирую, «должны быть отправлены домой, когда рабочих мест не хватает». Ранее в этом году много шума наделала книга члена совета директоров Немецкого федерального банка. В ней он возложил вину за упадок немецкой государственности на предполагаемый отказ многих иммигрантов интегрироваться.

Обобщите для нас все, от Ангелы Меркель, которая говорит о конце мультикультурализма, и что это вообще значит — «мультикультурализм», до массовых протестов во Франции и за ее пределами.

Славой Жижек: Я думаю, что обычно мы, европейцы, ведем себя немного высокомерно, как будто мы образец толерантности. Но случилось нечто ужасное, и особенно беспокоит то, что это происходит не только в тех европейских странах, которые мы обычно ассоциируем с понятием нетерпимости, таких как Юго-Восточная Европа, Румыния, Венгрия. Это происходит даже в самых образцовых в отношении толерантности странах, Нидерландах, Норвегии и других.

Я скажу нечто очень простое, почти банальное: в этом вопросе я всегда за цензуру. Демократия, толерантность в подлинном смысле означает, что вы просто не можете говорить определенные вещи публично. Если вы публично произносите антисемитские или сексистские шутки — это неприемлемо. И вещи, которые были неприемлемы десять, пятнадцать лет назад, сейчас становятся приемлемыми. Меня действительно беспокоит то, как крайне правые формируют, даже если они находятся в меньшинстве, общую повестку дня.

Типичная риторическая хитрость здесь состоит из двух элементов. Во-первых, вы, конечно, осуждаете крайне правых, говоря «им нет места в нашей развитой демократии». Но затем добавляете: «Но они говорят о том, что действительно беспокоит людей». Так — это грязный софистический трюк, — чтобы предотвратить вспышки ненависти, мы должны контролировать ситуацию. Вы знаете, что важно в Саррацине, банкире, которого вы упомянули? Он ведь был политически близок к социал-демократам.

Что означает…

Это означает, что крайне правые действительно навязали свою повестку всем. Сейчас я скажу нечто, что может вас удивить. Я, конечно, не принимаю эту ужасную логику, что мы должны сделать то же самое, что предлагают правые, но более умеренно, чтобы предотвратить реальную вспышку. Но я думаю, что есть изъян в этом стандартном либеральном, мультикультурном подходе, который предполагает, что все что нам нужно — это нейтральная правовая основа, обеспечивающая сосуществование разных этнических групп. Извините, если я кого-то шокирую, но я думаю, нам нужно то, что немцы называют Leitkultur, — ведущая культура. Просто она не должна быть национально определена. Мы должны бороться за нее. Да, я согласен с правыми: нам необходим определенный набор ценностей, разделяемый всеми членами общества. Но что это могут быть за ценности? Мы этим немного пренебрегли. Это ведь не просто абстрактная либеральная модель: у вас есть свой мир, у меня есть мой мир, нам просто необходима нейтральная правовая система, объясняющая, как нам вежливо игнорировать друг друга.

Кроме того, очень важно понять, как этот взрыв антииммигрантских настроений связан с провалом левой политики, особенно в вопросах экономики. Это, как если бы левые, будучи одержимы идеей, что мы не должны казаться реакционерами в экономическом смысле, сказали: «Нет, нет, мы не старые профсоюзные представители рабочего класса, мы за постмодернистский цифровой капитализм» и т. п. Они не хотят иметь отношение к рабочему классу или так называемым простым людям. И вот приходят правые. Вы знаете — ужасный парадокс, — что за исключением некоторых небольших левых партий единственной серьезной политической силой в Европе, которая сегодня по-прежнему готова обратиться к простым рабочим людям, являются правые противники иммигрантов? То есть, понимаете, мы, левые, не имеем абсолютно никакого права принимать эту высокомерную точку зрения оскорбленных толерантных людей. Нет, мы должны задать себе вопрос, как мы допустили то, что сейчас происходит.

