Каспер Калле

Буриданы [журнальный вариант]

КАЛЛЕ КАСПЕР

БУРИДАНЫ

Фрагменты эпопеи

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

АЛЕКС И МАРТА. НАЧАЛО XX ВЕКА

Глава первая. Суховей

Когда-то тут, наверное, тоже шумел лес, но сегодня, куда ни смотри, везде волновалась трава, только отдельные дубы, росшие в более высоких местах на курганах, напоминали об исчезнувшем богатстве. Вряд ли в этом опустошении была повинна гроза, скорее все-таки люди; в отместку их теперь уже ничто не защищало от ветра. Но, с другой стороны, — какой простор! Ничего столь величавого, сколь степь, Алекс раньше не видел: когда взбираешься на вершину холма и оглядываешься, понимаешь, что земля действительно круглая…

— Его превосходительство велел просить!

Наконец-то! Алекс без сожаления отвел взгляд от окна, в которое он последние четверть часа смотрел, чтобы скоротать время, и последовал за слугой. Тому, кажется, спешить в этой жизни было некуда, наверное, он и на свет появился так же неторопливо и неохотно, как сейчас передвигал свое не молодое и не старое и уж подавно не поры зрелости, то бишь полное сил, а лишенное признаков возраста тело: низкорослый, но сутулый, упитанный, но как будто недокормленный, почти без зубов, светлые, усыпанные перхотью волосы пачкают воротник и без того грязной ливреи — подобные свидетельства упадка

в этих краях можно было встретить часто, не к северу или востоку от города, где обитали казаки, крепкая порода, а здесь, на западе, где имения были слишком велики, а их владельцы слишком ленивы, теплый климат же благоприятствовал ничегонеделанию. Возможно, социалисты действительно были в чем-то правы, когда требовали более справедливого распределения земли, — тут, к примеру, в пыльных и бесплодных деревнях прозябали трудолюбивые переселенцы из Крыма, только и мечтавшие о куске земли, которую можно возделывать…

Они переходили и переходили из комнаты в комнату, но каких-либо перемен вокруг не наблюдалось: всюду одинаково щербатый паркет, потрепанные обои, иногда притулившийся у стены единственный кривобокий стул — если этот дом когда-то видел лучшие времена, то, скорее всего, давным-давно; не разумнее ли было бы с самого начала быть поэкономнее, кому, например, понадобилась эта… как она называлась?.. правильно, анфилада, которой все равно не пользовались и которая, он мог поспорить, закончится единственным более-менее нормально обставленным помещением, где за массивным письменным столом дымит сигарой хозяин всего этого величественного разложения.

Интуиция его не подвела, кабинет, в который они в конце концов пришли, вполне соответствовал его представлениям, даже письменный стол был именно массивным и стоял там, куда он его мысленно поместил, — посреди комнаты. Впрочем, мебели было даже меньше, чем Алекс предполагал: по обе стороны стола стояли два вычурных кресла с высокой спинкой — поставь их рядом, сойдут за два трона, а в угол был задвинут большой резной буфет, и это все, в остальном комната была пуста, даже стены голые, ни тебе фотографий предков, ни персидского ковра, все те же драные обои. Отсутствовал и хозяин,

в качестве его заместителя в ближайшем кресле лежал жирный белый кот и нагло смотрел в сторону незваного гостя — правда, сигары у него в зубах не было.

— Располагайтесь поудобнее.

Произнеся вызубренную фразу, слуга ушел, больше ничего не объяснив — да и что он мог объяснить. Откуда ему, лакею, знать, когда «его превосходительство» изволит пожертвовать минуту своего драгоценного времени незнакомому и наверняка неприятному гостю — ибо начиная с минуты, когда подписан первый вексель без покрытия, все гости становятся неприятными. Что ожидание может продлиться долго, подтвердилось и рекомендацией расположиться поудобнее — но как ей последовать? Сесть в кресло хозяина было неприлично, кот же уступить Алексу свое не торопился, он вообще производил впечатление самой важной в доме персоны, а возможно, и был таковой, кормили его уж точно лучше, чем слугу.

Сейчас мы укажем тебе твое место, подумал Алекс, подошел решительно к «трону», сказал «Брысь!» и, поймав надменный взгляд кота, замахнулся. Животина напряглась, зарычала, почти как тигр, и обнажила зубы, но бороться за свои права не стала, хватило ума оценить соотношение сил. Когда кот, обиженно свесив хвост, удалился, Алекс смахнул налипшую на облезлую обивку шерсть, сел на теплое еще место и сразу убедился, что «расположиться поудобнее» все равно не удастся, спинка кресла была слишком далеко, чтобы опереться на нее, пришлось бы подвинуться вглубь сиденья, но тогда от пола оторвались бы ноги — короче говоря, это было одно из тех произведений столярного искусства, которые предназначены не для пользования, а чтобы быть выставленными напоказ. Интересно, откуда эти кресла взялись, может, какой-то предок привез из военного похода в Европу, подумал он. Коли так, им должно быть уже весьма немало лет, поскольку в последний раз российская армия столь далеко — до самого Парижа, забиралась добрую сотню лет назад. В блеске той большой победы нежились до сих пор, более поздние войны, правда, немного расширили пределы империи, но настоящей добычи и славы не принесли. Вот если бы удалось завоевать Константинополь…

Раздумья Алекса прервал жалобный скрежет: открылась боковая дверь, и в комнату вошел человек в длинном, до щиколоток, бордовом халате. Первое, что бросалось в глаза, его прямая спина, тем более примечательная, что человек был высокий, намного выше Алекса, и изрядно старше, лет шестидесяти, последнее доказывали редкие седые волосы и такая же… нет, не борода, недельная щетина. Однако, как отметил Алекс озабоченно, гордая осанка плохо сочеталась с прочими деталями внешнего вида, халат был заношен до дыр, у воротника прореха, из-под полы торчали тапочки, выглядевшие так, словно их сунули

в бочку с дегтем.

— Добрый день, ваше превосходительство!

«Превосходительство» не ответил, даже не посмотрел в сторону вскочившего Алекса, но не потому, что не считал гостя достойным ответа, казалось, хозяин просто находится не здесь, а где-то далеко, возможно, даже на другом континенте, а по разваливающейся мызе бродит только его тело. Пьян, подумал Алекс, но тотчас же в собственной мысли усомнился — человек не шатался, прошел к письменному столу шагами широкими и ровными. Медленно отодвинул «трон» от стола, сел, притом спина, несмотря на неудобство сиденья, осталась прямой, сел и только теперь поднял взгляд. Из овального, кажущегося гранитно-крепким черепа в сторону Алекса или, вернее, сквозь него смотрели два словно с трудом вбитых в кость больших серых глаза. В похмелье, решил Алекс, приметив налившиеся кровью белки глаз, но опять-таки полностью уверенным, что угадал, он не был, во взгляде отсутствовала свойственная подобному состоянию злоба. Вернее было сказать, в нем вообще отсутствовало всякое чувство, создавалось впечатление, будто этому человеку совершенно безразлично, что случится сегодня, завтра или послезавтра с ним или с целым миром.

— Располагайтесь поудобнее.

Знакомые уже слова чуть не вызвали у Алекса усмешку, но сказаны они были совсем иначе, не по-лакейски, а по-королевски; еще более сильное впечатление, чем слова, произвел глубокий низкий голос, шедший словно не из горла и даже не из груди, а из живота. Подобный Алекс слышал, когда из любопытства пошел на православное богослужение, только интонации попа были другие, певучие, а из уст этого человека слоги падали, может, и не как рубленые, но все равно четко отделенные друг от друга, словно цокот лошадиных копыт. «Господи, помилуй!» так не поют, но и «Артиллерия, огонь!» тоже не командуют, подумал Алекс, снова осторожно присев на край своего «трона». Скорее так говорят: «Играю ва-банк!» или «Соперники, к барьеру!»

— Я вас слушаю.

Как всегда в ответственное мгновение, Алекс мобилизовал все свое знание русского языка.

— Ваше превосходительство, меня зовут Буридан, Александр Буридан, я представляю собственную фирму, которая выращивает, покупает и продает семенное зерно. Ранней весной меня навестил некий господин, который представился как Борис Николаевич Ерин. Он утверждал, что работает управляющим имением и что хозяин велел ему раздобыть семена летней пшеницы. Когда я спросил, как он намерен заплатить, наличными или чеком, он ответил, что в данный момент у хозяина есть некоторые затруднения со свободными финансами, но что он — хозяин, конечно, — предлагает в уплату краткосрочный вексель, который готов погасить, как только урожай будет убран, или наличными, или натурой, то есть семенами, по моему желанию. Должен признаться, что я поступил неосторожно, доверившись этому человеку, в лице которого, как я теперь стал догадываться, имел дело с проходимцем.

Резкое движение руки прервало его речь.

— Позвольте, я посмотрю!

Вексель был наготове во внутреннем кармане пиджака, человек взял бумагу, бросил на нее беглый взгляд и сразу же вернул Алексу.

— Все верно. Это моя подпись. Ерин действительно работал здесь несколько месяцев. Больше не работает. Вырастить зерно не удалось.

Предложения слетали с губ хозяина безлично, словно не ему, а китайскому императору «не удалось вырастить» зерно.

— Почему, ваше превосходительство, если можно спросить?

Только сейчас человек впервые посмотрел на Алекса так, что можно было быть более-менее уверенным, он действительно видит гостя или, по крайней мере, догадывается о его существовании.

— Суховей.

Алекс облегченно вздохнул про себя: ему приходилось иметь дело и с такими негодяями, которые объясняли скверный урожай плохими семенами и отказывались признавать долг. Единственным лекарством от этого был отказ от продажи в кредит, но тогда многие договоры так и остались бы незаключенными…

— Ваше превосходительство, надо было посеять вторично, — сказал он почтительно.

— Надо было, но не посеяли.

Эти слова сопровождались стуком стула — хозяин резко встал, словно ему осточертели как семенное зерно и суховей, так и Алекс, прошел к буфету и открыл резную дверцу.

— Что будете пить, белую водку или коричневую?

— Премного благодарен, ни ту ни другую.

Это было правило: с партнерами по делу хоть литр, а с должниками ни капельки.

Хозяин больше предлагать не стал, поколебался немножко и захлопнул дверцу, не налив и себе. Нет, он не глуп, просто ему все обрыдло, подумал Алекс, глядя, как помещик медленно возвращается к столу, снова садится на «трон» и закрывает глаза, словно размышляя над тем, что делать дальше. Интересно, спросил он себя, сколько он согласен заплатить, четверть или половину? По правде говоря, он всю сумму долга уже списал, однако это не означало, что он не готов торговаться из-за каждого рубля.

— А можно спросить, откуда такая фамилия — Буридан?

Привычный вопрос, только на сей раз он прозвучал с опозданием, не при знакомстве, а чуть позже. Если должник ищет дорогу к сердцу кредитора, то она проходит не здесь.

— Я родом из Лифляндской губернии, мой прадед был мельником. Когда в наших краях после Манифеста свободы стали давать фамилии, помещик якобы спросил, какую мой прадед предпочитает, Мельдер или Вески. — Ему пришлось перевести оба слова на русский язык; хозяин кивнул, понял, мол. — Прадед надолго задумался, помещику надоело ждать, он рассердился и сказал, что тот колеблется, как буриданов осел, так пусть его фамилия и будет Буридан.

Обычно этот рассказ вызывал смех, иногда и удивление, спрашивали, кто такой Буридан и что случилось с его ослом, но сегодняшний собеседник только кивнул опять и снова задумался.

— Ну что ж, господин Буридан, буду с вами откровенен, — сказал он наконец. — Свободных финансов, как вы выразились, у меня в промежутке не образовалось. Вы, конечно, можете объявить себя реквирентом, но, честно признаюсь, ваши шансы вернуть свои деньги минимальны. Поместье в ипотеке,

а требования уже сейчас превышают ожидаемую аукционную прибыль. Все, что я могу вам предложить, это именно то, что упомянул и Ерин, — плата натурой. Пойдите во двор, оглядитесь, может, что-нибудь понравится.

Алекс кивнул, он не стал объяснять, что, въезжая в мызу, именно так уже и поступил.

— Я видел во дворе двух верховых лошадей…

Он запнулся, поскольку хозяин буквально подскочил.

— Извините, но лошадей я вам отдать не могу. Они принадлежат моей сестре.

Словно рассердившись, что ему приходится отказываться от собственного слова, он встал и опять пошел в угол.

Вот такие они есть, подумал Алекс, глядя, как хозяин вытаскивает из буфета бутылку, жить в долг могут, а платить по долгам — ну что вы! Второе унизительно, первое — нет. Пока его должник наливал себе, он имел время подумать. Проезжая, он слышал слабое кудахтанье из курятника, в загоне рыла землю пара худых свиней… Что ему с этой живностью делать, везти на ростовский базар на продажу? Он поднял взгляд, увидел, что хозяин следит за ним с пустой рюмкой в руке и еле заметной усмешкой на губах, и почувствовал, что начинает злиться.

— Возможно, еще что-то в вашем имении принадлежит кому-нибудь другому? — спросил он вежливо.

— Все прочее в вашем распоряжении.

Алекс встал.

— В таком случае, если позволите, я заберу мебель из вашего кабинета.

И скучно и грустно… Скорее все-таки грустно, чем скучно, — поскольку всегда можно открыть книгу. Хотя кто знает, может, как раз наоборот, скорее скучно, чем грустно, — почему иначе рука постоянно тянется к книге? Грустить можно и ничего не делая, вернее, только ничего не делая и можно грустить, ибо наполовину грустить невозможно, грусть должна овладеть тобой целиком, заполнить все жилы, иначе она никакая не грусть, не сладко-больная грусть. Все ведь на самом деле в порядке, родители живы и здоровы, братья тоже, но, несмотря на это, грустно: как будто хочется чего-то, а чего, не поймешь… Хотелось бы желать. Хотелось бы, но смелости не хватает. Желания никуда не ведут, они неисполнимы. Хотя, с другой стороны, разве желание само по себе не важнее всего? Хочешь, значит, живешь — сердце сразу начинает стучать сильнее, кровь поднимается в голову… Сердце и должно громко стучать, громко и неровно, только сердце негодяя никогда не пропускает ударов. А как долго можно жить одними желаниями? До бесконечности? Нет, это немыслимо. И годы проходят — да что там проходят, бегут, скачут, мчатся, летят — пустые бессмысленные годы. Двадцать четыре изнурительно жарких лета и двадцать четыре убийственно ветреных зимы… Все то же солнце, все та же полынь. Только раз в году, весной, зацветут крокусы, тюльпаны и маленькие синие гиацинты, зацветут на день-другой и увянут, никогда не увидишь, чтобы они цвели дольше, неделю, две недели, месяц, год.

— Тпру!

Как послушно остановилась коляска. Прав был тот, кто сказал, что порок правит добродетелью. Лошади трудолюбивы, умеренны в потребностях и великодушны, они не пьют водку, не матерятся, не воруют, не бросаются друг на друга с ножом. Если бы их копыта могли держать вожжи, может, они со временем и человека перевоспитали бы, превратили бы гнусное животное в возвышенное существо. И если этого кучера, слезшего с козел и на глазах женщины бесстыдно расстегнувшего ширинку, в течение нескольких месяцев за каждое подобное скотство стегать тем же кнутом, которым он хлещет лошадей, может, и он поймет, как надо вести себя, чтобы тебя считали человеком, а не скотиной?

Светловолосый молодой человек, который, потягиваясь, выпрыгнул из коляски, казался более воспитанным — конечно, те, кто платит за езду, знают приличия, но у них другой недостаток, они верят во всемогущество денег. «Девица-красавица, о чем мечтаешь под карагачем? Будь осторожна, не отдаляйся от дома, не то похитит тебя злой чечен, увезет далеко-далеко в горный аул и сделает своей младшей женой, которой положено слушаться всех старших!» Шутки всегда были одинаково плоские, имели целью любой ценой тебя рассмешить — от смеха до любви, как говорила мать, один шаг. Но кому нужна такая короткая, не длиннее, чем взрыв хохота, любовь? Любовь должна быть вечной, или пусть ее не будет вовсе. Но вечное казалось невозможным… Почему этот молодой человек вдруг пошел к магазину, по дороге оглядываясь на нее? Папиросы купить, не иначе.

Ого, за коляской остановилась повозка, запряженная двумя лошадьми, и с каким любопытным грузом! Марта захлопнула томик Лермонтова, положила его на траву и встала. Кучер и извозчик, словно сговорившись, повернулись в ее сторону — пусть смотрят, за это, как говорит мама, мы денег не берем. В крайнем случае требуем права ответить тем же — конечно, чтобы рассмотреть груз, а не рожи… Да, буфет красивый, по бокам атланты, в центре львиная голова, в углу еще какое-то чудовище, возможно, гидра. Что это все должно означать, подвиги Геракла, что ли? Кресла вроде работы того же мастера, с резьбой наверху спинки и на подлокотниках. Откуда молодой человек взял деньги на такую дорогую мебель? Одет он был довольно обыденно, правда, не как крестьянин, а как горожанин или, как говорит брат Хуго, буржуй. Кстати, может, он не владелец мебели, а просто управляющий какого-нибудь купца, это даже вероятней.

— Нравится?

Марта вздрогнула. Трудно жить, когда у тебя такой плохой слух, сначала цокот копыт не услышала, теперь шаги за спиной. Зато зрение хорошее, ни одна деталь не останется незамеченной. Голубые глаза, необычайно голубые, острый прямой нос, прямо как у какого-то греческого бога; подбородок мог бы быть немножко более волевым, в этом смысле уланы и гусары выглядели импозантнее; а вот уши смешные, большие и оттопыренные.

— Нравится.

— Хотите попробовать?

Выговор не местный, из Москвы, наверное, или, пуще того, из столицы, почему иначе от него словно пахнет морем?

— В каком смысле попробовать? Хотите, чтобы я откусила кусочек от вашего буфета? Не думаю, что это очень уж вкусно.

Зачем я стала ерничать, мне же самой такое не нравится? А он стеснительный, немногословный, не отшутился, а вспрыгнул ловко на повозку и стал отвязывать кресло. Значит, все-таки владелец, иначе не посмел бы.

— Пожалуйста. Располагайтесь поудобнее.

Да, в этом кресле я могла бы сидеть до бесконечности, подберешь ноги под себя и сидишь, читаешь или просто мечтаешь.

— Это магазин вашего отца?

— Нет, я вообще не местная, я — переодетая французская принцесса. Революционеры хотели отрубить моей бабушке голову, но она сбежала и скрывалась в разных странах. Я вместе с цыганами всю Европу объездила.

— А в остзейских губерниях вы были?

— Как в остзейских, так и вестзейских. А почему вы спрашиваете? Вы что, оттуда родом?

— Да, оттуда.

И вовсе не из Петербурга и даже не из Москвы…

— И что вы тут делаете? Вы, случайно, не сбежавший каторжник?

— Нет, я младший сын вольного крестьянина.

— Младший? Так, значит, вас зовут Иванушка?

— Нет, Александр.

— По Александру Первому или Александру Освободителю?

— По Александру Македонскому.

Заставил-таки рассмеяться! И как это я не сумела удержаться?

— Ах вот почему у вас такой странный акцент. Македонский, значит!

— Позвольте спросить, а как вас зовут?

— Марта.

Теперь надо быстренько слезть с кресла, а то еще подумает бог весть что.

— Не хотите еще посидеть?

— Благодарю, для французской принцессы это кресло жестковато.

Так кончаются сказки. Или нет, именно сказки так не кончаются, у сказок конец обычно счастливый. Лучше не смотреть, как он снова грузит кресло на повозку, а сам садится в коляску. Можно пойти в магазин и спросить у отца, папиросы какой фабрики он купил, асмоловские или кушнаревские — это вроде как лепестки обрывать; но зачем? И вправду «жизнь, как посмотришь с холодным вниманьем вокруг, — такая пустая и глупая шутка»…

На переезде у вокзала пришлось долго ждать, шлагбаум никак не поднимался, Алекс видел, как снова и снова появлялся один и тот же паровоз, катил то в одну сторону, то в другую, словно его вовсе не занимало, что несколько десятков экипажей стоят, не имея возможности продолжить путь; кстати,

в экипажах не очень-то и ворчали, народ привык. Вот так тут все шаляй-валяй, подумал Алекс, какая богатая почва, перегноя на глубину двух метров, мертвые и те восстали бы, если б их похоронили без гроба, а хозяйствовать не умеют. Не умеют, не хотят, просто лень. «Суховей», видите ли. Сдуло семена. Сдуло так сдуло, надо было посеять заново, и жатва многократно покрыла б убытки. Но разве великоросса может интересовать такая пошлая штука, как полеводство? Он думает о вещах поважнее: как мир правильно выстроить и Богу по нраву быть, или, иными словами, как грешить, чтобы это на спасении души не отозвалось, или, еще проще, сколько бутылок водки можно выпить за день без того, чтобы пострадало дело Священного союза. Как этот старый пьяница вдруг утратил все свое достоинство, услышав звяканье стекла и поняв, что в буфете остались «белая и коричневая водка»! Задержал выносивших, стал на колени и собственноручно вынул бутылки… Смутился только тогда, когда в коридор неожиданно вышла любовница-армянка, приказал ей сразу вернуться в спальню. Интересная женщина, папироса в длинном мундштуке, в черных глазах странный блеск, словно не от вина она пьяна, а от опиума. Раньше Алекс армянок в такой ситуации не встречал, хотя видел в мызах всякие оргии, богатые великороссы, овдовев или отправив жену в Петербург, брали в любовницы то наглых казачек, то смазливых хохлушек, да даже черкешенок с иссиня-черными волосами и густыми бровями; но армянок они заполучить не могли, такой те народ, бедный, но приличного поведения, мужчины торговали или занимались ремеслом, женщины вели дом и воспитывали детей; у Азовского моря их было много, еще Екатерина выселила их сюда из Крыма, угодить желая татарам-разбойникам. Женились они всегда на своих, и церковь у них другая, не та, что у русских…

— Это что за безобразие, почему дальше не едем?!

В соседних дрожках привстал худой, похожий на студента юноша в косоворотке, в форменной тужурке, с немытыми, наверное, несколько недель, сбившимися в кок волосами и пухом на подбородке. Глядя вперед поверх лошадиных голов, он громко выражал свое недовольство, это опять-таки очень по-русски, терпеть часы, дни, годы, века, а потом вдруг без видимой причины выйти из себя; только вчера один казак, которому вовремя не принесли стакан водки, устроил в буфете речного порта настоящий погром — разломал стулья, посуду в осколки, хорошо, хоть дом не спалил. Дикой была эта порода, ох какой дикой, сразу видно, что потомки сбежавших рекрутов, своеволие кипело в крови, не зря Стенька Разин и Пугачев родом из этих краев, курень Стеньки Алексу показали совсем недавно. Работать они особо не рвались, предпочитали воевать, а когда войны не было, скакали, махали шашками, собирали свои круги, шумели, иногда били кнутом согрешивших жен, но не бедствовали, вот что значит, когда земли вдосталь, — разве поехал бы Алекс в такую даль, за тысячи километров, если б на родине у него было хоть немного больше возможностей? Но там основная часть земли принадлежала балтийским баронам, да и в городе на каждом шагу были немцы, конкурировать с ними в делах было трудно, они не давали чужому пробиться. Правда, в последнее время что-то как будто чуточку задвигалось. С одной стороны, царь пытался урезать власть баронов, с другой — мутили воду социалисты, требовали больше прав для народа. Звучало это красиво, но кто гарантирует, что при возможности они не заграбастают власть и имущество сами? Эгоизм в природе человека, эгоизм и неблагодарность. Разве Александр Второй не освободил крестьян от крепостничества, не облегчил судьбу рекрутов и жизнь каторжников? А как народ отблагодарил его за добрые дела? Бомбой.

— Извозчик, не зевай! Гони!

Нервный студент в дрожках опять вскочил и, когда экипаж в ответ на его крик дернулся, потерял равновесие, шлепнулся обратно на сиденье и испуганно схватился за сердце — наверное, кольнуло от неожиданности. Дальнейшего Алекс не видел, сосед быстро пропал из виду, а потом сдвинулась с места и его коляска. Проехав через мост, они свернули вверх в гору на Большой бульвар. Теперь уже местность приобрела вид городской: ровная брусчатка мостовой, конка, больше людей господского вида и меньше оборванцев, оправдывая название улицы, высилось даже несколько тополей по краям. Дальше в сторону Нахичевани росли и акации и гледичии, говорят, когда-то были и тутовые деревья, но помешали строительству.

Копыта цокали, кнуты щелкали, торговки кричали: «Семечки, ядреные семечки!»

Словом, все как всегда, Алекс уже привык как к южной жаре, так и к по-южному шумливым и фамильярным, но зато сердечным людям. Главное, не стоило важничать, этого тут не любили…

Вдруг впереди прогремел выстрел, потом второй, третий. Коляска резко остановилась, Алекса качнуло вперед, и он чуть было не упал. Схватившись за борт, он снова выпрямился — бульвар уже полнился истеричными воплями горожанок. Неужто ограбление банка, подумал он, но тут же усомнился. На главной улице в нескольких десятках метров от управления полиции? Это была не Москва, тут предпочитали красть тихо и незаметно, так, пару лет назад воры выкопали туннель прямо в подвал Российско-Азиатского банка.

— Что стряслось? — спросил он у извозчика.

— Да что тут могло стрястись, бомбисты, конечно!

Опять, подумал Алекс. Когда он сюда приехал, жизнь была спокойной, рабочие, правда, иногда бастовали, устраивали первомайские демонстрации, однако до кровопролития не доходило, но с прошлой зимы, после того как был принят закон о студенчестве, по всей России начался словно нескончаемый подспудный бунт, убивали министров, губернаторов, начальников полиции…

— Проезжайте, проезжайте! — раздался нервный голос городового.

Коляска сдвинулась с места, Алекс, смотревший налево, туда, откуда послышались выстрелы, увидел спешно выстроенную цепь приставов, старающихся не пропустить к месту происшествия любопытных, а затем — прямо перед зданием полиции! — две простершиеся на мостовой человеческие фигуры. Один, казалось, был еще жив, вокруг хлопотало несколько мужчин, пытавшихся его приподнять; второй неподвижно лежал на спине. Когда коляска едва ли не в двух метрах проехала мимо трупа, Алекс вздрогнул — он узнал немытые волосы. Студент вроде не дышал, глаза его были открыты и смотрели в небо, простреленная тужурка в крови, рядом валялся револьвер.

В толпе переговаривались, Алекс уловил рваные фразы:

— Убил начальника полиции!..

— Нет, не убил, только ранил…

Извозчик и тот не сумел дольше держать рот на замке.

— Хорошее начало века, а, господин? — буркнул он через плечо. — Недели не проходит, чтобы где-нибудь не взорвалась бомба или в кого-то не залепили порцию свинца. — Алекс не ответил, извозчик выдержал паузу и резюмировал: — Во всем виноваты распроклятые студенты, видите, и сюда добираются, на каторгу бы их всех, вот что. — Потом подумал немного и совершенно неожиданно добавил: — Эх, жаль, что плохо целился, начальник — та еще скотина. — И плюнул.

И что, если бы прицелился лучше, подумал Алекс. Назначили бы нового и ничего не изменилось, разве что порядки стали строже, полицейские нахальнее, и взяток пришлось давать больше. Стой! Кто таков? Откуда родом? Сколько раз он слышал эти вопросы! Да, он со своими голубыми глазами, светлыми волосами и «македонским» акцентом выделялся среди казаков, но, в конце концов, был таким же подданным Российской империи, как и остальные. Теперь, правда, приставы к нему привыкли, солидный молодой купец, хорошо одет, держит магазин, но, попадая в какую-нибудь станицу, где раньше не был, он и ныне чувствовал на себе подозрительные взгляды…

Да, ни к чему хорошему кровопролитие привести не могло — так зачем оно было нужно? Семейство Романовых правило страной уже триста лет и будет править еще по крайней мере столько же. Конечно, у молодого царя не было той широты взглядов, что у деда, или той железной руки, что у отца, — но и он ведь не вечен, однажды вместо него на трон сядет кто-то более умный и волевой.

Словом, заключил Алекс, для него лично бомбометание вредно с нескольких точек зрения. Во-первых, мешает вести дела, во-вторых, слишком отквлекает внимание царя на социалистов. Будь у того бо`льшая свобода рук, он может, покрепче прижал бы лифляндских баронов.

Миновав биржу и почту, коляска свернула направо, в Соборный, еще немного, и стал виден двухэтажный дом, на фасаде которого красовалась выписанная кириллицей вывеска: «Буридан. Семена». Как всегда, подъезжая к магазину, Алекс почувствовал гордость. Всего лишь за несколько лет он поставил дело! Он вспомнил, как проводил бессонные ночи, взвешивая, стоит ли уйти с зарплаты земства. Риск был немалый, но если б он на него не пошел, продолжил сидеть на прежней должности, выбор оказался бы невелик: либо брать взятки, либо остаться голодранцем. Труднее всего было, конечно, с начальным капиталом — какой банк даст кредит неимущему инородцу? Он попробовал действовать иначе, поехал в станицу, поговорил с казаками, предложил за зерно, когда оно будет продано, цену получше, чем скупщики-разбойники, но казаки тоже ему так просто, на честное слово, верить не хотели. «Приставьте ко мне надзирателя», — предложил он. И сделал всю работу сам, доставил семена в город, арендовал вагоны, поехал с грузом в Москву и развез мешки покупателям — знал кому, иначе не посмел бы браться за такое. После того как он рассчитался с казаками, дохода хватило точнехонько на то, чтобы заказать из-за рубежа партию семян высшего сорта. А чтобы снять помещение для магазина, все равно пришлось просить у банка, хорошо хоть, Арутюнов согласился стать поручителем. Процент, правда, был такой, что завоешь, первую зиму он постоянно голодал; но потихоньку все наладилось.

Коляска остановилась, он расплатился, дал извозчику на чай, вылез и потянулся: руки-ноги слегка онемели от долгой езды. Повозка отстала, чтобы скоротать время, он окликнул мальчишку, продающего газеты. Уже по дороге он раздумывал над тем, что делать с мебелью, полученной в возмещение долга, письменный стол еще можно было как-то разместить в магазине, а вот буфет и «троны» туда не поставишь, только спугнут клиентов. На самом деле этим вещам место дома — но именно дома у Алекса не было, он снимал комнату в хате на окраине. Вначале на квартиру получше не было денег, потом времени и, по правде говоря, охоты. Хозяйка, старая вдовая казачка, стирала ему белье, убирала комнату и варила борщ; Алекса это устраивало, но явиться с «тронами» в хату — воробьев насмешишь.

Он раскрыл «Южный телеграф» и вскоре убедился, что ничего подходящего для него в газете нет: все приличные квартиры слишком велики. Нашлась одна поблизости, на углу Большого бульвара и Соборного в «городском доме» с водопроводом — но что ему было делать в четырех комнатах, одинокому, как волк? На солнечных улицах господствовала похоть, вдовы, замужние женщины, незамужние, все бросали бесстыжие взгляды. Под смуглой кожей играла горячая кровь, сильные руки готовы были схватить и задушить в объятьях, белые зубы сверкали, карие глаза подманивали, соблазняли, обещали больше, чем их хозяйкам было предложить, но Алекс до сих пор не нашел подходящей подруги, он чурался этих слишком для его северного нрава темпераментных женщин; да и справился ли бы он с укрощением какой-либо полудикой казачьей девчонки?

И неожиданно перед его глазами возникло видение: «французская принцесса», читающая книгу под карагачем.

Глава вторая. Свадьба

Какие веселые сегодня глаза, как неудержимо ползут вверх уголки рта, и даже нос, толстый, ненавистный нос подозрительно дергается, словно кто-то щекочет его пушинкой — кто знает, может, действительно щекочет или вдувает в ноздри чужие пряные ароматы. Как пахнет начало новой жизни, как акация? Нет, скорее как полынь. И это хорошо, ибо сладкие запахи усыпляют, горькие же заставляют бодрствовать. А когда ты не спишь, можешь видеть даже такие образы, которые бесплотны. Что, например, напоминает это смешное белое платье? Конечно, бабочку — ведь его жизнь тоже продлится лишь один день.

Интересно, почему никому, кроме отца, не нравится Алекс? Мама велела с ним не церемониться, муж, сказала она, должен слушаться жену, по крайней мере дома, поскольку вне его он все равно будет делать то, что взбредет в голову, — бедная гордая мама, она никак не может примириться с мыслью, что

у нее нет и никогда не будет кареты с лошадьми, чтобы поехать в оперу, да и самой оперы нет, не говоря уже о маленьком замке в горах Южной Германии. Неужели она надеялась, что замужество дочери приведет к исполнению ее мечтаний, что она станет тещей какого-нибудь князя, попадет в Петербург и ее представят ко двору, в том числе тому бородатому олуху, которого она называет «настоящим джентльменом», и его жене, принцессе Дармштадтской со злыми очертаниями рта? Как неприятны бородатые мужчины, даже когда они писатели, не говоря об императорах. Но маму еще можно понять, она оплакивает упущенный дворянский титул, а почему Хуго такой ледяной, почему его голос, как только он начинает разговаривать с Алексом, сразу становится металлическим, он же терпеть не может высший свет, «надутых индюков», как он их называет, Хуго жаждет свободы, равенства и братства, как во Франции, следовательно, Алекс должен бы ему нравиться, он ведь низкого происхождения, сын хуторянина; должен бы, но не нравится. Может, Хуго раздражает стремление Алекса трудом достичь положения, которое иным достается по праву рождения? А разве он сам не хочет добиться того же? Конечно, хочет, только другим путем, силой. И Альфред, даже Альфред куксится, Алекс, представьте себе, не одолжил ему денег! Алекс не дурак, он сразу понял, куда Альфред с этими деньгами собирается идти — в игорный дом. Какие странные у некоторых интересы, даже у тех, кто как будто одной с тобой крови. Или верна догадка о случившемся в день, когда мать вышла из коляски чужого офицера? Как давно это было, но все равно ясно стоит перед глазами, вот она укладывает куклу спать, идет к окну, чтобы задернуть занавески, и видит их. Тогда я ничего не поняла, только почувствовала в груди что-то мерзкое, холодное и скользкое, лишь потом, читая романы, осознала, что за этим крылось. Значит, моя мать обманывала отца? И это есть брак? Было бы ужасно, если б я тоже когда-то изменила Алексу. Чем люди себя в таких случаях утешают? Что данная Богу клятва не в счет, потому что Бога нет? Но ты же сама есть…

— Марта, ты готова?

— Сейчас, папа. Можешь войти, я одета.

Стеснительный, скромный папа: как он постарел за пару последних лет, после операции. Надо бы ему поехать на воды, но откуда взять денег? Подумать только, дед ворочает миллионами, дяди тоже не бедствуют, а отец должен считать каждую копейку. Конечно, если б он написал дедушке и попросил помощи, скорее всего, дедушка не отказал бы — но отец гордый.

— Какая ты сегодня красивая, дочка!

— Неужели? А по-моему в этом платье я похожа на куклу. Смотри! Я хлопаю глазами… Ма-ма! Ма-ма!

— Что случилось?

— Я тебя не звала, я только показывала папе, как кукла говорит «мама»! Это делается вот так: ма-ма!

— Вот из-за этого паясничанья ты и не нашла себе нормального мужа. Иди, Карл, мне нужна твоя помощь.

— А Алекс еще не приехал?

— Не волнуйся, приедет твой Алекс, куда денется? Не каждый же день чухне удается заполучить в жены немку. Карл, сколько раз мне надо повторять?

Мать ошибается, это не паясничанье, это страх, поскольку, хотя взор и блистает, как небеса, сердце все равно темное, словно море, далекое чужое море — то, что за десять верст отсюда, не темное. Неизвестность — вот из чего рождается страх — неизвестность внутри тебя. А если я вообще не такая, какой себе кажусь? Или если сейчас такая, то смогу ли такой же остаться? Что будет, если однажды во мне проснется мама — моя мама? Все так сложно, и нет никакой надежды добиться ясности. Существует ли вообще человек, который способен понять самого себя? Признаться себе в собственном несовершенстве? Какое чудо, что кто-то готов тебя любить такой несовершенной! И что будет, если это чудо разлетится в осколки?

— Горько! Горько! Горько!

Повернув голову, Алекс встретил шаловливый вопросительный взгляд, вынул с философским спокойствием салфетку из-за воротника и бросил на стол.

— Они нас в покое не оставят, — сказал он вполголоса.

Как в зеркале, соседка в белом платье повторила все его движения: отодвинула стул, встала, слегка наклонила голову; губы раскрылись послушно, намного послушней, чем вчера вечером в темноте коляски.

— Ого! — обрадовались гости.

Алекс с радостью продлил бы сладкое мгновение, но интуиция, его верный помощник, шепнула: «Хватит!» Возможно, что кто-то, кого кроме христианских заповедей учили и светским манерам, плюнул бы на приличия и удержал бы соблазнительный рот у губ, пока оба не задохнулись бы, да, кто обучен манерам, вправе иногда о них забывать, но он себе этого позволить не мог.

Сев, Алекс снова заткнул салфетку за воротник и взялся за нож и вилку, прием пищи — занятие удобное, позволяет скрыть смущение и нервозность. Краем глаза он заметил, что все последовали его примеру, — чужая свинья всегда вкуснее своей, как говаривала мать, и, кажется, эту пословицу можно отнести и к людям побогаче; кстати, ничего удивительного в этом не было, заказанное у Чарахчиянца жаркое оказалось сочным и в меру пропеченным. С особенно хорошим аппетитом грыз мясо, разумеется, кассир Речного вокзала Август Септембер, единственный знакомый соотечественник в этом далеком городе. Куда только не раскидали судьба и немцы эстонцев! И в то же время какое счастье, что высокородный тезка номер два дал крестьянам позволение перебираться из одной российской губернии в другую, иначе, страшное дело, пришлось бы быть заключенным в тесной Лифляндии. Теперь же они оба, он и кавалер двух месяцев, как прозвали Августа, сидели за одним столом с теми самыми немцами, которые дома, проезжая мимо в карете или верхом, удостаивали тебя взглядом лишь тогда, когда ты приветствовал их недостаточно почтительно; хотя были ли они теми самыми? Между немцем и немцем, как он стал только недавно догадываться, большая разница, тесть ничем не напоминал ему графа Лейбаку, но не походил он и на лавочников, которых Алекс встречал в Юрьеве, нет, старый Беккер был человеком куда более развитым, даже утонченным; то есть Хуго все-таки грешил против истины, утверждая, что человечество разделено не на народы, а на классы, по крайней мере, что касалось Беккера, его в первую очередь отличало от прочих, по всем приметам, то, что он был… как бы это сказать?.. исконным немцем, родившимся и выросшим в Германии. Теща, правда, как выяснилось, происходила из мест, от Алексовых недалеких, из Курляндии, и в ней, по правде говоря, наблюдался некоторый избыток апломба, однако, возможно, она кичилась скорее не сословной принадлежностью, а половой; госпожа Каролина, не будем скупиться на комплименты, была интересной женщиной с тонкой талией и черными как смоль волосами, в которых только кое-где проглядывала седина. Познакомились Карл с Каролиной в Берлине, это случилось как раз тогда, когда в России начался промышленный бум, тесть в качестве представителя некой фирмы приехал в Ростов, и так супруги тут и остались. Между собой они переговаривались по-немецки, но дети здесь уже прижились, Марта говорила на таком хорошем русском языке, какого Алекс не слышал даже из уст местных земских деятелей, — возможно, это и было одним из качеств, которые его в девушке привлекли. Вообще он чувствовал себя так, словно попал в другой мир… Марта закончила гимназию и играла на рояле, Хуго учился в университете, и только Альфред бросил школу и помогал отцу в магазине. Когда у нас будут дети, подумал Алекс, я хоть из шкуры вылезу, но дам им образование. Он бросил благодарный взгляд на своих деловых партнеров Менга и Вертца: датчане ели с аппетитом и тихо обменивались репликами, может быть, обсуждали отличие здешней кухни от киевской — славные ребята, среди зимы проехать такое расстояние, без них он вряд ли мог произвести на Беккеров впечатление приличного человека, нормальных друзей и то нет. Домой он о своих планах написал, но приглашать кого-либо на свадьбу не стал, собственно, и представить было трудно, чтобы мать, сестра или кто-то из братьев предприняли такое путешествие.

Дзинь, дзинь, дзинь — послышалось с другого конца стола, это Арутюнов стучал ребром ножа по хрустальному бокалу. Удачная была мысль — пригласить в шаферы единственного знакомого купца из здешних, Арутюнов сразу стал душой компании, произносил теплые, сердечные тосты и сумел даже в скучных немцев вдохнуть жизнь. Сейчас он передал слово тестю. Беккер с трудом поднялся с «трона» — Алекс выделил тестю и теще непонятно, самые ли удобные, но в любом случае самые роскошные сиденья. Своим почти бесплотным телом, ввалившимися щеками и костлявыми руками тесть напоминал Алексу Иоанна Крестителя, только вот пророк соблюдал диету по доброй воле, тесть же потому, что у него некоторое время назад вырезали половину желудка.

— Милые молодожены! Дорогие гости!

Алекс положил нож и вилку, откинулся на спинку стула, нашел втихомолку маленькую теплую ручку Марты, пожал ее и сразу почувствовал ответное пожатие — словно два корабля, обменивающиеся при встрече приветственными сигналами. Интересная девушка эта французская принцесса, которая знает наизусть всего Лермонтова, непростая, как и ее мать, но иначе, то пылкая, то робкая, обычно веселая, но иногда, когда входишь неожиданно, такая серьезная, что страшно делается; и рассеянная, ужасно рассеянная, словно живет в каком-то ином мире, куда всякому другому, даже ему, Алексу, заказан путь. Но искренняя и справедливая, точно как папаша Беккер, который после вступительных комплиментов дошел, кажется, до сути речи.

— Когда однажды в теплый осенний день в мой магазин вошел некий молодой человек и спросил, не хочу ли я взять по сходной цене на продажу абиссинские кофейные зерна высшего сорта, я и подумать не мог, что этот бойкий, но, как мне тогда показалось, чуточку простодушный коммерсант станет через несколько месяцев моим дорогим зятем. Почему простодушный? Потому что цена, по которой он предложил свой товар, была действительно сходной, даже слишком сходной, настолько, что я на минуту — признаюсь откровенно и прошу прощения — усомнился в том, что зерна эти добыты честным путем. Однако, когда этот молодой торговец пришел во второй раз и в третий и особенно когда спросил, позволено ли будет ему пригласить мою дочь в электробиограф, я стал догадываться, что, может, он вовсе и не столь простодушен, может, у него просто какие-то свои планы.

Гости слушали молча, непонятно, с интересом ли, но почтительно, все знали, что означает свадьба любимой дочери для человека, которому, возможно, осталось жить уже недолго. Алексу нравилась серьезность тестя, его умение говорить возвышенно о вроде бы малозначащих, но в действительности важных вещах, пастор, который утром обвенчал их в Домской кирхе, особой чувствительностью похвалиться не мог. Алекс вспомнил свадьбы в родной стороне, там никому и в голову не приходило, что можно держать речь, просто шутили и вливали в себя водку в огромных количествах, потом танцевали и орали,

а в конце валились с какой-нибудь служаночкой на солому, если не возникала ссора и не вытаскивались ножи.

— Должен вам сказать, что меня в этом юноше сразу впечатлило одно: его пунктуальность. Он обещал мне, что в восемь часов вечера дочь будет дома, и сдержал слово. Не хочу говорить ничего дурного о нашей новой родине, тут живет много прекрасных людей с широкой душой, но, согласитесь, точность не входит в число добродетелей русского народа.

Наверное, русские не раз надували старика, подумал Алекс. Что именно с Беккером случилось, он толком не знал, Марта не говорила, и он не осмеливался расспрашивать. В любом случае по переезде в Россию семья жила заметно богаче, но потом торговая контора, которой Беккер ведал, прекратила свою деятельность, иными словами, обанкротилась, и сбережений хватило лишь на то, чтобы купить магазинчик, рядом с которым Алекс встретил Марту.

— Обо всем этом я написал и нашим родственникам в Берлин, когда сообщал им об ожидающем нас важном событии. И вот теперь я хотел бы прочесть вам их письмо…

Беккер вынул из внутреннего кармана сложенный лист бумаги, развернул, поднес к глазам и вдруг замешкался. Несколько мгновений он смотрел на письмо в растерянности, потом сообразил и стал искать в боковом кармане другие очки, для чтения. Все терпеливо ждали, и теща, и оба свояка, и семейные знакомые Беккера Вайденбахи и Эберги — больше гостей со стороны невесты за столом не было. Хотя Алекс, взявший расходы на себя, и предложил щедро, чтобы тесть позвал столько народу, сколько сочтет нужным, но то ли Беккер хотел быть экономным, то ли круг близких ему людей был небольшим.

— «Милая Марта! Поздравляем тебя и твоего избранника, желаем негасимой любви, надеемся, что над вашими головами вечно будет сиять звезда счастья! Сожалеем, что не можем быть сегодня с вами, на память об этом радостном дне примите наш маленький подарок. Дедушка Фридрих, дяди Эбергард и Теодор, двоюродные братья и сестры Фердинанд, Константин, Сильвия, Дагмар и Беатриса».

Положив письмо на стол, Беккер выжидающе посмотрел на Алекса с Мартой. Взгляды жениха и невесты снова встретились, на губах затанцевала заговорщическая улыбка, и вот уже они пересекли комнату, чтобы принять поздравительное письмо и «маленький подарок». Обняв и поцеловав дочь, Беккер протянул ей крошечную коробочку, а затем торжественно пожал Алексу руку.

Когда они вернулись на свои места и комната опять заполнилась гулом голосов и звоном серебра, Марта нежно тронула локоть Алекса.

— Хочешь посмотреть? — шепнула она.

Осторожно, словно боясь, что из коробочки выпрыгнут блохи, Марта сняла крышечку, и Алекс буквально онемел: на атласной подушечке лежали золотые серьги с темно-синими драгоценными камнями.

— Сапфир, — шепнула Марта с гордостью и поднесла правую серьгу к уху. — Подходит?

— Очень. А примерить не хочешь?

Марта тихо засмеялась.

— У меня же нет дырочек в ушах.

Она еще несколько секунд любовалась подарком, потом закрыла коробочку.

Алекс продолжал есть, но его мысли были далеко. Его поразило, что столь обычная семья, как Беккеры, сделала такой ценный свадебный подарок: когда он искал для Марты обручальное кольцо, он весьма основательно ознакомился с прилавками ювелирных магазинов и знал, сколько что стоит. Может, камни не настоящие?

— Чем твои германские родственники занимаются? — спросил он словно между прочим.

— Дядя Эбергард — адвокат. Дядя Теодор — врач. Старший сын Эбергарда Фердинанд — биржевой маклер, Константин учится в университете.

— А дед?

— Дедушка — банкир.

Ах вот оно что! Тогда камни, конечно, могли быть настоящими — почему только в таком случае тесть жил в столь стесненных условиях? Неужели отец не мог его поддержать, хотя бы одолжить денег, чтобы он мог открыть дело повыгоднее? Тут, казалось, кроется какая-то тайна — но у Алекса сейчас не было охоты ее разгадывать, у него возникла другая идея.

— А кто-нибудь из твоих родственников семенным зерном не торгует?

Взгляд, брошенный на него, отражал весьма пеструю палитру чувств, от веселого удивления до восторга.

— По-моему, нет. Хочешь, спрошу у отца. Я сама их видела только однажды, в раннем детстве, после того мы в Германию не ездили.

— Хорошо, что они тебя не забыли, — заметил Алекс.

— У Беккеров сильное чувство семьи, — ответила Марта, не подумав, и сразу покраснела.

Алекс бросил на нее еще один быстрый взгляд, но больше вопросов задавать не стал — захочет, расскажет когда-нибудь сама.

— У Буриданов тоже. Когда умер мой старший дядя, мой отец женился на его вдове, а когда умер мой отец, на его вдове, моей матери, женился мой младший дядя, — признался он неожиданно для самого себя. — Чего только не делают, чтобы уберечь хутор от разорения.

Сказать, что Марта разинула рот, было бы чересчур, но есть она перестала. Алекс только теперь заметил, какие большие у нее глаза, большие, круглые, серо-голубые.

— Мне удалось тебя потрясти? — спросил он с храброй веселостью.

Марта рассмеялась. А как заразительно она смеется, подумал Алекс с восхищением. Черт побери, когда наконец закончится это дурацкое застолье и можно будет остаться вдвоем!

— Так просто меня не потрясешь, — сообщила Марта с улыбкой.

Пояснять она свое заявление не стала, отрезала кусочек жаркого, съела и только потом продолжила с хитрой, если не сказать плутовской, усмешкой:

— Кстати, если хорошо подумать, то можно припомнить, что муж одной из моих двоюродных сестер владеет фабрикой сельскохозяйственных машин.

В камине лениво догорают последние поленья, губы горят от поцелуев, уши все еще слышат странные диковатые звуки. Зеркальце, зеркальце, скажи, кто самая счастливая женщина на белом свете? Щеки пылают, глаза блестят лихорадочно, растрепанные волосы волнуются на плечах. Это ты, Марта! Как белеет плоть, как непристойно грудь наслаждается собственной наготой — нет, на ангела ты не похожа. Но ты и не демон, в тебе нет ни коварства, ни злобы. Руки, скажите, руки, вы ведь созданы не для того, чтобы убивать, вы хоть и похожи на лианы, но душить не умеете, только обнимать…

Слабый свет танцует, как призрак, на стене, дотягивается до постели, там лежит он, не солдат и не пастух — купец. Лицо серьезное, наверное, и во сне заключает какие-то сделки. Например, с теми датчанами, у которых скорее китайские имена: Менг и Венг. Нет, не Венг, Вертц. Все равно. Мы — новые варяги, хвастали они втроем, здесь проходил византийский торговый путь, отсюда мы уже много веков назад ездили в Константинополь! Они не знают, что это продолжалось недолго, пришли половцы, кипчаки, печенеги, кто там еще, сожгли города, убили мужчин, изнасиловали женщин и насадили на копья детей. «Слово о полку Игореве», печальное, как дорога этого полка. Разгром, паника, варварство. Острые зубы Азии на шее Европы. Чингисхан или кто-то другой. Изнасилованные женщины рожают детей смешанной крови, а те становятся бунтарями. Ну что ж, варяги, торгуйте, пока дают, копите золото, чтобы иметь на что арендовать вагоны, когда начнется новая бойня, и придется бежать.

Становится холодно, ночной туман самый промозглый, даже дышать больно; но в то же время отрезвляет, охлаждает. Два бокала стоят на камине, со стула свисает белое платье, с постели — тонкое шерстяное одеяло. В окно слышны голоса, в переулке коротают время двое городовых. Тишина не наступит

и на заре, наоборот, зацокают копыта и заскрежещут колеса. Чью голову сунут в мешок и сбросят в мутные воды Танаиса, ее или удалого купца? Кто возымеет над другим необъяснимую власть? Этого пока никто не знает.

Глава третья. Берлин

Как можно не быть счастливой, когда ты в Германии, на родине отца, стране давних грез? Высокие каменные дома выстроились в два ряда вдоль широкой улицы, посреди огромных площадей стоят на постаментах неуклюжие бронзовые всадники. Стройные офицеры оглядываются вслед каретам, солидные господа в дорогих костюмах постукивают тросточками по брусчатке, изысканные женщины в широкополых шляпах, c кружевными зонтиками над головой кокетливо улыбаются. Извозчики едут медленно, как на похоронах, никто не орет: «А ну прочь с дороги!» или «Эй ты, обормот, чего под колеса лезешь!» Может они напуганы тем, что часть экипажей движется без лошадей, жутко грохоча и выпуская черный дым из трубы? На лицах лавочников тоже заметно напряжение: в Кауфхофе и Херти товары подешевле. Зато продавцы сосисок как будто не боятся, что останутся без работы, широко улыбаются, смазывают колбаски горчицей, кланяются и говорят «Битте!» и «Данке!». Над вокзалом стеклянная крыша, защищающая от дождя, начальник станции с важным лицом прогуливается по перрону и поглядывает на большие круглые часы — такие тут на каждом углу. Поезд выходит точно по расписанию. А в вагоне предлагают лимонад.

Как можно не быть счастливой, когда маленький Герман, улыбаясь, смотрит в окно вагона, тычет ручонкой в сторону леса и повизгивает: «У-у, у-у». У него большой нос, как у мамы, но, по счастью, он мальчик и не должен из-за этого страдать. А плачет он редко и вовсе не тогда, когда голодный, а вроде бы без всякой причины. Ходить он еще не умеет, но, держась за что-либо, уже стоит и любит играть деревянными кубиками. Однако больше всего ему нравится сидеть на коленях мамы и слушать, как она поет, тогда он разевает рот, и глаза становятся туманными, словно он о чем-то мечтает. Резинового жирафа, которого отец купил ему на Курфюрстендам, он крепко прижимает к груди и начинает сердито орать, если пытаешься его отобрать.

И, особенно, как не быть счастливой, когда рядом с тобой внимательный, заботливый, умелый муж, который не позволяет тебе нести даже шляпную коробку, подает руку при выходе из вагона или коляски и всегда пропускает в дверь перед собой? «Ах где я учился хорошим манерам? Да в мызе, естественно, я же несколько лет был лакеем графа», — объясняет он весело, совсем, кажется, не стесняясь своего происхождения. Он всегда спокоен, всегда в хорошем настроении, даже чужая страна и чужой язык не выбивают его из колеи, как будто ведомый шестым чувством, он находит самую чистую и не очень дорогую гостиницу и точно знает, какой поезд от какого перрона отходит. Когда он к кому-то обращается, всякий отвечает ему приветливо и уважительно, хотя он и понимает не все и тебе приходится ему что-то переводить. Чаевых он дает ровно столько, что официант доволен. Никто в его обществе не смеет вести себя нахально, пьянице он умеет молча посмотреть в глаза так, что тот, бормоча извинения, сразу ретируется. У него есть только один недостаток: он нетерпелив. Бездействие, кажется, доставляет ему буквально физическое неудобство, в дороге он уже после первого получаса становится нервным и, когда поезд останавливается на станции, сразу спрыгивает и спешит что-то купить, все равно что, пирожки, газеты или букет цветов; проводник кивает и приносит стеклянную банку с водой, чтобы цветы не увяли. В сумерках он, чтобы отогнать скуку, задает глупые вопросы: как ты жила до нашей встречи, много ли у тебя было поклонников, сколько раз тебе делали предложение? Невозможно ему объяснить, что ты не хочешь об этом говорить, и не потому, что боишься его ревности, он не ревнив, а просто оттого, что хочешь забыть все, что было до. Потому что до не было ничего: только непрестанно ссорившиеся родители, ограниченные учителя, надоедливые братья, глупые одноклассницы и нахальные ухажеры. Ничего, кроме синего неба, красных тюльпанов в степи, запаха полыни, карагача и книги. Еще дрожащая рука отца, украдкой протягивающая плитку шоколада.

Только тот, кто прижимался лбом к стене, чтобы ничего не видеть, закрывал уши подушкой, чтобы ничего не слышать, только он знает, что означает быть счастливым.

— Можно ли полюбопытствовать, господин Буридан, как вы оцениваете нынешнее экономическое положение Российской империи?

Несмотря на вставные зубы, дикция у старого Беккера была прекрасная, Алекс понял вопрос, но все равно подождал, пока Марта переведет, чтобы иметь время собраться с мыслями. Он чувствовал себя, как на выпускном экзамене сельскохозяйственного училища, комиссия восседала напротив в кожаных креслах, роль председателя исполнял престарелый банкир с седой эспаньолкой и глубокими морщинами на лице, членов — прочая родня, восседала и пристально за ним наблюдала. На вопросы о семейных делах отвечала Марта, рассказала про стабилизировавшееся, тьфу-тьфу-тьфу, здоровье отца, про сохранявшую всю свою деловитость мать, про учебу Хуго и его увлечение социализмом (на что реагировали равнодушнее, чем Алекс подумал бы), только об Альфреде Марта не знала, что сказать, — да и что говорить об обормоте, который крадет деньги из кассы отцовского магазина, чтобы спускать их в игорном доме? Затем взгляды сошлись на Алексе: откуда родом, кто отец-мать, чем занимается; теперь же заинтересовались кругозором.

— Мне кажется, что Россия сейчас на подъеме. Экспорт зерна растет, постоянно открывают новые угольные шахты, народу живется все лучше. Когда я семь лет назад приехал в Ростов, там даже водопровода не было, человек по улицам ездил, на лошади, с большой бочкой, продавал питьевую воду, а за это время у нас… — он стал загибать пальцы, — вымостили главные улицы, построили немало хороших каменных домов, четырех- и даже пятиэтажных, заменили газовые фонари на электрические…

— Трамвай, не забудь про трамвай, — переводя, вставила Марта быстро.

— Марта просит добавить, что электрический трамвай у нас теперь тоже есть и даже открыт электробиограф, — сказал Алекс с улыбкой, — и все это родилось отнюдь не по щучьему велению, как в сказке…

Марте пришлось объяснить, что это за сказка.

— Нет, это продукт экономической жизни. Нарождающийся капитализм, как говорит мой свояк.

Взгляды мужчин с самого начала были скептичными, холодными, ироничными, женщины же глядели доброжелательно, с одобрением.

— Вы оптимист, господин Буридан.

У лысого, с порочными чертами лица, украшенного очками в золотой оправе, дяди Эбергарда был, как подобает адвокату, звучный голос.

— Господин Беккер, человек, который начинает с нуля, обязан быть оптимистом.

Ответ понравился всем, он это почувствовал, но слишком уж радоваться не стал, симпатии — вещь капризная, точно как немецкая весна, когда они выехали из Берлина, светило солнце, а когда сошли с поезда в Николасзее, уже лил дождь, так что, если б им не выслали навстречу автомобиль (прокатились впервые в жизни!), все трое, маленький Герман в том числе, промокли бы до нитки.

— Значит, вы считаете, что Россия скоро опять будет доминировать в Европе, как во времена Николая Первого?

Старый Беккер словно пытался разгадать трудную загадку.

— На такой вопрос я ответить не могу, — признался Алекс. Он немного поразмыслил. — Я думаю, это зависит от Витте. То есть от того, останется он на своей должности или нет.

Возникло небольшое замешательство, женщины вообще не поняли, кого он имеет в виду, на лицах дядей тоже появилось особенное глупое выражение, каким иногда даже очень умные люди реагируют на что-то незнакомое, и только старый Беккер сохранил полное спокойствие. Он произнес по-немецки фразу, которую Алекс понял целиком:

— Витте — министр финансов России, толковый мужик.

— Почему вы так думаете? — спросил Алекса Эбергард с ноткой недовольства в голосе.

Алекс почувствовал, как у него вспотели руки.

— Когда я начинал свое дело, мне нередко приходилось туго из-за того, что рубль был страшно неустойчив, никто не знал, что сколько будет стоить завтра или послезавтра. Витте привязал рубль к золоту и проделал это так ловко, что даже цены не поднялись. Теперь у меня в банке «матильдоры» и «виттекиндеры», и я спокойно высчитываю, откуда какой прибыли могу ожидать, мне не надо нервничать, как раньше. Вести дела стало куда легче, результаты становятся лучше, и не только у меня.

Марте пришлось объяснять, что такое «матильдоры» и «виттекиндеры». Родня опять стала что-то между собой обсуждать, старый Беккер даже заспорил с Эбергардом.

— О чем они? — шепнул Алекс Марте на ухо.

Общение с тестем и тещей подействовало на его немецкий язык благотворно, но слов для диспута на экономические темы ему все-таки недоставало.

— Дядя Эбергард считает, что экономика — материя объективная, от одного человека, будь он хоть министр, мало что зависит. А дедушка напомнил ему о Бисмарке.

Адвокат, наверное, хотел, чтобы его слово всегда оставалось последним, он повернул свой широкий лоб, могучий подбородок и большой нос — последний был кажется фирменным знаком Беккеров — в сторону Алекса.

— Россия, конечно, богатая страна, много золота и прочих полезных ископаемых, просторные поля, плодородные почвы, но у вас очень отсталый народ. Дети крепостных еще наполовину рабы, по крайней мере внутренне, капитализм же предполагает самостоятельную личность.

Алекс кивнул.

— Это верно, более того, у нас не только отсталый народ, но и устаревшая техника. У крестьян до сих пор нет хороших сельскохозяйственных машин, заводы их производят мало, те, что есть в продаже, дороги, народу они не по карману. Но ситуация может измениться, поскольку Витте недавно отменил таможенные пошлины на импорт сельхозтехники.

Когда Марта перевела его ответ, Алекс краем глаза заметил, что рыжая двоюродная сестра Сильвия наклонилась и шепнула что-то на ухо своему мужу.

— Да, сегодня это так, но завтра, возможно, опять начнется таможенная война и появятся двойные пошлины, — вмешался в беседу похожий на денди двоюродный брат Марты Фердинанд, биржевой маклер, опустошавший один бокал пива за другим. — Нашим императорам надлежало бы заключить союз, как в былые времена, тогда экономические отношения стали б стабильнее. Но ваш Николай почему-то флиртует с французами. А ведь у него жена — немка.

Алекс разволновался.

— А почему Германия остановила Россию, когда наша армия была в двух шагах от Константинополя? Разве мусульмане вам большие друзья, чем православные? Вот откуда пошли наши раздоры.

Он обсуждал эту проблему с Арутюновым, тот часто ездил в Константинополь, вел дела со своими соотечественниками, тамошними коренными жителями, армянами, страдавшими под жестоким гнетом турок.

Ответ Алекса вызвал у родни общее оживление. Не только Эбергард, но и немногословный дядя Теодор, врач по женским болезням, казалось, хотел что-то сказать; но старый Беккер заставил всех замолчать.

— Господин Буридан, а вы знаете, кто финансирует строительство железной дороги из Константинополя в Багдад? Дойче банк. Как вы думаете, было ли бы это возможно, если б русские захватили Дарданеллы?

Алекс впал в замешательство.

— Неужели железная дорога так важна, чтобы из-за нее ссориться с друзьями?

— В политике нет друзей. Политика — это непрестанная борьба за благополучие своего народа. Не победишь ты, победят другие. Посмотрите на Англию, какая она богатая и могущественная! Благодаря чему? Благодаря колониям. Багдадская железная дорога дает немцам шанс добраться до Индии и наступить англичанам на пятки.

В Алексе проснулось любопытство.

— А как эта железная дорога дойдет до Константинополя? У вас же нет с Портой общей границы.

Старый Беккер не успел ответить, его опередил двоюродный брат Марты Константин, студент с бледным лицом.

— Нет, так будет.

— Каким образом?

— Если два немецких государства, Германия и Австрия, захотят, для них не будет ничего невозможного, ни на востоке, ни на западе. Конечно, это займет немало времени, но когда-нибудь великая Германия будет простираться от Эгейского моря до Финского залива.

Алекс был потрясен — ну и аппетиты у немцев! Правда, выпад Константина вызвал, кажется, разногласия и среди Беккеров.

— О чем они опять? — шепнул Алекс.

— Дядя Теодор говорит, что это глупость, ибо означало бы войну с Россией, Константин же полагает, что война в любом случае неизбежна. Он утверждает, что Восточная Пруссия и балтийские герцогства должны быть присоединены к Германии, Польше же можно оставить статус вассального государства.

— А ты спроси, они революции не боятся?

Хуго часто говорил, что немецкие рабочие самые образованные и потому будут первыми, кто начнет революцию, нужен только внешний толчок, но Беккеры, видно, точку зрения свояка не разделяли; ответить взялся худой, напоминавший тестя Карла дядя Теодор. Он поднял бокал с пивом и сделал вид, что изучает золотистый напиток, потом сказал философически:

— Немец, господин Буридан, не француз. Немцу не нужна свобода, немцу нужно пиво. Когда его доход растет хотя бы на десять бутылок пива в год, он доволен. Скорее революции можно ожидать в России.

Алекс хотел поспорить, сказать, что, по его мнению, русский человек существо богобоязненное и верное царю и кучка террористов, сеющих смуту, ничего не добьется, но открылась дверь и вошла двоюродная сестра Дагмар, безликая тридцатилетняя старая дева, которая, по словам Марты, несмотря на солидное приданое, так и не нашла себе мужа и теперь вела хозяйство старого Беккера; сейчас она пришла с известием, что стол накрыт.

Алекс, по примеру других, поднялся, облегченно вздохнув: беседа оказалась изнурительной. Улыбнувшись в ответ на улыбку Марты, он подал жене руку, и они вышли из салона в фойе. Дом Беккеров с первого момента вызвал у Алекса чувство, похожее на почтение, по количеству помещений он, правда, был меньше, чем мыза Лейбаку, но обставлен намного богаче, современнее и с большим вкусом — высокие потолки, вместо обоев лакированные деревянные панели, темный дубовый паркет, сверкающие хрустальные люстры, высокие восточные вазы и картины в позолоченных рамах.

Перед одним из полотен шедший перед Алексом и Мартой старый Беккер остановился.

— Дедушка спрашивает, узнаем ли мы, кто это, — сказала Марта.

С картины на них смотрел молодой еще мужчина с волевыми чертами лица и с каким-то особым, немного безумным блеском в глазах. Казалось, он намеревается сдвинуть с места земной шар, и единственное, что ему мешает, это отсутствие в пределах досягаемости точки опоры.

— Это сам дедушка пятьдесят лет назад, — продолжала переводить Марта. — Дедушка говорит, что он был грюндером. Он спрашивает, знаешь ли ты, кто такие грюндеры.

Алекс не знал.

— Грюндеры — это те, кто создал фундамент немецкой экономики, — объяснил Беккер. — Мы начали на пустом месте, до нас были только князья и графы, все остальное население занималось ремеслом и сельским хозяйством. Мы построили заводы и фабрики, мы проложили по всей Германии железные дороги. Двое моих приятелей, братья, сделали бы Марокко немецкой колонией, если бы правительство не струсило. Другие двое приятелей ездили в Англию охотиться за тайной производства стали, одного поймали и убили, другой вернулся живым, и это его пушки в 1871 году поставили Францию на колени. Мы достигли б еще очень многого, если бы Бисмарк не совершил единственную ошибку в своей жизни — он велел разделить контрибуцию между бюргерами для покрытия государственного займа. Но разве народ когда-нибудь умел сделать с деньгами что-то разумное? Если б это золото было вложено в промышленность, у нас не было бы никакой стагнации…

Беккер возмущенно махнул рукой.

— Вы тоже грюндер, — обратился он к Алексу глядя ему прямо в глаза. — Вы — первооткрыватель. Я вам советую никогда не доверять экономическому росту. Каждый бум рано или поздно кончается крахом. Я выбрался из трудностей, но если б вы знали, сколько моих приятелей, клиентов и конкурентов застрелилось…

Они остались в фойе втроем, остальные родственники уже прошли в обеденный зал, но Беккер не торопился присоединиться к другим. Он остановился у следующей картины, на которой была изображена молодая, очень худая женщина, сидящая в кресле, впившись тонкими длинными пальцами в подлокотники.

— А это кто?

Женщина немного напоминала Марту, у нее тоже были пышные светлые волосы и серо-голубые глаза, но взгляд не радостный и даже не спокойный и уверенный, а печальный, можно сказать, взгляд отчаявшегося человека. Беккер откашлялся, и Алекс заметил, что у него в углу глаза повисла слезинка.

— Это, Марта, твоя покойная бабушка. Ей было всего двадцать шесть лет, когда она умерла. Вы знаете, что мы с ней были очень бедны? Я был третьим сыном дрезденского пекаря, мой старший брат помогал отцу печь хлеб, средний доставлял его на дом богатым клиентам, а из меня отец хотел сделать счетовода. Жозефина была и вовсе внебрачным ребенком, ее мать, прачку, совратил какой-то проезжий дворянин. Когда мы с Жозефиной впервые вышли погулять, на прощанье я взял ее руки в свои, они были мягкие-мягкие, кожа как шелк. Я поцеловал их и подумал: надо сделать так, чтобы эти руки никогда не стали шершавыми. Но как этого добиться, ведь и ее ждала судьба матери: всю жизнь стирать чужое белье. Мы сбежали из дому, поехали в Берлин, и я поступил на службу к одному еврейскому банкиру, поскольку хорошо считал. Деловые люди из немцев заметили, как ловко я это делаю, и предложили помочь мне открыть свой банк, они не хотели выплачивать проценты евреям. Так все началось. Жозефина, несчастная, легкой жизни так и не увидела, когда родились Эбергард и Теодор, мы еще считали каждый грош, а вскоре после рождения Карла она заболела. Я отложил немного на черный день, бо`льшая часть сэкономленного ушла на врачей, но когда стало ясно, что Жозефине ничто не поможет, я пригласил художника… Хотел сохранить ее красоту…

С верхнего этажа послышался детский плач. Марта разволновалась.

— Герман проснулся. Извини, дедушка.

Оба, как Беккер, так и Алекс, провожали взглядом легко бежавшую вверх по широкой, украшенной большими круглыми лампами лестнице Марту, до тех пор пока она не свернула в коридор.

— Я хочу сказать вам кое-что, пока Марты нет, — сказал Беккер. — Насколько вы знаете немецкий? Вы меня поймете?

— Не уверен, — признался Алекс.

— Подождите!

Беккер ушел и сразу же вернулся, его сопровождала очередная двоюродная сестра, интересная молодая женщина с такими же пышными, как у бабушки, но неожиданно черными волосами, к тому же заметно полнее и с чувственным ртом.

— Первый муж Беатрисы был русским, она немного знает русский язык, — пояснил Беккер и стал быстро что-то говорить.

— Дедушка спрашивает, вы очень удивлены, что ваш тесть… как бы это сказать… что его материальное положение не столь прочное, сколь у его братьев?

Алекс дипломатично ответил, что поскольку он сам родом из весьма бедной семьи, то в его глазах материальное положение тестя достаточно прочно.

Старый Беккер выслушал ответ и продолжил, по мнению Алекса, длинно и запутанно.

— Дедушка просит, чтобы то, что вы сейчас услышите, никогда не пересказывали Марте. Марта женщина, и ее чувства надо щадить, вы же мужчина и должны видеть жизнь такой, какая она есть.

Алекс обещал.

— Я думаю, Марта вам не говорила, впрочем, наверняка она и сама не знает, что ваша теща была очень известной дамой. Она приехала в Берлин из Курляндии вместе с мужем, а когда муж умер, вела здесь весьма свободный образ жизни.

На лице Алекса отразилось, видимо, немалое смущение, поскольку Беккер вмешался в перевод.

— Вы не знали, что госпожа Каролина уже была раньше замужем?

Алекс покачал головой: разумеется, Марта ему рассказала, что семья Беккеров была против брака ее родителей, вот почему они уехали в Россию, но Марта полагала, что их отпугнула разница в имущественном положении.

— И однако, это правда, — продолжила Беатриса. — В конце концов госпожа Каролина растранжирила полученное от мужа наследство и стала искать способ себя обеспечить. И тут ей попался Карл. Она была старше него и куда опытнее. Дедушка несколько раз предупреждал Карла, чтобы он не делал глупостей, но госпожа Каролина крепко за него взялась. Как последнее средство дедушка был вынужден предъявить Карлу ультиматум: или госпожа Каролина, или семья.

— И Карл выбрал Каролину?

— Да.

Алекс подобрался.

— Я думаю, он решил правильно.

Теперь был черед Беккера смотреть на него непонимающе.

— Если б он выбрал семью, у меня сейчас не было бы Марты.

Когда Беатриса перевела это предложение, Беккер громко и чуточку искусственно рассмеялся.

— Молодец, грюндер! Хорошо сказано.

Он даже похлопал Алекса по плечу и почти извиняющимся тоном что-то сказал Беатрисе.

— Дедушка надеется, что вы не считаете его каким-то извергом. Когда у Карла в России возникли материальные трудности, семья ему немало помогла.

Алекс кивнул, верю, мол, и они пошли в обеденный зал, где был накрыт длинный стол. Родня в полном составе стояла у стены и ждала. Переступив порог, Алекс снова почувствовал на себе взгляды всех присутствующих. Старый Беккер медленно прошел в конец зала, сел во главе стола и задумчиво погладил свою эспаньолку. Все остальные тоже принялись отодвигать стулья. Алекс нерешительно огляделся, не зная, где сесть, — Марты все еще не было, наверное, занималась Германом, но тут к нему подошла двоюродная сестра рыжая Сильвия и пригласила занять место рядом с собой.

Глава четвертая. Простосердечный сын свободы

Послеобеденное время выдалось горячим. Сначала в магазин гурьбой ввалились старочеркасские казаки, бравые, с густыми усами, в тулупах, папахах и высоких сапогах. Они дымили своими папиросами, пока в помещении не стало нечем дышать, сомневались и колебались, что купить, чего не купить, никак не приходя к решению. Добрый десяток раз Алексу пришлось объяснять, почему иностранное семенное зерно такое дорогое и почему он все-таки рекомендует именно его, — казаки не верили, посмеивались с хитрецой, перемигивались, мол, нас даже еврей не надует, о тебе и речи нет. Не помогли и длинные красочные описания, как в Европе выводят новые сорта, и даже вырезанная из «Приазовского края» статья, автором которой был сам Алекс. В конце концов его терпенье лопнуло.

— Господа! Как бы вам понравилось, если бы ваш сын женился на собственной сестре, то бишь на вашей же дочери?

Казаки были потрясены.

— Пшенице тоже нужна свежая кровь, как и людям.

Едва успели казаки загрузить мешки в свои сани и уехать, как перед магазином остановились новые, из которых вылез, на четверть часа раньше условленного времени, родственник градоначальника фон Пиллау в собольей шубе, донельзя сердитый на государственный банк и коренное население.

— Когда бунтовщики месяц назад разбили у меня окна, бросили в подвал бомбу и ни с того ни с сего застрелили швейцара, государство для моей защиты ничего не сделало, ни одного полицейского не было на расстоянии версты, а теперь, когда я иду просить кредит на льготных условиях, мне заявляют: ваша просьба не отвечает интересам государства.

Только потихоньку Алекс понял, как много на самом деле в этом городе немцев и какие они влиятельные. Лояльные в официальном обиходе, за спиной они с удовольствием злословили о русской лени и, где возможно, старались вести дела со своими, в узком кругу, куда после женитьбы был принят и Алекс. Фон Пиллау, главным интересом которого был пивзавод, недавно прикупил земли близ города, и теперь ему понадобились машины, чтобы ее возделывать. Алекс посоветовал ему не скупердяйничать, скупой платит дважды, и обзавестись самой современной немецкой сеялкой, рассчитанной на двух лошадей.

— Скоро на полях лошадей заменят автомобили, тогда вы просто запряжете в нее автомобиль, и она будет работать дальше, — пошутил он.

Оба посмеялись над этим полетом фантазии, но сеялку фон Пиллау действительно купил, вдобавок приобрел еще два плуга «Реформ», «Летучего голландца», на пробу, как он сказал, и культиватор.

— Один «Триумф Джонсона» осенью мне бы тоже не помешал, — сказал он.

Алекс обещал ему выписать все известные ему «триумфы», начиная с полтавского и кончая плевенским.

— Да, в последнее время нас больше настигают крахи, — посмеялся фон Пиллау кисло.

Они какое-то время обсуждали несчастливую японскую войну и пришли к общему мнению, что если бы Николай не влез в эту авантюру, никакой революции не было бы.

— Я за год до того ездил в Германию, хвастался, как у нас все идет в гору, — посетовал Алекс, — вернулся, и месяца не прошло, как Витте выставили, а потом и в сторону Маньчжурии поехали эшелоны. Родственники теперь считают меня полным болваном.

— Откуда вам было знать, что взбредет в голову императору! Выберем Думу, может, и от нас будет что-то зависеть, — утешил его фон Пиллау.

— Может, сначала выберем ресторан, чтобы обмыть покупку? — предложил Алекс, но фон Пиллау извинился и отказался.

— У меня в пять часов Дворянское собрание, будем обсуждать вопросы безопасности. Социалисты — народ коварный.

Алекс кивнул: да, бунт подавлен, но он может и повториться.

— Ваш свояк тоже как будто связан с революционерами? — поднимая воротник шубы, поинтересовался фон Пиллау осторожно.

— Да, и я удивляюсь: что у него за тяга к этим мазурикам? Тесть у меня такой спокойный человек, — ответил Алекс сдержанно.

Он не хотел говорить, что Хуго пропал и вся семья обеспокоена его судьбой: последнее письмо пришло из Москвы как раз перед боями на Пресне.

— О да, Беккер — честный человек, — согласился фон Пиллау. — Для делового человека даже слишком честный. В России так нельзя. Вы знаете историю, как его корабль с семенами льна застрял на мели?

Алекс опять кивнул: Беккер ему рассказал, как за одну ночь потерял состояние. Уровень воды в устье Дона менялся резко, сейчас об этом сообщали по радио, но десять лет назад ничего такого не было, и весь груз Беккера утонул.

— Насколько человеческая жизнь зависит от случайностей, а? Изобрел бы Попов радио чуть-чуть раньше, был бы мой тесть и по сей день негоциантом.

Попов сам ездил в Ростов и наладил радиосвязь с устьем Дона.

— Дело не в Попове, — сказал фон Пиллау уже в дверях. — Дело в Парамонове! Потопил конкурента.

Это тоже не исключалось, конкуренция в экспортных делах была острой и иногда грубой. Сам Алекс старался держаться от этой сферы подальше, лишь иногда отправляя за рубеж небольшие партии с помощью Арутюнова.

Проводив фон Пиллау, Алекс подождал, пока его сани растворились в сумерках, вернулся в магазин и прошел в кабинет за торговым залом. До сих пор он сдерживался, но теперь уже не мог обуздать порыв радости и хотел быстро сообщить Конраду об успешной сделке. Он нацарапал текст телеграммы на бумаге и поднял телефонную трубку, но чудо техники молчало. Алекс несколько раз без толку покрутил рычажок: фон Пиллау был прав, с безопасностью дела обстояли плоховато. Хотя кто знает, возможно, никто и не перерезал провода, может, просто дежурный телефонной станции в очередной раз напился. Таскаться до телеграфа он все-таки не стал, а снова сел за стол и написал в Германию короткое письмо, в котором, помимо прочего, просил Конрада отправить ему парочку «Триумфов Джонсона». Он уже заканчивал послание, когда зазвонил колокольчик: с товарной станции вернулся Август Септембер с сообщением, что семена банатки, добиравшиеся через Киев, прибыли, надо выгрузить их и отвезти на склад.

— Ну так выгрузи и отвези, — сказал Алекс, не поднимая головы от письма, осталось еще передать привет Сильвии и всем прочим Беккерам.

Однако Август выполнять распоряжение не спешил. Он сел напротив Алекса в кресло, предназначенное для самых важных клиентов, и закурил папиросу.

— Может, позвонишь на всякий случай Арутюнову?

Алекс понял, в чем дело, — Август боялся. Осенью во время забастовки ему крепко досталось: отдавал швартовы константинопольский пароход, на который десяток бродяг, с которыми Алекс договорился, должны были под прикрытием темноты погрузить его мешки, но портовые рабочие прознали, явились в полночь на причал и поколотили штрейкбрехеров; Августу разбили бровь, и он громко жалел, что сменил безопасную работу кассира речного вокзала на беспокойные обязанности помощника Алекса. Из беды помог выбраться Арутюнов, который вызвал из Нахичевани родственников и знакомых — их было много, и они были вооружены ножами. Бастующие струсили, армяне втащили мешки на пароход и не взяли с Алекса ни копейки.

— Телефон не работает, — бросил Алекс лаконично. У него и в мыслях не было во второй раз беспокоить Арутюнова, уже не декабрь, подстрекатели были или повешены или сбежали, рабочие опять стояли за станками, а грузчики таскали мешки с зерном.

«Кавалер двух месяцев» еще некоторое время ерзал в кресле, пару раз демонстративно и душераздирающе вздохнул, но когда понял, что ничто не поможет, встал и потушил окурок.

— Подожди! Закинь-ка это по дороге в почтовый ящик.

Август сунул конверт с письмом Конраду в карман и поплелся вон из магазина, Алекс же вынул гроссбух и внес в него сегодняшние сделки. Когда он с этим покончил, было уже почти восемь. Он встал, надел зимнее пальто, потушил свет как в кабинете, так и торговом зале, запер дверь и вышел на резкий, ледяной, словно явившийся из Мурмана ветер. Было непостижимо, каким образом северные ветры не застревали в средне-российских лесах, а добирались до донской степи, однако они были здесь и гуляли хозяйски по городу.

Улица была пуста и темна, большинство фонарей бунтовщики поразбивали камнями, и когда их заменят на новые, не знал, наверное, даже Святейший синод. Идти было трудно, ветер дул навстречу, с размаху бил снегом в лицо, настоящая метель, странно, что так далеко на юге зима могла быть столь свирепой. Издали неровным шагом, словно пошатываясь, приближался человек. Пьяница, подумал Алекс, но потом понял, что идущий навстречу сражается с дующим в спину шквальным ветром, который стремится его приподнять и нести дальше по воздуху. Тут вечерний гуляка дошел до уцелевшего фонаря на углу у гимназии, и Алекс вздрогнул — он узнал Марту, жена напомнила ему колосок на поле, который сгибается на штормовом ветру, но не ломается. Встревожившись, не случилось ли чего дома, Алекс вступил в тяжкую борьбу с метелью и не умерял усилий до тех пор, пока жена с холодным носом, но сияющими от счастья глазами не оказалась в его объятьях.

— Сумасшедшая, кто тебе позволил? Вечером, в темноте?

— Я хотела позвонить, но телефон не работал. Это как черная магия: всякий раз, как ты мне нужен, линия не в порядке.

— А если бы на тебя напал грабитель?

— Две конфеты у меня в кармане найдутся, но больше ему поживиться было бы нечем.

Весело рассмеявшись, Марта высвободилась из объятий мужа, Алекс обнял ее за плечи, и они стали вместе, одолевая продуваемую насквозь улицу, продвигаться в сторону Большого бульвара.

— К тебе пришел гость. Уже два часа сидит на кухне и ждет. Я пригласила его в комнату, отказался, предложила пообедать — не хочет. Только курить попросил разрешения.

— Кто это?

— Угадай.

— Менг?

— Разве Менг не знает, где твой магазин?

— Кто тогда?

— Твой брат.

— Какой брат? У меня нет братьев.

— Есть, целых три.

— Это сводные братья. Полубратья, говоря по-эстонски.

— Полу или четверть — все равно. Брат есть брат.

— Кто же из них?

— Ханс.

— Ханс?!

Если бы это оказался Адо, Алекс удивился бы меньше, тот по его примеру переселился в Россию, правда, ближе к дому, в Тверскую губернию, но Ханс и Тыну никогда в жизни не ступали ногой даже за границу волости.

— Он совсем не похож на тебя, на голову выше, плечи как у циркового борца, ручищи такие, что страшно становится, а сам кроткий. Мне кажется, он чего-то боится, у него глаза несчастные, как у теленка.

— Никакой он не несчастный, он — старший сын, наследник хутора.

— О, я представляю себе, как он там вкалывает. Вырывает дуб с корнями, перекидывает через плечо и тащит…

Шутя и смеясь, они дошли до дома, свернули во двор и поднялись наверх по длинной лестнице. Алекс отпер дверь, в квартире царила тишина, только из детской доносился мелодичный голос Татьяны: наверное, читала детям на ночь сказку. Он помог Марте снять пальто, повесил его в шкаф, разделся сам, сунул ступни в меховые тапочки, это было его маленькой слабостью — держать ноги в тепле, и первым делом заглянул в детскую.

Герман и София были уже в постели, каждый у своей стены, увидев отца, они сразу сели. Алекс обнял и поцеловал их, а потом повернулся к Татьяне, которая, когда он вошел, вскочила со стула. На плечах девушки лежали густые каштановые волосы, круглые щеки пылали от юности и здоровья, из-под длинных ресниц на Алекса с восхищением смотрели наивные карие глаза.

— Что вы читаете?

Татьяна покраснела.

— Каштанку.

— Но это же такой печальный рассказ, — удивился Алекс.

Он знал, что нравится гувернантке, и забавлялся, слегка поддразнивая ее; однако Татьяна отличалась не только стеснительностью, но и находчивостью, не зря она числилась в лучших ученицах гимназии.

— Печальная, но трогательная, — подобравшись, возразила она бойко.

— Да, трогательная, это верно, — согласился Алекс. — Может быть, только печальные истории и бывают такими? Вы знаете хоть один веселый, но трогательный рассказ?

Татьяна задумалась всерьез, от напряжения у нее даже появились морщины на лбу.

— Не знаю, — призналась она в конце концов. — Но я поразмыслю еще, и если вспомню какой-нибудь, скажу завтра.

Алекс пожелал детям спокойной ночи и вернулся в прихожую, туда же одновременно с ним из спальни на цыпочках вышла Марта.

— Все в порядке, — шепнула она. — Так я и думала, что Рудольф не проснется. Раз уж уснул, значит, будет спать до утра.

— И где же наш гость издалека? — спросил Алекс нарочито громко, идя по коридору.

— Сидит на кухне. Он такой скромный, — подхватила Марта игру мужа.

Ханс в связанной матерью фуфайке, грубых шерстяных штанах и толстых носках действительно сидел в углу кухни на табурете. Увидев Алекса, он с удивительной легкостью поднялся, но подходить ближе и не подумал, а остался стоять там же, ссутулившись и безвольно свесив руки.

— Ну здравствуй, здравствуй, полубрат, — сказал Алекс дружелюбно, но не без легкой насмешки — он слишком хорошо помнил, как Ханс давал ему тумака, дергал за уши и однажды даже сунул за воротник дождевого червя; от тирании старшего брата Алекс и сбежал на работу в мызу, как только немного поумнел.

— Здравствуй, — буркнул Ханс, не глядя на него.

— Идите в комнату, сейчас будем ужинать.

Марта, которая наблюдала за встречей братьев с удивлением, чтобы скрыть смущение, стала хлопотать, поставила кастрюлю с супом на плиту и вынула из шкафа хлеб.

— Пошли отсюда, мы мешаем, — позвал Алекс.

Послушно, хотя и с явным нежеланием Ханс последовал за ним в гостиную, однако сесть на «трон» отказался категорически, устроившись на обычном стуле. Алекс спросил сначала, как здоровье матери, потом поинтересовался, как поживают сестра, отчим, Тыну и Адо. Выяснилось, что Эльза вышла замуж и перебралась к мужу, — это была новость.

— Когда?

— Весной.

— Что же вы не написали? Может, приехал бы на свадьбу.

— А свадьбы и не было, жених — вдовец.

— С детьми?

— Нет, одинокий как пень.

С остальными тоже ничего плохого не случилось, и Алекс успокоился.

— А сам ты? Какими ветрами тебя занесло в такую даль?

— Мои дела плохи. За мной гонятся.

Действительно, у сводного брата даже руки тряслись, настолько велик был его страх.

— Да кому ты нужен?

Ханс заговорил. Прерывисто и запинаясь, он рассказал, что в декабре в уезд пришли «вуционеры» из Ревеля и сказали, что теперь все, время немцев кончилось, надо идти жечь мызу.

— И вы пошли?

— Ну раз уж вуционеры сказали…

Помещик бежал в Петербург, управляющего немного потрепали, но отпустили живым, усадьбу сожгли, амбары и хлевы разграбили, добычу развезли по хуторам и объявили Республику Лейбаку.

— А дальше?

— А дальше пришли казаки…

В соседней мызе казнили человек десять, когда эта новость дошла до Лейбаку, Ханс вместе с еще одним хуторянином сбежал. У спутника были родственники в Харькове, он там сошел с поезда, Ханс же поехал дальше.

— Зачем вам надо было идти грабить? Разве вам Манифеста мало было?

— Манифест не земля…

— По Манифесту сейчас выберут Думу, если туда попадут правильные люди, дадут и землю.

— Сколько этого ждать придется…

— Ничто не делается за один день. Мызу, которую вы сожгли, надо тоже отстроить. Немалая работа.

Ханс не ответил, но злой взгляд, который он бросил на Алекса, говорил сам за себя. «С каких пор ты, Алекс, стал защищать немцев? С того времени, когда женился на немке?» Алекс ответил ему тоже взглядом: «Я защищаю не немцев, а неприкосновенность частной собственности. Если у меня сожгут магазин со всем товаром, что я делать буду? Куда я с семьей пойду? Да и сам ты — какую песню ты запоешь, если соседский батрак запалит крышу твоего хутора?»

Пришла Марта, стала накрывать на стол, Ханс воспользовался случаем и перевел разговор на другое.

— У вас, видать, тоже был тарарам что надо. Я сошел с поезда, гляжу, вокзал весь в дырках от снарядов.

— А ты что, думаешь, у нас нет «вуционеров»? Хватает, и покрепче, чем ваши. Две недели удерживали вокзал, пока их не выкурили. Настоящая маленькая война вышла, все магазины были закрыты, Марта сама пекла хлеб.

— А теперь спокойно?

— Тьфу-тьфу-тьфу! Как на кладбище.

Марта принесла супницу, Алекс вынул по поводу прибытия гостя из буфета графин с водкой. Когда он пошел в кладовку за солеными огурцами, то увидел выходившую из детской Татьяну, пригласил и ее за стол, но девушка засмущалась, сказала, что торопится домой.

Они поужинали, попили чаю, когда Марта пошла на кухню мыть посуду, Алекс спросил:

— Что ты дальше делать собираешься?

— Подумал, обожду где-то, пока дома все не уляжется.

— Если хочешь, можешь остаться здесь. Мне бы как раз пригодился второй помощник, Август уже один не справляется. Я, кажется, писал, что сговорился с одним нашим немецким родственником, он посылает мне сельскохозяйственные машины, а я их здесь продаю, помимо семенного зерна. Но где мы тебя устроим? Когда я снял эту квартиру, она была для нас даже велика, но теперь сами едва помещаемся. Надо бы купить дом, но Марта против, ей тут нравится… Ну как, Марта, может, все-таки купим дом?

Достававшая из буфета тарелки для пирожных Марта громко запротестовала.

— Алекс, от добра добра не ищут, — сказала она по-русски.

Ханс смотрел недоуменно, и Алекс усмехнулся.

— Не понял? Не могу перевести тебе ее слова в точности, у нас нет такой поговорки. «Достаточно и того, что есть», примерно так.

— Ega kull kullale liiga tee, — буркнул Ханс.

— По-русски это что-то вроде «Кашу маслом не испортишь»… Переверни эту мысль, тогда будет верно. А что касается тебя, то мы можем снять тебе где-нибудь комнату.

Ханс осмелел от водки.

— Я бы лучше пожил в деревне, — возразил он. — Я боюсь полиции. Что я скажу, если станут спрашивать, кто я и откуда, я даже по-русски толком не говорю.

Алекс подумал немного, затем посмотрел на часы. Было уже больше девяти, но вряд ли фон Пиллау после Дворянского собрания сразу лег спать.

— Подожди, я пойду, позвоню.

Он пошел в прихожую, снял трубку и попробовал покрутить рычажок: телефон заработал.

— Порядок, — сказал он, вернувшись через пару минут. — Я договорился с одним помещиком. Он как раз сегодня приходил ко мне покупать машины для своих новых полей. Я сразу подумал, что ему будут нужны люди. Он очень обрадовался, когда услышал, что ты — мой родственник, то есть не усский.

— А кто же он сам? — спросил Ханс недоверчиво.

— Немец.

Эта новость Ханса, кажется, не обрадовала, но возражать он не посмел.

— Только он завтра утром едет в Москву, так что недельку тебе придется пожить у нас. Может, и хорошо, привыкнешь немного, Марта поучит тебя русскому языку. И новую одежду нам надо для тебя заказать, в таком виде я тебя к фон Пиллау не пущу. Завтра же отвезу к портному. Когда станешь на ноги, вернешь долг.

Алекс вспомнил, что в ванной, в топке, не разведен огонь, прошел туда, но в печи уже трещали дрова, Марта, не желая мешать братьям, взяла работу на себя. Потрогав еще прохладную воду, он вернулся в гостиную, где застал бурную сцену: Марта с простынями в руках пыталась пробиться к кожаному дивану, Ханс же заслонял ей дорогу своим медвежьим телом и пытался объясниться на прескверном русском языке.

— На кухню! На пол! Матрац есть? Отлично. Нету? Тоже сойдет.

— Алекс, ну скажи, что мне делать с этим человеком, он хочет лечь спать на полу в кухне!

Алекс усмехнулся.

— Выполни желание гостя, он привык.

Однако лечь спать, не помывшись, он Хансу не позволил, хоть тот и доказывал, что чистый, ходил, мол, перед отъездом в баню. Проводив брата в ванную, он показал, из какого крана идет горячая вода, из какого холодная и как вставить затычку, чтобы вода из ванны не вытекла. Оставив брата раздеваться, он вместе с Мартой прошел на кухню, они отодвинули стол под окно и расстелили на полу матрац.

— Какой упрямый! — удивлялась Марта.

— Чурается, — объяснил Алекс, — никогда в жизни городской квартиры не видел.

Отправившись полюбопытствовать, как брату нравится мыться по-барски, он обнаружил, что Ханс сидит в пустой ванне весь в мыле и наливает воду из крана в таз.

— Почему ты ванну водой не наполнил?

— Я что, гусь, чтобы плавать?

Алекс пришел на помощь, наполнил таз, облил брата водой, раз, потом второй и третий, под конец Ханс даже закряхтел от удовольствия. После купанья он облачился в выданный ему старый халат Алекса, который оказался мал, но по крайней мере закрывал срамные места.

— Надо тебе и белье купить.

Потом они пошли на кухню.

— Утром придет служанка, смотри, не вздумай ее лапать, — поддразнил брата Алекс.

Пожелав Хансу спокойной ночи, он заглянул в гостиную, Марта восседала на «троне», подобрав под себя ноги, она так углубилась в книгу, что даже не заметила мужа.

Тихо, чтобы не помешать жене, Алекс, осторожно ступая, прошел в ванную, взял тряпку и стал мыть ванну.

Простосердечный сын свободы — только вчера он сидел, опустив привыкшие таскать бревна плечи и сложив руки на коленях, на своем обычном месте в углу кухни, смотрел наивным взглядом, как чадит сковородка, слушал, как потрескивает тесто, а сегодня? Где он теперь? Неужели подо льдом, пошел на корм рыбам? У кого хватило сил и дерзости убить такого великана? Зачем надо было его убивать? Но пропасть он пропал, уже третий день. Пошел после обеда к портному за костюмом и не вернулся. Как объяснил перепуганный портной, костюм он получил и сразу надел, старую же одежду, завернув в газету, взял с собой. Куда он мог пойти? Неужели в какой-нибудь портовый кабак, как боится Алекс? «Черт меня побери, почему я выдал ему карманные деньги, — проклинает он себя. — У Ханса голова большая, но ум в ней детский, а водку он пить никогда не умел. Если напился и увидел доступную бабенку, мог пойти с ней в какой угодно притон». Что в этом притоне с братом могло приключиться, Алекс не говорит, но понятно, что ничего хорошего. Папе он сказал прямо (тестю доверяет больше, чем жене): попал, наверно, в лапы каких-то подонков, те посмотрели, что чужак, хорошо одет, при деньгах, и порешили — нож в брюхо, труп в прорубь. Может, выплывет весной, а может, и нет.

Неужели Ханс мог пойти с какой-то продажной женщиной? Какая сила отнимает у мужчин разум? Что за неестественные желания бушуют в них, заставляя терять осторожность? Похож по повадкам на ребенка, в свидетельстве о рождении в качестве талисмана лежит фото матери — и как это совмещается со столь грязной потребностью? Алекс не может даже официально обратиться в полицию, как он объяснит, кто такой Ханс и почему сюда приехал. Через доктора Эберга он пытался втихомолку узнать, не привезли ли в морг человека с такими приметами, а фон Пиллау показал ему списки арестованных, но никого, похожего на Ханса, так и не нашлось. Может, он вернулся домой? Так они сказали Татьяне, но даже гувернантка поверила не совсем. Чего ради возвращаться туда, откуда только что в панике удрал? Будь он Хуго, можно было бы подумать, что он нашел себе подобных и те его где-то спрятали, но Ханс ведь даже русского языка толком не знает…

Тайна, вот что не дает покоя, тянет снова и снова на набережную. Ледяное поле ровное, гладкое, блестит на солнце, но никто не знает, что оно скрывает. «Он умер, здесь его могила», даже этого о нем не скажешь. «Он не был создан для людей». Это правда.

Управляющий Лейбаку, приехавший на рынок продавать мед, посадил Алекса в свои сани, но последние четыре километра ему все равно пришлось топать пешком по непроторенной заснеженной тропинке. Смеркалось. Встретиться с глазу на глаз с волками не хотелось, но и идти быстрее тоже было невозможно, мешала ледяная корка, сквозь которую проваливались ноги, даже его, человека далеко не самого большого веса. Лишь одна цепочка заметеленных следов примерно недельной давности указывала, что где-то поблизости живут люди. На всем его долгом пути его окружали тысячи мужчин и женщин, заполнявших городские улицы и перроны вокзалов. Все куда-то ехали, покупали что-то, продавали — здесь царила тишина. Только лес и больше ничего. С левой стороны ряды голых берез и черной ольхи, справа зеленые елки и сосны — так запланировал дед нынешнего графа и посадил его отец; пара свежих вырубок давала понять, что их отпрыск опять поехал в Европу играть в рулетку.

Дальше четкость распределения деревьев пропала, лес стал неровным, пышно разросшаяся ольха погребла под собой отдельные маленькие елочки — хозяин соседнего хутора предпочитал торговать самогоном, а не лесом. Выглянула луна, и при ее свете Алекс увидел знакомую поляну и в ее конце еще более знакомое бревенчатое строение. Каким низким казался родной дом после ростовских, московских и берлинских! Снег хрустел под ногами, звуки в тишине зимнего вечера должны были разноситься далеко — так оно и было, вскоре в ответ зазвучал злобный лай. Раньше выбегать во двор посмотреть, что происходит, было обязанностью Алекса; новый «привратник» был ленивей, дверь заскрипела только тогда, когда он уже лавировал между яблонями. Кто-то стоял на пороге, то ли Симм, то ли Тыну, стоял и ждал, словно его и не интересует, кто пришел, родственник или разбойник. Струхнул, что ли?

— Тебя не узнать!

Эту фразу Алекс сегодня уже слышал из уст управляющего, хорошо еще, что и Симм для начала не сказал: «Здравствуйте, господин!»

— Зато ты, отчим, совсем не изменился.

Рукопожатие Симма было вялым, как и он сам. Алекс тоже не был богатырем, но подобные пальцы при желании даже он мог сломать. Стряхнув в сенях снег с сапог, он хотел уже войти в комнату выпрямившись, но в последний миг вспомнил про низкую притолоку и наклонился.

Мать сидела за столом, нацепив очки, и при свете керосиновой лампы читала что-то, наверное календарь. Тыну валялся в постели, подложив руки под голову. При появлении Алекса сводный брат оказался на ногах сразу, прямо, как ванька-встанька, мать, наоборот, не торопилась, подняла голову от книги медленно, словно нехотя. Расстегнув пальто, Алекс подошел и поцеловал мать в лоб. У Беккеров был обычай обниматься, но в его семье таких нежностей не водилось.

— Я был по делам в Москве и подумал, что воспользуюсь случаем. Велика все-таки Российская империя, в ее просторах можно так затеряться, что пройдут годы, пока встретишь близкого человека.

Он подумал, что кто-то сразу спросит про Ханса, мол, разве старший брат до тебя не добрался, но все молчали. На всякий случай он заглянул через открытую дверь в заднее помещение, а вдруг поджигатель мыз дрыхнет живой и здоровый на постели, но комната была пуста. Он достал из портфеля банку икры и плитку шоколада.

— Ешьте на здоровье, куплено в московском магазине.

Мать поглядела на гостинцы с таким же подозрением, как только что взирала на самого сына, и отодвинула их в сторону, ближе к окну. По этому движению Алекс понял, что он дома. Он снял зимнее пальто с лисьим воротником и повесил на тулуп Симма. Сесть ему никто не предложил, он придвинул себе стул сам и с любопытством осмотрелся. И тут живут, подумал он, скользя взглядом по закопченным стенам, потрепанным половикам и глиняной посуде на полках.

Мать стала распоряжаться, отправила Тыну в чулан за ветчиной и яйцами, посадила отчима чистить картошку, сама поворошила дрова в плите и достала сковородку. Имени Ханса по-прежнему никто не произносил. Может, его все-таки схватили, повесили и отправили домой извещение, подумал Алекс, но не стал первым затрагивать больной вопрос, вместо того поинтересовался, как поживает сестра. Симм объяснил, что в целом все хорошо, Эльза получила отличного мужа, трудяга, не пьет, не гуляет, только вот детей у них нет. Уже год, как женаты, и ни малейшего признака. Алекс спросил об Адо, этот сводный брат все еще пребывал недалеко от Твери, работал в мызе и нацелился на должность управляющего. Потом настала тишина, только сковородка шипела и потрескивали дрова. Алекс вдруг почувствовал ужасную усталость, которая настигала его всякий раз, когда ему доводилось хоть час подышать воздухом родного дома. Вроде бы в нем никогда никого не убивали, никто его обитателей не проклял, но все равно комната была словно пропитана каким-то особым унынием, которое просачивалось в легкие, оттуда разносилось по всему телу, отравляло кровь и отупляло. Кстати, обычно это продолжалось недолго, уже через неделю угнетенность исчезала, и казалось, что все в наилучшем порядке, так было всегда и будет вечно, что поделаешь, это жизнь, ничего не меняется, солнце опять описывает дугу над топким лугом, как описывало веками, а ты берешь косу и идешь косить, как до тебя шли твой отец, дед и прадед.

Ужин был готов, Симм принес из чулана бутылку самогона, выпили за здравие, здравие кого или чего, не уточнялось. Алекс был голоден, последний раз он толком поел в Москве, в привокзальном ресторане, в дороге пришлось довольствоваться бутербродами. Водка развязала Симму язык, он стал расспрашивать о благоприобретенной семье Алекса, Алекс рассказал о Беккерах, о Берлине, о деле. Наконец оживилась и мать, поинтересовалась детьми, Алекс вытащил из кармана бумажник, из бумажника фотографию в коричневых тонах: они с Мартой, у него на одном колене Герман, на другом София, а у Марты спеленатый Рудольф. Мать опять надела очки, пока она изучала снимок, Алекс словно мимоходом спросил:

— А про Ханса ничего не слышно?

