Евгения Сафонова

ЛУННЫЙ ВЕТЕР

Авторские сердечные благодарности:

Семье, с пониманием относившейся к моему самозабвенному увлечению «мистером Запретным».

Госпоже Лисичке, ждавшей повести о нём четыре года.

Нашей прекрасной Банде и чудесной Ирине Котовой — за всё хорошее.

Тигробелочкам, подарившим мне идею о сэре Энтони.

Алисе Дорн за наши чаепития, без которых мне было бы трудно дописать финал, Маше Покусаевой за поддержку, дружбу и волшебство, Евгении Вязниковой за бережную редактуру, Наташе Ерофеевой за терпение и возможность поставить книгу на полку.

Всем читателям, поддерживавшим меня в процессе написания.

А также всем читателям, которые поймут и не осудят моих книжных деток и будут помнить о том, что историческая достоверность — наше всё.

Однако между реальной Англией и её сказочной альтернативой просто обязана наличествовать разница во многих существенных мелочах.

С глубочайшим уважением к Шарлотте Бронте и её творению, светлой памяти несостоявшегося разноглазого рыцаря и менестреля, столь же дерзкого, сколь и прекрасного.

…От мысленнаго волка звероуловлен буду…

Иоанн Златоуст

Глава первая,

в которой мы знакомимся с корсаром

— Сегодня к нам на ужин пожалует мистер Форбиден, — как бы невзначай бросил отец, когда подали десерт. — Я счёл, что настала пора наконец познакомиться с новым соседом.

Матушка холодно изогнула бровь:

— Фрэнк, кажется, я уже высказывала тебе своё мнение на этот счёт.

— Дорогая, мы будем ничем не лучше него, если начнём пренебрегать правилами приличия.

— Нувориш в Хепберн-парке! Бедная леди Энн! Продать имение этому… этому…

— Матушка, это правда, что мистер Форбиден — корсар? — подала голос Бланш, прежде чем с бесконечным изяществом отправить в рот кусочек пудинга.

— Он контрабандист, душечка. Не путай. Контрабандисты, в отличие от корсаров, грабят честных людей на суше.

— Нэнси говорила, он привёз в Хепберн-парк сотню сундуков, полных золота и драгоценностей!

— Вполне возможно, что она недалека от истины, — заметил отец.

— Не забивай голову россказнями Нэнси, душечка. Она что только не говорит. А даже если так, это не изменит моего отношения к нему. Боги, мне страшно подумать, что такой человек осквернит наш дом своим присутствием!

— Ничего, — проворчал отец, — думаю, грядущий день и прибытие твоего дражайшего лорда Чейнза его очистят.

Матушка кинула на него испепеляющий взгляд — и папа, вздохнув, поправил салфетку на коленях, прежде чем покоситься на меня.

— Ребекка, — произнёс он ласково и немного встревоженно, — ты ни кусочка не съела.

— Я не голодна.

— Она нервничает, папенька, — прощебетала Бланш. — Ребекка, почему ты так нервничаешь? Джон тоже приезжает завтра, но это ведь не мешает мне спать по ночам!

— Бессонница? — глаза отца сделались ещё более встревоженными. — Ребекка, что тебя беспокоит?

Я пожала плечами.

— Эти твои страшные сказки, — решил отец. — Сколько я тебе говорил: поменьше читай на ночь!

— Жизнь — самая страшная сказка из всех возможных.

— Что за глупости!

Я стиснула сложенные на коленях ладони в кулаки.

Идти до конца? Впрочем, какая уже разница.

— В сказках герои обычно живут долго и счастливо, — тихо проговорила я. — После свадьбы… по любви.

Тишина, повисшая в столовой, с тихим перезвоном всколыхнула хрустальные подвески люстры.

— Ребекка, — ровно произнесла матушка, — мне казалось, мы пришли к согласию по этому вопросу.

— Да. Согласие выбивали из меня долго и слёзно.

— Ребекка, Том — блестящая партия. Мы и мечтать не могли…

— Матушка, почему я должна расплачиваться за ваше тщеславие? — сила собственного голоса поразила даже меня, но отступать было поздно. — Мы не бедствуем, и Бланш в надёжных руках. Разве титул стоит моей порушенной жизни?

Матушка аккуратно положила вилку и нож: с разных сторон тарелки, идеально симметрично.

— Я надеялась, мне не придётся этого говорить, но раз ты вынуждаешь… — Взгляд цвета озёрного льда устремился на моё лицо. — Ребекка, меня всегда приводили в отчаяние мысли, что мою старшую дочь боги жестоко обделили своими милостями. Внешность? Весьма на любителя, если быть откровенной. Вышивание или рисование? Помилуйте, эти руки только с виду тонки: это руки свинопаса, не благородной леди. Музицирование? Ни голоса, ни слуха. Танцы? При бесспорной грации движений — никакого желания. Добрый нрав? Упрямство норовистой кобылы — при столь остром уме, что впору порезаться. Да, ты говоришь на двух языках, не считая родного, и все вечера просиживаешь за книгами, но кому это нужно? А в довершение всего — никакого стремления исправлять свои недостатки.

— Маргарет…

— Фрэнк, дай мне высказаться. Да, Ребекка, все эти годы меня утешала лишь мысль, что всё недоданное тебе досталось Бланш. — Сестра на этих словах покраснела: как всегда, удивительно мило. — Однако это не отменяло горечи осознания, что моя старшая дочь, скорее всего, останется доживать свой век старой девой. И тут — не просто шанс, а…

— Бланш оправдала ваши надежды. Я счастлива, что моя сестра обретёт достойного, любящего и любимого супруга, — только бы голос не дрогнул. — Но я так и не услышала ответа на свой вопрос.

— Это и был ответ. — Женщина, родившая меня на свет, надменно вскинула подбородок. — Боги подарили нам сказочный шанс, которого тебе больше не представится. И я не допущу, чтобы ты отвергла предложение Тома, до конца своих дней повиснув на нашей шее мёртвым грузом, вызывая насмешки над собой… и надо мной.

— Маргарет!

Грозный окрик отца я расслышала словно сквозь подушку: буря эмоций, поднявшаяся в душе, странным образом помутила мой слух.

— Ваша точка зрения мне ясна. — Я встала, опершись ладонью на стол. Почему она дрожит? От гнева? И неужели этот тонкий голосок принадлежит мне? — Благодарю, миссис Лочестер.

— Ребекка…

Но я уже выскочила из столовой, не желая слушать, и крики матери и отца летели в спину, пока я бежала к парадной двери: до неё было ближе.

Нет, не остановлюсь. Не дождутся.

По высоким каменным ступеням спустившись с террасы особняка, мимо яблоневой аллеи, сыпавшей снег лепестков на садовые дорожки, я устремилась на задний двор. Пробежав мимо крольчатника, вошла в конюшню. Ветер, переминавшийся в деннике, встретил меня тихим радостным ржанием. Погладив коня по мягкой морде, я обратилась к подоспевшему конюху:

— Оседлай его, Элиот.

Старик изумлённо оглядел меня с головы до пят.

— Но, мисс…

— Элиот, скорее, — не объяснять же, что переодеваться в амазонку времени нет. — Прошу.

Старик покряхтел, но покорно полез за седлом.

Когда мы с Ветром рысью выехали с заднего двора, матушка стояла на крыльце, высматривая меня в саду. Увидев вздорную дочь, она подобрала было юбку, дёрнулась вперёд, но, вспомнив о чувстве собственного достоинства, застыла на месте, скрестив руки на груди.

— Ребекка Лочестер, — отчеканила она, — я приказываю тебе…

— Я вам не служанка, матушка, — бросила я, прежде чем сорвать коня в галоп.

Лицо матери, исказившееся от изумления, на миг выделилось из круговерти размывшихся окрестностей. Потом его сменила яблоневая аллея, а её — гладь пруда; и когда копыта Ветра прозвенели по каменному коромыслу моста через реку, садовая зелень уступила место вересковым полям.

Бешеная скачка вернула ясность мыслям. В конце концов, что нового для себя я открыла? Что для матери я нелюбимый ребёнок? Это было ясно и так: за все восемнадцать лет своей жизни я не услышала от неё ни единого ласкового слова. «Душечка», «радость», «лилея моя» — всё это предназначалось Бланш, для меня оставалось лишь формальное «Ребекка».

То, что покатые плечи, льняные локоны вкупе с синей омутностью очей и многочисленные таланты нашей благородной матушки достались моей сестре, тоже откровением не являлось. Меня одарили угловатостью всех мест, которые могут быть угловатыми, неуправляемой копной каштановых волн и серой бесцветностью глаз; я когда-то смела считать их цвет походящим на грозовое небо, но матушка поспешила меня в этом разубедить. Каким-то невероятным образом все достойные и недостойные черты наших благородных родителей перемешались, и последние поспешили воплотиться во мне, тогда как первые заботливо подождали рождения моей сестры. Да, я училась куда лучше Бланш, прекрасно разбиралась в цифрах, а на коне сидела, по выражению отца, «будто родилась в седле», но… для матери эти таланты явно не являлись главенствующими.

То, что Бланш примет предложение Джона Лестера, я могла предположить задолго до этого счастливого события, свершившегося зимой. Пускай я не находила ровным счётом ничего привлекательного в этом елейном щёголе, но и предложение делали не мне. Конечно, матушку не радовало, что Бланш обручилась прежде старшей сестры, но отец не стал отказывать хорошему жениху лишь потому, что младшая дочь должна «ждать своей очереди». И завтра елейный щёголь прибудет сюда, в Грейфилд, на празднование дня рождения своей невесты; а по такому случаю лорд Дарнелл Чейнз, наш сосед, тоже решил удостоить наше скромное жилище своим присутствием. Вместе с Томом, его единственным сыном и моим дорогим другом.

Учитывая, что лорд Чейнз в последнее время вёл оживлённую переписку с моим отцом, даже слуги знали, что завтра Том попросит моей руки.

Я вынырнула из холодного течения собственных мыслей уже у самой кромки леса. Осадив Ветра, спрыгнула наземь. Уткнувшись лбом в буланую шкуру коня, зарыла пальцы в вороную гриву, постояв так недолго. Скулы, которые отхлестал встречный ветер, горели; шпильки, выбившиеся из причёски, тянули волосы. Я досадливо вытащила некоторые из них, а затем, подумав, избавилась от всех. Зашвырнула шпильки подальше, тряхнула волосами, наконец свободными, — и села на мягкий вереск, обняв руками колени.

Некоторое время я смотрела на поля перед собой. Потом откинулась назад, прикрыв ладонью глаза, защищая их от колючего солнца, чтобы взглянуть в хрустальный купол голубого неба надо мной. Растирая в пальцах вересковые цветы, позволила себе на минуту сомкнуть веки.

Том, Том… зачем я тебе? Кому из нас станет лучше от этого брака? Принесёт ли тебе счастье покорная, но не любящая жена?

И будет ли она покорной…

Когда я открыла глаза, то не сразу поняла, почему небо не голубое, а розовое.

Когда же поняла — вскочила и, судорожно отряхнув платье, окликнула Ветра, терпеливо пасущегося неподалёку.

Заснула! Да так, что уже смеркается! Неужели пропустила ужин? Дома, наверное, с ума сходят…

Мост, отделявший поле от сада, Ветер преодолел без единого звука: он летел так быстро, что копыта его едва касались земли, так, как умел он один. Я гнала коня с одной мыслью — успеть, пока градус родительского гнева не достиг точки кипения.

Но, как выяснилось, уже можно было не спешить.

Поручив Ветра заботам Элиота, поджидавшего у крыльца, я медленно поднялась наверх, на террасу: там ждали отец, с облегчением отиравший лицо платком, матушка, сжавшая губы в тончайшую линию, и некто в чёрных одеждах.

— А, вот и блудная дочь, — ледяным тоном проговорила матушка, когда я всё-таки преодолела каменные ступени.

Я ответила ей взглядом, в котором не было ни капли раскаяния.

— Знакомьтесь, мистер Форбиден, — вздохнул отец. — Наша старшая дочь, мисс Ребекка Лочестер.

— Мисс Лочестер, — повторил стоявший между моими родителями незнакомец, прежде чем оглядеть меня с головы до ног.

Я знала, что он видит. Растрёпанную каштановую гриву, тонкие руки без перчаток, большеротое личико с пылающими скулами и платье в веточках вереска. Посмешище, пародию на благородную леди.

Но это зрелище отчего-то заставило его улыбнуться.

— Гэбриэл Форбиден, — наконец представился мужчина. — Безмерно рад знакомству.

Я молчала, на миг забыв о необходимости ответа.

Его одежды казались отрезом ночного мрака, опередившего время и просочившегося в закат. Новый владелец Хепберн-парка казался моложе моего отца, на вид я дала бы ему от тридцати пяти до сорока. Умирающее солнце окрашивало багрянцем его светлые, почти белые волосы, прихваченные чёрной лентой в низкий хвост. Черты гладко выбритого лица мужественно-изящны, тонкие губы улыбаются какой-то порочной улыбкой, в руке, облитой чёрной перчаткой, — конский хлыст… Но об ответе меня в первую очередь заставили забыть глаза «корсара». Правый, серебристо-голубой, с узкой чёрной точкой в центре, и левый — карий с зеленоватым отливом, с широким кругом по-кошачьи расширенного зрачка.

Глаза притягивали взор. И не только своей природной поразительностью, но и взглядом: он был уверенным — без гордыни, изучающим — без пытливости, ироничным — без пренебрежения, умным — без кричащего желания выказать собственные знания. Обладатель такого взгляда явно знал себе цену, но предпочитал не проявлять свои таланты без особой на то надобности, крайне редко отпирая замки собственной души.

А ещё он был… опасным.

И несколько хищным.

— Очень рада, — всё-таки промолвила я, присев в реверансе.

— Должен сказать, ваши родители были столь обеспокоены вашим отсутствием, что даже не решились сесть за стол… хотя ваша сестра неоднократно и недвусмысленно намекала на то, что она голодна.

Голос его был спокойным, звучным и певучим. Он сказал не более того, что сказал, однако я откуда-то поняла: он, познакомившийся с обитателями Грейфилда всего пару часов назад, знает всё про матушкины приоритеты.

— Сожалею, что доставила вам столько неудобств, — обращаясь к нему одному, ответила я.

— Извинения — слишком зыбкая материя, чтобы принимать их в качестве платы за неудобства.

Эти слова заставили меня на миг оторопеть.

— Я… не люблю ходить в должниках, мистер Форбиден.

— Тогда в ваших интересах быть со мной повнимательнее. Возможность вернуть долг может представиться в любой момент, самый неожиданный для вас. — Новый знакомый согнулся в поклоне и, ловко перехватив мою руку, коснулся её сухими губами. — Что ж, не осмелюсь мешать воспитательному моменту, который, несомненно, сейчас последует. — Выпрямившись, он сощурил разноцветные глаза, устремив взгляд куда-то за моё плечо. — Но неужели помимо блудной дочери у вас есть блудный сын?

Я обернулась. Рассекая закатные лучи, каурый жеребец нёс к Грейфилду всадника — и эти тёмные кудри, плещущиеся по ветру, я узнала даже с такого расстояния.

Сегодня? Почему?..

— Том! — ахнула матушка.

Отец торопливо и капельку озадаченно поправил бакенбарды, и родители поспешили спуститься вниз. Я последовала за ними, недоумевая, отчего друг решил нанести визит раньше срока, одновременно радуясь этому приезду — и досадуя при воспоминаниях о том, чем он должен завершиться.

— Томас! — улыбнулся отец, стоило всаднику спешиться. — Очень, очень рад.

Тепло улыбаясь в ответ, Том пожал протянутую ему руку; глаза его сияли бэльтайнской[1] зеленью.

Мы не виделись меньше месяца, но за это время, казалось, он успел повзрослеть и больше не выглядел в свои двадцать сущим мальчишкой. А ещё капельку осунулся; впрочем, это его только красило.

— Мистер Лочестер! Прошу прощения за неожиданный визит, но я решил, что не слишком обременю вас этим сюрпризом. Не терпелось вас повидать… к тому же есть одно дело, которое мне хотелось бы уладить до приезда отца.

Моё сердце провалилось, словно на качелях, но Том уже повернулся в мою сторону.

— Ребекка! — казалось, он не подошёл ко мне, а подлетел. — Боги, как ты похорошела!

Иногда мне жаль, что мы не фрэнчане.[2] В их языке так легко отличить церемонное «vous»[3] от тёплого и простого «tu».[4] Но интонация Тома заставила меня подозревать: если бы он обратился ко мне на фрэнчском,[5] это было бы «vous» — церемонное до тошнотворности, на которое он сбивается всё последнее время. С тех самых пор, как для него наша нежная детская дружба переросла в нечто большее.

Увы, только для него.

— Позволишь мне руку?..

— Том, ты всегда из Ландэна[6] возвращаешься сам не свой, — устало ответила я, даже не думая жаловать ему ладонь для желанного им поцелуя. — К чему эти церемонии? Ты знаешь, как я не люблю подобное.

— Том ведёт себя как истинный джентльмен, — заулыбалась матушка. — Кому-то неплохо было бы взять с него пример и не забывать о хороших манерах.

— Полагаю, матушка, вести себя по-джентльменски мне будет трудновато, — заметила я хладнокровно и зло. — Не могу сказать, что горю желанием погибнуть в цвете лет на дуэли, отстаивая чью-либо честь, а с характером… как вы изволили выразиться… «норовистой кобылы» избежать дуэлей будет нелегко.

В ответ меня смерили почти угрожающим взглядом, но в этот миг за моей спиной зазвенел незнакомый, приятный, хорошо поставленный смех: наш гость явно оценил шутку.

— А, знакомься, Том, — проговорил отец, усиленно пряча улыбку в уголках губ. — Мистер Гэбриэл Форбиден, новый владелец Хепберн-парка. Мистер Форбиден — лорд Томас Чейнз.

Рукопожатие было коротким и безмолвным. Том, словно следуя моему примеру, изумлённо вглядывался в глаза нового знакомого; ответный взгляд был с прищуром — ещё ироничнее прежнего.

— Значит, это вы купили поместье, — наконец проговорил Том. — Как там леди Хепберн?

— Полагаю, наша сделка поможет ей не только погасить долги почившего супруга, но и безбедно прожить остаток дней. Правда, при всех моих наилучших ей пожеланиях, боюсь, что остаток этот будет весьма немногочисленным, — мистер Форбиден улыбнулся. — Ну-ну, не смотрите на меня так, милорд Томас. Я лишь констатирую очевидный факт. И моё предложение касательно Хепберн-парка было более чем щедрым: мне нет нужды грабить бедных старушек.

— Я… не…

— Что ж, полагаю, теперь я точно здесь лишний, — заключил «корсар». — Позвольте откланяться.

— Уже? Останьтесь на долгожданный ужин, мистер Форбиден!

— Не думайте, что я проявлю великодушие и не поймаю вас на слове, но как-нибудь в другой раз, мистер Лочестер.

Отец, добродушно вздохнув, подал знак Элиоту, ждавшему неподалёку, — и старик, уже позаботившийся о коне Тома, вновь зашаркал к конюшне.

— Не хочу утруждать вас своими проводами. — Мистер Форбиден небрежно махнул хлыстом в сторону дверей в дом. — Мисс Лочестер, должно быть, проголодалась побольше нашего.

Обитатели Грейфилда, охотно послушавшись, поспешили распрощаться с тревожным гостем. Подав руку матушке, Том повёл её наверх, отец последовал за ними, но я не двинулась с места.

— Что, мисс Лочестер? — лениво поинтересовался мистер Форбиден.

— Полагаю, это не ваш дом, чтобы вы распоряжались, когда и куда мне идти, — холодно заметила я, открыто глядя в его глаза.

— Безмерно рад вашей проницательности, — серьёзно отозвался мужчина. — Однако, полагаю, на этот вечер вашей матушке хватит переживаний по поводу вашего непокорства. Пускай этот милый молодой человек и отвёл грозу от вашей очаровательной головки, но я бы на вашем месте поторопился.

— Ребекка? — будто услышав, требовательно вопросила моя почтенная родительница.

Я вздохнула. Взглянула на здоровенного вороного жеребца, которого Элиот не без труда выводил из-за угла.

Отвернулась, чтобы бросить через плечо:

— До свидания, мистер Форбиден.

— До свидания, мисс Лочестер. Скорого, надеюсь, — в его голосе мне послышалась усмешка. — И не забывайте, что вы моя должница.

Мысок моей туфли на миг завис в воздухе, но я не обернулась.

Глава вторая,

в которой Ребекка видит кошмары во сне и наяву

Ужин проходил в молчании на женской половине стола и в оживлённом разговоре — на мужской.

— И как тебе новый сосед, Том? — в один момент осведомился отец.

— Он ужасен! — выпалила Бланш. — В нём есть что-то… зловещее.

— А его конь? Вы видели его коня? — включилась в разговор матушка. — Чудовище для чудовища!

— Бросьте, дамы! Мне лично мистер Форбиден показался очень интересным собеседником. Хоть и несколько эксцентричным, конечно.

— Но нечто недоброе в нём всё-таки есть, — высказался Том. — И его глаза…

— Да-да! А ведь глаза — зеркало души, — не преминула вставить матушка.

— В таком случае я — образец серой бесхарактерной личности, зато в тихих омутах Бланш обязаны водиться келпи,[7] — сказала я вполголоса, ни к кому особенно не обращаясь. — Но, видимо, им до того нравится купаться, что за все эти годы они так ни разу и не вынырнули.

Том рассмеялся, отец хмыкнул, Бланш лишь хлопнула ресницами, но взгляд матери окатил меня ледяной волной. Впрочем, тут отец завёл разговор о возможной дальнейшей судьбе леди Хепберн, матушка охотно в него включилась, и посему буря снова обошла меня стороной.

Когда перешли в гостиную пить чай, Том, решительно поглядев в глаза матушки, внезапно попросил её выйти «куда-нибудь в уединение». Та тут же поднялась с кресла — с притворным удивлением на лице, — чтобы молча повести дорогого гостя в библиотеку. Стоило им скрыться за закрытыми дверями, как в гостиной повисла тишина; отец с излишней беззаботностью набивал трубку, Бланш с лучезарной улыбкой смаковала свой чай.

— Можете не изображать неведение, — устало произнесла я, тщетно пытаясь вернуть упавшее сердце на его законное место в груди. — Всё равно актёры из вас, честно говоря, никчёмные.

Отец виновато закашлялся.

Конечно, Том не просил у матери моей руки. Он уже испросил разрешения у отца, и другое ему было не нужно. Должно быть, сейчас он лишь желал получить совет, как лучше обставить своё предложение: дождаться лорда Чейнза или высказаться сейчас; сделать это при всех, — или же ему позволят остаться со мной наедине.

Зная матушку, я не сомневалась, что именно ему посоветуют.

Двери отворились, и отлучившиеся вернулись к нам: вначале мать, промокавшая сухие глаза кружевным платком, а за ней Том, направившийся прямо к моему креслу. На его бледных щеках пылал румянец волнения.

Когда друг опустился на одно колено, обратив сияющий взор на моё лицо, я лишь отчаянно взглянула на него сверху вниз.

— Ребекка, я не хочу утомлять тебя множеством красивых слов. Скажу лишь то, о чём ты могла догадаться уже давно: я люблю тебя. Больше солнца, больше неба, больше жизни своей. Отныне в твоих руках сделать меня счастливейшим человеком на этой земле… или осудить на гибель. — Том взял мою руку в свою. — Я прошу тебя стать моей женой.

Я сидела, глядя в его зелёные глаза. Давно, до боли давно знакомые, известные мне до едва заметных светлых точек вокруг зрачка.

Капкан захлопнулся. Удавка захлестнулась. А мне не остаётся ничего, кроме как затянуть её собственной рукой.

О, да, матушка прекрасно знала, что посоветовать. Если наедине с Томом я ещё могла набраться смелости и попросить время на раздумье, то здесь и сейчас, под выжидающими взглядами всех, кто иначе не даст мне жизни, я не чувствовала в себе этой смелости.

Я глубоко вдохнула.

— Том…

Требовательный стук дверного молотка заставил меня вздрогнуть.

— Это ещё кто? — почти рявкнула мать.

Не задумываясь о том, что делаю, желая хоть на время ослабить петлю, стягивающую мою шею, я встала, бесцеремонно вырвав свою руку из пальцев Тома, и почти выбежала из комнаты.

— Фоморское[8] отродье! — ругался знакомый голос, отвечая Нэнси, нашей горничной. — Отродясь со мной такого не случалось…

Я изумлённо застыла посреди холла.

— Мистер Форбиден?..

«Корсар» немедленно вскинул голову, обратив на меня разноцветный взор.

— А, мисс Лочестер! Видимо, боги услышали моё пожелание нашего скорого свидания, — усмехнулся он. — Фоморы знают что такое! Не успел я проехать и мили, как мой конь вдруг взбеленился, встал на дыбы и завалился набок. Когда же он вскочил, то немедленно понёсся по направлению к Хепберн-парку, не дожидаясь, пока я изволю занять своё место в седле. Все мои крики, обращённые к этому неразумному животному, разве что вспугнули мышей в полях. Другой такой чудной ночью я с удовольствием прогулялся бы пешком, но, боюсь, при падении вывихнул ногу. А поскольку до вашего поместья мне куда ближе, чем до собственного… я решил, что не слишком обременю вас просьбой выделить мне угол, где моя нога сможет пробыть в покое до утра.

— О чём разговор! — всплеснул руками подоспевший отец. — Нэнси, приготовь комнату мистеру Форбидену! И передай, чтобы его ногу осмотрели.

— Да, сэр. — Девушка подобрала юбку. — Прошу следовать за мной, сэр.

— Прошу прощения за то, что целый вечер докучаю вашему дому своим присутствием.

— Ничего страшного, — заверил его отец. — Мы ведь соседи.

Мистер Форбиден кивнул и, подволакивая левую ногу, направился за горничной.

А я не замедлила последовать за ними.

— Ребекка, куда ты? — воскликнули за моей спиной.

Я понимала, что матушка очень старалась скрыть удивлённую ярость в голосе, но ей это не особо удалось. И меня это не остановило.

— Ужасно болит голова, — как можно убедительнее простонала я. — Простите, мне нужно лечь. Спокойной ночи, матушка, отец, Том…

— Прекрасных снов, Ребекка, — неуверенно ответил мой друг.

Не оборачиваясь, я поднималась по лестнице. Зная, что за моей спиной происходит оживлённое, полное изумления переглядывание моего семейства с пока ещё несостоявшимся женихом.

В конце концов, Чейнзы должны были приехать только завтра. И я имею полное право провести эту ночь свободным человеком. Хотя бы эту последнюю ночь.

Пусть даже на волоске от брака.

* * *

Тупик. Откуда, почему, почему сейчас?!

Я долго бежала в ночи, пытаясь скрыться от своего преследователя в зелёном лабиринте, но тщетно. Волк гнался за мной по пятам и сейчас, когда я обернулась, уже ждал.

Он был близко. Слишком близко. До этой ночи я считала выражение «горящие глаза» просто фигурой речи, но его глаза, слишком умные для обычного зверя, горели хищным огнём.

Я пятилась, пока не упёрлась спиной в стену, — и тогда волк, торжествующе оскалившись, кинулся вперёд.

Последним, что я увидела, были сияющие разноцветные глаза…

Я села в кровати, задыхаясь, дрожа от липкого холода, ползущего по спине. Вокруг расстилалась тьма моей комнаты, сквозь открытое окно доносился далёкий волчий вой.

Сон. Это был только сон.

Какое-то время я ещё прислушивалась к звукам ночи. Затем откинулась на подушку, чтобы почти сразу заснуть.

Второе моё пробуждение вышло немногим приятнее первого. Я открыла глаза от дикого вопля, прорезавшего утренний воздух. Вскочив и выглянув в окно, увидела подле крольчатника кричащую Нэнси: девушка явно была на грани обморока.

Я не мешкала, одеваясь и спускаясь вниз, но, когда подошла к крольчатнику, другие домочадцы уже толпились вокруг. Нэнси, должно быть, увели. Я увидела Бланш, обмякшую на руках у отца, бледное лицо Тома и зеленоватое — матери, но слишком поздно услышала предостерегающие крики, чтобы не успеть обратить взор на распахнутую прутчатую дверцу.

Дверцу, за которой…

Зрелище заставило меня отшатнуться, судорожно дыша, чтобы справиться с внезапно подступившей тошнотой.

— О, боги, — невольно вырвалось у меня. — Разодраны в клочья…

— Кто это сделал? — прошептал Том.

Белизна его щёк спорила с молочным цветом моего платья. Неожиданно: никогда раньше не замечала в друге подобной слабости.

— Волк, — мрачно отозвался отец. — Нэнси говорит, она вставала ночью и слышала вой. Где-то рядом.

— Я тоже, — припомнив своё ночное пробуждение, сказала я.

— Бедная Бланш, — всхлипнула матушка, — она так любила играть с пушистиками…

Однако ни слезинки не роняла, когда их отправляли на кухню, подумала я — и, поражённая неожиданной мыслью, вскинула голову.

— Но как волк открыл дверцу крольчатника?..

— Наверное, её забыли запереть, — предположил отец. Оглядев собравшихся, нахмурился. — Мистер Форбиден ещё спит?

— Он ушёл с рассветом, — подал голос Элиот. — Просил передать, что его ноге гораздо лучше, Нэнси ему компрессы какие-то сделала… Благодарил за гостеприимство. Обещал пожаловать на ужин, но не обещал, что сегодня.

Морщинка меж бровей отца разгладилась.

— Что ж, — молвил он, — хозяин Хепберн-парка будет в нашем доме желанным гостем.

Я вспомнила свой сон, и мурашки пробежались по моей коже — на тёплом майском ветру.

Глава третья,

в которой повествуется о поцелуе и других непристойностях

К обеду начали прибывать гости. К счастью, к тому времени последствия волчьего визита уже успели устранить. Я терпеливо взирала с крыльца, как Джон Лестер рассыпается в любезностях перед Бланш, пока его сестра восторженно щебечет какую-то милую чепуху; как расцеловывается с миссис Лестер матушка; как главы семейств сердечно жмут друг другу руки. Завтра Бланш исполнялось семнадцать, свадьба намечалась через месяц, и все ощущали себя одной большой семьёй.

Когда моё обязательство встречать гостей себя исчерпало, я с облегчением удалилась на задворки сада с книгой. Рэйчел, единственная моя подруга, оставшаяся в Ландэне, прислала мне эту книжную новинку с самыми восторженными рекомендациями, так что роман определённо заслуживал внимания. Впрочем, я долго сидела на скамье, бессильно скользя глазами по первой строке, пытаясь понять её смысл; мысли мои были далеко.

Новый сосед. Странный сон. Кролики… Хотя наверняка этот сон — простая случайность, навеянная знакомством с мистером Форбиденом и волчьим воем. Что же до дверцы крольчатника, её действительно забыли запереть, а кролики оказались настолько глупы, что даже не попытались сбежать. Всё просто.

Успокоив себя таким образом, я утопила неясную тревогу в глубинах души и наконец погрузилась в чтение. Впрочем, почитать мне так и не дали: я ещё не закончила первую главу, когда на страницы легла чья-то тень.

— Как твоё самочувствие, Ребекка?

— Более или менее. — Я подняла взгляд, силясь скрыть досаду. — Как ты, Том?

— Прекрасно. Ещё более — с тех пор, как тебя увидел.

— Том, от твоего высокопарного слога у меня скоро начнётся чесотка.

— Это лишь жалкая попытка выразить мои чувства.

— Мне были куда больше по вкусу чувства мальчишки, с которым мы бегали наперегонки и прыгали в речку с ив.

Том не ответил, как всегда, стоило мне заговорить о былом.

— Что читаешь? — спросил он вместо этого.

Я молча повернула книгу обложкой вверх.

— Каррер Белл? Никогда не слышал о таком авторе.

— Это его первая книга. Надеюсь, будут и последующие.

— Книга так хороша?

— Если ты какое-то время не будешь меня отвлекать, я смогу об этом посудить.

Когда его глаза потемнели, я пожалела о своей резкости.

— Том. — Я поднялась со скамьи, стараясь смягчить свой голос. — Я хотела сказать…

В следующий миг у меня перехватило дыхание по той причине, что руки его обвили мою талию, и эти стальные объятия выбили весь воздух из моей груди.

— Ребекка, ты действительно так жестока? — глаза Тома оказались так близко, что я могла пересчитать ресницы. — Почему ты пренебрегаешь моими чувствами?

— Том…

— Ты не видишь, как я схожу с ума? Ловлю каждый твой взгляд, слово, улыбку? Как живу и дышу ради тебя? Да, я знаю, что для тебя я остаюсь мальчишкой, с которым можно на пару читать страшные сказки, но я надеялся, что ты повзрослеешь… поймёшь…

Я не узнавала его. Это был не тот милый мальчик, с которым мы вместе играли в детстве, — но кто-то, кого я не знала: чужой, страстный, серьёзный, взрослый — только не Том. Его хватка чуть не ломала кости, но пальцы его дрожали. Чужие руки обжигали даже сквозь шёлк платья, горячее дыхание лихорадило мои щёки, и эти глаза… я вдруг поняла, что заставило их потемнеть.

Расширившийся зрачок, сделавший их чёрными.

— Том, я…

А потом я лишилась возможности сказать хоть слово, потому что его губы — жадные, жёсткие, яростные — прижались к моим губам.

Поцелуй был почти укусом. Яд странного оцепенения пробежался от губ по телу, заставляя забыть о необходимости дышать, моргать, сопротивляться.

Затем я обеими руками толкнула юношу, бывшего моим другом, в грудь, вывернулась из огненных тисков и, отступив на шаг, наотмашь хлестнула его по щеке.

— Да как… — слова застревали в горле, — как ты… смеешь…

Он не попытался снова схватить меня. Не тронул место удара, проступавшее на коже красной отметиной. Просто стоял, опустив руки, молча вглядываясь в моё лицо со странным отчаянием в чёрной бездне, которой обернулись его глаза.

И тогда, задыхаясь, я подобрала юбку и побежала, каждым шагом вторя бешеному ритму молоточков в моих висках.

Я остановилась лишь где-то в полях. Прижала ладони к щекам — пальцы мои показались мне ледяными. Сердце колотилось, мысли путались, всё перед глазами плыло в странной дымке. Потом решилась оглянуться.

Меня никто не преследовал.

Том. Том, мой добрый друг, который никогда меня не предаст, никогда не сделает мне больно… так думала маленькая наивная я. Что ж, этот поцелуй — первый мой поцелуй, украденный, вырванный силой — сказал мне куда больше, чем могли сообщить любые слова.

Я отняла ладони, уставившись на мокрые пальцы. Яростно растёрла слёзы по щекам. Я плачу? Отчего? Потому что друг — самый старый, самый верный друг — ради сиюминутной прихоти запросто наплевал на мои желания и нашу дружбу?..

Фоморы бы тебя побрали, Томас Чейнз!

— Фоморы бы побрали тебя, — прокричала я вслух, с ненавистью глядя в небо, срываясь на какой-то птичий крик, — и отца твоего, и твоё предложение!

— Полагаю, — знакомый скучающий голос неожиданно раздался прямо за моей спиной, — на сей раз волнение вашей матушки будет сполна искуплено тем, что подобное высказывание в её присутствии точно обеспечило бы ей удар.

Я отпрянула ещё прежде, чем обернулась.

— Мистер Форбиден?! — сорвалось с губ, когда перед глазами, как я и ожидала, предстал новый сосед.

— Меня так трудно узнать?

Он сидел на коне, держась в седле с такой уверенной аристократической выправкой, какой я не видела даже у отца.

— У вас привычка подкрадываться со спины и подслушивать? — сердито осведомилась я.

— Не более чем у вас — сбегать из дому. — Разноцветные глаза смотрели на меня сверху вниз. Прямо, очень внимательно, вызывая смутное желание отвести взгляд; но я не поддалась этому желанию, как не поддалась порыву отойти ещё дальше от вороного жеребца, рывшего землю копытом. — Я два раза окликнул вас, но вытянуть вас из мысленного омута не было никакой возможности.

Я ощутила запоздалое смущение. Что я себе позволяю, в конце концов?

— Я… просто…

— Вы дрожите, мисс Лочестер. Думаю, сейчас вам не помешали бы покой, уют и горячий чай. — «Корсар», не моргая, склонил голову набок. — Но поскольку, как я могу предположить, стремления попасть домой у вас нет, осмелюсь пригласить вас в своё скромное жилище.

— Вы… меня… к себе?

— Почему бы и нет? В конце концов, если помните, за вами долг, а пара часов приятного общения с вами способна если не погасить его, то поспособствовать его уменьшению.

Я теребила складки юбки, пытаясь рассуждать здраво, насколько мне позволяла лихорадочная путаница в моем сознании, пытавшемся представить всё происходящее нереально реалистичным сном.

С одной стороны, это было верхом неприличия — отправляться одной в дом к незнакомому, в общем-то, мужчине, да к тому же без ведома родителей. Если кто прознает об этом, моей репутации конец. С другой, меньше всего на свете мне сейчас хотелось возвращаться домой, а провести ближайшее время, бродя по полям беспокойным призраком, было не слишком прельщающей перспективой.

С третьей — после того, от чего я сейчас бежала, думать о репутации и приличии…

Меня вдруг взяла злость на весь мир. Если я приму предложение Тома, ему — и мне — сойдут с рук куда худшие вещи, чем поцелуй до свадьбы, и никого не будет волновать, что жених поцеловал будущую невесту против её воли; но простой разговор с мужчиной, который годится мне в отцы, навеки поставит на меня клеймо распутницы. Почему? Почему я всю жизнь должна играть по дурацким правилам тех, для кого я — не личность, а лишь ходячая утроба для чьих-то будущих детей, почему каждую минуту должна думать о мнении и желаниях людей, для которых мои собственные желания — пустой звук?

— Грядёт буря. — Будто услышав мои мысли, мистер Форбиден протянул мне руку в чёрной перчатке. — Я на вашем месте не колебался бы.

Его голос — или разноцветный взгляд? — оплетал душу змеем-искусителем. Я уже не думала: просто приняла предложенную помощь и вспрыгнула на коня позади него.

В конце концов, может, я действительно просто сплю…

Глава четвёртая,

в которой происходит разумное чаепитие

Хепберн-парк располагался сразу за лесом. Даже не столько за лесом, сколько на его краю. Я всегда считала старинный мрачный особняк, окружённый темнокорыми елями, подходящей декорацией для историй с привидениями: не слишком высокий, почти чёрного камня, он странным образом давил на гостей, вызывая у них желание скорее войти внутрь или уехать восвояси.

Надо сказать, нынешний владелец подходил Хепберн-парку куда больше, чем покинувшая его леди Хепберн. Добродушные морщинистые старушки не особо вписываются в страшные истории.

Нас встретил вначале мальчик-конюший, а затем чопорный лакей, проводивший меня в гостиную и усадивший перед очагом. Каменные стены особняка источали холод; я с наслаждением протянула руки к огню, дожидаясь хозяина дома, который отправился переодеваться. Его слова насчёт бури оказались правдивыми: стоило нам войти в дом, как в окна требовательно застучал ливень.

Мистер Форбиден вернулся ко мне одновременно с лакеем, нёсшим поднос с чаем. Одно его чёрное одеяние сменилось другим. Странная любовь к краскам ночи и траура…

— И плед, будь добр, Уильям. Мисс Лочестер продрогла, как вижу.

— Не надо.

Как бы ни были холодны стены Хепберн-парка, я понимала, что дрожу не от холода.

— Как пожелаете. — Усевшись в кресло напротив, мистер Форбиден наблюдал, как я помешиваю сахар в фарфоровой чашке; насколько я могла судить, это был очень хороший фарфор. — Итак, мисс Лочестер… полагаю, лорд Томас всё же чем-то вас обидел? Как обманчива внешность, однако.

— С чего вы взяли? — вновь обретя дар речи, спросила я.

— Как я догадался? — безжалостно поправил мой собеседник. — Не заметить, как он на вас смотрит, мог лишь полный слепец, а я таковым не являюсь. Учитывая, что в поле вы выкрикивали проклятия в адрес некоего человека, который сделал вам предложение, свести концы с концами нетрудно.

Я молча поднесла чашку к губам.

— Чем же вас не устраивает лорд Томас Чейнз, мисс Лочестер?

Я молча сделала глоток.

— Мисс Лочестер, вы можете промолчать, и ваша душевная рана затянется сама собой. Но если дать ей затянуться, не приняв противовоспалительных мер, возникнет безобразный и болезненный нарыв, который со временем вскроется. И, поверьте, время это будет самым неподходящим.

Я молча звякнула чашкой о блюдечко.

— Том — достойнейший юноша из всех, что я знаю, — слова сорвались с губ, казалось, против воли. — Он красив, он умён, он добр, благороден и учтив…

— Но. Далее определённо должно следовать какое-то «но».

Я опустила взгляд, рассматривая искусно вытканные цветы на пёстром ковре.

— Мы дружны с ним с детства, — говорить было легко: точно разговариваешь с кем-то, знакомым давным-давно. — Чейнзы всегда большую часть года проводили не в Ландэне, а здесь, в Энигмейле…

— Их поместье?

— Да. Тому было скучно там одному, и он часто отлучался в Грейфилд, к ближайшим соседям. К нам. С высочайшего позволения отца, конечно. — Я сделала ещё глоток. — Он всегда относился ко мне очень бережно. Поэтому я не сразу поняла, когда… когда…

— Когда из друга обратились для него в возлюбленную? — мистер Форбиден склонил голову к плечу, разглядывая меня, словно диковинного зверька. — Но чем же всё-таки вас не устраивает лорд Томас, мисс Лочестер?

— Это, знаете ли, слишком личный вопрос.

Он пожал плечами.

— Как знаете. Скажу только, что вам не пристало особо воротить нос. Сын самого графа Кэрноу — блестящая партия для девушки из рода вроде вашего, не блещущего ни древностью, ни богатством. А для девушки, от которой предпочтёт держаться подальше любой приличный молодой человек, — тем более.

— Я чем-то вас оскорбила, что вы решили сделать оскорбление взаимным?

— Это не оскорбление, мисс Лочестер, а констатация факта. Невеста должна быть мила, скромна, послушна, ничего не знать и ничего не желать от этой жизни. Смелость, дерзость, желание расправить крылья… всё это не в чести. Готов поспорить, все званые вечера вашей матушки вы просиживали взаперти в своей комнате, потому что стоило вам попасть в общество, как вы начинали говорить; но приличной девушке дозволено говорить лишь тогда, когда к ней обращаются, и не более, чем нужно, чтобы выразить благодарность за то, что на неё обратили внимание. А между тем окружающие так напыщенны, так глупы, и так хочется внести в их пустую болтовню хоть что-то настоящее… Omnium rerum quarum usus est, potest esse abusus, virtute solo excepta. Знаете, что это значит?

— «Может быть злоупотребление всеми вещами, которые употребляются, за исключением одной только добродетели».

— О, так вы ещё и образованны? Тем хуже для вас. Какие языки вы знаете?

— Я свободно говорю на фрэнчском и знаю латынь.

— А! Тогда для вас ещё не всё потеряно. Два языка — в пределах нормы. Вот когда девушка знает три-четыре, как в Руссианской империи… для наших соотечественников это уже слишком.

— Autant de langes qu’un homme sait parler, autant de fois est-il homme;[9] но наша гувернантка просто не могла научить нас большему.

— Скажу вам, мисс Лочестер, что я обычно сам был своим учителем. И, должен признать, всегда оказывался своим любимым учеником.

Я прищурилась:

— Мистер Форбиден, осмелюсь предположить, что гордыня — главный ваш грех.

— Ошибаетесь, мисс Лочестер. Если говорить о грехах, то я в одинаково добрых отношениях со всеми семью. — Он улыбнулся моей оторопи. — Кстати, это возвращает нас к добродетели и к тому, что в наших гостиных даже из неё умудрились сделать доходный товар. И вы, не сочтите за оскорбление, по меркам почтенных матрон не слишком-то дорого стоите.

— И вы не считаете это оскорблением?

Почему-то я не была сердита. Забавно, но наш разговор странным образом меня… веселил?

— Констатацией факта, повторюсь. К примеру, сейчас вы в комнате наедине с посторонним мужчиной. Более того, почти незнакомым посторонним мужчиной. Не боитесь, что я посягну на вашу честь? Ведь мы, мужчины, только об этом и думаем, завидев молоденькую девушку… если верить почтенным матронам.

— Нет, не боюсь.

— Только за это любая добропорядочная девица будет иметь полное право презрительно от вас отвернуться.

— Возможно, я подтвержу ваше невысокое мнение о моей персоне, но мне будет абсолютно всё равно.

Я действительно не боялась. Возможно, напрасно.

Особенно если вспомнить события сегодняшнего утра.

— Вы подтвердите моё мнение, но отнюдь не невысокое. — Он сидел, с королевским достоинством откинувшись на спинку кресла, соединив кончики длинных пальцев. — Мисс Лочестер, я не знаю, что плохого сделал вам Томас Чейнз, но я могу сказать одно: вы рождены не для него, а он — не для вас. Вы — дикая птица, загнанная в клетку условностей. Он обмотает вашу клетку нерушимой цепью бесконечных аристократических обязанностей.

— Кто вы такой, чтобы об этом судить?

— Человек, который достаточно пожил на этом свете. И повидал больше, чем ваши достопочтенные родители, вместе взятые. — Он улыбнулся: не порочной, а вполне приветливой, лишь хитрой немного улыбкой. — Вы противоречите мне, хотя я высказываю ваши же мысли, которых вы страшитесь. Не думаю, что лорд Томас когда-нибудь сможет постичь хотя бы тень этих мыслей.

Я помолчала, глядя в окно, плачущее под ударами тяжёлых капель.

— Забавно, — вдруг произнесли мои губы, — я никогда в жизни ни с кем не разговаривала так… просто. А с вами… человеком, едва мне знакомым…

— Существует родство душ, мисс Лочестер. В том, что вы — моя духовная родственница, я убедился, едва вас увидел. Растрёпанная, с пылающими щеками и серым штормом в глазах — до чего же вы были хороши, фомор побери! Особенно после двух часов, проведённых в стерильном обществе вашей пустоголовой сестрицы и матушки, похожей на сушёную рыбину.

— Я не давала вам никакого права оскорблять мою семью.

— Ваше право, мисс Лочестер, мне совершенно ни к чему. Впрочем, прошу прощения. — Мистер Форбиден поглядел в окно. — Мне кажется, или вам немного полегчало?

— Немного, — поколебавшись, согласилась я.

— Тогда, пожалуй, я велю подать экипаж. Ливень не думает утихать, а дома вас скоро хватятся. Не имею ни малейшего желания способствовать тому, чтобы вас посадили под замок.

— А вам какой интерес?

Поднявшись на ноги, он подал мне руку:

— Надеюсь ещё не единожды разбавить своё одиночество приятной беседой с моей очаровательной родственницей.

Я вложила свои пальцы в его ладонь почти без промедления.

Пока мистер Форбиден отдавал распоряжения, я стояла под зонтом, который мне любезно одолжили, и с любопытством оглядывала окрестности. Окутанный ливневой дымкой мир казался нереальным. Может, я всё-таки сплю?..

Край глаза уловил движение у угла дома. В льющемся из окон свете блеснули два золотых пятна. Я сощурилась — и страх прокатился по телу волной ледяного оцепенения.

Белый? Посреди дня? Здесь?..

— Волк!

Крик вырвался одновременно с тем, как белая тень рванулась вперёд. Я отшатнулась, понимая, что не успеваю, решительно не успеваю…

Но тень пронеслась мимо.

— А, вот и ты, разбойник! Ты напугал нашу гостью!

Я не сразу поверила своим глазам, когда увидела, как мистер Форбиден почёсывает мокрую шерсть за острым ухом зверя, севшего у его ног.

— Знакомься, Лорд. Мисс Ребекка Лочестер, — глядя волку в глаза, с самым серьёзным видом продолжил хозяин Хепберн-парка. — Мисс Лочестер, это Лорд.

— Это… волк? — зачем-то беспомощно уточнила я.

— Я умею находить со зверьём общий язык. — Мистер Форбиден поднял голову и улыбнулся. — Лорд — мой старый приятель.

Волк обернулся, взглянув на меня умными бледно-жёлтыми глазами. Чрезвычайно умными.

Возможно, то была лишь игра света и дождливой мороси, однако в глазах зверя и в глазах его хозяина мне почудилось некое странное, невероятное сходство.

— Когда-нибудь и вы поладите, я уверен, — добавил хозяин Хепберн-парка под дробь приближающегося перестука копыт. — А, вот и ваш экипаж. Думаю, вы не сильно оскорбитесь, если я не стану вас провожать: я и без того достаточно докучал вам сегодня своим обществом. Матушке расскажете, что я наткнулся на вас в полях и любезно предоставил вам свой экипаж, предпочтя пешую прогулку до дома. А чтобы легенда выглядела правдоподобней, отдайте мне зонт. Вам не помешает немножко промокнуть.

Я подчинилась, и ливень не замедлил забарабанить по макушке. Искоса поглядела на Лорда.

Волк сидел спокойно, точно комнатная собака.

— Не держите зла за всё, чем обидел. — Видимо, удовлетворившись влажностью моей одежды и волос, мистер Форбиден услужливо распахнул передо мной дверцу кареты. — Я, в сущности, неплохой человек… если со мной не общаться.

Я засмеялась почти невольно.

— Спасибо, мистер Форбиден, — произнесла я искренне. — Вы мне… помогли.

— Всегда рад. — Он поклонился. — Всего доброго, мисс Лочестер.

Я смотрела в окно, пока Хепберн-парк не скрылся из виду. Затем задёрнула шторку и отвернулась, уставившись в темноту перед собой.

Общество нового соседа вызывало у меня ни с чем не сравнимое чувство: словно тебя одновременно терзают жар и холод. Было в этом человеке что-то… притягательное. Хищность его взгляда, порочность его улыбки — всё это странным образом привлекало. Так детей привлекают страшные сказки, даже если они знают, что заплатят за это бессонной ночью.

Наверное, так пламя привлекает мотыльков.

Странно, но никто и никогда не был для меня столь приятным собеседником, даже Рэйчел, моя добрая подруга. Возможно, один лишь Том… до недавнего времени. Я ни с кем не могла говорить о том, что поведала новому соседу. Мать велела бы мне выйти вон, не удосужившись дослушать; Бланш лишь похлопала бы ресницами, не замедлив после наябедничать кому только можно. Отец выслушал меня как-то раз, но ответом мне были грустная улыбка и слова, которых я, в принципе, ожидала.

«Ребекка, вы с Томом — давние друзья, а это уже немало. Мы с твоей матерью были лишены и этого. Однако я ни разу… да, ни разу… не пожалел о нашем браке. — Я и сейчас помнила ласковое прикосновение к волосам, которым меня тогда наградили. — Чувство приложится со временем, вот увидишь».

Да, какое-то чувство определённо приложится. Дружба, которая станет нежнее, чем прежде. Уважение.

Но не то, о котором писали в моих любимых книгах.

Что делать, если я чувствую, каким-то шестым чувством чувствую, что не должна сейчас всовывать голову в брачную петлю? Что делать, если душа порой замирает в предчувствии чего-то неведомого, а вересковый ветер нашёптывает: «Что-то случится, вот сейчас, совсем скоро, подожди ещё немного, ещё чуть-чуть»…

Правда, теперь мне казалось, что я знаю ответ на этот вопрос.

Глава пятая,

в которой мы узнаём, что цепи дружбы сковывают не слабее прочих цепей

Когда я вышла у родного крыльца, дождь уже кончился. На террасе нервно прохаживался отец; завидев меня, он всплеснул руками и поспешил навстречу.

— Несносная девчонка! И что с тобой эти дни творится? С чего ты опять убежала? Мы уже отправили слуг тебя искать! — сердитому тону немного не соответствовали объятия, в которые меня не замедлили заключить. — Но ты не слишком промокла, как я погляжу! Чей это экипаж?

Значит, Том никому ничего не сказал…

— Мистера Форбидена. — Я кивнула кучеру, который, откланявшись, вновь вскочил на облучок и щёлкнул кнутом, понукая коней. — Он встретил меня… в полях. Любезно одолжил экипаж.

— А где же он сам?

— Решил вернуться домой. Пешком.

— В ближайшее же время навещу его, дабы выразить благодарность, — сердечно изрёк отец.

— И, возможно, я составлю вам компанию, мистер Лочестер, — негромко произнёс кто-то за моей спиной. — Признаться, слухи и домыслы касательно личности нашего нового соседа изрядно меня заинтриговали.

Склонив голову, я обернулась — и присела в реверансе:

— Милорд…

Отец Тома, как всегда, без улыбки глядел на меня.

Поджарый и статный, с бледным, гладко выбритым лицом, с тёмными, без блеска, глазами, лорд Чейнз всегда чем-то меня пугал. Отчасти ещё и потому, что был магом. Однажды он даже колдовал при мне; я до сих пор помню, как сквозь белый шёлк его рубашки пробивалось алое свечение магической печати, украшавшей его руку сияющим клеймом, проявлявшейся, когда её владелец использовал свой дар.

— Добрый день, Ребекка, — промолвил лорд Чейнз бесстрастно. — А вы похорошели.

— Благодарю, милорд, но вы льстите мне.

Матушка была бы мной довольна. В кои-то веки я не поднимала глаз, что могло бы сойти за смущение.

Впрочем, довольство её было бы весьма непродолжительным.

— Мистер Лочестер, вы не будете против, если я немного пройдусь по саду в сопровождении вашей дочери?

Отец удивлённо вскинул голову — одновременно со мной.

— Сейчас?..

— Боюсь, стоит вашей супруге её увидеть, и нам будет не до этого.

Страдальчески ущипнув себя за бакенбарды, отец кивнул.

— Мисс Лочестер, не откажетесь составить мне компанию?

Всё-таки удосужился спросить. Надо же.

Я кивнула, первой направившись к яблоневой аллее.

— Том рассказал мне всё, — заговорил граф, когда мы отошли достаточно далеко. — Как о вчерашнем вечере, так и о сегодняшнем утре.

Я молчала, каждым шагом вминая в гравий ещё одну снежинку мокрых яблоневых лепестков, следя за отблесками света на рукояти его трости.

— Я насилу удержал его от того, чтобы поведать об этом… инциденте всем вокруг. Окружающим ни к чему об этом знать. Мой сын глубоко раскаивается в случившемся, и я не смог бы покарать его больше, чем он карает себя. Однако я знаю, мисс Лочестер, что вы — человек с железной волей. Такие люди не склонны легко прощать… и легко ломаться под давлением обстоятельств. Я знаю, вы способны отвергнуть предложение моего сына, невзирая на то, что за это вашу жизнь обратят в преисподнюю. Более того, я знаю, что в крайнем случае вы вполне способны порвать с этой жизнью и пуститься в вольное плаванье… но к чему такие жертвы?

— Я понимаю, куда вы клоните, милорд, однако…

— Ребекка, подумайте, что мой сын… что мы предлагаем вам. Богатство. Уважение. Безбедную жизнь. Такую любовь, которую вам вряд ли сможет дать кто-либо ещё. Разве это так плохо?

Bouche de miel, coeur de fiel,[10] подумала я.

— Диких птиц не утешит то, что их клетки сделаны из золота.

— Понимаю, — вздохнул граф, вроде бы действительно вполне понимающе. — Ну что ж, давайте рассмотрим следующий вариант. Вы отвергаете предложение Тома, надеясь на мифический брак по любви. Однако вероятность того, что вам посчастливится встретить человека, которого полюбите вы и который полюбит вас, ничтожно мала, равно как и вероятность того, что ничто не помешает вам сочетаться законным браком. Зато вам будет обеспечено кое-что другое: презрение со стороны всех членов вашей семьи… да-да, всех. Поубавьте скептицизма во взгляде: ваш отец надеется на этот брак не менее вашей уважаемой матушки.

Спохватившись, я снова опустила глаза.

— Да, презрение, — явно смакуя это слово, повторил граф, — и, возможно, разрыв родственных связей. А также муки совести, которая до конца ваших дней будет неустанно напоминать вам о том, как вы одним неосторожным словом убили своего друга.

Не понимая, о чём он, я недоумённо повторила:

— Убили?..

— Молодые люди нынче так категоричны. — Граф пожал плечами. — Порой они предпочитают смерть жизни без любимой. О чём и пишут в своём дневнике, думая, что достаточно надёжно его спрятали… — Заметив, что я отстала, он обернулся: — Что с вами, мисс Лочестер? Вы будто побледнели.

Я кое-как разомкнула пересохшие вдруг губы.

— Том этого не сделает.

— Романтические истории оказали пагубное влияние на его сознание. Вы наверняка помните, какое впечатление произвёл на него образ Вертера.[11] Романтизм, повальное увлечение вашего времени… Вы, кажется, тоже его не избегли. Помнится, читали ему отрывки вслух…

— Том этого не сделает!

— Я бы на вашем месте хорошенько взвесил все «за» и «против», Ребекка. На одной чаше весов — жизнь, о которой многим дано только мечтать. На другой — ничего, кроме боли и унижения. И ради чего? Ради призрачной… свободы. — Граф резко отвернулся, взметнув полами сюртука; его тон ясно дал понять, сколь низко он оценивает последнее понятие. — В ваших руках возможность спасти две юные жизни — или погубить. Думаю, уже завтра Том повторит своё предложение, но сегодняшний день… я дарю вам это время, мисс Лочестер, чтобы вы могли принять правильное решение.

Так и не найдя в себе сил двинуться с места, я молча смотрела в черноту его удаляющейся спины.

И найденные в карете силы сказать «нет», казалось, удалялись вместе с ним.

Я смутно помню, как меня отчитывали за побег из дома; как я сидела в гостиной, слушая Джона, распевающего душещипательную арию под фортепианный аккомпанемент Бланш; как, снова сославшись на головную боль, шла в свою спальню.

Я отправилась в гостиную, надеясь поговорить с Томом, но его там не было. Лорд Чейнз объявил, что его сын дурно себя чувствует. Значит, разговор откладывался до завтра, и я слабо представляла себе, каким он будет. Не начинать же беседу с вопроса: «Том, это правда, что, если я отвергну твоё предложение, ты покончишь с собой?»

Глупость какая. И почему, рассказывая мне это, лорд Чейнз был так спокоен? Он никогда не проявлял сильных эмоций, но речь идёт о жизни его сына! Возможно, это просто шантаж…

А возможно, и нет.

Я почти не спала: мало того, что вихрь лихорадочных мыслей всю ночь заставлял меня ворочаться с боку на бок, так ещё и ночную тьму периодически с грохотом рассекали змеистые лезвия молний. Впрочем, в какой-то миг я всё-таки забылась сном.

Но из объятий Морфея меня вырвал крик отца: «Ребекка, ты цела!»

— Что? — я рывком села в постели. — Отец, что случилось?

Не отвечая, он схватил дрожащими пальцами мою руку.

— Волк, — выдохнул он наконец. — И… Элиот.

— Элиот? Что с ним?!

— Мы нашли его во дворе. Дверь в холл была открыта. Видно, он зачем-то вышел из дому, и зверь…

— Он жив?

Отец не ответил — и я похолодела.

— Хорошо хоть ты цела, — тихо проговорил он.

— Но с чего мне должна была грозить опасность? Я же не выходила из дому!

Отец замялся — а я вдруг увидела, что за порогом спальни толпятся домочадцы и даже некоторые гости, увлечённо разглядывающие дверь моей комнаты.

Поспешно накинув поверх ночной рубашки длинную шаль, я подошла ближе. Пригляделась к тому, на что устремлены были все взгляды.

И отчётливо различила на тёмном дереве следы клыков и когтей кого-то, кто очень хотел прорваться внутрь.

Глава шестая,

в которой заключается договор

Я так и не увидела тела Элиота: его увезли из особняка прежде, чем меня выпустили из комнаты. Даже кровь отмыли до того, как я вышла во двор. Ничто не намекало на ночную трагедию; матушка считала, что смерть старого конюха — не то событие, из-за которого стоит портить грядущий праздник Бланш, не говоря уж о том, чтобы отменить его. Впрочем, за завтраком гости всё равно были несколько подавлены, а после завтрака отец следом за телом Элиота уехал в деревню, что расстилалась меж холмов близ Грейфилда: ни семьи, ни родных у покойного не было, и отец поехал отдать необходимые распоряжения и оплатить похороны на деревенском кладбище. Я же, в задумчивости кусая губы, поднялась в свою комнату.

Я любила старика Элиота. Я помнила его столько же, сколько помню себя. И всё, что я видела, наводило меня лишь на одну мысль.

Его не мог убить обычный волк. Обычный волк не мог открыть дверцу крольчатника. Обычный волк не стал бы после убийства заходить в особняк и бежать по лестнице, чтобы подняться к моей комнате.

Однако отец, конечно, не прислушался к моим догадкам.

«Ребекка, оборотней истребили уже давно. Они остались только в сказках, — ответил он печально; казалось, лишь он один помимо меня искренне грустил по бедному Элиоту. — И нечисть в наших краях тоже век как перевелась, хвала Инквизиции. Впрочем, может, это и был какой-нибудь бист вилах, забредший к нам из дальних краёв… я скажу об этом стражникам. Впрочем, они осмотрят тело и сами сделают вывод, что за тварь извела нашего верного старика».

Что ж, это и правда мог быть бист вилах. В детстве мы читали про них с Томом: о страшных чудищах, похожих на громадных собак, издававших жуткие вопли, подобные вою волков. Когда-то бист вилахи охотились на людей долгими тёмными ночами, нападая на неосторожных путников, раздирая им животы и высасывая из них кровь. Если же им не удавалось найти добычу на улице, они принимали облик одноногого калеки и напрашивались на ночлег к добрым людям, чтобы устроить в их доме свой кровавый пир.

Но всё-таки…

Я открыла ящик стола, в котором хранила письма. Достала самое верхнее: последнее, которое получила от Рэйчел вместе с книгой мистера Белла. В нём подруга помимо всего прочего извещала о том, что она с радостью приняла приглашение на свадьбу Бланш и, конечно, приедет в Грейфилд. До её визита оставалось около двух недель, и это весьма радовало меня.

Однако сейчас меня интересовало не это.

Отложив несколько листов, я скользнула взглядом по ровным чернильным строчкам: у Рэйчел всегда был прекрасный почерк.

«…В газете я прочла, что в одном из пригородов Ландэна свирепствовали вампиры. Их было трое, и они успели убить многих бедных людей, прежде чем этих несчастных наконец упокоили навеки. Также Инквизиторы арестовали тёмного мага, который призвал в наш мир фомора, и, представь себе, убили бааван ши! А ведь считалось, что они покинули эти земли ещё три сотни лет назад! Как жаль, что тебя нет рядом, дабы обсудить всё всласть… Это так похоже на наши любимые истории, тем более удивительные, что случились наяву, а не в чьих-то фантазиях. Ах, дорогая Ребекка, как мне тебя не хватает! Ты единственная, кто в полной мере разделяет все мои вкусы и увлечения. Большая часть моих знакомых, услышав, что я люблю читать подобное, поглядит на меня с ужасом и…»

Дальше перечитывать я не стала, тихо вернув письмо обратно на место.

Я помнила легенды о бааван ши, мистических созданиях, которых некогда мог встретить любой. Себе на беду. Бааван ши были фейри — но, в отличие от многих своих сородичей, мирно живших бок о бок с людьми, злобными и кровожадными. Они перемещались по воздуху в облике чёрных ворон, однако мужчинам являлись под видом прекрасных златокудрых дев… чтобы, очаровав их, выпить из них всю кровь, оставив лишь безжизненное тело, истерзанное и иссохшее.

Считалось, что бааван ши давно покинули земли смертных, навеки уйдя на Эмайн Аблах,[12] как и многие другие представители Дивного Народа. И, как видно, считалось напрасно.

Так, может, и оборотней напрасно считают истреблёнными?..

Я взяла недочитанную книгу мистера Белла, которую сегодня утром обнаружила лежащей на столике в холле. Вчера, убегая, я оставила её в саду и была весьма благодарна тому, кто вернул её в дом.

Я много читала об оборотнях. Воистину несчастные создания. В облике людей они могли быть добрейшими и безобиднейшими существами, однако, обрастая волчьей шкурой, не щадили никого. Перевоплощались оборотни помимо своей воли. Всегда — в полнолуние, иногда — простыми ночами, под воздействием каких-то сильных эмоций; но, когда восходила полная луна, оборотни обречены были провести всё время от заката до рассвета на четырёх когтистых лапах. Очнувшись утром, человек не помнил, что творил в обличье зверя: обращаясь в волка, он фактически терял память. Впрочем, некие людские воспоминания и чувства у зверя всё-таки оставались… но оборотень легко мог растерзать любимую жену, ибо волка всегда мучила нестерпимая жажда крови, а страсть приравнивалась для него к голоду. Проклятье передавалось людям с укусом, и лекарства от него не было.

Мы с Томом читали леденящие кровь истории, в которых оборотни пытались жить бок о бок с простыми смертными и заводить семьи. В полнолуние родные заковывали их в цепи и запирали в комнате с прочными засовами, однако это не помогало: оборотни всё же не были простыми волками, и с течением лет ум их звериного обличья всё больше приближался к человеческому, а сверхъестественной силы становилось достаточно, чтобы они могли перекусить даже сталь. Кроме того, оборотень мог обратиться и обычной ночью, в приступе гнева, отчаяния или вожделения. Их волчий облик практически не поддавался обычному оружию и магическому воздействию, и никакие средства и никакие чары не способны были выявить оборотня в человеческой ипостаси. Всё это неизбежно приводило к трагедиям, а посему в конце концов Инквизиция объявила всех оборотней подлежащими истреблению, и вскоре они действительно перевелись.

Если верить тому, что мне говорили и говорят.

Я рассеянно открыла книгу, пытаясь найти место, на котором остановилась вчера.

Если Элиота и правда убил оборотень, то кто он? Учитывая, что зверь пытался прорваться в мою спальню… После вчерашнего впору было бы подумать, что это Том, особенно вспоминая его «плохое самочувствие» вечером и угрюмое молчание за завтраком. Если подумать ещё раз — эта мысль абсурдна: вряд ли его внезапное становление оборотнем осталось бы для меня незамеченным. К тому же Тома я знаю почти всю жизнь, а вот загадочные убийства начались только сейчас.

Куда вероятнее то, что в смерти Элиота виновен кто-то другой. Кто-то, кто появился в наших краях совсем недавно. Кто-то, кто ночевал в Грейфилде той ночью, когда погибли наши кролики, и явно очень заинтересовался мной.

Кто-то, кто удивительным образом ладит с волками.

Наконец обнаружив нужную страницу, я осторожно разгладила её рукой, расправляя книгу, норовившую закрыться.

Мистер Гэбриэл Форбиден. Таинственный сосед, контрабандист и хозяин ручного волка. Мой духовный родственник. Человек, который понимает меня, как никто и никогда не понимал; человек, о котором со дня нашего знакомства я думаю и вспоминаю непозволительно часто.

Кто же он на самом деле? Я не знала, но вдруг поняла, что очень хочу узнать.

И поскольку эта мысль не могла привести ни к чему хорошему, я углубилась в чтение, постаравшись забыть о ней.

Кто знает, быть может, Элиот действительно пал жертвой приблудного бист вилаха. Во всяком случае, окажись это так, всё было бы куда проще для всех. И думать, что это так, куда безопаснее.

В первую очередь — для меня самой.

Весь день я просидела в комнате за чтением. Когда меня позвали есть, я ответила, что не хочу. Настаивать на моём присутствии не стали: с уважением отнеслись к моей печали по Элиоту. Книга, оказавшаяся крайне увлекательной, помогла мне отвлечься, забыться и обрести относительный душевный покой, и к вечеру я уже прочла её от корки до корки. Тогда я всё же отперла дверь и спустилась в сад, устремившись к своему любимому старому раскидистому вязу, размышляя о прочитанном.

Но на полпути меня окликнули.

— Ребекка…

Я остановилась. Обернулась, насторожённо глядя, как приближается Том.

Я не знала ни как относиться к нему, ни как вести себя с ним после вчерашнего. До сего момента мне казалось, что я никогда больше не испытаю симпатии при взгляде на него.

Но то, что я почувствовала, когда увидела его лицо, на котором лежала печать усталой печали, было далёким от неприязни.

Том замер в шаге от меня, пристально глядя в мои глаза. Приложив ладонь к сердцу, склонил голову.

— Прости меня, — тихо произнёс мой друг. — То, что случилось вчера, не повторится вновь. Я больше никогда не сделаю того, что противно твоей воле.

Я только кивнула, прежде чем отвернуться, чувствуя, как стремительно тает лёд, сковавший моё сердце вчера.

Всё же во мне было слишком много чувств к Тому, чтобы я могла запросто их перечеркнуть. Пускай эти чувства не были романтическими, но они были.

Я направилась вперёд, и Том молча зашагал рядом, к вязу, под которым мы так часто резвились, когда были детьми.

— Ты оставила книгу вчера в саду, — сказал он внезапно. — Я читал её… чтобы отвлечься.

— Так это ты вернул её в дом?

— Да.

— Благодарю. Было бы жаль, если б ливень промочил её. — Я искоса поглядела на него. — И что думаешь о прочитанном?

— Написано весьма талантливо. Автор умело поиграл с традициями готического романа, но вместе с тем родил нечто новое. И, готов поспорить, тебя покорил главный герой.

— Почему?

— Он понравился даже мне, и я ещё не забыл о нашей общей любви к Чайльд-Гарольду и Конраду.[13]

— Да, — помедлив, сказала я. — Мне понравился мистер Рочестер.

— А что ты думаешь о Джейн?

Я помолчала, глядя на раскидистую крону вяза, нижними ветками почти достающую до земли; в золотых лучах вечернего солнца его весенняя листва казалась выточенной из хризолита.

Мне самой непросто было определиться с ответом на этот вопрос.

— Она… сильная личность, — промолвила я наконец. — С одной стороны, она восхитила меня. Она часто высказывала мысли и идеалы, близкие мне. Но в одном я не согласна с ней.

— В чём же?

— Она отвернулась от того, для кого была спасением, светом в ночи, надеждой на возрождение. Мистер Рочестер любил её всем сердцем, однако она поставила свои принципы и свою гордость выше него. Он был несчастным человеком, которого обманули ещё неопытным мальчишкой, тем самым порушив всю его жизнь. Я вижу его куда более благородным, чем он сам о себе думает. Другой на его месте собственноручно убил бы сумасшедшую фурию, которую называли его женой, только чтобы освободиться от неё. Это было не так и трудно, в её-то состоянии: столкнуть её с лестницы и представить всё несчастным случаем. Он же позволял ей отравлять свою жизнь…

— Даже в минуты самого горького отчаяния желая застрелить себя, но не её, — закончил Том мою фразу.

— Даже в том пожаре, который в итоге уничтожил их проклятый дом, кинувшись её спасать, — подхватила я.

Том кивал, и я знала: он полностью понимает, что я говорю и, более того, что думаю. Как у нас часто бывало прежде.

— Оставшись с ним при живой жене, Джейн даже не пришлось бы переступать через осуждение тех, чьим мнением она дорожит, или осуждение общества, — продолжила я. Мы наконец вступили под сень вяза, и я остановилась у его шершавого ствола. — Но страх перед осуждением богов, запрещающих двоежёнство, и собственная драгоценная честь для неё перевесили любовь.

— Однако в конечном счёте она осталась с ним. Она вернулась к нему, когда он потерял всё, и приняла его таким, от которого многие на её месте отвернулись бы.

— Осталась с ним? Ха! Конечно, осталась! Милостиво осталась, когда ничто уже не ставило под удар её принципы и её гордость! — распаляясь всё больше, я наматывала круги под шелестящей листвой, оживлённо жестикулируя. — Ей претило жить в беззаконии с тем, кто выше неё, но понравилось ощущать себя благодетельницей при беспомощном калеке, благородной и великодушной мученицей! Разве не она косвенным образом была повинна в несчастье, постигшем его? Разве это не было меньшим, чем она могла отплатить за его доброту, за его любовь и за тот свой побег? Если бы она тогда осталась, а не сбежала, если б уехала с ним туда, куда он предлагал… Разве клятва, которую мы приносим, вступая в брак, которую даём тому, кого любим, не обещает быть рядом с ним в болезни и радости, горе и здравии? И что такое осуждение всего мира против боли того, кого любишь? Она отреклась от себя и своей любви ради своей веры, но это ли подвиг самоотречения? Для меня подвигом было бы, если б она презрела всё, включая веру и гордость, ради спасения ближнего своего, ради того, кто так в ней нуждался! Я никогда не бросила бы друга — даже просто друга — наедине с его горем, во власти тоски и безнадёжности, никогда!

Задыхаясь, наконец перевела дыхание… и только тут заметила странное, почти заворожённое внимание, с которым Том слушал меня.

— Ты говоришь с такой страстью, — промолвил он задумчиво. — Похоже, ты очень отчётливо представила себя на её месте.

Осознав, что последние слова я почти прокричала, я мигом взяла себя в руки.

— Что является ещё одним неоспоримым достоинством книги, — заметила я уже сдержанно. — И да, я признаю, что могу быть неправа. В конце концов, я юна, мало знаю жизнь и, к счастью, никогда не была в столь щекотливой ситуации. Надеюсь, что и не буду.

Том покачал головой: с улыбкой, внезапно коснувшейся его губ, разом развеявшей тень печали на его лице.

— Я знаю тебя столько лет, но тебе до сих пор удаётся меня поражать, Ребекка. — В его голосе послышалась такая нежность, что у меня защемило сердце. — Ни законы людей, ни законы богов для тебя, по большому счёту, ничего не значат, верно? Ты и предрассудки — вещи абсолютно противоположные.

Я растерянно молчала, не зная, что ответить… но Том рассмеялся, разом разрядив обстановку.