Я хочу спросить вас об опросе Christian Science Monitor, который показал, что тринадцать процентов немцев будут рады приходу нового фюрера. Более трети немцев чувствуют, что страна «захвачена иностранцами». Примерно шестьдесят процентов выступают за ограничение практики ислама, и семнадцать процентов считают, что евреи имеют слишком большое влияние. Тринадцать процентов будут приветствовать приход нового фюрера.

Возможно, я снова вас шокирую, но не стоит преувеличивать значение этих результатов. Мой первый тезис, что Германия — и это делает ситуацию еще более трагичной — из моего личного опыта в повседневной жизни Германия, например, гораздо более толерантна, чем Франция, я утверждаю это со всей ответственностью. Это не настолько общее явления, как может показаться. Если вы придете в смешанную часть бывшего Западного Берлина, то вы по-прежнему увидите прекрасное сотрудничество. Не беспокойтесь об этом. Так что я просто говорю, что мы не должны слишком зацикливаться на этих деталях.

Мы должны задавать более фундаментальные вопросы. Для меня это лишь часть общего изменения всей политической карты Европы, и это изменение ужасно. Короче говоря, у нас была стандартная ситуация, которая пока есть и у вас: одна большая левоцентристская партия, одна большая правоцентристская партия, только две партии, которые обращаются ко всему населению, и еще небольшие маргинальные партии.

Сейчас в Европе возникает другая полярность: большая либеральная капиталистическая партия, которая может быть даже в социальных вопросах, таких как аборты, права женщин, относительно прогрессивной, назовем ее капиталистическая партия, и единственная серьезная оппозиция — антииммигрантские националисты. Произошло что-то ужасное. Противники иммигрантов изображают себя единственным подлинным — конечно, они не являются подлинным политически, но в этом смысле действительно воспринимаются подлинным — голосом протеста. Если вы хотите протестовать, то в Европе это единственный способ сделать это эффективно. Так что я думаю, что это вопрос жизни и смерти — чтобы появились несколько более радикальные левые.

И знаете что? Вальтер Беньямин, великий представитель Франкфуртской школы, сказал то, о чем мы должны постоянно помнить сегодня: «За каждым фашизмом стоит неудавшаяся революция». В нашем случае это верно более, чем когда-либо. Давайте возьмем, например, в вашей собственной стране, штат Канзас, который в настоящее время является вотчиной христианского фундаментализма. Как показал Томас Фрэнк в своей книге, каких-то двадцать-тридцать лет назад Канзас был родиной всех радикальных социалистических массовых движений. То же самое в Европе. Вот что должно нас беспокоить. Когда люди критикуют расизм простого народа, это всегда выглядит так, будто мы, либералы из верхнего среднего класса, отмахиваемся от обычных людей. Мы должны начать спрашивать себя, что мы сделали не так.

А после того, как вы прибыли сюда, в Соединенные Штаты, как вы оцениваете движение Tea Party?

Это прекрасный пример того, что я имел в виду. У меня был почти, я говорю немного иронично, но, тем не менее, своего рода момент прозрения, когда год назад или около того низовые активисты-республиканцы организовали первую волну протестов против того, чтобы давать так много денег банкам. Знаете, что я делал? Я сидел в гостиничном номере, прыгая между двумя телеканалами. Одним из них был Fox News, вы должны знать врага, чтобы бороться с ним, а другим — PBS.

На Fox News была прямая трансляция митинга Tea Party в Техасе, на котором какой-то фальшивый фолк-певец пел песни о борьбе с Вашингтоном и против госрасходов. На PBS шел документальный фильм о великой иконе левых Пите Сигере. Я был шокирован тем, как слова, хотя политическое значение их было разным, оказались практически одинаковыми. Оба пели о том, что нас, маленьких, простых людей, эксплуатируют, о больших плохих парнях, банкирах в Вашингтоне, на Уолл-стрит и так далее. Это трагедия. Это самая настоящая трагедия.