В комнате опять воцарилась тишина.

— А он что, не у тебя? — спросила мать осторожно.

— Был да пропал, — придал Алекс голосу беззаботный оттенок. — Я по глупости заказал для него костюм и дал денег на мелкие расходы. Так он вышел и не вернулся. Марта думает, что он поехал в Америку.

— В Америку?

— Да, это сейчас модно, многие туда бегут, не только евреи, но и малороссы, все, кто не в ладах с властью или не может выбраться из бедности.

— Да он же не знает американского, — возразил Тыну.

— А в Америке язык ни к чему, там общаются жестами, все ведь родом из разных стран. Ханс мог найти себе в компаньоны какого-то еврея, у тех талант на языки. Он ужасно боялся, что полиция его сцапает. Я уговаривал его подождать немного, скоро бы его грехи забылись, в крайнем случае отправили б на пару лет в ссылку, как случилось с моим свояком, но он мне не поверил. Так, значит, он еще не написал?

Нет, Ханс не написал — в отличие от недавно обнаружившегося Хуго, который засыпал родителей письмами из Сибири, все время требуя посылок с тем и другим.

— Может, он хочет сначала разбогатеть, как ты, чтобы было чем похвастать, — стал фантазировать Тыну.

Итак, в голове одного из членов семьи утешительная идея Алекса прижилась.

— Ох, разве я богат? В Америке таких, как я, миллион. У них же нет помещиков на горбу, вся земля принадлежит народу.

— У них и царя нет, сами себе выбирают президента, — поведал Симм.

Алекс усмехнулся.

— Президента мы еще не скоро увидим, а вот Думу — да. Ты, отчим, уже решил, за кого будешь голосовать?

Политика оказалась благодатной темой для разговора, личность Ханса словно отодвинулась в тень Пятса и Тыниссона. Попили чаю, потом Алекс стал зевать, посмотрел на часы…

— Они из настоящего золота? — поинтересовался Тыну.

— Червонного, — пошутил Алекс.

Мать хотела постелить ему в задней комнате, но Алекс отказался, объяснив, что ему придется пуститься в обратный путь до зари — управляющий обещал отвезти его на вокзал к поезду. Никто не удивился, что он собирается так быстро уехать, все приняли это за должное — купец, много работы. Он снова вытащил бумажник, как бы для того, чтобы положить обратно снимок, но одновременно взглянул на Симма столь выразительно, что отчим вскочил и даже позвал с собой Тыну «на минутку во двор». Алекс отсчитал матери столько купюр, сколько, по его мнению, могло понадобиться семье, чтобы чувствовать себя обеспеченной, даже если картофель в этом году не уродится.

— Пригодится, — сказала мать. — Сосед предложил нам купить кусок леса, я не знала, что ему ответить, попросила время на размышление.

Алекс поинтересовался, какой сосед и что за кусок, и добавил еще несколько купюр.

— Обязательно купи. Земля — это самое верное.

Потом он снял свою тройку, повесил на стул и лег, но, несмотря на усталость, не мог уснуть; было непривычно тихо после шума городской улицы, галдежа пьяниц и ругани кучеров. Даже слишком тихо — он вдруг услышал, как мать в задней комнате приглушенно плачет, а Симм шепотом ее утешает.

Не поверила, подумал он мрачно и уснул.

Глава пятая. Смерть Рудольфа

Взгляд блуждает по страницам книги, буквы сливаются в черную массу, слова не доходят до сознания, и сердце сильно бьется... Хочется кричать, рвать на себе волосы, кусать до крови запястья, но не смеешь — рядом за обеденным столом сидит Алекс, с виду совершенно спокойный, и заполняет свой гроссбух. Но нет, он просто скрывает боль, и его пример не позволяет тебе потерять самообладание. «Возьми себя в руки, дети не должны страдать», — сказал он уже на следующий день после похорон. Она не могла ответить: «Хорошо тебе говорить, попробуй сам взять себя в руки!» Он бы так посмотрел… как василиск. Работа сделала его нервы железными, какая бы буря ни бушевала в душе, когда приходит покупатель, надо быть вежливым и улыбаться. Только в то утро, когда, спешно вызванный телеграммой, он приехал из Киева, он не мог скрыть свои чувства — мрачный, под глазами мешки, во взгляде мука. Встретивший его на вокзале Август Септембер успел сообщить, что сын умер на рассвете.

Опять перед глазами встали знакомые картины, словно электробиограф испортился и раз за разом показывает одно и то же. Татьяна прощается, закрывает дверь, ты идешь с маленьким Эрвином на руках в спальню, печь горит, источая приятное тепло, уже начинаешь расстегивать блузку и вдруг замечаешь лежащий наготове на трюмо конверт. Вот почему девушка так медлила, она ведь собиралась сегодня в театр, а что если у нее нет денег на билеты, кладешь младенца на дальний край кровати, к стене, хватаешь конверт и бежишь за Татьяной. По дороге заглядываешь в детскую, там они все трое, Герман, София и Рудольф, играют во что-то, велишь Герману идти в спальню и проследить, чтобы братишка не упал с кровати, надеваешь туфли и торопишься вниз. Во дворе Татьяны уже нет, выбегаешь на улицу, видишь, как она удаляется, повесив голову, окликаешь, она останавливается, оборачивается, ты устремляешься к ней, она идет тебе навстречу, вы сходитесь, ты извиняешься, протягиваешь конверт, она удивлена и смущена, благодарит, ты прощаешься и быстрым шагом идешь обратно, бежать уже нет сил. Входишь в дом, начинаешь подниматься по лестнице, и вдруг тебя охватывает необъяснимая тревога, еще прибавляешь шагу, этажом выше слышишь крики детей, мчишься вверх, врываешься в квартиру, в детской никого, из ванной выбегают Герман и София с тазами в руках, кричат: «Мама, мама, Рудольф загорелся!.. Он пришел за нами в спальню… Мы не видели, как он оказался у печки… только когда он заплакал… у его платья такие широкие рукава… мы не знаем, как вышло, что…» На ослабевших ногах скорее плетешься, чем бежишь в спальню, хватаешь одеяло, чтобы потушить огонь… Тут фильм обрывается и наступает темнота, вернее полумрак, словно сквозь какую-то щель просачивается дневной свет. Некоторое время ты сидишь застыв, ждешь, потом где-то наверху зажигается лампа, другая, лучи света начинают танцевать перед глазами, пол качается, стены ходят ходуном, откуда-то появляется лысина доктора Эберга, слышится плач, отчаянный детский плач, «помогите же, мне больно!» — словно умоляет этот голос, затыкаешь уши пальцами, чтобы не слышать, но ничего не помогает, плач проникает сквозь череп, становится все настойчивее, переходит в визг, срывается на хрип. Еще какой-то шум, и снова наступает тишина, теперь уже мертвая тишина, потом ее нарушает цокот лошадиных копыт, одна, несколько, десятки, сотни лошадей, они мчатся, мчатся, как будто рядом, в метре от тебя, но мимо, только мимо, не останавливаясь. Наконец из слитного гула выделяется одиночный звук, этот конь скачет иначе, более нервно, требовательно, приближается, слышится громкое «тпру», и вслед за ним шаги на лестнице, но не спокойные, размеренные, как обычно, а резкие, почти топот, затем дверь с грохотом открывается…

Еще раз наступает тишина, потом темнота рассеивается, и возникает светлая картина, такая светлая, что глазам больно. На небе сияет яркое весеннее солнце, а у крошечной могилы стоит пастор в очках и говорит монотонно и фальшиво — так же монотонно и фальшиво, как во время венчания и крещения. Его не трогают ни рождение, ни смерть, он — чиновник, выполняющий свой скучный долг. Утешает там, где невозможно утешить, наставляет так, словно имеет на это моральное право, словно он чище и лучше остальных. Алекс молча стоит рядом, неожиданно съежившийся, словно ставший ниже ростом. Ни одного упрека ты из его уст не слышала и не услышишь.

Наконец картина исчезает, и ты снова в комнате, но и это не приносит облегчения. За каждой приоткрытой дверью мерещится кудрявая головка Рудольфа, из-за каждого угла слышится его смех. Татьяна с того дня не появлялась, присматривать за детьми надо тебе самой: может, оно и лучше, у тебя больше дел. Алекс каждое утро уходит на работу и каждый вечер возвращается домой, но он тоже движется, как машина, ничего не чувствуя. Иногда припозднится, тогда от него слегка пахнет водкой, и он кажется чужим; но еще более чужой он, когда приходит рано с гроссбухом под мышкой, садится за стол и начинает равнодушно считать. Ты всегда хотела, чтобы он больше был с тобой, но не так, не в этом состоянии духа! Да, вы спокойны, даже улыбаетесь друг другу, но внутри у вас пылает адский огонь. Лучше бы он напился вдрызг и избил тебя — может, вам обоим стало бы легче. Но он лишь скрипит ручкой, царапая не только бумагу, но и твою душу.

— Посмотрите же, господа, какие семена! Это не пшеница, а чистое золото! И послушайте, как они шелестят, словно соловей поет…

Алекс оставил Цицина нахваливать казакам товар и вышел на жаркую солнечную Соборную. Способный мальчик, еще пятнадцати нет, а дело уже знает неплохо, что же касается дара речи, то чистой воды поэт. Через пять-шесть лет можно будет спокойно доверить ему магазин, а самому заняться селекцией — если еще останется к тому охота.

Гогоча и маша крыльями, на дорогу выбежал удравший откуда-то гусь — не улица, а луг! Алекс сердито пнул его ногой, птица закричала еще громче, со двора вылетела девчонка, схватила гуся, прижала к груди и злобно покосилась на Алекса — что он тебе, господин хороший, дурного сделал, что ты его бьешь? У девчонки были густые брови и карие глаза, а за ее вызывающим взглядом виделась черно-белая жизненная философия простого народа: мир состоит из добра и зла, и я уж сумею отличить их друг от друга. Упрямство дикарки и православная покорность в одном угловатом черепе, острый язык, спрятанный за крепкими белыми зубами. Поди скажи ей, что гусям не место в городе, — не поймет. Таких полукрестьян тут было много, в деревне земли на всех не хватало, младших сыновей и лишних дочерей отправляли в город искать работу, которую они, конечно, найти не могли, а если и находили, то временную. Жили дальше, как привыкли в станице, выращивали коров, свиней и кур, а на жатву возвращались в родные места на помощь семье. Алекс и сам был родом с хутора — но его раздражало это неопределенное состояние, не город и не деревня, а что-то между, эдакая помесь жирафа с овцой.

А осталось ли на свете что-нибудь, что меня не раздражает, подумал Алекс, повернувшись к девчонке спиной и тут же забыв про нее. Когда он смеялся в последний раз? Нет, даже вспомнить невозможно. Он не принадлежал к категории счастливчиков, жизнь его закалила, работать до седьмого пота, бороться с бедностью, к этому он был готов, но страшная гибель сына подкосила его. Это было жестоко и бессмысленно — словно монгольское нашествие. Если у судьбы противное желтое узкоглазое лицо, злобный взгляд, смердящее дыхание и когти убийцы, то к чему с ней сражаться? Лучше прогуляться к Дону, найти уединенное место, камень на шею и в воду, в компанию брата. Жена, дети? Общество настойчиво внушает тебе, что у мужчины должно быть чувство ответственности, что он не имеет права оставить семью без кормильца, ну и что? Если трезво подумать, какая разница, миллионер ты или нищий?

У тебя может быть самая красивая жена в мире, дворец и даже автомобиль, но придут варвары, автомобиль разобьют, сожгут дворец и изнасилуют жену у тебя на глазах — так стоит ли ради этого вкалывать? Не вернее ли бродить босиком по степи, питаться ягодами и нюхать полынь — вот тогда тебе нечего будет терять.

Торговля на рыночной площади закончилась, дворники в грязных фартуках сметали в кучи гнилые отходы. Алекс сморщил нос, да, тут пахло не цветами. Он прошел еще немного дальше, туда, где устроил себе контору с видом на реку Арутюнов. Здесь хлопотали трудолюбивые армяне, совсем другая порода, не то что ленивые русские. Не странно ли, что природа создала людей столь несхожими? Даже свободное время они проводили по-разному, русские пили водку, армяне играли в нарды. Арутюнов научил его этой игре, но стать другу равным соперником Алекс не мог, тут нужно было думать очень быстро, чего он не умел. Может, армяне именно поэтому были такими находчивыми, что все играли в нарды?

Арутюнова, увы, он в конторе не застал, того неожиданно вызвали домой, откуда-то прикатили дальние родственники. Семья для армян была важней всего на свете, они, казалось, и работали из поколения в поколение только для того, чтобы содержать семью, что было нелегко, поскольку родины у них не было — то есть родина, конечно, была, но не было государства, а что такое народ без государства? Собака без хозяина. Кому еще, если не Алексу, это знать — правда, между рабством и рабством, как выяснилось, есть разница: только слушая рассказы Арутюнова о зверствах, чинимых турками над армянами, Алекс стал понимать, что случаются господа и похуже, чем балтийские бароны.

Выйдя из конторы, он остановился, колеблясь, идти ли домой в атмосферу подавленности, терпеть назойливую заботу Марты. Горящее платьице Рудольфа словно запалило между ними стену огня, он по одну сторону, Марта по другую, так что они не могли даже подать друг другу руку. Конечно, они спали в одной постели, да и страсти между ними стало, возможно, даже больше — но это была порочная страсть. Спелый сочный арбуз любви подгнил, стал распространять приторный тошнотворный запах, и вокруг него зажужжали мириады сладострастных мух.

Алекс свернул в пролегавшую параллельно реке улицу, где прятались питейные заведения для простого народа. Стопка водки, затхлый прошлогодний соленый огурец в качестве закуски, садишься в угол, тоскуешь в одиночестве, слушаешь галдеж портовых рабочих. Когда наступают сумерки, на улицу выходят продажные женщины. Подзовешь одну менее безобразную, пойдешь с ней в душную комнатку, подождешь, пока она задернет занавески и навалишься на нее — с гневом, а не любовью. Это был еще один лик жизни — ее непотребная мычащая рожа; но она отвечала состоянию его души.

— Александр Мартынович!

Отчужденно он смотрел на невесть откуда взявшуюся Татьяну, не узнавая ее. Куда подевались здоровый румянец, разумный взгляд, почему она так бледна, щеки впалые, в глазах мука, словно у больного пса? Сколько месяцев прошло с тех пор, как он ее видел в последний раз? Три? Четыре? Ох, Александр Мартынович, не прикидывайся, ты прекрасно знаешь, что ровно три.

— Здравствуй, Татьяна! Что ты тут делаешь?

— Александр Мартынович, я вышла погулять, случайно вас увидела и догнала. У меня осталась одна ваша книга, может, помните, «Анна Каренина»? Давно хотела принести, но все время что-то мешало.

Девушка лгала неумело, взгляд блуждал, голос звучал фальшиво. Сколько времени надо, чтобы занести книгу, уж столько-то всегда бы нашлось, наверное, просто сторонилась, бывают деликатные люди, которые не хотят идти в дом, где горе, боятся, что не смогут правильно себя повести.

— Ничего, успеется.

— Я тоже надеюсь, но мало ли что может случиться. Я собираюсь уезжать, так сказать, сижу на чемоданах, может, зайдете ко мне, я живу тут рядом?

— Сейчас?

Татьяна не ответила, словно слова приклеились к ее языку, она лишь кивнула.

— Ладно, пошли.

Девушка облегченно зашагала по тротуару, и Алекс последовал за ней.

— Куда ты едешь?

— В Петербург.

— Поздравляю. Петербург — чудесный город. Там такие дворцы, что и во сне не увидишь.

— Я знаю, я смотрела картинки.

— Еще там есть каналы, переброшенные через них мосты и туман над водой. Когда ты едешь?

— Скоро.

— Сейчас самая красивая пора. Всю ночь светло, хоть до утра гуляй по городу. Только будь осторожна, перейдешь на другую сторону Невы, вернуться уже не сможешь, мосты на ночь разводят.

— Я запомню.

— А к кому ты едешь?

— К одному другу.

— К другу? Я думал, у тебя там родственники.

— У меня нет никого, кроме мамы и тети — в Таганроге.

Алекс вспомнил, что Татьяна — сирота, ее отец, артиллерийский офицер, погиб на японской войне.

— А этот твой друг, он тебе кто, жених?

— Нет, соратник.

У Алекса, наверно, был очень глупый вид, поскольку девушка неожиданно рассмеялась, не весело, а нервно, осмотрелась, словно проверяя, не подслушивает ли их кто-нибудь, и добавила шепотом:

— Я теперь эсерка.

Алекс вздрогнул: неужели весь мир сошел с ума? Хуго опять потонул в неизвестности, он недавно бежал из ссылки, они с Мартой узнали об этом только тогда, когда полицейские неожиданно вторглись к ним в дом и учинили самый настоящий обыск — даже под кроватями смотрели! Но Хуго хоть был мужчиной.

— И чем ты там у них занимаешься? Клеишь листовки на стены? — спросил он с надеждой в голосе.

Татьяна опять рассмеялась, на сей раз более весело, можно сказать, с превосходством.

— Мы листовок не клеим, это никуда не ведет. Мы за террор. Меня недавно приняли в члены революционного боевого отряда. — Она еще раз огляделась и шепнула: — Мы хотим убить царя.

У Алекса от потрясения перехватило дыхание — ах вот до чего опять дошло. Он хотел было пожурить девушку, объяснить, что насилием мир лучше не сделаешь, сослаться хотя бы на авторитет Толстого, которого Татьяна читала и уважала, но передумал. В конце концов, что хорошего сделал ему этот Ники, как с некоторых пор пренебрежительно называла его теща? Живет вместе с женой и детьми сразу в нескольких дворцах, тысячи людей их обслуживают, а они только едят и спят. На юг ездят спецпоездом, говорят, там есть отдельный вагон, где царица причесывается. В дороге взбредет дочкам в голову собирать ландыши, останавливают поезд посреди леса, и все движение стоит, пока девчонки забавляются. Поди оправдай этот идиотизм! Кстати, и на Толстого ссылаться было сложно, православная церковь предала писателя анафеме, а церковь без разрешения царя пальцем бы не шевельнула. Так что Ники Алекс не сочувствовал, ему было только жаль Татьяну, сейчас ведь не времена Александра Освободителя. Террористов нынче не оправдывали, их даже не судили — галстук Столыпина на шею и в яму. Жалуйся, кому хочешь!

Татьяне его молчание только добавило смелости.

— Я жду, когда меня вызовут. Мы уже выработали план, я переоденусь крестьянкой и поеду в Царское Село якобы для того, чтобы подать прошение. Револьвер спрячу под юбкой, я девушка, меня обыскивать не станут. Сейчас я учусь стрелять, хожу на левый берег, упражняюсь в меткости, поэтому у меня и не было времени зайти к вам.

Это уже очень походило на фантазию — мало ли что придет в голову романтичной девчонке. Эсеры точили зубы на царя много лет, будь его убийство таким простым делом, Ники давно переселился бы на тот свет.

— А ты не боишься, что я тебя выдам?

— Вы?! Это невозможно.

В очередной раз тревожно оглядевшись, Татьяна открыла ворота, и они вошли во двор, в котором стоял весьма приличный двухэтажный каменный дом. Рядом с дверью цвела акация. К парадному, однако, Татьяна идти не стала, они свернули за угол, откуда вела лестница вниз, в подвальный этаж. Когда девушка отпирала дверь, Алекс заметил, что ее руки дрожат. Тоже мне цареубийца, усмехнулся он, с трех футов промажет.

Через темную сырую переднюю они прошли в крошечную кухню и через нее в комнату немногим большую, которую еще более сужала отгораживавшая один из углов ширма. Мебели было мало, только низкий комод, стол и пара стульев, и все равно тесно.

— Присаживайтесь, Александр Мартынович! Я поставлю чайник.

— Не надо, Татьяна, я спешу.

Это была неправда, но Алекс чувствовал себя здесь неуютно, На столе стояло блюдо с дешевыми медовыми пряниками, в вазе краснели маки — казалось, Татьяна кого-то ждет.

— Хорошо, я сейчас принесу книгу.

Татьяна исчезла за ширмой, где, наверное, была ее постель. Без особого любопытства Алекс огляделся: на стене висела фотография, в центре мужчина в офицерском мундире, по одну сторону от него женщина лет тридцати пяти с суровым лицом, по другую — Татьяна. Снимку было несколько лет, и Алекс подумал, что тут глаза девушки еще такие, какими он привык их видеть: искренние, наивные, невинные.

— А что делает твоя мама?

— Она не нашла здесь работы и переехала в Таганрог к тете. У тетиного мужа там маленький магазин, мама им помогает. На отцовскую пенсию не проживешь.

Девушка вышла из-за ширмы с книгой в руках, и Алексу показалось, что она успела за эти пару минут причесаться и даже надушиться. На ней была та самая нарядная белая блузка, что на фото, и Алекс не смог вспомнить, была ли она и на улице в ней же или сейчас поспешно переоделась, — собственно, какое это имело значение?

— Пожалуйста!

Портфеля у Алекса с собой не было, он попытался впихнуть книгу в карман, но та была довольно велика и не влезала в него.

— Может, найдешь, старую газету, чтобы ее завернуть?

Ответа он не получил, девушка словно оцепенела. Алекс стал уже терять терпение, но вдруг заметил, что Таня дрожит всем телом. Что случилось, хотел он спросить, но не успел, девушка словно подкошенная рухнула на колени, обхватила руками ноги Алекса и душераздирающе зарыдала.

— Александр Мартынович, простите меня! Умоляю вас, простите! Это моя вина! Все случилось из-за меня! Если вы меня не простите, я не знаю, что я с собой сделаю!

Алексу не понравилась эта сцена, в ней было что-то животное.

— В чем твоя вина? — спросил он холодно.

— В смерти Рудольфа. Госпожа Марта забыла заплатить мне за уроки, и я нарочно долго копалась в прихожей, чтобы дать ей время вспомнить. Не знаю, что на меня нашло, было совсем не так важно, чтобы она мне заплатила именно в этот день, у меня были деньги. Если бы я сразу ушла, ничего бы не случилось. Но я столько возилась, что это показалось ей странным, и, когда я ушла, она догадалась, в чем дело, и побежала за мной…

Рыдания стали громче, еще некоторое время продолжались, потом стали затихать. Не зная, что делать, Алекс свободной рукой погладил густые каштановые волосы девушки. Татьяна еще крепче прижалась к его коленям и снова задрожала. Только теперь Алекс понял. Он наклонился так низко, как мог, положил книгу на край стола, взял Татьяну за подбородок и запрокинул ее голову чуть назад, чтобы увидеть глаза. Они были влажные и молящие, но то, о чем они молили, было не прощение.

Когда сгустились сумерки и Алекс стал собираться домой, Татьяна поспешно вскочила, прикрыла пышное тело большой шалью, задернула занавески на окне и зажгла керосиновую лампу.

— Петербург выкинь из головы! — сказал Алекс повелительно. — Если друг пошлет телеграмму или напишет, не отвечай. Если приедет за тобой сам, немедленно найди меня.

Татьяна послушно кивала головой.

— Работа у тебя есть?

Молчаливое отрицание.

— Я найду тебе место. К нам тебе лучше не ходить.

Пиджак был уже надет, Алекс вытащил из внутреннего кармана бумажник, извлек несколько купюр и положил на стол.

— До первой зарплаты, — сказал он, заметив отторгающее движение девушки.

Татьяна покраснела, Алекс поцеловал ее в щеку и взял со стола «Анну Каренину»

— Сейчас я найду газету.

— Не надо.

На улице было темно, жара спала, собаки и те очнулись от дневной истомы и лаяли, еще довольно лениво, но Алекс знал, что через пару часов их концерт охватит весь околоток, доносясь даже до бульваров. Провинция, подумал он, медленно идя в сторону дома. Днем гуси, ночью псы.

Неожиданно его охватил столь сильный порыв отчаянья, что он сначала остановился, а затем даже присел на корточки. Он пытался заплакать, но слез не было, только какие-то странные звуки вырывались из горла. По противоположной стороне улицы прошли мимо две женщины, посмотрели на него удивленно, и Алекс слышал, как одна сказала другой:

— Пьяный!

Слова второй он не расслышал, но первая в ответ громко рассмеялась.

Он заставил себя подняться, нашел в кармане платок, высморкался и вдруг почувствовал, что ненавидит этот город. Все тут было ему противно — и казаки, и немцы, и мутный Дон. И противней всего был он сам — повесивший голову, болтающийся по притонам отец семейства.

Может переехать куда-нибудь, подумал он, собравшись с мыслями. Но куда? Вернуться в Лифляндию? Что ему там делать? В Киев, к Менгу и Верцу? Там жил другой народ, начинай привыкать заново…

Вдруг он вспомнил, как прошлой осенью после похода в театр Марта всю дорогу домой подражала актерам, то напевая «цып-цып-цып», то вздыхая «в Москву, в Москву!». Он еще спросил тогда, всерьез ли она мечтает о Москве или просто шутит, первое жена отрицала, но кто знает, может, она просто стеснялась говорить о том, что он мог посчитать капризом?

И я, старый болван, ничего не понял, упрекнул он себя. Идея отнюдь не была неприемлемой, как-то они с Конрадом ее обсуждали. Тогда он не осмелился принять столь важное решение сразу — а если бы рискнул, может быть, с Рудольфом ничего не случилось бы?

Рудольф! Мысли снова вернулись туда, куда они неизбежно сходились уже три месяца. Куда ни поверни, отовсюду на него смотрели умные не по возрасту глаза мальчика, словно маленький призрак ходил за ним по пятам. Герман был более плаксивым, София — девочкой, Эрвин совсем крошкой, о нем и мнения какого-то у Алекса еще не сложилось. Рудольфа он почему-то любил больше всех, даже учил уже малыша буквам — в три года!

На него чуть снова не нахлынуло отчаянье, но он отбил его натиск. Если уж он такой убитый, что же должна чувствовать Марта?

И он прибавил шагу — домой, к жене, которую бессовестно обманывал, но все равно любил больше, чем кого-либо другого.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

СЕМЕЙНАЯ ЖИЗНЬ

Глава первая. Москва

Овчинников полагал, что он страшно хитер, но Алекс видел помещика насквозь. Все они были одинаковы: начинали торговаться с уверенностью, что смогут продать ему, чухне, скверные семена за баснословные деньги, а кончали тем, что вытаскивали из дальнего угла амбара лучшую часть урожая и были счастливы, если Алекс хоть что-то платил.

Когда мешки были погружены в вагон, а сам вагон запломбирован, он пошел в гостиницу, быстро собрал вещи и поспешил на пассажирский вокзал. Поезд стоял уже у перрона, железная кляча дымила, начальник вокзала в мундире, с важным видом ходил взад-вперед, посматривая на часы, и у Алекса поднялось настроение. На самом деле он мог уже и не возиться с семенами, сотрудничество с Конрадом после переезда в Москву шло подобающим при торговле машинами образом, как по маслу, но Алексу нравилось держать в руке сухие шуршащие зерна, нюхать их, без пробы определяя процент всхожести. Во имя таких минут он был готов и дальше терпеть наглость и глупость помещиков.

В купе было пусто, он снял пальто, сел, почти сразу прозвучал третий звонок, и поезд тронулся. Проводник, усатый старикан, поинтересовался, очень ли «господин» голоден, и сказал, что может предложить пельмени, но Алекс, объевшийся жареным поросенком, которым его угощал Овчинников, ограничился чаем и баранками (яблочный пирог, который Марта положила ему в дорогу, был уже съеден) и открыл прихваченную в дорогу книгу — это был «Китай-город» Боборыкина, он очень нравился Алексу, поскольку то, что в нем описывалось, в точности соответствовало тому, что он в Москве вокруг себя изо дня в день видел. Он читал, пока не устали глаза, потом разделся, лег в постель, слушал какое-то время стук колес и заснул.

В Москву они прибыли на следующий день после обеда, поезд опоздал на три часа. В контору идти не было охоты, да и смысла, все потенциальные клиенты давно сидели в ресторане, поэтому Алекс протолкался сквозь строй бойко предлагавших свои услуги кучеров и пошел пешком в сторону дома — не то чтобы он жил рядом с вокзалом, а просто хотелось размяться после долгой дороги. Накрапывал дождь, но в целом погода была довольно приятная, градусов примерно двенадцать — совсем неплохо для октября. Хлопали двери магазинов, народ входил-выходил, внутрь с пустыми руками, обратно с дощатыми ящичками или картонными коробками, была суббота, и все спешили делать покупки, чтобы конец недели провести с размахом. Алексу нравилась эта суета, ему вообще нравилась Москва — решение поселиться здесь оказалось верным, он ни разу о нем не пожалел. На самом деле Москва не так уж сильно и отличалась от Ростова, разница была главным образом в масштабах, такой же оживленный деловой город, только неизмеримо больше, потому он приспособился быстро и легко, намного легче, чем при первом своем пребывании здесь, когда учился в сельскохозяйственной школе, поскольку тогда ему приходилось считать каждую копейку и он никогда не наедался досыта, а теперь перед ним были открыты двери не только мясных лавок и булочных, но и магазинов одежды и театров. Они съездили с Мартой и в столицу, с визитом к Мартиной тете, Алекс так же, как однажды раньше, когда сопровождал графа Лейбаку, восхищался царским дворцом, прямыми улицами и каналами, Казанским и Исаакиевским соборами — восхищался, но внутренне сознавал, что в этом городе он жить не хочет. Петербург был большой, красивый, холодный и подходил дворянам и поэтам, он же предпочитал город попроще, но побойчее, более благодатный для деловой жизни, и в этом смысле равного Москве не было; Конрад, тот и вовсе утверждал, что для гешефта это наилучшее место в мире.

Перед тем как свернуть с Тверской, надо было решить вопрос гостинцев: для Алекса стало правилом никогда не возвращаться из поездки с пустыми руками. Он огляделся, ища, куда зайти, тащиться до Елисеевского не было охоты, слишком далеко, и тут заметил вывеску книжного магазина и подумал: а почему я должен всегда приносить пряники и конфеты?

Выбор оказался делом более трудным, чем он предполагал, книги в их семье обычно покупала Марта, и Алекс даже не помнил точно, что у них уже есть и чего нет, да, он читал почти каждый вечер, но не больше часа, потом глаза начинали закрываться, вот Марта, у которой позади не было изнурительного рабочего дня, иногда сидела допоздна, уткнувшись в какой-нибудь новый роман — как будто днем у нее на это времени не было. По правде говоря, действительно не было, надо было присматривать за пятью детьми, готовила и стирала, правда, Дуня, но гувернантку они больше нанимать не стали, сначала отказались от этого из экономии, переезд обошелся дорого, и Алекс еще не знал, как на новом месте пойдут дела, а потом сама Марта сказала, что она привыкла возиться с детьми и это ей даже нравится, лучше, чем сидеть сложа руки, — наверное, жена таким образом надеялась забыть о гибели Рудольфа; но скоро нагрянула новая беда, с Германом…

После долгих колебаний Алекс выбрал для Марты роман Золя, которого у них как будто еще не было, для Софии — рассказы Куприна, для Эрвина — «Подвиги Геракла» некоего неизвестного автора и для Виктории «Русалочку» Андерсена. Но что делать с Лидией? Младшая и ходить еще толком не умела…

Ладно, не сегодня, так завтра дойдет дело и до нее, решил он наконец, взялся за одну книгу с картинками, за другую, выбрал ту, у которой солиднее обложка, вынул кошелек и подошел к продавщице.

— Это все? — спросила та почему-то очень тихо, подравнивая принесенную им стопку.

— Да.

— Могу порекомендовать вам еще один модный роман. В нем рассказывается о торговце зерном, который не знает, как отделаться от любовницы, и в конце концов просто сбегает в другой город.

Что за бред она несет, подумал Алекс потрясенно. Прошло несколько секунд, прежде чем он понял, что голос продавщицы как будто ему знаком, и внимательнее всмотрелся в ее лицо — и даже это не сразу помогло, пять лет это все-таки пять лет. Тот вечер у Татьяны так и остался их единственной интимной, так сказать, встречей, перед тем как уехать, Алекс еще нашел для нее работу, и на этом все закончилось — но сейчас он с удивлением увидел вместо миловидной краснощекой девицы барышню с живым и умным взглядом, буквально искрящуюся молодой свежей женственностью — той, встречающейся только в России, отчаянной, готовой на все, жаждущей приключений и страданий женственностью, которая видит свое счастье в том, чтобы принести себя в жертву любимому, поехав за ним хоть в Сибирь.

— Загордились, Александр Мартынович, не хотите узнавать старых знакомых!

Он отговорился усталостью и рассеянностью, сделал пару комплиментов насчет того, как Татьяна выглядит, поинтересовался, давно ли она в Москве (выяснилось, что с весны, ходит на учительские курсы, а вторую половину дня проводит в магазине, чтобы заработать на жизнь), ответил на несколько вопросов о семье, поколебался, не рассказать ли, что у него большое горе, старший сын заболел туберкулезом костей, но воздержался, не желая подпускать Татьяну к себе слишком близко, заплатил за книги, распрощался и ушел, полагая, что этим все и ограничится, — однако не тут-то было, сначала всю оставшуюся дорогу до дома перед глазами мелькали картинки из Ростова, как Татьяна читала детям вслух «Каштанку», как погиб Рудольф и что было потом, несколько раз он попытался отогнать от себя воспоминания, но безрезультатно, чуть было даже не прошел мимо своего роскошного дома, и не он, а его ноги по привычке в последнюю минуту свернули под арку. Лишь, оказавшись уже во дворе, он силой воли призвал себя к порядку — не хватало только дать Марте повод для расспросов.

Дома все было нормально, Марта в хорошем настроении, дети здоровы, от Германа пришло письмо («Дорогие папа, мама, София, Эрвин, Виктория и Лидия, у нас был в гостьях император вместе с женой и с дочерьми…»), только Дуня, казалось, слегка обиделась, что ее обошли, дарить служанке книгу не имело никакого смысла, она была неграмотной, Алекс собирался купить ей на Триумфальной площади платок, но после встречи с Татьяной, уйдя в прошлое, обо всем прочем забыл — эта мысль заставила его снова вспомнить о девушке, и весь вечер он уже не мог выкинуть ее из головы. После обеда и чаепития собрались у рояля, София исполнила вальс Шопена, Виктория пробренчала только что выученную гамму, наконец, на вращающийся стул села сама Марта и спросила, что Алекс хотел бы послушать, — Алекс пожелал «Травиату», и она сыграла почти пол-оперы: но когда настало время лечь спать, большие карие глаза и длинные густые каштановые волосы Татьяны опять встали перед глазами, так что Марта даже спросила, не случилось ли чего-то в пути, отчего муж такой задумчивый, и Алексу пришлось снова оправдываться усталостью.

Все воскресенье он сидел как на углях, чтобы отогнать беспокойство, даже потащил детей кататься на извозчике, съездили в Кремль, полюбовались Царь-пушкой, а вечером они с Мартой пошли в Большой смотреть «Баядерку», это был любимый балет жены, трагедия Никии снова и снова волновала ее. «Какой предатель и негодяй этот Солор, не правда ли?» — возмущалась жена громкогласно, когда они шли после спектакля в «Альпийскую розу», там они слегка поужинали, выпили небольшую бутылку шампанского, а ночью Алекс был более страстным, чем обычно в последнее время, даже Лидия проснулась, и Марте пришлось вставать и убаюкивать ее; но утром все началось сначала, он хотя и поехал в контору, однако ротозейничал весь день, пару раз ни с того ни с сего прикрикнул на Августа Септембера, потрясенно посмотревшего на хозяина, и ушел за полчаса до окончания рабочего дня. Было еще теплее, чем вчера и позавчера, дождь перестал, он прогулялся по городу, постукивая кончиком зонтика о тротуар, и когда наконец вошел в книжный магазин, заметил, что Татьяна быстро отвела взгляд от двери и покраснела.

Глава вторая. Опасные связи

Зима пролетела в беготне между работой, домом и Татьяной, когда наступила весна, Алекс отправил Марту с детьми на юг, сняв для них у старого знакомого ялтинского грека Василидиса целый нижний этаж с полным пансионом. Сколько было в этом широком жесте вины перед Мартой и сколько желания проводить больше времени с Татьяной? Наверное, примерно пополам того и другого — но главной причиной все же был Герман, который уже второй год лечился у профессора Боброва и для которого компания матери и Софии много значила. Так или иначе, но Алекс остался один, впервые столь надолго после дюжины лет семейной жизни. Вначале ему даже нравилось снова чувствовать себя холостяком, особенно потому, что теперь он уже не был бедняком и ему не приходилось самому гладить штаны и стирать носки, для этого у него была Дуня; правда, кухаркой она была посредственной, и когда ему хотелось чего-то повкуснее, он мог пойти в ресторан, — но со временем ему стало скучно, он уже не знал, что делать вечерами, вернувшись от Татьяны, не находил себе места, шатался по квартире, выглядывал из одного окна, из другого, слушал, о чем во дворе под сиренью болтают соседки, и уже в десять часов ложился в постель, считая дни, когда можно будет взять отпуск и поехать к семье.

Но сначала надо было подбить баланс, а для этого нужно ждать Конрада. Партнер должен был приехать уже в марте, но заболел инфлюэнцей, потом долго восстанавливался и только теперь более-менее пришел в форму. Наконец он прибыл, правда, немного еще бледный, но дружелюбный и деловой, как всегда. Три дня они корпели над бумагами, время от времени развлекая друг друга то недостачей машинного масла, то прошением мусульман Казанской губернии прислать им «одного троянского коня», а на четвертый разогнули спины, обменялись рукопожатием и решили пойти в какое-нибудь шикарное местечко отметить удачное завершение делового года.

В «Савойе», увы, было так же жарко, как и везде, хотя окна были распахнуты, и посреди зала журчал фонтан. Склонный к полноте Конрад сразу снял пиджак и повесил на спинку стула, Алекс, немного стеснявшийся официантов, вертевшихся вокруг них, страдал дольше, но после бефстроганова последовал примеру партнера. Они были одного возраста, и это создавало между ними особую атмосферу доверия и взаимопонимания, редко возникающего между людьми разных поколений.

— Тебе-то что, через пару дней будешь купаться в Черном море, — проворчал Конрад добродушно.

— Туда еще надо добраться, — ответил Алекс, — что дело непростое, Распутин не позволил построить железную дорогу до побережья, сказал, что это осквернит природу святой Руси.

— Неужели у вас все решает Распутин? — засомневался Конрад. — У самого царя что, головы нет?

— Есть, но это голова жены, — сострил Алекс с удовольствием.

Конрад вздохнул.

— У нас с Вильгельмом проблемы иного порядка, он хочет все решать сам. Порой я даже жалею, что мы в семьдесять первом показали французам, где зимуют раки. Пиррова победа — они после этого избавились от императора, а мы нет.

— Ну, на дело Беккеров это как будто повлияло плодотворно, — отозвался Алекс.

Подошел официант, и беседу пришлось прервать, в этот ресторан ходило много иностранцев, и персонал немного знал языки. Пока сверхвежливый молодой человек наливал коньяк и ставил на стол кофейные чашки, Алекс думал, кого же он напоминает, и понял — его самого тех времен, когда он подавал

в мызе Лейбаку графу кофе в постель.

— Каждое частное дело, которое слишком связано с властью, имеет плохой конец, — хмыкнул Конрад мрачно, когда официант удалился.

— Отнюдь, — возразил Алекс. — В России, чтобы по-настоящему разбогатеть, как раз необходимо иметь связи с властью. Кто не умеет подладиться к министру или его товарищу, тот о миллионах может только мечтать.

Конрад усмехнулся.

— Да и в Германии то же самое. Вопрос в другом: власть, как ты знаешь, предпочитает пушки сеялкам, ружья — лошадиной упряжи и мундиры — кафтанам. А теперь подумай сам — если есть мундир, ему уже не положено висеть на вешалке. Если есть ружье, оно не должно заржаветь. По крайней мере, учения время от времени проводить надо. Для этого нужны люди. А теперь смотри, что дальше, — в какой-то момент выясняется, что куча народу только и умеет, что стрелять из ружья. И к чему это ведет?

— Ты думаешь, будет война?

Когда разговор перешел на политику, Алекс почувствовал себя немного не в своей тарелке — его немецкий за годы брака стал намного лучше, и деловые вопросы он решал без проблем, но при обсуждении столь сложных тем у него все-таки возникали трудности, понимать, что говорят, он понимал, но вот высказать ясно и точно все свои мысли еще не мог.

— Мы недавно отмечали день рождения старого грюндера, — продолжил дальний родственник, понизив голос, — и там только и говорили, что время подошло, медлить для Германии опасно, другие тоже могут начать вооружаться. Эберхард у нас теперь депутат, он утверждает, что большинство партий в кулуарах ратует за войну, Константин вступил в армию, Фердинанд, по примеру дедушки, поместил свои сбережения в военную промышленность, да и мне порекомендовали поменять сельскохозяйственные машины на что-то, мужчине более приличествующее. Мой тесть был единственным, кто уговаривал семейство быть трезвее. Прочие посмеялись над ним, кто-то сказал: «Ты, гинеколог, смотри в женскую… — Конрад пропустил одно слово, — и не вмешивайся в мужские дела». Но и тесть за словом в карман не лезет, рявкнул в ответ: «Вы так много о войне как раз потому и думаете, что слишком редко вам доводится видеть это местечко».

Алекс рассмеялся.

— Так и сказал?

— Слово в слово! Прозит! За это самое сладкое местечко!

Коньяк был темный, как мед, и мягкий, словно плоть Татьяны, — настоящий шустовский, а не французские «духи». К счастью, им хватило ума заказать кофе глясе, а то они утонули бы в поту.

— А вот наш Николай, я думаю, от новой войны увильнет, — вернулся Алекс к прерванному разговору. — Хватит ему и одного унижения, от японцев.

— А если его спровоцируют?

— Чем?

Конрад зажег сигару, огляделся, словно проверяя, не проявляет ли кто-нибудь излишний интерес к их беседе, убедился, что единственные, кто дают жаре хотя бы моральный отпор, это мухи, наклонился ближе к уху Алекса и сказал sotto voce:

— Ваш царь — человек старомодный, для него кодекс чести важнее голоса разума. Если его поставят перед выбором, еще одна война или еще одно унижение, он выберет войну. Именно это на дне рождения грюндера и обсуждали: что скорее могло бы побудить его к действию, Антанта или национальное чувство.

— И?

— Пришли к выводу, что национальное чувство сулит больше перспектив. Беатриса рассказывала, что французов ваш царь на самом деле терпеть не может, он с удовольствием отказался бы от этого договора, но Витте не дал.

Национальное чувство, по мнению Алекса, тоже не сулило особых перспектив, Николай ведь не был чистокровным русским, не говоря уже об императрице-немке, но спорить он не стал, а сменил тему. Они хвалили какое-то время Витте, построившего фундамент экономического развития России, пожалели убитого Столыпина, сумевшего обуздать террор и освободить крестьян от давления общины, что, ко всему прочему, оказало положительное влияние на их с Конрадом дела, и дошли в разговоре до русского менталитета как такового.

— Это странный народ, — сказал Алекс. — Не такой, как другие. Тут больше думают о душе, чем о том, чтобы амбар был полон. Когда дела из-за такого отношения застопорятся, раздражаешься, а когда у тебя горе и ты видишь, что даже чужие люди тебе искренне сочувствуют, ощущаешь умиление. И помочь в трудную минуту они тоже всегда готовы.

Наконец выйдя на улицу, они оказались посреди шумной и потной толпы. Кого тут только не было: и уличные торговцы, и вышедшие делать покупки домохозяйки, и карманные воры, и просто подозрительные субъекты, характер деятельности и доходы которых было невозможно угадать. Алекс знал, что, когла сядет солнце, появятся и проститутки, деревенские девушки с тупыми лицами, торгующие своим телом, словно ситцевой тканью, безучастно. Он недавно прочел «Преступление и наказание» и был убежден, что оба, и Достоевский и Толстой («Воскресение» он читал уже раньше), идеализируют проституток. Для подобных девиц этот промысел был естественным и даже в какой-то степени желанным, поскольку только таким образом они при удаче могли сколотить приданое, чтобы с его помощью потом, вернувшись в деревню, найти себе мужа.

Конрад словно угадал его мысли.

— Ну что, пойдем куда-нибудь?

Раза два в году, приезжая в Москву, Конрад словно срывался с цепи, в Берлине он был примерным отцом семейства, тут же им завладевала похоть, и, сойдя с поезда, он сразу начинал взбудораженно озираться по сторонам, ловя взгляд каждой пробегавшей мимо девчонки. Русский он знал плохо, хотя и пытался для пользы дела выучить, и Алексу волей-неволей приходилось составлять ему компанию. С уличными девками они, конечно, не путались, а посещали бордели подороже, где иногда можно было встретить весьма интересных женщин, не только русских, но и латышек, евреек и персиянок; как-то Алекс наткнулся даже на какую-то барышню из Тарту. Это был как бы маленький общий секрет двух зятей семейства Беккер — но сегодня у Алекса «пойти куда-нибудь» настроения не было.

— Боюсь, что не успею, — вытаскивая часы из кармана жилета, наврал он неумело, — надо еще собрать вещи, у нас, эстонцев, это занимает массу времени…

Он не хотел говорить Конраду про Татьяну — одно дело мимолетом расслабиться, и совсем другое — иметь постоянную любовницу. Об этом Конрад может потом, в Берлине, доложить Сильвии:

— А ты знаешь, что наш лифляндский родственник изменяет своей благоверной?

Конрад бросил на него внимательный взгляд, но не сказал ничего. Они вместе прогулялись до Лубянки, где царила невообразимая вонь; лошади, погрузившие морды в мешки с овсом, махали хвостами, под их ногами галдели голодные голуби и чирикали воробьи. Здесь они обменялись на прощание рукопожатием, Конрад попросил передать привет Марте, а Алекс — Сильвии и вообще всем Беккерам. Он надеялся, что родственник пойдет сразу в сторону гостиницы, но тот не спешил, стоял и смотрел сентиментально, как Алекс садится в коляску. Поэтому ему пришлось разыграть еще целый спектакль, сказать извозчику громко: «На Долгоруковскую!» — и помахать Конраду, и, только потеряв того из виду, шлепнуть кучера по спине:

— Я передумал. На Триумфальную, к дому Ханжонкова. Дальше я покажу.

— И какие же машины тебе присылает из Германии партнер? — спросила Татьяна, когда Алекс через пару часов завязывал перед трюмо галстук.

— Да всякие. Все, что может пригодиться в деревне. Почему это тебя интересует?

— Нет ли у него такой машины, которая сделала бы из одного Алекса двух? Так, чтобы один поехал на море к жене и детям, а другой остался в Москве?

Комплимент понравился Алексу, как нравилась ему и сама Татьяна. Их связь не походила на типичные отношения между богатым семьянином и молоденькой любовницей, включающие обычно деловой компонент. Татьяна упрямо отказывалась от финансовой помощи, не позволяла даже снять для себя квартиру получше, чем та крошечная мансарда, где они сейчас находились, и делать подарки. «Я не содержанка, а самостоятельная молодая женщина, вполне способная заработать себе на жизнь, я не желаю продавать свое тело», — провозгласила она, когда Алекс в очередной раз пытался вынуть бумажник. У нее была только одна слабость — она любила сладкое. Пирожные и шоколад, которые Алекс приносил ей в качестве гостинцев, она ела с аппетитом, но всегда добавляла: «Алекс, пожалуйста, больше не носи лакомств, а то я растолстею!» Склонность к полноте действительно просматривалась в ней уже сейчас, но Алексу это даже нравилось, Марта как была худая, так и осталась, должно же, в конце концов, быть какое-то различие между женщинами, иначе зачем вообще иметь любовницу?

— Я думаю, такую машину изобретать не стоит, а то в мире станет слишком много людей, — сказал Алекс наконец. — Кто их кормить будет?

Татьяна засмеялась, она хохотала долго и громко, то ли не могла, то ли не хотела взять себя в руки, хохотала до слез и вытирала их, постанывая, простыней.

— Я пыталась представить, как это будет выглядеть. Возникнет страшная путаница, у каждого окажется множество двойников, и поди пойми, с которым из них ты столкнулась.

Она села в постели, каштановые волосы струились по полным голым плечам и таким же полным грудям.

— И что самое ужасное, — продолжила она, — ты можешь встретить саму себя. Гуляешь по Тверской, а навстречу идешь ты сама.

«Только с более развратной улыбкой на лице», — добавил Алекс про себя.

— Из Крыма прислать что-нибудь? — спросил он, натянув пиджак.

— Одного Алекса, пожалуйста!

Закутавшись в простыню, Татьяна вылезла из постели и прильнула к нему.

— Ох, как я не хочу тебя отпускать! Я схожу с ума в этом страшном городе, среди всех этих продавцов папирос и семечек, чистильщиков обуви, приказчиков и извозчиков!

Губы Татьяны были такими же сочными, как и ее тело, — у Марты они были тонкие и сухие.

— Сиди дома и читай! — сказал Алекс, нежно, но уверенно высвободившись.

Смеркалось, особенно не спеша, Алекс прогулялся по Садовому кольцу до Долгоруковской. Дом он увидел уже издалека, настолько тот был больше и выше всех окружающих зданий. Почти шесть лет прошло после покупки квартиры, но Алекс все еще не свыкся полностью с мыслью, что он, третий сын простой хуторянки, живет в большом городе и не прозябает в какой-нибудь деревянной конуре, а имеет просторное, снабженное всеми удобствами современной цивилизации жилье в недавно построенном кооперативном доме, в одном подъезде с адвокатами и профессорами, врачами и актерами. Приобрести такую дорогую квартиру было рискованным шагом, тогда ведь было совсем непонятно, как пойдут дела в Москве, — но у квартиры оказался один огромный плюс, который он не мог не учитывать — центральное отопление. Марта, после смерти Рудольфа истерически боявшаяся открытого огня, могла тут чувствовать себя спокойно: в закрепленные под окнами радиаторы текла по трубам из расположенной в подвале дома котельной горячая вода, на кухне стояла высокая газовая плита, до ее конфорок Лидия никак не могла бы дотянуться, и даже керосиновая лампа не представляла опасности, поскольку той просто не было — дом освещался электричеством.

Не встретив никого ни во дворе, ни на лестнице — лето, все уехали или на море, или на воды, или на дачу, он вошел в прихожую. Было тихо и тут, Дуню он пару дней назад отправил в деревню, на помощь родителям, косить сено и убирать урожай, Конрад же предпочитал останавливаться в гостинице, хотел, наверно, избежать необходимости потом, когда Алекс приедет в Берлин, предоставлять ночлег уже ему — немцы любили приватность. Так или иначе, но квартира была пуста, и Алекс прошелся по комнатам, проводя последнюю «инвентаризацию»: не надо ли взять с собой что-то еще — основную часть поклажи он собрал уже вчера и отвез на вокзал утром. В комнате мальчиков, глядя на пустую кровать Германа, он почувствовал, что им снова овладевает страх. Как коварна все-таки жизнь, захочет, даст себя вкусить, не захочет, перечеркнет все уже в детстве. «Нога болит», — похныкивал Герман, вначале Алекс не обращал на его жалобы особого внимания — подумаешь, нога, это тебе не сердце или желудок, поболит и пройдет; но не прошло, и мгновение, когда врач поставил диагноз, было ужасным — словно вынесли приговор. Одного сына он уже потерял, неужели умрет и второй? Кстати, будь он победнее, непонятно, чем бы все кончилось, разве мало он видел на родине, как молодые и на вид совершенно здоровые люди угасают за несколько месяцев — но теперь сосед Сперанский рассказал Марте про профессора Боброва и его санаторий, они отправили мальчика туда, и, тьфу-тьфу, лечение как будто помогло, в последнем письме Марта написала, что осенью Герману, возможно, удастся вернуться в Москву и даже пойти в школу.

«А почему я еду всего лишь на две недели? — подумал Алекс вдруг. — Почему я не могу хоть раз в жизни позволить себе отпуск подлиннее?»

Он знал, конечно, почему — чтобы побыстрее вернуться к Татьяне. Связь с ней иногда буквально сводила его с ума, он постоянно проклинал себя за то, что изменяет жене, и клялся покончить с этой историей, но уже на следующий день ноги словно сами несли его к Татьяне. На работе были одни проблемы, дома другие, только у нее он чувствовал, что может на пару часов обо всем забыть. Но теперь разлука с семьей что-то в нем сдвинула. Пошлю-ка я Августу телеграмму, объясню, что делать, решил он, а сам задержусь в Ялте недели на три, а то и на месяц. Подобный перерыв в отношениях мог пойти на пользу и Татьяне, чего ради она тратит свою молодость на женатого мужчину? Алекс не раз спрашивал, неужели у нее нет ухажера помоложе, но Татьяна только смеялась, объясняя, что «мальчишки» ее не интересуют, ей подавай зрелых мужчин. «Но те ведь все уже давно разобраны», — разводил Алекс руками, на что Татьяна отвечала, что ну и пусть, она и не хочет «под чепчик», а собирается жить своей жизнью. Может, если Алекс исчезнет, она образумится и найдет себе кого-то, более подходящего по возрасту?

Проверив, закрыты ли все окна, Алекс остановился на секунду у рояля, нажал на клавиши — он любил музыку, жалел, что сам уже стар, чтобы ей учиться, и радовался, что детям повезло больше, чем ему, — потом подошел к книжной полке, подумал, что бы такое прихватить в дорогу, выбрал французский роман, который Марта очень хвалила и название которого, «Опасные связи», напоминало о его собственном положении, сунул в портфель и вышел.

Буря — вот она, желанная или нежеланная, но, позволения не спрашивая, придет, когда вздумает, а не тогда, когда этого хочется тебе, придет и перевернет все, опустошит дом, разобьет окна, снесет крышу, переломает яблони в саду, сорвет с веревок и раздерет в клочья мокрое белье, и тебе надо выбирать, то ли спрятаться от нее в самой дальней комнате или еще лучше в подвале, признав, что против стихии человек беспомощен, то ли схватиться за что-нибудь прочное, например магнолию, растущую у ворот, и держаться, стиснув зубы, поскольку не кто иной, а ты сама, бунтовщица, пригласила ее, буквально умоляла, вопила, что чему-то должно случиться, раз уж жизнь вдруг переполнилась фальшью.

Ничто не предвещало, что это произойдет именно сегодня, синее Черное море лениво плескалось о берег, дыша тяжело, но размеренно, как спящий человек, Алекс и София только что вернулись из санатория, куда ходили навещать Германа, сидели на песке и отдыхали перед тем, как идти купаться, Виктория не давала отцу покоя, все лезла ему на спину, Эрвин читал книгу, а Лидия, переваливаясь, бродила по одеялу, падая и снова поднимаясь, вдали же белел одинокий парус — Василидис ловил рыбу, чтобы было чем кормить отдыхающих, — и вдруг прибежала загорелая хозяйская дочка, которая учила Софию всяким глупостям, и сообщила, что какая-та барышня спрашивает Алекса. И Алекс, такой спокойный, почти что беззаботный, хладнокровный Алекс, встревожился, искусственно удивился: «Неужели меня?» — нервно встал и побрел — такой походкой, что ты, Марта, впервые поняла смысл выражения «поджал хвост».

И немедленно вспомнились все события последнего года, пробежали перед глазами, словно ханжонковский киносеанс — натянуто веселое настроение Алекса, его чрезмерная сердечность, все более дорогие подарки, все более отчужденные объятия, словно и не тебя он обнимает, а кого-то другого, словом, все, что ты по неопытности и по легковерию считала странным побочным продуктом идущих в гору дел или, по крайней мере, временным и малоопасным влиянием московских улиц, полных искушений, но в чем умная женщина сразу распознала бы вульгарное предательство. «Traditore!» Кто traditore, вопроса не было — но вот кто эта donna, которая осмелилась нарушить ваш покой даже здесь, на берегу солнечного моря, почти на Елисейских Полях, куда любовницам, по неписаному закону, дорога открыта лишь в том случае, когда сама жена уехала в Ниццу развлекаться? Она не знала, кто она, и хотя и желала узнать, гордость не позволила встать — дети не должны были видеть, как она из-за какой-то паршивой вертихвостки отводит взгляд от моря. Эрвин по-прежнему читал книгу, Виктория, которой Алекс запретил идти за ним, словно в отместку, вбежала по колени в воду, Лидия села, взяла погремушку, засунула ее в рот и теперь вдумчиво грызла — и только София, самая старшая, казалось, что-то поняла, подошла и неожиданно обняла мать, что она, не слишком эмоциональная, делала редко. Дочь пахла солнцем и абрикосами, надо было надеяться, что она не услышит, как у мамы — в такую жару! — стучат зубы, только от чего, от возбуждения или от гнева? Или вовсе от опьянения?

Глава третья. Война

Гулкий звук шагов приближался и приближался. Это не солдаты маршировали, похоже было скорее на беспорядочный топот копыт вырвавшихся из загона быков. И кто же это еще, если не животные? Разве достойное называться человеком существо будет бить витрины магазинов, сметать все с прилавков, портить и жечь товары, над производством которых трудилось множество людей? У Эйнема они осенью разбили и кафельные стены, и зеркальный потолок — за что? Только за то, что кондитер — немец. Война шла не только на фронте, она вывалилась на улицы, и городовые глазом не моргнув давали всей этой мерзости происходить и даже подстрекали подонков — а ведь таковые, знал Алекс, на самом деле трусливы, они не возьмут в руки железный прут или булыжник, пока кто-то им не шепнет: «Пошли, сегодня все дозволено!»

Топот был уже совсем близко, на миг Алексу даже померещилось, что он слышит угрожающее, пыхтящее дыхание толпы. Какое счастье, что Марты с детьми нет в Москве! В Ростове все было спокойно, по мнению жены, потому что там жило много немцев, а по мнению Алекса из-за того, что это был беззлобный южный город. Но здесь… Что с ним было в октябре, когда он увидел, как размахивающая иконами и орущая «Боже, царя храни!» толпа атакует магазин Ферейна! Поспешно закрыв контору, он помчался в школу за Германом и Софией, Августа Септембера же отправил домой защищать Марту — будто Август может кого-то защитить. И словно вообще можно защититься, когда на тебя надвигается многотысячная толпа полусумасшедших с остекленевшими взглядами — с каждым из них в отдельности Алекс нашел бы общий язык, но вместе они были неуправляемы.

На минуту за окнами словно стемнело — впечатление, что мимо проезжает поезд и даже более того, ведь у поезда между вагонами небольшие пустоты, сквозь которые на несколько секунд проникает свет, а тут был полный мрак, как во время сильной грозы, — сколь долго это продлилось, Алекс сказать не мог, но вдруг все закончилось, опять в окна заглядывало июньское солнце, и только медленно удалявшийся топот напоминал, что здесь прошла толпа и что эта толпа куда-то направляется, где-то должна быть конечная точка, где она остановится, расхватает вывороченные из мостовой булыжники и начнет вопить:

— Долой немцев! Спасай Россию!

Алекс вытер пот со лба: имя Конрада он из предосторожности снял с вывески уже прошлым летом, сразу, как из Петербурга дошли слухи, что разгромили немецкое посольство и скинули с крыши украшавших его бронзовых коней, — но его фамилия тоже была не очень-то русская. «Поступи, как я, добавь русское окончание — будешь Буриданов», — лишь наполовину в шутку посоветовал ему Арутюнов, чья настоящая фамилия, как Алекс только теперь узнал, была Арутюнян, — но этому совету он все-таки следовать не стал, хотя примеров хватало, даже генерал-губернатор Рейнбот за одну ночь стал Резвым. «Зачем? — пошутил он в ответ. — Буридан же фамилия французская, а французы — наши союзники», — потом задумался и на всякий случай действительно украсил витрину французскими флагами, во время одной манифестации около его магазина кто-то даже крикнул: «Да здравствует Франция!» — что сопровождалось громкогласным «ура!» — но теперь была уже не осень и даже не зима, а новое лето, восторги от войны заметно уменьшились, и в союзниках после неудач в Галиции были сильно разочарованы.

Постепенно улица приняла нормальный вид, прохожие, прижавшиеся к стенам, продолжили путь, кто мрачно, кто улыбаясь, торговец нотами напротив открыл дверь, и Алекс последовал его примеру, хотя особенного потока клиентов ожидать не приходилось, торговля семенами еще более сезонное действие, чем само сельское хозяйство. Да, вывеска вывеской, но с Конрадом отношения действительно прервались — как переправить большие машины через линию фронта, это же не папиросы или водка, в карман не спрячешь. То есть нашлись и такие деловые люди, в первую очередь среди евреев, для которых преград не существовало, если бы московские власти вздумали купить Бранденбургские ворота, то привезли бы и их, или через Скандинавию, или через Персию, или Китай, но привезли бы — но Алекс не был евреем, хотя иногда его за такового принимали, однажды в «Славянском базаре» он слышал, как официант сказал о нем коллеге: «Поспеши, белый еврей требует счет!» Вот они и обменялись с Конрадом прощальными письмами, окольным путем, через общего партнера в Финляндии, пожелали друг другу пережить «трудное время» и подтвердили, что, как только императорам-безумцам надоест воевать, продолжат сотрудничество, — но это было уже все и, после того как была продана последняя сеялка со склада, новые взять стало неоткуда. Вот когда Алекс порадовался, что даже в лучшие дни не совсем забросил свои семена — это было то, торговля чем никогда не исчезнет, разве только вместе с родом человеческим.

Статья, незавершенная, лежала на столе, и Алекс снова сел в кресло и попытался сосредоточиться. «Литературная» работа его никогда не привлекала — но не писать статьи тоже было нельзя, этого требовали интересы дела, следовало давать о себе знать всеми возможными способами. Раньше ему помогала Марта, но теперь, будь даже она здесь, толк из этого вышел бы вряд ли, отношения у них разладились, и он уже почти год вынужден был справляться со сложностями русского языка сам, ища правильные значения в словаре. Толстые тома Даля лежали высокой стопкой на его столе, и было трудно поверить, что в одном языке может быть столько слов и что все эти слова записаны и даже напечатаны — можно ли надеяться, что когда-то так будет и с эстонским языком? Пока что его изучали только бароны и пасторы — изучали как естествоиспытатели, холодно, без любви.

Немного подумав, он взял обсидиановую ручку и погрузил перо в чернильницу — многие писали уже вечным, но ему жаль было отказываться от гарнитура, который ему как-то подарил Арутюнов, это было настоящее произведение искусства. Арутюнов рассказывал, что в Эриванской губернии полно этого черного полудрагоценного камня, когда едешь на почтовых из одного города в другой, видишь его огромные глыбы, которые лежат по обе стороны дороги, обсидиановые ожерелье и серьги старый друг подарил и Марте, на день рождения.

Он как раз дописывал последнее предложение, когла зазвонил колокольчик и в магазин ввалился перепуганный Август Септембер — тоже, видимо, встретил по пути погромщиков.

— Знаешь, что я видел?

Алекс хмыкнул

— Наверное, как били витрины?

Но у Августа были новости поважнее.

— На Красной площади проходил большой митинг. Требовали, чтобы царь отрекся и уступил трон Николаю Николаевичу. Говорили, что Распутина надо повесить, а царицу остричь наголо и в монастырь!

— Место Распутина на ветке, это верно, но что им сделала эта злополучная царица?

Чем дальше, тем больше Алексу было жаль Александру Федоровну — несчастная женщина, живет в чужой стране, среди чужих людей, сын болен, муж — такой же олух, как Август, или даже хуже, поскольку Август по крайней мере не брался за то, чего не умел, а император брался, выдвигал ультиматумы, объявлял мобилизации. Кто знает, может, при каком-то другом муже из принцессы Гессенской вышла бы неплохая жена, а были бы законы немного иные, и с мужем кое-то случилось бы — как с Петром Третьим или с Павлом, она даже, как блаженная Екатерина, сумела бы железной рукой править этой большой и неупорядоченной страной? И не было бы этой идиотской войны…

— Она же немецкая шпионка!

Август начал пересказывать, как ораторы разоблачали предательство царицы и ее сестры, но Алекс не стал его слушать.

— А листовку ты отнес в типографию?

«Листовкой» Алекс называл бумагу с названием его конторы и адресом, которую он рассылал по всей России, в земства, в волостные правления, в большие мызы. Там была и картинка с сеятелем, нарисованная Германом — словно в порядке компенсации за хилое здоровье природа одарила его сына талантом художника.

В типографию Август «листовку» отдал, но раньше чем через две недели ее не напечатают, доложил он — военные порядки, даже для объявления нужно разрешение цензора.

— А в банк зашел?

Вот зайти в банк «кавалер двух месяцев» уже не успел.

— Завтра утром, перед тем как прийти на работу, проверь, пришел ли перевод.

Уезжая из Ростова, Алекс не закрыл тамошнего магазина, Цицин вполне справлялся с делами, но недавно юноша сообщил, что хочет поехать в Харьков учиться сельскому хозяйству, и у Алекса не осталось выбора, пришлось магазин продать.

Он «помассировал» пресс-папье последний лист, вложил его в кожаную папку, а папку — в портфель. Можно было, конечно, отправить статью с Августом, но он хотел сам зайти в редакцию и поговорить с Тихомировым — не то чтобы в этом была большая нужда, а просто, чтобы не дать угаснуть возникшему пару лет назад знакомству; задней мыслью Алекса было самому основать сельскохозяйственный журнал, и подобный человек подошел бы на должность главного редактора.

Приказав Августу не закрывать контору до конца рабочего дня (чего тот наверняка делать не станет, хотя бы четверть часа для себя урвет), он надел соломенную шляпу, взял портфель и вышел.

На улице было спокойно, только мостовая сплошь в осколках от битых бутылок, наверное, погромщики достали запрещенную водку и глотнули для храбрости. Перед домом-пагодой обосновались инвалиды, одному, безногому, Алекс бросил в шапку пару монет, это было словно взяткой, которую он давал судьбе, чтобы та не тронула его семью. Опять он подумал об идиотизме происходящего; война вообще дело сомнительное, но война с немцами? Это почти как война с самим собой. Неужели они оба, и Николай и Вильгельм, не понимали, что это значит для людей, которые окажутся словно меж двух огней? Немцам, живущим в России, надо было теперь быть «большими католиками, чем сам папа», особенно рьяно доказывать свою верноподданность — и даже это не помогало. Разве не стали сразу после краха в болотах Мазурии говорить, что Ренненкампф — предатель? Чего же удивляться, если сейчас подозревают уже царицу. А как Марта страдала из-за того, что унижают все немецкое, издеваются над Гете и Шиллером. И конечно, постоянный страх из-за детей, правда, они как будто немцами не были, но, тем не менее, ходили в немецкую школу. К счастью, оба, и Герман и София, были толковыми, и для них не составило труда, когда запретили преподавание на немецком, перейти на русский — но к чему все эти перемены, вызывающие путаницу в детских головах? Больше всего Алекса сердило то, что чисто математически и сам Николай был немцем, в его жилах текла, как высчитал Менг, занимавшийся в свободное время королевскими родословными, всего лишь одна двести пятьдесят шестая часть русской крови — и броситься с таким происхождением на защиту славян? Чего хорошего эти сербы ему сделали, только постоянно выпрашивали кредиты, и не думая возвращать долги…

— Алекс!

Приглушенный голос за спиной прозвучал если не угрожающе, то по крайней мере предупреждающе — старые приятели так не окликают; и все же голос был знакомым, и Алекс осторожно обернулся, пытаясь угадать, кому же он принадлежит. Одного взгляда оказалось достаточно — Хуго за десять лет, естественно, постарел, отрастил усы и козлиную бороду, но был вполне узнаваем.

— Вот так сюрприз!

Да, было более чем удивительно встретить шурина здесь, в Москве, — все считали, что он шагает по булыжникам какого-то европейского города.

— Говори тише. И вообще, не надо нам стоять, как столбам.

Взгляд за очками Хуго бегал, стало быть, находился он здесь, скорее всего, не совсем законно. Наверное, тайно перешел границу — только как, в военное-то время? Хотя разве мало возможностей, русская граница длинна и дырява, как сеть, так ли трудно проскользнуть через нее, хотя бы со стороны Китая, если прочие пути закрыты.

— И куда же мы пойдем?

— Для начала просто прогуляемся.

Да, назвать это встречей родственников было трудно, скорее происходящее напомнило Алексу конспиративное рандеву подпольщиков. Но ведь Хуго и был подпольщиком — социалист, революционер… Такие, как он, и заварили в 1905-м ту кашу, которую Витте со Столыпином пришлось расхлебывать. Из ссылки Хуго удалось бежать, родители и Марта долгое время ничего не знали о его судьбе, пока наконец не пришли одна за другой две открытки, одна из Парижа, другая из Рима, подписанные вымышленным именем.

— Марта дома?

— Марта поехала в Ростов, у твоего отца случился удар.

— Удар?

— Да, апоплексический.

— А дети?

— Детей она взяла с собой, оттуда они поедут прямо в Крым.

Хуго помолчал, наверное, переваривал услышанное.

— Ну, может, оно и к лучшему, — сказал он наконец.

Алекс чуть не фыркнул от гнева.

— Что лучше — что у отца удар? — спросил он резко.

— Что Марты нет. Поехать повидать отца я все равно не могу, в Ростове меня знает каждый паршивый пристав.

Алекс бросил еще один взгляд на усы и бороду шурина — верно, всего лица они не скрывали. Высокий лоб, выступающие скулы и большой нос — фирменный знак Беккеров, были открыты для обозрения, да и очки помогли бы опознанию, без них Хуго не мог даже двух шагов сделать.

— Тут ты прав, — согласился он. — И все же что хорошего в том, что Марты нет дома?

— Мне нужен ночлег. Когда все дома, опаснее, дети могут разболтать…

Вон оно что… Кстати, возможно, Хуго был в чем-то прав, только в ином смысле — если он попадется, жандармы не смогут ни в чем обвинить Марту.

— Не бойся, я только на одну ночь, — продолжил Хуго необычным для себя умоляющим тоном, по-своему истолковывая молчание Алекса. — Завтра поеду дальше в Петербург. — Именно так он и сказал — Петербург, а не Петроград, но Алекс не стал на это ему указывать, большинство людей продолжало говорить по-старому, так что опасности это представлять не должно было.

Он не стал спрашивать — а почему родственник уже сегодня не может поехать «дальше», но тот объяснил сам:

— Я бы не стал задерживаться, но у меня завтра утром тут важная встреча.

— Насчет ночлега не беспокойся.

Визит к Тихомирову пришлось отменить, но особой спешки с этим и не было — и Алекс стал оглядываться, не видно ли извозчика.

Дуня воспользовалась случаем, что у хозяина гость, и после обеда ушла к жениху, даже не помыла посуду — связь их относилась к числу «безнравственных», но делать было нечего, в женихи Дуня избрала мусульманина, и обвенчаться парочка не могла, татарин не соглашался сменить религию, Дуне же Святейший синод не разрешил отказаться от православия, вот если бы она хотела перейти в протестантизм, тогда пожалуйста, а в ислам — нет.

— Девица не разболтает?

— Привыкла. У нас часто бывают гости.

Они пили чай; разговор не клеился. Отношения между ними всегда были натянутыми, вернее отношений как таковых не было вовсе. Сколько раз они друг с другом встречались? Не больше пяти или шести и почти всегда в присутствии Марты. Только однажды, когда Марта заболела и Алекс пошел без нее, с Германом и Софией, на рожденственную елку к Беккерам, они с Хуго завели серьезный разговор и, конечно же, сразу поспорили. Больше они не виделись, а после событий пятого года шурина и вовсе арестовали и выслали.

В конце концов Алекс вытащил коньяк, после чего языки у них в какой-то степени развязались. Сначала Хуго рассказал о своих путешествиях, за последние годы он объездил всю Европу, частенько голодал, но дышал, по его словам, «как свободный человек», и казался весьма довольным жизнью. Алекс поинтересовался, чем занимаются германские Беккеры, но о них Хуго ничего не знал, ибо не стал их искать. Как и зачем он приехал в Россию, об этом шурин умолчал, а Алекс не спрашивал — лучше таких вещей не знать. Потом стал задавать вопросы Хуго, и Алекс с удовольствием описал ему, как он поставил дело, как перебрался из Ростова в Москву и как и тут до войны все шло в гору. Когда Хуго проявил интерес к детям, Алекс нашел альбом. Он рассказал и про Рудольфа — Хуго слушал с серьезным видом, и Алекс подумал, что в смысле человечности родственник вполне нормален, вот только если бы кто-нибудь его и в прочих делах надоумил…

Хуго словно угадал его мысли, потому что вдруг перевел разговор на политику. И после первых же нескольких фраз Алекс понял, что тут между ними словно каменная стена. Для Хуго все вокруг было из рук вон: царь скверный, и министры ни на что не годятся, и промышленники, даже интеллигенция никудышная, поскольку недостаточно активно борется за права рабочего класса.

— И что же ты переделал бы?

Все, был ответ Хуго. Первым делом он перераспределил бы имущество.

— Всем все равно не хватит, — сказал Алекс.

— Пусть будет меньше, но поровну.

Они еще какое-то время спорили, Алекс пытался доказать, что передел имущества ничего не даст, поскольку есть немало людей, которые с этим имуществом и делать ничего не умеют, промотают сразу, выменяют на водку или вовсе уничтожат. Тогда Хуго стал говорить про образование, что сейчас вот далеко не все могут учиться, а при социализме… С этим Алекс в принципе согласился, но посчитал утопией. Он только что читал Бунина, и тот на него сильно подействовал, ибо его опыт совпадал с бунинским.

— Ты не представляешь, что за народ живет в деревне! Они ни работать, ни учиться не хотят, гулять и пить водку — вот единственное, что их интересует. Пройдет лет сто, пока из них что-нибудь получится…

Да пусть хоть тысячу, была точка зрения Хуго, но с этим Алекс опять никак не мог согласиться.

— Тогда зачем вообще что-то менять? — спросил он. — За тысячу лет их может и царь образовать.

Но Хуго остался верен себе — должна произойти революция. Он не отступил даже тогда, когда Алекс стал ему перечислять ужасы войны и сказал, что по сравнению с революцией это ведь еще так себе, мелочь…

— Подумай сам, — бросил Алекс на стол последнюю карту, — ты хочешь передела собственности, но кто же на это пойдет добровольно? Начнется страшная резня…

И когда даже это не испугало Хуго, Алекс спросил напрямую — а со мной что будешь делать, у меня ведь тоже капитал, магазин и просторная квартира, натуральный буржуй, сразу поставишь к стенке, что ли?

Хуго посмотрел на него с иронией и ответил:

— А вот это будет зависеть от того, как ты себя поведешь. Ты ведь не всегда был буржуем.

— Да, это верно, но, в отличие от тебя, я силой ничего у других не отбирал и отбирать не собираюсь. Всего, чего я достиг, я достиг своим умом и трудом. Не такой я немощный, чтобы домогаться чужого.

Хуго молчал, сжав зубы, наверное, удерживался, чтобы не сказать что-то совсем обидное.

Ему тоже не нравится этот разговор, подумал Алекс.

Он встал, извинился, сказал, что устал, показал гостю, где его комната — Дуня перед уходом ему постелила, а сам пошел в спальню, разделся, лег, включил бра и взялся за книгу, но читать не мог, проблемы последних лет вдруг навалились на него, словно целый стог сена, душили, царапали пренеприятно. Все было не так, все, с начала до конца! Формально они с Мартой помирились, жена вроде простила его — но именно «вроде», по сути, до примирения было далеко, Марта изменилась; нет, они не ссорились, и жена выполняла все, даже самые интимные свои обязанности, но уже в следующую секунду была опять холодная и недосягаемая, как графиня Лейбаку. Что касалось Татьяны, то к ней Алекс после встречи в Крыму не ходил, когда эта дура ни с того ни с сего приехала туда, он ее сразу обругал, сунул в руки деньги на обратную дорогу и сказал, что между ними все кончено, — и сдержал слово, хоть это и было нелегко. Несколько раз Татьяна подкарауливала его недалеко от магазина, примерно там, где сегодня ждал Хуго, но Алекс с каменным лицом прошел мимо, и в конце концов девушка оставила его в покое. Так он жил, в каком-то смысле — как барин, а в каком-то — как пес, которому милостиво кидают остатки любви. Едва наступила весна, как Марта стала собирать вещи, планировала сразу, как у Германа и Софии начнутся каникулы, поехать на море, но тут случилось несчастье с тестем. Теперь старый Беккер чувствовал себя лучше, и на следующей неделе семья должна была двинуться дальше. А он? Он сидел безвылазно в Москве и топил горе в работе.

Тихий стук прервал размышления.

— Входи, я не сплю!

Хуго казался смущенным, спросил чуть ли не застенчиво:

— Ты очень устал?

— А что?

— Можно, я немного поиграю на рояле?

— Валяй.

Высокая сутулая, напоминающая тестя фигура исчезла, и скоро из-за стены послышались звуки фортепиано. Алекс отложил книгу, которую он так и не начал читать, и прислушался. Хуго играл хорошо, не хуже Марты, а может, и лучше, время от времени он, правда, брал не ту ноту, но чем дальше, тем увереннее становился, наверное, давно не имел случая помузицировать, кто знает, что за жизнью он в Европе жил, путешествия путешествиями, но голодному человеку ни один город не в радость. А вот он, Алекс, тьфу-тьфу, сыт, но играть на рояле не умеет и никогда уже этому не научится — поздно! Да, все, что мы в этом мире можем повернуть к лучшему, делается для наших детей, только они могут получить то, чего нас самих лотерея судьбы лишила; так что, кто знает, может, Хуго и прав, мечтая о времени, когда удастся дать образование каждому, даже самому последнему голодранцу…

Опять стучат колеса, опять трясется вагон — Марта, ты стала чуть ли не перелетной птицей, только направление у тебя другое, весной летишь на юг, а осенью — на север. И тащишь на спине детенышей, которые сами еще летать не умеют, человеческие птенцы ведь растут медленно; все же немного пользы

от них уже есть, Герман и София на стоянках ходят покупать лимонад и баранки, правда, ты всегда волнуешься, не опоздают ли они на поезд, Герман ведь прихрамывает — но, к счастью, оба они точные и осторожные. Вот от Эрвина нет никакого толку — но и вреда, сидит тихо у окна и смотрит наружу, а когда поезд останавливается на станции, хватается за книгу — во время езды мама читать не позволяет, можно испортить глаза. Ему всего лишь семь, но сколько он уже прочел! Главная непоседа — Виктория, все время в движении, бегает туда-сюда, заговаривает с незнакомой женщиной, задает вопросы, хочет того-другого, даже на коленях удержать ее трудно; но главное горе — Лидия, болезненная, вечно печальная, плаксивая. Трудно так, с пятью детьми, но без них было бы еще труднее — дети требуют внимания, это хорошо, некогда думать. Всегда ты, Марта, хотела быть наедине с собой, а больше не хочешь. Мир мерзок, люди подлецы. И твой муж — подлец, такой же, как все, или, возможно, немного лучше, но все-таки подлец. Что хуже всего, невозможно понять, жалеет ли он о своих поступках? С одной стороны, словно бы жалеет, зимой все вечера просидел дома, кроме тех, когда ходил с тобой или с детьми в театр; но с другой — неудивительно, если он завтра же опять ляжет в постель с какой-нибудь вертихвосткой, для него это как будто вообще не имеет значения, или, скажем иначе, умом он понимает, что так себя вести не следует, но его организм, его инстинкты спорят с этим. И все же, даже если не было бы детей, если бы ты была с ним вдвоем, ты бы все-таки сказала — лучше вместе, чем врозь. Может, какая-то другая женщина и создана для одиночества, но не ты, Марта. Дело не в том, как прожить, дело в другом — тебе нужна опора. И опора Алекс надежная, без него ты бы ночи напролет волновалась по пустякам, особенно сейчас, когда тревог стало так безумно много, когда к обычным заботам о здоровье детей и их школьных оценках прибавились необычные. Где-то идут бои, убивают людей — и такое же сражение идет и в твоей душе. Странное ощущение — словно кто-то взял твое сердце и разрезал пополам, на немецкую и русскую половины, и теперь одна воюет с другой и конца не видно. И что будет, если одна половина победит? Можно ли жить дальше с полсердцем?

«Лермонтов и Гете, Лермонтов и Гете», стучат колеса, дети спят, и горные вершины спят в ночной мгле; отдохни и ты.

Глава четвертая. Революция

Пятно раздалось вширь, совсем немного, посторонний, наверно, не заметил бы, но я-то вижу, я слишком хорошо знаю свою душу, чтобы пропустить даже самые незначительные изменения. Как я испугалась, когда обнаружила его! Сначала это было крохотное пятнышко, вроде того, которое иногда плавает перед глазом, но сейчас стало уже изрядным пятнищем — если такое оказалось бы на платье, пришлось бы сразу пустить его на тряпки, но что делать с душой? Ее ведь не заменишь, как платье.

Да, Марта, ты уже не невинна. Девственность теряют не в свадебную ночь — кто-то лишается ее намного раньше, кто-то живет с ней до самой смерти, никого не стесняясь. Многие годы Алекс был единственным мужчиной в твоей жизни, и вдруг кто-то стал рядом с ним. Нет, не вместо него, а именно рядом — словно камердинер, который должен сопровождать хозяина в длинном путешествии. Наверно, в этом тоже виновата революция. Ибо когда рушатся крепостные стены, простоявшие века, как может устоять слабая женщина? И все же вначале все было, как обычно, пришли гости, поели, попили, повеселились. Ничто не предвещало того, что случилось. Правда, Вертц пару раз приглашал тебя потанцевать — но он делал это и раньше. Холостяк Вертц — они оба с Менгом холостяки. «Мы в глазах малороссийских красавиц уроды!» — смеются они.

Потом настало время уложить детей спать, с другими проблем не возникло, но Лидия была нервная, не заснула, прежде чем ты сама не пошла и не спела ей вместо колыбельной «Una furtiva lagrima...». Когда ты вернулась в гостиную, Менг и Вертц как раз собирались уходить, ты попрощалась с ними, Алекс пошел их провожать, а ты стала убирать со стола. И вдруг — звонок в дверь. Это был Вертц, он забыл свой портфель — возможно, как ты потом подумала, нарочно. Вертц снял шапку — Вертц как Вертц, лысеющий череп, густые светлые брови, овальное лицо, круглые очки и стеснительная улыбка. Ты принесла ему из комнаты портфель, он схватил его, но не ушел. «Госпожа Марта, — сказал он вдруг, — а ведь я вас люблю». Ты не знала, что сказать или сделать, он положил портфель на пол, взял твои руки и стал целовать их, сначала кисти, потом по очереди все пальцы, в конце пытался поцеловать тебя и в губы, но этого ты не позволила…

Когда Алекс через полчаса вернулся, ты прятала от него взгляд. Он сразу разделся, нырнул в постель и заснул, а ты еще долго лежала без сна — как в юности, когда ты иногда до рассвета ворочалась, мечтая… Да, о чем же ты мечтала, Марта? Наверное, о блаженстве любви, о чем же еще. Кто из нас не грезит этим в восемнадцать лет? Но есть ли кто-нибудь, кто видел его воочию? В какой-то момент казалось, что ты видишь, — но потом выяснилось, что это не блаженство, а лишь тень его. Потом исчезла и тень, и ты снова оказалась одна.

С этого вечера ты стала ждать очередного визита варягов, возбуждалась, когда слышала, что киевский поезд опаздывает, душилась сильнее, чем обычно, долго выбирала, что надеть. Алекс ничего не заметил — мужчины в этом смысле словно дети, они убеждены, что они — пуп земли, жена же подобна скорее мягкому дивану, на котором приятно поваляться, но который собственных желаний не имеет, разве только иногда выказывет потребность освежиться, приобретя новый наряд или сходив в театр и раз в году — пройдя легкий ремонт на морском курорте. А было ли тебе что скрывать от мужа? Вы больше ни разу не оставались с Вертцем с глазу на глаз, даже на десять секунд, ты сама старалась, чтобы этого не случилось, боялась. Но и это не помогло — и однажды ты обнаружила пятно. Пройдет, подумала ты — но нет, пятно стало расти и расти, и в конце концов ты поняла — это на всю оставшуюся жизнь. Ибо где взять скипидара, в количестве достаточном, чтобы его вывести? Обобрать весь земной шар, все равно не хватило бы. Неужели нет любви без обмана? Твой опыт говорит, что нет, обман — это естественная составляющая любви. Нет обмана, нет и любви. А пятно — оно и должно расти, ведь жизнь — не родниковая вода, она пачкает, и если на тебе нет ни единого пятнышка, значит — ты не жил.

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

ТРОЯ В ОГНЕ. ГОДЫ 1917—1919

Глава первая. Крах

Свернув на Долгоруковскую, Алекс наткнулся на что-то и чуть не упал. Лунного света было недостаточно, но карманный фонарик позволил ему разглядеть жутковатое препятствие — на только что выпавшем снегу лежала в неестественной позе, закинув одну руку за голову и вытянув вдоль тела другую, молодая женщина, почти девочка. Уже одно то, что на ней не было верхней одежды, а лишь легкое платьице, не сулило надежды, и когда Алекс на всякий случай все-таки присел на корточки, он смог убедиться, что его опасения оправданны — глаза девушки закатились, и кожа лица была ледяной. Как именно ее убили, было непонятно, но какое это теперь уже имело значение? Алекс поправил платье, край которого непристойно задрался — или скорее был задран, — выпрямился и перекрестился. Делать было нечего, его сил на то, чтобы перенести труп, не хватило бы — завтра придет милиция, заберет. И то прогресс, было и такое время, когда мертвецы по нескольку дней валялись на улице. И разве сам он месяц назад не был на расстоянии волоска от той же участи — поскольку какая, в конце концов, разница, где ты лежишь убитый, на тротуаре или на полу конторы? Он до сих пор с ужасом вспоминал тот миг, когда увидел нацеленные на себя винтовки. Вообще-то он был сверхосторожен, пока со стороны Кремля слышались выстрелы, не ходил дальше, чем в булочную, — но когда тишина восстановилась, выбора у него не осталось, дела требовали его забот, как раз перед всей этой заварухой пришло несколько партий товара, аванс за них он, правда, уже уплатил, но теперь надо было пойти в банк и оформить перевод остальной суммы. До банка он еще добрался, но внутрь уже не попал, заведение было закрыто, кругом толпились нервные клиенты. Долго ждать не пришлось, вскоре на крыльце появился человек в кожаной куртке, который громкогласно и на жаргоне, более приличествующем извозчику, сообщил: можете расходиться, господа буржуи, банк национализирован. Алекс нечто в этом роде предчувствовал, снял загодя со счета довольно большую сумму, и все же новость оглушила его — как же он теперь заплатит за полученный товар? Озабоченный, он прогулялся на Мясницкую, чтобы написать отправителям и сообщить о случившемся, в конторе же было холодно, несколько дней не топили, Август Септембер не принадлежал к типу людей, которые в дни бунта выходят на работу, Алекс снял пальто и пиджак, развязал галстук, закатал рукава и пошел в сарай за дровами. Это его, наверное, и спасло — ибо именно в таком виде, стоявшего на коленях перед печкой со спичками в руках, его и застали те бравые молодцы (бравада у них, похоже, возникла после разгрома какого-то винного погреба) с красными повязками на рукавах, которые без стука ворвались в помещение.

— Ты — хозяин?

— Да какой я хозяин, не видите, что ли, печку топлю, я — простой работник, — буркнул Алекс. Ему поверили не сразу, проверили, в каком состоянии его ладони, и только, увидев мозоли, оставшиеся еще со времен хуторской юности, сказали: «Ладно, покажи, где зерно!» Алекс пытался еще объяснить, что обычного зерна у его хозяина нет, только семенное, но это уже никого не интересовало, ему велели взять ключи и показать, где склад, — и, после того как непрошенные гости погрузили мешки на грузовик и уехали, отправителям нельзя было обещать даже того, что он при первой возможности вернет им товар.

Снег хрустел, мороз щипал, мрачная громада дома приближалась. Еще несколько метров, затем Алекс повернул под арку и постучал в ворота.

— Кто там?

Голос у Богданова был глубокий — как и подобает актеру.

— Это я, Буридан.

— А, наш спаситель! Мессия!

Коротко проскрипел засов, и Алекс вошел в «цитадель», как он стал называть свой кооперативный дом после того, как с наступлением смуты собрание жильцов постановило закрыть все входы и выходы и учредить ночное дежурство.

— Никакой я не спаситель, а провалившийся снабженец. Придется вам меня уволить.

— Не получилось?

— Ни единого уголька. То есть где-то уголь, конечно, есть, но люди с винтовками к нему не подпускают. Говорят, директора Мосразгруза сняли как раз за то, что какая-то часть угля попала к таким, как мы, буржуям.

В течение семи лет Алекс чувствовал себя в этом богатом доме не совсем в своей тарелке, но прошлой весной, когда в снабжении Москвы появились первые прорехи, выяснилось, что он имеет и некоторые преимущества перед адвокатами, врачами и университетскими профессорами — его выбрали председателем кооператива и несколько месяцев он действительно оправдывал возложенные на него надежды, доставал уголь и продлевал договор на газ, организовывал подвоз молока прямо во двор и добыл в деревне цыплят, чтобы все желающие могли выращивать в подвале кур, — однако после большевистского переворота его предприимчивость уже не спасала, кур реквизировали, телегу с молоком не впустили в город, и, несмотря на многочасовое блуждание по вокзальным тупикам, он уже три дня не мог обнаружить ни одного вагона с углем.

— Ну, раз уж вы говорите, что нет, значит, нет…

Последней ролью Богданова в театре был дядя Ваня, и у этого своего персонажа он перенял такое необходимое в жизни качество, как смирение.

Алекс хотел уже пройти дальше, но вдруг вспомнил про убитую девушку — не будет ли она мерещиться ему всю оставшуюся жизнь? Сентиментальным стал, подумал он, но все-таки обернулся и рассказал Богданову о мертвом теле, виденном невдалеке от дома.

— Может, принесем ее сюда, в подворотню?

Актер — широкая русская душа, сразу согласился, и они отправились в недальний путь по Долгоруковской, обмениваясь по дороге короткими репликами.

— Что нового в доме? Никого больше не арестовали?

Один правый политик, приятель Пуришкевича, пропал сразу, как только городом завладели большевики, потом исчез и адвокат Архипов — что новая власть могла иметь против него, никто не знал.

— Сегодня жребий нас миловал. Но вот Кулебяковы уехали.

Этого можно было ожидать, профессор Кулебяков пару дней назад взял в подьезде Алекса за пуговицу, шепнул, что удаляется «на неопределенное время», и предложил купить мебель, точнее обменять ее на «провиант». Алекс честно предупредил его, что сейчас для такой сделки время самое что ни на есть неудачное, поскольку цена мебели примерно равна цене дров, но Кулебякова это не смутило, и он отдал за батон колбасы и банку меда половину своего интерьера и, возможно, махнул бы рукой и на другую половину, если бы Алекс не отказался сам, сказав, что дубовый гарнитур гостиной он в печку отправить не может, душа не позволит.

— А вы, господин Буридан, не собираетесь смыться из этого земного ада? — поинтересовался Богданов.

— Куда?

— Но вы же говорили, что у вашей матери в Лифляндии хутор. В деревне сейчас намного легче, все, у кого на селе родственники, сбегают туда.

Это было действительно так, вот и Дуня некоторое время назад уехала домой, но она была родом из-под Калуги, пуститься же со всей семьей в длинный путь по бившемуся в агонии государству Алекс не смел. К тому же он знал, что в Лифляндии у власти тоже большевики, и было еще непонятно, как они отнесутся к приехавшему из Москвы буржую — то есть даже очень понятно, это его и смущало.

— Отвык от хуторских работ, спина не выдержит возню с навозом, — пошутил он.

Труп лежал там, где Алекс его оставил.

— Вот дурочка, куда она отправилась среди ночи, в такое тревожное время, — вздохнул Богданов. — Нет у убийц совести. Я слышал, что создали какую-то чрезвычайную комиссию, Чека, может, им удастся навести порядок…

— Может, и удастся, — согласился Алекс.

Они подняли девушку и дотащили до «цитадели». Богданов принес из каморки дворника какие-то тряпки, расстелил на земле, они положили труп на них и накрыли тоже тряпками.

— Не страшно — вдвоем с мертвецом, как Эдмон Дантес? — спросил Алекс.

— А чего тут бояться, я в детстве видел, как сгорела целая деревня, люди вопили, как безумные, иные кидались в огонь от отчаяния, что потеряли все нажитое, — вот это действительно было страшно…

Алекс пожелал церберу местного значения спокойной ночи и пошел по двору к своему корпусу. Дом словно вымер, большинство окон темные, только кое-где можно было углядеть дрожащее пламя свечи. Вот тебе и ирония судьбы — купить современную квартиру с электрическим освещением, а теперь вернуться к образу жизни прошлого века. Три года шла война, и все сменившиеся за это время правительства, даже такое скверное, как Штюрмера, сумели обеспечить более-менее сносный быт, голода не было, театры давали спектакли, поэты кутили, устраивали оргии, а его семья каждое военное лето загорала в Крыму и купалась в теплом море, словом, где-то стреляли, газеты публиковали бравурные и наверняка фальшивые фронтовые сводки, София и Герман водили пальцами по карте, ища, где именно брусиловская армия пошла в контрнаступление, пламя патриотизма загорелось даже в них, однако это было почти единственное, чем бои себя проявляли в тылу, разве только количество инвалидов на улицах резко возросло, да и то в последний год, — но вот когда Ники отрекся от трона… Алекс хмуро подумал, что даже он, отнюдь не малоопытный человек, дал себя на денек-другой вовлечь во всеобщее веселье, не протестовал, когда Марта, выйдя гулять, нацепила на лацкан его пальто красную ленточку, — и только следующим утром, когда, шагая в сторону конторы, он увидел приставов, висевших на фонарных столбах, он понял, к чему все это приведет…

В подьезде было темно, Алекс ощупью поднялся на второй этаж и остановился. Раньше из квартиры по вечерам частенько слышалась игра на рояле, но недавно он ее запретил, чтобы не пробудить интерес у бродивших по городу реквизиционных отрядов. Он нашарил в кармане ключи, однако тут дверь словно сама собой распахнулась, и кто-то с диким воплем «Уххуу!» выбежал и толкнул его в живот. Виктория!

— Папа, ты очень испугался?

— Струсил, как зайчишка.

— Больше, чем тогда, когда большевики целились в тебя из винтовок?

Алекс был ошеломлен — откуда ребенок это узнал?

— Кто тебе рассказал? — спросил он, гладя дочь по головке.

— Секрет!

— Мама?

Виктория захихикала — ненатурально, как цирковой клоун.

— Мама спросила точно так же: кто тебе рассказал, папа?

Алекс догадался, с наступлением холодов они, так сказать, «закрыли на зиму» большинство помещений, и Виктория с Лидией спали в комнате родителей.

— Ах ты хитрюга, притворяешься, что спишь, а сама подслушиваешь, когда папа с мамой обсуждают дела взрослых? — спросил он, заводя дочь в прихожую.

— Мне рассказал черт!

Адекс снова был ошеломлен — ну и фантазия у этого ребенка!

— Где ты с ним встретилась?

— Во сне. Он ехал в автомобиле, держась копытами за руль, а я сидела рядом.

— Надо уложить тебя спать в комнате Дуни, она ведь теперь пустует, там на стене висит икона, и черт туда входить побоится.

Эта слабенькая угроза возымела весьма сильное действие — Виктория громкогласно зарыдала.

— Не хочу в комнату Дуни!

Алекс с улыбкой подхватил дочь — довольно тяжелая уже, однако, и прижал к груди.

— Ну хорошо, подождем немного, может, Дуня еще вернется.

Виктория сразу успокоилась.

— Когда Дуня вернется, маме не надо будет больше варить суп?

— А что, ей это не нравится?

Виктория уткнулась носом прямо в ухо Алекса.

— Очень не нравится, — шепнула она.

Да, подумал Алекс, даже намного более богатые, чем Марта, дамы были теперь вынуждены сами заботиться о хозяйстве, Марта еще держалась молодцом, когда подгорала картошка или суп оказывался пересоленным, жаловалась только на свою рассеянность, а вот супруга фабриканта Щапова выступила перед гостями с целым маленьким спектаклем. «Она вышла к нам, неся большое блюдо с печеньем, и сказала: „Вот видите, милые дети, до чего нас довела революция — мне приходится самой угощать вас“», — рассказывала София после возвращения со дня рождения одноклассницы, праздновавшегося вроде недавно, но словно в прошлой жизни — на сегодня Щаповы были то ли в Париже, то ли в могиле.

— Дай папе раздеться…

Поставив Викторию на пол, он увидел, как из тускло освещенной гостиной на порог вышли Герман и София.

— Добрый вечер, папа!

Он обнял Софию и похлопал Германа по плечу.

— А где мама прячется?

— Лидия заболела, мама с ней.

Этого Алекс и боялся — невозможно было поддерживать огонь в железной печке постоянно, а потушишь, квартира очень скоро начинает напоминать хлев, вот и он, сняв пальто, сразу же надел жилет из овчины, на детях были такие же, он купил их осенью у одного скорняка-еврея, как чувствовал, что понадобятся, — вообще он тогда запасся самыми странными вещами.

В гостиной горели керосиновые лампы, дававшие света куда меньше, чем электрические лампочки, но все-таки больше, чем свечи, которыми многим приходилось довольствоваться. Посреди комнаты дымило его главное «на всякий случай» приобретение — небольшая чугунная печь; в августе он ее купил за вполне сносную цену, сейчас такая же, но похуже, стоила бешеных денег. Да, ныне в намного более благоприятном положении оказались те москвичи, у которых не было модных новинок вроде газа или электричества, а самые обыкновенные печь или плита, для них пару веток всегда можно было где-то подобрать — а вот их дом, оснащенный всеми прелестями цивилизации, превратился в ловушку, не имевшую выхода. То есть какой-то выход, конечно, был — найти и себе подобное «варварское» жилье, но Марта не соглашалась бросить квартиру, да и Алекс не хотел так просто ее покинуть, ведь, кроме нее, после ликвидации магазина у него почти ничего не осталось. Правда, уже шли слухи, что дома тоже будут национализированы, — но успеют ли это провернуть, возможно, власть большевиков рухнет раньше?

Дымохода в комнате, конечно, не было, дым из печи выходил по трубе, подведенной к окну, потому все вокруг уже покрылось копотью; во сколько в один прекрасный день, когда все закончится, обойдется ремонт, можно было только гадать — но благодаря этому забавному нагревательному прибору они все-таки как-то жили — правда, Лидия с ее слабым организмом уже заболела, да и Герману это тоже вряд ли пойдет на пользу…

— Папа, ты наверняка голодный. Сейчас я накрою на стол.

София поспешила на кухню, Виктория побежала ей на помощь, Герман же проковылял к дивану, на котором лежала открытая книга.

— Газ дали?

— На полчаса. Мама успела сварить картошку. Хотела приготовить и соус, но огонь погас. Она так огорчилась, что заплакала.

Бедная Марта! После относительного выздоровления Германа она успокоилась и как будто словно расцвела снова, последние пару лет они много ходили в театр, принимали гостей — но трудности, которые неожиданно свалились им на голову, сделали жену нервной, а что касается хозяйства, тут она никогда не блистала.

Алекс пошел к двери спальни и прислушался — изнутри слышалось тихое пение Марты: «Va pensiero...» Он приоткрыл дверь — жена пристроилась на стуле рядом с кроватью и не заметила его, но Лидия сразу села в постели и молча, драматическим жестом протянула обе руки. Алекс подошел, обнял дочь и поцеловал в лобик — тот был горячий.

— Помнишь, я уже вчера сказала, что Лидия мне не нравится, — пожаловалась Марта вместо приветствия.

— Температуру измерили?

— Тридцать восемь и пять. Я пригласила Сперанского, он послушал легкие, сказал, что там все чисто, обычная простуда.

Главным достоинством этого дома было то, что врач всегда под рукой. Кто только не жил в этих семи корпусах — хирурги и терапевты, гинекологи и офтальмологи. Когда Август Септембер где-то обзавелся дурной болезнью, нашелся и на это нужный специалист…

— Август ходил регистрироваться? — вспомнил Алекс.

— Сказал, что в милиции был обеденный перерыв, обещал завтра пойти снова.

В квартиру профессора естественных наук Набокова уже вселили в порядке «уплотнения» рабочую семью с тремя беспрерывно орущими детьми, Алекс решил упредить опасность и сам взять себе квартиранта, по крайней мере на бумаге.

— Папа, а «Мюр и Мерилиз» открыли? — спросила Лидия.

В конце августа они со всей семьей ходили в универмаг покупать старшим детям одежду для школы, Лидии там понравилась одна широкополая шляпа, Марта, «по педагогическим соображениям», запретила выполнять каприз дочки, но Алекс все равно тихонько обещал Лидии, что подарит ей шляпу на Рождество. Теперь до праздников осталось совсем немного, а универмаг был закрыт, Лидия поняла это из разговора родителей и каждый вечер спрашивала, «не открыли ли еще», — она не знала, что Алекс тогда же, осенью, тоже «на всякий случай», уже купил подарок.

— Еще не открыли, но откроют, — утешил дочку Алекс.

Он поцеловал Марту в волосы, пожелал Лидии спокойной ночи и вернулся в гостиную. Стол был уже накрыт, но Алекс хотел сперва посмотреть, чем занимается Эрвин, и заглянул в комнату мальчиков. Там было еще темнее, чем в гостиной, горела только одна лампа, Эрвин лежал на животе, опираясь на локти и натянув одеяло на голову, и читал книгу. Услышав скрип двери, он повернул голову и сразу спросил:

— Папа, кто такие гегуноты?

— Гегуноты? Впервые слышу. Откуда ты это взял?

— Из книги. Вот, посмотри.

Алекс подошел и взглянул — действительно, палец сына указывал на такое слово.

— А ну-ка, дай, я посмотрю вблизи…

Он взял толстый том, нашел начало предложения: «Из Лувра новость распространилась по всему городу, очень обрадовав гегунотов...» — и почесал затылок.