— Услышь кто угодно подобные рассуждения… особенно ту часть, что касается лестницы, и особенно — твоя матушка… она схватилась бы за сердце и навсегда запретила тебе читать, — весело заметил он.

— Ты недооцениваешь мою мать, — фыркнула я. — Она решила бы, что моё сердце уже безнадёжно черно, и отправила бы меня послушницей в храм Садб,[14] дабы хоть там его очистили непрестанными молитвами и ореолом божественной святости.

— Да, пожалуй. Но именно за то, что так пугает её, я… ты так дорога мне. — Приложив ладонь к древесному стволу, Том отвернулся. — Я видел немало девушек. В Ландэне многие блестящие леди пытались пристроить своих дочерей за наследника графа Кэрноу, и ни одна из них не сравнится с тобой. С твоей дерзостью, независимостью, умом. Я люблю дикий вереск, но не бледные тепличные розы. И лишь вереск, дикий и прекрасный, сделает меня счастливым в полной мере. — Когда он вновь взглянул на меня, улыбка уже ушла с его губ, а в глаза вернулась печаль. — Ты сказала, что не бросила бы друга наедине с его тоской. Значит, ты осталась бы с тем, кто нуждается в тебе, как в воздухе? С тем, кто не сможет без тебя жить?

Я вспомнила вчерашний разговор с графом, чувствуя, как ушедшее было напряжение вновь разливается в воздухе.

— Il n’у a pas de roses sans épines,[15] — произнесла я, стараясь говорить как можно мягче. — Розы тоже прекрасны, Том. Быть может, ты просто не хочешь разглядеть…

— Ребекка. — Шагнув вперёд, друг взял мои руки в свои. — Я знаю, что ты не любишь меня. Но клянусь: если ты станешь моей, я сделаю всё, чтобы ты меня полюбила. Твои капризы станут для меня законом, твои желания — моими желаниями. Я не буду неволить тебя ни в чём. И если ты поймёшь, что я противен тебе… я дам тебе свободу. Либо развод, либо возможность жить в браке, как ты хочешь. С кем ты хочешь. Клянусь.

Я не отстранилась. И не отняла рук. Наверное, потому что на сей раз в его взгляде была печаль, но не страсть, а на лицо печатью обречённости легла странная тень. Тень, позволившая мне отчётливо понять: то, что говорил лорд Чейнз, действительно может быть правдой. И если это правда — я не могу отказать.

Ведь я действительно никогда не смогу бросить друга, поставив себя выше него, обрекая его на погибель.

— Наши родители хотят, чтобы мы поженились в один день с Бланш и Джоном, — произнёс Том неожиданно. — Через месяц.

— Ну да. Как удобно. Даже список приглашённых менять не придётся, — пробормотала я. — И никто не скажет, что младшая дочь не дождалась своей очереди.

— Сейчас мы можем пойти к ним. И сказать, что ты согласна на моё предложение. — Заметив мой возмущённый взгляд, Том успокаивающе вскинул руку. — Это облегчит жизнь и тебе, и мне. Иначе, боюсь, твоя матушка вполне способна подстроить некую ситуацию, которая скомпрометирует нас обоих так, что нам не останется иного выбора, кроме как пожениться. Она уже поговаривала об этом. О том, что случилось вчера, я не рассказал никому, кроме отца: не из трусости, а из-за понимания, что этим я отрежу тебе все пути к отступлению. Я не хочу этого, не хочу волочь тебя под венец лишь потому, что у тебя не осталось выбора. Но я оставлю тебе этот месяц на то, чтобы понять, чего хочешь ты. Если в какой-то момент ты поймёшь, что ни при каких обстоятельствах не желаешь быть моей женой, и скажешь мне об этом, мы разорвём помолвку. Твоя репутация останется безупречно чиста, обещаю. Тебе не нужно будет объяснять мне, почему ты не хочешь, чтобы эта свадьба состоялась. Хватит одного твоего слова «нет». В конце концов, ты ведь не говорила мне «да». — Он крепче сжал мои пальцы. — Хорошо?

Если б на его месте был кто-то другой, я решила бы, что меня обманывают. Что меня завлекают в шёлковые сети, которые в нужный момент обернутся стальным капканом. Что меня приманивают мурлыканьем ласковой кошки, которая без колебаний выпустит когти, когда это понадобится.

Но это был Том. Милый, добрый мальчик, которого я знала почти так же, как себя. Мальчик, который никогда не умел лукавить и лгать. Тем более мне.

Если б на его месте был кто угодно другой, я не колеблясь сказала бы «нет». Но это был он, мой старый добрый друг, — а мне требовалось время, чтобы понять, действительно ли он нуждается во мне так, как говорил его отец и как кажется мне. И я не хотела своим неосторожным «нет» сейчас подписать ему приговор.

Поэтому, судорожно выдохнув, я коротко ответила:

— Хорошо.

Казалось, его глаза вспыхнули изнутри. Таким чистым, лучезарным светом, что мне стало стыдно за все свои подозрения.

Порывисто склонив голову, Том коснулся губами моих волос. Отстранился — в тот же миг, когда я ощутила, как сбивается его дыхание и как становятся стальными пальцы, сжимающие мои ладони; глядя в его глаза, вновь почерневшие, я видела, какого труда ему стоило отстраниться. Понимала, чего ему стоило поцеловать мои волосы — всего лишь волосы, — не повторяя вчерашнего.

Мне вдруг стало интересно, что сказал бы по поводу всего этого мистер Форбиден.

И, понимая, что это совсем не та мысль, которая подобает чужой невесте, смущённо подала руку Тому, готовому вести меня обратно к дому.

— Идём, — сказал он лукавым голосом мальчишки, с которым когда-то мы носились наперегонки под тем самым вязом, где теперь объяснились в нелюбви. — Обрадуем твою матушку счастливым известием, что больше ей нет нужды расставлять ловушку собственной дочери.

Глава седьмая,

в которой мы наблюдаем свидание на кладбище

На следующий день, срезав ветку с ивы в саду, я отправилась в деревню, на могилу Элиота.

Заключение стражи было быстрым и гласило, что покойного убил крупный волк. На похороны я не успела: матушка была против того, чтобы я ехала куда-либо — вот ещё придумала, портить себе настроение, когда надо готовиться к вечернему балу в Грейфилде! — но отец решительно пресек её возражения. Та уступила и даже не особо ворчала. Похоже, вчерашний разговор с Томом действительно её умилостивил.

Конечно, непутёвая дочь ведь оказалась не так безнадёжна, как она думала.

Кладбище располагалось за околицей деревни, некогда названной Хэйл, неподалёку от храма Великой Богини. Мне пришлось немало поплутать между мшистых покосившихся памятников, чтобы найти свежую могилу. Небольшой курган из камней высился подле самой кладбищенской ограды, за которой расстилались вересковые поля вокруг Хэйла, рядом с памятником, украшенным короткой надписью: имя Элиота, годы жизни и подпись «Верный и преданный слуга». Буквы обрамлял орнамент из листьев бузины, символа смерти и нового рождения, а на кургане лежали ветви ивы, первого дерева творения, и листья плюща.

Мне с детства казалось забавным и немного жутким, что плющ украшал как похороны, так и свадьбы. Всегда зелёный, он символизировал бессмертие природы и человеческой души и одновременно — вечную любовь.

Возложив свою ветку на грубые серые камни, я сомкнула опущенные руки, молча глядя на надгробие.

Возможно, всё дело было в том, что я не видела тела Элиота, — но мне трудно было поверить в его смерть. Казалось, старый конюх уехал куда-то, а этот камень с его именем — простой памятник, напоминающий о том, что он когда-то жил в этих краях.

Что ж, в каком-то смысле он действительно уехал.

Путь до потустороннего мира недолгий, но неблизкий.

— А, мисс Лочестер!

Вздрогнув, я подняла голову.

Неторопливо подъезжая к ограде со стороны полей, под серым небом, вновь грозившим надвигающимся дождём, мистер Форбиден смотрел на меня с насмешкой и любопытством. Чёрная лента в его волосах вилась на ветру, не по-весеннему холодном.

— Кого навещаете? — осадив коня, осведомился он.

— Элиота. Наш конюх, — я сглотнула ком, внезапно приглушивший мой голос. — Он умер… вчера.

Мистер Форбиден, спрыгнув наземь, похлопал коня по боку. Спокойно перешагнув через низкую ограду, сложенную из неотёсанных булыжников, встал рядом со мной.

Рассеянно поигрывая хлыстом в руке, посмотрел на памятник.

— Соболезную, — сказал он просто.

Сморгнув так и не пролившиеся слёзы, я искоса посмотрела на него. Ни во взгляде, ни в лице, ни в голосе «корсара» не было насмешки: зрелище, которое я видела, наверное, впервые.

Что он здесь делает? Просто ехал мимо, направляясь в Хэйл? Или сделал то, о чём я не раз читала: поддался частому желанию убийцы навестить могилу собственной жертвы?

— Как вы? — помолчав, осведомился мистер Форбиден. — Поздравить вас с тем, что вы успешно увеличили свои шансы остаться старой девой, или посочувствовать по поводу скорой свадьбы?

Привычные язвительные нотки, вновь скользнувшие в его интонации, почти успокоили меня — в отличие от их исчезновения до того.

Я не ответила. И не столько потому, что мне казалось неприличным вести подобные разговоры над могилой Элиота — я предпочитала думать о Томе и нашей мнимой помолвке, нежели о том, что лежит под камнями передо мной, — сколько ввиду ожидаемой реакции на правдивый ответ.

Но он, конечно же, угадал этот ответ и без моей помощи.

— Второе, судя по вашему виду и молчанию, — безжалостно заключил мистер Форбиден. — Значит, вас всё же подкупили. Прискорбно. Позвольте угадать: трагические намёки на то, что без вас счастливый жених не сможет жить? Обещания, что даже в браке вас ни в чём не будут неволить и дадут развод по первому требованию?

Я изумлённо посмотрела на него:

— Вы…

— Откуда я это знаю, хотите спросить? — он иронично подпёр подбородок рукоятью хлыста. — Если б мне захотелось расставить силок дикой птичке вроде вас, я говорил бы ровно то же самое.

Я опустила голову, вспоминая мысли, посетившие меня во время вчерашнего разговора с Томом.

Смешно, но, когда я думала, что сказал бы о моём согласии мистер Форбиден, я предполагала именно это. Ведь то же самое твердил мне мой собственный разум.

Нет, я не должна сомневаться в Томе. Сомневаться в друзьях — предавать не только их, но и себя.

— Ваш отец заезжал ко мне вчера. Благодарил за то, что я спас вас от ливня и помог доставить домой, — не дождавшись моего ответа, отвлечённо заметил хозяин Хепберн-парка. Краем глаза я видела, как его конь смиренно жуёт что-то за оградой. — Славный человек. Наверное, мне было бы стыдно его обманывать, не считай я ложь во спасение безусловным благом, которого не стоит стыдиться. Но, боюсь, теперь мне всё же не отвертеться от ужина.

— Праздничного, полагаю?

— Да, я почту своим присутствием сегодняшний бал в Грейфилде. Воспользуюсь прекрасной возможностью познакомиться со всеми дражайшими соседями разом. Надеюсь, не слишком испорчу тем самым праздник вашей сестрице… Судя по тому, что рассказывал ваш отец, её последний день рождения под родным кровом постараются сделать незабываемым.

— Мы даём балы каждый год, — зачем-то заметила я, не зная, правильно ли истолковала его слова, но сочтя за нужное опровергнуть намёк, который мог в них прозвучать. — Наш доход не так скромен, чтобы мы не могли себе этого позволить.

— Рад это слышать, — невозмутимо откликнулся «корсар». — Уверен, жизнь без них казалась бы вашей сестре совсем невыносимой. Надеюсь, её избранник привезёт её в Ландэн. Она немало позабавит тамошних дам своим провинциальным шармом.

— Если вы так презираете провинцию, мистер Форбиден, зачем же вы купили Хепберн-парк?

Это было до безобразия непристойно, но я чувствовала, что моя грусть развеивается, уступая место уже знакомому веселью.

Мы стояли над могилой человека, чья смерть глубоко меня опечалила: я, которую этим вечером во всеуслышание нарекут невестой лорда, и чужак, сыпавший в адрес моих родных остротами, неподобающими джентльмену. Чужак, которого я подозревала в странных и страшных вещах, чужак, который мог быть повинен в смерти Элиота. Однако каждая наша встреча, каждое его слово заставляли меня чувствовать себя так, будто в затхлый склеп, которым пытались оградить меня от жизни, ворвался свежий ветер, пьянящий нотками морского бриза. Аромат свободы.

— Презираю? Отнюдь. В определённых обстоятельствах приятно насладиться чистыми незамутнёнными вещами, как раз такими, как местные пейзажи или чей-то девственный ум. Да и истинные сокровища, нежданно обнаруженные там, где ты не думал их найти, радуют вдвойне. — Он с улыбкой легонько ударил хлыстом по своей ладони, снова скрытой чёрной перчаткой. — Зато вы, полагаю, с большой радостью променяли бы все танцы на компанию ещё одной интересной книги, и общество вашего коня да ветра в поле вам предпочтительнее того блестящего собрания, что предстоит сегодня.

— Почему вы так думаете? — спросила я, уже не удивляясь его безусловной правоте.

— Ибо я предпочёл бы его же. Боги, к их чести, сотворили коней так, что от тех не услышишь ни глупостей, ни фальшивых любезностей. Жаль, что их предусмотрительности не хватило на подобную щедрость по отношению к людям.

Несмотря на все попытки сохранить внешнюю невозмутимость, уголки моих губ всё-таки дрогнули в предательском намёке на сдерживаемый смех.

— Боюсь, мистер Форбиден, тогда бы вы лишились сейчас и возможности, и повода излить свой яд в беседе, после и ради которой я готова вытерпеть куда более скучные разговоры, предстоящие мне сегодня вечером.

Хлыст застыл в мужской руке — и, глядя на меня, хозяин Хепберн-парка сжал в пальцах чёрную кожаную бляшку на его конце. Чуть сощурился.

— А вас, гляжу, мой яд скорее привлекает, чем отпугивает, — бесстрастно проговорил он.

От выражения его разноцветных глаз моя улыбка погасла, а веселье растворилось во внезапном, непонятно с чего зародившемся волнении. Мне нестерпимо захотелось отвести взгляд — но я не отвела, несмотря на жар, вдруг приливший к щекам. Наверное, больше из упрямства, чем из чего-либо ещё.

Пару секунд мы смотрели друг на друга. Затем мистер Форбиден воздел палец к небу: не то назидательным, не то предостерегающим жестом.

— Осторожнее, мисс Лочестер. — Он резко опустил хлыст, и его мягкий голос окрасили странные низкие нотки. — Аромат ядовитых цветов пьянит, однако, если чересчур ими увлечься, последствия будут плачевны. — Отвернув голову, он кивнул на могилу. Когда перекрестье наших взглядов разорвалось, я испытала странную смесь облегчения и разочарования. — Так что стряслось с бедным стариком?

Вопрос резко меня отрезвил.

— На него напал волк, — медленно произнесла я, пытливо вглядываясь в лицо собеседника, стараясь уловить в нём подозрительную перемену.

Он вскинул бровь:

— Волк?

В этом движении не читалось ничего, кроме вежливого удивления.

Впрочем, если бы он, будучи оборотнем, не умел притворяться, Инквизиция явилась бы по его душу давным-давно.

— Да, — подтвердила я. — Большой волк.

Глядя на могилу, мистер Форбиден коснулся хлыстом надгробия.

— Как удивительна и внезапна жизнь, не правда ли, мисс Лочестер? — отстранённо молвил он. — Ещё совсем недавно этот старый добрый малый дышал и, полагаю, даже не думал умирать; а сегодня лежит тут и, вероятно, немало веселит богов удивлением по поводу данного факта. Люди такие смешные в своём вечном наивном эгоцентризме. — Концом хлыста он обвёл один из бузинных листьев, высеченных на камне. — Вы ни разу не пытались представить мир, в котором нет и никогда не было вас?

Вопрос был неожиданным и внезапным. Таким внезапным, что я почти помимо воли тут же попыталась это вообразить. Что я никогда не рождалась, что сейчас меня нет там, где я стою, — а между тем всё идёт своим чередом: солнце, вставшее утром, пробивает сквозь тучи свой угрюмый свинцовый свет, ветер ластится меж могил, оглаживая серебристые листья ивы, а мой собеседник смотрит на существующую вместо меня пустоту.

У меня получилось всего на один миг.

Ощущение было настолько странным, что у меня закружилась голова.

— Любопытный опыт. — Конечно, мистер Форбиден наблюдал за мной, и моя попытка не укрылась от его пугающей проницательности. — В сравнении с масштабами Вселенной люди немногим больше бабочек-однодневок, однако в своих головах они — её неизменный центр. Весь мир вертится вокруг них, солнце и луна сопровождают их по небосводу. В нас природой заложено поразительное самомнение, наше сознание устроено абсолютно эгоцентрично, но гордыню почему-то считают грехом. — Он пожал плечами. — Забавно, что ни говори.

Я задумчиво изучала взглядом его профиль: высокий чистый лоб, который редкими параллельными ниточками прорезали морщины, ироничный излом тёмных бровей, тонкий нос, самую капельку загнутый книзу, заставляющий вспомнить о хищных птицах. Морщины легли и вокруг этого носа, прочертив на лице две глубокие складки, убегавшие вниз к уголкам губ, и у разноцветных глаз, спрятавшись там тонкой сеточкой. Это было лицо человека, который действительно повидал очень и очень многое, и большая часть этого «многого» была тем, что не могло не оставить после себя хмурый морщинистый след.

Удивительно. Он не был молод. И совсем не походил ни на благородного рыцаря, ни на прекрасных принцев из сказок.

Тогда почему он кажется мне привлекательнее всех мужчин, что я видела в жизни, включая Тома, которого проще простого представить на белом коне, в золотой короне и сияющих доспехах?

— Вы совсем не любите людей, мистер Форбиден? — колко осведомилась я, отвлекаясь от странных смущающих мыслей.

— Скажем так: не дай боги, чтобы люди относились ко мне так же, как я к ним. Quod ab initio vitiosum est, tractu temporis convalescere non potest.[16]

— Sua cuique sunt vitia. Animus superiora capessat necesse est,[17] — парировала я. — Жить мизантропом, должно быть, тяжело.

— Не тяжелее, чем юной свободолюбивой максималисткой с головой на плечах, да к тому же весьма привлекательной. — Не глядя на меня, мистер Форбиден усмехнулся. — Сделав вас своей любимицей, ваш отец оказал вам дурную услугу. Он воспитывал вас так же, как воспитывал бы сына, с небольшими поправками на то, что вы всё-таки девочка. В итоге он сделал вашу жизнь куда сложнее, чем если б был к вам столь же равнодушен, сколь к вашей сестрице. Позвольте угадать: с его тайного позволения вы с детства таскали у него газеты, а из библиотеки — «мужественную литературу» вроде Шекспира? Читали запретные для хрупких трепетных дев новости о политике, скандальных разводах и кровавых убийствах, проливали слёзы над историей Ромео и Джульетты?

— Нет. Не проливала, — произнесла я. Даже не комментируя остальное, испытывая забавное удовлетворение от того, что он ошибся хоть в чём-то. — Я плакала о судьбе короля Лира, мне было жаль Макбета, но Ромео и Джульетта оставили меня равнодушной.

Это заставило его снова взглянуть на меня:

— Почему же?

— Я считаю, им повезло, что их история закончилась именно так. Лишь благодаря печальному концу она останется в людской памяти великой историей любви. Если б ничто не мешало им быть вместе… — я рассеянно повела рукой, пытаясь не выказывать волнения, снова охватившего меня под его пристальным взглядом. — Ромео был ветреным юношей. На тот бал, где они повстречались с Джульеттой, он пришёл, будучи влюблённым в другую девушку, но мигом позабыл о ней, увидев новое хорошенькое личико. Заполучив Джульетту в законные супруги, очень скоро Ромео остыл бы и к ней, и вместо трагической поэмы о несчастных влюблённых мы получили бы весьма некрасивую историю о бедной жене гуляющего повесы.

Он расхохотался, запрокинув голову, но не отводя глаз.

— Вы уверены, что вашей достопочтенной матушке вас не подкинули? Фоморски забавно слышать подобные рассуждения из уст дочери кого-то вроде неё. — Даже когда мистер Форбиден перестал смеяться, широкая улыбка не исчезла с его губ. — Значит, история влюблённых голубков не вызвала у вас особых переживаний, но вы сочувствовали предателю и убийце Макбету?

— Ромео тоже убивал. А Макбет — несчастный человек. Он попался в ловушку пророчества и собственной жены, которая была куда более алчной и властолюбивой, чем её супруг. При других обстоятельствах он мог остаться верным подданным и блестящим полководцем, прославившим своё имя в веках, а не запятнавшим его.

— Как интересно. — Наконец выпустив меня из незримых пут своего взгляда, мистер Форбиден отвернулся, с улыбкой посмотрев на дорогу, по которой к Хэйлу стремительно приближался всадник на каурой лошади. — А что же вы скажете…

Вопрос неожиданно оборвался.

В следующий миг мой собеседник стремительно крутанулся на каблуках, развернувшись прочь от дороги. Я недоумённо посмотрела на него, пытаясь понять причину и этого действия, и его внезапного молчания. Смутно подозревая, в чём она может крыться, внимательнее присмотрелась к всаднику, который уже скакал мимо кладбищенской ограды.

Характерный чёрный плащ из плотного сукна — с длинными рукавами, узким стоячим воротником и отсутствием каких-либо украшений — был более чем узнаваем.

Я озадаченно следила, как незнакомый служитель Инквизиции, прорысив мимо храма, въезжает в Хэйл, чтобы исчезнуть за поворотом деревенской улочки. Вновь посмотрела на мистера Форбидена, который обернулся через плечо, вместе со мной провожая приезжего взглядом.

Недобрым, тяжёлым, почти пугающим взглядом.

— Служитель великого ордена в этом милом местечке, — протянул хозяин Хепберн-парка. — Как интересно.

Я сжала в пальцах тонкую ткань юбки, лихорадочно соображая, что может означать подобная реакция.

Инквизиция уже века хранила наши земли от тёмных сил. В неё входили Охотники, разбиравшиеся со всяческой нечистью, и непосредственно Инквизиторы, охотившиеся на магов-отступников. Форму они носили одну и ту же, но если Охотники всегда были магами, то Инквизиторы — нет: противомагическое оружие мог использовать лишь тот, кто сам не владел магическим даром.

Я не знала, кто сейчас проехал мимо нас, Инквизитор или Охотник.

Но если кто-то стремится скрыть своё лицо от служителя Инквизиции, это в любом случае говорит о многом.

— Вы имеете что-то против Инквизиции, мистер Форбиден? — невинно осведомилась я.

— Мне посчастливилось некогда иметь с ней слишком близкое знакомство. — Хозяин Хепберн-парка коротко поклонился. — Прошу меня простить, мисс Лочестер, но, пожалуй, продолжим беседу в другой раз. И мне, и вам пора готовиться к нашей вечерней танцевальной пытке.

Я наблюдала за тем, как он, вновь перешагнув через кладбищенскую ограду, ловко вспрыгивает на коня.

— Вы хорошо танцуете, мистер Форбиден? — подчиняясь какому-то азартному порыву, задорно спросила я.

Он развернул в мою сторону коня, уже нетерпеливо рывшего землю копытом: животному явно надоело ждать, пока хозяин соизволит продолжить путь.

Лёгкое удивление в разноцветных глазах было для меня лучшим подарком.

— Если хорошо, не танцуйте, — улыбаясь, продолжила я. — Рискуете изменить к лучшему мнение местных дам о вашей скромной персоне и, возможно, даже влюбить в себя парочку, а вы в этом явно не заинтересованы.

Удивление на его лице сменилось неким выражением, больше всего напоминавшим удовлетворение.

— О, не беспокойтесь, — учтиво откликнулся мистер Форбиден. — Если я и буду танцевать этим вечером, то лишь с одной дамой. Её, полагаю, мне можно не опасаться. — Уголок его тонких губ растянула усмешка. — До вечера, мисс Лочестер.

Хлестнул коня — и, сорвавшись с места, помчался по дороге, уводившей прочь от Хэйла.

Я смотрела ему вслед, пока он не исчез на горизонте. Потом, в последний раз взглянув на могилу Элиота, направилась к выходу с кладбища.

Всё любопытнее и любопытнее. Тайны множатся, в отличие от разгадок оных. И я слишком заинтересовалась ими, чтобы отступить.

Я разгадаю твои секреты, «корсар». Я узнаю, что ты скрываешь. Рано или поздно, так или иначе. Пусть это опасный путь — я не отступлюсь.

А пока нас ждёт ещё одна скорая встреча… и, если я правильно понимаю твой характер, этот бал определённо обещает быть интереснее предыдущих.

Глава восьмая,

в которой мистер Форбиден проявляет неожиданные таланты

— О, Ребекка, я так рада за тебя! — восторженно щебетала Эмили Лестер, сестра Джона. — Ты и Том!..

Я кивнула, стараясь удержать на лице маску счастливой невесты, искренне благодарной окружающим за поздравления.

Бал, к моему удовольствию, медленно приближался к концу. Свечи, ярко озарявшие просторный зал, играли отблесками на лепнине бежевых стен. Цветы в вазах, приправлявшие окружающую духоту раздражающей сладостью, трепетали на сквозняке, веявшем из открытого окна. Контрдансы, кадрили, польки и мазурки сменяли друг друга, пары сходились и расходились, сплетая переходами дурманящую танцевальную паутину. Лёгкие шали струйками пёстрого тумана летели за своими хозяйками, кружившимися в изысканных па под звуки флейты и скрипок; от разноцветья фраков и блеска платьев рябило в глазах, узкие рукава жали, корсет, затянутый туже обычного, мешал дышать.

Я танцевала лишь два первых танца — с Томом, — после чего с облегчением позволила ему проводить меня до стула, на котором я и намеревалась провести остаток бала. Слава богам, Том прекрасно помнил о моём равнодушии к танцам, а потому не докучал мне приглашениями, к пущей радости других дам: мой жених был прекрасным партнёром. Остальные мужчины, как всегда, не рвались меня ангажировать, и я могла бы надеяться на относительный покой, если б матушка не поспешила по секрету поведать всем о счастливом событии, приключившемся с её дурнушкой-наследницей. Теперь время от времени мне приходилось принимать поздравления, из которых искренними были совсем немногие.

Сейчас я старательно улыбалась подругам Бланш, которых сестра подвела ко мне. И если Эмили, кажется, действительно радовалась за меня, то вот Элизабет Гринхауз — дочь других наших соседей, некогда тщетно пытавшаяся заинтересовать Тома своей скромной персоной, — явно скрывала за фальшивым восторгом не самые добрые чувства.

— Я всегда говорила, что они будут прекрасной парой, — заявила Бланш.

— Конечно, прекрасной. Лорд Томас столь завидный жених, что своими достоинствами способен скрасить недостатки любой невесты, — промурлыкала Элизабет. — Поздравляю, Бекки.

Её взгляд истекал завистью, точно кислотой.

Я ненавидела это. Ядовитые уколы, жалившие тонким лезвием, облитым мёдом учтивости и прикрытым кружевами приличий. Ненавидела и презирала. Бланш никогда не замечала подобного — по глупости, наивности и доброте, — но я замечала; и я была слишком злым человеком, чтобы игнорировать или прощать подобное. Ничто не доставило бы мне большего удовольствия, чем сбросить свою маску и прямо сказать этой маленькой гадюке всё, что я о ней думаю, однако я не могла этого сделать. Мне не страшно было бы подставить под удар себя — но не репутацию семьи.

Мне претила необходимость унижаться до того, чтобы использовать то же подлое оружие, которым били меня мои оппоненты. Однако все мы жили в мире, навязывающем нам свои правила, и этот мир не прощал ошибок.

— Благодарю, дорогая Лиззи, — чопорно ответила я. — Искренне желаю тебе в скором времени испытать то же счастье, что выпало мне. Благо, тебе будет куда проще подыскать достойную пару… ведь твои достоинства настолько ослепительны, что тебе прекрасно подойдёт человек, который своей невзрачностью будет оттенять их, но не затмевать твоё сияние.

Элизабет, не стирая с губ дежурной улыбки, сузила глаза, но Бланш искренне и звонко рассмеялась:

— О, Бекки, не переживай! Я уверена, нашей очаровательной Лиззи недолго осталось быть незамужней! Она и правда слишком хороша для этого. — Сестра надула губки. — Но ты опять совсем не танцуешь! Бекки, это последний раз, когда мы празднуем мой день рождения под этой крышей, так сделай мне подарок!

— Бланш, ты прекрасно знаешь, что я весьма посредственная…

— Ерунда! Ты прекрасно танцуешь!

— Не думаю, что созерцание моего танца доставит тебе такое уж удовольствие.

— Но я хочу видеть тебя весёлой! Хочу, чтобы у тебя кружилась голова, хочу, чтобы ты улыбалась и смеялась, а не сидела здесь букой! — сестра порывисто взяла меня за руки. — Бекки, ну пожалуйста!

— Бланш…

— Дамы! — Том, подоспевший к месту разговора с двумя товарищами, заставил девушек дружно повернуться к ним. Мой жених одарил меня понимающей улыбкой; глубокий изумрудный цвет его фрака изумительно оттенял зелень глаз. — Понимаю ваше желание поговорить с подругой, но бал предназначен для танцев. Наговориться успеем за ужином. — Он галантно поклонился Элизабет. — Мисс Гринхауз, не подарите ли мне следующий танец?

Та, мигом забыв обо мне, благосклонно протянула ему руку, приятели Тома ангажировали Бланш и Эмили — и, напоследок кинув на меня взгляд, полный заговорщицкой хитрецы, Том увёл надоедливых собеседниц прочь.

Я надеялась, что он различил благодарность, которой был исполнен мой ответный взгляд.

Нет, всё-таки из всех мужчин, что я знала, Том был для меня самой подходящей парой. Действительно, что ещё мне нужно? Он прекрасно понимает и угадывает мои желания, он учтив, нежен и внимателен (тот единственный срыв — не в счёт). Он — жених, о котором большинство юных леди могут только мечтать, и будет таким мужем, который заставит многих завидовать мне. И лорд Чейнз прав: вероятность встретить кого-то, кого я искренне и страстно полюблю и с кем мне не помешают обручиться сословные рамки или другие препятствия, ничтожно мала. Я скользнула взглядом по пёстрой бальной толпе, со странной досадой осознавая, что ищу один неизменно чёрный силуэт.

Из всех мужчин, что я знала…

— Вы не чувствуете себя чудовищем, случайно заявившимся на бал простых смертных, мисс Лочестер?

Голос того, кого я искала, раздался над самым моим ухом, но я не вздрогнула и не обернулась.

— Вы скрываете свой истинный лик под маской, однако стоит вашей маске упасть, и все с криком ужаса побегут от вас, а праздник будет безнадёжно испорчен, — негромко продолжил мистер Форбиден. Я отчётливо представила, как он стоит за спинкой моего стула, скучающе глядя на пары, кружившиеся перед нами, не обращая никакого внимания на гостей вокруг. — Но вы не позволяете ей упасть, притворяясь обычным человеком, таким же, как все вокруг… а в глубине души только и мечтаете о том моменте, когда бал окончится, позволив вам вернуться в своё уютное логово.

Любопытное сравнение. Я бы даже сказала, весьма любопытное.

И весьма многозначительное.

— Если это и так, я здесь не единственное чудовище, — заметила я, чуть повернув голову, глядя на него снизу вверх. — Это немного утешает.

Его улыбка была такой тонкой, что её легко можно было принять за игру света.

Даже на бал он пришёл в чёрном. Впрочем, это был праздничный чёрный: не аскетичный невыразительный цвет, в который облачались жрецы и Инквизиторы, а чёрный цвет аристократов — бархат и шёлк, отливающий блеском воронова крыла. И в этом чёрном хозяин Хепберн-парка смотрелся изящнее и богаче многих почтенных джентльменов, которые предпочли сапфирную синеву или рубиновый багрянец, дополненные золотом и серебром.

За вечер я уже заметила не один заинтересованный или возмущённый взгляд, который устремляли на мистера Форбидена местные дамы. Возмущённый — тех, кто верил слухам и кого приводил в негодование тот факт, что за весь вечер «корсар» так и не удостоил никого хотя бы одним танцем. Заинтересованный — тех, кого такое поведение лишь больше интриговало.

И для кого немаленькое состояние нового соседа вкупе с его неоспоримыми достоинствами явно затмило все видимые и мнимые недостатки.

— Вижу, вы действительно не танцуете, мистер Форбиден. Вняли моему совету?

— Как я и говорил, из всего этого собрания я желал бы пригласить лишь одну даму. Но она не изъявляет особого желания танцевать с кем-либо, а мне претит насилие над прекрасными созданиями.

Я усмехнулась, почему-то вспомнив свою изгрызенную и исцарапанную дверь.

— Уверяю вас, — сказала я вслух, — вы немногое потеряли.

— Позвольте мне самому судить об этом. — Мистер Форбиден бесстрастно склонил голову набок. — Принимаете поздравления, я погляжу. Ваша матушка просто сама не своя от счастья. Быть может, и вас всеобщее восхищение и зависть заставят переменить мнение о грядущем браке.

Он говорил предельно тихо, так, чтобы за бальным шумом его могла расслышать я одна.

— Ни чужое восхищение, ни тем более чья-то зависть меня не прельщают, — так же тихо откликнулась я.

— Жаль. Сомневаюсь, что теперь у вас есть иной выход, кроме выхода к алтарю под руку с лордом Томасом, а при таком раскладе куда приятнее для вас было бы находить в этом удовольствие. Хотя если вам доставляет удовольствие ощущать себя мученицей…

— Я могу разорвать помолвку в любой момент.

— Охотно верю. — Он даже не старался скрыть насмешку в голосе. — В конце концов, нет ни малейшего основания полагать, что ваш благородный жених не сдержит своих клятв.

— Даже если Том нарушит своё слово, мне будет уже всё равно, — упрямо произнесла я. — После разрыва помолвки матушка в любом случае не даст мне спокойной жизни. Если я пойму, что не хочу быть женой Тома, а он не отпустит меня, я сбегу.

— И что будете делать?

— Работать. Я получила хорошее образование. Смогу стать гувернанткой, думаю.

Ответом мне был скептичный смех:

— Недавно прочли книгу мистера Белла, я полагаю?

Я вдруг взглянула на себя его глазами — и, увидев романтичную наивную девочку, не имеющую ни малейшего понятия о реальной жизни и трудностях вольного плавания, судящую о мире лишь по книгам, львиная доля которых посвящалась любовным перипетиям, промолчала.

— Если вы надеетесь, что, став гувернанткой, немедля встретите своего мистера Рочестера, вынужден вас разочаровать. Книга мистера Белла — мрачная сказка о Золушке, что неудивительно, учитывая личность автора. Сказка невесёлая, вдоволь сдобренная жестокой реальностью, ибо боги не расщедрились для героини на добрую фею; но юности, опьянённой любовью, свойственно её не замечать. Лично для меня это сказка в первую очередь благодаря обилию сказочных совпадений… но, как бы там ни было, в действительности из тысячи Золушек дай боги одна получает свой счастливый конец, и лучше не думать о цене, которую она обычно за это платит. В сравнении с этим бедняжка Джейн ещё легко отделалась. — Мистер Форбиден качнул головой. — Если подумать, лорд Томас не так плох. Глядя на него сейчас… Он действительно любит вас. Я готов поверить, что без вас он не мыслит своей жизни, готов поверить, что ради вас он способен отречься от светских условностей и обязанностей, обеспечив вам свободу, без которой вы зачахнете. — Он сощурился. — Но вот его отец… он меня настораживает.

Я посмотрела на лорда Чейнза. Тот, как всегда холодный, внимательно слушал Бланш, уже закончившую танцевать и теперь оживлённо что-то ему объяснявшую.

— Чем же?

— Тем, как он смотрит на вас. Это не взгляд свёкра на любимую невестку.

— Лорд Чейнз не может быть в восторге от этого брака, — безо всякого удивления и сожаления заметила я. — Моё положение и происхождение явно не пристало невесте единственного сына графа Кэрноу.

— Тогда почему он проявляет такую заинтересованность в том, чтобы вы стали будущей леди Чейнз?

Я растерянно провела ладонью по своей юбке, разглаживая несуществующие складки.

Я могла бы сказать, что лорд Чейнз радеет за счастье сына, во имя которого он готов даже смириться с мезальянсом… но сама понимала, насколько глупым будет это утверждение, если дело касается такого человека, как он.

— Вы сами чувствуете подвох, мисс Лочестер. — Мой собеседник, как всегда, безошибочно угадал течение моих мыслей. — Поверьте, я неплохо читаю людей, и тут дело не в предубеждении. Чувства лорда Чейнза к вам явно…

— Ребекка!

Краем глаза уловив движение справа от нас, я повернула голову — и впервые за вечер улыбнулась вполне сердечно:

— Мистер Хэтчер!

Старший офицер хэйлской стражи деликатно пожал мои протянутые руки.

— Ты сегодня обворожительна, — учтиво проговорил он. — Слышал о счастливом событии. Поздравляю.

Мистер Генри Хэтчер был начальником всей стражи Хэйла и нашим дальним родственником. По этой причине он являлся частым и желанным гостем в нашем доме. Я считала его дядюшкой, которого у нас с Бланш не было — братья мамы и отца умерли ещё до нашего рождения. Строгий с виду, мистер Генри был добрейшей души человеком. Ради бала он облачился в синий парадный мундир; эполеты золотились на его широких плечах, благородное лицо пушилось рыжими бакенбардами.

— Мистер Хэтчер, это…

— Мистер Форбиден. Нас уже познакомили. — Взгляд, которым мистер Хэтчер удостоил моего собеседника, был вполне тёплым. — Слышал, вы намедни выручили Ребекку из затруднительного положения. Позвольте поблагодарить вас.

— Что вы, не стоит. — В голосе «корсара» пробилось веселье, понятное только нам двоим. — Согласитесь, было бы фоморски жаль, если б она подхватила простуду и не украсила сегодняшний вечер своим присутствием. Я не мог допустить подобного.

— Ребекка часто увлекается во время своих прогулок. Замечтается и забредает туда, где гуляют одни только фейри, ветер да она со своим конём. Знали бы вы, как часто её родители сетовали мне на это! — мистер Хэтчер с отеческой нежностью коснулся моего плеча. Вдруг посерьёзнел. — К слову, о прогулках. Ребекка, прошу, будь осторожнее. Нам сообщили о беглых каторжниках. В последний раз их видели на дороге неподалёку от Хэйла, они направлялись сюда. Я бы на твоём месте повременил гулять, пока их не поймают.

— Я буду осторожна, — уклончиво ответила я.

Нет уж. Никакие каторжники не заставят меня отказаться от одной из немногих радостей моей жизни. Если кто и захочет на меня напасть, пускай сначала попробует догнать Ветра.

Покосившись на мистера Форбидена, я как бы невзначай спросила:

— Вы знаете, мистер Хэтчер, сегодня я видела в Хэйле служителя Инквизиции. Это вы вызвали его?

Лицо «корсара» осталось совершенно невозмутимым. Он даже не моргнул.

Памятуя о дневном происшествии, мне оставалось лишь восхититься его выдержкой.

— Служитель Инквизиции? — мистер Хэтчер нахмурился. — Впервые об этом слышу.

— Быть может, он прибыл сюда тайно, чтобы расследовать что-то? Кого-то найти… за кем-то проследить?

Взгляд, который я устремила на мистера Форбидена при этих словах, был весьма красноречив — но тот снова никак не отреагировал, а мистер Хэтчер лишь коротко рассмеялся:

— Поверь, Ребекка, если бы он хотел сохранить инкогнито, об этом знал бы я, но не ты. Думаю, он просто был тут проездом, и…

Хрустальный звон заставил нас прервать беседу, чтобы посмотреть в центр зала. Там стояла Бланш, торжественно стучавшая по бокалу серебряной ложечкой, привлекая внимание. За её спиной, к моему удивлению, ждал чего-то лорд Чейнз, со снисходительной усмешкой помешивая колоду карт.

— Дамы и господа! — изрекла Бланш, когда шум разговоров стих, а все взгляды устремились на неё. — Следующий танец — вальс, и я, как именинница, взяла на себя смелость сделать его совершенно особенным. Полагаю, сегодня я имею право на маленькие капризы. — Сестра улыбнулась: очаровательно, как и всё, что она делала. — Этот вальс будут танцевать только четыре девушки: я и три мои дорогие подруги… и пары нам составят четверо самых метких джентльменов из присутствующих в зале.

Я с непониманием следила, как сестра отступает в сторону, а лорд Чейнз, вскинув руку, заставляет четыре карты из колоды взмыть в воздух, зависнув в дальнем конца зала, у самого окна.

Впрочем, следующие слова сестры заставили моё непонимание смениться ужасом.

— Лиззи, Эмили, Бекки, — тон Бланш не терпел возражений, — подойдите ко мне.

О, нет. Нет, нет, нет!

— Я? Вальс? — я беспомощно оглянулась на окружающих. — Нет, право, я…

— Ребекка, негоже отказывать сестре в такой день, да к тому же в подобной приятной мелочи, — укоризненно заметил мистер Хэтчер, подавая мне руку. — Иди.

Мистер Форбиден, глядя на меня, лишь улыбнулся. Странной, непроницаемой, какой-то предвкушающей улыбкой. И, осознав, что поддержки ждать не от кого, а сопротивление бесполезно, я покорно приняла помощь мистера Хэтчера, чтобы встать и проследовать туда, где рядом с Бланш уже ждала счастливая Эмили и надменно вздёрнувшая нос Элизабет. Мать наблюдала за происходящим умилённо, отец — с одобрительным интересом. Сестра явно затеяла это не без их ведома.

— Итак! — когда я приблизилась, торжествующе проговорила Бланш, взяв меня под руку. — Наш дорогой лорд Чейнз милостиво согласился помочь мне устроить это маленькое состязание. У нас есть три прелестные девушки в качестве награды… и я, — скромно добавила Бланш. — У нас есть четыре туза в качестве мишеней. — Она указала на карты — маленькие, наверное, в половину моей ладони. Через ползала, да ещё в неверном свете свечей я едва различала символы мастей, украшавшие их центр: те были не больше моего ногтя, и отсюда я видела лишь разноцветные точки. Кроме этих одиноких значков, на картах не нарисовали больше ничего. — И у нас есть револьвер, который поможет нам определить, кто же удостоится чести ангажировать нас на вальс.

Как раз в этот момент лакей — я и не заметила, как он отлучился — вернулся в зал, неся деревянную шкатулку с папиным револьвером.

— Всё предельно просто, — продолжала Бланш, пока лорд Чейнз, откинув тёмную лакированную крышку, заряжал оружие. — Один туз — одна девушка. Тот, чей выстрел пробьёт центр карты или окажется наиболее близок к нему, выходит победителем. Стрелять могут все желающие, и если вам не улыбнулась удача с одной партнёршей и одной картой, можете испытать её снова со следующей. Прошу не воспринимать поражение серьёзно; в конце концов, это всего лишь игра. Ах, да, и чтобы ничто и никто не пострадал от случайных промахов… милорд?

Лорд Чейнз безо всякого энтузиазма шевельнул рукой.

В воздухе прозрачным маревом задрожал вытянутый купол защитного барьера, обезопасив любопытствующих гостей и стены зала от шальных пуль, отделив их от пустого пространства в центре зала.

— Что ж, стреляем по тузу червей за право танцевать с мисс Гринхауз, — закончила Бланш. — Прошу, джентльмены!

Затея пришлась гостям по душе: полагаю, не столько из-за пламенного желания вальсировать с нами, сколько благодаря возможности продемонстрировать или испытать свою меткость. Один за другим мужчины подходили к указанной точке, чтобы через весь зал попробовать попасть в заветный туз. За возможность танцевать с Элизабет в итоге стреляли пятнадцать человек; впрочем, из них лишь один попал даже не в знак масти, а рядом с ним. Некоторые пробили туз или зацепили его край, остальные же безнадёжно мазали. Уж больно маленькой была мишень, да и далеко не все, в отличие от моего отца, имели большой опыт стрельбы из револьвера. Некоторые не имели его вовсе, так что папа вынужден был встать рядом со стрелками и объяснять, как правильно держать оружие, чтобы не заклинило барабан, а руки не обожгло пороховыми газами.

Револьвер переходил из рук в руки, зал наполнили смешки и отзвуки азартных переговоров, а цветочную духоту сменил приятный по контрасту запах дыма. Те, кто не участвовал, следили за разворачивающимся действом с горячим интересом — кроме мистера Форбидена, скучающе прислонившегося к камину, и лорда Чейнза, который смотрел на стрелков с таким снисхождением, точно перед ним копошились в песочнице дети. Попадая в защитный барьер, пули не отскакивали от магической стены, а тут же со звоном опадали вниз, на паркет. Если же кто-то случайно попадал по соседней карте, та оставалась целёхонькой, лишь окутываясь багровым сиянием. Видимо, лорд Чейнз сотворил защиту и для карт тоже.

Приближения своей очереди я ждала с самыми мрачными чувствами. Мне достался туз пик, последний, и я знала, что немногие будут претендовать на право стрелять в него, а имена этих немногих я могла перечислить прямо сейчас. Кроме того, меня несколько тревожил взгляд тёмных глаз лорда Чейнза, который я периодически ловила на себе.

Возможно, то были лишь мои фантазии, порождённые словами мистера Форбидена, но почему-то в этом взгляде мне отчётливо виделось: «Веселись, девочка, пока можешь».

— Теперь туз пик! — наконец провозгласила Бланш, когда Джон Лестер, донельзя довольный собой, оказался победителем в стрельбе по бубнам, завоевав право танцевать со своей невестой.

Отец, перезарядив оружие, ожидаемо вручил револьвер Тому:

— Не промахнись, — подмигнул он, занимая очередь за моим женихом. — Шанс вальсировать с нашей милой Ребеккой выпадает нечасто.

Взводя курок, Том понимающе усмехнулся в ответ.

К моему удивлению, очередь заняли не только отец да мистер Хэтчер, но и многие другие. Впрочем, я не обманывалась — остальные претенденты не горели желанием вальсировать со мной, просто хотели получить возможность исправить предыдущие промахи.

Но, глядя на мистера Форбидена, снова оставшегося в стороне, наблюдавшего за состязанием так же равнодушно и скучающе, как и до того, я почему-то ощутила глупую обиду.

Отвернувшись, я уставилась в стену, наблюдая, как искажает её магическое марево барьера. В самом деле, с чего я решила, что «корсар» захочет стрелять в этот злосчастный туз? Его слова ровным счётом ничего не значат. Да и, возможно, под единственной дамой, с которой он хотел бы танцевать, подразумевалась совсем не я… а чужой невесте непозволительно желание вальсировать с человеком, в котором она подозревает кровавого убийцу, скрывающегося от Инквизиции.

Том действительно не промахнулся. Его выстрел — первый же — попал почти в самый центр, не пробив знак пик, зато снеся ему хвостик. Отец с мистером Хэтчером проявили поразительное косоглазие, попав в карту, но довольно близко к краю; впрочем, по их добродушным ухмылкам я понимала: оба просто не хотят лишать счастливого жениха возможности вальсировать с невестой, которую иначе было не заставить. Кто-то повторил их успех, кто-то оказался чуть точнее, но не более.

— Превосходно! — когда последний желающий, досадливо разведя руками, вернул револьвер отцу, Бланш счастливо захлопала в ладоши. — Стало быть, победитель…

— Полагаю, рано объявлять победителя, пока счастья не попытал последний претендент.

Слова, которых я ждала — к своему смущению и стыду, — заставили Бланш осечься.

Под взглядами присутствующих, разом притихших, мистер Форбиден неторопливо прошёл через весь зал. Шагнул сквозь барьер, расступившийся перед ним, точно водная завеса: он не пропускал пули, но не людей.

Я сама не понимала, почему по мере приближения «корсара» моё сердце всё сильнее сбивается с ритма.

— Позволите, мистер Лочестер? — осведомился мистер Форбиден, протягивая руку моему отцу.

Тот, помедлив, вложил в неё револьвер, и хозяин Хепберн-парка откинул барабан скупым жестом опытного стрелка. Вытащив пустые гильзы, зачем-то взял ещё два патрона вдобавок к тем, что должны были остаться. Перезарядив оружие, окинул взглядом карты, так и висевшие в воздухе: все — изрешечённые, и все — с целыми, в лучшем случае лишь слегка задетыми символами мастей.

— Милорд, — негромко проговорил мистер Форбиден, — защита уже снята со всех карт, если я не ошибаюсь?

Вокруг зашушукались, но отец Тома молча и бесстрастно кивнул.

Прищурив один глаз, мистер Форбиден взвёл курок.

Всё произошло быстро. Никто не успел опомниться или возразить. Его движения были так стремительны, уверенны и размеренны, что под выстрелы и щелчки взводимого курка, звучавшие в своём собственном чётком ритме, можно было танцевать. И, когда мистер Форбиден опустил револьвер, никто бы теперь не смог ответить, какой масти была любая из четырёх пробитых им карт — с них исчезли и красные, и чёрные знаки.

Все четыре были прострелены точно в центре.

Торжество, которое я испытала в этот момент, вряд ли могло бы напугать кого-то больше, чем меня саму.

Под звон воцарившейся в зале тишины, особенно оглушительной после недавних выстрелов, мистер Форбиден повернулся к ошеломлённому отцу. С лёгким поклоном вернув револьвер хозяину, взглянул на Тома: тот стоял рядом, наблюдая за его действиями почти заворожённо.

— Видимо, вам всё же придётся уступить мне вашу невесту, — небрежно заметил хозяин Хепберн-парка. — Не возражаете, лорд Томас?

Первой, конечно, опомнилась Бланш. Восторженно подпрыгнув на месте, она звонко зааплодировала.

— Браво! — воскликнула сестра; глаза её так и светились тёплыми чувствами, и трудно было поверить, что лишь пару дней назад она отзывалась о мистере Форбидене с недовольством и страхом. — У нас есть абсолютный чемпион!

К бурным аплодисментам, огласившим зал, хозяин Хепберн-парка остался восхитительно равнодушен. Он неотрывно смотрел на Тома, ожидая ответа.

— Что вы, мистер Форбиден, — сдержанно проговорил мой жених. — Позвольте выразить моё восхищение. Вы честно заработали этот танец… единственный.

В ответе сквозил весьма недвусмысленный намёк, но «корсар» только улыбнулся. Более не обращая на Тома никакого внимания, подошёл ко мне и, поклонившись, молча подал руку.

Приняв её, я проследовала за ним к центру зала.

— А я уже думала, вы так и останетесь в стороне, — как можно равнодушнее заметила я, ступая по блестящему паркету.

— О, нет, мисс Лочестер. Разве мог я позволить кому-то отобрать у меня единственный вальс, что вы будете танцевать?

Барьер дрогнул и исчез. Гильзы на полу, подчиняясь мановению руки лорда Чейнза, взмыли в воздух и собрались в урну, уже приготовленную лакеем. Я снова заметила пристальный взгляд потенциального свёкра, устремлённый в мою сторону, но на сей раз трудно было понять, на кого он смотрит — на меня или на моего партнёра.

Следом я заметила поджатые губы матери, озадаченное лицо отца и хмурое — Тома, и предпочла отвернуться.

— Приятно будет знать, что я танцую с тем, кто не любит танцы в той же мере, — заметила я. — Неудобно чувствовать, что не разделяешь чужое удовольствие.

Заложив одну руку за спину, другой мистер Форбиден коснулся моей талии.

— Кто знает, мисс Лочестер. Вдруг и мы с вами наконец поймём, что находят в этом бестолковом занятии все вокруг?

Его разноцветные глаза были ближе, чем когда-либо, его пальцы придерживали меня едва-едва, но при этом — удивительно цепко. И почему-то мне казалось, что это, а вовсе не сквозняк, является причиной моей внезапной дрожи.

Скрипки деликатно и нежно вывели первые аккорды. На шесть восьмых, складывая вальсовый ритм.

Мой партнёр повёл меня вперёд.

Первые фигуры были чинными и неторопливыми. Мы делали шаги и повороты, даже не соприкасаясь руками.

— Жаль, что нас прервали на кладбище, — произнёс мистер Форбиден. Скрипки приглушали его голос для всех, кроме меня. — Полагаю, поговорить с вами о Шекспире было бы весьма любопытно.

— Не думаю, что вы услышали бы из моих уст нечто новое для вас.

— Порой приятно услышать из чужих уст нечто хорошо тебе известное. Особенно если это нечто, близкое тебе самому. Вносит некое разнообразие в привычное одиночество.

— Ощущаете себя одиноким?

— Только не вздумайте меня жалеть, мисс Лочестер. Моё одиночество — верный и приятный товарищ, с которым я давно уже решил связать свою жизнь, о чём ничуть не жалею. Однако иногда приятно побыть и в другой компании.

Сердце как-то неприятно кольнуло.

— Так вы презираете всех женщин?

— Не всех. И ни одной из них не пожелаю пару вроде меня.

Удивительно, но эти недобрые слова заставили исчезнуть призрак подступившей было тоскливой обиды.

Голоса скрипок сливались в трепетную мелодию, мажорную, светлую в своей пронзительности. Мы вскинули руки, делая круг, подняв ладони, но ещё не соединяя их, лишь приблизив друг к другу. Я не чувствовала ни малейшего неудобства — наверное, потому что впервые в жизни думала в танце не о ногах и не о правильности или плавности движений, а только о том, кто легко и уверенно вёл меня по залу, не отрывая взгляда от моего лица.

Я отвечала ему тем же.

— Где вы научились так стрелять, мистер Форбиден?

— Долгая история.

— И страшная, полагаю.

Наши пальцы наконец соединились. Мы сошлись и разошлись, снова и снова, выполняя фигуры следующих четырёх тактов. Меня закружили под рукой, и отдельные огоньки далёких свечей слились в единое сияющее марево; потом, не разнимая ладоней, мы сделали по шагу в разные стороны, развернувшись прочь друг от друга, — лишь для того, чтобы в новом такте сблизиться опять.

Я знала, что где-то рядом танцуют другие пары, знала, что вокруг стоят, глядя на нас, другие гости, но в этот миг не слышала и не замечала больше никого.

— Вас привлекают страшные истории, мисс Лочестер. И страшные люди, — проговорил мистер Форбиден, снова кружа меня под рукой, пока я шла вперёд вальсовым шагом, а мыски моих туфель выплетали по паркету изящные вензеля. — Я понимаю, чем они влекут девочек вроде вас, но, поверьте, эта тропинка опасна.

— А вы страшный человек, мистер Форбиден?

— Со стороны обычно виднее, а мне такого не говорили.

— Ибо те, кто мог бы сказать, смолкали навеки прежде, чем получали такую возможность?

Когда он привлёк меня к себе, чтобы мы наконец полетели по залу в обычном вальсовом повороте, на его губах расцвела широкая улыбка, а в разноцветном взгляде плескался смех.

— Ах, Ребекка. Ребекка, Ребекка. — Хозяин Хепберн-парка неотрывно смотрел в мои глаза, кружа меня так стремительно и легко, что я почти не ощущала паркета под ногами. Я не понимала, что больше туманит мне голову: пьяняще быстрые повороты или прикосновение его пальцев, державших меня уже крепко, почти собственнически. — Да, я страшный человек. Тем более страшный, что вижу дорожку, по которой вы хотите идти сейчас, и не имею ни малейшего желания вас останавливать. Пока вы не зайдёте по ней слишком далеко, по крайней мере. — Он помолчал, точно слушая крещендо скрипок, плавно подводящих музыку к кульминации перед самым завершением. — Но будем считать, этот мир задолжал мне достаточно, чтобы я тоже имел право на маленькие капризы.

Финальные такты и последняя фигура не позволили мне вдаваться в расспросы. Я положила обе руки ему на плечи, обе его ладони сжали мою талию, и он легко, как пушинку, приподнял меня, чуть оторвав от земли, закружив над паркетом. На один томительный миг наши лица оказались недозволенно близко, — и, когда мистер Форбиден опустил меня, позволив вновь коснуться ногами пола, я осознала: впервые за все сегодняшние танцы у меня сбилось дыхание, и вовсе не от усталости.

Те мгновения, что в зале затихало тремоло последнего аккорда, мы смотрели друг на друга. Не спеша отступать, не спеша отпустить.

Когда звуки музыки сменили аплодисменты — всё же расступились, дабы обменяться последними любезностями. Поклоном от него, реверансом от меня.

Что ж, хозяин Хепберн-парка оказался прав. Снова.

Мне действительно впервые в жизни искренне понравилось танцевать.

Я вновь приняла его руку, дабы позволить отвести себя к родителям и Тому. И если матушка казалась странно удивлённой, а отец — странно горделивым, то лицо моего жениха окрашивала не менее странная задумчивость.

— Мисс Лочестер, я понимаю, что моя просьба абсолютно неприлична, однако мне всё же хотелось бы продолжить нашу беседу о пьесах старины Уильяма, — вдруг проговорил мистер Форбиден. Тихо и быстро, явно стараясь успеть высказать желаемое до того, как мы достигнем цели. — Однако в этой блестящей компании вам придётся следить за каждым словом, а мне хотелось бы снова посмотреть на вас в естественной обстановке. Посему предлагаю встретиться на нейтральной территории.

— Где же? — спросила я прежде, чем до меня дошёл весь смысл его слов.

— В поле. Отправляйтесь завтра на конную прогулку по дороге к Хепберн-парку. Я буду ждать вас на ближайшем к нему перекрёстке, в два часа пополудни, и считайте, что на этом ваш долг мне будет окончательно и бесповоротно уплачен. — Его распоряжения были стремительными, сухими и почти безразличными. — Впрочем, если вы наконец надумаете стать благоразумной и благовоспитанной девушкой и откажетесь от моего предложения, я пойму и уважу ваше решение. В конце концов, для благоразумной и благовоспитанной девушки отказ в данном случае — единственно верный ответ.

На раздумье мне остались всего несколько шагов, отделявшие нас от родителей, Тома и Бланш, которую Джон уже подвёл к ним.

Время, за которое мы делали эти несколько шагов, показалось мне безумно долгим и одновременно безумно коротким.

Это действительно была абсолютно неприличная просьба. Родители никогда не дали бы согласия на уединённую прогулку с посторонним мужчиной, особенно когда меня уже объявили чужой невестой… но сбежать на эту прогулку тайно было бы почти грехом. С точки зрения матушки — почти преступлением. И зачем это хозяину Хепберн-парка? Неужели действительно так интересно поговорить со мной о Шекспире?

Если я соглашусь и кто-нибудь прознает об этом… Или, хуже того, никто и никогда не прознает, ибо эта прогулка станет для меня последней.

Однако слабые доводы разума, твердившего мне, что это безумие, уже заглушил знакомый азарт, замешанный на интересе к загадке под названием «мистер Форбиден», бунте против опостылевших мне правил и немножко — предвкушении при мысли, что нас ждёт почти что тайное свидание, которые в книжках всегда казались мне ужасно романтичными.

За последнюю причину мне было стыдно, ибо она являлась донельзя девичьей и глупой, — но уж какая есть.

— Я буду там, — молвила я, прежде чем сделать последний шаг.

Я сказала это, почти не размыкая губ.

Однако, судя по улыбке, с которой мой партнёр наконец подвёл меня к моему жениху, мистер Форбиден меня услышал.

— Возвращаю вашу суженую, милорд Томас, — проговорил он, с поклоном отпустив мою руку.

Тот сдержанно кивнул.

— Тебе понравилось, Бекки! — торжествующе воскликнула Бланш. — Я вижу, я знала!

— А ведь вечно говорит, что не хочет и не умеет вальсировать, — проговорил отец, глядя на меня с гордостью и умилением. — Это было прекрасно, Ребекка.

— Верно, — протянула матушка, смерив моего партнёра взглядом, в сравнении со всеми предыдущими заметно потеплевшим. Я подозревала, что не последнюю роль в этом внезапном повышении температуры сыграли мамины подруги, стоявшие поодаль и созерцавшие меня с некоторым удивлением: признанный гадкий утёнок внезапно продемонстрировал лебединые крылья.

Будем считать, ещё один повод потешить матушкину гордость немного скрасит то, что я собираюсь сделать завтра.

— А вы весьма разносторонне одарены, как я погляжу, мистер Форбиден, — бесстрастно проговорил лорд Чейнз, подступая к нам прежде, чем хозяин Хепберн-парка успел удалиться. — Ваше имя Гэбриэл, я правильно помню?

Тот кивнул в ответ — и пусть лицо «корсара» не изменилось, но в движении мне почудилась некая насторожённость.

— Я не сразу сообразил, когда нас представляли друг ДРУГУ, но… кажется, я уже слышал об одном Гэбриэле Форбидене. — Лорд Чейнз смотрел на него в упор. Прямым, тяжёлым взглядом. — Читал в газетах. С ним была связана одна тёмная история.

Я посмотрела на хозяина Хепберн-парка с изумлением — как и все вокруг, — но тот лишь рассмеялся.

— Полагаю, я знаю, о ком вы говорите, — ответил он небрежно. — Меня часто принимают за того человека, однако он не имеет со мной ничего общего.

— Тёзка и однофамилец, значит? — лорд Чейнз не улыбнулся в ответ. — Что ж, и правда. Вряд ли того Гэбриэла Форбидена заинтересовало бы подобное тихое местечко.

— Судя по тому, что о нём писали, точно нет. — Мистер Форбиден слегка поклонился, даже не взглянув на меня. — Разрешите?

Пока он удалялся прочь из зала, наше семейство дружно провожало его взглядами.

— Что за тёмная история, милорд? — осторожно промурлыкала матушка затем, заинтересованно посмотрев на будущего свата.

— О, ничего особо интересного на самом деле. Это было давно, лет семь назад, в Ландэне. Тот человек обвинялся в неприятных вещах… впрочем, суд его оправдал. Да и вряд ли он действительно может иметь какое-либо отношение к контрабандисту, купившему поместье в глуши. — Казалось, лорд Чейнз рассуждает вслух. — Пустое. Не стоит портить ненужными грязными подробностями праздник нашей очаровательной имениннице. — Под его взглядом Бланш поёжилась. — И не будем больше об этом.

Однако я думала над его словами даже тогда, когда Том повёл меня туда, где на накрытых столах ждали пироги с рыбой и устрицами, белый суп с миндалём, говядина с карри, бараньи отбивные и другие блюда, наполнявшие зал аппетитными ароматами мяса и пряностей. Особенно когда, сев за стол, я нашла взглядом мистера Форбидена, непринуждённо беседовавшего о чём-то с соседями по месту.

Кто же ты, «корсар»? Чего хочешь от меня? И почему рядом с тобой я чувствую то, чего никогда не ощущала прежде?..

Качнув головой, я опустила взгляд в свою тарелку, тщетно стараясь вникнуть в трескотню Эмили и Бланш, хихикавших о чём-то рядом со мной.

Ох, надеюсь, я не зря решилась на это завтрашнее безумство.

Впрочем, если на нашей прогулке мой спутник вдруг возжелает не только разговоров о Шекспире, ему придётся учесть, что я не просто так назвала своего коня Ветром.

Глава девятая,

в которой Ребекку почти укрывает белая вуаль

Солнце нового дня, наконец пробившееся сквозь облака, застало нас с Томом в саду Грейфилда.

Впервые за все последние дни ветер разорвал тучи на лоскутки, сквозь которые проглядывала чистая лазурь. Мы прощались у пруда, и на тёмной ряби вод белым конфетти дрожали цветочные лепестки яблоневой аллеи, принесённые сюда ветром; Том уезжал в Ландэн, чтобы подготовить всё к свадьбе, но обещал вернуться через две недели.

— …Твоя матушка снабдила меня мерками, но мне придётся хорошенько постараться, чтобы платье угодило её взыскательным вкусам. — Том скорчил смешную рожицу, совсем как в детстве, и я прыснула. — Ты, полагаю, с большим удовольствием пошла бы к алтарю хоть в этом. Если, конечно, до алтаря всё же дойдёт. — Он резко посерьёзнел. — Ты ещё не приняла никакого решения?

Помедлив, я качнула головой.

По правде говоря, его отъезд сильно осложнял принятие этого решения. Я как-то не учла, что с этой свадьбой Том не сможет постоянно быть рядом. А я, соответственно, не смогу осторожно прощупать почву, дабы убедиться в серьёзности его самоубийственных намерений… или убедить его, что это сущая глупость.

В ответ на моё движение его взгляд окрасила странная смесь печали и облегчения.

— Если примешь, пока меня не будет, напиши мне. Каким бы оно ни было. — Он помолчал. — Когда ты вальсировала вчера… ты была так прекрасна. Словно светилась изнутри. Никогда раньше не видел тебя такой. — Взяв мои руки в свои, Том пытливо заглянул мне в глаза. — Этот человек, мистер Форбиден… неужели он нравится тебе?

Только этого не хватало: давать моему жениху ответ на вопрос, о котором я и сама боялась думать.

— Я полностью согласна с отцом. Он показался мне весьма интересным собеседником, — сдержанно ответила я, не покривив душой.

Впрочем, от Тома уклончивость моего ответа не укрылась.

— Рад, если только так. — Не отводя взгляда, он крепче сжал мои руки. — Я не имею никакого права указывать тебе. И хотел сказать, что, если ты решишь связать свою жизнь не со мной, я приму любого твоего избранника, но… я не хотел бы, чтобы это был мистер Форбиден.

Я молча смотрела на него.

Надеясь, что мои щёки не заалеют, выдав моё смущение.

— Он не подходит тебе ни по возрасту, ни по положению, — продолжил Том, — и меня пугает одна мысль о том, какими могут быть его намерения по отношению к тебе. А даже если его намерения окажутся благородными, в чём я сильно сомневаюсь, твои родители никогда не дадут согласия на этот брак.

— Том, зачем ты говоришь мне всё это? — не выдержав, сухо осведомилась я. — Я думать не думала о браке или каких-либо отношениях с мистером Форбиденом.

И снова не покривила душой.

Об этом я действительно совершенно не думала.

— Говорю, чтобы ты помнила об этом, если вдруг… впрочем, и в самом деле, что это я. — Том издал короткий смешок. — Ты куда умнее меня, чтобы позволить какому-то проходимцу заморочить себе голову. Просто… будь с ним осторожнее, ладно? — он тяжело вздохнул. — Мне не нравится, как он смотрит на тебя. И то, что отец сказал вчера… Я пытался расспросить его подробнее, но ты же знаешь моего отца.

— Ещё бы. Дай-ка угадаю — это было всё равно что пытаться разговорить могильный камень.

Том рассмеялся вместе со мной:

— Именно.

— Наверное, никогда не забуду, как ты пытал его о причинах стремительного увольнения вашего прежнего управляющего.

К моему удивлению, друг нахмурился.

— Когда это было?

— Ты не помнишь? И у кого из нас двоих девичья память? — я фыркнула. — На последнем балу в честь Имболка.[18] Ты долго ходил кругами вокруг этой темы; я помогала, чем могла. До сих пор придерживаюсь мнения, что после десятилетий верной службы управляющие не начинают воровать просто так; а спешно увольнять их по иной причине, да ещё чтобы они сбегали из особняка под покровом ночи… Но твой отец уходил от ответа, как та форель у Шуберта,[19] на которую ещё не нашёлся свой хитрый рыбак.

Хотя лорд Чейнз скорее сам напоминает того рыбака, добавила я про себя, вспомнив выражение лица графа на вчерашнем балу, с которым он смотрел на меня… и тут же сердито осекла сама себя. Это мистер Форбиден может говорить об отце моего друга всё что угодно: я не должна ни поддаваться провокациям незнакомца, ни позволять ему смущать мои мысли.

Том не ответил. Замерев в растерянном молчании, явно пытаясь мучительно вспомнить то, что было вроде бы не так давно… Глядя в его застывшие, вперившиеся в одну точку, будто остекленевшие глаза, я почувствовала, что мне становится не по себе.

Провалы в памяти? В таком возрасте? Да нет, ерунда.

В конце концов, каждый из нас порой забывает какие-то вещи.

— Впрочем, быть может, в Ландэне лорд Чейнз станет разговорчивее, — небрежно высказалась я, желая перевести тему. — Хотя, право, это не самая важная тема для бесед.

— Даже если он не захочет мне помочь, я попробую сам разузнать что-нибудь о том Гэбриэле Форбидене. Понять, как он связан с нашим новым соседом, — рассеянно произнёс Том. Моргнул — и в его взгляд, к моему облегчению, вернулся живой блеск. — Не верю, что это простое совпадение.

Я постаралась ничем не выказать своей крайней заинтересованности. Лишь бросила:

— Было бы неплохо.

Это и в самом деле было бы неплохо. Я не представляла, как вызнать у хозяина Хепберн-парка ответы на вопросы, которые так меня терзали, — хотя искренне надеялась, что предстоящая прогулка подкинет мне информации к размышлению. Но если Том вдруг узнает нечто важное…

— Сделаю, что в моих силах. В конце концов, мистер Форбиден здорово меня заинтриговал, а его умение обращаться с револьвером и правда меня восхитило. Даже интересно, где и как можно научиться тому же… хотя бы ради того, чтобы когда-нибудь ты подарила мне такой же взгляд, какой вчера подарила ему в тот миг, когда он прострелил последний туз. — Том прижал мою ладонь к губам. Прикрыл глаза. — О, Ребекка. Если ты всё же согласишься стать моей…

В словах — тихих, угасших в судорожном вдохе, — прозвучал какой-то тоскливый трепет, и мне разом сделалось грустно.

Странно. Мы стоим так близко, и его губы касаются моей руки… и эта близость не вызывает во мне и тени того приятного волнения, что дарил вчерашний вальс. Но зачем я сравниваю эти вещи? Том прав во всём, что он сказал про мистера Форбидена. А если вспомнить о тех вещах, в которых я сама подозревала хозяина Хепберн-парка, мои мысли и чувства по отношению к нему покажутся сущим безумством.

Будем надеяться, наше сегодняшнее свидание станет первым и последним. И не по той причине, что я с него не вернусь. Даже если сегодня я ничего не узнаю, разумнее будет просто дождаться возвращения Тома, который наверняка привезёт мне любопытные известия. Я знала своего друга: если он хочет что-то разузнать, то приложит все усилия, чтобы этого добиться.

А потом мы с Томом всё-таки простились, и, проводив его, я отправилась переоблачаться в амазонку… по дороге не забыв заглянуть в ящичек со столовым серебром.

* * *

Когда Ветер прирысил к условленному перекрёстку, нас уже ждали.

— Мисс Лочестер. — Мистер Форбиден, верхом на своём вороном коне, нетерпеливо гарцующем, вежливо приподнял шляпу. Окинул меня взглядом. — Вы всё-таки здесь.

Судя по этому взгляду, увиденное ему понравилось, хотя амазонку я выбрала чёрную, простую и строгую: из практичной шерстяной ткани, с юбкой не слишком пышной и не слишком длинной, чтобы позволить мне спокойно спешиваться без посторонней помощи. Синяя газовая вуаль летела по ветру за моей шляпкой-цилиндром. Я с удовольствием обошлась бы без шляпки — и частенько обходилась, — но сегодня за моими сборами присматривала матушка, а она ни за что не отпустила бы меня, не приведя в вид, подобающий истинной леди.

Знала бы она, что иногда, когда никто не видит, я позволяю себе такую возмутительную вещь, как сидеть в седле на мужской манер, ибо так скакать галопом куда удобнее…

— Я же обещала.

— Женские обещания — слова, брошенные на ветер. Жизнь не раз убедительно мне это доказывала. Впрочем, рад, что вы снова оказываетесь приятным исключением из правил. — Мистер Форбиден резко развернул коня. — Следуйте за мной.

Когда он порысил по дороге, ведущей к лесу рядом с Хепберн-парком, я насторожённо подстегнула Ветра, чтобы поравняться с ним.

— Куда мы?

— В одно любопытное местечко, обнаруженное мной на территории поместья. — Мистер Форбиден указал хлыстом на ели и сосны, подступавшие к особняку, черневшему вдали. — Полагаю, вы нечасто бывали там раньше?

— Нет. Мы были в особняке леди Хепберн пару раз, но наши семейства не слишком близко общались.

— Понимаю. Разница положений, как-никак. Хорошо, что Чейнзов это никогда не смущало. — Мистер Форбиден повернул голову, взглянув на меня с задумчивой хитрецой. — Не находите это интересным?

— Что именно?

— Энигмейл — далеко не лучшее из их поместий, и, насколько я знаю, из всех имений Чейнзов оно дальше всего от Ландэна. Однако большую часть года Чейнзы проводят именно здесь, а ведь у графа Кэрноу должна быть некая веская причина переселиться в подобную глушь… хотя не отрицаю, что они просто могут быть без ума от здешних пейзажей.

Его речи были разумными. Когда-то я даже задавала Тому — ещё маленькому — вопрос, почему всем своим имениям они с отцом предпочитают Энигмейл. Мне смущённо ответили, что графу слишком дороги воспоминания о счастливых днях, которые он провёл тут с супругой, умершей, рожая их единственного наследника, появившегося на свет раньше срока.

Но пересказывать это хозяину Хепберн-парка я не собиралась.

— То же самое можно сказать и о вас, мистер Форбиден, — почти вкрадчиво заметила я вместо этого. — Вы ведь зачем-то купили имение в подобной глуши. И, судя по всему, здешние пейзажи не произвели на вас особого впечатления.

— Нет, — откликнулся тот, ничуть не смутившись. — У меня как раз была веская причина.

— Какая же?

Он только улыбнулся.

Впрочем, я и не ожидала, что всё будет так легко.

— Вы ведь не настолько наивны, мисс Лочестер, чтобы не представлять, чем может обернуться для вас эта прогулка, — мягко произнёс мистер Форбиден, пока наши кони мерили копытами дорогу, грязную после недавних дождей. — Но всё равно согласились. И всё равно приехали. Почему?