Не помню, вы это лучше меня должны знать, то ли это было после Картера, при Рейгане, когда общественное движение было захвачено правыми, но время левых, левой радикальной мобилизации масс прошло. Когда кто-то говорит вам: «О, чайная партия, о, она возникла из местного низового протеста», — ваша первая мысль: что, правые снова взялись за это? Это очень печальный знак. Но нет причин, надеюсь, я ясно дал это понять, для традиционных европейских нападок на Америку. И это, я думаю, часть глобального процесса, который я называю исчезновением того, что философы, такие как Кант, называли публичным пользованием разума.

Я с удивлением и с большим удовольствием слушал доклад о том, как здесь, в Штатах, университеты, которые финансируются за счет денег налогоплательщиков, все больше и больше используются частными компаниями. В Европе мы находимся даже в худшем положении. Потому что в Европе они четко сформулировали программу. Это не только эта конкретная проблема — что крупные компании контролируют университеты посредством денежных дотаций. Происходит нечто более фундаментальное. Это хорошо организованная, общеевропейская кампания, нацеленная на превращение нас, ученых гуманитарных или естественных наук, в экспертов.

Идея такая: у нас есть проблема, скажем, разлив нефти в Луизиане, тогда нам нужны эксперты, которые скажут нам, как его остановить. У нас есть общественные беспорядки, демонстрации, тогда нам нужны эксперты по психологи и так далее. Это не мышление. Университеты не должны служить в качестве экспертов для власти, которая определяет проблемы. Что мы должны делать, так это пересматривать и ставить под вопрос сами проблемы. Разве это правильное восприятие проблемы? Разве это проблема? Мы должны ставить гораздо более фундаментальные вопросы.

Это, возможно, удивит вас, но я до сих пор симпатизирую Обаме. Но, на мой взгляд, один из его самых больших провалов — это не Афганистан. Там ситуация очень сложная. Я не знаю, что бы я сделал. Главным провалом было то, как он отреагировал на разлив нефти. Вы знаете, почему? Потому что он играл в эту правовую, моралистскую игру: вот я сейчас врежу ВР мы все знаем куда, а они публично извинятся, — но когда произошла трагедия таких масштабов, вы не можете играть в эту юридическую игру, кто виноват и так далее. Вы должны начать задавать общие вопросы. ВР является злом, но ведь мы понимаем, что это может произойти и с любой другой компанией?

Так что проблема не в ВР. Проблемы гораздо более фундаментальные — структура нашей экономики, наш образ жизни и так далее. Я думаю, что именно это является сегодня главной проблемой. Как левый я говорю это с иронией. Антикапитализма у нас даже слишком много, но это избыток антикапитализма всегда в правовом, моралистическом смысле: о ужас, компания использует детский рабский труд, о ужас, компания загрязняет окружающую среду, о ужас, что компании эксплуатирует наши университеты.

Нет, проблема более фундаментальная. Она в том, как работает система в целом, позволяя компаниям делать это. Не делать проблему вопросом морали, потому что если вы морализируете ее, в Штатах вы можете сказать все, что вы хотите. Уже в фильмах, таких как «Дело о пеликанах», без проблем было показано, что большая компания и даже президент Соединенных Штатов могут быть коррумпированы. Нет, этот избыток антикапитализма является ложным избытком. Мы должны начать задавать более фундаментальные вопросы.

Почему вы назвали вашу последнюю книгу «Жить в последние времена»?

Конечно, дело в иронической отсылке или использовании этой метафоры Страшного суда, что, так или иначе, в 2012 году мы приближаемся к концу времен. И конечно, я не думаю — я же не верю во все это — о, у нас осталось два года жизни, а потом что-нибудь произойдет. Но тем не менее я думаю, что в целом, на различных уровнях, мы постепенно приближаемся — не паникуйте пока — к своего рода нулевой точке. Давайте посмотрим на экологию. Ясно, что когда люди говорят мне: «О, но вы утопист», — я отвечаю им: «Нет, единственная подлинная утопия — это думать, что все может продолжаться так же неопределенное время».