— Папа, это же опечатка! Там должно быть — гугеноты, — засмеялся Эрвин, довольный, что ему удалось провести отца.

— Ах, как скверно, — возмутился притворно Алекс. — Как можно печатать книги с такими ошибками? Завтра же верну ее в магазин и потребую деньги обратно.

— Не надо, папа, не надо, я пошутил! — запаниковал Эрвин.

— Ну ладно, если там других опечаток нет…

Он вернул том сыну, предупредил, чтобы он слишком долго не читал, можно испортить глаза, и пошел обратно в гостиную. София вынула завернутую в одеяла кастрюлю, Алекс сел и стал ужинать. Картошка оказалась едва теплой, но он был голоден и съел целую тарелку, закусывая селедкой — последней, как вчера сказала Марта. Совсем уж последней ли, неизвестно, Марта имела привычку передраматизировать, но надолго запасов, конечно, не хватит. И что тогда? Большевики запретили торговлю, продукты можно было купить только на черном рынке, но там они стоили несусветных денег…

Когда тарелка опустела, София принесла из кухни согретый на керосинке чайник. Дети тоже сели за стол, сонная Виктория влезла Алексу на колени, и он налил всем по полстакана чаю, на большее кипятка не хватило.

— Папа, а мама сказала тебе, что к нам приходил гость? — спросил Герман.

— Кто же?

— Дядя Хуго.

Алекс полагал, что шурин находится в Петербурге, до того как запретили газеты, он несколько раз встречал в них его фамилию — Хуго вошел в Совет депутатов и был даже избран делегатом какого-то съезда; теперь, логически рассуждая, он должен был быть совсем уже у власти.

— Как он сюда попал, не говорил?

— Он сказал, что едет в Брест, на переговоры с немцами. Делегацию возглавляет сам Троцкий.

— Они хотят, чтобы солдаты обеих армий прекратили войну и побратались, — добавила София.

Очередной большевистский бред, подумал Алекс, примерно в том роде, в каком наболтал ему знакомый извозчик Федя. Федя часто стоял у их дома и даже сделал Алексу предложение стать его «постоянным кучером», но Алекс посчитал названную им цену слишком высокой, к тому же он любил при возможности ходить в контору пешком. Тем не менее нередко он услугами Феди все-таки пользовался, и тогда тот знакомил Алекса со своими идеями, одну из которых Алекс хорошо запомнил. «У нас не было бы с немцами никаких недоразумений, — объяснял Федя, — ежели б между нами не было поляков. Царю следовало бы переселить поляков к китайской границе, и все было бы тихо-спокойно». Потом Федя исчез, кто знает, может, добрался до Кремля и определял теперь внешнюю политику большевиков.

— А Хуго объяснил, как он это братание себе представляет?

— Он сказал, что это очень просто, немцы всего лишь должны сделать то же самое, что русские уже сделали — прекратить стрельбу и обратить оружие против своих настоящих врагов, помещиков и капиталистов, — продолжила София.

— Тогда наступит мировая революция, — резюмировал Герман.

— То есть если до сих пор не было угля и хлеба только у нас, то тогда их не будет ни у кого?

Дети умолкли, их лица выражали смущение. Еще не научились спорить с отцом, обрадовался было Алекс, но был быстро разочарован.

— А ты, папа, не веришь, что правилен такой порядок, при котором все равны и никто никого не эксплуатирует? — спросила София.

Надо же, как товарищ социалист умудрился за один визит добиться революционной ситуации, подумал Алекс с ужасом. Даже только ради детей было совершенно необходимо, чтобы эта власть как можно быстрее сгинула.

— Люди никогда не будут совсем равными, всегда кто-то умнее и кто-то глупее, кто-то трудолюбивей и кто-то ленивее.

— Но ведь трудолюбивые отнюдь не всегда богаче ленивых, часто все совсем наоборот. Разве это справедливо?

— Вы и меня причисляете к тем, кто несправедливо разбогател?

София покраснела.

— Нет, папа, но не все же такие, как ты.

— Но они могут быть детьми трудолюбивых родителей. Когда я однажды завещаю вам нашу квартиру, по-вашему, будет справедливо, если ее у вас отберут?

— Если у какого-то бедняка семья еще больше и ей негде жить, то мы, конечно, могли бы немного потесниться, — провозгласила София храбро.

Алекс чуть было не икнул.

— А книги? Их вы тоже готовы раздать? И фортепиано? Вам понравится, если у нас конфискуют рояль?

Этот аргумент заставил детей задуматься. Что значит сосуществовать с другой семьей под одной крышей, они себе просто не представляли, но жизнь без чтения и музыки им, кажется, была не совсем по нраву.

— На рояле все равно уже играть нельзя, так что пусть конфискуют.

Марта стояла, опираясь на косяк двери, она вошла тихо и, наверное, уже некоторое время слушала разговор. Опять накручивает себя, подумал Алекс.

— Дети, не пора ли вам спать? — сказал он.

Дети послушно встали и разошлись по комнатам, Алекс же пересел на диван и жестом предложил жене присоединиться. Марта вздохнула, но подчинилась.

— Нам надо быть спокойнее, — сказал Алекс. — Время тяжелое, надо друг друга поддерживать.

Он обнял Марту за плечи и привлек ее к себе.

— Прости, — ответила жена, — нервы совсем расшатались…

Некоторое время они молча сидели в той же позе, дыша в унисон, затем Марта задвигалась, освободила одну руку, сунула ее в карман домашнего платья и вынула листок бумаги.

— Что это?

— Хуго оставил на всякий случай, хотя я и сказала, что вряд ли это тебя заинтересует.

На бумажке был написан какой-то адрес и фамилия — Эглитис.

— В Наркомземе ищут человека, который разбирался бы в семеноводстве. Хуго полагает, что тебе можно доверять, несмотря на подозрительный предыдущий этап жизни, — все-таки по происхождению крестьянин.

Первым импульсом Алекса было порвать бумажку, но, немного подумав, он изменил мнение.

— Да, возможно, это шанс…

Марта удивленно посмотрела на него.

— Неужели ты готов идти на службу к тем, кто превратил тебя в нищего?

Алекс пожал плечами.

— А что мне остается? Тогда мы хотя бы получим нормальные продовольственные карточки. Нынешние, сама знаешь, что они есть, что их нет.

Продовольственных карточек выпускали четыре вида, Алекс, как «бывший», вынужден был довольствоваться самой последней, четвертой, категорией, по которой обычно ничего, кроме спичек, не выдавали. До сих пор благодаря его запасам дела обстояли еще не так плохо — ну а когда они будут исчерпаны? Или если какой-то патруль найдет его тайник и конфискует еду? С адвокатом Коломенским именно так и случилось, он еще легко отделался, его не расстреляли, а лишь послали на «общественно-полезную работу», убирать снег — но разве работать в Наркомземе хуже, чем махать лопатой?

Так он Марте и сказал — жена выслушала его и положила голову на плечо Алекса.

— Если ты в состоянии это сделать, иди. До бесконечности так все равно продолжаться не может.

Он приходит каждую ночь, когда я, наворочавшись, наконец засыпаю, придет, встанет в изножье и ждет, когда я проснусь. На нем длинное черное пальто, на глаза надвинут капюшон, так что лица его я не вижу, а лишь слышу дыхание. Я протягиваю руку, ища Алекса, но в постели рядом никого. Тут он начинает тихо смеяться и вытаскивает булатный нож. «Кто ты?» — спрашиваю я сиплым голосом. «Свобода», — отвечает он, и поднимает нож. Я жду его удара, но вместо того он отворачивается и выходит из комнаты, держа нож наготове. Я вскакиваю, бегу в комнату ребят — он там, стоит у кровати Германа с занесенным над мальчиком ножом, я кидаюсь на него, хватаю за запястье, но он отталкивает меня, и в следующий миг я вижу его уже в изголовье Эрвина. «Чего ты от нас хочешь? — хриплю я. — Что мы тебе сделали?» — «Мне от вас ничего не надо. Просто вы позвали меня, я и пришел, — отвечает он. — Сбросил оковы, разнес стены тюрьмы, сорвал решетки с окон, и вот он я». И опять смеется.

Потом я просыпаюсь, в комнате холодно, а я в поту. В квартире тихо, все спят. Я прислушиваюсь к тому, как бьется сердце, как пульсируют сосуды в висках, как тяжело дышит Алекс. Мне страшно, хочется прижаться к нему, но нельзя, Алексу нужен отдых, завтра все начнется сначала — пешком на работу, весь день в Наркомземе, поздно вечером пешком же обратно. Он настаивает, чтобы мы перебрались в другую квартиру, но я не хочу, у меня дурное предчувствие, мне кажется, что, если мы однажды предадим свой дом, мы уже никогда сюда не вернемся. Скоро весна, тогда будет легче, возможно, Алекс вывезет нас на лето из города, хирург Костомаров недавно уехал, сказал, что попытается добраться до Киева, и попросил Алекса, чтобы он присматривал, насколько это возможно, за его квартирой и дачей. Дача — это не предательство. Костомаров звал с собой и нас — чтобы потом из Киева вместе бежать в Берлин, но мы не осмелились — у него двое детей, у нас пятеро. И вообще, для того чтобы появиться перед родственниками в качестве бездомных бродяг, просить милостыню — для этого ситуация должна быть совсем безнадежной. Сейчас это все же не так, на юге, говорят, создали армию из добровольцев, я думаю, так это и должно было случиться, иначе просто нельзя. Если все нормальные люди объединятся против большевиков, то, возможно, их уже к осени прогонят.

Но почему все так пошло? Мне часто вспоминается один эпизод, которому мы были свидетелями, когда Алекс как-то после театра повел меня для разнообразия ужинать к Тестову. Обычно мы ходили в «Альпийскую розу» или в «Билло», иногда и в «Савой», но на этот раз ему захотелось попробовать русскую кухню. У Тестова было много народу, почти все пьяны, столы тесно заставлены блюдами, когда Алекс заказал всего лишь одно холодное мясное ассорти на двоих и бутылку шампанского, на нас посмотрели как на ненормальных — как на ненормальных или как на нищих. Мне показалось, что один официант шепнул другому: «Не обращай внимания, это немцы». Просидели мы там недолго, и именно в тот момент, когда собирались уходить, из фойе послышался жуткий грохот. Мы были уже на ногах, я вздрогнула, но Алекс сказал, чтобы я не боялась, мы пошли в гардероб и в дверях чуть не столкнулись с посетителем, направлявшимся из фойе в зал. Вдребезги пьяный, с красными и словно бешеными глазами, он шатался, размахивал бумажником и как будто хотел что-то сказать, но не мог произнести ни слова. Выйдя в фойе, мы увидели, что большое зеркало разбито, а на ковре среди осколков лежит бутылка шампанского — она осталась целой. Официанты уже убирали, мы прошли в гардероб, Алекс спросил у швейцара, что случилось, и тот сказал: «Да ничего особенного, господа немного развлеклись». Рядом стоял один знакомый Алекса, пока я надевала шляпу, они поговорили немного, и, когда мы уже были на улице, Алекс пересказал мне услышанное от него — оказывается, это вовсе не было случайностью, посетитель, некий купец, именно так все и запланировал, он заявился в фойе с бутылкой шампанского, огляделся, швырнул бутылку с размаху прямо в зеркало и пробормотал: «Офц-нт…счт». И вернулся в зал.

Я думаю, из той дыры, которая образовалась, когда разбилось зеркало, и вошел человек в черном — и не только оттуда. Таких дыр, наверное, было неисчислимое множество. И в наш дом путь ему был открыт, через дверь, которую оставил неплотно притворенной Вертц. Это случилось еще летом, он приехал неожиданно, когда Алекса не было в Москве, принес гостинцев, сидел смущенно в гостиной, слушал, как София играет на рояле, выпил одну чашку кофе, другую, третью, и ушел. Создалось впечатление, что у него тяжело на сердце, что он хочет что-то сказать, извиниться за то, что случилось в марте, либо, наоборот, повторить признание, но не осмеливается, он же такой стеснительный. Только, уходя, он оставил дверь в квартиру слегка приоткрытой, словно для того, чтобы я позвала его обратно или чтобы юркнула за ним в подъезд, чего я, конечно, не сделала, — и вот через эту щель и вошел человек с булатным ножом.

У каждого из нас есть или разбитое зеркало, или приоткрытая дверь, или еще какая-та дыра, через которую он входит, — но как его заставить теперь убраться восвояси?

Глава вторая. Под обломками

Весной Алекс перевез семью на дачу Костомарова, сам же остался в городе, продолжая ходить на работу, хотя делать там было особенно нечего — запас семенного зерна был исчерпан, и, когда прибудет новая партия, никто не знал. Дни напролет они играли с Августом Септембером, которого ему тоже удалось устроить в Наркомзем, в шашки и пили чай, но наконец Алексу это надоело, он ненавидел безделье, и он решил испросить отпуск. Непонятно, смог ли бы он этого добиться собственными силами, Эглитис был человеком осторожным и хотел, чтобы сотрудники всегда находились под рукой — мало ли какая в них может возникнуть надобность, но на помощь пришла секретарша того, рыжая еврейка Рашель Борисовна, которую Алекс с первого дня стал «подкармливать», делясь с ней остатками своей былой роскоши в виде английского чая. «Дайте это мне», — сказала она, когда Алекс объяснил, чего ради явился к начальству без вызова, взяла два листа бумаги с написанным от руки коротким текстом — Август Септембер быстренько присоединился к бывшему патрону — и без стука вошла в кабинет Эглитиса, оставив Алекса среди набившихся в приемную личностей весьма сомнительного толка — о последнем свидетельствовала кожаная мебель предыдущего хозяина, некого миллионера, изрезанная ожидавшим приема народом вдоль и поперек, от скуки, наверное.

Ждать пришлось долго, и Алекс стал уже жалеть, что затеял столь рискованное дело, кто этого Эглитиса знает, еще возьмет и уволит его, до конца он Алексу не доверял, даже несмотря на то что имел немало поводов убедиться в его профессионализме, — «бывший» он «бывший» и есть, но в итоге его терпение было вознаграждено, дверь в кабинет открылась снова, и Рашель Борисовна торжественно вручила ему оба заявления, на которых размашистым почерком Эглитиса было начертано: «Удовлетворить». Сердечно простившись с любительницей английского чая, Алекс направился к выходу, прихватив по дороге Августа. Пройдя по длинному, когда-то красному, но сейчас цвета мазута, ковру к лестнице, они спустились по мраморным ступенькам в фойе. Запах сырости и махорки, заполонивший особняк, здесь ощущался сильнее всего. Комиссариат зимой топили тоже не ахти как, и, хотя сейчас был уже конец мая, дом еще не успел как следует прогреться, к тому же в фойе вечно кишмя кишели «паломники»; дожидаясь возможности попасть на прием к какому-нибудь начальнику, они курили и бросали окурки прямо себе под ноги, те, конечно, никто не убирал, и плиточный пол с шахматным узором был покрыт слоем мусора толщиной чуть ли не в вершок. Все это очень напоминало Алексу апокалипсис, сравнение тем более оправданное, что одна стена помещения была ранее украшена фреской, изображавшей Судный день, — в прошлом времени о ней приходилось говорить потому, что за последнюю зиму картина успела потерять изрядную долю своей импозантности, щеки у ангелов позеленели от плесени, а у нескольких грешников и вовсе, наверное в наказание, отвалились конечности. В остальном фойе тоже подверглось разгрому, зеркала были разбиты, скорее всего, они вызывали у посетителей комплекс неполноценности, стены заклеены циркулярами Совнаркома, а над аркой, ведущей в глубину дома, висел красный лозунг «Мир хижинам, война дворцам!».

За дверью они расстались, Август пошел к себе или, вернее, к некой вдовушке, обладательнице небольшого огорода, которая в доставляемых Августом семенах нуждалась настолько, что согласна была взамен за ним ухаживать, Алекс же для начала отправился на Долгоруковскую. Тут все было в порядке, не в том смысле, конечно, что отопление или газ вернулись в дом, нет, но зато из-за их отсутствия пролетариат пока домом не заинтересовался. Алекс взял несколько книг, которые Марта попросила его привезти, и постучался к Богданову. Актер исхудал, и его глубокий голос стал хриплым — результат простуды. Алекс попросил, чтобы Богданов присмотрел за квартирой, пока он «дышит деревенским воздухом», и распрощался. По дороге на вокзал он зашел еще к Зое, учительнице музыки детей, и договорился, что она приедет к ним в следующее воскресенье. На даче было пианино, Марта считала важным, чтобы дети не утратили навыки игры на нем, и, хотя поездка предстояла утомительная, Зоя от нее отказываться не стала, у Алекса она могла наесться.

Поезд только что ушел, когда пойдет следующий, было неизвестно — может, через полчаса, а может, через три дня. Расписания не существовало, составы приходили и уходили по воле машиниста или когда какой-либо красный начальник куда-то засобирался. Здание вокзала было полно народу, люди сидели на скамейках, лестницах и прямо на полу, окруженные мешками и свертками. Раньше можно было по внешности довольно легко понять, к какому слою общества тот или иной пассажир принадлежит, теперь все были одеты более-менее одинако, по-простецки. Да, господ и слуг уже не было, была однородная масса, из которой выделялись лишь патрульные с красными повязками на рукавах. Алекс тоже уже давно сменил пиджак на косоворотку, что вместе с мозолистыми руками должно был доказывать его крестьянское происхождение; но, конечно, главное, на что он мог надеяться в случае, если кто-нибудь крикнет «Стой!», было удостоверение комиссариата.

Он решил выйти покурить и вдруг заметил девушку, которая сидела съежившись на краю скамейки, — она показалась ему знакомой. На девушке была жуткая желтая блузка с большими карманами и широкая зелено-коричневая юбка, она крепко прижимала к коленям большую сумку и смотрела прямо перед собой, сосредоточенная и сверхнапряженная. Неужели Татьяна? Да, она, в очередной раз изменившаяся, словно приобретшая новую оболочку. Как долго он ее не видел? А ведь уже четыре года прошло с того дня, когда в Ялте он сунул ей в руку деньги и велел ехать обратно. Как глупо она в тот раз себя повела, и как долго он, Алекс, из-за этого был вынужден терпеть нервное состояние Марты, ее холодность, ревность — только в последний год отношения более-менее наладились, трудности снова сблизили их.

Он собирался уже пройти мимо Татьяны, но какой-то импульс вдруг заставил его остановиться. Сейчас, когда человеческая жизнь не стоила ломаного гроша, когда цивилизация лежала в руинах, друзья пропали без вести, знакомые — кто умер, кто сбежал за границу и когда над его семьей в том числе постоянно нависала опасность погибнуть, нельзя было отчужденно пройти мимо ни одного человека, который еще соединял тебя с той, предыдущей, не то чтобы беззаботной, но, во всяком случае, нормальной жизнью.

Он решительно подошел к девушке и остановился перед ней.

— Татьяна?

Когда она посмотрела на него, все стало ясно и без слов — конечно, Татьяна, в больших карих глазах тот же блеск, что и раньше.

— Александр Мартынович, вы…

— С каких пор мы на «вы»?

Татьяна покраснела и опустила глаза.

— Куда ты едешь? — спросил Алекс.

Показалось или девушка действительно испуганно вздрогнула?

— К тете…

— Но ведь твоя тетя…

Алекс умолк, поймав умоляющий взгляд Татьяны — да, тетя жила в Таганроге, куда проехать было никак невозможно, связь с югом прервалась, от родителей Марты тоже не было никаких известий, следовательно, Татьяна врала, неумело, как всегда.

— Давай выйдем, здесь душно.

Татьяна послушно встала и последовала за Алексом на привокзальную площадь. Там тоже была суматоха, народ сновал туда-сюда, спекулянты прятали товар под кафтанами, воришки с наглыми взглядами следили, не оставит ли кто-нибудь на минутку багаж без присмотра. Немного дальше был когда-то небольшой сквер с сиренью, скамейки оттуда давно унесли, чтобы пустить на дрова, да и кустов не пощадили, только какая-то пустая жестяная бочка валялась посреди клумбы, на которой странным образом, несмотря ни на что, выросла пара тюльпанов. Алекс пошел прямо к этой бочке, сел и похлопал по жести — чего стоишь, мол? Место было удобное, отсюда был виден отрезок железной дороги, так что приход состава не проглядишь.

— Немного времени у нас должно быть.

Он вытащил из кармана портсигар, сунул самокрутку в рот, закурил и только потом поймал жадный взгляд Татьяны. Неужели она стала курить? Он безмолвно протянул ей портсигар — раньше, в мирное время, он никогда бы такого не сделал, наоборот, вырвал бы у девушки сигарету, если б той пришло в голову покрасоваться, но теперь все это уже не имело значения, время, отведенное на воспитание людей, кончилось.

Она действительно взяла самокрутку, неумело помяла ее, но, когда Алекс чиркнул спичкой, довольно ловко закурила и даже затянулась.

— Рассказывай, — велел Алекс.

— Тетя перехала в Новгород, еду к ней, она обещала найти мне работу, в Москве трудно…

— Не ври.

Как только Татьяна начала излагать свою легенду, Алекс сразу понял, что она придумала ее только что, и все-таки был удивлен, когда она опять вздрогнула и испуганно огляделась вокруг.

— Не нервничай, никому до нас нет дела.

Действительно, никто не обращал на них внимания, патруль, беспорядочным шагом приближавшийся к вокзалу, в том числе. Среди спекулянтов началась паника, часть проскользнула в вокзальное здание, часть растворилась среди прохожих. Сейчас такое время, когда каждый занят только самим собой, подумал Алекс — озабочен либо тем, как бы откуда-то что-то добыть, либо, как добытого не лишиться. Борьба за существование, как говорила Марта.

— И куда же ты все-таки направляешься? В Добровольческую армию?

Татьяна обалдело вытаращилась на Алекса. Попал в точку, подумал он, однако удовлетворения не почувствовал.

— И как ты собираешься туда пробраться?

Только сейчас Татьяна словно очнулась и покачала головой.

— Нет, Алекс, это не то, что ты подумал. Мне действительно надо ехать, но в другое место.

— Куда?

Алексу надоели его собственные покровительственные интонации, и последний вопрос он задал без оттенка превосходства, а просто как старый друг. И это подействовало куда больше, боязливость Татьяны улетучилась, из ее взгляда исчезла строптивость, и, когда она наконец открыла рот, это была почти прежняя Татьяна — пылкая, откровенная, наделенная живой фантазией.

— Я не имею права тебе сказать. Пожалуйста, Алекс, только не начинай меня отговаривать! Ты же видишь, что вокруг происходит! Это не жизнь, а настоящий ад! — Она снизила голос до заговорщического шепота. — Со всем остальным еще можно бы примириться, но они же собираются продать Россию немцам! — Быстро поняв, что это для Алекса сложная тема, она поспешила уточнить: — Я не имею в виду тех немцев, которые здесь жили, а пруссаков. Ты не слышал, что большевики приехали из Германии в Россию в пломбированном вагоне? Они все немецкие шпионы! Почему они пол-России отдали немцам? Наверняка они об этом давно договорились. И все, кстати, продолжается. Ты знаешь, кто в Москве самая важная персона, чьих распоряжений слушается сам Ленин? — Не дожидаясь ответа, она выпалила: — Барон Мирбах, германский посол! — и только теперь умолкла, вопросительно глядя на Алекса — что он обо всем этом думает?

Раньше Алекс отшутился бы, но груз происшедших событий словно поставил печать запрета на подобный тон. Но и серьезно говорить на такие темы, не зная всех тонкостей происходящего, было трудно. Что Ленин — негодяй, это, конечно, понятно, но что немецкий шпион? Вряд ли все было так просто. Скорее тут шла какая-то очень сложная игра, Ленин, принимая немецкую помощь, в ответ наверняка обещал многое, но в действительности он, надо думать, ждал момента, когда его власть станет достаточно сильной, чтобы прогнать немцев за Вислу. То есть он использовал Вильгельма для достижения своих отдаленных целей — а что было его отдаленной целью? Мировая революция? Ну, что ему удастся захватить весь земной шар — в это Алекс не верил, но Россию — да, почему бы и нет, вообще-то говоря, она почти уже была в его руках.

Увидев, что Алекс не торопится высказывать свое мнение, Татьяна опять затараторила:

— Многие поняли, что происходит, и решили действовать. Добровольческая армия не единственная сила, поднялась и Сибирь. В Симбирске, Ярославле и Казани ожидается большое восстание, партии там объединились, чтобы свергнуть большевиков. Алекс, этого месяца Мирбах не переживет. Россия или освободится от большевиков, или…

Она осеклась, поскольку к обычному шуму внезапно присоединился новый, иного рода. Что-то произошло в здании вокзала, оттуда послышались свистки, потом распахнулась дверь, и двое патрульных вытащили наружу сопротивляющегося человека. Руки его были заведены за спину, он дергался, пытаясь вырваться, но не сумел, милиционеры держали его крепко. Какой-то извозчик быстро подъехал к вокзалу, наверное ждал, когда понадобятся его услуги, и задержанного втолкнули в коляску. Перед тем как экипаж уехал, он успел еще крикнуть:

— Смерть большевикам!

На мгновенье воцарилась тишина, все словно застыли в испуге, но, как только коляска исчезла за поворотом, вернулись к своим занятиям. На самом деле Татьяна права, подумал Алекс, все скверно настолько, сколько вообще возможно. Вопрос был не только в политике, сам он, в конце концов, ни в одной партии не состоял, и в каком-то смысле ему было почти безразлично, кто именно правит этой страной, особой духовной связи с Российской империей он не ощущал — но кроме политики была еще экономика, прямо говоря, необходимость выживать. В глубине души Алекс до сих пор надеялся, что большевики образумятся, и это в его понимании выглядело примерно так: помещиков прогонят, землю раздадут крестьянам, но свободное предпринимательство все-таки восстановят, потому что иначе просто невозможно само существование государства, — но сейчас казалось, что все идет только к худшему, недавно был издан декрет относительно неких продотрядов: всем губерниям дали план заготовки зерна, а комиссарам вменили в обязанность разъезжать по стране и отнимать урожай силой. К чему это приведет, было нетрудно догадаться, — к ненависти и сопротивлению. Зерно спрячут, а если спрятать не удастся, то сожгут — и что тогда в следующем году сеять?

— Твою родину они тоже продали немцам, — снова заговорила Татьяна.

И это верно, Алекс хорошо помнил, как он рассердился, когда приехал Хуго и рассказал об условиях Брестского мира. После этого не прошло и двух недель, как немцы маршем вошли в Ревель; таким образом, мечта старого грюндера о великой Германии почти сбылась…

— А ведь неплохо было при царе, а? — спросил Алекс внезапно. — Только мы не умели это ценить. Помнишь, ты еще хотела убить его?

Татьяна густо покраснела.

— Я тогда была молодой и глупой. Сейчас…

Она умолкла, снова быстро огляделась и опять затараторила:

— Алекс, я открою тебе, куда я еду. Спасать царя! Его из Тобольска перевезли в Екатеринбург, со всей семьей. Очень возможно, что с ними хотят расправиться. Вот если бы удалось их освободить, тогда у России был бы символ, вокруг которого могли бы объединиться все честные люди.

Алекс слушал потрясенно.

До чего дошли, подумал он.

— Только, пожалуйста, не начинай меня переубеждать! Я знаю, что это опасно, но что делать, если другого выхода нет? И ты бы поехал, не будь у тебя семьи, я в этом уверена. Среди нас есть несколько эстонцев, они настроены очень враждебно по отношению к большевикам. Алекс, ты не будешь меня удерживать, не так ли?

Алекс молчал. Конечно, надо бы отговорить девушку, та подвергала свою жизнь нешуточной опасности, — но имеет ли он на это моральное право? Все, ею сказанное, соответствовало истине, он и сам иногда думал, что, будь он помоложе, пошел бы в Добровольческую армию, — но он даже стрелять толком не умел. Неожиданно он вспомнил про Арутюнова, которого он не видел целый год. Старый друг как-то объяснял, как человеку следует вести себя при землетрясении. «Видишь ли, в такой момент нельзя думать о доме, о вещах, надо спасать семью и себя». У Алекса в последнее время нередко возникало ощущение, что земля содрогается, здания рушатся, люди кричат, кругом жуткая пыль, а он стоит под опорной балкой и удерживает ее изо всех сил, чтобы Марта с детьми успели выбежать…

— Да не буду я тебя удерживать, — сказал он мягко. — Скажи лучше, может, тебе что-нибудь нужно? Документами я тебе помочь не могу, но немного еды на дорогу…

Татьяна стала энергично качать головой, объясняя, что она ни в чем не нуждается, у нее все есть, единственное, чего она хотела бы, чтобы Алекс одобрил ее намерения. Она даже схватила Алекса за руку и заглянула ему в глаза, чтобы убедиться в его поддержке.

— Ты ведь понимаешь, зачем я это делаю? Понимаешь, да? — спросила она проникновенно.

Послышался далекий свисток паровоза, и Алекс встал — надо было торопиться, опоздаешь к приходу поезда, уже в него не влезешь.

— Понимаю, — сказал он, увлекая девушку за собой, потом остановился еще на секунду, обнял Татьяну, прижал ее голову к своей груди, втянул в себя знакомый запах густых каштановых волос и шепнул: — Ни пуха ни пера!

Глава третья. Борьба за выживание

Грузовика Алексу не дали, один был в ремонте, другой послали на фронт, с большим трудом, после долгих уговоров, он выпросил повозку, да и то лишь на два часа, так что надо было торопиться. Ссора началась сразу, с первых же вещей, Марта хотела взять с собой все, что могло вынести транспортировку, но две голодные клячи, ожидавшие во дворе, никогда бы не справились с таким грузом. Тогда жена с каменным лицом села на диван, и сдвинуть ее с места оказалось делом почти непосильным. Алекс пытался объяснить, что они переезжают не навеки, а только на одну зиму, но ничего не помогало, Марта была убеждена в обратном.

— Это капитуляция, — сказала она. — Будь они прокляты, будь они все прокляты, во главе со своим Лениным!

Дети беспомощно стояли в дверях, под окном кучер насвистывал «Интернационал».

— Марта, пожалуйста, пойми, вторую зиму мы в этой квартире не переживем. Там у нас будут и печь и плита, можно будет топить комнаты и нормально готовить. Как только Колчака отобьют и Москву снова станут снабжать углем, мы вернемся…

— Но я не хочу, чтобы его отбили, я хочу, чтобы он дошел до Москвы!

— Тише! — шикнул Алекс. — Кучер услышит. Кстати, если Колчак дойдет до Москвы, то нам и вовсе нечего будет опасаться, тогда частную собственность восстановят, и квартира в любом случае останется у нас…

— Ах так, значит, ты все-таки не веришь, что при ином исходе боев нам удастся сюда вернуться! — разгневалась Марта. — Ты обманул меня, да? Молчишь? Я знаю, как только мы выедем, сюда вселится кто-нибудь другой, и мы навсегда останемся без дома. Почему мы должны уезжать, видишь, Богданов никуда не собирается? Почему?

— Потому что у Богданова нет детей, у него только сожительница, которой он, кстати, явно надоел, почему иначе она вечно строит мне глазки! — рассердился теперь и Алекс. — Ты что, хочешь, чтобы Герман снова заболел? А Лидия — ты забыла, что сказал Сперанский, — ей нужна теплая комната!

— Из-за меня не беспокойтесь! — бросил Герман строптиво.

— А ты молчи! — взбесился Алекс. — Может, ты пойдешь вместо меня в комиссариат работать, раз ты такой умный? Хорошо, я согласен. Марта, встань! Иди садись в свое любимое кресло, французская принцесса!

Марта испугалась и безмолвно пересела в кресло, Алекс же лег на диван, задрал ноги в сапогах на спинку и стал тоже насвистывать «Интернационал».

— Все, я ухожу в отставку. Я уже не твой муж, я уже не ваш отец, теперь вы будете кормить меня и смотреть, чтобы я не мерз…

В итоге они договорились, что с собой возьмут только самое необходимое плюс «мебель из мызы», с которой Марта не соглашалась расстаться, поскольку считала ее семейным талисманом. Рояль оставили в квартире, Алекс обещал договориться с Зоей Владимировой, что уроки продолжатся здесь, по крайней мере до холодов.

— А кто там наши соседи? — спросила Марта, когда они уже шлепали рядом с повозкой по осенней московской грязи.

— Две проститутки, — ответил Алекс в сердцах, но Марту это не смутило, наоборот, она рассмеялась.

— Значит, попадем в достойную компанию.

Их временный, надо надеяться, дом находился вблизи от школы Германа и Софии, во внутреннем дворе, это было старое двухэтажное каменное здание, типичное для Москвы. Мебель разместили с трудом, в одной комнате устроили как бы «гостиную», в другой — спальню, Алекс зажег огонь в плите (печь он затопил уже утром), и Марта быстро успокоилась, даже открытый огонь не вызвал у нее нервного трепета.

— Герман и София, теперь вы будете ходить в одну школу, в ту, в которой раньше училась София. Уроков, правда, пока не предвидится, но там вас будут кормить, так что завтра утром отправитесь. Я договорился обо всем с новым директором, скажете ему только свою фамилию, он знает.

Он просил кучера подождать и теперь вернулся в повозке на работу. Там его ожидала всякого рода суета, куда-то пропали семена, которые должны были прибыть из Костромы, он послал Августа Септембера на их поиски, сам же пошел на склад взять пробы вчерашней партии. Что семена негодные, было видно и на глаз, то ли в продотряд попали горожане, ничего в свойствах зерна не смыслившие, то ли хитрые крестьяне напоили их самогоном. Алекс составил акт и отправил с посыльным Эглитису. Долго того ждать не пришлось, примчался, широко шагая, в кожаной куртке нараспашку, и сразу стал орать.

— Почему ты вообще складировал такие семена?! Почему немедленно не сообщил мне?!

Алекс объяснил, что семена отнюдь еще не складированы, партия прибыла ночью, и даже проб еще не взяли.

— Откуда тогда ты знаешь, что она негодная?

Алекс рассердился, сунул руку в мешок и высыпал на ладонь Эглитиса горсть зерна.

— На, понюхай сам, если не веришь! Или ты забыл, как зерно должно пахнуть?

Эглитис понюхал и помрачнел.

— Да оно же заплесневело…

— А я что говорю!

Эглитис обещал написать жалобу на продотряд и спросил, что с зерном делать.

— На мельницу отправить, что тут еще сделаешь, — пожал Алекс плечами. — Урожая из него не вырастить.

Когда он наконец в темноте вошел в свою новую квартиру, он был совершенно вымотан и подумал, что, если Марта опять начнет жаловаться, ей-богу, он ее побьет. Но оказалось, что дома все спокойно, Марта в хорошем настроении, Алекс поужинал, съел большую тарелку пшенной каши, потом огляделся, куда бы пересесть со стаканом чая, но не нашел свободного места и остался там же. Дети в задней комнате все вместе играли во что-то, Марта присела рядом с ним и положила голову ему на плечо.

— Алекс, ты не бросишь нас?

— Это что еще за глупости?

— Не знаю… Мало ли что может случиться. Встретишь какую-нибудь молодую красноармейку, влюбишься…

Алекс в ответ только обнял Марту и крепко прижал ее к себе.

Хуго был в ярости, шлепнулся на «трон» с размаху, так что скрипнули пружины, и потребовал горячего чаю.

— Эти чертовы эстонцы, сородичи твоего мужа, убили моего лучшего друга!

Спорить с ним не имеет смысла, траур не терпит грызни. И так все стало еще запутаннее, чем было, Россия лишилась царя уже раньше, теперь без императора осталась Германия — Германия, родина твоих родителей, Марта, единственное место, где ты на несколько дней почувствовала себя как дома! Неужели начнется мировая революция, как надеется Хуго? Вернее, надеялся, в последнее время куража у него стало меньше, бюргеры не поддержали планов Либкнехта и Люксембург, они избрали другое правительство, «буржуазное», как Хуго презрительно выражается. Да и «чертовы эстонцы» тоже оказались более крепким орешком, чем Хуго полагал, после ухода императорских войск обзавелись собственной властью и с оружием в руках встретили «красных», перешедших через Нарвскую реку и двинувшихся в сторону Ревеля — там этот «лучший друг» и погиб. Но что может горсточка чухны против кремлевского интернационала? Русские и китайцы, латыши и евреи, все они уверены в одном — что прорубленное Петром «окно в Европу» надо прикрыть красной занавеской. Они уже отвоевали Везенберг и Дорпат, наверняка скоро дойдет дело и до Ревеля. По крайней мере, так считает Алекс, почему-то он не очень верит в своих, говорит, что те никогда не умели держаться вместе, наверняка опять перессорятся между собой, как, собственно говоря, уже и случилось, ведь в авангарде нападающих шагают их же собственные, эстонские, большевики — так что в каком-то смысле там идет такая же гражданская война, как по всей России. «И поскольку нас так мало, — говорит Алекс, — меньше даже одного-единственного миллиона, то сама подумай, что мы можем, если еще и немалая часть наших присоединилась к красным?» Хотя, возможно, он просто боится сглазить — ибо в душе он, естественно, на стороне ревельских ребят, «у нас ведь впервые в истории свое правительство», говорит он с некоторой гордостью, хотя и не очень надеется, что это правительство долго продержится. Однажды мы с ним даже поссорились, когда он сказал: «Представь себе, Марта, если вдруг случится так, что эстонцам удастся построить собственное государство, тогда ведь у немецких баронов отнимут землю и восстановят таким образом историческую справедливость» — и я отпарировала: «Когда у тебя отобрали магазин и деньги, тогда тоже восторжествовала историческая справедливость?» Он пытался объяснить, что это две разные вещи, его-то имущество добыто трудом, немцы же завоевали Эстонию и поработили население, — но затруднился с ответом, когда я поинтресовалась: а те бароны, которые живут в Эстонии сейчас, кого-то сами «порабощали»? А если нет, то в чем они виноваты, чтобы отбирать у них землю и имущество? И куда им тогда идти — служить новой власти, как ты сейчас? Тебе нравится работать на большевиков?

Пока согревается самовар, спрошу у Хуго, нет ли новостей из Ростова. Там случилась все та же беда — везде были немцы, и все они уехали, как только Вильгельм отрекся от трона. Что стало с отцом, матерью, Альфредом? Хуго не знает, он тоже озабочен этим, даже забывает на минуту про смерть друга. Обещает отправить кого-нибудь за сведениями о судьбе родителей, как только Ростов будет освобожден. Освобожден! И это у них получится? На юге никогда не любили большевиков, казаки, верные царю мужики, воспротивились новому порядку, хотя им он как будто и выгоден. Что их подталкивает, чувство чести? Скорее инертность, привычка послушания. Всегда, Марта, ты предпочитала гордую независимость животной покорности, неужели теперь уже нет? Кто знает, может, циник Наполеон был прав, когда сказал, что пусть Бога и нет, но церковь все равно нужна? Толпа не умеет быть просто гордой, она сразу звереет, должен быть какой-то кнут, чтобы ее утихомирить…

Наконец вода закипает, я наливаю брату чай, и вдруг ясно вижу на его глазах черную повязку, возникает искушение сказать: «Хуго, сними ее, не то опрокинешь чашку» — но какой смысл, он не поймет. Но ничего, однажды повязка сама спадет с его глаз, и тогда он увидит, что чаша, из которой он пил свои мечты — пуста…

Глава четвертая. Приспособление

Прошел год тысяча девятьсот восемнадцатый и настал новый, тысяча девятьсот девятнадцатый, все надеялись, что будет полегче, а вышло наоборот. Зиму Буриданы на новой квартире как-то пережили, по крайней мере не мерзли, хотя охота за дровами и занимала все свободное время. Весной Алекс снова перевез Марту с детьми на дачу, там было проще добывать еду, Софии не приходилось ездить в такую даль за молоком, да и общая атмосфера тяготила меньше. Сам он отправлялся на дачу в конце каждой недели, правда, это было весьма утомительно, но он не умел быть один, скучал по семье. Все воскресенье он бездельничал, учил Германа и Софию ухаживать за грядками, ходил с Эрвином и Викторией гулять в лес и играл с Лидией, после обеда же сидел на веранде в кресле и читал. Раньше он никогда не получал удовольствия от праздности, но, наверное, последние тяжелые годы вымотали его. Книг на даче было мало, не найдя ничего нового, он снова взялся за «Преступление и наказание». На этот раз роман произвел на него совершенно иное впечатление, до войны, когда он читал его впервые, он сочувствовал мукам совести Раскольникова, а теперь они его совершенно не трогали. Интересно, подумал он, почему русским надо обязательно сделать героем именно убийцу? Почему нельзя было выбрать на эту роль хотя бы такого в целом разумного человека, как Лужин, — но нет, тот был выставлен последним негодяем. А следователь, какой он у Достоевского отталкивающий — чего ж удивляться, если после чтения такого романа народ кинется вешать приставов?

Он встал и пошел поделиться впечатлениями с Мартой, которая в комнате что-то шила, кажется, чинила жакет то ли Виктории, то ли Лидии. Марта сразу бросилась защищать Достоевского, объясняла, какая у того была несчастная судьба, много лет провел на каторге, естественно, что после этого он следователей не жаловал. Алекс не стал с ней спорить, ему очень хотелось сказать Марте, что единственный симпатичный персонаж в этой книге, по его мнению, Свидригайлов, но он струсил — кто знает, как среагирует жена, если он похвалит старого развратника, еще подумает, что он в Москве тоже бегает за молодыми большевичками.

На перроне Алекса обыскали, но поскольку кроме портсигара и спичек у него в кармане ничего не было, отпустили, в отличие от спекулянтов, которые остались под арестом. Москва до сих пор была словно в осаде, и устроили эту блокаду не белые, а сами большевики. Казалось, что они поставили себе целью уничтожить жизнь в собственной столице: заградотряды останавливали поезда и конфисковывали все продукты, а если они что-то пропускали, это забирал уже патруль на вокзале.

Выйдя на улицу, Алекс пошел пешком в сторону комиссариата. Город без транспорта выглядел жутко, но что делать, если в Москве не осталось ни извозчиков, ни трамваев — лошади были съедены уже зимой, и, наверное, та же участь постигла бы и трамвайные вагоны, если бы они были из материала помягче. Да и кого этим несуществующим извозчикам и водителям трамваев возить? Большинство москвичей было или убито, или умерло от голода, или бежало за границу, или просто в деревню, остались лишь те, кому некуда было деваться, от силы тысяч двадцать душ. Вот улицы и пустовали, можно было долго шагать, не встретив даже собственной тени. Марта говорила, что это напоминает ей древний Рим, где после имперского блеска наступил день, когда на руинах форума паслись гуси — по мнению Алекса, сравнение не совсем уместное, поскольку в Москве давно съели даже голубей.

Ближе к центру появились первые прохожие. Людьми их можно было считать весьма условно, они больше походили на призраки — исхудалые, они с трудом передвигались, и на их бледных лицах отражалось даже уже не отчаяние, а безмерное безразличие. Они знали, что угодили в гигантскую ловушку, из которой нет выхода или, по крайней мере от них тут ничего не зависит. Да, с каждой из четырех сторон света к Москве шли армии белых, но дойдут ли они раньше, чем умрет последний житель? И дойдут ли вообще, ведь это была не первая их атака, несколько раз казалось, что вот-вот, и красные будут разгромлены, но в конце концов их все-таки отбивали. Словно пружина была запрятана во власти большевиков — пружина, готовая в любую минуту распрямиться и нанести ответный удар. Чем все в итоге закончится, предугадать было трудно, Алекс на фронте не был и не имел понятия, каков боевой дух у тех и у других, Хуго в свои редкие посещения, правда, излучал оптимизм, хвалил Троцкого, который, по его мнению, был полководцем лучшим, чем Наполеон, и обещал к осени сбросить белых в четыре разных моря, — но он и должен был так говорить, шурин давно связал свою судьбу с «красным Бонапартом».

Дойдя наконец до комиссариата, Алекс увидел знакомую толкотню у дверей. Если раньше жизнь в Москве сосредоточивалась вокруг универмагов, ресторанов и театров, то сейчас центром тяготения были государственные учреждения, в первую очередь те, где можно было что-то «раздобыть» или «выпросить». Без «бумаги» в этом городе не продавалось ничего, кроме чая, папирос и спичек, — даже мыло. Конечно, существовали еще рынки, которые регулярно «трясли», но где, несмотря ни на что, можно было купить по крайней мере хлеб — правда, за какую цену! На Рождество Алекс открыл свой тайник и вытащил оттуда последние три золотых червонца — раньше за такие деньги можно было опустошить пол-Елисеева, сейчас еле хватило на свиной окорок и черного петуха.

Пробившись сквозь толпу к двери, он показал красноармейцу пропуск и вошел. «Судный день» совсем уже развалился, зато с лозунгом «Мир хижинам, война дворцам!» все было в полном порядке. Поднявшись по мраморной лестнице на второй этаж, он прошел по совершенно истрепанному ковру и без стука открыл дверь в комнату, где когда-то находился будуар третьей жены миллионера, средней руки или, вернее, ноги балерины, а сейчас, спиной к любующейся собой в ручном зеркальце голой Венере, хлебал некрепкий чай младший инспектор по семеноводству Август Септембер (Алекс получил повышение, из него сделали старшего инспектора) — когда они тут поселились, стол Августа стоял у противоположной стены, но он сменил место, поскольку, как он сам говорил, «его нервная система таких картин не выдерживает». И в остальном комната не очень-то отвечала вкусам новой власти, стена была обклеена розовыми обоями, при виде которых Эглитис всегда презрительно хмыкал, а таблицы с результатами анализов лежали грудой на маленьком изящном столике с выгнутыми ножками. Возможно, стоило безопасности ради выкинуть картину и мебель и сорвать обои, как многие и делали, но Алексом овладела какая-то странная строптивость, он не стал ничего менять, а в качестве самозащиты выучил наизусть пару предложений из речей Луначарского, в которых комиссар народного образования призывал хранить ценности искусства прошлого, и цитировал их, когда кто-то выражал сомнение в его пролетарской сознательности.

Верный Август, увидев прежнего хозяина и нынешнего начальника, сразу вскочил и стал хлопотать, принес с подоконника еще одну чашку, сунул ее под самовар, повернул краник, подождал, пока она наполнится кипятком, и даже вытащил из ящика стола коробочку с мелко наколотым сахаром. Алекс сел и только сейчас почувствовал, как он устал, — а ведь расстояние от вокзала до комиссариата было не бо`льшим, чем с маминого хутора до мызы Лейбаку, одна нога здесь, другая там… Вот что делает с человеком голод, подумал он, — чашка сладкого чая была действительно в самый раз.

— Как тут, все в порядке? Эглитис меня не искал?

— Не искал. Я думаю, ему не до нас.

— Почему?

На лице младшего инспектора появилось таинственное выражение, он на всякий случай спустил телефон на пол, накрыл его пустым картофельным мешком (ничего не понимая в технике, он был почему-то уверен, что с помощью телефонного аппарата можно подслушать разговоры, которые ведутся в комнате), затем наклонился к Алексу и шепнул:

— Наши взяли Псков!

Смысл этих слов дошел до Алекса не сразу, Псков, насколько он знал, все время был в руках большевиков, но в конце концов он догадался. Колчак давил с востока, Деникин с юга, Миллер с севера, а с запада, или, если смотреть из Москвы, с северо-запада, наступало еще одно войско белых, которое называли армией Юденича, но главную ударную силу которой, как говорили, составляли воинские части непризнанной Эстонской Республики — вот ее и подразумевал под «нашими» Август. После развала Германской империи казалось, что Прибалтика достанется красным, до Риги латышским стрелкам действительно добраться удалось, правда, скоро их оттуда выбили, а вот эстонские большевики до Ревеля вообще не дошли, им дали отпор «белые» соотечественники, которые под руководством нескольких полковников бывшей царской армии выкинули наспех созданную Трудовую коммуну за реку Нарва и, как теперь выяснилось, решили этим не ограничиваться — на прошлой неделе эстонские войска заняли Ямбург, а теперь, если информация Августа соответствовала действительности, настал черед Пскова.

— Если еще финны подключатся, скоро они будут тут!

Август впал в раж, его глаза горели, наверное, он чувствовал себя уже хозяином какого-то кремлевского кабинета — хотя более вероятно, что, если такое случится, их обоих, как большевистских пособников, расстреляют. Вот почему Август никогда не сможет начать собственное дело, подумал Алекс, ведь для этого нужно уметь считать, арифметика же, увы, доказывала, что эстонцам в войне никогда не победить русских, силы слишком неравны, даже если «подключатся» финны. Поэтому Алекс не очень верил в успех эстонского государства — в конце концов, полагал он, русские как-то договорятся между собой, и тогда «нашим» не сдобровать. Делиться своими рассуждениями с Августом он, однако, не стал, не тот Август человек, с кем можно спорить всерьез, а вместо этого сказал лишь:

— Ну, не знаю, не знаю, стоит ли делить с финнами такой жирный кусок.

Август понял, что над ним насмехаются, сел за стол и обиженно глотнул чаю. Алекс хотел бы еще переспросить, точно ли Псков взяли эстонцы или это все-таки партизаны Булак-Балаховича, но теперь это было уже неудобно, потому он вынул из кармана блокнот с результатами анализов, открыл папку и стал переписывать их в официальную таблицу.

Тут звякнул телефон, и, когда Август снял с него мешок и поднял трубку, выяснилось, что Эглитис срочно требует Алекса к себе. Пришлось идти.

Эглитиса он застал за его главным действием — телефонным разговором. Начальник не сидел за столом, а стоял и почти навытяжку, из чего, как и из его коротких, рубящих реплик, Алекс сделал вывод, что общается он с какой-то важной персоной — кто знает, может даже, с одним из тех двоих, чьи портреты торжественно висели на стене: первого из них Марта называла «тем хамом, который носит жилет и галстук в сочетании с кепкой», а второго из-за кожаной куртки «шофером». У дальнего конца длинного стола корпел над листом бумаги некий посетитель, скорее всего, писал заявление. Его лица Алекс не видел, но что-то в нем показалось знакомым, и он внутренне напрягся. Хотя после октябрьских событий прошло уже почти два года и та, прошлая, жизнь стала медленно уходить куда-то очень-очень далеко, можно сказать, в небытие, он все равно опасался, что встретит кого-то, кто помнит его в качестве «буржуя» и донесет. Конечно, он имел опору в лице Хуго, но шурин вечно был в отъезде, то на одном фронте, то на другом, и мог не успеть на помощь, если ЧК его сцапает — этой организации боялись как огня, и Алекс усмехнулся, как всегда, когда вспоминал, как они с Богдановым зимой после революции надеялись, что она сможет «навести порядок».

Эглитис стал вроде закругляться. «Так точно, товарищ нарком! Будет сделано, товарищ нарком!» — так он говорил всегда, коротко и ясно, благодаря чему с ним можно было бы работать без особых сложностей, если бы временами он не проявлял необъяснимое упрямство. Вот в подобных случаях Алексу приходилось пускать в ход весь свой не очень-то большой ораторский арсенал, чтобы начальник не совершил очередную глупость.

Положив трубку, Эглитис, не поздоровавшись, сразу приступил к делу.

— Буридан, я тут выписал один мандат, надо помочь Поволжью семенами. Там Фрунзе с Чапаевым выбили белых за Урал, теперь самый раз сеять, но нечего.

Ну хитрец, подумал Алекс про себя, имея в виду, естественно, не Эглитиса, а того типа, который сидел у конца стола и кто, надо полагать, смог заморочить Эглитису голову; вслух же он сказал:

— Поздновато как будто, время сева миновало.

— Знаем, но ничего не поделаешь, раньше шли бои, — продолжил Эглитис решительно. — Товарищ Манучарянц объяснит тебе, какие семена ему нужны, какие могут еще дать урожай. Бери, вот мандат, вместе пойдете на склад и посмотрите, что там можно найти.

«Товарищ Манучарянц» тем временем успел разделаться со своей писаниной и встать, Алекс посмотрел в его сторону, чтобы понять, кто этот ловкий снабженец, и поймал быстрый предупреждающий взгляд Арутюнова, взгляд, который со всей ясностью говорил: Буридан, дорогой, не выдавай меня.

К счастью, жизнь «среди чужих» научила Алекса бдительности. Он с деланным недоверием изучил мандат и проворчал:

— А что, бои точно закончились? Не случится ли так, что урожай достанется Колчаку?

Эглитис был не дурак, если бы Алекс послушно вышел, он сразу задумался бы над тем, почему скупой эстонец вдруг стал щедрым, и кто его знает, до чего додумался бы.

— Колчаку достанется в лучшем случае кедр, на котором он будет висеть, — весело сообщил Эглитис. — И твоему Каппелю тоже. — Он любил дразнить Алекса теми эстонцами, которые сражались на стороне «своих поработателей».

Алекс покорно вздохнул:

— Ну, если начальство приказывает…

Но он, кажется, поторопился, потому что Эглитис вдруг стал внимательным.

— Не нравится мне твое поведение, Буридан. Говоришь, время посева прошло, — а что ж ты тогда сеешь панику? — Очень довольный своим каламбуром, он хохотнул и продолжил: — Или надеешься, что твои эстонцы помогут новому царю на трон сесть? Не мечтай, мы их скоро потопим в Чудском озере, как Александр Невский крестоносцев.

— Мои эстонцы плечом к плечу с другими отрядами Красной армии храбро сражаются против банд Юденича и Деникина, — заявил Алекс торжественно.

Эглитис хмыкнул.

— Храбро сражаются, говоришь? Давеча целый полк твоих «храбрецов» сдался Юденичу в плен.

Лицо Алекса приобрело, наверное, очень глупое выражение, ибо начальник решил объяснить суть дела:

— Да-да, это случилось под Псковом. Однако, скажу тебе, Буридан, это был очень недальновидный поступок. Неужели эстонцы скучают по власти помещиков? Не вернее ли оставить землю за работающим человеком? А ты, товарищ Манучарянц, что ты об этом думаешь?

Арутюнов оживленно закивал.

— Истинная правда, товарищ комиссар, нам, бедным армянам, тоже осточертели турецкие беи, которые вот уже пятьсот лет пьют нашу кровь, ах, если бы удалось освободить Анатолию от их ига, мы были бы вам благодарны до конца своих дней.

— Вот так, Буридан. Слушай и учись…

Теперь надо было быстро удрать.

— Ну что ж, товарищ Манучарянц, пойдем на склад.

Они вышли в приемную, оттуда в коридор. Дойдя до «будуара», Алекс остановился и сказал невыразительным тоном:

— Подождите меня в конце коридора.

Август не должен был видеть Арутюнова — доносчиком он не был, но болтуном — да. Когда Арутюнов пропал из виду, Алекс приоткрыл дверь.

— Если кто-то меня спросит, буду после обеда.

Во взгляде Августа, кажется, мелькнуло любопытство, но достаточно ли этого, чтобы встать, подойти к окну и посмотреть, куда это хозяин пошел и с кем? И вообще, если повернуть в другую сторону и сделать небольшой круг, он ничего не увидит.

Арутюнов терпеливо ждал его там, где велено. Как два чужих человека, они спустились по лестнице и вышли на улицу. Там Алекс снова остановился и сказал тихо, не глядя на друга:

— Пойдем сначала ко мне, я живу тут близко.

— Понял. Секундочку, я отпущу шофера.

С деланным безразличием Алекс следил, как Арутюнов подходит к пыльной машине, говорит что-то человеку за рулем, берет портфель и возвращается. Хорошо устроился, подумал он с удивлением, близким к восхищению, — машин едва хватало даже на кремлевских господ, Хуго вечно объяснял, почему так редко приходит, тем, что «машины не было». Он уже хотел подшутить над ловкостью Арутюнова, но подавил импульс — даже наружные стены комиссариата могли иметь уши.

Они шли молча. Один переулок, второй.

— Ну и жарища.

Это все, что Алекс осмелился произнести даже здесь, на безлюдной улице.

— Континентальный климат, безветрие.

Наконец знакомый двухэтажный дом, карикатура на тот, в котором он раньше жил, но пригодный для зимовки. Подъезд, воняющий подсолнечным маслом, — бывшие соседки, проститутки, были отправлены на фронт в качестве санитарок, и вместо них сюда вселился коммунист из Тульской губернии с семьей. А вот и дверь в квартиру, с облупившейся краской.

Первым не выдержал Арутюнов, как только они вошли, он положил портфель на пол и раскинул руки.

— Буридан, старый друг!

— Арутюнов, дорогой!

Они долго обнимались, хлопали друг друга по плечу и даже поцеловались, как русские.

— Какая у тебя гладкая кожа! — удивился Алекс. — Я тут бреюсь уже три месяца одним лезвием. Это предпоследнее, одно еще в запасе, а потом отращу длинную бороду и подамся в староверы.

— Я спасу тебя от этой страшной судьбы. Когда французы сбежали из Одессы, после них осталось немало парижских изысков. Я с их помощью сбриваю скупость красных начальников, но хватит и на тебя. А то, знаешь, деградация, она вещь скоротечная — сегодня старовер, завтра — скопец…

Арутюнов так и вытащил из портфеля первым делом пачку лезвий и только потом буханку белого хлеба, большой кусок сала и бутылку.

— Дрянной русский коньяк белого цвета, — прокомментировал он. — Закуска — любимое блюдо хохлов. Вот и все, что осталось от нашего давнего блеска, Буридан. А как мы с тобой жили — пили массандровское вино и шустовский коньяк, ели икру и венские шницели.

— Икрой я и сейчас не полностью обделен. Мой шурин ведь нынче важная персона, правая рука Троцкого. Или левая, точно не знаю. В любом случае как-то он явился к нам с двумя банками икры. Я удивился было, с чего такая щедрость? Оказывается, прекратился экспорт икры, и весь Кремль питался ее запасами, чтобы не испортилась. Больше им жрать было нечего, только икра. Шурин сказал, что Троцкий ее уже видеть не может, говорит, убери к черту, а то меня стошнит!

Они печально посмеялись, потом Алекс стал накрывать на стол. В чулане он, кроме пачки чая, ничего не нашел.

— А вот мне тебя нечем угостить. Обедаю на работе, а вечером дома, если очень проголодаюсь, грызу ногти.

— А где твоя семья?

— В деревне, в нескольких десятках километров от Москвы. Там проще, у крестьян можно выменять на одежду молоко и даже картошку.

Арутюнов оценивающе прошелся взглядом по комнате.

— Свой шикарный буфет ты все-таки сохранил. И кресла. Молодец, а то знакомый, у которого я ночую, зимой сжег в печке всю мебель, а потом и паркет.

— Ленив твой знакомый. Москва не Петербург, тут немало деревянных домов, время от времени тот или другой выдают на дрова, только тогда надо действовать быстро.

Они уселись, и Арутюнов предложил выпить за встречу. Алекс не осмелился допить до дна, даже небольшого глотка было достаточно, чтобы сердце забилось быстрее, настолько изнурен был организм.

— Рассказывай, — сказал он, осторожно, чтобы не повредить пищеварению, откусывая от бутерброда с салом.

Судьба Арутюнова мало чем отличалась от судьбы сотен тысяч других россиян, которых революция и Гражданская война выбили из привычного ритма жизни, разлучили мужей с женами и родителей с детьми, посеяли даже не панику, а смерть, разрушили дома и разбросали семьи по всему миру. Его старший сын вступил в Добровольческую армию и погиб во время Ледяного похода, жену с младшим сыном и дочерью Арутюнов отвез подальше от войны, в район Сочи, где жили его дальние родственники, а сам поехал искать старшую дочь, которая была замужем и жила в Каховке, в опасном месте, где власть постоянно менялась, большевиков сменял Деникин, Деникина Петлюра, Петлюру Махно, Махно большевики. Какой-то знакомый «спец» смастерил Арутюнову фальшивые документы на имя сапожника Манучарянца, но ошибся с годом рождения, сделав его моложе, чем он был, и из-за этого Арутюнов попал под большевистскую мобилизацию.

— К счастью, они быстро поняли, что в качестве снабженца от меня больше пользы, чем от пулеметчика.

Так началась «карьера» Арутюнова у красных, он кормил Тухачевского и Жлобу, Вацетиса и Сталина, все время боясь, что какой-то ростовчанин его узнает и выдаст, но пока опасность его миновала, начальники были им довольны, и только сам он страдал, что должен работать на тех, кого в душе презирал.

— Красные глупы, они знают только один язык — язык угроз. Дай поесть, а то поставлю к стенке! Разве хитрый крестьянин в такое время может не прятать продукты? Я с ними всегда спокойно договоривался, объяснял, что идет война и во время любой войны армия отбирает у гражданского населения сколько может, потому отдай лучше мне половину добровольно, другую тогда я оставлю тебе.

Дочь Арутюнов так и не нашел, из Каховки она эвакуировалась в Харьков, из Харькова в Белгород, из Белгорода в Тулу, а там ее следы пропали. От остальных членов семьи его отделила линия фронта, Сочи одно время и вовсе был у грузинов, пока Деникин их оттуда при помощи дашнаков не выбил.

— А почему ты сразу, как эта кутерьма началась, за границу не уехал? — поинтересовался Алекс. — С юга это ведь было не так сложно, как отсюда. Даже из нашего дома — не из этого, а из того, где я раньше жил, — несколько семей сбежало в Ростов, чтобы потом оттуда эмигрировать.

— Ну да, одно время Большой бульвар, где когда-то находилась твоя квартира, Буридан, весьма напоминал Невский проспект, графы и графини прогуливались в ожидании парохода, который отвезет их в Константинополь. Ох, сколько тогда в Ростове было доступных женщин! Не каких-то там казачек,

а настоящих дам, которые уже понимали, что их песенка спета, и брали от жизни, что еще возможно. Ел и пил там и я, но все, как говорится, по усам стекло, и в рот ничего не попало. Но скажи мне, Буридан, как ты себе представляешь, чтобы я вместе со своей женой и детьми высадился с парохода в Константинополе? Какие мне для этого понадобились бы фальшивые документы? Да даже если бы это были прекрасные документы, на фамилию, скажем, графа Фредерикса, куда мы дели бы свои карие глаза и кривые носы? Ты что, не слышал, что турки проделали с армянами в пятнадцатом году?

Кое-что про эту резню Алекс читал, он поинтересовался подробностями, но Арутюнов вдруг ушел от вопроса.

— Буридан, дорогой друг, это не застольный разговор! Чтобы говорить о таком, надо быть очень-очень пьяным, настолько пьяным, что уже не помнишь, что ты мелешь, а до такой степени мне напиваться нельзя, иначе забуду свою новую фамилию. Лучше рассказывай ты, как ты все эти годы жил? Почему ты не сбежал в Берлин или хотя бы в свою Остзейскую губернию?

Алекс рассказал, как сначала ему было жаль бросать свою большую и красивую квартиру, как потом он надеялся, что власть большевиков продержится недолго, и как, наконец, обнаружил, что, в общем-то, бежать уже и некуда — всюду фронт.

— Конечно, твои дела не так уж и печальны, — сказал Арутюнов, когда Алекс умолк. — Ты все-таки старший инспектор по семеноводству, нужная государству профессия. Когда война закончится, можешь и повышение получить.

— Арутюнов, мы же с тобой свободные люди, самостоятельные предприниматели! Как ты представляешь меня, до конца жизни выполняющего чьи-то приказы? В глубине души я все же надеюсь, что белые победят…

Арутюнов стал вдруг смертельно серьезным и понурил голову. Небольшого роста, он почти утонул в «троне», его плечи опустились. С испугом Алекс увидел, что это уже совсем не тот Арутюнов, который когда-то на его свадьбе держал вдохновенные, остроумные речи. Конечно, годы есть годы, но случилось еще что-то, и это относилось к душе друга — он словно поставил крест на своей жизни. Интересно, подумал Алекс, как я выгляжу в его глазах, произошли ли со мной такие же бесповоротные изменения?

— Не надейся! — прохрипел Арутюнов наконец с горечью. — Белые не победят. Я был на фронте, я видел. Красные разобьют их в пух и прах.

— Почему ты так в этом уверен?

— Они более голодные.

Алекс задумался — тут было что-то, близкое к правильной оценке ситуации. Действительно, ведь и он перевидал немало сторонников новой власти, их отличала от людей царского времени большая жизненная сила.

— Знаешь, как белые идут в бой? — продолжил Арутюнов. — С папироской в зубах. Они полагают, что это большой шик, но по-моему — глупость. Так они показывают, что хотят не победы, а смерти. — Он еще немного помолчал и завершил: — Так что, Буридан, я скажу тебе — не надейся ни на кого, кроме как на самого себя. Теперь новый порядок, надо к нему приспособиться. Мы, армяне, к этому привыкли, я имею в виду к приспособлению, мы это вынуждены делать веками, то мы приспосабливались к древним римлянам, то к персам, то к византийцам, то к туркам — приспособимся и к большевикам. Учись этому. Наша с тобой песенка, как у этих петербургских дам, спета, мы больше хозяевами не станем. Теперь очередь за нашими детьми. Сделай все, чтобы у них что-то получилось, — я только ради этого еще и живу. Ах, найти бы старшую!

Алекс вдруг вспомнил что-то.

— А ты не знаешь, что стало с моими тестем и тещей? Марта волнуется, уже два года от них никаких вестей.

Но тут Арутюнов помочь ему не мог.

— Я думаю, они давно в Германии, — сказал он. — Когда прусские войска эвакуировались из Ростова, все местные немцы, которые еще хоть как-то держались на ногах, удрали с ними. В порту был жуткий кавардак, каждый старался влезть на пароход. Фон Пиллау хотел увезти с собой купленные у тебя сельскохозяйственные машины, так народ рассвирепел и скинул их прямо в Дон.

Они еще немного посидели и повспоминали общих знакомых, о Менге и Вертце оба ничего не знали, то ли они остались в Киеве, то ли сбежали на родину. Прямо перед революцией Арутюнов встретил алексовского приказчика Цицина, тот успел закончить сельскохозяйственную школу и собирался ехать

в Персию, в экспедицию, раскрывать тайну происхождения пшеницы.

— Если успел, то повезло парню, — заметил он. — Спасся из этого ада.

Потом Арутюнов заторопился, они встали, обнялись на прощание, вышли на улицу и отправились молча, как два незнакомца, на склад менять мандат на семена.

Глава пятая. Командтровка

Мать взяла Алекса за руку, и они вышли во двор. Лошадь была уже запряжена, отец помог Алексу забраться на телегу, натянул вожжи, и они двинулись в путь. Собаки некоторое время бежали за ними и лаяли, но незадолго до леса отстали. Скоро выехали на проселочную дорогу, и телегу затрясло сильнее. Солнце светило, сначала было тепло, а потом стало невыносимо жарко.

— Папа, поедем через лес! — попросил Алекс.

Отец не ответил, Алекс повернулся к нему и увидел, что в телеге, кроме него, никого нет, а вожжи валяются на соломе. Лошадь начала брыкаться, он потянулся за вожжами, но те выскользнули у него из рук. Тогда он полез за ними, перевалился через край телеги, перевернулся и остался лежать на траве. Купальницы, ромашки и васильки колыхались над его головой, а над ними серело небо. Вдруг Алекс почувствовал, что спине становится горячо, сел и увидел, что мох горит. Он вскочил, стряхнул с коротких, до колен, штанов сенную труху и побежал. Трава была высокая, он все время застревал в репейнике и наконец угодил в куст крапивы. Это была не молочная крапива, а высокая, железная, она кусала, как огонь. Вырваться оказалось невозможно, Алекс заплакал и стал звать маму, и она пришла, взяла его на руки и высвободила из крапивы. Тут же рядом был лес, где расположился цыганский табор. Уже стемнело, горел костер, цыгане пели и плясали. Девушка с длинными черными волосами играла на тамбурине, она отошла от других, пританцовывая, подошла к Алексу и наклонилась над ним.

— Мальчик, хочешь поиграть на тамбурине?

Алекс протянул руку, но цыганочка со смехом отвела тамбурин в сторону. Вдруг Алекс почувствовал, как кто-то хватает его сзади и поднимает в воздух. Он хотел закричать, но не успел, его сунули в большой мешок и затянули горловину. В мешке было темно и душно, Алекс колотил руками и ногами по грубой ткани, но все его удары тонули в пустоте. Скоро ему стало нечем дышать, он начал задыхаться и снова звать маму, но на сей раз мама не пришла, и он услышал, как кто-то шепчет ему в ухо:

— Мальчик, сиди тихо, а то мы тебя утопим!

Это был мужской голос, и Алекс подчинился. Мешок снова подняли, кто-то взвалил его на спину, теперь Алекс мог бы наносить этому человеку удары через мешковину, но боялся. Глаза постепенно привыкли к темноте, и Алекс увидел, что он в мешке не один, ему составляли компанию поросенок и двое цыплят. Поросенок хрюкал, цыплята пищали. Алекс взял одного птенчика и прижал к щеке. Цыпленок был мягкий и теплый, и он заснул.

Когда он проснулся, то обнаружил, что находится на ялтинской набережной. Солнце клонилось к закату, набережная, как всегда в такой час, была полна отдыхающих. Мужчины в белых костюмах гуляли под руку с дамами в длинных белых платьях, постукивая тросточками по мостовой, женщины время от времени поднимали руки к шляпам, чтобы их не унес ветер. Кто-то взял и Алекса под руку, он посмотрел — это была сожительница Богданова, худая еврейка.

— Александр Мартынович, будьте осторожны! — сказала она шаловливо.

Алекс не понимал, почему он должен быть осторожным, но спросить не осмеливался. Они свернули с набережной и оказались в каких-то зарослях. Здесь пахло сладко, было тепло и влажно. На небольшой поляне еврейка остановилась, ее черные глаза смотрели призывно. Алекс снял пиджак и постелил на траву рядом с упавшим с дерева цветком магнолии. Потом он обнял еврейку и стал ее целовать в шею и ухо. Еврейка, озорно смеясь, выгнулась назад, чтобы Алекс до нее не дотянулся, но теперь Алекс смог поднять ее на руки и положить на землю, на пиджак. Еврейка вытянулась и закрыла глаза, ее нос дергался. Алекс лег на нее, стал опять целовать в ухо, но сразу же отстранился, ибо его словно обожгло. Он взглянул и увидел, что волосы еврейки горят. Она извивалась и смеялась, как будто не замечая, что с ней происходит, Алекс схватил валявшуюся на земле ветку какого-то хвойного дерева и хотел сбить ею огонь, но еврейка злобно толкнула его ногой в грудь, так что он покачнулся, упал, ударился головой о ствол дерева и потерял сознание.

Когда он очнулся, богдановской сожительницы уже не было. Алекс поднял пиджак, стряхнул с него пыль, надел и стал искать выход из зарослей. Много времени на это не понадобилось, он почти сразу увидел зарево заката и зашагал к нему, но, когда вышел на открытое пространство, обнаружил, что стоит на холме, а кругом раскинулась степь. Пахло ковылем и еще чем-то, принюхавшись, Алекс распознал запах горелого. Закатывавшееся солнце осталось за спиной, Алекс обернулся и увидел, что оно начало двигаться. Словно огромный огненный шар, оно катилось по степи прямо к нему, и было понятно, что убежать от него не удастся. Зачарованный, Алекс стоял и смотрел, как солнце приближается и приближается, уже стал чувствоваться его жар, сперва слабо, потом все сильнее, еще немного, и пламя добралось до Алекса. Он попытался отбежать в сторону, но ноги не слушались. Тогда он упал и стал кричать:

— На помощь! Жжет! Отгоните солнце!

Но никто на помощь ему не пришел, только чей-то незнакомый голос сказал сверху, словно с неба:

— Бредит. Это тиф.

Ночь, но никак не уснуть. Дети давно спят, они не понимают, что случилось, или, если даже понимают, это не мешает им погружаться в забытье. Для них в неизвестности еще не кроется ничего страшного, для этого нужно, чтобы человек имел прошлое — у детей же пока есть только настоящее и будущее. Вот почему нынешняя неизвестность порождает в них только надежду, но не отчаяние. Отчаяние возникает тогда, когда у тебя отнимают нечто, к чему ты привыкла, и отнимают безвозвратно. Раньше у тебя был муж, а теперь его нет, и ты понятия не имеешь, увидишь ли его еще когда-нибудь.

Два с лишним месяца прошло с тех пор, как Алекса отправили в Киев в командировку. Не позднее чем через десять дней я вернусь, сказал он. Когда прошло десять дней, а его не было, ты подумала, что, наверное, он был чересчур оптимистичен, Киев далеко, поезда ходят абы как. Надо получить семена свеклы, задокументировать это, найти вагоны, прицепить их к поезду. Две недели на это уйдет точно. Когда две недели прошли, ты подумала — и три немного, время сложное, кто знает, куда делись семена или насколько перегружена железная дорога. А вот когда минуло три недели, ты заволновалась всерьез. Теперь прошло уже трижды три недели, все поезда, которые уехали за это время в Киев, вернулись обратно, но Алекса нет. Мало ли что могло случиться. Он мог попасть в лапы разбойников или ЧК — собственно, какая разница? В комиссариате о нем ничего не знают, Эглитис посмотрел на тебя, когда ты пришла к нему за сведениями, с подозрением, обронил: «Наверное, сбежал к Врангелю»… Как он может такое подумать, разве он не знает, что у Алекса семья, пятеро детей? Все-таки, не такой уж он плохой человек, продлил срок действия продовольственных карточек Алекса, иначе тебе вообще нечем было бы кормить детей. Конечно, и этого недостаточно, раньше Алекс приносил что-то еще, теперь ты должна управляться сама. Дети — молодцы, Герман и София каждое утро ходят на рынок продавать семена, Эрвин и Виктория собирают ветки, чтобы было чем топить. Лидия опять болеет, слабенькая, а как поправить ее здоровье, надо, чтобы комната была потеплее и еда получше, но где ее взять? Приходил Август Септембер, предложил продать наш буфет, тот, из «мызы», и купить взамен дрова и еду. Интересно, кому сейчас нужна мебель? Август не хотел ответить на этот вопрос, но ничего, однажды ты это у него выпытаешь. Искушение было немалое, но все-таки ты ответила: «Нет!» Марта скорее умрет вместе с детьми, но свой талисман она не отдаст. Пока буфет стоит у стены, можно еще надеяться — однажды мы увидим небо в алмазах!

Светлеет. Заснуть бы, хоть на пару часов, и увидеть сон — о другом мире, о другом человечестве. Чем яснее для тебя становится внутренняя картина идеальной жизни, тем страшнее кажется реальность. История не имеет закономерностей, тут все зависит от отдельных личностей. Придет некий монстр, вроде этого Ленина, и уничтожит все, что до него создали трудом и талантом. Может, поступить, как Шарлотта Корде? Если я не могу чувствовать себя женщиной, как Аньес Сорель, нежиться в ванне и душиться благовониями, если не в моих силах и, как Жанне д’Арк, стать во главе войска, чтобы разогнать банду разбойников, захвативших власть, то прикончить этого симбирского Марата я, может, все же смогла бы. Кинжала у меня, правда, нет, но есть небольшой браунинг, который Алекс мне купил, когда пропала связь времен, и положил в ящик буфета, а глаз у меня лучше, чем у Каплан. Пойду в Кремль как бы искать Хуго, а сама сверну туда, где сидит это чудовище в бухарском халате, подаренном туркестанскими рабочими. «Владимир Ильич, у меня к вам вопрос». — «Пожалуйста». — «Вы в Бога верите?» — «Бога, дорогая моя женщина, не существует». — «Это хорошо, что вы так считаете, значит, мне не надо давать вам времени на то, чтобы помолиться».

Дети? А какое будущее ожидает их сейчас? Недавно я увидела на улице плакат «Железной рукой загоним человечество в счастье!». Мои бедные маленькие, которых будут гнать в счастье железной рукой — как стадо овец. И окажется, что Рудольф в могиле счастливее их…

ЧАСТЬ ЧЕТВЕРТАЯ

ИСХОД

Глава первая. Возвращение

Улица была совершенно безлюдной, еще более безлюдной, чем до командировки, казалось, что последние москвичи бежали прочь или умерли и похоронены. В лишенные стекол окна можно было разглядеть разграбленные помещения, за дверями, висевшими на одной петле, темнели заброшенные подъезды, отовсюду шел запах сырости, плесени и тления. Было тихо, не грохотали трамваи, не ржали лошади, продавцы съестного не кричали: «Купите бублики!», и не растягивал гармошку слепой музыкант — только скворцы пели, для них, несмотря ни на что, началась весна.

Алекс остановился и оперся о стену ближайшего дома. Сколько он прошел? Не больше двух километров, но ноги уже отказывали. Да, если бы не Менг, он гнил бы в одной из киевских общих могил. Он даже не помнил, как он до Менга добрался, та часть путешествия тонула во мраке. Что его поддерживало, когда он вылез из поезда, дотащился до извозчика и, вперемешку с бредом, назвал адрес? Как вообще в его лихорадочном мозгу этот адрес отыскался? Но то было последнее усилие, в коляске он потерял сознание, хорошо, попался сердобольный кучер, повез к Менгу, а не в городской госпиталь, где он наверняка сдох бы. Менг ухаживал за больным тифом Алексом, как за родным братом, Алекс никогда не подумал бы, что в сдержанном датчанине кроется столько тепла. Первые две недели он почти не приходил в себя, ему все время чудились призраки, его окружали какие-то странные существа, наполовину люди, наполовину животные, вроде древнегреческих кентавров, только страшнее. Один маленький полумальчик-полувыдра влез ему на колени и стал грызть кишки, а он был не в состоянии защитить себя, не мог шевельнуть рукой, не мог даже закричать и должен был терпеть невыносимую боль до тех пор, пока мальчик наконец не спрыгнул наземь и не ускользнул в ужасающего вида пурпурный тростник. Еще он помнил, как едет в лишенном купе и сидений вагоне, пол которого завален трупами, а за крошечным оконцем жарко горит огромное солнце, очень низко, прямо над лесом. Однажды он угодил на родной хутор, увидев мать, которая чистила селедку, и однажды — на Долгоруковскую, где застал Марту в постели с Августом Септембером. Этот последний сон, уже перед выздоровлением, был единственным, который его рассмешил, поскольку Августа ему трудно было представить даже в объятьях Дуни.

Когда сознание вернулось, его охватил страх — что сталось с Мартой и детьми? Даже тогда, когда он еще был в Москве и работал, на его карточки едва удавалось прокормить семью, как же они справлялись без него столько времени? Он хотел мгновенно вскочить и начать действовать, чтобы срочно вернуться домой, но повалился без сил на кровать. Менгу пришлось еше несколько недель кормить его куриным бульоном, пока он смог выйти на улицу. Он попытался отправить телеграмму, но в комиссариате на него посмотрели как на сумасшедшего — какая жена, какие дети, когда враг на подступах к городу? Поняв, что еще немного, и поляки, хохлы или кто там еще окончательно отрежут его от Москвы, он поспешил в обратный путь, беспрестанно думая об одном — что его ждет дома? Пустая квартира, умершая жена и отправленные в детдом дети? Волнение было таким сильным, что заглушало даже иного рода страх — не найдет ли кто-нибудь спрятанный среди груза семян свеклы мешок с мукой? Несколько раз патрули останавливали поезд и обыскивали, где-то на полпути какой-то чересчур ретивый красноармеец действительно заинтересовался его товаром, он притворился, что держит нечто ценное в другом конце вагона, и маневр удался, красноармеец проткнул штыком первый попавшийся мешок с семенами, был обруган начальником и ушел, матерясь. Кстати, опасность не миновала и теперь, его мука осталась в вагоне, он только прикрыл мешок зимним пальто.

Сознание, что надо торопиться, подталкивало его, и Алекс снова выпрямился. Один перекресток, другой… Наконец показался его дом. Он открыл калитку, вошел, во дворе какие-то дети возились с лейкой, поливали клумбу, зрелище настолько неожиданное, на миг ему показалось, что он видит сон — ведь когда он уезжал, везде толстым слоем лежал снег. Сейчас солнце светило ему в глаза, он приложил ладонь ко лбу, чтобы лучше видеть — господи, это же его дети, трое младших! Да, они похудели, но были чисто и аккуратно одеты, всю дорогу он встречал только каких-то оборванцев, а тут — Эрвин в матроске, у обеих девочек красивые платья, на Лидии даже та самая широкополая шляпа, которую он купил ей незадолго до закрытия «Мюр и Мерилиз»…

Дети бросили работу и смотрели на него, но не подходили, раньше Виктория всегда сразу кидалась в объятия отца, а теперь только уставилась на него с подозрением. На лице Эрвина дрожала знакомая робкая улыбка, Лидия вовсе спряталась за спинами остальных… Не узнают, подумал Алекс, неужели, я так изменился? Но тут Виктория поставила лейку на землю и закричала:

— Папа! Папа вернулся!

***

Пальто лежало там, где он его оставил, да и мешок с мукой никто не трогал. Теперь, когда рядом с вагоном стояли телеги комиссариата, Алекс перестал бояться, он специально выбрал знакомых возниц, которым можно было доверять, они не станут спрашивать, откуда он взял муку, а с благодарностью примут баночку ее в качестве «смазки». Все знали, что за подобные вещи полагается смертная казнь, но знали и то, что иначе они рано или поздно так и так сдохнут. Кто в эти трудные времена не рисковал, того уже схоронили.

— Папа, а Киев красивый город?

Марта послала Софию сопровождать отца, и Алекс, мужественный Алекс, который никогда ни на кого не опирался, сам всегда разбираясь со своими делами, на сей раз даже не подумал сопротивляться — пусть, здоровая, крепкая девочка, к тому же спокойная, если что-то пойдет не так, на нее можно будет положиться. Тарелка каши и кружка горячего кофе, и даже с сахаром — откуда Марта это-то раздобыла? — его подбодрили, но полностью он своему организму еще не доверял.

— Зависит от того, с чем сравнивать. Конечно, это не Петербург и даже не Берлин, а нечто промежуточное между Москвой и Ростовом.

Перегрузка шла полным ходом, Алекс стоял в дверях вагона и пересчитывал мешки, проверяя, все ли на месте. Поболтать параллельно с дочкой можно было вполне.

— А Ревель? Ревель красивый город?

— Мне не очень нравится.

— Почему?

— Это немецкий город, его же построили немцы.

— Но ведь Берлин тоже немецкий город?

— Берлин и должен быть немецким, поскольку он в Германии, Ревель же находится в Эстляндской губернии. А почему ты спрашиваешь?

— Мама сказала, что когда ты вернешься, мы переедем жить в Ревель.

Алекс печально усмехнулся — ну и фантазии у жены. Наверное, хотела утешить детей, поднять настроение…

— В Ревель мы никак не можем переехать, нас от него отделяет фронт.

— А ты что, папа, не знаешь?

— Чего я не знаю?

— Западного фронта уже не существует. Вскоре после твоего отъезда заключили мир, Ленин еще назвал его событием мирового значения. Первое государство на земном шаре, признавшее Советскую Россию.

— Какое государство?

— Эстонская республика.

Наверное, она бредит, подумал Алекс, но все равно почувствовал, как забилось сердце. Неужели свершилась мечта соотечественников? Провозгласили они свое государство уже в восемнадцатом, но тогда немцы быстро охладили их пыл. А когда не стало немцев, началась война с большевиками — теперь она, наверное, закончилась, София не так глупа, чтобы ошибаться в таком вопросе. Но одного мирного договора все же мало, основание своего государства — дело сложное…

— А кто признал Эстонскую республику? — спросил он.

София замешкалась.

— Этого я точно не знаю, но мы, то есть Советская Россия, признали. Дядя Август уже уехал, перед отъездом он зашел к нам прощаться. Мама сказала, что, когда ты вернешься, мы тоже поедем…

Неужели отсюда можно вырваться, подумал Алекс с отчаянной надеждой, но импульс тут же угас. Куда ехать, на хутор, что ли? Кому он там нужен? Да и представить Марту, доющей корову, он не мог. И вообще — наверняка София что-то путает, невозможно, чтобы большевики кого-то выпустили, разве что такого никому не нужного человека, как Август.

Погрузка завершилась, возницы залезли на телеги. Пришел дежурный по вокзалу, взял подпись о передаче товара и ушел, мрачный как Гамлет.

— Ну так что, папа, переедем в Ревель?

Казалось, этот вопрос изрядно волнует Софию.

— А ты хотела бы?

— Не знаю. Тут очень скучно, в школе только кормят, к урокам все еще не приступили, директор обещал, что они начнутся, как только разобьют Врангеля, но мама этому не верит, говорит, ничего, найдут нового врага.

Острый язык Марты однажды еще окажет нам медвежью услугу, подумал Алекс.

Он хотел помочь Софии забраться на телегу, но дочь сама — как натуральная деревенская девушка — опля! — запрыгнула на нее, а вот Алексу пришлось помучиться, тело подчинилось ему только со второй попытки. Возницу он папироской угостил, но сам закуривать не стал, даже думать о табаке было противно. Лошади пошли, телега затряслась. София придвинулась ближе к нему.

— Ну так что, переедем?

Вот настырная, подумал Алекс. И скажешь ты ей сейчас что-то определенное, потом будет всю жизнь тебе об этом напоминать — у детей хорошая память на обещания родителей.

— Так поспешно столь важные проблемы не решаются, — всего лишь буркнул он поэтому.

***

Алекс не хотел заводить разговор об услышанном от Софии при детях, потому за ужином помалкивал, но, наевшись, попросил Марту принести чай ему в спальню.

— Устал я что-то.

Постелить он все же не велел, только снял тапочки и улегся прямо на одеяло.

Марта поняла, что муж хочет что-то обсудить, и, войдя в комнату со стаканом чая, плотно прикрыла за собой дверь. Алекс посмотрела на жену — вот она, кажется, совсем не изменилась! Везет же худым, сбрасывать просто больше нечего — а ему все рубашки и штаны стали велики, несмотря на то, что толстяком он никогда не был.

— Как же вы тут концы с концами сводили? — спросил он для начала.

Но Марте не очень хотелось обсуждать эту тему.

— Да как-то сводили. Герман и София — молодцы, продавали на рынке твои семена, надеюсь, у тебя не будет из-за этого неприятностей. А что с тобой в точности случилось, где ты заболел, как лечился?

При встрече Алекс успел только сказать про тиф, теперь он изложил все в подробностях, о том, как Менг его спас, ухаживал за ним, нехотя упомянул и о случившейся в Киеве трагедии — все равно Марта спросит.

— Да, ты знаешь, Вертц погиб.

Марта вздрогнула. Она сидела на краю кровати, свет от свечи — добыть керосин стало невозможно уже давно — был слишком слабым, чтобы разглядеть ее глаза, но Алексу показалось, что они странно заблестели. Чувствительной стала, подумал он, немного сентиментальной жена, конечно, была всегда, но чтобы в такой степени… Кстати, он и за собой это замечал, с каждым прожитым годом его все легче охватывало непривычное чувство умиления.

— Как это произошло? — спросила Марта ломким голосом.

— Его приняли за еврея. Это случилось, когда большевики в последний раз оставили Киев, ты же знаешь, хохлы всегда ненавидели евреев, но после того, как обнаружили, что революционный комитет состоит в основном из бывших бердичевских торговцев самогоном, совсем озверели. Вертц, конечно, не очень похож на еврея, но на хохла еще меньше, а фамилия так совсем подозрительная. Ворвались в магазин и…

Алекс ощутил, что волнение Марты все растет, жена напряглась и процедила сквозь зубы:

— Я бы их всех прикончила, собственноручно, подвернись только возможность!

— Кого «всех»?

— Всех — большевиков, хохлов, пролетариат, крестьян… всех, кто только попадется. Ненавижу! Люди недостойны воздуха, которым дышат, недостойны воды, которую пьют, пищи, которую едят. Они недостойны вообще ничего, кроме виселицы, они подлые, жадные и жестокие!

— Такими их сделала война…

Марта мотнула головой так, что ее длинные распущенные волосы разметались по плечам, ее лицо горело, сейчас она напоминала Алексу ту Марту, которую он обнимал в первую брачную ночь.

— Нет, Алекс, дело не в войне, подлость всегда была человеческой сущностью, и именно в этой подлости и кроется причина войн. Герман и София ходили тут недавно на Красную площадь, на субботник, и видели, как там открывали памятник — и знаешь, кому? Стеньке Разину, этому разбойнику. Там был и Ленин, держал речь о героизме Стеньки. Дети вернулись воодушевленные, можешь себе представить?!.

— От нас тут ничего не зависит, — сказал Алекс коротко.

— София не сказала тебе, что мы имеем право эмигрировать в Эстонию?

— Что-то такое она болтала, да, но я не поверил.

Марта начала с того, что пересказала Алексу уже слышанное им от Софии — большевики, дескать, сначала заключили с эстонцами перемирие, а потом и вовсе подписали мирный договор, признав независимость Эстонии.

— Но это же еще не причина нас отсюда выпустить, — возразил он.

И тут выяснилось, что мирный договор предполагает, как Марта выразилась, «оптацию» — российские эстонцы имеют право перебраться в Эстонию и наоборот.

Алекс выслушал ее, побормотал:

— Надо же, — и потянулся за чаем. И сразу почувствовал, что Марта недовольна его реакцией, жена опять подобралась.

— И это все, что ты имеешь сказать?

— А ты ждешь, чтобы я велел собирать вещи?

— Почему бы и нет?

Алекс только пренебрежительно пробурчал что-то вроде того, как у женщин все просто, но Марта буквально разъярилась.

— Алекс, ты что, не понимаешь, это наш единственный шанс! У других и того нет. Зоя завидует мне, что у меня муж эстонец и я могу спастись из этого ада. Хюнерсон, учитель физики Софии, уехал первым же эшелоном, и Август тоже отбыл. Приходил прощаться, сказал, что надеется, скоро встретимся.

Это был один из немногих самостоятельных шагов в жизни Августа Септембера, и именно он заставил Алекса особенно заосторожничать.

— И что он там собирается делать?

— Не знаю. Сказал — что-нибудь да придумаю.

Что-нибудь… Ну да, у Августа же нет семьи, ему никого кормить не надо. Алекс вздохнул:

— Ему-то что, холостяку…

Марта ответила не сразу, сначала она долго смотрела на Алекса, а когда наконец заговорила, Алекс услышал в ее голосе что-то, чего Марта по отношению к нему никогда раньше себе не позволяла, даже во времена истории с Татьяной, она бросила то ли язвительно, то ли презрительно:

— И это говоришь ты? Алекс, что с тобой случилось? Тебе, свободному предпринимателю, предлагают возможность перенестись из вывернутого наизнанку мира в нормальный, и ты только бурчишь: «Ему-то что…»

Алекса захлестнуло чувство обиды. Ведь и Марте-то что, разве жене приходилось когда-нибудь заботиться о хлебе насущном? Муж доставлял ей на дом все, не только хлеб, но и многое другое, билеты в театр, например. Но этим он пока Марту попрекать не стал, хватало и других аргументов.

— Для свободного предпринимательства, о котором ты говоришь, нужен начальный капитал, где мне его взять? Ты прекрасно знаешь, что все мое имущество пропало, у меня не осталось ни единого червонца. И мне уже не тридцать, как тогда, когда мы поженились, а все пятьдесят. В таком возрасте новую жизнь не начинают…

— Я готова жить в землянке и есть вареную брюкву, только чтобы отсюда убраться! Я не хочу, чтобы мои дети выросли большевиками!

Алекс рассердился.

— А я не хочу, чтобы мои дети выросли невеждами! Или ты думаешь, я не знаю, что такое жизнь необразованного человека? Я сам такой, все время чувствую себя рядом с тобой дикарем. И поэтому хочу быть уверен, что мои дети получат образование. Тут все-таки обещают сделать его бесплатным, а там ничего подобного нет и не будет.

Марта молчала. Алекс подумал, что сопротивление жены сломлено, но та вдруг вскочила, опустилась на колени и забралась под кровать. Совсем спятила, что ли, подумал Алекс, но тут жена вылезла обратно с тряпичным свертком в руках. Снова усевшись на кровать, она развернула тряпку и достала из нее шкатулку, в которой раньше, как помнилось Алексу, держала свои кремы и пудру. Открыв шкатулку, Марта одним движением вывалила ее содержимое на постель.

— На, — сказала она презрительно, — вот тебе немного для начала новой жизни.

При тусклом свете свечи Алекс сначала даже не разглядел толком, что за железяки ему преподнесла жена, он подобрал несколько, поднес к глазам — и застыл. Рубины отливали пурпуром, изумруды зеленью, сапфиры глубокой синевой, а бриллианты, те сверкали даже в полумраке. Кольца, броши, серьги, ожерелья, браслеты…

— Где ты это взяла?

Марта гордо усмехнулась, она была как пьяная, все зачерпывала пригоршней украшения и раскидывала по одеялу.

— Дети продавали твои семена и покупали на вырученные за них деньги хлеб. Он был у нас и так, но я делала вид, что его не хватает, ели мы то, что получали по карточкам, а этот я меняла на драгоценности. Люди сейчас готовы отдать за буханку целое состояние.

Сердце Алекса дрогнуло.

— Ты сошла с ума! Ты знаешь, как это называется? Это спекуляция! И тебе прекрасно известно, какое за нее полагается наказание!

— А ты не рисковал, везя из Киева муку?

— Я мужчина.

— И я давно уже не женщина. Быть женщиной в этом государстве невозможно в принципе.

Алекс взял кольцо с сапфиром и стал его рассматривать. Ему трудно было вообразить, как Марта могла подходить к голодному человеку, показывать из-под полы хлеб… Что дало жене сил на это? И вдруг он понял — конечно, отчаяние. Люди только тогда способны преодолеть себя, когда их положение совершенно безвыходно, подумал он. Означало ли это, что сам он до подобного состояния еще не дошел? Или Марта права, и он стал вялым?

— А как их из России вывезти? Не думаю, что большевики это позволят, наверняка всех уезжающих обыскивают.

Марта стала собирать украшения и укладывать обратно в шкатулку.

— Это очень просто, Август рассказал мне, как это делается, — обронила она. — Комиссия по оптации с эстонской стороны занимается контрабандой, за некоторую мзду они переправляют золото и драгоценности через границу с дипломатической почтой.

Она закрыла шкатулку, подала ее Алексу, затем взяла пустой стакан, встала и спросила самым что ни на есть обыденным тоном:

— Еще чаю?

Ночью Алекса разбудили какие-то странные звуки. Было темно, он не сразу понял, что это такое, но потом догадался, придвинулся к жене и обнял ее.

— Не плачь. Вот увидишь, все уладится.

Но рыдания Марты все усиливались, наконец она повернулась, крепко прижалась к Алексу и шепнула:

— Алекс, ты меня любишь?

И когда Алекс уверил ее, что да, любит, и даже очень, жена разрыдалась совсем душераздирающе.

— Я тоже люблю тебя, очень люблю…

Глава вторая. Буриданов осел

Марта хотела пойти в эстонское представительство вместе с Алексом, но уже в нескольких шагах от солидного особняка, в котором оно обосновалось, вдруг засомневалась:

— Иди один, пусть они лучше не видят, что у тебя жена — немка.

Алекс пожал плечами, вот он, женский пол, никакой логики, из документов же все равно выяснится, кто есть кто, но возражать не стал, подумал, что если придется поговорить о контрабанде, то делать это действительно разумнее одному. Только вот где жене его ждать? Рядом, правда, был сквер, но скамеек там не оказалось ни одной, наверняка их давно отправили в печки.

— Ничего, я постою здесь, на углу…

Он постарался обернуться как можно быстрее, но у него на визит все равно ушло больше часа. Когда он снова вышел на улицу, Марта стояла там, где он ее оставил.

— В самом деле, все и вправду более-менее так, как ты говорила, — начал Алекс, когда они пустились в обратный путь, — надо только заполнить бумаги и отнести им. С тобой проблем не возникнет, моего происхождения, как главы семьи, достаточно, дети, естественно, тоже вправе уехать с нами. Да и с контрабандой все верно, они даже не очень это скрывают, направили меня прямиком к некоему типу. Дальше идут новости похуже — они там жуткие разбойники. Половину надо отдать им. Как мы справимся с тем, что останется, я не знаю. Ревель дорогой город, а детей надо немедленно отправить в школу, они и так пропустили несколько лет…

— Может, тогда поселимся для начала в Дерпте?

— Я и сам об этом подумал, оттуда и к хутору ближе. А когда дети закончат школу, не придется отправлять их в другой город, ведь университет как раз в Дерпте. Меня беспокоит, и весьма, только одно…

Он остановился, вынул из кармана бланк заявления и протянул Марте.

— Попробуй прочесть.

Марта взяла бумагу, посмотрела…

— Это на каком языке? На эстонском?

— Именно, — сказал Алекс. — Там теперь все делопроизводство переведено на эстонский язык. Государственный. Ты его не знаешь, и дети тоже.

Это было действительно так, все эти годы Алекс жалел, что его потомство не знает отцовского родного языка, но делать было нечего, так получилось, они с Мартой между собой говорили по-русски, он с детьми тоже по-русски, а Марта по-немецки, в школу до войны Герман с Софией ходили немецкую, там они учили также французский и латынь — где им было взять время еще и на эстонский? Несколько слов они, конечно, знали, поздороваться с бабушкой смогут, но не более того.

— А на каком языке идет обучение? — спросила Марта.

— Школы, в основном, тоже эстонские, но сохранилось несколько немецких и русских, там же много и русских, и немцев, особенно немцев.

— Тогда все в порядке, — сказала Марта, возвращая ему бланк, — дети у нас неглупые, со временем выучат и эстонский.

— А ты?

— Обо мне не думай. Надеюсь, ты-то будешь и дальше говорить со мной по-русски?

Алекс стоял, колеблясь. Как Буриданов осел, подумал он со злостью, но что поделаешь, это было самое трудное решение в его жизни, и его нельзя было принимать, не взвесив десяток-другой раз все аргументы за и против.

— Может, не стоит так торопиться? — сказал он. — Кто знает, возможно, и тут жизнь наладится? Войну белые, конечно, проиграли, но теперь-то большевикам придется поразмыслить над тем, как жить дальше. В комиссариате уже говорят, что продотряды себя не оправдали, и надо делать что-то другое, может, раздадут крестьянам землю и даже позволят мелкое предпринимательство…

Марта не отвечала, и в ее молчании было нечто, беспокоившее Алекса, в подобных случаях у него всякий раз возникало ощущение, что жена скрывает от него какую-то важную мысль.

— И, знаешь, честно говоря, мне будет очень неприятно вернуться на родину нищим, — признался он наконец. — Ты не знаешь эстонцев — они ужасно злорадные, наверняка будут насмехаться — вот-вот, поехал в Россию за длинным рублем, и чем все кончилось? В представительстве я уже почувствовал на себе такие взгляды…

Что-то как будто изменилось в Марте, ее глаза увлажнились, и в них проглянула такая же безмерная тоска, как тогда, давным-давно, когда она слезла с «трона» и вернулась под свой карагач. То была первая их встреча, и теперь они словно оказались в той же точке.

— Но мы ведь не обязаны оставаться в Дерпте, — сказала она, слегка опершись на руку Алекса.

— И куда же нам ехать, не к маме же на хутор?

— В Берлин.

Только теперь Алекс понял, о чем втайне все это время помышляла жена. Берлин, столица могучей Германии. Кипучая деловая жизнь, родственники, которые, возможно, немного помогут… Жив ли еще старый грюндер, непонятно, но его сыновья, внуки…

— Да, это шанс, — согласился он, — но, боюсь, я там ничего не добьюсь. Германия для меня все-таки совсем чужая страна, и языком я владею плохо…

— Я тебе помогу, — сказала Марта. — Если дяди нас хоть немного поддержат…

Алекс вспомнил Эберхарда и Теодора — у депутата знакомств должно быть много, да и гинеколог вхож в самые разные семьи. Будет ли какая-то польза от племянников, Фердинанда и Константина, неизвестно, вряд ли, но черт с ними, есть же еще Сильвия с Конрадом… Если кто-то из Беккеров замолвит за него словечко, наверняка какая-нибудь большая немецкая фирма возьмет его на работу. А потом, когда станут очевидны его знания и умения, можно будет подумать и о том, чтобы снова основать собственное дело… Действительно, он же был не последним человеком в семеноводстве…

— Ладно, решено, — сказал он и сразу почувствовал, как возвращаются силы.

Марта не ответила, только прижалась к нему. Солнце грело, вдали загремел духовой оркестр. Они обернулись — по улице маршировала колонна красноармейцев под красными флагами, за ними полз грузовик, обтянутый транспарантами с намалеванными на них лозунгами, в кузове — солдаты с винтовками, штыки кверху. Один из лозунгов гласил: «Крестьянин, если ждешь Врангеля, как с неба ангела, вспомни сказку про барскую ласку…» Интересно, это что еще за сказка, подумал Алекс. Он спросил у Марты, но и жена не знала.

— Наверное, что-то вроде того, как барин мучает крепостных, — предположила она и добавила одобрительно: — Рифмы неплохие.

Вот-вот, подумал Алекс, живут люди десятилетиями, любят, воюют, страдают — и что в итоге от них остается?

Глава третья. Приготовления

Эглитис читал одно-единственное предложение целую минуту, что было рекордом даже для него, и становился все мрачнее. Как всегда, когда он старался скрыть раздражение, его монолитный подбородок задергался и во взгляде появилась такая алмазная острота, что Алекс невольно сжался — еще разрежет тебя пополам.

— Этого я от тебя не ожидал, Буридан! — процедил наконец начальник сквозь зубы.

— Тоска по дому, — попытался Алекс смягчить его гнев.

— Двадцать лет твоя тоска по дому спала, а проснулась именно теперь, когда последние белогвардейцы скоро будут сметены в Черное море и мы наконец начнем строить коммунизм? Странная у тебя тоска по дому, Буридан, я бы сказал, вражеская тоска…

— Ничего вражеского в ней нет. Если бы наша героическая Красная армия не добилась мира на Западном фронте, никуда бы я тогда не поехал. Просто теперь вышло так, что я оказался по одну сторону границы, а мать, братья, сестра и прочие родственники — по другую. У нас, у Буриданов, сильное семейное чувство.

— Смотри-ка, на все у тебя находится объяснение. А ты думаешь, между мной и моими родными не возникла граница? Черт побери, я три года о родителях ничего не слышал, не знаю, живы ли они вообще, однако я государство рабочего класса предавать не собираюсь! В тебе же, я вижу, буржуйская кровь заговорила…

Алекс молчал, давая Эглитису отбушевать — за эти два с половиной года он хорошо узнал начальника, тот был злой только на словах, в душе же весьма мягок.