Какое-то время я смотрела на быстро приближающийся лес, ощущая некоей помехой нож, притаившийся под юбкой в голенище моего сапога. Обычный серебряный столовый нож, лезвие которого я обернула тряпицей, чтобы не порезаться.

Но об этом рассказывать хозяину Хепберн-парка я, естественно, тоже не собиралась.

Что он имеет в виду? Осуждение семьи и общества? То, от чего берегут невинных дев почтенные матроны? Или?..

Что ж, по крайней мере, он откровенен со мной. Относительно. Эта откровенность немного успокаивала, но одновременно лишь подогревала мой азарт. Если бы он ни слова не сказал о своих намерениях — вполне возможно, что перед въездом в лес я бы просто развернулась и трусливо поскакала домой.

Однако…

— Разве я могла устоять перед соблазном поговорить о Шекспире? — безмятежно улыбнувшись в ответ, откликнулась я.

Он прищурил один глаз. Глядя на меня так, будто снова целился из револьвера.

Под этим взглядом мне сделалось не по себе — но я не отвернулась, надеясь, что сейчас мои глаза выглядят достаточно большими и наивными.

— Вот как, — промолвил мистер Форбиден. Удобнее перехватив хлыст, усмехнулся каким-то своим мыслям. — Что ж, и беседы о Шекспире могут быть весьма… приятными.

Что в усмешке, что в словах мне почудился некий скрытый, смущающий смысл, — и я предпочла не думать, какой именно.

— А где же ваш волк? — спросила я, дабы сменить тему.

— Я взял бы его на эту прогулку, но утром он отправился гулять сам по себе и не успел вернуться домой. — Въезжая под сень елей, мистер Форбиден подстегнул коня. — Теперь не отставайте.

Когда он помчался вперёд, я озадаченно погналась за ним. Впрочем, спустя некоторое время озадаченность исчезла, растворившись в пьянящем, так любимом мною ощущении быстрой скачки. Воздух пах хвоей и влажностью, в солнечных лучах нежная зелень молодых иголок казалась восхитительно яркой и свежей.

Какое-то время мы ещё скакали по дороге. Потом, всё-таки замедлив ход, мистер Форбиден свернул на узкую тропинку, уводившую в чащу.

В чащу…

На миг я ощутила себя героиней сказки про некую девочку, пустившуюся отнести гостинцы больной бабушке.

— Не отставайте, мисс Лочестер, — на миг притормозив, бросил мистер Форбиден через плечо. — Если, конечно, не решили отступить от цели.

В этом я тоже прочла намёк — и, упрямо прикусив губу, направила Ветра на тропу, абсолютно не понимая, что заставляет меня делать это.

Интересно, бабочки чувствуют то же, когда летят на огонь?..

Мы ехали рысью среди сосен и елей по узкой тропе, плавно спускающейся вниз, порой огибая мшистые валуны, пока вдали не послышался шум воды. Вскоре склон стал круче, и тогда деревья расступились: тропа вывела нас к мелкой широкой речке, несущей прозрачные воды по каменным порогам.

— Это та же река, что у нас в Грейфилде? — любуясь солнечными бликами, тающими в её быстром течении, спросила я.

— Да. Однако нам с вами нужно чуть дальше.

Мистер Форбиден направил коня вдоль реки, по её крутому скалистому берегу, поросшему маленькими кривыми ёлочками, изогнувшимися так, что стволы их нависали над самой водой. Мы с Ветром снова порысили следом. Прислушавшись к далёкому шуму, я начала смутно догадываться, что именно мне хотят показать, — и пару минут спустя мы действительно выехали к водопаду.

Он был широким, как и река, срывавшимся с обрыва в небольшое озерцо, примостившееся в подобии полукруглой каменной чаши с отвесными стенами из слоёных скал, окутанной водяной пылью. Там, где сверху падал речной поток, озеро было тёмным и глубоким, но дальше мельчало, снова обращаясь быстрой порожистой рекой. Я подвела Ветра к самому обрыву, с любопытством взглянув вниз, — и отшатнулась. Вроде бы невысокий, водопад явно был не ниже крыши моего родного Грейфилда, и от взгляда вниз сердце неприятно сжалось.

— Белая вуаль, — негромко проговорил мистер Форбиден. — Так его называют. — Он указал хлыстом куда-то вперёд. — Оттуда открывается хороший вид… да и шума меньше.

Я покорно проследовала за ним по тропе, вившейся по самому краю обрыва, глядя, как вода под нами искрится на свету. Никакого спуска вниз я не заметила. Когда мы оказались достаточно далеко от водопада — там, где озеро перетекало в реку, столь мелкую и прозрачную, что я без труда видела крупную гальку на её дне, — мистер Форбиден, остановившись, наконец спешился. Я же, развернув Ветра, взглянула на то, что мы оставили позади. Отсюда видно было, что струи воды сливаются в сплошной поток, действительно похожий на волшебную вуаль из белого газа: плотного и текучего, сотканного из мириада крохотных жидких жемчужин, непрерывно сыпавшихся вниз.

Вдоволь налюбовавшись прекрасным зрелищем, я снова взглянула на моего спутника и обнаружила, что мистер Форбиден уже набросил повод своего коня на ближайшую низкорослую ёлочку, а теперь подошёл ко мне, протягивая руку, предлагая помощь. Он снял шляпу и перчатки, и те лежали на мшистом камне неподалёку, по соседству с его хлыстом.

Вполне естественный и учтивый жест заставил меня насторожённо сжать пальцами поводья.

Стоит мне спешиться…

Стоит сойти с коня, который всегда может унести меня прочь…

— Что с вами, мисс Лочестер? — во взгляде и голосе «корсара» плескалась нескрываемая насмешка. — Никак, вы боитесь меня?

Солнце, скрывшись за тучами, обесцветило краски, сгустив вокруг невыразительную серость.

Наверное, именно эта насмешка заставила меня всё же протянуть руку в ответ. Или странное, почти гипнотическое воздействие этих фоморских разноцветных глаз. Или моя смехотворная уверенность в том, что нож в сапоге действительно сможет меня спасти. Как бы там ни было, я приняла его ладонь и подалась вперёд, чтобы всё-таки спешиться; но, когда я уже почти выскользнула из седла, другая его рука вдруг обвила мою талию. Меня аккуратно сняли с коня и поставили на землю, так легко, точно я ничего не весила… и внезапно мы оказались даже ближе, чем на последних мгновениях вчерашнего вальса.

Только вот сегодня рядом не было никого, кто заставил бы его отступить. И пальцы, придерживавшие меня в собственнических объятиях — куда крепче, чем вчера, — не спешили отпускать.

Я замерла, вскинув голову, чувствуя, как бешено колотится сердце. Мой спутник улыбался, прижимая меня к себе; его глаза были так близко, что я могла разглядеть кружева серебристых светлых разводов на голубой радужке и крапинки зеленоватых — на карей.

И он смотрел на меня взглядом хищника, который, завидев лань, пытается понять, голоден он или нет.

«Пустите», — хотела сказать я.

Слова потерялись где-то на пересохших губах.

Умница, Ребекка. Хотела знать, чего он хочет от тебя? Готова была зайти так далеко, чтобы тебе представилась подобная возможность? Поздравляю, представилась. И как теперь ты достанешь свой нож, куда побежишь с подгибающимися коленями?..

Даже если кто-то захотел бы пройтись по лесной чаще — здесь, рядом с водопадом, за речным шумом никто не услышит мой крик. И Белая вуаль может стать для меня погребальной.

Среди времени, исчезнувшего и растворившегося в плеске воды, среди мгновений, напоенных смятением и размывшихся в бесконечность, мистер Форбиден наконец разомкнул губы.

— Ваш любимый сонет Шекспира, — произнёс он.

Слова обожгли мне щёки — вместе с его дыханием. Они были негромкими и мягкими, в них таилась мурлыкающая хрипотца и бархатная нежность.

Смысл их не сразу дошёл до меня.

— Ваш любимый сонет Шекспира, мисс Лочестер, — не выпуская меня из объятий, повторил мистер Форбиден в ответ на моё изумлённое, недоверчивое молчание. — Прочтите его. Мы ведь приехали сюда говорить о Шекспире, если не ошибаюсь.

Мы стояли в подобии вальсовой позиции — так, словно вот-вот снова закружимся в танце над воздухом и водой: одна его рука сжимает мою, другая лежит на спине… правда, куда ниже, чем положено для вальса.

И объятия наши куда теснее.

Он действительно хочет, чтобы я читала Шекспира? Вместо предсмертной молитвы, надо думать?

«Пустите меня», — снова хотела сказать я — и снова не смогла.

Лучше делать, что он говорит. Усыпить его бдительность. Пока кот не выпускает когти, придерживая пойманную мышь мягкими лапками, но стоит мышке взбрыкнуть, попытаться бежать…

Под его неотрывным взглядом я медленно облизнула сухие губы.

Понимание, что именно я должна прочесть, пришло мгновенно.

— Кто может вред нанесть, но всё же не вредит, — в моём тихом голосе почему-то тоже пробилась хрипотца, — не делает того, о чём лишь говорит…

Вернувшееся солнце полыхнуло в его зрачках жаркими искрами, высветило ярче кружева на радужках. Впрочем, нет, не кружева: острые грани зелёного бриллианта и голубого топаза.

— Кто, возбудив других, холодным остаётся, и на соблазн нейдёт, и злу не поддаётся…

В его глазах растаяли серебристый воздух и бледная морская лазурь, земля цвета жжёного сахара и зелень трав… но взгляд этих глаз был огнём. Пламенем, обжигающим и манящим, приглушённым и сдерживаемым.

Я внезапно осознала, что вовсе не страх подкашивает мне ноги и сбивает дыхание. Опасения диктовал мне разум, но не сердце. А то, что я чувствую… страха в этом было не больше, чем когда ты несёшься вскачь, пытаясь перегнать ветер, или прыгаешь в воду с высоты, или замираешь на качелях в точке перед началом падения. Тот страх, что разливается в крови приятным волнением, пленительным и острым удовольствием риска.

Впрочем, само осознание этого факта должно было бы меня испугать.

— В наследство тот берёт небесные красы…

— И не кладёт даров природы на весы, — вдруг негромко подхватил мистер Форбиден. — Он внешности своей…

— Хозяин, — прошептала я, глядя на него, когда он оборвал фразу выжидающей паузой. — И властитель.

Его улыбку окрасило странное веселье — прежде чем он заговорил вновь, заканчивая катрен:

— Тогда как в большинстве всяк лишь её хранитель.[20] — Он помолчал, словно в раздумьях, глядя на меня так, будто прочёл в моём лице ответ на вопрос, давно его терзавший. — Да… старина Уильям всё же был фоморски мудр.

Пальцы на моей талии скользнули чуть ниже, намёком на ласку…

Прежде чем разжаться.

Выпустив меня из плена своих рук, мистер Форбиден отступил на шаг. Отвернулся.

— Девяносто четвёртый, значит, — изрёк он, подбирая с камня свой хлыст. Из его голоса исчез всякий намёк на мурлыкающие нотки, звучавшие в нём только что. — Мне больше по душе шестьдесят шестой, но о вкусах не спорят. — Стряхнув хвою с соседнего валуна, большого и плоского, словно каменный табурет, мистер Форбиден невозмутимо указал на него, явно предлагая мне сесть. — А вы верны себе, мисс Лочестер. Обычно женщины предпочитают философской лирике стихи, посвящённые любовным терзаниям. Конечно, и вы падки на романтику, но ровно в нужной мере, чтобы не превратиться в того рода инженю, от приторности которых зубы слипаются лучше, чем от ирисок.

Я стояла, пытаясь выровнять дыхание. Обескураженная, растерянная, непонимающая.

Я знала, что мне следует немедленно вспрыгнуть на Ветра и уехать. С точки зрения матушки — предварительно отвесив мистеру Форбидену пощёчину за непристойное поведение. С точки зрения здравого смысла — без этого, ибо пощёчина потенциальному оборотню и кровавому убийце может слишком дорого обойтись.

Но он говорил со мной ровно так, как раньше, и вёл себя так спокойно, словно ничего не произошло.

Так, что впору было думать, будто происходившее минуту назад мне просто померещилось.

— Считаете меня инженю? — почти непроизвольно спросила я.

— Естественно, считаю. И вы достаточно умны, чтобы понимать, что я прав, и достаточно хитры, чтобы порой пытаться казаться наивнее, чем вы есть на самом деле. В действительности вы ещё и сама себе субретка.[21] Это, должно быть, и делает вас такой привлекательной в глазах тех, кто даже сладости предпочитает с перчинкой. — Он указал хлыстом на камень: повелительным, не терпящим возражений жестом. — Присаживайтесь, мисс Лочестер. К слову, об инженю. Вы наградили Ромео весьма красочными эпитетами, и, полагаю, ждать от вас добрых слов о Джульетте или Офелии тоже не стоит.

Я не должна была подчиняться. Я должна была уезжать, прямо сейчас, пока мне предоставили шанс. Я знала это. Особенно учитывая, что ко мне уже вернулись и трезвость мысли, и самообладание.

Но почему-то, привязав Ветра к ближайшей сосне, я подчинилась.

В конце концов, не похоже, что меня привезли сюда для тех целей, о которых я думала. Для осуществления этих целей «корсару» уже предоставили все условия, однако вот она я, живая и невредимая. И пусть коты любят играть с мышками, прежде чем съесть их, — но я полагала, что подобные игры были бы куда интереснее разговоров о Шекспире. Впрочем, если я всё-таки попытаюсь убежать… кто знает, что он предпримет тогда.

Опускаясь на мягкий мох — чуть приподняв юбку, так, чтобы удобнее было быстро выхватить нож, — я сама понимала, насколько жалки оправдания, которыми я прикрываю жгучее нежелание прерывать эту встречу.

Бедная глупышка Ребекка. Слишком смелая, слишком гордая, слишком любопытная, чтобы позволить себе отступить сейчас, когда ты зашла уже так далеко. Вконец заигралась в бабочку, танцующую у открытого огня.

Или увязла в паутине, которой обернулся для тебя этот огонь.

Забавно. Он помог мне сойти с коня, потом я прочла ему сонет — в объятиях, не многим отличающихся от вальсовых. Все эти занятия по отдельности признаны вполне пристойными; однако в сочетании и обстановке, подобным этим…

— Не стоит, — небрежно подтвердила я, в свою очередь стягивая перчатки, наблюдая, как мой собеседник наконец позволяет себе сесть на камень по соседству. — Хотя если Джульетта вполне может удостоиться от меня одобрительных эпитетов, то Офелия, на мой взгляд, жалкое создание.

— Все те девушки, что проливают слёзы над её судьбой, и художники, что вдохновляются её образом для своих картин, с вами не согласились бы.

— А вы?

— Я, к счастью, не девушка и не художник, — заметил мистер Форбиден со смехом. — Вполне естественно, что я нахожу поэзию и красоту в совсем иных вещах. — Положив стек, перчатки и шляпу на колени, он с любопытством подпёр подбородок рукой. — Смерть Офелии — самоубийство или несчастный случай?

— Вы ждёте от меня ответа на вопрос, который вызывает нескончаемые споры вот уже два с половиной столетия?

— Боюсь, ответ мы услышим, лишь если кто-то из магов найдёт способ и смелость пригласить дух старины Уильяма для приятной беседы на спиритическом сеансе. Впрочем, не думаю, что этот смельчак стал бы провозглашать полученный ответ во всеуслышание, ибо ему вряд ли простят подобное святотатство. Так как?

— Не знаю, — честно сказала я, с некоторой досадой понимая, что всё моё недавнее напряжение бесследно исчезло. Не самое лучшее чувство, когда сидишь рядом с тем, в кого в любую минуту может понадобиться вонзить нож. — Я считаю её достаточно глупой и для того, и для другого. Могу только сказать, что умереть вот так случайно было бы совсем уж обидно.

— А что насчёт теории о её беременности от нашего принца датского?

Это было для меня в новинку, но я ответила не задумываясь:

— Нет. Гамлет не вызывает у меня тёплых чувств, однако подлецом он мне не показался.

— Не вызывает тёплых чувств? Как, неужели вы не прониклись его трагедией?

— Мне не близка его одержимость местью, пусть даже окрашенная сомнениями и меланхолией.

— И вы не преклоняетесь перед пылом его сыновьих чувств? — иронично заметил мистер Форбиден. — Может, вы ещё и не считаете месть благородным делом? Но ведь эпоха просвещения уже миновала, а люди во все времена охотно следовали первобытному принципу «око за око».

— Месть может только разрушать, и самого мстителя она разрушает в первую очередь. Деятельность Гамлета привела его к гибели, и за собой в могилу он утянул не только своего коварного дядюшку, но и многих хороших людей, а датский престол в результате перешёл к норвежскому правителю. Вряд ли подобное обращение с отцовским наследием можно считать правильным для кронпринца. — Внимательный взгляд собеседника я встречала спокойно, без всякого смущения. — Месть была его долгом, но Гамлет обязан был действовать тоньше и разумнее, не забывая и о другом своём долге. При текущем раскладе его смерть выглядит абсолютно логичной, не вызывая у меня никаких сожалений, ибо он сам отрезал себе все другие пути.

Когда в устремлённом на меня взгляде мелькнула тень некоего уважения, я ощутила себя куда более польщённой, чем от всех велеречивых комплиментов Тома в свой адрес.

— Не могу не согласиться, — мягко произнёс мистер Форбиден. — А что вы скажете о других мстителях этой печальной истории, о Лаэрте и Фортинбрасе? Они, на ваш взгляд, заслужили свой финал?

И я ответила, а он ответил мне; и солнце медленно клонилось всё ближе к белой вуали падающих вод, пока мы говорили о Гамлете и короле Лире, о Макбете и Кориолане, о Ричарде Третьем и многих других. И в какой-то миг я остро осознала, что хозяин Хепберн-парка — тот, с кем я действительно общаюсь на одном языке, с кем могу говорить обо всём на свете и говорить, что думаю, не подбирая слов, не сковывая себя никакими рамками. Кто, будучи гораздо умнее и мудрее меня, поощряет мою смелость и пытливость моего ума, задавая вопросы, которые мне не задавал и не задал бы никто другой.

Когда в какой-то момент он поднялся с камня, а я, опомнившись, увидела, что лес уже окутывают близящиеся сумерки, ко мне пришло запоздалое понимание: я совершенно забыла и о времени, и о том, зачем в действительности отправилась на эту прогулку.

— Благодарю за беседу, мисс Лочестер, — проговорил мистер Форбиден, протягивая мне руку. — Она действительно вышла весьма приятной. Ваш долг уплачен сполна.

Я вновь принимала её с некоторой опаской, но мои пальцы отпустили сразу же, стоило мне встать на ноги.

— Что ж, вот и всё. — Он надел шляпу и отвернулся, глядя на водопад, поигрывая перчатками, которые не спешил снова натянуть. — Буду скучать по нашим беседам.

— Скучать?.. — спросила я, сама толком не зная, что именно желаю уточнить.

— Скучать. Не думаю, что я буду частым гостем в Грейфилде. А уж в Энигмейле, если вы всё же решитесь стать женой лорда Томаса, и подавно.

Я смотрела на его лицо, внезапно сделавшееся хмурым.

Пока все доводы, которые разум приводил мне и сейчас, и утром — в пользу того, почему это свидание должно стать первым и последним, — забывались в приступе внезапно нахлынувшей тоски.

— Жаль, — тихо произнесла я, не сдержав на губах слово, которое явно стоило бы сдержать.

Услышав это, мистер Форбиден снова посмотрел на меня. Долгим взглядом, в котором на сей раз не было ни улыбки, ни насмешки.

И хищности — тоже.

— Ребекка, поверьте: из всех, кого вы знаете, я — самая неподходящая компания для создания вроде вас, — промолвил он, и в интонации вдруг прорезалась горечь. — Помимо прочих моих недостатков, я старый порочный циник. Который позволил себе любезничать с вами. Который позволил себе стрелять в тот фоморов туз, чтобы отобрать у вашего законного жениха его законный танец. Который позволил себе вытащить вас на эту прогулку, способную вас погубить, и такие мысли, до которых вы при всём старании не сможете додуматься. — Резко отвернувшись, он взял своего коня под уздцы, чтобы повести по узкой тропе обратно к водопаду. — Вот что, мисс Лочестер. Забудьте всё, что я говорил вам о Чейнзах. Выбросите из головы. Вы с Томасом будете хорошей парой, а лорд Чейнз просто по натуре нелюбезен и подозрителен. Желаю вам счастья.

Растерянно отвязав Ветра, явно успевшего заскучать, я проследовала за хозяином Хепберн-парка по краю обрыва над озером.

— Но я не смогу, — зачем-то беспомощно сказала я, на ходу натягивая перчатки. — Если мне будут диктовать условия, которые окажутся мне…

— О, нет. Сможете. Все женщины, в конце концов, не столь различны меж собой. Изнеженные создания, в которых лживость заложена самой природой, ради удобств и роскоши способные смириться с кем и чем угодно, а ради денег и красивых побрякушек — выйти за того, кого вы готовы в лучшем случае терпеть. — Пренебрежение, зазвучавшее в его словах, ошеломило меня в той же степени, что и задело. — Если поначалу вы и попробуете бунтовать, через год-другой уже смиритесь. Следом заведёте себе любовника, который будет вам милее законного супруга. Вы достаточно умны, чтобы стать образцовой женой-изменщицей, которая не позволит никому вытащить на свет скелеты из своих шкафов, а ваш лорд Томас выглядит таким наивным и таким влюблённым, что обманывать его вам не составит труда.

— Я никогда не…

— Правда? — замерев, мистер Форбиден круто развернулся, глядя на меня с таким едким скептицизмом, что мне стало почти больно. — Вы уже сейчас тайком от него сбежали к другому мужчине, обманывая того, чьей женой пообещали стать. И, будь на моём месте кто-то другой… — он ядовито усмехнулся; мы уже подошли к самому водопаду, но его голос без труда перекрывал шум Белой вуали. — Пока причины вашего обмана невинны, но, стоит вам познать грязь и искушения жизни, обманы ваши также станут искушённее. А все ваши разговоры о бунте и побеге — детские грёзы, абсолютно пустые, которые ни к чему не приведут.

Казалось, даже его хлыст не ударил бы меня сильнее.

— Это вы так думаете, — сказала я, пока вместе с обидой во мне стремительно закипала возмущённая ярость, застилавшая глаза, мешавшая думать и дышать.

— Да ну? — хлыст рассёк воздух, указывая на обрыв водопада за моей спиной. — Вас испугала даже эта высота, мисс Лочестер, а ведь прыжок в вольную жизнь куда страшнее и серьёзнее, чем прыжок отсюда. Пусть в душе вы бунтарка и свободолюбивая дикая пташка, однако одновременно остаётесь девочкой-аристократкой, не знавшей нужды. Нежным цветочком, взлелеянным родителями в тепле и уюте. И я ручаюсь, что вы не способны…

Конца фразы я уже не услышала.

Потому что, гневно отшвырнув повод, подобрала юбку — и, стремительно шагнув к обрыву, оттолкнулась от края, прыгая вниз.

Злость заглушила и страх, и негодующие крики здравого смысла. Осталось лишь ощущение падения, от которого захватывало дух. Оно длилось пару томительных секунд, пронизанных каплями воды и солнечными лучами, подаривших свободу полёта: свободу от чувств, свободу от гнева, свободу от странной, болезненной симпатии к тому, кому я никак не должна была симпатизировать. Потом ледяная гладь озера хлестнула меня даже сквозь одежду — и сомкнулась над моей головой. Взмахнув руками, я выплыла наверх, глотнула воздух, но намокшая амазонка вновь потащила меня под воду. Казалось, вместо ткани меня облили тяжёлым металлом.

Прежде чем погрузиться под озёрную поверхность, я успела увидеть, как сверху, отчётливо чернея на фоне белого водопада, ласточкой летит вниз знакомый силуэт.

Одежда и бурное течение близкого водопада тянули ко дну. Вода была такой холодной, что у меня заныли кости; во вкрадчивой, давящей на уши тишине, царившей под водой, я слышала лишь приглушённый рокот «Белой вуали», бьющей по поверхности неподалёку от меня. Отчаянно и упрямо барахтаясь, я всё же вырвалась из мертвенных объятий этой тишины — и немедленно угодила в другие объятия.

— Вы с ума сошли?! — одной рукой мистер Форбиден привлёк меня к себе, другой не прекращая грести. Он казался столь же ошеломлённым, сколь и сердитым. — Вспомнили об Офелии и решили повторить её судьбу?

Я попыталась вырваться из его железной хватки, чтобы плыть самостоятельно, но тщетно. Меня держали слишком крепко, неумолимо и непреклонно увлекая к скалистому берегу. Краем глаза я увидела впереди свою шляпку, сиротливо уплывавшую по реке, струившейся дальше сквозь лес.

Достигнув мелководья, мистер Форбиден встал, опершись ногами на дно. Перед прыжком он успел скинуть сюртук, оставшись в жилете и рубашке, теперь липнущей к телу; чёрный платок, которым он обвязывал шею, висел мокрой тряпкой, брюки, заправленные в высокие сапоги, облепили ноги. Я тоже попыталась встать, но скользкая галька дна и мокрая юбка, сделавшаяся несносно длинной и тяжёлой, в равной мере не позволили мне этого сделать. Впрочем, в следующий миг меня бесцеремонно подхватили на руки. Я уже не сопротивлялась: все силы уходили в крупную дрожь, которой тело пыталось противиться холоду.

Рассекая сапогами прозрачную воду, неведомым образом удерживая равновесие даже со мной на руках, мистер Форбиден вынес меня на берег. Здесь каменные стены, окружавшие озеро, становились ниже, а отвесный обрыв немного отступал от воды, и от слоёных каменных стен озёрную гладь отделяло некое подобие маленького пляжа. Меня усадили на валун, зеленевший мхом на берегу, — и, сев рядом, взяли за плечи, пристально заглянув в глаза.

— Ребекка, зачем вы сделали это? — голос «корсара» был мягким и непонимающим. — Что на вас…

Казалось, этот вопрос заставил прорваться плотину, сдерживавшую всё, что мне хотелось сказать.

— Я ничего не боюсь! — в какой-то детской обиде выкрикнула я ему в лицо. Дёрнулась, но пальцы, лежавшие на моих плечах, были слишком сильны. — Я не лгала Тому! Я не давала ему ни согласия, ни обещаний, и пока наша помолвка — фикция, на которую я согласилась лишь потому, что мне страшно за него! А пока я свободна или хотя бы считаю себя таковой, я имею право видеться и разговаривать с кем хочу, даже с такой сомнительной личностью, как вы, если мне это интересно! Потому что не желаю, чтобы каждой моей встречей, каждым разговором, каждой минутой моей жизни за меня распоряжались посторонние, ведь это моя жизнь! — Я вновь рванулась, яростно и прямо глядя на него. — Я никогда не стала бы лгать тому, кого люблю, но я не люблю Тома, и он знает это. И это не помешает мне стать его женой и родить ему детей, если я пойму, что без меня он погибнет, и я буду верна ему и после свадьбы никогда даже не посмотрю на другого! Не смейте судить, на что я способна, слышите?! Вы ничего обо мне не знаете, ничего, ничего!

Я смолкла, тяжело дыша, пока губы мои дрожали: я и сама не понимала, от обиды или от холода.

Замерла — когда одна его рука, наконец разжавшись, коснулась моего лица.

Бережно и аккуратно мистер Форбиден убрал с моего лица растрепавшиеся волосы, прилипшие к коже мокрыми прядями. На пару мгновений прижал ладонь к моей щеке, глядя на меня, и в этом взгляде читалась странная щемящая нежность.

Будто он смотрел на нечто столь же прекрасное, сколь и хрупкое.

— Теперь знаю немножко больше, — проговорил он вполголоса. Опустив ладонь, поднялся на ноги. — Простите меня, Ребекка. Простите, если сможете. Я не имел никакого права ни вешать на вас чужие грехи, ни говорить то, что я сказал. — Он снова подхватил меня с камня, чтобы понести вдоль берега реки. — Пойдёмте. Надо найти способ вернуться наверх. Будем надеяться, наши кони не успеют убежать.

Я молча прижалась щекой к его мокрому холодному плечу. Позволяя удобнее устроить себя на руках, чувствуя, как бездумье гнева уступает место стыдливому осознанию того, что я сделала… от которого впору было хвататься за голову.

Ну и пусть. Я не дам приписывать себе ни трусость, ни другие вещи, обвинения в которых я не заслужила. И прыжок с водопада — далеко не самое глупое, что я натворила за сегодняшний день.

Я действительно веду себя абсолютно неприлично. Совершенно теряю голову, когда дело касается этого странного человека. Пора положить этому конец, и забыть обо всех моих играх в сыщика — тоже.

Он прав. Отныне мы едва ли будем видеться часто.

Оно и к лучшему.

В конце концов мистер Форбиден всё же нашёл подъём наверх, в том месте, где скалистый склон совсем снизился. Взобравшись на него, хозяин Хепберн-парка понёс меня под сенью елей, в сумерках, за время этого приключения успевших сгуститься, и вскоре мы уже вернулись к тем камням, где совсем недавно мирно беседовали. Оттуда до места, с которого я прыгнула и где теперь лежали на земле вещи «корсара» — сюртук, шляпа, хлыст и перчатки, — было уже совсем близко. Сюртук, сухой и восхитительно тёплый в сравнении с промокшей одеждой, мистер Форбиден незамедлительно набросил мне на плечи; к счастью, кони убрели недалеко, и мы быстро их нашли.

Мой спутник помог мне взобраться на Ветра и, сам вспрыгнув в седло, коротко бросил:

— Едем в Хепберн-парк. Вашей одежде нужно высохнуть, а вам — немедленно согреться.

— Нет, — перехватывая повод поудобнее, устало отрезала я. Стащив с плеч сюртук, кинула предмет одежды её законному владельцу, не замедлившему ловко его поймать. — Я еду домой. До Грейфилда не так уж далеко, Ветер донесёт меня быстро.

— А что скажете родителям? Чем объясните ваш вид?

— Скажу, что Ветер взбрыкнул, и я упала в реку.

— Мисс Лочестер…

— Прощайте, мистер Форбиден, — отрывисто произнесла я, разворачивая коня. — Полагаю, обратную дорогу я найду сама.

Меня остановило мягкое, почти проникновенное:

— Ребекка.

Я не хотела ни останавливаться, ни оборачиваться. И, наверное, не должна была.

Но всё-таки обернулась.

Он пристально смотрел на меня. В угасающем свете весенних сумерек, окрашивавших лес вокруг в сизый и сиреневый, на лице его лежали загадочные тени.

— Я глубоко и незаслуженно оскорбил вас. И если вы не простите меня, я пойму, — проговорил мистер Форбиден. — Но если простите, и вас минует воспаление лёгких, и вы вдруг захотите обсудить со мной что-нибудь ещё… — он помолчал, словно колеблясь. — Завтра буду ждать вас на том же перекрёстке. В то же время.

Ничего не ответив, я подстегнула Ветра, чтобы помчаться вперёд по тропе, пока ещё отчётливо различимой в медленно наступающей тьме.

* * *

Должно быть, бурю в матушкином лице смягчила гордость от мысли, что она распекает будущую супругу будущего графа Кэрноу. Во всяком случае, отчитали меня не так сильно, как можно было ожидать. Да и последствий купания в ледяной воде я не заметила: видимо, всё же своевременно выпила зелье, которое отец когда-то приобрёл у целителя в Ландэне.

И по причине всего этого — а ещё, видимо, моей исключительной глупости, на которую я злилась, но с которой ничего не могла поделать, — на следующий день я сдержанно кивала мистеру Форбидену, подъезжая к треклятому перекрёстку.

— Рад видеть вас в добром здравии, мисс Лочестер. — Меня удостоили насмешливым поклоном. Вдали я заметила белый силуэт, неторопливо двигавшийся среди вересковых полей: на сей раз хозяин Хепберн-парка взял на прогулку своего волка. — Надеюсь, вы снова захватили нож. Не хотелось бы огорчаться при мысли, что ваше благоразумие пострадало после вчерашнего и моя личность вызывает у вас меньше сомнений, чем раньше.

Значит, заметил. Когда и как, не суть важно. Наверное, пока нёс меня вчера, его рука случайно нащупала твёрдую рукоять под юбкой. А может, и ещё раньше…

Впрочем, это ничего не меняет, особенно учитывая, что нож действительно снова прятался в моём сапоге.

— Конечно, — кивнула я с самым невинным и серьёзным видом. — Вдруг мы обнаружим по пути яблоко, которое потребуется разрезать.

— В это время года — разве что символически. Впрочем, символические яблоки и правда то и дело встречаются у нас на пути. — Мистер Форбиден небрежно стегнул коня, направляя его по тропинке к лесу. — В другой раз можете обойтись без ножа. Даже если где-то нас будет поджидать настоящее яблоко, а не те многочисленные вещи, что оно символизирует, с удовольствием уступлю вам его целиком.

Та странная, деликатная, бережная нежность, пробившаяся в нём вчера, бесследно исчезла, уступив место привычной колкости его иронии… однако я уже видела, каким он может быть.

И это заинтриговало меня ещё больше.

— Благодарю. Но, как бы я ни любила яблоки, реальные и символические, мне совестно будет не поделиться, — невозмутимо парировала я. — К тому же предпочитаю есть их дольками.

В ответ хозяин Хепберн-парка улыбнулся. Тонко, с нотками удовольствия и предвкушения.

— Понимаю, — сказал он. — Подобными вещами нужно наслаждаться… не поглощая быстро, но вкушая медленно и со вкусом.

Ты знаешь, что я подозреваю тебя, думала я, глядя на эту улыбку. Наверное, даже знаешь, в чём. А я знаю, что ты знаешь, и знаю, в чём ты можешь быть виновен. Однако тебе представилось уже несколько возможностей сделать со мной всё что угодно — и ты не воспользовался ими. А ещё ты заставил меня прыгнуть в водопад — и прыгнул за мной следом; ты сказал мне ужасные вещи — и извинился за них; ты назначил мне встречу — и пожалел об этом; ты настраивал меня против брака с Томом — и попытался опровергнуть всё, что говорил.

А ещё мне слишком нравятся наши встречи, чтобы я могла так просто отказаться от них или выбросить тебя из головы.

Я не знала, что за игру мы ведём. Знала лишь, что она мне по душе.

И пока я не могла и не хотела её прекращать.

— Итак, возвращаясь к Шекспиру, — молвил мистер Форбиден, и в голосе его зазвучало задумчивое веселье. — Выбираете Генриха Четвёртого, Пятого или Шестого?

Глава десятая,

в которой звучат песни и домыслы

— …Я не в восторге, конечно, что она большую часть времени проводит вне дома и совсем забросила рисование с музицированием, но длительные каждодневные прогулки идут ей на пользу, — довольно разглагольствовала матушка за партией в вист. — Всё лучше, чем чахнуть дома за очередной книгой.

— Да, Ребекка, тебе определённо полезно побольше дышать воздухом, — чинно согласилась миссис Лестер, выкладывая свою карту. — Похорошела, посвежела, прямо-таки сияешь! Ещё бы чуточку пополнеть к тому времени, как Том увезёт тебя в Ландэн…

— Это всё оттого, что у неё скоро свадьба, маменька! — прощебетала Эмили, лучезарно глядя на меня. — Если бы мне суждено было обрести и такого прекрасного мужа, и такое прекрасное поместье, как Энигмейл, да ещё не одно…

— А мне в Энигмейле всегда становилось жутко, — возразила Бланш. — Он такой старый, что в нём наверняка водятся привидения. Хотя Хепберн-парк, несомненно, страшнее.

— Особенно при нынешнем хозяине, — не удержавшись, добавила матушка, покосившись на тот угол, где беседовали мужчины.

Я тоже посмотрела туда. В вист я играть отказалась, но сидела рядом, наблюдая, как играют другие дамы. Мужчины устроились в углу нашей гостиной, разговаривая о чём-то своём. Там были и мой отец, и мистер Лестер, и женишок Бланш, и мистер Хэтчер… и мистер Форбиден, которого папиными стараниями тоже не минуло приглашение в гости.

Как раз в этот миг хозяин Хепберн-парка, точно почуяв мой взгляд, повернул голову. Наши глаза встретились, вынудив меня всеми силами сдерживать смущённую улыбку.

С момента первой встречи у Белой вуали минуло уже десять дней — и каждый из этих десяти дарил мне новую. Каждое утро я твердила себе, что сегодня еду к заветному перекрёстку в последний раз, однако назавтра снова отправлялась туда. Я ни на йоту не приблизилась к разгадке тайны, волновавшей меня: мистер Форбиден всякий раз уходил от ответа на любой вопрос, касающийся его прошлого или причин переезда сюда.

Но, откровенно говоря, я так же ни на йоту об этом не жалела.

— …Может, она просто сбежала с каким-то проходимцем? — донёсся до меня озабоченный голос отца.

Не выдержав, я тихонько поднялась и приблизилась к камину. Там стояли кресла и софа, на которых разместилась мужская половина сегодняшнего дружеского собрания соседей. Они что-то увлечённо обсуждали, и им не мешали даже старания Элизабет, самозабвенно игравшей на рояле очередную популярную мелодию из очередной популярной оперы; пальцы её, порхая по клавишам, блестяще рассыпали музыкальный бисер сложнейших пассажей.

— Я знаю Кэти, — покачал головой мистер Хэтчер. — Это совершенно не в её характере. Нет, боюсь, нам стоит ожидать худшего. Не понимаю, кто и как…

В этот миг он заметил меня — и осёкся.

— Что случилось? — встревоженно проговорила я, беря отца под руку.

Тот смущённо покосился в сторону стола, за которым дамы играли в вист. Видимо, этот разговор не был предназначен для ушей трепетной юной девы.

— Ребекка, не сочтите за грубость, но лучше возвращайтесь к вашим картам, — важно проговорил Джон Лестер, расточая привычный елей своей улыбки. — Мы обсуждаем вещи, которые не пристало слышать прекрасным созданиям с хрупким душевным складом.

— Правда? Тогда вам крупно повезло, что я никогда не славилась ничем из вами перечисленного и можно продолжать беседу без опаски. — Краем глаза заметив усмешку мистера Форбидена, я нетерпеливо взглянула на мистера Хэтчера. — Что произошло?

Начальник хэйлской стражи, колеблясь, посмотрел на отца. Тот хмуро кивнул.

— В Хэйле пропала девушка, — произнёс тогда мистер Хэтчер. — Дочь одного из стражников. Она отправилась спать, а утром её семья обнаружила пустую спальню с раскрытым окном. Ни крови, ни следов борьбы. Ничего.

Во взглядах остальных джентльменов — кроме мистера Форбидена, конечно, — сквозило явное неодобрение того факта, что я всё же слушаю подобный рассказ, но мне было всё равно.

— Может, она в самом деле сбежала?

— При побеге ей действительно удобнее всего было бы покинуть дом через окно — её спальня на первом этаже, — и она явно открыла его сама, изнутри… но все её вещи на месте. Во всяком случае, её мать утверждает именно это. При таком раскладе Кэти должна была уйти из дома в одной ночной рубашке.

Я озадаченно посмотрела на отца.

— Очень странно, — проговорила я. — При подобных обстоятельствах каторжники, о которых вы рассказывали, едва ли могут быть причастны, а кроме них…

И осеклась, удержавшись от того, чтобы посмотреть на мистера Форбидена, опасаясь, что выдам слишком многое этим взглядом.

С момента той, самой первой нашей прогулки мой спутник больше не позволял себе ничего, чего не позволяли бы приличия. Когда мне нужно было спешиться, он снимал меня с седла и потом подсаживал в него, он подавал мне руку, помогая встать… но всегда отпускал сразу же, позволяя себе разве что миг промедления. Изредка я ловила тень нежности в его взгляде, куда чаще — некую двусмысленность в словах, но и только. И хоть нечто внутри меня вскоре начало робко шептать, что мне нечего опасаться, я не теряла бдительности, продолжая исправно брать с собой нож.

Может ли быть, что его внутренний зверь, которого он сдерживал со мной, в итоге проголодался настолько, что решил удовлетворить свой голод в ином месте? Конечно, раскрытое окно и бесследное исчезновение не особо походили на привычки, присущие оборотням. С другой стороны, памятуя, какое воздействие разноцветные глаза мистера Форбидена оказывали на меня, и учитывая, что до недавних пор я встречала оборотней лишь на страницах романов да страшных сказок — впору было поверить, что книги несколько преуменьшали их силы, а в реальности им был подвластен ещё и гипноз, как вампирам.

— Да, у нас тоже нет никаких догадок, кто мог похитить её, если она всё же исчезла не по собственной воле, — тяжело вздохнул мистер Хэтчер, истолковав моё молчание по-своему. — И зачем.

Не выдержав, я всё-таки взглянула на мистера Форбидена. Украдкой, исподлобья.

Лицо его было спокойным, но взгляд показался мне уж слишком задумчивым.

— Полно, мистер Хэтчер, — махнул рукой Джон. — Вам ли не знать, какие женщины плутовки. С девочки сталось бы тайно подготовить к побегу новое платье, в котором её бы никто не узнал. А то, что мать не ведала о её сердечном увлечении, немудрено: девушки порой бывают такие скрытные. — Он кинул влюблённый взгляд в сторону стола, где Бланш как раз счастливо хлопала в ладоши, радуясь не то победе, не то её приближению. — За что люблю мою милую Бланш, так за то, что она вся как на ладони. Чистая, открытая, без капли женского коварства…

— Мы тоже надеемся на побег Кэти, — медленно проговорил мистер Хэтчер. — Пока у нас всё равно нет никаких доказательств обратного. Но если это не так…

— Ребекка! — требовательно воскликнула матушка за моей спиной, решительно прерывая беседу. — Спой нам, будь добра.

Сдержав тоскливый стон, я недобро посмотрела на рояль. Элизабет, как раз окончившая демонстрировать свой талант, грациозно поднялась с банкетки, одарив меня высокомерно-снисходительным взглядом и довольно пакостной усмешкой.

Она не хуже меня знала всю степень моей сомнительной одарённости.

— Матушка, вы же знаете, мои скромные способности не стоят того, чтобы портить ими такой чудный вечер. Песня Бланш или Эмили действительно усладит наш слух, тогда как моё писклявое…

— О, Ребекка, давай без твоих обычных едких увёрток! Бланш тоже сыграет. После тебя. Правда, лилея моя? Ведь скоро вы обе меня покинете, и когда ещё я смогу услышать вашу игру и ваши сладкие голоса! — Потянувшись за платком, мать театрально промокнула глаза. — Мои девочки вот-вот покинут Грейфилд… о, бедное моё сердце! Оно трепещет от счастья за вас, одновременно разрываясь от горя, предчувствуя своё одиночество…

— О, мама, — проворковала Бланш, растрогавшись (в отличие от матушки, вполне искренне). — Не плачь, умоляю!

Я ощутила, что от приторности происходящего мне вот-вот станет дурно, — и отец, явно разделяя мои чувства, стоически вздохнул.

— Ребекка, порадуй мать, — мягко произнёс он, накрыв мою ладонь своей. — Не так уж часто тебя просят сесть за рояль.

— Именно. Ибо это немилосердно по отношению как к инструменту, так и к слуху окружающих.

— Ребекка.

В этом коротком слове я уловила призрак грозных непреклонных ноток, сказавших мне куда больше любой пространной речи, — и опасливо посмотрела на мистера Форбидена.

Уж что-что, а свои сомнительные музыкальные таланты я бы хотела демонстрировать ему меньше всего. Тем более после образцовой певуньи Элизабет, бросавшей на хозяина Хепберн-парка весьма заинтересованные взгляды.

Однако в ответ на мой взгляд «корсар» лишь невозмутимо проговорил:

— Довольно стеснения, мисс Лочестер. Уверен, все присутствующие не меньше меня жаждут услышать вашу песню.

Обречённо опустив голову, я направилась к роялю так медленно, будто вместо него меня ждала дыба или железная дева. Сев, долго устраивалась на тёплом бархатном сидении, оттягивая момент самой пытки. Украдкой отерев ладони о юбку, в высшей степени неторопливо подняла руки, чтобы так же неторопливо опустить их на клавиатуру: ещё не играя, но коснувшись клавиш кончиками пальцев, ощутив шёлковую гладкость белых пластинок, вырезанных из слоновой кости. Мучительно размышляя над тем, что именно спеть, подняла взгляд… и увидела, как мистер Форбиден вышагивает по гостиной рука об руку с Элизабет.

Мило беседуя, они сели прямо напротив рояля. Бок о бок. Элизабет, посмотрев на меня, вполголоса сказала что-то своему соседу — явно очень гаденькое и относящееся к тому, что им сейчас предстояло услышать, — и тот в ответ… тот, подумать только… улыбнулся ей!

Моё бешенство было ледяным, сковывающим сердце, разом изгнавшим и страх, и колебания, и волнение. Мысль, что за песню выбрать, пришла сразу следом за ним.

Наконец погрузившись в упругую глубину клавиш, мои пальцы извлекли из инструмента отрывистую мелодию вступления, балансировавшую на грани колючего стаккато.

— Был серый плащ на небе, но вихрь его сорвал, — яростно запела я, — и тёмных туч лохмотья трепать свирепо стал.

Всегда любила эту песню Шуберта. Особенно потому, что она была короткой.

Но весьма выразительной.

— Вся даль в огне кровавом, и тучи все в огне, и лишь такое утро теперь по сердцу мне!

На высоких нотах мой голос возмущённо дрожал; пальцы, давно не игравшие, казались деревянными, а на быстрых пассажах срывались с нужных клавиш, задевая соседние, но мне не было до этого никакого дела.

Что ж, положение Элизабет не сильно пострадало бы от брака с подобной сомнительной личностью. А уж материальное благополучие, ныне отсутствовавшее, сильно бы приумножилось. Однако, если мистер Форбиден всерьёз настроен любезничать с ней…

Впору думать, что моё мнение о нём было куда более лестным, чем он заслуживал.

— Должно быть, сердце в небе узнало образ свой…

С другой стороны, какое мне дело, с кем он любезничает? Я подозреваю его в том, в чём подозреваю, и при этом ревную? Даже если он решил переключить внимание, которое уделял мне, на неё — всё, что я должна ощутить, так это облегчение и сочувствие к Элизабет. Ведь в следующий раз волк будет рваться в её дверь, а не в мою.

— …То зимний день холодный, то зимний день холодный…

Мои пальцы вывели частую дробь острых диссонансных аккордов.

Да. Всё верно. Все наши встречи, все разговоры были просто встречами и разговорами, ничем большим. Пусть даже мы и говорили обо всём на свете. Мы играли в некую таинственную игру, и эта игра была хороша; но ничем большим, чем игра, наши отношения не могли и не должны были быть. Жаль, конечно, что я так и не узнала его тайну, однако скоро вернётся Том и наверняка расставит всё по местам. А мне не придётся больше рисковать.

Почему же сейчас я понимаю, что за моим бешенством прячется боль?

— …Холодный день и злой![22]

Вторя голосу, пальцы прошлись в последовательности тяжёлых мрачных октав, дополнили их ещё одним пассажем, резавшим слух пронзительностью уменьшённых интервалов, — и, завершив всё минорным аккордом, резко опустились обратно на колени.

— Что за жуткая песня! — воскликнула матушка, когда гостиную огласили аплодисменты. Я не сомневалась, что скорее вежливые, чем искренние, несмотря на их громкость.

— «Бурное утро». Шуберт, цикл «Зимний путь», — сухо сообщила я, прекрасно понимая, что её слова не были вопросом.

— Ребекка, ты же знаешь, как я не люблю подобную агрессивную музыку!

— Это было очаровательно, Бекки, — промурлыкала Элизабет. Наверное, я бы даже порадовалась, что она прервала возмущения матери… если б она не повернулась к своему соседу, с очаровательной улыбкой касаясь ладонью его руки, чуть выше локтя. — Правда, мистер Форбиден? В несовершенстве её исполнения есть своя определённая прелесть. И если бы Бекки больше практиковалась, обязательно добилась бы чего-то действительно достойного, я уверена.

Когда мистер Форбиден кивнул, мне показалось, что кивок этот вонзает в моё сердце раскалённую булавку.

— Вы правы, — проговорил он. — Мисс Лочестер, конечно, не Лист…[23]

Я разомкнула губы, пытаясь выбрать из десятка ядовитых ответов, пришедших мне на ум, один наиболее ядовитый, — однако продолжение фразы заставило меня замереть.

— …но её исполнение, как вы и сказали, обладает неоспоримой прелестью. — Мистер Форбиден взглянул на меня — с той мягкой насмешливостью, к которой я успела привыкнуть, и обратился уже ко мне: — Ваша игра не самая техничная, но в ней есть душа. Ваш голос не обладает должной силой, а интонация его не самая чистая, но он искренен. В вашей песне я услышал и неподдельные эмоции, и истинную страсть. И подобное куда больше впечатляет меня, чем самый прекрасный голос и самое виртуозное исполнение, за которыми не стоит ничего, кроме холода самолюбования. — Ослепительно улыбнувшись обескураженной Элизабет, он галантно, но непреклонно высвободил свою руку из её пальцев, чтобы встать с софы. — Не относится ни к кому из присутствующих, конечно же.

Булавка в моём сердце незамедлительно исчезла.

— Вы слышали самого Листа? — восторженно уточнила Эмили.

— Посчастливилось бывать на его концерте во время моих путешествий.

— О, как я вам завидую!

— Вы, должно быть, очень много странствовали, мистер Форбиден? — спросила Бланш. В её огромных глазах сияло столько детского любопытства и неподдельного восхищения, что Джон посмотрел на хозяина Хепберн-парка уже ревниво. — И, должно быть, много разного видели и слышали в этих странствиях?

Мистер Форбиден, не отводя взгляда, улыбнулся — мне одной; и я невольно улыбнулась в ответ, вновь вспоминая наши встречи у Белой вуали.

Конечно, Шекспир был далеко не единственной темой наших разговоров. Как и другие писатели, хотя мы успели обсудить далеко не одного — и, к моей радости, сошлись даже во взглядах на «Трёх мушкетёров», которых не разделял никто из моего окружения. А вот мистер Форбиден, как и я, считал кардинала абсолютно правым как в своём желании не позволить наглецам-мушкетёрам преступать закон и убивать людей на дуэлях из-за их мелочных обид, так и в стремлении изобличить королеву, являвшуюся изменницей и изменщицей, обманывавшей супруга и чинившей заговоры против его страны. Он жалел Миледи, весьма саркастично относился к благородному графу де Ла Фер, без колебаний решившему вздёрнуть любимую супругу на ближайшем суку без суда и следствия, — и говорил, что Дюма фоморски талантлив, если умудрился написать эту историю так, что читатели в итоге сочувствуют вовсе не тем героям, которым стоило бы сочувствовать на самом деле. Мы говорили о многом, пока сидели у водопада или ехали бок о бок по вересковым полям. И мистер Форбиден много рассказывал о странах, которые ему довелось повидать в своих путешествиях, — а последние годы, как я поняла, он только и делал, что путешествовал. Рассказывал о чудных городах, странных обычаях, чужих людях и фантастических существах, живущих бок о бок с ними, как наши фейри. Рассказывал, как в суровых арктических землях Канады — судьба занесла его даже туда — он нашёл рядом с мёртвой матерью-волчицей нескольких полярных волчат, из которых к тому времени жив был только один. Теперь этот волчонок вырос в красавца-волка, а во время наших бесед лежал у моих ног, иногда тыкаясь холодным носом мне в руку, как собака; и я гладила его загривок, любуясь снежным, с небольшой рыжинкой мехом и пушистым хвостом.

Ещё мистер Форбиден рассказывал о диковинных вещах и изобретениях, которые он повидал в своих странствиях — как по чужим странам, так и по нашей родной. О фотографиях и электрических лампочках, о телегах с электромотором, которые ему показывали в Руссианской империи, и телеграфах, которые уже могли передавать не только текст, но и изображения. О том, что раньше могли творить только маги, а теперь созидали простые смертные.

«Неужели может случиться так, что когда-нибудь нужда в магии отпадёт? — спросила я у него тогда, слушая его со смесью приятного волнения и недоверия. — Если однажды эти изобретения станут доступны каждому…»

«О, нет, — ответили мне. — Я надеюсь, у нас хватит ума не вытеснять магию технологиями, а позволить им мирно идти рука об руку. Тогда наш мир может достичь истинной гармонии… и величия. Но кто знает».

— Да. Я видел и слышал многое, — наконец молвил мистер Форбиден, отвечая Бланш. — И выступление герра Ференца, должен признать, было одной из самых удивительных вещей среди всего этого.

Отец с улыбкой качнул головой:

— Так вы ещё и тонкий музыкальный ценитель, мистер Форбиден? Воистину многогранная личность.

— Вы льстите мне, мистер Лочестер. Ничего подобного.

— Полно. Вы пролили бальзам на душу старика. Я всегда любил игру Ребекки, но, когда твою дочь сравнивают с самим герром Листом, это чего-то да стоит. — Отец мягко махнул рукой в мою сторону. Кажется, он и правда был горд и растроган. — И всё-таки порадуй свою матушку, Ребекка. Исполни что-нибудь… подобрее.

Я не стала упрямиться, покладисто заиграв прелюдию Баха. Одну из тех, что попроще, романтичную, мелодичную и светлую. В конце концов, настроение у меня и правда изрядно улучшилось.

Какая же я глупая. Из одной улыбки, за одну-единственную песню успела придумать себе невесть что.

Это так… по-девичьи.

Я слышала, как гости возобновляют свои разговоры, и это окончательно меня успокоило. Куда проще играть, если знаешь, что тебя особо не слушают.

Впрочем, спустя некоторое время к роялю подступил чёрный силуэт, небрежно облокотившись на лакированную крышку.

— Должен сказать, злые пьесы у вас выходят лучше, — заметил мистер Форбиден. — Больше соответствуют вашей натуре.

— А, может, они просто больше вам по вкусу из-за вашей натуры? — не отрывая взгляда от клавиатуры, откликнулась я, продолжая играть.

— Даже не собираюсь отрицать, но вы не хуже меня знаете, что вы та ещё маленькая злюка. Потому-то мы с вами так и спелись, — в его голосе я услышала улыбку. — К слову, пока вы музицируете, ваши подруги бессовестно пользуются прекрасными творениями Баха в качестве прикрытия, обсуждая «Монаха» Льюиса.[24]

Это всё же заставило меня на миг поднять глаза, немедленно взяв неверную ноту, но зато получив возможность посмотреть на Бланш, Эмили и Лиззи. Те о чём-то оживлённо шушукались, сидя рядышком на софе и периодически воровато косясь на своих родительниц, затеявших новую партию в вист.

Да уж, если б матушка услышала, о чём они говорят…

— Не понимаю, как можно обсуждать подобную вульгарную, отвратительную и грязную вещь, — бросила я, вновь устремив взгляд на клавиши, старательно извлекая пальцами нежные мажорные переливы звуков, похожие на арфовые.

— Как? Вы называете таковой книгу, которая пришлась по вкусу самому маркизу де Саду?

— Это тоже многое говорит о предмете обсуждения.

— Бедняжка Ребекка. Боюсь, вы ничего не смыслите ни в литературе, ни в развлечениях. Пока вы тайком читали Шекспира, размышляя о хитросплетениях его интриг и коварстве его злодеев, они хранили под подушкой Льюиса, и разум их увлекали совсем иные мечтания. Пока вы проводите время в скучных беседах со мной, они обсуждают подоплёку любовных похождений сладострастного священника, включающих в себя изнасилование, сатанизм, инцест, убийства и разлагающиеся тела новорождённых детей, что куда увлекательнее.

— Благодарю, но я всё же предпочту поскучать.

— Однако вам ведь нравятся романы о призраках и прочей нечисти. И, готов поспорить, вы не раз мечтали стать героиней одного из них. Мрачные тайны, зловещие замки, кровавые убийства… всё лучше серых обыденных будней среди вашего скучного семейства, которые так вам опостылели. Скажете, нет?

Он снова смеялся надо мной. Впрочем, смех его не оскорблял меня. То ли потому, что его насмешки надо мной носили оттенок ласкового подтрунивания, но не обычного цинизма по отношению ко всему и вся. То ли потому, что я прекрасно осознавала его правоту.

Ведь я понимала, что именно сходство со страшной сказкой, окрашивавшее нашу с ним игру, делало её такой привлекательной для меня.

— Романы романам рознь. И, может, однажды мне ещё доведётся побыть героиней подобной истории, — заметила я невзначай. — Реальная жизнь порой оказывается куда удивительнее романов… и страшнее.

Мистер Форбиден усмехнулся, слушая, как истаивают последние ноты прелюдии.

— Поверьте, мисс Лочестер, в действительности оказаться в центре подобных событий несладко. — Он подал мне руку, приглашая подняться из-за инструмента. — И в настоящем страхе нет ничего романтичного.

Я охотно позволила проводить себя до ближайшего кресла. Прищур Элизабет, внимательно следившей за нами, заставил меня ощутить капельку некоего злорадного удовлетворения и куда больше досады на себя за подобное чувство.

Потом мы ещё какое-то время слушали ангельский голосок Бланш, распевающей милые романсы о любви. Вскоре, однако, вечер подошёл к концу. Кто-то собрался уезжать, кто-то — идти в предназначенные им на ночь комнаты, однако прежде мистер Форбиден неожиданно пригласил всех присутствующих завтра же встретиться снова, но в Хепберн-парке.

— Эту старую развалину так давно не оглашали отзвуки бесед благородных джентльменов и голосов прелестных леди. — На этих словах «корсар» чарующе улыбнулся матушке, и та невольно зарделась, поправляя причёску. — Буду счастлив отужинать в вашей компании. И, конечно, ночь вы тоже проведёте там. Должны же вы получить возможность проверить, действительно ли в Хепберн-парке водятся привидения, а эти негодники, как известно, проявляют себя исключительно в мрачные полуночные часы.

Это вызвало взбудораженные перешептывания у девушек и заинтригованные — у женщин, а также благосклонные кивки мужчин, не замедливших ответить согласием. Как я поняла, после стрельбы по тузам почти все они прониклись к мистеру Форбидену глубоким уважением; а кто не проникся, тот просто был не прочь погостить в шикарном поместье и полюбопытствовать, как же там обустроился новый сосед.

— Прекрасно. — Мистер Форбиден перевёл взгляд на меня. — Тогда увидимся завтра в моей скромной обители.

Только я могла прочесть в этой фразе не просто обыденные слова, брошенные в качестве прощания, а подразумевавшееся под ними «встречи на перекрёстке не будет».

Что ж, печально. Впрочем, не так, как если бы завтра наша встреча вовсе не состоялась. К тому же теперь я получу возможность относительно вольготно осмотреться в Хепберн-парке, чего мне давно хотелось.

Когда мистер Форбиден благополучно отбыл, я вдруг поняла, что до приезда Рэйчел осталось совсем немного времени, и с её появлением мне уже не удастся выехать на прогулку одной. Забавно… ещё две недели назад мысль о её приезде вызывала у меня радость, а теперь — досаду. Ещё две недели назад я воспринимала её визит как нечто приятное, а теперь — как помеху.

А там и Том вернётся, заставив готовиться к свадьбе и вновь думать о решении, которое я должна принять…

Впрочем, текущее положение вещей всё равно не могло длиться вечно. Рано или поздно что-то должно было положить нашим встречам конец, и это правильно. Но до всего этого у меня ещё было время; время, дарившее мне свободу, время, которое я могла посвящать влекущей тайне мистера Форбидена.

И, лёжа тем вечером в постели, готовясь заснуть, я с предвкушением думала, сколько же скелетов отыщется в пыльных шкафах Хепберн-парка.

Глава одиннадцатая,

в которой Ребекка блуждает в лабиринте

На следующий день, сидя в экипаже и глядя на приближающийся Хепберн-парк, я слушала восторженное щебетание Бланш, которая гадала, встретим ли мы ночью привидение покойного лорда Хепберна и его предков.

Хепберн-парк строили всего в два этажа, однако над его зубчатой крышей тут и там возвышались готические башенки. Кроме того, правое крыло особняка вершила уже полноценная высокая башня, увенчанная смотровой площадкой. Там-то радушный хозяин и выделил гостям комнаты, в которых им предстояло скоротать грядущую ночь. Приехали все, кроме мистера Хэтчера: тот ещё вчера сказал, что прибудет, лишь если ему позволит работа, так что никто не удивился. Я немного опасалась, как посторонние воспримут Лорда, однако волка нигде не было видно. Наверное, снова ушёл в лес охотиться.

Когда все собрались, мы отобедали в громадной столовой — за таким столом, что с одного конца было плохо видно другой, — и после еды, весьма вкусной и даже изысканной, нам любезно показали особняк. Дамы восторженно ахали, оценивая тонкие узоры на персидских коврах, искусную рисовку картин и прочие дорогие безделушки, скрашивавшие мрачные интерьеры больших комнат, тёмных даже днём; а напоследок нас завели на ту самую смотровую площадку, с которой открывался впечатляющий вид на лес и поля, убегавшие за горизонт. У самых наших ног расстилался сад Хепберн-парка: зелёный и ухоженный, созданный в помпезном стиле, с чёткой симметрией дорожек и клумб, фонтанов и древесных аллей. Я не слишком любила подобное, мне больше по душе был некий творческий беспорядок, царивший в саду родного Грейфилда… но зато я с удивлением обнаружила внизу огромный лабиринт, расползшийся между клумбами вязью хитро сплетённых зелёных стен. Пока остальные восторгались красотами вокруг, я нашла взглядом путь сквозь него и попыталась запомнить последовательность поворотов.

Это пригодилось мне, когда после осмотра особняка нам предложили осмотреть сад.

Обнаружив лабиринт, девушки немедля загорелись желанием его пройти. Это мы и попытались сделать, разделившись по парам и начав с разных концов: Бланш с Лиззи, я с Эмили. Сперва мы шли довольно бойко, но потом от трескотни моей спутницы я сбилась со счёта, и, уткнувшись в тупик пять раз кряду, мы махнули рукой и вернулись обратно ко входу.

Выводить Бланш с Лиззи и вовсе пришлось мистеру Форбидену. В какой-то момент девушки вконец запутались и начали жалобно кричать, призывая кого-нибудь на помощь. В итоге Лиззи покинула зелёные коридоры, весьма убедительно изображая полуобморочное состояние, позволившее ей опереться на руку хозяина лабиринта и томно прильнуть к нему, дабы не упасть. И хоть мистер Форбиден не замедлил сдать её на руки ахающей матери — с усмешкой ещё саркастичнее обычного, — Элизабет потом не преминула небрежно заметить, что хозяин Хепберн-парка явно проявляет к её скромной персоне некое особое внимание, и она порядком смущена и даже не знает, что об этом думать.

Так прошло время до ужина. После кто-то захотел сыграть в карты, кто-то — в бильярд, а кто-то предпочёл шарады. И я сидела за карточным столом, пытаясь разделить общее веселье, но всё больше понимая, что меня оно лишь раздражает, и я не променяла бы единственную нашу встречу у водопада хоть на десять подобных вечеров. Там мы были настоящими, там мы обсуждали настоящие вещи: религию и политику, изобретения и философские веяния, прошлое и дерзкие догадки о будущем… Один наш разговор особенно запомнился мне.

«Человек всё-таки весьма зловредное создание, — проговорил мистер Форбиден тогда. Мы уже возвращались от Белой вуали, но шли по вересковым полям пешком, ведя коней под уздцы. — Фейри владели этими землями до нас, однако вот они мы. Люди, вытеснившие самых могущественных представителей Сказочного Народа в Дивную Страну. Те, что остались, предпочли создать свои поселения и жить там, но не терпеть страх и недружелюбие, обитая рядом с людьми. А будь они такими же отсталыми и беспомощными, как несчастные индейцы… — кончиком хлыста он метко сбил верхушку чертополоха, мимо которого мы проходили. — Мне жаль вас, мисс Лочестер. Вы родились немножко не в то время. Сейчас женщины и фейри — бесправные существа, однако за их права уже начинают бороться, и я надеюсь на закате жизни ещё увидеть плоды этой борьбы».

«И вы думаете, когда-нибудь что-нибудь изменится? — горько спросила я, глядя на Лорда, бежавшего рядом со своим хозяином. — Все эти рамки, стены между сословиями, правила приличия… по-моему, сейчас они жёстче, чем когда-либо, и я не вижу света на горизонте, способного разогнать эти тучи».

«Это агония умирающего, мисс Лочестер. Последние и потому особо отчаянные попытки цепляться за жизнь. Вы же видите, что происходит… мир стоит на пороге великих перемен, но общество боится их. Будущее наступает стремительнее, чем когда-либо, но люди пытаются удержать прошлое. Удержать то, что имеют, ставшее таким уютным и привычным. Однако те же сословные рамки мало-помалу стираются… боюсь, правда, даже если формально они исчезнут, то из людских умов уйдут ещё не скоро. Как и текущие взгляды о роли, предназначении и обязанностях женщин. Но помяните моё слово: пройдёт какая-то сотня лет, и девушки получат возможность работать юристами или стражниками наравне с мужчинами, дети знати и простолюдинов смогут вместе сидеть за школьной партой, и даже деревенские жители будут кланяться одному лишь королю. Если, конечно, монархию к тому времени ещё не свергнут».

«Ну, это уже совсем выдумки!»

«Отчего же? Один раз уже пытались».

«И результат нам известен».

«История нас рассудит, — пожал плечами мистер Форбиден, прежде чем насмешливо пропеть: — Боги, храните королеву!»

Я даже сейчас улыбнулась, вспоминая об этом. То были настоящие разговоры, а здесь… здесь я видела только блестящие фантики, пёстрые обёртки, прикрывающие суть всех присутствующих.

И именно это я вынуждена была наблюдать большую часть своей жизни.

— Давайте сыграем в прятки! — внезапно азартно предложила Бланш, которой шарады явно успели надоесть. — Я так соскучилась по пряткам, а Хепберн-парк подходит для этого как нельзя лучше! Здесь столько комнат, таинственных закоулков, огромных шкафов… вы ведь разрешите, мистер Форбиден, правда?

«Корсар» улыбнулся, глядя на мою сестру так, будто перед ним было нечто крайне бестолковое, но маленькое и умилительное. Вроде котёнка, неуверенно шагающего на нетвёрдых ещё лапках, мотая большой головой и жалобно попискивая.

— И вы не боитесь того, что можете найти в этих шкафах, мисс Бланш? — спросил он. — Вдруг я прячу там тела своих жён, а каждое утро сбриваю синюю бороду?

Бланш звонко засмеялась:

— Что за глупости, мистер Форбиден! Вы такой славный, а я уже слишком взрослая, чтобы верить во всякие глупые сказочки, которыми пугают детей.

— Смешать бы вас с вашей сестрой, и вышла бы идеально благоразумная женщина, — хмыкнул хозяин Хепберн-парка. Вздохнул. — Полагаю, это было бы негостеприимно с моей стороны — отказывать гостье в подобном безобидном капризе.

Конечно же, с наибольшим энтузиазмом к затее отнеслись юные барышни. Матушка заявила, что уже слишком стара для подобных развлечений, джентльмены по большей части отшутились, что рискуют застрять даже в таких просторных шкафах, каковыми являются здешние, — но Бланш упросила участвовать и Джона с отцом, и самого мистера Форбидена… и меня. В итоге решили, что девушки будут прятаться, а мужчины — искать.

— Разбейтесь по парам, — велела матушка, наблюдавшая за происходящим со снисходительной улыбкой. — Пускай Бланш снова идёт с Элизабет, а Ребекка…

— Нет, — отрезала я, понимая, что не вынесу нового уединения с болтушкой Эмили. Мне хватило и лабиринта. — В конце концов, у нас трое водящих. Стало быть, и мы должны спрятаться в трёх разных местах.

— Ребекка, как можно? — возмущённо воскликнула мать. — Юные девушки будут сидеть совсем одни в тёмной комнате или, ещё лучше, в шкафу?! Вы же умрёте от страха!

— Я боюсь темноты, — жалобно проговорила Эмили, глядя на меня с мольбой.

— Зато я не боюсь, — безжалостно откликнулась я.

— А вдруг здесь всё-таки водятся привидения?!

— Ничего страшного, — проговорила Элизабет, старательно придав своему голосу великодушно-мужественное выражение. — Пускай Эмили прячется с Бланш. Я пойду одна, как и Ребекка.

— Лиззи, дорогая моя! — вскинулась миссис Гринхауз. — Я буду волноваться, как ты там!

— Не волнуйся, мама, — трагически возвестила Элизабет. — Я не боюсь ни тёмных шкафов, ни призраков.

«А ещё хочу, чтобы меня, такую смелую и такую беззащитную, на грани обморока обнаружил мистер Форбиден, и сделаю для этого всё возможное», — мысленно добавила я продолжение фразы. Чудесный ведь выйдет момент… а, может, и повод скомпрометировать гостеприимного хозяина.

Видимо, именно последнее послужило причиной того, что на том мы и порешили.

Мужчины остались в гостиной, давая нам пять минут форы. Мы выбежали за дверь, и на этом наши пути разошлись: Эмили с Бланш побежали наверх, Элизабет — в сторону башни для гостей, я же направилась в холл, через который можно было выйти в другие части дома.

Прятки. Что ж, всё веселее, чем сидеть в гостиной. Можно было бы воспользоваться случаем, дабы поискать нечто интересное… но, учитывая, что кто-то в это время будет искать меня, я, пожалуй, отложу своё расследование до ночи, когда моё местонахождение точно никого не заинтересует. Поэтому сейчас я тихонько открыла входные двери, чтобы выскользнуть в сад — и, посмеиваясь, направилась к лабиринту по дорожкам, залитым сиянием почти полной луны.

Пусть играют, сколько хотят. Я лучше попробую снова сделать то, чего мне действительно хочется. Весенняя ночь была прохладной, и в лёгком платье я мигом озябла, но не настолько, чтобы это вынудило меня вернуться.

Вступая в лабиринт, я вспомнила последовательность, которую заучивала на крыше. Считая повороты, пошла вперёд по гравию, легонько шуршащему под ногами.

Направо. Пропустить два.

Глупенькая Элизабет. Пускай мистер Форбиден и проявляет по отношению к соседям любезность, которой даже я от него не ожидала, но я сильно сомневаюсь, что «корсара» действительно так уж волнует их мнение о его скромной персоне. Скорее он играет с ними так же, как со мной.

Налево. Пропустить один.

Даже при самом худшем раскладе хозяину Хепберн-парка будет абсолютно всё равно, что там о нём судачат. Не говоря уж о том, что Элизабет в подобном случае пострадает куда сильнее. Одно дело нувориш-контрабандист, который обесчестил кого-то и не женился, другое — добропорядочная девушка, которая это позволила. Мистер Форбиден будет и дальше беспечально жить волком-одиночкой, а вот Лиззи весьма желательно выйти замуж, и удачно. С подмоченной репутацией же сделать это будет очень непросто.

Налево. Пропустить три…

В этот миг я и услышала позади себя чужие шаги.

Они были лёгкими, неторопливыми, но неуклонными. Они почти вторили моим, и дорожки лабиринта откликались на них рассыпчатым шелестом.

Они были совсем недалеко… а мне ярко и отчётливо вспомнился сон, который я видела в вечер знакомства с мистером Форбиденом.

Ночь. Лабиринт. Волк…

Сердце, пропустив удар, забилось сильнее — и, сама толком не понимая почему, я ускорила шаг.

Направо. Пропустить один.

Кто покинул дом и пошёл в лабиринт за мной? Тот, о ком я думаю? И если да, как он меня нашёл — и зачем?..

Направо. Пропустить два… или три? Преследователь сбил меня с мыслей, вынудив снова забыть затверженный путь. Решив, что всё-таки два, я скрылась за очередным поворотом; прислушалась к шагам, звучавшим определённо ближе, чем раньше, но не побежала. Во тьме высокие стены, сплетённые мелкой листвой и причудливо изогнутыми ветвями, казались серыми, повороты — сплошь одинаковыми, и третий из них завёл меня в тупик. Немедленно развернувшись — под размеренный аккомпанемент шагов кого-то, настигающего меня, — я вернулась назад, чтобы выбрать ДРУГУЮ дорогу, но и тут вскоре уткнулась в глухую стену.

Когда я повернулась, бежать было уже поздно.

Мистер Форбиден стоял прямо напротив меня, перекрывая путь к выходу. Стоял на другом конце длинного ответвления, оказавшегося ловушкой, и лицо его размывал ночной мрак.

— А, мисс Лочестер, — молвил он мягко. — Вот я вас и поймал.

И медленно двинулся вперёд.

Я почему-то попятилась, прижавшись спиной к зелёной стене, отрезавшей возможность отступления. Сглотнула, смягчив горло, пересохшее от участившегося вдруг дыхания.

Видимо, сон мой всё-таки был вещим…

— Смотрю, вам понравился мой лабиринт, — произнёс мистер Форбиден. — А вы непослушная девочка. Любите играть не по правилам.

В его голосе я вдруг вновь уловила те мурлыкающие проникновенные нотки, с которыми он когда-то велел мне читать Шекспира — и ощутила, как в прохладной ночи мне почему-то становится жарко.

— А вы — выслеживать меня, видимо, — сказала я, беспомощно глядя, как расстояние между нами неумолимо сокращается.

А ведь теперь при мне нет ножа. И даже если б был, смогла бы я пустить его в дело?

Захотела бы?..

— Просто я слишком хорошо представляю ваш образ мыслей. — Шуршание гравия под ногами отмеряло его шаги; они были выверенными и лёгкими, точно тихий стук метронома. — А из всех, кого я мог искать, вы самая интересная… участница.

— Мнится мне, вы хотели сказать «жертва». Или «добыча».

— Да вам никак нравится в своих мыслях примерять на себя красный капюшончик?

— Лишь если вам по душе примерять шкуру большого злого волка.

Он не сбился с шага. Лишь улыбнулся, подступив уже так близко, что я отчётливо видела его лицо.