И то, как мы ведем себя, очень странно. С одной стороны, в действительности мы не думаем, что будет катастрофа. Мы расколоты. Мы знаем это. Мы признаем это на рациональном уровне. Но затем вы выходите: светит солнце, трава зеленеет, неужели что-нибудь может произойти. В то же время — такова идеология повседневной жизни, — чтобы сделать нашу совесть чистой, вы обратили внимание, как нас шантажируют на бытовом уровне: «Ах, ты выбросил газету. Нет, ты должен поднять…»

Да, я утверждаю, что мы приближаемся к некоторой нулевой точке. Мы должны действовать. Если нет, то я не хочу жить в обществе, которое будет, скажем, через двадцать лет.

В эти экономически тяжелые времена мы разворачиваем военные действия, наша администрация разворачивает военные действия в Афганистане и Пакистане.

Ну, это первая забавная вещь, что, хотя Кейнс и не в моде сегодня, уже со времен Рейгана и по сей день наша экономика де-факто, несмотря на всю либеральную риторику, работает по-кейнсиански. Поэтому, я думаю, первое, что нужно сделать, — это разоблачить неолиберализм как идеологию. Неолиберализм — это уж точно не то, что действительно происходит сейчас в экономике. У нас нет неолиберализма. У нас есть очень сильное государство, которое все больше и больше вмешивается в экономику. Мы живем в другом мире. Это мое первое замечание.

Мое второе замечание касается Афганистана. Конечно, это была катастрофа, но это действительно трагическое затруднительное положение потому, что мы, Запад, своими действиями создали ситуацию, из которой теперь просто так не выпутаешься. Посмотрите, на Афганистан: я достаточно стар, чтобы помнить, как сорок лет назад Афганистан был, возможно, наиболее терпимой на Ближнем Востоке мусульманской страной, с прозападным королем технократом, очень сильной местной коммунистической партией и так далее.

И мы знаем, что потом произошло. Коммунистическая партия пыталась прийти к власти. Она это сделала. Когда коммунисты начали терять влияние, вмешался Советский Союз. Тогда американцы поддержали исламских фундаменталистов. Другими словами, нужно всегда иметь в виду следующее: Афганистан — это не дремучая фундаменталистская страна, которую мы должны просветить. Афганистан был вполне приличной, толерантной страной. Его фундаментализация — результат включения в глобальную политику. Мы, глобальная либеральная система, порождаем фундаментализм.

И поясните, особенно для молодых людей, которые не знают, о чем вы говорите, ваши слова о том, что американцы поддержали фундаменталистов, когда вмешался Советский Союз и…

Я думаю, что одним из основных источников проблем не только Афганистана, но и Пакистана, Саудовской Аравии — так называемых ближневосточных проблем, борьбы с исламским фундаментализмом, является то, что, как все мы знаем, где-то в конце 50-х, особенно 60-х, 70-х годов, не только США, но и Запад в целом совершил катастрофический стратегический просчет. Они думали, что главной опасностью являются — потому что ими могут манипулировать коммунисты — все светские левые, и что стратегически правильный ход заключается в поддержке, по крайней мере, в краткосрочной перспективе, религиозных фундаменталистов. Поэтому очень трудно найти сегодня одного из этих великих парней из Оси зла, который не был бы, если не прямым агентом ЦРУ, то, по крайней мере, тесно с ЦРУ связан. Никогда не забывайте, Обама бен Ладен появился, когда Запад поддержал…

Усама бен Ладен.

Извините, что вы сказали? Обама. Я очень извиняюсь. Я до сих пор со всей симпатией и уважением отношусь к президенту Обаме.