— И чего еще от вас, эстонцев, ожидать, — продолжил Эглитис в том же духе, — твой протеже Октобер Новембер, или как его там, говорят, был и вовсе первым, кто оказался в очереди, когда эта ваша комиссия начала прием.

Он горько усмехнулся, довольный, что хоть как-то смог унизить Алекса, и взялся за перо.

— Ладно, как я понимаю, от меня ничего не зависит, ты подлежишь уже другой юрисдикции. А то я отправил бы тебя прямо на фронт.

Алекс оглянулся — плотно ли прикрыта дверь.

— Если хочешь, могу, добравшись, разузнать, как там твои родители, и написать тебе…

— Не надо! С буржуазной Латвийской республикой я никаких отношений иметь не желаю!

Обмакнув перо в чернильницу, Эглитис своим широким, волнистым, похожим на женский почерком начертал в верхнем углу заявления резолюцию и поставил подпись.

— Ладно, что-нибудь узнаешь, напиши, — сказал он приглушенно. — Только по почте не посылай, передай через Гуковского.

Отдав Алексу бумагу, он вернулся к прежней степени громкости.

— Наверное, Марта тебе голову заморочила. Протестантские пасторы в одном правы — женщина от лукавого. Моя тоже каждый вечер спрашивает, когда советская власть наконец начнет производить крем для рук, у нее, видите ли, кожа трескается. Что та самая советская власть ей вручает контрамарку в театр чуть ли не на каждый вечер, это в порядке вещей.

Алекс встал и протянул начальнику на прощание руку.

— Да, по московским театрам Марта точно будет тосковать.

Эглитис посмотрел на него, с грохотом отодвинул стул и вышел из-за письменного стола. Неужели собирается меня обнять, подумал Алекс, но нет, начальник ограничился рукопожатием.

— Говорить тебе «Ступай с богом!» не буду, и не потому, что бога нет, а поскольку убежден — мы еще встретимся. Однажды пролетарская революция доберется и до твоей Эстонии!

Типун тебе на язык, подумал Алекс, поспешно удаляясь.

Передав в приемной Рашель Борисовне подписанное заявление, он нежно сжал на прощание ее ухоженные пальцы — кое у кого с кремами все уже было в полном порядке — и пошел к выходу — его работа в этом заведении была завершена.

— Александр Мартынович!

Он был уже на половине мраморной лестницы и теперь, обернувшись, увидел, что к нему, перепрыгивая через ступеньки, бежит стройный молодой человек.

— Александр Мартынович, не узнаете?

Слегка запыхавшись, он остановился перед Алексом. Действительно, в этом курчавом юноше было что-то знакомое, как мгновенье назад знакомым показался и его жизнерадостный, энергичный голос.

— Цицин?

— Конечно, Цицин, кто же еще! Товарищ Эглитис сказал, что вы только что вышли из его кабинета, я включил максимальную скорость, подумал, вдруг догоню. Александр Мартынович, я вам чрезвычайно благодарен! Если бы вы в Ростове не показали мне, каких чудес можно достичь путем селекции, я так и остался бы приказчиком.

Алекс чуть было не спросил, действительно ли Цицин, как ему сказал Арутюнов, ездил в Персию, но в последний момент подумал, что может выдать «товарища Манучарянца», и смолчал.

Однако Цицин сам заговорил о поездке.

— Александр Мартынович, я только что вернулся из экспедиции в Персию. Вы представить себе не можете, сколько интересного нам удалось выяснить о происхождении пшеницы! Если у вас найдется немного времени, я вам расскажу.

— К сожалению, я спешу.

— А можно вас проводить?

Алекс заколебался — идти вместе с Цициным в Эстонское представительство, вокруг которого вечно крутились агенты ЧК?

— Лучше все-таки поговорим где-то здесь.

Настроение Цицина еще больше поднялось, и он повел Алекса в кабинет, который выглядел скорее как склад, за лишенной таблички дверью оказалось помещение, почти доверху забитое небольшими мешками.

— Видите, Александр Мартынович, что мы привезли с собой? Это семена полбы, по ним можно изучать этапы возникновения пшеницы. Понимаете, что это значит для семеноводства? Но я не об этом хотел с вами поговорить. То есть об этом тоже, но есть еще одно дело, более важное. Присядьте, Александр Мартынович, я сейчас вернусь!

Мешков было немало, и у Алекса стало тепло на сердце — да, ему тоже казалось, что история пшеницы начинается с полбы. Едва он успел сесть на единственный стул, как Цицин вернулся с двумя стаканами горячего чая, один он поднес Алексу, сам же с другим обосновался на подоконнике.

— Александр Мартынович, Эглитис говорил вам, что мы собираемся создать государственный семенной фонд? Представляете себе, какие это открывает возможности для семеноводства! В капиталистическом обществе оно было в частных руках, что чрезвычайно тормозило его развитие. Но теперь государство дает нам мандат создать единый фонд, где будут работать первоклассные специалисты и где будут на научной основе выводиться новые сорта. Мы создадим систему семеноводства, которая будет снабжать крестьян самыми лучшими семенами! Понимаете, что это означает? Мы забудем о голоде, всего лишь несколько лет или максимум пара десятилетий, и вся наша страна превратится в огромный цветущий сад!

Семенной фонд! Это была идея самого Алекса, он неоднократно говорил о нем Эглитису, но до таких грандиозных планов его фантазия не доходила.

— Хорошая мысль, желаю тебе успеха!

— Александр Мартыновыч, только у нас одна очень серьезная проблема. Видите ли, фонду нужен директор, человек с опытом, я не подхожу, слишком молод, мы, все, кто этим занимается, молоды, а вот люди постарше почти все уехали. Вы — единственный, кто мог бы с этой работой справиться!

Внутри Алекса что-то дрогнуло, но он сдержался, не подал виду.

— Разве Эглитис не говорил тебе?

— О чем? О том, что вы тоже собираетесь уехать? Но вы же еще здесь, значит, не поздно передумать! Я понимаю, вы тоскуете по дому, но домой вы можете поехать просто в гости, теперь, когда заключен мирный договор. Может, вы боитесь, что вам, как «бывшему», не будут доверять, но, право слово, Александр Мартынович, эти времена прошли, я сам говорил с товарищем Лениным, и он сказал мне, чтобы мы смелее привлекали к работе старых специалистов. Кстати, он ждет нас с вами у себя в Кремле в следующий вторник! Ну как, вы согласны?

Цицин всерьез огорчился, когда Алекс все-таки сказал «нет», пытался его переубедить, живописал картины прекрасного будущего, строил планы, как они вместе победят глупость и тупость и научат крестьян правильно обрабатывать землю. Когда ничего не помогло, он опечалился, настолько, что с трудом удерживал слезы. Хороший парень, славный парень, подумал Алекс, — но именно эти доброта и душевность показывали особенно ясно, что предложение надо отклонить. Он не стал объяснять, в чем на самом деле вопрос — что он слишком стар и не сможет уже привыкнуть к той самой «новой жизни», о которой Цицин говорил с таким восторгом, а вместо этого сказал:

— Видишь ли, Цицин, у меня своя родина, она долго была порабощена, теперь мы обрели свободу, и я должен сделать все, чтобы и там не было голодных.

— Это я понимаю…

И все же, выйдя на улицу, Алекс почувствовал себя неуютно. Кто знает, подумал он, может, сейчас я упустил главный шанс своей жизни? В конце концов, он по происхождению был таким же голодранцем, как те, которые здесь и сейчас принялись строить эту «новую жизнь». Если бы революция случилась на двадцать лет раньше, подумал он, может, и я был бы теперь с теми, кто в нее верит?

***

Дом выглядел отнюдь не столь мрачно, сколь в последний раз, когда Алекс был здесь. Тогда возникло впечатление, что уехали последние жильцы, дым «буржуйки», как стали называть печки, подобные той, которую он некогда установил в своей квартире, выходил только из двух-трех окон, теперь же на балконах висело белье, а во дворе играли какие-то незнакомые дети. Они были плохо одеты, совсем не так, как раньше холеные отпрыски адвокатов и докторов, но их радость от игры меньше от этого не становилась, скорее наоборот.

Алекс не хотел сразу входить в свою квартиру, а для начала постучался к Богданову. Актер был дома, готовился к спектаклю, он постарел (а кто из нас молодеет?), похудел (Алекс тоже не мог похлопать себя по пузу), и его когда-то роскошные усы совсем обвисли, но голос был все тот же — глубокий, сочный.

— Кого я вижу! Александр Мартынович! Наш Одиссей вернулся на Итаку! — Он приглушил голос. — По правде говоря, мы уже выпили за упокой вашей души. То вы каждые две недели приходили посмотреть, все ли в порядке с квартирой, а тут — почти полгода ни слуху ни духу. В прежнее время можно было подумать, что вы укатили с молодой любовницей в Ниццу, но сейчас — кому из нас не грозит судьба бедного Йорика? Только тому, у кого нечего взять — могильщикам и актерам. Кстати, не переживайте по этому поводу, ведь говорят, что кого однажды похоронили, тот проживет долго.

— А наш феникс, я смотрю, встает из пепла?

— О да, но крылья у него уже не те! Знаете, Александр Мартынович, кто ныне наши соседи? Слева от меня живет стрелочник, справа машинист, наверху кочегар, внизу кондуктор. Натуральная Восточно-Сибирская железная дорога! Вот обрадовался бы старик Витте, он же вечно ратовал за российские магистрали. Комиссар их тоже приходил, обещал притащить во двор испорченный паровоз, чтобы дети смолоду знакомились с будущей профессией, следовали зову крови и благородной династической идее. Ведь даже Владимир Ильич якобы сказал, что железная дорога — это аорта пролетарского государства!

Он пригласил Алекса в комнату, но тот покачал головой.

— Спасибо, тороплюсь, только пришел проверить, как там квартира, не вселился ли кто-нибудь.

— Вселился, как же, и не кто-нибудь, а сам новый начальник Николаевского вокзала. В мае прикатил, я пытался было объяснить, что хозяин не уехал, даже работает в комиссариате и может в любую минуту объявиться, но он и глазом не моргнул, сказал, объявится, поговорим. И, добавил, поглядим еще, что это

за миллионер, который сумел купить такие хоромы. Я сказал, что никакой вы не миллионер, а просто семья у вас большая, в меньшей квартире не поместилась бы, он спросил, сколько вас, я ответил — семеро, на это он расхохотался, как Мефистотель, разве это большая семья, говорит, вот у меня — шестнадцать голов! И действительно, когда ребятишки его посыпались из кузова, я попробовал сосчитать, но не смог, запутался. Да, трудно вам будет отстоять свою квартиру.

— А я и не буду, мне бы только вещи забрать, я эмигрирую.

— Эмигрируете?

Богданова, казалось, новость напугала, так же, впрочем, как и всех остальных, с кем Алекс делился своими планами — сначала они пугались, но потом не могли скрыть зависть.

— Ну да, я же чухна, если вы не забыли. Нам разрешили оптироваться, вещи имеем право взять с собой. У меня в квартире осталось кое-что такое, что было бы жалко бросить, рояль, например.

Богданов огляделся и снова приглушил голос:

— Господин Буридан, взвесьте хорошенько, может, обойдетесь без него? Я понимаю, у вас все законно, но, видите ли, это личность опасная. У вас на стене висело фото, вы, госпожа Марта и дети, все одеты как положено, он посмотрел и сказал: «Где же я видел этого человека? Он часом не родственник Савинкова? Так похожи внешне». Я объяснил, что никак нет, Савинков же великоросс чистой крови, а вы, как сами только что упомянули, чухна, не поверил, велел, как появитесь, сразу сообщить ему, он позвонит в ЧК.

Алекс поблагодарил Богданова, вышел во двор и остановился, колеблясь. Да, Марта опять была права, когда настояла, что «мызаскую мебель» надо обязательно взять с собой, сейчас и она пропала бы. Книги он потом сам помаленьку, стопку за стопкой, перетащил в новую квартиру, но тут все равно осталось еще немало такого, что пригодилось бы на новом месте, хотя бы белье и посуда. Кстати, что касается белья, новые хозяева наверняка уже стали им пользоваться, и Алекс мог ручаться головой, что Марта никогда не согласится лечь на простыни, на которых спали какие-то чужие люди, будь они хоть дворяне, не говоря уже о железнодорожниках, неизвестно было даже, будет ли она есть суп из «оскверненных» тарелок, так что вопрос был, в основном, в рояле. Это был дорогой инструмент, как в прямом, так и в переносном смысле слова, все они, Марта, дети да и сам он, привыкли, что в доме должна звучать музыка, но, с другой стороны, у Алекса не было ни малейшего желания затевать с красным начальником сражение за имущество. Власть таких людей в нынешней сложной обстановке была почти неограниченной, и этот новоиспеченный хозяин его добра мог наделать ему немало пакостей.

К черту, куплю в Эстонии новый, подумал он, и уже собирался уходить, когда, словно в продолжение его мыслей, из открытого окна во двор донеслись звуки музыки. Не надо было даже поднимать голову, чтобы определить — они идут из его квартиры. Играли на рояле, точнее, бренчали, и что бренчали?! Нет, это не были ни Верди, ни Шопен, даже не «Чижик-пыжик» — это было «Яблочко», и кто-то громко и фальшиво орал:

Эх, яблочко,

Да с горки скокнуло,

Спекулянт кричит:

«Пузо лопнуло!»

Вся злость, которую Алекс в течение этих последних лет сдерживал, вдруг всплыла на поверхность, и он подумал — ладно, пусть они спят на моих простынях, пусть едят с моих тарелок, но играть на моем рояле пошлые частушки я не дам! — подумал, решительно повернулся и направился к своему, теперь уже, увы, бывшему подъезду.

Глава четвертая. Отъезд

Когда перед домом остановилась машина, ты сразу подумала, что это может быть только Хуго. Но брат приехал не один, за ним из кабины выбрались еще двое — папа и мама, оба постаревшие, но живые, несмотря ни на что, живые — какое счастье! А где же Альфред?

Это ты и спросила, после приветствий, объятий, спросила озабоченно, но услышала в ответ, что и с младшим братом ничего дурного не случилось. «Когда немцы стали покидать Ростов, я сказала ему: мы с твоим отцом — люди старые, нам уже поздно перебираться в другую страну, а ты езжай, начни новую жизнь, здесь у них все равно ничего толкового не выйдет…» Да, все, как и прежде, решает мать, отец тихо соглашается, кивает головой.

— Как это не выйдет, еще как выйдет! — возражает Хуго, и мама, надо же, сразу начинает извиняться — она, дескать, имела в виду не нынешние порядки, а тот хаос, который одно время царил — сегодня одна армия, завтра вторая, послезавтра третья… Раньше мать никогда бы не стала заискивать перед сыном, но теперь соотношение сил изменилось, она старая и бедная, а Хуго — олицетворение здоровья и власти, большой красный начальник в кожаной куртке, с машиной и шофером во дворе.

— Я нашел родителям тут недалеко квартиру, — сообщает брат. — В Ростове их оставить было нельзя, они там одни не выживут, видела бы ты, в каком состоянии они были, когда я до них добрался. Теперь будем по очереди навещать их, помогать…

Ничего не поделаешь, придется объяснить, что на Марту, увы, больше полагаться нельзя, Марта через неделю уезжает на новую родину. Дом сразу словно наполняется электрическим током, был бы тут какой-нибудь инженер, мог бы провести от людей проволоку к лампе на потолке, не пришлось бы зажигать керосиновую.

— Дезертируешь из страны победившего пролетариата? — гремит Хуго.

— Подумай, что тебя там ожидает! — поддакивает мать. — Куда этот крестьянин тебя ночевать уложит, во хлев к корове, что ли? Он ведь уже не коммерсант удачливый, а голодная крыса, как все чухонцы.

— Раньше ты говорила, что твоя родина везде, где над головой небесный свод, — огорчается даже отец.

Чудовищно, что самые близкие люди могут тебя не понимать, но именно самые близкие и не понимают. За годы, прожитые за крепкой спиной Алекса, ты забыла эту истину, сейчас она задевает больнее, чем когда-либо. Счастье отодвигается вдаль, его место занимает печаль. И страх — а что, если они припрут тебя к стенке и ты сдашься на милость матери и брата? Алекса нет, он скоро должен прийти, хорошо бы он знал, какие страсти бурлят дома, потому, идя на кухню ставить чайник, ты зовешь с собой Викторию и отправляешь ее во двор, чтобы предупредила отца — у нас гости. Дочь энергично кивает, но понимает ли она, что мать хочет сказать отцу на самом деле?

Перед тем как вернуться в комнату, ты стараешься собраться с духом, в конце концов ты уже не маленькая девочка, а взрослая женщина, однако в присутствии папы и мамы — особенно почему-то мамы — ты и в самом деле словно превращаешься в ребенка, тебя гнетет непонятное чувство вины перед ними.

— Я и не думала никогда, что буду жить в Эдеме, — объясняешь спокойно гостям, — так что к испытаниям готова. Но не ехать я тоже не могу, поскольку это решение Алекса, и мое место — рядом с мужем.

— А о родителях ты не думаешь? — упрекает Хуго. — Они немолоды, кто за ними будет присматривать, если не ты, единственная дочь?

— Свои обязанности я всегда готова выполнять, отец и мать могут ехать с нами, если захотят. При твоих знакомствах вполне можно раздобыть для них разрешение на выезд.

— При моих знакомствах? Черт побери, Марта, неужели ты думаешь, что я позволю своим родителям покинуть страну?

— Не ругайся при детях!

— Тогда отправь их во двор!

— Не отправлю! У меня нет от них секретов!

Лучшая защита, конечно, правда, и Марта знает, что правда — на ее стороне, но ее атакуют так яростно, что в присутствии Германа и Софии, и даже Эрвина с Лидией, ей легче — при детях родители с братом должны хотя бы отчасти сдерживаться.

— Марта, ну подумай, в какое положение ты ставишь Хуго, — увещевает мать, — мало того, что у него брат эмигрант, еще и сестра идет той же дорогой.

— Теперь мне понятно, почему Хуго хочет, чтобы я осталась, он думает не о вас, он просто боится за свою шкуру — что скажут товарищи!

— А тебе, конечно, безразлично, что со мной будет?

— Как и тебе то, что будет со мной и моей семьей.

— Дети, умоляю, не ссорьтесь!

Отец все тот же, пытается всех помирить, но в душе и он на стороне жены и сына, не хочет расставаться с дочкой и внуками.

— Марта, неужели у тебя каменное сердце? — продолжает мать. — Три года ты ничего не знала о нашей судьбе, не знала даже, живы ли мы, а сейчас, когда только-только выяснилось, что мы спаслись, ты сразу хочешь нас бросить?

— Мама, ну почему ты такая непоследовательная? Если ты сама отправила отсюда Альфреда, почему я не имею права уехать? Кстати, твой питерский племянник тоже собирается эмигрировать, только не в Эстонию, а в Латвию.

Марта без особой радости напомнила про брата, но ей ничего не остается, слишком сильно на нее давят. Но мать и теперь находит, что ответить — бедный Альфред, ну никак ему не везло в жизни, уже за тридцать, а все еще холостой, наконец нашел невесту, дочь Вайденбахов, но началась война, затем революция, поди создавай в таких условиях семью, и когда Вайденбахи собрались уезжать вместе с немецкими войсками, то любящая мать благословила сына в дорогу…

Разговор в очередной раз возвращается к исходной точке, сейчас Хуго опять скажет, что он не может заниматься родителями, ибо он — солдат революции и должен быть там, где ему велят Ленин с Троцким, что, кстати, верно и в отношении его молодой жены, которую Марта видела только мельком, такая же красная комиссарша, как и сам брат, в кожаной юбке и с револьвером… К счастью, наконец приходит Алекс, Виктория держится за его руку, и по хитрому личику дочери Марта понимает, что та дала папе полный отчет, остается только уповать, что Алекс не позволит сбить себя с толку, он ведь и сам все колебался, ехать или не ехать, недавно еще сказал, что ему предложили интересную работу, если он это разболтает, ловкая теща может легко обвести его вокруг пальца, мать и начинает сразу жаловаться и ныть, как же так, хочешь разлучить меня с единственной дочерью? Хуго выступает с еще более весомым аргументом: разве я мало тебе помогал, что с тобой было бы, с тобой и с твоей семьей, если бы я не нашел тебе работу, и кто тебя спас, когда тобой заинтересовалась ЧК? Алекс внимательно его выслушивает, но, к счастью, сомнения, кажется, позади, он спокойно выжидает, пока все выскажут свои претензии, а затем отвечает:

— Видите ли, дело в том, что мой дом не здесь. Я никогда в жизни не поехал бы в Россию, если бы Эстония была свободной, но у нас всем владели бароны-кровопийцы, предприимчивому человеку нечего было там делать, ни земли, ни работы, а сейчас ситуация изменилась, баронов прогнали, у власти, правда, не большевики, но все-таки свои, эстонцы, так что не гневайтесь, я решил вернуться на родину. Я тебе очень благодарен, Хуго, за помощь в трудную минуту, и вы, госпожа Каролина и господин Беккер, пожалуйста, не сердитесь, что я увожу вашу дочь, но делать тут нечего — у меня тоже старая мать, нуждающаяся в поддержке, и моя обязанность, как сына, быть рядом с ней…

Этим спор и завершается, все понимают, что уговорить Алекса невозможно, отец обнимает и целует Марту и детей, мать холодно прощается, Хуго хлопает за собой дверью, рявкнув:

— Не думай, что вы вечно останетесь иностранцами, скоро мы вас заберем обратно!

***

Чекисты на вокзале встречались на каждом шагу, Алекс прямо поражался, насколько сильной стала эта организация за какие-нибудь пару лет — сильной и наглой, власть явно ударила парням в голову, кто они были раньше, даже не рабочие и крестьяне, а, в большинстве своем, тунеядцы: вечные студенты, взломщики, сутенеры, а чаще всего — профессиональные революционеры, что почти вмещало в себя эти три категории, вместе взятые, они боялись охранки, играли с жизнью и судьбой, работать или учиться им было лень, и вдруг они стали пупом земли и одновременно главной опорой пролетарского государства, как тут не зазнаться, они могли ставить к стенке любого, чье лицо им не понравилось, ограбить всякого, у кого хоть что-нибудь имелось, — да, месть штука сладкая. Тут, на перекрестке жизненных путей, в месте, где встречались прибывающие в город спекулянты и убегающие из города буржуи, их характеризовала особая бдительность, и они придирались к каждому предмету. «Почему у вас столько мебели, ведь оптанты имеют право взять с собой только личные вещи?» — «Посмотрите сами, какая у нас большая семья, детям что, спать на полу?» Для людей, которые сами полжизни спали именно там, в компании с блохами и вшами, двухспальняя кровать была, естественно, недопустимой роскошью, как и трюмо и рояль, но, к счастью, они вынуждены были ограничиваться разговорами, предпринять что-либо на деле не могли, поскольку пункты договора были расписаны основательно, и Алекс выполнял их скрупулезно. «Этот буфет вы должны оставить, вывозить крупногабаритную мебель

не разрешается!» Пришлось принести мерную ленту и доказать, что все размеры буфета, ширина, высота и глубина, соответствуют требованиям. В конце концов чекисты, кажется, даже зауважали его за упорство, поскольку, когда возникли проблемы с Германом, которому, пока они дожидались отъезда, исполнилось восемнадцать, так что он вдруг оказался в призывниках, «главный» даже велел задержать эшелон, чтобы Алекс с сыном успели сходить в медицинскую комиссию. Там Алекс продемонстрировал доктору две ноги, одну Германа, больную, и другую, некой безымянной курицы, вареную, притом вторую (вместе со всей курицей) он забирать не стал, после чего врач, ни слова не говоря, выписал справку и пришлепнул ее своей печатью — езжай, мальчик, зачем пролетарскому государству инвалид!

С родины за ними отправили такой состав, словно оптировать предполагалось не людей, а коров, но благодаря обилию детей и еще одной курице Алексу удалось получить места в единственном спальном вагоне. У них оказались весьма представительные попутчики, на которых все соотечественники уже на перроне глядели вовсю, — молодой стройный профессор математики Варес со статной черноволосой женой. Алекс вспомнил, как учительница музыки его детей, Зоя, умоляла найти и для нее мужа-эстонца, чтобы выбраться из России, и подумал: интересно, а эта русская красавица, которую Варес взял под свое крылышко, такая же фиктивная супруга? Однако профессор был не только умен, но и сам красавец, за него почти любая бы выскочила и так.

Провожал их один-единственный человек, все та же Зоя. Тесть болел, теща и Хуго не соизволили даже прийти попрощаться с Мартой, а никого другого и ждать не приходилось, революция провела большую чистку, друзья-знакомые или умерли, или уехали раньше них. Арутюнова-Манучарянца Алекс больше не видел, Татьяна пропала бесследно.

Отбытия пришлось ждать долго, дети стали играть в «города», они с Мартой молча сидели рядом, обнявшись. Наконец поезд двинулся, они повернулись к окну и, пока не выехали из Москвы и даже не миновали Клин, смотрели на покачивавшийся за стеклом ландшафт, мысленно прощаясь со страной, где прошли лучшие годы их жизни.

ЧАСТЬ ПЯТАЯ

НОВОЕ НАЧАЛО. 1920 г.

Глава первая. Прибытие

София проснулась от того, что мать коснулась ее плеча, проснулась и хотела сразу вскочить, как привыкла со времен школы, но ударилась головой о что-то твердое и осталась сидеть.

— Осторожно!

Только теперь она поняла, где находится, и стала впопыхах одеваться — только этого не хватало, пора выходить, а она еще голая. У постели напротив мама помогала сонной Лидии надеть платьице, сестра не хныкала, но глаза ее были еще закрыты, рядом сидела совершенно бодрая Виктория и натягивала чулки.

— Мыться! — приказала мама.

Виктория опередила Софию и первая помчалась в коридор, София, схватив полотенце, поспешила за ней, но бежать, как сестра, все же не стала, а гордо продефилировала при тусклом газовом свете вдоль всего длинного вагона до помещения для умывания.

— Ужасно интересно, что этот Тарту из себя представляет, не правда ли?

Виктория плеснула себе в лицо водой, капающей из металлического краника, фыркнула, плеснула еще, снова фыркнула, и начала вытираться полотенцем — все ее мытье. София так не умела, она долго и методично, как делала все, умывалась, не забыв ни шею, ни уши, ни даже местечки за ушами. Когда она наконец закончила, мама с Лидией уже стояли в очереди за дверью, глаза Лидии были теперь открыты, но она таращилась на Софию таким отчужденным взглядом, что было понятно — еще видит сон.

Уложив пижаму в саквояж, София вернулась в коридор и встала у окна. Правда, видно почти ничего не было, только по нижнему краю слегка порозовевшего неба бежала ровная темная полоса — лес. И никаких признаков того, что скоро появится город.

— Надеюсь, нас не отправят в карантин еще раз!

Из соседнего купе вышел Герман и встал рядом с Софией. Для брата две недели, которые они проторчали в Ямбурге, были сплошным мучением, там пришлось пройти массу врачебных проверок, и везде обращали внимание на его ногу, задавали множество вопросов. Вообще в карантине было очень скучно, взятые с собой в спальный вагон книги были быстро прочитаны, остальные же лежали, упакованные в ящики, в багажном отделении, и к ним было не пройти. Правда, чтобы развлечь оптантов, устраивали танцы. София тоже потанцевала, впервые в жизни, но особого удовольствия ей это не доставило — было как-то нелепо двигаться мелкими шажками под весьма примитивную музыку, если бы еще играли Шопена, но представить себя, неуклюжее существо, отплясывающей нечто под Шопена, было выше ее сил, по ее мнению, такое могли себе позволить только балерины. И вообще, было неловко выходить на площадку, когда Герман сидел у стены и смотрел, как другие, со здоровыми ногами, веселятся — хотя то, как танцует София, брата не интересовало, он, подобно всем прочим, глядел, как по просторному залу кружится профессор Варес со своей молодой женой. «Этот Варес скользит по паркету прямо как лебедь», — обронил благосклонно даже отец, и София почувствовала, что она тоже не может смотреть на красивую пару равнодушно, ее очаровывало все грациозное и величественное, вызывая легкую печаль от сознания, что сама она никогда такой не станет. И тем больнее было, когда мама прохладно и беспощадно бросила: «Да этот Варес — легкая добыча для первой же вертихвостки!», она хотела было возразить: «Мама, вечно ты должна разбивать все иллюзии!», и если она этого не сделала, то потому, что знала — мама никогда не клеймит людей на пустом месте, она видит их насквозь.

— Быстрее надевайте пальто, уже подъезжаем! — сказал появившийся в дверях соседнего купе отец.

София удивилась, поскольку никаких огней видно не было, но тут поезд действительно сбросил скорость, и она проскользнула мимо мамы и Лидии в купе.

Снаружи было холодно, заметно холоднее, чем в Ямбурге, и шел дождь. Из вагонов, как насекомые, высыпали ранние пассажиры и поспешили мимо деревянного здания вокзала в сторону выхода. Отец велел всем подождать и пошел к багажному вагону, они же остались гурьбой стоять под навесом, переминаясь с ноги на ногу, и вдруг мама вскричала:

— А где Эрвин?

София даже испугалась, мама вся напряглась, ее лицо исказилось, она побледнела.

— Герман?!

— По-моему, он сидел в купе и читал.

Мама толкнула Лидию к Софии так резко, что сестра заплакала, а сама, как безумная, помчалась обратно к вагону. София на ее месте так страшно не разволновалась бы, по расписанию поезд должен был тут стоять целую четверть часа. Прошло несколько минут, и на ступеньках вагона появилась мама и сразу вслед за ней Эрвин без кепки, которую он вместе с книгой нес под мышкой.

— Мама, не волнуйся ты так. Максимум, что со мной могло случиться, я проехал бы одну станцию и вернулся следующим поездом.

— И как ты нас нашел бы, в чужом городе?

— Полагаю, у вас хватило бы ума оставить сообщение у дежурного по вокзалу, по какому адресу вы отправились. Кстати, я был бы очень благодарен, если бы кто-нибудь объяснил мне, что такое «мужеложец».

Эрвин наконец надел кепку и теперь вопросительно смотрел на брата и старшую сестру снизу вверх, он едва доходил Софии до плеча.

— Почему вы молчите?

Мама вздохнула.

— Где ты это услышал?

— Я не услышал, я прочел.

— Где?

— Вот здесь, — показал Эрвин на свой том.

— Покажи.

— Пожалуйста.

Только сейчас мама взорвалась.

— Кто дал Эрвину читать Шекспира?

— Я не давал, он сам взял, — стал оправдываться Герман.

— И тебе не пришло в голову, что он для этой книги слишком мал?

— Ты сама как-то сказала, что «Ромео и Джульетта» — детская пьеса, — нашелся Герман.

— «Ромео и Джульетта», но не «Троил и Крессида».

— В «Ромео» даже больше трупов, — проворчал Герман.

— Кстати, о трупах, мама, — опять вмешался Эрвин, — у меня еще один вопрос: когда ты рассказывала нам про троянскую войну, то сказала, что Ахилл убил Гектора в честном бою, не так ли?

— Естественно, как же еще?

— Да, но, согласно Шекспиру, Гектор уже завершил на тот день военные труды, отложил оружие и снял доспехи, когда заявился Ахилл. Никакого поединка не было, Ахилл просто кокнул его, как барана.

София с интересом ожидала, что мама на это ответит, споры Эрвина с мамой их изрядно забавляли, мама хотя и прочла множество книг, но не помнила уже все досконально, Эрвин же мог цитировать целые абзацы из романов наизусть. Но на сей раз «спектакля» не получилось, поскольку перед ними внезапно возник отец, словно материализовался из темноты.

— Пошли, извозчик ждет!

Гуськом, отец с двумя чемоданами впереди, за ним мама с Лидией, потом Герман, Эрвин и Виктория и в самом конце, в «арьергарде», София, они прошли через маленькое холодное станционное здание и оказались на привокзальной площади. По-прежнему шел дождь, София открыла зонтик и пригласила под его защиту Германа. Так, рядом, они и влезли на дрожки, те были миниатюрные, и они с трудом поместились, притом что Эрвина, Викторию и Лидию посадили на колени. Папа сказал что-то по-эстонски извозчику, и экипаж тронулся. Он медленно катился по булыжникам, грохоча и трясясь так, что Софии казалось, что сейчас у нее желудок вывалится изо рта. Постепенно наступавший рассвет позволял разглядеть по обеим сторонам улицы низкие деревянные домики, вроде тех, которые были в деревне под Москвой, где они жили на даче.

— Папа, а Тарту еще далеко?

— Почему далеко, это и есть Тарту.

Разочарованно, чтобы не сказать, испуганно, София посмотрела на Германа, но брат сидел с обычным равнодушно-надменным видом.

— Мы думали, что Тарту — город, а оказывается — это деревня, — шепнула София ему на ухо.

Вдруг она вспомнила.

— Папа, а где университет?

— Скоро увидишь, мы будем жить недалеко от него, в гостинице «Бельвью».

Название гостиницы немного успокоило Софию, оно казалось таким знакомым, французским, даже мать навострила уши.

— В «Бельвью»? — спросила она, словно не веря своим ушам.

— Да, в «Бельвью», я знаю его хозяина, Кудрявцева, я и раньше останавливался у него, — объяснил отец, но что-то в его голосе заставило Софию заподозрить, что это вовсе не такое «Бельвью», на которое надеялась мать, и ее настроение снова упало.

— Ратушная площадь, — объявил отец.

Герман бросил изучающий взгляд на четырехугольную, словно вытянутую площадь, окаймленную низкими двух- и трехэтажными каменными домами. Нет, деревней это все же не назовешь, архитектура в чем-то даже напоминала московскую — и все-таки это была не Москва, уже по масштабу. В Москве все было больше, дома выше, улицы шире и площади просторнее, ему даже казалось, что если чуточку уменьшить расстояния между домами, то весь Тарту поместится на Красной площади. Словно макет города, подумал он. В дальнем углу площади он заметил множество крошечных деревянных лачуг, на одной из них висела вывеска «Книги», а на другой, рядом, «Беккер. Семена».

— Папа, сюда переселился кто-то из наших берлинских родственников! — попытался он пошутить.

— Это не родственник, а конкурент, — ответил отец мрачно.

Трясясь и грохоча, дрожки свернули на маленький каменный мост, посередине которого стояли две триумфальные арки, как раз такой высоты, что лошадь могла проехать, не задев их гривой.

— Их велела воздвигнуть Екатерина, арки поставлены в ее честь, — объяснил отец.

Екатерина, наверное, была весьма скупа, подумал Герман, Петр Первый уж точно построил бы более мощный мост, такой, с которого открывался бы вид на большое-большое расстояние, возможно, до самого устья реки, — да, а где же пароходы, о которых столь уважительно писали Брокгауз и Эфрон? Он видел только низкие барки, стоявшие впритык друг к другу у обоих берегов.

— Папа, это и есть река Эмбах? — спросила София.

— Да, по-эстонски — Эмайыги. Кто может сказать, что это значит?

Виктория опередила всех — слово «эма» они знали уже раньше, а в Ямбурге, от нечего делать, отец научил их еще немалому количеству эстонских слов.

— Папа, а что от чего происходит, Эмбах от «эма» или наоборот? — спросил Эрвин.

Но этого не знали ни отец ни мать. Надо купить толковый словарь эстонского языка и посмотреть, подумал Герман, когда он не знал какого-то русского слова, то всегда искал помощи у Даля. Он поделился своей идеей с другими, София сразу одобрила ее, но мама только усмехнулась и посмотрела в сторону отца, который сидел молча, словно и не услышал слов сына. Только когда Герман, подбодренный поддержкой сестры, настойчиво переспросил: «Ну что, папа, купим?», он буркнул, что не уверен, существует ли подобный словарь вообще. Это что еще за язык, у которого нет даже словаря, подумал Герман с ужасом и хотел уже шепнуть об этом Софии, как дрожки остановились, и так резко, что все ездоки свалились в кучу и еще долго, смеясь, выбирались друг из-под друга — приехали.

Гостиница находилась сразу за мостом, и в ней было целых три этажа, а если посчитать и цокольный, с магазинчиками, то даже четыре. Построено это здание было из камня, что Герману понравилось, он терпеть не мог деревянных, не считая их настоящими домами. Сойдя с дрожек, они вошли в узенький вестибюль. Там никого не было, и отец крикнул по-домашнему: «Але, але, Кудрявцев, где ты?» Откуда-то из задней части дома появился «Кудрявцев», низкорослый старичок с острыми чертами лица, поздоровался с отцом весьма почтительно, и они стали что-то обсуждать по-эстонски. А что, этот Кудрявцев по-русски не говорит? — подумал Герман немного возмущенно или даже сердито, он очень хотел бы, чтобы хоть кто-то поговорил с отцом на понятном и ему языке, в Ямбурге все беседы тоже велись по-эстонски. Но «Кудрявцев», кстати, и не был похож на русского, скорее, он напоминал отца, такой же кряжистый. Наконец отец обратился к маме и сказал, что да, комнаты есть, и можно снять даже несколько, чтобы не тесниться. Мама согласилась, и отец стал снова что-то обсуждать с хозяином. Кончилось все тем, что хозяин снял с доски за своей спиной три ключа и подал отцу.

— Добро пожаловать в Эстонию, мадам, — сказал он маме по-русски с очень сильным акцентом.

Когда они поднимались по лестнице, мать спросила у отца именно о том, что удивило и Германа, — почему «Кудрявцев» так плохо говорит по-русски? Отец объяснил, что это был уже не Кудрявцев, а новый хозяин, эстонец, но это ничего, он с ним неплохо сторговался — три комнаты за цену двух.

— Раньше эта гостиница была полна народу, из Петербурга, Москвы, Риги, но теперь, кажется, все стихло, хозяин тоже жаловался, что деловая жизнь увяла…

Комнаты оказались на первом этаже, что Германа чрезвычайно обрадовало, лестницы были для него наказанием. Им с Эрвином досталась неописуемая роскошь, одна комната на двоих, чего у них не было со времен Долгоруковской. Когда чемоданы были доставлены, отец вышел погулять, чтобы «ознакомиться с положением», мама же решила пойти на рынок и позвала Германа и Софию с собой. Дождь перестал, солнце светило вовсю, но все еще было холодно.

Рынок оказался невдалеке, можно даже сказать, совсем близко, перейти мост и сразу свернуть налево — в Москве за это время не успеешь даже в булочную сбегать. Когда они подошли к лавкам, с мамой случилось что-то странное, она задрожала и уцепилась за Германа, чтобы не потерять равновесия.

— Мама, что с тобой, голова кружится? — спросил Герман с испугом.

— Нет, все в порядке, просто я не помню, когда в последний раз видела столько еды.

Товара на рынке было действительно много, и самого разного, крупный картофель, длинная толстая морковь, огромные кочаны капусты, темная овальная свекла и плоская светлая брюква. Деревенские женщины в платках предлагали наперебой молоко и масло и демонстрировали, как ложка стоймя стоит в сметане. Особенно Герману понравились сыры, они были круглые, покрытые толстым слоем воска и распространяли аппетитный запах. На крюках висели туши животных, в ящиках судорожно разевали рты рыбы. Только фруктов было мало, лишь маленькие, кислые на вид яблоки и зеленоватые сливы.

Когда они обошли весь рынок, мама остановилась в недоумении.

— Отец обещал повести нас сегодня в ресторан обедать, но что будем делать дальше? Как ты думаешь, София, может, купим половину свиньи и засолим?

— Зачем? Лучше будем каждый день покупать свежее мясо!

— А если оно закончится?

— Почему оно должно закончиться?

— Да, наверное, я боюсь зря. Но вы не представляете себе, дети, что это такое, каждое утро просыпаться с одной только мыслью — чем вас сегодня накормить…

Мама решила купить на ужин «вкусненького», чтобы отметить «начало новой жизни», и спросила, кто чего хочет. Ни у Германа, ни у Софии не было никаких желаний, но мама все настаивала, и наконец София упомянула вареную колбасу, а Герман сыр. Сам процесс обзаведения продуктами шел с большим трудом, потому что деревенские женщины не знали русского, только когда мама догадалась перейти на немецкий, дело сдвинулось. Мама пыталась и торговаться, но безрезультатно.

— Смешной рынок, — сказала она на обратном пути, — никто не хочет сбавить цену.

Они были уже на мосту, когда впереди послышались свистки, крики и выстрелы. Мама заторопилась и стала подгонять их, что Герману совсем не понравилось. Когда они дошли до конца моста, оказалось, что дальше проход закрыт — на дороге стоял полицейский и никого не пропускал.

— У меня там дети! — стала возмущаться мама, но полицейский и бровью не повел, только бросил что-то сердито, может, и вовсе не понял, что она говорит.

Чуть поотдаль стояли еще двое полицейских, за ними еще двое, и Герман понял, что квартал окружен. Им пришлось прождать минут десять, только после того, как полицейские вывели из соседнего дома двоих мужчин в наручниках, а затем вынесли оттуда же на носилках что-то, с головой накрытое простыней, видимо, труп, они уехали и движение возобновилось.

— Что у вас происходит, не революция, надеюсь? — спросила мать у хозяина, когда они добрались до гостиницы.

— Не революция, а ее полное подавление, — стал объяснять на плохом русском хозяин, — наши большевики летом поднимать мятеж, бастовать, но наше правительство крепкий, не поддает, предводителей под суд и пулю в грудинку, остальные шиворот-навыворот и опля! по ту сторону Чудское озеро, к таким, как они сами, сейчас идет охота на последних буянов.

Хозяин рассказывал обо всем с каким-то особенным удовольствием, и Герман почувствовал, как в нем просыпается чувство протеста. Он хотел возмутиться, но не осмелился — мать стояла рядом. Но на лестнице он уже не сдержался:

— Людей убивают, а он радуется…

И сразу получил от мамы выговор:

— Герман, ты еще молод, чтобы критиковать тех, кто постарше!

София промолчала, но послала брату одобрительный взгляд.

Эрвин, как и перед их уходом, сидел на подоконнике.

— В соседнем доме нашли подпольную типографию, — сообщил он Герману, как только тот закрыл за собой дверь. — Отец угодил прямехонько в центр событий, одна пуля пролетела в десяти сантиметрах от него, он слышал ее свист. Кстати, у меня интересные новости — мы так и останемся жить в гостинице. В отличие от коммивояжеров, оптантов столько, что все более-менее годные для жизни квартиры давно арендованы. Отец договорился с хозяином, что мы получим еще одну комнату и сделаем из нее кухню. Не правда ли, Герман, наш отец — в деловом смысле гений?

Герману ничего не осталось, как согласиться с этим суждением.

— Ах да, сейчас начнется собрание, на котором будет принято окончательное решение, в какую школу кто из нас пойдет. Папа только ждал, когда мама вернется…

— Я очень надеюсь, что им не придет в голову отдать нас в эстонскую школу. Я уж точно не хочу учить географию и историю на чужом языке.

— Этот вопрос, похоже, уже решен в благоприятную для нас сторону, выбирать будут только между немецкой и русской школами. В целом, как будто верх берет немецкая, ходят слухи, что там лучше уровень преподавания. Но поскольку в этом бывшем уездном городе целых четыре школы с немецким языком обучения, две для девочек, одно реальное училище для мальчиков и одна гимназия, все, разумеется, платные, то между ними возникнет жестокая конкуренция за папины деньги.

И Эрвин снова уставился в окно.

***

Столько лесов София никогда в жизни не видела, ей постоянно хотелось остановиться, полюбоваться стройной сосной или золотистой березой, маленькой елкой, которую так здорово было бы принести в комнату на Рождество, или ее огромной родственницей, раскинувшей ветви над самой землей, так низко, что под ней уже никаких растений, кроме мха, не вмещалось, но отец не давал ей на это времени, ровно, как машина, он шел вперед по извилистой тропинке, без колебаний выбирая то или другое ее ответвление и замедляя шаг только для того, чтобы обратить внимание Софии на опасный сук или помочь ей перепрыгнуть через лужу. Энергичным и решительным отец был, конечно, всегда, но здесь, в лесу, его уверенность обрела особые черты. Так с Софией было в Москве, где она могла вслепую дойти от дома до Триумфальной площади, и вся разница была лишь в том, что отец вернулся туда, где ребенком знал каждое дерево, она же уже никогда не попадет в Москву…

От этой мысли Софии стало так грустно, что какое-то время она вообще не обращала внимания на то, куда они идут, но затем впереди посветлело, и когда последние деревья остались за спиной, открылся идиллический вид, такой, какой она раньше видела только на открытках: обширная поляна, и у дальнего ее края маленький домик, почти «теремок», но все же не совсем, без высокого крыльца и аляповатого петуха на крыше, простое приземистое бревенчатое строение, из трубы которого в небо поднималась, как часто пишут в книгах, «веселая струйка дыма». Действительно, писатели были недалеки от истины — в том, как дым поднимался все выше и выше, в самом деле было нечто оптимистичное, Софии даже казалось, что она слышит, как потрескивают горящие поленья, словно говоря: «Дуй, дуй, холодный ветер, мы тебя не боимся!» Рядом с избой виднелся небольшой фруктовый сад, наверное, яблони, что же еще, подумала София — она уже привыкла к местным яблокам, они были, правда, более кислые, чем в Крыму, но все равно сочные, а немного поодаль, на лугу, звенели цепями раз, два, три, четыре рыжие коровы и блеяли… сколько именно овец, сосчитать было трудно, поскольку они перемещались и перемешивались, но десяток точно. Домашних животных София видела и раньше, не только из окна вагона, но и вблизи, у соседей по даче, Павловых, но там их жизнь была заметно печальнее, хлев узкий, пастбище далеко, здесь же создавалось впечатление, что именно коровы и овцы — хозяева этой местности.

Но с кем общаются люди, которые тут живут? — подумала она.

Потом залаяла собака, и ее голос в этой нерушимой тишине звучал так устрашающе, что София даже испугалась. Она посмотрела на отца — что он предпримет, но отец только усмехнулся, и Софии сразу стало неловко — как можно бояться маленького неразумного существа, которое, к тому же, как она увидела, подойдя ближе, было старое и встрепанное.

— Надо же, Паука еще жив.

Отец не торопился входить в дом, он остановился возле колодца и вынул портсигар, словно знал, что рано или поздно кто-то выйдет к нему сам, — и так оно и случилось, со скрипом открылась дверь, и на пороге появился мужчина, который показался Софии ужасно похожим на вот этого самого «Пауку», лающего у дома, потому, наверное, что был бородат и с длинными лохматыми волосами. Но одет он был аккуратно, хотя и просто, так что София подумала, что, возможно, она несправедлива к нему — разве в лесу есть парикмахерская?

Мужчина что-то сказал, что именно, София не поняла, печально было не знать языка, на котором говорил родной отец, но так оно было, несмотря на все свои усилия, она узнала только два слова, «господин миллионер», сказано это было таким странным тоном, дразняще, что она сразу почувствовала отчуждение — в Москве мама запрещала им всякое общение с людьми, которые изъяснялись подобным образом. Она снова посмотрела на отца — что тот теперь сделает, обидится ли, разгневается, или даже повернется и пойдет обратно по той же дороге? — но отец снова только усмехнулся, и, когда ответил, София услышала в его голосе похожие, ироничные нотки, и хотя и теперь не поняла смысла сказанного, но все же догадалась, что тут просто принято разговаривать друг с другом вот в такой манере.

— Это твой дядя Тыну.

София смутилась, не зная, как себя вести — когда к ним в Москве приходил дядя Хуго, он всегда при встрече и потом, при прощании, обнимал всех, кроме того последнего раза, когда они расстались, поссорившись, этот же «дядя» только глазел на нее, и то как-то странно, так, как это иногда делали старики, сидящие на скамейке, и не приближался ни на шаг, поэтому она просто сделала книксен, даже не сказав «tere», это, правда, было одно из немногих слов, которые она знала, но она боялась, что произнесет его неправильно, и «дядя» будет над ней смеяться.

— Пойдем в дом, бабушка там.

Внутри было темновато и странно пахло, вроде какой-то едой, но какой именно, София определить не смогла. Из прихожей дверь вела прямо в кухню, но это была необычная, огромная кухня, где кроме плиты стояли еще длинный стол и скамейки, а в дальнем конце — даже кровать. За столом сидела старая женщина с очень морщинистым лицом и читала. Отец подошел к ней и поцеловала ее в волосы, женщина что-то сказала, посмотрела на Софию и добавила еще несколько слов.

— Бабушка спрашивает, кто ты такая.

— Я — София.

Она набралась смелости, подошла к старой женщине и неуклюже обняла ее, женщина сперва вроде удивилась, но потом медленно встала, тоже обняла Софию, и когда София посмотрела на нее, то увидела, что ее маленькие серые глаза увлажнились. Правда, это продлилось только одно мгновение, затем бабушка сразу отвернулась, глухо проговорила очередную непонятную фразу, прошла, с трудом переставляя ноги, к плите и стала разводить огонь. Отец снял пальто и подал Софии знак сделать то же самое, а дядя Тыну, которому бабушка что-то сказала, куда-то поспешил, словом, все задвигалось, и застывший сказочный мир, окружавший Софию всю дорогу от станции до хутора, растаял. Она тоже предпочла бы что-то сделать, но в ее помощи как будто не нуждались, потому она села за стол и, после некоторого колебания, взяла в руки книгу, которую бабушка читала. На самом деле, следовало спросить разрешения на это, но отец и бабушка разговоривали, и было невежливо им мешать. Открыв толстенький томик, София увидела на титульном листе крест и поняла, что это Библия, она вспомнила скучные уроки религии и закрыла ее, даже не посмотрев, на каком она языке. Ни одной другой книги в комнате видно не было, не было даже книжной полки, только полка для посуды, что, в общем, подумала София, вполне естественно, все-таки это кухня, книги, наверное, в комнатах, но туда она по собственной инициативе идти не осмелилась. На подоконнике валялась помятая газета, София развернула ее и попыталась читать, некоторые слова казались знакомыми, как, например, «коммунисты» и «революция», но, чтобы понять смысл текста, этого было явно недостаточно, к тому же она обнаружила, что газета двухнедельной давности, она вспомнила мамины слова: «Нет ничего скучнее вчерашней газеты» и добавила к ним свои: «Кроме, разве что, еще более давней и на незнакомом языке». Потому она снова сложила газету, вернула туда, откуда взяла, стала у окна и смотрела на сад и на лес, пока не услышала, что отец обращается к ней.

— София, твой дед, мой отчим Симм умер.

София видела деда только на отцовской семейной фотографии, она попыталась вспомнить его лицо, но не смогла. Единственное, что ей пришло на память, что он был еще совсем молодой, моложе бабушки.

— Он болел? — осмелилась она спросить.

— На него упало дерево, когда рубили лес.

Тогда понятно, подумала София, сейчас, пройдясь по лесу, она вполне представляла, какую опасность может таить в себе рубка огромной ели, к тому же она однажды видела хотя и не совсем такой, но в чем-то все же схожий несчастный случай, когда пьяный извозчик выехал на тротуар и задавил нескольких прохожих. Там, в Москве, тут же вызвали карету скорой помощи и отвезли пострадавших в госпиталь, но откуда здесь, в столь безлюдном месте, найти врача? Она хотела еще спросить, как это все произошло, сразу ли умер дед или через некоторое время, но тема беседы уже сменилась, теперь, как она поняла, разговор шел о чем-то более веселом, и София не стала вмешиваться.

***

Приезд Алекса не был для родных полной неожиданностью, до них уже дошли слухи, некто из их волости, недавно вернувшийся из России, рассказывал, что Буриданы вроде тоже собираются оптироваться, но мать, которая сомневалась всегда и во всем, не поверила. Сейчас она тоже никак не могла привыкнуть к мысли, что сын вернулся насовсем, несколько раз переспрашивала: «Неужели приехали навсегда?» Она состарилась, и сознание того, что сын с внуками будет жить где-то близко, казалось, если не радовало ее, то, по крайней мере, утешало. Алекс не стал пока говорить, что окончательно все прояснится тогда, когда он получит ответ на письмо, отправленное в Германию. «Ну, в Россию мы уж точно возвращаться не будем!» — пошутил он только, и когда мать спросила, что сталось с московской квартирой, чистосердечно признался, что та потеряна окончательно. «Значит, ты снова беден как церковная крыса», — заключила мать, и хотя Алекс совсем уж «крысой» себя не ощущал, ему опять-таки пришлось согласиться, да, мол, от былого богатства остались рожки да ножки. С одной стороны, это, конечно, огорчило и мать, и Тыну — последний, правда, пару раз злорадно усмехнулся, но, с другой, как заметил Алекс, они сразу почувствовали себя в его компании по-свойски. Когда после третьей рюмки сводный брат принялся ругать правительство, чего он, естественно, не умел делать без нецензурных выражений, Алекс даже порадовался, что София не понимает речей дяди. Прямого замечания он Тыну делать не стал, но обронил, что вряд ли бы эстонский Софии оказался пристойным, если бы первые свои слова на родном языке она позаимствовала из дядиного лексикона. Тыну насупился, однако Алекс сразу заговорил о другом, спросил, что сталось с графом Лейбаку. Выяснилось, что тот оказался человеком покрепче, чем Алекс о нем думал, когда фон Гольц в Риге стал собирать Ландесвер, чтобы разбить эстонскую армию и основать Балтийское герцогство, граф присоединился к нему и, в итоге, получил, в битве под Вынну, пулю в грудь. Услышав об этом, Алекс даже слегка пожалел его. Интересно, подумал он, стал ли я столь сентиментальным с годами, или дело в том, что у меня жена — немка? Землю графа поделили, и не кто иной, как второй сводный брат, Адо, тоже получил ее кусочек как участник Освободительной войны. «Наш Адо был в армии?» — удивился Алекс. «Раньше он ружье боялся в руки взять». Тыну объяснил, что брат, в основном, служил в интендатуре, правда, разок попал под обстрел красных и как будто и сам пару раз спустил курок. «Ну, в таком случае экономическое положение семьи заметно улучшилось», — сделал вывод Алекс, но Тыну опять стал материться, поскольку без подобных слов он никак не умел объяснить, что до улучшения очень далеко, наоборот, так скверно, как сейчас, они никогда не жили. «Черт побери, раньше мы продавали картошку скупщику, и тот вез ее в Петербург, но теперь нет ни Петербурга, ни скупщиков». — «А свои покупатели?» — «Свои? У них же нет денег, и даже если б были, они все равно не могут сожрать столько, сколько тут выращивается». По мнению Алекса, наметился любопытный экономический парадокс — раньше земля, в основном, принадлежала немцам, теперь ее у них отняли, эстонцы же, получив национализированные десятины, отнюдь не разбогатели. В городе, как он уже понял, дело обстояло еще хуже, заводы, построенные для удовлетворения нужд большой России, закрылись, царила безработица, ставшая причиной массового недовольства, которое правительство сразу стало интерпретировать как заговор большевиков, толпами арестовывая народ, отдавая под суд, приговаривая к смертной казни и высылке… Что же за идиоты во главе правительства? — подумал Алекс. — Ведь те эстонцы, которых депортируют в Россию, не исчезают, по ту сторону границы они начинают помышлять о мести, а это очень опасно для маленькой страны. Да и те, кого казнят на родине, не умирают полностью, в каком-то смысле и они продолжают жить — в воспоминаниях детей, друзей и знакомых, которые, таким образом, теряют уважение к власти, и хорошо еще, если умеют отличать правительство от родины. Но делать было нечего, Пятса, как он узнал, «сняли», и вместо него в Таллине командовали совсем другие люди.

У Софии был уже весьма скучающий вид, после обеда она вышла погулять, но это ей скоро надоело, и она вернулась в дом. Алекс посмотрел на часы и решил, что пора ехать обратно.

— По дороге сюда я встретил на станции одного старого знакомого, он работает посредником у русских, те послали в Эстонию делегацию покупать продукты. Как у вас с урожаем картофеля, есть что продавать?

«Старым знакомым» был Август Септембер, и для Алекса оказалось совершеннейшей неожиданностью, что его бывший подчиненный занимается такими делами. Увы, выяснилось, что Тыну посадил картошку только для своих нужд. «В прошлом году половина урожая сгнила в подвале, и я подумал, чего ради мучиться!» — стал оправдываться сводный брат, это было очень на него похоже, всегда находить объяснение тому, почему что-то не сделано.

«И для моей семьи не найдешь пару мешков?» — спросил Алекс, но тут вмешалась мать и сказала, что на своих всегда хватит, — мать лучше Тыну знала, сколько Алекс вложил денег в ее хутор. Они пошли во двор, Тыну запряг лошадь в телегу, и они с Алексом взвалили на нее два мешка, мать же со своей стороны добавила большой копченый окорок. По пути на станцию Алекс дал Тыну ряд указаний, помимо прочего велел начинать думать об осенней пахоте. «Да у меня даже семян нет!» — пожаловался Тыну, но Алекс сказал, что пусть он об этом не тужит, семена будут. Он велел передать и Адо, чтобы тот не оставлял землю под паром, подумав, что даже если он с семьей поедет дальше в Берлин, Август Септембер может купить урожай обоих хуторов для своих большевиков. Софии очень понравилась езда на телеге, так что Алекс, в итоге, все-таки был рад, что взял девочку с собой. Матери он обещал, что будущим летом, если ничего

не помешает, на каникулы он отправит детей к ней. Эльзе он передал большой привет, сестра продолжала жить со своим аптекарем, их брак был вполне спокойным и устойчивым, только вот так и остался бездетным. Про Ханса никто ничего не слышал.

Прощание на вокзале было беглым, как и до того прощание с матерью — теперь, когда он переселился сюда, ни у кого уже не возникало ощущения, что он может уехать надолго или даже вовсе не вернуться. Тыну помог втащить мешки с картофелем в вагон, махнул на прощание рукой и был таков. Обратную дорогу они молчали, Алекс подумал сначала, что София хочет поделиться с ним впечатлениями, ей ведь не удалось на хуторе ни с кем толком пообщаться, но дочь, наверное, устала, чуть позже она положила голову на плечо отца и задремала. Алексу спать не хотелось, он сидел и думал, что надо же, вот он наконец на родине, но никакого особого чувства это в нем не вызывает, восторга уж точно. Многое тут как будто должно было быть иначе, чем раньше, но на самом деле все осталось по-старому. Да и откуда, подумал он вдруг, взяться переменам, да, государство было новое, но люди — люди-то остались те же…

Глава вторая. Первые шаги

Окно гардеробной было расположено настолько высоко и из него до длинной скамейки перед шкафчиками, на которой, поджав ноги, сидел Эрвин, доходило так мало света, что братишка держал книгу прямо перед глазами.

— Ослепнешь! — машинально повторил Герман слова, которые слышал из материнских уст десятки раз.

Эрвин захлопнул Шекспира и сунул в портфель, уже и без того туго набитый.

— На примере лорда Глостера можно сказать, что слепота иногда, наоборот, означает прозрение.

Они поменяли обувь, надели пальто и школьные фуражки, Герман накинул на шею шарф, но Эрвин завязал им глаза и стал валять дурака:

— О, боги! Я самовольно покидаю жизнь, бросаю бремя горестей без спросу… Благословите, боги, Эдгара, если жив он…

Он стонал, вздыхал, цепко ухватился за локоть Германа, как бы для того, чтобы брат вел его, слепого. Так, подобно двум идиотам, они вскарабкались по крутой лестнице, добравшись до улицы, Герман уже собрался уговаривать Эрвина вести себя разумно, но тот, не дожидаясь морализаторства старшего брата, сам содрал шарф с глаз и мгновенно превратился в «нормального» человека.

— Если бы ты видел, что за спектакль сегодня случился на уроке истории! — сообщил он, склонившись под тяжестью портфеля вбок. — Речь шла о вторжении крестоносцев, старик Шульц стал о нем рассказывать, длинно и красочно описывал, как немцы сошли на берег в Риге, как они постепенно завоевали всю Эстонию, как епископ Альберт выиграл битву при Паала, и вдруг, представь себе, заплакал. Натурально, точно как наша Дуня, когда от нее удрал жених. Сопит и сопит и не может слова сказать. И наконец говорит: «Знаете, дети, было б лучше, если бы мы сюда вовсе не приходили бы!»

Эрвин чуть нервно рассмеялся, поведение учителя, кажется, рассмешило его, но и ввело в недоумение.

— Может, он и прав, — проворчал Герман. — У меня иногда точно такое же чувство — что зря мы сюда ехали. Особенно на уроке эстонского. По-моему, этот язык невозможно выучить. В нем отсутствует всякая система. Даже учитель не понимает половину правил, говорит — просто учите наизусть.

Но младший брат не разделял его сомнений, наоборот, слова Германа привели его в полный восторг.

— Герман, как ты не понимаешь, это же замечательно! Мы попали в страну тысячи возможностей. Тут еще ничего нет, все надо создать самим! Представь, что тебе удастся построить совершенно новый город, как в свое время был построен Рим. Или что я создам новую грамматику эстонского языка!

Герману изрядно надоели фантазии братишки.

— В таком случае тебе бы пошло на пользу, если бы папа с мамой отдали тебя на воспитание тете Эльзе, быстро усвоил бы словарный запас, — буркнул он.

Реакция Эрвина на это невинное с виду замечание была неожиданной, его лицо исказилось, он бросил портфель на грязный тротуар, отбежал пару шагов в сторону, к дереву, растущему на обочине, закрыл лицо руками и уткнулся головой в ствол.

— Конечно, вы только и думаете, как от меня избавиться! Я вам всем мешаю, сую всюду свой нос, учу тех, кто старше! — выкрикивал он сквозь рыдания.

Герман в замешательстве остановился, не зная, что делать. Зря он стал дразнить мальчишку, действительно, недавно у них была в гостях сестра отца, увидела ораву детей и зачирикала, как она завидует брату, что у того столько потомков, у нее ведь ни одного. И то ли в шутку, то ли всерьез, кто этих эстонцев поймет, заявила за обеденным столом, что готова немедленно взять одного из детей на воспитание, оплатит образование и прочее. «Ну и кого ты выбрала бы?» — спросил отец, усмехаясь. У тети Эльзы глаза забегали, она осторожно оглядела все семейство и сказала: «Ох, они все такие славные, я бы любого взяла, но, — тут она напыжилась, — если бы мне пришлось выбирать, тогда, пожалуй, я предпочла бы Эрвина». И младший брат, представьте себе, уже тогда помрачнел, за столом, правда, ничего не сказал, но вечером в постели очень серьезно спросил: «Герман, как ты думаешь, неужели они меня на самом деле отдадут?»

Эрвин все еще рыдал, Герман поднял его портфель, подошел ближе и неуклюже потрепал по плечу:

— Ладно, перестань, я пошутил.

Братишка еще пару раз всхлипнул и обернулся. Вытерев рукавом заплаканное лицо, он, кажется, вспомнил, что это неприлично, вытащил платок, долго и аккуратно промокал им глаза и под конец несколько раз громко высморкался.

— За такие шутки, знаешь…

Что за такие шутки полагается, Герман так и не узнал, поскольку Эрвин выхватил у него портфель и, словно ничего не случилось, беззаботно зашагал в сторону дома.

***

Облака здесь совсем другие, густые, пышные, днем небо порой напоминает скатерть с вышивкой ришелье, а по вечерам оно становится цветным — то в чернильно-синих пятнах, то сиреневых или фиолетовых. Так интересно выйти незадолго до заката, как бы для того, чтобы сходить в магазин за чем-нибудь вкусненьким, а на самом деле — чтобы полюбоваться небом. Интересно изучать и людей, они тут тоже другие, костлявее, если русские больше напоминают животных на убой, то эти — деревенский народ, как говорит Алекс — больше похожи на рабочих животных, выносливые, крепкие, без лишнего жира, но неуклюжие, неповоротливые. Зато речь у них быстрая, стремительная, слова падают сплошной массой, как из мясорубки, трр-трр-трр, и слипаются в именно такое, подобное фаршу, месиво, словно не разделяясь на предложения. Может, причина в нехватке пространства, в котором эстонцам приходится жить? В просторах степи даже речь начинает течь медленно и величаво, тут же все мелко и узко — речка, холмик, улочка. Какая крошечная хотя бы площадь Барклая! Неудивительно, что человек, имя чье она носит, свои наиважнейшие сражения дал где-то далеко, здесь, в этом тесном ландшафте, его войско просто не поместилось бы. Нет, это не такое место, где решаются судьбы стран и народов, тут роль генерала играет мясник, а пламя войны заменяет огонь в камине.

Потому с каждым днем ты все нетерпеливее ждешь ответа из Берлина — там кипит жизнь, а тут тихо, как в казацком курене или даже как в дымной бане, о которой Алекс столько рассказывал, что и ты наконец тоже ее испробовала, в гостях у свекрови. Да, легкие прочистились — и все же, если б был выбор, ты, Марта, предпочла бы ванну. Человек — раб своего прошлого, он может, конечно, привыкнуть к новым обстоятельствам, но это внешнее, вынужденное. У родни Алекса другое прошлое, непохожее на твое, и потому вам трудно понять друг друга. Они радуются, когда рано выпадает снег, а у тебя это порождает необъяснимую тоску. Нельзя сказать, что кто-то тебя особенно ненавидел бы — но это только потому, что фактически единственные люди, с которыми ты общаешься, это рыночные торговки, у них же нет времени на ненависть, главное — продать товар. Однако всеобщая неприязнь ощутима, и она, кстати, обоюдна — все эстонцы ненавидят немцев, а все немцы — эстонцев, разница лишь в том, что эстонцы смеют выказывать свою ненависть, немцы же ненавидят тайно — раньше, наверное, все обстояло наоборот. Можно было прикинуться русской, но и от этого толку было бы мало — русских тут презирают, называют «тибла». Вот и остается только завидовать облакам, странникам небесным, ибо они, в отличие от тебя, мчатся, холодные и свободные, куда хотят, не имея родины и не зная изгнания.

Поезд опоздал, и Алекс дошел до «Бельвью» уже в темноте. В Таллине было ветрено и уныло, здесь же его встречала приятная мягкая зимняя погода, только что выпал второй снег, который, кажется, уже не растает. Поездка тоже более-менее удалась, переговорив обстоятельно с Августом Септембером, он услышал много интересного. Август, вечный исполнитель, лопух без образования и знаний, в новых условиях словно переродился, участвовал сразу во множестве махинаций, был посредником между делегацией большевиков и местными купцами, помогал каким-то дельцам скупать недвижимость и устраивал переброску в Англию драгоценностей российской империи, которые большевики стали усердно разбазаривать. Алекса он, несмотря ни на что, боялся и уважал и был готов хоть сразу передать вожжи бывшему хозяину, но Алекс отказался — нет, спасибо, подозрительный «гешефт». Все, о чем они договорились, это то, что Август будет продавать урожай хутора Алекса большевикам — тем нужны были продукты, чтобы кормить Петроград. Это последнее особенно изумило Алекса — эстонские крестьяне, конечно, всегда ездили на петербургский рынок, но им приходилось там изрядно помучиться, чтобы сбыть товар, конкуренция была жесткой — теперь же, как говорил Август, большевикам можно сбагрить «любой мусор».

В гостинице было тихо, Алекс прошел по коридору к своей комнате и повернул ручку двери. Марта сидела, как всегда, на «троне», но, в отличие от обычного своего времяпрепровождения, не читала, а смотрела пустым взглядом куда-то в даль. В ее руке Алекс заметил лист бумаги — письмо из Берлина, подумал он сразу.

Так оно и было. Увидев Алекса, Марта поднялась и стала накрывать на стол, письмо же безмолвно сунула Алексу — на, читай. Алекс сел и начал с трудом расшифровывать нервный, неразборчивый почерк Сильвии. Ничего хорошего послание в себе не заключало, война и революция уничтожили жизнь не только Алекса, но и Беккеров, хотя в Германии большевики к власти не пришли, но развал империи и там перевернул все с ног на голову. Беккеры сделали ставку на войну, и это их погубило. Банк обанкротился, депутат парламента Эберхард застрелился, его сын Константин погиб под Верденом, второй сын, биржевый маклер Фердинанд, пытался еще ловить рыбку в мутной воде, но получалось это у него плохо, инфляция была кошмарная, и что-то на ней выгадать сумели только очень ловкие люди — Сильвия в этом месте особо отметила евреев. Профессия дяди Теодора, к счастью, относилась к тем, нужда в которых сохраняется всегда, при любых порядках, но и его гонорары уменьшились, многие женщины просто не имели чем платить врачу, и им приходилось довольствоваться, в лучшем случае, помощью акушерок, что нередко, как писала Сильвия, приводило к трагедиям. Двоюродная сестра Дагмар, которая ранее ухаживала за особняком Беккеров, теперь заботилась о Фердинанде, но, конечно, уже не в Николасзее, особняк пришлось продать, чтобы расплатиться с долгами, а в маленькой берлинской квартире, другая двоюродная сестра, Беатриса, в третий раз вышла замуж, теперь уже за американца, и переселилась в Нью-Йорк. Старый грюндер не увидел, как разваливается дело его жизни, он умер в первый год войны в уверенности, что все идет только к лучшему в этом наилучшем, управляемом немцами, из миров. Меньше всего изменилась жизнь Конрада и Сильвии, однако и на рынке сельскохозяйственных машин дела шли очень трудно, не только из-за инфляции, но и из-за неплатежеспособности потенциальных покупателей — союзники навьючили на немцев огромные репарации. Была еще одна новость, которую можно было бы назвать хорошей, если бы не некоторые нюансы, а именно, оказалось, что Альфред благополучно добрался до Германии, явился вместе со своей невестой, немкой, привезенной из России, к родственникам, передал привет от отца и попросил «небольшую ссуду» на начало новой жизни. Добросердечный Теодор отказывать не стал, Альфред поблагодарил и уехал, несколько месяцев от него не было ни слуху ни духу, а потом он объявился вновь и попросил еще чуть-чуть помочь — он присмотрел в Мюнхене небольшой пивной зальчик и хотел бы его приобрести, только вот… Теодор дал ему денег еще раз, и Альфред снова пропал, теперь уже с концами, целый год от него не было никаких известий, и когда Конрад поехал по делам в Мюнхен, Теодор попросил его при возможности разыскать «родственничка». Удалось — Альфред на самом деле стоял за прилавком и наливал клиентам пиво. Конрад, менее щепетильный человек, чем Теодор, спросил в лоб, как насчет того, чтобы вернуть долг, но Альфред только развел руками и извинился, что пока никак не может, он, видите ли, недавно стал отцом и семейная жизнь поглощает все доходы…

Дочитав письмо, Алекс задумался. Теперь ему было понятно, почему Марта такая мрачная — ехать в Германию не имело смысла, в такой ситуации не было ни малейшей надежды на помощь Беккеров. За столом он так и сказал жене, ничего, мол, не поделаешь, придется нам остаться здесь. Он боялся, что Марта будет, несмотря на все, настаивать на переезде, но Марта только кивнула, и Алекс успокоился. С одной стороны, было, конечно, жаль, что придется похоронить мечту о жизни в большом, цивилизованном городе, но, с другой, он почувствовал и облегчение — в душе он все-таки побаивался этой затеи, одно дело перебираться в чужую страну в молодости, и совсем другое — в пятьдесят лет. Тут, на родине, ему было легче, он знал местные условия и людей и сумел бы найти с ними общий язык. Конрад просил ему передать, что они могли бы продолжить старое партнерство, он будет посылать в Эстонию сельхозмашины, а Алекс их продавать. Конечно, непонятно, какова здешняя «платежеспособность», но попробовать стоило. Фантазия Алекса сразу заработала — на подвальном этаже «Бельвью» только что освободилось помещение, обанкротился какой-то скорняк, там можно устроить временную контору, выгодно будет обоим, и ему, и хозяину гостиницы. Хорошо бы организовать и торговлю семенным зерном, это занятие помогало ему выбраться из затруднений уже не раз, но где найти компаньона? Тут он вспомнил, что в Киеве Менг дал ему адрес своей сестры в Копенгагене, «для связи». Напишу ему, а вдруг Менгу удалось выбраться из украинского ада, подумал он. Он крепко запомнил слова Арутюнова о том, что их «песенка спета» и надо теперь постараться, чтобы детям повезло больше. Решено — он потратит на это все оставшиеся у него силы.

ЧАСТЬ ШЕСТАЯ

«ОПТИКИ». 1925—1932 гг.

Глава первая. Хрупкое равновесие

Осенью 1925 года Герман Буридан отправился в Германию, в Карлсруэ, учиться архитектуре. Там он долгое время чувствовал себя одиноко, несмотря на наличие множества сокурсников, он так и не обзавелся ни другом, ни даже приятелем. Вначале он всячески стремился к этому, но его попытки с кем-либо сблизиться встречались прохладно, и он махнул рукой. Он вроде тоже был немцем, по крайней мере наполовину, но своим его признавать не хотели. Единственные, с кем у него возник какой-то контакт, были два брата-китайца, еще более одинокие, чем Герман, — почти не зная языка, они с трудом приспосабливались к новой жизни; Герман старался им помочь, ощущая себя в подобных случаях большим и сильным. Вместе с китайцами он ходил на Рейн кататься на лодке и купаться, правда, для этого приходилось ехать на трамвае на окраину города, да и оттуда еще отмахивать немалое расстояние пешком, но это вносило хоть какое-то разнообразие в его существование.

И все же он был счастлив — счастлив, что уехал из Эстонии и что мог учиться архитектуре. Если не вспоминать о семье, он чувствовал себя в Германии больше дома, чем в Тарту, уже хотя бы из-за языка — возможно, он не владел немецким идеально, но намного лучше, чем эстонским, который так толком и не выучил. Конечно, с большим удовольствием он поехал бы учиться в Берлин или в Мюнхен, но тут он столкнулся с сопротивлением родителей, в Берлин его не хотела пускать мать, раньше этот город ей очень нравился, но когда она после войны как-то съездила туда вместе с отцом снова, то вернулась даже не то что разочарованная, а прямо-таки в ужасе. «Это уже не Берлин», — сказала она, и когда Герман стал говорить, что учиться предпочел бы все-таки в столице, отрезала: «Только через мой труп». Сама она предложила Мюнхен, намереваясь поселить Германа у дяди Альфреда, но это, со своей стороны, заставило брыкаться обычно такого спокойного отца, то есть против самого города тот ничего не имел, но вот против маминого брата — много чего. «Людям, которые нечестны в денежных делах, я не доверяю и не хочу, чтобы мой сын жил под их крышей», — заявил он, намекая на то, что дядя Альфред так и не вернул долг Беккерам. В итоге в качестве компромисса был выбран Карлсруэ, где находился один из лучших факультетов архитектуры и где жила двоюродная сестра отцовского партнера по бизнесу Конрада, которая согласилась дешево сдать Герману комнату. Маму, правда, пугало то, что Карлсруэ оказался в зоне оккупации, но Конрад и Сильвия успокоили ее, это, мол, не Рур, там никаких стычек не происходит, и она смирилась.

Прибытие Германа совпало со временем, когда в Германии происходили большие изменения, инфляцию обуздали и, как писали газеты, заработал «план Дауэса». До того, по рассказам отца, немцы ходили за покупками с мешком из-под картофеля, набитым купюрами, но теперь экономика стабилизировалась. Правда, это привело к удорожанию жизни, и Герману приходилось нелегко, особенно из-за того, что отец недавно купил в кредит дом; конечно, он платил за его учебу и посылал немного денег на квартплату и еду, но не более того. Герман научился экономить, он делил полученную сумму на число дней в месяце и никогда не тратил больше положеного, хотя это и было не слишком приятно, он даже не мог пригласить в кино понравившуюся девушку. На Рождество мать прислала ему небольшое дополнение к отцовской дотации, и Герман решил, что прокутит его. Ему приглянулась цветочница, мимо которой он каждый день проходил по дороге в университет и обратно, девушка тоже его приметила и в ответ на его приветствие всякий раз мило улыбалась. В рождественский вечер Герман пригласил ее в кино, а потом к себе. Усадив девушку на кушетку, он сначала не мог сообразить, что делать дальше, но потом вспомнил стихотворение, которое мама, будучи в озорном настроении, иногда цитировала, сел рядом с девушкой, обнял ее, поцеловал и сказал:

— А теперь раздевайся.

Проводив в полночь цветочницу домой, он вернулся к себе, свалился одетый на кушетку и лежал так, в опьянении, до рассвета. Отрезвление пришло утром, когда он сосчитал оставшиеся после кино, бутылки вина и подаренных девушке пары чулок деньги — маминых на все не хватило, и он потратил и часть того, что было отведено на питание. Какое-то время он пытался прятать, как страус, голову в песок, надеясь, что ситуация как-то сама собой разрешится, но новогодним утром деньги кончились и начался голод. Три дня он героически сражался с бунтующим желудком, а на четвертый не выдержал, из кухонного шкафа доносился аппетитный запах, и когда хозяева пошли спать, он прокрался в кухню, отрезал себе кусок хлеба и взял из большой посудины с котлетами две. Он ужасно боялся, что хозяйка заметит воровство и донесет дяде Конраду или даже прямо маме с папой, но та не подала виду. Поголодав еще пару дней, он как-то вечером, после того как хозяйка днем пожарила отбивные, снова на цыпочках подкрался к шкафу и, страшно стыдясь, съел одну.

Утром, когда он умывался на кухне, вошла хозяйка. Герман почувствовал, как у него трясутся руки, он уже готов был во всем признаться и, упав на колени, просить прощения, но хозяйка сказала:

— Мы тут с мужем рассудили, что ваша арендная плата по нынешним временам немного великовата, мы ее назначили такой, поскольку боялись инфляции, но теперь у нас появилась золотая марка, вот мы и сочли, что будет справедливо, чтобы вы за эти деньги получили и пансион.

И тут же пригласила Германа позавтракать.

Герман, конечно, понял, что хозяйка заметила его мелкие кражи, но есть хотелось, и он послушно сел за стол. С этого дня его положение улучшилось, ему больше не приходилось голодать, он даже мог иногда сходить в кино или купить какую-то книгу, но в отношении девушек стал теперь более осмотрителен. Потихоньку он понял и то, почему хозяйка его кормит — ее муж, ветеринар, каждое утро уезжал в деревню, на фермы, дети уже выросли и разъехались, так что Герман был для нее не просто собеседником, а в какой-то степени заменял сына, иногда они вечерами даже слушали вдвоем по приемнику оперу, которой аккомпанировал доносившийся из спальни храп уставшего хозяина.

Учеба у Германа с самого начала продвигалась неплохо, его жажда знаний не уступала по силе обычному голоду, в Тарту он ее удовлетворить толком не мог и теперь пытался наверстать упущенное. «Запомните, вы никогда не выучитесь профессии, если ограничитесь лекциями и семинарами, — любил внушать студентам профессор по истории архитектуры. — Настоящий архитектор работает двадцать четыре часа в сутки, когда он на улице, он смотрит на окружающие здания, когда он дома, в кафе или в библиотеке, он изучает, как эти здания выглядят изнутри, а когда он спит, видит во сне Париж». Особенно важным профессор считал, чтобы его ученики вдоль и поперек изучили город, в котором находятся. «Карлсруэ, — провозглашал он, — это больше, чем город, это — учебное пособие».

Герман воспринял его слова всерьез и после лекций часто гулял по «учебному пособию». Постепенно он понял, что именно профессор имеет в виду — более упорядоченный город, чем Карлсруэ, трудно было себе представить, от его центральной точки, замка эпохи барокко, с одинаковыми интервалами брали начало тридцать шесть улиц, расходившихся наподобие веера к югу, и множество аллей, идущих к северу. Порывшись в книгах, Герман еще до того, как они добрались до этой темы на лекциях, узнал, что такая планировка называется радиально-кольцевой и известна уже с античности.

Весной первого курса он познакомился в библиотеке с одной молодой немкой родом из Эстонии. Юлия в каком-то смысле тоже была оптанткой, только по сравнению с Германом как бы наизнанку — если родители Германа сбежали из Советской России в Эстонию, то ее родители после того, как Эстония стала независимой, перебрались из Эстонии в Германию и жили недалеко от Карлсруэ, у родственников. Таким образом, у них были кое-какие общие воспоминания, а эстонским языком Юлия владела даже лучше, чем он. Сначала Герман собирался на летние каникулы поехать домой, но потом ему предложили на факультете поработать чертежником, и он решил остаться в Карлсруэ. Несколько месяцев подряд они встречались с Юлией каждые выходные, гуляли, катались на лодке, посещали концерты на открытом воздухе, а в дни, когда Герман получал зарплату, проводили часок в кафе. Однажды Юлия принесла ему почитать довольно толстую книгу, интересуясь его мнением на ее счет. Озаглавлено было произведение «Моя борьба», и написал его, как Герман вскоре понял, какой-то сумасшедший, предложения которого были длинны и запутаны, а мысли — если их вообще можно было считать мыслями — смехотворны. До конца он книгу так и не дочитал, настолько скучной она ему показалась, полистал там и сям и в следующее воскресенье вернул. «Не понимаю, чего ради такое печатают, — пожал он плечами, — этот человек даже университета не закончил, а хочет, чтобы его читали. Тоже мечтал о профессии архитектора, но таланта не хватило, и теперь ненавидит всех, кто умнее его, особенно евреев. Если бы в мире правили ему подобные, мы бродили бы по колено в крови. К счастью, он слишком глуп, чтобы стать государственным мужем». — «Спасибо, что ты так сказал, — ответила Юлия, — у меня самой сложилось такое же мнение, но моему отцу эта книга очень нравится, и я не знала, как с ним спорить». В этот вечер они впервые поцеловались. При прощании Юлия сказала, что ее отец нашел работу в Гамбурге и что на следующей неделе они уезжают, и обещала, что напишет Герману сразу после устройства на новом месте. Герман безрезультатно ждал несколько месяцев, наконец на Рождество пришла открытка, Юлия поздравляла Германа с праздником, но в постскриптуме добавила, что, к сожалению, ее родители против продолжения их знакомства, ибо они не забыли того, как несправедливо обошлись эстонцы с немцами после достижения независимости.

***

На экзамене по судебной медицине София вытянула легкий билет, про пулевые ранения. Быстро подготовившись, она пошла отвечать первая. По университетскому регламенту можно было сдавать экзамены и на русском, однако профессору это не понравилось бы, он был местным уроженцем и хотел, чтобы приехавшие из России эстонцы говорили на «родном» языке. Да, но способна ли она?.. Эстонского языка София до сих пор как следует выучить не сумела, в гимназии его преподавали плохо, учительница была немкой и сама говорила с акцентом, но вряд ли это было основной причиной, с математикой, к примеру, у Софии не возникало никаких трудностей, хотя половина уроков по этому предмету вовсе не состоялась, поскольку преподавательница вечно болела. Может, у меня просто нет способностей к языкам? — думала она. Но французским же она овладела! Наверное, они с Германом просто «опоздали» — у младших дела с эстонским складывались лучше, Эрвин, правда, говорил, как шутил отец, «с буридановым акцентом», но писал без ошибок, Лидия же болтала так свободно и легко, словно тут родилась; о Виктории и речи нет, она схватывала все языки на лету.

София немного поколебалась, профессор был человеком умным, его лекции интересными, и она не хотела оставить о себе дурного впечатления. «Можно, я попробую ответить на эстонском, но если не смогу вспомнить какое-либо слово, то призову на помощь русский?» — спросила она. Профессор прямо-таки засиял, казалось, только за этот акт «доброй воли» он был готов вписать Софии в зачетку пятерку. София начала говорить, тема была ей хорошо знакома благодаря одному практическому занятию, на котором ей пришлось устанавливать: убийство перед ней или самоубийство. Когда с трупов сняли простыни, София испугалась, она узнала девушку, с которой училась вместе еще в московской школе, — теперь, забеременев, та покончила с собой, а вместе с ней и ее друг, юноша ее возраста. Наверное, у них не было денег, чтобы пожениться, они осознали безвыходность своего положения, и это толкнуло их на такой страшный шаг, пыталась убедить себя София, хотя интуиция подсказывала ей, что вряд ли это единственная причина случившегося — уже в Москве эта девушка казалась ей немного странной. Тут, в Тарту, они не встречались, девушка, наверное, не училась в университете, студенток-оптанток София знала хорошо, они составляли ее главный круг общения. Большинство оптантов не принадлежало ни к какой корпорации, в немецкие их не принимали, поскольку немцами они не были, а в эстонские — поскольку плохо владели эстонским, вот они и держались отдельно и общались в основном с другими беженцами, с русскими, евреями и латышами. София даже придумала общий для них термин — «оптики», это должно было означать, что они видят мир немного иначе, чем местные.

Через четверть часа София, уже действительно с пятеркой в зачетке, шла в сторону дома. Прошлой весной, после экзамена по неорганической химии, которого все студенты ужасно боялись, поскольку преподаватель, немец, был известен своим дурным характером, говорили, что как-то он даже бросил чернильницу в студента, плохо знавшего предмет, отец так обрадовался ее хорошей оценке, что отправил Софию вместе с другими детьми покататься на машине фирмы — на ней он разъезжал по хуторам, продавая всякие сельскохозяйственные агрегаты, водитель отвез их в лес, они погуляли и набрали цветов для мамы. Но сегодня отец уехал по делам в Ригу, да и будь он здесь, повторить это он бы уже не мог, дела фирмы шли хуже, и отцу недавно пришлось отказаться от машины.

Свернув с Ратушной площади направо, София скоро дошла до дома. По настоянию матери отец купил дом в центре города, сам он предпочел бы окраину, он объяснял маме, что там мог бы приобрести дом получше и побольше, да еще и с садом, на что в центре ему денег не хватит, но садоводством мама совершенно не интересовалась, хотя и стала после оптации домоседкой, раньше, в Москве, она посылала отца при каждой возможности покупать театральные билеты, а тут за все эти годы они лишь однажды сходили в театр, когда в Тарту приехала на гастроли парижская труппа Московского художественного, да и тогда мама вернулась из театра злая, бросив: «Это не театр, а балаган! Как им не стыдно пользоваться именем Художественного!» Теперь, ко всему прочему, у мамы ухудшился слух, так что, если у нее даже и возникло бы желание сходить на какой-нибудь спектакль или концерт, это было бы для нее затруднительно. Софии было жалко маму, по ее мнению, жизнь той была чрезвычайно однообразной, каждое утро она ходила на рынок или в магазин, потом пару часов занималась хозяйством, варила обед, убирала, Софию или Викторию она звала в кухню только тогда, когда надо было чистить картошку, эту работу мама не любила, покончив же с делами, она забиралась на «трон», как они называли кресла с высокой спинкой, привезенные из России, поджимала под себя ноги и читала, пока не возвращался с работы отец и семья не садилась обедать, — и так изо дня в день.

Мама была еще в кухне и нарезала морковку для супа, она спросила, как экзамен, и, услышав ответ, молча кивнула — этим все и ограничилось, у мамы не было привычки хвалить детей за хорошие отметки, она воспринимала это как нечто само собой разумеющееся. «Вы и должны хорошо учиться, вы же Буриданы!» — отрезала она однажды, когда Герман стал ворчать, что мама не радуется его аттестату. Услышав мамино предупреждение соблюдать тишину — Эрвин, закрывшись в папином кабинете, готовился к экзамену по римскому праву, — София на цыпочках прошла в «девичью». Комната была пуста, Виктория и Лидия отправились на Эмайыги купаться, их школьный год уже завершился. Переодевшись в домашнюю одежду, она вернулась в гостиную, взяла со стола книгу и устроилась на диване — в отличие от матери и сестер ей не нравились «троны», по ее мнению, они были малоудобны. Обычно София читала по-французски, иногда, когда бралась за русскую литературу, по-русски, но сейчас у нее был на половине один эстонский роман. Произведения местных писателей она читала редко, они были скучны, но этот оказался исключением, Эрвин, первым его прочитавший — брат взял себе за правило не пропускать ни одной книги на эстонском, — рекомендовал его и Софии, и она разделяла его восторг — все в этой вещи было «как в жизни», то есть так, как в деревне у бабушки, куда отец отправлял на лето детей в первые годы в Эстонии, когда бабушка была еще жива. Тяжелый труд, примитивные, если не сказать грубые нравы, и что самое главное — полное отсутствие взаимопонимания. Пока дядя Тыну был трезв, все обстояло еще не так скверно, но как только он напивался, начинал ругать отца, который их «эксплаитуирует», еще хуже обстановка становилась, когда в гости приходил другой брат отца, дядя Адо, который, казалось, недолюбливал племянников, он едко называл Софию «барышней», хоть та и помогала бабушке во всех работах, кроме дойки. Одно время на хуторе жила и батрачка, но скоро отец ее уволил, за что — София толком не поняла, однако какая-то тайна там была, поскольку оба сводных брата ругали потом отца самыми грязными словами до тех пор, пока бабушка не призвала их к порядку. Батрачка Софии не нравилась, в ней было что-то чужое, опасное, София стеснялась себе в этом признаться, но иногда она непроизвольно сравнивала ее с животными. В книге, которую она читала, люди были схожи с их хуторской родней, потому она и пришлась Софии по душе. Она одолела уже немало жутких эпизодов, вроде того, как один хуторянин вбил в соседское пастбище остриями вверх массу больших железных гвоздей, дабы кто-нибудь поранился, теперь она хотела узнать, что будет дальше.

Она успела прочесть две главы, когда пришли Виктория и Лидия, загорелые, в хорошем настроении. Обе они сдали переходные экзамены в гимназии и теперь отдыхали, ходили каждый день купаться и возвращались усталыми и голодными. На сей раз они передали Софии привет от их бывшего соседа по «Бельвью» Арнольда Лоодера — Лодыря, как его, буквально переводя его фамилию на русский, называла Виктория, которого случайно встретили на пляже. Арнольд тоже был «оптиком», его семья приехала из России месяцем позднее Буриданов и нашла приют в той же гостинице. Потом Арнольд поступил на экономический факультет, но через некоторое время вынужден был по экономическим же причинам бросить учебу и работал теперь налоговым инспектором. Девушки долго смеялись над этой странной тавтологией — «бросить экономический факультет по экономическим причинам», но то был горький смех.

Обед был готов, на стол они втроем накрыли буквально за пару минут, последним из кабинета появился Эрвин, бледный и нервный, Софию поражало то, как изменился брат — мальчиком он был таким живым, а сейчас стал стеснительным и скромным. Хотя Эрвин и был лучшим учеником курса, не признававшим иных оценок, кроме пятерки, он все равно боялся каждого экзамена, как огня, и успокаивался только тогда, когда пугающее испытание оставалось позади. София несколько раз пыталась внушить брату, что ему не стоит волноваться, пусть мандражируют те, кто хуже знает предмет, но Эрвин отвечал, что умом все понимает, но ничего с собой поделать не может.

Мать сварила первые в этом году щи и теперь напомнила всем, чтобы они загадали про себя какое-либо желание, в Бога мать не верила, но за всякие приметы держалась крепко, например, когда кто-нибудь сообщал о своих успехах, сразу приказывала ему трижды сплюнуть, чтобы не сглазить. София суеверной не была, но желание все же придумала — пусть Арнольд продолжит учебу. За столом обсуждали, как провести лето, в прошлом году отец снял загородную дачу у реки, но на этот раз у него были «экономические трудности» — опять это противное выражение! На хутор теперь, после смерти бабушки, никто ехать не хотел, Эрвин собирался на месяц отправиться в летний лагерь общества молодых христиан, не то чтобы он был верующим — таковым из них не был никто, — просто там можно было заниматься спортом, особенно, играть в волейбол, что брат очень любил, сестры же решили воспользоваться приглашением Августа Септембера, у которого был дом в Кясму, и провести несколько дней на море.

После обеда София заспешила, с последнего класса гимназии она подрабатывала репетитором, вот и сейчас у нее была ученица, которой предстояла переэкзаменовка по математике. Когда ей в первый раз предложили взять уроки, она заволновалась, понравится ли это родителям, вдруг они посчитают унизительным, что дочь ходит к кому-то домой натаскивать недоучек, но те сразу одобрили идею, папа даже обрадовался: «Видишь, с какого раннего возраста образование начинает приносить тебе дивиденды!»

Ученица жила недалеко от вокзала в большом двухэтажном каменном доме, принадлежавшем ее родителям. Отец ее был директором завода, мать руководила какой-то благотворительной организацией, дочь же, кроме «тряпок», ничем не интересовалась, не проходило ни одного урока без того, чтобы она не продемонстрировала Софии новое платье или туфли. Делала она это отнюдь не для того, чтобы похвастаться, ее как будто заставлял прихорашиваться некий инстинкт, и София иногда думала — а то, что меня тянет читать книги, тоже инстинкт? Она удивлялась себе, почему-то ее совершенно не привлекали «танцульки», которым она предпочитала игру на фортепиано, да и молодые люди не вызывали в ней чувств, подобных описанным в романах, она рассматривала их только как товарищей. «Мама, может, со мной что-то не так?» — спросила она однажды, но мать успокоила ее, объяснив, что и сама до встречи с отцом тоже не интересовалась мужчинами. «У меня было немало ухажеров, но мне было на них наплевать, только этого вот чухонца я почему-то пригрела, сама не знаю почему». София серьезно выслушала мать, но подумала, что ей все равно трудно себе представить, как вокруг нее вертятся поклонники.

Сегодняшний урок был последним, семейство ученицы ехало отдыхать в Нарва-Йыезу, Софии выдали обычную плату и даже добавили некоторую «премию», которую она не хотела принимать, пока ей не сообщили, что

ее ученица ходила сегодня в школу и математичка похвалила ее за успехи. Уже смеркалось, когда она вторично за этот день шла через Тоомемяги в сторону дома, размышляя, как наилучшим образом воспользоваться неожиданными деньгами. У моста Ангела навстречу ей вышел некий подвыпивший субъект, который попытался с ней заговорить и даже попробовал взять ее под локоть. София не любила пьяниц, но умела себя с ними вести и сказала очень спокойно и строго: «Пожалуйста, не приставайте к незнакомой девушке!» — и действительно, пьяница сразу отшатнулся. Он был скверно одет, «в лохмотьях», как это называли в книгах, и когда София отдалилась на несколько шагов, то почувствовала, что ей стало его жалко, тем более что пьяница зловеще кашлял. Почему в мире столько бедности, глупости и зла? — подумала она, находясь под новым впечатлением. И болезней, добавила она тут же. Среди ее знакомых уже несколько человек умерло от туберкулеза, особенно София переживала за одного однокурсника, чрезвычайно талантливого молодого человека, который угас буквально за один семестр. Жил человек, хотел что-то совершить, делать добро, но больше его нет, и все его мечты останутся неисполнившимися, размышляла она. Неужели невозможно придумать лекарство, которое бы излечивало эту страшную болезнь, «чуму двадцатого века», как называли туберкулез? Какие огромные суммы бессмысленно растрачивались в ресторанах и игорных домах, если с деньгами более разумно обращаться, можно наверняка улучшить условия жизни бедняков, переселить многих из подвалов в нормальное жилье и хотя бы таким образом ограничить распространение болезни — но разве богатые думали о других? Все, на что их хватало, это послать сиротам на Рождество по кулечку с конфетами, и уже совесть спокойна. А как деньги на благотворительность собирались? В основном, на всяких балах — и сколько стоила одна лишь организация подобного мероприятия?

И вдруг Софию осенило, она поняла, что делать с «премией» — они могут продлить на несколько дней свой отдых на море и, следовательно, больше поплавать, чтобы набраться здоровья и подготовиться к новому учебному году.

***

Прибыв в Ригу, Алекс с вокзала отправился прямо в контору Менга, и как только вошел и посмотрел на Татьяну, понял, что ничего не изменилось.

— Ты опять пила.

— Нет, Алекс, клянусь Богом, нет!

Татьяна даже перекрестилась, но Алекс только презрительно буркнул.

— Ему ты можешь морочить голову, но не мне.

Менг уже ждал его, Алекс спросил, позволит ли он Татьяне уйти пораньше, чтобы приготовить что-нибудь на обед, Менг, разумеется, разрешил, Алекс отослал девушку — да какую там девушку, уже зрелую женщину! — домой, и они стали разбирать бумаги. Дела шли тяжело, покупательная способность народа и в Эстонии, и в Латвии оставляла желать лучшего, да еще эти чертовы кооперативы, с которыми надо было любой ценой поддерживать хорошие отношения, поскольку для хуторян именно они были главным авторитетом.

— Рабское нутро, — проворчал Алекс, но делать было нечего, если бы не Август Септембер, которому удалось заполучить теплое местечко в центральном кооперативе, его шансы были бы еще хуже. Август, в основном, помогал с экспортом продукции хутора, но у него имелись знакомства и в семенных кооперативах — у того самого неудачника Августа, который всегда держался в тени Алекса, за его спиной! Но опять-таки делать было нечего, нравы на родине господствовали совсем иные, если в России хватало пространства на хозяйственную деятельность для всех, у кого находилось хоть немного предприимчивости, то здесь возможностей было куда меньше и драка за рынок шла не то что более кровавая, но более злая и мелочная. Алекс почти тридцать лет жил за пределами Эстонии, у него не было своего круга, или, вернее, он был, но состоял из таких же оптантов, как он сам, а те в лучшем случае могли пробиться в образовании и науке, где без знаний делать нечего, однако в деловом мире перед ними словно возвели стену. Друзей Алекс потерял, Вертц умер, Арутюнов остался в России, хорошо, что хоть Менга нашел, тот наконец смог выбраться из Киева домой, в Данию, первый раз они встретились в Берлине, когда Алекс после долгого перерыва поехал к Конраду, тогда ему и пришло в голову разместить главную контору в Риге, чтобы оттуда снабжать семенами и сельхозмашинами сразу три страны: Латвию, Эстонию и Литву. Конрад сразу ухватился за эту идею, в Германии бушевала инфляция, и он был рад каждой машине, которую удавалось продать за рубеж, но теперь ситуация изменилась, Стреземанн выпустил золотую марку, и Конрад уже стал подумывать о том, как бы увильнуть от «тройственного союза» — балтийский рынок был мизерный и хлопот доставлял больше, чем приносил выгоды.

— Конрад не хочет больше предоставлять машины в рассрочку, требует, чтобы ему выплачивали всю стоимость сразу, но где мне взять такие деньги, я сам продаю в кредит!

С Менгом было проще, датчанин не боялся риска, может, потому, что был человеком одиноким. Иногда Алекса посещали сомнения, ну неужели Менг не пытался наладить с Татьяной более близкого знакомства, но как будто нет, тот жил очень уединенно, вдвоем с глухонемой сестрой, которая вела дом. Раньше Менг был другим, веселым и компанейским, Алекс хорошо помнил, как они с Вертцем ходили к нему в гости на Долгоруковскую, нагруженные большими корзинами с деликатесами из Елисеевского — радостные, готовые отозваться заразительным смехом на любую шутку. Смерть Вертца ли, или крах, постигший их в России, а может, и то и другое изменили Менга, и казалось, что он только машинально продолжает делать то, чему когда-то научился, не получая от своих трудов уже никакого удовольствия.

Они подсчитали расходы и доходы, пришли к выводу, что все обстоит еще не так плохо, и разошлись, Алекс звал Менга с собой, или в ресторан, или к Татьяне, как другу угодно, но тот отклонил оба приглашения, мотивируя свой отказ болями в печени.

— А как Татьяна, много с ней проблем? — спросил Алекс, когда они уже спускались по лестнице, и Менг немедленно стал его убеждать, что все обстоит совершенно наоборот, Татьяна — замечательная сотрудница.

— Я, конечно, вижу, что ее что-то мучает, но на работу это никак не влияет, — сказал он, пожимая на прощание руку Алекса.

Чем это «что-то» было, Менг мог только догадываться, Алекс же знал — прошлое. То было страшная встреча, два года назад, когда он во время очередной поездки в Берлин ушел из конторы Конрада не в лучшем настроении и, чтобы перед тем, как лечь спать, немного развеяться, пошел погулять на Курфюрстендам. Улицу, если вспомнить, какой она была до войны и революции, словно подменили, аристократический блеск пропал, его сменила простецкая грубость — щелчок по носу тем, кому не нравилась императорская власть и кто ожидал от Веймарской республики лучшей жизни; по тротуарам брели какие-то подозрительные личности, прислонившись к стенам домов, стояли дешевые проститутки, звеня ключами, которые демонстративно держали в руках, они были вульгарно одеты, вызывающе накрашены, и когда одна из них бросила на Алекса беглый взгляд, тот узнал Татьяну.

Потрясенный, он чуть было не прошел мимо, но в последнюю секунду остановился — в последнюю, поскольку Татьяна попыталась сбежать. Пришлось пустить в ход руки, чтобы это ей не удалось, идти к ней он не хотел, привел ее в гостиницу (для чего надо было еще «подмазать» хозяина, который не желал видеть подобных посетительниц в своем заведении), велел сесть на постель и буркнул:

— Рассказывай!

Рассказ Татьяны был длинным и запутанным, и хотя Алекс впоследствии еще несколько раз просил ее повторить его, яснее история не стала — в нее вместились чуть ли не вся революция и гражданская война, десятки городов, попытки что-то совершить, кого-то спасти или, наоборот, убить, попадание в плен то к красным, то к зеленым, побеги и, конечно же, поездки на поездах, Россия же — страна железных дорог! — нескончаемые скитания через тысячи километров хаоса, и везде мужчины, хорошо вооруженные, и всем им хотелось чего-то — то есть понятно чего, идеалы были давно забыты. В Берлин Татьяна попала из Польши, вместе с неким офицером, который намеревался собрать тут очередную Белую армию, но в один прекрасный день он исчез, и Татьяне пришлось самой решать, как жить дальше. Это было непросто, таких, как она, тут были тысячи, город кишел русскими женщинами, пытавшимися начать новую жизнь, это ведь была не обычная эмиграция, а национальная катастрофа. Какое-то время она работала официанткой в пивнушке, но там ей совсем не понравилось... «Особой разницы не было, на улице даже больше свободы…» Разок-другой ей делали предложение начать совместную жизнь, но Татьяна предпочитала остаться «независимой»… «Один и тот же бюргер изо дня в день — это еще хуже, чем каждый день новый…»

Было понятно, что в Берлине Татьяну оставлять нельзя, но и взять ее с собой в Тарту Алекс не мог, город маленький, слух сразу распространился бы. Он пошел с Татьяной в какую-то конуру в Шарлоттенбурге, приказал собрать вещи — да какие там вещи, один несчастный узел! — и почти насильно потащил с собой на ночной рижский поезд. Менгу, конечно, пришлось кое-что открыть, Алекс даже боялся, поймет ли его друг, но Менг тоже пережил Гражданскую войну, знал цену человеческой жизни и сам предложил взять Татьяну в секретарши, до сих пор он, видите ли, как-то обходился, но так ему стало бы, естественно, легче. Алекс снял для нее малюсенькую квартиру, сам он бывал в Риге редко, примерно раз в квартал, но этого было мало, чтобы вернуть Татьяну к нормальной жизни — если такое вообще было возможно. Прошлое не отпускало ее, развратничала ли она, Алекс не знал, но пила точно, может, с кем-то вместе, а может, и одна.