— Неужели любительница страшных сказок так и не поняла, что маленьким девочкам не стоит гулять в одиночку? И убегать из дома в темноту, где таится много опасностей? Вы делаете это непозволительно часто.

— Я уже говорила. Я не боюсь темноты.

Он наконец замер. Рядом: нас разделял только шаг. Во тьме глаза его выцвели, утратили обычную разницу, но пляшущие в них искры я видела совершенно отчётливо — и поняла, что снова теряюсь в его взгляде. Тёплом, глубоком, манящем бархатной чернотой… чернотой мрака, дарящего забвение сладкого сна.

Вечного сна.

— Напрасно. Вот она, — темнота. Вот он я, который, поверьте, может быть весьма опасен, — он уже почти шептал. — И что вы будете делать теперь, мисс Лочестер? Куда побежите, если ваша смерть опалит вас своим ледяным дыханием?

Я прикрыла глаза: в странной обречённости, сама не зная, почему не пытаюсь бежать или кричать.

Широко распахнула — когда прикосновение к моему лицу заставило меня вздрогнуть, точно от пощёчины.

Его прохладные пальцы скользили по коже медленно, осторожно. Они откинули растрепавшиеся волосы с моего лба, бережно заправили за ухо непослушный локон — и двинулись от виска к скуле, едва касаясь. Потом — ниже: нежным туше — по щеке, дразнящей лаской — по шее, прежде чем цепко поддеть подбородок. Заставили вскинуть голову, чтобы их обладатель мог снова вглядеться в мои глаза так пристально, будто искал в них ответ на неведомый мне вопрос.

Я должна была хлестнуть его по руке. Должна была ударить его и бежать, пресечь все вольности, пока те не зашли слишком далеко. Его касания были приятны, они разливали в крови мучительно-сладкое тепло, которого я никогда не испытывала прежде, — недозволенная реакция, почти пугавшая меня… но мысль о том, что эти же ласковые пальцы могут скользнуть к вырезу платья, пугала меня совершенно точно.

И, прекрасно понимая, что происходит и может произойти, — я всё ещё не бежала. И не кричала.

Он не перейдёт черту. Он не поддастся порыву, которому когда-то поддался Том, не сделает ничего, что я не хочу или к чему не готова. Это было безумием, но откуда-то я знала это, и знала совершенно точно.

Или просто верила настолько, что это казалось мне знанием.

Но, похоже, это и было тем ответом, что он искал.

— Вы не боитесь меня, — произнёс «корсар» наконец.

Не спрашивая — утверждая.

— Нет.

Мой ответ прозвучал приглушённо и хрипло, на грани выдоха и шёпота.

— И снова напрасно. — Он улыбнулся, но эта улыбка отчего-то была невесёлой. Отвёл пальцы, высвобождая мой подбородок, опустил руку — и мне вдруг снова стало холодно. — Когда я говорил про опасность, я не шутил. Вы не бежите от того, от кого бежали очень многие.

— Правда? Чем же вы так опасны?

Он не ответил.

Лишь улыбка его померкла.

— Вы поражаете меня, Ребекка, — сказал он затем. — Я знаю, что вы видите мою тень. Вы не готовы поддаться ни мне, ни ей, вы брали с собой нож, намереваясь ей противостоять. Но она и правда вас не пугает — вы просто… учитываете её существование. Вы, вчерашний ребёнок… — он помолчал. Чуть отвернулся, глядя теперь не на меня, а в темноту. — Впрочем, может, в этом всё дело. Вы слишком юны, чтобы в полной мере понимать: этого стоит бояться.

Я облизнула губы.

Спроси, шепнуло что-то внутри меня. Спроси сейчас.

Спроси то, о чем тебе так хочется спросить…

— Мистер Форбиден, — проговорила я, кое-как выталкивая слова сквозь сухое горло. — Скажите… я права, когда думаю, что вы…

Он посмотрел на меня — и окончание фразы замерло на языке.

Я не могла это произнести. Потому что это прозвучало бы слишком прямо и слишком глупо. Потому что я боялась услышать ответ. И, смолкнув, я отвела взгляд, но чужие пальцы уже коснулись моего лица: большой — линии подбородка, остальные — щеки. Они легли на кожу мягко, но непреклонно, заставив меня повернуть голову, снова взглянув на хозяина лабиринта.

— Да, Ребекка? — спросил он, держа моё лицо в своей ладони.

В голосе его пробились какие-то странные шелестящие нотки — словно обманчиво ласковый шелест сонных маков, ядовитых и пьянящих, — и я сглотнула, вновь увязая в тёмном дурмане его взгляда.

Спроси…

— …Когда думаю, что вам приходилось убивать? — всё же прошептали мои губы.

Заветное слово «оборотень» они произнести так и не решились. Ну и пусть. Правдивого ответа на этот вопрос мне будет вполне достаточно.

«Корсар» долго смотрел на меня. Затем, не опуская руки, сделал последний шаг, разделявший нас.

Когда другая его ладонь легла на мою талию, притягивая ближе, меня пробила мелкая дрожь.

— А если я отвечу «да», вы наконец-то испугаетесь и побежите? — его тонкие губы оказались так близко от моих, что выдохи, с которыми он произносил слова, обжигали меня почти поцелуями. — Если узнаете, что за спиной у меня прошлое, полное крови, что я видел вещи, которые вашим невинным глазкам лучше не видеть никогда, и делал то, о чём вам лучше вовек не слышать… — он прищурил глаза, заполнившие собой всё, что я видела. — Скажите, Ребекка, вы отвернётесь от меня?

Я, не мигая, смотрела во тьму, манившую меня, плещущуюся в его зрачках.

Это и есть ответ? Вернее сказать, признание? Если и так — вопреки ожиданиям, оно меня не испугало.

Испугало меня другое: правда, которую я остро и отчётливо осознала.

Которую озвучила миг спустя.

— Нет, — тихо, очень тихо ответила я. — Не отвернусь.

Ещё секунду он, щурясь, смотрел на меня. Ладонь, лежавшая на моей щеке, дрогнула, палец, до того придерживавший подбородок, скользнул по приоткрытым губам… прежде чем «корсар» отвёл руку, чтобы миг спустя коснуться ею моего затылка. Неумолимые пальцы зарылись мне в волосы, и когда хозяин Хепберн-парка с силой, почти рывком привлёк меня к себе, заставляя прижаться к нему всем телом, я вновь закрыла глаза: теряя равновесие вместе с самообладанием, не в силах дышать. Да и не желая.

Зачем я ступила на эту тропинку? Зачем делала всё, что делала? Зачем затеяла эту игру, зачем позволила себе так увлечься человеком, который может оказаться не человеком даже? Зачем позволила себе почувствовать то, что чувствую, к тому, союз с кем для меня невозможен?

Бедный мотылёк, давно уже опаливший крылья, не заметив этого, так долго путавший полёт и падение…

Я ждала поцелуя, но он просто обнял меня. Держа так крепко, что в любой момент, казалось, мог переломить. Мои губы коснулись его плеча: чёрного жилета, прохладного и шёлкового, совсем как его пальцы, тоже пахшие горькой сладостью миндаля, полыни и вереска.

Зато его губы коснулись моего уха. Лёгким, почти невесомым поцелуем, заставившим меня вдохнуть так резко, что я почти закашлялась.

— Глупая девочка, — прошептал «корсар», и в этом глухом шёпоте вместо страсти я услышала внезапную горечь. Помолчал. — А я — глупец втройне.

Зарылся носом в завитки каштановых локонов у моего виска, глубоко, прерывисто вдохнул… и, отстранившись так же резко, как до этого обнял, подхватил меня под руку прежде, чем я начала падать.

— Некоторым секретам всё же лучше оставаться секретами, — произнёс мистер Форбиден негромко и бесстрастно. — Пойдёмте, мисс Лочестер. Нам лучше вернуться до того, как все поймут, что наше отсутствие — не игра.

Он повлёк меня к выходу. Такой спокойный, будто лишь пару мгновений назад нашёл меня, а потом любезно предложил вывести из лабиринта: ничего более. И это заставило меня испытать уже знакомое чувство — что всё, происходившее последние минуты, было только сном. Ярким, цветным… нереальным.

Может, так оно и есть, думала я, пока мы молча и быстро шагали сквозь ночь, возвращаясь в особняк тёмными дорожками лабиринта. Может, ничего этого действительно не было. Ни разговора, ни объятий, ни ласк. И впредь я буду думать именно так. Так нужно думать: ведь это будет проще и лучше для всех.

Да. Теперь, когда мы чинно идём под руку, — всё правильно. Теперь, когда мы лишь учтивый хозяин и его юная гостья, — всё так, как и должно быть.

Отчего же сейчас во мне такая пустота и боль, еще недавно бывшая теплом?

Глава двенадцатая,

в которой мы следуем за белым волком

Все давно уже разошлись по своим комнатам, и я, раздевшись, сидела на постели, потерянно расчёсывая волосы механическими, неживыми движениями, когда в мою спальню вдруг проскользнула Бланш.

Её вид вывел меня из оцепенения, в котором я пребывала.

— Ты с ума сошла? — воскликнула я; сестра была в одной ночной рубашке, как и я, лишь шаль набросила сверху. — В таком виде шла по коридору?

— Кто бы говорил! — Бланш, хихикая, села на край кровати, на резных столбиках которой покоился тёмный бархатный балдахин. — Можно подумать, тебе дозволительно всё время нарушать правила, а мне ни разочка нельзя.

— Так хочешь выслушивать от матушки то же, что регулярно выслушиваю я?

— Ты же ей не скажешь, а больше она никак не узнает, — безмятежно ответила сестра. Взглянув в окно, за которым разливала свой серебряный свет почти круглая луна, резко посерьёзнела: — Ты ведь не пойдёшь искать привидений, Бекки?

Я невольно улыбнулась, даже несмотря на невесёлые мысли, вихрившиеся в моей идущей кругом голове:

— А ты хотела пойти со мной?

— Нет. Вернее, днём хотела, а теперь не хочу. И желала убедиться, что ты не пойдёшь. — Бланш, поёжившись, плотнее закуталась в шаль. — Просто… мне кажется, они и правда могут здесь обитать. Не хочу, чтобы с тобой что-то случилось. Ты ведь не пойдёшь, правда?

Вздохнув, я погладила сестру по волосам, рассыпавшимся по её плечам витыми золотыми нитями. Сама того не зная, Бланш задала мне вопрос, мучивший меня с тех пор, как я пересекла порог этой спальни.

Остаток вечера после возвращения из лабиринта прошёл для меня словно в тумане. Я смутно помнила, как мистер Форбиден объявил, что нашёл меня в одной из комнат, и как я сидела в углу, не слыша никого и ничего, думая обо всём, что произошло, и обо всём, что я услышала.

Могла ли я считать его слова признанием? Или же нет? Я понимала, что часть меня отчаянно хочет верить в последнее: что всё сказанное им на самом деле не имело к нему отношения, что то были лишь отвлечённые вопросы, которыми мистер Форбиден хотел испытать мои чувства… Но другая часть — та же, что вынудила меня в лабиринте задать свой собственный треклятый вопрос, — шептала мне «L’amour est aveugle».[25] И чем больше я верила этому шёпоту, убеждавшему меня, что я занимаюсь самообманом, тем больше меркло во мне желание обследовать Хепберн-парк, ещё утром занимавшее все мои мысли.

Нет, я не верила, что найду в особняке привидений. Но верила, что могу обнаружить нечто куда страшнее. Доказательство того, что все мои опасения — правда.

И что я буду делать, получив их, я не знала.

— Не волнуйся, Бланш. Не пойду, — произнесла я.

Сестра с облегчением кивнула. Потом безо всякого перехода заявила:

— Мистер Форбиден, оказывается, такой славный! И совсем не страшный. Мне хотелось бы, чтобы он был нашим дядей. — Её голос звучал застенчиво и немножко мечтательно. — Всегда хотела дядюшку, который бы нянчил нас с тобой и развлекал папу. Папе ведь не хватает в Грейфилде мужской компании, раз мы с тобой обе уродились девочками… — Она вдруг нахмурилась. — Но я не могу понять, как Лиззи могла увлечься мистером Форбиденом. Он же старый!

Я отвернулась, чтобы Бланш не увидела выражения моего лица:

— Не такой уж и старый.

К счастью, мой голос прозвучал достаточно небрежно.

— Ну, ему же никак не меньше сорока!

— Сорок — это ещё далеко не старость. И выглядит он очень моложаво. К тому же, боюсь, Лиззи интересует в первую очередь не сам мистер Форбиден, а всё, что к нему прилагается.

— Бекки! Как ты можешь так говорить? — укоризненно воскликнула Бланш. — Разве Лиззи, наша Лиззи, может быть расчётливой и корыстной?!

Я скосила взгляд в её сторону — чтобы увидеть большие синие глаза, в которых плескалась та невинная наивность, к коей я так и не привыкла за минувшие семнадцать лет.

— Нет, конечно, — мирно произнесла я. — Действительно, глупость сказала.

Бланш удовлетворённо улыбнулась, и эту улыбку внезапно окрасила хитреца.

— А тебе он нравится, Бекки? — без обиняков поинтересовалась она, стараясь пытливо заглянуть мне в глаза.

Подобная бесцеремонность в подобной ситуации вызвала у меня смутное желание швырнуть в сестру подушку и велеть убираться вон, но я лишь произнесла, стараясь, чтобы голос не дрогнул:

— С чего ты взяла?

— Мне так кажется, — Бланш с восхитительным простодушием пожала плечами. — Я же знаю, что тебе не нравится Том. А вот с мистером Форбиденом ты, похоже, неплохо ладишь. Как вы танцевали тогда! — в её глазах загорелся воодушевлённый огонёк. — А как он стрелял по тем тузам ради тебя, ах! И он похвалил твоё пение! Я так была рада и благодарна ему, когда он сделал это… Всегда считала, что матушка незаслуженно тебя обижает и, если бы ты больше занималась, ты бы пела не хуже меня, а то и лучше. — Бланш вздохнула. — Жалко, что он такой старый… и контрабандист, и не знатный. Тогда, если бы он нравился тебе, а ты ему, родители могли бы отдать тебя за него замуж, и ты стала бы хозяйкой Хепберн-парка и всех этих богатств…

— Бланш, — очень ровно произнесла я, выразительно потерев глаза, — мне кажется, нам всё-таки пора спать.

— Ой, конечно! Прости, я совсем забылась со своей болтовнёй, а ведь сегодня был такой утомительный день. — Сестра тут же вспорхнула с постели торопливой птичкой. — Спокойной ночи!

Я смотрела, как она покидает комнату, аккуратно прикрывая за собой дверь. Потом, задув свечу, нырнула под одеяло: свернувшись калачиком в постели, устремив неподвижный взгляд в окно, расплескивавшее лунный свет по узорчатому ковру.

Хозяйка Хепберн-парка. Смешно. Но ведь Бланш снова попала в яблочко, сама того не зная.

Нравится ли мне мистер Форбиден? Глупо и дальше скрывать от самой себя, что да. И до такой степени, что впору испугаться.

Нравлюсь ли ему я? Судя по тому, что произошло в лабиринте… но если он любит меня, то должен просить моей руки, верно? Он ведь знает, что наша помолвка с Томом — фикция, что в действительности моя рука и моё сердце свободны. Конечно, родители никогда не согласились бы на этот брак: одно дело — принимать любезного нувориша в своём доме и нанести ему ответный визит, и совсем другое — отдать ему в жёны свою дочь. Но он ведь даже не касался этого вопроса.

А с другой стороны… если он действительно оборотень, о каком браке может идти речь?

Я закрыла глаза, кожей чувствуя прохладу одеяла. Конечно, в кровать клали грелку, но даже это не помогло до конца справиться с леденящим холодом Хепберн-парка.

Если он оборотень, это объясняет всё. Все его слова. Всё его поведение. Ведь он не хуже — лучше меня понимает, какой опасности оборотень подвергает любую женщину рядом с собой. Я хотела бы найти другое объяснение всему, что видела и слышала, но не могла. И вместо того, чтобы сейчас искать последние доказательства того, что все мои догадки были правдивы, я лежу здесь и надеюсь заснуть.

Ибо убедиться, что тот, кого я ждала и кого полюбила, — оборотень, было бы слишком страшно.

Я не боялась мистера Форбидена. Лишь ощущала некоторое презрение к себе при мысли, что убийца Элиота не вызывает у меня отвращения. Но я боялась того, что подобная правда делала отношения между нами невозможными. Ведь счастливых историй о любви к оборотню я не встречала, и их близких всегда ждал весьма прискорбный конец. А даже если б я согласилась жить на пороховой бочке, готовой в любой момент взорваться подо мной, не согласился бы он.

Нет… я проведу эту ночь здесь, в своей спальне. Сделаю вид, что ничего не было. И у нас будет ещё несколько дней, прежде чем вернётся Том с какими-нибудь известиями. Правда, если известия эти будут такими, что отрицать ужасную правду сделается невозможным — или же Тому, напротив, не удастся узнать ничего, а между тем до намеченной свадьбы останется совсем немного времени… нет, не хочу думать об этом. Просто не хочу.

Пусть я поступаю малодушно, но пока у меня ещё есть возможность, я хочу насладиться этим полётом падения. Ещё несколькими нашими встречами. Ещё несколькими нашими разговорами. Побыть маленькой глупой девочкой, которая закрывает глаза ладошками и верит, что от этого все чудовища исчезнут.

И поэтому, укрывшись одеялом почти с головой, я отвернулась от окна и, отдавшись во власть царившей в комнате тьмы, всё же уснула.

Меня пробудило неясное, но тревожащее ощущение. Несколько мгновений я лежала, пытаясь разобраться, что именно ощущаю, пока не поняла: моё лицо овевает сквозняк, отсутствовавший, когда я засыпала.

А ещё — ощупывает чей-то пристальный взгляд.

Осторожно, стараясь ничем не выдать своего пробуждения, я чуть приподняла ресницы.

Я лежала на боку, повернувшись к двери, — так что мне отчётливо видна была и эта дверь, теперь приоткрытая, и тот, кто застыл на пороге, держа в руках свечу, осторожно прикрыв её ладонью. Мистер Форбиден смотрел на меня, пока огонёк, пляшущий меж его пальцев, бросал тени на его лицо, играя золотыми отблесками в глазах… и взгляд этих глаз окрашивала некая нехорошая задумчивость.

Будто их обладатель сейчас пребывал в тяжёлых раздумьях на тему, сможет ли он не совершить нечто, чего совершать не следует.

Я наблюдала, как он наблюдает за мной. Почти физически чувствуя разноцветный взгляд, скользивший по моему лицу, по рукам, лежавшим поверх одеяла, и пальцам, которые я во сне по-детски прижала к приоткрытым губам. Наблюдала, тщательно стараясь дышать ровно и глубоко, несмотря на участившийся пульс, подделываясь под мерное дыхание спящего. Вдыхая, уловила, что сквозняк веет отзвуками резкого, странно знакомого аромата — и сообразила, что так пах абсент, бутылку которого отец держал в своём кабинете.

Мистер Форбиден… пил?

Что он здесь делает? И что сделаю я, если он всё-таки войдёт?..

В этот миг хозяин Хепберн-парка сделал шаг назад, отступая во тьму коридора. Мне почудилось, что при движении он покачнулся, но шаг его был осторожным и абсолютно неслышным. Опустив ладонь, взялся за круглую медную ручку — и медленно, без единого звука прикрыл дверь, вновь оставляя меня в тишине и темноте.

Некоторое время я лежала, глядя туда, где он только что был: уже широко раскрытыми глазами. Не выдержав, вскочила и метнулась к двери, но когда открыла её, в тёмном коридоре не видно было даже отблеска его свечи.

Я застыла, где стояла, пытаясь понять, что мне делать. Ночь лишала зрения, обостряя слух — и я слышала, как холодная тьма Хепберн-парка встречает меня шелестом ветра, скрипами и шорохами, похожими на призрачный шёпот. Щурясь, я вгляделась во мрак, привыкая к нему, начиная различать очертания предметов…

Неожиданное прикосновение к ноге заставило меня дёрнуться, едва не вскрикнув.

Как выяснилось, это был всего-навсего Лорд, в знак приветствия ткнувшийся белой мордой мне в колено, — но лихорадочное биение моего сердца унялось ещё нескоро.

— Привет, — прошептала я с облегчением. Протянув руку, погладила волка по светлой шерсти между ушами и зачем-то спросила: — Где твой хозяин, не знаешь?

Лорд вскинул голову, глядя на меня, ластясь к моей ладони. Потом, скользнув вперёд, порысил куда-то, бесшумно перебирая когтистыми лапами по ковровой дорожке. Я следила, как он удаляется прочь, — мои глаза уже привыкли к темноте, слабо рассеиваемой лунным светом из окон, — но в конце коридора, у лестницы, ведущей наверх, Лорд замер и оглянулся, вопросительно глядя на меня.

Хочет, чтобы я шла за ним?..

Я посмотрела на приоткрытую комнату, звавшую меня обратно, манившую безопасностью покинутой постели. Ещё секунду колебалась.

Всего секунду.

Затем коснулась пальцами медной ручки — и, решительно прикрыв дверь, быстро двинулась по тёмному коридору, следуя за белым волком.

Лестница была так темна, что подниматься приходилось на ощупь. Прежде чем сделать шаг, я осторожно находила ногой каждую ступеньку; одна моя рука скользила по стене, отделанной деревянными панелями, пока другая придерживала полы ночной рубашки. Во мраке за спиной мне чудились отзвуки, шёпоты, чужие шаги, вновь заставлявшие сердце бешено колотиться, — но, замирая и прислушиваясь, я не слышала ничего. И правда впору было верить, что Хепберн-парк полон призраков…

К счастью, долго подъём не продлился. Вскоре Лорд вывел меня в другой коридор, располагавшийся двумя этажами выше того, откуда мы пришли, и после лестничной тьмы лунный свет показался мне ярким, точно пламя. Коридор был знакомым, в его конце я заметила проход на другую лестницу, выводившую к смотровой площадке. Белой тенью скользнув мимо картин и гобеленов, пылившихся на стенах, волк поддел лапой дверь одной из комнат — и, когда та поддалась, я поняла, что она была приоткрыта.

В последний раз оглянувшись на меня, Лорд исчез за порогом.

Коротко выдохнув, я на цыпочках приблизилась к двери, чтобы украдкой заглянуть внутрь.

Комната почти ничем не отличалась от той, что я покинула. Когда-то это явно была просто ещё одна спальня, но теперь её использовали скорее как склад: тут и там стояли чемоданы и сундуки, запертые тяжёлыми навесными замками. Те самые сундуки, о которых когда-то говорила Бланш? Полные золота и драгоценностей? Должен же где-то всякий уважающий себя корсар хранить награбленные сокровища…

Я ожидала увидеть мистера Форбидена, но внутри никого не было. А вот беспорядок — был. Шторы отдёрнули, и луна освещала картину в золочёной раме, которая стояла на полу, прислоненная к изножью кровати, и пустую бутылку, валявшуюся подле нее. Рядом с бутылкой стояла маленькая деревянная шкатулка с откинутой крышкой, вокруг белели разбросанные письма, а чуть поодаль валялась ленточка, некогда наверняка связывавшая бумажные листки в аккуратную стопку. Один из сундуков был отперт, и теперь Лорд безмятежно лежал у него, косясь на меня.

Поразмыслив, я воровато вступила внутрь. Поморщилась от запаха абсента, разлитого в воздухе. Думая о том, что уважающему себя корсару больше пристало бы пить ром, приблизилась к картине.

Это был портрет. Женщины, молодой и прекрасной. Рыжие локоны ниспадали на покатые плечи, грациозную шею украшала бархотка с изумрудом, пышный бюст обрамляло зелёное кружево вечернего платья; я машинально отметила, что такой фасон давно уже вышел из моды. Даже на портрете, неверно освещённом лунным сиянием, в выражении тёмных глаз незнакомки светился интеллект, а в улыбке — лукавство.

Она была обворожительно красива. Не чета мне, отчего-то грустно скользнуло в мыслях. Но почему её портрет не висит на видном месте? И кто она? Мать мистера Форбидена? Сестра?

Или старая возлюбленная?..

Ощутив невольный укол ревности, я опустила взгляд на пустую бутылку. Перевела на шкатулку, в которой, должно быть, хранились письма.

Нахмурившись, опустилась на колени, чтобы лучше рассмотреть то, что всё ещё лежало внутри.

Кольцо. Обручальное, слишком большое для женской руки. Непонимающе повертев его в пальцах, я положила его обратно. Взяла другую вещь, покоившуюся в шкатулке: тяжёлый медальон на золотой цепочке, с крышкой, украшенной вензелем-гравировкой, недвусмысленно гласившим: «Г. Ф.».

Когда я открыла медальон, на ладонь мне выпал локон, перевязанный светлой ленточкой.

Некоторое время я рассматривала прядь рыжих волос, некогда бережно срезанную чьей-то любящей рукой. Аккуратно уложив её на прежнее место, закрыла медальон. Вернув украшение в шкатулку, смутно подозревая, как именно складываются обнаруженные мной кусочки мозаики, подняла с пола ближайшее письмо: конечно, восковая печать на нём была давно взломана. Сощурилась, силясь рассмотреть в неверном серебряном свете чернильные строчки, выведенные красивым витиеватым почерком, явно женской рукой.

Я догадывалась, какого рода письмо мне предстояло прочесть, однако написанному всё же удалось меня удивить. И, когда я разобрала слова, вившиеся по плотной старой бумаге, у меня перехватило дыхание.

«Возлюбленный мой Гэбриэл!

У меня не хватает слов, чтобы выразить всё сожаление от того, что твоя работа, уже ненавистная мне, снова задерживает тебя. Без любимого супруга ни опера, ни балы, ни прочие развлечения Ландэна не милы мне. Если бы только мне можно было отправиться с тобой в те края, где теперь ты читаешь это! В твоём обществе глушь, куда тебя отослали, была бы мне милее всего столичного блеска. А ведь скоро моё деликатное положение будет уже не скрыть, и моя одинокая участь станет ещё тяжелее, ведь правила приличия не позволят мне выходить в свет, пока я не разрешусь от бремени. Надеюсь, к тому моменту ты уже вернёшься, чтобы скрасить моё затворничество. Знай, дорогой муж: в час, когда наше дитя появится на свет, я хочу, чтобы ты был рядом. Лишь твоя поддержка и твоя любовь помогут мне справиться с этим испытанием. И… я хотела сообщить это тебе лично, но ты задерживаешься, а я просто не могу удержаться! Вчера наш лекарь снова обследовал меня и сказал, что боги милостивы, и я подарю тебе сына! Не могу дождаться дня, когда прижму к груди нашего прелестного мальчика и…»

В коридоре, оставшемся за моей спиной, послышался шум. Вздрогнув, я резко обернулась — и через открытую дверь увидела, что тамошний мрак рассеивают тёплые отблески далёкого свечного огонька.

Уронив письмо, я мигом вскочила. Метнулась к огромному шкафу, темневшему по соседству с дверным косяком; рывком отворив дверцы, молясь, чтобы они не скрипнули, торопливо забралась в тёмное нутро пустующего гардероба и закрылась внутри буквально за миг до того, как в комнату вошёл мистер Форбиден.

Он вошёл стремительно, точно надеясь застать кого-то врасплох, но тут же замер. Сквозь щель между дверцами мне хорошо видно было его спину: в одной руке он держал канделябр с одинокой свечой, в другой — початую бутылку изумрудного стекла.

— А, так это ты открыл дверь, разбойник, — проговорил мистер Форбиден. Я не видела его глаз, но он явно смотрел на Лорда, мирно лежавшего рядом с сундуком. — Я-то уж подумал…

Не договорив, отвернулся — и сел прямо на пол, согнув одну ногу в колене, прислонившись спиной к стене напротив портрета. Поставив рядом канделябр, устремил взгляд на картину: рисованное лицо женщины теперь было прямо против его собственного.

Внезапная мысль о том, что этим вечером я всё же сыграла в прятки, почти заставила меня истерически хихикнуть.

— Вот я и вернулся, миссис Форбиден, — криво улыбнувшись, произнёс «корсар». Поднеся бутылку к губам, сделал большой глоток; он пил абсент из горла, лишь едва заметно морщась. — Уж простите, что отлучался… дрянная всё-таки штука, кровь фейри. Другому пары стаканов хватило бы, чтобы отправиться в царство Морфея, а мне вон… — он рассеянно взмахнул полной бутылью в направлении пустой, валявшейся рядом с картиной, — пришлось добирать.

Отставив бутыль в сторону, к свече, он потянулся за одним из писем. Развернув лист, стал читать, но на лице его не отразилось и тени тех тёплых чувств, которыми веяли строчки, виденные мной. Напротив: чем ниже скользил его взгляд, тем сильнее уголки тонких губ кривила злая улыбка.

Миссис Форбиден. После всего, что я видела, это было логично, однако слышать эти слова из его уст было странно и почти больно.

Так рыжеволосая красавица действительно его жена. И где она теперь? Почему «корсар» не носит обручального кольца, почему читает её письмо с таким видом? Неужели где-то в Хепберн-парке есть комната, где он держит её взаперти?

Или…

Мистер Форбиден вдруг отшвырнул письмо в сторону — одним резким движением кисти, уже без улыбки. Вновь взявшись за бутылку, запрокинул голову, чтобы сделать несколько глотков. Утерев губы рукой, уставился на портрет.

— Давненько мы с вами не беседовали по душам, миссис Форбиден. Думаю, пора это исправить. — Он поставил бутыль рядом с собой, не снимая пальцев с горлышка. Свободной рукой обвёл комнату; дуга, которую описала его ладонь, вышла несколько неровной. — Как вам наше новое гнёздышко? Хэйл и окрестности — ужасно милое местечко. Как и люди, которые тут обитают. Крайне забавно за ними наблюдать… да и купить их хорошее мнение о твоей скромной персоне прискорбно легко. Немного любезностей, приглашение в гости да вкусный обед, подумать только, — его голос сочился ядом даже пуще обычного. — Всегда испытывал некое извращённое удовлетворение, получая очередное подтверждение того факта, что люди в большинстве своём — смехотворно предсказуемые создания. Ведь те, кому удавалось меня удивить, называться людьми чаще всего не имели никакого права.

Он снова приложился к бутылке; и, когда он в следующий раз опустил её, стеклянное донышко стукнуло о пол куда сильнее, чем до того.

— Давненько я так не напивался. И давненько так не хотел напиться. — Он склонил голову набок: насмешливым, крайне скептичным жестом. — А я должен вам доложиться, миссис Форбиден. Как примерный супруг. Знаете, одна маленькая смелая девочка имела глупость увлечься вашим дражайшим муженьком… но вы, полагаю, не против, верно? — он неожиданно хохотнул, точно сказал что-то необыкновенно смешное. — Молчание ведь — знак согласия.

Сердце застучало так, что я испугалась: сейчас стенки шкафа отразят его эхом, сейчас он, сидящий совсем недалеко, услышит…

Но он не услышал.

— Наверное, я должен был проявить честность, которой некогда так славился, — продолжил «корсар». — Поведать ей печальную историю… и мою, и вашу. Но меня так забавляет, как она старается разгадать мою тайну… — он дёрнул плечом во внезапном раздражении. — Старый дурак. Не смог отказаться от соблазна. И не могу. Острый язычок, острый ум… и эта невинность на лице, этот огонь в глазах…

Он уставился в сторону. Застывшим взглядом, явно видя перед глазами нечто, находившееся совсем не здесь.

Хотя, скорее всего, как раз здесь — просто он об этом не знал.

— Ты тоже когда-то была такой, — наконец проговорил мистер Форбиден, вновь поднимая глаза на портрет. — А теперь ты уже сгнила, а она спит в моём доме, а я вместо того, чтобы провести в её комнате в кои-то веки приятную ночь, сижу и разговариваю с куском размалёванного холста. Ведь каким бы куском дерьма я ни был, под юбку чужой невесте я не полезу. — Горлышко бутылки коснулось его губ, и её содержимое с булькающим звуком перекатилось меж стеклянных стенок. — А портить ей жизнь, заставив отказаться от своего лордика ради какого-то старого… Его-то изнеженные ручки не залиты кровью по локоть. Он не делал всего, что делал я. — «Корсар» внезапно снова рассмеялся: сухим, коротким, очень недобрым смешком. — Или взять пример с тех, кого и кольцо на пальчике никогда не останавливало? Как думаете, миссис Форбиден?

Он замолчал, точно действительно желал получить от картины ответ. А я сидела, слушая тишину, боясь дышать.

Не смея думать о том, что слышу.

— Но я ведь даже о чувствах боюсь впрямую сказать ей. Я. Боюсь. — Новый смешок был мягким, абсолютно непохожим на предыдущий; и голос его вдруг зазвучал так тихо и почти деликатно, словно на месте одного человек вмиг оказался совсем другой. — Боюсь того, что тогда испугается она. Не поймёт. Сбежит. Я уже раз подумал, что она хочет вполне определённых вещей, что напрашивается на них, но ошибся. Она готова была убить меня, если б я попробовал сделать с ней это. Попытаться, по крайней мере. Я видел это в её глазах. Мне бы жалеть, что она такая, но будь она иной… — он улыбнулся, и в этой улыбке странным образом смешались свет и горечь. — Она хочет разговоров, хочет тайну, и страшную сказку, и романтичного злодея, в которого можно побыть немножко влюблённой, но ничего более. А в конечном счёте злодеи никогда не получают принцесс. И как тогда можно рассказать правду? И одну, и другую? Она сказала, что не отвернётся, но она не знает, о чём говорит. Она ведь ещё такой ребёнок. — Он помолчал. — Нет… буду просто играть по её правилам, пока ещё можно. Давать ей то, чего она хочет. А потом всё закончится… свадьбой, как и полагается сказке. Только вот не со мной. — Прежде чем он поднял руку с бутылкой, лицо его исказила усмешка, полная безграничной иронии. — Как же я жалок.

Я смотрела на него. Пьяного, утратившего весь свой привычный блеск и лоск, опустошающего вторую бутыль абсента, сидя на грязном полу. Исповедующегося мёртвой жене, говорящего такие вещи, от которых волосы на моей голове должны были встать дыбом.

Наверное, в этот миг я просто обязана была проникнуться к нему глубочайшим отвращением. Но вместо этого мне больше всего на свете захотелось вылезти из треклятого шкафа и, отобрав у него треклятую бутылку, сказать, что всё совсем не так.

Нет, жалким он не был. Совершенно другим, чем я привыкла его видеть, странно уязвимым в своих презрительных насмешках над собой, но только не жалким.

В этих насмешках звучала такая боль, что она будто резала меня ножом по живому.

— Надо было сделать это ещё у гроба, — сказал мистер Форбиден потом. — Но тогда я был слишком… а, к фоморам. — Он выпрямил спину, с внезапным напряжением вглядываясь в портрет. — Не знаю, слышишь ли ты меня там, где ты теперь, но если слышишь… я никогда не хотел, чтобы всё закончилось так. Не желал тебе этой ужасной смерти. Никогда, — голос его упал до такой степени, что я уже едва могла расслышать слова. — Прости.

Смолк, сидя прямо и неподвижно, вглядываясь в неживое лицо так, словно и правда ждал отклика. И я вдруг поняла, что тоже этого жду: что нечто послужит ему ответом, что за окном сверкнёт молния или вдали послышится громовой раскат, или порыв ветра распахнёт окно, чтобы разметать письма на полу…

Но не произошло ровным счётом ничего.

И ответом ему была одна лишь тишина.

— Чего и следовало ожидать, — бесстрастно пробормотал мистер Форбиден. Опустошив бутыль до дна, небрежно отбросил пустую стекляшку в сторону; и, когда он, пошатываясь, поднялся на ноги, я услышала его усмешку: — Моё счастье, что мёртвые не возвращаются так просто. Иначе я бы очень скоро к вам присоединился.

Больше он ничего не сказал. Лишь принялся собирать письма. Я наблюдала за тем, как он складывает их аккуратной стопкой, чтобы вновь перевязать ленточкой и убрать в шкатулку, а ту спрятать в сундук. Сундук мистер Форбиден запер на ключ — и, вернувшись к портрету, без особого трепета оттащил его в угол, отвернув лицом к стене, накинув поверх отрез гобеленовой ткани. Подобрав с пола канделябр, коротким свистом подозвал Лорда, прежде чем на удивление твёрдым шагом направиться к выходу. Я затаилась, опасаясь, что волк подойдёт к шкафу, выдав моё присутствие, но зря: тот протрусил мимо так равнодушно, точно напрочь обо мне забыл.

Может, так оно и было. Он всё же оставался зверем, пусть и умным…

Я слишком поздно сообразила, что, если мистер Форбиден сейчас запрёт комнату, я окажусь в весьма затруднительном положении, — но он просто захлопнул дверь, оставив мне возможность спокойно выйти. И вместо того, чтобы воспользоваться ею, я ещё долго сидела в тёмном шкафу, устремив во тьму невидящий взгляд, снова и снова прокручивая в памяти всё, что услышала.

Чувствуя, как в глубине души, так желавшей верить в другое — верить, что тот, кого я люблю, вопреки всем моим домыслам не делал ничего дурного, — медленно, но верно зарождается отчаяние.

Что ты сделал со своей женой, Гэбриэл Форбиден? Что сделал с женщиной, которая должна была родить твоего сына?

И сколько же их: тех, чья кровь теперь на твоих руках, чьи призраки могли бы прийти за тобой?

Глава тринадцатая,

в которой проливается кровь

Той ночью я так и не спала. Я ворочалась, периодически проваливаясь в темноту краткого забытья, однако тут же вновь просыпаясь. В итоге, когда рассвет сменила серость занявшегося утра, я встала с постели и, одевшись, выскользнула из комнаты: мне не хватало воздуха, и оставаться в стенах Хепберн-парка далее казалось невыносимым. Все ещё спали, так что я встретила одну лишь горничную, посмотревшую на меня удивлённо, но ничего не сказавшую.

Оказавшись на улице, я нервно прошлась по дорожкам меж стриженых кустов, но вид лабиринта вынудил меня вспомнить вчерашнее и, до боли прикусив губу, резко развернуться, чтобы направиться к выходу из сада. Ступив за чёрные кованые ворота, я двинулась в лес: не в ту сторону, где лежала дорога, по которой мы так часто ехали до Белой вуали, а в другую, где я ни разу ещё не бывала. Чем меньше я сейчас увижу вещей, навевающих воспоминания, тем лучше.

В смятении я зашагала вперёд по тропинке, уводившей меня всё глубже под сень вековых елей и сосен. Надеясь, но не в силах перестать думать о том, что узнала.

Зря я не сдержала обещание, данное Бланш. В итоге я всё же нашла привидение, и вовсе не покойного лорда Хепберна. Красивое лицо миссис Форбиден стояло у меня перед глазами даже сейчас, как и строчки из её письма. Сколько в них было любви и нежности…

Видимо, об этой истории и говорил лорд Чейнз? Мистер Форбиден не справился со своим внутренним волком… или в одно из полнолуний наконец не выдержали цепи, которыми он себя сковывал… так или иначе, он обратился и убил свою жену, а потом каким-то образом сумел обмануть Инквизицию, избегнув её кары, или попросту сбежал из её лап. Но ведь платье на портрете уже лет двадцать как вышло из моды, а речь шла об истории семилетней давности. Или это просто портрет старый, а на самом деле его жена погибла не так давно?

Неужели его ребёнок так и не родился? А если родился, что с ним сталось? Если вспомнить, насколько умён Лорд… быть может, его сын и не умер? Если ребёнок, зачатый от оборотня, родился волком — или, как-то раз обратившись, не смог вернуться в человеческий облик…

При этих мыслях некая часть меня расхохоталась. Саркастичным смехом, в котором я угадала смех мистера Форбидена. Ну вы и фантазёрка, мисс Лочестер, прошептало что-то внутри, — и этот голос, мой внутренний голос, тоже принадлежал ему. Хватит подгонять все факты под вашу сказочную теорию об оборотне, да ещё сочинять новые, отдающие привкусом бреда больше, чем вся моя пьяная исповедь. Вы не услышали ни единого подтверждения того, что я действительно оборотень, равно как и того, что я сам убил свою жену. Подумайте лучше вот о чём: я уже несколько раз говорил что-то об изменах, и даже такое наивное создание, как вы, это не может не навести на некоторые мысли.

Да. Его слова можно было понимать двояко. Вполне возможно, я истолковала их превратно… но ведь я не услышала и опровержений того, чего опасалась. И, возможно, мне просто очень хочется верить как в его невиновность, так и в то, что теория об оборотне — всего лишь теория. А даже если его жена изменяла ему, как это может оправдать её убийство? Тем более если…

Ход моих мыслей оборвала тень, метнувшаяся ко мне из-за ствола ближайшей сосны. Я и ахнуть не успела, как меня сгребли в охапку: чья-то ладонь зажала мой рот, руки прижали к телу, и тень, от которой разило потом, грязью и вонью немытого тела, потащила меня с тропы в лес. Я брыкалась и пыталась кусаться, но тщетно.

В какой-то миг мой похититель остановился, повернулся — и в лесной полутьме я увидела ещё троих мужчин, разглядывавших меня впалыми глазами, блестевшими голодным лихорадочным блеском. Мужчин, заросших всклокоченными бородами, с давно не чёсаными волосами, чумазых, в рваных серых обносках.

Каторжники.

А ведь говорил мне мистер Хэтчер быть осторожнее…

— Гляньте, какая куколка тут одна загулялась с утра пораньше, — хрипло проговорил тот, кто держал меня.

— И на что она нам? — раздражённо спросил один из стоявших передо мной. — Я б сейчас хоть всех баб Ландэна променял на нормальный обед, тёплую постель да лохань горячей воды. Шмотьё её нам ни к чему, и при ней явно ни жратвы, ни денег нет.

— А это мы проверим, — усмехнулся один из троих, шагнув ко мне, позволяя рассмотреть его гнилые жёлтые зубы.

Я дёрнулась, желая вырваться, но меня безмолвно ударили кулаком по щеке так, что потемнело в глазах, а звуки приглушились, сменившись звоном в ушах. Удар странным образом обессилил меня, заставив обмякнуть в руках, державших моё тело клещами, — пока другие, жадные и грубые, шарили по телу.

Это происходит не со мной, твердил внутренний голос, пока бесцеремонные пальцы задирали мне юбку, ощупывая ноги, и залезали под корсет, будто я могла зачем-то прятать там кошелёк. Это просто кошмарный сон. Я ведь почти не спала, и после того, что случилось ночью, немудрено увидеть кошмар.

Но если всё же не сон…

— Даже цацек не носит, — разочарованно констатировал каторжник, наконец милостиво убирая от меня тошнотворные лапы.

— О чём и речь. — Другой угрожающе взмахнул длинной железкой, в которой я узнала напильник. То ли обзавелись им ещё перед побегом, то ли потом украли где-то, чтобы снять кандалы. — Слушай, куколка. Сейчас мы зададим тебе пару вопросов. Вздумаешь орать — шею свернём, ясно? Или этим проткнём.

— Воткнём куда-нибудь, куда вряд ли ещё что втыкали, — рассмеялся третий.

Остальные почему-то его поддержали. Негромким смехом, после которого мне только больше захотелось отряхнуться, точно меня облили грязью с ног до головы. Однако я лишь судорожно закивала и, когда ладонь у моего рта разжалась, действительно не стала кричать.

А толку? Хепберн-парк остался далеко. Здесь, в лесу, меня никто не услышит. Сопротивлением я только разозлю их. Но если вести себя послушно, если попытаться договориться по-хорошему… пусть попытка наверняка не увенчается успехом, однако я хотя бы усыплю их бдительность.

Нет, я не питала иллюзий. Они сказали, что убьют меня, если я буду кричать, — но раз я видела их, всех четверых, из этого леса я в любом случае не уйду. Бежавшим и пойманным каторжникам оставалась лишь одна дорога: на виселицу.

Как только они получат от меня, что хотят, мне не жить.

— Ты пришла из того чёрного замка, который за лесом?

Я не сразу сообразила, что речь о Хепберн-парке.

— Да.

— Кто там живёт? Много народа?

— Один джентльмен. Да, у него много прислуги. И десяток гостей.

— Не, не полезем, — сплюнул один.

— Город, деревня поблизости есть? — деловито продолжил допрашивающий.

— Деревня. Она называется Хэйл. При выходе из леса дорога, если всё время идти по ней прямо, придёте туда. — Я постаралась взглянуть в маслянистые глаза каторжника твёрдо, но получилось скорее отчаянно. — Слушайте, вам нет нужды никого грабить или убивать. Отпустите меня, и я принесу вам всё, что нужно.

Ответом мне снова был смех. И мне явно удалось рассмешить каторжников успешнее, чем их товарищу до того: они прямо-таки залились хохотом, даже забыв об осторожности, а на мои щёки брызнула слюна изо рта стоявшего прямо передо мной.

Глупо было ожидать, что они мне поверят. Я бы на их месте тоже себе не поверила. С моей стороны было бы куда логичнее не вернуться, а вдобавок ещё натравить на них стражников.

И пусть даже я искренне готова была дать им то, что им требуется, в обмен на жизнь и свободу, — чем я смогу это доказать?

— Я не вру! Честное слово! — выпалила я, пытаясь перекричать этот смех, почему-то напомнивший мне о тявканье гиен; я никогда его не слышала, но по книгам представляла именно так. Тело напряглось, готовое в любой момент вырваться из державших меня рук, от смеха немного ослабших, и бежать. — Если вам нужна еда, деньги и одежда, я принесу их и не скажу о вас никому, клянусь! Я не знаю, за что вас осудили, быть может, вы отбывали наказание незаслуженно, так что, если вам удалось сбежать, я не собираюсь…

Звук выстрела раздался почти одновременно с тем, как державший меня странно дёрнулся. Смех, гоготавший над ухом, мигом захлебнулся, хохот остальных — с опозданием в секунду. Этой секунды хватило, чтобы я, не устояв на ногах, упала наземь вместе с тем, кто держал меня. Резко вырвавшись из безвольно обвисших рук каторжника, я зачем-то повернулась, чтобы взглянуть в его лицо.

Дыра в его лбу — прямо между глаз, широко и удивлённо открытых, — была такой маленькой и аккуратной, что скорее напоминала красные точки, какие рисуют себе индианки, чем след от пули.

Когда я, отползая подальше, посмотрела на остальных, Лорд уже стремительно и бесшумно вгрызался в ногу одного, заставив того завопить и рухнуть наземь. Реакция двух оставшихся кардинально различалась: первый, развернувшись, кинулся бежать, второй, с напильником, рванул к мистеру Форбидену. Тот приближался быстро и тихо, будто соткавшись из лесного сумрака, и встретил противника наведённым дулом револьвера, не сбившись с мерного шага.

После второго выстрела, прогремевшего под лесными сводами, ещё одним беглым каторжником на этой земле стало меньше.

Сидя на холодной земле, вжавшись спиной в сосновый ствол, я смотрела, как мистер Форбиден подходит к третьему. Я не ощущала ни страха, ни тошноты, ничего — казалось, все чувства исчезли, замёрзли. Лорд уже отскочил от своей жертвы, оскалив белую морду, выпачканную кровью; на клыках волка висели ошмётки ткани и чего-то омерзительно красного, а каторжник дёргался, пытаясь то ли уползти, то ли встать.

Когда мистер Форбиден, подойдя к нему почти вплотную, быстрым движением взвёл курок, несчастный замер… чтобы умоляюще протянуть руку к тому, кто уже направил ему в лоб дуло, зияющее жадной чернотой.

— Пощади, — прохрипел он.

Лицо мистера Форбидена осталось абсолютно бесстрастным. В нём не было ни злобы, ни ярости: белая фарфоровая маска без тени эмоций. И ни одна черта этой маски не дрогнула, когда палец её владельца нажал на спусковой крючок.

Эхо третьего выстрела ещё не утихло, и голова каторжника едва успела коснуться земли, а мистер Форбиден уже вновь взводил курок, поворачиваясь в ту сторону, куда побежал последний. Я едва различала серую спину силуэта, петлявшего между деревьями вдали, — но хозяин Хепберн-парка вытянул руку и прицелился, щуря один глаз так же спокойно, как тогда, в бальной зале. Словно целью его опять была карта, не живой человек.

Когда четвёртый выстрел разорвал лесную тишину, беглец упал.

Больше стрелять было не в кого.

Откинув полы сюртука, мистер Форбиден сунул револьвер куда-то за спину: видимо, спрятал за ремень брюк. Его руки не дрожали, в глазах не блестело раскаяние, и вместе с тем лицо не кривила злорадная улыбка, а с губ не сорвались торжествующие слова. Убийство четырёх человек не принесло ему ни горя, ни удовольствия; казалось, он сделал нечто совершенно обыденное, не более выдающееся, чем распитие чашки чая.

Подобие эмоций скользнуло на его лице лишь тогда, когда он, приблизившись ко мне, опустился на одно колено.

— Ребекка. — Мистер Форбиден взял моё лицо в ладони, скупым, но бережным жестом. Присмотревшись к щеке, на которую пришёлся удар каторжника, пристально заглянул в мои глаза. — Что они с вами сделали?

— Ударили, — прошептала я.

— И ничего больше?

Я молча кивнула. Рассказывать, что меня ощупывали, было незачем, да и тошно. Мне и сейчас страстно хотелось содрать с себя кожу, где будто горели места, которых касались грязные пальцы, и заменить новой.

Наверное, я должна была разрыдаться. Впасть в шоковое состояние. Должна была жалеть тех, кто теперь лежал на земле, или ощущать злую радость от того, что они мертвы… но не чувствовала ничего, кроме холода и пустоты.

Впрочем, когда мистер Форбиден подхватил меня на руки, прижав к себе, позволив уткнуться лбом в гладкую ткань на его плече, чтобы не видеть бездыханные тела, мне стало немного теплее.

— Идёмте, — сухо произнёс он, неся меня куда-то. — На сегодня свою долю жути вы получили.

А я обхватила его руками за шею. Контрабандиста, убийцу и фомор знает кого ещё, в чьих объятиях меня захлестнуло чувство уюта и защищённости. Обречённо понимая, что, даже если обнимавшие меня руки действительно залиты кровью по локоть — а после того, что я только что видела, сомневаться в этом было трудно, — сейчас мне нет до этого ровно никакого дела.

Искренне надеясь, что только сейчас.

Глава четырнадцатая,

в которой близится разлука

— Нам послали вас боги, мистер Форбиден, — дрожащим голосом проговорил отец, порывисто пожимая руки хозяина Хепберн-парка. — Вы уже дважды выручили Ребекку, и прошлый раз не идёт ни в какое сравнение с нынешним! Если бы не вы…

На этом месте голос отца оборвался, но мистер Форбиден, и так прекрасно всё понявший, молча хлопнул его по плечу. Матушка же ничего не сказала: лишь вновь провела по моей щеке тряпицей, смоченной целебным настоем, любезно предоставленным «корсаром». Глаза её были сухи, и лишь поджатые губы слегка дрожали.

К тому моменту, когда мистер Форбиден принёс меня в Хепберн-парк, все уже проснулись, и наше появление подняло знатный переполох. Когда же хозяин особняка коротко поведал о том, что произошло (у меня не было сил говорить, и я лишь подтверждала его слова кивками), переполох стал только пуще. Бланш и вовсе лишилась чувств, упав прямо на руки отцу.

Меня немедленно уложили в постель, после чего мистер Форбиден лично отправился в Хэйл за стражей. В итоге теперь я лежала всё в той же постели, а вокруг толпились родные и парочка прочих любопытствующих гостей, до недавней поры слушавшие, как я рассказываю о каторжниках прибывшему мистеру Хэтчеру. Он уже побывал там, где остались тела, и выслушал рассказ мистера Форбидена, — но потом, оставив своих людей изучать место происшествия, захотел узнать мою версию событий.

— Спасибо, Ребекка, — сказал мистер Хэтчер, слегка склонившись над кроватью, чтобы коснуться моей руки. — Прости, что заставил говорить об этом, но это было необходимо. — Выпрямившись, он вновь повернулся к мистеру Форбидену: — Большая удача, что вы увидели, как мисс Лочестер уходит в лес… и нашли её там.

Бледная Бланш лишь всхлипнула, подтверждая его слова.

— Счастливая случайность, — сдержанно поправил хозяин Хепберн-парка. — Мне не спалось, и я вышел на смотровую площадку подышать свежим воздухом. Оттуда увидел мисс Лочестер, встревожился, куда она направляется в столь ранний час, и решил пойти за ней. Лорд помог мне выследить её.

— Ваш волк? — мистер Хэтчер посмотрел на зверя, мирно лежавшего у камина.

Пускай крови на волчьей морде уже не было, окружающие всё равно предпочитали держаться от него подальше.

— Да, именно он. — «Корсар» пристально взглянул на меня. — Надеюсь, это заставит мисс Лочестер в будущем быть немного осторожнее.

Не отважившись при всех встретить его взгляд, я опустила глаза. Боялась, что кто-то прочтёт в них слишком многое.

Мистер Хэтчер тяжело вздохнул:

— Четыре трупа…

— Генри, только не говори, что у мистера Форбидена возникнут проблемы от того, что он избавил нашу грешную землю от этого отребья! — гневно воскликнул отец. — Тебе же меньше работы.

— Я бы попытался взять их живыми, — хмуро заметил мистер Хэтчер.

— Я мог попытаться, но опасался за мисс Лочестер, — спокойно ответил мистер Форбиден. — Она была у них в руках. Их заложницей. Вы не хуже меня знаете, на что способны такие люди, мистер Хэтчер. Это загнанные звери, готовые на всё.

— Но заслуживали ли они смерти? — пробормотала миссис Лестер, до той поры безмолвно сидевшая в углу. — Убивать их вот так, без суда и следствия…

— За побег их всё равно ожидала виселица, — сердито напомнил отец. — Полагаю, смерть от пули быстрее и милосерднее той, к которой их приговорил бы суд.

— Они не были достойны милосердия, — неожиданно резко произнесла матушка. Руки её дрогнули, едва не расплескав целебный настой из миски, которую она держала. — Одни боги знают, что эти нелюди сделали бы с Ребеккой. И я рада, что они мертвы, хоть и предпочла бы, чтобы перед смертью они поплясали в петле.

На этом месте даже я воззрилась на неё с изумлением, пытаясь понять, кто и когда подменил этой женщиной мою чопорную, глубоко равнодушную к своему первенцу мать.

Видимо, окружающие задались тем же вопросом, и ненадолго в комнате повисло неловкое и немного шокированное молчание.

— Мистер Форбиден, разрешите взглянуть на ваш револьвер? — осторожно кашлянув, наконец произнёс мистер Хэтчер.

Тот без лишних слов достал оружие. Как я теперь разглядела, действительно из-за пояса брюк: из кобуры, прицепленной за спиной так, что на виду оставалась одна лишь рукоять тёмного дерева.

Мистер Форбиден цепко наблюдал, как начальник хэйлской стражи вертит револьвер в руках. Оружие было совсем небольшим, таким, что спрятать его не составляло никаких проблем… но отчего-то в моих глазах это лишь прибавляло ему смертоносности.

Как и её владельцу.

— Корво Инсидиос? Отличная модель, — констатировал мистер Хэтчер. — Выбор стражника в штатском… да ещё кобура скрытого ношения. — Он слабо улыбнулся. — Мы с вами случаем не коллеги?

— О, нет, — мистер Форбиден сопроводил ответ мягким смешком. — Но всегда лучше, когда наличие оружия у противника оказывается неожиданностью.

— И вы постоянно носите с собой револьвер?

— Почти. Старая привычка.

Мистер Хэтчер вскинул бровь:

— Позволите узнать, что же вам её привило?

Мистер Форбиден усмехнулся.

— Полагаю, ответ на этот вопрос не относится к делу, а потому я предпочёл бы от него воздержаться. — Коротким свистом заставив Лорда подняться с места, он вежливо и непреклонно указал на дверь. — У вас больше не осталось вопросов к мисс Лочестер? Я не лекарь, но полагаю, что после подобного ей необходим отдых. Вынужден настаивать, чтобы её оставили в одиночестве, тишине и покое.

Мистер Хэтчер, беспрекословно кивнув, вернул револьвер хозяину и направился к выходу из спальни.

Его примеру последовали все, кроме матушки.

— Я сейчас, — коротко сказала та, отвечая на вопросительный взгляд отца.

Я тоскливо следила, как нас оставляют наедине, предвкушая выволочку и нотации. Однако матушка лишь отставила в сторону миску с настоем, прежде чем негромко и неумолимо сказать:

— Больше никаких одиноких прогулок, Ребекка. Если бы мистер Форбиден не пошёл за тобой… если бы тебя…

Она осеклась. Поднявшись со стула, на котором сидела, склонилась надо мной.

Этот мир определённо сошёл с ума, подумала я, когда сухие губы поцеловали меня в лоб, а руки, от которых я совершенно не привыкла принимать ласку, погладили меня по волосам.

— Ты же знаешь, что я желаю тебе добра, — прошептал знакомый голос с незнакомой мне нежностью. — Я строга с тобой только поэтому… потому что люблю тебя и желаю тебе счастья. И я всю жизнь хотела тобой гордиться, но ты не давала мне поводов для гордости.

Эти слова вмиг разрушили иллюзию того, что меня обнимает тот, кто действительно любит меня. Настоящую меня — со своими желаниями, своими мечтами и прихотями, — а не куклу, которой меня хотят видеть. И когда мама выпрямилась, я вновь увидела глаза женщины, вот уже восемнадцать лет терпеливо сносившей выходки своевольной дочери-дурнушки.

— Я очень рада, что ты приняла предложение Тома. — Её улыбка была вполне сердечной, но почему-то от неё меня проняло холодом. — Он сделает тебя счастливой. Сейчас ты можешь этого не понимать, но я знаю жизнь лучше тебя. Однажды ты скажешь мне спасибо за то, что я не дала тебе загубить свою жизнь. Что настаивала на этом выборе… правильном выборе.

И ушла, предоставив мне молча смотреть ей вслед даже тогда, когда за ней уже закрылась дверь.

Мама, мама… так уверена, что имеешь право не принимать меня такой, какая я есть, но лепить из меня то, что ты хочешь? Отвергать даже мысль о том, что твоё видение мира может быть не единственно верным, и делать меня счастливой в твоём понимании счастья? Лишь потому, что ты родила меня на свет? Хотя, если подумать, из нас с Томом и правда могла бы получиться неплохая супружеская пара… если б я не понимала, что рядом с ним не чувствую и тени того, что ощущаю рядом с Гэбриэлом Форбиденом.

Я прикрыла глаза, свернувшись калачиком поверх одеяла, слушая, как потрескивает пламя в камине, сражаясь с вечным холодом Хепберн-парка.

Гэбриэл Форбиден. Что было бы, если б я никогда не узнала ни тебя, ни всего, что с тобой связано? Если б и дальше жила, как уже привыкла, если б прогнулась под давлением обстоятельств и приняла предложение Тома ещё в тот вечер, когда он впервые его озвучил? Ведь это ты дал мне силы для сомнений… и силы, и почву, и возможность. Появившись в моей жизни так не вовремя — и удивительно вовремя.

Что ж, сейчас я знаю о тебе немного больше. Или думаю, что знаю. Теперь бы ещё понять, что с этим делать.

И, кажется, для этого мне вновь придётся побеседовать с тобой наедине.

Обед я проспала, а ужин пропустила. Сослалась на то, что всё ещё не пришла в себя, и еду мне принесли прямо в постель. В действительности я просто не хотела ни слышать новых обсуждений утреннего происшествия, ни видеть ничью персону, кроме одной. На поиски этой персоны я и отправилась, выждав достаточно времени, чтобы в столовой все успели поесть и разойтись; чутьё подсказывало мне, что сегодня моральных сил мистера Форбидена не хватит на игру в гостеприимного хозяина, а потому бильярд и прочие вечерние развлечения пройдут без него.

Конечно, я могла ошибаться. А даже если не ошибалась, мои поиски — наугад, вслепую — вполне могли не увенчаться успехом. И на смотровую площадку я поднималась безо всякой уверенности в том, что найду там того, кого искала.

Но тем не менее нашла.

Он стоял, сложив соединённые руки на каменном парапете, отстранённо глядя на горизонт. Прохлада вечернего ветра трепала его длинные волосы; сад, вересковые поля и лес окутывали сиреневые сумерки, небо бледно алело закатом.

— Рад, что вам стало лучше, — не оборачиваясь, негромко произнёс мистер Форбиден.

Я уже не удивилась, что он узнал меня, не видя. Лишь подошла, чтобы встать рядом: так же тихо, как до того поднималась по витой каменной лестнице.

Некоторое время мы просто вместе созерцали потухающий закат. Безмолвно.

Как говорят фрэнчане, les mots que l’on n’a pas dit les fleurs du silence…[26]

— Спасибо, — наконец негромко произнесла я.

Даже тогда он не посмотрел на меня.

— За что?

— Что спасли меня.

Мистер Форбиден пожал плечами так, будто моё спасение было делом настолько само собой разумеющимся, что не заслуживало ни малейшей признательности.

— И вы не считаете, что я жестоко обошёлся с бедными беглецами? — произнёс он с равнодушной иронией. — Не потрясены тем, что я убил человека, молившего меня о пощаде?

Вспомнив слова миссис Лестер, я резко качнула головой:

— А они убили бы меня, если б не вы. Возможно, я жестока, но, когда я вспоминаю об этом маленьком обстоятельстве, мне трудно их жалеть.

На этом месте он всё же покосился на меня. Ничего не ответив, посмотрел вниз — туда, где виднелась дорога, по которой утром я шла на свою роковую прогулку.

— Забавно, — задумчиво протянул мистер Форбиден, пока в его глазах медленно гасли алые отблески света, тонущего в подступающей тьме. — И с чего вас потянуло в лес, да ещё в столь ранний час?

Под сердцем неприятно и взволнованно кольнуло, и я порадовалось, что он не смотрит на моё лицо.

— Я не могла просто пожелать прогуляться? — как можно небрежнее заметила я.

— Могли. А могли пожелать прогуляться ещё раньше… ночью, к примеру. — Он по-прежнему не смотрел на меня. — И увидеть нечто, чего вам видеть не полагалось. Нечто, родившее у вас много вопросов, над которыми вы и решили поразмыслить в лесу.

Я сглотнула. Надеясь, что это вышло не слишком выразительно и шумно.

Когда я заговорила вновь, шутливое спокойствие в голосе далось мне ещё тяжелее, чем раньше.

— С чего бы мне захотелось гулять по особняку, где меня могут настигнуть призраки?

— Я бы на вашем месте боялся не призраков, а вещей куда более реальных, — невыразительно заметил мистер Форбиден. — И если сегодня ваша матушка запретила вам гулять в одиночку, я присоединюсь к её увещеваниям. Вы стали непозволительно неосторожны. К сожалению, я сам этому потворствовал. Больше не буду поощрять в вас качества, способные подвергнуть вас опасности… как бы мне этого ни хотелось. Будучи тем, кто я есть, и настолько старше вас, я не имею на это никакого права. — Он наконец повернулся ко мне. — Значит, у вас нет никаких вопросов, ответы на которые вы хотели бы узнать?

Есть, глядя в его глаза, пристально всматривавшиеся в моё лицо, подумала я. И не один. Не оборотень ли ты. Как умерла твоя жена. Кем были люди, которых ты убивал. Почему называешь себя ублюдком, если ты всё же не чудовище, чего мне так отчаянно хочется.

Но вместо всех этих вопросов я — малодушная трусиха — почему-то озвучила совсем другой:

— Сколько вам лет, мистер Форбиден?

Он усмехнулся так, словно я подтвердила некие его ожидания.

— Сорок девять.

Ничего себе. Так я ошибалась, считая его моложе отца.

Впрочем, учитывая, как он выглядит, — ошибиться немудрено.

— Что, неплохо сохранился для человека моего возраста? — конечно, он снова правильно истолковал моё молчание.

— Говорите так, будто вы старик, — смущённо заметила я.

— А разве нет? Вы имеете полное право считать меня стариком. Всё же я гожусь вам в отцы.

Я сердито мотнула головой:

— Даже если так, мне это неважно.

Лишь заметив, как меняется его взгляд, я поняла, что сказала — и как это можно толковать, причём совершенно правильно. Поспешно опустила глаза, стесняясь этого внезапно вырвавшегося признания, пусть даже мы уже делали и говорили то, после чего стесняться подобного было сущей глупостью.

Слова о крови фейри, прозвучавшие ночью, всплыли в памяти сами собой.

— Вы кажетесь куда моложе, — добавила я, искренне стараясь произнести это спокойно, будто невзначай. — У вас в роду затесался кто-то из Дивного Народа?

Он склонил голову набок, дразня меня улыбкой, плясавшей в разномастных глазах.

— Бабка подгуляла с фейри. В итоге принесла в подоле очаровательную среброволосую девочку, которую много лет спустя я имел счастье называть своей матерью.

А это многое объясняет. В частности — его способность… как он там говорил… «находить со зверьём общий язык». Для многих полукровок-фейри подчинить себе любое животное действительно было задачей, не составляющей особого труда.

Как и для оборотней, думается, подчинить себе волков.

По тому, каким насмешливым сделался излом его бровей, мне почудилось, что он снова прочёл мои мысли.

— Это всё, что вас интересует, мисс Лочестер? Мой возраст и моя скромная родословная?

И я, шедшая сюда за ответами, отчётливо поняла: эти ответы ровным счётом ничего не изменят. Будь он хоть оборотнем, хоть женоубийцей, хоть фомором во плоти — если он позовёт меня, я пойду за ним. Куда угодно. И могу я тогда просто верить в то, во что мне хочется верить? Если он оправдает мою веру — веру в то, что он не монстр, веру, что он никогда не причинит мне вреда, — так ли важно, что именно скрывает его прошлое?..

Но та пара секунд, которые я колебалась, прежде чем мотнуть головой, стоила мне ещё одной его усмешки.

Не надо, отчаянно и безмолвно крикнула я, отвечая его пронизывающему взгляду; должно быть, в этот миг в моих глазах отразилась почти мольба. Пожалуйста, не вынуждай меня узнавать то, чего мне не хочется знать. Да только он уже шагнул вперёд, сократив благопристойное расстояние между нами до опасной близости, и холодные пальцы коснулись моей щеки: той, что с утра достался удар, благополучно излеченной целебным настоем. Скользнули по коже, прослеживая линию скул. Замерли, придерживая моё лицо так, чтобы я не могла его отвернуть.

Я и не могла. Одно его прикосновение обездвижило меня лучше любых оков.

— Знаете, мисс Лочестер, — мягко произнёс он, — мне почему-то кажется, что вы лукавите. А я, поверьте, за свою жизнь неплохо научился понимать, когда люди лукавят.

Я промолчала. Уже не пытаясь притворяться, ведь с ним все попытки всё равно будут тщетны. И, пока его взгляд затягивал меня омутом, думала лишь, что эхо на лестнице достаточно гулкое, чтобы мы услышали чьё-то приближение, и это хорошо.

Интересно, какую кару боги готовят безнравственным особам вроде меня?..

— И что же мне с вами делать, маленькая обманщица?

Это он уже почти прошептал.

Перестать меня касаться, подумала я. Убрать руку, и отойти, и отпустить меня, пока мы снова не подошли слишком близко к грани. Ведь я получила ответ, которого так хотела. Не спросив тебя ни о чём, зато узнав его от самой себя.

Но вместо всего этого я — ужасная девчонка, прекрасно понимающая, что она играет с огнём, и получающая от этого ни с чем не сравнимое удовольствие, — почему-то снова озвучила совсем другое:

— А что вам хочется сделать?

Он улыбнулся так, что мне стало не по себе, и я зажмурилась, боясь вконец потеряться в его зрачках.

О, боги. Что же ты творишь, Ребекка?..

Я почти надеялась услышать вдали посторонние шаги. Но вместо этого ощутила — в той темноте, куда я спряталась по собственной воле, — как одна его рука обвивает мою талию, вынуждая прильнуть к его груди, пока вторая нежно скользит по моему лицу вниз: по лбу, по сомкнутым векам, по губам и подбородку, по изгибу шеи. Кончиками пальцев очерчивает ключицу, следом — уже ладонью — плечо, прикрытое коротким рукавом домашнего платья; его пальцы снова прохладные, но почему-то жгут меня даже сквозь ткань. Спускается ниже по руке — уверенно, не торопясь, без тени нетерпеливой жадности или той дрожи, которую снова чувствую я, — и, когда рукав заканчивается, позволив чужим пальцам вновь с дразнящей лёгкостью коснуться моей кожи, сердце колотится так, что я почти задыхаюсь.

Его пальцы куда лучше воды смывали ту незримую грязь, что оставил на мне утренний плен. Дойдя до выступающей косточки на моём запястье, они на миг исчезли — и в следующий легли уже на спину. Продолжили путь по ней: медленным танцем, вязью завораживающих движений, выплетая на мне узоры задумчивой, предвкушающей лаской.

Вырваться я тоже не пыталась. С ним и эти попытки были бы тщетны. Просто позволила себе тонуть в темноте, пьянящей остротой ощущений и сладкой горечью чужого запаха, застыв, не в силах двинуться с места. А его ладонь, вернувшись к шее, скользнула сквозь мои распущенные волосы, пропуская длинные пряди между пальцами; зарылась в них, и я ощутила, как он прижался щекой к моему виску.

— Лучше вам не знать о моих желаниях, мисс Лочестер, — произнёс он едва слышно. — До поры до времени, по крайней мере.

Я так и не открыла глаз.

Лишь бы он прекратил меня касаться. Лишь бы не прекращал. Лишь бы перестал держать — и лишь бы не отпускал, никогда, ни на миг.

— А если я уже знаю?

В тот миг мне казалось, что я действительно знаю. В конце концов, вариантов было не так много… даже при самом худшем раскладе. Либо то, что мужчине нужно от женщины, либо то, что хищнику нужно от жертвы.

Однако, даже не глядя на него, я услышала его усмешку.

— О, Ребекка, — его тихий смешок тронул мой висок прежде, чем то же сделали его губы — коротким поцелуем, едва ощутимее касания закатного ветра, — и его шёпот: — Поверьте… в вашу невинную светлую головку не может прийти и тень догадки, до чего я могу додуматься, глядя на вас.

Я ощутила, как он ослабляет объятие, а также начало движения, которым он хотел меня отстранить, — и, не позволяя этого, теснее прижалась к нему, пряча лицо у него на груди, подушечками пальцев впиваясь в его предплечья. Упрямым, отчаянным, почти неосознанным жестом, каким ребёнок цепляется за любимую игрушку, когда её пытаются отобрать.

На пару мгновений это заставило его замереть. Следом я услышала вздох, с которым одна его рука вновь сжалась на моей талии, а другая огладила мои волосы — с трепетной, бережной сдержанностью.

Не хочу. Не хочу отстраняться, не хочу уходить, не хочу его отпускать. Не хочу возвращаться к глупым условностям, мрачным тайнам и сложным выборам, которых не существует, пока меня касаются его пальцы. Хочу дальше греться тёмным теплом, растворявшим все мои страхи; хочу быть рядом с ним, так близко, как только возможно. Я не знаю о нём почти ничего, но он знает обо мне то, чего и я сама не знаю. Он один понимает, что я есть на самом деле, и принимает — всю, целиком, со всеми мыслями и безумствами, всей безрассудностью и неосторожностью, которыми он не пользуется, хотя мог бы воспользоваться так легко. И я сама не знала, что в нём влечёт меня больше: эта его проницательность или то, что он свято следует тому сонету Шекспира, что когда-то вынудил меня читать.

Близость опасности так заманчива… до тех пор, пока эта опасность из близкой не становится непосредственной.

— Если не ошибаюсь, скоро возвращается лорд Томас, — перебирая мои волосы, молвил мистер Форбиден. В негромком голосе скользнули раздумье и странная печаль. — Полагаю, он захочет, чтобы вы положили конец вашему маленькому обручальному спектаклю, сказав ему окончательное и твёрдое «да». Или окончательное и твёрдое «нет», но этого он уже вряд ли захочет.

Эти слова заставили меня почти вздрогнуть. И вспомнив и о Томе, и о нашей мнимой помолвке, и о мире, оставшемся за пределами маленького тёмного мирка, куда я убежала, в котором грелась сейчас.

О том мире, где недостаточно было просто закрыть глаза, чтобы все твои проблемы исчезли.

— Да, — глухо проговорила я. — Захочет.

— И вы уже решили, что ему скажете?

Я промолчала. Лишь глубже зарылась лицом в его сюртук.

Том, Томми… что ты будешь делать, когда узнаешь правду? Когда поймёшь, что я не могу дать тебе того, чего ты жаждешь, но готова пойти за человеком, с которым едва знакома? Что не хочу быть твоей женой — женой того, с кем дружна с детства, — однако останусь с хозяином Хепберн-парка, даже если он окажется тем, кем я думаю? Если даже я сама понимаю, что это сущее безумство, и безумство, которое причинит тебе боль…

Что буду делать я, если ты всё же осуществишь то, чего я боюсь?

Ладонь на моих волосах дрогнула и застыла. Медленно спустилась ниже, замерев на шее, прижав мягкие каштановые пряди к коже.

— Думаю, наши встречи стоит прекратить, — сказал мистер Форбиден потом.

Так тихо и спокойно, что мне разом стало холодно.

Я знала, что он прав. Я сама думала о том же. В конце концов, завтра должна была приехать Рэйчел. Не говоря уже о том, что с каждым днём я всё больше теряю голову, и даже его выдержка не может быть бесконечной.

Но, помимо всего прочего, завтра наступало полнолуние.

И поэтому я всё-таки спросила, не поднимая головы:

— Почему?

— Я слышал, завтра приезжает ваша подруга. Полагаю, с ней вам будет не до одиноких прогулок.

— Вы могли бы нанести нам визит. После того, что случилось сегодня, вы будете в Грейфилде желанным…

— Ребекка, — его голос прозвучал безрадостно и мягко, как выдох; в нём скользнула странная, такая непривычная для него обречённость. — Вы прекрасно понимаете, что всё не может просто продолжаться, как есть.