Но, вы знаете, это парадокс. Опять же тот же случай, что и с этими новые правыми противниками иммигрантов. Мы, либеральное большинство, породили фундаментализм не только в некотором глубоком смысле как реакцию на крайности либерального капитализма или любого другого капитализма, но часто мы в буквальном смысле создавали фундаментализм. Мы не имеем права относиться к нему высокомерием: «О, Боже мой, какие же примитивные бывают люди». Извините, но прежде, чем мы туда влезли, их там не было.

Что вы скажете об этой войне, которая стоит триллион долларов? По расчетам Джозефа Стиглица и Линды Билмс, она обойдется нам в три триллиона долларов, и может быть, это даже заниженная оценка, учитывая, сколько времени прошло и сколько есть разных статей расходов, в том числе поддержка ветеранов, а ведь у нас в стране при этом экономический кризис.

Это действительная опасность. Я думаю, что военные расходы уже стали до такой степени ключевым элементом работы нашей экономики, что у нас действительно есть только один способ выбраться из этой ситуации. Это не только некие движения за мир, но опять-таки — нужно начать думать, как гораздо более радикально перестроить нашу экономику. Потому что проблема с правыми милитаристами в том, что, конечно, они шантажируют нас, но шантажируют таким образом, который на некотором буквальном уровне имеет за собой определенную долю истины. Да, наша экономика зависит от военных расходов. Это работает. В противоположность тому, что говорят неолибералы, это работает.

Все наше относительное благополучие было результатом военного кейнсианства, так что при всем моем уважении к тем, кто хочет покончить с войной, хочет мира — дело не в этом. Сейчас настало время задавать более радикальные вопросы о том, как работает наша экономика, необходимо отказаться от иллюзий. Я не говорю, что нам нужна старая коммунистическая партия. Я не сумасшедший. В странах, где у власти сейчас находятся старые коммунисты, они зачастую даже хуже наших западных капиталистов. Взгляните хотя бы на Китай.

Мощные протесты во Франции, когда люди здесь слышат, что огромное количество людей вышло на улицы, потому что пенсионный возраст повысили с шестидесяти до шестидесяти двух лет…

Да.

Люди в США только мечтают о таком пенсионном возрасте.

Да, но позвольте мне сказать вам кое-что другое, что может удивить вас. Я дам другой комментарий, потому что в моей стране, Словении, происходит то же самое. Конечно, в целом я поддерживаю тех, кто устраивает забастовки. Но обратите внимание, что в основном это государственные служащие с гарантированной занятостью. Сегодня в Европе происходит нечто странное, и оно становится все более заметным, это имело место и раньше, но мы просто не замечали это. Те, кто осмелился выйти на забастовку сегодня — это, как правило, привилегированные слои населения, те, кто имеют гарантированную государством занятость и так далее. И они борются за эти привилегии: «Нет, мы не хотим, чтобы заморозили нашу зарплату, мы хотим, чтобы ее повысили». В то время как, например, в Словении есть тысячи работников текстильной промышленности, женщины, и если бы кто-то предложил им условия, против которых сегодня протестуют: «Мы гарантируем вам постоянное место работы, только с замороженной зарплатой на ближайшие пять лет», — то они бы сказали: «Боже мой! Это даже больше того, о чем мы могли мечтать». И меня несколько беспокоит, что эти забастовочные волны — это явно в основном забастовки, давайте назовем это старым ленинским термином, рабочей аристократии, находящейся в безопасном положении. Действительно нуждающиеся и бедные даже не осмеливаются на забастовку.

Но мы говорим о массовых протестах на улицах Франции в сравнении с тем, чего нет у нас. У нас ничего такого не происходит.

Ладно, это старая французская традиция, и я бы даже не стал ее переоценивать. Вы знаете, почему? Это огорчает меня, но сегодня не существует альтернативного — опять-таки, мы всегда возвращаемся к той же проблеме — не существует глобального альтернативного видения. Я может быть буду выглядеть противником рабочих, но это не так, поверьте. Они просто думают: «Мы хотим наш кусок пирога».