— Алекс, оставь меня в покое, я пропащая душа!

— А кто из нас — нет? Если так судить, то все люди — пропащие души. Ты видела живого святого? Я не видел. Просто одни выплывают из бездны собственной души, а другие нет. Но те, кто выплыл, ведь еще не спаслись, они всего лишь не тонут, держатся на плаву…

Когда он пришел к Татьяне, та уже вышла из летаргии, хлопотала, варила щи из свежей капусты. Марта тоже собиралась сварить сегодня такой же суп, вспомнил вдруг Алекс, Татьяна, кажется, угадала, о чем он думает, стала расспрашивать про Тарту — поскольку сама она была одна-одинешенька, то семья Алекса стала как бы и ее семьей, она жила их жизнью, переживала, когда кто-то болел, и радовалась успехам детей в школе и университете. Алексу эти встречи тоже были в немалой степени нужны, Татьяне он осмеливался признаваться в вещах, о которых Марте никогда не рассказал бы — Марта была нервной, иногда даже сущая ерунда могла ввергнуть ее в уныние. В последнее время пришла новая беда, у нее ухудшился слух, а идти к врачу она отказывалась, не доверяла никому.

— Может, София знает кого-то, кто мог бы осмотреть Марту? — предложила Татьяна, и Алекс подумал, конечно же, как мне самому не пришло это в голову, вернусь в Тарту, поговорю с дочерью. Далее разговор перешел на детей, тут Алексу было чем гордиться, София и Эрвин пока сдавали сессию на одни пятерки, у обоих осталось еще по экзамену, у Германа в Германии дела тоже как будто шли неплохо, он получил на лето работу на кафедре и потому даже не приехал домой, про Викторию вообще нечего говорить, та была лучшей ученицей гимназии, и только у Лидии в табеле оказалось несколько оценок похуже, младшенькая была немного ветреной, посторонние вещи интересовали ее больше, чем учеба, недавно, к примеру, она вздумала отправить в Америку телеграмму в защиту Сакко и Ванцетти.

Слушая и сопереживая, Татьяна накрыла на стол, они стали обедать, и на минуту Алексу показалось, что напротив него сидит прежняя Татьяна, конечно, постарше, не романтичная девчонка, а тридцатипятилетняя женщина, но такая же живая, волевая, как в юности, — однако он знал, что это ненадолго, как только он уезжает, ею овладевает беспокойство, прошлое находит ее, начинает мучить, она не может сидеть все вечера подряд в этой комнатушке, выходит на улицу, если не для того, чтобы подработать, то просто чтобы забыться, и сразу ее окружает легион прожигателей жизни, которые узнают таких женщин с первого взгляда — в Риге было много бывших белогвардейцев, живших, как и Татьяна, воспоминаниями, на словах служа по сей день Деникину или Юденичу, а на самом деле — Вакху и Венере. Но, с другой стороны, где Татьяне взять других знакомых? Среди латышей? Алекс знал, что это безнадежно, он сам пробовал создать для Марты в Тарту некий круг, но ничего не получилось, немка-жена — это соотечественники может еще вынесли бы, но что они между собой говорят по-русски, вот это уже в умы и души патриотов не вмещалось, — и что он должен был делать, дабы им понравиться, послать Марту в начальную школу учить эстонский, что ли? Дети воспринимали все не так остро, но ведь Герман не без причины уехал в Германию, дело было не только в том, что в Эстонии невозможно выучиться на архитектора, возможно, сын нарочно выбрал такую специальность, чтобы удрать отсюда…

Сначала он собирался вернуться тем же вечером, но, увидев состояние Татьяны, передумал. За чаем беседа перешла на политику, Татьяна рассказала, что недавно оказалась в одной компании с неким приехавшим из России торговым работником, тот хвалился, что ситуация там улучшилась, НЭП продолжает приносить плоды, в Москве магазины полны товаров и ЧК даже как будто успокоилась. В голосе Татьяны слышалась ностальгия, да и Алекс на секунду почувствовал сожаление, подумав о Цицине и семенном фонде, но сразу же призвал себя рассуждать разумно — да, на родине жилось нелегко, но тут он был все-таки свободным человеком и не зависел ни от Эглитиса, ни от любого другого начальника. Он вспомнил, как Эглитис при последней встрече ему пригрозил — вот увидишь, однажды мы еще вернем вас, и покачал головой — надо же, а ведь именно так чуть и не случилось, конечно, декабрьский бунт был хилый, но все же это был бунт, с задней мыслью присоединить Эстонию к России. Но еще хуже было то, что последовало за подавлением бунта, — правительство воспользовалось случаем, чтобы свести счеты со всеми, чье лицо не нравилось. Да, ненависти в этом маленьком государстве хватало, ненависти и подозрений, он тоже иногда чувствовал на себе кривые взгляды — что ты, Буридан, во время революции в Москве делал, верно ли, что сотрудничал с большевиками? И почему тогда репатриировался — может, ты шпион? Однако вряд ли в России ситуация была иной, наверняка и там всех «бывших» подозревали в том, что они мечтают вернуться к прошлому. Он вспомнил про Арутюнова, жившего под чужой фамилией, и подумал — ну, я все-таки могу носить свою.

Так он, в итоге, и сказал Татьяне — дескать, не стоит идеализировать красную Россию, разве ты забыла, как там еще недавно убивали всех, кого считали врагом нового порядка, — а ведь эти убийцы никуда не исчезли, они все живы-здоровы. Это словно вернуло и Татьяну к реальности, ее настроение улучшилось, и Алекс утром ушел от нее с более спокойной душой — чтобы уже через минуту начать волноваться по совсем другому поводу: а что, если кто-то его увидит выходящим из этого дома? В Риге жили родственники Марты, двоюродный брат Гуннар с дочерьми, правда, у них было тесно, так что Алекс там не ночевал, Марта думала, что он останавливается в гостинице, — но если кто-то из гуннаровских дочерей, например, Эрна, сейчас пройдет мимо, что он потом скажет Марте? Эта двойная жизнь выматывала его, но он ничего с этим поделать не мог, Татьяна была словно крест, который он должен нести всю жизнь. К счастью, навстречу ему никто не попался, он быстро дошел до главной улицы и свернул к магазину пластинок, Марта попросила посмотреть, не продают ли в Риге записи молодого итальянского тенора, о котором часто писали в газетах, — граммофон это, конечно, не театр, но где ему взять достойные слуха его жены оперные спектакли в такой дыре, как Тарту?

Глава вторая. Европа

Герман прибыл в Париж поздно вечером и снял комнату в первой попавшейся гостинице недалеко от вокзала. Сбылось! Столько лет учебы, работа по воскресеньям и в каникулы, но теперь он свободен, и даже отложил достаточно для того, чтобы осуществить свою мечту, одну из самых заветных.

Было душно, все-таки середина лета, он распахнул окно, и сразу внутрь ворвалось множество голосов и звуков — гудки автомобилей, возгласы прохожих, завывание саксофона из кафе напротив. Потом этот шум рассек, словно нож, пронзительный женский голос, близкий, казалось, его хозяйка находится совсем рядом, Герман перегнулся через подоконник и посмотрел вниз — прямо под окном стояла вызывающе одетая негритянка и ссорилась с каким-то мужиком.

Проститутка, подумал Герман, и его сердце забилось сильнее. Вопрос был, собственно, не в проститутке, таковых хватало и в Германии, особенно после недавнего краха на американской бирже, когда безработица снова подскочила, а в цвете ее кожи — до сих пор он видел негритянок только в кино.

Он пытался разглядеть в полумраке черты ее лица, но не мог, только когда ссора наконец завершилась (кажется, это была и не ссора вовсе, а торговля) и парочка направилась к гостиничной двери, он при свете фонаря увидел на миг темный плоский нос и низкий лоб и вздрогнул.

На следующий день он перебрался ближе к центру города, в район Оперы, конечно, не из-за негритянки, новая гостиница тоже была заселена весьма подозрительными типами, а на ночлег в месте поприличнее не хватало денег, но потому, что тут все было под рукой — десять шагов, и ты уже на бульваре Итальянцев; почему улица так называлась, он так и не понял, итальянцев он здесь не видел, по широкому тротуару фланировали самые обычные французы, такие, каких он во множестве видел на фотографиях в журналах и газетах — коренастые мужчины небольшого роста с любопытствующими, если не сказать наглыми, взглядами и равнодушные, подчеркивающие свою привлекательность стройной спиной и победоносно покачивавшимися бедрами женщины.

Он развесил сорочки, сунул блокнот в карман светлого пиджака (этот пиджак он купил на деньги, которые родители прислали по поводу окончания университета) и пошел «на работу» или «на практику» — трудно было сказать, как лучше охарактеризовать прогулку молодого архитектора по Парижу; для любого другого это был бы просто туризм.

Довольно скоро он пришел к выводу, что профессор был неправ, когда говорил, что «архитектор должен во сне видеть Париж» — намного разумнее было изучать этот город наяву. Не только сон, но даже самые хорошие фото были неспособны передать его очарование, если об отдельных зданиях еще можно было составить по картинке какое-то представление, то, к примеру, площади, прекрасные, как он сейчас убедился, парижские площади, просто не помещались на фото, ведь те были не в состоянии отобразить пространство.

Особенно ему понравились Вогезы со своими трехэтажными оранжеватого цвета домами, но и Вандомская площадь с колонной Наполеона посередине произвела на него впечатление. Он с завистью посмотрел в сторону «Ритца», за окнами которого богатые америкашки тянули виски — напиток его не интересовал, пить можно и дома, да и что-то получше, чем это пойло, но, в отличие от Вогезов, тут не было скамеек, и ему пришлось зарисовывать ордера домов в блокнот стоя.

Далее выяснилось, что кроме «старого» Парижа, Парижа королей и кардиналов, существует еще один — Большие бульвары и то, что их окружает. Что означает «целостная планировка города», Герман знал неплохо по Карлсруэ, но тамошняя упорядоченность имела тяжеловатый привкус, тут же все было воздушно, гармонично, пяти- и шестиэтажные дома из песчаника с балкончиками и мансардами стояли бок о бок, каждый из них чуточку отличался от других, но все вместе они все равно сливались в единое целое. Герман читал «Добычу» и знал, как эта часть города возникла, как богатели спекулянты, как этому благоприятствовал префект Осман, а Наполеон Третий, толстый и глупый, если верить Золя, человек, дал на эти махинации свое «добро» — но результат стал индульгенцией для всех них.

Вообще прочитанные книги словно ожили, бродя по острову Сен-Луи, он искал взглядом дом, в котором могла находиться мастерская Клода Лантье, на бульваре Османа пытался угадать, где в начале своей «карьеры» снимала квартиру Нана, а вблизи парка Монсо был почти убежден, что узнал великолепную виллу, в которой Рене и Максим наставляли рога Аристиду Саккару. Но самый большой сюрприз ожидал его, когда он вечером, свернув с бульвара в переулок, где находилась его гостиница, на которую утром он наткнулся случайно, бросил рассеянный взгляд на указатель — улица Эльдер, та самая, где Эдмон Дантес снова встретил свою Мерседес, которая за это время стала графиней, а Растиньяк пытался завоевать расположение графини де Ресто… Было пленительно жить с ними на одной улице, дышать тем же воздухом, хотя и спустя сто лет, — собственно, это ощущение было для него не ново, обнаружил же он вдруг в Карлсруэ, что именно в этом городе лечился один из его любимых героев, полковник Шабер…

С Беттиной Герман познакомился в саду Тюильри. Деньги на это путешествие он копил всю зиму, однако вынужден был считать каждый сантим, за все надо было платить, и за билет на поезд, и за гостиницу, потому он старался сэкономить на еде, проголодавшись, просто заходил в булочную и покупал багет, выйдя же, подражая парижанам, там же принимался его есть или, если чувствовал, что нога устала, устраивался в каком-нибудь сквере, рядом с молодыми мамами, качавшими коляски, пожилыми дамами и голубями. На сей раз, присев на свободный край скамейки и отломив от багета солидный кусок, он заметил, что рассеянно поглядывавшая по сторонам блондиночка, обосновавшаяся на другом ее конце, под стриженым незнакомым деревом, отбрасывавшим весьма условную тень, на миг задержала на нем, или, вернее, на его провианте, вольно блуждавший взор.

— Позвольте предложить вам присоединиться, — сказал Герман на своем «книжном» французском, неуклюжем, но все-таки немало помогавшем ему здесь, поскольку немцев в Париже недолюбливали. Блондиночка удивленно посмотрела в его сторону, наверное, не поняла, о чем он, и Герман продублировал свои слова жестом, протянув багет — хлеб был такой длинный, что можно было даже не придвигаться к ней поближе. Блондиночка захихикала, и Герман подумал, что сейчас его поднимут на смех, но вместо этого маленькая ручка с ухоженными розовыми ноготками ухватилась за багет и отломила крохотный кусочек.

— Я обедала, но это в самом деле пахнет замечательно.

Германа удивило, что он разобрал это довольно сложное предложение, до сих пор ему везде, на границе, в гостинице и в магазине, приходилось просить, чтобы обращенные к нему слова повторили помедленнее, речь французов была быстрой, и их произношение не имело ничего общего с тем, что он слышал из уст своего учителя в гимназии.

— Вы говорите на очень хорошем французском, — сделал он, как сам думал, рафинированный комплимент.

— Благодарю, — хихикнула блондиночка снова, — я передам ваши слова своей гувернантке, она будет рада.

Еще пара фраз, и оба с облегчением перешли на немецкий. Беттина была родом из Лейпцига и приехала посмотреть Париж.

— С семьей? — спросил Герман.

— Нет, одна, мне нравится путешествовать одной, я даже в Египет так ездила.

Герман немедленно извинился, что помешал фрейлейн наслаждаться одиночеством, но ему любезно ответили, что ничего страшного не случилось, иногда «даже приятно обменяться с кем-то впечатлениями».

Во время последовавшей совместной прогулки Герману удалось в полной мере продемонстрировать свои архитектурные знания, Беттина слушала с интересом и, казалось, совсем не обращала внимания на то, что ее спутник хромает. Когда он проводил ее до гостиницы, то обнаружил, что это все тот же «Ритц», за окнами которого продолжали маячить американцы, только теперь еще более пьяные. То, что Беттина не принадлежит к людям малого и даже среднего достатка, он уже понял не только по ее замечанию о путешествии в Египет, но и по ее одежде, особенно по тому, что ее явно дорогая сумочка была одного оттенка с туфлями, наверняка сшитыми на заказ, но «Ритц» — это все-таки чересчур, Герман сразу почувствовал, что тут ему делать нечего, и стал поспешно прощаться — однако был остановлен удивленным вопросом, а что, завтра ее на новую «экскурсию» не приглашают?

Когда через два дня Герман отправлялся в обратный путь (на больший срок он никак тут не мог остаться, его ожидала его первая работа, профессор взял его ассистентом на строительство некой ультрасовременной деревни), они обменялись адресами и Беттина обещала, написать ему сразу, как только вернется в Лейпциг. Точь-в-точь как Юлия, подумал Герман цинично. Если он не годился в потенциальные зятья даже для обнищавших балтонемцев, что уж говорить о владельце одного из старейших и почтеннейших издательств Лейпцига? Тем больше он был поражен, когда через неделю действительно обнаружил в почтовом ящике пахнувший духами конверт и в нем — такую же пахучую цветастую бумагу, исписанную пышным и малоразборчивым женским почерком…

***

Непонятная болезнь девочки мучила Софию, она все пыталась сообразить, что это такое, но ничего придумать не могла. Даже главврач поликлиники только пожал плечами и сказал, что медицина в данном случае бессильна. Когда он уходил домой, София часто отправлялась в его кабинет — это разрешалось — и брала с полки один из стоявших на ней медицинских журналов. Теперь, когда университет был позади, она могла бы, подобно многим другим, не читать или читать поменьше литературу по специальности, но, странным образом, именно сейчас она почувствовала в себе какой-то особенный порыв к знаниям — раньше учеба была больше обязанностью, теперь же — внутренним побуждением. И долгом — разве ей, в отличие от многих однокурсников, не повезло, она нашла после университета работу, правда, волонтерскую, как ее называли, но все-таки сохранялась надежда, что, когда осенью в поликлинике освободится место, ее туда возьмут.

Большинство медицинских журналов было из Германии, и в поликлинике их почти никто не читал, то ли ее коллеги не знали немецкого в достаточной степени, то ли полагали, что после получения диплома профессия полностью освоена, София же находила там для себя много нового и интересного, о чем на лекциях речи не было. И все же ее руки задрожали, когда она напала на статью, рассказывавшую про лимфогрануломатоз — все симптомы подходили: периодически подскакивала температура, а между приступами ребенок был совершенно здоров, это и сделало диагноз таким трудным, ведь при этой болезни в начальных стадиях картине крови доверять нельзя. Когда она вышла со своей гипотезой и та подтвердилась, она сразу почувствовала, что ее престиж в поликлинике поднялся, коллеги постарше и те теперь смотрели в ее сторону с уважением. Тем большим было разочарование, когда осенью обнаружилось, что на освобождающееся место ее все же не берут, оно досталось прошлогодней выпускнице, девушке с броской внешностью — она была не «оптиком», а местной, отец же ее состоял в той же корпорации, что и директор поликлиники. София не завидовала ей, но была огорчена тем, что она, молодой образованный человек, полный сил, не в состоянии материально поддерживать семью, а ведь начался мировой экономический кризис, дядя Конрад в Берлине разорился, у ее родителей тоже возникли серьезные затруднения, недавно они даже пригласили домой ювелира, София случайно увидела его, вернувшись от подруги раньше, чем собиралась, ювелир сидел за кухонным столом, и перед ним лежали мамины украшения.

Вот тогда она и приняла решение. В тех самых журналах часто появлялись объявления, посредством которых немецкие клиники искали ассистентов и практикантов. А почему бы не попробовать, подумала она, и написала по нескольким адресам — и надо же, Германии она оказалась нужнее, чем родине, она получила даже два приглашения и могла теперь выбирать.

По совету матери она приняла решение в пользу Южной Германии, где требовался ассистент в туберкулезный санаторий.

— Это недалеко от Мюнхена, если что-нибудь случится, можешь всегда попросить помощи у дяди Альфреда.

Альфреда, маминого младшего брата, София помнила неплохо, хотя и была еще маленькой девочкой, когда видела его в Ростове в последний раз, потом дядя сбежал оттуда вместе с отступающими немецкими войсками в Германию и теперь был хозяином пивного зала в Мюнхене.

— В самом деле, обязательно зайди к дяде в гости, попробуешь знаменитое баварское пиво, — добавил Эрвин, который только что демобилизовался после срочной службы и тоже искал работу. Брата забрали в армию с третьего курса, что ужасно разозлило маму, она сказала, что государство, которое не умеет ценить образованных людей и не понимает, что этот возраст — лучший для учебы, вообще не государство; но Эрвин заявил, что он подобному пустяку себя сбить с пути не позволит, и закончил университет экстерном, параллельно службе. София посоветовала и брату поискать работу в Германии, но прежде, чем Эрвин успел ухватиться за эту идею, отец нашел для него место с помощью одного своего старого, еще по московским временам, знакомого адвоката. Срочно собрав вещи, брат уехал в Таллин, и София с грустью подумала, что, если бы среди знакомых отца оказались медики, может, она бы уже шла по какой-то из таллинских клиник в белом халате.

К путешествию София готовилась долго и прилежно, она взяла в бюро путешествий расписание поездов и составила точный маршрут с датами и часами. На вокзале ее провожали все еще остававшиеся в Тарту члены семьи: папа с мамой, Виктория и Лидия. До Риги она добралась благополучно, если не считать того, что в Валге пришлось пройти пограничный контроль — пограничники оказались суровыми и даже злыми, и София чувствовала, что ужасно их боится. Какая я все-таки глупая, сущий ребенок, самой двадцать семь, а опасаюсь пограничников, подумала она, когда поезд наконец тронулся. Видимо, у нее в натуре какой-то изъян, надо его изжить.

В Риге ее встречал деловой партнер отца Менг, которому отец поручил передать какие-то бумаги. Они посидели часик, до отправления берлинского поезда, в кафе вокзала, Менг угощал ее мороженым и рассказывал интересные истории про свою молодость, как он поехал из Дании в Россию, в Киев, начать собственный бизнес и там на сельхозвыставке познакомился с отцом Софии. Менг, оказывается, был и на свадьбе отца и матери и до сих пор с восторгом вспоминал, какой это был веселый, счастливый вечер. София с трудом могла себе представить, что отец и мать тоже когда-то были молодыми и что она сегодня уже на несколько лет старше, чем мама в те дни.

На немецкой границе с ней случилось небольшое происшествие, таможенник потребовал заплатить налог за два килограмма масла, которые отец послал дяде Конраду и тете Сильвии по их просьбе — в Германии масло было очень дорогое. К счастью, Софии пришло в голову спросить у таможенника, сколько пассажир может иметь при себе продуктов?

— Столько, сколько сможете съесть в пути, — ответил таможенник.

— Но, видите ли, мой билет действителен в течение двух месяцев, за это время я точно успею съесть все масло, — выдвинула София контраргумент.

Таможенник рассмеялся, и считанные марки Софии были спасены.

Дальше пришлось проезжать «польский коридор» — двери заперли, окна завесили наглухо — ощущение, что находишься в тюрьме. К чему такие глупости, как границы и таможни, почему люди не могут свободно путешествовать по всему миру, думала София, не находя ответа.

В Берлине ее встречал дядя Конрад, София даже не сразу его узнала, так он постарел и настолько плохо был одет — совсем не тот солидный господин, который иногда заходил к ним в гости в Москве. Ночь она провела в тесной берлинской квартире тети и дяди, а утром продолжила путь в Мюнхен. Она с удовольствием съездила бы и в Карлсруэ, недалеко от которого Герман строил какую-то современную деревню, но круг оказался бы слишком велик.

В Мюнхене ее никто не встречал, и ей пришлось самой искать заведение дяди Альфреда. Был вечер, шел снег, на улицах почти никого, немцы, наверное, не привыкли к подобной погоде, к счастью, она догадалась оставить чемодан в камере хранения, поскольку пивной зал оказался довольно далеко от вокзала. Дойдя до нужного здания, София остановилась в недоумении — внутри пели. Вернее, это было не совсем пение, пение — это когда Карузо поет «Di quella pira» или «Celeste Aida», тут же просто орали, не очень обращая внимание на ноты — мама это называла «галдежем пьяниц».

Можно было, конечно, пойти в гостиницу, но хватит ли у нее на это денег? Поколебавшись, София все-таки вошла. Ее немедленно окутало огромное серое облако дыма, такое густое, что она раскашлялась. Сквозь этот дым трудно было что-либо разглядеть, сразу защипало в глазах, она еле смогла уловить очертания длинных столов и таких же длинных скамеек по обе стороны, точно как на бабушкиной кухне на хуторе. За столами сидели почти исключительно мужчины, они стучали кулаками по столу и орали во все горло какой-то марш, слова которого София не разобрала, поскольку хорошей дикцией «певцы» тоже не отличались.

Вообще-то София пьяниц не боялась, но здесь было так противно, что ей захотелось тут же выскользнуть вон, только напомнив себе, что она уже взрослая женщина и должна свыкнуться со всем, что в этом мире встречается — к виду крови, например, она привыкла довольно быстро, — она осталась. В глубине зала какой-то худой человек за стойкой разливал пиво по кружкам, София его сразу узнала, это и был дядя Альфред, правда, заметно постаревший. И дядя, кажется, тоже ее заметил, поскольку шепнул что-то такому же худому мальчику, разносившему кружки, и тот поспешил к Софии.

— Ты — София Буридан?

— Да.

— Я твой двоюродный брат, Фридрих Беккер. Пошли, я посажу тебя за стол.

Ее проводили в самый дальний конец зала, где одиноко стоял маленький столик. На стене висела вешалка, София сняла зимнее пальто и шляпу и села на один из двух стульев, спиной к залу.

— Есть хочешь?

— Спасибо, я не голодна, — соврала София от смущения.

— Тогда подожди, скоро подойдет отец поговорить с тобой. Сейчас он очень занят.

София кивнула и стала ждать. Какая я все-таки инфантильная, попеняла она себе, почему я не призналась, что хочу есть. Впрочем, ясно почему — потому что это и так должно быть понятно, ведь она проделала долгий путь.

Наверное, дядя Альфред это понял, поскольку минуты через две Фридрих вернулся и поставил перед Софией большую тарелку с отбивной, вареной картошкой и тушеной квашеной капустой.

— Пива хочешь?

София опять-таки чуть было не отказалась, но вспомнила совет Эрвина попробовать «настоящего баварского пива» и кивнула.

Песню тем временем допели, но в зале не настала тишина, теперь он гудел множеством голосов. Интересно, в тартуских пивных залах так же шумно, подумала София. Сама она никогда не была ни в ресторане, ни в пивной, только иногда в кафе на открытом воздухе. «Чего ради платить этим грабителям из кафе, если дома можно сварить кофе в десять раз дешевле», — говорила мать, и София запомнила ее слова — действительно, чего ради?

Отбивная была вкусной, но соус оказался соленым, а квашеная капуста жирной, неужели для того, чтобы клиенты пили больше пива? Софию подобные мотивации удивляли, ее коробила мысль, что ради денег люди готовы на любые хитрости. Фридрих принес кружку с пивом и снова убежал, София хлебнула — да, пиво было приятное, светлое и в меру горькое.

— Ну как еда, нравится?

София даже испугалась — дядя Альфред покинул свой пост за стойкой и стоял теперь рядом с ней. Она проглотила то, что было во рту, и соврала:

— Спасибо, очень.

— Мы не могли тебя встретить, сама видишь, дел у нас невпроворот, — объяснил дядя, садясь напротив.

— Ничего, я легко нашла ваш дом, — храбро заявила София.

Дядя стал задавать вопросы, как кто живет, здоровы ли папа с мамой, что слышно о московских дедушке и бабушке и дяде Хуго и так далее. София рассказала, что знала: что дела у отца идут не слишком хорошо, у матери проблемы со слухом, а из Москвы давно не было писем, отношения между Советским Союзом и Эстонией складывались не лучшим образом. Кое о чем она все-таки умолчала, например, о том, что родители продают драгоценности. Зато она по собственной инициативе поведала про братьев-сестер — что Герман и Эрвин оба уже закончили университет и работают, Виктория же завершит учебу этой весной. На Германа дядя Альфред был как будто обижен, за пять лет тот только однажды приехал его навестить, и Софии пришлось вступиться за брата, объяснив, что Герман наряду с учебой все эти годы работал.

— А ты гражданка какой страны? — спросил вдруг Альфред.

— Естественно, Эстонии, я же там живу, — удивилась София.

— Эстония! Разве это государство, это временное образование, уродливый выкидыш Версальского мирного договора! — провозгласил дядя. — У нас в Мюнхене немало немцев, которые раньше жили в Эстонии. Ты слышала о Штакельбергах? А об Альфреде Розенберге?

София о них ничего не знала.

— О, это умные мужики, особенно Розенберг! Он главный советник самого Гитлера. Про Гитлера ты хотя бы слышала?

Про Гитлера София, естественно, слышала, она читала газеты, стараясь быть в курсе политических событий.

— Вот когда Гитлер придет к власти, Эстония станет частью Германии. Так что смотри, будет возможность, ходатайствуй уже сейчас о немецком гражданстве — ты же как-никак немка, что с того, что наполовину, немецкая кровь такая сильная, что подавит любую другую.

Это утверждение вроде бы должно было вызвать у Софии прилив энтузиазма, но вместо этого она почувствовала обиду — чем эстонское гражданство хуже немецкого? И зачем Эстонии становиться частью Германии?

Набравшись смелости, она так и спросила.

— Потому, — важно сказал Альфред, — что эстонцы — народ неполноценный, может, не настолько неполноценный, как славяне, но до германцев им далеко. Посмотри на своего отца. Разве он чего-нибудь добился бы, если б у него рядом не было твоей матери? Я его хорошо помню, трудолюбивый был паренек, но без божьей искры, так, ломовая лошадь. А вот твоя мать — тонкая, образованная женщина, может цитировать наизусть Гете и Шиллера.

Софии стало больно за отца, она считала, что так говорить о нем несправедливо.

— Отец был из бедной семьи и не имел возможности получить образование, — возразила она, — если бы он мог учиться, он, наверное, стал бы крупным ученым. Сам Ленин интересовался им, хотел, чтобы он остался в России, возглавил семенной фонд.

— Ну, это случилось уже потом, после того как он много лет был женат на твоей матери. Без Марты он дальше Ростова не добрался бы, это был предел его возможностей. Марта развивала его, водила в театр и на концерты, учила немецкому и исправляла ошибки на русском. Но то, что твоему отцу сделали подобное предложение, доказывает, в первую очередь, неполноценность славян. В Германии этого никогда не случилось бы, у нас у самих ученых-семеноводов предостаточно. И почему, как ты думаешь? Потому что немцы принадлежат к арийской расе, и эта раса выше всех остальных.

Это было очень интересное утверждение, и София спросила, откуда дядя это взял.

— У нас на курсе антропологии ничего такого не говорили, — добавила она.

Она сразу почувствовала, что дядя рассердился, выказывать это он, правда, не стал, но в его глазах блеснул злобный огонек.

— София, ты случайно не коммунистка? — спросил он нарочито покровительственным тоном.

Нет, коммунисткой София не была, но об успехах Советского Союза в индустриализации читала и не понимала, почему многие видят в этом государстве только плохое.

— Ты еще многого не понимаешь, молодая больно, — объяснил дядя благожелательно. — Смотри, почти все главари большевиков — евреи, а евреи только о том и мечтают, чтобы захватить власть над всем миром. Если это у них получится, тогда ты увидишь, что значит служить Ротшильдам.

После этой тирады дядя поднялся, он подозвал жену, и та повела Софию на второй этаж, в малюсенькую комнату, где ее ожидала уже приготовленная постель. Оставшись одна, София сидела некоторое время на краю кушетки и размышляла, в ней бушевал какой-то бессловесный протест, и она была в шаге от того, чтобы встать, одеться и покинуть этот дом, но уйти не попрощавшись было невежливо, ей же ничего плохого не сделали, наоборот, накормили и предоставили удобную постель, потому она разделась, легла и, несмотря на доносившийся снизу очередной марш, быстро заснула, настолько устала за этот долгий день.

На вокзале ее поджидала коляска, поскольку автомобиль не смог одолеть заваленную снегом дорогу. В санатории ее встретили приветливо, отвели отдельную комнату, и она приступила к работе. Примерно через неделю пришло письмо от Виктории, сестра сообщала, что ей удалось через французский центр культуры получить стипендию и после выпускных экзаменов она поедет на год в Париж. Вот было бы здорово, если бы нам удалось там встретиться, Герману, Виктории и мне, подумала София. Они были молоды, и мир был открыт перед ними.

Глава третья. Шаг за шагом

Переступив порог квартиры Видлингов, Герман сразу почувствовал себя уютно — настолько она напоминала их замечательное обиталище в Москве, на Долгоруковской, высокие потолки и просторные помещения, фортепиано в гостиной и забитый книгами кабинет.

В этот кабинет отец Беттины его и пригласил, пока дочь вместе со служанкой занимались обедом. Ему предложили глоток портвейна, от которого он не отказался, и гаванскую сигару, которой он предпочел обычную сигарету. Потом начался «допрос».

— Вы родились в России?

— Да, мой отец жил в Ростове-на-Дону, там он познакомился с моей мамой, и они поженились. А потом перебрались в Москву.

— И когда вы уехали из России?

— После революции, то есть не сразу после, а в конце Гражданской войны, осенью двадцатого. Мы оптировались в Эстонскую республику и поселились в Тарту. Отец родом из тех краев.

— Тарту — это бывший Дорпат, не так ли?

— Да, раньше, во времена правления немцев, он назывался так.

Отец Беттины выдохнул большое облако дыма и поднял взгляд на потолок, словно увидел там нечто интересное.

— Вот видите, какой парадокс — ваша семья уехала из России в Эстонию, а у нас тут немало людей, сбежавших из Эстонии в Германию.

— Да, я знаю, — кивнул Герман. — Они недолюбливают эстонцев, считают, что те их ограбили.

Он всячески избегал отождествлять себя и с эстонцами, и с немцами, предпочитая говорить отвлеченно.

— А как по-вашему, эстонцы поступили правильно, конфисковав землю немецких собственников? — продолжил отец Беттины.

Герману не раз приходилось слышать подобный вопрос, который обычно сопровождался еще и укоризненным тоном, и у него уже возникла своего рода протестная реакция.

— Я думаю, их можно понять. Мой отец ведь не зря уехал из Эстонии в Россию, он говорит, что на родине у него не было никакой надежды чего-либо достичь в жизни, земля и власть, все было в руках немецких баронов.

Он подумал, что Видлинг обидится, но тот, наоборот, притих, как будто чувствуя и свою вину в том, что его соотечественники мешали отцу Германа чего-то достичь.

— Да, но видите, что теперь получается, — стал он объяснять, глядя на Германа сквозь свои сильные очки. — После развала империи нам удалось относительно спокойно перейти на парламентский способ правления. Конечно, вначале были трудности с экономикой, но Стреземанн был умным человеком, и ему удалось ситуацию стабилизировать. Мне кажется, что несмотря на все потрясения и унижения, такие, как этот суровый мирный договор, репарации, потеря территории и польский коридор, мы жили бы уже нормально, если бы не национал-социалисты. Вместо того чтобы признать существующий порядок, поддерживать гражданский мир и трудиться, они сеют смуту, они агрессивны и лелеят мечту о реванше в Европе. И знаете, кто в рядах самых активных их членов? Немцы из Прибалтики.

Он встал, подошел к полке, вытащил оттуда, не глядя, почти машинально, нетолстый том и протянул Герману.

— Читали?

Автора звали Альфред Розенберг, книга называлась «Миф XX века».

— Нет, — признался Герман смущенно. — Интересное произведение?

— Это? Нет.

И зачем мне тогда его читать, подумал Герман удивленно, но спросить не осмелился. Отец Беттины поставил книгу обратно на полку и снова сел.

— Розенберг — тоже балтийский немец, а еще он ваш коллега, архитектор, вернее, бывший архитектор, сейчас он занимается журналистикой, редактирует «Фелькишер Беобахтер». Слышали про такую газету?

— Слышал, но не читаю.

— И «Мою борьбу» не читали?

— «Мою борьбу» читал.

— И как вам она понравилась?

— По-моему, этот Гитлер психически нездоров.

Видлинг оживился.

— Вы правы, но смотрите, как народ восторгается его речами! Народ вычитывает в них свои самые тайные грезы. В конце концов, думает народ, появился кто-то, кто осмеливается вслух говорить о том, что у каждого в мыслях.

— Вы имеете в виду его ненависть к евреям?

— И это тоже.

— Неужели немцы так думают?

— Каждый немец в отдельности — нет, но все вместе — да.

Это звучало странно, но Герман не стал уточнять.

— Но есть же законы…

— Законы не рождаются в небесах, их создают и принимают люди, то есть тот самый народ. И если народ сочувствует национал-социалистам, он ведь не станет ограничивать их деятельность законами? И даже если национал-социалисты будут нарушать законы, народ всегда сможет посмотреть на это сквозь пальцы. Это ведь народ, образно говоря, держит в руке ключи от тюрьмы, не так ли?

— А армия?

— Разве армия — не часть народа?

Все это было верно, но Герман почему-то особого страха не чувствовал, по его мнению, отец Беттины драматизировал ситуацию.

— Не думаю, что эти национал-социалисты так уж опасны. На последних выборах они потеряли много голосов. И у них есть противовес.

— Вы имеете в виду коммунистов?

— Да.

— Вы ошибаетесь. Если бы кого-то из них, или коммунистов, или национал-социалистов, не существовало, было бы легче. С одним психически неуравновешенным, как говорится, семья справится.

Герман чувствовал, что краснеет, — Видлинг сам задел свое самое больное место, Беттина только недавно рассказала Герману, что ее мать находится в психиатрической больнице. Беттине казалось, что в этом есть нечто постыдное, она даже настолько расстроилась, что заплакала, и Герману пришлось ее успокаивать, но благодаря этому он впервые почувствовал себя в обществе девушки уверенно.

Отец Беттины, кажется, заметил, что Герман смутился, перевел разговор на другую тему и стал задавать вопросы о его профессии. Теперь оживился уже Герман — об архитектуре он всегда говорил с упоением. Скоро выяснилось, что у них с Видлингом схожие вкусы, они оба ругали Ле Корбюзье и Гроппиуса, а особенно Баухаус.

— Я тогда уж предпочел бы Фишера с его орнаментами, — сказал Герман.

Он пожаловался, что та работа, которой он ныне в качестве ассистента занят, как раз в духе Гроппиуса.

— Но выбирать не приходится, — добавил он. — Сами знаете, как мало сейчас строят. Один мой однокурсник поехал работать в Турцию, другой аж в Афганистан. И они еще коренные немцы, не то что я.

Видлинг словно хотел что-то сказать, но промолчал.

— Беттина говорила, что девичья фамилия вашей матери Беккер и что она из той семьи, которая до революции держала в Берлине банк, это так? — спросил он наконец.

— Да, это так, но жизнь разъединила ее с остальным семейством, — ответил Герман неопределенно, мама, правда, однажды объяснила ему, почему ее отец покинул Германию, но он не хотел сейчас вдаваться в такие детали.

— Я знал одну вашу родственницу, Беатриче Беккер, — сказал отец Беттины неожиданно. — Она, кажется, сейчас в Америке?

— Возможно, честно говоря, я не в курсе, — признался Герман, отчаянно пытаясь вспомнить, кто такая Беатриче — сестра тети Сильвии, что ли? Сильвию и ее мужа Конрада он знал, заходил к ним в Берлине.

Он полагал, что отец Беттины продолжит эту тему, расскажет, откуда он знает Беатриче или что-то в этом роде, но тот спросил совсем о другом:

— Когда вы закончите свою деревню?

— Договор до весны.

Хозяин дома снова как будто заколебался, но на сей раз ненадолго.

— Сейчас не могу еще вам ничего обещать, это зависит не только от меня, но, возможно, у меня будет для вас работа.

Сердце Германа забилось быстрее, ассистентам с нового года грозили снизить зарплату, так что собственный проект, хотя бы небольшой, ему очень пригодился бы; но он сразу подобрался.

— У вас же и так замечательное жилище, — сказал он. — Я вам честно признаюсь, как только я сюда вошел, сразу почувствовал себя как дома. — Он снова покраснел, испугавшись, что его поймут превратно. — В том смысле, что оно напоминает мне нашу московскую квартиру. Даже запах воска, которым натирают паркет, тот же.

Отец Беттины засмеялся — впервые за все время разговора.

— Надо сказать Марте, чтобы она лучше проветривала комнаты.

Герман чуть было не спросил, кто такая Марта, но промолчал — уж его матерью она никак быть не могла.

Они еще какое-то время говорили об архитектуре, пока не пришла Беттина с известием, что обед на столе. Выходя из кабинета, Видлинг дружески похлопал Германа по плечу.

***

София еще никогда не стояла так высоко, никогда не могла окинуть взглядом столь большой кусок земного шара. В детстве отец как-то взял ее с собой в станицу, дорога шла через степь, она до сих пор помнила простор, который ее там окружал; но тут было что-то совсем другое, ощущение создавалось такое, что до неба и облаков рукой подать, земля же лежит где-то далеко внизу. Какими счастливыми должны быть люди, живущие в подобном месте! Наверняка они совсем другие, более благородные, чем те, чей дом на равнине, в лесу, в городе или даже у моря.

Она была совершенно одна, но страха не испытывала, не чувствовала даже грусти, порождаемой одиночеством, та настигала ее в санатории, в маленькой комнатке, в которой она жила, а еще чаще — за длинным столом, во время обедов и ужинов, и если в комнате еще можно было занять себя чтением или написать письмо Герману в Карлсруэ, Эрвину в Таллин, Виктории в Париж или папе-маме и Лидии в Тарту, то в компании избегать ее было трудно — врачи, ассистенты и практиканты, с которыми она общалась, были симпатичные люди, но очень замкнутые, по крайней мере с ней они не откровенничали, темы разговоров ограничивались погодой и здоровьем пациентов, — а ведь так хотелось иногда обсуждать что-то серьезное или, наоборот, шутить и смеяться. Вот и получалось, что самым интересным временем было рабочее, утро и полдень, когда проводились процедуры, тогда чувство одиночества рассеивалось, поскольку все это было очень интересно, в Германии знали много такого, о чем в Эстонии никто еще понятия не имел, и София с жадностью поглощала знания, усердно писала конспекты, не потому, что не доверяла собственной памяти, а словно с каким-то дальним прицелом, на что именно, она и сама пока сказать не могла. Если бы только не это проклятое «свободное время» — какое глупое выражение, свобода — это же пустота…

И все же София нашла себе и здесь друга, с которым сблизилась больше, чем когда-либо могла подумать, — себя. Первые месяцы прошли во власти какого-то странного, инстинктивного страха, страха перед все тем же одиночеством, пока в один из вечеров София не обнаружила, что разговаривает сама с собой — не вслух, а мысленно. Нечто подобное с ней случалось, конечно, и раньше, но всегда мимолетно, в виде эмоциональных возгласов или в лучшем случае коротких сентенций, теперь же в ее мозгу стали складываться длинные предложения, которые следовали друг за другом в логическом и систематичном порядке, как будто кто-то в ее голове вел непрерывный дневник, и что важнее всего — ее «я» словно раздвоилось, одна половина по-прежнему рассуждала об окружающем мире, реагировала на происходящее, вторая же словно дистанцировалась от первой, стала взвешивать ее мысли и поступки, находить эгоистические и альтруистические импульсы или посмеиваться над ее страхами, обнаруживая в них животное начало. В конце концов София назвала это нематериальное существо своим «критическим „я“». С ним было даже интереснее, чем с людьми, ибо это «я» не притворялось и не лгало.

Вот и сейчас, на горе, это второе «я» не молчало. «Видишь теперь, какое ограниченное существо человек? — спросило оно. — Он абсолютный заложник своего опыта. Если бы ты не залезла сюда, ты бы никогда не почувствовала того, что чувствуешь сейчас, и до конца своих дней жила бы в тюремной камере своего маленького плоского мирка. А теперь ты узнала, что мир намного больше и красивее, чем ты думала, что в нем есть вещи, о которых ты и понятия не имела. Ведь что еще такое душа человека, если не тот же пейзаж с возвышенностями и низинами, простором, болотом и бездной. И если оно так, разве это не означает, что важнее всего — именно в душе завоевывать все новые вершины?»

***

Эрвин выслушал приговор с таким волнением, словно сам сидел на скамье подсудимых. До сих пор Шапиро доверял ему только бумажную работу, но месяц назад позвал его в свой кабинет, протянул папку и сказал: «Буридан, суд поручил это нашей конторе, займитесь». Адвокаты не любили «принудительных» работ, платили за них мало, но Эрвин был счастлив, ибо всегда хотел защищать тех, у кого на своего адвоката не было средств, «униженных и оскорбленных». С интересом он открыл папку — а может, это дело и вовсе политическое? В первые годы после оптации таких процессов хватало, и тогда они с Германом и с сестрами часто обсуждали их, не понимая, как можно приговаривать людей к тюремному заключению, а иногда даже к смерти, только за убеждения? Больше всего их возмутил один процесс, на котором сорок шесть человек были приговорены к пожизненному заключению, это случилось незадолго до бунта 1924 года, и они потом подумали — а что коммунистам оставалось, если суд принял такое несправедливое решение, надо же было как-то спасать своих товарищей, хотя бы попробовать освободить их силой? Но мятеж провалился, и после этого прекратилось и сопротивление коммунистов.

Открыв папку, Эрвин, увы, был вынужден разочароваться — убийство, самое банальное, брутальное убийство. Правда, был один нюанс — обвиняемый в течение всего следствия упрямо отрицал свою вину. Да, у него было уже несколько судимостей, и за воровство, и за разбой, — но означало ли это, что он совершил и это страшное преступление? С легким мандражем Эрвин переступил порог камеры — на краю койки сидел простоватый необразованный человек, немного сутулый, на лице словно непроницаемая маска. К Эрвину обвиняемый с самого начала отнесся с большим скепсисом, если не с иронией: «Адвокат? Такой молодой? Ты больше похож на студента. Ну да, кто же бедному человеку назначит нормального защитника…» Это последнее замечание больно задело Эрвина, и он решил любой ценой доказать, что достоин своей профессии. «Скажите, пожалуйста, честно, вы убили этого человека? — попытался он проникнуть в душу обвиняемого. — Не бойтесь, я связан адвокатской клятвой и ничего никому не скажу, но мне самому это важно знать, чтобы выстроить правильную стратегию защиты». Но тот не отступался от сказанного ранее, был спокоен и уверен в себе, словно не ему грозило пожизненное заключение или даже смертная казнь. В университете преподаватель советовал следить за руками обвиняемого, дрожат ли они — нет, не дрожали. И все же в этом спокойствии было и нечто устрашающее, даже отталкивающее. «Если бы меня ни с того ни с сего арестовали и обвинили в убийстве, я бы точно нервничал», — подумал Эрвин.

Доказательств было мало, да и те, что имелись, были косвенными, Эрвину удалось сбить с толку главного свидетеля, так что показания того потеряли цену, а в конце процесса он выступил со страстной защитительной речью, упирая на презумпцию невиновности. Уходя на совещание, судья бросил на него быстрый взгляд, смысл которого Эрвин понял только теперь, когда прозвучали монотонные, словно нехотя высказанные слова: «…оправдать за недостаточностью улик». Эрвин победил, но его радость длилась только до тех пор, пока он не остался вдвоем со своим подзащитным. Эрвин ожидал, что человек поблагодарит его, вздохнет с облегчением, будет искренне счастлив, но на лице того так и осталась непроницаемая маска, которая соскользнула с него лишь на одно мгновение, когда Эрвин протянул руку на прощание, тогда подзащитный улыбнулся иронически и даже как будто презрительно и буркнул:

— Ну, молодец, студент, отшлепал их как следует…

— Мне кажется, я помог выйти на свободу убийце, — признался Эрвин вечером за карточным столом.

По неписаному правилу он должен был после первого выигранного процесса угостить коллег, они поужинали в «Дю Норде» и потом пошли в холостяцкую квартиру Эрвина играть в бридж.

— Буридан смущается, как юноша, который впервые в жизни посетил публичный дом, — усмехнулся Шапиро.

— А если он еще кого-то убьет?

— В этом будут виноваты не вы, а следователь и прокурор, плохо выполнившие свою работу.

— Видите ли, Буридан, — добавил пожилой адвокат Гофман, благодаря рекомендации которого Шапиро и взял Эрвина в свое бюро, — вы должны четко усвоить одно правило: все то, что вы делаете в суде, только ваша профессия и ни в коей степени не задевает вас лично. Моральные сомнения оставьте на тот случай, когда впервые измените жене…

— Буридан — холостяк, — вмешался четвертый игрок, Сообик, молодой, старше Эрвина только года на два, адвокат.

— Все равно когда-нибудь он женится, незамужних девушек полно, у меня самого есть одна такая, а у Шапиро, кажется, целых четыре…

— Позвольте, три, чего вполне достаточно, — поправил тот.

— Ну так вместе с моей все равно четыре потенциальные невесты. Так что ничего, Буридан, женитесь, куда денетесь, а будет жена, будет и любовница, как же без этого, — и вот тут-то самое место для угрызений совести; но не в суде. В суде пусть вам будет стыдно только тогда, когда вы проиграете процесс, который можно было выиграть. Разве вас этому в университете не учили?

— Учили, вот я и постарался выложиться по максимуму, а теперь сомневаюсь, правильно ли я поступил.

— А что вы должны были делать? Просить судью осудить вашего подзащитного?

— Возможно, я был слишком пылок. Апеллировал к презумпции невиновности, сказал, что суд не должен исходить из личности обвиняемого и его прошлой жизни, а только из улик. Может, это было лишнее. Но я вел себя так, будто был уверен, что моего подзащитного обвиняют несправедливо…

— Забудьте это слово — справедливость, оно не имеет никакого отношения к реальному судопроизводству.

— Буридан любит беллетристику, — снова вмешался Сообик.

— Вопрос не в беллетристике, а в логике, — продолжил Эрвин упорствовать — он вдруг почувствовал, что похож на своего подзащитного, который столь же упрямо отрицал свою вину. — Никто не может меня убедить, что вопрос о том, является кто-то убийцей или нет, не имеет однозначного ответа. Человек либо пырнул другого ножом, либо не пырнул, иной возможности нет.

— Теоретически это, может, и так, — сказал Гофман, — но на практике все обстоит заметно сложнее. Могу вам привести примеры, когда никто, я подчеркиваю, никто, и убийца в том числе, не знал, что на самом деле произошло. Он мог быть пьяным и ничего не помнить. Или, наоборот, ему задним числом стало казаться, что он кого-то убил, хотя на самом деле этого не случилось. К тому же существует немало людей, способных внушить себе что угодно, и чем дольше они это себе внушают, тем сильнее в это верят. Раньше истину выясняли с помощью пыток, теперь от этого отказались. Почему? Потому что поняли: невозможно установить, когда подозреваемый признается в совершенном преступлении, а когда берет на себя убийство, которого на самом деле не совершал, — у разных людей разный порог боли. Есть только одно лицо, которое всегда точно знает, как все произошло, но его показания, — он поднял свои печальные серые глаза к потолку, — нам, увы, недоступны.

— Теперь мы ушли в метафизику, — заметил Шапиро. — На самом деле все гораздо прозаичнее. Смысл судебной системы отнюдь не в том, чтобы обязательно выявить виновного и наказать его. Смысл судебной системы лишь в самом ее существовании. Каждый человек, замысливший преступление, должен знать, что есть учреждение, которое работает против его планов, и что возможности этого учреждения намного превышают его собственные.

— Вы хотите сказать, что судебная система нужна для защиты не конкретных людей, а цивилизации в целом? — спросил Эрвин.

— Да, если нет суда, общество погружается в варварство. И ничего страшного, если это учреждение иногда ошибается, человеку свойственно ошибаться.

— А если оно ошибется в другую сторону — осудит невиновного?

— Еще лучше, это оставит более жестокое и опасное впечатление от его деятельности. Раздавайте карты, Буридан, роббер еще не закончен.

Эрвин подчинился. Когда он взял в руки свои карты, увидел, что все четыре туза оказались у него. Это привело его к одной мысли, высказать которую он все же не осмелился, оставил при себе:

А что если судебная ошибка будет совершена против вас лично, Шапиро?

Глава четвертая. Коричневый дом

В Мюнхене было заметно теплее, чем в Берлине, где мороз резал, словно саблей. С аэродрома Гитлер поехал сперва на Принцрегентенплац, но там его все раздражало, призрак Гели мерещился в каждом углу, и он приказал отвезти его в «Коричневый дом». Только поднявшись по широкой лестнице в кабинет и закрыв дверь, он успокоился. Здесь не было Геббельса, не было Штрассеров и Рема, вообще никого, кто действовал ему на нервы. Он терпеть не мог советников, хотел во всем разобраться сам, рекомендации — это как песнь сирен, которая завлекает на рифы, или тот газ, который он вдохнул на Марне, ядовитый и губительный.

На миг ему показалось, что в зале сената кто-то ходит, шаги были легкие, парящие, как у Гели. На всякий случай он открыл дверь и проверил — нет, в помещении никого не было, за столом в виде подковы стояло шестьдесят стульев с красной спинкой, немых свидетелей его внутренних монологов.

Он вернулся в кабинет, только теперь снял плащ, бросил шляпу на письменный стол, сел и впал в транс. Все было плохо, все! Гели умерла, партии грозил распад, евреи насиловали Германию. Что он мог против этого предпринять? Баллотироваться в президенты, как убеждал Геббельс? Но он даже не был гражданином Германии — да, он, Адольф Гитлер, немец по крови, ветеран мировой войны, кавалер Железного креста и вождь крупной партии… Почему? Потому что он, видите ли, родился в Австрийской империи. Какая глупость! Даже страны такой уже не существовало, лишь ее жалкий огрызок, меньше иной германской провинции — да, не что иное, как провинция, Австрия и есть, а он — заложник этой провинции. Каждый зулус, родившийся в Германии, имеет право на гражданство, а он нет, ему надо ходатайствовать, умолять, чтобы его признали достойным подобной чести. Отказывать ему они, конечно, не станут — но разве статус кандидата в президенты стоит такого унижения, тем более, что надежд на победу практически нет? Да, дюссельдорфские убийцы обещали поддержать его, но разве на них можно положиться? Будь они настоящими убийцами — тогда да, преступники свое слово держат, это им заменяет законы, но Гитлер так образно именовал промышленников, которые в последнее время пытались влезть ему в душу. Вот эта банда состояла из потенциальных предателей, сегодня дают деньги одному кандидату, а завтра другому, как им выгодней. В данную минуту им казалось, что с его помощью можно побить козыри юнкеров и коммунистов, — но разве он, Адольф Гитлер, карта в чьих-то руках?

Вообще это были неполноценные выборы, без настоящей борьбы, хотя бы потому, что стариков бить некрасиво, Гинденбург же был не просто стар, а, можно сказать, одной ногой в могиле. На самом деле Германией давно правили другие люди, в первую очередь мадам Гинденбург и молодой Оскар, но как это довести до избирателя таким образом, чтобы тебя не обвинили в неджентльменстве? Оставалось только конкурировать с Тельманом в схватке за второе место, а какой толк от второго места, оппозиция — это для болтунов. Может, стоило пойти ва-банк, отказаться от выборов и попытаться захватить власть силой? Но созрел ли для этого народ? Однажды он уже оценил ситуацию неверно, и это кончилось плохо, бронзовая доска с фамилиями погибших товарищей на стене зала сената напоминала ему об этом каждый день.

Он бросил завистливый взгляд в сторону своих единственных друзей, Фридриха и дуче. Фридриху, как дофину, не надо было бороться за власть, правда, став монархом, он повел себя как настоящий мужчина, создал сильную армию и расширил территорию Пруссии, но — нам бы его заботы! Если бы Гитлер был президентом или хотя бы канцлером — о, если бы он был канцлером! — он ни на пядь не отстал бы от Фридриха. Он стал считать, загибая пальцы, какие территории он незамедлительно присоединит к Германии — сначала, конечно, Австрию, затем Чехию, или хотя бы Судеты, Польшу, или хотя бы Данциг, Голландию, Бельгию, Данию, Прибалтийские провинции… Это все были немецкие земли, населенные или немцами, или народами, по глупости от них отпавшими, не было никакой необходимости уважать их суверенитет. Кто из них в одиночку мог конкурировать с Францией или Англией? Но вместе, под его руководством, они сольются в подлинную силу. Дальше — Россия и Индия. Когда ему доводилось делиться своими мечтами, его неоднократно предупреждали — Россию никто не завоюет, приводили в пример Наполеона. При чем тут Наполеон? Наполеон жил больше ста лет назад, когда не было автомашин и танков, дирижаблей и самолетов, минных крейсеров и подводных лодок. Это была совершенно другая война, и все равно Наполеон даже в тех условиях, верхом на коне, добрался до Москвы. Сейчас для решительного человека преград нет, мир стал мал, всего два часа назад он был в Берлине — почему же ему однажды не покататься на слоне по Калькутте?

Дуче, правда, власти не унаследовал, но все же она легко ему досталась, итальянцы — деградировавший народ, к их крови примешалось слишком много негритянской, вот и стоило Муссолини разок погрозить кулаком, и страна упала перед ним на колени. С немцами так нельзя…

Он снова помрачнел. Перед глазами заскользили картины всей его тоскливой жизни, детство без единого радостного дня, только ругань отца и жалобы матери, юность, состоявшая словно из одних унижений… Кто сказал, что из него не получилось бы архитектора? По какому праву всякие никчемные старики решают, кто достоин учиться в художественной школе, а кто нет? Не сдал экзамена по математике? А божественная искра, значит, ничего не стоит, разве не был прекрасен его проект моста через Дунай? Как подло у него отобрали мечту его жизни, швырнули его в бедность, в безысходность… Но именно бедность и безысходность открыли ему глаза, он огляделся — и увидел другой мир, совсем не тот, о котором говорили ораторы и писали газетчики. Он увидел вокруг себя евреев, звенящих золотыми монетами и раздающих должности в банковских советах. В Линце их было еще не так много, зато в Вене — одни черные сюртуки. Грязные бородатые мужчины, похотливо пялившиеся на белокурых немок. И что оставалось немкам, как не пойти с ними, теми, у кого всегда есть деньги?

Он встал и подошел к фотографии Листовского полка. Только на фронте он нашел себя. Сколько там было тех, кто после первого же выстрела расплакался и стал звать маму? Офицеры, для которых война должна быть звездным часом, и те шкурничали, медлили, предпочитали осторожность героизму. А генералы, государственные мужья, особенно парламент — как они, в конце концов, продали Германию, подписали мирный договор, равный капитуляции? Он, слабосильный полуслепой ефрейтор, готов был воевать дальше — но кто его спрашивал? Вот тогда он и решил, что так продолжаться не может, однажды должен наступить день, когда и слово ефрейторов будет что-то значить. Народ! Веками эту безымянную толпу усмиряли кнутом, чтобы небольшое количество избранных могло предаваться наслаждениям. Хватит, кончено. Он пошел в народ, сначала для того, чтобы послушать, что говорят люди, но быстро понял — у него есть что им сказать, и намного больше, чем им ему. Он же так долго молчал! И они приняли его, шли за ним даже тогда, когда он, в плаще, повел их к мюнхенской ратуше. Заполучить две тысячи мужчин под свои флаги, это не так уж и мало, Резиденштрассе гудело, когда они пели «Дойчланд, Дойчланд, юбер аллес!». На Одеонплаце их поджидала полицейская шеренга, он словно почувствовал, что будут стрелять, и бросился на землю — сломал ключицу, но остался жив.

Снова стали мерещиться выстрелы, снова рядом с ним упал Шойбер-Рихтер, еще кто-то, Геринг вскрикнул, когда пуля настигла его, одни побежали, другие легли на булыжники, только Людендорфф остался стоять… Да, Людендорфф дал ему в тот раз урок мужества, после этого Гитлер поклялся в будущем никого и ничего не бояться, — и сразу все изменилось, как по мановению волшебной палочки, судебный процесс прошел в мирной, почти дружелюбной атмосфере, тюрьма — да такую и тюрьмой не назовешь, скорее курорт, только скучно, настолько скучно, что он продиктовал верному туповатому Гессу свою биографию. И, представьте себе, ее покупали, читали, восхищались! Как блестели глаза Гели, когда она с книгой в руках вошла в его комнату…

Опять перед ним возникло пухленькое личико племянницы. На самом ли деле он видел, как грязный еврей лапал Гели, или это была галлюцинация? Так или иначе он покажет им, где их место. Никогда больше иностранцы не будут править Германией!

Коммунисты этого, конечно, не понимали, им даже исконный враг француз был ближе ребят в коричневых рубашках. Он вспомнил, что пару недель назад коммунисты убили одного молодого национал-социалиста, клеившего листовки на стену. Вот с этого можно начать предвыборную кампанию: он велит поставить на могиле юноши памятник и сам отнесет к его подножию букет цветов.

Фантазия Гитлера забурлила, он уже видел себя на борту самолета, путешествующим по Германии, видел стадионы и спортивные дворцы, полные людей, пришедших его слушать. О, он объяснит им, что такое настоящая жизнь, он покажет им, где находятся тайные источники духовной силы…

На секунду ему показалось, что вопрос баллотироваться или нет, решился сам собой — конечно, баллотироваться! — но тут он опять заколебался. Не останется он таким образом вечно вторым? В политике, как и в спорте, уважают только победителей.

Глупость, глупость и трусость, подумал он вдруг, отбрасывая все сомнения. Если Людендорфф осмелился шагать с поднятой головой, безоружным, на винтовки, то как ему не стыдно бояться Гинденбурга? Даже если он на этот раз проиграет, это будет проигрыш, равный победе, — ибо, когда старик однажды сойдет с дистанции, следующим будет он!

Воздух в комнате словно стал прозрачнее, но Гитлер знал, что это его мысли, как факелы, освещающие покрытую мраком Германию. Да, мы варвары! Мы хотим быть варварами, это почетное звание. Мы, и никто другой, призваны принести в мир свежую кровь.

Летаргия пропала, одиночество стало его утомлять, и он почувствовал, что его тянет к людям. К счастью, он был не один, на подвальном этаже сейчас обедали адъютанты и шоферы, можно было спуститься туда, сесть с ними за стол, смеяться их шуткам, делиться с ними своими планами на будущее, среди этих людей он чувствовал себя намного свободнее, чем с представителями так называемого высшего класса, эти ребята слушали его и искренне верили, что он прав, они не пытались выискивать в его словах логические неувязки, не генералы и профессора, а они, народ, единый немецкий народ, были его настоящими друзьями.

Глава пятая. Виолетта

— Пасуй! — завопил Эрвин, сделал несколько энергичных шагов, оттолкнулся обеими ногами и ударил изо всех сил по мячу, зависшему над сеткой. Мяч с грохотом ударился о трос и шлепнулся на пол рядом с Эрвином.

Прозвучал свисток арбитра, за ним еще один, длиннее и торжественнее. Понурившись, Эрвин побрел к задней линии, где собралась его команда, выслушал нечто непонятное, прочитанное секретарем матча на латышском языке, крикнул вместе с другими хором «Ура!» и, захватив по дороге со скамейки запасных свои вещи, пошел в раздевалку.

— Ну и размазня ты, Буридан, я тебе такой хороший пас дал!

В голосе Тоомаса Септембера звучало откровенное чувство превосходства.

— Вообще-то я собирался сделать скидку, но как раз в тот момент, когда я подпрыгнул, внутренний голос сказал мне: «Бей!», — принялся неумело оправдываться Эрвин.

Он первым стал под душ, быстро смыл пот, вытерся, оделся, сунул спортивную форму в подаренный родителями по случаю окончания университета портфель, с которым обычно ходил в суд, и поспешил к выходу.

— Буридан, в ресторацию не пойдешь?

— Мне надо разыскать родственников.

— У Буридана в Риге невеста! — съязвил кто-то.

— Будь осторожен, еще подарит тебе маленького латышонка! — крикнул кто-то еще.

Под раскаты смеха Эрвин вышел на нежно-теплую по-весеннему улицу. Перед спортивным залом цвела сирень, воздух полнился сладким запахом. Он на минуту остановился, раздумывая над тем, что предпринять, решил в итоге, что погуляет немного по центру, и свернул в его сторону. Родственников он упомянул лишь для того, чтобы избавиться от ресторана — в волейбол с кайтселийтовцами играть было можно, но выпивать с ними было занятием изнурительным. Впрочем, он и в самом деле был бы не прочь познакомиться с двоюродным братом мамы, имевшим двух дочерей примерно его возраста, но Эрвин не знал, где тот живет, поездка оказалась неожиданной, и он не успел написать домой и спросить адрес. Медленным шагом он вышел на главную улицу. Рига заметно отличалась от Таллина, она была побольше и побогаче. Если в Таллине деловая жизнь сосредоточилась в трехэтажном старом городе, то здесь задавали тон дома поновее и повыше, между которыми по мостовой сновали новомодные автомобили. Кроме того Рига, по крайней мере по вывескам магазинов, казалась более космополитичной, чем Таллин, среди фамилий владельцев нередко встречались немецкие, русские и еврейские — только вот почему латыши к концу каждой фамилии добавляют букву «с», что за странный обычай — знакомя с составами команд, секретарь и его назвал «Буриданс»? Неужели они таким образом подчеркивали, что отличаются от других народов? Наверное, кто же не хочет выделиться, эстонцы тоже вечно говорили о некой загадочной «эстонской жизненной силе». В чем эта сила должна была выражаться, Эрвин так и не понял, если в безудержном пьянстве, то скоро от нее мало что останется. Из всех девизов подобного рода ему нравился только один: «Мы уже эстонцы, давайте теперь станем европейцами!». Эрвин полагал, что человек всегда должен стремиться к какому-то идеалу, вот и в призыве стать европейцами присутствовала немалая доля идеализма, это доказывало, что не все эстонцы довольны собой, есть и такие, которые хотят быть лучше, умнее, благороднее. Дочь адвоката Гофмана Барбара, в которую Эрвин какое-то время был влюблен, этому не верила, она сторонилась эстонцев, можно даже сказать, презирала их, говорила: «Отняли у нас все, засели в наших мызах, едят с наших сервизов и думают, что этого достаточно, чтобы стать цивилизованными». Гофманы были стопроцентными немцами, Эрвин же чувствовал раздвоенность: «Никак не могу уловить свою национальную принадлежность, — жаловался он Барбаре, — отождествлять себя с немцами не желаю, это означало бы признать, что живу в эмиграции, — но эстонцем я себя тоже не чувствую, хотел бы, но не получается, они какие-то другие, чужие…»

Он остановился около рекламной тумбы, чтобы посмотреть, действительно ли в Риге, как ему говорили, более оживленная культурная жизнь, и вдруг почувствовал на себе чей-то взгляд — у витрины соседнего магазина стояла женщина и, кажется, посматривала в его сторону.

Проститутка, подумал Эрвин, и его, как всегда, передернуло. Общение с женщинами не доставляло ему никаких затруднений, ему ничего не стоило даже, провожая кого-то домой, беспечно предложить взять его под руку, но когда подходил момент, когда следовало сделать что-то решительное, он не мог себя заставить. Наверное, именно поэтому у нас с Барбарой и не получилось ничего, подумал он с горечью. Они неплохо ладили, ходили вместе в театр и на концерты, однажды Барбара даже пришла к нему в гости, они весь вечер просидели рядом на кушетке, пили кофе и беседовали, и этим все кончилось, он не осмелился даже поцеловать ее — и через пару месяцев она обручилась с другим… Эрвин завидовал Тоомасу Септемберу, для которого все было проще простого, несколько раз после тренировки тот спрашивал его: «Ну как, Буридан, к шлюхам пойдем?» — но Эрвин всегда шутливо отнекивался…

Эрвин бросил на женщину беглый взгляд — та казалась довольно интеллигентной, по крайней мере вульгарна она не была. Может, и не проститутка, подумал он, и сразу почувствовал странное облегчение — вот конфуз, если бы он подошел к ней и заговорил.

Однако вдруг он обнаружил, что женщина незаметно переместилась и теперь стоит почти рядом с ним, тоже читая объявления. Интересно, а мне в глаза она посмотрит, подумал Эрвин, — и надо же, женщина действительно повернулась к Эрвину. У нее были большие карие глаза, округлое лицо и мягкая линия подбородка — и она улыбнулась. Эрвин машинально тоже ответил улыбкой, но сразу же смущенно отвел взгляд. Он отчаянно пытался придумать реплику, с которой можно начать знакомиться, но ничего подходящего в голову не приходило. Сейчас она уйдет, подумал он панически. Но женщина не уходила, она все еще стояла рядом с Эрвином, словно подобное положение вещей было нормальным, и заразила своим спокойствием и его.

— Увы, хотел пойти на концерт, но не успеваю.

Он сам не понял, как это предложение сорвалось с его уст, но оно было сказано, и Эрвин сразу почувствовал себя увереннее — как в суде, где самым трудным всегда было начало защитительной речи, дальше все шло словно само собой.

— Вам нравится Бетховен?

Эрвин интуитивно выбрал для своей реплики русский, и женщина ответила на этом же языке, и даже без акцента, значит, русская.

— Да, очень, особенно Пятая симфония!

— Вы не здешний?

— Нет, я из Эстонии, из Таллина. У нас был товарищеский матч по волейболу с рижской командой.

— Так вы спортсмен?

Эрвин засмеялся.

— Да нет, я адвокат! Волейбол — просто увлечение.

Женщина не ответила, но продолжала с интересом смотреть на него.

— Меня зовут Эрвин, — представился он, набравшись смелости.

— А меня — Виолетта, — ответила она после небольшой паузы.

— Виолетта Валери? — пошутил Эрвин машинально, сразу испугался своего нахальства и покраснел.

Но женщина как будто не заметила ни его бестактности, ни смущения.

— Нет, просто Виолетта.

Эрвин чувствовал, что теперь ему надо сделать следующий шаг — но какой?

— У меня до поезда часа два, я с удовольствием провел бы их в вашем обществе. Может, выпьем где-нибудь по чашечке кофе?

Женщина заколебалась.

— Пойдемте лучше ко мне, я живу близко.

Она сама взяла Эрвина под руку, и они пошли.

— Все-таки проститутка, — подумал Эрвин взволнованно.

За всю дорогу они не перемолвились ни словом, Виолетта не стремилась к продолжению беседы, и Эрвин тоже посчитал правильным молчать. Идти действительно было недалеко, свернув с центральной улицы, они почти сразу вошли в высокий каменный дом и поднялись на лифте на последний, шестой, этаж. Перед ними оказался длинный-длинный коридор со множеством дверей, Виолетта молча открыла одну, и они вошли в прихожую, которая, судя по стоявшей на небольшом шкафчике керосинке и полке с посудой, выполняла и функции кухни. В противоположной стене был дверной проем, перед которым висела толстая занавеска.

— Подождите, пожалуйста, секундочку.

Виолетта исчезла за занавеской, а Эрвин, начитавшийся французских романов, подумал с ужасом, что сейчас она выйдет, держа за руку ребенка, которого собирается отвести к соседям. Но никакого ребенка не оказалось, Виолетта быстро вернулась и пригласила Эрвина пройти дальше. Они вошли в небольшую комнату, куда еле вмещались кушетка, гардероб, стол и два стула. Что удивило Эрвина, так это книжная полка.

— Присаживайтесь, я сейчас сварю кофе.

Виолетта ушла, и Эрвин остался один. Садиться он не стал, только поставил портфель на пол рядом со стулом и подошел к полке, на которой обнаружил причудливую мешанину серьезной и «желтой» литературы — «Земля» Золя, а рядом биография королевы Антуанетты, дальше рассказы Чехова и старые подборки «Нивы»; правда, вспомнил Эрвин, Чехов тоже печатался в этом журнале.

Он прошел дальше, к окну, и отодвинул край занавески. Вид был унылый — стены соседних домов, внизу заполненный мусорными баками внутренний дворик, и только кусочек неба наверху синел поэтически, как в «Странице любви».

— Пожалуйста.

Виолетта принесла две маленькие чашки с кофе, они уселись, и Эрвин снова впал в панику. О чем бы мне заговорить, подумал он, отпил глоток и решил сделать комплимент:

— Очень вкусный кофе! Мой отец говорит, что кофе должен быть черным, как дьявол, сладким, как поцелуй, и горячим, как огонь. Этот точно такой.

Взгляд Виолетты застыл, и только сейчас Эрвин заметил, что белки ее глаз болезненно красные.

— А чем занимается ваш отец?

— Продает семена. Он ездит иногда и в Ригу, тут у него деловой партнер. Я родом из России, после революции мы оптировались в Эстонию. А вы? Тоже из России?

— В какой-то степени.

Эрвин понял, что Виолетта не хочет говорить про свою жизнь, наверное, в ней не было ничего радостного. Он не знал, что делать дальше, кофе они допили, надо было что-то предпринять, но что? Он сунул руку во внутренний карман пиджака и вытащил кожаный бумажник с орнаментом, который купил по настоянию Шапиро — хозяину не нравилось, что его помощник кладет зарплату прямо в карман.

— Извините, можно спросить, сколько я должен?

Едва сказав это, он понял, что совершил ошибку, страшную ошибку, — лицо Виолетты исказилось, спина напряглась, казалось, еще секунда, и она расцарапает Эрвину ногтями лицо.

— Простите. Я вовсе не хотел оскорбить вас…

Дрожащими руками Эрвин впихнул бумажник обратно в карман, вскочил и схватил портфель, собираясь бежать. Когда я наконец начну понимать людей, пульсировала в висках мучительная мысль, когда я стану мужчиной?

Но уйти он не успел, Виолетта вдруг быстро заговорила, извинилась за недоразумение, сказала, что сама во всем виновата, вполне естественно, что женщину, которая приглашает незнакомого мужчину домой, считают «такой», только она ничего дурного в мыслях не имела, она просто очень одинока, и поэтому ей захотелось немного поговорить с образованным человеком.

— Я эмигрантка, — объяснила она, — и у меня нет в Риге ни одного близкого человека. Мой единственный друг — музыка, вот почему меня растрогало, когда вы сказали, что любите Бетховена…

Они провели вместе довольно приятный час, Эрвин смог блеснуть своими познаниями, Виолетта в основном слушала, ахала и делала всякие комплименты — какой он спортивный, стройный и какой умный. Потом Эрвин заторопился, Виолетта проводила его до вокзала, но на перрон не вышла, деликатно намекая, что перед товарищами Эрвину лучше появиться одному. Они распрощались, и Эрвин, не то что влюбленный, но словно получивший хороший заряд энергии, направился к своему вагону.

Как низко я пала, думала Татьяна, идя к дому. Ноги у нее подкашивались, в горле стоял комок. Неужели я смогла бы лечь в постель с сыном Алекса? Она стала перебирать в памяти события последних двух часов. Выйдя погулять, она остановилась в обычном месте и вскоре заметила юношу, в котором было что-то знакомое. Сначала она, естественно, не знала, кто это, она ведь видела Эрвина младенцем, а потом — лишь на фото. Подгоняемая любопытством, она подошла ближе, чтобы рассмотреть черты лица молодого человека, но тот вдруг заговорил, затем назвался. В этот момент ей, конечно, следовало уйти, — но Эрвин был такой очаровательный, с такими прекрасными манерами, что у нее просто не хватило сил. И потом, в какой-то момент, она, кажется, действительно подумала — а почему бы нет?.. Иначе зачем она пригласила его к себе, можно ведь было пойти в кафе, как он предлагал. Только когда Эрвин вытащил бумажник, она пришла в себя — ох, и сколько ей пришлось актерствовать, чтобы Эрвин поверил ее объяснениям, какое это было напряжение — ибо отпустить сына Алекса таким убитым было нельзя, это могло оставить страшный след на его последующей жизни, особенно, на отношениях с женщинами, он же такой робкий, скромный, неопытный. Да, но если Эрвин повел бы себя немного более уверенно, не стал бы сразу хвататься за бумажник, могло ли случиться, что она, Татьяна?..

Наконец знакомый дом, последний этаж, для служанок, на лучшую квартиру не хватало денег, Алекс, правда, ее поддерживал, но она старалась как можно меньше прибегать к его помощи, ведь у Алекса и так были трудности… Войдя в комнату, она бросила пальто на кушетку, вернулась в кухню, вытащила из шкафчика початую бутылку водки, налила рюмку и резким движением опрокинула ее в рот. Нащупав в кармане висевшего на вешалке халата пачку сигарет, она дрожащими пальцами запалила одну, пошла в комнату и бессильно свалилась на стул, на котором недавно сидел Эрвин. Как мало отделяло ее от окончательного падения! Ведь если бы между ними что-то произошло, это было бы равносильно кровосмешению. Неужели она, Татьяна, уже с юности была такая порочная? Да нет, тогда ее душу заполняли самые благородные намерения, она хотела, чтобы мир стал лучше, светлее, справедливее, хотела помогать другим и, конечно, хотела любить — в ней было столько любви, она просто бурлила в ней, искала, кому подарить себя, — но все пошло не так, как она надеялась. Сперва убили отца, на этой дурацкой японской войне, они остались с мамой вдвоем, ей пришлось наряду с учебой в гимназии пойти работать, и она попала гувернанткой в семью Алекса — и тогда по ее вине умер от ожогов маленький Рудольф. Правда, Алекс впоследствии десятки раз объяснял ей, что вина эта существует только в ее воображении, и какое-то время она этому даже верила, пока не разразился тот страшный скандал. Алекс не вернулся из Крыма в условленное время, она занервничала и поехала посмотреть, что с ним, — и Марта все поняла. То есть не совсем все, то, что это именно она, Татьяна, Марта как будто не догадывалась, Алекс скрывал это от нее до последнего, но сама Татьяна ведь знала! Вот тогда она и поняла впервые, что все не так, нельзя подобным образом вмешиваться в чью-то семейную жизнь, даже если ты никому не хочешь зла, а всего лишь мечтаешь любить и быть любимой… Она пыталась начать все сначала, но ничего не получалось, ни один мужчина ей не нравился, перед глазами стоял Алекс, с которым она всех волей-неволей сравнивала. Потом грянула революция, гражданская война… В какой-то момент ей казалось, что она нашла свое место в жизни, сможет смыть давние грехи, если не как-то иначе, то путем самопожертвования, погибнув во спасение отечества. Но выяснилось, что ее смерть никому не нужна, от нее хотят совсем иного… Когда она это впервые поняла, где-то по дороге в Сибирь, то, на короткое время, даже была удивлена и обрадована, да и потом, попав в круговерть войны, чувствовала какую-то особую гордость и удовольствие от того, что дарит свое тело мужчинам, которые порой уже на следующий день погибают в бою, — это как будто тоже было своего рода героизмом, тем самопожертвованием, о котором она мечтала, ее миссией. Отрезвление наступило постепенно, наваливавшиеся на нее мужские тела теряли воображаемое благородство, осталось только то, что и должно было остаться — запах грязи, перегара и махорки. И все же она держалась довольно долго, не опускалась на самое дно, например, совсем не пила, только курила. В конце концов, словно мелькнул лучик надежды, когда ее взял к себе полковник. Они колесили по Польше, старались сколотить армию, чтобы выступить против красных, но однажды полковник исчез, Татьяна услышала, что он в Берлине, добралась туда, невзирая на трудности, — и там ее постигло самое большое унижение в ее жизни — ее даже не пожелали узнать. Дальше, до встречи с Алексом, все шло как во сне, она существовала машинально, ни о чем не думая, ни к чему не стремясь, продавая себя ровно настолько, чтобы не сдохнуть с голоду, несколько раз хотела покончить с собой, но не смогла, через ее постель прошли сотни мужчин, иногда наутро она даже не помнила, с кем вчера была. Алекс вытащил ее из этого животного состояния, привез сюда, в Ригу, нашел квартиру и работу — и чем она отблагодарила его за это доброе дело?

На нее внезапно накатила волна страха — а что, если Эрвин расскажет отцу, что познакомился в Риге с какой-то русской, слово за слово, и Алекс все поймет… Что тогда будет, Татьяна об этом даже думать не хотела, этого стыда она не переживет, тогда она точно покончит с собой… И это еще полбеды, ее жизнь и так уже ничего не стоит, но что, если Эрвин ляпнет что-то маме, и Марта, умная Марта снова все поймет? Что тогда будет с ними всеми, как они будут жить дальше?

Раскрасневшись от этой мысли, Татьяна резко встала, пошла в кухню и налила себе еще одну рюмку. Озабоченная случившимся, она совсем забыла, за кого Эрвин ее принял — за проститутку. Значит, это было написано на ее лице. Она вспомнила день, когда поняла, что не может жить нормально, как все. Ей уже не надо было продавать себя за деньги, на улицу ее тянуло что-то другое, то ли одиночество, то ли привычка, физическая потребность продолжить ту жизнь, которая многие годы была ее судьбой. Или даже другое — стремление к самоуничтожению, необъяснимое желание увязнуть в трясине еще глубже, чувствовать себя все более грязной. До полной гибели оставался действительно только один шаг. Сегодня она могла его сделать, но не сделала. А если что-то подобное случится вновь, завтра, послезавтра? Долго ли она сможет противостоять этому? И если уже не сможет — что тогда? Нет, надо было предпринять что-то решительное, чтобы это предотвратить.

Она вернулась в комнату и подошла к гардеробу. Баночка с вероналом лежала в ящике для белья, достаточно было насыпать на ладонь таблеток десять, налить из графина стакан воды и проглотить, но рука не поднималась, какая-то сила удерживала ее. В том же ящике лежала фотография, Алекс с семьей — до того, как пригласить Эрвина в комнату, Татьяна ее спрятала. Алекс и Марта сидели, окруженные детьми — София, Эрвин, Виктория, Лидия… Не было только Германа, он уже успел уехать в Германию. Татьяна выпросила снимок у Алекса, сначала он отказал, но Татьяна столько канючила, что наконец принес. Их семья…

Татьяна взяла фото, чтобы поставить на прежнее место, и вдруг упала на колени. Слезы потекли сами собой, горячие соленые слезы. О Боже, Боже, стала она приглушенно стонать вперемешку с рыданиями, сделай так, чтобы у них все было хорошо! Иконы в ее комнате не было, как-то она купила одну на базаре, но когда увидела, что Алекс морщится, отнесла обратно. Однако ходить в церковь Алекс ей запретить не мог…

Она лихорадочно вскочила, вытерла слезы и стала одеваться. Вечернее богослужение уже началось, но если поторопиться, она еще успеет…

Глава шестая. Тени

Медленно и величаво они по очереди выходили из-за кулис — первая, вторая, третья, четвертая, становились в арабеск: одна рука простерта вперед, нога поднята сзади, стопа вытянута до предела. Задерживались в этой позе и двигались дальше, все то же самое под ту же, повторяющуюся, мелодию — наверное, прекрасное нуждается в повторе, подумала Марта, — за ними все оставшиеся, первая десятка, вторая, пока все тридцать две не оказались на сцене, тут они быстро перестроились в два прямых ряда и застыли, одна нога слегка согнута, руки скрещены на уровне пояса. Они были как тени, собственно, тенями они и были, плод опиумного дурмана и мук совести Солора, еще немного, и появится Никия, Марте не надо было даже закрывать глаза, чтобы видеть, как она танцует с длинным белым шарфом, кружится, сохраняя равновесие даже в самом головоломном положении. Разве она сама, Марта, не была такой же тенью? Правда, Алекс ее не бросил, не поменял на Гамзатти, и все же она уже давно не чувствовала, что живет. Прогуливаясь вдоль реки Эмбах или по улице Рюютли, сидя на скамейке в сквере или наклоняясь над жасминовым кустом, чтобы так же, как Солор, вдыхать дурманный запах, она оставалась холодной и несуществующей, как Никия. Пока дети были дома, она не ощущала этого так остро, дни были заполнены делами по хозяйству, но теперь все разъехались, Герман и София отправились в Германию, Виктория в Париж, Эрвин в Ревель и даже Лидия укатила с отцом в деревню, Алекс не хотел брать девочку, чтобы не оставить Марту одну, но она настояла, у человека есть только один враг, он сам, а себя Марта давно не боялась, ибо какой смысл бояться того, кого нет? Та, которой она когда-то была, осталась вдали, за годами и километрами, и все, что она еще могла, это вспоминать ту, предыдущую, настоящую, единственную жизнь. Не одна Никия посещала ее, то всплывало в памяти, как Соленый щелкал пальцами и звал: «Цып-цып-цып!», то, как Шаляпин пел «Vieni, o mia vendetta», яснее, чем Эмбах, перед глазами у нее стояла набережная Дона, а во время прогулок по улице Променади мерещилась Тверская. В Нахичевани, во дворе Арутюновых жарили мясо, а на Долгоруковскую неожиданно пришли Менг и Вертц, с дынями под мышкой, и когда другие гости ушли, они с Вертцом, как однажды, остались вдвоем в прихожей, Вертц упал на колени и признался ей в любви, а она — она позволила поцеловать себе руку — самая крупная измена в ее жизни. Потом прихожая на Долгоруковской сменилась на каминную комнату на Большом бульваре, и она пыталась погасить огонь, пожиравший маленького Рудольфа…

Дом, куда она вернулась, так ничего и не купив, был пуст и напоминал заколдованный лес. И мебель, и книги, все застыло, только пыль парила в солнечном луче над столом, и платья шевельнулись, когда она открыла гардероб, чтобы сменить одежду. В гостиной было душно, она распахнула окно, раньше ее ужасно раздражал даже цокот копыт, не говоря о шуме редких автомобилей или галдеже из кафе напротив, но теперь голоса доходили до нее только как тихий, монотонный фон. Она жила словно в глубине большой горы, одна-одинешенька, и существовал лишь один предмет, соединявший ее с окружающим миром, — кресло. Суставы, правда, были уже не такие гибкие, потому она предпочитала сидеть на диване, поджав под себя ноги, но «трон» должен был стоять рядом, в качестве журнального столика, куда можно положить очки и книгу с закладкой. Чем-то ведь надо заполнять время, которое оставалось до того момента, когда ее не будет и физически, поскольку духовно она уже умерла — да, но когда это случилось? Наверное, тогда, когда она поняла, что все повторяется. В отличие от многих, ее не радовало узнавание своего детства и юности в детях, наоборот, чувства, которые таким образом воскресали, ужасали ее своей примитивностью — значит, в мире нет ничего нового, из поколения в поколение все одно и то же — в самом деле, словно тетрадь, полная давно известных, набивших оскомину и, в большинстве своем, бездарных стихотворений.

Папа стоял на перроне и смотрел прямо на Викторию, но не узнавал ее, это было смешно, и Виктория решила его немного подразнить.

— Бонжур, мсье Буридан! Ваша дочь Виктория просила вам передать, что она зацепилась платьем за Эйфелеву башню и поэтому прибудет только через неделю.

Она изменила голос, стараясь подражать Мадлен Рено, и говорила с акцентом, это, кажется, вышло у нее неплохо, поскольку отец несколько секунд таращился на нее, но потом в его голубых глазах появился веселый блеск.

— А что же делать с кексом, который мать испекла по поводу возвращения дочери?

— Может, пригласите меня вместо нее?

— Может.

Отец обнял ее так крепко, что Виктория пискнула.

— Ой, ты обращаешься со мной, как с шестом, к которому подвязывают горох.

— По-моему, ты похожа скорее не на шест для гороха, а на чучело гороховое.

— Ты намекаешь на мою роскошную шляпу? Это последний парижский вопль моды. Не бойся, денег на нее я не тратила, ее мне подарили. Гуляю по Монмартру, останавливает меня некий тип и говорит: я, видите ли, фотограф, мне нужна манекенщица для рекламы шляп. «Ваша голова, — сказал он, цитирую, — прекрасно для этого подходит, она напоминает мне голову Греты Гарбо». Я, кажется, фыркнула весьма презрительно, поскольку он поспешил добавить, что имел в виду только форму черепа, во всем прочем я, мол, дам сто очков вперед этой тетушке. Короче говоря, он столько пудрил мне мозги, что эта пудра уже в голове не помещалась, вылезла наружу и, дабы ее как-то прикрыть, он преподнес мне шляпу. Вместо гонорара.

Отец как будто постарел и стал печальнее, заметила Виктория, продолжая кокетничать. Кстати, у нее настроение тоже было не из лучших, она надеялась увидеть на перроне кроме отца еще одного гражданина мужского пола помоложе, душераздирающие любовные письма которого составили добрую часть ее багажа, — однако Арнольд отсутствовал. Показывать свое разочарование отцу она все же не стала, вместо этого бодро заметила, как, мол, здорово в родном городе, тут можно еще покататься на извозчике, а то в Париже лошадиные силы давно вытеснили из извоза лошадей, и, пока они тряслись по булыжникам в сторону дома, дала основательный отчет о делах Германа и Софии, к которым по пути домой заехала.

— София уже собирает вещи, этот санаторий ей осточертел, и она хочет домой, Герман же чувствует себя в Германии как рыба в воде, его богатая невеста каждые две недели навещает его на машине, как раз была там, когда я приехала, покатали меня, показали рейнские замки.

— Пожениться не собираются?

— Папа, теперешняя молодежь в таких делах не торопится. Сначала Герман собирается переехать в Лейпциг, поближе к невесте. Будущий тесть уже несколько раз говорил, что он с парочкой приятелей хочет построить новое, более современное здание для своего знаменитого издательства, однако они тянули, потому что боялись взять кредит, пока не пройдут президентские выборы — а что, если бы победил этот сумасшедший в коричневой рубашке, тогда непонятно, что было бы дальше. Но все закончилось благополучно, старик Гинденбург остался на посту, так что в самое ближайшее время Герман как автор проекта должен начать переговоры со строительными фирмами, а этого по телеграфу не сделаешь.

— На время отпуска домой не собирается?

— Этим летом точно нет, говорит, хорошо, если удастся на пару дней съездить в Венецию. Как можно вывести из этого, в будущее он смотрит с оптимизмом.

В отличие от меня: я смотрю в него довольно мрачно, поскольку не могу понять, куда пропал Арнольд, добавила она про себя.

Когда они свернули на Променади, лошадь подняла хвост и стала пачкать мостовую, и в то же мгновение начали бить часы на ратуше — и эти два события, плюс то, что в витрине фотографа из соседнего здания до сих пор висел ее портрет, с огромным букетом сирени, полученным по случаю окончания университета, помогли Виктории осознать, что она дома.

Мама стала еще более нервной, жаловалась, что кекс вышел не совсем такой, как надо, зато Лидия прямо расцвела, наверное, влюбилась, подумала Виктория, и так оно и оказалось, едва они вошли в «девичью», как сестра сообщила, что некий швед из социал-демократической партии, который приезжал в Тарту встретиться с единомышленниками, поклялся ей в вечной верности и что теперь она ждет письма из Упсалы. Виктория не стала говорить сестре, что мужским клятвам верить не стоит, поскольку подобное заявление надо было чем-то доказать, а она не хотела признаться, что сама, возможно, попала впросак, наслушавшись красивых слов. Если Арнольд нашел другую, я его убью, подумала она. Или нет, убивать не буду, лучше напишу в Париж фабриканту, который сделал мне предложение, Арнольд позеленеет, когда узнает, что за мной прилетели на личном самолете.

— Виктория!

Голос мамы был почему-то сухим и резким.

— Я забыла тебе сказать, что вчера здесь был твой Лоодер, сообщил, что не сможет тебя встретить, ему надо быть на работе, приехал большой начальник из Ревеля.

Мама упрямо называла Таллин Ревелем и Тарту Дорпатом, и столь же упрямо она не хотела признавать Арнольда в качестве жениха дочери, «мужчина должен быть выше жены, а твой карлик не может даже взглянуть на мир поверх твоей головы», — этой или подобной фразой выражала она обычно свое неудовольствие.

Высказавшись, она пошла ставить кофе, Лидия же продолжила свою исповедь.

— Понимаешь, он женат, но хочет развестись и увезти меня в Швецию.

— А ты?

— А я не знаю.

— Закончи лучше сначала универститет.

— Я его бросила.

— Почему?

— Такой, как я, не место за прилавком аптеки, я такая рассеянная, что вполне могу кому-то вместо аспирина продать мышьяк.

— И что ты собираешься делать?

— Я хотела бы поступить в художественную школу, но не знаю, хватит ли у отца денег. Ты, наверное, не знаешь, у нас опять трудности.

Насколько Виктория помнила, трудности у них были всегда, но теперь все оказалось много серьезнее, отец даже заложил дом.

— Их с Менгом дело не идет, может, его вообще придется ликвидировать, отец ходил в семенной кооператив узнать, не возьмут ли они его на работу, он все-таки опытный специалист, а там у него была бы твердая зарплата, но ему отказали. Мы же оптанты, нас недолюбливают.

— Лидия, не преувеличивай, я никогда не чувствовала никакой нелюбви к себе.

— А почему в таком случае ты выбрала жениха такого же, как ты, из «оптиков»?

На этот аргумент у Виктории ответа не нашлось.

— Виктория, как ты думаешь, может, родители сделали ошибку, уехав из России? Я читала, что там совсем другая жизнь, все люди равны, образование бесплатное, с религиозным мракобесием покончено, а тут… Виктория, у меня такое ощущение, что я задыхаюсь!

Лидия, пожалуй, говорила бы еще долго, у нее, казалось, еще многое было на сердце, но тут позвонили в дверь. Неужели явился, подумала Виктория. И действительно, это был Арнольд, небольшого роста, но всегда в хорошем настроении, уравновешенный, оптимистичный, а сегодня еще как-то по-особому торжественный.

— Марта Карловна, можно, мы с Викторией пойдем немного погуляем?

— Можно, но сначала выпейте кофе.

Отец тоже сел за стол, что было сюрпризом, обычно он средь бела дня кофе с семьей не пил, вечно спешил куда-то, в контору, на склад, в поездку по мызам и хуторам. Прибытие Виктории не могло быть достаточно веским поводом, чтобы сделать исключение, следовательно, Лидия была права, когда говорила, что у отца дела не ладятся.

Арнольд, спокойный Арнольд был сегодня какой-то нервный и все торопился выйти, и Виктория наконец пощадила его. На улице меж тем поднялся ветер, почти такой же, как в Париже, да и небо было серым, серое небо Парижа, только без него самого.

— Я не хотел при всех хвастаться, но знаешь, у меня большие новости…

Ох уж эти мужчины, вечно о работе!

— Меня приглашают в Таллин, предлагают должность заместителя директора в налоговом департаменте. Если ты не передумала, то…

— То — что?

— То теперь мы могли бы пожениться.

Однажды на этой неделе тебе уже сделали предложение, и тоже на мосту, но хотя тот мост и был покрасивее, с памятником Генриху Четвертому посередине, но ты, Виктория, скажешь «да» тут, дома.

Через четыре месяца из Германии вернулась София, в первый же день она пошла в Общество борьбы с туберкулезом узнавать, что стало с ее заявлением. В санатории она выписывала «Постимээс» и недавно прочла в нем, что общество это объявляет конкурс на свободную должность врача. Отправив немедленно заявление по почте, она все последние недели жила в волнении — неужели для нее и сейчас не найдется работа на родине? Из санатория она помимо блестящих рекомендаций привезла с собой такие знания, которых в Эстонии не было ни у кого, неужели они здесь не пригодятся?

Через два часа, возвращаясь домой по осенним мокрым улицам, она не знала, радоваться или грустить? Да, ее приняли — но всего лишь на полставки! Общество сочло правильным нанять на одну зарплату двух врачей, чтобы, как ей сказали, «повысить коэффициент полезности», — сама София подозревала, что дело опять в знакомствах. Все же она будет уже не совсем без доходов, семьдесят пять крон, сумма небольшая, но для одинокого человека достаточно, только вот родителям нельзя будет как следует помогать, это ее огорчало.

Ее настроение улучшилось, когда она подумала о свадьбе Виктории, которая должна была состояться еще до Рождества. Арнольд Лоодер нравился Софии, по ее мнению, Виктории повезло. Ты его любишь, спросила она у сестры тотчас, когда вернулась из Германии и услышала новость, — и Виктория смущенно ответила: «Да…» Вот это, подумала София, самое важное, она тоже никогда не вышла бы замуж за человека, недостаточно ей дорогого, не обязательно питать пылкую любовь, Софии казалось, что слишком сильные страсти могут скорее помешать счастливому браку, но вот симпатия и взаимное уважение — это для совместной жизни необходимо.

Она вспомнила последний вечер в санатории, и почувствовала, что даже сейчас, задним числом, краснеет. Она устроила для наиболее близких коллег небольшой прощальный вечер, они посидели два часа в кафе городка, выпили вина, съели торт, а когда шли в темноте обратно в санаторий, ее начальник, человек не первой молодости, жену и детей которого София неплохо знала, вдруг признался ей в любви. Это было весьма глупо, и все же София почувствовала, что это неожиданное откровение затронуло какие-то до того молчавшие струны ее души. Неужели и она найдет однажды друга и спутника жизни, как Виктория? Что вообще с ними со всеми будет? Отец и мать старели, София буквально ужаснулась, когда их увидела — мать слышала уже совсем плохо, отец же словно сгорбился, наверное, под тяжестью проблем. Однажды, подумала она, настанет день, когда мы будем поддерживать их — так, как они до сих пор заботились о нас. Это была одновременно и болезненная, и радостная мысль — болезненная, ибо подразумевала, что родители будут и дальше стареть и слабеть, а радостная, ибо доказывала жизненную силу их, детей. Нас все-таки целых пятеро, подумала София, и даже если кто-то из нас попадет в беду, другие всегда сумеют помочь.

ЧАСТЬ СЕДЬМАЯ

ЭРМАННО. МАРТ 1933

Глава первая. Форум

Стоя на Капитолийском холме и глядя вниз, на Форум, Герман почувствовал, что он полностью и безоговорочно счастлив. Ранее он только дважды испытывал восторг, равный сегодняшнему, в Париже и в прошлом году в Венеции, теперь, значит, был третий раз. Три из пяти его больших грез исполнились, остались две, Греция и Египет. По правде говоря, надо было начинать с последнего, самой древней цивилизации, и только потом двинуться по времени вперед, но это от него уже не зависело, ему и так повезло, разве мог он лет десять назад, будучи бедным оптантом, надеяться, что доберется до Рима? Даже в студенческие годы это казалось недостижимой мечтой, а теперь молодой архитектор, получивший недавно гонорар за первый самостоятельный проект, был вполне в состоянии кое-что себе позволить.

Рука словно сама собой залезла в карман, чтобы достать сигареты. Закуривая, он отметил, что пальцы дрожат от волнения — все тут было точно так, как он читал в учебниках и излагал на экзамене — точно так и в то же время нет. Он еще не понимал, чем то, что он видит, отличается от того, что он себе представлял, но мысль уже работала над этим, и ничего, однажды он все поймет, даже без участия сознания — до Германа недавно дошло, что так это и происходит, он жил своей жизнью, а его мысли — своей, они, конечно, встречались, но не очень часто, и эти короткие мгновения можно было называть озарением, ибо именно тогда мысль указывала ему на какую-то новую истину.

— Вот эти две колонны под нами — они и есть храм Сатурна?

Взгляд Беттины метался между Форумом и бедекером, который она держала перед собой на уровне глаз.

— Да, или, вернее, его остатки.

Удовлетворенно кивнув — Беттина была очень добросовестной экскурсанткой, — невеста перевернула страницу, Герман же стал разглядывать то, что виднелось на горизонте. Слева, за новой улицей, которую пробил Муссолини, чтобы сделать древние памятники доступными взору, высились монументальные стены рынка Траяна из красного кирпича. Это была одна из немногих почти целиком сохранившихся построек, дававшая некоторое представление о том, каким мощным был Рим две тысячи лет назад. С обеих сторон виа Империале шли раскопки, когда-то здесь находились форумы Цезаря и Августа, и если бы они тут стояли и ныне, рынка за ними, наверное, вообще не было бы видно.

Переместив взгляд немного вправо, Герман некоторое время любовался величественными остатками базилики Максенция, а затем увидел Колизей. Грандиозное сооружение, подумал он сразу, но вот толком разглядеть его было трудно, поскольку амфитеатр был частично закрыт от него каким-то идиотским церковным куполом. Он сделал несколько шагов влево, надеясь таким образом перехитрить клерикального монстра, но безрезультатно — тот прочно стоял между ним и Колизеем. Ну что за скотина построила его в таком месте, выругался Герман про себя. Возможно, он даже слышал имя этого коллеги, но не запомнил, а жаль, поскольку иначе можно было адресовать тому прямо в могилу пару крепких слов. Передвинуться еще больше налево было невозможно, ибо там зияла пропасть, так что Герман отказался от попыток лицезреть Колизей во всей его красе и повернулся вместо этого направо, где на Палатинском холме между вечнозелеными деревьями краснели руины дворца Тиберия.

— Герман! — услышал он снова требовательный голос Беттины. — Взгляни-ка вон туда! Я не понимаю, которые колонны храма Кастора и Поллукса, эти, под нами, или те другие, подальше?

— Те, что подальше, под нами храм Веспасиана.

Беттина пробормотала удовлетворенно: «Ага!» и вновь углубилась в путеводитель, Герман же оставил Палатин — холм был высокий, и большинство императорских дворцов отсюда все равно невозможно было разглядеть — и стал изучать собственно Форум. Первое, на чем остановился его взгляд, был храм Антонина и Фаустины, за колоннами которого виднелась очередная христианская церковь, воздвигнутая прямо на фундаменте древнеримского храма и частично даже встроенная в его стены, короче говоря, для ее постройки было использовано из предыдущего сооружения все, что показалось годным или понравилось архитектору, а прочее устранено — вот только результат оказался кошмарным, два разных стиля никак не подходили друг к другу, — но разве христиане думали о подобных вещах?

— Ну и варвар! — услышал он возмущенный возглас Беттины.

— Кто варвар?

— Муссолини, естественно. Ты видишь это недостроенное здание прямо под нами слева, за аркой Септимия Севера?

— Конечно, вижу, это курия.

— Так вот, оказывается, раньше тут стояла церковь, но Муссолини велел ее снова превратить в курию.

— Варвар не Муссолини, а тот кретин, который перестроил курию в церковь. Муссолини только хочет восстановить справедливость.

— Это с каких пор ты полюбил фашистов? — поддела его Беттина.

— Я люблю не фашистов, а людей, которые уважают архитектуру, — добродушно проворчал Герман в ответ.

Беттина фыркнула, но больше спорить не стала, наверное, не нашла убедительного контраргумента. И какой тут мог быть аргумент? Вандализм может проявляться по-разному, одни дикари ломают все просто потому, что такое действо им нравится, другие же, поскольку считают себя способными создать что-то более ценное.

Он снова посмотрел вниз, на разгромленный, напоминающий брошенную строительную площадку Форум. Три колонны тут, семь там, отдельные стены, но, главным образом, лишь фундаменты — вот все, что осталось от былого великолепия. А ведь когда-то здесь возвышались храмы и базилики, кипела жизнь, ораторы держали речи, ликторы объявляли приговоры, возможно, по камням виа Сакра стучали копытами кони, может, даже ревели слоны, кто знает, как все в точности происходило — но, в любом случае, было людно и шумно, а сейчас царили пустота и тишина, только десяток туристов разгуливал между руинами, да со стороны курии слышались энергичные удары молотком, там продолжались реставрационные работы.

— Ну что, я думаю, с этим мы закончили, — изрекла Беттина, захлопнув путеводитель. — Пойдем в Ватикан?