Я смолкла, впервые ощутив, как холоден ветер, овевавший вершину башни, на которой мы стояли.

— Вы должны принять решение, готовы ли вы связать свою жизнь с лордом Томасом. Или готовы ли ему отказать. Вдали от меня ваш ум будет более трезвым.

Я хотела ответить — хоть что-нибудь, — но слова застряли в сжавшемся, внезапно переставшем подчиняться горле. И, прекрасно понимая его безжалостную и неоспоримую правоту, наконец позволила взять себя за плечи и отстранить. Теперь — безропотно.

Однако всё же нашла в себе силы поднять голову и хрипло спросить, пока он не успел разжать пальцы:

— А если моим ответом ему окажется «нет»?

Его глаза остались спокойны. Лишь ресницы чуть дрогнули, а зрачки сузились, пульсируя в разноцветной, выцветшей в сгустившихся сумерках глубине.

— Полагаю, тогда вам не избежать нового разговора со мной, — сказал он бесстрастно. — И отнюдь не о Шекспире.

А после, отпустив меня, легонько подтолкнул к лестнице, внизу которой ждали леденящие стены Хепберн-парка, семья, жених, тёмные тайны и весь реальный мир.

Глава пятнадцатая,

в которой восходит полная луна

Когда следующим днём Рэйчел выпорхнула из экипажа, яркая рыжина её локонов полыхнула ещё ярче на солнце, клонящемся к горизонту.

— Бекки! — воскликнула подруга, кидаясь ко мне с распростёртыми объятиями. — Прекрасно выглядишь!

Я почувствовала умилённый взгляд, которым матушка и другие домочадцы наблюдали, как мы расцеловываемся, и мне стало совестно, что несколько дней назад я не хотела её приезда.

— Могу сказать то же о тебе, — искренне улыбнулась я.

Карие глаза Рэйчел сияли; кофейного цвета платье самого модного фасона — длинные рукава тесно облегают руки, перевёрнутый треугольник корсажа узким клином смыкается с широкой юбкой, спускающейся вниз пышными складками, — прекрасно подчёркивало их шоколадный оттенок, равно как и жемчужную бледность лица, длинного и утончённого. Маленький капор, венчавший её голову, напоминал произведение кондитерского искусства: кружевные оборки обрамляли лицо нежным облаком, словно кремовые украшения по краям торта, ленты завязывались под подбородком пышным бантом.

Всё же у жизни в провинции есть свои преимущества. Я всегда предпочитала платья проще и свободнее. Меня уже заставили надеть подобный наряд на бал, и вся эта красота сильно ограничивала свободу движений, разом делая тебя беспомощной. Впрочем, на то и расчёт… в глазах мужчин нежная, хрупкая и уязвимая дева явно была куда привлекательнее дерзкой и самостоятельной личности.

Большинства мужчин, во всяком случае.

Краем глаза я видела, как камеристка Рэйчел переговаривается с нашими слугами, уже подоспевшими для разгрузки вещей. Щедро отпустив всем комплименты и тёплые приветственные слова, подруга приняла руку отца и направилась в дом. Вышагивая за ними, я ощутила, что её звонкий голосок немного облегчает тяжесть, повисшую у меня на душе со вчерашнего вечера.

Мы убыли из Хепберн-парка этим утром. За завтраком мистер Форбиден осведомился о моём самочувствии — и не более. Зато он был столь безукоризненно любезен со всеми, что гости разъехались в самых лучших и благосклонных чувствах, а происшествие с каторжниками лишь добавило изысканной остроты страшного приключения приятному вкусу этого визита.

И лишь мои мысли были далеки от тех, что занимали остальных.

За ужином матушка долго пытала Рэйчел о самочувствии её родных, столичных новостях и последних веяниях моды. Подруга стойко выдержала допрос, вежливо и доброжелательно сообщив всё необходимое, пересказав те светские сплетни, которые ей были известны, и мудро умолчав о тех новостях, которые обычно интересовали её саму, — располагавшихся в колонках криминальной хроники.

— Когда я подъезжала к Хэйлу, я заметила бродячих циркачей, разбивающих шатры за околицей, — сообщила Рэйчел, когда поток матушкиных вопросов наконец иссяк. — Миссис Лочестер, позволите нам с Бекки и Бланш завтра прогуляться туда? Думаю, им тоже хочется взглянуть на фокусников, жонглёров, бородатых женщин, пожирателей огня и другие диковинки.

Я знала, что матери не по нраву подобные развлечения, которые она считала неприличными. Но, видимо, сказалось то, что предложение исходило из уст Рэйчел, в благонравии и аристократизме которой матушка не сомневалась.

Предложение дочери лорда и леди Кэлтон, приближенных к самой королеве и владевших половиной графства Астершир, попросту не могло быть неприличным.

— Почему нет? — благодушно согласилась матушка. — Идите, повеселитесь.

Рэйчел благодарно улыбнулась, Бланш просияла, но я лишь безразлично кивнула.

Циркачи так циркачи. Всё какое-то развлечение — и, что важнее, отвлечение.

— Полагаю, Рэйчел, ты ещё не знаешь о счастливом известии? — осведомилась матушка, расплываясь в заговорщицкой улыбке.

— О, вы о помолвке Бекки? А ведь я совсем забыла её поздравить! — Всплеснув руками под досадливым взглядом матери, явно предвкушавшей приятный сюрприз, подруга повернулась ко мне: — Бекки, я так рада! И ведь даже не подумала мне написать!

— Ты ведь всё равно должна была скоро приехать, — пробормотала я.

Не говорить же правду: с появлением в моей жизни мистера Форбидена все мысли о любой корреспонденции вылетели у меня из головы.

— К счастью, до моего отъезда Чейнзы нанесли нам визит и сообщили, что в Грейфилде мне предстоит застать не только свадьбу Бланш. Если честно, я ни капельки не удивлена… вы с Томасом всегда казались мне прекрасной парой, так что я ждала этой новости. — Брови Рэйчел едва заметно дрогнули, хмурясь. — Хотя меня немного удивила быстрота, с которой развиваются события. Меньше месяца от помолвки до свадьбы…

— Если жених и невеста знают друг друга столько лет, к чему тянуть? — философски заметил отец. — По-моему, прекрасно, что две сестры выйдут замуж в один день. Меньше мороки с организацией, да ещё и годовщины проще запомнить. Сущее счастье для старика-отца!

— Не говорите глупостей, мистер Лочестер! Какой из вас старик! — подруга рассмеялась вместе с отцом, и хмурая морщинка меж её бровей разгладилась. — А почему лорд Томас не ужинает нынче с нами? Была бы рада снова его повидать. — Она лукаво улыбнулась. — Он что-то говорил о романтическом путешествии во Фрэнчию, так что, полагаю, после свадьбы им с Бекки долго будет не до гостей.

— Думаю, он составит нам компанию сразу, как вернётся из Ландэна.

— Разве он ещё не вернулся?

— Если б вернулся, мы бы об этом знали, — уверенно произнесла матушка. — Он бы первым делом нанёс визит нам.

— Но он отбыл из Ландэна ещё прежде меня. — Рэйчел растерянно отрезала кусочек от телячьего медальона под ореховым соусом. — Я спросила его, не нужно ли передать письмо Бекки, а он ответил, что завтра сам отправляется обратно в Энигмейл… я думала, он уже будет в этих краях, когда я приеду.

Отец лишь плечами пожал:

— Должно быть, дела задержали его. Либо в Ландэне, либо в дороге.

Тут матушка спохватилась, что ещё не в курсе, какие нынче в столице шьют свадебные платья, и беседа ушла в сторону. Впрочем, отсутствие Тома явно не являлось событием, на котором стоило заострять внимание. Я и вовсе радовалась ему.

Ещё несколько лишних дней на раздумья.

После ужина попили чай, а затем нам наконец позволили уйти наверх. Бланш увязалась с нами, но до поры до времени сидела тихо, не мешая обсуждению всего, что мы читали за время разлуки, и всего, что с нами произошло.

Почти всего.

— А Ребекку вчера спасли от беглых каторжников! — в какой-то момент торжественно произнесла сестра, всё же вмешавшись в разговор… который я старательно строила так, чтобы избежать хоть одного упоминания персоны мистера Форбидена.

— Как? — ахнула Рэйчел. — Бекки, на тебя напали? И ты молчишь?!

— Мне не слишком приятно об этом вспоминать, — буркнула я.

— Их было четверо! — самозабвенно продолжала Бланш. — Ребекка ушла в лес, но они караулили у дороги! И один из них уволок её в чащу, и…

Я мученически выслушивала, как сестра взахлёб пересказывает события вчерашнего дня. Впрочем, надолго моего слуха не хватило: в какой-то миг мысли мои вновь ушли в те безнадёжные дали, в которых пребывали большую часть времени, минувшего с достопамятной закатной беседы, и голос Бланш растворился в тумане задумчивости, заволокшем мое сознание.

«Вам не избежать нового разговора со мной, и отнюдь не о Шекспире». Интересно, я настолько умна или настолько глупа, чтобы расценивать как предложение фразу, которую можно толковать самым разным образом? Правильно ли я понимаю смысл, который был за ней скрыт, или просто хочу понимать её так, обманывая саму себя, вконец одурев от романтических мечтаний? Но предпринять попытку сделать меня своей любовницей Гэбриэл Форбиден мог уже сейчас, моя помолвка тому не помеха… да и всё его поведение, все слова и поступки наводят на мысль о другом. О том, что он ждёт, пока я решусь — сама — освободить свою руку от притязаний Тома, а ум и сердце от сомнений. Без всяких обещаний с его стороны, которые могли бы подтолкнуть меня к тому, о чём потом я могу пожалеть. Ведь он, как и я, не мог не понимать: логичным и правильным с моей стороны было бы превратить мнимую помолвку в настоящую. Связать судьбу с тем, кого я знаю долгие годы, чья кандидатура вызывает одно лишь одобрение у моих родных, чья репутация и положение распахнут передо мной двери всех домов, а не закроют их. Он не хочет портить мне жизнь, пока я ещё не отрезала все возможности, которые представляются мне сейчас. В самом деле, что такое чувства, свобода выбора и взаимопонимание против всеобщего осуждения и отчуждения от любого приличного общества? Для большинства тех, кто нас окружает, выбор бы не стоял.

И да, он определённо считает, что его предложение испортит мне жизнь. Почему — другой, самый интересный вопрос. Впрочем, преград для нашего союза и правда много. Сословные рамки. Разница в возрасте. Его репутация.

Его кровавые секреты.

— …Любопытная личность, должно быть, этот мистер Форбиден, — услышала я голос Рэйчел, наконец пробившийся сквозь мысленную пелену.

— О, да! Он такой харизматичный и импозантный мужчина! Видела бы ты, как он стреляет! А как он обставил Хепберн-парк! Ты ведь не была там ни разу? Мы гостили когда-то давно, ещё при леди Хепберн, но теперь…

Что ж, как бы там ни было, в одном он — моё наваждение и проклятие, спасение и надежда — прав. Я должна принять решение, которого ждёт от меня Том. До свадьбы остаётся меньше двух недель, дальше тянуть нельзя, и мистер Форбиден… как странно называть его так сейчас… здесь отнюдь не главный аргумент. Главное — готова ли я пойти против семьи и против совести, призывавшей меня не обрекать старого друга на страдания от разбитого сердца, способные подтолкнуть его к ранней могиле.

С другой стороны… от меня потребуется просто найти аргументы, чтобы убедить Тома жить дальше, несмотря ни на что. Рассказать ему, что я — далеко не единственная девушка на свете, и уж точно далеко не самая достойная из них. Хорошо было бы намекнуть, чтобы он обратил свой взор на Рэйчел: подругу сумели воспитать так, что к мысли о браке без любви она относилась совершенно спокойно, и когда-то она признавалась мне, что Томас Чейнз — один из тех молодых людей, чьё предложение она приняла бы без особых раздумий. Наши с ней характеры схожи, и Рэйчел вполне способна прийтись Тому по вкусу, заменив меня в роли будущей леди Чейнз. То, что в отличие от меня она признанная красавица, лишь подсластит горькую пилюлю моего отказа. Разобравшись с Томом, мне предстоит выдержать битву с родными — но, полагаю, победить в ней я не смогу. Мою жизнь в любом случае обратят в то, от чего я готова буду убежать куда угодно… однако если мистер Форбиден всё же сделает моим родителям предложение, на которое непременно получит отказ, убегать окажется немного легче. Ведь будет куда и будет с кем.

Нет, меня не остановит, что мама от одной мысли о зяте-контрабандисте схватится за сердце, а отец не пойдёт ей наперекор. Если хозяин Хепберн-парка позовёт меня, их согласие на брак будет для меня последним делом. Даже если родители скажут своё решительное «нет», я не отступлюсь и… и что буду делать дальше? Если он действительно оборотень?

Каждое полнолуние слушать рычание волка за запертой дверью, молясь, чтобы оно не стало для меня последним?..

— …Бекки!

Моргнув, я наконец увидела перед собой глаза Рэйчел, устремившей на меня пристальный взгляд.

— Всё прослушала, — укоризненно констатировала она.

— Да, простите. Задумалась. О чём шла речь?

— Я говорила, что мистер Форбиден всё-таки не должен был сам убивать тех каторжников, — терпеливо повторила Бланш. — Он вполне мог просто ранить их, чтобы они никуда не убежали. А их судьбу должен был решать суд.

— Бланш, дело в любом случае уже закрыто. И за побег те каторжники всё равно были обречены, — в моём голосе всё же пробилось раздражение. — Мистер Хэтчер определил его действия как самозащита, и его коллеги согласились, что в данном случае вполне допустимо…

— Я понимаю, и я рада, что у мистера Форбидена не будет неприятностей с законом оттого, что он спас тебя, но с точки зрения морали это всё равно неправильно! Не может один-единственный человек решать, кто достоин жить, а кто — умереть!

— А я говорила, что всё зависит от конкретного случая, — сказала Рэйчел. — Я надеюсь, у меня хватило бы сил не колебаться, если б мне пришлось лишить жизни кого-то, угрожающего моим близким. — Она помолчала. — Хотя не могу не признать, что меня пугают люди, для которых убийство является привычным делом. Те же стражники или Инквизиторы… Инквизиторы в большей степени… всё же есть нечто противоестественное в человеке, который привык отбирать жизнь у себе подобных. Меня пробирает дрожь, когда я понимаю, что руки, на которые я опираюсь, — руки убийцы.

— Ты сама только что говорила: всё зависит от конкретного случая, — не согласившись, напомнила я. — Разве плохо, что кто-то берёт на себя смелость очищать наши земли и наше общество от тех, кто угрожает нашему спокойствию? Что проливает кровь тех, кто иначе прольёт кровь невинных? Военных всегда почитают как героев, и чем больше врагов они убьют, тем больше славы ожидает их по возвращении… хотя я всегда находила это довольно ироничным: то, что мы сторонимся палачей в тюрьме, но восхваляем палачей на поле боя.

— Я беседовала с теми, кто прошёл войну. И с Инквизиторами тоже. И они… другие, Бекки. — Взгляд Рэйчел сделался печальным. — Всё же это неестественно для человека — привычка убивать. И тем, о ком я говорю, в какой-то момент пришлось научиться видеть перед собой не живые души, бесценные творения богов, а мишени. Бездушные, бесчисленные, неотличимые друг от друга. Это ломает в них что-то, раз и навсегда. И ты, человек, с которым сейчас они любезничают, смеются и танцуют… для них ты в любую секунду можешь обратиться из человека в такую же мишень, и их палец не дрогнет, когда им придётся спустить курок, чтобы оборвать твою жизнь. Это меня и пугает.

— У тебя не было возможности проверить. Не думаю, что Инквизиторы убили бы кого-то из членов своей семьи, преступившего закон, с той же лёгкостью, что и незнакомого мага-отступника.

— Они вообще редко обзаводятся семьями. Мне кажется, это о чём-то говорит.

— Полагаю, они женаты на своей работе.

— Может, и так. — Рэйчел отстранённо накручивала на палец рыжий локон. — Но за время, что мы не виделись, в газетах писали о ещё одной интересной истории. В одном из районов Ландэна пропадали продажные женщины. Выяснилось, что за этим стоял семнадцатилетний мальчишка, который практиковал кровавые ритуалы, чтобы вызывать дух умершей возлюбленной. Сын одного барона, родители знали его. Но он сопротивлялся при аресте, и Инквизиторы убили его на месте, без суда и следствия. — Рэйчел сощурилась. — Он был младше нас с тобой, Бекки. Тоже аристократ. И хотел не власти, не богатства — а ещё раз увидеть любимую, унесённую холерой.

— Полагаю, какое-то следствие было, раз в газетах написали всё это, — мягко возразила я. — Хочешь сказать, его цель была благородной? Но для её осуществления он похищал и убивал женщин. Таких же, как мы с тобой.

Губы Рэйчел дрогнули в намёке на высокомерную гримаску.

— Не говори так. Существа, добровольно избравшие путь греха… для меня они иного сорта. Никак не ровня нам.

В этот миг она вдруг остро напомнила мне матушку, и подобное лицемерие из уст той, кого я привыкла считать подругой, заставило меня яростно вскинуть голову.

— Хочешь сказать, от этого их убийство становится меньшим грехом, чем убийство их убийцы?

— Он был просто мальчиком, обезумевшим от горя. Он мог бы убивать невинных, но не стал.

Грустно поглядев ей в глаза, я сцепила руки в замок. Рэйчел, Рэйчел… свет с его разграничениями и рамками даже тебя потихоньку перемалывает, навязывая свои правила.

Если и меня титул будущей графини Кэрноу однажды заставит стать заносчивой блестящей ханжой — лучше умереть от голоду в какой-нибудь подворотне.

— Гуманизм — это прекрасно. Но мне чужд как гуманизм, призывающий прощать всех и всё, так и избирательный, делящий людей на разные сорта, чтобы представители одного имели право убивать, а другого — лишь быть бесправными жертвами, — произнесла я со всей мягкостью, на какую в тот момент была способна. — Есть вещи, которые нельзя простить. Если человек совершил одну из них, он более не человек, но животное… бешеное животное, которое нужно усыпить. И хвала Инквизиторам, которые взваливают на себя это нелёгкое бремя, пятная свои души грехом убийства, чтобы мы могли спать спокойно.

— Довольно! — поморщилась Бланш, глядевшая на нас совершенно круглыми глазами. — Хватит обсуждать такие ужасные вещи! Разве мало других тем для разговоров?!

Уже разомкнув губы для ответа мне, Рэйчел осеклась.

— Прости. Ты права, — миролюбиво произнесла она, поворачиваясь к сестре. — Расскажи лучше, как там поживает твой жених.

И до конца вечера мы больше не поднимали «опасных» тем; но, даже когда подруга желала нам спокойной ночи, прежде чем удалиться в свою комнату, я чувствовала в её тоне некое напряжение. Так что спать я снова ложилась в расстроенных чувствах, только уже по другой причине, нежели накануне.

Как легко я рассуждала про Инквизиторов и бешеных животных. Но человек, которого я люблю, явно некогда ускользнул из лап Инквизиции, и почти наверняка — после убийства. Выходит, я такая же двуличная, как те, кого осуждаю?.. Но нет, Гэбриэл явно не хотел убивать свою жену. Правда, не могу сказать того же насчёт остальных его жертв, которые явно имели место быть.

Гэбриэл. Боги, я называю его Гэбриэл, как будто он уже мой… кто-то. А ведь всё, что у меня есть, — двусмысленная фраза, которая может намекать на очень и очень многое. И что я буду делать, если ошибаюсь на его счёт? Если считаю его более благородным, чем он есть, если в действительности он коварный соблазнитель или кровавый убийца? Если я отрекусь от всего и кинусь в его влекущие объятия, а он, поигравшись, выбросит меня, как использованную вещь, или, хуже того, заставит вовсе исчезнуть?..

Нет, так не может продолжаться. Давно пора перестать закрывать глаза на то, чего мне не хочется видеть и узнавать. При следующей же встрече я прямо спрошу его обо всём: и о прошлом, и о планах на будущее. Ведь нельзя терять голову и просто идти за ним, забыв о благоразумии, полагаясь на мою глупую влюблённую веру в него. Как бы мне этого ни хотелось.

Правда, ничто не помешает ему солгать, а мне — поверить его лжи.

Конечно, из-за всех этих мыслей заснуть я не могла. В конце концов мне надоело ворочаться с боку на бок, и, встав с постели, я подошла к окну. Распахнув створки, выглянула наружу, чтобы вдохнуть прохладу весенней ночи, пронизанной лунными лучами. Посмотрела на белый диск, тонущий в синей бездне небосвода, сияющий холодным серебряным светом среди россыпи бледных звёзд.

А потом, опустив взгляд, чтобы оглядеть сад, увидела волка.

Он был чёрным. Целиком и полностью. И куда крупнее Лорда — я видела это даже отсюда. Его шерсть лоснилась в лунном свете, отливая обсидиановым блеском; он сидел в начале яблоневой аллеи, прямо напротив моего окна, и смотрел на меня. Во тьме я не различала его глаз, но чувствовала его взгляд совершенно отчётливо.

Страх прошил меня ледяной волной. Я резко захлопнула створки, лихорадочно отпрянула от окна, однако волчий вой, пронзивший ночь миг спустя, услышала даже так. Замерла, часто и тяжело дыша, пока утихал звук, полный ярости и тоски; затем рискнула шагнуть обратно к окну, осторожно посмотрев в сад через стекло… но зверя там уже не было.

Его исчезновение испугало меня куда больше, чем его появление.

Потом я долго сидела на кровати, закутавшись в одеяло, обняв руками колени. Желая разбудить всех, сказать о том, что видела, упросить не выходить из дому — и понимая, что никто даже не подумает мне поверить, а если поверят, будет куда хуже. И просто смотрела в темноту за окном, таившую в себе опасность, слушала тишину, ожидая, что её в любой момент сменит чей-то крик — или звук, с каким хищные зубы и когти начнут терзать мою дверь, которую едва успели привести в порядок после прошлого волчьего визита. Смотрела и слушала, пока в какой-то момент всё же не забылась сном без снов: глубоким и мутным, как омут, чёрным, как шерсть того, кто ждал меня снаружи… и одежды того, кто сейчас должен был спать в Хепберн-парке.

Глава шестнадцатая,

в которой приоткрывается завеса грядущего

— Бекки, довольно дуться, — весело и ласково проговорила Рэйчел, подхватывая меня под руку. — Из-за какой-то ерунды целый день ходишь мрачнее тучи! Предлагаю больше не касаться вопросов, которые могут заставить нас повздорить. Ну же… мир?

Ответная улыбка далась мне через силу, и вовсе не из-за обиды.

— Мы и не ссорились. Не обращай внимания, я просто дурно спала нынче ночью.

Мы вышагивали по Хэйлу, залитому золотом яркого солнца. Мы с Рэйчел — впереди, за нами, хихикая, — Бланш и Эмили с Элизабет, которым сестра успела утром передать весточку с предложением присоединиться к нашей прогулке к циркачам, благо поместье Лестеров было ближайшим к Грейфилду, а дом Гринхаузов и вовсе располагался в самом Хэйле. Сейчас мы были уже на околице, оставляя позади кладбищенскую ограду.

— Кошмары? — мигом посерьёзнела Рэйчел.

— Что-то вроде.

Подруга, вздохнув, накрыла мою ладонь своей.

— Если ты боишься свадьбы, не бойся, — проговорила она, ободряюще сжав мои пальцы. — В супружестве много своих прелестей… в частности, теперь твоей жизнью не будут заправлять родители. Чейнзы — редкие гости в столице, и никто не принудит тебя жить в Ландэне. Я знаю, город всегда казался тебе лицемерным, чопорным и грязным. Я и сама в провинции чувствую себя куда свободнее, и дышится здесь легче… во всех отношениях. — Рэйчел скользнула рассеянным взглядом по могильным камням, что серели справа ровными рядами и один за другим оставались позади. — Томас не будет рядом целыми днями, ведь у мужчин всегда свои интересы. У тебя появится много свободного времени, которое ты сможешь посвящать занятиям по своему вкусу. Твой будущий супруг — человек не жёсткий и не властный, и он любит тебя. Больше никаких указаний, никакого контроля над тем, чем ты увлекаешься и что читаешь. Разве это не здорово?

— Ты считаешь это достоинством брака? — хмуро уточнила я. — Когда у новобрачной образовывается много времени, что она проводит не с мужем?

Рэйчел вздохнула.

— Бекки, ты не хуже меня знаешь, что единство душ — большая редкость. Хорошо верить в ту прекрасную любовь, что описывают в романах и сказках, пока ты маленькая девочка… но нам с тобой лучше трезво смотреть на вещи. Людям свойственно не сходиться во взглядах, и зачастую им просто необходимо отдыхать друг от друга. По моему мнению, мужья заведомо не предназначены для задушевных бесед. Для этого есть подруги, а супруг… глупо надеяться, что помимо спутника жизни и отца твоих детей он будет тебе и идеальным другом, и идеальным любовником. — Она смотрела вперёд, на пёстрые крыши большого шапито и шатров поменьше, рассыпавшихся вокруг него. Отсюда уже видны были сполохи пламени, полыхающего в руках фокусников, и слышался восторженный гомон обступивших их зрителей. — Наш выбор сильно ограничен нашим положением. Из тех, кто подходит мне по происхождению, я не выйду ни за того, кто не привлечёт меня внешне, ни за глупца, ни за деспота, ни за искателя завидного приданого. Однако если твой супруг умён, богат, хорош собой, искренне любит тебя и не навязывает тебе своё мировоззрение… разве можно мечтать о большем?

Можно, подумала я. Обо всём, что дарит мне общество хозяина Хепберн-парка. Однако вслух, конечно же, я этого не сказала; и, поскольку мысли о Гэбриэле Форбидене вновь всколыхнули во мне слишком много чувств, в который раз постаралась об этом забыть.

Терпение, Ребекка. До разговора с ним ты только и можешь, что опять тщетно терзать себя сомнениями и догадками. Ты уже намекнула отцу утром, что неплохо было бы снова зазвать твоего спасителя на ужин в Грейфилд. Осталось дождаться, пока намёк обратится реальным приглашением, и после ужина улучить минутку для разговора наедине. А если «корсар» откажет, невзирая на правила хорошего тона (учитывая, что он хотел пресечь наше общение на некоторое время, это будет ожидаемо), ничего не останется, как самой заявиться в Хепберн-парк.

С Рэйчел, правда, это окажется нелёгкой задачей, но я была уверена, что найду способ.

— Наверное, нет.

Мы уже ступили в вотчину циркачей. Два ряда шатров складывали нечто вроде длинной галереи; между ними расположились ловкачи, жонглировавшие ножами и горящими факелами, и фокусники, зазывавшие на большое вечернее представление в шапито. На стенах шатров висели пёстрые афиши, обещавшие, что внутри за мизерную плату гости увидят повелителя змей, мужчину без костей, двухголового пса, всяческих уродцев и прочие удивительные вещи. Эмили с Бланш, ахнув, замерли напротив улыбчивого златокудрого юноши в старомодном бархатном камзоле, с каждым шагом которого из вытоптанной земли под его сапогами пробивались цветы и свежая зелёная трава, льнувшая к его ногам. Он показывал карточные фокусы, пока вокруг его рук порхали светящиеся алые бабочки, — и пусть я знала, что это иллюзии, знание не делало зрелище менее красивым и впечатляющим.

Судя по тому, что потрёпанный цилиндр у его ног был заполнен монетами почти доверху, моё мнение разделяли многие.

Мы с Рэйчел тоже приостановились, глядя, как фокусник протягивает колоду зардевшейся Элизабет, предлагая выбрать любую карту для следующего трюка.

— Бекки, только обещай не делать глупостей, — проговорила подруга вполголоса, так, чтобы не расслышали окружающие: сплошь женщины, тоже зачарованно любовавшиеся красавцем-фокусником. — Ты ведь не увлеклась своим таинственным спасителем, этим мистером Форбиденом?

Amour, toux, fumée, et argent ne ce peuvent cacher longtemps,[27] тоскливо подумалось мне.

— Романтики принижают браки по расчёту, превознося союзы по любви, — продолжила Рэйчел. — Вот и сестра моей матери презрела доводы родных и рассудка, выйдя замуж за бедняка. В итоге сейчас она растит десяток крикливых младенцев в грязной лачуге, проклиная день, когда позволила любви, давно уже прошедшей, задурить себе голову. — Она выразительно покосилась на меня. — Пылкие чувства рано или поздно сгорают, а для счастливого брака вполне достаточно нежности и взаимного уважения. Их огонь горит не так ярко, как пламя страсти, зато надёжнее и дольше.

— Мистер Форбиден не бедняк, — сказала я, прекрасно понимая, что надо промолчать, но не в силах сдержаться.

— И не аристократ. Он не просто другого круга — он человек, преступавший закон, и, судя по убитым каторжникам, не одной лишь контрабандой. Пускай нас с тобой, в отличие от многих, всегда стесняли те бесконечные глупые правила, что нам навязывали, — мы остаёмся леди, а различие между аристократом и буржуа огромно. Мы не сможем жить с человеком ниже нас, тем, кого воспитывали совсем иначе, чем принято в свете… если воспитывали вообще. Однажды тебя начнёт коробить вульгарность его манер и взглядов, однако ваш брак уже порвёт твою связь и с семьёй, и с людьми твоего круга. И когда он начнёт пить, оскорблять твои уши портовой бранью или заниматься рукоприкладством, что вполне естественно для людей его сословия, помочь тебе будет некому.

— Ты не знаешь его. Ты ничего не знаешь о нём, — мой голос прозвучал куда резче, чем я ожидала. — И обо мне, — помолчав, добавила я едва слышно.

— Что за глупости, — фыркнула она. — От Бланш я услышала о нём достаточно, чтобы сделать выводы. И знаю о тебе почти столько же, сколько о себе.

— Но с тех пор, как мы виделись в последний раз, многое изменилось. — Я смотрела, как фокусник ловким жестом вытаскивает нужную карту из воздуха за ухом Элизабет, и та, ширя глаза в изумлённом восторге, хлопает в ладоши; в этот миг мисс Гринхауз даже не походила на ту хитрую змею, которой я привыкла её считать. — Я не леди, Рэйчел. И, боюсь, мне никогда ею не стать.

«За это любая добропорядочная девица будет иметь полное право презрительно от вас отвернуться», — так ты говорил когда-то, Гэбриэл? А ведь с того нашего чаепития я совершила столько непристойных глупостей, что даже Рэйчел наверняка посчитает меня обесчещенной, если не падшей. Забавно было бы рассказать ей о наших с тобой встречах, обо всём, что я позволяла себе с тобой и что позволяла тебе. Просто ради того, чтобы посмотреть, как изменится её лицо.

Однако она ничего не подозревала — и потому тепло обняла меня за плечи.

— Возможно, твоё представление о том, что значит быть леди, несколько отличается от моего. — На пару мгновений сжав меня в объятиях, она снова отстранилась, чтобы достать кошелёк. — Для меня ты всегда будешь леди, Бекки. И подругой — даже многодетной нищенкой в грязной лачуге. Как, полагаю, и для Тома. Не забывай об этом… не забывай ни о семье, ни о старых друзьях. Пусть даже порой тебе будет казаться, что они вконец тебе опостылели и ты готова отказаться от всего этого ради чего-то другого.

Это вновь заставило меня невольно улыбнуться.

— Моя мудрая старушка Рэйчел. Ты старше меня всего на три года, но порой говоришь так, будто уже взрастила внуков.

— Необязательно самой совершать ошибки, чтобы познать жизнь. Порой достаточно вдумчиво проанализировать чужие, — заметила подруга, кидая в шляпу фокусника вознаграждение за его эстетичный труд. — А твоя «старушка», как тебе прекрасно известно, та ещё бедовая девица. — Убрав кошелёк, Рэйчел вновь взяла меня под локоток и повела за Бланш и компанией, уже ушедшими вперёд; впрочем, троица то и дело оглядывалась на златокудрого кудесника, начавшего новый трюк. — Устроим сегодня вечер страшных историй, как в старые добрые времена? А после можно погадать, что нас ждёт, на лунных бликах в пруду. Правда, придётся проскользнуть мимо твоей матушки… надеюсь, эта попытка выйдет успешнее прошлой, — её слова окрасила странная смесь ностальгических и заговорщицких ноток. — До сих пор помню, как она поймала нас на лестнице.

— Да-да. «Куда собрались в таком виде среди ночи?», — усмехнулась я, живо вспоминая тот случай. — Своим криком всех перебудила.

— И твой отец сказал, что лучше не мешать нам простужаться и обзаводиться своей головой на плечах, чем будить уставшего главу семейства. — Рэйчел рассмеялась вместе со мной. — Славная была ночь.

— Бекки, Бекки! — напряжённо вглядевшись в афишу на очередном шатре, Бланш обернулась к нам, требовательно кивая на вход. — Давай зайдём!

Я всмотрелась в разукрашенный бумажный прямоугольник, висевший рядом со входом. Полотняные стены шатра выкрасили пурпуром — цвет явно некогда был насыщенным, но теперь поблек от солнца и дождя; на афише рядом с хрустальным шаром изобразили лицо некой дамы в разрисованной вуали. Надпись ниже гласила: «Мисс Туэ, предсказательница», ещё ниже мелкими буквами интригующе зловеще подписали: «Загляните в своё будущее, если осмелитесь».

Вопросительно взглянув на Рэйчел, я увидела в глубине её глаз тот же азарт, что всколыхнулся во мне.

— Если уж мы всё равно собирались гадать, — произнесла подруга, — лучше доверить это дело профессионалу.

Солидарно кивнув, я махнула рукой Бланш в знак согласия и, когда сестра, просияв, затащила своих товарок в шатёр, следом за ними ступила в пристанище предсказательницы.

Плотные стены шатра, изнутри задрапированные ярким алым шёлком, не пропускали свет, но мрак рассеивали десятки свечных огарков, сиявших в маленьких стеклянных банках, что висели в воздухе под потолком. Пахло дымом и черносливом, Бланш восторженно перешёптывалась с подругами, любуясь волшебными светильниками. У стены стояли несколько низких деревянных табуретов, прямо перед нами висела плотная бархатная занавесь, похожая на гардины. Как я поняла, мы находились в некоем подобии прихожей.

— Проходите, барышни, — донёсся до нас голос из-за занавеси. Приглушённый бархатом, он тоже казался бархатным. — По одной.

Бланш и Эмили переглянулись во внезапной робости, но Элизабет, горделиво вздёрнув подбородок, отважно шагнула вперёд. Рукой в перчатке слегка отодвинув правую половину занавеси, девушка скрылась за ней; я лишь мельком успела увидеть через щель стол, покрытый золотой парчовой скатертью, почему-то окутанный лёгкой дымкой. Рэйчел, оглядываясь вокруг с любопытным прищуром, присела на табурет, остальные последовали её примеру. Мне места не хватило, но я и не хотела садиться, предпочтя прохаживаться взад-вперёд, стараясь не прислушиваться к тому, что происходит за занавесью: это казалось мне неприличным. Бархат скрадывал звуки, однако до нас всё равно доносились отголоски беседы Элизабет с предсказательницей — впрочем, слишком тихие, чтобы можно было отчётливо различить хоть что-то.

Надеюсь, эта мисс Туэ не шарлатанка. Хотя ещё вопрос, что лучше: если она окажется обманщицей или если действительно владеет пророческим даром. Заглядывать в будущее и правда опасно… впрочем, обычно гадалкам неподвластно увидеть ничего больше, чем нечто туманное и расплывчатое, и говорили они об этом намёками, которые едва ли могли на что-то повлиять или как-то повредить.

Однако в глубине души я понимала, что надеюсь получить за занавесью совет, который сейчас был мне так необходим.

Наше ожидание не было долгим. Вскоре Элизабет вернулась к нам, задумчивая и будто побледневшая.

— Мне не велели говорить о том, что я услышала, — покачала головой она в ответ на жадные вопросы подруг. — Но… идите, сами всё увидите.

И села: очень прямо, с непроницаемым лицом, явно стараясь скрыть от нас вихрь чувств и мыслей, бушевавших в её разуме и душе.

Никто не стал одолевать её дальнейшими расспросами.

Следующей за занавесь нырнула Бланш. Она вернулась быстрее Элизабет — и, в отличие от той, с радостью в лице и сияющих глазах.

— Она гадала мне по руке, и на картах тоже, и она всё про меня знала, всё! — взахлёб поведала сестра, опустившись на табурет. — Иди к ней скорее, Эмили!

Той не пришлось повторять дважды. Она и без того сидела на табурете, чуть не подпрыгивая от нетерпения.

Эмили тоже вернулась скоро, смущённая, но довольная. Она подсела к Бланш, явно горя желанием поделиться впечатлениями, и мы с Рэйчел обменялись вопросительными взглядами.

— Иди первая, — решила я, оттягивая момент, которого в глубине души немного опасалась.

Подруга без возражений поднялась с места — и вернулась даже быстрее остальных, а в ответ на все вопросы с улыбкой пожала плечами.

— Ничего неожиданного для себя я не услышала, но это и к лучшему. — Рэйчел весело подтолкнула меня к занавеси. — Вперёд, Бекки. Иди навстречу своей судьбе.

Пафос этой фразы заставил меня усмехнуться, но я подчинилась без промедления.

Помещение за занавесью оказалось вдвое больше того, что я оставила за спиной. Его озарял свет масляных лампад с цветными стёклами, расставленных тут и там — на полу, на сундуках с вещами, на небольшом круглом столе у дальней стены, который нарочно расположили как можно дальше от входа. На скатерти поблескивал прозрачный хрустальный шар, ждала своего часа колода карт, и теперь стало ясно, откуда взялась дымка и запах чернослива: мисс Туэ курила трубку, прикусив уголком рта длинный тонкий мундштук. Её лицо — до губ — и волосы окутывала прозрачная фиалковая вуаль, впрочем, особо ничего не прячущая. Предсказательница сидела за столом, отделённая от меня складками покрывающей его золотой парчи, и смотрела на меня не моргая. Её облекало элегантное сливовое платье, богато отделанное кружевом; фасон уже вышел из моды, но в любом случае это был не тот наряд, какого можно ожидать от странствующей циркачки.

Впрочем, наверное, я могла понять причину этого странного несоответствия.

Мисс Туэ была баньши. Ими становились мертворожденные девочки, одна из тысячи. Когда восходила первая луна после неудавшихся родов, уже остывший младенец вдруг мог шевельнуться и ожить, переродившись баньши, вестницей смерти. Эти девочки росли, как все обычные дети, но кожа их приобретала голубой или зеленоватый оттенок, цвет волос варьировался от василькового до снежной белизны, уши заострялись, как у всех фейри, а пальцы неестественно вытягивались. Баньши были неким переходным звеном между людьми и призраками: будучи материальными, с тёплой кожей и бьющимся сердцем, они умели парить над землёй и быть невесомыми… и обретали пугающий дар — по линиям руки читать срок, отпущенный живым, а у мёртвых — видеть, как именно они умерли.

Кожа мисс Туэ отливала тоном бледных лепестков незабудок, локоны — аквамарина, кисти тонких изящных рук отдалённо напоминали пауков. Она казалась немногим старше меня, но взгляд серых глаз, в которых таял пепел погребальных костров, был очень взрослым. Должно быть, мисс Туэ родилась в знатной и респектабельной семье — в чертах её лица читалась благородная красота аристократки. Чаще всего родители отказывались от маленьких баньши, обрекая их на участь безродных сирот… но её родные, видимо, не отказались. Да только, похоже, не выдержав предубеждения и страха окружающих перед фейри, а особенно перед теми, в чьей власти видеть чужую смерть, девушка предпочла сбежать из дому с циркачами, не чуравшимися «уродов» вроде неё.

Не забыв прихватить пошитые для неё наряды.

Окинув меня с головы до ног оценивающим взглядом, баньши, затянувшись, отняла трубку ото рта. Выпустила струю сладкого ароматного дыма и мундштуком указала мне на табурет по другую сторону стола, напротив себя.

— Присаживайтесь, — приятным грудным голосом велела она.

Я села, глядя, как баньши, сделав последнюю затяжку, откладывает трубку на скатерть.

— А плата? — спросила я.

— Плата после. Столько, сколько сочтёте нужным, и лишь если останетесь довольны результатом. Не одни благородные леди пекутся о своей репутации. — Мисс Туэ положила ладонь на стол, внутренней стороной кверху. Сама ладонь была не больше моей, но вот пальцы — раза в полтора длиннее положенного. — Рука. Всегда начинаю с неё.

— Не уверена, что хочу знать, сколько мне осталось жить.

Её серые губы исказила тонкая, ускользающая усмешка.

— Нам запрещено открывать смертным планы Владычицы Предопределённости. Та баньши, что сделает это, потеряет дар и вскоре уйдёт за грань. Я не скажу вам срока, отпущенного вам, но мне подвластно видеть куда больше этого.

После секундного колебания я всё же вытянула руку, положив её на стол так, чтобы моя ладонь легла поверх ладони баньши, сухой и тёплой. Мисс Туэ налегла грудью на стол, склонившись вперёд, с интересом всматриваясь в глубокие линии, испещрявшие мою кожу.

— Что сперва? — последовал вопрос. — Жизнь или любовь?

— Любовь, — облизнув губы, тихо проговорила я.

Она снова усмехнулась, с лёгким снисхождением. Сощурилась.

Широкие рукава её платья доставали только до локтя, и потому мне было отлично видно, как на руке баньши медленно проявляются тонкие линии, сияющие нежной сиренью. Будто впечатанные в голубую кожу, они складывались в узорчатую филигрань, обвивая руку затейливой вязью — от кончиков длинных пальцев до предплечья; сиреневый свет пробивался даже сквозь ткань.

Магическая печать.

Так она ещё и колдунья…

— Любопытно, — проговорила мисс Туэ. Отпустив мою ладонь, потянулась за трубкой; откинувшись на спинку стула, с задумчивой насмешкой поглядела на меня. Сияющие линии на её коже мигом погасли, исчезнув, будто их и не было. — Знаете, почему я люблю свою работу?

— Откуда бы мне знать? — настороженно откликнулась я.

— Истории. Вы ведь любите читать, верно? — затянувшись, мисс Туэ выпустила тонко очерченными губами струйку дыма, не сводя с меня взгляда прозрачных пепельных глаз. — Книги хороши, но реальные человеческие жизни — вот самые интересные истории, что способен создать наш мир. Хотя жизнь иных людей неприлично банальна и скучна… но ваша история получается весьма любопытной. Вне зависимости от того, какой выбор вы в итоге сделаете.

Я молчала, растерянно и внимательно слушая.

Баньши отвела глаза, посмотрев на шёлковую стену.

— Юные девушки любят принцев. И принц должен быть молод, отважен и хорош собой. Но ореол тайн, венец злодея на челе, которому недолго осталось до момента, когда кудри над ним начнут седеть… это способно привлечь девушку к кому-то, кто не слишком похож на принца. — Она говорила вполголоса, устремив взгляд вдаль, словно забыв, что я по-прежнему сижу рядом. — Мечты юных особ — тоже о юных, и грёзы их пока — не то о любви, не то просто о сказке. Они слишком молоды, они ещё сами не способны понять, чего хотят. А принцы… пока девушки хотят невинных поцелуев, принцы уже жаждут куда большего. Жаждут нестерпимо, а сдержанность — откуда бы ей взяться у них? И кровь кипит и бьёт в голову, и мысли туманятся, уступая место желанию. Желание велико, а вот опыта и терпения, чтобы подарить той, кого желаешь, то, что ей нужно, — нет. — Мундштук трубки застыл в уголке её рта, и, говоря, баньши жевала его краешком губ. — Но порой зрелый мужчина может дать девушке то, что ей необходимо. Трепетность. Нежность. Бережность. Красоту всего, что между ними происходит. Он уже мудр и терпелив, он умеет держать свои страсти в узде, его желание не испугает её и не отвратит. Да только ты для неё — старик, тот, кто мог бы стать ей отцом или другом её отца, а тут не до любви. Вот тогда твоим помощником и станет тёмная тайна. Помани её этой тайной, поиграй с ней в игру… маленькие девочки любят игры, любят тайны, красивые мечты и страшные сказки, и тьма подчас влечёт их, глупеньких, куда сильнее света. — Она усмехнулась. — Всё это — лабиринт. Но чтобы пройти его, нужно быть опытной и искушённой. А ему не нужна искушённость: ему нужна невинность, и смелость с дерзостью, и чистота, веру в которую он почти потерял…

Я медленно, с шумом вдохнула. Потрясённая, сбитая с толку тем, что она говорит, — и тем, что она действительно знала, о чём говорит.

Наверное, этот вдох напомнил баньши о моём существовании. Во всяком случае, она наконец затянулась, выдохнув дым в сторону, и снова повернулась ко мне.

— Меньше доверяйте своей голове, мисс. И голове, и глазам. Вы видите не то, что есть на самом деле, а то, что хотите видеть, но ваши фантазии и сомнения не доведут до добра. Это невероятная удача — встретить того, с кем ты можешь быть действительно счастлив. Того, кто послан тебе самой судьбой. Уникальный шанс, стечение тысячи обстоятельств, которое встречается до обидного редко. И если вы упустите этот шанс, будете жалеть всю оставшуюся жизнь. — Снова отложив трубку, она подалась мне навстречу. — Будьте смелой. Не бойтесь переступить через то, что вам и так не страшно потерять. И больше думайте о себе. Быть эгоистом порой полезно — не только для самого эгоиста. Могу сказать одно: выберите того, кого вам так хочется выбрать, и вам откроется путь к счастью, о котором многие могут только мечтать… и вам, и тому, кто любит вас не меньше, чем вы его.

Под её пристальным взглядом я только и смогла, что кивнуть.

Чувствуя, как эхо её слов, звучащее в моей голове, растворяет всю мою нервозность, вместо неё разливая в груди медовое тепло странного ликования.

Я права. И была права, доверяя Гэбриэлу. Что бы ни таило его прошлое — он никогда мне не навредит.

И он любит меня.

Любит, любит!..

Судя по улыбке баньши, перемена в моём настроении от неё не укрылась.

— Теперь жизнь, — сказала она.

Я уже без колебаний вложила свою ладонь в её пальцы. Наши соединённые руки, искажаясь, отразились в шаре, стоявшем на подставке рядом с картами Таро; сияние магической печати, вновь вспыхнувшей на голубой коже, мерцало в хрустале отражённой сиренью.

Пару мгновений баньши всматривалась в мою ладонь.

Затем я ощутила, как её пальцы дрогнули, — и, подняв недоумённый взгляд на лицо предсказательницы, поняла, что мисс Туэ помрачнела.

Сердце упало ещё прежде, чем она резким движением отдёрнула руку. Схватилась за трубку, явно ища в дыме успокоение. Не говоря ни слова, я ждала, пока она сделает несколько затяжек, зная, что я услышу ответы лишь тогда, когда баньши окажется к ним готова. Чувствуя, как от тепла, захлестнувшего меня только что, не остаётся и следа.

— Непростые испытания предстоит тебе пройти, девочка, — проговорила мисс Туэ в конце концов. — Непростые… если не сказать страшные. — Она помолчала. — Но я попробую тебе помочь.

Я следила, как она поднимается с места, чтобы, обогнув стол, проплыть мимо меня к одному из сундуков. Ног под длинной юбкой было не видно, но двигалась баньши так плавно, что у меня не осталось сомнений — она не шла, а парила.

Открыв тяжёлую крышку, мисс Туэ явила моему взгляду недра сундука, наполненные закупоренными склянками тёмного стекла.

— Приготовься к потерям, — отстранённо проговорила она, ведя длиннопалой рукой над склянками, явно выискивая среди них нужную. — Владычица Предопределённости следует за тобой по пятам. Она уже забирала за грань тех, кто тебе близок, и заберёт опять, ещё прежде, чем луна снова станет полной. — Баньши наконец нашла то, что искала, — и, закрыв сундук, вернулась за стол с маленькой круглой бутылью, на ходу вытаскивая деревянную пробку. — Вскоре ты встанешь перед сложным выбором. Ты захочешь спасти того, кто тебе дорог, однако плата за это будет слишком велика. За его спасение тебе придётся заплатить собой. — Наконец сев на прежнее место, мисс Туэ устремила на меня тяжёлый взгляд из-под вуали. — Выбирать тебе, и тебе одной. Но мой совет — не мучай себя. Забудь о самоотречении. Твоя жертва всё равно окажется напрасной.

Мне казалось, что каждое её слово падает на меня камнем, но я повторяла их про себя, отчаянно стараясь запомнить. И, когда баньши поставила открытую бутыль передо мной, лишь безмолвно уставилась на неведомое зелье.

— Пей. До дна, — велела предсказательница, потянувшись за хрустальным шаром, чтобы воздвигнуть его посреди стола. — Здесь нужно нечто посильнее карт.

Я взяла бутыль в руку. Осторожно принюхалась: варево внутри пахло резко и очень необычно, но я сумела разобрать нотки аниса, имбиря и календулы.

— Что это?

— Это поможет тебе открыть разум. Чтобы ты смогла действительно заглянуть в будущее. Обычно в шаре не разглядеть ничего, кроме туманных картинок, обрывков неясных видений, но я помогу тебе узреть куда больше. Надеюсь, это поможет тебе выбрать правильный путь… и избежать ошибок, которые могут дорого тебе обойтись. — Баньши нетерпеливо кивнула на бутыль. — Пей. И учти, это я делаю далеко не для всех.

Я понимала, что это весьма неразумно: глотать непонятное питьё в шатре незнакомки, которую я вижу впервые в жизни. Но, наверное, уже привыкла поступать неразумно, — потому что поднесла тонкое горлышко к губам.

Зелье немедля связало рот горечью, заставив меня скривиться. Хорошо хоть его хватило всего на три глотка. Никаких изменений в своём самочувствии или мировосприятии, впрочем, я не заметила.

Радоваться этому или огорчаться?..

— Клади руки на шар, — сказала мисс Туэ, когда я поставила опустевший сосуд обратно на стол.

Я подчинилась, ощутив кожей прохладу хрусталя. Ладони баньши тут же легли поверх моих, прижав мои пальцы к стеклу.

— Ты увидишь то, что будет, и то, что только может быть. Будущее не определено. Что из этого произойдёт, а что нет, зависит только от тебя. — Предсказательница прикрыла глаза, и на коже её снова вспыхнула магическая печать. — Смотри в шар.

Глупость какая-то, сердито шептало что-то внутри меня, когда я уставилась в прозрачную хрустальную глубь, где цветными пятнами искажались отражения предметов вокруг. Горечь зелья до сих пор стояла на языке. С чего ты вообще ей веришь? Почему не думаешь, что она устраивает представление, дабы выбить плату побольше?

Я едва успела подумать, что в словах баньши слишком много совпадений с реальностью, чтобы я могла им не верить, когда хрусталь помутнел. Миг спустя я поняла: в нём клубится туман, сворачиваясь меж стеклянных стенок вкрадчивыми белыми клубами, похожими на пушистых змей.

Шар исчез в тот же миг, как я осознала, что у меня кружится голова. Вместе с шатром, черносливовым дымом и ощущением чужих пальцев поверх моих. И туман вдруг оказался не в нём, а вокруг меня; и я летела в этот туман, летела вниз головой, чувствуя, как звенит в ушах внезапная тишина, пугающая даже больше всего остального, а потом…

Я стою в светлой комнате. Нет ни звуков, ни ощущений — лишь немая картинка перед глазами, цвета и резкость которой смягчены, точно кто-то подкрасил реальность пастелью.

Комнату не видно целиком — только кусок. Остальное поглощает тот же туман, окружавший всё непроглядной стеной. Он открывает лишь часть выбеленной стены с окном, за которым — красота: невысокие дома белоснежными ласточкиными гнёздами лепятся к скалам, пеной покрывая вершину острова, отвесно срывающегося в море. Воды столь пронзительно-голубые, что едва можно различить, где они переходят в небосвод, и синие крыши-купола кажутся не то их отражением, не то продолжением неба. Там светит яркое летнее солнце, а рядом с окном в плетёном кресле сидит темноволосая дама, укачивая на коленях маленького мальчика. Он совсем кроха, ему едва ли исполнилось пять-шесть. Хмурая девочка постарше — на вид ей около десяти — стоит перед креслом, слушая, как дама что-то ей выговаривает с ласковой строгостью; я вижу лицо дамы и движение её губ, но не различаю ни единого слова.

Эта дама — я.

Я приближаюсь, вглядываясь в саму себя годы спустя. Волосы ниспадают до талии вольной каштановой гривой. Лицо изменилось мало, лишь немного осунулось, окончательно утратив детскую припухлость и обретя привлекательную гармоничность. Фигура женственно округлилась, и бюст стал пышнее. В уголках глаз сеточкой залегли морщинки, выдавая, что я уже далеко не молода — но это выдавали только они, и в остальном выгляжу я прекрасно. На мне свободное белое платье с широкими рукавами, из лёгкой ткани, струящейся светлыми складками, — хм, неужели под ним нет корсета?.. Что ж, если бы меня не ограничивали ни мода, ни приличия, я бы и правда хотела носить такое. Не сковывающее движений, не ограничивающее ни в чём.

Я приглядываюсь к детям. У заплаканного малыша тёмные кудряшки и зелёные глаза, прямые волосы девочки — пепельного оттенка — ниспадают на плечи. Она насуплена, серебристый взгляд не по-детски серьёзен и хмур, и острые черты тонкогубого личика поразительно напоминают о другом лице.

Я могу сказать, кто её отец, ещё прежде, чем он появляется из тумана, чтобы приблизиться к креслу. Непривычно улыбчивый, в непривычно светлых одеждах, уступивших место обычной черноте. Не постаревший ни на день, — напротив, этот Гэбриэл Форбиден кажется куда моложе того Гэбриэла Форбидена, которого знаю я. Он спрашивает что-то, глядя на детей; и я, настоящая, подчиняясь неясному порыву, тяну руку к нему… но её не видно, точно я соткана из воздуха — а туман тут же заполняет собою всё, поглощая и Гэбриэла, и другую меня, и комнату, и детей.

Когда он рассеивается, я уже в Грейфилде.

Нашу гостиную я узнаю безошибочно. Бланш — располневшая, но ничуть не подурневшая — разливает чай; юбка её платья столь пышна, что не остаётся сомнений — под ней кринолин. Джон, отрастивший внушительные бакенбарды и животик, выпирающий из-под жилета, любовно наблюдает за действиями супруги. Ни матери, ни отца не видно. То ли их прячет всё тот же туман, вновь покрывающий большую часть комнаты, то ли произошло то, о чём мне не хочется думать.

Другая-я сижу в углу. Читаю что-то двум девочкам-близняшкам, пухлым и белокурым, в которых легко угадываются мои будущие племянницы. Они сидят прямо на полу у моих ног, жадно вслушиваясь в какую-то историю. Мои волосы собраны в пучок, чёрное платье столь строгое, что такое скорее бы пристало носить гувернантке. Девочкам не больше шести-семи, и по Бланш я с уверенностью могу сказать, что со дня её свадьбы прошло не так много времени… но я — бледная, измождённая, с тусклым взглядом и морщинами, тонкими страдальческими ниточками испещрившими лицо, — кажусь куда старше, чем в предыдущем видении, и даже более худой, чем сейчас.

Ещё прежде, чем я вижу, что на моём пальце нет обручального кольца, я понимаю: у этой меня никогда не было детей. Мужа, похоже, тоже. И по кому мой траур? По родителям? Но Бланш в сапфирно-синем…

Туман снова сгущается, скрывая это жалкое зрелище: меня-приживалки, няньки для детей собственной сестры.

Следующей я вижу свадьбу.

Маленький храм почти пуст. Ни гостей, ни свидетелей, лишь жрец и жених с невестой. Сухопарый священнослужитель мне незнаком, и храм — явно не в Хэйле. Мне снова восемнадцать, и глаза мои сияют — не понять, от счастья или от бликов свечей; простое платье — цвета нежной сирени, в каштановые волосы вплетены голубые ленты, на челе зеленеет венок из вереска, боярышника и плюща. Гэбриэл держит мои пальцы в своих, пока жрец обматывает наши соединённые руки тяжёлым золотым шнуром. В разноцветных глазах — выражение, которого я никогда не видела в них наяву: странное, какое-то беззащитное недоверие. Точно Гэбриэл Форбиден боится, что его невеста вот-вот исчезнет.

На нашей свадьбе не могло быть ни гостей, ни родных. У него их нет, а мои никогда не дали бы согласия. Да и, должно быть, этой мне всё же пришлось бежать из дому, чтобы выйти замуж далеко от него… наверное, в Шотландию, где для заключения брака не требовалось разрешение родителей.

Но, судя по нашим лицам, нам никто и не нужен.

Туман вновь даёт мне совсем немного времени, заполняя храм от каменного пола до сводов высокого потолка. Расступается, открывая взгляду помещение, в котором я не без труда опознаю корабельную каюту. В ней темно, и оттого белая дымка вокруг смотрится ещё неестественнее, чем прежде; за иллюминатором в ночи мигает свет маяка, на комоде рядом с кроватью тускло горит лампа. Кровать необычно высокая, она уже той, в которой я привыкла в одиночестве спать в Грейфилде, но тем не менее в ней лежат двое. Мужчина и женщина. И…

Боги.

Некоторое время я смотрю на них и то, что они делают, со смесью изумления, заворожённости и жгучего отвращения. Не сразу понимая, что одно из лиц, озарённых отсветами огня, — с закрытыми глазами и ртом, беспомощно и жадно приоткрытым, изменённое страстью до неузнаваемости, — принадлежит мне. Потом пытаюсь зажмуриться, зажать глаза ладонями, но не могу — мои веки и пальцы прозрачны, а, быть может, здесь у меня их нет вовсе. И я вижу то, чего мне не дозволено видеть: плавные движения, плетущие запретный танец в темноте, золотые отблески лампы в светлых волосах, впервые на моей памяти свободных от ленты, рассыпанных по черноте его расстёгнутой рубашки. Как узкие губы касаются моей кожи, выдыхая что-то на ухо между поцелуями; потом срывают ответ с моих губ, дрожащих в намёке на шёпот — я думаю, что шёпот, — и спускаются к шее, беззащитно оголённой, к впадинке между ключицами, к тому, что открывает нижняя сорочка, бесстыдно спущенная с плеч. Как становится теснее переплетение пальцев, когда наши сомкнутые ладони скользят по простыням: он заводит мои руки за голову, к тёмным локонам, разметавшимся по подушке, и плавность движений обращается в порывистость, когда танец ускоряет ритм.

Той, другой мне явно нравится то, что с ней делают. Должно быть, за это в загробном мире для неё уже приготовлено тёплое местечко в обители фоморов, которые будут ждать её наготове с пыточными инструментами… Но туман спасает меня, скрывая и постель, и каюту, чтобы сменить их нежной летней зеленью и ярким солнечным днём.

Успокаивающая невинная безмятежность после смущающего мрака.

Мы с Гэбриэлом — снова, и снова танцуем. Самый обычный танец. Его лицо зачем-то скрыто бархатной полумаской, однако узнать его не стоит труда. Он в соломенной шляпе, и в сочетании с обычным чёрным нарядом головной убор смехотворно выделяется. На моих волосах опять зеленеет венок невесты, но каштановая грива уложена в затейливую высокую причёску, роскошное платье — цвета незабудок, а поляну, на которой мы кружимся, окружает толпа народа. Я вдруг узнаю Рэйчел и за её спиной вижу пёстрые крыши праздничных шатров. Большего туман разглядеть не позволяет.

Свадьба? Другая, уже с позволения моих родителей? Тогда отчего на Гэбриэле костюм, не особо подобающий жениху, а на лицах гостей — тревога, растерянность и даже возмущение, но никак не умиление, подобающее для созерцания танца счастливых новобрачных?

И отчего сама я смертельно бледна?..

В тот миг, когда я понимаю, что вижу нашу свадьбу с Томом, солнце, трава и шатры тают в белом мареве, возвращая ночь. Хэйлское кладбище я узнаю не сразу, но всё же узнаю. Сквозь туманную дымку в небе видна полная луна: похоже, мне показывают то, что случится уже сегодня или завтра. Прямо передо мной — могила Элиота… и тело Элизабет, лежащей на земле в одной ночной рубашке, залитой кровью, с кожей белой, как полотно.

Я не могу понять, без сознания она или мертва.

Рядом — мы с Рэйчел. Одетые, вцепившиеся друг в дружку, с изумлением и испугом смотрящие на нечто в стороне, скрытое волшебным туманом. Другая-я кричит что-то, подавшись вперёд, но дымка уже в очередной раз заволакивает всё вокруг… а когда рассеивается, я вижу нас с Томом. Юных, как сейчас: это видение, как и все последние, явно открывает события недалёкого будущего.

Мы сидим в клетке.

Похоже, клетка находится в каком-то подвале или подземелье. В такой могли бы держать льва или тигра, и мы двое помещаемся в ней без труда. Я в одном нижнем белье, Том — в кальсонах и рубашке; мои кисти скручены за спиной верёвкой, надёжно привязавшей их к одному из прутьев. Другая-я с ненавистью смотрит на кого-то, укрытого треклятым туманом, — и тут её тело невесть отчего вытягивается дугой, лицо искажается, и губы раскрываются в крике боли.

Том тоже связан. Так же, как я, только у противоположной стены. Он отчаянно рвётся ко мне, пытаясь избавиться от пут, и оглядывается через плечо с яростной мольбой на лице, выкрикивая что-то моему невидимому мучителю. Не выдержав, я прослеживаю его взгляд и быстро иду вперёд сквозь туман, туда, где может прятаться в белой мгле наш тюремщик: не надеясь на успех, но не в силах просто стоять и смотреть. Различив в молочной белизне тёмный силуэт, убыстряю шаг, тянусь к нему, — но пол уходит у меня из-под ног, и я, кувыркаясь, лечу в туманную бездну, оставляя видение в белой пелене, и…

Возвращение в реальность захлестнуло меня лавиной звуков, запахов и тактильных ощущений. С такой пугающей, беспощадной яркостью, точно я испытала всё это впервые. Осознав, что я вновь вижу перед собой хрустальный шар, я отпрянула, вырвав руки из-под пальцев баньши, тяжело дыша, заново смиряясь с ощущением материальности собственного тела, чувствуя всё так остро, будто я всю жизнь была глухой и парализованной и лишь теперь исцелилась. Судорожно моргнула, ощущая болезненную сухость в глазах — должно быть, от того, что я смотрела в хрусталь, не мигая.

Глядя, как я прихожу в себя, мисс Туэ взяла в руки трубку.

— Не рассказывай мне того, что увидела. Не рассказывай никому. Твоё будущее принадлежит тебе, и тебе одной, — заметила она устало, пресекая мои попытки заговорить, пока туман в шаре медленно таял, возвращая стеклу прозрачность. — Иди. Тебе есть над чем подумать, и твои подруги уже заждались.

Осмысливая всё, что открыл мне шар, стараясь не забыть ни единой детали, я потянулась за кошельком. Не задумываясь вытряхнула на стол всё, что там было; поднявшись с места, шагнула к выходу.

Тут же обернулась через плечо.

— Это ужасно тяжело, должно быть, — тихо проговорила я, решив всё же высказать то, что мне хотелось сказать ещё до гадания. — Знать, что кто-то вскоре умрёт, и не иметь права предупредить его об этом.

Баньши раскрыла губы, выпустив наружу дымное колечко. Глядя, как оно тает, оставляя после себя лишь черносливовый флёр, пожала плечами.

— У всего есть своя цена. Даже у того, что мы называем дарами. Просто за одни вещи ты платишь таким же, как ты, а за другие — судьбе или богам. За что-то расплачиваешься золотом, за что-то — страданиями и душевным покоем. К счастью, чаще всего мы можем выбрать, чем и за что хотим заплатить… главное — не забывать, что плата неизбежна, — голос мисс Туэ был почти равнодушным. — Когда ты зажжёшь свечу, она отбросит тень. Взамен того, что ты приобретёшь, ты что-то потеряешь. Ты не можешь получить всего, а потому главное — понять, что для тебя важнее всего другого. Чем ты готов пожертвовать. Чем готов расплатиться, чтобы получить действительно желанное. Любовью ради карьеры или карьерой ради любви. Годами лишений ради безмятежной старости. Болью тех, кому не хочется причинять боль, ради собственной радости. Талантом ради быстрой и быстротечной славы. Трудностями земной жизни, безвестностью или ранней могилой — ради того, чтобы твои творения пронесли твоё имя сквозь века. Если гнаться за всем и сразу, рискуешь потерять всё. — Прежде чем снова поднести трубку к губам, она чуть прищурила один глаз. — У твоего счастья тоже есть своя цена. И надеюсь, у тебя хватит смелости и ума отдать судьбе то, что она потребует.

Я промолчала. Отвернувшись, продолжила свой путь к выходу.

Снова замерла, остановленная одним мягким, коротким словом.

— Девочка…

Я оглянулась, встречая прощальный пепельный взгляд той, что служила Владычице Предопределённости.

— В момент, когда окажешься на перепутье, вспомни мои слова. — В глазах баньши туманной дымкой таяла печаль. — Не делай этого. Не нужно. Ты его не спасёшь.

Медленно отняла мундштук от губ, пока в моей крови разливался тоскливый холод, — и очень, очень тихо добавила:

— И никто не спасёт.

Глава семнадцатая,

в которой случается нежданная встреча

На большом представлении в шапито, куда меня повели остальные, я сидела точно во сне. Передо мной прыгали через огненные кольца дрессированные звери, акробаты танцевали на канатах, а иллюзионисты разворачивали фантастические зрелища, обращая шляпы зрителей в тропических птиц или создавая вокруг морок морского дна, срывая бурю аплодисментов… Но я видела перед глазами не это, а шатёр баньши и видения, представшие моему взору в хрустальном шаре. Кружившие голову вихрем догадок и вопросов, на которые я не находила ответа.

И даже сквозь цирковой шум в моё сознание пробивалось эхо вещих слов.

«Ты его не спасёшь. И никто не спасёт». Я мантрой твердила это про себя, однако яснее смысл пророчества не становился. Кто этот неведомый «он»? Гэбриэл? Том? Судя по сцене с клеткой, вероятнее второе. Но что за клетка, и что значат остальные видения? Очевидно, один из вариантов моего будущего предполагал счастливый брак, в котором мне предстоит носить фамилию Форбиден; однако другие…

Вспомнив о видении про кладбище, я покосилась на Элизабет. От бледности, покрывшей её лицо в шатре мисс Туэ, не осталось и следа, и представление она смотрела с живым интересом.

Ей грозит опасность. В эту ночь или в следующую — ещё прежде, чем луна пойдёт на убыль. Должно быть, мисс Туэ предупредила её об этом, потому Лиззи и вышла от предсказательницы столь задумчивой… да только она явно не считала грозящую ей беду такой уж серьёзной, если теперь позволяла себе вместе со всеми увлечённо наблюдать, как четверо пушистых белых котов танцуют контрданс под зорким взором дрессировщика.

Верно. Если ей и грозила скорая смерть, баньши не могла ей об этом сказать.

Мысли об Элизабет вытеснили из моей головы раздумья о собственной судьбе. Наверное, потому, что это видение было единственным, не оставлявшим места для мучительных догадок и предположений, и сейчас мне проще было думать о нём. И потом, с проблемами нужно разбираться по мере их поступления, верно? Раз этому событию явно суждено произойти раньше других…

Словом, из-за всех этих раздумий оконченное представление я покидала в расстроенных чувствах, на все вопросы отвечая рассеянно и невпопад. И когда мы проводили Элизабет к дому — Гринхаузы жили совсем неподалёку от места, где теперь пестрили шатры циркачей, и из окон их открывался бы вид на кладбище, если б то не загораживал храм, — легче мне не стало.

Что после визита к баньши могу сказать Элизабет я? И что могу сделать? Бежать к мистеру Хэтчеру и говорить про гадание? Мне велят идти домой, и не верить циркачам-шарлатанам, и бросать читать свои страшные сказки. Пускай в том видении мы с Рэйчел были рядом, я понимала: единственным разумным решением будет забыть о том, что я видела, и провести обе следующие ночи в безопасности моей постели в Грейфилде.

Кто бы — или что — ни угрожало Элизабет, в борьбе с этим мы всё равно ей не поможем.

Погружённая в эти мысли, раздражённая собственным бессильем, я мерила шагами сухую и пыльную дорогу, уводившую нас обратно к Грейфилду. Золото закатных облаков сияло на густеющей небесной синеве; с одной стороны уютно пыхтели дымоходами жилые дома — я видела лишь крыши, возвышавшиеся над густыми садами, закрывавшие своим хозяевам вид на последнее пристанище мёртвых, — с другой темнели булыжники кладбищенской ограды. Сюда мы добирались пешком, благо путь от Грейфилда до Хэйла был совсем недолгим, и возвращаться от дома Элизабет нам снова пришлось мимо кладбища. У Рэйчел хватало тактичности не мучить меня вопросами и разговорами: она видела, что мне явно не до того, так что молча вела меня под руку.

Впрочем, раздумья не помешали мне краем глаза заметить человека в чёрном, вышедшего с кладбища как раз в тот момент, когда мы проходили мимо.

Поскольку этого человека я бы узнала, наверное, где угодно и как угодно, я остановилась ещё прежде, чем он замер, увидев меня.

— Мистер Форбиден! — обескураженно вымолвила я.

Его замешательство длилось всего секунду. Одну бесконечно длинную секунду, которую мы смотрели друг на друга.

Затем он, как ни в чём не бывало, подошёл ближе — и, учтиво приподняв шляпу, склонил голову.

— Мисс Лочестер. Мисс Лестер… и мисс Бланш. — Он посмотрел на Рэйчел, и та застенчиво опустила глаза, не выдержав того взгляда, который так легко встречала я. — Смотрю, в цветнике вашей прелестной женской компании прибавилась новая роза?

Эмили смущённо и глупо хихикнула — и видение окровавленного тела Элизабет у могилы Элиота встало перед моим внутренним взором так ясно, точно меня вновь окружил белый туман.

Что ему понадобилось на хэйлском кладбище? Да ещё накануне того, как там должно произойти нечто страшное?..

— Позвольте вас представить. Мисс Рэйчел Кэлтон, — радостно прощебетала Бланш. — Рэйчел, это мистер Гэбриэл Форбиден.

Подруга, всё же подняв глаза, кинула на хозяина Хепберн-парка долгий взгляд из-под ресниц — и в ответ тот улыбнулся.

— Вид моей скромной персоны оправдал ваши ожидания, мисс Кэлтон? — мягко и насмешливо осведомился он.

Взгляд Рэйчел окрасило удивление.

— Полагаю, со вчерашнего дня вы успели многое обо мне услышать, — отвечая на её немой вопрос, небрежно добавил Гэбриэл. — Правда, что бы вы ни услышали, не думаю, что этому стоит верить. Юным экзальтированным особам свойственно преувеличивать как мои недостатки, так и мои достоинства. — Слегка насмешливо посмотрев на Бланш, он наконец снова обратил взор на меня. — Вы что-то непривычно молчаливы сегодня, мисс Лочестер. Надеюсь, случившееся в Хепберн-парке не слишком вас подкосило?

Никто другой не прочёл бы в его словах, что в виду имеется вовсе не встреча с каторжниками. Никто другой не различил бы за иронией в его взгляде и голосе необычную пытливость, а ещё — тень чувства, совершенно ему несвойственного. Чувства, похожего на… тревожность? Впрочем, это можно понять: ведь мы расстались на том, что он будет ждать моего решения, а сейчас я наверняка смотрю на него так, словно он держит в руках окровавленный мясницкий тесак.

Мне совершенно некстати вспомнилась сцена в каюте, увиденная мною в шаре, и щёки мои полыхнули жаром… но я не опустила глаз.

— Благодарю за беспокойство. Со мной всё в порядке, — проговорила я тихо. — Можно узнать, что вы здесь делаете?

— Осматриваю местные достопримечательности. На кладбищах, знаете ли, встречаются такие любопытные памятники… произведения искусства. Подталкивают к работе мысли и размышлениям о вечном.

Тон его остался восхитительно небрежным, однако мне едва ли удалось успокоить его или обмануть. Как ему определённо не удалось обмануть меня.

— Позвольте поблагодарить вас, — наконец справившись с собой, сказала Рэйчел, сверля Гэбриэла изучающим взглядом. — За то, что вы спасли Ребекку.

— Священный долг джентльмена — выручить прекрасную даму, попавшую в беду. — Он отступил на шаг. — Кажется, вы направлялись домой? Не смею более вас задерживать.

— Если вы интересуетесь захоронениями, в крипте под храмом потрясающие древние саркофаги, — не обратив на его слова никакого внимания, посоветовала Бланш. — Там погребены многие жрецы, служившие в Хэйле. И туда пускают посетителей… днём, пока храм открыт. Сейчас уже поздно, но вы можете зайти туда завтра.

— Там так жутко! — Эмили даже сейчас передёрнуло, хотя единственный наш визит в крипту — мы спускались туда все вместе — состоялся много лет назад. — Темнота, и холод, и странные шорохи, и кажется, будто мёртвые шепчутся во мраке…

— Но гробницы у них красивые, — беззаботно возразила Бланш. — На крышках высечены из камня их фигуры в полный рост, и очень искусно.

— Тем страшнее!

— Крипта, говорите? — мистер Форбиден в задумчивости провёл пальцем по своим губам. — Благодарю. Определённо туда загляну. — Лицо его было непроницаемо. — Идите. Уже смеркается, а вам стоит вернуться домой до темноты.

— Хотите сказать, нам есть чего опасаться? — стараясь ничем не выдать своего волнения, заметила я.

Уголки его тонкого рта дрогнули в намёке на улыбку.