Чего не хватает левым, так это более глобальной идеи о том, как перестроить всю экономику. Они не рассматривают истинные причины. Это меня очень печалит. К сожалению, все, что левые могут сделать сегодня, это лишь предложить протестовать против сокращений. Сейчас слева, позвольте мне быть предельно откровенным, в этом, социальном, смысле находятся консервативные силы. В смысле динамичных социальных изменений и так далее революционный класс сегодня — это капиталисты. Это грустная ситуация.

Последний вопрос: вы продолжаете говорить о более серьезной проблеме системы, на которую и нужно обратить внимание. Объясните.

Позвольте мне обратиться к примеру с разливом нефти. Я не повторяю эту примитивную, старую левацкую мантру: «Мы должны изменить капитализм». Но даже просвещенные капиталисты сегодня понимают, что дело не просто в борьбе добра со злом, если говорить в терминах морали, а в более радикальных изменениях, в том, как организована наша экономика, в том, как мы принимаем определенные политические решения, экономические решения… Это очень простая мысль: мы просто должны начать думать более глобально и так, что вы не будете говорить, что это утопия.

Позвольте мне привести вам пример того, как это работает, очень скромный пример, даже в защиту капитализма. Когда я был в Норвегии, мне сказали, что когда кризис начался, где-то в начале 90-х, уже с исчезновения старого промышленного социального государства, они сделали там у себя нечто удивительное, очень скромное, не коммунистическую революцию. Представители различных общественных объединений — профсоюзы, промышленники — может быть, это возможно только в Скандинавии, они собрались вместе и заключили своего рода общественный договор. Мы пожертвуем этими отраслями. Мы будем заботиться о тех, кто страдает, и так далее. Они действительно реструктуризировали всю экономику страны. И это работало замечательно. И не только потому, что в Норвегии есть нефть. Как показал мне один мой друг, в Норвегии сегодня продукт на душу населения в половину выше, чем в Швеции, даже не считая нефть.

Последний пример, чтобы продемонстрировать вам, почему неолиберализм является идеологией. Я читал недавно прекрасное социологическое исследование, показывающее, что скандинавские страны, в которых до сих пор невероятно высокий уровень здравоохранения, эгалитаризм, например, в Норвегии, в большой компании, даже частной, довольно часто бывает так, что разница в зарплате между рядовым работником и боссом, как правило, один к четырем. Но если вы посмотрите на список наиболее конкурентоспособных стран мира Всемирной торговой организации — это не коммунистическая манипуляция, — то они же находятся там в первых строчках списка. Это эмпирическое доказательство ошибочности утверждений неолибералов, что слишком развитое здравоохранение, социальное благосостояние и эгалитаризм вредят нашей конкурентоспособности, — это неправда. Так что я не говорю о социалистической революции. Пока у нас есть достаточно пространства для маневра, чтобы улучшить положение вещей. Нам просто нужно немного поднажать.

Но позвольте мне закончить другой мыслью. Люди говорят мне: «То, что вы говорите, невозможно». Вы заметили, как странно сегодня употребляется слово «невозможно»? Когда вы говорите о частных удовольствиях и технологиях, то возможно все: мы будем жить вечно, мы можем загрузить себя в компьютеры, мы можем делать все, что мы захотим. Но как только вы переходите к социальным изменениям — ай, ай, ай, мы извлекли уроки из краха социализма, практически все, что мешает рынку, невозможно. Господствующая идеология говорит нам: может быть, мы будем жить вечно, может быть, мы будем всемогущи, все, что вы хотите, все эти новые возможности, мы все будем путешествовать на Луну. Но такое небольшое социальное изменение, как более развитое здравоохранение представляется невозможным. Может быть, настало время изменить это: поменьше мечтать о гностических перспективах, вроде той, что мы все превратимся в цифровые сущности, и больше думать о социальных изменениях.

Content

Жижек Славой Правые формируют повестку дня

Славой Жижек Правые формируют повестку дня