Герман чуть было не проглотил сигарету — невеста могла иногда вносить совершенно дикие предложения.

— Ты что, смеешься? Я приехал смотреть Рим, а не любоваться задницей папы.

Теперь Беттина рассердилась.

— Прошу при мне о папе неуважительно не выражаться! — отчеканила она.

Беттина была истовой католичкой, и хотя Герман нередко поддразнивал ее по поводу их «грешной связи», где-то существовал предел, переступить который невеста не могла, а может, не хотела.

— Ладно, если эта особа тебе настолько дорога, посетим и ее околоток, — согласился Герман с притворным великодушием, — но только не сегодня. И завтра тоже нет, завтра мы отправимся в Каракаллы. Вот послезавтра — пожалуйста.

Мартовское солнце, которое утром напоминало скорее выкрашенный в желтый цвет кусок льда, начало потихоньку оправдывать свое южное местонахождение, и Герман расстегнул пальто. Он был доволен, что выбрал для путешествия именно это время — в Лейпциге позавчера еще шел снег, — а также тем, что настоял на поезде как средстве передвижения — если бы они отправились в путь на Беттининой машине, как в прошлом году, в Венецию, невеста наверняка стала бы проявлять характер, там ему даже пришлось, как придурку, кататься на гондоле, тут, кто знает, велели бы причаститься в Святом Петре.

— А куда мы сегодня пойдем? — спросила Беттина более миролюбиво.

— Сначала прогуляемся по Форуму, потом поднимемся на Палатин и отыщем дворцы Септимия Севера и Августа, а закончим Колизеем, — решил Герман.

Они уже было свернули на лестницу, ведущую вниз с Капитолия, как вдруг Беттина вспомнила, что не сделала еще ни одного снимка, вытащила из футляра свой дорогой «кодак» и стала регулировать освещение, выдержку, что-то там еще — она обожала всякую модную технику. Герман терпеливо ждал, пока невеста выбирала кадр, и, поправив шарф, сообщил, что готов позировать только при одном условии:

— Если на фото не будет видно ни одной из этих отвратительных церквей.

Глава вторая. Ночь в гостинице

Полежав еще некоторое время рядом с Беттиной, лениво теребившей волосы на его груди, Герман поднялся.

— Пойду к себе.

Ему хотелось, чтобы Беттина стала уговаривать его остаться, но этого не произошло — фрейлейн Видлинг любила удобства и спать вдвоем под одним одеялом ей было не по вкусу.

— Может, ты хочешь воспользоваться моей ванной? — спросила Беттина, наверное, ее мучила совесть за то, что жених вынужден жить в комнате подешевле.

— Мне вполне достаточно умывальника.

— В таком случае брось мне, пожалуйста, второе одеяло.

Наполовину одетый Герман огляделся.

— А где оно?

— В шкафу, на верхней полке.

Бросать одеяло Герман все же не стал, а накрыл им невесту. Беттина, увы, его навыками как камердинера осталась недовольна, она села в постели, стала разглаживать одеяло то тут, то там, потом взяла подушку, взбила ее, положила обратно и стала ерзать в поисках наиболее удобного положения.

Принцесса на горошине, подумал Герман.

После долгого барахтанья Беттина наконец угомонилась, закрыла глаза, и на ее лице появилась блаженная улыбка.

— А кто запрет дверь? — спросил Герман с усмешкой.

Беттина громко вздохнула.

— А нельзя подсунуть ключ под дверь? — спросила она сонно.

Герман не стал даже пробовать, и так было видно, что из этого ничего не получится — ключ был крупный, массивный, вроде того, который запирал у них дома в Тарту сарай.

— Раз так, то придется встать, — сдалась Беттина. — Брось, пожалуйста, пеньюар.

На этот раз Герман поступил точно так, как его просили. Розовый шелковый халат перелетел через половину комнаты и приземлился на голове Беттины. Фрейлейн Видлинг вздрогнула и подскочила.

— Это так обращаются с любимой невестой? — спросила она резко.

— Ну, если невеста не соизволивает даже проводить любимого жениха до двери… — отпарировал Герман.

Беттина моментально скорректировала поведение, надела пеньюар, сунула ноги в такие же розовые тапочки, подбежала к Герману и прильнула к нему.

— Ты меня любишь? — шепнула она.

— Как петух любимую курицу, — усмехнулся Герман, поцеловал ее в лоб и вышел, пока на него не накинулись с кулаками.

Его комната была недалеко, на том же этаже в конце коридора, меньше, чем Беттинина и без удобств, но Герману на это было наплевать — главное, что за нее он смог заплатить сам. В прошлом году в Венеции он поддался уговорам Беттины и позволил той заплатить и за его номер в дорогом отеле, с ванной из розового мрамора, в которую Герман так и не смог заставить себя влезть. Да, его ожидал неравный брак, но в этом присутствовал и некоторый стимул — надо было доказать Беттине, что он не неудачник, что просто дурная судьба его низвела в экономическом смысле настолько ниже Видлингов, ведь если бы не революция, они остались бы в Москве, и тогда он был бы, возможно, даже богаче Беттины.

В комнате было холодно, итальянцы топили плохо, стараясь пережить свою короткую зиму без особых затрат, Герман быстро разделся и залез под одеяло. Было тихо, однако сон не шел, голова бурлила от впечатлений. Он взял лежавшую на тумбочке пачку сигарет, вынул одну, последнюю, закурил, попытался нащупать пепельницу, но та, увы, осталась на столе. Вставать было лень — можно было использовать в качестве пепельницы пустую пачку для сигарет. Перед глазами все плыли стены мавзолея Августа и огромная арена Колизея —

он и представить себе прежде не мог, что та такая большая. И насколько высоки ступеньки на Форуме — судя по ним, римляне были крупными сильными мужиками, такими, как Марк Аврелий.

Он нервно стряхивал пепел в псевдопепельницу. То, что он увидел сегодня, поставило под сомнение все его прежние профессиональные взгляды. Раньше ему казалось, что архитектура, как и цивилизация вообще, развивается, теперь он был уверен, что дело обстоит ровно наоборот. Какими жалкими, примитивными казались современные здания в сравнении с римскими! Нет, архитектура деградировала, в ней не осталось мощи, величия, динамики. Какой смысл в потугах Гроппиуса и Ле Корбюзье? Упрощение никуда не ведет, с помощью одних лишь горизонтальных и вертикальных линий можно спроектировать только конуру для пса. Арка и колонна — вот два необходимых элемента, чтобы избежать монотонности. Конечно, можно было украсить здание еще больше, сложнее, как это делали мастера югенда, но там появлялась опасность застрять в деталях, стать чересчур орнаментальным, женственным. Прочность, целесообразность, красота — вот правильная формула, и придумал ее не кто другой, как римлянин.

Фантазия заиграла, он стал представлять, как бы он обустроил Тарту, — но с этим сразу возникли трудности, Тарту был слишком маленьким, для него не годились сильные энергичные линии, чтобы их применить, надо было сначала расширить город, например, построить на другом берегу Эмайыги зеркальное отражение Ратушной площади. Или в восточном конце Тоомемяги высокую доломитовую лестницу, а от нее — прямой проспект к вокзалу. Но что делать с самим зданием вокзала, самым что ни есть деревянным?

Таллин предлагал воображению более широкие перспективы. Брат Эрвин как-то ребенком сказал, что Эстония — это страна возможностей, потому что там ничего еще нет, все придется создавать самим. С Таллином дело обстояло не совсем так, этот город имел довольно привлекательный средневековый центр, но то, что эту сердцевину окружало, можно было с легкой совестью сравнять с землей, ценного там было крайне мало, в основном, только жалкие деревяшки, вместо которых можно было построить современный город, в духе османского Парижа. Следовало только сохранить стилистическое единство, например, вокруг нового города тоже построить стену, естественно, не совсем настоящую, на дворе все-таки двадцатый век, разбойников бояться не надо, а в виде жилых домов, из ряда которых время от времени выдвигаются некоторые повыше — вроде крепостных башен. Осталось решить, какую планировку использовать, Гипподама или…

Он и не заметил, как задремал, и проснулся от жгучей боли — горящая сигарета выскользнула из пальцев прямо на грудь. Завопив, он вскочил и стал панически искать сигарету в постели — в итоге она оказалась и вовсе на полу, наверное, он смахнул ее туда первым резким движением. Дрожащими пальцами он сунул окурок в пустую пачку и смял ее, чтобы ни одна искра не выбралась. Сердце колотилось — так и сгореть заживо недолго.

Его вопли тем временем были услышаны, по коридору приближались торопливые шаги, затем постучали в дверь.

— Синьоре Буридано!

Итальянцы, прямо как латыши, коверкали фамилии, вот и он был вписан в полиции в регистрационный лист как Эрманно Буридано.

Герман подошел к двери и приоткрыл ее. В коридоре стоял портье и подозрительно глядел на него — с чего это чужестранец орет посреди ночи? Эстонский паспорт Германа не нравился итальянцам, все рассматривали этот документ с недоверием и более-менее успокаивались только после того, как он тыкал пальцем в штамп, свидетельствующий о немецком виде на жительство.

По-немецки портье не говорил, но по-французски немного понимал, так что Герман извинился и соврал, что видел дурной сон.

Когда портье ушел, он запер дверь, забрался обратно в постель и заснул, даже не пытаясь вспомнить, над чем давеча размышлял.

Глава третья. QUO VADIS?

Едва Герман успел извлечь из кармана блокнот, чтобы набросать в нем контуры терм Каракаллы, как из кустов вылез какой-то человек в лохмотьях и с длинной бородой, торопливо приблизился и протянул руку, добавив к этому и так понятному жесту несколько слов на итальянском. Беттина реагировала отчужденно, но Герману стало мужика жалко, он вытащил кошелек и высыпал на его ладонь несколько монет. Тот поклонился, поблагодарил возвышенно: «Grazie, Signore! Mille grazie!» — и исчез так же внезапно, как и появился.

— Уйдем отсюда! — потребовала Беттина. — Я боюсь! Меня предупредили, что тут можно напороться на грабителей.

— Средь бела дня? — буркнул Герман саркастически.

Беттина умолкла, но, пока Герман рисовал, все время испуганно озиралась кругом. Настоящая же ссора возникла, когда оказалось, что Герман не собирается ограничиться рассмотрением стен извне, а хочет пройти дальше, туда, где когда-то находились калдарии и фригидарии.

— У нас и так мало времени, неужели ты собираешься тратить полдня на развалины какой-то бани?

— В эту баню, между прочим, вмещалось одновременно шестнадцать тысяч человек, — прорычал Герман уже весьма злобно. — А облицована она была мрамором. Ты знаешь ныне хоть одного государственного мужа, который так заботится о своем народе?

— Гитлер обещал, что он будет.

— Гитлер? Пока что, вместо того, чтобы строить, он разрушает.

Старый Видлинг был убежден, что Рейхстаг велел поджечь сам Гитлер, и Герман разделял его точку зрения. Вообще было противно думать, что человечек, которого он, Герман, по сей день считал душевнобольным, стал канцлером, — но так оно было, и с этим фактом пришлось примириться. Больше мне Майеру замечания делать не стоит, подумал Герман горько. Майер, один из его каменщиков, состоял в национал-социалистической партии и для пролетария вел себя весьма нагло. Он не был плохим работником, но не выносил, когда кто-то делал ему замечание. Однажды, во время последней предвыборной кампании, они с Германом сильно поссорились, Майер обклеил забор вокруг стройплощадки картинками с рожей Гитлера, и Герман велел их сорвать. «Чем?» — спросил Майер. «Да ногтями», — посоветовал Герман вежливо.

Беттина снова умолкла, на этот раз довольная — невеста тоже терпеть не могла Гитлера. Как всякий богатый человек, она боялась, что новая и непонятная власть может разрушить ее благополучие.

Нарисовав еще несколько деталей, Герман с сожалением закрыл блокнот — это сооружение, по его мнению, стоило больше, чем вся современная архитектура.

— Где-то тут должна быть гробница Сципиона, — сказала Беттина, когда они снова вышли на ведущую к термам аллею пиний.

Гробница так гробница, подумал Герман умиротворенно. Погода была еще теплее, чем вчера, и он похвалил себя за то, что осмелился оставить пальто в гостинице, правда, утром, когда они вышли, в пиджаке было прохладно, зато сейчас — в самый раз.

Гробницу Сципиона они так и не нашли, она затерялась где-то между резиденциями посольств, и ни один указатель ее существования не подтверждал. Пройдя немалое расстояние вдоль стены Аврелия, они вышли к арке Друза.

— Не упал бы Друз с коня и не погиб, возможно, Римская империя держалась бы по сей день, — стал Герман фантазировать.

Беттина опять уткнулась в путеводитель.

— Где-то здесь должна начинаться виа Аппиа, — сказала она.

— Наверное, это она и есть, — заметил Герман, указывая на узкую улицу, выходящую за пределы города. Она была вымощена гладкими камнями, отшлифованными за века ногами пешеходов и копытами коней.

— Правильно, — кивнула Беттина. — Пойдем по ней?

— Куда? В Капую? — сыронизировал Герман.

— Почему в Капую? Я хочу посмотреть катакомбы.

Герман заколебался — катакомбы его напрочь не интересовали, но он не хотел постоянно противоречить невесте.

— А мавзолей Цецилии Метеллы находится тоже где-то там? — спросил он.

Беттина полистала путеводитель.

— Да, как раз рядом с катакомбами святого Себастиана.

Путь был длинным и скучным, с обеих сторон вид закрывала высокая каменная стена, за которой прятались виллы богатых владельцев латифундий. Скоро выяснилось, что автор путеводителя весьма вольно обращался с расстояниями — по карте они давно должны были дойти, а впереди все еще не виднелось ничего, похожего на мавзолей или на катакомбы.

— Может, повернем обратно? — предложил Герман.

Беттина взорвалась:

— Конечно, по своим римским развалинам ты готов бродить часами, а когда я один-единственный раз хочу посмотреть что-то, что меня интересует, ты сразу начинаешь брыкаться.

Герман смутился — до сих пор нога в теплом климате вела себя очень даже прилично, но этот марш-бросок для нее был чересчур. Однако делать было нечего, если он приведет этот аргумент, он даст в руки Беттины сильный козырь на всю оставшуюся жизнь — видишь, какая я великодушная, вышла замуж за инвалида.

Беттине и самой приходилось нелегко, высокие каблуки, без которых подобные дамочки из дому носа не высовывают, на каждом шагу застревали в промежутках между камнями. К тому же и пальто она оставить дома не решилась и хотя и расстегнула его и распахнула, все равно раскраснелась, как гранат.

— Тебе же самой трудно, — сказал Герман сочувственно.

Беттина гордо подняла голову.

— И что с того? Разве Иисусу Христу было легко, когда его вели на Голгофу? Да и Петру было непросто, он ведь знал, что если не сбежит из Рима, его убьют, и все же остался. Возможно, где-то примерно здесь они и встретились.

— Кто?

— Как кто? Иисус и Петр, естественно. Ты не помнишь, как Петр, уходя по виа Аппиа из Рима, увидел Иисуса, и тот у него спросил: «Камо грядеши?»

— Насколько мне известно, Иисус к тому времени был давно мертв.

— Ну как ты не понимешь! Это же было чудо!

— Ах чудо…

Некоторое время они молча брели по дороге, затем Герман сказал:

— Все равно я не могу понять, как это ты и с тобой вместе полмира никак не может жить без этих двух евреев.

— Каких двух евреев?

— Да Иисуса и Петра! Они ведь оба евреи, как и остальные апостолы. Почему вы не хотите жить своей жизнью, почему все киваете на них?

— А вот теперь ты говоришь, как Гитлер, — обиделась Беттина.

— Ничего подобного. В отличие от Гитлера я против евреев ничего не имею. Ну, возможно, они считают себя немного более умными, чем это есть на самом деле, — но верно и то, что они отнюдь не дураки. Однако почему мы должны поклоняться их святым, вот этого я не понимаю.

— Потому что эти святые показали миру, как правильно жить. Рим погряз в безнравственности и вражде, а они сказали — люби своего ближнего.

— И много ты видишь вокруг себя этой любви к ближнему?

— Нет, не много. Но важно ведь не то, что нас окружает, а идеал, к которому мы стремимся.

Герман призадумался.

— По моему мнению, — сказал он через некоторое время, — такая неизбирательная любовь идеалом быть не может. Зачем мне любить каждого негодяя или убийцу? Вполне достаточно, если я люблю ближних в прямом смысле слова — отца, мать, брата, сестер. И жену.

Беттина промолчала.

Когда они дошли до катакомб, Беттина еле волокла ноги. Пальто она сняла давно, Герман набросил его на руку, но и так блузка невесты вся пропотела. Герман тоже чувствовал, что еще немного, и нога ему откажет, но, несмотря на это, старался сохранить беззаботный вид, тихо насвистывая что-то из «Трубадура».

— А ты вместе со мной не спустишься? — спросила Беттина плаксиво.

— Куда? В катакомбы? Нет, не спущусь.

Они разошлись, Беттина заковыляла к воротам, ведущим в катакомбы, Герман же от мысли, что выдержал испытание, словно налившись новой силой, прошел еще немного дальше, к мавзолею, напоминающему огромную шахматную ладью. Дойдя, он закурил, размышляя над тем, какой же силы должна быть любовь, в память о которой воздвигли такой гигантский монумент, затем сорвал ветку с растущей у дороги мимозы и вернулся.

Скоро пришла и Беттина.

— Ну как, интересно было? — полюбопытствовал Герман с мягкой иронией.

— Да, там была одна скульптура Бернини, вернее, не совсем его, а высеченная по его эскизам, — стала храбро рассказывать Беттина, но вдруг громко заплакала.

— Герман, посмотри! — сказала она и стащила одну туфлю — пятка кровоточила.

Герман постарался утешить невесту как мог, обнял ее, поцеловал и наконец сунул ей под нос ветку мимозы. Последнее даже вызвало у Беттины улыбку, правда, весьма озабоченную.

— Как мы отсюда выберемся?

Им повезло: вдали появилась машина, при приближении оказавшаяся такси. Перед катакомбами машина остановилась, и из нее вышли четыре монахини.

— Я заплачу, — сказала Беттина, залезая на заднее сиденье.

— Плати, если хочешь, — великодушно согласился Герман.

Глава четвертая. Последний римлянин

Как плохо сконструирован человек, подумал Муссолини, спрыгнув с Фру-Фру. Чего ради он должен все время есть, почему бы ему не жить одним воздухом да водой? А если уж никак, ну никак не обойтись без еды, почему тогда нельзя было соорудить его пищеварительный тракт из более прочного материала? Смехотворно называть столь бездарное произведение, как человеческий организм, достижением высшей силы — это был ее провал. «Садитесь, Бог. Оценка — неудовлетворительно. Вас оставляют после уроков и на второй год. Если это не понравится вашему отцу, он может забрать вас из школы». Муссолини гомерически рассмеялся, представляя, как Господа Бога с позором выгоняют из Вселенной. Вот был бы удар для старика Пия!

Все еще в хорошем настроении он перепоручил коня Бруно, дабы сын повел того в конюшню, сам же вошел в дом. Лестница виллы Торлония трещала под его сапогами, когда он размашистыми шагами поднимался на второй этаж. Ракеле и Витторио уже сидели за столом, Романо еще спал. Подумав о своих детях, Муссолини почувствовал удовлетворение — он, сын кузнеца, справился со своей работой лучше господа Бога, мальчики были молодцами, девочки — красавицами, особенно Эдда.

— Что тебя веселит? — спросила Ракеле, ставя перед ним бульонницу.

— Галеаццо вчера сказал, что Стараче хочет переименовать Монблан в Monte Mussolini. Не смешно ли? — сымпровизировал Муссолини — он не хотел посвящать жену в свои богохульские мысли, она бы их не одобрила.

— Не переусердствуют ли? — засомневалась Ракеле. — Уже это новое времяисчисление многим не нравится, жена садовника вчера возмущалась, как можно так поступать с Иисусом, разве мало того, что его распяли?

— У каждого нормального народа свой календарь, — объяснил Муссолини добродушно, — у евреев, у китайцев, даже у турков. Чем мы, итальянцы, хуже? Мы начали новую эру, и нам надо эту эру как-то обозначить.

— Да, но люди привыкли, — беспомощно возразила Ракеле. — Еще смеяться будут…

— Кто будет смеяться? Camicie nere? Popolo di Roma. Да они были бы счастливы, если бы Лондон переименовали в Сан-Бенито, а Париж…

Он не сумел придумать сразу новое название для Парижа, но ему пришел на помощь Витторио.

— …в Сан-Муссолино.

— Браво, Витторио! — захохотал «Муссолино» и вытащил из кармана секундомер. — Silenzio! Отец начинает завтракать.

Витторио и подоспевший Бруно застыли, Ракеле печально улыбнулась — все знали, какие мучения доставляет ему каждая трапеза или, вернее, то, что за ней последует. Разве это жизнь — ни тебе прошютто и салями, ни моцареллы и горгонзолы, не говоря уже о джелато и тирамису, только бульон с пастой, немного овощей и фруктов — все. Но выказывать ничего было нельзя, мальчики должны учиться на его примере тому, как себя ведет настоящий римлянин, как он терпит боль, с улыбкой на устах — вот для чего затеян весь этот театр.

— Внимание! Приготовиться! Начали!

Он включил секундомер, схватил бульонницу и осушил ее одним глотком. Дальше шел шпинат — какая гадость!

— Брава, Ракеле, шпинат изумительный!

Секундная стрелка бежала, куча шпината, напоминающая зеленые водоросли, уменьшалась стремительно. Восхищенные взгляды сыновей и озабоченный жены следили, как он героически бросает в рот то, что через четверть часа начнет грызть его изнутри. Фругони сказал — нервы. Возможно, профессор прав, ибо когда у него случился самый страшный приступ? Верно, после убийства Маттеотти, тогда он целый месяц лежал в постели и мучился. Он такого приказа не отдавал, он даже не намекал, что Маттеотти ему надоел, и все же убийство приписали ему. Конечно, то было дело рук чернорубашечников, что спорить, — но почему он должен отвечать за каждого чересчур усердного болвана?

Да, ну и что с того, что нервы? Что он мог с этим поделать? Подать в отставку? Невозможно, даже если бы он этого желал. Что тогда будет с Италией? Он превратил эту страну в цветущий сад, осушил болота, построил автострады, воздвиг новые больницы, школы, разбил в пух и прах мафию, заставил поезда идти по расписанию с точностью до минуты и откопал древние памятники, вернув Риму часть его давнишнего величия, — кто сможет продолжить его дело?

— Стоп! Время истекло.

Он гордым жестом отодвинул почти пустую тарелку.

— Видели, ребята? Три минуты на завтрак, и не секундой больше. В жизни нельзя терять ни одного мгновения.

Кофе ему тоже не полагался, он резко встал, поцеловал Ракеле в щеку, похлопал Витторио и Бруно по плечу и помчался одеваться.

Как только виа Номентана осталась позади, Муссолини велел свернуть налево, он не любил ехать по Квириналу, поскольку тогда ему пришлось бы проследовать мимо жилища «бесполезного гражданина». Витторио Эммануеле, правда, был достаточно разумен, чтобы предпочитать занятия нумизматикой политическим интригам, но иных достоинств у него не обнаруживалось — король терпеть не мог Муссолини, и приходилось признать, что антипатия была взаимной. Чего ради он должен был, пусть даже и формально, согласовывать все свои решения с некой несуществующей личностью? Два раза в неделю приходилось откладывать все важные дела и являться на Квиринал, чтобы предстать перед этим тунеядцем — зачем? Если французы и немцы могли жить без монарха, почему этого не могли итальянцы? Так что когда Стараче приказал писать в газетах Duce с большой буквы и regno — с маленькой (чем он, конечно, болезненно задел короля), Муссолини только хихикал.

Когда он ехал вниз по виа Национале, его настроение улучшилось — боль прошла, сегодня она и не была слишком уж сильной, а когда Муссолини увидел улицу, украшенную его портретами и лозунгами: «Duce con noi!», то и вовсе забылась. Людей сейчас, рано утром, было мало, но пара дворников, увидев его машину, приняла стойку смирно, а один даже помахал ему метлой. Муссолини знал, что это не лицемерие, народ его по-настоящему любил, любил как друга, брата и отца — и почему бы не любить, разве он мало для него сделал, ни одна корпорация не имела права поднять цены без его согласия, он платил вполне нормальную пенсию и пособие по безработице. И как он мог иначе, он же сам был из рабочей семьи, сын кузнеца, вся разница между ним и отцом была лишь в том, что отец ковал железо, а он родину, превращая ее в монумент, которым могли бы восхищаться грядущие поколения.

Светило солнце, перед зданием банка росли пальмы, поворот направо, поворот налево, небольшой круг по площади Венеции — шофер знал, что Муссолини хочет каждое утро хотя бы одним глазком взглянуть, как продвигаются раскопки на императорских форумах — и, наконец, палаццо. Чернорубашечники приветствовали его жестом д`Аннунцио — будут ли книги Габриеле читать через сто лет, Муссолини уверен не был, но характерным движением руки тот себя в историю вписал, даже Гитлер, маленький плагиатор, его перенял.

Дойдя до зала Маппамондо, Муссолини жадно набросился на газеты. Первым делом он схватил «Американ Юниверсал Сервис Пресс» — вышла ли его статья? Да, она там была, как всегда, на самом видном месте. Он медленно прочел перевод, его английский, правда, был не так хорош, как французский или немецкий, но достаточен, чтобы понять, правильно ли переданы его мысли.

Дочитав, он удовлетворенно отложил газету. В чем-в чем, но в глупости его обвинить не мог никто. Разве с того самого момента, как он пришел к власти, он не пытался объяснить всему миру, что условия Версальского договора несправедливы, что нельзя унижать Германию, ставить ее на колени, обрекать на нищету? Но поди убеди эгоистичных французов в чем-то, что может нарушить их покой рантье. Жалкий народ мелких лавочников.

И к чему такая политика привела? Он, как всегда, оказался прав — в Берлине к власти пришли те, у которых в сердце горел огонь мести. Мог ли усатый болван, который считал себя учеником его, Муссолини, стать опасным для Европы? Конечно, мог, потому что за ним стояла великая Германия, великая, естественно, не культурой, а численностью — но это-то как раз и важно. Германские варвары и раньше нарушали покой южной Европы, Италии в том числе, а сегодняшний рейх — это уже не богатая и довольная собой пивная империя Бисмарка, а разоренная страна, такая же бедная, как Италия десять лет назад, когда он пришел к власти. Бедность же всегда опасна, но разве англичане и французы это понимали? Парламентский строй лишил эти народы последних остатков способности мыслить — ибо для мышления нужны личности, парламентаризм же благоприятствует посредственностям.

У него ситуация была получше, ему не надо было бояться депутатских истерик — вот для чего служил закон о запрете партий. Ему навсегда запомнились слова Чемберлена: «Главное, чтобы мы, орлы, между собой договорились, а птицы помельче полетят за нами». Это можно было истолковать как единство великих людей, а можно было — и как великих держав. Таковых в Европе было четыре: Италия, Англия, Франция и Германия, и договор между ними был единственным, что могло бы гарантировать мир.

Проект такого пакта у него был заготовлен, вчера он дал его перепечатать, сегодня надо было сделать последние уточнения. Он позвонил, и когда Наварра вошел, махнул ему рукой — орать на весь огромный Маппамондо было трудно, поэтому он пользовался языком жестов.

Наварра ушел и сразу же вернулся с папкой в руках. От письменного стола его отделяло метров двадцать, и все время, пока он одолевал это расстояние, Муссолини, как всегда в минуты ожидания, вспоминал про Арнальдо. Какая непонятная штука — жизнь! Из его тела было вытащено штук сорок минных осколков, в течение трех недель по две операции за день, на него совершили четыре покушения, даже задели его нос, но, несмотря на все это, он сидел здесь и правил страной, а вот его брат, добродушный скромный Арнальдо, был уже целый год как мертв.

Наварра положил проект на стол и сказал, что прибыли первые посетители.

— Кто там?

— Руджеро.

— Пусть войдет.

Он сам велел вызвать Руджеро из Аддис-Абебы, время настало, дольше медлить было нельзя. С первого же дня прихода к власти Муссолини только и думал, как бы возродить империю, но в то время это было невозможно, сначала следовало поставить на ноги государство. Теперь эта цель была достигнута, и можно было двигаться дальше.

Руджеро, войдя, выбросил вверх руку немного неуклюже — военные так и не привыкли к новому приветствию. Муссолини не торопился, дал Руджеро немного потомиться, притворяясь, что читает проект. Наконец он поднял голову и, словно сейчас только заметив военного атташе, жизнерадостно выскочил из-за стола.

— О, Витторио! Любимец негритянок!

Руджеро засмущался — именно этого Муссолини и добивался. Он велел атташе сесть, сам же стал расхаживать перед ним взад-вперед, одновременно знакомя его со своим планом.

— Понимаешь, Витторио, нет великой державы без колоний. Земной шар поделен несправедливо, англичане и французы захватили все лакомые куски, а мы с немцами сидим на мели. Такое положение дел совершенно возмутительно. Они словно господа, а мы — пролетариат. Подобное неравенство я дальше терпеть не намерен. Италия должна вернуться в семью великих держав.

Он рассказал Руджеро об экономических успехах последнего времени, похвалил воздушный флот, оговоривишись, что тут он, может, и не самый беспристрастный оценщик, поскольку один из шести его министерских портфелей как раз по ведомству авиации, но как премьер он может все-таки быть своим подчиненным доволен (Руджеро волей-неволей рассмеялся), а потом приступил к главной теме — завоеванию Абиссинии.

Руджеро сразу вспотел, было видно, что идея эта ему не очень по душе, но спорить не стал, не хватило смелости. И с такими людьми мне придется создавать империю, подумал Муссолини удрученно, даже Микеланджело был нужен мрамор, чтобы высекать скульптуры, а что можно высечь из таких трусов? Только группу Лаокоона.

Когда он спросил мнение Руджеро о своем плане, тот стал с притворным восхищением его хвалить.

— Можем ли мы наткнуться на какие-то трудности? — спросил Муссолини.

— О нет, нет! — Несколько раз нервно сглотнув, Руджеро наконец с трудом выдавил: — Разве что климат. Ну и Хайле Селасси.

— Он что, действительно так популярен среди своих негров? — поинтересовался Муссолини.

Руджеро подтвердил это судорожным кивком.

— И нет ни одного племенного вождя, который его недолюбливал бы?

— Ну, такие, конечно, найдутся.

— Так в чем же дело?

И он послал атташе в кассу за деньгами, выделенными на подкуп вождей.

После сорок третьей аудиенции Муссолини сделал Наварре знак: баста! Проект четырехстороннего пакта он в промежутках между встречами успел отредактировать и отправить на перепечатку, после обеда к нему был приглашен французский посол, которому он хотел передать текст первому. Теперь был самый удобный момент ознакомиться с письмом Рендзетти, Муссолини заметил его сразу, как только сел за стол, но нарочно оставил на то время, когда первый поток посетителей иссякнет и появится возможность сосредоточиться. Рендзетти был его доверенным лицом в Германии, и к его посланиям Муссолини относился с особым вниманием — Рендзетти единственный предугадал победу Гитлера на выборах.

На этот раз он писал, что Гитлер собирается последовать примеру Муссолини и не исключено, что буквально завтра (то есть сегодня, отметил Муссолини машинально), канцлер может попросить у рейхстага чрезвычайные полномочия. Что дело к этому идет, Муссолини стало ясно сразу после поджога рейхстага — иначе зачем эта оперетта? Дальнейшие шаги Гитлера можно было представить без особых раздумий — запрет остальных партий, сосредоточение власти в руках национал-социалистов, широкая программа общественных работ, необходимая для борьбы с безработицей, постройка мостов, автострад и так далее. Все указывало на то, что Муссолини может быть доволен: его идеи стали завоевывать мир. Разве и Черчилль не сказал: «Будь я итальянцем, я надел бы черную рубашку».

Но смогут ли немцы, народ дикий, провести принципы фашизма в жизнь таким образом, чтобы их не скомпрометировать? Ведь весь их национал-социализм был словно бунтом выскочившего из средневекового эпоса племени древних германцев. У немцев не было вкуса, а вкус, по мнению Муссолини, был необходим в любой области жизни. Разве можно доверять человеку, любимый композитор которого Вагнер?

Конечно, великие люди могли иногда и бросить перчатку установившимся традициям — как он сам, когда надевал с фраком гетры, специально, чтобы немного подразнить буржуев. Однако у Гитлера чувство юмора отсутствовало напрочь, он на полном серьезе считал нордическую расу выше остальных — если так, то самый развитый народ в мире должен был жить в Лапландии.

И потом этот антисемитизм… На этот счет Муссолини мог только презрительно буркнуть: ну и параноик! Наверное, у немцев был по отношению к евреям комплекс неполноценности — у потомков римлян такового, естественно, не наблюдалось.

Оставалась одна надежда — попробовать Гитлера немного обтеcать. К счастью, тот относился к Муссолини как к гуру, даже попросил несколько лет назад в подарок его фото с автографом. Муссолини тогда, конечно же, отказал, что, учитывая причуды человеческой души, должно было еще более увеличить почтение Гитлера.

Он взял ручку и написал Рендзетти письмо, в котором попросил предупредить Гитлера — с антисемитизмом тот далеко не пойдет, это настроит против Германии всю мировую плутократию, а также местных христиан.

Закончив послание, он его перечел и остался доволен — его стиль за время служения государству не пострадал, он все еще писал длинными красивыми периодами. Нечего удивляться, что большинство мировых политиков так уважительно относилось к его мыслям. Может, настанет час, когда и в Англии к власти придут фашисты?

Он сложил письмо, сунул в конверт, позвонил, и когда Наварра открыл дверь, подал ему знак — зови следующего.

После обеда начались боли в животе, Муссолини втиснулся глубоко в кресло, согнул ноги в коленях и прижал к животу, но ничего не помогало. Может, они мне врут, и это все-таки рак, подумал он, но сразу рассердился на себя из-за мимолетней слабости. Римлянин не боится ни боли, ни смерти, римлянин принимает их с высоко поднятой головой и улыбкой на устах. «Послушай, ты, противный краб, что ты там ковыряешь?» — стал он подразнивать своего оппонента и притронулся к больному месту. «На, хватайся за палец, я тебя вытащу и сварю!» По поводу смерти вообще волноваться не стоило, все равно умрут все, и Гитлер, и Франко, и Чемберлен, и Сталин — если что-то и стоило волнений, то только бессмертие.

Через четверть часа боль ослабела, остался только легкий фон, на что не следовало обращать внимание. Муссолини хотел уже продолжить работу, когда вдруг вспомнил Кларетту. Зеленые глаза девушки мерещились ему часто, Кларетта была как бы земным воплощением той абстрактной любви, которую к нему питал popolo di Roma. Во время их первой встречи, на берегу, девушка буквально дрожала, Муссолини еще спросил у нее, не холодно ли ей, но она честно ответила, что причина ее трепета — он, дуче.

Он взял трубку и велел соединить себя с квартирой Петаччи. Девушка была дома, Муссолини иногда казалось, что она вообще не выходит, боясь пропустить момент, когда зазвонит телефон и ее позовут в палаццо Венеция.

Через три четверти часа Кларетта уже стояла рядом с ним у окна, выходившего на внутренний дворик. Черные волосы девушки были красиво подстрижены и причесаны, а зеленые глаза сверкали, как у кошки.

— Правда ли, дуче, что вы одной силой взгляда остановили поток лавы?

Муссолини усмехнулся — ну да, пару лет назад он ездил смотреть на извержение вулкана, которое прекратилось на его глазах, журналисты подали это как достижение его сверхчеловеческой воли, что, конечно же, было преувеличением, однако Муссолини нравилось думать, что, возможно, в его взгляде действительно есть нечто магнетическое.

— Кларетта, вы верите тому, что пишут газеты?

Эта добродушная шпилька вогнала девушку в краску, и Муссолини продолжил:

— Конечно, это не так, но, признаюсь тебе (он словно само собой перешел на «ты»), иногда я жалею, что не обладаю подобными способностями. Мы должны быть достойны наших предков, но так ли это? Куда пропали бесстрашие римлян, презрение к смерти? Я вижу вокруг себя только bevitore и buongustaio. Итальянцы размякли, деградировали, они стали рабами удовольствий. Мы должны это преодолеть, должны построить новую Италию, страну мужественных мужчин и женственных женщин. Сверхчеловек — вот та цель, к которой я стремлюсь.

Кларетта слушала как зачарованная, на ее лице отражалось такое восхищение, что Муссолини на мгновение действительно почувствовал себя всесильным. Он говорил еще какое-то время, прочел девушке наизусть одну оду Кардуччи и спровадил ее — больше пятнадцати минут из рабочего дня он для себя урвать никак не мог.

В следующий раз я ее возьму, подумал он, снова садясь за стол.

Он работал, пока не стемнело, и еще долго после этого и вернулся на виллу Торлония только в час ночи.

Глава пятая. Латеранский мир

Как только они дошли до площади Святого Петра, Беттина заохала и заахала и потребовала, чтобы Герман разделил ее восторги. Беттине нравилось все: и сам собор, и колоннада Бернини, и особенно, конечно, купол Микеланджело. Интересно, подумал Герман, если бы она не знала, кто автор купола, она так же его расхваливала бы? Хотя, учитывая вероисповедание Беттины, главный храм католиков в любом случае должен был внушить ей почтение.

Германа зрелище оставило равнодушным. Возможно, если бы они пришли сюда в первый день, в его душе тоже что-то всколыхнулось бы, но теперь нет. Возникло желание придраться ко всему, как к самому собору, так и к колоннаде, первый, по его мнению, был неуклюжим, вторая чересчур помпезной…

— Посмотри, как третий этаж собора выпадает из ансамбля, — сказал он невесте, — а вспомни Париж. Парижские мансарды намного более элегантны.

— Ты нарочно все критикуешь, чтобы испортить мне удовольствие, — взорвалась Беттина. — Щеголяешь своей независимостью, мол, для тебя нет ничего святого и ты всегда готов богохульствовать.

Но теперь рассердился и Герман.

— Я вовсе не щеголяю, мне просто противно смотреть, как ты в своем христианском раболепии восторгаешься работой воров, разбойников и вандалов.

— Что ты называешь работой воров, разбойников и вандалов? — не поняла Беттина.

— Как что? То, на что мы сейчас глазеем, да и все прочие церкви по всему Риму. Как ты думаешь, откуда для их строительства брали мрамор? Грабили все, Форум и другие места, например Колизей. То, что мы позавчера видели, был ведь только его каркас, болванка. Куда делась облицовка? Да сюда! Тут вообще нет ничего своего, даже тот обелиск, в который они воткнули крест, из цирка Нерона. А где сам цирк? Я хочу его видеть, говорят, он был грандиозен. Но не могу — христиане сравняли его с землей.

— В этом цирке казнили святого Петра, — сказала Беттина ледяным голосом.

— И правильно сделали, — буркнул Герман.

Беттина замигала, Герман подумал, что она сейчас заплачет, и был уже готов принести извинения, но он недооценил характер невесты, немного собравшись, та плеснула ему в лицо:

— Ты действительно как Гитлер! Ты даже хуже, чем Гитлер, потому что он хотя бы думает о живых, а ты — ты поклоняешься руинам.

Высказавшись, Беттина повернулась к нему спиной и гордо промаршировала к ведущему в собор пандусу.

И что мне теперь делать, подумал Герман мрачно. Побежать за ней, словно получивший выволочку мальчишка, попросить прощения, искать примирения — не упускать же такую хорошую партию, кто мне еще поможет встать, как архитектору, на ноги, если не папаша Видлинг?

И чем дольше он думал, тем больше его от всех от них тошнило — и от Беттины, и от старого Видлинга, и, особенно, от христиан с их Петром, погубивших Рим и уничтоживших античную культуру. Какими свободными, гордыми и талантливыми были древние греки и римляне, и какими раболепными, покорными и бездарными христиане! Их не интересовали ни книги, ни искусство, ни театр, ни музыка — они пренебрегали даже элементарной гигиеной. Римляне строили акведуки и украшенные мрамором общественные бани, христиане же искали в своих лохмотьях вшей, демагогически оправдывая доктрину грязи душевной чистотой. Где эта душа, кто ее видел, трогал рукой? И вообще, кто говорит, что у греков и римлян не было души? Да у них была не только душа, но даже философия…

Устав болтаться среди восторженных туристов, он повернул обратно к Тибру. На мавзолей Адриана он только кинул с моста беглый взгляд — и это сооружение осквернили христиане, переименовав его в крепость какого-то ангела. Было пасмурно, утром шел дождь, и на брусчатке до сих пор лежали лужи, но было безветрено, и ему скоро стало жарко. Художник не должен жениться, подумал он, переходя от одного палаццо к другому и время от времени останавливаясь, чтобы зарисовать контуры того или иного здания в блокнот.

Пьяццу Навона он миновал быстрым шагом, не бросив даже взгляда на фонтаны, только злобно проворчал про себя: «Стадион Домициана они тоже испоганили!» — и скоро дошел до Пантеона. Тут его снова охватила ярость — стоило лишь представить, каким прекрасным мог быть храм до того, как подлец Бернини снял с купола бронзу, — и он, Герман, еще чуть было не вошел, желая угодить некой самке, в собор Святого Петра, где эта бронза сейчас украшала балдахин…

На тот обелиск, что возвышался на площади Пантеона, тоже водрузили крест, от триумфальной арки, через которую во времена римлян входили в храм, не осталось ни камня, и вообще все кругом выглядело плачевно — Пантеону требовался простор, сейчас же он был окружен домишками весьма сомнительной архитектурной ценности. Герману вспомнилась новость, которую он недавно вычитал из газеты, что Муссолини собирается проложить от пьяццы Колонна до Пантеона прямой проспект, и он подумал: правильно, я сделал бы то же самое.

Он бесцельно побрел дальше, сперва угодил на Витторио Эммануэля, узнал раффаэлевскую Видони-Каффарелли, пожал плечами, не понимая, почему именно этот палаццо попал во все учебники по архитектуре, по его мнению, в Риме было немало дворцов поэлегантнее, а потом вдруг оказался на рыночной площади с глазу на глаз с Джордано Бруно.

Сперва сожгли, а потом поставили памятник, ну фарисеи, подумал он с новой злостью. Но разве христианская церковь и не была такой, лживой и лицемерной? Ему казалось, что он начинает понимать Муссолини, лысина и мощные челюсти которого неотступно следовали за ним по всем улицам, глядя со всех фасадов. У создателя эстонской государственности Константина Пятса был такой же голый череп, да и его подбородок мало чем уступал муссолиниевскому, может, был лишь немного мягче, круглее, вообще эти мужики, понял он вдруг, на редкость похожи, только цвет глаз отличается, у итальянца темный, почти черный, у Пятса голубой. Но если Пятс вдруг снова придет к власти, хватит ли ему строительской жилки, чтобы превратить Таллин в красивый город?

К палаццо Венеция Герман приближаться все же не стал, с той стороны слышался восторженный рев, наверное, Дуче держал очередную речь, Герман же терпеть не мог народные собрания, а митинги и факельные шествия национал-социалистов всегда вызывали в нем омерзение, смешанное с презрением.

Он снова пересек Витторио Эммануэле и после некоторого блуждания выбрался на Корсо. Магазины здесь теснились впритык друг к другу, Герман, заметив ювелирную лавку, вошел: он собрал небольшую сумму на свадебный подарок Беттине, но теперь было непонятно, состоится ли вообще свадьба.

Среди заполнявших витрину украшений было много красивых, в Германии Герман не видел ничего похожего, у итальянцев явно было больше и вкуса, и традиций — все же родина Челлини. В конце концов он все-таки купил одно кольцо, подумав, что даже если они с Беттиной разойдутся, можно подарить его Виктории — он до сих пор стыдился, что не выбрался на свадьбу сестры.

Побродив еще немного, он вышел сперва к Треви, фонтан ему даже понравился (хотя мрамор был наверняка тоже с Форума), а затем — к Испанской лестнице. Тут собралась масса народу, намного больше, чем в Каракаллах или у театра Марцелла, у большинства людей, подумал Герман, нет воображения, они хотят, чтобы строение было обязательно целое, руины их не интересуют.

Он уже хотел уйти, но вдруг заметил Беттину. Девушка сидела на ступеньке, одна-одинешенька среди развеселых туристических компаний, и выглядела очень несчастной — настолько несчастной, что Герману стало ее жалко. Какой я все-таки мерзавец, подумал он, ее же с детства учили подчиняться Богу и священникам, нелегко перестроиться за один день.

Он поднялся по лестнице и сел рядом с Беттиной, не зная, что сказать: то ли спросить, как ей понравилась Сикстинская капелла, то ли вообще заговорить о чем-то другом. Но Беттина опередила его, она как ни в чем не бывало спросила, кивая вниз, на Баркаччу:

— Неправда ли, красиво?

— Да, неплохая работа, — буркнул Герман, вытащил из кармана коробочку с кольцом и положил Беттине на ладонь. Девушка оживилась, открыла футляр, тихо ахнула, надела кольцо на палец, стала поворачивать руку так и этак, глядя, как золото блестит в лучах заходящего солнца, и наконец положила голову на плечо Германа.

— Латеранский мир? — спросил Герман, обняв ее.

Беттина не ответила, но повернула голову так, чтобы Герман заметил ее приоткрытые губы и понял, чего от него ждут.

Глава шестая. Чрезвычайные полномочия

Сойдя в Лейпциге с поезда, Герман проводил Беттину до дому, но зайти отказался, сославшись на то, что устал и хочет отдохнуть перед трудным рабочим днем, Беттина тоже настаивать не стала, наверное, сама была изрядно утомлена. Они договорились, что завтра Герман придет к Видлингам обедать, затем он скромно поцеловал невесту в щеку, подождал, пока она исчезнет в подъезде, и удалился, — но едва он остался один, как его потянуло к стройплощадке. Он понимал, что завтра утром все равно увидит, что за эту неделю сделали, но ничего не помогало, тяга была сильнее его.

Работа немного продвинулась, но не настолько, насколько он надеялся — вот что значит нет архитектора, который стоял бы над головой. А что, если снова возникли финансовые трудности? Однажды работы уже приостанавливались, пока Видлинг и Ко спасали свое экономическое положение, «черный понедельник» больно ударил по Германии, американцы вывели свои инвестиции, и сразу выросла безработица и уменьшилась покупательная способность — вот Гитлеру и ничего не стоило прийти к власти. И что теперь будет? До Рима Герман смотрел в будущее весьма мрачно, но то, что он увидел там, его немного успокоило — Гитлер ведь был большим поклонником дуче, а про того Герман не мог сказать ничего плохого. Кто знает, может, и в Германии жизнь помаленьку войдет в нормальное русло, прекратятся политические убийства и уличные потасовки, начнут строить автобаны, больницы, школы — для него, как для архитектора, это было бы весьма выгодно. Ну, а если ребята в коричневых рубашках так уж хотят устраивать свои сборища, пусть, его это, в сущности, не касается.

Смерив еще раз взглядом здание, которое уже заметно поднялось над фундаментом — теперь, после Рима он многое сделал бы иначе! — Герман заставил себя отвернуться от своего детища и побрел в сторону дома. На улицах царила тишина, воскресный вечер, бюргеры сидели в креслах и слушали радио. Альбертштрассе, Хоэштрассе, Сидониенштрассе — а вот и знакомый перекресток, как только Герман, в первый раз гуляя по Лейпцигу, заметил Софиештрассе, он сразу решил, что именно здесь снимет себе квартиру, имя сестры казалось хорошим предзнаменованием.

Все было как всегда, из-за штор пробивался свет, как хозяева, так и жильцы, все были дома, даже в его окне как будто что-то отсвечивало, наверное, отражались последние лучи заката. Поднявшись на второй этаж, Герман отпер замок, толкнул дверь — черт побери, в комнате действительно горела лампа. Кто же это может быть, подумал он озадаченно, но сразу успокоил себя — наверняка прилежной хозяйке захотелось перед возвращением арендатора слегка прибрать квартиру. Но это была не хозяйка — едва он переступил порог, как кто-то накинулся на него сзади и сбил с ног. Грабители, подумал Герман, и попытался закричать, но не успел, его ударили каким-то тупым предметом по голове, и он потерял сознание.

Когда он очнулся, то обнаружил, что сидит на стуле, а по его груди течет холодная вода — так его, наверное, хотели привести в чувство. Руки были связаны сзади, а рот заткнут какой-то тряпкой, но уши и глаза остались открытыми, и он мог видеть напавших на него людей и слышать, о чем они говорят. Нет, к нему забрались не грабители, это он понял сразу, как узнал Майера. Каменщик, в коричневой форменной рубашке, при виде которой Герман всегда презрительно морщил нос, стоял у книжной полки, вынимал оттуда том за томом и бросал на пол. Кроме него в комнате находились еще двое, один, такой же коричневорубашечник, рылся в гардеробе, другой сидел за столом и писал что-то — единственный, кто был одет нормально, в костюме с галстуком.

— Вы посмотрите, что этот иностранец читает! — ерничал Майер. — Генрих Манн, Золя и, естественно, Ремарк, как же без Ремарка-то, ведь это он издевался над нашей войной и унижал германский народ. Я вам говорил, герр Шуберт, этот Буридан опасный человек, коммунист и, возможно, даже шпион. Вы знаете, что он родился в России? Я не удивился бы, узнав, что жидомасоны его уже там завербовали разжигать мировую революцию…

Заметив, что Герман пришел в себя, он умолк. Человек в костюме на секунду перестал писать, взглянул мельком на Германа и возобновил свое занятие. Майер сразу же снова открыл рот.

— Герр Шуберт, я скажу вам еще одну вещь — этот человек вбил себе в голову стать немцем, он соблазнил одну чистокровную немку и собирается на ней жениться. Без особой цели он так не поступил бы, наверняка получил соответствующее задание — глубоко внедриться в наше общество и там продолжить свою подстрекательскую деятельность…

Человек в костюме сделал нервный жест:

— Ладно, Майер, не преувеличивайте!

— Я — преувеличиваю? Я отнюдь не преувеличиваю! Я полгода работаю вместе с этим инородцем и имел достаточно возможностей слышать, как он хулит все немецкое и расхваливает другие народы. Наша архитектура, видите ли, ему не нравится, столица лягушатников, по его мнению, красивее нашего Лейпцига и даже Берлина — что это еще, если не подстрекательство?

— Успокойтесь же, Майер! — сказал человек в костюме, кладя ручку на стол. — Если у него и были такие планы, то теперь с ними покончено.

— Я все-таки думаю, герр Шуберт…

— Хватит, я сказал! Развяжите его!

Майер недовольно фыркнул и не сдвинулся с места, но второй тип в коричневой рубашке подошел к Герману и стал возиться с веревкой.

— Только без глупостей, понятно? — сказал он тихо и грозно перед тем, как окончательно распустить узел. Затем он выдернул тряпку изо рта Германа, но остался за его спиной, готовый в любую секунду снова накинуться на него.

Человек в костюме повернулся к Герману.

— Господин Буридан? — спросил он холодно.

— Да, я Буридан. А вы кто такие? Как вы попали в мою квартиру? — ответил Герман с вызовом.

Он хотел добавить, что если они тотчас не уберутся, то он обратится в полицию, но человек в костюме опередил его, он вывернул лацкан, и Герман понял — нет смысла звать того, кто уже здесь.

— В чем дело? Что вы от меня хотите? — буркнул он.

— Можно попросить ваши документы? — уронил чиновник с прежней холодностью.

Германа охватили дурные предчувствия, он сунул руку в карман пиджака, вытащил паспорт и хотел встать, но коричневорубашечник за его спиной выхватил документ и сам передал полицейскому чиновнику. Тот взял паспорт, пролистал его, дошел до страницы с отметкой о виде на жительство, не говоря ни слова, взял со стола ручку и перечеркнул штамп двумя жирными росчерками.

— Что вы делаете? — взбесился Герман.

Он хотел вскочить, но не смог, поскольку тип, стоявший сзади, схватил его за плечи и крепко прижал к стулу. Чиновник тем временем хладнокровно вытащил из кармана печать, подул на нее и с силой нажал на паспорт.

— Ваш вид на жительство аннулирован, — сказал он. — Вам дается двадцать четыре часа, чтобы покинуть Германию.

Он посмотрел на часы.

— Советую вам поторопиться, если опоздаете, я не отвечаю за вашу безопасность.

— Герр Шуберт… — снова пытался вмешаться Майер, но чиновник его прервал.

— Все, Майер. Уходим, — сказал он, вставая.

Майер неохотно повиновался, когда они втроем шли к выходу, Герман еще слышал его доносившийся из прихожей голос:

— Герр Шуберт, я вас предупреждаю…

Потом хлопнула дверь.

Герман не помнил, как собрал вещи, рассчитался с хозяйкой и распрощался с ней. Наверное, он мог пуститься в путь и утром, времени оставалось достаточно, но он не имел ни малейшего желания ночевать в квартире, где с ним обошлись столь беспардонно. Путь на вокзал пролегал мимо дома Видлингов, в окнах еще горел свет, он заколебался, может, зайти и сказать, что случилось, — но потом решил, что лучше позвонит с вокзала, ему не хотелось предстать перед невестой в столь жалком состоянии. Однако на вокзале не оказалось времени, поезд уже стоял на пути, и он махнул рукой — можно ведь послать письмо и из дому, если Беттина его по-настоящему любит, она и так все выяснит, пойдет в полицию и устроит скандал.

А потом? — спросил он себя. На Беттину и ее скандалы полиции, естественно, начхать — вот только если папаша Видлинг использует свои самые крупные знакомства, чтобы восстановить его вид на жительство… Но захочу ли я вообще вернуться в эту страну, подумал он тотчас, есть ли у меня хоть малейшее желание еще раз увидеть этих мерзавцев в коричневых рубашках?

Такого желания он в себе не обнаружил, но никаких твердокаменных решений по поводу будущего принимать тоже не стал — время покажет. Один вопрос ему все же не давал покоя — почему гитлеровцы стали такими наглыми? Вломиться в квартиру гражданина другого государства, избить его, перевернуть все вверх дном — это же было явным нарушением закона… Загадка разрешилась на пограничной станции, когда в поезд вошел мальчик, продававший газеты. Уже целую неделю Герман не читал ни одной, поэтому сейчас он купил целую кипу. Сначала он собирался оставить их на Польский коридор, когда придется долго и нудно ехать при опущенных шторах, но тут его внимание привлек заголовок на первой странице.

Оказалось, что рейхстаг предоставил Гитлеру чрезвычайные полномочия.

ЧАСТЬ ВОСЬМАЯ

РОДИНА. 1933—1935

Глава первая. Герман и Беттина

Как листва, зеленые, — как цыплята, желтые, — как небо, голубые, а еще и кремовые, розовые, сиреневые — падали письма в почтовый ящик Буриданов на улице Променаади, откуда мама, папа, София или Лидия (главным образом Лидия — самая молодая и активная) их выуживали и доставляли Герману в его комнату на мансарде. «Герман, танцуй!» — озорно требовала Лидия, помахивая цветным конвертом, словно веером, и Герману ничего не оставалось, как, игнорируя боль в ноге — ой, вреден север, вреден, — сделать пару символических, имитирующих тарантеллу или мазурку шагов. Повторялись эти неуклюжие балетные спектакли практически каждое утро, и если бы почту приносили дважды в день, то танцевать пришлось бы еще чаще, потому что Беттина иногда забывала написать о чем-то важном и уже через час отправляла в путь следующее послание. Герман добросовестно отвечал на все письма, с той только разницей, что его сообщения были короче и прозаичней, ему казалось неуместным выливать на бумагу свои эмоции, как это совершенно необузданно делала Беттина. «Не могу жить без тебя… Лейпциг кажется холодным и чужим… Печаль смотрит на меня с каждой стены, изо всех углов…» Эти и другие выдающие книголюба фразы, в которых кроме узнаваемых литературных штампов иногда попадались и оригинальные метафоры («Ты уехал, оставив меня такой же недостроенной, как дом моего отца!»), доказывали, что Беттина его действительно любит; и хотя Герман себе таких криков души не позволял, в отличие от ироничных реплик, которыми он не пренебрегал («А эта печаль на тебя смотрит и тогда, когда ты красишь губы перед зеркалом?»), он вынужден был признаться себе, что страдает от разлуки, может, не меньше, чем невеста — по правде говоря, только сейчас он и понял, насколько глубоко в его плоть сумела впиться своими розовыми лакированными ногтями Беттина. Он жил как будто нормальной жизнью, позволял маме заботиться о себе, болтал с сестрами, ходил в кафе и даже завел парочку полезных знакомств, но его ни на минуту не покидало чувство, что тот, кто тут ест, пьет, смеется и рассуждает, отнюдь не он, а его тень, настоящий же Герман Буридан остался в Германии.

Именно в этот период он особенно полюбил «Силу судьбы». Он ее уже слышал однажды в Дрездене, они с Беттиной специально поехали на спектакль, но тогда эта опера не произвела на него впечатления, хотя музыка была мелодичной, но события показались какими-то неправдоподобными, а финал, в котором священник убеждает несчастных героев согласиться с божественным миропорядком, вообще фальшивым. Теперь он услышал эту оперу по радио, вместе в мамой, для которой такие трансляции были одним из немногих оставшихся развлечений — София привезла ей из Германии слуховой аппарат, и мама, уже ставшая довольно замкнутой, словно ожила, она изучала по газетам программы передач всех радиостанций, и когда находила интересный концерт или оперный спектакль, готовилась к этому весь день, как раньше в Москве перед посещением театра, правда, не одевалась торжественно, но обязательно что-нибудь пекла, или кекс, или яблочный пирог, и не разрешала в этот день приглашать гостей. Сейчас трагедия дона Альваро и Леоноры полностью захватила Германа, он увидел в ней схожесть с собственной судьбой, он ведь тоже в Германии был чужаком, как индеец Альваро в Испании, и хотя отец Беттины, в противоположность отцу Леоноры, признал его в качестве жениха, их тоже насильно разлучили. К тому же мать, которая знала про оперы если не все, то очень многое, рассказала, что первоначально у этого произведения был совсем другой конец: дон Альваро после смерти Леоноры, прокляв человечество, бросается в пропасть. Почему Верди переделал финал, мама не знала, но Герман сразу подумал — наверняка из-за цензуры. Действительно, у Верди часто возникали такие трудности, приходилось вносить изменения и в «Риголетто», и в «Бал-маскарад», подбирать другое место действия, переименовывать героев — раньше Герман о таких вещах думал абстрактно, но теперь, после германского (кхм-кхм) опыта, он понимал, что это и есть отношения «власть — художник». С каким удовольствием Майер швырял его книги с полки на пол! — сейчас каменщик наверняка был среди тех, кто жег их на улице.

Приехав из Германии, он поначалу думал, что скоро позовет Беттину в гости, но затем отверг этот план, не только из-за стесненных домашних условий, но и потому, что вся здешняя жизнь опять казалась ему, как и после Москвы, провинциальной, жалкой. Когда он уезжал, в Эстонии по крайней мере не было фашистов, теперь и они появились, и не только среди местных немцев, но и эстонцев. То, что несколько его товарищей по школе стали пылкими поклонниками Гитлера, Германа не удивило, в конце концов, эти молодые Deutschen чувствовали себя ограбленными коренной нацией, намного больше его поражало то, что сами эстонцы основали фашистскую организацию, так называемый «Союз бойцов войны освобождения». Свою униформу «бойцы» позаимствовали у фашистов Европы: черный берет, рубашка цвета хаки, галифе, ремень и высокие сапоги. Они тоже отмечали Дни флага, пели патриотические песни, дрались с социалистами (коммунистов в Эстонии не осталось, они или были убиты, или сбежали в Россию, или сидели в тюрьмах) и — что самое худшее — пытались прорваться к власти, используя опробованные Гитлером методы: ругали парламентариев, обзывая их «торговцами коровами», которые ради того, чтоб попасть в правительство, были готовы пойти на любую сделку. И еще они хвалили единовластие — но вот как раз этого действующее законодательство не предусматривало, премьер-министр, или, по-народному, «староста государства», полностью зависел от парламента, поэтому «бойцы», или «вапсы» (так сокращенно их называли от слова «вабадуссыда» — «война освобождения»), пытались путем референдума провести свой проект новой конституции. Парламент, естественно, старался им в этом помешать, но это только добавляло масла в огонь, вапсы день ото дня становились все наглее. До кровопролития еще не дошло, но Герман уже знал, что это может случиться в любую минуту — как хвастались сами вапсы, у каждого из них на чердаке спрятано оружие. Словом, Германа окружило полное дежавю — и когда он стал размышлять на эту тему, то пришел к выводу, что такой маленький народ, как эстонцы, по-видимому, вообще не способен придумать что-то оригинальное не только в искусстве, но и в политике, и оттого обречен все перенимать из-за рубежа — тоже своего рода «сила судьбы».

Отца Герман видел редко, в жизни отца был очередной трудный период (начиная с революции других как будто уже и не было), он жаловался, что Франция закрыла рынок эстонскому маслу, Германия же подняла таможенный налог на яйца то ли в четырнадцать, то ли в сорок раз — во сколько именно, Герман не запомнил, да и какое это имело значение, в любом случае было понятно, что на таких условиях яйца туда продавать невозможно; вот и не знали ни отец, ни другие эстонцы, куда девать хуторскую продукцию. Прервалась и торговля семенами, часть денег отец, правда, вложил в дело Менга, но сам в Ригу уже не ездил, содержал семью случайными заработками — если надо было где-то провести инспекцию семян, его старый знакомый Август Септембер, ставший ныне важной персоной в местном союзе кооперативов, давал эту работу отцу. И все же, когда отец возвращался из командировки, то ли с Ряпина, то ли вовсе с Сааремаа, они долго беседовали, причем, по инициативе Германа, на эстонском. Отец тогда оживлялся, казалось, он был благодарен Герману за это, и Герман про себя подумал — кто знает, может, отец всю жизнь страдал от того, что не может разговаривать с детьми на родном языке. Когда Герман, униженный, в подавленном состоянии, приехал из Германии, отец отдал ему свой кабинет — после отъезда Эрвина в Таллин «мальчишечью» заняла Лидия, она, правда, выразила готовность переселиться в комнату Софии, но Герману было неловко принять эту жертву, сестры были уже взрослые, пару первых ночей он героически спал в гостиной на диване, и после этого отец и пригласил его на мансарду. Раньше эта часть дома была для детей если не запретной зоной, то по крайней мере местом, куда просто так, даже когда играли в прятки, не поднимались — тут находились родительская спальня и отцовский кабинет, теперь же отец сказал, что он все равно почти им не пользуется. Говорил ли отец правду или нет, Герман так толком и не понял, с одной стороны, его действительно иногда по нескольку недель не было в Тарту, но с другой, Герман знал, что отцу нравится время от времени уединяться. Таким образом, это было от отца если и не широким, то в любом случае жестом, и Герман в ответ чувствовал благодарность — даже писать Беттине было неудобно, когда в любой момент кто-то мог войти в гостиную.

Герману удалось получить из Германии остатки своего гонорара, но великими назвать их было трудно, так что пришлось начинать думать, как себя прокормить. В Тарту строили мало, и он отправился в Таллин узнать, нельзя ли получить через Эрвина или Викторию какой-то заказ; однако ни брат, ни сестра ничем сейчас не могли помочь, Эрвин, правда, посоветовал ему открыть собственнное бюро, выразив убеждение, что заказы к такому талантливому архитектору сами потекут, но младший братец всегда отличался необоснованным оптимизмом. Цены на аренду конторской площади были в Таллине слишком высокие, германских денег не хватило бы даже на месяц, а взять в долг было не у кого, Виктория с Арнольдом экономили на каждом центе, они хотели снять квартиру попросторнее, чем сейчас, потому что Виктория ждала ребенка. Эрвин же… Герман был поражен, когда услышал, сколько, или, вернее, как мало брат зарабатывает у Шапиро.

— Да это же зарплата счетовода! — рассердился он, но брат ответил, что ему еще повезло.

— Если я пойду и потребую добавки, Шапиро просто уволит меня, среди юристов знаешь какая безработица!

Эрвин объяснил, что в Эстонии произошло нечто странное, а именно — перепроизводство интеллигенции.

— Ты же помнишь, наш отец в свое время не смог получить образования, и не он один в том поколении, молодежи, мечтавшей учиться, было много. И когда возникло собственное государство, то все помчались в университет, а поскольку в царское время самыми надежными профессиями считались адвокат и врач, то и сейчас все хлынули на эти факультеты, хотя ситуация изменилась и теперь было больше нужды в инженерах.

Эрвин повел Германа обедать в Клуб шоферов, они поели солянки, которую Герман любил еще с Москвы, а потом совершили длинную прогулку по Таллину. Город выглядел точно так же, как и десять лет назад, когда Герман однажды по поручению отца приехал сюда, чтобы передать Августу Септемберу партию какого-то товара, — все тот же средневековый центр, а вокруг него деревянные развалюхи, и среди них несколько крепких доломитных домов конца царской эпохи.

— У вас что, вообще не строят? — удивился он, но Эрвин поспешно возразил, что строят, строят, и потащил Германа на Пярнуское шоссе, где напротив рынка воздвигли новое здание.

— Здорово, не правда ли? — спросил он гордо. — Народ называет это комодом, потому что, видишь, один этаж выделяется, словно открытый ящик.

На Германа дом впечатления не произвел, по его мнению, он больше напоминал плоский серый мусорный ящик, да и сам рынок с лошадьми и молочными бидонами никак не соответствовал образу европейской столицы. Он тут же принялся фантазировать, как можно на этом месте спроектировать площадь с целостным решением, и пропустил мимо ушей то, что продолжал говорить Эрвин.

— Ты совсем меня не слушаешь! — наконец обиженно буркнул братец.

Только когда Герман извинился и похлопал Эрвина по плечу, тот повторил то, что хотел сказать — только что закончился конкурс на проект Дома искусств и жалко, что Герман не мог в нем поучаствовать.

— Но ты не отчаивайся, я прочел в газете, что скоро будет конкурс на должность тартуского городского архитектора, ты это наверняка выиграешь, — утешил Эрвин. Герман не стал ему говорить, что для такого теплого местечка нужны знакомства покрупнее, чем те два или три, что были в его арсенале, — зачем огорчать брата?

Проводив Германа на вокзал, Эрвин заторопился, сказав, что у него свидание.

— С кем? — спросил Герман, но Эрвин уклонился от ответа.

Герман не стал его донимать, обнял младшего братишку, который был на голову его выше, поднялся в вагон, сел на скамейку и вспомнил, как всего лишь несколько месяцев назад он ехал в мягком купе из Лейпцига в Рим и его рука лежала на плече Беттины. Ему стало жалко себя, и, чтобы перебороть дурное настроение, он стал воображать, куда они с Беттиной могли бы вместе эмигрировать — то ли в Америку, то ли в Австралию. Так прошла вся дорога из Таллина в Тарту, с многочисленными остановками и попутчиками — деревенскими бабами, возвращавшимися с рынка с порожними корзинами для яиц, да шумно опустошавшими пивные бутылки студентами.

Дома его ожидала новость от отца — Август Септембер задумал построить себе в Тарту дом и хотел, чтобы Герман начертил ему проект.

Глава вторая. Лишний человек

В дверь позвонили, когда Алекс прикончил последний бутерброд и налил себе вторую чашку кофе. Лидия вскочила и с криком: «Я открою!» помчалась в прихожую, Марта же стала поспешно собирать посуду со стола. Втроем они и завтракали, София уже ушла в диспансер, ее рабочий день начинался в восемь, а Герман недавно снял поблизости маленькое бюро и спал там, приходя домой только пообедать или вечером немного поиграть на рояле и послушать радио.

— Папа, к тебе гость!

Кто это может быть, подумал Алекс, вставая: лет двадцать назад было обычным делом, что зайдет Менг, Верц, Арутюнов или кто-то из соседей, чаще всего Богданов, или хотя бы Август Септембер, чтобы принести хозяину только что полученную важную телеграмму, — но старые друзья были или в земле, или за границей, а что касалось Августа, то они с ним поменялись ролями, теперь уже Алекс ходил к нему как к начальнику отдела центрального кооператива узнать, нет ли работы, — так что звонок в дверь давно стал означать приход подруги если не Софии, то Лидии (чаще все-таки Лидии, она была очень общительна).

На скамейке в прихожей сидел знакомый мужик с обвисшими щеками, красноватым носом и ясно обозначившейся плешью — сводный брат Адо. Младший или старший сводный брат, определить было трудно, если сравнить с Алексом, то младший, а если с другим сводным братом, Тыну, то старший, — сидел и стаскивал высокие сапоги: когда Адо был пьян или просто настроен на ссору, он вваливался в комнату в сапогах, а когда ему что-то от Алекса было нужно (это «что-то» спокойно можно было заменить словом «деньги»), — тогда он старался вести себя «культурно».

Плащ и берет Адо уже повесил на вешалку, оставшись в форменной рубашке цвета хаки и галифе, при виде которых Герман всегда бледнел. Для Алекса тоже стало полной неожиданностью, когда сводный брат впервые пришел к нему в униформе.

— Ты что, достиг возраста, когда хочется делиться военными воспоминаниями? — поддразнивал он Адо. — Да и какие у тебя воспоминания, ты же служил интендантом. Сколько ты был на фронте?

Алекс, конечно, знал, что «Союз бойцов за свободу» не просто общество ветеранов, а политическая организация, но тем более странным ему казалось новое увлечение сводного брата — единственным общественным явлением, которое Адо волновало, был рост цены на водку. Но если немного подумать, то решение выглядело вполне логичным — ведь кто собрался в этом союзе? В первую очередь, недовольные жизнью — и Адо точно был таким.

— Тапочки под скамейкой, — показал Алекс.

— Да ну их, я в шерстяных носках, — буркнул Адо, встал, поправил ремень и торжественно протянул руку для приветствия, что было редкостью и явно указывало на наличие больших проблем. Неужто его хутор обанкрочен, подумал Алекс с тревогой. Адо после окончания гражданской войны (которую тут называли войной за освобождение) бесплатно получил от государства изрядный кусок земли, но не смог создать цветущее хозяйство — не потому, что знаний не хватало, он все же десять лет проработал в России управляющим в поместье, а потому, что, став хозяином, он сделался ленив и при этом все больше любил кутнуть, обвиняя в своих неудачах всех, кроме самого себя. «Женись, что за хутор без хозяйки!» — советовал ему Алекс, но вот именно с женитьбой у Адо ничего не получалось, ни одна служанка долго не задерживалась у него, и Адо часто приходилось доить коров самому, — а корова ведь не народ, который позволяет доить себя каждому, корова начинает бастовать, так что в конце концов Адо просто ликвидировал стадо и сосредоточился на выращивании картофеля, что, учитывая его главную слабость, тоже имело логику.

Носки Адо зияли дырками, но Алекс не стал дразнить несчастного холостяка, а молча провел его в комнату. Лидии тут уже не было, она, как и Герман, при появлении Адо всегда исчезала с горизонта. Зато Марта осталась — пьяного Адо она терпеть не могла, но к трезвому относилась вполне лояльно, как вообще к родственникам Алекса, хоть особо сердечных отношений у нее с ними и не возникло, только с Эльзой она болтала, когда та попадала в Тарту, раньше это случалось часто, у бездетной сестры Алекса было много свободного времени, но потом она взяла приемного сына, и теперь ее видели раза два в год. Униформа Адо, впрочем, раздражала и Марту, после высылки Германа она относилась к нацистам так же враждебно, как и к коммунистам, но, как она любила говорить, «родственник есть родственник», — в конце концов, разве ее братья были лучше? От Альфреда недавно пришло письмо, владелец пивного зала сделал карьеру и трудился теперь в мюнхенской ратуше, борясь за расовую чистоту в своем городе, про Хуго, правда, давно ничего не было слышно, хотя чем же еще он мог быть занят, если не преследованием контрреволюционеров?

На вопрос, голоден ли гость, Адо ответил отрицательно, но чашку кофе Марта ему все равно налила и поставила на стол печенье, после чего удалилась в кухню варить суп. Рюмочку брату в такое время дня предлагать было не обязательно, поэтому Алекс подвинул к нему поближе сахарницу и полюбопытствовал, такой ли хороший у брата урожай картофеля в этом году, как у него самого?

Однако Адо успехи сельского хозяйства волновали мало.

— Да про какой картофель ты говоришь, у меня нет времени, даже чтоб съездить посмотреть, не сгорел ли хутор! — похвастался он, и когда Алекс поинтересовался, чем же таким важным братец занят, выпрямил спину:

— Черт, ты что, не знаешь, что приняли наш проект конституции? Я отвечал за два района, самолично объездил все хутора, объяснил народу, почему на этот раз обязательно надо пойти голосовать и сказать «да».

Да, бойцы за свободу стали за короткое время могущественной политической организацией, после референдума их главарю даже предложили место премьера, но тот пока отказался, мотивируя это тем, что не желает работать совместно с «морально разложенным парламентом». На самом деле причина была в том, что бойцов за свободу не интересовала власть наполовину, они шли ва-банк.

— Скоро, Алекс, начнется совсем другая жизнь! — продолжал Адо хвастаться. — С коррупцией покончим, партии обуздаем.

— Запретите их, что ли, как Гитлер? — полюбопытствовал Алекс.

— Это еще не решено, — увильнул Адо. — Но прежней власти у них точно не будет. По нашей конституции страной будет править один человек, президент. Его будет выбирать народ, и подчиняться он будет только народу. Но ты не бойся, сажать мы никого не будем. У нас тут не Германия, коммунисты уже за решеткой, с остальными справимся. Мы хотим только одного — чтобы народ зажил хорошо…

— Народ не будет жить хорошо до тех пор, пока эстонскую картошку не начнут вновь продавать на петербургском рынке, — перебил Алекс.

— Петербургский рынок я тебе обещать не могу, но что Германия отменит таможенные сборы, это гарантирую, — разоткровенничался Адо. — Ведь сейчас совершенно ненормальное положение, мы не можем политически ориентироваться на Англию, это нам экономически невыгодно. Черт побери, со времени выкупа хуторов эстонец никогда так плохо не жил, как сейчас. Я вот тоже, сам видишь, хожу в дырявых носках, хотя я далеко не последний человек в нашем союзе, можешь поверить. Теперь вот должен перебраться в Таллин, меня пригласили работать в наш штаб, но денег не хватает даже комнатушку снять. В столице все в десять раз дороже…

Итак, Алекс оказался прав — сводный брат пришел отнюдь не для того, чтобы обсудить результаты референдума.

— Может, поможешь немного, временно, пока стану на ноги. Я понимаю, тебе тоже непросто, дети еще мало зарабатывают, но хутор же приносит тебе неплохой барыш…

Хутор — это был всегда последний аргумент, который Адо, приходя одалживать деньги, бросал на кон — потому что хутор достался после смерти мамы Алексу. Конечно, раньше, когда у Алекса водились деньги, он вкладывал туда немало, но сводные братья были все равно на него обижены и при каждой возможности царапали его совесть.

Кончилось тем, чем должно было кончиться, Адо получил деньги, не так много, как просил, но все же, и попрощался, весьма довольный — наверное, боялся, что уйдет ни с чем.

— Когда меня выберут в парламент или поставят на должность министра, возьму Эрвина в советники, — пообещал он в дверях.

Алекс не стал говорить, что сын вряд ли захочет якшаться с нацистами, — мало ли что в жизни может случиться, разве он сам в свои лучшие дни мог подумать, что будет трудиться на большевиков?

Оставшись один, он снова сел за стол и раскрыл газету, но тут же отбросил — ну, не мог он после завтрака сидеть дома сложа руки, не привык, раньше он в это время давно бы уже вышел из дому, в контору — но где была его контора сейчас?

— Марта, пойду, посмотрю, как там на рынке. Что-нибудь нужно?

Но жена только покачала головой.

В прихожей Алекс столкнулся с Лидией — младшая спешила в школу.

— Что вы сейчас рисуете? — поинтересовался он.

— Натюрморт! — сообщила Лидия радостно — дочь была в восторге от новой специальности. Алексу ее учеба, правда, обходилась недешево, но он не жаловался — было приятно знать, что в семье растет и художница. Марта к увлечению дочери относилась скептично, она не была уверена, хватит ли той таланта, но препятствовать все же не стала, считая живопись более невинной забавой, чем тайный кружок марксизма, куда Лидия ходила в прошлом году; когда Марте удалось вытянуть из Лидии это признание, она устроила ей головомойку.

На улице дул обычный позднеосенний пронизывающий ветер, и Алекс с удовольствием поднял бы воротник, однако он не хотел выглядеть рядом с дочерью мужланом, Лидия смотрелась шикарно в своем новом пальто и красном берете, который послала ей в подарок германская невеста Германа, один идущий навстречу студент, по крайней мере, приветствовал ее с явной симпатией.

— Кто это? — спросил Алекс, когда тот остался позади.

— А, да кто-то из Эстонского общества студентов, — ответила дочь равнодушно.

Поклонников у нее, кажется, хватало — и неудивительно, подумал Алекс с удовлетворением, Лидия выросла настоящей красавицей, без характерной для эстонок приземистости, кряжистости, угловатости, в ней все было другое, Алекс даже не мог определить, какое именно, но другое. В Беккеров, подумал он скорее с гордостью, чем с завистью — ведь у местных эстонцев тоже ни у кого не было такой жены, как у него, возможно, потому так трудно и давались ему все дела, люди смотрели на него косо, особенно женщины — что, мы тебе не подошли?

На следующем углу их дороги разошлись, Лидия пошла дальше прямо по Променади, Алекс же свернул налево, к рынку. Там теперь была его так называемая контора — там, где невестка его сестры Эльзы на одном из прилавков торговала продукцией его хутора. Sic transit gloria mundi, подумал он горько, латыни он не знал, но те сентенции, которые Марта часто повторяла, за годы выучил. Да, когда-то мешки с его пшеницей добирались аж до Константинополя и его имя было известно чуть ли не каждому русскому помещику, выращивавшему приличное зерно, — и где теперь все это? Понятно где, пропало в вихре революции — ни с чем иным, кроме как со стихией, Алекс случившееся сравнить не мог, и если была в чем-то разница, то только в том, что вихри налетают и исчезают, а революция осталась. Разок, правда, возникла надежда, что все закончилось, когда пришли нэпманы и в России дела опять сдвинулись с места, но теперь с этим снова было покончено, хуторян уже загоняли в колхоз, а это им не нравилось — ведь отчего в богатой России случился голод?

В Эстонии не было власти большевиков, но тут мучили другие напасти — государство было очень маленькое, и, как Алекс недавно сформулировал: чем меньше государство, тем меньше деловых возможностей. Ох, как ему пришлось напрягаться, чтобы оплатить учебу детей, в какой-то момент все пятеро одновременно посещали университет, старший к тому же в Германии, где все дороже, теперь, кажется, самое трудное позади, но только в смысле расходов, не доходов. Да и каких было ждать доходов с тартуского рынка, который целиком мог поместиться в одном-единственном китайгородском складе?

Тыну несколько дней назад привез с хутора новую партию товара, покупали неплохо, Алекс взял деньги, отсчитал невестке Эльзы ее долю и задумался: что делать дальше? Или, другими словами: зайти к Августу Септемберу или нет? Август год назад перебрался из Таллина в Тарту, его сделали начальником здешнего отделения, Алекс так и не понял, было это повышением или наоборот. Скорее наоборот, наверное, хотели избавиться и ничего другого придумать не смогли, вообще удивительно, что тот так долго продержался в столице — кто-кто, а Алекс знал пределы способностей Августа, тому просто повезло, он воспользовался единственным выпавшим ему в жизни шансом, вел в смутное переходное время темные дела с большевиками, заработал денег, с их помощью заимел нужные знакомства, вступил в «правильную» партию, а когда торговля с Россией угасла, нашел уютное местечко в центральной конторе потребительских обществ. К Алексу, несмотря на свою крутую карьеру, Август относился с прежним почтением, раньше, в Таллине, помогал с экспортом хуторской продукции, а теперь подыскивал для бывшего хозяина работу, отправлял инспектировать магазины кооператива и давал составлять экспертные акты. Платили за это так себе, и иногда приходилось по нескольку недель кормить блох в какой-нибудь провинциальной гостинице, но все равно Алекс с радостью брался за любое задание, потому что только так он мог использовать свои знания и опыт. После того, как им с Менгом пришлось заморозить дело, Алекс вдруг почувствовал, что значит, когда мужчина не может заниматься тем, что он умеет. Начинать что-то свое в Тарту было бесполезно, кооператив крепко удерживал монополию, на работу в магазин кооператива Август, может быть, его бы и устроил, но этого не хотел сам Алекс — не мог он себя представить снова, как раньше с Эглитисом, в чьем-то подчинении.

Он подавил в себе гордость — что поделаешь, такова жизнь. Вчера Август выполнял мои приказы, бегал на вокзал разгружать мешки с зерном и на телеграф отправлять сообщения, сегодня мой черед постучаться в его дверь. Осенние работы на хуторе закончились, самое время отправиться в командировку.

Августа в конторе не оказалось, он пошел посмотреть, как идет строительство дома. Герман спроектировал Августу великолепный дом, Алексу стало прямо завидно, когда он его увидел на ватмане — во дворе сын предусмотрел даже фонтан! Правда, от этого «излишества» Август отказался, да и вообще велел все сделать попроще и подешевле — Герман расстроился, но Алекс объяснил сыну — подумай, кем был Август до того, как я его взял работать в свой магазин? Кассиром ростовского речного вокзала. Ну, им он и остался. Как бы то ни было, Герман получил первый гонорар на родине, что пришлось очень кстати, потому что свои германские деньги он по глупости поменял на эстонские кроны, — а тут пришел Тыниссон и устроил девальвацию…

Домой идти не хотелось, и Алекс совершил небольшую прогулку. На Ратушной площади он встретил Ланге, учителя фортепиано, под чьим руководством один за другим овладевали музыкальным искусством все его дети, кроме Эрвина, напрочь лишенного слуха. Когда они прибыли из России, Ланге был хотя и немолодым, но довольно крепким мужчиной, а сейчас он еле передвигался, опираясь на палку, и когда Алекс его поприветствовал, ответил настолько формально, что у Алекса возникло подозрение, узнал ли он его вообще? Через несколько лет я стану таким же, подумал он со страхом. Было огромное желание успеть еще что-то сделать в жизни — но что? Вдруг он понял Адо, наверное, сводный брат тоже чувствовал нечто подобное, а с ним и многие из тех, кто шумел на митингах. Ему, Алексу, было всего лишь шестьдесят три, он мог бы еще много принести людям пользы, а вместо этого он шатается по городу, не зная, что делать со временем, — и, дойдя до этой мысли, он ощутил, как его тело пронзила острая боль.

Дома было тихо, Марта, закончив домашние хлопоты, сидела в гостиной на диване, поджав ноги, и читала. Зрелище было точно таким же, как тогда, когда Алекс впервые ее встретил, с той только разницей, что тогда было лето и Марта устроилась во дворе под карагачем, но тоже с книгой. Эта схожесть так вдруг умилила Алекса, что он сел рядом с женой и обнял ее. Марта вздрогнула, без слухового аппарата она не заметила появления Алекса, но сразу успокоилась и склонила голову на его плечо, книгу все же в сторону не отложив. Так они некоторое время сидели молча, потом Алекс поцеловал ее волосы, встал и отправился в кабинет пролистать журнал по семеноводству, пришедший с утренней почтой.

Глава третья. Труды и дни

— Лягте на бок. Свободную руку вытяните и накройте ею голову.

Пациент был опытный и хорошо знал, в каком положении надо лежать, так что Софии не пришлось больше ничего объяснять или показывать. Она проверила, готов ли аппарат, взяла шприц и вонзила между четвертым и пятым ребром. Быстро пройдя сквозь кожу и ткани под ней, шприц достиг париетальной пленки. Было ощущение, будто он прорывается сквозь какое-то препятствие, — теперь надо было быть осторожной, чтобы по инерции не задеть легкое. Медленно она продвигалась дальше, пока препятствие не исчезло и шприц словно погрузился в вакуум.

Она бросила быстрый взгляд на манометр — все в порядке, давление отрицательное.

— Линда, воздух! — сказала она сестре, стоящей рядом с аппаратом.

Аппарат представлял собой два соединенных шлангом сосуда, наполовину заполненных водой. До сих пор сосуды находились на одном уровне, но теперь Линда подняла один из них, и вода из него потекла вниз, в другой сосуд, выталкивая воздух. София почувствовала, как шланг за шприцем словно ожил — воздух из второго сосуда начал поступать в шприц и оттуда в плевру больного. Все происходило очень просто, однако процедура требовала от врача ювелирной точности, воздух должен был попасть именно между париетальной и висцеральной пленками, пройдешь чуть-чуть глубже — и попадешь в легкое; остановишься раньше — тоже окажешься не там, где надо.

София вытащила шприц и протянула сестре.

— Вот и все, — сказала она пациенту. — Теперь легкое не будет напрягаться, может отдохнуть и поправиться. Самое лучшее лечение — это всегда то, что делает сам организм.

Добавив обычные наставления — не вставать сразу, а полежать еще пару минут, — она подошла к раковине. Ей самой тоже не помешал бы небольшой отдых, но для этого не было ни времени, ни даже места — туберкулезный диспансер со своими четырьмя работниками вынужден был помещаться в двух комнатах, в первой составляли анамнез и за ширмой аускультировали, во второй проводили искусственный пневмоторакс и брали анализы, и все это шло непрерывно, безостановочно, «как на конвейере Форда», — пошучивала иногда София. Отдыхом для нее были те две-три минуты, когда она после процедуры делала запись в истории болезни.

Высушив руки, она села за стол и взяла ручку. Недавно заполненная, она еще немножко мазала, и София почистила ее промокашкой. Со стороны стола для инструментов слышалось потрескивание — сестра стерилизировала шприц. Потом скрипнула кушетка — встал пациент. Это был еще совсем молодой человек, один из тех «вечных студентов», кого тянет к образованию, но чьи возможности учебы ограничены — как материальные, так и личностно-психологические, то есть способности и характер. Юноша бросил университет, поработал, потом один семестр ходил на лекции, опять бросил… В последний раз он уже работу не нашел — да, печально, однако благодаря именно этому он сейчас был тут и получал лечение, потому что тех, у кого работа была, диспансер лечить не имел права, а зарплаты юноши, если бы он ее получал, наверняка не хватило бы на частного врача.

— Я дам вам направление, завтра-послезавтра сходите сделайте снимок. Посмотрим, как там ваша каверна.

В Германии, в санатории, где София проработала два года, пациенты, которым делали пневмоторакс, каждый день ходили на просвечивание, но тут такой возможности не было, в диспансере отсутствовал рентгеновский аппарат, и больным приходилось тащиться в клинику на окраине. Рентгеноскопия стоила немало, снимок еще больше, лишь самым бедным пациентам диспансер имел право оплатить половину суммы.

Закончив одеваться, пациент поблагодарил, распрощался и ушел, и София сразу же велела Линде пригласить следующего. Сестра вышла, но через несколько секунд вернулась.

— Заведующая попросила, чтобы вы пошли и навели в коридоре порядок. Там опять чужие больные.

Задание не понравилось Софии, но делать было нечего, заведующая отдавала такие приказы тоже неохотно. Их диспансер был на хорошем счету («Слишком хорошем», говорила заведующая), и поэтому к ним на прием пытались попасть не только с туберкулезом, но и с другими болезнями легких, например, бронхитом — однако лечение таких больных Общество борьбы с туберкулезом, на чьи деньги существовал диспансер, строго запретило. Сестру «чужие» больные не слушали (хотя может ли больной вообще быть «чужим», подумала София сконфуженно), заведующая тоже не справлялась с ними, вот поэтому и приходилось Софии иногда брать на себя обязанности Цербера — словно у нее в груди камень, а не сердце!

Пройдя через первую комнату, где два врача, заведующая и та девица, с которой они делили должность, занимались больными, София вышла в коридор. Там сидело и стояло, прислонившись к стене, несколько десятков пациентов — и это несмотря на то, что уже стольких сегодня приняли. Одеты были они плохо, ведь хотя туберкулез и не щадил никого, в Германии София видела даже миллионеров, которым не помогало ни одно лекарство, все-таки это была, как правило, болезнь бедняков — плохое питание и неотапливаемое жилье способствовали ее распространению. В Эстонии к этому добавлялся еще и влажный климат — но климат все же не мог быть главной причиной того, что их страна по заболеваемости туберкулезом находилась на первом месте в Европе.

— Тут все с подозрением на туберкулез? — спросила она громко.

Настала тишина, никто не хотел высовываться. София окинула взглядом больных, некоторых она знала, они ходили на пневмоторакс, остальных видела впервые. Их лица выражали горе и страх — туберкулезный диагноз практически означал смертный приговор, и только если обнаружить болезнь на ранней стадии, можно было надеяться на спасение. А для этого требовались и профилактика, и разъяснительная работа, и систематический осмотр населения, и много чего еще…

— Я предупреждаю: мы лечим только туберкулез. Если кто-то пришел с другой болезнью, прошу не тратить свое время и время других больных.

Никто не шевельнулся, но больше София не настаивала, она знала, что когда она вернется в кабинет, несколько человек из этой очереди уйдут, кто тихо, стесняясь, а кто громогласно ругая правительство. Она знала также, что те, кто ругается, правы, но ничем не могла им помочь — от нее тут ничего не зависело.

— Кто следующий на пневмоторакс? — спросила она и повернулась, предоставляя Линде провести пациента в кабинет.

Домой София вернулась в три, усталая, но в хорошем настроении — последним пришел пациент, у которого только что закончился курс лечения, и показал снимок, сделанный в клинике, — его каверна зарубцевалась. Как можно было не обрадоваться этому? Каждая отвоеванная жизнь была шагом к победе в битве человечества с туберкулезом. Да, но если бы только все это понимали! Софию каждый раз охватывало возмущение, когда она думала о глупых министрах и прочих чиновниках, которым было наплевать на здоровье народа. Они хвастались тем, что у эстонцев теперь, видите ли, свое государство, но не догадывались задать себе наипростейший вопрос — а какой толк от этого государства, если оно не заботится о здоровье людей? Сколько можно было бы сделать полезного, если бы Обществу борьбы с туберкулезом выделяли больше средств…

Нет, мир был устроен неправильно — множество врачей, в том числе десяток ее однокурсников, голодали, потому что не имели работы, а сотни туберкулезных больных умирали, потому что не имели возможности лечиться, государство же выбрасывало деньги на что угодно, но только не на медицину.

Она немного отдохнула, потом пообедала вместе с отцом и матерью — Лидия пошла к подруге, — выпила чашку кофе и снова оделась. Рабочий день еще не закончился, в ее обязанности входило ознакомление с жилищными условиями больных и контроль за тем, чтобы они выполняли требования гигиены. Конечно, удобнее было бы ходить по городу летом, но теплое время года отводилось для другой работы — для объездов сельской местности. Это было приятное занятие, Софии нравилась природа, да и люди в деревне были здоровее. Ох, сколько километров она проехала на велосипеде из одного хутора в другой!.. Впрочем, она могла бы совершенно точно сказать, сколько именно, потому что вела счет — за каждый километр ей платили десять центов. Лишь на холмистых ландшафтах южных волостей она нанимала коляску с кучером, очень похожую на ту, на которой отец когда-то объезжал станицы.

На улице было холодно, минус десять, сильный ветер бил в лицо и пытался забраться под одежду. София подняла свой кроличий воротник и плотнее укуталась в шарф. К счастью, идти было недалеко, на улицу Йыэ.

Больной жил в старом двухэтажном деревянном доходном доме на втором этаже — ему еще повезло, многие пациенты теряли остатки здоровья в холодных сырых подвалах. Ступеньки кряхтели под ногами Софии, когда она поднималась по крутой лестнице. Наверху она увидела коридор с четырьмя-пятью дверьми по обеим сторонам, общий клозет тоже был в коридоре, на что указывал неприятный запах из-за одной из дверей. Прямо напротив нее находилась квартира, которую она искала. София уже бывала в такого рода домах и поэтому, когда она вошла, не удивилась зрелищу, открывшемуся ей: всей семье пришлось уместиться в одной комнате примерно в двадцать квадратных метров, разделенной ширмой на две части. Перед ширмой была кухня, где сейчас хозяйка жарила картошку. Больной хозяин лежал в постели, а рядом с ним возились дети, увлеченные какой-то игрой, — и это называлось гигиена!

— Постарайтесь как-то отделить больного от других членов семьи, туберкулез очень заразен, — стала объяснять София.

Ее слушали, кивали, обещали что-то придумать, но она знала, что наверняка все останется как есть. Такие люди давно махнули рукой на все, верующие доверили будущее Господу Богу, атеисты — судьбе. Купить еще одну ширму, поделить и без того маленькое жилье еще раз — зачем? Дети, они дети и есть, забегут за любую ширму, как им запретить.

На самом деле такого больного надо было увезти из дому — но куда? Он еще работал, если поместить его в больницу или в санаторий, кто будет кормить семью? Да и не взяли бы его нигде, для больницы он был еще слишком крепок, для санатория — беден.

Больной вел себя как-то странно, когда София о чем-то его спросила, повернулся лицом к стене и пробормотал что-то невнятно. София сперва подумала, что он боится ее заразить, но потом почувствовала сильный запах водки.

— Разве я не говорила, что с этой болезнью нельзя пить? Вы сами себе подписываете смертный приговор!

— А, все равно сдохну.

— А жена, дети? Что с ними будет?

— Может, им будет легче без меня. В последнее время я больше трачу, чем зарабатываю. Сами знаете, сколько стоит лечение. А работы почти нет, клиенты пронюхали, что у меня туберкулез, и сторонятся.

Мужчина был сапожником, и София пообещала, что принесет ему чинить свои демисезонные туфли и вообще порекомендует его всем знакомым.

— А где ваша чашка для мокроты? — спросила она строго.

Каждому больному выдали в диспансере специальную чашку собирать мокроту, но многим было лень с ней возиться, вот и тут пришлось подождать, пока хозяйка отыщет ее в ящике комода. София пожурила ее и еще раз объяснила, почему надо мокроту собирать отдельно и как ее потом уничтожать. Хозяйка слушала и кивала, но, уходя, София отнюдь не была уверена, что ее указания выполнят.

Лидии еще не было, зато пришел Герман и занял место за роялем. Брат играл не очень чисто, время от времени он ошибался, останавливался и поправлял себя, но зато музыка, рождавшаяся под его пальцами, была очень эмоциональной, намного эмоциональнее, чем та, которую могла извлечь из инструмента София.

Заметив сестру, Герман прервал игру, несмотря на ее протесты. Из кухни появилась мама — чайник закипел. София сбегала наверх и позвала из кабинета отца, они поужинали, сперва София рассказала про свой рабочий день, затем настал черед Германа, но тот только махнул рукой — говорить не о чем, он уже третий месяц сидел без заказов.

— Тебе бы надо вступить в какую-нибудь корпорацию, — сказал отец. — В Эстонии корпоративные связи важнее родственных, когда где-то освобождается должность, ее в первую очередь предлагают товарищу по корпорации.

— Эрвин вступил — и что он выиграл? А Виктор с Лидией?

— Они выбрали не ту корпорацию, — объяснил отец. — «Ухендус» — это корпорация левых, у нее нет влияния.

Но Герман возразил, что дело не в корпорациях, просто в Эстонии мало строят.

— Наверное, надо эмигрировать, — сказал он.

— Куда? — заинтересовался отец.

— Туда, где архитекторы больше нужны.

— И где же это? — спросила София.

— Сейчас в Европе только одна страна, где много строят, — Советский Союз.

Мать, вставившая в ухо аппарат, чтобы слышать разговор, очень испугалась этой идеи и спросила, неужели Герман говорит всерьез.

— Ты же читаешь газеты, должен знать, что там происходит, — добавила она осторожно.

— Мало ли что пишут газеты, — возразил Герман. — А вот Джордж Бернард Шоу съездил в Москву и расхвалил СССР до небес. Да и американцы недавно установили с Советским Союзом дипломатические отношения. Все не такое черно-белое, как пытается показать пропаганда.

Но он тут же добавил, что это не более чем мечта, потому что один он ехать не хочет, Беттина же не соглашается составить ему компанию, потому что, как и многие, боится коммунистов.

— А об Америке вы не думали? — полюбопытствовала мать, успокоившись.

Да, думали, ответил Герман, но, увы, вынуждены были отказаться от этой мысли, потому что Америка далеко и Беттина не хочет оставлять отца.

— И что же вы собираетесь делать? — продолжала мать расспросы.

Но на это Герман ничего определенного сказать не мог, только буркнул, что сюда позвать Беттину он никак не может, потому что для этого «нет условий». София, желая его утешить, вставила, что, возможно, все еще изменится, Гитлера свергнут, и он тогда вернется в Германию, но брат скептически покачал головой:

— Ты же врач, ты должна знать, как трудно остановить эпидемию.

Атмосфера сделалась грустной, и мать попросила, чтобы Герман еще что-то сыграл. София думала, что брат откажется, но нет, он послушно сел за рояль.

— В «угадайку» хотите? — спросил он.

Все радостно согласились, и Герман стал играть разные мелодии — каждую до тех пор, пока кто-нибудь не угадывал, из какой это оперы. В основном отличалась, конечно, мама, но раза за два даже она не смогла найти ответа, сын в Германии слышал и такие оперы, которые она знала лишь по названиям.

Было уже довольно поздно, когда Герман посмотрел на часы и стал собираться. Мама уговаривала его остаться ночевать, на улице был жуткий холод, но Герман сказал, что это пустяки по сравнению с Лапландией, где яичницу, перед тем как снять с плиты, обливают спиртом и поджигают, иначе она немедленно заледенеет — он это знает совершенно точно, с ним на курсе учился один финн.

Когда Герман ушел, отец стал зевать, а потом отправился наверх, София тоже уединилась в своей комнате, чтобы немного почитать перед сном, только мать осталась дожидаться Лидию, она никогда не ложилась, если кого-то еще нет дома.

Книга, которую София читала, была интересной — французский роман про двух братьев, чьи жизненные пути расходятся, хотя они и очень любят друг друга. Старший брат становится врачом, младший же идет в революционеры. Хотя оба одинаково привлекали своей честностью и порядочностью, Софии ее коллега все-таки был ближе, понятнее.

Глаза уже слипались, но она никак не могла оторваться от чтения. Наконец она сказала себе: «Хватит!», закрыла книгу и принялась заводить будильник, и именно в этот момент пришла Лидия. София слышала, как они с мамой разговаривают, мать, кажется, сердилась на Лидию, затем послышались шаги по лестнице, мать отправилась спать, а через несколько секунд приоткрылась дверь, и Лидия просунула в нее голову:

— Ты не спишь?

Она была заметно взволнована, София подумала, что это из-за ссоры с матерью, но когда Лидия вошла, закрыла дверь и завернула рукав платья, София увидела огромный синяк над локтем.

— Кто это тебя? — испугалась она.

У Лидии недавно был один поклонник, женатый мужчина, который ее буквально преследовал, Лидия утверждала, что он ей совсем не нравится, просто ей его жалко, он грозился покончить с собой, если Лидия его бросит. В конце концов Лидия все же прервала с ним отношения — неужели теперь опять?..

Но Лидия покачала головой.

— У нас было собрание, и явились вапсы. Они стали нам угрожать, орали, что, когда придут к власти, нас всех посадят. Ребята хотели их выкинуть — устройте свое собрание, если есть охота, зачем нашему мешать — но вапсы стали сопротивляться, и началась драка. Я хотела помочь нашим, сорвала у одного прыщавого голиафа берет с головы и выбросила в дверь, он посмотрел на меня таким взглядом, что я подумала — будь у него сейчас револьвер, он бы меня убил без колебаний. Пока все ограничилось тем, что он схватил меня за руку словно щипцами. Я пыталась освободиться, но не могла, он был ужасно сильный, я долго терпела, но потом боль стала такой, что я не выдержала и закричала. Ребята пришли на помощь, оттолкнули его — но если бы ты видела, как он усмехнулся в мою сторону! В дверях кричал: «Ну как, понравилось, коммунистка? Подожди, мы тебя еще пожмем!» София, скажи, это люди или звери?

— Может, ты ему понравилась? — предположила София.

Лидия обиделась.

— Ты говоришь точно как Герман, он тоже дразнит меня, что я хожу по собраниям якобы потому, что ищу мужчину. Но это не так, мне просто кажется, что сейчас ни один человек не должен оставаться в стороне от борьбы, иначе у нас случится то же самое, что и в Германии.

— Если все будут бороться, кто тогда работать будет? — возразила София, категоричность сестры ее задела, ей показалось, что упрек относится и к ней.

— Но если нацисты придут к власти, какая уж там работа? Тогда ведь начнется диктатура!

— Но ведь они еще не пришли, — пыталась София вразумить сестру.

Но Лидия была настроена агрессивно, наверное, пережитая боль и унижение вывели ее из себя.

— Придут, вот увидишь! Смотри, сколько они набрали голосов на местных выборах! Как только их человек станет президентом, он немедленно разгонит парламент, и тогда все кончено…

Они еще немного поспорили, потом София на полуслове прервала разговор и сказала, что пора ложиться, у нее завтра рабочий день. Лидия бросила взгляд на часы, ахнула и вскочила. Обняв Софию и поцеловав ее в лоб, она быстро вышла и стала шуметь в ванной, недавно на улицу Променаади было проведено водоснабжение и исполнилась мечта мамы — теперь у них опять была ванна, как когда-то много лет назад в Москве.

София выключила свет и повернулась на правый бок. Она боялась, что волнение, вызванное спором, не даст ей заснуть, но как только она это подумала, голова сразу стала приятно тяжелой и сознание исчезло.

Глава четвертая. Больной народ

Баста, подумал Пятс, комкая субботний номер вапсовской газеты. Я вам покажу, как морочить народу голову! Больше всего его почему-то бесило то, что вапсы печатали свою пропаганду на самом современном, подаренном Гитлером станке, в то время как остальные газеты вынуждены быди довольствоваться архаичным готическим шрифтом. Вообще у вапсов все было самое современное — вместо шляпы берет, вместо приветствия жест в сторону неба. И еще — длинные истерические речи, целование флага и оркестровая музыка, словно не политику делают, а выполняют религиозный ритуал.