— Вы и сами прекрасно знаете, мисс Лочестер. В темноте творятся странные и страшные вещи. И такие очаровательные девы, каких я имею счастье видеть перед собой, больше других рискуют подвергнуться в ней… всякому. — Он вновь невозмутимо приподнял шляпу, прощаясь. — Прекрасного вам вечера.

Бланш с Эмили, послушно отвернувшись, продолжили путь, и Рэйчел потянула меня за собой, однако моя рука выскользнула из её пальцев.

— Иди, — коротко бросила я. — Я сейчас.

Подруга выразительно вскинула бровь. Затем, ничего не сказав, всё же зашагала следом за остальными.

— И что же в действительности вам понадобилось на кладбище? — негромко спросила я, когда Рэйчел отошла достаточно далеко.

Он лишь рассмеялся, тихо и коротко. Одобряя и поощряя мою проницательность, но не собираясь давать ответ. Оборвав смех, едва заметно склонил голову к левому плечу, глядя на меня так, что мне снова стало жарко.

— Даже не знаю, благословение это или проклятье — то, что мы с вами всё время поджидаем друг друга на пути. — Я так и не поняла, чего в его отстранённом голосе больше: печали или веселья. — Все имеют право на свои секреты, Ребекка. Вы храните от близких свои, я — свои.

Почему мне до боли хочется шагнуть к нему, сократив разделяющее нас расстояние, кажущееся таким ненужным и досадным? Даже сейчас, когда на краю сознания вертятся мысли, которым следовало бы повергнуть меня в ужас?

— Для истинно близких секретов существовать не должно, — вымолвила я.

— Так и есть. Но наше время открывать свои секреты ещё не пришло.

— Как и время близости, видимо?

— Как и близости. — Улыбка ушла из его мягкого взгляда ещё прежде, чем пропала из голоса. — Если вы думали, что мы с вами действительно близки, вы не совсем представляете глубину пропасти, которая нас разделяет.

— Но доверие помогло бы перебросить через неё мост, не считаете?

Он помолчал, созерцая меня словно бы оценивающе.

— Когда мы встретимся в следующий раз, я отвечу на все вопросы, которые у вас хватит смелости задать, — сказал он затем. — Обещаю. — Отрывисто кивнув на удаляющихся девушек за моей спиной, круто, на каблуках повернулся и последние слова бросил уже через плечо: — Идите домой. Если не ошибаюсь, вам всё ещё есть над чем подумать.

Пару секунд я смотрела, как он идёт по направлению к храму. Туда, откуда мы пришли, где недавно распрощались с Элизабет.

Потом, тоже отвернувшись, поторопилась за сестрой и подругами. Не оглядываясь, кусая губы.

Зачем ты ходил на кладбище, Гэбриэл Форбиден? Неужели ты тоже знаешь о нападении, которому суждено вскоре там произойти?

И если ты не тот, кто нападёт — что было бы так логично, вспоминая чёрного волка под моим окном и учитывая все мои подозрения, но во что мне совершенно не верится или просто не хочется верить, — то откуда?

Глава восемнадцатая,

в которой принимается весьма опрометчивое решение

— …Бекки!

Судя по тону, Рэйчел окликала меня не в первый раз, но даже сейчас я с трудом вернулась в реальность, чтобы увидеть, что мы остались в спальне вдвоём.

И ужин, и вечернее чаепитие уже благополучно миновали. До недавних пор мы все вместе сидели и болтали в моей комнате — я, Рэйчел, Бланш и Эмили, сегодня ночевавшая у нас. Вернее, болтали другие, а я в который раз прокручивала в голове пророческие видения и слова мисс Туэ, чувствуя себя так, словно осторожно распутываю клубок ниток.

«Владычица Предопределённости уже забирала за грань тех, кто тебе близок, — сказала мне баньши. Благо её речи врезались в память так, словно кто-то высек их там резцом. — И заберёт опять, ещё прежде, чем луна снова станет полной». Владычицей Предопределённости, как и Великой Госпожой, баньши называли богиню Дану — Богиню-мать, воплощавшую жизнь, смерть и судьбу. Несомненно, в первом случае речь шла об Элиоте, но вот во втором… кому ещё суждено вскоре погибнуть? Элизабет? Это её я захочу спасти, но моя жертва окажется напрасной? Сомнительно, особенно учитывая, что впоследствии баньши говорила про загадочного «него», которого никому не спасти. К тому же Элизабет никак нельзя назвать «тем, кто мне дорог»… и, к некоторому моему стыду, ради её спасения я вряд ли согласилась бы «платить собой».

Может, в действительности Лиззи не грозит смерть? Поэтому мисс Туэ и не стала слишком её пугать? Да, в ближайшее время она определённо окажется в смертельной опасности, но, может, кто-то придёт ей на помощь?

…Например, мы с Рэйчел, которые в видении как раз были рядом.

Ну да, скептически подтвердил внутренний голос. Две хрупкие девушки, конечно же, сумеют дать отпор и большому злому волку, и любой другой кровожадной твари.

Ещё скажи, что её спасителем окажется Гэбриэл Форбиден.

— Я понимаю, что не имею права тебя спрашивать, — сев на кровать рядом со мной, проговорила Рэйчел. — Мне тоже сказали не распространяться о том, что я услышала, но ты… я не могу видеть тебя такой. Ты весь вечер витаешь в облаках, и эти облака явно грозовые. — Она участливо накрыла мою руку своей. — Что такого страшного тебе сказала мисс Туэ?

С моих губ сорвался мучительный вздох.

Что Гэбриэл делал на кладбище? Присматривал будущее место преступления? Думал, куда лучше спрятать тело? Или, напротив, выслеживал ту тварь, которая попытается убить Элизабет?.. Часть меня была уверена в последнем, отметая даже мысль о том, что Гэбриэл Форбиден всё же может быть монстром — особенно после всего, что я увидела в шаре, — но другая снисходительно хохотала над тем, сколь наивными бывают влюблённые девушки.

Я не увидела ничего, что опровергало бы теорию о его оборотничестве. И если он никогда не тронет меня, это не значит, что он не тронет никого другого.

В памяти всплыла сцена, где мы с ним танцуем на моей свадьбе с Томом. Я ещё там, в шатре, догадалась, что к чему, пусть и не сразу. Гости, платье, моё выражение лица — всё указывало на то, что в одном из вариантов будущего я согласилась стать будущей леди Чейнз; и странный наряд Гэбриэла был ни чем иным, как частью свадебного обряда, ведь соломенная шляпа и маска — непременный атрибут «соломенных принцев». Этот ритуал шёл с древнейших времён: тогда друзья жениха и невесты обряжались в костюмы и маски из соломы, теперь же остались лишь шляпы и самые обычные маски из бархата или фарфора. На свадебном торжестве соломенные принцы танцевали с невестой, олицетворяя соперников жениха из Дивного Народа, которые пытаются оспорить его право на будущую жену. Фейри ведь обожают красивые вещи, включая прелестных девушек, и чужая невеста для них — лакомый кусочек. Сказок о девах, украденных фейри из-под венца, ходило множество; какие-то свадебные ритуалы обыгрывали эти истории, другие пытались защитить невесту от подобной прискорбной участи. Соломенные принцы относились к первым: девушка не имела права отказать в танце ни одному из тех, кто притворялся обитателем Сказочной Страны, но потом обязательно возвращалась к жениху, тем самым доказывая, что сумела устоять даже перед чарами фейри и предпочитает будущего мужа всем другим мужчинам. Бывали, правда, забавные случаи, когда под масками скрывались настоящие фейри, и после танца невесту действительно выкрадывали прямо со свадьбы, ибо для истинного представителя Дивного Народа это не составило бы труда… однако отказаться от ритуала людей это не заставило.

А если видения двух свадеб вовсе не исключают друг друга? И если у меня не хватит духу отказать Тому, Гэбриэл явится на наше торжество — за мной? Весьма ироничная выйдет история. Учитывая, что хозяин Хепберн-парка как раз фейри на четверть. Воображение услужливо нарисовало радужную и захватывающую картинку, как Гэбриэл увозит меня в закат на своём чёрном коне прямо из-под носа ошарашенного Тома и разгневанных родителей, навстречу маленькому храму в Шотландии и счастливому будущему с парой детишек… и я скривилась от презрения к романтичной и безнадёжной дурочке по имени Ребекка Лочестер.

О чём я думаю? Я подозреваю Гэбриэла Форбидена в том, что он оборотень, который хочет убить мою хорошую знакомую, — и в следующий миг уже грежу о совместном побеге? Это не только глупо, но и в высшей степени эгоистично.

Наверное, именно это презрение к себе бросило последний камушек на чашу весов моих сомнений.

— Не сказала. Показала. — Глядя в окно, за которым в тёмном небе уже поднималась луна, я решительно тряхнула головой, больше не колеблясь. — Я заглянула в хрустальный шар, Рэйчел. И увидела, что Элизабет грозит опасность.

Её брови удивлённо изогнулись: эти слова определённо были не теми, что она ожидала услышать.

— Мисс Гринхауз грозит опасность? — повторила она медленно, уставившись на меня не мигая.

— На неё нападут этой ночью. Или следующей. Я видела её на хэйлском кладбище… мёртвой или полуживой. В ночной рубашке. Должно быть, её каким-то образом выманили на улицу прямо из собственной постели. Мистер Хэтчер — помнишь его? — недавно говорил о девушке, пропавшей похожим образом. Она исчезла ночью из собственной комнаты, при этом вся её одежда осталась на месте. — Я мучительно сжала кулаки. — И в моём видении мы с тобой тоже были там.

— На кладбище? На нас тоже напали?

— Я не видела у нас ран, но мы выглядели такими испуганными… монстр, что сделал это с Элизабет, явно был рядом. Вряд ли он бы нас пощадил.

Рэйчел наконец моргнула. Отведя глаза, прикусила нижнюю губу белыми и маленькими, как у ласки, зубками.

— И ты весь вечер думаешь о том же, о чём я сейчас? — вымолвила она некоторое время спустя.

— Что мчаться на кладбище в попытке её спасти — самоубийственная глупость, но мы не можем просто остаться в стороне и сидеть тут? — мрачно уточнила я. — И что это единственное, что мы можем сделать, ведь никто не поверит какому-то гаданию какой-то бродячей циркачки?

— Именно. — Рэйчел скосила взгляд на меня. — Тебе не кажется, что твой мистер Форбиден может иметь к этому самое непосредственное отношение?

Сердце упало, заставив меня пропустить вдох.

Если даже Рэйчел, знающая куда меньше меня, подумала об этом…

— Он не мой, — сердито сказала я, не понимая, на что сержусь больше: на это «твой» или на то, что её слова утверждают меня в мыслях, в которых мне совсем не хотелось утверждаться. — С чего ты это взяла?

— Что по рассказам Бланш, что по его виду — он не показался мне человеком, который действительно имеет слабость к видам красивых захоронений. Подобным обычно грешат поэты, но никак не циники-контрабандисты. Раз он не местный, навещать там ему решительно некого. Если сложить твоё видение и то, что сегодня он выходил с кладбища… он вполне может оказаться представителем злых фейри вроде бааван ши. Или какой-то нечистью. Как думаешь?

Мне захотелось не то смеяться, не то плакать. Слышать собственные подозрения из уст кого-то другого оказалось слишком больно. Пока они жили лишь в моей голове, это было одно; но уста Рэйчел, казалось, придали им больший вес, превращая призрачные догадки в безнадёжную истину.

В этот миг мои внутренние весы, переполнившись, рассыпались в прах.

— Я подозреваю в нём оборотня. С первого дня нашего знакомства.

Слова прозвучали на удивление тихо и отстранённо. Будто сорвались вовсе не с моих губ. Будто их произнёс кто-то другой.

Даже забавно, насколько легко оказалось выговорить их сейчас.

— Оборотня?

В голосе Рэйчел не прозвучало ни удивления, ни недоверия. И, наверное, именно поэтому — потому что передо мной был человек, действительно способный выслушать, понять и, возможно, принять, — я внезапно заговорила. О растерзанных кроликах и царапинах на моей двери, о поездках к Белой вуали и разговоре в лабиринте, об исповеди, подслушанной мной у портрета его мёртвой жены. Слова выплёскивались и выплёскивались из меня — всё, что я так долго копила и носила в себе, всё, что сводило меня с ума последние недели; и, когда я замолчала, в комнате ещё долго царила тишина.

Мы обе сидели неподвижно. Не встречаясь взглядами. Слишком страшно мне было бы увидеть в глазах Рэйчел осуждение и осознать: я потеряла ещё одного из тех немногих людей, с которыми была действительно близка.

Однако, когда тишину нарушил её шёпот, в нём было что угодно, кроме осуждения.

— Бекки, Бекки…

В следующий миг меня заключили в крепкие порывистые объятия, и я ощутила, как с моей души не просто сваливается камень — куда-то исчезает тяжёлая надгробная плита.

— Бедная, бедная моя Бекки! — вздох, вырвавшийся у Рэйчел, явно исходил из самой глубины души. — Ну и в переплёт же ты угодила! Теперь я понимаю… оборотень он или нет, он совсем задурил тебе голову. Понять бы ещё, какой ему в этом интерес. — Отстранившись, но продолжая держать меня за плечи, подруга пристально заглянула мне в глаза. — Если, конечно, ты рассказала мне всё.

Я прекрасно поняла, на что она намекает, но это вызвало у меня одну только усталость.

— Даже если б моё окончательное и бесповоротное падение уже свершилось, я и так пала достаточно низко, чтобы мне не было смысла скрывать всю его глубину. — Я ощутила, как мои губы кривит усмешка, и заподозрила, что в этот миг выражение моего лица весьма напоминает совсем другое лицо. — Хотя можешь думать, что хочешь.

— Бекки, не говори ерунды! Я просто пытаюсь разобраться, чего он хочет от тебя, а в таком случае всё выглядело бы куда логичнее. — Рэйчел махнула рукой с таким раздражением, что я невольно улыбнулась, несмотря на всю плачевность ситуации. — Значит, ты всё же его любишь.

Я не ответила.

Отвечать не было нужды.

— Глупенькая, наивная Бекки… Спасибо ему хотя бы за то, что он не воспользовался твоей наивностью и глупостью. — Рэйчел горячо сжала пальцами мои предплечья. — Почему ты не рассказала мне сразу? Боги, почему ничего не писала, не спрашивала совета? Если ты думала, что за твою неопытность, за безумие влюблённости я приравняю тебя к тем женщинам, которых презираю… это, знаешь ли, больно.

Мне стало совестно за все мысли, что я допускала в её адрес. Это не отменяло её снобизма, но Рэйчел оставалась и останется моим другом несмотря ни на что. Настоящим верным другом, который всегда выслушает, поможет и не осудит.

— Прости, Рэйчел. Мне не следовало ни умалчивать это от тебя, ни поддаваться моему безумию. Но теперь ты знаешь, и это главное. — Я зажмурилась. — Я не могу так больше. Я должна убедиться в том, что это неправда — или правда, всё равно. Должна знать, монстр он или нет. Только тогда я смогу спокойно думать о том, что делать дальше. Сейчас я не в силах размышлять трезво.

— А если монстр? Хочешь сказать, у тебя хватит душевных сил в один миг разлюбить и отречься от него? Или, ещё лучше, открыть его тайну страже? — я не видела лица Рэйчел, но слышала горечь в её голосе. — Я знаю тебя, Бекки. Даже если он оборотень, ты никогда и никому об этом не расскажешь. Ты не обречёшь его на смерть. Более того, ни это известие, ни помолвка, ни протесты твоих родителей не смогут остановить тебя от побега с ним, если ты действительно этого захочешь.

Я помолчала. Эхо её слов резонировало во мне, вновь перекликаясь с моими собственными мыслями… помогая мне наконец в полной мере понять себя — и признать абсолютную правоту этих самых слов.

Никто из нас не произнёс этого вслух, но я уже знала: когда мы поднимемся с постели, мы выскользнем из комнаты, чтобы тайком отправиться в Хэйл. Сперва — к дому Элизабет. Если выяснится, что мы опоздали и её спальня уже пуста, — на кладбище.

Однако прежде мне оставалось прояснить ещё один момент.

— Le coeur a toujours ses raisons.[28] Если тот, кого ты любишь, поражён смертельным и смертельно опасным недугом, будет ли это правильным и благородным с твоей стороны — отречься от него? Правильно и благородно — быть рядом несмотря ни на что. Удерживать его руку, когда болезнь вынуждает его совершить нечто непоправимое и страшное. Оборотень он или нет, Гэбриэл Форбиден не причинит мне вреда. И если я решусь выбрать его, я буду счастлива. — Медленно разомкнув ресницы, я спокойно взглянула в глаза подруги, на чёрном дне которых плескалась боль. — Рэйчел, поклянись мне. Поклянись: если мы благополучно переживём эту ночь, что бы ни случилось, ты не будешь вмешиваться. Ты никому не скажешь о том, что узнала. И, что бы я ни выбрала, не попытаешься меня остановить.

Она прерывисто, измученно вздохнула.

— Нет, — твёрдо произнесла Рэйчел. — Я не позволю тебе погубить себя. Пусть ты проклянёшь меня за это, но…

— Это моя жизнь, Рэйчел. Это мой выбор. Куда бы этот выбор меня ни привёл, это мой путь. Только я решаю, куда повернуть на нём. Ты не имеешь права делать выбор за меня. И если ты не желаешь мне будущего, в котором я буду вечно ненавидеть не только тебя, но и себя, — поклянись.

Резким движением опустив руки, она сердито мотнула головой.

— Я люблю рискованные приключения, сама знаешь, но это…

— Ты клянёшься или нет?

Я не отводила взгляда от её глаз — и на краю зрения всё равно заметила, как ладони Рэйчел судорожно сплетаются в замок, вонзая ногти в нежную кожу между костяшками пальцев.

— Клянусь, — гневно выпалила она. — Пусть это не отменяет того, что ты обезумела. Как, впрочем, и я. — И, с каким-то отчаянным весельем тряхнув витой медью локонов, наконец поднялась с постели. — Надеюсь, в вашем доме можно без особых проблем раздобыть серебряные ножи?

Две самые безрассудные и глупые девчонки страны, прокомментировал внутренний голос, пока мы шли к двери; голос, в котором я снова узнала ироничную интонацию Гэбриэла Форбидена.

Спорить с ним я не стала.

Глава девятнадцатая,

в которой Ребекка понимает, чем чреваты прогулки под луной

Неладное я почувствовала, едва мы подъехали к кладбищу.

По коридорам спящего Грейфилда мы пробирались, замирая от каждого шороха, однако нас никто не заметил. Оседлать коней и вывести их наружу нам труда не составило, так что на сей раз до Хэйла добрались быстро. Ночь выдалась туманной, дорогу через вересковые поля и улицы, опустевшие до утра, окутывала белёсая дымка, не позволяя видеть дальше нескольких футов, — но кладбищенский туман казался плотнее и гуще, чем в других местах. Он вкрадчиво обволакивал могилы, скрадывая всё, что скрывалось за каменной оградой.

— Тебе тоже это не нравится? — осведомилась Рэйчел.

Ночь окутывала её лицо туманной темнотой.

— Именно, — сказала я, решительно понукая Ветра по направлению к жилищу Гринхаузов.

Двухэтажный дом, увитый плющом, тоже кутался в белую мглу. И первое, что меня насторожило, — отсутствие собак. Элизабет говорила, что перед сном они всегда спускают сторожевых псов с привязи до утра, но нас никто не встретил. Лишь когда мы подъехали ближе ко входу, я увидела на земле нечто, напоминавшее тёмную кучу — во мраке трудно было разглядеть точнее, — и, спрыгнув наземь, обнаружила, что это мирно спящий пёс. Он не проснулся, даже когда я осторожно коснулась его морды.

Жуть пробрала меня с головы до ног куда успешнее, чем туманная промозглость.

Вздёрнув голову, я всмотрелась в окно комнаты Лиззи. Оно было закрыто и сияло светлым квадратом на втором этаже; расплываясь в тумане, в нём трепетали оранжевые отблески свечи. Однако, учитывая то, что сторожевой пес беспробудно спал, меня это не успокоило.

Ветер нервно переступал с ноги на ногу, пока я подбирала горсть мелкого гравия, которым Гринхаузы засыпали двор. Оставаясь в седле, Рэйчел наблюдала за тем, как я один за другим бросаю камушки в окно спальни Лиззи. В цель попадали не все, однако многие из них угодили в стекло, донеся до моих ушей тихий стук.

Все мои попытки привлечь внимание хозяйки комнаты остались без ответа.

— Может, она просто спит? — мрачно предположила подруга.

— Не потушив свечу? — накидывая повод Ветра на каменную вазу, возвышавшуюся на постаменте рядом с колоннами у входа, так же мрачно уточнила я. — Может, но маловероятно.

Подступив к двери, решившись всё же постучаться, я стащила с руки перчатку и выбила на дереве короткую дробь костяшками пальцев. Не дождавшись никакой реакции, повторила стук — уже кулаком. Потом дёрнула за ручку: дверь оказалась не заперта, просто прикрыта. Либо кто-то забыл задвинуть на ночь засов, либо кто-то совсем недавно выходил наружу…

Либо кого-то недавно впустили внутрь.

Тишина, которой встретил меня дом Гринхаузов, понравилась мне ещё меньше.

— Если через пару минут я не вернусь, — невесело проговорила я, прежде чем переступить порог, — уноси ноги.

— Может, я лучше подожду ещё?

— Лучше стучи в ближайший дом и зови на помощь. И если услышишь крик — тоже.

Рэйчел спрыгнула на гравий; в оглушительной тишине звук её шагов казался мне грохотом.

— Пожалуй, лучше я просто пойду с тобой, — проговорила она, накинув повод своего коня на ту же вазу, следом за мной доставая нож из голенища сапога. — А на помощь мы, если что, позовём вместе.

— Думаешь, если мы не будем разделяться, у нас больше шансов не оказаться съеденными?

— Если разделимся, шансов оказаться съеденной точно прибавится.

— Да, но так монстр не смог бы одновременно добраться до нас обеих, и хоть одна сумела бы убежать.

— Не думаю, что на улице я буду в большей безопасности, зато добраться до нас поодиночке ему точно труда не составит. Если мне суждено умереть, я предпочла бы испустить дух в твоей приятной компании.

Я не стала возражать. Лишь посмотрела назад, за её плечо, в туман, скрадывавший всё за пределами двора.

Я не увидела никого и ничего. Во всяком случае, ничего более подозрительного, чем всё вокруг.

Оставалось надеяться, что липкое ощущение чьего-то взгляда на моём лице мне только померещилось.

— Мистер Гринхауз? — осторожно крикнула я, заставив себя отвернуться, сжимая холодную, быстро греющуюся рукоять в пальцах. — Миссис Гринхауз?

Тьма поглотила мой голос, наградив меня многозначительным молчанием.

Переглянувшись с Рэйчел, я тихо направилась к лестнице на второй этаж, где располагались спальни.

Мы бывали в гостях у Элизабет, так что я знала, куда идти. Однако пробираться по этому пути во мраке, прислушиваясь к каждому звуку, каждый миг ожидая нападения неведомой твари, оказалось тем ещё увлекательным занятием.

Поднимаясь наверх, чувствуя, как напряжение вытягивает моё тело струной, я складывала в голове новый паззл.

Спящие псы. Туман. Засов, открытый изнутри…

Ничего общего с разодранными кроликами и царапинами на моей двери.

Шорох наших юбок и звук шагов, мешавшие мне слушать тишину, раздражали, словно колокольный звон.

Кто бы ни напал на Гринхаузов, он не врывался в дом. И если бы оборотню было под силу выманивать людей из собственных спален, я давно была бы мертва. Ещё той ночью, когда он рвался в мою комнату. Или той, когда выл под моим окном.

И почему я поняла это только сейчас?..

На ощупь пробравшись по тёмному коридору к единственной двери, из-под которой пробивалась полоска света, я нащупала ручку. Рывком открыв её — нервы мои были на пределе, истощив силы красться, — ворвалась внутрь, наконец позволив себе выдохнуть: всё же комната, ограниченная четырьмя стенами, казалась мне куда более безопасным местом, чем всё за её пределами.

Спальня Элизабет была пуста. Оплавляющаяся свеча мирно дрожала огненной каплей фитиля, в смятой постели лежала книга. Всё свидетельствовало о том, что лишь недавно хозяйка всего этого мирно читала, готовясь ко сну.

— Опоздали, — сердито выдохнула Рэйчел.

Не сказав ни слова, я схватила свечу и, озаряя свой путь трепещущим огоньком, выбежала из комнаты. Не думая о том, что может встретить меня в соседней спальне, ворвалась туда, не утруждая себя стуком. Напряжённо щурясь, приблизилась к постели.

Свет золотом растёкся по белому чепчику миссис Гринхауз и ночному колпаку её супруга, лежавшего рядом.

Тихий звук их дыхания сразу сделал темноту вокруг куда менее пугающей.

Впрочем, миг спустя я сообразила: пусть грудь у обоих мерно вздымается, но ритм, в котором это происходило, был неестественно мерным. Слишком спокойным, слишком медленным. И оба даже не пошевелились, когда свет лёг на их лица. Они не проснулись ни после того, как я снова окликнула их, ни после того, как я потрясла миссис Гринхауз за плечо: сперва легонько, потом сильнее.

— Эта тварь усыпила их, — констатировала Рэйчел. Она стояла, прижавшись спиной к стене, наблюдая одновременно и за мной, и за прикрытой дверью в спальню, и держала нож наготове. — Кем бы она ни была.

— Как и собак, и всех в доме, ручаюсь. И обитатели дома наверняка проснутся поутру, даже не поняв, что спали слишком крепко, но вместо Элизабет найдут лишь пустую постель.

Кусочки мозаики стремительно вставали на места в моей голове.

Ну конечно. Спальня пропавшей девушки, о которой говорил мистер Хэтчер, была на первом этаже, поэтому она смогла просто вылезти через окно. Спальня Лиззи располагалась на втором — и, когда её поманили наружу, она вышла через входную дверь.

Лихорадочно мотнув головой, я спиной назад отступила от кровати.

Боги, только бы Элизабет была ещё жива!..

— Мы ведь не пойдём на кладбище вдвоём, — непреклонно произнесла Рэйчел.

— Нет, но теперь нам точно поверят те, кто должен туда пойти. — Я почти бегом направилась к выходу. — Больше нельзя терять ни минуты: разбудим мистера Хэтчера, расскажем ему обо всём и вместе с ним отправимся на кладбище искать…

В этот миг я и услышала голос.

«Иди ко мне…»

Он был самым приятным из всего, что я слышала в жизни. В нём звучали шёпот ветра и журчание воды, треск огня и шелест шёлка; он раздавался в моей голове, окутывал разум чарующей пеленой, впитывался в кровь и кости. Он звал меня, нежно и властно…

Следующее, что поняла крохотная часть моего сознания, не потерявшая способности мыслить — я спускаюсь по лестнице, не чувствуя движений, потеряв ощущение собственного тела. В руках моих не было ни ножа, ни свечи, и часть меня кричала «стой»; но мои ноги не подчинились мне, и разум, проснувшийся вспышкой, тут же уснул вновь, бессильный перед неведомым зовом.

«Иди», — пел призрачный голос, ласково и жутко, вкрадчиво и невыразимо прекрасно.

Когда новая вспышка на миг пробудила меня ото сна наяву, я поняла, что перешагиваю через кладбищенскую ограду, неприлично высоко подобрав юбку. Казалось, я иду с закрытыми глазами, порой на миг поднимая ресницы, — но вновь смежаю веки, отдаваясь блаженному бездумью влекущей темноты.

Может, это и правда было так.

Впрочем, важно ли оно сейчас? Что вообще в этом мире важно, кроме этого голоса, кроме того, кто ждёт и зовёт меня?

«Иди…»

Следующим, что я увидела, были могильные камни, тонувшие в белой дымке, льнущей к моим ногам. Туман обволакивал всё вокруг стеной, обнимал меня молочной пеленой — такой плотный, что я чувствовала, как он касается моих рук. Рэйчел тоже была рядом, застыв с широко открытыми глазами, с неподвижным лицом куклы, уставившейся перед собой незрячим стеклянным взглядом; верно, она всё это время шла рядом, но заметила я её лишь сейчас, когда неведомая сила велела нам остановиться.

«Ко мне…»

Тьма вновь поглотила меня в тот миг, когда туман прямо перед нами стал обретать очертания. Белая дымка, соткавшись в человеческую фигуру, начала чернеть и облекаться материальностью. И, вновь очутившись в странном сне без снов, теряя себя в волнах зачарованного блаженства, я ощутила неясный отзвук реальных ощущений: холод чужих прикосновений к моей коже, запах тления, ударивший в ноздри…

Звук выстрела вернул меня в явь так резко, будто я вдруг окунулась в ледяную воду — и тварь, державшая меня с нежностью любовника, заставив беспомощно откинуть голову, разжала руки. Отшатнулась с хриплым воплем, не имевшим ничего общего с голосом, звавшим меня: иллюзией, рождённой магией и моим собственным сознанием.

За тот миг, пока я падала наземь, потеряв равновесие, я даже во тьме разглядела его лицо. Располосованное зверем, бледное до того, что оно казалось сплетённым из паутины, — и тем отчётливее на нём чернели раны, оставленные хищными клыками, раны, которым уже не суждено было зажить никогда. Кровь, в ночи казавшаяся чёрной, заливала губы и короткую седую бороду, глаза горели во мраке тусклым багровым огнём.

Я помнила эти глаза. Помнила их голубыми.

И помнила тот день, когда они закрылись навсегда.

— Элиот? — потрясённо выдохнула я.

Второй выстрел, прогремев в ночи, заставил нашего старого конюха — нашего мёртвого старого конюха — содрогнуться всем телом. В следующий миг он растворился в тумане так же, как недавно появился из него: став его частью, слившись с воздухом и тьмой. Наконец позволив мне увидеть Гэбриэла Форбидена, до сего момента скрывавшегося за его спиной, а теперь быстрым шагом приближавшегося ко мне с приопущенным револьвером.

Я посмотрела на Рэйчел: в свою очередь очнувшись от гипноза, она ошеломлённо взирала, как хозяин Хепберн-парка идёт к нам. Перевела взгляд на могилу, рядом с которой я лежала, — могилу Элиота: камни, складывавшие её, как-то странно поблёскивали в ночи.

Потом, резко обернувшись, увидела Элизабет. Она сломанной куклой лежала на земле позади меня, совсем как в моём видении; кровь темнела на прокушенном горле и на белой рубашке, бледное лицо с беспомощно приоткрытым ртом почти сливалось цветом с дымкой вокруг.

Элиот. Элиот, верный старик-конюх, обратился в живого мертвеца. Это он выманил из дому Элизабет и завлёк на кладбище, где мог без опаски утолить свою жажду. Это он звал нас с Рэйчел. Это он только что пытался меня убить. А Гэбриэл Форбиден, сейчас стремительно прошедший мимо меня, снова спас… спокойно расхаживая под полной луной, даже не думая отращивать чёрную шерсть и четыре лапы.

Немыслимо.

Я смотрела, как хозяин Хепберн-парка быстро опускается на одно колено рядом с Элизабет. Затем, прощупав пульс на её залитой кровью шее — я искренне надеялась, что присутствующий, — поднимается, вглядываясь в туман вокруг.

— Мистер… Форбиден? — обескураженно проговорила Рэйчел.

— На ваше счастье, — бесстрастно промолвил хозяин Хепберн-парка. — А теперь сядьте подле подруги и помолчите. Вампир ещё рядом.

Его тон не допускал возражений — и Рэйчел, беспрекословно рухнув на колени рядом со мной, обняла меня за плечи. Я вцепилась в её руки почти непроизвольно, снизу вверх глядя на сосредоточенное лицо Гэбриэла, вслушивавшегося в тишину.

Элиот, наш Элиот хотел убить меня. Наверное, услышал нас, когда мы проезжали мимо кладбища, — и, бросив Элизабет, переключился на новых жертв. Элиот сейчас таится где-то там, в тумане, выжидая момент для нападения, Элиот стал вампиром…

А Гэбриэл Форбиден — не оборотень.

Нет, всё это пока определённо не укладывалось у меня в голове.

— Почему… почему Элиот пытался меня убить? — прошептала я. — Я же… была его…

Вместо ответа Гэбриэл, даже не взглянув в мою сторону, молча поднёс палец в перчатке к губам. Вновь положил ладонь на рукоять револьвера, всматриваясь в туман — и я, больше не задавая вопросов, судорожно завертела головой, пытаясь заметить подступающую опасность.

Некоторое время, показавшееся мне вечностью, я слышала лишь тяжёлое дыхание Рэйчел да шорох ветра. Гэбриэл стоял на месте так спокойно, точно готовился стрелять по мишеням развлечения ради.

В тот миг, когда туман за его левым плечом начал обретать неестественную плотность, я непроизвольно подалась вперёд:

— Слева!..

Но Гэбриэл уже повернулся — и, отступая на шаг, одновременно уткнул дуло револьвера почти в самый лоб вампира: движением плавным и стремительным, точно танец. Третий выстрел отбросил неупокоенного назад, и я ждала, что он снова растворится во мгле — однако тот, издав звук, похожий на рычание и стон, скрылся во тьме на своих двоих, мгновенно потерявшись за туманной стеной.

Круто повернувшись, Гэбриэл опустил револьвер, наконец удостоив нас своим безраздельным вниманием.

Под его пристальным взглядом мне стало холоднее, чем в объятиях мертвеца.

— А теперь позвольте узнать, — ледяным, очень вежливым тоном осведомился он, — что вы здесь делаете?

Да. Лишь сейчас я в полной мере начинала осознавать всю глупость того, что творила, и того, что думала.

С чего я вбила себе в голову, что он оборотень? С чего взяла, что тварь, убившая Элиота, и тварь, выманившая из дома несчастную девушку, — один и тот же монстр? С чего подгоняла все факты, которые так просто было сложить в истинную картину происходящего, под одну-единственную смехотворную теорию?

Впрочем, пока от полного понимания истинной картины я всё ещё была далека.

— Мы… были у гадалки, — беспомощно проговорила я. — И я увидела… Элизабет на кладбище, в крови.

— И вы отправились выручать подругу из неведомой беды? Вдвоём, никого не предупредив? — в том, как он сунул револьвер в кобуру, привычно спрятанную сзади, я прочла хорошо скрываемое бешенство. — В ваших головах есть хоть капля мозгов, или они служат вам исключительно для того, чтобы вы могли нацепить на них новые шляпки?

Я молчала. Ни капельки не обидевшись, понимая и признавая всю справедливость его обвинений.

Должно быть, именно это Гэбриэл и прочёл в моём молчании. Во всяком случае, когда он повторно прошёл мимо нас к Элизабет, голос его явно смягчился.

— Две самые бедовые девицы страны, — устало бросил хозяин Хепберн-парка, быстрым движением снимая свой шейный платок. Бережно обмотав им шею Лиззи, перевязав раны, подхватил окровавленную девушку на руки. — За мной.

Цепляясь друг за дружку, мы с Рэйчел поспешно поднялись на ноги, чтобы устремиться за ним: Гэбриэл уже быстро шёл мимо памятников, неся Элизабет легко, как пушинку.

Только сейчас я поняла, что туман вокруг сделался куда менее густым, чем был несколькими минутами ранее.

— Она жива? — обеспокоенно спросила Рэйчел, вышагивая подле меня.

— Вампиры редко доводят дело до конца. Они не пьют мёртвую кровь. Однако после укуса их жертвы долгое время не способны очнуться, и без помощи со стороны они просто умирают от полученных ран и кровопотери. — Гэбриэл говорил сухо, сдержанно, очень спокойно. — Полагаю, вы начали своё приключение с визита в дом мисс Гринхауз?

— Да.

— Добирались верхом? Проезжали по дороге мимо кладбища?

— Да…

— Вампиры слышат далеко. Ваше появление поблизости отвлекло его во время кормления, и он бросил жертву, чтобы выследить вас. Иначе, насытившись, он спрятал бы её в саркофаг в ближайшем склепе, где она и истекла бы кровью. Вампиры в этом плане чистоплотные, как кошки, на видном месте отходы своей мертводеятельности не оставляют.

Наверное, именно облегчение при мысли, что Элизабет жива, позволило мне наконец вновь подумать о вопросах, вертевшихся в моей голове.

Итак, Гэбриэл Форбиден — не оборотень. Как ни странно, я не могла сказать, что испытала облегчение по этому поводу: ситуация не слишком к тому располагала.

Но если он не оборотень, кто же он?

— Почему Элиот не узнал меня? — медленно спросила я. Почему-то совсем не о том, о чем хотелось спросить в первую очередь.

Впрочем, трудно было с ходу выбрать один вопрос из всех тех, что отчаянно желали быть заданными.

— Его память мертва. Его личность мертва. Эта тварь — не тот бедный старик, которого вы любили. Всё, что от него осталось, — мёртвая оболочка, жаждущая крови. Всё равно чьей. Впрочем, невинные дурёхи вроде вас для вампиров — десерт и основное блюдо в одном лице. Даже между ребёнком и юной девственницей они выберут последнюю.

О вампирах он говорил почти равнодушно. Как о чём-то совершенно обыденном, о чём-то, с чем он сталкивался не раз и не два… И неожиданная догадка, промелькнувшая у меня в этот миг, разом расставила по местам очень многое.

«Мне посчастливилось некогда иметь с Инквизицией слишком близкое знакомство», — сказал он мне однажды. Здесь, на этом самом кладбище.

Что заставило меня сделать из этих слов единственно тот вывод, что я сделала? Вывод, теперь казавшийся таким нелепым?

— Почему? — спросила Рэйчел.

— Вампирскому зову вы подчиняетесь так же легко, как дети. Увы, возможности поболтать по душам с каким-нибудь вампиром, вызнав его пристрастия, у нас не было, ибо дара нормальной речи они лишаются вместе с жизнью, — однако мы полагали, что для вампиров детская кровь уступает по вкусовым качествам крови созревших, но нетронутых девушек. Взрослых людей проще усыпить, чем подчинить, а соблюдать осторожность — один из основных инстинктов любого вампира. Они никогда не устраивают бойни и не убивают так, чтобы их жертв легко можно было обнаружить. Усыпить всех, чтобы беспрепятственно заманить в ловушку самый лакомый кусочек, — другое дело.

— Вы полагали? Кто «вы»?

Он не ответил: просто вышел за кладбищенские ворота, наконец покинув территорию мёртвых.

— Полагаю, её дом недалеко, — бросил он, удобнее перехватывая Элизабет, безвольно обмякшую в его руках. — Показывайте путь.

Я устремилась вперёд, увлекая за собой Рэйчел — мы снова шли под руку. Меряя торопливыми шагами дорогу, произнесла, не оборачиваясь:

— Вы знаете, что нас сюда привело. Но что вы здесь делали?

Гэбриэл отозвался не сразу.

— Проявлял чистый альтруизм. Решил тряхнуть стариной. Собственными руками портил себе заслуженный отдых. Выбирайте любое объяснение из трёх, какое вам больше нравится.

В его словах прозвучало некое мрачное, циничное веселье.

«И вы постоянно носите с собой револьвер?»

«Почти. Старая привычка».

Головоломка, щёлкнув, сложилась сама собой, обратив мою догадку в уверенность.

О, боги. Я так отчаянно пыталась понять, кем же на самом деле является хозяин Хепберн-парка, — и всё это время думала о другой стороне медали… считая монстром того, кто в действительности с ними боролся.

Смешно.

— Вы Охотник, — утвердительно сказала я, глядя в белёсый мрак перед собой.

— Инквизитор, — просто ответил Гэбриэл Форбиден. — Был им когда-то.

Для меня данная поправка почти не имела значения, но я ощутила, как дрогнула в изумлении рука Рэйчел.

— Инквизиторы ведь борются с магами. С людьми, — проговорила она недоверчиво. — Нечисть — забота Охотников.

— Во время нашей работы можно столкнуться с чем угодно, а потому повадки нечисти мы знаем не многим хуже Охотников. С примитивными тварями вроде вампиров разобраться несложно. Но вы правы, борьба с ними никогда не была моей основной специальностью. Именно это и послужило причиной моего опоздания.

Его слова помогли мне наконец определиться со следующим вопросом, который я намеревалась задать. Пусть даже он почти повторял предыдущий.

— Почему вы оказались здесь? Этой ночью? — спросила я, пока мы шли мимо храмовой ограды; очертания самого храма терялись в тумане и темноте. — Как узнали, что он нападёт?

— Я знаю этих тварей. Знаю периодичность, с которой они питаются. Знаю даже излюбленное время для кормления. На званом вечере в вашем доме мистер Хэтчер любезно поведал, когда пропала его предыдущая жертва. Если б вы не замаячили у него под носом, он вполне удовлетворился бы одной мисс Гринхауз, но когда аппетитное блюдо само просится в руки, да ещё грозится разорвать паутину, которую ты сплёл… — я услышала его усмешку. — К сожалению, я караулил вампира подле крипты, где он обосновался, однако этой ночью он решил покормиться у своего гроба. Видите ли, время от времени им приходится возвращаться в свою могилу. Когда я не нашёл его в крипте или возле неё, я поспешил на кладбище и как раз увидел вас, очарованных его зовом. Я пошёл следом, справедливо полагая, что вы приведёте меня прямиком к вампиру, и не ошибся.

Увидев дом Элизабет, я ускорила и без того быстрый шаг, но Гэбриэл не отстал, даже несмотря на свою ношу.

— Он обосновался… в крипте?

— Каждый раз проникать под землю, возвращаясь в изначальное место своего упокоения, — муторное занятие, пусть даже туманная форма значительно облегчает дело. Чаще всего вампиры выбирают себе уютный склеп или крипту, где и спят в одном из саркофагов. Сегодня днём я посыпал его могилу серебряной пылью. Если вампир там, она запирает его в могиле, если покинул её — мешает вернуться.

Во второй раз за эту ночь переступая порог жилища Гринхаузов, я вспомнила странный блеск камней на последнем пристанище Элиота.

Что ж, теперь мне наконец стало ясно, зачем Гэбриэл в действительности ходил сегодня на кладбище.

— Где здесь гостиная? Мисс Гринхауз надо уложить.

Вспомнив дорогу, я покорно пробралась в темноте вперёд, открывая дверь своим спутникам.

— Но как вы узнали…

— Обстоятельства, при которых пропала несчастная девушка, показались мне подозрительно знакомыми. — Очутившись в гостиной, он бережно уложил Элизабет на кушетку. — Учитывая, что недавно в окрестностях Хэйла образовался свежий покойник, погибший при странных обстоятельствах, я решил наведаться на его могилу; а ночью, когда мне никто не воспрепятствует, проверить другое место, чудесно подходящее ему как для ночёвки, так и для того, чтобы прятать там тела своих жертв. Увы, в крипте я обнаружил только последнее, но других доказательств не требовалось. — Достав что-то из кармана жилета, Гэбриэл сунул это мне в руку. — Особые нюхательные соли. Помогут пробудить обитателей дома от вампирского сна. Займитесь этим. Потом бегите за лекарем. Мистера Хэтчера тоже придётся разбудить, но это подождёт.

— А вы? — уточнила я, сжав в пальцах прохладный стеклянный флакончик.

— А я позабочусь о том, чтобы наш беспокойный бедняга-конюх всё-таки упокоился.

Я следила, как он покидает комнату, возвращаясь ко входу в дом: глазам, привыкшим ко мраку, уже не требовался свет.

Колебания мои длились всего пару секунд.

— Думаю, ты найдёшь дорогу на второй этаж, — произнесла я, вручив флакон Рэйчел. — Разбуди родителей Лиззи. Расскажи им всё. Потом займись остальными домочадцами. Пусть кто-нибудь из них сбегает к лекарю, а другой — к мистеру Хэтчеру, начальнику стражи.

— Мы с Гринхаузами даже не знакомы, — вяло возразила подруга.

— Так представься. Поверь, они о тебе наслышаны. Сделаешь?

Она безнадёжно махнула рукой, и я, отвернувшись, побежала за Гэбриэлом.

Сейчас, когда меня терзало столько вопросов, оставаться на месте было выше моих сил.

— Непослушная девчонка, — безо всякого удивления фыркнул он, когда я нагнала его в воротах. — Так и знал, что вы увяжетесь следом.

— Вы же не собираетесь меня прогонять.

— Вы же не моя собачка, чтобы я имел на это право.

Удовлетворённо кивнув, я пристроилась рядом с ним, стараясь не отставать:

— Почему вы не погнались за Эли… за вампиром сразу?

— Я всадил ему в голову три разрывные серебряные пули. После третьей он утратил способность принимать туманную форму и отправился зализывать раны. Ручаюсь, мы найдём его в крипте. Серебро для вампиров — яд; думаю, к этому моменту он уже полностью парализован.

— А как его уничтожить? Кол в сердце?..

— Сердце вампирам совершенно ни к чему. Оно у них уже не бьётся, какое им дело, цело оно или нет? Разрушить мозг — единственный способ, и тут даже отсечение головы не поможет. — Гэбриэл достал из-за отворота сюртука предмет, в котором я без труда опознала знаменитый серебряный кол Охотников. — Безголовый вампир просто обратит и голову, и туловище в туман, а из туманной формы вновь восстановит своё тело в первозданном виде… на момент погребения, естественно. С остальными конечностями принцип тот же. А вот эта милая вещичка справляется с вампирами на ура.

Он едва заметно шевельнул рукой — кажется, нажал на какую-то кнопку, — и острый наконечник кола, стремительно распавшись во все стороны десятком маленьких лезвий, раскрылся цветком, образовавшим идеально ровный круг. Щелчок — и лезвия снова поднялись, слившись в единое целое, прижавшись друг к другу, точно лепестки в бутоне.

— Вогнать в каждую глазницу, раскрыть — и вампир больше таковым не является, — закончил Гэбриэл, опуская руку с колом.

Представив, во что превратится содержимое черепа после того, как в нём дважды раскроют подобную красоту, я нервно сглотнула.

— Значит, вы были Инквизитором?

— Полно, мисс Лочестер. Вы достаточно умны, чтобы понять простую фразу с первого раза.

— И все эти… вещи… остались у вас с той поры, когда вы служили Инквизиции?

— Вряд ли их можно просто купить в первой попавшейся лавочке.

Сарказм его ответов, наверное, мог ужалить кого угодно, — однако его уколы никогда не причиняли мне боль.

— Но почему вы перестали ей служить?

Он молча открыл калитку, желтевшую в низенькой, по пояс, ограде храма: цвет был настолько ярким, что различался даже в ночи.

В отличие от церквей христиан, наши святилища не запирали на ночь. Может, христианский бог и выслушивал мольбы своей паствы лишь в те часы, что отвели для этого священнослужители, но наши боги были не настолько ленивы, и жрецы справедливо считали, что место молитвы должно быть доступно страждущим в любое время дня и ночи.

— Почему вы никому ничего не говорили? — не унималась я, следуя за своим спутником по каменной дорожке к невысокому старому храму. — И даже когда заподозрили, что ту девушку убил вампир, почему не сообщили об этом мистеру Хэтчеру?

— Тогда я ещё не был уверен, что это вампир. И вряд ли мистер Хэтчер прислушался бы к моим словам, не открой я ему всю правду о моей скромной персоне. Однако я желал, чтобы моё прошлое и дальше оставалось в прошлом, и с предполагаемым вампиром надеялся разобраться тихо. — Неспешно пройдя мимо двустворчатых дверей в святилище, Гэбриэл завернул за угол, где располагался вход в крипту. — Как известно, человек предполагает, а Великая Госпожа располагает.

— Но почему? И почему вы прятались от того Инквизитора? Тогда, на кладбище…

— Не имел ни малейшего желания встречаться с бывшим коллегой, которого я прекрасно знаю. — Внезапно остановившись, он развернулся ко мне. Я едва успела замереть, чтобы не уткнуться ему в грудь. — Ребекка, Инквизитор Гэбриэл Форбиден мёртв. Тот, кто сейчас стоит перед вами, не имеет с ним почти ничего общего. И я не хотел воскрешать прошлое. — Помолчав, отвернулся и следующие слова бросил уже через плечо, едва слышно: — В нём слишком много того, что я надеялся навсегда оставить позади.

Ничего не говоря, я вновь зашагала за ним мимо древней каменной стены храма. Не отказавшись от мысли выведать обо всех вещах, интересовавших меня, но осознав, что сейчас для этого определённо не лучший момент.

Низкая деревянная дверь, ведущая в крипту, поддалась в ответ на один-единственный толчок его руки.

— Пришлось поработать отмычками. Надеюсь, хэйлские священнослужители меня простят. — Гэбриэл извлёк из-за ворота рубашки нечто, что мне не сразу удалось разглядеть в темноте; и лишь когда это нечто вспыхнуло в его пальцах мягким золотым светом, опознала прозрачный жёлтый топаз на длинной цепочке. — Здесь без света уже не обойтись.

Я без страха принялась спускаться следом за ним по узкой прямой лестнице, окружённой тёмным камнем, ведущей к подземным захоронениям. Ступеньки были высокими, эхо наших шагов гулко отдавалось от них.

— Если Элиот стал вампиром… значит, его убил не волк, а другой вампир?

Я постаралась задать этот вопрос как можно тише, но подземелье всё равно усилило мой голос, далеко разнося отзвуки.

— Не думайте, что народные сказочки поведают вам правду. Если человек был убит нечистью — любой нечистью — и остался неотмщённым, есть примерно тридцатипроцентная вероятность, что в посмертии он не обретёт покоя и сам станет нечистью, а именно живым мертвецом. Где-то их зовут упырями, мы называем вампирами, но суть одна. — Он размеренно оставлял позади ступеньку за ступенькой; в одной руке серебряный кол, в другой — сияющий топаз, который он держал подле своего уха так, чтобы свет не бил ему в глаза, освещая дорогу нам обоим. — Мистер Хэтчер — прекрасный человек и не самый плохой специалист в своём деле, но по части сверхъестественного не имеет ровно никакого опыта. Полагаю, за волка он принял приблудного бист вилаха, и неудивительно. Даже Охотникам трудно бывает отличить их жертв.

Я вспомнила волка под своим окном. Впрочем, волк ли это был?.. У страха глаза велики, а я вполне могла принять за него того же бист вилаха. Как сперва и подумала — прежде чем зациклилась на своей смехотворной теории «оборотень по имени Гэбриэл Форбиден». Однако иногда прирученный волк — это просто прирученный волк, а сказки и фантазии — лишь сказки и фантазии.

И ничего большего.

Я хотела уже рассказать Гэбриэлу о своём ночном госте, но тут тошнотворная сладость ударила мне в ноздри — одновременно с тем, как мы ступили в длинный зал крипты.

Золотой свет лёг на каменные колонны у необлицованных стен, сложенных из красного кирпича. Они обрамляли арки в стене, в каждой из которых на небольшом возвышении покоился саркофаг. Сияние топаза выхватило из темноты резьбу на стенках — плющ и ива, — и фигуры на тяжёлых крышках: статуи давно умерших жрецов в парадных облачениях, навеки сложивших на груди свои каменные руки. Черты их лиц были скорее намечены, чем отчётливо прорезаны, и мне всегда было интересно, что тому виной: время, не пощадившее их, или задумка скульптора, желавшего изобразить их скорее символами, чем реальными людьми?

— Двум здешним покойникам пришлось потесниться. Несчастная жертва вашего конюха покоится здесь. — Гэбриэл указал колом на один из саркофагов. Крышка его была слегка сдвинута, но я не стала и пытаться разглядеть, что под ней таится. — А сам он… ну да, как я и думал.

Нужный саркофаг я заметила почти сразу — по крышке, которую кто-то успел задвинуть едва ли наполовину. К нему я приблизилась без страха, даже сейчас не отстав от Гэбриэла.

И не вздрогнула даже тогда, когда вздрогнул лежавший там мертвец.

Когда свет ударил ему в глаза, вампир дёрнул рукой, но в следующий миг уже лежал неподвижно, явно не находя в себе сил пошевелиться. Тёмная дыра в его лбу не кровоточила, распухшее лицо, обагрённое чужой кровью, было омерзительно. Он смотрел на меня глазами, сиявшими во тьме пугающим багряным свечением, и в этих глазах — страшных, мёртвых глазах — я ясно читала единственное желание: вцепиться мне в горло.

Нет. Это не Элиот. Эта тварь даже внешне имеет с ним крайне малое сходство.

— Вы хотели попрощаться, я знаю. Но с вашим конюхом вы попрощались тогда, когда положили ветви ивы на его могилу, — в голосе Гэбриэла вновь зазвучала та мягкость, которую на моей памяти он проявлял только со мной. — Пусть существо, творившее все эти страшные вещи, выглядит как ваш старый верный слуга, но оно — не он. Он умер уже давно.

— Как Инквизитор Гэбриэл Форбиден, — тихо вырвалось у меня.

Он помолчал, прежде чем утверждающим эхом повторить:

— Как Инквизитор Гэбриэл Форбиден. — Сдёрнув с шеи шнурок с золотым камнем, он набросил его на резную капитель ближайшей колонны и, отвернувшись к мертвецу, сверлившему его ненавидящим алым взглядом, перехватил серебряный кол обеими руками. — Возвращайтесь наверх, Ребекка. Вам не стоит на это смотреть.

Я без возражений отвернулась и направилась к выходу, чтобы подняться по ступенькам. Первые из них озаряли отблески волшебного камня, остальные я нашла на ощупь — и, выбравшись из-под земли, с наслаждением вдохнула ночную прохладу, восхитительно свежую после царившего в крипте запаха смерти. Прислонясь спиной к стене храма, холодной в ночи, уставилась в тёмный туман, окутывавший деревья вокруг.

Я знала, что времени на раздумья у меня немного. И больше всего мне хотелось дождаться, когда Гэбриэл поднимется наверх, после чего просто вернуться с ним в дом Гринхаузов. Не задавая вопросов, не говоря больше ни о чём; позволив себе просто отдохнуть наконец от событий этой безумной ночи, позволив всему и дальше идти своим чередом… но я не имела на это права: больше нет. Не теперь, когда я знаю так много, когда до возвращения Тома остаются считанные дни, если не часы.

Поэтому, когда всё было кончено и Гэбриэл, выйдя из низкой двери крипты, аккуратно затворил её за собой — кола в его руках не было, а камень погас сразу же, стоило его владельцу вновь оказаться под небом, — я встретила его словами, которые он вряд ли хотел бы услышать. Тем более сейчас.

— Вы сказали, вы не хотите воскрешать прошлое. Но я хочу знать, — без обиняков произнесла я. — Теперь, когда я уверилась, что всё, что я думала о вас, — неправда, я хочу знать правду. Как вы перестали быть Инквизитором. Где ваш ребёнок. И… как умерла ваша жена.

Он приблизился ко мне. Застыл напротив, в шаге или двух, заслонив собою туман, не выразив ни малейшего удивления. Конечно: он ведь наверняка догадывался о той моей ночной прогулке.

И хотя я почти не надеялась, что он поддержит этот разговор здесь и сейчас, в обстановке, крайне мало к тому располагавшей, он всё же его поддержал:

— А что же, позвольте спросить, вы думали?

Он задал вопрос тихо, почти шёпотом… но я, не обманываясь этой тишиной, в кои-то веки побоялась поднять взгляд на его лицо.

Вот и настал час твоей расплаты, Ребекка. За глупость тоже приходится платить. И пусть солгать ему было бы так просто — казалось, что просто, — на ложь ты тоже не имеешь права.

Тем, кого любят, не лгут.

— Я думала, вы оборотень. Думала, вы убили Элиота и свою жену и хотели… хотели съесть меня.

Произнесённые вслух, слова моего покаяния прозвучали ещё более жалко, чем в моём сознании.

Наверное, именно поэтому я совершенно не удивилась, когда воцарившуюся тишину разбил его хохот.

— Так я был прав, — выдохнул Гэбриэл сквозь смех. — Всё-таки тёмный принц.

От удивления — смысл его последней фразы остался для меня совершенно неясен — я всё же подняла голову, встретив его взгляд.

В ночи мне трудно было рассмотреть выражение его глаз, но выражение его лица заставило меня нервно сглотнуть.

— Видите ли, — продолжил Гэбриэл, и в голосе его ещё плескались отзвуки холодного смеха, — я всё гадал, с чего прелестное создание вроде вас так заинтересовалось потрёпанной личностью вроде меня. Поскольку моя внешняя и внутренняя привлекательность в ваших глазах представлялась мне весьма сомнительной, я искал причины в ином. И, как теперь выяснилось, не прогадал. Не знаю уж, что заставляет юных дев видеть притягательность в зле и грезить об обаятельных демонах, однако за свою жизнь я сталкивался с этим не раз. — Даже в темноте я увидела, как презрительно дёрнулся уголок его рта. — Что ж, поздравляю. Вы превзошли все мои ожидания. Я полагал, вы считаете меня кем-то вроде мистера Рочестера, а сами жаждете стать великим сыщиком, раскрыв, куда именно я припрятал свою сумасшедшую супругу, но оборотень?.. — Он лениво сомкнул ладони в хлопке — раз, другой, третий, одаривая меня саркастичными аплодисментами. — Браво.

Я хотела возразить, хотела сказать, что всё совершенно не так, но слова отчего-то отказались идти на язык. Да и было ли всё в действительности совершенно не так? Вызвал бы новый сосед у меня такой интерес, не придумай я самой себе страшную сказку про оборотня, героиней которой мне так хотелось оказаться?..

— Значит, хотите знать правду. — Шагнув вперёд, Гэбриэл упёр руку в стену рядом с моим лицом. — Извольте. Вот история моей жизни, которую вы так жаждали услышать. — Его прищур обжёг меня холодом. — Желторотым юнцом я сбежал на войну. Мне посчастливилось увидеть победу при Ватерлоо и вернуться, отделавшись парой царапин, но продолжать военную карьеру я не пожелал. Вместо этого я решил стать Инквизитором. Мой достопочтенный отец был банкиром, и он с одобрением отнёсся к моему выбору, оплатив моё обучение. По его смерти семейное дело унаследовал мой старший брат, но мне досталась половина состояния… сумма весьма и весьма приличная. Финансовое благополучие в итоге позволило мне добиться руки прелестной девы из семьи обедневших аристократов, завоевавшей моё сердце. — Ядовитая ирония, с которой он говорил об этом, мало вязалась с его словами. — Предоставив моей дражайшей супруге возможность вволю тратить мои деньги и блистать в обществе, сколько её душеньке угодно, сам я вынужден был коротать дни, а порой и ночи на службе. Впрочем, не сказать, чтобы меня это огорчало: светские сборища всегда казались мне пустыми болотами ханжества и лицемерия, и куда больше меня радовали наши уединённые вечера дома, куда я всегда так спешил. Специфичные радости супружеской жизни случались между нами куда реже, чем мне бы хотелось, но я уважал желания жены и не придавал особого значения тому, что желание разделить со мною ложе возникает у неё до прискорбного нечасто. В конце концов, нежной возвышенной леди действительно должно претить это низменное занятие, а мне была противна сама мысль расценивать жену как средство продолжения рода и удовлетворения своих плотских потребностей. Главное в браке — дружба и близость душ, думал я и был абсолютно уверен, что с этим-то у нас всё в полном порядке. — Последние слова сопроводил бесконечно горький смешок, мигом остудивший мои щёки, смущённо запылавшие от его речей. — Карьера моя складывалась, супруга, несмотря на редкость наших попыток обзавестись наследником, всё же обрадовала меня вестью о скором рождении маленького Форбидена, и я считал себя счастливейшим человеком… когда добрые люди вдруг раскрыли мне глаза, что на моей голове давно уже выросла пара прекрасных развесистых рогов, а мой будущий наследник вполне может оказаться не моим.

Гэбриэл замолчал, не то переводя дыхание, не то поглощённый воспоминаниями; и, вспомнив свои давние догадки по этому поводу, я вместо изумления ощутила удовлетворение.

Не зря всё же я тогда акцентировала внимание на его речах об измене…

— Я долго отказывался в это верить, — наконец продолжил он. — Но в конце концов провёл маленькое расследование, благо с моими профессиональными навыками это не составило особого труда. Увы, выяснилось, что доброжелатели были правы. Более того, в действительности моя жена терпеть меня не могла, не уставая тайком жаловаться любовнику и подругам на супруга-мужлана. Я, видите ли, посвящал работе больше времени, чем ей, осчастливившей мой дом своим великосветским присутствием, — а это оскорбляло её тонкую натуру даже при том обстоятельстве, что моей женой она стала исключительно ради моего толстого кошелька. Окрутить дурака вроде меня ей не составило труда, как и обманывать после, создавая иллюзию счастливого брака… благо для счастья мне, чудаку, требовалась не постель, в которой я был ей глубоко противен, а разговоры, совместные выходы в театр и прочая вполне терпимая чепуха. И пусть моя работа давала ей возможность коротать дни и ночи с тем, кто ей действительно мил, моя расстановка приоритетов возмущала её, утверждая в мысли, что не стоило и пытаться проникнуться ко мне нежными чувствами. Впрочем, чего ещё можно было ожидать от презренного буржуа, представителя и выходца из среднего класса. — Он усмехнулся. — Забавно. Я, всегда считавший, что вижу людей насквозь, и успешно подтверждавший это на службе, был так слеп в собственном доме.

Моё удовлетворение сменила горькая жалость, но я не выказала её ни словом, ни жестом, ни взглядом. Гэбриэл Форбиден был не из тех людей, которым нравилось, когда их жалели.

Да… душа дамы с портрета явно уступала красотой её лицу.

— Когда я выяснил всё это, супруга моя была уже на последнем месяце беременности, и тревожить её отповедью в столь деликатном положении я не стал. Я размышлял о том, что же теперь мне делать и с ней, и с этим ребёнком, молча. Но боги любят злые шутки, и они избавили меня от необходимости находить ответ. — Он прикрыл глаза. — Тогда мы расследовали дело одного человека… очень влиятельного, очень опасного. И не отступали, хотя все вокруг твердили, как сильно мы рискуем. В конце концов нам стали открыто угрожать. Пытались ударить по нам самим, но Инквизиторов нелегко застать врасплох. Следом пригрозили ударить по нашим семьям. Другие призадумались, но я был молод и настолько глуп, что мнил: я справлюсь с чем и кем угодно. Этот выродок может говорить всё, что хочет, но я засажу и его, и всю его шайку за решётку раньше, чем он осмелится привести свои угрозы в действие… так я считал. — Он снова помолчал, и губы его — даже спустя все эти годы — исказила страшная кривая улыбка. — Мне весьма убедительно доказали мою неправоту.

Пауза, воцарившаяся следом за этими словами, была такой долгой, что я не выдержала.

— Её убили? — едва слышно выдохнула я, ужасаясь тому, что говорю. — И ребёнка?

— Десять ножевых ранений. Пять из них — в живот. До родов оставались считанные дни. — Он говорил так сухо и бесстрастно, будто просто цитировал один из отчётов следователей по делу. — Я в то время был в штаб-квартире нашего отдела. Убийцы пробрались прямо в дом, взломав магическую защиту. Хотели подставить меня на благодатной почве: обезумевший от ревности муж-рогоносец нанял убийц. Не вышло. И пусть мои коллеги после этого действительно отступились, но я… та сволочь выбрала меня, самого молодого, в качестве предостережения остальным. Думал, я сломаюсь, а даже если продолжу копать под него, расправиться со мной, получившим такой удар, не составит труда. Он ошибся. Я пошёл по его следу до конца, жаждая крови, как бешеный пёс, и месть стала для меня всем. Месть за ту, что всегда мне лгала и никогда не любила, и за ребёнка, который почти наверняка не был моим… зачем? Я сам не знал. Но я добрался до врагов раньше, чем они до меня. И тот, кто стоял за смертью моей семьи, в итоге отправился на виселицу, а я получил несказанное наслаждение, наблюдая за его предсмертной агонией. — Резко отпрянув, Гэбриэл отвернулся, чтобы неторопливо зашагать по каменной дорожке: туда-сюда, до дверей крипты и обратно, при развороте взметывая полами сюртука. — Придя к выводу, что семейного счастья мне обрести не суждено, я решил посвятить свою жизнь работе, и ей одной. Я находил плюс в том, что теперь меня ничто не сдерживает. Отныне не было никого, кому могли бы навредить мои действия, и я мог заходить так далеко, как считал нужным, рискуя исключительно собственной шкурой. Но чем выше я поднимался по карьерной лестнице, тем чаще слышал предложения, от которых мало кто смог бы отказаться. Я отказывался. Я раскрывал все дела, которые попадали мне в руки. Сколько скелетов я вытащил из шкафов добропорядочных джентльменов, сколько сора вымел из-под ковров достопочтенных леди, сколько грехов отыскал за душами их избалованных детишек… Я сажал и вешал богатых и знатных ублюдков наравне с ублюдками нищими, и мне не было дела до титулов. В итоге немало влиятельных персон затаило на меня зуб, и меня признали крайне… неудобным человеком. Тогда предложения закончились, зато начались провокации, вызывавшие у меня только смех. Впрочем, в конце концов мне подбросили парочку запрещённых тёмных артефактов, ранее похищенных из хранилища Инквизиции, к которому я имел доступ. Продавший их на чёрном рынке получил бы сотни тысяч. Хотя подставляли меня почти филигранно, суд меня оправдал; однако истинного зодчего так и не нашли, и пошёл слух, что я просто сумел выйти сухим из воды благодаря своим блестящим профессиональным навыкам. Имя моё было опорочено, и вскоре меня отправили в отставку. После этого окружающие окончательно уверились в том, что в действительности я виновен. Даже немногие друзья отвернулись от меня, решив, что Инквизиция просто не захотела публично марать имя одного из лучших своих слуг, пороча тем самым всю организацию, а предпочла замять дело и избавиться от паршивой овцы тихо. Тогда-то, уже во второй раз лишённый того, что составляло цель и смысл моей жизни, я и решил, что негоже оставлять моё наказание без преступления. Я пошёл против закона, который ранее так яростно защищал и который так весело надо мной посмеялся, и занялся почти тем же, в чём меня обвинили. Контрабандой. — Развернувшись в очередной раз, он с каким-то ожесточением вдавил каблуки в камень дорожки. — Пожалуй, не буду оскорблять ваши невинные ушки перечислением того, чем я занимался следующие годы помимо неё. Сам порой удивляюсь, как меня миновала участь подцепить срамную болезнь или скончаться в грязном притоне, где я не раз коротал ночи в объятиях очередной шлюхи, будучи смертельно пьяным от абсента и кокаина, — но она меня миновала. Ни арестовать меня, ни предъявить мне сколько-нибудь серьёзные обвинения наша доблестная стража не могла, ведь когда я действительно вознамерился преступить закон, я никому не позволил бы себя поймать. Я способствовал тому, чтобы обо мне распускали абсолютно правдивые слухи, и смеялся, наблюдая за беспомощностью тех, кому полагалось меня остановить. В конце концов я сделался неприлично богат, моя жажда мести мирозданию и властям удовлетворилась сполна, а распутная и преступная жизнь успела смертельно мне надоесть. В итоге я решил отойти от дел и обзавестись тихим гнёздышком в тихом местечке, удалившись на покой подальше от суетной столицы…

— И купили Хепберн-парк, — прошептала я, подводя его историю к точке.

Я поняла не всё из того, что он говорил. К примеру, что за болезнь он подразумевал под «срамной». Но переспрашивать, что имелось в виду, желания не возникло.

— Да. Я купил Хепберн-парк. Впрочем, как выяснилось, место это не столь тихо, безмятежно и пасторально, каким я себе его представлял. — Наконец остановившись прямо напротив меня, Гэбриэл склонил голову набок. — Ну как, удовлетворил я ваше любопытство? Рассказал вам достаточно, чтобы за своими фантазиями об инфернальном тёмном принце вы наконец разглядели обычного потасканного смертного? Довольно, чтобы отбить у вас всякое желание в дальнейшем искать моего общества?

Я разомкнула губы, снова пытаясь сказать, что всё совсем не так… но ком в горле, вызванный болью за него, пережившего все эти удары судьбы, и стыдом за себя, домыслившей про него всю эту чушь, помешал мне сделать это.

Лицо его вдруг сделалось непроницаемым.

Конечно, он истолковал моё молчание по-своему.

— Я… я не…

Я сумела выдавить только это, прежде чем голос дал осечку, а навернувшиеся вдруг слёзы вынудили меня опустить голову.

Конечно, это он тоже истолковал по-своему.

— Ваша сказочка про злого волка и его жертву была хороша, не спорю. Но, полагаю, теперь нам обоим пришла пора с нею попрощаться. — Гэбриэл отвесил мне издевательский поклон. — Добро пожаловать в реальный мир, мисс Лочестер.

В последний раз отвернувшись, он стремительно направился прочь, к выходу с храмовой земли. Я потянулась за ним, протянула руку, чтобы схватить его, остановить, удержать; но он уже скрылся в тумане, а я осталась стоять в темноте, глядя ему вслед.

И, глотая влажную соль с губ, думала лишь об одном.

Какая же я была глупая.

Глава двадцатая,

в которой рушатся все запреты

На следующий день проснулась я поздно. Так поздно, что окутанное облачной дымкой солнце уже клонилось к закату.

Всё, случившееся после нашего возвращения из храма в дом Элизабет, помнилось мне урывками: и лекарь, хлопочущий над Лиззи, и Гринхаузы, благодарно охающие вокруг Гэбриэла, и мистер Хэтчер, устроивший и хозяину Хепберн-парка, и нам с Рэйчел допрос с пристрастием. Когда же ему были продемонстрированы останки Элиота и его несчастной жертвы, покоившиеся в крипте, и история с нападением вампира прояснилась сполна, а жизнь Элизабет гарантированно оказалась вне опасности, мистер Хэтчер лично сопроводил нас с Рэйчел до Грейфилда.

Я предпочла бы забыть о том, как гневно взирал на нас разбуженный отец и кричала проснувшаяся матушка. Это она ещё сдерживалась, помня, что распекает не только родную дочь.

Я была уверена, что этой безумной ночью не засну вовсе, но ошиблась. Стоило мне оказаться в спальне, в которой меня пригрозили запереть до самого дня грядущей свадьбы, и коснуться головой подушки, как меня моментально сморило, и не осталось времени ни на раздумья, ни на стыд. Зато теперь, когда я, пробудившись, села в постели, обняв руками колени, всё это нахлынуло сполна.

Гэбриэл. Сколько же ему пришлось вынести, и так несправедливо! Я могла лишь восхищаться его силой духа, тем, что он не сломался, что нашёл в себе силы жить дальше, несмотря на всё пережитое. Но теперь он уверен, что я просто маленькая дурочка и фантазёрка… и, по правде говоря, такова я и есть.

Какая из меня пара ему, так много видевшему, так много пережившему? Он разочарован во мне и, верно, больше не захочет меня видеть, не сможет говорить со мной и уважать меня, как раньше, не…

Мне снова захотелось плакать, но из прострации меня вывело появление Нэнси.

— Проснулись, мисс? — осторожно заглянув в комнату, горничная вошла внутрь. — Мне велели вас разбудить. Мистер Лочестер хотел дать вам выспаться, но уже время обеда.

Значит, и завтрак, и ланч я благополучно проспала. Ну и ладно, всё равно мне кусок в горло не полезет. Я бы и обед пропустила, но странная апатия, вдруг овладевшая всем моим существом, лишила меня сил взбрыкнуть и отказаться; так что, безропотно позволив завить себе волосы и облачить вялое тело в платье, я спустилась вниз.

— А, вот и вторая искательница приключений!

Всё семейство уже собралось за столом. Рэйчел сидела тихо, всем своим видом выражая сожаление и раскаяние, Бланш смотрела на меня с лёгкой завистью — как же, сестре посчастливилось попасть в такую увлекательную историю! — матушка смерила ледяным взглядом. Отец встретил неразумную дочь насмешливым изречением, но, невзирая на шутливый тон, я чувствовала, что он всё ещё сердится.

Молча опустившись на место, я уткнулась в свою тарелку.

Я не подняла глаз ни когда едва тронутый мною суп сменили седлом барашка, ни когда за столом — явно не в первый раз — начали обсуждать ночные события. Коснулись и нашего с Рэйчел безумства, и неожиданных и печальных известий про Элиота… и не менее неожиданных известий об истинной личности хозяина Хепберн-парка. Мистер Хэтчер ещё ночью не пожалел времени, чтобы подробно изложить родителям суть произошедшего.

— А я давно это подозревал, — заявил отец. — Где ещё он мог научиться так стрелять? Либо в страже, либо в армии, либо в Инквизиции, не иначе.

— Теперь-то мистер Форбиден точно сделает Элизабет предложение! — мечтательно проговорила Бланш. — Он спас её от вампира! Это так романтично! А раз он бывший Инквизитор, а никакой не контрабандист…

— Одно не отменяет другого, душечка, — заметила мама. — Впрочем, это действительно большое облегчение для Гринхаузов. Думаю, теперь они с радостью согласятся на их помолвку. Едва ли Элизабет могла рассчитывать на лучшую партию.

Я заметила быстрый взгляд, который кинула на меня Рэйчел, но никак не отреагировала. Всё равно эти слова не вызвали в моей душе, измотанной переживаниями, ни малейшего отклика.

— Прости, Рэйчел, но теперь твоя подруга переступит порог этого дома лишь для того, чтобы отправиться в храм на собственную свадьбу, — непреклонно резюмировал отец, когда пытка обедом кончилась и мне было позволено подняться из-за стола. — Если это рушит твои планы, мне жаль, однако я хочу, чтобы моя дочь благополучно дожила до того дня, когда она перестанет носить мою фамилию. И пока за её голову ещё отвечаю я, а не Том, я сделаю всё, чтобы обеспечить её сохранность.

Не сочтя нужным комментировать это, я прошла к выходу из столовой.

— Я буду в своей комнате, — бросила я через плечо. — До завтра прошу меня не беспокоить.

— Послушайте, юная леди…

Не обращая на сердитый голос отца ни малейшего внимания, я быстрым шагом направилась к лестнице, чтобы вернуться к своему одиночеству. На всякий случай даже заперла дверь спальни на ключ, лишая родителей возможности вторгнуться с продолжением нотаций: мне хватало своих печалей.