Он посмотрел, куда бросить газету, на пол неприлично, придет уборщица и скажет, ох уж этот наш премьер-министр, никакой культуры, немцы себя так не вели, поэтому он наклонился, сунул комок в мусорную корзину и выпрямился. Понедельник был самым неподходящим днем для важных решений, но ему не нравилось откладывать сегодняшние заботы на завтра, и к тому же завтра тринадцатое. Дотянуть до послезавтрашнего? Опасно, с каждым днем прибавлялось новых больных — потому что это действительно была болезнь, постигшая его народ.

Придвинув телефон поближе, он поднял серебристую трубку. Как поступит врач в такой ситуации? Объявит карантин. А что должен предпринять глава государства, чей народ психически болен? Ответ он знал, но знать — это одно, а делать — совсем другое; кому охота войти в историю диктатором? Однако выбора не было, безумие зашло слишком далеко, ему дали развиться, — и теперь он должен был расхлебывать кашу, которую заварили до него. И зачем? Чтобы потом его опять вышвырнули, как десять лет назад? А чего еще ждать, он ведь был всего лишь исполняющим обязанности президента премьер-министром — вот-вот, обязанности президента без президентских прав.

Пальцы дрожали, когда он набирал номер, который знал наизусть, но не от страха, а от гнева. Разве для того он так строго обошелся с коммунистами, чтобы теперь без сопротивления отдать власть нацистам? Нет, господа, я вам не Гинденбург!

Трубку взяла, разумеется, полька — и счастье, и несчастье Лайдонера. Красивая жена, умница-жена, но сохранил ли генерал способность после стольких лет брака различать эстонские и польские интересы? На должность главнокомандующего он, естественно, годился и сейчас, однако Лайдонер был тщеславен и очень не прочь стать президентом; к счастью, вапсы отвергли его кандидатуру.

Пани Крушевска была истинная пани, даже премьер-министру полагалось сперва выяснить, как у нее дела и здоровье, и только потом попросить к телефону мужа. Ускорило дело то, что Пятс знал несколько слов по-польски, в плену выучил — «дзень добры, пани» и «пшепрашам».

Пока звали генерала, Пятс еще раз подумал о своей распроклятой судьбе. Однажды он уже пошел против народа, когда пришлось подавлять сааремаский мятеж. Тогда тоже был март, и лилась кровь под первым холодным весенним солнцем, как пойдет сейчас, удастся ли справиться без жертв?

— Лайдонер слушает.

— Йоханнес, тебе пришла посылка из Варшавы, зайди, пожалуйста, за ней.

Наступившая тишина была такой долгой, что Пятс понял — у генерала задрожали колени. Конечно, строить планы у камина — это совсем не то, что реально действовать. Но когда Лайдонер наконец ответил, голос его был тверд — военный есть военный.

— Сколько килограммов веса?

Пятс бросил взгляд на настенные часы.

— Два с половиной.

Лайдонеру придется изрядно подождать, сам Пятс до конца рабочего дня выйти не сможет, но ничего, невестку он уже предупредил, та впустит генерала, предложит чашку кофе, возможно, и другая невестка, жена сына, дома, побеседуют, все-таки образованная женщина. Конспирация — вещь необходимая, потому что если бы Лайдонер явился сюда, в его кабинет, вапсы сразу бы все поняли.

— Хорошо, я пришлю за посылкой адъютанта.

Ну и дела, подумал Пятс, когда из трубки послышались гудки, — двое заслуженных государственных мужей, а разговаривают на тайном языке, словно мальчишки. Но что им оставалось? Откуда мог Пятс знать, кто прослушивает его телефон? Вапсы пролезли везде, и в армию, и в полицию, и где гарантия, что в канцелярии никто за ним не шпионит?

Он положил трубку и почувствовал, что нервозность как рукой сняло. Такое с ним в сложных ситуациях случалось часто — как только решение было принято, он успокаивался и настроение поднималось. Военное положение так военное положение — он сделал все, чтобы этого избежать. Если бы Тыниссон осенью повел себя как мужчина, все могло бы пойти иначе — но Тыниссон оставил указ о запрещении вапсов на бумаге, а вместо этого предложил их главарю должность премьера. К счастью, тот или струсил, или рассчитал неправильно, надеялся, что никому не удастся создать правительство и они получат весь куш целиком, — и так бы и вышло, если бы не он, Пятс. Десять лет старый боевой конь скучал в конюшне, и когда никого другого не нашлось, вывели его — пускай тянет, пока не свалится; но этого им не видать.

Спина от долгого сидения застыла, он встал, потянулся и подошел к окну. Приотодвинув занавеску, осторожно выглянул — да, они стояли там, на паперти русской церкви, двое в черных беретах, и переминались с ноги на ногу, чтоб не замерзнуть. Ну и наглость — выставить патруль у правительственного здания! Как только он утром это увидел, то сразу подумал — за это следует наказать. А когда еще прочел их газетенку…

«Борьба», сейчас валявшаяся в мусорной корзине, вопила от радости — смотри, эстонский народ, сколько у нашего кандидата в президенты собрано подписей и как мало у других! Ну и что ж, что мало? Кампания только началась, все еще могло измениться, вплоть до дня выборов — правда, при условии, что народу дадут спокойно выбирать. Но о каком спокойствии и о какой свободе выбора может идти речь, если парни в сапогах и галифе следят за каждым твоим шагом? Это был, конечно, психический террор, как и все остальное, что вапсы в последнее время говорили и делали, — террор, очень похожий на тот, каким пользовался их духовный отец в Германии до прихода к власти. А во что перешло это после прихода к власти? У Гитлера психический террор сменился на реальный, и не стоит надеяться, что тут все пойдет иначе. Да, вапсы были трусливы и нерешительны — но именно это делало их особенно опасными. Сильная личность может себе позволить великодушие, мелкота же начинает при первой помехе суетиться — ну, а раз так, то может начаться такое кровопролитие, какого тут не видали со времен Северной войны.

В дверь кабинета постучали. Пришел госсекретарь с какими-то бумагами, Пятс подписал их почти машинально, углубляться в такой день в детали конкурса на поставку канцелярских товаров казалось смешным — эти товары понадобятся, только если уцелеет сама канцелярия.

Приняв подписанные бумаги, госсекретарь не торопился уйти.

— Все еще стоят, — сказал он озабоченно, указывая в сторону окна.

— Пускай стоят, получат воспаление легких, пожалеют…

— Вечером на Мерепуйестее должен состояться большой митинг…

Эта новость могла Пятсу и пригодиться, но выказывать интереса он не стал — зачем госсекретарю знать его планы?

— Митинг так митинг, — пожал он плечами. — Не придут же они силой брать власть.

— Пока, может, и не придут… — пробормотал госсекретарь.

Боится, подумал Пятс. Всю жизнь на этой должности, с первых же дней республики, но боится. Впрочем, кому же еще бояться, если не таким, как он, — ведь разве оставят вапсы его на месте? Вряд ли. И куда он тогда пойдет, квартира, и та государственная… Кому он нужен, он же ничего не умеет, кроме как устраивать конкурсы…

Когда дверь за госсекретарем закрылась, Пятс встал и снова подошел к окну. Уже четверть, скоро Лайдонер должен был пройти по площади. А если не пройдет? Что, если полька уговорила его не участвовать в сомнительной авантюре? Но тут товарищи в беретах стали подталкивать друг друга и показывать в сторону двух башен церкви Карли. Пятс долго не мог увидеть, что их взволновало, стена сада Датского короля мешала, но, когда наконец увидел, хмыкнул от удовольствия — Лайдонер в целях маскировки взял с собой не только жену, но и собаку. Шли втроем спокойно и достойно, пока не исчезли за домами — семья на послеобеденной прогулке.

Теперь было важно, как поступит патруль, пойдет ли один из парней за Лайдонером или нет? Если пойдет, то, сукин сын, увидит, как у Домского собора полька с собакой свернет в сторону Пикк ялг, а генерал прошагает дальше и позвонит на улице Кохту в дверь его, Пятса, квартиры. К счастью, никто не двинулся с места, наверное, товарищи в беретах не имели соответствующих указаний.

Он вернулся к столу и сел — спектакль закончился. Вернее, только начинался — и то, что будет дальше, было у Пятса давно и основательно продумано. На убеждение Лайдонера хватит получаса, генерал обиделся на вапсов, что те его презрели. Конечно, в душе он мог лелеять надежду, что Пятс предложит ему стать президентом, но если нет, сам требовать не будет. Генерал на самом деле был человеком бесхарактерным, как большинство военных, он умел командовать только в заданных кем-то пределах, а еще охотней выполнял приказы других. Его мечта о президентстве была галлюцинацией тщеславного мужчины, гораздо больше подогреваемого желанием нравиться польской леди Макбет, нежели собственной волей. Когда они сядут напротив друг друга, Лайдонер скоро подчинится его авторитету и примет почетную должность главнокомандующего.

Следующий этап — аресты. Пятс открыл ящик стола и вытащил папку со скромным названием «Счета за воду». В папке лежало множество скрепленных листков папиросной бумаги, на каждом — ряды фамилий с точными рабочими и домашними адресами. Главари, члены центрального штаба, районные активисты — итого шестьсот шестьдесять персон. Да, начальникам тюрем предстоят нелегкие дни…

Еще раз удовлетворенно хмыкнув — остались люди, кому можно доверять, — он сунул список, полученный несколько дней назад, во внутренний карман пиджака. Всю эту команду надо элиминировать, и притом молниеносно, не за день, а за час. Даже охранка не справилась бы с такой масштабной задачей, поэтому надо придать в помощь политической полиции курсантов военного училища. На самом деле только для этого ему и понадобился Лайдонер…

Все остальное для человека, прошедшего две революции, было элементарно — почта, телеграф, вокзалы. Захватывать их, к счастью, не нужно, достаточно подчинить. В прессу пойдет сперва лаконичное сообщение, вечером — короткая пресс-конференция.

Ах да, кабинету надо сообщить. Правда, это было самое скучное правительство, которое он в своей жизни видел, но если они наутро во время завтрака прочтут в газетах, что введено военное положение, кто-то может подавиться и задохнуться — и иди потом, мерзни на похоронах.

Он позвонил. Госсекретаря пришлось ждать некоторое время, оказалось, ходил проверять, надежные ли люди стоят в охране.

— Собери-ка заседание правительства… — Пятс посмотрел на часы и немного посчитал, — к пяти. Я хочу им рассказать про этот патруль на паперти.

Он произнес это совершенно обыденно, но госсекретарь вздрогнул — он все же был не настолько глуп, чтоб не понять — что-то затевается. Ладно, пускай догадывается, предупреждать вапсов он не станет.

Когда госсекретарь ушел, Пятс встал и подошел к вешалке. Предстоял самый неприятный отрезок дня — выход на улицу при сильном ветре и слякоти. Путь был коротким, всего пять минут, но удобнее было бы все же жить и работать в одних стенах. Когда в стране будет спокойно, перееду в Кадриоргский замок, подумал он.

Глава пятая. Ревность

Если в восемь его не будет дома, я его убью, решила Виктория.

Но Арнольд не пришел ни в восемь, ни в полдевятого. Стенные часы все били и били каждые четверть часа, но звонок молчал, замок не скрежетал, и из подъезда послышалось только цок-цок-цок высоких каблучков, когда наглая официантка с верхнего этажа вернулась домой, но кафе закрываются позже, чем налоговый департамент…

Она в последний раз накормила Вальдека, перепеленала его, уложила в постель и пошла в свой салонкабинетгостинуюстоловую — ее поклон эстонскому языку, обожающему слитные слова. Лампа с зеленым абажуром зажглась, осветив страницы «Пособия консула». Можно ли найти еще более скучную книгу? Автор этого опуса точно не был Бальзаком. Возможно, объем его талии и соответствовал бальзаковскому, но Виктория сомневалась даже в этом; сухощавый, с землистым цветом лица и дергающимся глазом — вот каким представляла она себе анонимного творца сего величественного бреда. Почему вместо этого нельзя было перевести «Человеческую комедию»? Не потому ли, что консулы могли себя узнать в каком-нибудь жалком персонаже?

Но делать было нечего, местом ее работы было министерство иностранных дел, а для этого учреждения «Пособие консула» было важнее «Блеска и нищеты куртизанок». Можно, конечно, поменять работу, но где ей еще столько заплатят? А деньги были нужны, потому что оклад Арнольда уходил на аренду квартиры, еду и одежду, на книги его не хватало, а книги были необходимым условием ее существования, она глотала их десятками — впрочем, иногда и жевала, как, например, сейчас, читая этот новый роман — не больше десяти страниц в день. «Новый» было, разумеется, неправильным определением, автор-то умер уже лет десять назад, но, видимо, и Франция должна была сперва издать пособия для консулов и проконсулов, атташе и асессоров, и только потом дошел черед до страданий бедного Марселя. Ох, как эта хитрая Альбертина дразнила и обманывала своего слабодушного поклонника — и, что хуже всего, Марселю не хватало мужества послать ее к черту — словно в Париже мало было подобных вертихвосток! Хотя, кто знает, может, Марсель как раз таки жаждал, чтобы с ним обходились подобным образом, может, ему нравилось мучиться от ревности — Марселю, но не Виктории. В девять она лишь злобно глянула в сторону бьющих часов, но в полдесятого не выдержала, швырнула ручку на стол, вскочила и стала ходить из угла в угол, как гетера, которую бросили все любовники, машинально общипывая взлохмаченные края розовых обоев — какой ужас зависеть от вкуса хозяйки недвижимости!

Арнольд, конечно, не впервые опоздал с приходом, его сотрудники, как все нормальные люди, отмечали дни рождения на работе, но об этих мероприятиях муж знал наперед и всегда предупреждал Викторию. Правда, однажды к нему неожиданно приехал из Пярну в гости двоюродный брат, они отправились кутить, и он вернулся только в полночь, — но разве он забыл взбучку, которую в тот раз получил?

Из-за стены послышался плач — Вальдек проснулся от тяжелых маминых шагов. Виктория поспешила в спальнюдетскуюбиблиотеку и взяла сына на руки.

— Не плачь, ты же мужчина! Мужчины не жалуются, когда что-то не так, они идут в ресторан, напиваются и отправляются на улицу Сюда.

Вальдеку такая перспектива как будто понравилась, он перестал хныкать и даже вроде улыбнулся во сне.

Арнольд вернулся только после полуночи.

— И что ты можешь сказать в свое оправдание? — загремела басом Виктория, явив мужу свой лик с оскаленными зубами и растрепанными волосами, в одной руке скалка, в другой выбивалка для ковров, — зеркало во время генеральной репетиции было весьма удивлено.

— Ей-богу, я не виноват, я все это время проторчал в полиции под арестом, — промямлил Арнольд, беспомощно раскинув руки, потом встал на колени и положил голову на шкафчик для обуви. — Руби мне голову, прошу, нет лучшей смерти, чем от руки обожаемой жены.

— Если ты ограбил банк, можешь надеяться на снисхождение, — сообщила Виктория великодушно.

— А государственного переворота недостаточно?

Хорошо, что Арнольд не видел в этот момент ее лица, а то мог бы начать относиться к женскому полу с бульшим чувством превосходства, чем до того.

— Вапсы прошли на Вышгород? Как Муссолини? Или сожгли парламент? Как Гитлер? Ну, говори же!

Голос, однако, ее выдал, и Арнольд поднялся с колен, исполненный достоинства.

— Нет, это Пятс посадил самих вапсов. Но больше я ничего не скажу, пока не поел, — сказал он, стряхивая пыль с брюк.

— О ужас, ты же голодный!..

Виктория поспешила в кухню, зажгла огонь под плитой и бросила на сковородку кусок свинины, который ей утром отрубил мясник. Пока Арнольд переодевался, она успела накрыть стол, не забыв при этом белоснежную накрахмаленную салфетку — надо же приучать мужа к манерам. Руки помыть было больше негде, кроме как на кухневанной, благодаря чему Виктории удалось отговорить Арнольда от клятвы молчания.

— Меня утром отправили в штаб вапсов проводить ревизию! — орал Арнольд сквозь шум воды и треск жарки. — Дело затянулось, потому что их бухгалтерия не отличается прозрачностью!

— И ты позвал полицию?

— Она пришла без приглашения! Дом окружили, и всех, кто находился внутри, в том числе меня и почтальона, увезли с собой!

— Как у нас много, оказывается, полицейских!

— Им помогали курсанты военного училища. Ох, видела бы ты их лица, когда они визжащих машинисток тащили в кузов!

— Что, женщин тоже под арест? — удивилась Виктория, отправляясь вместе с мужем и ужином в комнату.

— Я же сказал — всех, кто находился в доме! И не только в доме, на улице тоже. Одна мадам пришла встретить мужа, дошла только до дверей, но и этого было достаточно, через секунду она уже дрыгала в воздухе ножками, аж подвязки мелькали. Полицейский участок был так набит людьми, что стоять было негде, не то что сидеть. Мне повезло, дежурный оказался моим знакомым, вместе служили в армии, в одной роте, потом, когда все поутихло, он проверил списки, убедился, что фамилии Лоодер в них нет, и под свою ответственность отпустил меня, а все прочие остались, женщины легли на письменных столах, мужчины на пол, пальто под себя. Твой дядя Адо тоже был там, я спросил, может, он хочет что-то передать на свободу — нет, только махнул рукой. Вот такая история, — закончил Арнольд и так яростно набросился на отбивную, что та взвизгнула.

Какая пустая жизнь была у Марселя, подумала Виктория, восхищенно глядя, как муж ест, — ни тебе переворотов, ни их подавления, одни лишь салоны, приемы и выставки. И Альбертина — приходила и уходила, когда хотела, в отличие от Арнольда Лоодера, который всегда рядом и только изредка не возвращается домой сразу после работы, да и то по очень уважительной причине.

Глава шестая. Дилемма адвоката

С вокзала Эрвин отправился прямо на работу. Повесив пальто и шляпу на вешалку и сменив уличные туфли на комнатные, он на секунду задумался, потом решительно повернулся — чего медлить! — и прошел в другой конец конторы.

— Хозяин здесь?

Секретарша даже глаз не оторвала от ногтей, которые обрабатывала пилочкой, только слегка кивнула — да, в кабинете.

Перед тем как постучать, Эрвин еще раз мгновенно обдумал, как поточнее изложить проблему.

— Войдите!

Шапиро сидел за столом, перед ним лежала открытая папка, но углубиться в нее шеф, кажется, еще не успел, потому что, увидев Эрвина, без сожаления поставил на нее пресс-папье в качестве закладки.

— А, Буридан! Как съездил? Родители здоровы?

Эрвин лаконично ответил на заданные вопросы, сам, как всегда, пытаясь угадать — знает или нет? Но виду шеф не показывал, а в его голову Эрвин залезть не мог, как любила говорить мать, чужая душа — потемки.

— У меня есть одна проблема, — сообщил Эрвин, когда с вежливостью было покончено.

— Только одна? У меня их как минимум пять — жена, любовница и три дочери, — усмехнулся Шапиро.

Хотя акцент был сделан не на дочерей, а скорее на любовницу, Эрвин почувствовал, что краснеет, — Руфь, правда, неоднократно заверяла, что отца не интересует ничего, кроме работы, коньяка и игры в бридж, а если даже интересовало бы, он не в силах уследить за всеми тремя дочерьми одновременно, хорошо, если хватает внимания на младших, но Эрвин отнюдь не был в этом уверен: Таллин город маленький, и хотя они под руку не гуляли, какой-то слух все равно мог дойти до Шапиро.

— Моя проблема тоже семейного характера, — нашелся он с ответом.

Шапиро откинулся на спинку кресла:

— Садитесь и рассказывайте.

— Может, вы слышали, что приближается процесс вапсов? — бодро начал Эрвин, устроившись в темно-коричневом кожаном кресле — из всех предметов мебели, и не только мебели, о покупке которых он ввиду отсутствия денег даже и не мечтал, это кресло было единственным, что вызывало в нем зависть. — Обвинительный акт готов, подсудимые получили право нанять адвокатов… — Он запнулся. — Видите ли, дело в том, что один из обвиняемых — мой родственник.

Он сперва собирался сказать — «дальний родственник», но когда начал говорить, такая формулировка показалась ему трусливой.

— Полудядя, если можно так выразиться. — Поймав заинтригованный взгляд Шапиро, он уточнил: — Сводный брат отца. И сейчас он связался с отцом и спросил, не мог бы я взять на себя его защиту.

Эрвин выдержал короткую паузу, но поскольку со стороны Шапиро вопросов не последовало, продолжил:

— Я, конечно, сразу сказал отцу, что это зависит не только от меня. Мы решили, что я поговорю с вами и потом сообщу ему, возьмется ли наше бюро за это дело или нет.

— А по какой статье их обвиняют? — поинтересовался Шапиро.

Эрвин оживился.

— О, это очень любопытная история! Можно было предполагать, что обвинять их будут в попытке государственного переворота, — ну, вы знаете, все эти инсинуации, что на Морской аллее был объявлен митинг, после которого участники якобы должны были отправиться на Вышгород и захватить правительственное здание, и только бдительность Пятса и Лайдонера не позволила им реализовать свой коварный план. Но то ли не хватало доказательной базы, то ли Пятс решил разыграть великодушие, но теперь выяснилось, что в обвинительном акте фигурирует совсем другая статья — создание организации, угрожающей общественной безопасности. Наказания тут намного мягче, максимально три года, к тому же есть один нюанс. Как вы знаете, когда вапсов арестовали, такого закона еще не существовало, он был принят недавно, как раз для этого процесса. Поэтому возникает вопрос: можно ли кого-то обвинить в чем-то, что не являлось преступлением на момент его совершения?

— Для государства нет ничего невозможного, — усмехнулся Шапиро.

— Трудно поверить, что наш суд на такое пойдет, это же игнорирование одного из главных принципов правосудия, — возразил Эрвин.

— Вы идеалист, Буридан, — сказал Шапиро. — Кстати, если судья захочет, он может использовать старый уголовный кодекс, царского времени, там есть такая же статья.

Эрвин онемел.

— Разве этот кодекс еще имеет юридическую силу? — спросил он потрясенно.

— Пока его никто не отменял, — улыбнулся Шапиро довольно. — Конечно, возникает вопрос, что подсудимые могли такой юридической тонкости и не знать, но, как вас наверняка учили в университете, незнание закона не оправдывает преступления. Хотя, надо заметить, наказание по тому кодексу совсем пустяковое, один год, если я правильно помню.

Эрвин немного подумал.

— Для обвиняемых, мне кажется, это было бы наилучшим выходом. Понятно, что оправдать их все равно не оправдают. Я расскажу об этом отцу. Но что касается просьбы моего дяди, то…

— Да конечно, возьмемся, какой вопрос, — перебил его Шапиро. — Сообщите отцу и, как только договор будет заключен, вытребуйте дело.

Решив, что разговор на этом окончен, Шапиро снял пресс-папье с папки; но Эрвин не встал, он полностью потерял способность и двигаться, и говорить.

Шапиро заметил его состояние.

— Что вас еще беспокоит? Вопрос гонорара? Не бойтесь, семь шкур я с вашего дяди не сдеру. Родственников надо беречь.

Эрвин собрался.

— Дело не в гонораре. Честно говоря, я потрясен. То, что мы говорили про статьи, — это всего лишь беседа по теории. Что касается защиты дяди, я был убежден, что вы откажетесь. Я даже предупредил отца, чтобы он особенно на нас не рассчитывал.

— Почему?

— Так это же нацисты.

— Ну и что?

— Вы не можете не знать, что если бы они пришли к власти, то стали бы чинить вам всякие препятствия. — Эрвин сглотнул, набираясь смелости для последующих слов. — Из-за вашей национальности.

— Но они же не пришли.

Эрвин все еще не мог понять, что стоит за решением Шапиро, разные предположения мелькали в голове, в том числе весьма подлые.

— Возможно, вы думаете, что я беспринципный человек, — продолжил Шапиро иронично, ему-то как раз не составляло труда читать мысли Эрвина. — Нас, евреев, часто обвиняют в том, что мы ради денег готовы на все. — Он посерьезнел. — Это и так, и не так. Деньги для нас действительно важны, но важны они потому, что это наше единственное средство самозащиты. У нас нет своего государства, которое ограждало бы нас от врагов, мы должны справляться каждый сам по себе, и если помогаем друг другу, то тоже, так сказать, своими силенками. У нас нет армии, пограничников и полиции, и нас редко берут на работу в эти службы. Для вас наверняка не секрет, что в нашей стране нет ни одного судьи или прокурора из моих соплеменников, одни адвокаты. Или что нашим врачам нет места в государственных больницах, они все работают частным образом. Словом, мы никогда не можем надеяться, что кто-то нас поддержит, вытащит из беды, — наоборот, за нами следят и проверяют нас намного тщательнее, чем остальных, иногда просто ищут способ создать нам проблемы. Без денег мы в таком мире, в лучшем случае равнодушном, в худшем — враждебном, никак бы не выжили. Но это не значит, что у нас нет принципов.

Он выдержал паузу, выпрямился, и когда заговорил снова, его голос был совсем другим, жестким, даже резким, а его маленькие темные глазки сверлили Эрвина холодно и беспощадно.

— Например, у нас есть принцип не вступать в брак с людьми других национальностей. Нас и так мало, и если бы мы не следовали этому правилу, мы растворились бы и вскоре перестали существовать. Нашей молодежи это часто не нравится, я тоже был в юном возрасте влюблен в одну русскую, но отец запретил мне даже мечтать о браке. «Дружи с кем хочешь, но жениться ты должен на еврейке», — сказал он. Тогда я его не понимал, а теперь я убежден, что он был прав.

Он снова откинулся на спинку кресла.

— Теперь что касается вашего дяди. Конечно, достойно сожаления, что он вступил в такую организацию. Но давайте не забывать, что человек вообще часто заблуждается, среди нас, евреев, тоже немало таких, которые свернули с правильной дороги. И к тому же он все-таки ваш родственник. Так что я тут моральных преград не вижу. Разумеется, вам придется проделать основную работу самому. Если это вас устраивает…

Эрвин секундочку подумал — настолько, насколько он сейчас вообще был способен думать.

— Это устраивает. Меня не устраивает, как я уже сказал, другое, — но раз уж вы готовы закрыть на это глаза, то я тоже.

Он встал.

— Спасибо, патрон. Была поучительная беседа.

Ноги едва держали его, когда он по паркету двигался в сторону двери.

— Значит, это совершенно безнадежно? — спросил Эрвин.

— О чем ты?

Эрвин не ответил, в его душе стояли такие же сумерки, что и вокруг. Они сидели в парке Харьюмяэ, и перед ними возвышалась крепостная стена — неодолимая, как и проблема, с которой он столкнулся. Все дороги были открыты перед ним, кроме одной, той, по которой шагала искроглазая брюнетка Руфь Шапиро. Поболтать, погулять, даже навестить Эрвина в его съемной квартире — пожалуйста, но пройти с ним вместе весь долгий жизненный путь — ни в коем случае…

— Если ты имеешь в виду брак, то да, это, разумеется, безнадежно, — продолжила Руфь сама. — Я уже сотни раз говорила тебе, что мое будущее — это какой-нибудь толстый бизнесмен из Чикаго, или виленский стоматолог, или — в лучшем случае — молодой храбрый палестинский партизан, которого на следующий день после первой брачной ночи убьют арабы и по ком я буду вечно горевать вместе с сыном, с трудом зачатым в ту самую ночь.

— Это какое-то Средневековье… — пробормотал Эрвин.

— Ты говоришь так, как будто Средневековье — далекое темное прошлое, — фыркнула Руфь. — Посмотри, что происходит в мире, и ты поймешь, что с того времени ничего не изменилось. Какая разница, где нас преследуют, в Древнем Риме, Кастилии, Англии или гитлеровской Германии? Века и страны меняются, а суть остается той же.

— Не понимаю, какое это имеет отношение к нашему браку, — заупрямился Эрвин.

— О господи, ты словно маленький ребенок! Подумай, мы ведь живем в разных мирах, я плетусь под жарким иерусалимским солнцем и погоняю осла, которому лень тащить мою тележку, а ты катишь в авто на Пирита купаться.

— У меня нет авто, — сказал Эрвин мрачно.

— Нет, так будет. Все стоящие адвокаты покупают авто.

— Значит, я ничего не стою.

— Глупости! Отец о тебе очень высокого мнения. Он даже удивляется, почему ты до сих пор не открыл своей практики.

— Мне он ничего такого не говорил.

Руфь опять засмеялась — на самом деле она смеялась все время, но не голосом, а глазами.

— А зачем ему тебе такое говорить, ему же выгодно, что ты на него ишачишь.

Эрвин удивился — он знал, что Шапиро меркантилен, но чтобы настолько? Может, он согласился защищать дядю Адо тоже с задней мыслью — если вапсы однажды все-таки придут к власти, такое знакомство не помешает?

— А меня он в тот раз отправил к тебе тоже для того, чтоб меня крепче привязать к своему бюро?

— Нет, он просто хотел сэкономить на почтовых расходах, — ответила Руфь самым что ни есть бархатным голосом.

— Эта скупость ему дорого обошлась, — процедил Эрвин сквозь зубы.

Он с трудом удерживался, чтобы не уткнуть голову в колени Руфь и разрыдаться. Год продолжался их тайный роман, начался он, когда Руфь еще училась в университете и Эрвин ей по просьбе Шапиро отнес посылку, неужели теперь он должен закончиться из-за каких-то идиотских национальных предрассудков?

— Эрвин, радость моя, не злись, это тебе не идет, — неожиданно ласково попросила Руфь.

— Я не злюсь, но мир делает меня злым, — ответил Эрвин. — Как ты думаешь, если Гитлера свергнут и он пойдет под суд, например, за ночь длинных ножей, и попросит твоего отца быть адвокатом, он согласится?

— Я думаю, да. Мир сделал его таким, — ответила Руфь, и блеск в ее глазах не погас даже сейчас.

Потом она передернула плечами.

— Холодно, здешний май — как иерусалимский февраль.

— Пойдем ко мне, — предложил Эрвин. — Достаточно темно, консьержка вряд ли уже торчит в окне, она жарит картошку.

— С луком? — спросила Руфь, встав первой и снова передернув плечами, на этот раз от отвращения.

— Что ты имеешь против лука? Когда мы с твоим отцом ходим в «Дю Норд», он всегда требует, чтобы в салате было много лука или чеснока, называет их спасителями еврейского народа.

Стоящий рядом, он был чуть ли не вдвое выше нее.

— Мне что, во всем быть как другие? Знаешь, что бы я сделала с раввинами, расхваливающими лук? Бросила бы их в Мертвое море и приказала бы нырять на дно. — Руфь засмеялась.

— Ты говоришь так, как будто живешь в Палестине, а сама там вообще не была.

— Ошибаешься, я оттуда никогда не ухо…

Остаток слова унес неожиданный порыв ветра.

ЧАСТЬ ДЕВЯТАЯ

ОТ ИЮНЯ ДО ИЮНЯ. 1940—1941 гг.

Глава первая. Президент Пятс

Когда митингующие снова зашумели, Пятс понял, что с этим народцем разговаривать бесполезно, его просто не слушали. Не впервые за последние четыре дня он ощутил, что бессилен: по сути дела, только это он и ощущал с той самой минуты, когда известие о новом ультиматуме, выдвинутом Сталиным, достигло Ору. А что ты можешь поделать, если чужая армия уже на твоей территории? Осенью, когда пришлось подписать договор о базах, грузинскому разбойнику отдали палец, и теперь тот затребовал всю руку.

Но был ли у него выбор и тогда?

Этот вопрос мучил его с декабря, с тех пор как выяснилось, что финны оказали большевикам сопротивление, намного более упорное, чем кто-либо мог предполагать. Если бы сталинские войска решили дело в свою пользу за пару недель, как гитлеровские в Польше, все наверняка в один голос восхваляли бы его: молодец Пятс, принял единственное верное решение. Но русские в Карелии вляпались крепко, и с каждым днем Пятс все чаще ловил на себе укоризненные взгляды — неужто мы не могли так же дать красным бой? И кому ты объяснишь, что сравнение это неуместно? Что финнов в четыре раза больше, чем эстонцев, их географическое положение куда более выгодное и ко всему прочему во главе их армии стоит Маннергейм, в то время как ты должен довольствоваться Лайдонером. Ибо разве не твой главнокомандующий в сентябре первым поджал хвост, утверждая, что превосходство соперника как в живой силе, так и в технике подавляющее и военное сопротивление бессмысленно? А почему превосходство в вооружении оказалось подавляющим, господин генерал? Кто был обязан позаботиться о том, чтобы эстонская граница с Россией была так же хорошо укреплена, как финская?

Правда, тут была немалая толика и его вины. Ну не увлекали его военные приготовления, не было у него милитаристской жилки, да и народные деньги он жалел. Он, Пятс, был строителем, душой и сердцем. Осушать болота, возводить школы и больницы, мосты и клубы — его призванием было созидание, и в меру возможностей он им и занимался. Министры буквально плакали в его кабинете, когда он затевал очередную стройку, жаловались, что денег и так не хватает. Он не срывался на крик, был уже не порывист, как в молодости, а упрям и требователен. И деньги находились, дома росли как грибы, центр Таллина стал потихоньку принимать европейский вид — за пятнадцать лет до него построили меньше, чем при нем за пять, жизнь налаживалась и в других отношениях, власть олигархов ограничили, государство стало больше вмешиваться в экономику, сразу сократилась и безработица. С демократией было, конечно, сложнее, всякому пациенту после операции полагается какое-то время полежать, прежде чем ему позволят встать, так и больной народ, у которого он в тридцать четвертом недрогнувшей рукой удалил опухоль, посадив коричневых туда же, где уже сидели красные, нуждался в отдыхе от политики, — но в конце концов парламент все-таки собрался, были сделаны и иные послабления; как доморощенные фашистики, так и коммунисты, вышли из тюрем и вернулись к нормальной жизни, словом, все как будто были довольны положением дел, но, как теперь выяснилось, только лишь “как будто”. Подстрекаемые местными большевиками, собрались сегодня возле дворца. И хотя здесь была всего лишь тысяча или две, это не означало, что все остальные за него. Недовольство каждый выражает по-своему. Простой народ шумит на улице, интеллигенция злословит в кафе, политики строчат обращения к обществу — и именно так они все себя и вели. Даже Тыннисон, старый дурак, приветствовал отставку правительства Улуотса! Убежденному англофилу его, Пятса, половинчатая демократия казалась злом большим, чем социализм, ощетинившийся выкрашенными в красный цвет штыками. Чего же тогда ждать от тех, кто принимал сказки Карла Маркса всерьез?

Потому и на всем, что он в последние четыре дня предпринимал, лежала печать обреченности. Да, он созвал заседание правительства, чтобы обсудить ультиматум, но разве он не знал уже до его начала, какое будет принято решение? Да, он долго торговался со Ждановым, пытаясь подсунуть в качестве главы правительства какого-нибудь более или менее известного человека, но разве чутье сразу же не подсказало ему, что из этого вряд ли что-либо выйдет? Вот и сейчас: когда демонстранты столпились перед дворцом, он решил выйти на балкон и поговорить с ними; так, по его мнению, должен был себя вести президент. И зачем? Разве он уже не знал, что его освищут?

Торчать на балконе было бессмысленно, он отвернулся от толпы, вошел внутрь и тяжело сел в екатерининском зале на первый попавшийся стул. Было что-то символическое в том, что судьба эстонского государства решалась во дворце, построенном русскими царями. Или если не здесь, так на Вышгороде, в вотчине немецких баронов. Что за проклятие тяготеет над этим куском земли, почему к нему тянется каждый, кто накопит достаточно сил, хоть великие державы, хоть государства поменьше. Кого тут только не видывали, даже датчан и поляков, не говоря о шведах. Только французы в такую даль не добрались, и коли уж они не сумели этого сделать при Наполеоне, то теперь это им вряд ли удастся. У англичан с их империей тоже забот хватает, кораблей для Балтийского моря им уже не набрать. Так что кто здесь появится в будущем, известно одному Нострадамусу. Может, американцы. Приедут, застроят Таллин небоскребами, поцарствуют век-другой и передадут эстафету следующему. Если только среди эстонцев не появится его реинкарнация, которая опять завоюет независимость, лет эдак на двадцать. Не было в мире никакой правды, кроме силы, и никакого права, кроме права сильного. Большие народы могли себе позволить роскошь искать смысл жизни, у маленьких все уходило на то, чтобы выжить.

А пока вместо американцев явился начальник канцелярии, сообщил, что демонстранты образовали делегацию и та требует аудиенции. Даже запорожские казаки обращались к турецкому султану письменно, почему бы и эстонцам так не поступить, тут как будто с грамотой порядок? Наверняка хотят опять его оскорбить, бросить в лицо пару крепких слов. Ладно, пускай...

Вошли трое, один говорил довольно вежливо и ясно, объяснял, что Пятсу следует сделать: провозгласить Эстонию социалистическим государством и освободить политзаключенных.

Что касается социализма, на это у него власти не было, конституция ему столь широких полномочий не давала. Относительно освобождения политзаключенных можно было бы и подискутировать, если бы те уже не болтались на улицах и не подстрекали без всяких помех народ. Или им не понравился его тон, или еще что-то, но второй член делегации стал браниться, обозвал Пятса негодяем — так оно всегда, каждый человек выбирает из своего лексикона именно то слово, которое лучше всего характеризует его самого. Вслух последнюю мысль Пятс высказывать, естественно, не стал, просто повернулся к делегатам спиной. С наибольшим удовольствием он вообще бы вышел из зала и не только из зала, но и из дворца, поехал бы в Клоостриметца на свой хутор, переоделся и поглядел, что полезного можно сделать в саду. Однако присяга не позволяла. Президент не слесарь, который в любой момент может уйти с работы. У президента, как у всякого государственного мужа, есть обязательства перед народом.

“Казаки” ушли, через некоторое время самый разумный из них вернулся, но все с тем же. Пятс говорил с ним как с ребенком, объяснял, что, даже если кто-нибудь, кого можно подвести под статус политзаключенного, действительно до сих пор еще сидит в тюрьме, чему он не верит, он все равно не может приказать его выпустить, поскольку закон не дает ему такого права, он может только амнистировать заключенного, для чего тот должен написать заявление, — но “казак” все равно рубил свое. Так и не поняв друг друга, они снова расстались, а через некоторое время пришел начальник канцелярии с новым известием — опять приехал Жданов.

Все то время, пока Пятс беседовал с кремлевским послом, его не покидало чувство, что он участвует в каком-то грандиозном спектакле, — и то, разве он не знал, что русские в театральных делах мастера, не зря ведь Станиславский был из их породы. Его роль в этом представлении была совсем крошечной, но он играл ее старательно и добросовестно. Как же так, неужели никто, кроме Вареса, не годится в премьер-министры? У Вареса ведь совершенно нет политического опыта, в экономике он тоже не разбирается, он врач, по слухам, неплохой, но что толку от медицинских знаний главе пусть маленького, но все-таки государства? Когда облаченный во френч собеседник в ответ на его реплику злобно сверкнул глазками и сообщил, что, как Варес справится со своими обязанностями, Пятса не касается, его дело только утвердить того в должности, у Пятса что-то щелкнуло внутри, и он чуть не указал Жданову на дверь, однако быстро свой порыв подавил. Обычный гражданин может выказывать свои чувства и настроения, но президент должен контролировать не только каждое слово, но и жест. Поскольку что будет, если он даст себе волю? Об этом лучше было даже не думать. Нет, за себя он не боялся, он боялся за свой народ. Ибо те, с кем он тут пытался торговаться, были уже не обычные русские, это были большевики, и даже не старые большевики, его ровесники, наивные мечтатели, стремившиеся улучшить мир, а новые, самодовольный народец, у которого к тому же горит под ногами земля, и потому он никого и ничего не щадит. Ведь не случайно русские засуетились, почему осенью они довольствовались базами, а теперь вдруг стали требовать большего? Ответ был прост: падение Франции ввергло грузинского разбойника в панику, он испугался, что его старый приятель Гитлер, с министром иностранных дел которого он в Кремле пил шампанское, переадресует освободившиеся танки на восток. На Россию. И где у этой России самое слабое место? Естественно, здесь, где сидел он, Пятс. Проклятие тяготело над этим куском земли не в мистическом, а в абсолютно практическом смысле — он был великолепным плацдармом, с которого любой враг мог напасть на Россию, и наоборот. И это означало, что с эстонцами как с людьми уже никто не считается, их для Сталина просто не существует. Слишком многое лежало на весах, ни больше ни меньше, как судьба большевистского государства. И если бы Пятс стал сопротивляться, русские устроили бы тут такую бойню, по сравнению с которой Северная война показалась бы уличной потасовкой.

Исходя из этих соображений, он и действовал последние четыре дня и в том же духе вынужден был вести себя и дальше. Прикинувшись для виду, что взвешивает, согласиться ли на требование Жданова, он вскоре уступил — ладно, если никто иной не подходит, пусть будет Варес. Заметив на лице Жданова довольную ухмылку — наконец-то старик образумился, — он, правда, снова внутренне дернулся, но и на этот раз не стал ничего выказывать. Подождав, пока бронированная машина с незваным гостем отъедет от дворца, он велел немедленно найти будущего премьер-министра и вызвать к нему. Пока этим занимались, у него было немного времени, чтобы передохнуть и все обдумать. Кто знает, может, Варес еще не самый плохой кандидат, могло быть и хуже, что бы он, например, делал, если бы русским вздумалось посадить на это место хотя бы того самого братишку, который недавно обозвал его негодяем? Варес по крайней мере был человеком образованным, к тому же его земляком; конечно, то, что он наряду с врачеванием писал стихи, говорило не в его пользу, но, с другой стороны, преступлением его виршеплетство тоже не назовешь. Так что к прибытию Вареса Пятс с его персоной уже почти смирился — и все же, увидев в составе будущего правительства, заготовленный списочек которого ему подал нервный господин доктор, фамилию известного каждому запойного пьяницы, не смог удержаться и потребовал его заменить. Это, разумеется, было ошибкой: от Вареса тут ничего не зависело, в спектакле, который Кремль бесплатно давал всему миру, тот был таким же статистом, как и он сам. Каркнув, что ему нужно это предложение “согласовать”, черная птица улетела — и что Пятс на этом выиграл? Ничего, все стало только хуже, потому что из города стали поступать сообщения о беспорядках — вот что значит, когда власти нет! Теперь было уже не до споров, кто станет тем или иным министром, главное, чтобы наконец появился кабинет. Он приказал немедленно найти Вареса и вернуть во дворец, но тот исчез, испарился, словно сгорел дотла, обратился в пепел, от которого толку было еще меньше, чем от него самого. Впрочем, вместо Вареса прибыл Улуотс и продемонстрировал, что и пепел может на что-то сгодиться, стал усердно посыпать им голову — дескать, как это он осенью так глупо доверился Сталину... Пятс мог в утешение старому соратнику сказать только, что он и сам надеялся на лучшее. О своем преемнике Улуотс думал, что тот совершенно не знает жизни — еще одно подтверждение тому, что люди склонны распространять свои качества на других. Наконец Варес вернулся все с тем же списком в руках, но Пятс был рад уже и этому. Подписав бумагу о назначении нового правительства, он ощутил внутри судорогу, примерно такую, как тогда, в Крестах, когда получил известие о смерти жены. Нечто подобное чувствовали, наверное, и другие — не иначе как Улуотс вдруг пал ему на грудь и стал лить слезы, столь обильные, что намочил Пятсу пиджак. Пятс снес его истерику, но говорить, что это ему понравилось, не стал бы, привык к другим манерам. В конце концов, если кому-то сейчас следовало плакать, то ему, ведь он был словно мать, подписавшая смертный приговор своему сыну. Это государство создал он, неужто оно должно было и пасть при его участии? Снова возникло желание послать все к черту, позвонить в войска и дать команду открыть огонь по большевикам!.. Но разве кто-нибудь послушался бы его? Уже в 1918-м, отдавая приказ о мобилизации, он наивно полагал, что весь народ как один человек поднимется на защиту родины, однако, как выяснилось тогда и как с большой долей вероятности можно было предположить и теперь, воевать никто особенно не рвался.

Дав присягу, новоиспеченный премьер-министр поспешил на радио — держать речь, дабы успокоить встревоженных граждан. Ушли и прочие, и Пятс остался один. Было уже поздно, день выдался длинный и утомительный, разумнее было отправиться в постель, но он даже не попробовал лечь, все равно заснуть не смог бы. Приказав начальнику канцелярии усилить охрану дворца, мало ли что могло взбрести в голову Жданову, он уединился в своей квартире и предался знакомому со времен Крестов занятию, стал ходить взад-вперед. Да и разве его положение так уж отличалось от тогдашнего? Называть это домашним арестом было еще рано, но скоро могло случиться и такое либо даже что-то похуже: то ли отправят на Сахалин, то ли вообще поставят к стенке, как это сделали с Николаем; грузинский разбойник ведь не испанский король, который обращался с пленными коллегами как с друзьями. Ну да пусть! Пятс был старым человеком и за жизнь давно не цеплялся. Больше, чем собственная судьба, его интересовало другое: что будет с его страной и народом? Оставят ли большевики их в конце концов в покое? Сомнительно, конечно, но не исключено полностью. Немцы сделали из Чехословакии протекторат, а сам Кремль для виду поддерживал монгольскую независимость — возможно, удастся выторговать что-то в этом роде и для Эстонии. Сегодня он говорить на эту тему с Варесом не стал, но на днях обязательно. Ведь черная птица не хотела зла своему народу. Ишь как серьезно он присягал, даже поднял три пальца, словно школьник, вступающий в тайное общество!.. Да и другие министры не были врагами собственного народа, просто счастье Эстонии они представляли себе иначе, чем он, Пятс. Вопрос был лишь в том, даст ли Кремль марионеточному кабинету право голоса — вероятнее, что нет. В таком случае все будет зависеть от того, какие планы строит грузинский разбойник. Если он думает только о том, как защитить себя от Гитлера, тогда он может даже оставить им независимость, прибалтийские страны послужат ему как бы санитарным кордоном. Но если Сталин собирается улучить благоприятный момент и напасть на Гитлера сам, тогда этот кордон ему совсем не нужен, тогда он ему только мешал бы.

Но все это было уже гадание на кофейной гуще. Даже в шахматах умение рассчитывать варианты приносит пользу только тогда, когда у соперников фигур более или менее поровну, но если у одной стороны на доске только пешки, есть разве разница, в каком порядке их съедят и на какой клетке король получит мат. Двадцать лет назад ситуация была другая, тогда весь мир был заинтересован, чтобы большевики не захапали слишком много, помощь шла отовсюду, англичане держали море на замке, финны и шведы воевали, словно за самих себя, не говоря о русских — о белых русских, без которых устоять наверняка было бы невозможно; но теперь они были одни. Пятс снова удивился хитрости Сталина, который начал выдавливание договора о базах с самого слабого звена. Взялся бы он сначала за Финляндию, и ответила бы Финляндия “нет”, как она позднее и сделала... Но от этих “бы” не было никакого толку, ту партию Сталин разыграл тонко, настолько тонко, что и финны не поняли его плана, иначе бы они не лицезрели столь равнодушно крушение Эстонии.

Часы шли, а Пятс все ходил и ходил, думая то о прошлом, то о будущем. Он был во дворце не совсем один, где-то дежурил офицер-порученец, где-то дремал начальник канцелярии, который сам остался здесь, но семью из Кадриорга отправил, на случай, если запахнет жареным. Пятсу отправлять было некого, сыновья давно выросли, жили отдельно, а новую жену он так и не взял. Качать на коленях внуков — кто этого не любит, но в целом он мог сказать, что личной жизни у него нет. Его женой был народ, а ребенком — государство. Сделал ли он все, чтобы эта странная семья жила хорошо? Сам он полагал, что да, но как думают другие?..

Глава вторая. Лидия Буридан

Издали послышался гудок, народ на платформе оживился, Лидия встала на цыпочки, чтобы лучше видеть, но все, что ей удалось из-за словно нарочно перед ней оказавшихся больших широких спин разглядеть, было облачко дыма там, где железная дорога изгибалась перед вокзалом. Гудок повторился, теперь уже ближе, он был бодрый, веселый, совсем непохожий на тот, который предупреждает обычно о приближении поезда. “Неужели это действительно так, или мне только кажется”, — подумала Лидия. Маловероятно, что такой неуклюжий инструмент способен придавать звуку разные оттенки, но, кто знает, машинисты тоже люди, и их настроение могло передаться технике.

Грянул оркестр, и бодрая, веселая музыка поглотила все прочие звуки, так что Лидия даже вздрогнула, когда меж спин, пиджаков и платьев вдруг появилось усатое лицо Сталина. Оно все приближалось и приближалось, сначала быстро, потом медленнее, наконец остановилось в двух шагах от нее, и несколько секунд они со Сталиным смотрели друг другу в глаза. Обычно у Сталина на портретах вид был серьезный, озабоченный, но этот на носу паровоза, в венке из цветов, казался исключением, в полуприкрытых усами углах рта поигрывала улыбка, и Лидия тоже улыбнулась, даже подмигнула Сталину и только потом стала пробираться сквозь толпу на перроне, прижимая к груди купленные перед вокзалом первоцветы.

Густав был настолько выше остальных, что Лидия заметила его сразу, как только он вышел из вагона, но подойти пока не могла, поскольку сразу начался импровизированный митинг. Ораторы с восхищением говорили о гостеприимстве русского народа, о том, какая овация грохнула в Большом зале Кремля, когда Молотов огласил просьбу балтийских стран о присоединении к союзу братских советских народов, о беседе с ними товарища Сталина, о том, как он каждому пожал руку и пожелал сил и здоровья, необходимых для строительства социализма в Эстонии. Лидия ожидала, что Густав тоже возьмет слово, но тот, как обычно, держался на заднем плане. Его речь ей довелось слышать только однажды, тогда, в Тарту, в первый день революции, когда Густав говорил, по ее мнению, замечательно, коротко и ясно, намного яснее, чем сегодняшние выступающие, чье многословие понемногу стало ей надоедать, и она даже пожалела, что Густав такой скромный, но тут же подумала: кто знает, может, именно поэтому я его и люблю.

Митинг продолжался еще какое-то время, затем оркестр заиграл Интернационал, который собравшиеся подхватили с грехом пополам, почти никто, как и сама Лидия, не знал слов, и после этого стали расходиться. Густав еще с кем-то разговаривал, Лидия не осмеливалась его беспокоить, но затем заметила, что Густав кого-то ищет взглядом, наверное, ее, и подошла. Она не ожидала от Густава демонстрации чувств, на внешние их проявления тот был весьма скуп, и поэтому весьма удивилась, когда Густав, поспешно закончив разговор, обнял ее при всех.

— Ну здравствуй, гражданка Советской Эстонии! — сказал Густав шутливо, и Лидия удивилась, как молодо вдруг зазвучал его голос, словно за то короткое время, что продолжалось заседание Верховного Совета, он сбросил с плеч весь груз лет, проведенных в тюрьме и заполненных длинной изнурительной борьбой за свои убеждения, за право вообще эти убеждения иметь.

До Таллина поезд сделал еще несколько остановок, везде состоялись митинги и везде делегатам дарили цветы, у Густава их набралась целая охапка, и Лидия боялась, что ее первоцветы утонут среди роз, гвоздик и пионов, но Густав легко решил эту проблему, вручив ей все прочие цветы и оставив себе только ее скромный букетик.

Сумбурно обмениваясь репликами, они пошли к зданию вокзала. Поговорить хотелось сразу о многом, они не виделись уже несколько недель, вначале Лидия была в Риге, где обсуждались возможности сотрудничества балтийских народов в области искусства, а в тот самый день, когда она вернулась, Густав уехал в Москву. Лидию особенно интересовало, как Москва выглядит, ей не терпелось сравнить свои детские воспоминания с впечатлениями Густава. Густаву столица СССР очень понравилась, он счел, что в ней чувствуется дыхание новой эпохи: широкие улицы, высокие дома и много зелени. Вот что значит, когда строит государство, а не частный предприниматель, добавил он, и Лидия обещала обязательно рассказать Герману о грандиозных перспективах, ожидающих его как архитектора в Советской Эстонии, а затем призналась, что ее второй брат, Эрвин, с которым они вместе ездили в Ригу, слегка разочарован: он проработал месяц в Министерстве иностранных дел, и работа ему очень понравилась, но теперь это Министерство закрывают.

— В Министерстве иностранных дел действительно больше нет нужды, у нас ведь теперь одна страна, — сказал Густав немножко извиняющимся тоном, но тут же добавил, что пусть Эрвин не боится, без работы он не останется.

На привокзальной площади Густава ожидала машина, Лидия была убеждена, что на сем их встреча закончится, ибо Густаву наверняка надо ехать или на работу, или на какой-то завод проводить очередной митинг, и была очень удивлена, когда тот открыл перед ней дверцу. “Нам дали свободный день, чтобы мы могли смыть дорожную пыль”, — пояснил он, и Лидия влезла в кабину, даже не полюбопытствовав, куда Густав собирается ее везти. Пару раз они уже ездили на этой машине вместе, тогда он сидел впереди, а сегодня сел сзади рядом с ней и, когда машина тронулась с места, даже обнял Лидию. Сперва Лидия немножко стеснялась шофера, но потом подумала: долой буржуазные предрассудки! — и уткнулась головой в плечо Густава. В таком положении было довольно трудно следить за дорогой, а задавать вопросы Лидия не хотела, потому закрыла глаза и полностью доверилась судьбе или, вернее, Густаву.

Цветы одурманивали ее, розы и пионы распространяли сладкий аромат, к ним примешивался немного горьковатый запах гвоздик, и она на какое-то время погрузилась в грезы. Сколь многое сегодня было иначе по сравнению с тем днем, когда они с Густавом впервые встретились! Тогда они были только единомышленниками, а сейчас любовники. Но еще большие изменения произошли вокруг них. Могла ли она тогда представить себе, что настанет день, когда они будут вместе ехать в правительственной машине? Никогда, ей было не до подобных бесполезных фантазий, все ее душевные силы уходили на то, чтобы выдержать, не приспособиться, не стать частью отвратительного буржуазного общества.

Наконец машина остановилась, и она услышала голос Густава:

— Вот и приехали.

Лидия вылезла и огляделась, они были на Вышгороде. Прямо перед ними возвышалась арка, они прошли под ней и оказались на террасе, с которой открывался вид на город. За красными черепичными крышами виднелось море, ветреное северное море, по которому скользили парусники. Небо сегодня было ясное, голубое, и море, отражавшее эту голубизну, тоже выглядело весело, празднично. Лидия с радостью постояла бы еще немного и полюбовалась видом, но Густав прошел дальше, к трехэтажному каменному дому в конце террасы, и она последовала за ним. Огромная охапка цветов совсем оттянула ей руки, Густав это заметил и у подъезда снова обменялся с ней букетами.

Поднявшись по узкой лестнице на второй этаж, Густав вынул ключи, отпер дверь от одной из выходивших на тесную площадку квартир и пропустил Лидию вперед.

— Я не успел тебе рассказать, — он был слегка смущен и словно извинялся, — ты была в Риге, когда меня вызвали в хозяйственный отдел и сообщили, что мне выделили квартиру. Первую квартиру в моей жизни, — добавил он, и Лидия вновь уловила в его голосе давно уже не слышанную нотку горечи, с которой Густав обычно говорил о своей, столь героической, по мнению Лидии, биографии.

Лидия заколебалась, не могла решить, уместно ли выказывать слишком большой интерес, квартиру все-таки дали не ей, а Густаву, но любопытство победило, и она быстро пробежалась по комнатам. Их было целых четыре, две побольше, две поменьше, и из обеих больших открывался все тот же вид на город и на море. Мебели не было вовсе, только в самой маленькой из комнат стояла железная кровать, рядом с ней табуретка, а на табуретке одинокий стакан с водой; наверное, Густав спал тут, когда она была в Риге.

— Раньше эта квартира принадлежала одной балто-немецкой семье, но осенью она репатриировалась, — пояснил Густав, — и теперь это все государственное. Сколько нам придется за это платить, я еще не знаю, но думаю, что не очень много, правительство собирается снизить арендную плату.

Арендная плата Лидию занимала мало, куда больше ее заинтересовало другое.

— Нам?

Густав смутился.

— Не знаю, как ты отнесешься к моему предложению, я все-таки человек немолодой, да и здоровье мое оставляет желать лучшего. Но если ты в состоянии меня хоть в какой-то степени выносить, то сейчас тот момент, когда мы могли бы пожениться.

Выносить, подумала Лидия, разве я выношу тебя, я люблю! Голова у нее закружилась, чтобы не упасть, она уткнулась Густаву в грудь, и слезы сами собой выплеснулись из ее глаз. Словно сквозь туман она чувствовала, как Густав обнимает ее и поглаживает по плечу, шепча:

— Успокойся, Лидочка, что с тобой?

Она уже почти успокоилась, но то, что Густав ее — впервые! — так нежно назвал, спровоцировало новый приступ плача.

— Не обращай внимания, — сказала она наконец, шаря в карманах жакета в поисках носового платка, — этого всего для меня слишком много. Разве мы еще два месяца назад могли мечтать, что наша жизнь так изменится? Что старая власть исчезнет, не надо будет больше бояться ареста и тюрьмы, и ты, бывший политзаключенный, станешь членом правительства? А теперь еще твое предложение и возможность создать свой дом...

Отступив на шаг и вытерев слезы правой рукой, она заметила, что все еще держит в левой первоцветы. Остальные цветы Густав положил на подоконник, и все они нуждались в воде. Неужели бывшие владельцы взяли с собой в Германию даже вазы, подумала Лидия и торопливо отправилась искать, где кухня, чулан и прочие хозяйственные помещения. Отворяя двери, она оживилась, сентиментальный настрой прошел, его заменила веселость, возможно, чрезмерная, и она крикнула из кухни:

— Но ты должен пойти к моим родителям и спросить их согласия! Они люди старой закалки, мать любит вспоминать, как отец пришел просить ее руки, нагруженный подарками.

Упомянув родителей, она вспомнила и о другом и вернулась к Густаву.

— Да, я забыла спросить, удалось ли тебе в Москве что-нибудь выяснить о наших родственниках?

Густав не ответил, и Лидия подумала, что из-за всей этой суеты со съездом и прочими делами он не успел выполнить ее просьбу, хотела уже извиниться, что вообще побеспокоила его столь личными проблемами, как тот вдруг заговорил:

— Я не хотел тебе говорить сразу, чтобы не испортить сегодняшний день, но что за смысл тянуть и скрывать. Новости не самые лучшие. Твой дядя Хуго Беккер умер. Вернее, его расстреляли.

Абсолютное счастье невозможно, всегда найдется что-то, что его отравит, подумала Лидия с ужасом. Дядю Хуго расстреляли! За что?

Так она и спросила:

— За что?

— За участие в троцкистском заговоре. Так по крайней мере мне сказали.

— Это клевета! — взорвалась Лидия. — Дядя Хуго был убежденным коммунистом, старым большевиком, он участвовал уже в революции пятого года и был после этого сослан. Троцкого он действительно знал, но чтобы он был замешан в какой-то заговор, нет, в это я никогда не поверю.

Густав не ответил, но его молчание было столь многозначительным, что Лидия все поняла.

— Мама опять была права, — бросила она. — Когда Троцкого выслали из России, она сразу сказала, что для Хуго это ничего хорошего не означает. И все равно мне страшно думать, что человека, который посвятил всю свою жизнь борьбе за счастье трудового народа, именем этого самого народа могут казнить.

— Мне тоже, — согласился Густав, — ты же знаешь, и моих некоторых хороших товарищей расстреляли по примерно таким же обвинениям. Раньше нам казалось, что мы тут, в буржуазной стране, рискуем жизнью, а тем эстонским комммунистам, которые так или иначе оказались в России — остались там, бежали туда, неважно, — что им ничего не грозит, но вышло наоборот.

Это было правдой, они это несколько раз обсуждали, не в самом начале их знакомства, но позднее, когда сблизились; Густав говорил Лидии, что не может понять, как это Пеегельман и другие ярые революционеры вдруг оказались врагами советской власти.

— А бабушка и дедушка? — вдруг вспомнила Лидия. — Они, конечно, тоже умерли, да?

Мать, и та не надеялась, что ее родители живы, они были уже слишком стары, но, как мама сказала, хорошо бы по крайней мере знать, где их похоронили.

— Это я выяснить не успел, времени не хватило, — сказал Густав виновато. — Как-нибудь в другой раз. Или когда попадем в Москву с тобой вместе. Сможешь искать их следы сама.

В Москву! Я поеду в Москву, подумала Лидия. Этот город сохранился в памяти ее и ее братьев и сестер словно потерянный рай, в нем среди театров, книжных магазинов и концертных залов прошло их детство, и все они по нему тосковали. А ведь теперь, когда они с Россией снова в одном государстве, она в самом деле может снова увидеть Москву, это перестало быть немыслимым.

Цветы завянут, вспомнила она и забыла на некоторое время как о заботах, так и о грезах. Чулан она нашла, но ваз там не оказалось, только несколько пыльных стеклянных банок. Вымыв их и заполнив водой, она вернулась в большую комнату, почти что зал, и увидела, что Густав стоит у окна и задумчиво смотрит на море.

— У вас тут, говорят, в наше отсутствие тоже кое-что произошло, — обернулся Густав на звук ее шагов. — Мне сказали на вокзале, что Пятса вывезли в Россию. Как к этому отнесся народ? Беспорядков не было?

О беспорядках Лидия не слышала, но она не стала скрывать, что вчера к Виктории, у которой она ночевала, заходил Эрвин и выражал недовольство, что подобная депортация могла произойти без решения суда.

— А разве не Пятс судил участников сааремааского восстания? — спросил Густав, и Лидия уловила в его голосе звон металла. — Прямо под трибунал и пуля в грудь. Так что и мы могли бы вести себя соответственно, революционный трибунал, и все, его песенка спета. Но мы поступили не так, наоборот, Варес даже выторговал для Пятса пенсию.

Аргументация Густава была ясной и логичной, и Лидия подумала, что, если бы брат ее услышал, наверное, тоже не нашел бы что возразить. Труднее с отцом, отец был убежденным сторонником Пятса, голосовал за него на всех выборах и считал его единственным мудрым государственным мужем Эстонии.

— Насчет того, чтобы пойти просить руки, я пошутила, — сказала она как будто невзначай, расставляя цветы по банкам, — мы оба взрослые люди, можем решать свою судьбу сами. Возможно, потом, когда работы будет поменьше, поедем к родителям в гости, а сейчас на это просто нет времени. И не только у тебя много дел, у меня тоже.

И стала увлеченно рассказывать, как уже начали организовывать кооператив художников и какие крупные суммы выделила Москва на заказ эстонским живописцам картин для государственных учреждений. Ничего подобного правительство Пятса не делало никогда, Лидия отлично знала, как бедствовали ее однокурсники по художественной школе, теперь этому должен был быть положен конец.

Да, в прошлом ошибки совершало и советское государство, — но будущее представлялось ей белоснежным и благоуханным, как розы, которые она поставила в отдельную банку, их чистота не терпела менее благородного соседства.

Глава третья. Pater familias

Алекс спорил, уговаривал, приводил всяческие веские, по его мнению, аргументы, но ничто не помогло, от хутора отрезали самый лучший кусок. Возможно, он защищал бы себя с большим пылом, чего ему бояться, в семьдесят-то лет, но его удержал Адо. Сводный брат трусил, в последние месяцы арестовали нескольких вождей вапсов, и ему казалось, что следующий на очереди он. На этом основании он недавно попросился к Алексу на хутор, спрятаться хотел, и теперь умолял Алекса не ссориться с новой властью и не привлекать лишнего внимания. Какой-то резон у него, наверное, был, преследовать из-за связи с вапсами его вряд ли стали бы, в их движении он был слишком незначительной фигурой, но у Адо на душе имелся и другой грех, сам он его почему-то существенным не считал, но, как казалось Алексу, пострадать мог скорее из-за него — во время Гражданской войны Адо перебежал под Псковом из армии красных на сторону Эстонской республики.

Вот Алекс в конце концов и махнул рукой, отбирают так отбирают. Осталось еще тридцать гектаров, ему этого было достаточно, Тыну тоже постарел и обрабатывать всю землю все равно уже не мог. Главное, чтобы отрезанный кусок не достался какому-нибудь деревенскому пьянице, — но это решал уже не он, он даже не мог с этим обратиться к новому старосте, потому что тот как раз таким деревенским пьяницей и был: симпатию большевиков к каждому, кто пропивает все, что имеет, он заметил уже при первой с ними встрече. И разве тогда, осенью семнадцатого в Москве, он не потерял куда больше, свое дело, банковский счет, запасы зерна, контору и дом, словом, все, что заработал за четверть века? Что эти пустяковые пятнадцать гектаров по сравнению с тем? Обратиться за помощью к зятю-коммунисту ему и в голову не пришло, тот был большим человеком и не стал бы заниматься подобными мелочами. К тому же Густав мог понадобиться в случае какой-нибудь серьезной беды, например, если за Адо действительно придут.

На хутор его привезли на машине исполкома, но второй раз в нее он уже ни за что бы не сел. Можно было попросить Тыну запрячь лошадь и отвезти его домой, но у младшего из сводных братьев болела спина, и Алекс подумал, что доберется и пешком, не бог весть какая длинная предстоит дорога. Расстроенный, он зашагал по тропинке в сторону Лейбаку, а когда дошел до леса, совсем загрустил, вспомнил, как он дал матери денег на покупку именно этого, тогда еще молодого сосняка, теперь деревья уже погрузились верхушками в небо, но ему они отныне не принадлежали.

И что же будет дальше, спросил он себя, шлепая резиновыми сапогами прямо по большим лужам: сейчас от хутора только отрезали кусок, ну а если дело этим не ограничится, возьмут и погонят в колхоз, как в России? Невозможным такой поворот дел отнюдь не выглядел, уже ходили слухи, что для всех, кто использует наемную рабочую силу, с нового года поднимут налоги, кто знает, может, это первый шаг, чтобы довести хозяйства до банкротства. К нему на хутор тоже ходили из деревни девушки, помогать, если не сказать составлять компанию, Тыну и Адо, правда, он об этом никогда особенно не распространялся, но разве в деревне может произойти что-то, чего бабы не знают, конечно, знают, и он не имел оснований сомневаться, что кто-то непременно на него донесет. Может, работу и самих сводных братьев окрестят “эксплуатацией”, ведь Тыну он действительно регулярно платил зарплату, да и Адо не оставался без денег на водку. Не было ясности и в том, что будет с кооперативом. Обычные государственные мызы уже превратили в совхозы, его семеноводческое хозяйство пока не трогали, оно считалось как бы артелью, но не доберутся ли и до него? И назначат ли его в подобном случае председателем совхоза? Для больших должностей он был слишком стар, по деревне бегала уже целая куча новоявленных коммунистов, наверняка кто-то утянет сладкий кусок себе. И что он тогда делать будет? Придется на старости лет вернуться коротать дни в Тарту, ведь представить невозможно, чтобы Марта поехала жить на хутор. Ну а если вдруг в его тартуский дом насильно вселят какого-нибудь советского офицера, как уже случилось с Викторией в ее новой квартире? Сможет ли он на склоне лет делить с чужим человеком ванную и, простите, отхожее место, и, что еще важнее, вынесет ли такое унижение Марта? И если не вынесет, что жена тогда выкинет? От Марты всего можно было ожидать, недавно она рассказала ему, как в Москве, в двадцатом году, когда его насильно отправили в опасную командировку в Киев, собиралась, если Алекс не вернется живым, пойти в Кремль и убить Ленина, — а разве на тартуской кухне ножей мало? Если Алекса хоть что-то немного утешало, так это дети. У них, тьфу-тьфу-тьфу, все пока было более или менее в порядке. Правда, Герман ворчал, что его, вольного художника, загнали вместе с прочими архитекторами в какой-то центр проектирования, целый день просиживать штаны, но ворчание это было больше притворное, потому что на самом деле сыну навязанная должность нравилась, ведь первое, что центр должен был разработать, это генеральный план Таллина. Эрвин, чья карьера дипломата прервалась, не успев толком начаться, как будто превозмог разочарование, вчера от него пришло письмо, в котором сын сообщал, что его кандидатуру выставили на должность заведующего юридической консультацией. Софи тоже не жаловалась, в Тарту открыли новую поликлинику, и старшая дочь устроилась на работу в тамошней лаборатории. О Лидии вообще нечего было говорить, младшенькая наконец нашла себя, художницы из нее не получилось, но на своей нынешней должности в управлении искусств она могла помочь заниматься творчеством другим, и это было ей по вкусу, дочка готова была вылезти из кожи, чтобы обеспечить художникам хорошие гонорары, добывала им заказы и готовилась к декаде эстонского искусства в Москве; как видно, она принадлежала к людям, чья миссия в этой жизни — делать добро другим. Алекс несколько раз спрашивал у Лидии, не собираются ли они с Густавом завести детей; учитывая возраст зятя, особенно с этим тянуть не стоило. Но в ответ слышал только: потом, отец, сейчас времени нет. Нехватка времени, конечно, отношения к делу не имела, просто младшая дочь была ветреной. Как это Виктория все успевала — и работать, и рожать детей? Осенью ту взяли в педагогический институт преподавать французский, и примерно тогда же она написала матери, что опять беременна.

“Да, все хорошо, но только идиллия эта долго не продлится”, — подумал Алекс хмуро. Его дети, несомненно, были умными и образованными, но жизненного опыта им еще недоставало, один Герман как будто был немного разумнее, но ему пошел впрок урок, полученный в Германии. Казалось бы, после того как его в Лейпциге избили фашисты, он кинется к коммунистам, другой на его месте, может, так и сделал бы, но ему хватило ума, чтобы возненавидеть все крайности, и правые и левые. Но остальные, увы, наивно верили, что вычитанные в книгах красивые слова про равенство и братство означают что-то и в жизни и, еще хуже, что новая власть будет исходить из подобных идеалов. Потихоньку, конечно, наступит отрезвление, Виктория уже сейчас изрядно злилась из-за постояльца-офицера, Эрвин тоже стал серьезнее, ему не понравился балаган, в который превратили выборы, так что кто знает, может, в один прекрасный день они придут к заключению, что прежние порядки не были такими скверными, как им казалось, ну а если тогда уже будет поздно? Ведь и Хуго долго, возможно до конца своей жизни, был убежден, что сражается за правое дело, и чем это кончилось?

Только в одном Хуго оказался прав, в том, что он сказал Алексу на прощанье в Москве: “Ничего, в один прекрасный день мы втянем вас обратно!” Да, лучше бы он и в этом ошибся. Алекс долго считал, что его соотечественники не способны наладить управление государством; и в самом деле, первые пятнадцать лет в стране царил сущий хаос, взять хоть Лейбаку, сколько лет после того, как у наследников погибшего во время Освободительной войны графа отобрали землю, мыза пустовала, хозяйственные постройки разрушались, поместье пришло в запустение, и пришлось приложить немало усилий, чтобы привести его в божеский вид... Однако в последние годы, при Пятсе, Алекс своему скепсису изменил, другого столь спокойного времени он не помнил, разве только Столыпин сумел навести примерно такой же порядок в России, но сколько для этого понадобилось вагонов и галстуков, Пятс же обошелся без кровопролития. Дети его придерживались другой точки зрения, кипели и возмущались, что Пятс распустил парламент и задушил, как они выражались, свободу слова, но Алекс знал, что все познается в сравнении.

На полдороге Алекс понял, что переоценил свои силы. В детстве все дороги кажутся длинными, в возрасте молодом или зрелом они становятся короткими, а в старости снова удлиняются. К тому же осенние бури обломали и повалили множество деревьев, и, пробираясь меж валявшихся на тропинке ветвей, а то и перелезая через стволы, он совсем выбился из сил, стала одолевать одышка, он вспотел, ноги были как ватные. Но поворачивать обратно было поздно, так что он стиснул зубы и упорно шагал и шагал, пока не показался Лейбаку.

Марта его не встречала. Пройдя в комнату Алекс обнаружил ее в слезах, жене это было несвойственно, и он испугался, что случилась какая-то большая беда, но оказалось, что Марта плачет от счастья. Всхлипывая и вытирая глаза, она объяснила мужу, что ее оставшийся в Москве отец, которого она не видела больше двадцати лет, жив.

— От кого ты это узнала?

— От Цицина.

Алекс вытаращил глаза.

— От кого?!

— Цицина. Ты что, не помнишь своего ростовского приказчика?

Конечно, Алекс помнил способного юношу, которого он учил, как мог, растениеводству, вначале, конечно, когда тот у него работал, позднее Цицин поступил в сельскохозяйственную академию, окончил ее и как будто сделал неплохую карьеру. Во всяком случае, в последний раз, когда Алекс его встретил — это было осенью 1920-го в Москве перед оптацией, Цицин как раз приехал из экспедиции в Персию, где он изучал происхождение пшеницы. Он стал уговаривать Алекса остаться в России и даже предложил ему должность директора семенного фонда, но отъезд был к тому времени делом решенным.

— Как он сюда попал?

Марта объяснила, что Цицина отправили в Эстонию в командировку по вопросу создания в новоявленной советской республике МТС. В Таллине он стал искать следы Алекса, кто-то сказал ему, что Лидия — урожденная Буридан, и дальнейшее было уже просто. Сюда они приехали вместе с Лидией на машине Густава, ждали Алекса, но, увидев, что тот задерживается, поехали на хутор.

— Я предупреждала, что ты можешь вернуться по тропинке через лес, но разве Лидия хоть кого-то слушает?

Марта заторопилась, попросила Алекса разжечь огонь под плитой и намолоть кофе, сама же откинула крышку и полезла в подвал за продуктами, надо было готовить ужин.

— Когда эти подонки расстреляли Хуго, папа и мама остались на попечении его жены, той красной комиссарши, помнишь, — продолжила она рассказ из подвала, — но потом невестку тоже арестовали и отправили в лагерь. Мамино здоровье не выдержало, и она умерла. Наверное, с отцом случилось бы то же самое, но Цицин взялся ему помогать, они живут в одном доме. Не только они, там вообще собралось много очень важных красных деятелей, — добавила она, высунув наружу голову и скорчив гримасу. — И, представь себе, отец до сих пор жив. Со своим оперированным желудком. Цицин смеялся, что, возможно, именно благодаря этому, ведь с едой у них там трудности. Отец, конечно, слаб, еле двигается, но чему тут удивляться, ему уже стукнуло девяносто. Девяносто лет — подумай, Алекс, это почти целый век.

— Его отец тоже жил до девяноста, — вставил Алекс.

Но Марта не стала развивать эту тему.

— После того как летом в Кремле разыграли эту комедию со вступлением Эстонии в Советский Союз, Цицин сразу подумал, что надо нас разыскать. Писать он не осмеливался, сказал... то есть намекнул, что это небезопасно, но я поняла, ну ты знаешь, там у них шпиономания уже приняла характер болезни, а нас все еще считают заграницей. Но потом ему предложили эту командировку...

Алекс как раз закончил молоть кофе, когда во дворе послышался шум машины. Хорошо, что он знал, кого ждать, сомнительно, узнал ли бы он в противном случае Цицина. Когда они расстались, тот был энергичным и жизнерадостным парнем, полным планов на будущее, а теперь в дом вошел озабоченный человек среднего возраста с сединой в волосах, куда более обильной, чем предполагал его возраст.

Они крепко обнялись, Алекс давно уже никого так не обнимал, в Эстонии это было не принято, если бы он полез обнимать сводных братьев даже в их дни рождения, те подумали бы, что он рехнулся. Пока Марта и Лидия накрывали на стол, Алекс с Цициным вышли покурить на крыльцо со стороны парка, Алекс предпочел ту сторону, чтобы шофер не мог их слышать. Алекс начал было благодарить Цицина за тестя, но тот не дал ему даже закончить предложение, оборвал его и сказал, что о благодарности и речи быть не может, неужели он похож на подлеца, способного забыть, скольким он Алексу обязан, разве не Алекс его в юности поддерживал, опекал, учил...

Они беседовали дружески и откровенно, словно и не было двадцати лет разлуки, до того момента, пока неспешно продвигавшийся разговор не добрался до трудных для Цицина вопросов. Алекс поинтересовался, как дела у Эглитиса, его бывшего, времен наркомзема, начальника, и Цицин, сразу ставший немногословным, нехотя сказал, что того расстреляли, как и Хуго, только по другому обвинению, кажется, во вредительстве, точно он не знает. Алекс, не желая его смущать, перевел разговор на колхозы, но и эта тема оказалась не той, на которую Цицин пожелал бы разглагольствовать, он только обронил, что с учетом масштабов России коллективизация, может, была и не самой худшей из идей, но претворили ее в жизнь далеко не лучшим образом, употребили много лишнего насилия, отчего у крестьян возникло внутреннее сопротивление и теперь сложно заставить их с полной отдачей работать. Потому, добавил он, предупреждая следующий вопрос, хромает и семеноводство, в условиях централизации как будто проще всех снабжать хорошими семенами, но получается наоборот, качество семян чаще низкое.

— Но мы стараемся, Александр Мартынович, делаем все от нас зависящее, чтобы улучшить положение, — утешил он Алекса. — Тракторов, например, за последние годы стало куда больше, вам мы их тоже отправим, вот увидите, заказ уже дан. И производство сельхозтехники можно было б и еще увеличить, но сами знаете, война на носу, сейчас танки и самолеты нужнее, чем тракторы.

— Так уж прямо на носу? — спросил Алекс.

Он тоже, глядя, как по дорогам все тянутся и тянутся колонны, подозревал, что дело идет к войне, разве для защиты границ необходимо столько народу, однако более ясную картину происходящего он себе представить не мог, даже о помаленьку продолжавшихся на западе военных действиях они теперь знали куда меньше, чем раньше, только по сообщениям немецких радиостанций, которые Марта продолжала тайно слушать, но не очень-то им доверяла, а тартуский “Постимеес”, после того как его переименовали в “Коммуниста”, стал немногословнее Цицина.

— Скорее всего, — кивнул Цицин. — Настроение такое, все понимают, что договор с Германией носит характер временный. Надо было выиграть время для перевооружения армии.

Пришла Лидия и позвала их ужинать. Накормить, конечно, следовало и шофера, потому сейчас была последняя возможность сказать что-то доверительное. Цицин как будто тоже это понял, судорожно вздохнул и, понизив голос, произнес:

— Александр Мартынович, хотите верьте, хотите нет, но в последние несколько лет я часто благодарил бога, что тогда, в двадцатом, вы меня не послушались и не остались в Москве, это были страшные годы, те, что нам пришлось пережить, я таких и врагу не пожелаю.

Потом они вошли в комнату, и дальше разговор шел уже только о том, как переправить старого Беккера в Эстонию.

Глава четвертая. Эрвин Буридан

В неделю, проведенную Эрвином в Лейбаку, ему вменили в обязанность гулять с дедом, который выходить один уже был не в состоянии. Несмотря на то что было лишь начало июня, солнце палило вовсю, и деду перед выходом непременно надевали соломенную шляпу отца, после чего они осторожными мелкими шажками спускались во двор и отправлялись в путь. Цвела сирень, жужжали пчелы, и Эрвин на какое-то время отвлекался от горьких мыслей, преследоваших его даже здесь, далеко от Таллина. Разговаривать с дедом было интересно, хотя он и называл упрямо Эрвина Алексом, а собственную дочь Марту Каролиной. “А кто же в таком случае я?” — спрашивал отец, и дед, немного подумав, отвечал: “Ты — Готлиб”. Кто такой Готлиб, не знала даже мать, она утверждала, что среди многочисленной родни Беккеров никого с подобным именем не было. Но, если не обращать на странности деда внимания, от него можно было услышать немало любопытного. Перед тем как перебраться в Россию, в Ростов, заняться торговлей и разориться, дед служил офицером в прусской армии, участвовал во французской кампании и даже воевал под Седаном. Услышав об этом, Эрвин сразу вспомнил “Разгром” и, как это нередко с ним случалось, пожалел, что из него не вышло писателя. В студенческие годы он пытался писать и на немецком и на русском, но оба языка стали ему чужими, он словно потерял с ними духовную связь, в эстонский язык, увы, тоже в должной мере не вжившись. Иски он на эстонском, конечно, составлял и даже издал на нем юридический справочник, но для художественной литературы нужно нечто большее.

Сегодня в Лейбаку было шумно, отмечали день рождения матери, Эрвин тоже специально приурочил отпуск к этому событию, поскольку за одно лето вряд ли сумел бы предпринять подобное путешествие дважды. Из открытых окон слышались голоса и звон посуды, в большом зале приемные дочки Германа под руководством Надежды накрывали на стол, народу съехалось немало, и в гостиную родителей все не вместились бы. Эрвину нравились все три девушки, две стройные и третья пухленькая. Надежда их хорошо воспитала, и они, тоскуя или нет, кто знает, по родному отцу, слушались Германа беспрекословно, благо брат обращался с ними чрезвычайно мягко. “Не жалеешь, что дети не твои?” — спросил как-то Эрвин, но Герман ответил: “Какая разница, свои они или чужие. Человек есть человек”.

— Дедушка, — спросил Эрвин, — а за француженками вы во время той войны ухаживали?

— За француженками? А ты Каролине не расскажешь?

— Нет, что вы!

Старик Беккер приосанился.

— Случалось.

— А это не опасно было?

— Опасно? Почему?

— Французы же ненавидели немцев.

— Французы, возможно, и ненавидели. Но не француженки.

— Как же так? А Мопассан писал, что ненавидели и даже убивали немцев при первой возможности. Заманивали в постель и приканчивали.

— Мопассан врет. Женщины любой национальности никогда не ненавидят офицеров, особеннно если имеют дело с победителями. Главное — это хорошая выправка и красивый мундир. Только смотри, не расскажи Каролине.

— Не расскажу.

— Она ревнива.

— Не бойтесь, дедушка, не пророню ни слова.

Было бессмысленно объяснять деду, что бабушка умерла, он не хотел этому верить и не верил.

На кухне играло радио, Джильи пел “Di quella pira”, спеша спасать угодившую в плен мать. Страстная мелодия разом разнесла вдребезги овладевший Эрвином во время прогулки покой. Все было плохо, все! Людей арестовывали и высылали, — за что, непонятно. Аресты производились тайком, часто по ночам, адвокатов к арестованным и близко не подпускали. Ходили слухи, что в подвалах НКВД пытают. В Тарту забрали Тыниссона, что с ним дальше сталось, было неизвестно. Пропало еще несколько министров и других общественных деятелей. Если это социализм, то он, Эрвин, — папа римский.

Незадолго до отпуска он случайно встретил Руфь, у которой арестовали свекра, свекровь и двоих зятьев, сама она спаслась только благодаря тому, что ее муж, барабанщик джаз-оркестра, был в семье белой вороной и они жили отдельно от прочих. Иной причины для ареста, кроме той, что свекр был известным ювелиром, Руфь найти не могла, политикой он никогда не занимался. Магазин, естественно, национализировали, а точнее, попросту разграбили. “И знаешь, что самое страшное, — сказала Руфь, — что те, кто пришел за свекром, и сами были евреями”.

Боялась и Надежда. Первыми стали пропадать отнюдь не эстонцы, а местные русские, забирали всех, кто имел хоть какое-то касательство к белогвардейцам или чьи родители, родственники в царской России были дворянами, а также принадлежали к крупной буржуазии. Почему это делалось, Эрвин понять опять-таки не мог, ведь Гражданская война закончилась так давно, ее участники постарели, многие вовсе одряхлели. И вообще, они ведь не преступники, война есть война, обе стороны вооружены, к тому же был заключен мир, исчерпавший, по его мнению, тот конфликт, ибо осевшие в Эстонии русские, какого бы цвета они не были, попадали под юрисдикцию Тартуского мирного договора. Но большевикам, как видно, договоры и вообще право, как таковое, не указ... А чего боялась Надежда? Эрвин спросил об этом Германа, брат сперва не хотел говорить, но потом признался, что жена выехала из России по поддельному паспорту. Он рассказал Эрвину биографию Надежды, которая была сложной, запутанной и, по мнению Эрвина, содержавшей в себе изрядную долю вымысла, как, например, то, что Надя, будучи еще ребенком, якобы разгуливала в соболях. Но, даже если это было правдой, разве если не мифическое, то давно исчезнувшее богатство сгинувшей в Сибири семьи могло теперь, спустя четверть века, быть причиной, по которой Надю стали бы преследовать? Так он Герману и сказал, тот ответил, что, и по его мнению, Надя несколько преувеличивает опасность, но просил на всякий случай никому не говорить о прошлом жены, что Эрвин, естественно, и обещал.

Могло ли все пойти иначе, если бы Эстония не вступила в Советский Союз, спросил Эрвин себя. Да, он был убежден, что могло, даже если б правительство продолжал возглавлять тот самый Варес, к которому в их семье относились весьма иронически. Социализм не обязательно должен быть синонимом беззакония, в конце концов национализацию тоже можно было провести цивилизованно, компенсируя владельцам хотя бы ту часть имущества, которую они заработали собственными руками. Взять те самые пятнадцать гектаров, которых лишился его отец. Он ведь никого не эксплуатировал, почему у него безвозмездно отняли плоды его трудов? Увы, парадокс, как Эрвин задним числом понял, заключался в том, что правительство Вареса было приведено к власти именно Советским Союзом и именно с целью присоединить к нему Эстонию. Создавалось впечатление, что это была хорошо спланированная акция, чуть ли не спектакль, на исполнение ролей в котором ангажировали разного рода недовольных и среди рабочих, и среди интеллигенции. Эрвину тоже довелось сыграть в этом спектакле небольшую роль, целый месяц он с энтузиазмом вырабатывал внешнеполитический курс нового правительства, и теперь у него было противное ощущение, что его просто использовали.

Но что же теперь делать? Некоторое время назад его назначили заведующим юридической консультацией, правда, пока без сотрудников, но скоро должны были появиться и они, Эрвин уже составил список и отправил на утверждение. Может, когда юристы начнут работать, им удастся изменить ситуацию, постепенно восстановить законность? Естественно, это трудно, но надо надеяться, без надежды вообще невозможно жить. Он несколько раз говорил на эту тему с Лидией, хотел обсудить ее и с Густавом, но зять не имел времени на разговоры, был очень занят. Однако из реплик и по тону Лидии Эрвин понял, что и сам Густав отнюдь не в восторге от происходящего, и если это так, то его разочарование должно было быть куда большим, чем у Эрвина, ведь Густав посвятил борьбе за социалистическую идею всю свою сознательную жизнь.

— Алекс, ты не расскажешь Каролине, что я ухаживал за француженками?

— Нет, дедушка, не расскажу.

Прогулка закончилась, дед, которого Эрвин проводил в его комнату, прилег отдохнуть, появилась Софи, посчитала деду пульс, у них сразу завязался разговор, и Эрвин почувствовал себя лишним. Отец с Германом куда-то пропали, на рыбалку отправились вряд ли, скорее вышли в парк покурить, но Эрвин присоединяться к ним не спешил, он не курил, предпочитая сигаретам волейбол. Мать хлопотала в кухне, Виктория с Лидией еще не приехали...

— Эрвин, помоги Эрне повесить занавески!

Из Риги на день рождения неожиданно приехала Эрна, младшая дочь двоюродного брата матери Гуннара. Эрвин ее раньше никогда не видел, детьми они жили в разных городах, он в Москве, Эрна в Петербурге, и оптировались их семьи в разные страны, дядя Гуннар в Латвию, а его отец в Эстонию. Правда, Эрвин дважды был в Риге, в первый раз с командой Кайцелиита, играл в волейбол, во второй — прошлым летом, ездил в командировку, но обе поездки получились как-то вдруг, и он не успел узнать у матери адрес родственников. Первые годы в Тарту мать вела с Ригой весьма оживленную переписку и зачитывала письма дяди Гуннара и детям, но потом дядя умер, его жену мать знала не очень хорошо, с детьми тоже близких отношений не возникло, Эрвину было известно только, что старшая сестра Эрны несколько лет назад вышла замуж и эмигрировала в Америку, Эрна же осталась в Латвии ухаживать за больной матерью. Теперь умерла и мать, и Эрна, видимо, чувствовала себя совсем одинокой, коли ради дня рождения двоюродной тетки пустилась в столь дальнюю дорогу — правда, ее дорога была ненамного длиннее, чем Эрвина, поскольку Лейбаку находился почти на полпути из Таллина в Ригу.

Эрна была на несколько лет моложе Эрвина и почти такая же худая, как Марта, которую она напоминала и своей замкнутостью. Эрвину всегда казалось, что мать ни одному человеку не открывает всего, что чувствует и думает, даже отцу, не говоря о детях. Иногда, правда, мать могла взорваться, и тогда в доме возникала грозовая атмосфера, такая, что отец торопился куда-то удалиться, или отправиться на работу, или пойти в гости к Августу Септемберу, своему бывшему работнику, а ныне приятелю. От Эрны, если судить по внешнему виду, Эрвин подобных эскапад не ожидал, но кто знает, какие страсти наполняли душу этой милой кареглазой девушки.

Они пошли в большой зал, где уже никого не было, Надежда с дочками свою часть работы завершили. Эрвин влез на стул, сиденье которого мать предусмотрительно накрыла газетой, и Эрна подала ему один угол занавески, держа другой в руке в ожидании, пока Эрвин наденет свой на крайний крючок. Эта работа оказалась не такой уж легкой, тесьма, в которую следовало воткнуть крючок, была узкой и из какой-то плотной ткани, и Эрвин несколько раз уколол себе палец, прежде чем крючок вошел куда надо. Затем он спрыгнул на пол, перенес стул на два метра вправо и снова влез на него, чтобы закрепить и другой угол занавески.

Снизу послышалось хихиканье.

— По какому поводу столь бурное веселье? — спросил Эрвин.

Он не знал, как обращаться к Эрне, на “вы” или на “ты”; с одной стороны, она вроде была родственницей, с другой — незнакомкой.

— Не проще ли было бы собрать все крючки вместе?

— Да, действительно, — согласился Эрвин. — Что поделаешь, я человек абсолютно непрактичный.

— Дело не в практичности, а в отсутствии технического мышления, — возразила Эрна. — Практичность — это нечто другое.

— Что именно?

— Например, умение обращаться с деньгами.

— Да, с этим у меня более или менее порядок, долгов я не делаю.

— А я с ними в свое время намучилась. Доходы были нерегулярные, иногда удавалось заработать сразу относительно большую сумму, я ее быстро растрачивала и потом почти голодала. Только постепенно научилась вести хозяйство. Сейчас этих проблем уже нет, теперь я получаю зарплату.

Эрна подчеркнула слово “этих”. Означает ли это, что теперь у нее другие проблемы, подумал Эрвин, но спросить постеснялся, а сказал вместо этого:

— Если я правильно помню, вы художница?

Краем глаза он заметил, что Эрна покраснела.

— Художница — это слишком сильно сказано. Художником был мой отец, да-да, он им действительно был. Я всего лишь его уменьшенная копия. Раньше рисовала рождественские открытки, а теперь плакаты для первомайской демонстрации. Как-то ведь надо жить.

Разговор прервался, Эрвин не знал, как его продолжить, и некоторое время они работали молча. Следующие занавески он вешал по рекомендации Эрны и убедился, что так в самом деле удобнее.

Они почти завершили работу, когда со двора послышался шум мотора, и Эрвин, выглянув, увидел, что к мызе подъезжает грузовик, в кузове которого сидят мужчины в пилотках.

— О господи, за кем они приехали? — услышал он испуганный голос Эрны.

— Почему вы думаете, что у них такие зловещие намерения? — прикинулся Эрвин храбрецом, хотя и у него упало сердце: что могло понадобиться красноармейцам в Лейбаку?

— Мою соседку увезли именно так, средь бела дня.

Итак в Латвии дела не лучше, чем у нас, подумал Эрвин, внимательно следя за машиной. К амбарам та не свернула, а подъехала прямо к дому и остановилась. Открылась дверца кабины, и, когда Эрвин увидел, что оттуда вылезает Виктория с младенцем на руках, Петером то бишь, он тихо засмеялся. Его веселость еще более возросла, когда красноармейцы спустили из кузова на землю Вальдека и Монику. Последним слез Арнольд с двумя большими узлами.

— Это моя сестра со своим семейством, — объяснил Эрвин Эрне. — Они должны были приехать на машине другого зятя, но, наверное, не получилось, и они обратились за помощью к Ворошилову. А вы еще боялись, что за кем-то приехали!

Он быстро воткнул последний крючок и спрыгнул.

— Пойдемте, я вас познакомлю с сестрой.

Оказалось, что Лидии пришлось остаться в Таллине, что-то на работе, какие-то срочные дела, потому Виктория с Арнольдом решили приехать на поезде. Они послали телеграмму, но та, как видно, не дошла, и на станции они обнаружили, что их никто не встречает. Добираться до Лейбаку пешком они, конечно, не могли, кроме младенца на руках и двух малышей у них с собой было еще и немало вещей, после дня рождения Виктория с детьми собиралась остаться на мызе отдыхать.

— Около станции стоял только грузовик с солдатами, Виктория подошла, спросила, в какую сторону они едут, и, когда выяснилось, что в нужную, стала клянчить, чтобы нас подвезли. И они согласились, у русских все-таки широкая душа, — рассказал Арнольд, посмеиваясь.

Виктория поглядывала на Эрвина многозначительно, явно хотела о чем-то переговорить, и, когда мать переняла у нее Петера, она отвела брата в сторону.

— Эрвин, звонил Сообик, спрашивал, не знаю ли я, где ты.

— А в чем дело?

Он сразу насторожился, для чего, спрашивается, он так срочно понадобился коллеге и старому партнеру по бриджу.

— У него неприятности. Он не прошел в адвокатуру. Его не утвердили.

Кровь хлынула Эрвину в голову — еще одна дурная новость!

— И как ему объяснили, почему он не подходит?

— Никак не объяснили, потому он и позвонил, думал, что, может, тебе удастся выяснить.

— Да, конечно, в понедельник же займусь.

Дальше они эту тему обсуждать не стали, пора была садиться за стол. Эрвин оказался между старшими приемными дочерями Германа, и ему пришлось поухаживать за “дамами”, но делал он это совершенно машинально, так как мысли его были далеко. Давно уже поговаривали, что не всем адвокатам дадут разрешение на работу, и Эрвин боялся за несколько человек, в первую очередь за Шапиро, владельца большой адвокатской конторы, которого могли объявить эксплуататором, — но что новая власть имела против Сообика? Он был сыном сельского учителя, в партии Пятса не состоял, в полиции, даже обычной, не говоря о политической, не служил. Неужели ему дали отвод из-за Матильды, сестры, которая была замужем за бывшим министром? Если так, то в Эстонии скоро не найдется никого, кому разрешат работать адвокатом, подумал Эрвин, эстонский народ маленький, правительств за эти двадцать лет сменилось много, и трудно найти хоть одного образованного человека, у которого не оказалось бы ни одного “подозрительного” родственника.

Он вспомнил, как весной они, четверо партнеров по бриджу, Гофман, Шапиро, Сообик и он, собрались на прощальный вечер по поводу решения Гофмана, немца по национальности, все-таки репатриироваться на последнем пароходе.

“Вначале я никуда ехать не хотел, я — старый человек, что мне в Германии делать. А теперь посмотрел на этот новый строй и понял, что это не для меня, жена тоже пристала, боится, что будет война между Россией и Германией, и тогда нам придется туго. Дочь с семьей там как будто неплохо устроились, в Польше они надолго не задержались, зять нашел работу в Берлине, в бюро Розенберга. Барбара обещала, что они сразу, как будет возможность, возьмут нас к себе”.

“Хорошо вам, у всех вас есть родина. Гофман обзаведется в Берлине новой клиентурой, Сообику и Буридану достанутся его здешние клиенты, а куда деваться старому еврею, если его выгонят из адвокатуры?” — проворчал Шапиро.

А Сообик выразил сомнение, так ли уж радужны его перспективы.

“Я же не левый, как Буридан, и зятя-коммуниста мне тоже взять неоткуда”, — съязвил он. Эрвин стал его убеждать, что волноваться не стоит, все будет в порядке, но теперь выяснилось, что он в очередной раз оказался слишком наивным.

После обеда женщины убрали грязные тарелки и стали расставлять кофейные чашки, а с Эрвином заговорила старшая из приемных дочерей Германа, которая весной закончила гимназию и не знала, куда идти учиться дальше. На юридический факультет, о котором она подумывала, Эрвин ей поступать не рекомендовал, а когда она спросила почему, стал выкручиваться:

— Сейчас появилось много новых законов, к ним трудно привыкнуть, — сказал он вместо того, чтобы произнести вслух жуткую фразу: с правом покончено.

— Но тогда ведь именно молодым юристам должно быть проще. Им же не надо переучиваться, — возразила девушка бойко, логическое мышление она, наверное, унаследовала от отца, профессора математики.

Эрвин задумался. Как, не выражаясь слишком резко, все же довести до сведения девушки свое понимание ситуации? Ознакомившись с Уголовным кодексом Российской Федерации, он осознал, что римское право, лежавшее в основе западного, советским отвергнуто. И только ли советским? В последнее время у него возникла смутная еще, не оформившаяся полностью догадка, что и дореволюционное русское право базировалось на фундаменте, отличном от того, на который опиралась юстиция прочих европейских стран. Прочих или просто европейских? Эрвин был юристом по призванию, и для него принадлежность к той или иной цивилизации определялась, в первую очередь, правовыми нормами. Да, вернувшись в Таллин, надо постараться отыскать литературу по праву царского времени.

Пока он размышлял, кто-то подошел сзади и коснулся его плеча.

Это была Эрна.

— Я хотела попрощаться. Мне надо идти.

— Уже?

— Иначе опоздаю на поезд. Ваш дядя обещал отвезти меня на станцию.

Эрвин принял решение мгновенно.

— Подождите меня, я еду с вами.

— В Ригу? — засмеялалсь Эрна.

— Нет, мне надо в Таллин. Но до станции нам по пути.

Чего ради ждать до понедельника, надо сразу начинать действовать. Уже завтра он найдет Сообика и спросит, с кем он говорил и что конкретно ему сказали. И попытается встретиться с Густавом, если у того найдется свободная минута.

Все были крайне удивлены, что Эрвин вдруг заспешил, но он вел себя так решительно, что не оставил никому, даже матери, шансов себя переубедить.

— Мама, в Таллине меня ждут важные дела. Извини, но мне действительно надо ехать.

Они поцеловались, Эрвин сбегал в свою комнату за портфелем с плавками и тем самым Уголовным кодексом Российской Федерации, который он зубрил и во время отпуска; стоя, проглотил кусок торта, обжег горло горячим кофе, обнял отца и вышел во двор, где черный мерин дяди Тыну, свесив голову, терпеливо ждал пассажиров. Для удобства седоков в телегу положили несколько охапок сена, накрыв его парой пустых мешков. Немного опасаясь за свой парадный костюм, Эрвин осторожно сел рядом с Эрной, и “экипаж” тронулся с места.

В воротах Эрвин оглянулся: отец и мать стояли, обнявшись, на крыльце и смотрели ему вслед. Отец поднял руку и помахал, и Эрвин махнул ему в ответ. Потом телега свернула на мызовскую аллею, и родители исчезли из виду.

Глава пятая. Председатель Совнаркома

Черный “Паккард”, как всегда, ожидал перед домом. Сталин сам открыл дверцу, никто даже не пытался распахнуть ее перед ним, он это запретил. Он что, инвалид, не может повернуть ручку? На самом деле он им в какой-то степени и был, с детства, когда на него на полной скорости наехал фаэтон, но никогда из-за этого не делал себе поблажек, наоборот, всегда скрывал свой дефект. Он не был нытиком! Если у него в молодости и случались моменты слабости, то после ссылок с ними было покончено. Особенно после последней, в Туруханск, там он получил такую закалку, после которой уже ничего не страшно. Даже своему злейшему врагу — то бишь Троцкому — он не пожелал бы подобного наказания. Да ведь Троцкий в такие места и не попадал, ловкий еврей, всегда умел выкрутиться, вот и в качестве последнего убежища выбрал себе теплую Мексику, думал, что в такой дали будет в безопасности — ошибся дурачок, не было на земном шаре места, где карающая рука Сталина не настигла бы предателя.

Забравшись в машину, он откинул жесткое боковое сиденье и уселся, мягкие задние так и остались пустыми — он был равнодушен к удобствам, при необходимости мог бы поехать в Кремль в кузове грузовика. Революционер, который начинает вить себе уютное гнездышко, уже не революционер. И так его жизнь стала заметно комфортнее, чем лет тридцать назад, ему больше не приходилось таскаться по России в вагонах, воняющих махоркой, потом и грязью. Вот ими он был действительно сыт по горло, а особенно попутчиками, среди тех всегда находился какой-нибудь зануда, который принимался рассказывать свою биографию, хотя его никто не спрашивал; для чего ему эти биографии? Он всегда любил одиночество, даже в молодости, возможно потому, что был единственным ребенком.

— Можно ехать? — спросил севший рядом с шофером Власик.

— Можно.

Власик подал знак, и кортеж тронулся — впереди “Форд”, за ним “Паккард”. Раньше Сталин ездил в Кремль без сопровождения, но после убийства Кирова ему настоятельно рекомендовали усилить охрану, и он не стал спорить. В конце концов, все возможно, людей, которые его ненавидели, хватало, как среди троцкистов, так и среди генералов... Впрочем, генералы в сущности тоже были троцкистами, кто их в свое время рассадил по тепленьким местечкам, не Троцкий? Конечно, маловероятно, что среди них найдется некий безумный смельчак, который рассчитается с ним ценой собственной жизни, на самом деле вся эта компания отличалась редкостной трусостью, но береженого бог бережет, а что касалось охранников, то их молчаливое присутствие Сталину не мешало.