Впрочем, когда спустя некоторое время — я провела его, сидя на постели, кусая губы, — ко мне постучались, это оказались вовсе не родители.

— Бекки, это я.

Услышав голос Рэйчел, приглушённый деревом, я пару секунд молча смотрела на замочную скважину. Поначалу хотела не отвечать; затем, придя к выводу, что продолжать в затворничестве угрызаться совестью — не слишком толковое занятие, всё же решилась встать и впустить подругу внутрь.

— Как ты? — проскользнув за порог, спросила она, когда я вновь заперла дверь.

Я бросила ключ на туалетный столик.

— Познаю прелести домашнего ареста, как видишь.

Глядя, как я возвращаюсь на кровать, Рэйчел тяжело вздохнула.

— Жаль, что я не твоя сестра и твой отец не имеет права наказать нас обеих. Я виновна во всём этом не меньше твоего. — Она гневно сощурилась. — Ничего такого ведь не случилось, в конце-то концов! И не каждый же день ты собираешься сражаться с вампирами! Почему они лишают тебя возможности…

— Нет, папа прав. Я не должна была так рисковать ни своей, ни твоей жизнью. Мы всё равно ничем не помогли бы Элизабет, а если б не Гэбриэл…

Осознав, что назвала его по имени при Рэйчел, я осеклась. Вернувшись на кровать, отвернулась, бездумно глядя в стену. Подруга подошла ко мне и, опустившись по соседству — я не видела её, но слышала и чувствовала, — какое-то время молча сидела рядом.

Рэйчел ничего не говорила, но отчего-то в её присутствии мне всё равно было капельку легче.

— Какие же мы с тобой дурочки, — едва слышно пробормотала она наконец. — Напридумывали себе невесть чего.

Это заставило меня опустить голову ещё ниже.

«Вы превзошли все мои ожидания»…

— Бекки, что стряслось? Когда вы с ним ушли, а потом вернулись… ты с тех пор сама не своя. — Рэйчел обеспокоенно коснулась ладонью моего плеча. — Это всё потому, что ты видела, как он убил вашего Элиота? Или… неужели он…

С моих губ сорвался сухой смешок.

— Нет, ничего такого он себе не позволил, если ты об этом. Видишь ли, труп вампира поблизости как-то не располагает к романтике.

— Тогда почему ты такая… потухшая?

Я прикрыла глаза. Затем тихо и очень сдержанно пересказала то, что услышала от хозяина Хепберн-парка после нашего визита в крипту.

Тишина, в которой звучали мои слова, замечательно гармонировала с пустотой, властвовавшей внутри.

«Потухшая», сказала Рэйчел. И правда. Казалось, вчерашний уход Гэбриэла в туман и то, как потом он избегал даже смотреть на меня, что-то выжег во мне. Позже, в доме Гринхаузов, я пыталась поймать его взгляд, но отводила глаза, как только могла действительно его встретить. Боясь того, что могу в нём увидеть.

Ведь если бы я разглядела там то насмешливое презрение, с которым он обычно смотрел на окружающих, — это стало бы для меня пределом всему.

— Бедный мистер Форбиден! — потрясённо прошептала Рэйчел, когда я смолкла. — Сначала лишиться любимой жены и ребёнка, да ещё так подло, да ещё с ножом в спину — от неё! А после и любимой работы! Неудивительно, что он принялся вести… такой образ жизни, — в паузе, последовавшей за этими словами, ясно читались её размышления над чем-то. — Должно быть, ему по сию пору очень горько и больно от всего этого.

— Да, — безучастно подтвердила я. — Навер…

И осеклась, внезапно осознав одну простую вещь.

Верно. Ему больно. И когда он рассказывал это мне, тоже было больно. И вместо того, чтобы утешить его, чтобы показать своё восхищение им, я захныкала! Зациклилась на себе, своей глупости и своих страданиях по этому поводу! А он и раньше считал себя «неподходящей компанией» для меня; а теперь, рассказав мне правду и встретив подобную реакцию, вовсе уверился, что я не пожелаю в дальнейшем искать общества «обычного потасканного смертного», и…

— Боги, что я наделала? Как себя повела? — вскочив на ноги, я сжала кулаки, глядя в окно, за которым потихоньку смеркалось. — Он открылся мне, положил конец моим терзаниям, а я… а я блеяла что-то, как овца!

— Ты растерялась, — резонно заметила Рэйчел. — Если ты долгое время была уверена, что он монстр, подобная новость не могла не оказаться для тебя слишком большой неожиданностью. Не говоря уже о том, что у нас была тяжёлая ночь.

— Это не оправдание! Я готова была остаться с ним, даже если бы он оказался оборотнем, а когда он наконец убедил меня, что это не так, как я отреагировала?! И сейчас предпочла впасть в меланхолию вместо того, чтобы…

— Чтобы что?

Однако я уже вспоминала всё, что раньше слышала от хозяина Хепберн-парка, — и в моей опустошённой душе, возвращая ей жизнь, закипало нечто, весьма напоминающее гнев.

Минутку. Так поэтому он говорил про кровь на своих руках? Поэтому считал, что ни одна женщина не заслужила пары вроде него, поэтому всячески предостерегал меня против своей персоны? Потому что без жалости убивал тех, кто без жалости убивал других? Потому что враги отняли у него семью, работу и доброе имя, потому что семь лет назад он позволил себе озлобиться на мир, так несправедливо с ним обошедшийся, и некоторое время предаваться вещам, которым не пристало предаваться джентльмену, — чтобы затем самому же с ними покончить?

Даже не знаю, чего мне в этот момент захотелось больше: обнять его или отвесить пощёчину. Возможно, и того и другого. Но для этого мне в любом случае требовалось оказаться рядом с ним.

А там, думаю, разберусь.

— …Чтобы идти к нему, — наконец ответила я. — Я отправляюсь в Хепберн-парк.

Спокойствие собственного голоса удивило даже меня.

— Что?!

— Я пойду к нему. И наконец скажу ему всё, что так давно хочу сказать. — Невозмутимо вынудив Рэйчел подняться с постели, я сдёрнула покрывало и простыню. Прикинув, что длины как раз должно хватить, дабы облегчить мне прыжок со второго этажа, принялась связывать их вместе. — Ты поможешь мне? Раз меня не выпустят из дому, придётся лезть из окна. Как раз темнеет, меня не увидят. Но тебе нужно будет втащить верёвку и закрыть окно, а потом запереть мою спальню снаружи на ключ и забрать его себе.

— Бекки…

— Даже если ко мне вздумают постучаться, никто не удивится, что я заперлась и не отвечаю. Я ведь попросила меня не беспокоить: решат, что я просто обиделась. А по возвращении я прокрадусь с чёрного хода к тебе, заберу ключ и вернусь в свою комнату.

— Бекки…

— Конечно, вывести Ветра я не смогу, так что придётся идти пешком. Но до Хепберн-парка не слишком далеко, и…

— Бекки, но как же Том?

На миг я замерла; мне вспомнилась свадьба, которую я видела в шаре баньши, и клетка… но я отогнала эти воспоминания. И их, и те уколы совести, что я ощутила.

Пусть это было ужасно эгоистично с моей стороны и, может, снова глупо — сейчас я не хотела думать обо всём этом.

— Он поймёт. Он сразу сказал — я в любой момент вольна ответить ему «нет». — Убедившись, что огромный узел вышел достаточно крепким, я повернулась к подруге; голос мой был твёрд. — Рэйчел, ты же знаешь мои чувства к Гэ… мистеру Форбидену. И теперь, когда мы обе знаем, что он не монстр… неужели ты думаешь, что в этом мире найдётся хоть одна причина, способная удержать меня от того, чтобы быть с ним?

Рэйчел хмуро скрестила руки на груди.

— Этот Инквизитор заставил тебя вконец потерять голову, — устало констатировала она. — Ты хоть это понимаешь?

— Прекрасно.

— И ты действительно готова сейчас, на ночь глядя, бежать к нему? Пешком, через поля?

Я усмехнулась:

— Я пересекла бы океан, если б пришлось.

— А если с тобой что-то случится? Ни каторжники, ни вампир ничему тебя не научили?

Я вспомнила чёрного зверя в саду Грейфилда, то, что сейчас всё ещё полнолуние и как раз приближается последняя его ночь… а потом то, что никаких оборотней в окрестностях Хэйла нет, — и упрямо тряхнула головой.

— Согласись, это было бы слишком фантастической неудачей: если б за несколько дней я умудрилась собрать всех опасных тварей в округе и навлечь на себя ещё одну неприятность.

Вздох, вырвавшийся из груди Рэйчел, был тяжелее весьма увесистого камня.

Когда она, приблизившись к окну, настежь распахнула створки и окинула пустой двор цепким взглядом, я готова была её расцеловать.

— Прав был твой мистер Форбиден. Мы точно две самые бедовые девицы страны. — Решительно отобрав у меня простыню, Рэйчел подтащила её к подоконнику. — Ладно, романтическая героиня, вперёд. Я подержу тебе это убожество, которое ты называешь верёвкой.

* * *

На моё счастье, я подошла к Хепберн-парку до того, как вконец стемнело.

Спускаться в длинной юбке по простыне и покрывалу достаточно низко, чтобы безболезненно спрыгнуть наземь, оказалось не особо удобно. Но я кое-как справилась, благо дома предпочитала не обременять себя нижними юбками. Не дожидаясь, пока Рэйчел втянет «верёвку» обратно в комнату, бегом двинулась к мосту через речку, а оттуда — в поля, кутавшиеся в сиреневый сумрак, к горизонту, ещё алевшему отблесками заката.

Меня никто не заметил, однако я перешла с бега на быстрый шаг, лишь когда Грейфилд остался далеко позади.

Вступив на крыльцо чёрного особняка, я замерла перед дверью, колеблясь. Оттягивая момент, когда мне придётся заявить о своём прибытии — и когда обратного пути не будет, — на миг оглянулась через плечо. Луна уже поднялась довольно высоко, но ночной мрак ещё не сгустился окончательно. Откровенно говоря, с момента, когда я вступила на территорию Хепберн-парка, мне стало куда спокойнее. Пусть тварь, убившая Элиота, и не была оборотнем, это не отменяло того, что она выла под моим окном, — и за время своего путешествия через вересковые пустоши я не раз встревоженно озиралась, высматривая возможного недруга.

Вновь устремив взгляд на дверь, я нерешительно потёрла ладони друг о друга: про перчатки при побеге я благополучно забыла. В домашнем платье из узорчатого сизого шёлка с рукавами чуть ниже локтя мне было немного зябко, но я подозревала, что виной тому не только лёгкость моего наряда.

Ладно, Ребекка. После всего, что было, проделав такой путь, ты всё равно не отступишь в последний момент. А раз так, к чему тянуть?

Коротко выдохнув, я сомкнула пальцы в кулак и решительно постучала.

Когда дверь открылась, лакей устремил на незваную гостью донельзя удивлённый взгляд.

— Доложите мистеру Форбидену, что прибыла мисс Лочестер, — вступая в просторный холл Хепберн-парка, очень уверенно велела я.

Впрочем, после того как слуга, подчиняясь, оставил меня в одиночестве дожидаться ответа, уверенности у меня вновь поубавилось. Настолько, что я насилу заставила себя не кинуться обратно к двустворчатым дверям.

Как Гэбриэл примет меня? Чем встретит, что подумает? Захочет ли вообще выслушать?

И — самое страшное — что ответит, если я решусь наконец высказать ему всё?..

Вернувшись, лакей слегка склонил голову:

— Прошу, мэм. Следуйте за мной, мистер Форбиден ждёт вас в гостиной.

Мосты за моей спиной вспыхнули — и, собрав волю в кулак, я направилась навстречу неизбежности.

Он ждал, стоя у камина в той самой комнате, в которой когда-то, безумно давно, поил чаем и развлекал одной из первых наших бесед. Сейчас здесь царил полумрак: просторную гостиную озарял лишь свет пламени, пляшущего на головёшках за витой чугунной решёткой, да приглушённое сияние бра над каминной полкой. При взгляде на плотно сжатые губы Гэбриэла мне снова захотелось развернуться и бежать — но, естественно, я не побежала.

Он не шагнул мне навстречу и не предложил сесть. И заговорил лишь тогда, когда лакей удалился, затворив за собой дверь.

— Мисс Лочестер. — Гэбриэл держал сцепленные руки за спиной, и голос его был холоден и отрывист. — Вы что, действительно пожаловали одна? В такой час? Пешком?

Памятуя, что молчание можно расценивать как знак согласия, я предпочла не отвечать. Лишь смотрела на него, пытаясь нащупать в себе точку равновесия, которая помогла бы мне обрести спокойствие.

Как высказать то, что я собиралась высказать, когда в его глазах крошится разноцветный лёд?

Но…

— Восхитительно. Скольким ещё монстрам и преступникам вы должны попасться, чтобы в вас наконец пробудилась хоть толика здравого смысла?

…Забавно, но этот лёд, и сарказм, и воспоминание обо всём, о чём он — да, он, пусть даже поневоле — вынудил меня думать, вновь заставили меня сердиться. А эта сердитость вытесняла и робость, и страх, возвращая мне решимость.

Прекрасный настрой для объяснения в том, в чём я собиралась объясниться.

— Ребекка, зачем вы пришли, да ещё одна? И, конечно, сбежали из дому? Если вы не в силах расстаться со своими сказочками, ищите для них другого антигероя. Теперь, когда нам обоим известна правда, я больше не намерен играть в ваши игры. Никогда не прощу себе, что поддался соблазну и позволил наше сближение, но я же и положу ему конец, если вы не можете. Так будет лучше и правильнее для нас обоих, — слова его смягчила усталость, но было уже поздно. — Я велю отвезти вас в Грейфилд, и…

— Я пришла одна, ибо вам бы вряд ли понравилось, если б я при всех сказала то, что хочу сказать, — голос мой прозвучал звонко и зло — и заставил его осечься. — Гэбриэл Форбиден… вы такой безнадёжный идиот, каких ещё не видывал свет.

Его лицо почти не изменилось, оставшись столь же неприступным, как в тот миг, когда я только вошла сюда. Однако теперь эта неприступность меня не пугала, и молчание того, кто никогда не лез за словом в карман, заставило меня испытать странное торжество.

— Вы серьёзно думали, меня испугает сам факт того, что вы убивали? Что без жалости пускали пули в лоб преступникам или обрекали их на виселицу? Что ваша жена-изменница погибла по вине одного из них, и нет, никак не вас? Вы считали себя недостойным меня из-за этого? — больше не колеблясь, я направилась вперёд, прямо к нему. — Так знайте: это невыносимо, смешно и не менее глупо, чем все мои фантазии об оборотне.

При взгляде на его холодное лицо горячность и громкость моих слов казались неуместными, но я знала, что всё делаю правильно, и не собиралась сдерживаться.

— Вы успешно очернили себя в собственных глазах, но со мной этот фокус у вас не пройдёт. И теперь, когда я знаю правду, у меня нет никаких причин сомневаться.

Я остановилась лишь тогда, когда до него остался только шаг. Застыла — вскинув голову, вздёрнув подбородок — так прямо, что, казалось, ещё немного, и ноги мои оторвутся от пола. Мне хотелось зажмуриться, ведь так было бы куда легче сказать следующие слова; однако я заставила себя держать глаза открытыми, глядя прямо на него, и лишь отчаянно впилась пальцами в собственную юбку, вонзив ногти в шёлковые складки на бёдрах.

Я знала, что это ужасно неприлично. Приличным людям полагалось объясняться туманными намёками, недомолвками и экивоками. И, естественно, я должна была дождаться его признания, но никак не наоборот.

Однако с ним я нарушала приличия уже так часто и так грубо, что это — не в счёт.

— Я люблю вас.

Это сказалось куда легче и тише, чем я ожидала. И в молчании, наступившем затем, стёршем время и остановившем часы, тикавшие на каминной полке, я увидела, как едва заметно дрогнули его светлые, будто заиндевевшие ресницы.

И только.

Казалось, моё дыхание и сердце замерли вместе с секундной стрелкой.

Если я всё же невероятным образом заблуждаюсь…

— Ребекка, уходите, — проговорил Гэбриэл под аккомпанемент часов, возобновивших свой ход с первым его словом. — Возвращайтесь домой. Вы увлеклись образом, который сами себе придумали, не более.

Несказанное, звучавшее между строк — глухостью его голоса, намёком на отзвук тоски, — говорило куда больше сказанного. Вернув мне и дыхание, и сердцебиение.

— Нет. Не уйду. — Я подалась вперёд, и мы оказались так близко, что несоприкосновение лишь придало интимности нашим необъятиям. — И мне нет никакого дела до крови на ваших руках. Мне всё равно, убей вы хоть сто тысяч убийц. Невинных — уже не хотелось бы, но и то не знаю.

Быть далеко друг от друга и то легче, чем стоять так. В одном движении от него, мучительно желая — и не смея преодолеть мизерное расстояние, куда едва бы поместилась ладонь.

— Меня останавливала только моя глупость, ведь избранницам оборотней свойственно плохо заканчивать. Но поскольку мне не грозит в одну прекрасную ночь быть съеденной собственным мужем, я могу с огромным облегчением считать, что между мной и вами нет никаких препятствий. Я люблю вас. — Сказать это снова оказалось ещё легче, чем впервые. — И знаю, что вы любите меня, и даже не пытайтесь лгать, что нет. Вы вполне на это способны, дабы снова попытаться спасти бедную невинную меня от страшного развратного себя, но я всё равно не поверю.

Его губы тронула улыбка, однако веселья в ней не было ни капли.

— Нет. Лгать я не думал. — Эта улыбка пробилась и в его голос, и в глаза, смотревшие на меня глубоко и бархатно, казавшиеся темнее обычного. — Разве такое… такое, как ты, можно не любить?

Это прозвучало просто и почти устало. В этом не было ни патетики, ни сладости, ни других вещей, которых после романов я ждала от любовного откровения.

И это — одна короткая фраза — захлестнуло меня большим теплом и восторженной нежностью, чем любая пафосная коленопреклонённая речь.

— Это не отменяет того, что тебе лучше уйти, — помолчав, сказал он.

Я не удивилась.

— Почему?

— Хотя бы потому, что достопочтенный мистер Лочестер никогда не отдаст мне твоей руки. По крайней мере, пока не захочет избавиться от своей супруги, устроив ей сердечный приступ.

— С тем, кто в совершенстве овладел искусством произвольно превращать своё сердце в ледышку, приступ приключиться не может, — уверенно ответила я. — А папа будет счастлив, если я буду счастлива. Но даже если мне придётся отречься от семьи, я отрекусь.

— Ты слишком молода, чтобы понимать всю ценность семейных уз. И всю тяжесть их разрыва. — Он покачал головой. — Ребекка, пойми наконец. Отринь романтический флёр, взгляни на вещи трезво. Я — старый циничный убийца, а ты…

— А я, как вы когда-то совершенно справедливо сказали, особа, от которой имеет полное право отвернуться любая добропорядочная девица. Выходит хорошая пара, по моему скромному мнению.

— Я делал такие вещи, о которых тебе даже слышать не пристало бы.

— Общались с продажными женщинами, имеете в виду? — делано безмятежно уточнила я, надеясь, что щёки не вспыхнут, выдавая моё смущение. — Ну, если после нашей свадьбы вы вдруг вознамеритесь возобновить знакомство с ними, я вас убью, уж извините. А былое меня не волнует.

Некоторое время он смотрел на меня. Сверху вниз, из-под полуприкрытых век.

— Я хотел её смерти. Моей жены. Тогда, когда узнал правду.

Это тоже меня не удивило. В конце концов, даже при чтении «Отелло» я, осознавая всю несправедливость сомнений ревнивого мавра, понимала его чувства; а представить, что должен был ощутить на месте Гэбриэла влюблённый мужчина, не являвшийся по натуре образчиком всепрощения, оказалось нетрудно.

— Подобные мысли вполне естественны в подобной ситуации, — до смешного умудрённо и философски откликнулась я.

— Я хотел убить её. Я представлял, как смыкаю руки на её тонкой шее и не отпускаю, пока свет в её глазах не погаснет.

И правда Отелло.

— Не убили же. — Я знала, что подобная реакция с моей стороны весьма усугубляет кару, ожидающую меня за гробовой чертой, но там меня уже и так не ждало ничего хорошего. — Она сама привела вас к этому. Вы ни в чём не виноваты.

— Действительно? Но наши желания могут услышать те, кто выше нас. И воплотить в жизнь.

Бедный, бедный Гэбриэл… неудивительно, что это до сих пор терзает тебя.

Меня бы тоже терзало.

— Вы не хотели её гибели. Не хотели, чтобы всё закончилось так. И в действительности никогда не допустили бы, чтобы она умерла. Ни она, ни малыш.

— Тем не менее я допустил. Их убили. Убили из-за меня.

— Будь вы тогда дома, вы сражались бы за их жизни до последней капли крови. Я знаю. И скажите мне, даже если б она была верна вам, если б вы не злились на неё… разве вы уступили бы тому мерзавцу? Разве её измена повлияла на ваше решение продолжить расследование?

— Нет. Нисколько. Я принял это решение, ещё не зная правды. И это тоже меня не красит. — Улыбка вернулась на его губы, и теперь она была кривой. — Я был хорошим Инквизитором, а вот супругом — не слишком.

— Я уже говорила, и повторю ещё раз. В том не было вашей вины. Вы делали то, что должны были делать. — Моя убеждённость стёрла горькую насмешку с его лица. — В какую бездну скатился бы наш мир, если бы в нём не было таких, как вы: не отступающих перед угрозами, идущих до конца, идущих на жертвы; если бы вы сдавались, там самым отдавая этот мир во власть тех, кто не гнушается убивать беременных женщин? — Я смотрела на него прямо и упрямо. — Я бы скорее сама согласилась умереть, чем оставить на свободе подобного негодяя.

В его взгляде пробилось что-то, чего я так долго добивалась, и рука, которую он до сих пор удерживал за спиной, вдруг потянулась к моей щеке… но, так и не коснувшись, замерла, и пальцы его один за другим согнулись в костяшках, словно задевая невидимые струны, так близко от моей кожи, что я почти ощущала их тепло.

— Какое искушение. — С губ его сорвался печальный смешок. — Знала бы ты, как мне хочется в это верить… как хочется верить, что ты не обманываешь ни меня, ни себя. — Он неотрывно смотрел на моё лицо, не опуская полусжатой ладони. — Ребекка, ты знаешь меня меньше месяца. Настоящий я и твоя фантазия обо мне — очень разные вещи. Ты не можешь понимать, о чём говоришь и на что идёшь.

— Хватит считать меня ребёнком! — покончив с опостылевшим напряжением несоприкосновения, я сердито перехватила его пальцы прежде, чем он снова отвёл их прочь. — Да, я юна, наивна и мало знаю жизнь! Но теперь я знаю тебя — не спрашивай откуда, просто знаю, как ты знаешь меня. Знаю, что чувствую, и знаю, чего хочу! — Я сжала его ладонь обеими руками и, повинуясь неясному, безотчётному порыву, поцеловала. Прикрыв глаза, не думая, что делаю, прижавшись губами к прохладной коже на костяшках. — Я хочу быть с тобой. Каждый день, каждый миг. Всегда.

Он не шевельнулся, даже когда я выдохнула последние слова в его руку. Ощущение, что я сжимаю в ладонях недвижные, неживые пальцы мраморной статуи, заставило меня снова посмотреть на него.

Лицо Гэбриэла обратилось маской идеальной, бесстрастной, безупречной выдержки, но в зрачках полыхал тёмный огонь.

Когда он заговорил, тихие слова звучали так, будто каждое давалось ему с трудом.

— Я старше тебя на тридцать с лишним лет. В конце концов ты наиграешься и захочешь домой. Пожалеешь о том, что сейчас рядом с тобой не прекрасный молодой лорд. Но пути назад не будет.

— Мне не нужен этот путь. И не нужен никто другой.

Ещё пару мгновений перекрестье наших взглядов окутывала тишина, полная тягучего молчания и потрескиванья огня — куда менее яркого, чем пламя в глазах, блестевших напротив моих.

— К фоморам всё.

Это он почти выплюнул. Почти шёпотом, почти обречённо.

А в следующий миг рука его вырвалась из моих пальцев, и тонкие губы с силой накрыли мои.

Они были сухими и теперь — тёплыми. Они тоже были жёсткими и тоже не спрашивали разрешения: больше нет. Но если поцелуй Тома напомнил укус, ранил, причинил боль, то в этом странным, непостижимым образом мешались безжалостность и нежность, кружа голову пьяным миндалём, заставляя зажмуриться и поддаться, разомкнув губы в ответ. Я упала бы, наверное, если б стальные руки не обхватили мою талию; и той каплей сознания, что осталась у меня, не растворившись в миндальном бездумии, я поняла, что мои пальцы — они тоже не спрашивали разрешения, даже моего, — обвивают его шею, зарываются в светлые волосы на затылке, ослабив хватку чёрной ленты, притягивая его ещё ближе, так, чтобы между нами не осталось ни дюйма. Я порывисто привстала на цыпочки, а потом ноги мои вовсе перестали касаться пола: не отстраняясь, Гэбриэл приподнял меня, точно в вальсе, и повлёк куда-то сквозь темноту перед глазами. Опустив, почти рывком вжал в стену, очутившуюся за моей спиной, — и, запечатав губы поцелуем, пил меня, долго и неспешно, заставляя почти задыхаться; а я отвечала неловко, неумело, но с жадностью, которую никогда в себе не подозревала, на которую не думала, что способна.

Всё, что я есть, всё, чем хочу стать, всё, чем могу быть… всё это — его. Хочу отдать ему всё, что имею, хочу принадлежать ему, вся, без остатка: лишь бы он не отпускал меня, лишь бы держал ещё крепче, прижимая к себе, выпивая дыхание с губ. Мне кажется, я вот-вот потеряю сознание, но он отрывается от моего рта, позволяя вдохнуть, — чтобы коснуться поцелуями волос, век, скул, щёк, словно желая покрыть меня ими целиком. Спустившись к шее, прихватывает губами кожу, делая со мной что-то невообразимое и невыразимое; и когда ладонь его скользит с талии на бедро, комкая в пальцах шёлк, задирая подол юбки, я глотаю воздух почти со всхлипом, не зная, почему не могу и не хочу его останавливать, не зная, что со мной происходит, не зная, как назвать то, что я чувствую, и почему мне так… так…

Он оторвался от меня резко, будто кто-то его окликнул. Дыша глубоко и мерно, обнял за плечи, вынудив опустить руки. Прижал к груди, и я ощутила дрожь его пальцев — ту же, что била меня.

— Подожди здесь, — едва слышно произнёс Гэбриэл, заставив меня взметнуть ресницы вверх. — Я велю заложить экипаж, тебя отвезут домой. — Приникнув губами к моим волосам, медленно выдохнул, и ладони его перестали дрожать. — Завтра вечером я приеду в Грейфилд просить твоей руки.

— Отвезут домой? — я не сумела скрыть разочарование в голосе: и тем, что он выдворяет меня так скоро, и тем — к моему стыду, — что прекратил целовать. — Сейчас?

— Да, сейчас. Ты ведь не собиралась уходить оттуда насовсем?

— Нет. — Я скосила глаза на окно. Мы стояли рядом с камином, и сквозь щель в задёрнутых гардинах проглядывал чёрный бархат сгустившейся ночи. — Но я могла бы остаться до утра, — неуверенно выговорила я, отчаянно не желая его отпускать. Не теперь, когда мне так тепло в его объятиях, когда между нами больше нет глупых надуманных преград. — Не до самого утра, мне надо вернуться, пока дома все спят… просто дождаться, когда станет хоть капельку светлее.

Ответом мне был тихий смешок.

— Твоя невинная наивность меня с ума сведёт. — Я не видела его губ, но слышала его усмешку. — Нет, Ребекка, ты не останешься до утра. Потому что я не эталон безгрешности, а ты не эталон бесчувственности. И если ты проведёшь эту ночь под моим кровом, полагаю, она пройдёт весьма приятно для нас обоих, после чего твоё возвращение в Грейфилд уже не будет иметь никакого смысла, а мистеру Лочестеру и правда не останется ничего, кроме как позволить нам пожениться. Однако я хочу хотя бы попытаться уладить всё честно, не пороча с ходу ещё и твоё имя.

Я к ужасу своему поняла, что изложенный им план не вызывает во мне особого отторжения. И часть меня отнюдь не страдает от перспективы не вернуться домой, зато радостно одобряет перспективу отныне больше с ним не расставаться.

Но поскольку это было слишком непристойно даже для меня, давно забывшей о пристойности, я неохотно кивнула, запрятав эти мысли и чувства как можно дальше.

— Завтра я попрошу твоей руки, — повторил Гэбриэл. — У тебя будет целый день, чтобы набраться смелости и объявить о расторжении вашей помолвки с лордом Томасом. Но когда после этого заявлюсь я… мне откажут, ручаюсь, а без благословения твоих родителей, как ты помнишь, нас не поженят. — Он легонько, едва ощутимо погладил меня по волосам. — Готова будешь снова бежать из дома?

— Бежать?..

— В Гретна-Грин. — Он хмыкнул, и в этом читалось что-то одновременно снисходительное и мальчишеское. — Любительница романов должна знать, зачем туда стремятся все несчастные влюблённые, чья страсть не встретила особого одобрения со стороны их почтенных семейств.

Конечно, я знала. Гретна-Грин был первым поселением на пути из Ландэна в Шотландию, расположенным по ту сторону границы. И поскольку в Шотландии для бракосочетания не требуется разрешение родных, там мы сможем пожениться без проблем и вопросов.

Я вспомнила другое видение из шара баньши: незнакомый храм, незнакомый жрец, соединяющий золотым шнуром наши руки, мои и Гэбриэла… и, ещё отчётливее осознав, куда ведёт дорога, которую я выбираю, улыбнулась.

— Только не в Гретна-Грин. После всех этих романов это так банально, — уверенно сказала я, не желая снова выглядеть романтичной дурочкой, вознамерившейся воплотить в жизнь одну из любимых книжных историй. Любой другой шотландский город тоже подойдёт, верно?

Он усмехнулся, и я поняла: он прекрасно угадал ход моих мыслей, и это его позабавило, хоть и вызвало одобрение.

— Как пожелаешь. — Чуть отстранившись, Гэбриэл взял моё лицо в свои ладони, чтобы пристально заглянуть мне в глаза. — Всё ещё уверена?

— Да. Я пойду за тобой куда угодно. — Вспомнив о том, как мой побег скажется на репутации нашего семейства, я ощутила себя неуютно, но, конечно, это не могло ничего изменить. — Бланш уже почти замужем, Джон от неё не откажется, и мой побег её не погубит, — добавила я, оправдываясь перед самой собой.

— Тебе придётся проститься с прежней жизнью. Возможно, навсегда. И вряд ли нас обоих после такого допустят в приличное общество.

— Пусть. Мне не нужно это общество. Не нужно ничьё общество, кроме твоего. — Я накрыла одну его ладонь своей, плотнее прижав к щеке шёлковую прохладу сухих тонких пальцев. — Лучше покажи мне всё, о чём ты мне рассказывал, и все страны, в которых побывал сам.

Он только улыбнулся. Улыбкой, которая казалась ему несвойственной: тёплой, без капли сарказма, разом омолодившей его лицо.

Коснулся губами моих припухших губ, на сей раз — легко, бережно, сразу отстранившись.

— Жди здесь, — отпустив меня, коротко велел Гэбриэл.

И, развернувшись, вышел так стремительно, словно боялся, что, если пойдёт медленнее — повернёт назад.

Отстраниться от стены получилось не без труда. Я кое-как добрела до кресла и упала в него, внезапно обнаружив, что осталась совершенно без сил. Пытаясь поверить в то, что всё это не сон, коснулась пальцами губ, чуточку онемевших, растянувшихся в довольной улыбке: должно быть, в этот миг я походила на кошку, вылакавшую полный бидон сливок.

Нет. Это реально. Всё, что было, — реально. И всё, что будет, — тоже.

От осознания этого мне сделалось так хорошо, что невесть почему захотелось плакать.

В прикрытую дверь почти беззвучно проскользнул Лорд. Белой тенью приблизившись к камину, волк разлёгся у моих ног, положив морду на лапы, и блаженно прикрыл глаза, когда я погладила его за ухом. Гэбриэл не возвращался, но меня это не тревожило.

День. Потерпеть всего день, всего один день. Если отец даст согласие, конечно, придётся подождать ещё, но я попрошу не затягивать со свадьбой… хотя нет, Гэбриэл прав. Мама не примет моего отказа Тому. Она сделает всё, чтобы я пошла к алтарю именно с ним, в положенный день, до которого остаётся совсем немного, и слышать не захочет о браке с Гэбриэлом. А у папы не хватит сил пойти против неё.

Что ж, когда отец увидит, как я счастлива, он поймёт и простит. Обязательно. А пока нам с Гэбриэлом действительно лучше не оставаться один на один, чтобы я больше не чувствовала того, что теперь, когда к мыслям медленно возвращалась трезвость, заставляло меня стыдиться.

То, что мне отчаянно хотелось почувствовать это снова, лишь добавляло поводов для стыда.

Когда Гэбриэл вернулся, я сонно смотрела на пламя в камине, не зная, что больше меня убаюкало: волчье тепло у моих ног, медитативный танец огня или усталость, откатом нахлынувшая после всего пережитого.

— Идём. — Он подал мне руку. — Экипаж подан.

Я без лишних слов поднялась на ноги.

То, как чинно мы шли, пока он выводил меня на крыльцо Хепберн-парка и помогал спуститься — мы едва касались друг друга, точно боясь обжечься, — было даже забавно.

— Ты не поедешь со мной? — всё же жалобно спросила я, когда Гэбриэл распахнул лакированную чёрную дверцу. — Не проводишь?

— Нет. Не провожу. — Его губы дрогнули, а в глазах заплясала насмешка, точно он знал и предвкушал, какое впечатление произведут на меня его следующие слова: — Даже у моего терпения есть предел, и сейчас, когда ты уже почти моя, чем дольше мы наедине, тем ближе я к нему подхожу.

Я смущённо потупилась. Приняв его помощь, безропотно забралась в экипаж, кое-как устроившись на мягком сидении.

— Я предупредил кучера, чтобы он остановился на подъезде к Грейфилду. Полагаю, это позволит тебе вернуться домой незамеченной. — Прежде чем захлопнуть дверцу, Гэбриэл коротко коснулся на прощание моей щеки. — До завтра, Ребекка… моя Ребекка.

Удержавшись от жгучего желания вылезти из дурацкого экипажа, который сейчас увезёт меня от него, и кинуться ему на шею, попросив никуда меня не отпускать — а лучше отнести в дом и поцеловать ещё, — я откинулась на спинку прежде, чем кони тронулись с места. Прикрыв глаза, вслушалась в цокот копыт.

«Моя Ребекка»…

Да, Гэбриэл Форбиден, корсар, Инквизитор и несостоявшийся оборотень. Твоя.

Как и ты — мой.

* * *

То, что Рэйчел не спит, я поняла ещё на улице. По свече, горевшей в её окне. И когда я бесшумно прокралась в её комнату, она сидела в кресле с книгой в руках, встречая меня напряжённым взглядом.

Конечно же, мой кошачий вид от неё не укрылся.

— Вижу, всё прошло благополучно, — констатировала подруга, хмуро наблюдая, как я забираю ключ с тумбочки подле её кровати.

— Вполне, — даже не думая придать себе менее довольный и более благопристойный вид, подтвердила я. — Меня искали?

— Твой отец стучал, насколько я слышала. Попробовал из-за двери убедить тебя, что хочет как лучше. Не дождавшись ответа, расстроился и ушёл.

Бедный папа. Сколько хлопот и расстройств я уже ему доставила и сколько ещё планирую.

Почему этот мир устроен так, что своё счастье до обидного часто приходится покупать несчастьем других?

— Ожидаемо. — Я приблизилась к ней. — Спасибо, что помогла.

Рэйчел захлопнула книгу, и то, с каким равнодушием она это сделала, ясно дало мне понять: все эти часы мысли её были вовсе не о читаемом.

— Я потворствую распутству, и благодарить меня не за что, — буркнула она. — Пусть только попробует после этого на тебе не жениться, снова сделав из нас обеих честных женщин. Сама вызову его на дуэль.

В ответ на это рассмеялись мы обе, и, опустившись на колени перед креслом, я крепко обняла единственного человека из прошлого, который точно останется на моей стороне, когда я объявлю о выборе своего будущего.

— Рэйчел, ты лучший друг, которого только можно пожелать.

Она откликнулась тяжёлым вздохом — и обняла в ответ.

— Иди спать, романтическая героиня. — Отстранив меня, подруга воззрилась на моё лицо так строго, что мимолётно напомнила отца. — И слышать не желаю, что там между вами двумя было, но я жду его визита к мистеру Лочестеру.

— Он приедет завтра. Вечером. А днём я скажу родителям о разрыве помолвки. — Я поднялась на ноги, сжимая в кулаке ключ, чувствуя, как прохладный металл греется теплом, горевшим в моей душе, наполняя всё тело. — Ты меня поддержишь?

— Чем смогу.

Кивнув — большего, чем этот простой ответ, мне и не требовалось, — я двинулась к выходу из комнаты. Торопливо отперев дверь, снова закрыла её с той стороны. Кое-как распутав узел «верёвки», которую Рэйчел оставила на кровати, принялась застилать постель.

Завтра будет тяжёлый день. И, если всё завершится так, как я думаю, ночь тоже. Потому что мне снова придётся бежать из собственного дома, и на сей раз — навсегда. Но какую бы отповедь и какой бы скандал мне ни устроили, никто не в силах мне помешать. Никто и ничто.

И, откинув усталую голову на подушку, закрывая глаза, ощущая, как вспыхивают жаром щёки при воспоминаниях о том, что было в Хепберн-парке так недавно, я лишь твёрже, чем до своего побега, была уверена: в этом мире не найдётся причины, что способна меня остановить.

Глава двадцать первая,

в которой Ребекке открывается единственная в мире причина

Утром меня разбудил стук в дверь.

— Ребекка, хватит вести себя как ребёнок, — грозно возвестил отец, пока я жмурилась, возвращаясь из сна в действительность. — Я жду тебя к завтраку, и на сей раз не я один. Не спустишься — пришлю другого парламентёра, но я искренне надеюсь, что ты не заставишь Тома уговаривать свою невесту выйти из добровольного заточения и поесть, как маленькую.

Я медленно села в постели. Осознала, где я, вспомнила вчерашние события — и всю сонливость с меня как рукой сняло.

Том? Том здесь?..

Мне вдруг захотелось выругаться — но, конечно, я сдержалась. Пусть сам Гэбриэл часто поминает фоморов, боюсь, даже он не одобрит, если его невеста последует его примеру.

Во всяком случае, я уже искренне считала себя его невестой.

М-да. Более неудачного момента для своего возвращения Том выбрать не мог. Хотя, может, оно и к лучшему? Скажу всё и ему, и родителям прямо сейчас, за столом. К чему тянуть? Разве что сперва всё же поем: после вчерашней голодовки у меня разыгрался зверский аппетит, а когда я оглашу свою маленькую новость, мне явно станет не до еды.

Решившись на это, я умылась и, дёрнув за шнурок подле кровати, чтобы позвать Нэнси, отперла дверь. Позволив горничной привести себя в приличный вид, собрала в кулак всё мужество, которое только может быть у девушки, и принялась спускаться вниз. Но у подножия лестницы меня ожидал сюрприз в виде тонкой высокой фигуры, до боли знакомой, взволнованно прохаживавшейся туда-сюда у нижней ступеньки.

Услышав мои шаги, Том обернулся и замер; и, когда я увидела, как при виде меня засияли его глаза, у меня защемило сердце.

— Ребекка!

Он подлетел ко мне и, подхватив прямо со ступеньки, закружил, спуская вниз. Как умудрился при этом не упасть со мной на руках, осталось для меня загадкой. Впрочем, выражение моего лица — он вглядывался в него с такой жадностью, с какой, должно быть, странник в пустыне вглядывается в оазис на горизонте, — явно остудило и его восторг, и его пыл.

— Ох, прости. Что я себе позволяю. — Смутившись, Том бережно поставил меня на пол. — Прости, не удержался, чтобы не встретить тебя тут. Всё же увидеть тебя спустя столько времени… а при посторонних, за столом…

Смутившись вконец, он замолчал, пытливо всматриваясь в мои глаза, — но я отвела взгляд.

— Значит, ты вернулся, — бесцветным голосом произнесла я.

— Приехал сразу, как только смог. Привёз твоё платье и ворох новостей про нашего таинственного соседа. Да, ты знаешь, что он бывший Инквизитор, — мне поведали о вашем с Рэйчел ночном приключении, но… впрочем, я лучше расскажу это сразу всем, чтобы не пересказывать дважды. — Кажется, Том взял себя в руки и, решив не обращать внимания на мою холодность, подхватил меня под локоток. — Пойдём, все уже собрались.

Я позволила повести себя вперёд скорее машинально, мучительно думая, что же мне делать.

Этот его приезд, спутавший мне все карты!.. Конечно, я понимала, что мне всё равно придётся поговорить с ним, так или иначе; но не прямо сейчас, не когда я приготовилась к конфронтации с родителями, и с ними одними!

— Не буду читать тебе нотации, — продолжил Том, пока мы шли к столовой, и на лицо его легла тень, — но я не позволю тебе больше встревать в такие истории.

— Что, возьмёшь пример с моего отца и после свадьбы запрёшь меня в Энигмейле? — колко заметила я, надеясь ожесточить своё сердце перед предстоящим объяснением.

Лицо Тома вмиг помрачнело ещё больше.

— Я не собираюсь нигде тебя запирать. И ни в чём ограничивать. Я хочу быть тебе опорой, а не клеткой. — Замерев и вынудив замереть меня, он устремил пристальный взгляд на моё лицо, говоря так тихо, что никто, кроме меня, не смог бы его расслышать: — Если б ты погибла… я бы никогда себе этого не простил.

Я опустила глаза.

Не могу смотреть на него. И не должна. Иначе это беспокойство за меня, эта нежность и эта странная тоска, сквозившая в его взгляде, окончательно лишат меня решимости для каких-либо разговоров.

— Тебе не за что было бы себя винить. Только меня и мою глупость, — небрежно заметила я. Зная, что его ранят мои слова, рассчитывая на это — и одновременно безумно злясь на себя. — Даже если б ты не уехал в Ландэн, я бы, конечно, не стала звать тебя на нашу ночную прогулку. Ты в любом случае ничем бы мне не помог.

Он помолчал. Шагнув вперёд, продолжил путь к столовой.

— В любом случае это, знаешь ли, положительно нечестно, — абсолютно проигнорировав моё замечание, произнёс Том тоном, который явно был наигранно беззаботным, — становиться охотником на вампиров в одиночку, когда мы мечтали об этом вместе.

Я поневоле вновь вспомнила те времена, когда мы, начитавшись сказок, фехтовали деревянными палками вместо мечей, воображая себя то пиратами и разбойниками, то, напротив, стражами или Охотниками. Невинные игры, невинная дружба, невинный восторг…

— Они совсем не такие, как в сказках. Вампиры, — проговорила я, с тревогой чувствуя, что с каждой минутой смягчаюсь всё больше. — Да и охотники на них — тоже.

— Знаю. Жизнь и сказки… это очень разные вещи. Пусть даже нечто общее у них всё-таки есть.

— Что же, к примеру?

Том печально усмехнулся.

— Любовь, которой под силу победить всё.

Ответ, с которым я вроде готова была согласиться, поставил меня в тупик. Тем, что в моей жизни чьей-то любви всё же суждено проиграть. И, загнанная в этот тупик, даже за столом я сидела абсолютно молча, пока Том рассказывал моему семейству историю жизни Гэбриэла. Конечно, без подробностей, о которых мог поведать лишь сам Гэбриэл, — но рассказ вышел весьма точным, включив в себя и гибель его жены, и историю с судом и увольнением… вот только герой этого рассказа выглядел совсем иначе, нежели в той печальной повести, что слышала я. Сперва выскочкой из среднего класса, деньгами купившим себе красавицу-аристократку, томившуюся в его доме, как в темнице; затем мужем, который между женой и работой выбрал работу, после чего удачно избавился от опозорившей его супруги, решившей развеять свою тоску в чужих объятиях; а следом карьеристом, на пути к креслу Великого Инквизитора не останавливавшимся ни перед чем, но в конце концов всё же неосторожно поддавшимся своей жадности.

Закономерно. Нет, Том не пытался очернить потенциального соперника в моих глазах. Подобная низость не в его характере. Однако Чейнзам ведь поведали «официальную версию», и это наверняка сделал кто-то из аристократии — а со стороны высокомерных светских снобов всё и правда выглядело именно так. И теперь Том просто пересказывал ту единственную версию событий, которую знал сам.

Я слушала это с неким отстранённым и брезгливым любопытством, избегая взгляда друга, зато время от времени встречаясь глазами с Рэйчел: та сидела с непроницаемым видом, однако на меня смотрела с тревогой.

Ещё бы понять, чего она больше опасается — моей предстоящей речи или моей возможной реакции на речь Тома.

— …И вот наконец, всё же обогатившись, он осел в Хепберн-парке, — угрюмо закончил Том, в очередной раз безуспешно попытавшись перехватить мой взгляд.

— Никогда мне не понять этих буржуа, — пожала плечиками Бланш, явно разочарованная и огорчённая услышанным. — Думают только о деньгах, и этих денег им всегда мало! У мистера Форбидена ведь и так всё было… ну, кроме семьи, но она как раз явно была ему ни к чему. Так зачем ему понадобилось ещё больше денег? Зачем он решил так рисковать, выкрадывая эти артефакты?

Держа руки на коленях, я сжала кулаки.

Молчи, Ребекка. Молчи.

— Радость моя, не сравнивай жалованье Инквизитора с деньгами, что он мог бы выручить, продав подобные ценности, — снисходительно заметила матушка. Устремила осуждающий взгляд на отца. — И ты позволял вору сидеть с нами за одним столом и спать с нами под одной крышей!

— Этот «вор», Маргарет, дважды спас нашу дочь. Если для тебя это не оправдывает все его мифические прегрешения по отношению к другим, то для меня — вполне, — прохладно напомнил отец, заставив гневные слова «а я намереваюсь в скором времени спать с ним под его крышей» замереть на моих губах. — И я вполне допускаю мысль, что мистера Форбидена действительно оклеветали. Согласись, если б такой блестящий специалист, как он, расследовавший преступления других, и правда захотел бы что-то украсть…

— Дыма без огня не бывает.

Глубоко дыша, я поднялась с места.

Подобный порыв ни к чему хорошему не приведёт. И сперва я обязана сказать о своём решении Тому. Объяснить, смягчить удар, насколько можно… предотвратить возможные последствия этого удара.

Да, это будет куда проще — и слишком жестоко, если он узнает обо всём так.

— Я наелась, — придав себе настолько хладнокровный и чопорный вид, насколько это в принципе было возможно, произнесла я. — Матушка, отец… если позволите, мне хотелось бы поговорить с Томом наедине.

Кажется, в этот миг на меня напряжённо воззрились все присутствующие, кроме разве что Бланш, как всегда ничего не понявшей, лукаво захихикавшей в ладошку.

— Разумеется. В конце концов, вы так давно не виделись, — опомнился отец, предупредив возражения матушки. Натянуто улыбнулся. — Молодость, молодость.

— Благодарю. — Не обращая никакого внимания на мамин угрожающий прищур, я стремительно отвернулась. — Том, жду тебя в библиотеке.

И устремилась к дверям мимо длинного стола, на миг встретившись взглядом со своим отражением. Оно было бледно, зато глаза горели каким-то мрачным огнём, пока я проходила мимо зеркала над камином.

Может, это выдавало во мне крайне жестокосердную особу, но всё обожание со стороны Тома не заставило меня усомниться в моём выборе. Зато заставило усомниться, хватит ли у меня духу на личное объяснение и не лучше ли просто взять да и сбежать из дома — прямо сейчас, днём, ещё до визита Гэбриэла, оставив вместо себя два письма: одно Тому, другое родителям. Потому что я была готова ударить этим объяснением последних, однако предстоящий разговор с отвергнутым женихом вызывал у меня чувство, словно я собираюсь вивисектировать щенка. Однако это будет слишком малодушно с моей стороны — просто взять и исчезнуть… Пусть молчаливый побег сильно облегчил бы мне уход, это окажется трусливым и даже низким поступком. Не говоря уже о том, что лишь беседа с Томом позволит мне убедиться, прав ли был лорд Чейнз, и предотвратить теоретические глупости, на которые толкнёт его сына мой отказ.

Оказавшись в библиотеке, я прошла мимо кресел у камина. Оглядела книжные корешки, золотившиеся тиснением на полках. Воспоминания о героях, живших на страницах вокруг меня, немного успокаивали: им-то приходилось проходить через куда более страшные испытания, чем какой-то там разговор.

Хватит, Ребекка. Ты всегда готова была брать на себя ответственность за свои поступки. Даже маленькой девочкой ты не пыталась прятать осколки разбитой вазы или скрыть, что безнадёжно испортила очередное платье — прекрасно зная, что за это устроит тебе мать. Ты никогда не убегала от наказаний, не побежишь и теперь.

Встав посреди комнаты, переплетя пальцы опущенных рук, я стала ждать.

Том не заставил ожидание затянуться. Он вошёл совсем скоро. Не дожидаясь моей подсказки, аккуратно прикрыл дверь; и то, как медленно он приближался, то, как он смотрел, ясно дало понять: он подозревает, о чём пойдёт разговор.

— О чём ты хотела поговорить? — не оттягивая момент собственной казни, спросил Том, остановившись на расстоянии вытянутой руки.

Я невольно опустила глаза, разглядывая цветочный узор на ковре.

Забавно. Взгляд Гэбриэла, обжигавший льдом, я вчера выдержать сумела, а вот его — тоскливый, затравленный — нет.

— Том, я… я не смогу стать твоей женой.

Я почти ненавидела себя в этот момент. За то, что так и не смогла поднять взгляд, за эту запинку, за голос, изменивший мне, промямливший эту фразу вместо того, чтобы прозвучать твёрдо. За саму фразу, неизбежно обрекавшую на горе того, к кому она обращена.

Я ожидала вопросов, уговоров, слёз, вспышки ярости… однако ответом мне было молчание. Столь долгое и беззвучное, что я осторожно подняла взгляд, желая убедиться, что мой собеседник ещё здесь.

Том отвернулся прежде, чем я смогла увидеть его лицо. Подошёл к окну, оставив мне провожать взглядом его спину.

— Значит, всё же «нет». — Скрестив руки на груди, он застыл, словно глядя на деревья в саду. — Полагаю, ты хорошо это обдумала.

Он говорил тихо и размеренно. Совсем не так и совсем не то, к чему я готовилась.

— Да, — сбитая с толку тем, что не встречаю сопротивления, негромко и коротко подтвердила я.

— И отныне никакой надежды на иное решение у меня нет.

— Нет.

Я напряжённо следила за его спиной, всё ещё ожидая подвоха. Крика, обиды, угроз, чего угодно. Но Том молчал; лишь в одно мгновение плечи его странно дрогнули, вызвав у меня почти физическую боль.

Когда он вновь повернулся ко мне, лицо его было спокойным.

— Я напишу твоим родителям через пару дней. Скажу, что отец нашёл для меня более подходящую партию и велел разорвать помолвку. — Том вновь подошёл ко мне: что движения, что интонация казались неживыми, точно принадлежали марионетке. — Они ни в чём не смогут тебя обвинить.

Он не сводил взгляда с моего лица. И смотрел так, словно готовился писать картину. Запоминая каждую чёрточку.

Прощаясь.

— Том, я…

— Не нужно. — Он прижал указательный палец к моим губам, прерывая все мои попытки оправдаться, и я ощутила, насколько холодны сделались его руки. — Не объясняй. Я же говорил, достаточно будет одного твоего «нет». — Опустил ладонь, оставив меня растерянно глядеть на него, и прикрыл глаза, зелень которых безжизненно выцвела. — Будь счастлива.

Склонившись ко мне, Том легко дотронулся губами до моего лба: в этом жесте, как и в бесстрастности его голоса, читалась такая обречённость, что мне вдруг захотелось кричать. И, пока он отворачивался, чтобы уйти, в моей памяти непрошеным вкрадчивым хором звучали чужие голоса.

…«предпочитают смерть жизни без любимой»…

…«приготовься к потерям»…

…«как вы одним неосторожным словом убили своего друга»…

…«у твоего счастья тоже есть своя цена»…

…«значит, ты осталась бы с тем, кто не сможет без тебя жить?»

Я смотрела, как Том идёт к двери, пока голоса — баньши, Тома, лорда Чейнза — назойливым шёпотом сплетались в моей голове. В один миг сделав всё кристально ясным.

Том — вот моя цена. Его жизнь. Боль, которую я испытаю, муки моей совести. Ведь он действительно любит меня слишком сильно. Даже для того, чтобы пытаться удержать.

Из этой комнаты он уйдёт на смерть.

…«ты захочешь спасти того, кто тебе дорог»…

Я смотрела, как Том идёт к двери, и секунды перетекали в прошлое густой карамелью.

Я не знала, что тому виной — визит к баньши, приоткрывший мне тайны того, что лежит за гранью, или моё болезненное воображение, — но на мгновенье я увидела это. Перепутье, на котором оказалась, дороги, одну из которых мне предстояло выбрать. Они убегали за горизонт радужными лентами, сотканными из череды дней и бесконечных выборов, сложенными из глав моей жизни.

Я не могла видеть то, что ждёт меня в конце каждой, но откуда-то знала, что будет в начале.

Дать Тому уйти. Принять то, что он так великодушно дарит мне своим уходом. Вычеркнуть из жизни мальчика, бывшего моим другом, перелистнуть, как прочитанную страницу, — и всё окажется до смешного просто. Побег, маленький храм в Шотландии, свадьба — всё, как я хотела. И счастье с Гэбриэлом… омрачённое лишь болью известия, что Тома больше нет. Человека, с которым у нас когда-то были одни печали и радости на двоих, нет — из-за меня.

Остановить его. Попытаться спасти, удержать от отчаянного глупого шага — и… и что? Неизвестно.

Я знала лишь одно: там, на другом пути, просто не будет.

…«однако плата за это будет слишком велика»…

Я смотрела, как Том идёт к двери, и отчаянно пыталась убедить себя, что это ерунда. Что слова баньши не имеют к нему никакого отношения, что все мои мысли — слепые догадки, наверняка ошибочные.

А даже если правдивые, лучшего расклада и пожелать нельзя.

Радуйся, глупенькая. Какое тебе дело до того, кого ты отвергла? Ваше общее будущее перечеркнул ось в тот миг, когда ты увидела Гэбриэла на крыльце Грейфилда. Ваши дороги начали расходиться и того раньше. В этой истории ты не можешь осчастливить всех; у Тома теперь свой путь, и неважно, куда он его приведёт. Живи для себя, не для других. Твоё счастье важнее чужих несчастий, какими бы они ни были, и это счастье окупает любую боль, через которую тебе придётся переступить. И твою, и чужую.

В конце концов, муки утраты, как и муки совести, рано или поздно утихнут.

Я смотрела, как Том подходит к двери, и отчаяннее, чем когда-либо, хотела родиться абсолютной эгоисткой.

…Да только мне было дело. И я за него отвечала: за мальчика, которого так неосторожно привязала к себе, которому так неосторожно дала надежду, что всё же могу его выбрать. За него, и за то чувство, что поселила в его сердце, и за это самое сердце. Мне пришлось его разбить, но я не позволю ему остановиться.

Я уже подалась вперёд, когда голос баньши вновь зазвучал в моих ушах.

«Не делай этого. Ты его не спасёшь».

Слова послышались так отчётливо, точно мисс Туэ шепнула мне их на ухо. Они отдались в сознании тревожным колокольчиком, предостерегая, удерживая…

И утихли, когда я побежала следом за тем, кого не должна была пытаться спасти.

Да какое мне дело до предсказаний? Разве несколько чужих слов могут вынудить меня просто взять и отпустить друга на смерть? Никто не смеет выбирать наше будущее за нас, никто; ни за меня, ни за Тома! А я не дам ему умереть. Ни за что, не сейчас, не так глупо.

Из-за какой-то девчонки, в конце концов!..

Я подбежала к двери ровно в тот момент, когда Том потянулся к медной ручке. Загородив её собой, прижалась спиной к тёмному дереву, преградив ему путь, заставив в смятении отдёрнуть руку и замереть.

— Ребекка, что ты делаешь?

Он говорил так глухо, что его слова казались эхом чужих слов. Глаза, двигавшиеся и блестевшие, были глазами мертвеца.

Ничего, я найду слова, которые заставят его ожить. Обязана найти.

— Не позволяю тебе уйти туда, куда ты идёшь. С таким видом люди отправляются на эшафот, но никак не навстречу светлому будущему, — твёрдость и горячность моего голоса оказались для меня приятным удивлением. — Том, я люблю тебя как брата, ты же знаешь. И то, что я не гожусь тебе в жёны, не делает чести мне — не тебе. — Я решительно взяла его ледяные руки в свои; безвольные пальцы, оказавшиеся в моих ладонях, будто принадлежали тряпичной кукле. — Том, послушай… ты молод, богат и хорош собой. Ты нежен и добр, твоя жизнь только начинается. Оглянись вокруг, и ты с лёгкостью найдёшь девушку, которая будет тебе куда лучшей парой, чем когда-либо сумею стать я.

Он высвободился из моей кошачьей хватки бережно, но непреклонно. Отступил на шаг, помешав мне вновь перехватить его пальцы.

— Ребекка, выпусти меня.

Том сказал это очень, очень ровно, и я лишь мотнула головой:

— Нет.

— Дай. Мне. Уйти.

Я упрямо вздёрнула подбородок.

— Я выпущу тебя только тогда, когда ты поклянёшься, что не наделаешь глупостей. К примеру, не решишь поиграть в Вертера и свести счёты с жизнью.

Сквозь бесстрастие на его лице пробилось изумление, и я поняла: он никак не ожидал от меня ни подобных догадок, ни подобной проницательности.

Благодарю, лорд Чейнз. Без вас это и правда вряд ли пришло бы мне в голову.

Я-то склонна была считать Тома слишком умным для подобных решений.

— Клянёшься? — настойчиво спросила я.

— Что за ерунда. — Он попытался улыбнуться, но улыбка вышла похожей на гримасу. — Ты считаешь меня способным на такое? Обернуть собственную жизнь сентиментальной трагедией?

— Считаю, — без колебаний подтвердила я. — Если хочешь меня разуверить — клянись.

Его улыбка выцвела, и Том отвёл глаза.

— Клянусь.

Мёртвый голос отнюдь меня не убедил.

— Клянёшься моей жизнью?

Он не ответил, по-прежнему глядя в сторону.

— Том, обещай мне!

— Ребекка, отойди от двери, — проговорил он сквозь зубы. — Я не хочу причинить тебе боль.

— И не подумаю.

Он схватил меня за плечи, пытаясь убрать с дороги, — и мои пальцы вцепились в дверной косяк, а туфли упёрлись в пол, не позволяя переместить меня ни на дюйм. На миг предплечья сжало так, что я едва удержалась от вскрика, но в следующее мгновение Том опустил руки.

— Отойди.

— Никуда я не отойду, пока ты не убедишь меня, что будешь жить дальше.

На его юном лице, исказив аристократичные черты, отразилось такое страдание, что на миг оно показалось мне бесконечно старым — старше отцовского, старше Гэбриэла, — и упорство, с которым Том хранил молчание, захлестнуло меня отчаянной яростью.

— Почему? Ответь, почему? Почему ты думаешь, что не сможешь без меня жить?! Дурак! — я подалась вперёд, почти срываясь на крик. — Что есть во мне такого, чего ты не сможешь найти ни в ком другом?

Тихий, какой-то безумный смешок, сорвавшийся с его уст, испугал и пронял меня больше, чем если б он закричал.

— Не заставляй меня, Ребекка. Пожалуйста. — Том наконец посмотрел на меня, и в глазах его, засверкавших лихорадочным блеском, читалась мольба. — Сейчас я не могу лгать тебе так, чтобы ты поверила. Не могу сказать правду. Не могу дать клятвы, которую ты просишь, ибо верю в силу клятв. Ты приняла решение не связывать наши жизни, так не мучай больше ни себя, ни меня. Что отныне будет со мной — не твоя забота. — Он снова взял меня за плечи, на сей раз мягко. — Ты не будешь долго горевать. Я выбираю путь слабых, а ты не любишь тех, кто слаб. Забудь меня. Всё равно это единственное, чего я достоин.

Мой злой взгляд скользнул по мягким кудрям, крупными завитками обрамлявшим его бледный лоб — тёмным, почти чёрным… и фантастическая, внезапная, дикая мысль заставила меня оцепенеть.

«Это единственное, чего я достоин»…

Чёрный волк под моим окном. Полнолуние, этим утром подошедшее к концу. Эта странная задержка, когда Том уехал из Ландэна уже давно.

…«приехал сразу, как только смог»…

Кролики, разодранные в ночь, когда Том вернулся из столицы. После того как я ускользнула от ответа на его предложение, оставив его мучиться неизвестностью.

Элиот, убитый нечистью в ночь, когда они с отцом спали под нашей крышей. После того поцелуя в саду, когда я убежала, оставив его терзаться сожалением и раскаянием.

…«если б ты погибла, я бы никогда себе этого не простил»…

Моя исцарапанная дверь… и проливной дождь, который той ночью промочил бы любого бист вилаха до нитки. И тот не смог бы пробраться в дом с улицы, не оставив за собой след из влаги и грязи.

Которого не было.

…«любовь, которой под силу победить всё»…

Странное стремление графа Кэрноу жить в глуши, странный взгляд при виде будущей невестки, и при этом — странная настойчивость на мезальянсе, которым станет брак его единственного сына и вздорной девицы из провинции…

Боги, и почему я поняла это только сейчас? Почему когда-то отмахнулась от этой догадки с такой лёгкостью, почему стремилась подогнать все факты под сказку, которую сама придумала?

— Том, — когда я заговорила, я едва узнала собственный голос. — Скажи мне, прошу… умоляю. — Мне пришлось сглотнуть, чтобы хоть как-то смягчить пересохшее горло. — Почему тебе так нужно, чтобы я стала твоей женой? И тебе, и твоему отцу?

Конечно, эта мысль была лишь мыслью. Безумной теорией, скреплявшей все факты воедино не крепче, чем пара булавок — старую разодранную ветошь. Не говоря уже о том, что для этого мне пришлось снова вспомнить о глупых сказках.

Но это единственное, что могло бы объяснить всё.

Том держал меня за плечи, и взгляд его был одновременно гневным и беспомощным.

— Так отец говорил с тобой? А ведь я просил его не вмешиваться. — Губы друга тронула болезненная усмешка: словно их исказило кривое зеркало. — Ты тоже думала, как это странно… то, что родители всегда знают, что для нас лучше? Все они когда-то тоже были детьми и тоже страдали оттого, что с их желаниями никто не считается. Но потом они вырастают и забывают об этом, чтобы снова и снова, раз за разом замыкать проклятый круг.

— Не уходи от темы. О твоём гениальном самоубийственном плане я догадалась бы и без лорда Чейнза. — Я не могла быть уверенной, что не лгу, однако сейчас это явно было не самым важным. — Есть причина. Помимо той, что ты меня любишь. Я знаю. Я чувствую. Скажи мне, пожалуйста, — то, как тихо прозвучали эти слова, не умаляло их настойчивости. — Я имею право знать, почему мой друг собрался умирать.

Он покачал головой, но по тому, как Том смотрел на меня, я поняла: он знает. Знает, что я знаю или подозреваю, и упорствовать уже нет никакого смысла, — потому что, заподозрив правду, я докопаюсь до неё, так или иначе. И всё равно хочет уйти.

Насколько всё было бы проще, если б не хотел! Если б пытался меня заставить или мною манипулировать, если б хоть на миг подумал о себе прежде, чем обо мне; если б позволил с чистой совестью отвернуться от него, заставил разочароваться, презирать, ненавидеть!..

— Я не хочу, Ребекка. Не хочу давить на тебя этим. Ты слишком добра, чтобы после этого меня отвергнуть, а последнее, чего я хочу в этом мире, — сделать тебя несчастной. — Отпустив меня, Том повернулся боком, снова устремив взгляд в окно. В профиль отчётливо видна была его лёгкая курносость, всегда казавшаяся мне такой милой. — Я хотел, чтобы ты решилась по доброй воле, чтобы действительно захотела попробовать это… стать моей женой. Создать семью, твою и мою. Вырастить из дружбы любовь. Я ведь был бы не самым ужасным мужем, если подумать. — Он мучительно улыбнулся. — Я верил, что однажды ты можешь меня полюбить, а если не сможешь, я бы отпустил тебя. Но если я так противен тебе… я не хочу, чтобы ты ломала свою жизнь из жалости ко мне.

— Говори.

— Мне не нужно исцеление, купленное твоими страданиями. Не нужна жизнь, купленная твоей болью.

— Говори!

Отпусти его, кричало что-то внутри меня. Отойди от двери, раз он так этого хочет, позволь ему уйти; позволь всему просто идти своим чередом, фомор тебя побери!

Но я не могла. Не могла. Потому что никогда себя не прощу, если отпущу.

И это станет тем ядом, что всё равно отравит мне — и Гэбриэлу тоже — всё возможное счастье.

— Пожалуйста. Я должна знать, — вымолвила я едва слышно. — Если ты когда-нибудь действительно считал меня другом… говори.

Том обречённо прикрыл глаза, и я поняла, что победила. Там, где многие на моём месте предпочли бы проиграть.

Глупая, сердобольная, тошнотворно добренькая девочка Ребекка…

— Я — оборотень. Убийца. Нечистое отродье, проклятое богами, фейри и людьми, — с ненавистью выплёвывая каждое слово, произнёс Том. — И лишь брак с той, кого я люблю всем сердцем, поможет снять моё проклятие.

Его слова на удивление мало меня удивили.

Значит, я была права. Красавица и Чудовище, Гавейн и леди Рэгнелл, Диармайд и дочь подводного короля.[29] Все те сказки, где злые чары развеивает любовь; а если не любовь, то брак или ночь с тем, кто готов принять тебя таким, какой ты есть.

Да. Это действительно объясняло всё. Оборотни перевоплощаются либо в те ночи, когда светит полная луна, либо в те, когда сильные переживания лишают их власти над собой. И для лорда Чейнза я — просто средство вылечить его наследника: всё равно что пузырёк с лекарством. К пузырькам в аптеке не питают тёплых чувств. Пузырьки в аптеке не привыкли спрашивать, хотят они быть купленными или нет.

Я чувствовала странное опустошение. Только что в душе бушевала буря, теперь воцарился мёртвый штиль. Наверное, потому что я ещё не в полной мере осознала, что всё это значит, и лишь пыталась осмыслить множество вопросов, возникших в моей голове взамен некоторых разрешившихся.

С них я и решила начать.

— Как ты… стал…

— Моя мать умерла не в родах. Вернее, в родах, но… за два месяца до того, как я должен был появиться на свет, на неё напал оборотень. — Заложив руки за спину, Том отошёл от двери. Спокойным, неспешным шагом, будто просто прогуливался после завтрака. Видно, сейчас им владело то же неестественное, опустошающее спокойствие, что приковало к месту меня. — Они с отцом тогда были в нашем загородном поместье. Не в Энигмейле, в другом. Мать вышла прогуляться перед сном, волк напал на неё прямо в саду. Отец подоспел на помощь и убил его, но слишком поздно. А после смерти волк вернул себе человеческий облик. — Он остановился подле кресла, не глядя на меня. — Отец после пытался выяснить, кем был этот несчастный, однако в окрестностях никто не пропал. Этот оборотень был пришлым, похоже, бродягой… верно, скрывался от Инквизиции, скитаясь. Мама умерла три дня спустя, однако лекарь сумел спасти меня. Отцу пришлось изменить ему и слугам память, чтобы всё скрыть. Тогда он ещё не был уверен, что я буду… таким, но знал: если б мама осталась жива, она бы стала чудовищем, и проклятье почти наверняка успело коснуться меня. Он боялся, что меня убьют, если узнают правду.

— Так проклятье и правда передаётся через укус?

Меня саму удивило прозвучавшее в этом вопросе деловитое любопытство. Которого я совсем не чувствовала.

Слова вырвались сами, и собственные губы казались мне чужими и далёкими.

— Порой сказки врут, — сухо заметил Том. — Но не в этом.

— И все эти годы… — я шумно выдохнула. — Как ты скрывал это от меня?

Друг слабо улыбнулся.

— Не считай меня лицемером. Я ничего не скрывал. Я и не смог бы… не от тебя, по крайней мере.

— Но…

— Я сам узнал совсем недавно. Пока мне не исполнилось шестнадцать, проклятье никак себя не проявляло. Затем я начал оборачиваться, но каждое полнолуние отец усыплял меня прежде, чем наступала ночь, и запирал в клетке в подвале. Обставлял всё так, что я просто засыпал в своей постели, а поутру просыпался в ней же. Если у меня возникали любые подозрения по этому поводу, он стирал мне память о них. — Том отстранённо провёл рукой по спинке кресла. — Бедный папа… конечно, он боялся, что маленький я случайно выдам свою тайну, — но больше, чем страхом, им двигало желание, чтобы у меня было счастливое детство. Чтобы я жил нормальной жизнью, не мучаясь осознанием своей неправильности.

Я лишь смотрела на него, поражённая услышанным.

Так мне не показалось когда-то. У Тома были провалы в памяти. Должно быть, стирая воспоминания об оборотничестве, лорд Чейнз порой случайно задевал и другие… но истязать память собственного сына? Хранить его тайну даже от него самого?

Что ж, это хотя бы объясняет, почему Том ничуть не протестовал против наших игр в Охотников. Знай он, что мы играем в тех, кому полагается охотиться на него, — ему было бы трудно получать от этого удовольствие.

— И когда ты узнал?

— Незадолго до того, как попросил твоей руки. Отец только тогда решил открыть мне правду. И потому, что у меня появилась возможность исцелиться, и потому, что дальше скрывать это становилось всё сложнее.

Вот почему мне подумалось, что Том изменился. Тогда, когда он вернулся из Ландэна в предыдущий раз… Он действительно изменился.

То, что он узнал, не могло его не изменить.

— Почему сложнее?

— Потому что зверь во мне растёт. И умнеет. И жаждет крови. — Я увидела, как Том снова прикрыл глаза. — То, что случилось с Элиотом… я обернулся не в полнолуние. Прежде такого не бывало. — Он судорожно вздохнул. — Отцу пришлось сотворить мою иллюзию, чтобы той ночью никто не понял, что меня нет в моей постели. А потом ещё отыскать меня в полях, где я лежал без сознания, снова приняв человеческий облик, и вернуть в Грейфилд под самым носом у стражи.

Сейчас я вспомнила, что действительно не видела Тома среди тех, кто толпился у моей истерзанной двери. Впрочем, тогда нам всем было немного не до этого: я сосредоточилась на другом подозреваемом, а остальные думали о теле Элиота, лежавшем во дворе.

Только вот сейчас было уже безнадёжно поздно.

— И я хотел добраться до тебя, Ребекка. А когда не смог, убил бедного старика.

— Не говори так, — вырвалось у меня. — Это был не ты.

Звук его глухого смешка показался мне ужаснее скрипа металла по стеклу.

— Отец тем утром сказал мне то же самое. Когда я узнал, что сделал… он бы и тут стёр мне память, если б не понимал, что на сей раз сопоставить факты труда не составит. — Том помолчал. — А две ночи назад я сбежал из своей клетки. Той, куда меня всегда запирают в полнолуние. Разогнул зубами стальные прутья и сумел нажать лапами на рычаг, отпирающий подвал. Бегал по окрестностям всю ночь, отцу снова пришлось меня искать. Чудо, что никто не погиб.

Видение клетки, представшее моему взгляду в шаре баньши, всплыло перед глазами само собой.

— Клетка?..

— В подвале Энигмейла. Отец сделал её для меня.

Я не могла быть уверена, что это та же клетка, которую видела я, но известие о ней всё равно ни капельки мне не понравилось. Хотя с чего бы нам с Томом оказаться запертыми там? Куда вероятнее, что я видела клетку в застенках Инквизиции, и этот вариант будущего — тот, где тайну Тома раскроют. А меня, верно, схватят вместе с ним: за то, что знала правду и молчанием покрывала того, кто должен быть казнён.

Мысль не молчать, естественно, была для меня абсурдной.

— Я… в ту ночь я видела волка под своим окном.

— А. Так вот что я тогда делал. — Улыбка Тома вышла пугающе весёлой. — Отец запретил ехать к тебе сразу, как мы вернулись из Ландэна. Хотел, чтобы я спокойно переждал полнолуние. Однако мне слишком не терпелось тебя увидеть. Волку, видимо, тоже. — То, как резко он перестал улыбаться, напугало меня не меньше. — И я до сих пор не знаю, как добрался до ваших кроликов. Я проснулся в своей постели, одетый, не в крови, но то, что с ними случилось… это ведь явно моих рук дело. Вернее, клыков.

Отойдя от двери, я подошла к нему. Села в кресло: просто потому, что на ногах мне было не удержаться.