Путь был недлинным, скоро они въехали в город. Сталин с гордостью разглядывал проплывавшие мимо дома — да, именно о такой Москве он и мечтал. Ему довелось попутешествовать по Европе, в командировки ездил по партийным делам, сам он об этом не просил, и всякий раз он удивлялся, за что, спрашивается, расхваливают все эти европейские города. Лондон, Париж, Берлин — все они его разочаровали, особенно Париж с его вычурной архитектурой. Лувр и вовсе вызвал у него приступ смеха, он ожидал чего-то величественного, как-никак, а королевский дворец, но когда увидел, счел сначала, что это какая-то вспомогательная постройка, казарма или конюшня — несчастных два с половиной этажа. Уже тогда он подумал: была бы моя воля, я бы построил совсем другой город, с огромными площадями, просторными улицами и высокими зданиями. И вот он, этот город, стоял. Немало было и домов в лесах, работа далеко не завершена, она будет продолжаться, пока не обновится вся Москва. Заводы вон из центра, вместо них библиотеки и дома культуры, театры и кино, а под землей — такое метро, по сравнению с которым лондонское покажется кротовой норой.

Что его раздражало, так это усатая рожа, которая пялилась на него с фасадов через каждые сто метров. Мало ему разглядывать ее в зеркале! Больше всего Сталина злило, что художники старались его приукрасить, ретушировали, замазывали оспу — чего ради? Мужчина есть мужчина, и его ценность не измеряется гладкостью морды. Разве хоть одна русская женщина отказала ему из-за рубцов на лице? Они падали к нему в объятья, как подкошенные, и не только теперь, когда это можно было объяснить его положением, нет, они с готовностью отдавались ему всегда, даже тогда, когда он был всего лишь Коба, один большевик из многих или, вернее, немногих, поскольку много их не было никогда.

Проехав мимо новенькой огромной — больше чем десять “Рицев” — гостиницы, они свернули на Красную площадь. Перед Мавзолеем Ленина, как всегда, торчала длинная очередь: еще одна странность русского народа — поклоняться костям святых. Кого именно, Серафима Саровского или Ильича, уже неважно. Грузины никогда бы так себя не вели — поскольку каждый грузин считает достойным мавзолея самого себя. А русские непременно должны кого-то обожествлять, если не царя, то генсека. Вот и не удивительно, что над ними вечно властвовали чужестранцы, то монгол, то немец, то грузин, а участью русских было выполнять приказы и отдавать честь, как поступили и двое караульных, стоявших по обе стороны Спасских ворот, когда “Форд” и “Паккард” проехали между ними на территорию Кремля.

Поскребышев, увидев его, вскочил, словно подброшенный пружиной, — еще одна лакейская душа. Сталин презирал его, как презирал всех, кто его окружал. Политбюро в полном составе в том числе. Мелкие ничтожные людишки, без чувства чести и самоуважения. Взять хотя бы Молотова, ни минуты не колеблясь, продаст и родную жену, чтобы спасти свою шкуру. Сталин в этом ничуть не сомневался. Как-нибудь можно и испытать его, взять Полину и посмотреть, как ее любящий муженек себя поведет. Но так или иначе, Молотова приходилось терпеть, поставить на его место было некого, Молотов по крайней мере понимал, что ему говорят. Конечно, что касается ума, с евреями было бы легче работать, но от них Сталин был вынужден избавиться, поскольку иначе евреи избавились бы от него самого. Если бы ему не удалось воспользоваться природным антисемитизмом русских, этой страной сейчас правил бы жид.

Он вошел в кабинет, сел, открыл папиросницу и стал набивать трубку, вживаясь в начинающийся рабочий день. Газеты и доклады он просмотрел уже на даче, теперь предстояли совещания. Их было назначено несколько, одно важнее другого — первыми должны были прийти Жуков и Тимошенко, потом Молотов и Микоян, далее люди из оборонной промышленности и в конце, как всегда, Берия. Нагрузка после того, как он принял на себя и должность Председателя Совнаркома, стала почти неподъемной, но делать было нечего, положение требовало, поскольку, хотя формально было еще мирное время, на самом деле уже шла война. Когда-то в молодости он удивлялся чересчур нервной реакции Вильгельма на мобилизационный приказ Николая, только теперь, сидя в кремлевском кабинете, он понял: война отнюдь не дело одного дня, для того чтобы отдать армии приказ наступать, надо сначала собрать миллионы резервистов, вооружить их, перевезти из тыловых областей в приграничные и расставить в боевом порядке. Эшелон за эшелоном уже несколько месяцев тянулись с востока на запад, но сколько еще пройдет времени, пока все будет готово!.. Он знал сколько, все было вычислено, но громко он этого никому не сказал бы. Не сказал бы и шепотом, поскольку даже у кушетки были уши. Стоило ему послать к черту какую-нибудь любовницу, как и об этом на следующий день узнавали в Лондоне, а если в Лондоне, значит, и в Берлине. Вот он и собирал всю информацию о предстоящем в одном месте, под сводом собственного черепа. Другие ничего не должны были знать, даже генералы. Кое о чем те, конечно, догадывались, иначе было невозможно, но полной картины его планов не имели даже Жуков с Тимошенко.

Трубка зажглась с первой спички, Сталин пару раз затянулся и взялся за телефон — пора было заняться делом.

Был уже поздний вечер, когда последний посетитель, Лавров, закрыл за собой дверь, и Сталин снова остался один. Он не спешил уходить, а спокойно докурил трубку, размышляя о проведенных совещаниях и особенно о докладе Лаврова. Лавров был руководителем его личной разведки, эту службу он создал специально, чтобы иметь возможность сравнивать информацию: одно дело, что тебе говорят люди из военной разведки, и совсем другое, когда это подтверждается и независимым источником.

Рассказанное Лавровым не обрадовало, это в общих чертах совпадало с тем, что утверждал Голиков и старался доказать паникер Берия: Германия готовится напасть на Советский Союз. Все они приводили свои аргументы: военная разведка опиралась на оперативные данные, согласно которым немцы сосредоточивали войска в Польше, Берия бомбил докладами о положении в пограничных районах, от Румынии до Восточной Пруссии, где якобы происходит то же самое, и к тому же пытался потрясти его воображение цифрами о нарушениях границы, которые росли и росли, как по разведывательным самолетам, так и пойманным шпионам, Лавров же располагал внешнеполитическими новостями. Риббентроп на встрече с японцами обещал, что скоро начнется война с Советским Союзом, и подстрекал макак принять в ней участие. В том, что японцы подхватят призыв, Лавров сомневался, по его мнению, интересы тех были связаны в первую очередь со странами Юго-Восточной Азии, но полностью исключить возможность возникновения на Дальнем Востоке второго фронта было нельзя. И что говорить только о втором, таких фронтов могла появиться целая куча; кроме румын, чье выступление на стороне немцев было бесспорным, принципиальное согласие, по данным Лаврова, дали и финны, да и турки, заключившие только что пакт с Германией, могли улучить благоприятный момент и напасть на Кавказ.

Но неужели Гитлер действительно осмелится начать войну? Ведь у него тоже уже есть один фронт, на Западе. Он что, сошел с ума? После знакомства с “Майн Кампф” у Сталина создалось впечатление о Гитлере как о маньяке, — но именно как о маньяке, а не как о безумце. Сталин тоже не любил евреев — да и кто их любил? — однако антисемитизм Гитлера носил характер клинического. И однако это была только одна сторона личности Гитлера, в вопросах политики и войны он выказывал временами прямо-таки удивительный ум. Уже несколько лет назад Сталин по достоинству оценил то, как решительно Гитлер свел счеты со своими старыми товарищами, ставшими для него обузой. Послужил ли ему Гитлер в сходной ситуции примером? Это, возможно, слишком сильно сказано, в конце концов у него тоже была голова на плечах, и неплохая, но некий импульс к устранению всех этих Зиновьевых и Каменевых “ночь длинных ножей” ему действительно дала. Нельзя было недооценивать и военные способности Гитлера, и не только потому, что в молодости он отважно сражался против англичан и французов и выслужил целых два Железных креста, ведь личная храбрость и стратегический талант — вещи разные; но Гитлер был силен и в стратегии или, по крайней мере, умел выдвигать на руководящие должности в армии людей, которые такой талант имели, и слушаться их рекомендаций — ибо разве французская кампания не была проведена просто гениально? Огромная страна сдалась почти без сопротивления, и только одного Сталин не мог понять: почему Гитлер не стер отступающие английские войска в порошок, почему дал им эвакуироваться из Дюнкерка? Неужели для того, чтобы не сжечь мосты, оставив возможность заключить с британцами перемирие? Вот это последнее было единственным, чего Сталин боялся, и только после авантюры Гесса его страх немного улегся — было в этом полете что-то агональное, так политику не делают. Знал Гитлер о намерениях Гесса или нет, не представлялось столь уж важным, вывод все равно был один: Англия не желает с Германией даже разговаривать. А это означало, что, напав на Советский Союз, Гитлер оставит у себя за спиной врага, всегда готового нанести удар. Сейчас этот враг, правда, вел себя не слишком агрессивно, бои шли только в Африке, но общую оценку это не меняло: война на два фронта для Германии очень опасна.

Почему же в таком случае Гитлер сосредоточивал войска в Польше? Сталин встал и принялся расхаживать по кабинету, пытаясь найти ответ на этот воспрос. Гитлер мог таким образом пытаться замаскировать десант в Англию, но эта версия представлялась Сталину сомнительной. Вероятнее все же, что Гитлер узнал о его намерениях и теперь старается помешать их осуществлению. Ибо если советские разведчики сообщали в Кремль о том, что предпринимает Гитлер, то очевидно, что немецкие шпионы ведут себя аналогичным образом. Всего Сталин держать в голове никак не мог, что-то все равно просачивалось. Например, пришлось разработать план наступления, и, хотя он был совершенно секретным, нельзя было исключить, что в данную минуту он лежит у Гитлера на столе точно так же, как на его столе лежал план под названием “Барбаросса”, подлинный или дезинформация, так сразу не скажешь. Людей, которые ненавидели его, Сталина, вернулся он к этой мысли уже во второй раз за этот день, в его окружении было сколько угодно, и кое-кого эта ненависть могла ослепить настолько, чтобы заставить предать родину. И даже без того Гитлер мог угадать его намерения, поскольку, несмотря на все меры предосторожности, сосредоточение войск никак нельзя было скрыть полностью: пешие их перемещения еще можно было осуществлять только в ночные часы, но как ограничить рамками ночи движение эшелонов? Сколько лет тогда заняла бы подготовка к наступлению? О подобных вещах шпионы наверняка докладывали в Берлин, всех не переловишь, если уж в его ближайшем окружении имелись люди, которые его ненавидели, то сколько их было в народе? Кулаки и попы, монархисты и троцкисты, да и просто немцы и прочие враждебные нации, живущие на его территории, все они с удовольствием увидели бы его на виселице.

Эта последняя мысль напомнила ему об одной проблеме, и он протянул руку к телефону.

— Поскребышев? Берию сюда!

Итак, продолжал он размышлять, что может предпринять Гитлер, получив сведения, что в Советском Союзе проведена тайная мобилизация и все больше войск придвигается к немецкой границе? Что-то он предпринять должен, и именно этим можно объяснить оживление немцев в Польше и других местах. Вопрос в другом: что стоит за этим оживлением? Возможностей было три — Сталин стал загибать пальцы. Во-первых, Гитлер мог спешно укреплять границу, но о каких-либо строительных работах в пограничной зоне разведданные как будто не говорили. Во-вторых, он мог планировать превентивный удар, чтобы разбить соредоточенные на границе советские войска и затем отойти. Это правдоподобно, он на месте Гитлера, вероятно, так бы и поступил. И, в-третьих, что наименее вероятно, но чем пренебречь нельзя: Гитлер против всякой логики решил все же начать с Советским Союзом большую войну. В любом из этих трех вариантов Гитлеру пришлось бы подвезти войска в Польшу, как оно и делается. Только какую из трех возможностей он выбрал?

Сталин подошел к окну и глянул на освещенную огнями Красную площадь. В сущности, какая разница, подумал он. По большому счету, что именно Гитлер намерен делать, особого значения не имело — ибо у Сталина не было выбора. Приказ о выдвижении войск к границе был отдан, он не мог его отменить. Если бы он отдал новый приказ — остановиться и окопаться для защиты от возможной атаки противника, это было бы равнозначно капитуляции. Миллионы солдат, околачивающихся в окопах в ожидании вражеского наступления, которое, возможно, и не последует, что за идиотизм! И кто их, спрашивается, будет кормить? Не исключено, что Гитлер рассчитывал именно на такую его реакцию. Кукиш! Он, Сталин, не буриданов осел, чтобы каждые пять минут менять свои планы.

Единственное, что он мог сделать, это усыпить бдительность Гитлера, чтобы тот не очень спешил, подождал бы еще немного. Ибо разве Гитлер пойдет в рискованную атаку, если не будет твердо убежден, что в противном случае Сталин нападет на него немедленно? Какую бы там информацию не доставляли его шпионы, полной уверенности в готовящемся нападении у Гитлера быть никак не могло — точно так же, как и он, Сталин, не был полностью уверен, что знает планы Гитлера.

Позвонил Поскребышев, доложил, что явился Берия, но Сталин уже увлекся новой идеей.

— Пусть подождет. Бери блокнот и карандаш и иди сюда.

В течение следующего получаса он диктовал Поскребышеву сообщение ТАСС, в котором еще раз подчеркивал миролюбие Советского Союза и его верность принципам пакта о ненападении, одновременно выражая убеждение, что Германия разделяет установки СССР.

С убийственной ухмылкой на лице он отправил Поскребышева перепечатывать эту сказку. Пусть Гитлер читает и думает, что Сталин — идиот. И если не поверит, если осмелится напасть — ладно, пусть нападает. Все свои силы бросить на Советский Союз он все равно не может, он просто к этому не готов. По самым пессимистическим оценкам Голикова, советских дивизий на Украине и в Белоруссии было куда больше, чем у немцев в Польше. И военной техникой его армия была оснащена лучше, чем немецкая, не зря он в последние годы перевел всю промышленность страны на производство боевых машин. Самолеты и танки шли из заводских ворот тысячами, ну уничтожит Гитлер одни, на их место заступят другие. Дальше Бреста ему не пройти. К тому же нет худа без добра, начнет войну Гитлер, и он, Сталин, будет чист. Никто не бросит в него камень. Настроение у него сразу улучшилось, и, когда вошел Берия, Сталину захотелось немножко над ним подшутить.

— Лаврентий, я тобой недоволен, — сказал он с убийственной серьезностью, — работаешь с утра до вечера, а результатов не видно, шпионы разгуливают по Кремлю, как по парку, я бы не удивился, если бы Гитлер завтра утром прочел стенограмму этой нашей с тобой беседы.

Берия изменился в лице и стал испуганно объяснять, что, наоборот, результаты есть и даже весьма значительные, начинают вырисовываться контуры “испанской банды”, куда кроме Рычагова и Проскурова входили еще Пумпур и Смушкевич. Оба сегодня арестованы, и Родос поочередно их допрашивает.

— И это еще не все, — добавил Берия нервно. — Кажется, следы ведут в Генштаб.

Неужели Мерецков, подумал Сталин с внезапной тоской. Если так, то Гитлер действительно может знать все, что он предпринимал за последний год.

Он спросил у Берии, кого именно тот имеет в виду, Берия сперва не хотел говорить, но, когда Сталин сам упомянул фамилию Мерецкова, кивнул, да, скорее всего, он.

Вообще-то Сталин в существование “испанской банды” особенно не верил, ну как это могло быть, что немцы в ходе гражданской войны завербовали в свою разведку стольких воевавших в Испании советских офицеров? Но он твердо придерживался принципа: лучше убрать десять невинных, чем упустить одного виновного. Если возникнут подозрения, разумеется, надо будет арестовать и Мерецкова, шпион он или нет. Даже если нет, не беда, Мерецковым больше, Мерецковым меньше, русские сами хвастают, что их народ богат талантами.

Впрочем, Берию он пригласил из-за совсем другого дела.

— Расскажи, как продвигается операция с прибалтами? Ты не забыл, что вам надо было делать?

Нет, Берия ничего не забыл, он доложил, что подготовка закончена и операция начнется в субботу. Аресту подлежат не вызывающие доверия элементы: министры буржуазных правительств и прочие высшие чиновники, члены вооруженных организаций самообороны... Последние, правда, давно должны были сдать оружие, но наверняка прячут его на чердаке... Ну и некоторые другие категории граждан... Все упомянутые лица будут отправлены в ГУЛАГ рубить лес и добывать руду, члены же их семей поедут в ссылку. Есть только одна проблема: железная дорога перегружена.

Сталин немного подумал.

— Военные эшелоны мы из-за всяких буржуев задерживать не будем, — бросил он небрежно. — Доедут, не сдохнут.

Не исключено, что именно этот контингент был в немалой степени повинен в информированности Гитлера о его предприятии. И даже если не он — пятую колонну в своем тылу при наступлении он иметь не желал.

Когда Берия ушел, Сталин тоже стал собираться. Особенно он не торопился: да и куда ему идти? Называть “ближнюю” домом язык не поворачивался, дом для грузина нечто большее, чем здание с десятком слуг. В Зубалово его тоже не тянуло, увидев детей, он сразу вспоминал Надю, и тогда настроение его портилось окончательно. “Предательница”, — прошипел он и сейчас, представив себе вечно вызывающее выражение на лице жены — даже в гробу оно было таким. Ох, Кето, Кето, подумал он снова, ты была совсем другая, нежная, любящая, не то что эта наглая татарка.

Было противно действовать по рецепту ненавистного врага, но у Сталина не было выбора, именно на это был рассчитан его план — нанести Гитлеру смертельный удар в момент, когда взгляд того обращен на Запад.

Теперь Гитлер вдруг стал вертеть головой, но это его спасти не могло, Сталин по своим расчетам опережал его минимум на две недели. Скоро где-то в районе Житомира — и не только там — прозвучит команда “подъем!” и тысячи батальонов под покровом темноты начнут марш в сторону границы. Это займет у них дней десять, потом короткий отдых и...

Выбив трубку, Сталин встал и, слегка хромая, вышел из кабинета.

Он еще увидит красный флаг на Эйфелевой башне.

Глава шестая. Четырнадцатое июня

Когда за Эрвином пришли, была еще ночь, если можно считать ночью июньский полумрак или полусвет, называй как хочешь, но грузовик еще несколько часов колесил по городу, подбирая арестованных, и за это время солнце успело взойти и теперь освещало своими первыми, особенно яркими лучами стоявший на запасном пути эшелон и густую толпу подле него.

Уже в кузове грузовика, по мере того как туда подсаживали все новых и новых испуганных сонных людей (Эрвин оказался первым), он понял, что действо, в которое он оказался вовлечен, носило характер массовый. Теперь же, пройдясь взглядом по замкнутому пространству станции, он был потрясен совершенно. Перроны, пути, сухая летняя земля вокруг, все кишело людьми, которых, как и его, вытащили среди ночи из постелей и привезли сюда. И это были не только мужчины, но и женщины, и дети, и даже совсем дряхлые старики. Рядом с ними громоздились вещи — чемоданы, мешки, узлы, баулы, даже сундуки...

Чуть отступив от толпы, полукольцом охватывая ее, стояли вооруженные красноармейцы.

Эрвин с ужасом осмотрелся, нет ли среди арестованных его отца и матери, как будто нет, он, во всяком случае, не видел их, так же, как и брата и сестер, впрочем, это не означало, что они вне опасности, кто сказал, что этот поезд единственный...

Знакомых как будто не было... Нет, повернувшись, он увидел у ближнего вагона Томаса Септембера, товарища по волейбольной команде, который еще и приходился племянником отцовскому старому приятелю Августу Септемберу. Томас тоже приметил его и ухмыльнулся.

— Ишь ты, Буридан тоже вытянул билет на поезд в Сибирь.

Эрвин надеялся, что конвоиры проведут его дальше, мимо Томаса, чей злорадный тон ему не понравился, но услышал за спиной приказ:

— Стой!

Он неловко остановился в паре шагов от Томаса, откинул свободной рукой, в другой он держал чемодан, упавшие на глаза волосы и ответил настолько легко, насколько мог в той ситуции, в какой оказался:

— Откуда ты знаешь, что именно в Сибирь? Возможно, нас повезут в Крым, в санаторий.

Теоретически этого исключить было нельзя, в предъявленном ему постановлении на арест упоминалось лишь, что Эрвин Буридан как не вызывающий доверия элемент подлежит высылке из Эстонии. В юридическом смысле документ был составлен абсолютно некомпетентно, но какое отношение все происходящее имело к юстиции...

Томас даже не улыбнулся, только процедил сквозь зубы:

— Ну и наивный ты, Буридан.

Эрвин почувствовал, что краснеет: да, конечно, товарищ по команде был прав, отвергая саму возможность подшучивать над тем, что им всем предстояло. Вспомнилась прочитанная когда-то статья о том, что делали турки с армянами в 1915 году, отделили мужчин и перестреляли, а женщин, стариков и детей погнали в Месопотамскую пустыню, где они и погибли. Там убивали всех, тут, возможно, до такого еще не дошло, но оценить степень угрозы ему было трудно.

— Что ты стоишь как дурак, с чемоданом на весу? Надеешься, что твой красный зять спешит тебе на помощь?

Томасу обязательно надо было сорвать на ком-то злость. Однако его представления о возможностях пресловутого зятя не соответствовали действительности, Эрвин уже некоторое время назад понял, что влияние Густава на происходящее минимально или, вернее, его нет совсем, и зять, хоть формально и министр в правительстве ЭССР, такой же заложник ситуации, как и он сам. Где-то кто-то завел огромную бесчувственную машину, и теперь она двигалась и двигалась, давя всех, кто оказался на ее пути.

Да и хотел ли бы он, чтобы кто-нибудь его спас? С каким лицом он повернулся бы и под презрительным взглядом Томаса пошел обратно к тем, кто только что открыл глаза и радуется солнечному летнему утру, вместо того чтобы ехать куда-то далеко в неизвестность в поезде, в котором, кажется, не было даже сидений, не говоря о купе?

Нет, его место было здесь, среди жертв, а не среди палачей, и если что-то его мучило, то лишь мысль о том, как новость о его аресте подействует на родителей.

Чемодан он на землю все-таки поставил, хотя тяжелым тот не был, спросонок он не сообразил ничего особенного с собой прихватить, ограничившись сменным бельем, чистой сорочкой, носками и тапочками, а когда увидел, что на него смотрят с иронией, как будто назло бросил туда же все свои галстуки. Запасов еды в его холостяцком хозйстве не имелось, обедал он вне дома, в ресторанах или у сестер, так что весь его провиант включал в себя кусок сыра и полбуханки хлеба. Он с радостью прихватил бы еще картину со стены, единственный предмет, который в арендуемой квартире принадлежал ему самому, но не представлял себе, как ее упаковать.

Он выпрямился и посмотрел Томасу Септемберу в глаза. Что бы тот ни думал, сам он знал, что стыдиться ему нечего.

— Ты один?

— Один, — буркнул тот.

— Я тоже благодарю небо, что не успел жениться.

Еще вчера он серьезно об этом подумывал. Возвращаясь с дня рождения матери, он по дороге разговорился с дальней родственницей и на станции, перед тем как поезд развез их в разные стороны, пригласил Эрну в гости, именно на этот конец недели. Через час-другой девушка должна была сойти с рижского поезда на перрон и очень разочароваться, не увидев встречающего ее Эрвина, — но эта вынужденная невежливость все-таки не так пугала его, как мысль о том, что если бы они были вместе, Эрна попала бы в число депортируемых.

У эшелона началась возня. Люди в форме стали распределять народ по вагонам.

— Септембер Томас-Тыну!

Интересно, подумал Эрвин, мы столько лет играли в одной команде, а я и не знал, что у Томаса двойное имя.

Томас-Тыну поднял свои чемоданы, у него их было два, и, не попрощавшись с Эрвином, побрел между конвоирами к началу поезда. Эрвин же решил, что будет отныне звать приятеля Тыну: это было имя его дяди, сводного брата отца, и, по мнению Эрвина, тезки чем-то походили друг на друга.

— Буридан Эрвин!

Вагон, в который ему приказали влезть, оказался тем самым, рядом с которым он стоял. Двери были уже открыты, не обычные, как в пассажирском поезде, а раздвижные, и между ними виднелось темное пустое нутро: сидений, как он и предполагал, не было.

Он поставил чемодан на пол вагона, оперся о него обеими руками, сильно оттолкнулся ногами и прыгнул внутрь, так что колени, и те не запылились. В вагоне он по праву первого нашел самое лучшее, по его мнению, место в дальнем углу, приставил чемодан к стенке и сел на него. Надо было как-то скоротать время, он пошарил по карманам, вытащил прихваченную в последний миг книгу, это был “Милый друг”, и открыл ее там, куда вчера вечером вложил закладку. Это была не обычная закладка, а календарик, и, прощаясь с Эрной, он обвел в нем кружочком одно число, сегодняшнее. Он считал этот день, субботу четырнадцатого июня 1941 года поворотным в своей жизни, и так оно и вышло, только совсем в другом смысле, нежели он полагал.

Потихоньку вагон заполнился мужчинами, только мужчинами, женщин и детей, наверное, поместили отдельно, и, к своему удивлению, Эрвин понял, что знает почти всех своих спутников если не лично, то по крайней мере в лицо. Где он их только не встречал! И в судебном зале, и в горуправе, и в театре, и на новогоднем балу, может, и в поезде, только не в таком вагоне, в котором обычно, как горько констатировал один из товарищей по несчастью, возят коров на бойню.

Это были сливки общества: министры, депутаты парламента, судьи и адвокаты, промышленники, попадались и какие-то незакомые люди попроще, возможно констебли, еще кто-то в том же роде. Было и несколько однокурсников, с которыми Эрвин после окончания университета отношений не поддерживал, поскольку они устроились на работу в политическую полицию, а с этой организацией он ничего общего иметь не хотел.

Теперь все эти люди оказались здесь, и Эрвин среди них чувствовал себя в какой-то степени белой вороной: он единственный из всех был известен своими левыми взглядами, потому и после переворота не сошел со сцены, как прочие, а, наоборот, был востребован, работал в Министерстве иностранных дел, пусть всего месяц, пока это учреждение не ликвидировали за ненадобностью, потом вернулся в адвокатуру и даже был назначен заведующим юридической консультацией... Он вспомнил о своих иллюзиях по этому поводу и горько усмехнулся... В любом случае, на него смотрели исподлобья, здоровались, да, но руку жать не торопились — вот из-за тебя и тебе подобных все так и пошло, говорили, казалось, их мрачные взгляды.

К Эрвину подошел лишь один человек, зять партнера по бриджу и коллеги Сообика, для которого он так ничего и не сумел сделать, даже пробившись к сверхзанятому Густаву. Зять Сообика и муж бывшей любовницы Эрвина Матильды, жизнерадостный фабрикант рыбных консервов, который некоторое время занимал и должность министра промышленности, подошел и как-то по-домашнему протянул руку, так что Эрвину стало неловко; Матильда, правда, утверждала, что между ней и мужем “уже давно ничего нет”, но всегда ли женщины говорят правду? Он хотел было спросить, что с Матильдой, может, она тоже здесь, в этом поезде, но не посмел. Фабрикант словно угадал его мысли и стал так же по-домашнему, как он пожал Эрвину руку, рассказывать, что ему повезло, он словно почуял опасность и как раз позавчера отправил жену вместе с сыном в деревню к знакомым.

— Я бы и сам тоже с радостью скрылся, но эта чертова Эстония такая крохотная, здесь просто некуда спрятаться.

Эрвин согласился, добавив, что его брат об этом говорит: “Если кто-нибудь в Валге чихнет, из Таллина ему ответят „будь здоров!“” И затем поинтересовался, что стало с его партнером по бриджу, он тоже здесь, в поезде?

Но о Сообике экс-министр ничего не знал.

Вагон давно был битком набит, но в него вталкивали все новых и новых людей, так что когда двери наконец закрылись, они оказались плотно прижаты друг к другу, не меньше ста человек, скрывающих свой страх перед будущим с большим или меньшим успехом. Какая странная вещь судьба, подумал он, то возносит людей на небывалую высоту, то снова швыряет на землю. Ведь те, кто его окружал, не были капиталистами третьего или четвертого поколения, наоборот, некоторым из них наверняка в детстве приходилось пасти коров. Потом рождение собственного государства дало им шанс, которым они сумели воспользоваться, надев в итоге вместо кафтана фрак и вместо фуражки цилиндр, — а теперь история снова повернулась на сто восемьдесят градусов.

Писателей и землекопов в вагоне не было.

После того как двери закрылись, поезд стоял еще довольно долго, но читать уже было невозможно, в вагоне стало слишком темно, свет падал в него только из небольших зарешеченных оконец. Эрвин сунул книгу в карман и закрыл глаза, стараясь представить, что он купил билет в Рим и с нетерпением ждет отхода поезда, и тут-то тот двинулся.

Ехали медленно, со множеством остановок, те, кто оказался поблизости от окон, комментировали маршрут и пытались на остановках выклянчить у железнодорожников воды, всех мучила жажда, однако удавалось это редко, конвой был весьма суров.

Уборной не было, естественные потребности пришлось удовлетворять через дырку в полу вагона, Эрвин, наверное, подумал бы, что именно по этой причине мужчин отделили от женщин, но, если еще недавно его можно было назвать наивным, как то сделал Томас-Тыну, теперь уже это определение устарело.

В Тарту и он на минутку протолкнулся к окну — вдруг София случайно пришла на вокзал. Новость о депортации стала распространяться, Эстония ведь действительно маленькая, то один, то другой из его спутников мельком видел родственников и успевал перемолвиться с ними парой слов; но ни сестры, ни какого-нибудь знакомого он не углядел, только старое дощатое здание вокзала, которое помнил еще с тех времен, когда они оптировались в Эстонию.

Но куда их везли? Неужели в Сибирь, как полагал Септембер?

Скоро выяснилось, что пока поезд движется в сторону Пскова. Где-то перед Печорами в вагоне стало оживленней, люди, стоявшие у окон, приметили юношу на белом коне, с сине-черно-белым флагом, некоторое время ехавшего рядом с поездом. Кто-то по этому поводу вынул даже из чемодана тайно прихваченную бутылку вина, которую пустили по кругу. Муж Матильды отхлебнул большой глоток, но Эрвин приложил горлышко к губам только для вида, он уже понял, что поездка предстоит тяжелая и алкоголь лишь подорвет его силы. И действительно, за коротким всплеском эйфории вскоре последовала перебранка, ибо чем дальше, тем больше всех стали мучить жажда и нехватка воздуха.

Так они ехали целую неделю, потные, вонючие, голодные и ошалевшие от жажды, иногда с короткими, иногда с длинными остановками, от которых было больше вреда, чем пользы, поскольку выйти им все равно не разрешали, хорошо если совали жестяную кружку с водой или миску какой-то похлебки, и тогда, временно взбодрившись, Эрвин обводил в календарике-закладке кружочком очередное число, чтобы не потерять счет времени, а потом снова впадал в забытье.

Наутро восьмого дня умер муж Матильды. Перед этим фабрикант много часов сидел без движения рядом с Эрвином и жаловался на сильные боли в сердце, но все, что Эрвин мог для него сделать, это щупать время от времени пульс и желать “еще немножко продержаться” (врачей в вагоне тоже не было). Момент смерти соседа Эрвин зафиксировать не смог, потому что в это время спал и проснулся, вздрогнув, только когда почувствовал, что тело рядом с ним похолодело. Это его мобилизовало, и на следующей остановке ему даже удалось объяснить конвойным, что в вагоне мертвец и нужно вынести труп. После чего его силы иссякли, и он впал в бредовое состояние.

Ему мерещилось, что он в густом лесу, откуда не может выбраться, вокруг рычат звери, и единственное, что удерживает его от полного отчаяния, это витающий перед ним хрупкий образ Эрны.

Наконец поезд остановился, двери открылись, и люди буквально вывалились из вагонов, естественно, опять под охрану красноармейцев, — но это были другие солдаты, в них не было ни капельки той спокойной самоуверенности, которая характеризовала предыдущий конвой.

Эшелон за это время ссохся, от него не осталось и половины, и, когда Эрвин оглядел перрон, он не увидел ни одной женщины или ребенка, только мужчин. Среди них был и Томас-Тыну Септембер, с которым они во время построения оказались рядом и на чьем изнуренном лице с лихорадочно горящими глазами играла какая-то жуткая ухмылка.

— Радуйся, Буридан!

— Чему?

— За нас отомстят.

— Кто?

— Гитлер.

Вагон Тыну на предыдущей остановке оказался вблизи от столба, на котором висел громкоговоритель. По-русски Тыну не очень-то кумекал, но что началась война, он-таки разобрал.

— Голос этого подонка Молотова дрожал от страха, когда он сообщил, что немцы напали на Россию.

Затем их разделили, и Эрвин никогда больше не видел своего товарища по команде.

Глава седьмая. Черчилль в страхе

Черчилль видел во сне, что он тигр и охотится в джунглях на благородного оленя. Беззвучно ступая, он подкрался к источнику, к которому его жертва пришла на водопой, и уже изготовился к прыжку, когда почувствовал, что некая неподъемная тяжесть придавливает его хвост к земле. Зарычав от боли, он оглянулся через плечо и увидел танк со свастикой на броне, из люка выглядывало торжествующе ухмылявшееся усатое лицо Гитлера…

Он проснулся в холодном поту. Сердце колотилось, покалеченная правая рука онемела. Не исключено, что именно этим все и кончится, подумал он с ужасом: Гитлер снова измыслит какой-то хитрый трюк, как в прошлом году в Арденнах, и переберется-таки через Канал. Прецедентов хватало, от Юлия Цезаря до викингов и Вильгельма Завоевателя. И когда танки Гудериана окажутся на английской земле, от них спасения уже не будет, во второй раз Гитлер бриттов не пощадит, он раздавит нас, как раздавил французов, так что те только слезы утирали. Надеяться, что потомки лоллардов храбрее последышей Жакерии? На море, только на море, да и там еще неизвестно. Пацифизм помрачил умы молодых англичан, чего стоило одно только решение оксфордских студентов, мол, «этот дом ни при каких условиях больше воевать не будет». Все хотели жить, никто не рвался умирать за свободу — особенно за свободу поляков.

Ох, Невиль, Невиль, подумал Черчилль мрачно, ну и кашу ты заварил. Когда воевать стоило, ты не воевал, мало того, даже не позволял воевать другим — чехи задали бы Гитлеру крепко, у них в Судетах была сильная линия обороны. Быть может, у союзников даже не возникло бы необходимости вмешаться, немецкие генералы еще до того устроили бы переворот, оппозиция тогда не была сломлена, каждым самолетом в Лондон прилетал какой-нибудь недруг нацистов, который умолял: «Ради бога, только не уступайте этому безумцу, как только он прикажет армии выступить, мы его свергнем!» Но Невиль Чемберлен изображал из себя ангела мира и одумался только тогда, когда черед дошел до Польши. Однако в стратегическом смысле это была совсем другая ситуация, Польша-то предпосылок для обороны не имела, на западе — немцы, на юге — немцы, на северо-востоке — немцы, а на востоке — хитрый Сталин, подстерегающий момент, когда можно будет наказать поляков за наглость: не хотели предоставить нам коридор для войны с Гитлером, заберем теперь полквартиры. Возразить что-либо было трудно, разве сама Польша не вела себя недавно точно таким же образом, отхватив от Чехословакии целый район? Это было сущее проклятье, всякий находил, что он-то имеет право увеличить свою страну за счет другой, но никому не нравилось, когда кто-то нацеливался на его территорию. В любом случае время, чтобы объявить войну, Невиль выбрал самое бездарное, и пошло-поехало. Куда ни глянь, одни потери! Франции нет, Норвегии нет, из Греции пришлось сматываться, как раньше из Нормандии, в Киренаике хозяйничал Роммель, а теперь пал и Крит. Кольцо вокруг туманного Альбиона сжималось, и можно было только гадать, где Гитлер нанесет следующий удар: в Египте, на Мальте или прямо здесь, по английскому берегу. Ох, удалось бы заманить Америку в войну — но Рузвельт не поддавался. Народ, видите ли, не согласен; янки тоже не хотели умирать, по крайней мере за Британскую империю. Право на самоопределение наций стало их священной коровой, в чем они с индусами, и не только с ними, нашли общий язык. Убежище американцы ему, конечно, предоставят, коли уж ему придется бежать с острова, все-таки наполовину свой, но объявлять Гитлеру войну не станут. Да и удастся ли ему бежать, попадет, чего доброго, в плен — о том, что будет дальше, Черчилль и думать не хотел. Вишисты могли даже потребовать у Гитлера, чтобы его посадили за Оран на скамью подсудимых. Вот и будут там с де Голлем рядышком сидеть, достойная парочка.

Перевернувшись на другой бок, Черчилль съежился настолько, насколько позволяли его немалые габариты, и закрыл руками лицо, как в детстве в Аскоте. Там его били беспощадно, жестоко, как умеют бить только английские учителя, и однако благодаря этому он получил хорошую закалку. Ибо разве жизнь не колотила его и позже — с удовольствием, можно сказать, по-садистски? Взять хотя бы историю с разорением, от одной мысли о которой даже сейчас, дюжину лет спустя, по коже забегали мурашки. Подумать только, он, как последний идиот, вложил все свои сбережения в американскую экономику, и когда? В буквальном смысле слова за день до биржевого краха. Должность канцлера казначейства он потерял за несколько месяцев до того и, таким образом, в свои пятьдесят пять вдруг оказался нищим и безработным. Пришлось снова катать статьи — но кто может заработать на жизнь пером? Чартвелл был заложен, и ему не оставалось ничего, как позволить евреям выплатить его долг за дом. Что может быть для политика страшнее, чем оказаться в экономической зависимости от какой-то национальной группы? Благодаря деликатности евреев духовную независимость все же сохранить удалось, но как быть с самоуважением? Правда, что-то полезное из этой истории он вынес: научился терпеть унижения так же стойко, как телесные наказания, — качество, которое теперь, когда «старому военному моряку» без конца приходилось что-то выпрашивать у «господина президента», было очень кстати, ибо с Англией дела обстояли примерно так же, как с ним самим в те трудные времена, Англия была банкротом. Когда Альфред Великий в болотах Сомерсета поддерживал огонь в костре партизанской борьбы против викингов, он тоже был беден, настолько, что хозяйка хижины, в которой он прятался, обращалась с ним как с батраком, отругала, когда однажды король не перевернул вовремя хлеб в печи и тот подгорел; далеко ли до времени, когда потомка герцогов Мальборо отправят на кухню мыть посуду?

Черчилль отодвинул полог кровати, чтобы понять, настало ли уже утро или придется еще потомиться в постели со всеми этими жуткими мыслями, — Чекерс находился довольно близко от Лондона, и от страха перед воздушными налетами окна были затянуты темными шторами. Позор и только, что премьер-министр Великобритании даже во время уик-энда не может чувствовать себя вольготно, но это еще ничего по сравнению с буднями, когда он должен управлять государством из построенного в конце Бердкейдж-уолк бомбоубежища, ибо в здание нижней палаты Геринг уже попал, и с Даунинг-стрит могло в любой момент случиться то же самое. Ехать в Чекверс каждую субботу ему тоже не дозволялось, а только в темные ночи, в полнолуние приходилось таскаться еще дальше, в Дичли, о использовании которого в качестве временной резиденции премьер-министра Канарис вряд ли знал. Сам Черчилль, индейская кровь которого продолжала бурлить, с наибольшим удовольствием ночевал бы в окопах, но тогда пришлось бы отправиться в Африку, поскольку в других местах все линии обороны приказали долго жить, а в Африке в середине лета было для него слишком жарко. В молодости, конечно, он не обратил бы никакого внимания на палящее солнце, забрался бы на верблюда и опрокинул Роммеля в Средиземное море, но в шестьдесят шесть затевать такое всерьез уже нельзя. Даже от игры в поло давно уже пришлось отказаться… Хотя если бы Гитлер согласился, Черчилль готов был сразиться с ним один на один, несмотря на разницу в возрасте. Сядут оба на коней и во главе маленьких отрядов сведут счеты где-нибудь на поляне, не подвергая смертельной опасности миллионы мирных граждан — так, как когда-то поступили Ланкастеры и Йорки. Но Гитлер, кажется, не умел даже ездить верхом, и к тому же партия никогда не позволила бы фюреру сражаться на дуэли. Да и парламент Черчиллю вряд ли…

Вообще современная война была не та, что в былые времена, тогда воевали дворяне, теперь народы, и поскольку народы превосходят дворян в дикости, то и нынешние методы ведения войны соответствующие. Он, Черчилль, тоже отдал приказ сравнивать по возможности немецкие города с землей, ибо разве это не самый эффективный способ нанести врагу наибольший материальный и моральный урон с наименьшими жертвами со своей стороны? Англичане в прошлой войне потеряли почти миллион мужчин, всю свою молодую элиту, это не должно было повториться.

Открылась дверь, и Черчилль услышал знакомые шаги — Сойерс. Теперь время можно было определить с точностью до минуты, восемь ноль-ноль. Заскрежетали крючки гардин, и комнату залил яркий свет, в Англии тоже иногда сияло солнце.

— Доброе утро, сэр! Как вы спали?

— Большое спасибо, Сойерс, замечательно.

Общественный деятель не имел права жаловаться на кошмары, он вообще должен был взвешивать каждое слово, которое соскользнет с его губ, — ибо настало время всеобщей грамотности, и любой из его приближенных, секретарь, камердинер или шофер, мог потом написать в мемуарах нечто такое, что отбросило бы тень на его героический образ; именно такое представление о себе Черчилль сознательно создавал уже несколько десятилетий. Фотографии с Бурской войны, во фламандских окопах, из Лондона после воздушного налета с храбрым премьер-министром на руинах — все это должно было произвести как на современников, так и на потомков впечатление, что он не боится смерти, что он всегда там, где его народ, и никогда не сдастся. Что останется от Невиля Чемберлена? Усталый взгляд, когда премьер-министр возвращается после очередной встречи с фюрером немецкого народа. А от Уинстона Спенсера Черчилля? Жизнерадостно дымящаяся сигара и приподнятая буквой V пара пальцев.

Сойерс замер, и Черчилль понял, что камердинер хочет что-то сказать.

— Есть ли новости?

— Сэр, мистер Кольвиль желает побеседовать с вами как можно скорее.

Деликатный Сойерс, конечно, знал, что Кольвиль имеет сообщить, но отнюдь не торопился возвещать об этом первым: у каждого свои права и обязанности.

— Пусть войдет.

Кольвиль, наверное, ждал прямо за дверью, не прошло и десяти секунд, как ручка в виде усатого водяного духа снова повернулась. Секретарь был настолько взволнован, что Черчилль сразу понял: что-то случилось.

Неужели Роммель напал на Египет, подумал он панически. Или немцы высадили десант на Мальту? Или даже?..

— Сэр, в четыре часа утра позвонили из министерства иностранных дел. Я был в сомнениях, надо ли сообщить вам об этом сразу, но поскольку вы запретили себя будить, разве что в случае, если враг пересечет Канал, то…

— К делу, Кольвиль!

— В три часа пятнадцать минут немцы большими силами напали на Советский Союз.

Из уст Черчилля чуть было не вырвался громкий вздох облегчения, но в последнюю секунду он успел заменить его на радостное карканье.

— Великолепная новость, Джон. Только за одно это вы заслужили дворянский титул, после победы, разумеется. И очень правильно, что вы меня не разбудили, поскольку на подобное событие я должен реагировать речью, а для этого нужна свежая голова, я не хотел бы писать ее невыспавшимся. Пожалуйста, позвоните на радио и скажите, чтобы они анонсировали мое выступление, допустим… на девять вечера.

— Будет сделано, сэр.

Черчилль спросил еще, известно ли, насколько успешно продвигается наступление немцев (что оно продвигается и успешно, он не сомневался), но Кольвиль не мог добавить ничего важного, кроме того, что бомбят Брест и немецкие танки перешли Буг, и Черчилль разрешил ему уйти.

В дверях секретарь чуть было не столкнулся с Сойерсом, который возвращался, толкая перед собой сервировочный столик. Ноздри Черчилля задвигались, рот наполнился слюной, и все посторонние мысли покинули его голову — вкусный завтрак под балдахином в кровати красного дерева, на опорной балке которой красуется пестрый дворянский герб Отри с рыцарским шлемом и скачущим черным жеребцом, это было нечто столь святое, что геноссе Гитлер и товарищ Сталин должны были набраться терпения и подождать, когда он найдет время ими заняться.

В одиннадцать часов Черчилль сел за письменный стол, положил перед собой чистый лист бумаги и задумался. Что сказать по поводу сегодняшнего события соотечественникам, истории и вечности? Одно было ясно: злорадствовать он не станет. Да, Сталин вел себя как последняя скотина все время, пока они с Германией воевали, хозяин Кремля ехидно посмеивался и даже снабжал Гитлера сырьем; но сейчас не время вспоминать об этом, это лучше придерживать в качестве козыря на случай, если русские когда-нибудь предъявят ему какие-либо претензии. Сейчас они были в одной лодке, в которой могли бы сидеть уже с тридцать девятого, если бы Чемберлен последовал его совету. Тогда препятствием стали балтийские страны, на которые Сталин точил зуб; ну а теперь они так и так уже потеряны. И вообще, кто твой друг? Естественно, враг твоего врага.

Вот об этом и надо было говорить — о том, что у Великобритании сам собой появился союзник, которого его правительство собирается всячески поддерживать. Клементина уже предложила собирать через Красный Крест деньги для голодающих русских солдат, и наверняка Сталину кроме продовольствия понадобится еще много чего. И с Рузвельтом в этом вопросе договориться было куда проще, чем о вступлении в войну. Господин президент относился к коммунистам заметно теплее, чем к нему. Оставалась одна проблема — собственный народ. Как сделать, чтобы его не стали обвинять в оппортунизме, ведь в молодости, да и позже он призывал переломить большевикам хребет? Может, он и не боялся бы этого, но один подобный грех на его душе уже был, когда он дважды прогулялся «через паркет», сперва от консерваторов к либералам, а через несколько лет обратно. Посему надо было как-то объяснить, почему он сейчас так сразу выбирает с кем ему быть. Многие, наверное, предпочли бы, чтобы он соблюдал нейтралитет — пусть, дескать, русские и немцы всласть поубивают друг друга, мы благодаря этому получим передышку и вмешаемся решительно только тогда, когда те или другие начнут побеждать. Но тогда будет уже поздно! Да, конечно, это аргумент, который он обязательно использует, но дело было в другом.

Черчилль почувствовал, как все его тело до последней жировой складки заполняется полыхающим гневом. Кого мы ненавидим больше всего? Разумеется, тех, кто нас унижал. Что стоило Гитлеру разбить его войска под Дюнкерком? Отступление велось беспорядочно, переправа не была подготовлена, в воздухе немцы имели подавляющее преимущество, и танки Гудериана, как сообщила разведка, уже достигли нормандского побережья в нескольких десятках кило-метров от Дюнкерка — те самые танки, которые годом раньше переехали Польшу, как котенка, и при гуле моторов которых у французов начинался понос. Если бы Гудериан продолжил наступление, катастрофа была бы неизбежна — но Гитлер вдруг дал приказ остановиться. Почему? Военные специалисты полагали, что из боязни чрезмерно рассредоточить войско; но Черчилль понимал, что дело не в этом. Гитлер был неплохим стратегом, он не сделал бы такой ошибки. Фюрер просто не хотел воевать со своими арийскими собратьями, он никогда этого не хотел — не Германия же объявила войну Великобритании, а наоборот. Гребите, гребите через Канал домой, львята, словно говорил Гитлер своим решением, я вашей крови не жажду. Гребите домой и спокойно все обдумайте. Наверняка тогда вы придете к выводу, что воевать с Германией бессмысленно, разумнее договориться с ней и поделить мир.

С одной стороны, им, конечно, крупно повезло, спаслось много солдат, если б они все попали в плен или погибли, защищать саму Англию было бы некому; но с другой — столь скверно Черчилль никогда раньше себя не чувствовал. Поскольку после Дюнкерка он стал премьер-министром и формально (фактически он им уже был) весь позор случившегося пал на него. Гитлер не хотел уничтожить его войной — он хотел уничтожить его миром. Унизительным миром, к которому вынуждают более слабого.

С этого дня война, которую они вели, уже не была войной между Германией и Великобританией, это была война между Черчиллем и Гитлером. Кто из них двоих войдет в историю в качестве победителя, хотя бы морального, вот в чем был вопрос. И в этой войне Черчиллю было все равно, кто его союзник — будь то хоть коммунист, хоть негр из племени банту, да даже грязный индус.

Он встал и подошел к окну. Сквозь все еще довольно свежую зелень парка открывался вид на воздвигнутый на вершине холма памятник Бурской войне. Он был бездарным, как все подобные монументы, но Черчиллю он нравился, поскольку напоминал ему молодость. Он тоже воевал с бурами и не только с ними, но еще и в Судане, Индии и Афганистане, везде рискуя жизнью. Во имя чего? Тогда он полагал, что во имя человека. Теперь он стал прагматичнее, ибо увидел, что все попытки служить идеалам наталкиваются на стену непонимания. Особенно это касалось индусов — неблагодарный народ. Англичане вытащили их из Средневековья, и чем они ответили? Ненавистью. Где получили образование господа Ганди и Неру? Да в Англии же! И чем они занялись, как только вернулись на родину? Начали бороться за независимость. Вот почему Черчилль отбросил романтические порывы и сосредоточился на главном, на сохранении империи. Ни пяди земли он не отдаст из тех тысяч квадратных километров, которые, став премьер-министром, получил под свою опеку. Во имя достижения этой цели разрешалось все или, по крайней мере, почти все. Такой бойни, как в Амрицаре, он, конечно, устраивать не будет, он не настолько глуп, такое только взращивает ненависть, но использовать во имя сохранения Индии противоречия между мусульманами и индусами — это само собой. И если господа Ганди и Неру сделают попытку сейчас, во время нынешней войны, организовать беспорядки, как ирландцы во время предыдущей, он их обоих вместе со всем их Национальным конгрессом посадит за решетку, это уж точно.

Он отошел от окна и снова сел за стол. Сталин тоже правил империей, потому Черчиллю было нетрудно понять мотивы его поступков. Разве сам он не ценил выше всех прочих королей Великобритании Эдуарда I, которому удалось завоевать Уэльс, навсегда присоединив его к Англии? То, что они имели сегодня, были естественные границы Великобритании, так сказать, от моря до моря, и наверняка Сталин в качестве естественных границ Российской империи рассматривал территорию от Тихого океана до Балтийского моря. С этой точки зрения особый интерес Сталина к балтийским странам был вполне понятен. Последнее, впрочем, не означало, что он, Черчилль, не должен был противостоять этому интересу в меру своих сил и возможностей; в борьбе империй каждый форпост имел значение, поэтому Великобритания и впредь, по крайней мере на словах, должна была поддерживать независимость балтийских стран — не превращая, однако, эти страны в яблоко раздора между ним и Сталиным. Гитлер совершил ошибку, открыв второй фронт, и было бы величайшей глупостью этим не воспользоваться.

Темы балтийских стран, таким образом, в речи по радио касаться не стоило.

А чего стоило? О чем он будет говорить?

Вдруг его осенила идея. Конечно же, ему не следует спешить на помощь большевикам — но он может поспешить на помощь русскому народу, на который так внезапно напала чужая армия. Мирные люди выращивают пшеницу в украинской степи и добывают уголь в донбасских шахтах, и вдруг налетают орды гуннов под командой щелкающих шпорами прусских офицеров, сжигают их дома, сеют смерть, уничтожают мимолетное земное счастье… вот-вот, что-то в этом роде…

Он снял с ручки колпачок и стремительно написал первые предложения:

«Национал-социалистический режим характеризуют самые дурные черты коммунизма. У этого режима отсутствуют всякие опоры и моральные принципы, кроме жадности и… — Чего еще? Правильно! — …чувства расового превосходства».

Глава восьмая. Муки Сталина

Вино давно утратило вкус, но Сталин все равно опустошил очередной бокал, скорчив гримасу отвращения. Убить сознание, раствориться, исчезнуть в пустоте и никогда больше не возродиться, вот чего он сейчас хотел. Мать оказалась права, когда жалела, что сын не стал священником, только на роль грязного попа он и годился, ничтожного дармоеда, чья единственная обязанность — врать простодушным, врать, врать и врать. С руководством страны он не справился. Поднять пинками смердов из векового сна, погнать их строить электростанции и заводы, создать наимощнейшую в мире танковую и воздушную армию, а потом, подобно последнему оболтусу, все проиграть — нет, это был слишком тяжкий удар даже для него, хладнокровного, закаленного этапами и ссылками человека.

В голове металась одна-единственная мысль: почему я ничего не предпринял, почему я так глупо дал Гитлеру себя провести. Он знал почему — потому что он недооценил Гитлера. Разве европеец может состязаться в коварстве с грузином? Сталин был уверен, что не может, воспитание не позволит. Для европейца договор — дело святое, пока тот его удовлетворяет, он его не нарушит, а когда удовлетворять уже не будет, сообщит за две недели, что вынужден его разорвать. Вот почему после заключения пакта он был так уверен, что Гитлер у него в руках. Мечта исполнилась, империалистические страны начали войну между собой, осталось провести мобилизацию, вторгнуться в Европу и установить там диктатуру пролетариата. Смог ли бы он преодолеть Пиренеи, это, конечно, вопрос сомнительный, но уж Германию и Францию он должен был завоевать, плюс, разумеется, все карликовые государства, которые попались бы по пути.

Но Гитлер, как выяснилось, не был европейцем, он вообще был не человеком, а сатаной, поскольку только сатана мог переиграть его, Сталина.

От злости он чуть было не швырнул пустой бокал в стену, уже поднял руку, но снова опустил: тогда придется позвать уборщицу, чтобы принесла новый, а он не хотел видеть ни одной чужой рожи, своей, в зеркале, ему было вполне достаточно — глаза красные, усы неопрятно торчат, щеки воспалены, точь-в-точь как у отца, когда тот возвращался после пьянки, только вот отец мог себе это позволить, он был простым сапожником, а Сталин… Ну и кто я, если не сапожник, подумал он мрачно, сапожник в роли главнокомандующего. Особенно жалко он повел себя в первые часы войны: враг уже перешел границу, а он, как страус, прятал голову в песок, надеялся, что свершится чудо, явится Шуленбург и передаст извинения Гитлера: простите, герр Сталин, наши генералы немного посамовольничали, я дал им приказ прекратить это дуракаваляние, сейчас они уберутся с вашей территории и будут ждать трибунала, вы же, пожалуйста, предъявите счет, мы компенсируем ваши потери; в конце концов Шуленбург действительно явился, но вместо извинений у него был при себе военный меморандум, и не на одном листке, а на нескольких десятках, что еще больше взбесило Сталина, поскольку показывало, как долго и педантично Гитлер готовился к своему свинству. И если б он хотя бы тогда понял всю серь-езность положения, но нет, ничего подобного, сначала он воспринял новость довольно спокойно, ладно, полезли к нам, тем хуже для вас, вы же не знаете, сколько мы недавно сосредоточили людей и техники вблизи границы, их там намного больше, чем у вас, вот мы вас быстренько и отобьем — и только мало-помалу, когда прошел день, другой, третий, четвертый и ничего не менялось, немцы продолжали наступать по всем направлениям, на Украине, в Белоруссии, в Прибалтике, окружали целые армии, брали в плен сотни тысяч солдат, убили столько же, вот только тогда посетила страшная мысль: все, друг Иосиф, это катастрофа. Еще пару дней он отчаянно старался повернуть ситуацию, давал путаные, глупые, противоречившие друг другу приказы, орал и ругался, умолял и убеждал, но когда увидел, что ничто не помогает, хлопнул дверью и приехал сюда, на дачу, — дальше воюйте без меня. Почему он так поступил? Потому что понял: он не имеет морального права оставаться главнокомандующим. Судьба подарила ему самую большую, самую богатую страну на земном шаре, и как он с ней обошелся? Прямо говоря — просрал.

От вина уже тошнило, столько жидкости в человеке просто не помещалось, легче было бы нахлебаться водки, но этот напиток Сталин ненавидел — он ведь не русский. Эти подонки могли лакать любую гадость, вплоть до метилового спирта, а потом храпеть в собственной блевотине, для грузина такое было немыслимо. Единственное, чего у московитов всегда было в избытке, это непоколебимой веры в свои способности, военные в том числе. Сталин с огромным недоверием относился к похвальбам русских, какие, мол, они крепкие вояки и как они всегда раз-два-три выгоняют завоевателей. Ну и сказки! Монголы прошлись по России так славно, что у половины славян потом оказались глаза с узким разрезом, да что монголы, даже такая маленькая и безликая нация, как шведы, и та добралась аж до Полтавы, не говоря о французах, которые несколько тысяч километров гнали русскую армию перед собой, как стадо, и когда в конце концов вынуждены были умотать, то не из-за неумения воевать или отсутствия храбрости, а из-за суровой зимы и скверного стола. Но тогда у русских было хоть умное офицерство, сбежавшие от Наполеона пруссаки, балтийские немцы и, естественно, Багратион и прочие грузины (легенду о Кутузове, Сталин был уверен, русские создали задним числом), а чего от них ожидать сейчас, когда командовали солдатами такие же иванушки, как они сами? Конечно, командиры не ожидали нападения врага, они сами готовились к активным действиям, но это была все-таки профессиональная армия, которая должна была суметь быстро переориентироваться, оказать сопротивление, вот на что надеялся Сталин в первые дни, но ему пришлось разочароваться, выяснилось, что русские генералы и офицеры не способны думать своей головой, у каждого стога сена они ожидали приказа из Кремля — защищать тот или бросить, но что мог им сказать Сталин, он же не знал, что точно происходит на фронте, а его приказы не доходили до места или доходили слишком поздно, ибо война — это не праздничный ужин по поводу годовщины революции, где все течет медленно и по ранее определенному сценарию от закуски до мандаринов, на войне ситуация меняется каждую минуту, и командир должен молниеносно принимать верное решение. В отличие от Гитлера у него таких командиров, которые были способны думать собственной головой, не было.

Мало я их к стенке поставил, подумал Сталин с сожалением.

Вообще он вел себя слишком мягко, с таким народом надо было действовать жестче. Не стоило верить директорам промышленных предприятий, когда они говорили, что заводы дают продукцию на пределе возможного, слишком поздно он отдал приказ перейти на семидневную рабочую неделю, да и мобилизацию надо было начать еще раньше, Россия это тебе не Германия, тут переброска войск занимала намного больше времени, железная дорога была просто не в состоянии пропускать такое количество эшелонов, да и с ленью и неуклюжестью русских, которые нельзя было одолеть даже угрозой смерти, тоже надо было считаться. Это были его, так сказать, стратегические ошибки. Далее тактические. Почему он ничего не предпринял, когда узнал, что Гитлер перебрасывает войска к границе? Он знал почему — боялся, что тот пронюхает о его планах. Это была ошибка. Надо было хотя бы сбивать разведывательные самолеты, чтобы попугать Гитлера и выказать какую-то степень готовности. Или нет, это было бы половинчатым решением. Самому надо было напасть побыстрее! Армия не готова? Ну, так утверждали генералы, а на самом деле? И даже если не совсем готова, все равно рискнуть стоило.

Да, это была его главная ошибка, в которой он мог обвинять только самого себя. Если бы он отдал приказ к наступлению, сейчас все обстояло бы иначе, поскольку тогда эффект неожиданности был бы на его стороне. Он как-то подумал об этом, но отбросил идею, хотел разыграть партию наверняка.

И вот что из этого вышло.

Он взял бутылку, чтобы снова наполнить бокал, но рука дрожала, и немалая часть вина пролилась на скатерть, образовав красное пятно, которое все увеличивалось и увеличивалось даже тогда, когда он уже перестал наливать. Надя в подобном случае поспешила бы посыпать пятно солью, но Сталин этого делать и не подумал — что такое скатерть по сравнению с государством?

Словно в ответ на этот риторический вопрос во дворе послышался шум мотора. Неужто немцы, подумал Сталин с каким-то особым, чуть ли не радостным мазохизмом, десять дней, это был бы рекорд, Наполеон от зависти перевернулся бы в могиле.

Немцами новоприбывшие, разумеется, быть не могли, но кто тогда? Хлопнула дверца машины, вторая, третья… Сколько народу, и без приглашения! Это могло означать только одно: пришли его арестовать.

На секунду возникло желание встать, подойти к окну, выглянуть из-за занавески, но Сталин подавил его в зародыше — великие люди так себя не ведут. Даже с неким холодным интересом, словно происходящее касалось не его, а кого-то другого, он пытался угадать: кого за ним прислали? Абакумова? Или самого Берию? И что они собираются с ним делать? Расстреляют на месте или доставят на Лубянку, будут пытать, устроят показательный процесс, взяв пример с него самого, Бухарин, наверное, до сих пор рыдает в могиле: как это товарищ Сталин его обманул, обещал подарить жизнь, но не подарил. Тряпка, а не мужчина!

Он взял бокал и выпил до дна, на этот раз маленькими глоточками, пытаясь уловить вкус вина — кто знает, может, это последняя хванчкара в его жизни? Он у этих кретинов пощады просить не будет, хотят, пусть судят, не хотят, пусть убьют просто так, теперь, когда война так глупо проиграна, ему на все наплевать.

Потом он стал ждать, когда же послышатся шаги, распахнется дверь и вбегут люди с револьверами, — но ничего такого не произошло, в доме по-прежнему царила тишина. Сталин уже подумал было, что ему послышалось, но тут раздался стук в дверь, тихий, корректный стук, который он немедленно узнал: так стучался только один человек, и звали его Вячеслав Молотов.

И ты, Брут, подумал Сталин со злостью, но отвечать не стал — зачем?

Прошло еще немало времени, когда наконец дверь приоткрылась и сквозь образовавшуюся щель в комнату просочились, как тени, сначала Молотов, за ним Вознесенский, потом Маленков, Микоян, Берия и последним Ворошилов — вернулся, значит, с фронта.

Трусы, шестеро против одного, подумал он с презрением.

Но громко сказал, когда те выстроились перед ним полукругом:

— Ну что, наручники не забыли?

Все напряглись, настолько, что это выглядело странно, и когда Сталин бросил на них еще один взгляд исподлобья, то понял: ну конечно, для членов Политбюро слово «наручники» ассоциировалось только с собственными руками.

— Или пришли проверить, не покончил ли я с собой?

Раз так, то совсем уж дураки — поскольку, хотя Сталин и приготовился умереть, никакая сила не могла бы заставить его повеситься или застрелиться, он все-таки был грузином и противоестественных поступков никогда совершать не стал бы.

— Ч-ч-ч… — Молотов никак не мог выговорить первое слово. — Ч-что вы, И-иосиф В-виссарионович! Мы пришли просить, чтобы вы как можно скорее вернулись в Кремль. Без вас дела совсем плохи.

Боятся за свою шкуру, подумал Сталин, боятся, что если не станет меня, то и их дни будут сочтены. А кто готов отказаться от жизни, когда каждый день икра на столе? Жратва была их слабостью, мясистые лица говорили сами за себя.

Что их боязнь имела под собой основания, сомневаться не приходилось — кому нужно такое говно, как Молотов и иже с ним? Русскому народу? Русскому народу нужна была дубинка, а ею такие, как эти ничтожества, пользоваться не умеют.

— Что происходит на фронте? — спросил он глухо.

— Н-н-ничего хорошего.

Молотов говорил долго, объяснял, куда немцы добрались, Львов в промежутке пал, Вентспилс тоже, только Брест еще держался в окружении, Ригу должны были сдать вот-вот, да и в Бессарабии румыны пошли в атаку.

Ну и что теперь делать, подумал Сталин. Послать их к чертовой матери, сказать: воюйте без меня? Или предложить им передать кому-то власть? Но кому? Троцкистам? Да кто их в Сибири отыщет!

Нет, выбора не было, приходилось браться за дело самому. Но как? Что он мог противопоставить военной машине Гитлера?

Только живых людей.

К счастью, в его распоряжении были огромная страна и огромные человеческие ресурсы: убьют миллиона два-три, на их место заступят другие. Главное, чтобы народ не взбунтовался, когда жертв станет слишком много. Но с этим можно было справиться, если давить на русский патриотизм. Коммунистическую лирику следовало временно забыть, сейчас ее не поняли бы. Да и попов можно позвать на помощь, вот обрадуются.

— Вы отдали приказ все ценное при отступлении уничтожать, чтобы немцам ничего не досталось?

Члены Политбюро в замешательстве переглянулись — даже это не пришло им в голову.

— Ладно, — прорычал Сталин. — Езжайте в Кремль и ждите меня там.

Когда делегация, вдохновленная его скорым возвращением, покинула комнату шагом куда более бодрым, чем в нее вошла, Сталин поднялся с дивана и, пошатываясь, отправился в ванную, чтобы сунуть голову под холодную воду. Что поделаешь, он все-таки был незаменимым человеком.

Глава девятая. Теоретик

В Берлине шел дождь, здесь же сияло солнце, обдавая ярким светом проносившийся под крылом самолета осенний лес. Вид был знакомым, примерно такой Розенберг часто видел природу в юности, к примеру когда ехал на поезде из Ревеля в Ригу или из Риги в Москву. До тех мест отсюда, из Восточной Пруссии, было неблизко, но единство ландшафта впечатляло, поистине никаких границ тут быть не должно — и уже и не было. «В багрец и золото одетые леса...» — неожиданно пришли в голову стихи, которые он зубрил в школе. Кто автор-то, Пушкин? Он вспомнил, как в Ревеле на улице Вана-Пости лежал на диване, задрав на его спинку длинные ноги, и читал «Евгения Онегина». Тогда эта вещь ему нравилась, поскольку отличалась от обычного нытья, присущего русской литературе, — жизнерадостная, остроумная, талантливая, вот только происхождение автора настораживало… Возможно, потому большевики и превратили Пушкина в икону, подумал он, евреев, наверное, умиляли его темные кудрявые волосы и смуглая кожа. Но лучше всего свой народ знал, конечно, Достоевский, только он понимал, что русский человек не может жить без страданий, что в них он в буквальном смысле нуждается. И что всеобщая любовь к людям для этой нации не какой-то там безжизненный библейский постулат, а универсальная модель мира — любить всех, богатых и бедных, трудяг и преступников, добропорядочных матрон и проституток, более пылко, конечно, преступников и проституток, поскольку они несчастнее. Насколько это отличалось от европейской культуры! Европа держалась ценностей рыцарских времен, в России же рыцарства никогда не было. Что общего могли иметь, к примеру, Дмитрий Карамазов и Эрнани? Два разных, никогда не встречавшихся мира. Что сделал бы Карамазов, окажись он в положении Эрнани? Наверное, просто кокнул бы старого да Сильву — допустим, он и обещал покончить с собой при первом требовании старика, что из того, это была только уловка, чтобы перетянуть его на свою сторону в борьбе с королем, будущим императором; а вот Эрнани взял и действительно закололся, и в какую минуту?! В наисладчайшую, между венчанием и брачной ночью. Позже Дмитрий, разумеется, стал бы каяться, удалился бы в монастырь, молился и ел траву, не моясь и не причесываясь, — и именно в таком виде в него, скорее всего, влюбилась бы некая графиня, кинулась к его грязным ногам, целовала бы их и просила разрешения вымыть. Они отправились бы вместе на каторгу, как Раскольников и Мармеладова, а по дороге деревенские бабы жалели бы их, кормили-поили — а вот жандармам, которые, выполняя служебный долг, конвоировали убийц, доставались бы одни плевки…

Такая вот страна, такие люди. Теперь с ними шла война.

Самолет потихоньку стал снижаться, и Розенберг покрепче ухватился за подлокотники, ближе к земле трясло довольно сильно.

На Растенбургском аэродроме его встретил нервный начальник отдела общей политики Бройтигам, наиважнейший соратник Розенберга в том большом сражении, которое он вел, так сказать, за душу Гитлера — ибо людей, жаждущих завоевать эту душу, хватало, и каждый имел свои интересы и цели.

— Как у фюрера настроение?

— Как у Наполеона после Аустерлица. Киевский котел ликвидирован, пленных столько, что невозможно сосчитать, Манштейн перешел Перекоп, от этой новости голос фюрера аж задрожал, вы же знаете его странности, он полагает, что Крым важнее Ленинграда, из-за румынской нефти. Ну и для полноты его счастья Гудериан вчера начал наступление на Москву. План тот же, что и прежде: обойти танками основные силы русских и окружить их. Только у Лееба некоторые затруднения, говорит, Пулковские высоты хорошо укреплены, никак не может взять.

Розенберг слушал с интересом, в военной тактике он был дилетантом, но Россию знал хорошо, каждое место, которое Бройтигам упоминал, вызывало ассоциации.

— Известно ли, кто еще примет участие в сегодняшнем совещании? Геринг?

— Геринг вылетел утром инспектировать армию.

Это была хорошая новость, в прошлый раз именно Геринг сорвал планы Розенберга, добившись того, что рейхскомиссаром Украины назначили брутального Коха.

— Протокол будет вести Борман?

— Точно еще неизвестно, возможно, Ламмерс.

И это годилось, Бормана, никчемного пустышку, который стал играть незаслуженно большую роль при Гитлере, Розенберг не выносил, и Борман, естественно, отвечал ему тем же, в ход совещания он, скорее всего, не посмел бы вмешаться, но для того чтобы повлиять на решения фюрера, он имел свои рычаги. А вот Ламмерс был безопасной канцелярской крысой, человеком точным и корректным, как все подобные крысы, к тому же совершенно лишенным собственной точки зрения.

В машине они о делах не говорили, шофер по совместительству работал понятно где. Не то чтобы Розенберг боялся Гиммлера, но чего ради он должен выдавать тому бесплатную информацию?!

Минут через десять на горизонте появились построенные в сосновом бору бараки, немного подальше — бункеры. Северный, как Розенберг помнил с предыдущей поездки, принадлежал Гитлеру. Тут он, вождь великого народа, работал и спал, как какой-нибудь лесоруб. Тягой к сибаритству фюрер, правда, никогда не отличался, это вам не Геринг, который ел и пил за десятерых и с удовольствием утащил бы в свой Каринхалле все шедевры Ренессанса, но ныне Гитлер вроде решил полностью предаться самоистязанию: раз мои солдаты борются с трудностями военного похода в такую дикую страну, как Россия, то и я могу кормить комаров в Мазурских болотах. Или это было просто возвращение к modus vivendi его молодости? Гитлеру до сих пор нравилось рассказывать про окопную жизнь времен Первой мировой, может, это и не было позой, может, он действительно скучал по котелковому братству?

В дверях бункера Розенбергу пришлось довольно долго ждать, один за другим оттуда вышла целая армия генералов во главе с Кейтелем и Йодлем, наверное, только что закончилось оперативное совещание. Они все отдавали ему, рейхсляйтеру, честь — пришлось отвечать, так что к концу рука изрядно устала. Видел бы это самодовольный офицер, который в феврале восемнадцатого в Ревеле отказался принять его в немецкую армию, ибо он, Альфред Розенберг, видите ли, подданный оккупированной России! Это была одна из их с фюрером точек соприкосновения, тут они понимали друг друга полностью, Гитлеру, когда-то австрийскому подданному, пришлось пережить того же рода унижения.

Наконец путь был открыт, Розенберг вошел и сразу оказался лицом к лицу с цербером местного значения Борманом. Ох, благие времена, когда эту роль исполнял лиричный Гесс, поклонник оккультизма и мистицизма. В глазах Гесса кроме нирваны можно было иногда увидеть и самую настоящую боль за мироздание, а за бульдожьим взглядом Бормана была только плохо скрываемая ненависть.

— Фюрер занят! — прорычал Борман, но едва его пасть захлопнулась, как дверь отворилась и торжественно, словно сквозь триумфальную арку, в помещение вошел хилый двойник Юлия Цезаря с аккуратно причесанными усиками и вдохновенной улыбкой на губах.

— Мой милый Розенберг! Добро пожаловать в волчье логово!

Волка Гитлер напоминал меньше всего, скорее он смахивал на козла, но место это и впрямь было логовом, это верно, иными словами, убежищем, в которое человек прячется от неприятной действительности; ибо верить, что жители Берлина приветствуют восточную кампанию, мог только душевнобольной.

Сегодня Розенберг обнаружил на лице Гитлера выражение, которого он никогда не предполагал на нем увидеть, — философскую задумчивость. До сих пор ему казалось, что рефлексия это нечто, о существовании чего Гитлер не имеет понятия, теперь обнаружилось, что даже люди власть имущие могут иногда блуждать в высших сферах.

Фюрер долго и сердечно жал руку Розенбергу — «жал», конечно, сильно сказано, скорее слегка сдавливал обеими своими слабыми руками.

— Как ваше здоровье, милый Розенберг? Нога все еще болит?

Розенберг смутился.

— Благодарю за участие, мой фюрер, стало немного лучше. Мне очень жаль, что из-за меня сорвалось путешествие в Ревель…

Гитлер хотел посетить в начале месяца только что освобожденную Эстландию и звал Розенберга с собой, ничего плохого он наверняка в виду не имел, с его стороны это был всего лишь дружеский жест, но Розенберг знал, что, если он нанесет визит в свой родной город, пусть и вместе с фюрером, возродится старая клевета о его неарийском происхождении, и поскольку периостит, как всегда при наступлении осени, дал о себе знать, он сослался на него, дабы объяснить, почему вынужден отказаться от столь заманчивой поездки.

— Отнюдь не из-за вас, милый Розенберг, — прервал Гитлер его извинения. — Во всем виноват этот инвалид Хорти, которому врачи запретили подниматься в воздух, не мог же я бросить адмирала, поэтому пришлось довольствоваться путешествием в Мекленбург на поезде. — И, как с ним часто бывало, продолжил без перехода: — Разве не комично, что Венгрией правит морской офицер?

— А разве сама Венгрия не комичное явление? — улыбнулся Розенберг.

Гитлер оживился.

— Вы правы, Розенберг, то, что случилось в восемнадцатом году, не должно повториться, это была наикрупнейшая геополитическая катастрофа века. С народами нельзя обращаться, как с тканью для платья — отрежем немного отсюда и немного оттуда, а потом сошьем. Швы будут видны — и кровавые швы. Немецкий народ еще никогда не был так унижен, как в Версале, даже римляне относились к нам с большим уважением, хоть в те времена мы действительно отставали от них в развитии. Наполеон был только эпизодом, но на сей раз нас хотели поработить навеки. Однако это у них не получилось, мы разорвали цепи, и будущее, что бы ни думали наши враги, принадлежит нам.

Розенберг посчитал, что самое время брать быка за рога.

— Именно о будущем я и хотел с вами поговорить, — сказал он, но вмешался Борман.

— Мой фюрер, два часа.

— И что из того? — спросил Гитлер капризно.

— Вам пора обедать.

Гитлер театрально вздохнул.

— Они меня совершенно измучили своим режимом, — обратился он к Розенбергу. — Хотел бы я видеть: что бы они делали, если бы им пришлось сидеть в окопе и отражать танковый удар русских? Тоже потребовали бы в два часа супу и жаркого? Возможно, и салфетку?

— А что, русские бросают на нас танки? — поинтересовался Розенберг озабоченно. — Я так понял, что они отступают.

— Да, отступают. Но иногда отвечают ударом на удар. Что поделаешь, Розенберг, такова война.

Гитлер вздохнул еще раз.

— Пообедаем вместе, наверняка вы голодны после перелета.

Сопротивляться Розенберг не стал — каждому обеду с фюрером уже заранее была уготована судьба попасть в историю.

Меню состояло из горохового супа и котлет, так что Розенберг понял, почему Геринг отказался от выделенного ему бункера и устроил командный пункт люфтваффе подальше, в спецпоезде. Генералы, однако, ели с аппетитом, выбора не было, а к грубой пище военные привыкли. Розенбергу есть не хотелось, он еще не не пришел в себя после посадки, перевернувшей кишки вверх дном, но, поскольку сидел за столом, все-таки проглотил оба блюда, оставив нетронутым только сервированный на десерт манный пудинг.

Гитлер в лукулловом пире подчиненных не участвовал, он, как положено козлу, кормился цветной капустой — деликатес, который в окопах Первой мировой вряд ли подавали. Вид у фюрера был по-прежнему философский, казалось, он находится где-то далеко-далеко, возможно в Линце, на открытии моста по его проекту, или в пылающей Москве, или вовсе в Валгалле.

Столовая располагалась в одном из бараков, помещение было узким, стулья стояли впритык друг к другу, и к концу трапезы у Розенберга действительно разболелась нога. Только этого не хватало, подумал он с тревогой, с Гитлером и так было трудно спорить, живой ум в нем сочетался с редкостным упрямством, нужно было прилагать массу усилий, чтобы ему что-то доказать, а уехать, не добившись своего, он не мог, это было бы катастрофой, на летнем совещании его противники в нескольких важных вопросах взяли верх, сегодня была последняя возможность повернуть ситуацию в благоприятном направлении.

Он стиснул зубы и решил, что, несмотря на боль, будет бороться до конца, подаст даже прошение об отставке, но не отступит. Я что, настолько слабее Гитлера, подумал он. Сидевший слева от него Кепфен, его связной при фюрере, рассказал ему, что Гитлера все начало августа мучил страшный понос, но, невзирая на это, он ежедневно проводил многочасовые оперативные совещания.

Волей и энергией фюрера Розенберг, конечно, не обладал — но этого не было ни у кого, в течение многих лет Розенберг наблюдал за тем, как Гитлер последовательно движется в сторону намеченной цели без единого дня отдыха. Это было титаническое сражение, поскольку, логически рассуждая, Гитлер не имел никаких шансов достичь вершин власти, это был одинокий, чужой в Германии человек, по сути, эмигрант, без денег, без связей и — что, возможно, главное — без поддержки товарищей по университету, на которую обычно надеются те, кто идет в политику. Гитлер в университете не учился, а если бы даже и учился, то в Венском, от которого в Германии не было бы никакой пользы. Все, чего Гитлер достиг, он достиг только благодаря личным качествам; ну и благодаря тому, что родился вовремя, еще полвека назад он на большее, чем стать владельцем пивного ресторана, не мог рассчитывать — это была другая страна, другая эпоха, другие нравы. Республика все изменила, вдруг выяснилось, что наследник юнкерской мызы и сын таможенного чиновника имеют больше общего, чем различий, они оба граждане и могут быть избраны. Старые авторитеты пали, новых не возникло. На это Гитлер и рассчитывал — на отсутствие почтения. Не существовало такого человека, которого нельзя было критиковать, будь то дюссельдорфский стальной магнат или католический священник.

Но это отнюдь не означало, что народ не тосковал по иерархии как таковой, по иерархии an sich. Вот это хитрец Гитлер понял и предложил взамен новую табель о рангах, основанную на расовых признаках. Идея на самом деле принадлежала Розенбергу, но он не обижался, что фюрер как ни в чем не бывало ею воспользовался, скорее, наоборот, был ему признателен, поскольку в другом случае его бессмертная теория вряд ли нашла бы путь в массы. Он был только наблюдателем, холодным философом, в дни своей юности в Москве он увидел, на что способны евреи, если их подпустить к власти, и поэтому старался предупредить мир об этой чуме. Гитлер, разделяя его мировоззрение, вдохнул в теорию жизнь, и делал он это иногда с такой решительностью, что по коже Розенберга аж мурашки бегали — успокаивало только то, что от него ничего не зависит.Теперь зависело.

Когда Гитлер в апреле пригласил его к себе и сообщил, что собирается через месяц напасть на Россию, Розенберг, разумеется, был польщен доверием, но не более того, ему и в голову не приходило, что он может послужить фюреру и в условиях войны, разве что тогда, когда возникнет надобность перевоспитать подчиненные народы в духе национал-социализма. Но Гитлер имел к нему предложение намного серьезнее — пусть Розенберг встанет во главе министерства оккупированных (тогда еще только гипотетически) восточных земель. От этой новости Розенберг онемел. Он не считал себя администратором, скорее — художником, который только по необходимости, дабы заработать на кусок хлеба, подвизается то в сфере журналистики, то в качестве чиновника, с намного большим удовольствием он бы рисовал акварели или чертил проекты, как Шпеер, и если он с полной ответственностью относился к задачам, стоявшим перед ним, как уполномоченным по делам мировоззрения и руководителем оперативного штаба, носившего его собственное имя, то только в силу своего характера — он был человеком от природы добросовестным. Даже в министры по иностранным делам при Гитлере он не очень стремился, хотя и боялся, что на эту должность назначат какого-то совершенно некомпетентного типа, как и случилось.

А теперь ему предложили больше, чем министерство, — ему предложили целую провинцию, по масштабам в несколько раз превышающую территорию Галлии и Британии.

Это была огромная ответственность, и все же он не колебался, давая согласие, — не колебался, поскольку был уверен, что лучше него никто с этой работой не справится. Он был единственным из руководства НСДАП, кто знал эти территории, тогда оккупированные только гипотетически, а сейчас уже в реальности. Ревель был не только городом, где Розенберг родился, там он ходил в школу, а потом учился в других городах России, в Риге и в Москве. Раньше происхождение было ему помехой, его поддразнивали из-за его балтийского акцента, искали в родословной неарийскую ветвь — должность министра вознаградила его за пережитые унижения. Своих ближайших сотрудников он выбрал тоже из людей, для которых Россия не была terra incognita, его заместитель Лейбрандт родился неподалеку от Одессы, Бройтигам же, который сейчас справа от него ел манный пудинг, работал послом в России до Шуленбурга.

Правда, скоро выяснилось, что его полномочия отнюдь не столь широки, как можно было предполагать, восточные земли оказались слишком сладкой добычей, на них сразу объявилось множество претендентов, в первую очередь, конечно, Геринг, который, опираясь на свою новую должность главы экономики рейха, требовал привилегий при разграблении завоеванных территорий; ну и, разумеется, Гиммлер. Так создалось странное положение, когда Розенберг вроде и был министром, и не был им — ибо если отнять у правителя экономику и полицию, чем ему править? Лени Рифеншталь, возможно, довольствовалась бы культурой, но интеллект Розенберга требовал большего.

Короче говоря, дальше так продолжаться не могло.

После обеда возникла неожиданная осечка, в промежутке пошел дождь, зонтики же остались в бункере. Пока за ними ходили, Гитлер и Розенберг стояли на крытом крыльце барака, слушали шелест дождя и смотрели, как земля в лесу потихоньку становится все черней. В разговорах не было нужды, для этого они были слишком давними товарищами, да и стояли они вот так, рядом, неоднократно, стояли или маршировали, как тогда, 9 ноября, в Мюнхене. Знал ли Гитлер, что их ожидает у Фельдхернхалле? Наверное. Но фюрер не принадлежал к числу трусливых людей, позднее он еще неоднократно ввязывался в безнадежный бой, хотя бы тогда, когда решил баллотироваться в президенты наряду с Гинденбургом, — проиграл он по-крупному, но в итоге этот шаг приблизил его к власти.

Что ожидало их теперь? Розенберг бросил взгляд на современного Капанея, который снова находился где-то далеко. Напасть на Россию — это решение, наверное, далось фюреру непросто; но были ли в этом мире вообще легкие решения? Розенберг таких не знал, единственные, которые он принял без особых колебаний, были два сделанных им, разумеется, не одновременно, предложения руки и сердца.

Потом принесли зонтики, и они опять-таки рядом зашагали к бункеру.

Розенберг надеялся, что Бройтигам сможет участвовать в совещании, но Гитлеру захотелось поговорить с глазу на глаз, только в присутствии Ламмерса, который вел протокол.

— Слушаю вас, мой милый Розенберг, — сказал Гитлер, когда они сели за длинный стол друг против друга.

— Мой фюрер, я пришел к вам с просьбой еще раз пересмотреть политику управления восточными землями…

Розенберг говорил долго, сперва он объяснял, как ему трудно работать, поскольку власть его урезана в пользу Гиммлера и Геринга, описывал трудности, возникшие в связи с тем, что рейхскомиссаром Украины стал Кох, и, наконец, дошел до главного.

— Но, мой фюрер, я думаю, что все эти проблемы можно разрешить, если наша восточная политика будет цельной и построенной на правильном фундаменте. Хочу еще раз обратить ваше внимание на обстоятельство, что Россия и Советский Союз — это не синонимы. Советский Союз состоит не только из русских, там живет множество наций, и, как всегда в империях, отношения между этими нациями отнюдь не безоблачны. Например, украинцы всегда терпеть не могли русских, они зовут их москалями, а в последнее время эта вражда стала еще сильнее из-за суровых методов, которыми Сталин пользовался при коллективизации украинских крестьян. Балтийские народы тоже пылают желанием отомстить Кремлю…

Он рассказал про террор, который Сталин устроил в Прибалтике после присоединения балтийских стран, и завершил речь резюме:

— Поэтому, мой фюрер, было бы логично воспользоваться этими противоречиями. Я называю это планом декомпозиции, суть которого такова: мы расчленим Россию, предоставляя упомянутым народам четко ограниченную независимость. Это позволит нам окружить Россию враждебными ей государствами, после чего со стороны востока больше никто и никогда не будет угрожать Германии…

До этого момента Гитлер слушал спокойно, какое-то время даже с закрытыми глазами, что для него означало максимальную сосредоточенность, но при последних предложениях взволновался, стал стучать костяшками пальцев по столу и в конце концов решительным жестом прервал монолог Розенберга.

— Нет-нет, мой милый Розенберг, не ходите ко мне с разговорами про независимость! Это решено, я никогда не дам оружие в руки народам восточнее Германии.

— Но почему, мой фюрер? — Розенберг старался сохранять спокойствие. — Если они будут из этого оружия стрелять по большевикам…

— Сегодня по большевикам, а завтра?

— Вот потому я и говорю о «четко ограниченной независимости». Вначале это не должно обязательно означать, что у них будет собственная армия, достаточно некоторого рода самоуправления. Можно передать им часть полицейских функций, их организации самообороны уже сейчас оказывают нам немалую помощь, ловя евреев и коммунистов…

Но Гитлер его не слушал.

— Нет, нет и еще раз нет! — сказал он резко. — Повторяю: мы не можем себе этого позволить, так как это не отвечает нашим целям. Нам нужно жизненное пространство для самих немцев, а как вы представляете себе их переселение на эти земли, если аборигены будут вооружены? Подумайте немного, и вы поймете, что это невозможно. Мы хотим построить на Украине асфальтированные дороги вместо грязных ям, в которых сейчас застревают даже наши танки, мы хотим построить в Крыму санатории, куда немецкий слесарь сможет поехать на своем авто в отпуск, мы хотим заполнить города немцами, оставив славянам труд сельскохозяйственных рабочих, — как этого достичь, если у украинского полицейского будет висеть на шее автомат? Как я буду добывать в Кривом Роге и Запорожье марганец и прочие ископаемые, если шахты окажутся на территории чужого государства? Мне придется платить за это. Но что тогда скажет немецкий солдат? Он скажет: мой фюрер, а во имя чего я воевал?

Розенберг попытался пойти другим путем.

— Мы могли бы начать с балтийских земель, тамошние масштабы поменьше, конечно, и помощь, которую они могут оказать, не столь велика, но если эксперимент себя оправдает, мы можем расширить его на Украину и другие оккупированные территории.

— Балтийские земли? Разве вы сами, Розенберг, не говорили мне когда-то, что эстонцы и латыши ненавидят немцев?

— Видите ли, мой фюрер, в начале двадцатых годов они действительно ненавидели балтийских немцев, поскольку считали нас виновными в том, что им в свое время не удалось создать собственного государства и населенная ими земля попала в руки тевтонского ордена. Но теперь ситуация изменилась, большевистский террор породил в них смертельную ненависть к русским, к нам же они относятся как к спасителям, вам наверняка рассказывали, как они встречают наших солдат с цветами…

Ноздри Гитлера зашевелились, что означало, что он польщен.

— Сколько их?

— Латышей примерно два миллиона, эстонцев — один.

— А германизировать их представляется возможным?

Розенберг немного подумал.

— Всех вряд ли, но какой-то процент — да. Латышей, наверное, около половины, а эстонцев и на все три четверти. В них немало немецкой крови, сами знаете, право первой ночи…

— А они арийцы?

Это был неприятный вопрос.

— Латыши — да, эстонцы — нет, они финно-угры.

— Жаль.

Гитлер еще некоторое время постукивал костяшками пальцев по столу.

— Нет, Розенберг, все-таки нет. Гиммлер собирается переселить в Эстляндию голландских немцев, а что будет, если мы до того создадим там, как вы предлагаете, образование, напоминающее национальное государство? Нет, сперва германизация, потом независимость.

Зачем уж тогда независимость, подумал Розенберг с грустью, но промолчал — его аргументы были исчерпаны.

Но именно в тот момент, когда ему показалось, что все кончено, Гитлер вдруг сказал:

— Хотя, кто знает, возможно, вы в чем-то правы. Думаю, может, действительно имеет смысл сохранить для этих народов некоторые реквизиты суверенитета. Что вы предложили бы в первую очередь?

Розенберг оживился и стал с энтузиазмом рассказывать про параллельные органы самоуправления, приготовления к основанию которых уже велись. Гитлер одобрил эту идею, так же как и ограниченное использование национальной символики, после чего Розенберг осторожно вернулся к украинской проблеме.

— На Украине мы тоже можем создать самоуправления, но со всем остальным там трудности, видите ли, в отличие от балтийских стран украинцы никогда не имели государственности, у них нет традиций, их надо еще сформировать. Нам нужно развивать их язык, чтобы они с большей уверенностью могли бы противопоставить себя русским…

С самоуправлением Гитлер опять-таки согласился, был даже готов освободить попавших в плен красноармейцев украинского происхождения, но что касается языка и культуры — Розенбергу был дан решительный отпор.

— Сначала выиграем войну, там будет видно.

Мнение Розенберга было кардинально другим — он полагал, что для победы в войне необходима помощь украинцев.

— Из Эстонии и Латвии нам много солдат не набрать, но украинцы — крупный народ, их больше тридцати миллионов…

В конце концов Гитлер сдался.

— Хорошо, Розенберг, мы дадим им независимость, но не сейчас, а лет через двадцать пять. До этого нам надо сохранить на Украине протекторат.

Это была небольшая, но все-таки победа. Остался еще вопрос Коха, но тут Гитлер оказался непреклонен, и Розенберг перестал спорить.

— Это все, что вы хотели со мной обсудить? — спросил Гитлер.

Розенберг ответил утвердительно, поблагодарил за доверие и попросил разрешения удалиться.

— Погодите. Выпьем кофе и продолжим. У меня к вам тоже есть дело.

Гитлер подал знак Ламмерсу, тот позвонил, и сразу в зал совещаний влетела целая стая девушек.

— Это мои секретарши, Розенберг, им здесь ужасно скучно, вот я и пользуюсь любой возможностью их немного развлечь.

Секретарши подали кофе, Гитлер подставил свою чашку и угостил всех, галантно передав по кругу блюдо с пирожными, которое притащил Борман.

Примерно через полчаса он отправил девушек восвояси.

— Продолжим, мой милый Розенберг.

И Гитлер стал говорить о том, как Сталин вскоре после начала войны отдал приказ депортировать всех поволжских немцев в Сибирь.

— Это развязывает нам руки, Розенберг. Теперь мы можем поступить с евреями таким же образом.

— Мы же не контролируем море…

Это именно он, Розенберг, некоторое время назад высказал мысль переселить евреев на Мадагаскар (правда, потом Риббентроп нагло присвоил эту идею). План, по его мнению, был наиэлегантнейший, все предыдущие депортации евреев, из Испании, Англии и других мест, остались в итоге безрезультатными, поскольку евреи просто переселялись в какую-то другую европейскую страну и начинали все с начала, обустраивались там, принимались давать деньги в рост, богатели и достигали все большего влияния… Какова их дальняя цель, Розенберг понял в Москве, во время кровавой вакханалии, которую евреи там устроили (русских среди организаторов революции было кот наплакал). Если раньше евреи были сосредоточены на деньгах, которых они добивались, не выбирая средств, то теперь они разоблачили себя, показав, что на самом деле им нужна власть — власть над всем миром.

На Мадагаскаре они были бы как следует изолированы, и заниматься только ростовщичеством им там никак не удалось бы, волей-неволей пришлось бы научиться и другим работам или, по крайней мере, их части, ибо убирать сортиры евреи все равно не будут, это они оставят аборигенам.

Но выяснилось, что у Гитлера совсем другие планы.

— На Мадагаскар мы их действительно отправить не можем. И к островам Северного Ледовитого океана у нас пока тоже нет доступа. — Эта идея тоже обсуждалась. — Но у нас теперь есть оккупированные восточные земли! Мы освободимся от евреев, переселив их в Прибалтику и на Украину.

— Война же, — сказал Розенберг скептически.

Работы и без того было выше головы, если еще начать возиться с евреями, то сколько на это надо потратить времени и людей? Придется строить новые гетто, концентрационные лагеря…

Он перечислил свои аргументы и заметил, что Гитлер занервничал.

— Так или иначе, но еврейский вопрос должен быть решен окончательно. В связи с этим я дал приказ собрать девятого декабря в Ванзее специальную конференцию.

С этим можно было согласиться. Соберутся, сделают вид, что обсуждают важный вопрос, и разойдутся, ничего не решив.

Он подумал, что теперь разговор уж точно окончен, но у Гитлера, кажется, было еще что-то на сердце.

— Это, конечно, страшно, Розенберг, но мы не можем остановиться на полпути. Сталин объявил партизанскую войну, это дает и нам карты в руки, мы можем в ближнем тылу обращаться с евреями посуровее. При малейшем подозрении — экзекуция. Но видите ли, в чем дело…

Они уже стояли, Ламмерс закончил вести протокол, Гитлер отпустил его, сам подошел совсем близко к Розенбергу, чего он обычно из-за своего маленького роста избегал, и стал приглушенно говорить что-то о Гиммлере, который недавно принял участие в одной из таких экзекуций и почти получил шок.

— Понимаете, Розенберг, слишком много крови…

Розенберг промолчал, не зная, что сказать: он был теоретиком, практическую сторону жизни знал плохо и вообще старался держаться подальше от всего «такого».

— Вы помните Брака?

Нет, Розенберг его не помнил.

— Это бывший шофер Гиммлера. Знаете, он проделал некоторые опыты с газом…

Гитлер еще некоторое время говорил про концлагери, газ и эвтаназию, но столь запутанно, что Розенберг никак не мог понять, что он имеет в виду. Может, в конце концов что-то и прояснилось бы, но прежде раздался негромкий стук в дверь, и тихо, как тень, появился Борман.

— Пора ужинать, мой фюрер.

Розенберг бросил удивленный взгляд на часы — пять часов пролетело незаметно.

Дождь стал сильнее, это был уже не такой приятный грибной дождичек, как в Берлине, а холодный ливень.

Если так пойдет дальше, то скоро выпадет снег, подумал он, идя рядом с Гитлером в сторону барака.

Гитлер снова словно читал его мысли, он стал вдруг лиричным, начал восхвалять храбрых немецких солдат, которые сейчас где-то в брянских лесах, невзирая на мерзкую погоду, бьют врага, но потом неожиданно сменил тему.

— А знаете ли, Розенберг, что у русских неподалеку от границы оказалось намного больше солдат и военной техники, чем мы предполагали? Объяснение, будто решение напасть на Россию мы приняли по соображениям превентивности, Геббельс придумал для остального мира, но теперь я стал думать, а что если Сталин действительно намеревался атаковать нас?

— Это не исключено, я вам всегда говорил, что цель большевиков — завое-вать весь мир.

— Да-да, я знаю, милый Розенберг, в том, что касается евреев, у вас больше опыта. Я видел только то, что коммунисты натворили в Мюнхене, и по сравнению с Россией это, конечно, мелочь. Но теперь с этим покончено. Военная техника, которую русские сосредоточили на границе, уничтожена, армия беспорядочно отступает. Путь на Москву открыт.

Дай Зевс, подумал Розенберг мрачно — у него опять заболела нога.

ЭПИЛОГ

ПИРРОВА ПОБЕДА. 1945 г.

Начиная с той минуты, когда на горизонте показались снежные вершины Крымского полуострова, и вплоть до отлета, все десять дней, Черчилля не покидало чувство, что он совершенно лишний. Он вообще был против того, чтобы ехать в Россию, дважды он там уже гостил, достаточно, пусть на сей раз Дядюшка Джо вылезет из своей норы, почтит своим присутствием Шотландию или Кипр, но Сталин опять увильнул, здоровье, видите ли, не позволяет. Ложь! Сталин просто знал, что дома и стены помогают, в том числе и в самом прямом смысле, то бишь честно служа интересам разведки. Рузвельта он заманивал мягким климатом, Черчилля возможностью сходить на могилу того герцога Мальборо, чьи кости лежали здесь с Крымской войны, — никогда бы Черчилль не проглотил такой примитивной наживки, но президент, несчастный осел, быстро уступил, словно не он стар и болен.

И результат? Сразу все пошло не так. Черчилля поселили на вилле Воронцова, где его в первую же ночь атаковала целая армия клопов. Ох, с каким аппетитом они его грызли, наверное, еще помнили вкус голубой крови. На помощь звать было некого, офицеры разведки спали непробудным сном после утомительного вечера, который они провели, охотясь на «жучков», нашедших убежище в стенах не без помощи людей, так что ему пришлось вступить в бой самому, и он сражался героически, но спать в таких условиях, конечно, не получилось.

Впрочем, это все Черчилль пережил бы, в конце концов у него был немалый опыт, в окопах Фландрии он имел дело с блохами, а в Индии и вовсе со змеями, говорить шепотом он тоже не считал ниже своего достоинства — опасность подстерегала с другой стороны, оттуда, где два вождя плебейских народов без всяких затруднений находили общий язык и топтались на нем, как на мешке картофеля. Уже в Тегеране Рузвельт и Сталин вместе издевались над его пристрастием к сигарам и прочими аристократическими замашками, теперь они еще более сблизились, буквально подружились. Черчилль долго и мужественно терпел изоляцию, в которой нежданно-негаданно оказался, но когда во второй день конференции стали обсуждать будущий мировой порядок и госсекретарь Стеттиниус вдруг бесстыдно заявил, что новой международной организации, долженствующей заменить Лигу Наций, следует взять под свою опеку колонизированные народы, он не выдержал. Дядюшка Джо и президент Рузвельт решили разорвать на куски Британскую империю, так это надо понимать?!

Это были уже не клопы — это были шакалы.

Он подпрыгнул и завопил:

— Никогда я не отдам ни пяди нашей территории, никогда!

Конечно, выходить из себя было нельзя, Черчилль понял это тут же, когда увидел, что вся мелкая сошка трех делегаций, советники и переводчики, навострили уши — сенсация, видите ли, о которой позднее можно будет рассказать в воспоминаниях, надо же, сам старик Черчилль потерял самообладание, но повести себя иначе он тоже не мог. Правда, Рузвельт сразу велел Стеттиниусу уточнить, что британских колоний тот в виду не имел, но Черчилль не мальчишка, чтобы не понимать — именно этим все и закончится. Да, он посадил господ Ганди и Неру за решетку, но что с того, когда война закончится, их все равно придется выпустить, и тогда, обнаружив, что их поддерживают такие великие державы, как США и СССР, они совершат давно запланированное преступление и провозгласят независимость Индии. Это было приметой эпохи — Англия потеряла свое значение, ее армия по сравнению с Красной или пентагоновской была ничтожна, они уступали американцам даже на море!

И все же со стороны Рузвельта это было ударом в его, Черчилля, широкую спину — предпочесть плебейскую солидарность англосаксонскому кровному родству. Конечно, все дело в том, что Рузвельт дрожал за каждого убитого американского солдата и был готов хлебать кислые щи, лишь бы угодить Сталину — а вдруг удастся вовлечь того в японскую войну. Черчиллю это было знакомо — разве сам он раньше не лебезил перед президентом, чтобы тот объявил войну Германии? Да, но где-то должна была пролегать черта, переступать которую Рузвельт поостерегся бы.

Оказалось, что этой черты нет.

Так намерение выступить по вопросу Польши единым фронтом, о чем они с Рузвельтом раньше как будто договорились, таковым и осталось, Сталин только зевал на протесты Черчилля, почему эмигрантов не допускают к выборам. Наконец Черчилль выложил свой последний козырь.

— Польша для меня — дело чести, мы начали эту войну из-за Польши.

Но наглый горец парировал его ход аргументом:

— На Россию дважды за этот век нападали с территории Польши, так что для нас это вопрос безопасности.

На прочую Восточную Европу Черчилль махнул рукой уже давно, в конце концов он ведь сам предложил осенью в Кремле поделить сферы влияния. Тогда они легко нашли общий язык, он получил Грецию и частично Югославию, Сталин остальное. И, надо признать, договоренность соблюдалась, когда коммунисты в Афинах подняли мятеж и Черчилль послал войска его подавить, Сталин повел себя как джентльмен, не вмешавшись в ход событий.

Что касалось балтийских стран, тут вообще не о чем было говорить, особенно после того, как те дискредитировали себя, вступив в войну на стороне Германии.

Но Польшу, Польшу он должен был получить! Если не целиком, то хотя бы в виде представительства в парламенте. Он попросил одну-единственную фракцию, разве этого много?

Оказалось — да, много.

И как Черчиллю теперь смотреть в лицо соотечественникам, когда те спросят: господин премьер, во имя чего же мы воевали?

Ответить — во имя демократии? Ну, массам заморочить голову этим аргументом можно, но в Великобритании осталось и какое-то количество думающих людей.

Войну начали, чтобы Германия не приобрела чрезмерного влияния на континенте — эта цель была достигнута, но какой ценой? Там, где раньше висел флаг со свастикой, теперь подняли красное знамя. В Польше в том числе.

Рузвельт этого не понимал — а может быть, понимал и посмеивался. Ибо в отличие от Великобритании США действительно вышли из войны победителями, их значение в мире неимоверно возросло, и вскоре они могли начать собирать дивиденды с этого капитала.

Черчиллю же пришлось строить хорошую мину при плохой игре. Да, конечно, когда война закончится, он выйдет на улицы Лондона, поднимет руку и сделает пальцами знак V — но что он при этом будет чувствовать? Наверное, то же самое, что сейчас, — отвращение.

Потому он вздохнул с облегчением, когда эта идиотская конференция наконец закончилась, съездил вместе с Сарой в Севастополь, возложил цветы на могилу предка (если, конечно, это была та могила, большевики могли вполне выкопать ее месяц назад) и улетел домой.

Победа была близка, бои шли уже на территории Германии — но для него это была пиррова победа.

Перевод с эстонского Гоар Маркосян-Каспер и Калле Каспера

Content

Каспер Калле Буриданы [журнальный вариант]