— И что, оборотня может исцелить сила истинной любви? Как в сказках? — я почувствовала, что мои губы изгибает горькая улыбка. — Но это невозможно, Том. Иначе все те истории об оборотнях, которые убивали своих жён…

— Нет. Это — невозможно. Иначе всё действительно было бы куда проще. — Том печально смотрел на меня сверху вниз. — Отец подозревал, что я всё же стану оборотнем. Потому и растил меня в Энигмейле: здесь скрывать мою тайну было бы проще. Но он до последнего надеялся, что я всё же избегну этой участи… и даже когда его надежды не оправдались, он не сдался. Он верил, что есть способ избавить меня от проклятия. Он искал информацию везде, задействовав все свои связи, все свои средства. Осторожно, через цепочку посредников, дабы никто не догадался, зачем графу Кэрноу могут понадобиться подобные знания. И он нашёл то, что искал, в тайных архивах Инквизиции. — Том коротко, прерывисто вдохнул. — Чтобы исцелиться, оборотень должен жениться на невинной девушке, которую любит всем сердцем и которая питает к нему нежные чувства. И если перед бракосочетанием провести определённый магический ритуал… в миг, когда оборотень прольёт кровь своей жены на брачном ложе, проклятье спадёт.

Это уже больше похоже на правду.

Впрочем, от этого не легче.

— Та кровь, о которой я думаю? — уточнила я. — Которую в старые времена демонстрировали на простынях?

— Да.

Значит, чтобы исцелить Тома, мы должны не просто пожениться, но и консумировать брак. Забавно… а ведь вчера, кажется, я была очень близка к тому, чтобы лишиться всякой возможности ему помочь. Если бы всё-таки осталась прошлой ночью в Хепберн-парке.

Когда я поняла, что часть меня жалеет об этом — о том, что сейчас я не могу развести руками и сказать: «Том, прости», — то ощутила жгучее отвращение к самой себе.

— А женщины-оборотни? — зачем-то угрюмо спросила я, заставляя свою внутреннюю эгоистку замолчать. — Им что делать?

— Не знаю. Наверное, ритуал един для всех. — Том явно растерялся. — Я не спрашивал… да и отца это вряд ли занимало. Им же двигал не научный интерес.

— Я ведь не люблю тебя. Ты знаешь это.

Заметив, как он вздрогнул, я торопливо добавила:

— Не той любовью, которую обычно подразумевают под «нежными чувствами».

— Любовь не должна быть взаимной. Важнее, что чувствует оборотень, чем то, что чувствуют к нему, — тихо проговорил Том. — Здесь «нежные чувства» стоит понимать буквально. Нежность, пусть даже дружеская. Симпатия. Главное, чтобы не отвращение или ненависть. Чтобы девушка пошла к алтарю добровольно… и отдалась мужу по собственному желанию. В этом смысл.

Логично. А то, что я питаю к Тому дружескую нежность, отрицать бессмысленно. Иначе я просто дала бы ему уйти.

Выходит, поволочь меня к алтарю силой всё равно бы не вышло. Нет, даже при таком раскладе Том не стал бы этого делать; но вот насчёт его отца я отнюдь не была столь уверена.

— И околдовывать невесту, полагаю, нельзя.

— Нет. Всё должно быть честно.

И снова логично. Думаю, только это и останавливало лорда Чейнза от того, чтобы подлить мне приворотное зелье.

— Но почему тогда это никому не известно? То, что оборотни всё же могут исцелиться? Если знала Инквизиция…

— Почему же никому? Оно просочилось в сказки… в искажённом виде. Но Инквизиция не хотела огласки. — Лицо Тома осталось спокойным, как и его голос, но пальцы, лежавшие на спинке кресла, непроизвольно сжались. — Они догматики, Ребекка. Расчётливые, хладнокровные. Для них все оборотни подлежали истреблению, потому что вероятность исцеления была не так велика, а вот опасность для окружающих и распространение заразы — гарантированы. Проще было выкосить всех под корень. Но если б люди знали, что исцеление возможно… они не позволили бы Инквизиции протолкнуть закон, осудивший нас на смерть. Не позволили бы сделать то, что сделали Охотники. Что и сейчас сделают с любым оборотнем, о котором узнают.

Я хотела возразить, хотела найти доводы против — ведь то, что он говорил, казалось мне чудовищным… а потом вспомнила бесстрастное лицо Гэбриэла, с каким он стрелял в каторжников, и промолчала.

Для тех, кто служит закону, жалость к преступникам — непозволительная роскошь. И если поставить на одну чашу весов кучку нечисти, способной погубить невинных людей, да к тому же ещё обратить их в себе подобных, а на другую всех остальных…

— Когда я узнал о гибели Элиота… я уже тем утром хотел покончить со всем этим. И покончил бы, если б не отец. Я не мог оставить его, не мог подвести после всего, что он для меня делал. Его и весь наш род. — Взгляд Тома снова сделался неживым; отвернувшись от меня, он прошёл к креслу напротив. — Но я не хочу быть монстром, Ребекка. Я мог бы подождать, пока полюблю снова, полюблю ту, кто ответит мне взаимностью… да только я знаю, что это займёт годы, если произойдёт вообще. А с каждой новой луной зверь во мне становится сильнее. Уже двое погибли по моей вине. Несчастный Элиот, несчастная девушка, которую он убил, не обретя покоя из-за меня… и вы с Рэйчел тоже могли умереть. — Упав в кресло, он закрыл лицо руками. — Если я не излечусь сейчас, если этих смертей будет больше… выбравшись из клетки в следующий раз, волк может устроить кровавый пир в Энигмейле. Я не хочу этого. И я не буду этого дожидаться.

В этом жесте, как и в его голосе, читалось не отчаяние, но бесконечная усталость. И это было страшнее отчаяния. Отчаяние — преходящая эмоция; то, на что оно толкает людей, — импульс, порыв, который можно погасить. Усталость же свидетельствовала, что человек много думал над тем, о чём говорит. И здесь не выйдет просто удержать его за руку в тот момент, когда желание умереть заглушит доводы разума, и дождаться, пока здравый смысл возьмёт своё. Это желание и было продиктовано здравым смыслом.

Я на его месте приняла бы точно такое же решение.

Я сидела в кресле, глядя на Тома, — а перед глазами почему-то вставало его лицо, покрытое испариной, и то, как он метался в жару, в бреду бормоча какую-то несуразицу.

Это было два года назад, ранней весной. Мы тогда гуляли вместе по окрестностям Грейфилда, когда увидели келпи. Волшебный конь стоял на берегу реки, раскапывая копытом снег, точно искал мёрзлую траву под холодной белизной. Он казался сотканным из чернил — тонконогий, ускользающий, изящный до того, что выглядел слегка прозрачным. Вороная грива колебалась на ветру с неестественной плавностью, так, словно даже сейчас вместо воздуха её окружала вода. Заметив нас, келпи застыл неподвижно, спокойно следя за нашим приближением, однако мы не решились подойти слишком близко. Поняв, что мы с Томом не горим желанием его оседлать — келпи обожают простаков, которые пытаются это сделать, и охотно позволяют вскарабкаться себе на спину, после чего увлекают несчастных в полынью, из которой явились, — конь разочарованно отвернулся и порысил по речному льду. Там он в какой-то миг и исчез, будто провалившись сквозь него. Я, любопытная донельзя, уговорила Тома пойти следом и отыскать ту самую полынью; да только тонкий весенний лёд, легко выдержавший поступь водного духа, не выдержал нашей. В итоге я оказалась в воде, и течение повлекло меня под белую корку, сковавшую реку, под которую легко было провалиться — и которую невозможно пробить снизу. Она лишила меня, завёрнутую в тяжёлый многослойный наряд, всякой возможности вынырнуть… но Том не раздумывая прыгнул за мной. Каким-то чудом мы выбрались, и если для меня всё обошлось — моё здоровье всегда было возмутительно крепким для нежной девы, которой полагалось щеголять томной бледностью и падать в обморок при каждом удобном случае, — сам он в итоге слёг с воспалением лёгких.

То, как смотрел тогда на меня лорд Чейнз, было мелочью в сравнении с тем, как терзала меня собственная совесть, пока я сидела у постели его сына.

Если б я сейчас сидела там, где теперь сидит Том, и просила его спасти мою жизнь, — он бы не стал думать дважды.

…«твоя жертва всё равно окажется напрасной»…

И что теперь делать? Поверить словам баньши, подчиниться доводам здравого смысла, пойти на поводу у своих эгоистичных желаний? Не ломать своё счастье собственными руками, сдаться и осудить друга на смерть? Но я не собиралась обманывать себя: вместо того, чтобы сказать Тому «нет», я сама могу сейчас сходить за отцовским револьвером, приставить дуло к его голове и спустить курок. Разница между тем, кто это сделает — я, здесь и сейчас, или Том, позже, покинув Грейфилд, — лишь в одном: в первом случае я угожу за решётку, во втором — останусь на свободе, ибо формально руки мои будут чисты.

Да только в книгах я больше всего презирала тех героев, которые, творя зло, стремились натянуть на свои пальцы белые перчатки.

Нет. Я не верю в судьбу. Будущее не определено: баньши сама мне это сказала. Даже лекари порой ошибаются с диагнозом и подписывают больному смертный приговор — но если не опускать руки, и смерть можно победить. А я руки не опущу. Да и что мне сказали, помимо загадочного «ты его не спасёшь»? Кого именно не спасу? Почему? Почему я должна этому верить? Всё, что говорит Том, выглядит весьма правдоподобно, и пока все требуемые условия соблюдены.

Я не позволю ему умереть. Не позволю остаться проклятым. Не позволю.

Но Гэбриэл…

От невыносимой горечи происходящего мне вдруг захотелось расколотить о стену все вазы с каминной полки.

Почему, почему, почему я?! Почему в моих руках оказались судьбы двоих людей, каждый из которых лучше меня — маленькой глупой девочки, в которой примечательно лишь то, что она не умеет держать свои чувства в узде, а слова за зубами? Выбрать одного — предать другого. Спасти одного — обречь на гибель его соперника. Ведь после всего, что выпало Гэбриэлу, моё предательство добьёт его. А я не могу сказать ему правду: он никогда не позволит мне пойти на то, на что я должна пойти. Потому что не отдаст меня другому. Потому что этот другой — тот, кого любой Инквизитор убьёт не задумываясь.

Особенно такой Инквизитор, каким был он.

Что сделал Том? Что сделал Гэбриэл? За какие грехи им досталось их воздаяние?

В этом мире нет несправедливости. Нет. Нет.

Когда я поднялась на ноги, Том не шевельнулся. И когда я, тихо шурша юбкой, направилась к его креслу, за которым ждала дверь библиотеки, — тоже. Наверное, решил, что я хочу уйти.

Поэтому я ощутила, как он снова вздрогнул, когда я, остановившись у ручки кресла, молча обняла его, положив руки на чёрные кудри, прижав его голову к груди. Виском — напротив сердца.

— Я говорила тебе, что не брошу друга. Я не брошу тебя. — Мои глаза были сухи, ладони отстранённо гладили его затылок. — Я стану твоей женой.

Кажется, Том поверил в моё решение ещё меньше меня.

— Не надо, Ребекка. Я того не стою, — его шёпот был чуть громче биения моего обливавшегося кровью сердца. — Не надо идти на это из…

— Хватит! Ты мой друг, и ты стоишь того, и это не жалость! — резко отстранившись, я яростно зарыла пальцы ему в волосы, заставив его вскинуть голову. — Думаешь, я смогу просто жить дальше, зная, что обрекла тебя на такую участь? Остаться монстром или застрелиться, чтобы не быть им? Ты бы отдал за меня жизнь, я знаю. От меня требуется отдать куда меньше. — Я прикрыла глаза; собственный голос слышался будто со стороны, и он смягчился сам собой. — Я стану твоей женой. Но с одним условием.

— Всё, что угодно.

Я сжала в ладонях вьющиеся тёмные пряди, так непохожие на те, что текли сквозь мои пальцы вчера.

Наверное, Тому должно было стать больно, но он не шелохнулся.

— Ты говорил, что отпустил бы меня. И ты меня отпустишь. — Я заставила себя посмотреть в его лицо. Удлинённое, изящное, аристократично красивое, сейчас оно казалось белее мела. — Как только проклятье спадёт, я уйду. Ты никогда меня не увидишь. И ты не будешь меня удерживать.

Его непонимающий взгляд замер на моих глазах.

Я встретила этот взгляд спокойно. Понимая, что этим решением окончательно становлюсь на путь, где потеряю всякое право называться порядочной леди. Что плюю в лицо богам и людям и рушу все законы, которые только можно нарушить, и бедняжку Джейн Эйр хватил бы удар при одной мысли, что можно в здравом уме пойти на подобное.

И тем не менее я не собиралась отступать.

Ритуал в храме — всего лишь ритуал в храме. Одна ночь — всего лишь одна ночь. А неприятную процедуру, которая произойдёт этой ночью, мне вполне по силам перетерпеть. Иногда, чтобы спасти человека, лекари просят его близких отдать свою кровь; от меня фактически требуется отдать её же. Не сердце, не душу — ничтожную часть своего тела. Учитывая, что мужчины увлекаются чужими жёнами или женятся на вдовах, а когда-то и вовсе практиковалось «право первой ночи», для них невинность является желательным, но не обязательным условием. Значит, Гэбриэл не должен отвернуться от меня лишь потому, что лишится возможности, как говорят, «сорвать цветок». До мнения общественности ему давно уже нет дела, а чтобы не давать ему поводов для ревности — чтобы он поверил, что мною двигало желание спасти друга, ничего более, — я поклянусь никогда больше не встречаться с Томом.

Это не предательство. Это — лечебная операция, вынужденная мера, моя плата Великой Госпоже за спокойную жизнь. И когда я объясню всё Гэбриэлу, он это поймёт.

Должен понять.

Я понимала, что рассуждаю поразительно смело и уверенно для того, кто ни-че-го во всём этом не смыслит. Кто не берёт в расчёт эмоции, кому не понять, как мыслит и что чувствует влюблённый мужчина. Что я сама буду чувствовать, пусть даже мои чувства меня волновали в последнюю очередь.

Но что ещё мне остаётся делать? Как иначе избежать необходимости отречься от одного ради другого?

— И не думай, что сможешь остановить меня, не дав мне развод. — Я не верила, что Том способен на это, однако при заключении договора лучше сразу уточнить все сомнительные пункты. — Сплетен и сплетников я не боюсь. Пусть моё имя ославят все, кому есть дело до подобных вещей, я не останусь с тобой. Это не обсуждается.

Том неотрывно вглядывался в мои глаза, в самые зрачки. Наверное, утопая в них так же, как я тонула в глазах Гэбриэла.

— Так ты любишь… его?

Он не произнёс имени вслух, но мы оба прекрасно понимали, о ком речь.

— Люблю. И уйду к нему, потому что люблю и потому что ему я нужна не меньше, чем тебе. Если, конечно, он меня примет.

— А если не примет?

Хороший вопрос. Ведь тогда, пожалуй, мне самой впору будет следовать по стопам Вертера.

Впрочем, если для Гэбриэла главное во мне — тот самый «цветок», вряд ли наш брак в принципе мог быть счастливым. Нам обоим требовалось нечто куда большее, чем совместные ночи и общие дети.

— Примет. — Хотела бы я быть такой же уверенной, какой казалась. — И вместо того, чтобы сегодня же бежать с ним, я покупаю у тебя твою жизнь. Потому что после того, как я сделаю для тебя то, что сделаю, ты не посмеешь её загубить. — Я взяла лицо Тома в ладони, пристально глядя на него сверху вниз. — Ты не будешь страдать по мне. Ты найдёшь себе другую жену, хорошую жену, которую полюбишь и которой достоин. Ты будешь не просто жить — а жить счастливо, и подаришь своему отцу внуков, и воспитаешь по крайней мере два поколения маленьких Чейнзов, и умрёшь в глубокой старости, с сигарой в руках и улыбкой на губах. Ясно? — я сдавила пальцами его скулы, на одной из которой темнело шоколадное пятнышко родинки. — Это — та жизнь, которую я готова у тебя купить. За которую готова уплатить ту цену, что ты просишь. Иначе я уйду прямо сейчас.

Даже сейчас мне чудовищно трудно было не сделать этого. Уйти, не дожидаясь его ответа. Я и ушла бы, наверное… если бы счастье можно было купить чужой кровью и построить на чужих костях. Костях тех, кто тебе дорог.

Счастье кого-то другого — может быть. Но не моё.

— Я говорил, что твои желания станут моими желаниями. Если твоё желание — уйти, так тому и быть, — тихо проговорил Том. — Я дам тебе развод. Я сам предоставлю для него основания. Твоё имя не пострадает. Этим браком ты и так сделаешь для меня слишком много.

Вот и всё.

— Тогда решено. — Опустив руки, я отступила на шаг, всё ещё пытаясь поверить, что пошла на это. — И ещё одно. Сейчас ты поскачешь в Хэйл. На околице найдёшь странствующий цирк. Ты пойдёшь туда и под любым предлогом привезёшь сюда мисс Туэ, предсказательницу.

— Та, которая напророчила про Элизабет Гринхауз?..

— Да.

— Зачем она тебе? — встав, Том пытливо сощурился. — Что ещё она вам сказала?

Что тебя не спасти, мысленно ответила я, считая светлые крапинки, рассыпавшиеся по майской зелени его радужек. И теперь я очень хочу узнать, что она имела в виду. Если, конечно, ей самой это известно.

Однако вслух произнесла совсем другое.

— В том-то и дело, что ничего, — стараясь, чтобы это прозвучало как можно естественнее, сказала я. — Но я надеюсь, что она предскажет что-нибудь… по поводу всего этого.

— Пока тебе ещё не поздно отступить?

Я промолчала, и взгляд Тома сделался до боли понимающим.

— Вернусь так скоро, как только смогу, — коротко пообещал он.

На сей раз я позволила ему уйти. Лишь провожала глазами его спину, пока её не скрыла затворившаяся дверь.

Подошла к окну, уставившись на отцветающие яблони, аллеей протянувшиеся вдоль пруда, и отчаянно желая очнуться от странного и жуткого сна, которым в один момент обернулась моя жизнь.

Подумать только, ещё вчера вечером всё было таким простым и ясным. Вечером, который теперь сам казался чем-то нереальным, зыбким… безумно далёким, безумно давним. А ведь самое тяжёлое только начинается.

И первым из этого тяжёлого будет разговор с Гэбриэлом, который уже скоро приедет для беседы с отцом.

Если сейчас я не решусь открыть ему правду о Томе, если не решусь спросить его позволения и совета, тем самым рискуя… нет, нет, это — потом. Сначала мисс Туэ. Я просто не могу думать обо всём этом сразу. Мне и так хочется то ли плакать — над тем, как всё обернулось, то ли смеяться — над собственной самозабвенной глупостью, то ли утопиться — только чтобы не быть сейчас там, где я есть. Тем, кто я есть.

Тем, кто может не погубить друга ради любимого и любимого ради друга, лишь причинив боль обоим.

Том действительно вернулся скоро. Не знаю, как он объяснил свою отлучку родителям, но матушка успела заглянуть в библиотеку, где я дожидалась его возвращения, для виду достав с полки книгу. Она явно подозревала неладное, но успокоилась, когда на вкрадчивый вопрос, не хочу ли я посмотреть платье, последовал короткий ответ, что я обязательно сделаю это позже. Моя мать достаточно хорошо меня знала, чтобы понять: если б помолвка была разорвана, я честно заявила бы, что за ненадобностью она может пустить это самое платье на тряпки.

Хорошо, что в нашей семье никогда не опускались до подслушивания под дверью.

А час спустя, вернувшись, Том растерянно доложил, что цирк уехал. Этим утром, едва рассвело.

Значит, в этой схватке я всё же останусь с Великой Госпожой один на один…

Поглядим, кто кого.

Глава двадцать вторая,

в которой Ребекка выбирает свою дорогу

Прибытия Гэбриэла я ждала на мосту через реку. Сидя на широком каменном парапете, глядя, как серые воды подо мною бесконечно продолжают своё мерное течение. Спиной к дому, так, чтобы сразу заметить появление всадника.

Даже когда Том отбыл в Энигмейл, я осталась в библиотеке. Забившись туда раненым зверем, свернувшись в кресле наедине со своими мыслями, не желая видеть никого и ничего. На улицу меня вытащила Рэйчел: коротко бросила, что уговорила отца отпустить нас погулять в саду, и почти выволокла из-под родной крыши.

— Что случилось? — спросила она, когда мы подошли к пруду, где никто не мог нас услышать. — Ты отказала Тому или нет?

Я долго молчала, глядя, как по спокойным водам кругами разбегается рябь — там, где в холодной глубине дышала форель, которую отец заботливо разводил для своей любимой рыбалки, — пока в ушах моих некстати, невесть почему звучал Шуберт.

«Я сел на берег зыбкий и в сладком забытье следил за резвой рыбкой, купавшейся в ручье…»

Сказать Рэйчел? Но она снова начнёт твердить мне, что это безумие, и будет совершенно права. А я не уверена, что, узнав правду о Томе, Рэйчел не откроет её страже. Она не дружна с ним, как я, его жизнь для неё фактически ничего не значит… зато законы значат очень и очень многое.

Как и спасение неразумной подруги из той западни, в которую она сама собралась себя загнать.

— Я не смогла.

Даже не глядя на Рэйчел, я отчётливо представила её шокированный взгляд.

— Не смогла? Почему?

— Потому что он мой друг.

И можно даже сказать, что не слукавила. Мой короткий ответ был абсолютно правдивым.

То, что часть правды — далеко не правда, уже детали.

— И что теперь?

— Наша свадьба состоится в срок.

Рэйчел взволнованно взяла меня за руку:

— Бекки, ты…

— Не надо, Рэйчел. — Я вырвала ладонь из её пальцев. — Не говори ничего. Я так решила. — И, отвернувшись, направилась к реке, не оглядываясь. — Ланч пропущу. Если я кому-то понадоблюсь, я на мосту. Мне нужно встретить Гэбриэла, когда он приедет.

На этом самом мосту, сидя на шершавых камнях, я и дождалась часа, когда солнце уже уверенно скользило к горизонту — крупной каплей охры по редким проблескам чистой лазури, залитой белыми пятнами облаков. Сейчас оно скрылось за одним из этих пятен, и мне это даже нравилось. Когда окрестности купаются в тёплом золоте солнечных лучей и в воде пляшут весёлые блики, а твоя душа рвётся в клочья… со стороны природы это казалось мне насмешкой.

За часы, минувшие после завтрака, я успела подумать о многом. К примеру, о том, что сообщить Гэбриэлу о моём решении и обсудить с ним то, что я узнала, — почти необходимость. Ибо всё, что есть у нас с Томом, — слова лорда Чейнза; а если тот раскопал эту информацию в архивах Инквизиции, Гэбриэл наверняка сможет подтвердить либо опровергнуть её правдивость.

Ведь если лорд Чейнз вдруг ошибся или, хуже того, солгал…

С другой стороны, подобный способ исцеления оборотней казался мне весьма правдоподобным. В одном матушка права: дыма без огня не бывает, а все легенды имеют под собой то или иное основание, вполне реальное. Да и лорд Чейнз из тех людей, которые действуют только наверняка. Зачем ему лгать? И в чём? Если б для исцеления Тома не нужен был именно брак и именно со мной, уверена, он бы его не допустил. Вряд ли он в восторге от грядущего мезальянса. Если б требовалось нечто большее, чем одна ночь — к примеру, не одна, — едва ли он стал бы утаивать это от Тома. В конце концов, тот лишь рад был бы услышать, что ему нужно не единожды разделить постель с любимой супругой. Правда, расчёт мог изначально идти на то, что данная информация будет озвучена мне… но нет, тогда вместо того нашего разговора о свободе и Вертере лорд Чейнз мог просто сообщить мне, что его сын — оборотень, и сам поведать свою ложь. Так было бы куда надёжнее.

Похоже, в планы графа вообще не входило пугать меня правдой. Воззвать к моей совести, надавить на жалость и дружеские чувства — да, обрадовать будущую невестку тем, что её жених в полнолуние будет обрастать мохнатой шкурой, — нет. Вполне возможно, он не придёт в восторг от новости, что теперь мне всё известно. А если он не мог сказать правды ни мне, ни Тому, ибо после совместной ночи требуется, положим, ещё кровавый ритуал со мной в роли жертвы (да, я не исключала и такой возможности)… Вряд ли лорд Чейнз столь наивен, чтобы полагать, будто моя смерть или загадочное исчезновение вскоре после замужества не вызовет подозрений. Ведь уже есть растерзанные кролики и не сразу упокоившийся Элиот, а теперь лорд Чейнз знает, что неподалёку от Энигмейла обитает бывший Инквизитор — следовательно, он должен знать и то, что при таком раскладе моё убийство не сойдёт ему с рук.

Учитывая всё это, версия с исцелением через брак и его консумацию выглядит довольно правдоподобно. Тем не менее мне было бы куда спокойнее, имей я возможность обсудить всё с Гэбриэлом. Но имею ли? Он привык отправлять убийц на смерть, не делая исключений ни для кого. Нечисть, несомненно, тоже. Так сделает ли он исключение для моего друга — лишь потому, что это мой друг? И согласится ли отпустить меня под венец с другим? При всей моей наивности я прекрасно понимала, что Гэбриэл не придёт от всего этого в восторг.

И, чтобы не рисковать жизнью Тома, куда надёжнее было бы поставить его перед свершившимся фактом.

Осудить на смерть Тома-оборотня — одно. Осудить на смерть исцелённого Тома-человека — совсем другое. Так же, как Гэбриэл мог бы понять и принять выбранный мною путь сейчас, он может понять и принять его потом. Тогда для начала мне стоит разыграть спектакль, а правду рассказать постфактум, когда Том благополучно излечится… но нет, это будет неправильно — лгать ему. Не говоря уже о том, что спектакль на тему «я передумала, я не люблю тебя» (даже если я смогу исполнить его так, чтобы мне поверил проницательный Гэбриэл, в чём я сильно сомневалась) окажется тем самым предательством, идти на которое я категорически не согласна.

Я должна ему сказать. И сделать то, что собираюсь сделать, с его позволения.

Однако если он всё-таки…

Появление на дороге к Грейфилду чёрного всадника на вороном коне, стремительно скачущего к реке, оборвало ход моих мыслей — и, соскользнув с парапета, я встала на мосту, пытаясь вернуть прежний ритм вмиг сбившемуся дыханию.

Наверное, мне стоило бы мысленно помолиться богам. Попросить их о помощи в том, что мне сейчас предстоит. Да только после всего, что я узнала от Тома и Гэбриэла, я немного потеряла веру в то, что они действительно слышат наши молитвы. К тому же в этой истории мы с богами — по крайней мере, с главной из них — определённо играем на разных сторонах.

Соперникам и врагам не помогают. И их не просят помочь.

Когда конь перешёл с галопа на рысь, я поняла, что Гэбриэл заметил меня. Вскоре он уже осаживал жеребца рядом с мостом, чтобы спешиться. Приблизился ко мне, пытливо вглядываясь в моё лицо.

Прочесть на нём, что дело неладно, для бывшего Инквизитора труда не составило.

Вместо приветствия меня наградили поцелуем. Долгим, неторопливым, глубоким до головокружения, на миг заставившим меня забыть обо всём на свете, кроме ощущения его губ на губах и его пальцев на спине. Гэбриэлу явно не было дела до того, что нас могут увидеть. И когда мир перед глазами расплылся в мареве блаженного забытья, я закрыла их, чувствуя, как мои руки обнимают его в ответ, а тело льнёт к его телу.

— Полагаю, разговор прошёл не так гладко, как нам обоим хотелось бы, — констатировал Гэбриэл, прервав поцелуй, но не отстраняясь.

Я прижалась лбом к его плечу, пряча лицо. Хорошо, что особняк от реки отделял сад и приличное расстояние, и можно не торопиться размыкать объятия… хотя, кажется, сейчас даже появление на горизонте отца или матери не заставило бы меня его отпустить.

Как я смогу сделать то, что должна сделать? Как смогу отказаться от своей мечты, когда она так близко?

— Что случилось, Ребекка? — он провёл пальцами по моим волосам: так мягко, так нежно, что я впервые ощутила, как сильно мне хочется плакать. — Что тебе сказали?

Увези меня отсюда, почти сорвалось с губ. Прямо сейчас, сию секунду, пока я готова отступить. Забыть о Томе, о моей проклятой доброте, о дружбе и совести — обо всём, кроме тебя.

Но я промолчала, и, не дождавшись ответа, Гэбриэл легонько поддел пальцами мой подбородок, заставив вскинуть голову.

— Скажи мне. — Я так и не открыла глаз, и ласковое прикосновение руки к моей щеке чувствовалось особенно остро. — Со мной тебе нечего бояться и нечего стыдиться. Ты же знаешь.

Не открывая глаз, я перехватила его пальцы своими. Удерживая его руку, кошкой потёрлась о его ладонь: щекой о пальцы, снова облитые чёрной перчаткой.

Есть, Гэбриэл. Сейчас — есть. И чего бояться, и чего стыдиться.

И чем дольше я оттягиваю неизбежное, тем труднее мне будет в этом признаться.

— Мы не можем пожениться. Я не могу бежать с тобой. Я должна выйти за Тома.

Собственные губы опять показались мне чужими. И когда они разомкнулись, чтобы произнести эти слова, — где-то в душе, там, где никто и никогда бы не услышал, я закричала от ужаса.

Но теперь отступать было поздно, и я открыла глаза, чтобы встретить его взгляд.

Как ни странно, Гэбриэл был не особо удивлён. Скорее напряжён. И рассержен.

Не на меня.

— Ребекка, что тебе сказали? — повторил он. — Чем пригрозили?

Всего день назад мною едва не поужинал вампир. Потом было признание Гэбриэла, после которого последовало моё признание, а после него — признание Тому и Тома. И вот теперь я должна сделать ещё одно признание, для которого откуда-то надо достать смелость и моральные силы.

И откуда их взять, если с самого момента знакомства с Гэбриэлом я только и делала, что снова и снова их тратила?

— Гэбриэл, выслушай меня. Прошу. — Решив зайти издалека, я крепче сжала ладонь, застывшую на моей щеке. — Сегодня утром вернулся Том. Прежде чем говорить с родителями, я решила рассказать всё ему. И…

— А, так вот в чём дело. — Он нехорошо прищурился; во взгляде всплеснулась злая насмешка, разбившаяся в гранях разноцветных льдинок, которыми вмиг обернулись его глаза. — Позволь угадать. Отвергнутый жених начал шантажировать тебя, что расстанется со своей никчёмной жизнью, которая отныне всё равно ему не мила?

— Нет, всё не… то есть…

Его пальцы, до того спокойно лежавшие в моих, резко выскользнули, оставив в ладони холодную пустоту.

— Я убью этого щенка.

Он не мог знать, что в данной ситуации его высказывание вышло весьма ироничным. В том, как он произнёс это, не было ни ярости, ни запала — лишь спокойное обещание, пугающее до дрожи.

И все слова, которые я собиралась произнести, так и не были произнесены. Потому что когда я увидела лёд в его глазах и услышала лёд в его голосе, то отчётливо поняла: и правда убьёт. Куда за меньшие прегрешения, чем оборотное проклятие.

А если сейчас я скажу, что «щенок» и правда щенок…

— Даже не думай, Ребекка. Я понимаю, что твой дружок тебе дорог, но поверь мне, дальше шантажа он пойти не осмелится. Духу не хватит. Если вздумает изводить тебя угрозами, я лично помогу ему понять, что смерть вовсе не так романтична, как он себе это мнит. — Отпустив меня, Гэбриэл направился к своему брошенному коню. — Увы, теперь мой визит окажется для мистера Лочестера ещё большим сюрпризом, но, думаю, это не сильно осложнит дело. Оно и без того было сложным. Идём.

Я смотрела, как он берёт вороного жеребца под уздцы.

В отчаянии.

Он не позволит мне выйти за Тома. Конечно, не позволит. Глупо было надеяться, что позволит. И если сейчас я скажу правду, он убьёт его. Если не сам, то просто сообщит страже, а те пошлют за Инквизиторами.

Что мне теперь делать? Кого из двоих предать? Кем из двоих рискнуть?

Я смотрела, как Гэбриэл поднимается обратно на мост. Слушала, как цокают по камню копыта коня, которого он вёл за собой. Чувствовала, как утекают в прошлое секунды, которые оставались у меня, прежде чем станет поздно.

Снова видя перед собой две дороги, на каждую из которых я ещё могла свернуть.

Вся жизнь — дорога. Череда решений, череда поступков, череда ошибок и истин, осечек и прямых попаданий.

Вся жизнь — развилки. Череда шагов между ложью и правдой, злом и добром, злом большим и меньшим. Между правильным и неправильным, когда правил не существует — лишь относительность.

Вся жизнь — выбор.

Пришло время сделать ещё один.

Снова решение. Снова поступок. Снова выбор.

Снова…

Я зажмурилась.

И, не слушая разум, настойчиво толкавший меня на один путь, и чувства, толкавшие меня на него же — сделала шаг на другой.

Открыв глаза, сжав в кулаки опущенные руки, я встала посреди моста. Прямо у Гэбриэла на пути, вынудив его остановиться.

— Нет. — Я смотрела на аметистовую брошь, которой он закалывал шейный платок, не смея поднять взгляд на его лицо. — Ничего не выйдет. Я не поеду с тобой. Уходи.

Где-то внутри себя я снова кричала. Кричала и плакала, и слёзы мои, окрашенные кровью разбивающегося сердца, были красными. Но этого снова никто не мог услышать, даже я сама; и потому некоторое время мы стояли в тишине, нарушаемой лишь шумом реки, равнодушно текущей под нами.

Затем Гэбриэл выпустил из пальцев повод — и, шагнув ко мне, бесцеремонно подхватил на руки.

— Всё. Довольно. Обойдёмся без романтических традиций в виде отцовских благословений. — Поднеся меня к коню, Гэбриэл подсадил меня на него, перед седлом. Я, не ожидавшая такой реакции, даже не сопротивлялась. — Шотландия ждёт.

И я так захотела просто обнять коня за шею и дождаться, пока Гэбриэл вспрыгнет следом; сдаться, позволить себя увезти… а потом вспомнила отчаяние, бездной черневшее в глазах Тома — и, дёрнувшись, соскользнула наземь.

— Нет. Ты не увезёшь меня.

— Ещё как увезу. — Гэбриэл перехватил меня прежде, чем я успела отойти, непреклонно сжав пальцами предплечья. — Они запугали тебя, так пусть попробуют проделать это со мной.

Я не видела его лица — и боялась представить, что на нём написано, если даже его негромкий голос сейчас пугал до дрожи.

— Пусти меня. — Я рванулась из его рук. — Пусти!

Он лишь привлёк меня ближе, явно не собираясь прислушиваться к той чуши, что я несу… но когда моя ладонь, взметнувшись — почти сама собой — хлёстким ударом скользнула по его скуле, всё же отпустил. Наконец позволив мне, тяжело дыша, отступить на несколько шагов.

На лице Гэбриэла было написано такое бескрайнее удивление, что я поняла: вряд ли за этим удивлением он вообще ощутил боль.

Давай. Скажи ему, что не любишь. Скажи, что передумала, что предпочла ему молодого лорда, как он и хотел; скажи, что поговорила с родителями, с подругой и женихом, и они объяснили, как ты заблуждалась, позволив себе увлечься циничным, испорченным стариком. Иначе свести концы с концами для него не составит труда.

Чтобы он поверил в твой отказ, ты должна ударить его ещё больнее. Не лицо — душу.

Ещё один поступок, ещё один поворот…

Но вместо того, чтобы выкрикнуть свою злую, отвратительную ложь, я всхлипнула. Метнулась вперёд, к тому, от кого только что так яростно пыталась убежать, — и, встав на цыпочки, положив руки на его плечи, на миг прижала дрожащие солёные губы к его губам.

— Я люблю тебя. Люблю. Люблю, — шёпот мой вышел хриплым, и разноцветные льдинки напротив моих широко открытых глаз плыли в жгучем мареве. — Я не могу поехать с тобой. Не могу. Не сейчас. — Я судорожно, прерывисто вдохнула, пытаясь унять боль, сдавившую горло, лёгкие, сердце. — Надеюсь, ты поймёшь… потом. Поймёшь и простишь.

Отстранилась в тот самый миг, когда он попытался меня обнять, — и, отвернувшись, бросилась бежать.

Я не остановилась, даже оказавшись в доме. Кажется, кто-то меня окликнул, кажется, я чуть не сшибла кого-то с ног — мне было всё равно: я взлетела по лестнице на верхний этаж и лишь там, у окна, из которого виден был мост, позволила себе остановиться. Пытаясь отдышаться, прижала ладонь ко рту — когда с невозможной, казалось бы, смесью ужаса и надежды увидела, что чёрная фигура стоит там же, где я её оставила.

Он догадался. Не мог не догадаться. И сейчас придёт сюда, за мной, и без труда выведет меня на чистую воду. Ведь после того, что я устроила, после того, как не смогла даже убедительно солгать…

Но в этот миг Гэбриэл вспрыгнул в седло, и вороной жеребец понёс его прочь от Грейфилда.

Я долго провожала его взглядом. Опершись руками на подоконник, ощущая странную пустоту на том месте, где вроде бы только что билось и болело сердце.

Поздравляю, Ребекка. Поздравляю, маленькая, лживая, малодушная предательница. Вот теперь, если твой гениальный план с побегом от законного мужа окончится тем, что, когда ты заявишься в Хепберн-парк, Гэбриэл выставит тебя вон — он будет иметь на это полное право. Зато сможешь утешаться тем, что между чужой жизнью и своей ты выбрала первое, а между любовью и своей драгоценной совестью — второе.

И чем же на самом деле ты лучше Джейн, на которую так злилась? Она хотя бы сохранила честь, когда ты предпочла путь бесчестья.

Надеюсь, с чистой совестью топиться тебе будет немного легче.

Когда чёрный всадник на вороном коне исчез на горизонте, я всё ещё смотрела ему вслед. Туда, где касались облаков вересковые поля, залитые радостным светом пробившегося солнца.

А затем опустила голову — и глухо, навзрыд, до кашля зарыдала.

* * *

Я стою, глядя в белое небо. Абсолютно белое, похожее на бумажный лист. Его не заволакивают облака — на нём вовсе нет облаков: лишь пустота, заполняющая собой всё пространство над моей головой.

Я опускаю глаза, глядя на океан, волнующийся под подошвами моих туфель. Странный разноцветный океан с непрозрачными радужными водами, колеблющийся под хрустальной гранью, на которой стою я. Вернее, мне проще думать, что я стою на хрустале, чистом до незримости: ведь я не касаюсь воды, будто её и мои ноги разделяет пара дюймов затвердевшего воздуха.

Впрочем, я не уверена даже в том, что подо мною действительно вода. Пускай даже разноцветное нечто очень на неё походит.

Океан простирается во все стороны, насколько хватает взгляда. Бескрайний, безграничный, заключённый под нерушимым тонким барьером, разделяющим его и пустоту, уползающую за горизонт. Если присмотреться, можно заметить, что радужные воды — не сплошной массив, а текучее переплетение тысячи тысяч пёстрых потоков. Соприкасающихся, пересекающихся, вливающихся друг в друга.

Мне знакомы эти потоки.

Именно их я видела в те мгновения, когда представляла разбегающиеся дороги своей судьбы.

Где я? Что это за место? И как я здесь…

В этот миг в радужности под моими ногами проявляется картинка — огромная, с меня ростом. Я ошеломлённо смотрю, как в разноцветье проступают очертания моей комнаты, погружённой в полутьму, и меня самой, спящей в постели. Одетой, рядом с книгой, выпавшей из рук, уткнувшейся лицом в подушку, пока догорающая свеча подле кровати плачет воском. Пламя дрожит, и я понимаю: конечно, это не просто картинка. Скорее огромное окно.

Через которое я могу посмотреть на саму себя — со стороны.

Последние воспоминания приходят вместе с этим пониманием.

Когда Гэбриэл уехал, я снова весь вечер провела в спальне взаперти, пропустив не только ланч, но и ужин, на сей раз не открыв даже Рэйчел, безуспешно стучавшей в мою дверь. Пыталась что-то читать, но больше просто лежала, уставившись в потолок. И снова плакала.

А потом, должно быть, уснула.

Значит, я сплю? И это сон? Но это место… оно слишком реально для сна. Оно кажется куда более реальным, чем всё, что я когда-либо видела.

И у меня возникает странное, пугающее ощущение, что до этого момента я спала. Всю свою жизнь. Спала и видела сон о девочке по имени Ребекка Лочестер.

Но теперь — проснулась.

Я делаю несколько осторожных шагов вперёд; ноги вполне уверенно ступают по пустоте, разделяющей меня и разноцветье. Тёмная комната в тот же миг исчезает, вновь растворяясь в радужных волнах, — и, когда я замираю, под босыми ногами проступает совсем другая картинка.

Мост. И я, прячущая лицо на плече у Гэбриэла.

То, что случится дальше, мне видеть совсем не хочется, поэтому я отвожу взгляд. Оборачиваюсь, глядя на то, что я оставила за своей спиной.

Если, пойдя вперёд, я узрела то, что было…

— Не советую этого делать.

Голос — женский, певучий, окрашенный странным вкрадчивым шелестом — раздаётся прямо подле меня. Я резко поворачиваю голову и, не обнаружив никого и ничего, беспомощно верчусь на месте.

— Кто здесь?

— Даже если увидишь, что хочешь, это тебе не поможет. Знание своего будущего меняет его, — голос звучит совсем рядом с моим ухом; он одновременно поёт капелью и шепчет листвой, журчит прохладным лесным ручьём и шелестит тёплым шёлком. — Обрывочные предсказания не в счёт.

Когда я снова поворачиваюсь, передо мной кружится сонм бабочек. Эфемерных, оставляющих за собой след, похожий на искрящуюся пыльцу, крупных, с мою ладонь, светящихся бабочек. Золотых, как солнце.

Пару мгновений спустя они складываются в человеческую фигуру, чтобы ещё через миг слиться воедино.

— Надо же, — говорит женщина, возникшая там, где только что мерцали бабочки. — Немногие латенты сюда заглядывали.

Она красива. До того красива, что смотреть на неё почти больно. Волосы — золотой атлас, глаза — тёплый янтарь: в них плещется ласковое вечернее солнце, их цвет мог бы напомнить о змеях и кошках, но эти глаза ничуть не похожи на те, что можно увидеть у зверя. Они изучают меня, мягко и внимательно, и в бездонной черноте, которую окружают медовые радужки, мне чудятся серебристые искры далёких созвездий.

Женщина слегка улыбается. Её простое, на тунику похожее платье складками ниспадает на прозрачную грань между океаном и пустотой; оно кажется лёгким, как воздух, оно голубое, как небо… а миг спустя я понимаю, что оно и есть небо. Отрез летнего неба, чистого, глубокого и бесконечного, невероятным образом принявшего форму платья, чтобы в него можно было облечься.

Догадаться, кто предстал передо мной, нетрудно.

— Вы та, о ком я думаю?

Великая Госпожа склоняет голову набок, так что золото её волос теперь льётся по правому плечу. Я ждала, что длинные пряди погрузятся в небо, из которого сотканы её одежды, и утонут в нём, но они скользят поверх, словно под ними самая обычная ткань.

— А ты смешной ребёнок, бросивший мне вызов. — Она созерцает меня задумчиво, словно картину. — Вот что бывает, когда помогаешь латенту открыть разум. Позволить тебе заглянуть за грань было со стороны той девочки весьма неосторожно. — Владычица Предопределённости качает головой. — Впрочем, то не её вина. Она ведь не знала, с кем имеет дело.

Я смутно понимаю, о чём она говорит. Видимо, о моём визите к мисс Туэ и о том, что именно благодаря ему я теперь здесь. К слову, хороший урок на будущее: стоит с осторожностью глотать подозрительные снадобья, полученные из рук незнакомцев, и всегда осведомляться о возможных побочных действиях. Но что означает это странное «латент»? Должно быть, от латинского latentis…[30]

Хотя сейчас меня куда больше занимают мысли о том, что мне теперь делать.

Кланяться? Молиться? Падать на колени и просить прощения? Однако под взглядом той, кому я молилась с тех пор, как научилась говорить и читать, я откуда-то понимаю: ей не нужно ни того, ни другого, ни третьего. Только в античных мифах таких, как она, могут задеть слова или поступки таких, как я.

Только в представлении таких, как я, им нужно наше раболепство.

И потому я просто спрашиваю:

— За что я удостоена этой встречи?

— Таких, как ты, нетрудно заметить. Там, где рождаетесь вы, потоки волнуются так, что их почти штормит. Учитывая, что вы с ними творите, неудивительно. — Она смотрит вниз, на океан под нашими ногами, и пожимает плечами. — Не говоря уже о том, что считанные латенты добирались сюда.

Таких, как я?..

Прежде чем задать новый вопрос, я тоже смотрю на разноцветье под собой. Не замечая ничего, похожего на шторм.

Но Владычице Предопределённости определённо виднее.

— И что… это? — неуверенно указывая пальцем на океан, спрашиваю я.

— Судьбы. Жизни. Все люди, маги и фейри, которые когда-либо жили и которым когда-либо суждено родиться. — Она неотрывно смотрит на разноцветные воды, и я понимаю: она видит в них куда больше, чем открывается мне. — Один мальчик, попав сюда, назвал это место безвременьем, а потоки — океаном времени. Определение не совсем точное, но я склонна с ним согласиться.

— И этот мальчик тоже был… таким, как я?

— Нет. Вовсе нет. — Воспоминание вызывает у неё улыбку. — Он был единственным в своём роде.

Больше она не говорит ничего, и я не решаюсь спросить, кем же был тот, о ком она вспоминает с улыбкой. Боюсь, что не имею на это права.

Да и куда больше меня интересует другое.

— А кто же тогда я?

— Латентный маг. Для нас — латент, — это она произносит почти скучающе. Так взрослый объясняет непонятливому ребёнку то, что вроде бы должно быть совершенно очевидным. — Тот, чья магическая печать так и не проявилась. В таких случаях ваш дар ищет иной выход, и, если он достаточно силён, вы меняете реальность. Ломаете её под себя. Поворачиваете судьбы тех, кто с вами рядом. Воплощаете наилучшую для себя вероятность. Интуитивно, конечно. И в ключевые моменты почти всегда делаете правильный выбор, каким бы неправильным вначале он ни казался. — Едва заметное движение губ, и её улыбка становится усмешкой. — Правильный для вас.

Это звучит настолько неожиданно и невероятно, что я долго молчу, прежде чем кое-как вымолвить:

— Вероятность?..

— Остаться в добром здравии там, где другой наверняка бы заболел. Попасть к странствующей гадалке как раз тогда, когда её совет так тебе необходим. Познакомиться с единственным человеком, с которым ты могла бы быть действительно счастлива. Встречать его раз за разом, смыкая ваши дороги, когда разминуться с ним было бы так просто. Отправиться в лес навстречу приключениям именно тогда, когда он сможет заметить твой уход. Оказаться на краю гибели именно в тот момент, когда он сможет прийти тебе на помощь. Реальность сама выстраивается выгодным для тебя образом. — Великая Госпожа смотрит за мою спину: туда, где остаётся вся жизнь, пока прожитая мною. — Нет, твоя судьба не будет безмятежной. Платить по счетам приходится всем. Но иная боль закаляет душу, а иная её убивает. Ты переживёшь только первую. — Золотой взгляд вновь обращается на меня, и то, как я реагирую на эти слова, явно смешит его обладательницу. — Родись ты королевой, знатное вышло бы зрелище, но тебе не суждено свершить великих дел. Тебе ведь не нужно ни славы, ни власти, ни вечной памяти: довольно любви и простого человеческого счастья. Впрочем, это даже забавно… наблюдать, как такие силы расходуются на такие простые вещи.

Какое-то время я не могу произнести ни слова. Потому что не верить ей не могу, а поверить — тоже.

Я — маг? Без пробудившейся печати? Я о таком даже не слышала никогда. Насколько мне известно, никто в нашем мире не слышал.

Но всё, что она говорит…

— Я думала, это… всё это просто… случайность. Везение.

— Везение. Случайность. Интуиция. Люди в своей слепоте придумали этому так много названий. — Владычица Предопределённости равнодушно отворачивает голову. — Людям проще жить слепыми и глухими. Проще не признавать в себе и в других сил, которые их пугают, и объяснять всё простым стечением обстоятельств. Проще смотреть на мир через замочную скважину, чем принять эти силы и шагнуть навстречу чему-то новому, необъяснимому и пугающему, и неважно, что это: новое знание или новая эпоха. Даже ваши маги в большинстве своём не способны преодолеть рамки, сковывающие человеческое сознание. В итоге вы играетесь с силами, природу которых представляете весьма смутно, и о том, что у всего есть своя цена, задумываетесь лишь тогда, когда настаёт пора платить, — в её голосе проскальзывает странная печаль. — Везение — удачно брошенные кости. Выигрыш в покер. Выигрыш на скачках. Слабые латенты и правда часто используют дар именно так. Сильные играют только по-крупному. Везение тех, кто был нищим и выиграл состояние, бросается в глаза, но удачно бросить кости куда проще, чем сплести в узел и замкнуть на себе чужие судьбы. Выигрываешь либо в жизни, либо в картах. Либо менять русла рек, либо с комфортом плыть по уже проложенному течению. Никак не всё одновременно. — Она неотрывно всматривается в разноцветный горизонт, туда, где океан времени смыкается с белым небом; я знаю, что в действительности это не так, но избавиться от ассоциации трудно. — Случайности и правда случаются. Но куда реже, чем вы привыкли считать.

Я опять долго молчу, пытаясь уложить в мыслях всё, что услышала, пускай это и трудно. Хотя бы потому, что от речи богини я ожидала скорее архаичности, однако никак не могу избавиться от ощущения, что говорю с кем-то, кто живёт не в одно время со мной, а в эпохе, которая настанет намного позже. Где общаются теми словами, которых пока ещё не придумали.

Впрочем, скорее всего, так оно и есть.

— Потому вы и рассказываете мне всё это? Потому что мне не суждено стать кем-то… великим? Потому что моё знание всё равно ничего не изменит?

— Ты всё равно забудешь большую часть моих слов, когда проснёшься. Так выйдет безопаснее для всех. Но, если тебя это утешит, те, в чьих жилах текла твоя кровь… их дороги вышли куда интереснее. — Она морщится, как человек, допустивший досадную ошибку. — Выйдут. И будет течь, конечно. Для тебя ведь это ещё не наступило.

— Вы говорите о моих детях?

— И детях твоих детей, и их внуках — тоже. Они могли… смогут вершить судьбы государств. Порой — целого мира. А ведь они не появились бы на свет, сложись твоя жизнь по-иному. Жизнь незаметной девочки из провинции, чьё имя уже твои правнуки едва ли вспомнят. Смешно, верно? — она и правда смеётся, негромко и вместе с тем звонко, а я понимаю то, о чем подозревала уже давно: у богов весьма своеобразное чувство юмора. — Когда-то я удивлялась, какие причудливые и незначимые мелочи складывают историю. Удивление — приятное чувство. Жаль, что я почти его забыла… как и все другие.

— Я думала, её складываете вы, — не сдержав удивления, говорю я. — Историю. Каждую судьбу. Каждую жизнь.

— Я могу складывать её, если хочу. Могу менять, если меня не устраивает то, что грядёт. Могу переписывать, если невмешательство приведёт к катастрофе. В моей власти дарить жизнь тем, кто должен умереть, и отнимать её у тех, кто должен жить. Мы храним этот мир, те, кого вы зовёте богами… иначе он был бы куда худшим местом. Но программировать судьбу каждого из вас? — она снова пожимает плечами. — Вы и сами неплохо с этим справляетесь, и наблюдать за этим куда интереснее. Порой вы всё же способны нас удивить.

«Программировать» явно было ещё одним словом, которого пока не придумали. Впрочем, если предположить, что оно происходит от той «программы», которой обозначают план действий, и учесть общий смысл фразы — догадаться, что оно означает, нетрудно.

Пожалуй, мне и правда лучше будет забыть о том, что я сейчас узнаю. Не думаю, что жрецы — да и те, кто меня окружает, — с пониманием отнесутся к моим словам, если я начну об этом рассказывать.

А удержаться от того, чтобы рассказать, будет чудовищно трудно.

— Вы говорите так, — всё-таки произношу я, — словно…

— Словно я не из этого времени? — конечно, ей известны мои мысли. — Я из всех времён, девочка. Из тех, что были задолго до твоего рождения, и тех, что ещё не наступили. Я видела, как люди изобретают колесо, и видела, как тысячи лет спустя их потомки создают варп-двигатель. Мне подвластно видеть и ведать всё, что было, есть и будет. За этим я когда-то и стала тем, кто я есть. — Великая Госпожа смотрит на меня, и её губы снова трогает улыбка; только вот на сей раз от этой улыбки мне становится не по себе. — У нас не бывает любимцев. Мы не имеем на них права. И времена, когда мы охотно являлись к смертным и активно вмешивались в ход даже незначимых вещей, давно миновали. Но твоему семейству… вам удалось вызвать мой интерес.

Наверное, на этом месте мне пристало бы чувствовать себя польщённой. Однако вместо этого я ощущаю страх.

Памятуя, насколько своеобразно божественное чувство юмора, я не сомневаюсь: чтобы вызвать божественный интерес, требуется нечто, предполагающее отнюдь не безоблачное счастье.

— Да и твоя история вышла… занятной. Войны и игры правителей наблюдать увлекательно, однако от них тоже порой хочется отдохнуть. Незамысловатая любовная драма подходит для этого как нельзя лучше. — Она берёт паузу, глядя на меня одновременно снисходительно и оценивающе. — А теперь тебе пора.

В тот миг, когда она делает шаг вперёд, у меня всё же вырываются слова, которые давно просились быть высказанными:

— Вы можете сохранить жизнь того, кому скоро суждено умереть?

Владычица Предопределённости замирает, не сводя с меня того же оценивающего взгляда.

— Пожалуйста. Умоляю, — тихо прибавляю я. — Вы ведь можете спасти Тома? Даже если та, что служит вам, сказала, что его не спасти?

Судя по её лицу, мне снова удаётся её позабавить.

— Баньши открывается малая часть того, что открыто мне. Не больше, не меньше. Это не делает их моими глашатаями. Не значит, что им ведомы мои помыслы и деяния. — В её взгляде и голосе я читаю странное насмешливое поощрение. — Судьба твоего друга — не то, что заслуживает моего внимания. Я не определяла ни его жизнь, ни его смерть. Ни его, ни твою, ни того, кого ты любишь.

Странно, но это меня обнадёживает.

— Значит, если я та, о ком вы поведали… и если не вы сложили наши судьбы… то в моих силах спасти Тома и не потерять Гэбриэла?

Владычица Предопределённости молчит, явно раздумывая, что именно мне ответить и ответить ли вообще. И меня не покидает смутное ощущение, что в первую очередь её размышления касаются того, какой вариант моей истории развлечёт её больше: тот, в котором я узнала ответ, или тот, в котором не узнала.

— Можешь считать, что предначертания не существует, — наконец произносит она. — Можешь считать, что вы сами пишете свою историю. За редкими исключениями вроде того мальчика, которому определённо лучше было рисовать картины вместо того, чтобы вещать с трибун. Так и умер, не зная, что его диплом художника осчастливил весь мир. — Она тихо и коротко смеётся шутке, понятной ей одной. — Лишь немногие вещи вы в силах изменить, не поставив под угрозу естественный миропорядок.

— Какие вещи?

Но она уже разлетается сонмом золотых бабочек, чтобы пару мгновений спустя вновь соткаться женщиной прямо подле меня; и когда Великая Госпожа с материнской нежностью кладёт лёгкие, почти невесомые руки на мои плечи, меня вопреки всему пробирает жуть.

— Это место ты больше не увидишь. И не вспомнишь. Никогда. — Её глаза так близко, что я могу видеть, как зажигаются и умирают звёзды в бесконечной вселенской тьме, открывавшейся в её зрачках. — Живи, как жила. Вам лучше не думать и не знать, что кроется по другую сторону реальности, на изнанке ваших жизней и ваших поступков. Вы спокойно существуете и без этого знания. Спокойно и спокойнее. — Когда её губы касаются моего лба, мне кажется, будто вместо губ кожу задевают хрупкие ломкие крылья. — Прощай, смешная девочка… мисс Лочестер, миссис Чейнз, леди Форбиден.

Я проснулась мгновением позже. Открыв глаза, посмотрела на догорающую свечу — с ощущением, что не просыпаюсь, а засыпаю: медленно слепну, погружаясь в мир, где вместо шести чувств мне оставляют всего пять. Понимая, что болезненно яркие воспоминания обо всём, что я видела, тают, рассыпаясь пылью забвения — и, пытаясь ухватиться за них, удержать, сохранить в памяти, я лишь заставляю их ломаться и сыпаться сквозь пальцы, словно осколки ёлочных игрушек.

Я была… только что я была там, где…

Но я вспомнила только золотых бабочек и летнее небо, облекавшее тонкий стан той, кого мы называли Владычицей Предопределённости. Некие слова о судьбе, и выборе, и о том, что предначертания не существует.

И лишь слова прощания звучали в моих ушах с такой отчётливостью, будто их всё ещё шептали мне на ухо.

«Мисс Лочестер, миссис Чейнз, леди Форбиден».

Свеча захлебнулась воском, погрузив комнату во тьму. Я села в постели, собирая в мыслях те немногие кусочки мозаики, что оставил мне почти забывшийся сон.

Неужели я и в самом деле видела её? Саму Великую Госпожу? Нет, не один человек за историю мог похвалиться встречей с богами, но с чего бы ей явиться ко мне, да ещё во сне? Просто потому, что я осмелилась в мыслях бросать ей вызов?..

Я сосредоточилась, пытаясь вспомнить больше, — и снова ощутила то, что уже испытала когда-то. Странное чувство, родившееся на кладбище, когда Гэбриэл предложил мне представить мир, в котором нет меня: будто ты рвёшься за пределы собственного сознания, но в миг приближения к границе падаешь обратно, в уютный мир того, что можно осязать собственными руками и видеть собственными глазами.

Просто потому, что иначе рискуешь сойти с ума.

Нет. Не нужно. Не нужно думать об этом. Прикосновение к тому, что лежит за гранью, опасно. Особенно для простых смертных вроде меня.

Но если это и правда была она…

…«мисс Лочестер, миссис Чейнз, леди Форбиден»…

Я встала. Медленно раздевшись, легла обратно, неотрывно глядя в окружающий меня мрак.

Положим, я и правда слышала саму Великую Госпожу. Положим, мой сон — не просто сон, рождённый слезами и усталостью, да ещё всеми размышлениями о будущем и о нашей мнимой схватке, которым я предавалась после визита к баньши. Тогда что означают эти слова? То же, что «Гламисский тан, Кавдорский тан, король в грядущем»?[31]

Последние два приветствия для Макбета являлись пророчеством.

Я повернулась набок. Ощутив под рукой твёрдую обложку книги, лежавшей на одеяле, — Шекспир, — переложила её с постели на тумбочку.

Хотелось бы мне верить, что это ещё одно предсказание. Предсказание, которое гласит, что всё сложится так, как я и хотела. Да только с чего «леди Форбиден»? Традиции титулования в нашей стране менялись не раз, но в итоге сложились так, что лишь глава рода и его супруга могли зваться лордом и леди Чейнз, а также графом и графиней Кэрноу. К их наследнику и его супруге следовало обращаться «лорд Томас Чейнз» — можно без фамилии, но имя обязательно — и «миссис Чейнз». Дочери и другие сыновья также были бы просто «миссис Чейнз» и «мистером Чейнзом»; причём, представляя младших, также не следовало забывать перед фамилией назвать имя. Потому и сейчас я была «мисс Лочестер», тогда как моя младшая сестра — «мисс Бланш Лочестер» или просто «мисс Бланш».

Гэбриэл не аристократ. Выйдя замуж за Тома, я не получу права зваться леди Чейнз — по крайней мере, пока жив его отец. Разведшись с Томом, тем более потеряю всякое право на титул. А даже если, не успев развестись, овдовею (я с ужасом гнала эту мысль, но тем не менее она промелькнула) — не имею никаких шансов унаследовать титул или владения графа Кэрноу.

Разве что…

Нет. Об этом думать тоже не нужно. Считай это либо сном, либо добрым предзнаменованием, вот и всё.

Ведь если предначертания действительно не существует…

Я закрыла глаза, чувствуя, что в душе нет больше отчаяния. То ли потому, что я достигла того предела, за которым кончаются все эмоции, то ли потому, что новое пророчество и правда вселило в меня некое подобие уверенности.

Ладно, Ребекка. Ты верила, что Гэбриэл сможет принять и простить тебя? Так верь. А пока тебя ждёт свадьба, уже совсем скорая; пока ты должна сделать то, что ты выбрала. То, что должно — и будь что будет.

Всё равно обратного пути уже нет.

Главное, чтобы и ты смогла себя простить.

* * *

Поутру я всё же примерила платье. Восхитительное платье цвета незабудок, сшитое по последней моде, севшее точно по моей фигуре.

То самое, в котором я уже видела себя задолго до примерки.

Глава двадцать третья,

в которой сказка заканчивается тем, чем ей и должно

Чтобы расположить богов к себе и снискать их благословение на грядущий брак, в свой наряд невесты добавляли что-то старое, что-то новое, что-то одолженное, что-то голубое и серебряную монету в туфельку.

Голубым — цвета преданности и верности — было моё платье. Новым — символом удачи в новой, замужней жизни — оно же. Старым, в знак нерушимой связи с семьёй и прошлым, — мамино жемчужное ожерелье, которое она лично застегнула на моей шее. Одолженным — дабы напомнить, что друзья и родные всегда будут рядом, если мне потребуется помощь, — серебряные шпильки Рэйчел. И, конечно, про монетку — чтобы будущие супруги никогда не нуждались в деньгах — тоже не забыли.

Напоследок мою голову увенчали венком невесты. Из плюща, вереска — символа пылкой любви, жертвенности и самообладания — и боярышника, в знак невинности и целомудрия. Больше ничего зелёного на мне не было; зелёный — цвет Дивного Народа, и привлекать их внимание невесте ни к чему.

— Какая же ты сегодня красавица, — когда Нэнси отступила в сторону, закончив помогать мне со свадебным облачением, проворковала стоящая за моим плечом мама, любуясь моим отражением в зеркале.

Я тоже смотрела в зеркало. Девушка, которая разглядывала меня оттуда, и правда выглядела привлекательнее обычного, а бледность, разливавшаяся по её лицу, лишь красила её. Она казалась непривычно изящной и трогательно хрупкой; муар платья отливал небесной лазурью, ворох юбок шуршал при движении стрекозиными крыльями, высокая причёска обнажала тонкую шею… да только эта девушка, как и я, не имела никакого права на исполненный символизма наряд, делавший её такой привлекательной. Не имела права на божественное благословение, не имела права на клятвы, которые вскоре принесёт в храме.

И, наверное, в её ушах звучал тот же саркастичный голос, одно воспоминание о котором причиняло боль.

Голос, непрестанно шептавший: «Маленькая обманщица».

Неделя, предшествовавшая свадьбе, минула для меня как в тумане. Каждое утро я просыпалась, опасаясь и ожидая приезда Гэбриэла. Каждый вечер засыпала с облегчением и отчаянием оттого, что он так и не приехал. Рэйчел больше не задавала вопросов, и я была благодарна ей за это; но я видела страдающую задумчивость в её взгляде, обращённом на меня, когда она думала, что я его не замечаю. В остальное время подруга пыталась как могла скрасить мои дни, незначащей болтовнёй о незначащих вещах отвлекая от мыслей о приближающемся торжестве, вызывающем улыбку у матушки, благостную грусть у отца и ужас — у меня.

И вот теперь этот день настал.

Свадебные колокола. Конец любой сказки.

Иронично до дрожи.

Когда мы спустились вниз, Бланш ждала там, кружась на месте от нетерпения, любуясь, как при этом летит по воздуху её юбка: сестру матушка собрала и одела прежде меня. Её платье было цвета свежих сливок, отделанное жемчугом и кружевом. Помимо голубых лент, вплетённых в волосы, Бланш выбрала голубое бельё, мысль о котором заставляла её краснеть и хихикать. Матушка провела с ней тот же короткий деликатный разговор, что и со мной: дабы её дочери не бросились с ужасом прочь из спальни, когда мужья потребуют от них исполнения супружеского долга, мама всё же решилась туманно намекнуть нам на то, что случается в первую брачную ночь. Она посоветовала нам стоически перетерпеть то, что произойдёт на супружеском ложе, и даже если это вызовет у нас отвращение, ни в коем случае не отказываться от повторения этой процедуры хотя бы до появления сыновей. Тогда мы уже будем иметь право на маленькие капризы… к примеру, осторожно просить у мужа отдельную спальню и ссылаться на дурное самочувствие, если супруг вздумает её навестить… но не раньше.

К сожалению, матушка не имела понятия, что мы обе уже знаем об этой стороне жизни. Бланш — из романов вроде Льюиса. Я — от многодетной вдовы из Хэйла, одной из тех бедняков, которым мы время от времени носили еду и одежду. С ней любопытная я ещё год назад разговорилась на тему её покойного мужа, детей, родов и супружеской жизни. И если Бланш грядущая ночь любви явно представлялась в радужных красках и сулила то неземное блаженство, ради которого герои романов готовы были забыть о морали, богах и законах, я не питала подобных иллюзий.

Хотя бы по той причине, что в моём случае это будет чем угодно, кроме ночи любви.

Спокойно, Ребекка. Многие женщины это переживали, и ты переживёшь. Не ты одна проведёшь первую брачную ночь с тем, кого не любишь и к кому не испытываешь никакого влечения. Даже не ты первая выйдешь замуж, любя другого. Разница лишь в том, что иные женщины шли на это потому, что им не оставили иного выбора, или потому, что деньги для них были куда важнее симпатии, а иные мужья зачастую об этом не знали. Или знали, но им было всё равно.

Интересно, что циничнее и отвратительнее: то, что делаю я, или то, что делают охотницы за богатством?..

— Бекки! — восторженно воскликнула Бланш, когда я приблизилась к ней. — Боги, какая же ты красивая!

— Не красивее тебя.

Ответный комплимент вышел не совсем искренним. У меня просто не было сил на искреннее восхищение ни сестрой, ни чем бы то ни было. Казалось, все мои чувства притупились, выгорели, замёрзли — и определённо к лучшему.

Но Бланш всё равно улыбалась, когда мы вместе вышли на террасу, навстречу женихам и гостям, ждавшим у подножия лестницы.

В былые времена мужчинам нередко приходилось похищать своих возлюбленных, если не удавалось договориться с кланом, к которому они принадлежали, или просто со строптивыми родственниками. Если же девушка отвергала претендента на её руку и сердце, он добивался её расположения, совершая различные подвиги. Я всегда думала, что не пришла бы в восторг, если б отвергнутый жених приволок мне десяток отрубленных голов поверженных им чудищ; но, как бы там ни было, сейчас, в нашу цивилизованную эпоху, мы отдавали дань уважения предкам, шутливо обыгрывая старые традиции. Я видела атласные ленты, обвивавшие стволы яблонь и лежавшие на гравийной дорожке, разрубленные чьей-то безжалостной шпагой: на пути к нашему дому Джону и Тому пришлось преодолевать аллею, затянутую этими насмешливыми препятствиями, словно паутиной. Следом их должен был встретить отец, с суровым видом заставив каждого отгадать по три загадки — щадящая замена победы над злобными монстрами. Теперь папа, стоя у нижней ступени террасы, держал под уздцы Ветра и кобылку Бланш, а наши женихи верхом на своих конях, отделённые от террасы вереницей гостей, ждали, когда начнётся последнее испытание, предшествовавшее поездке в храм.

Ясное небо отражалось в водах пруда лазурными бликами, ласковое солнце наступившего лета золотило зелень травы, пока ещё молодую и нежную. Джон молодцевато гарцевал на буланом жеребце, при виде Бланш просияв, казалось, ярче солнца; Том следил за тем, как я спускаюсь, с сумрачной обречённостью. Впрочем, может, её замечала только я, знавшая, как всё обстоит на самом деле. Другие, должно быть, истолковывали странное выражение его лица обычным волнением.

И снова — так иронично: та летняя безмятежность, что царит вокруг, щедрый дар самой природы… в то время как для нашей свадьбы определённо больше подошло бы то бурное утро, о котором пелось у Шуберта.

Когда отец помог мне взобраться в седло — в таком платье сделать это самостоятельно я точно не сумела бы, — я выхватила из череды лиц вокруг те, что были мне знакомы лучше других. Вот Эмили промокает глаза платком, вот Элизабет, уже вполне оправившаяся от нападения вампира, смотрит на меня с непривычной мягкостью: она ещё два дня назад нежданно пожаловала в Грейфилд, чтобы поблагодарить меня за попытку спасения её скромной персоны из вампирских лап. Вот лицо Рэйчел — печальное, и мистера Хэтчера — спокойное. Гэбриэла, конечно, нет: отец вопреки всем матушкиным протестам выслал ему приглашение — счёл, что это самая скромная благодарность, которую можно выказать человеку, дважды спасшему жизнь одной из невест, — но я знала, что если он и появится, то значительно позже. А вот непроницаемый лик лорда Чейнза: граф снова в чёрном, и ветер слегка треплет его тёмные, посеребренные сединой кудри. Лорд Чейнз никогда не приглаживал волосы помадой, позволяя им свободно ниспадать до плеч. Насколько я знала, маги редко стригли волосы и не забирали в хвост… по крайней мере, на публике. Своеобразный знак, по которому можно было отличить тех, кто одарён магической печатью, от простых смертных.

Довольны ли вы, милорд? Довольны тем, что всё идёт, как вы и планировали, и я всё же спасаю вашего сына — ценой той свободы и того брака по любви, о которых вы некогда отзывались с таким пренебрежением? Впрочем, вы ведь не можете знать, чем я пожертвовала ради того, чтобы быть сейчас здесь.

«И с злобною улыбкой на рыбок он смотрел»…

Почему в моей голове снова крутится Шуберт?

— И последнее испытание предстоит преодолеть вам, — повернувшись к будущим зятьям, произнёс отец со столь тщательно отмеренным пафосом, что я могла бы подумать, будто он долго репетировал эту фразу. — Коль сумеете догнать тех, за кем явились, поведёте их к алтарю.

Я сорвала Ветра с места, не дожидаясь официального позволения, должного последовать за этими словами. Просто потому, что вдруг осознала, насколько мне это необходимо: снова почувствовать ветер на лице.

Последним испытанием были так называемые «скачки за невестой». В старые времена гости делились на два лагеря и затевали шутливую потасовку, в то время как один из родичей невесты пытался на своём коне увезти её прочь. Жених с друзьями обязаны были победить «врагов», после чего кинуться в погоню за беглянкой и триумфально вернуть её обратно на свадебный пир. Сейчас, конечно же, не осталось потасовки, скачки устраивали до пира, а невеста уезжала сама, и обычно недалеко. Учитывая, какими шили эти свадебные платья — бесполезные, как и почти всё красивое, — и скромные способности иных девушек в верховой езде, иначе быть и не могло. Бланш оказалась типичным тому подтверждением: я моментально оставила её далеко позади, и Джону наверняка стоило немалого труда подобрать коню такой аллюр, чтобы не нагнать её прямо во дворе.

Я не осадила Ветра, даже когда Грейфилд остался позади, и передо мной во все стороны расползлись вересковые поля. Лишь зажмурилась на солнце, с изгибом дороги забившим прямо в глаза. Говорят, солнце в день свадьбы предвещает счастливую семейную жизнь… Я горько усмехнулась, слушая, как звенят железные колокольчики, вплетённые в гриву Ветра — защита от фейри и злых духов; непривычно пышная юбка вызывала смутное ощущение, будто я вот-вот выпаду из седла. Забавно было бы и правда упасть. Упасть и свернуть себе шею. Разом избавилась бы и от страданий, и от приближающейся ночи, и от грядущего презрения Гэбриэла. А в том, что очень скоро мне предстоит сполна хлебнуть этого презрения, я не сомневалась. Ведь я не забыла и не смогла бы забыть ещё одно видение из шара баньши.

Того, где мы с ним танцуем, и он — соломенный принц.

Достигнув перекрёстка, я всё же остановилась. Глядя на дорогу — ту самую, по которой я так часто ездила к Хепберн-парку, — впервые за весь день снова ощутила ту боль, что за минувшую неделю успела стать частью меня.

И слышала, как сзади приближается звон других колокольчиков и топот копыт другого коня.

Они стихли, поравнявшись со мной.

— Ещё не поздно, — тихо произнёс Том.

Я повернула голову, взглянув в его лицо.

— Что не поздно?

В отличие от меня, Тома как раз облачили в зелёное, под глаза. Неяркий шёлк жилета отливал цветом морских волн, бархат фрака был тёмного и спокойного оттенка лесного мха; кудри мягко вились вокруг лица, по контрасту казавшегося почти белым. Глядя на своего жениха, я отстранённо понимала, что он очень красив…

К лучшему или к худшему, что лишь отстранённо?

Что я буду делать, если моему гениальному плану суждено потерпеть провал? Если, сделавшись миссис Чейнз, я потеряю всякую возможность стать миссис Форбиден? Если бы только я могла воспринимать Тома «запасным вариантом»… но я не могла. Хотя бы потому, что подобное было бы унизительно не столько для него, сколько для меня.

Да, даже если я потеряю возлюбленного, у меня останется законный муж. Но всерьёз рассматривать вариант, чтобы, потеряв первого, удовольствоваться и утешиться вторым?.. Это казалось мне столь омерзительным, что такой вариант был абсолютно неприемлемым.

Если Гэбриэл меня отвергнет, я скорее пойду в гувернантки или по стопам Офелии, чем вернусь в Энигмейл.

— Ты ещё можешь уехать. Я ещё могу тебя не догнать. — Взгляд Тома был исполнен той же обречённости, в которой иногда проблескивал призрак странной надежды, что за минувшую неделю я уже привыкла в нём видеть. — Если ты уедешь, я пойму.

Я помолчала, накручивая повод на руку, прикрытую тонким кружевом перчаток-митенок: казалось, на кожу светлым кремом нанесли цветочные узоры.

Насколько всё было бы проще, не появись в моей жизни Гэбриэл? Я вышла бы замуж за Тома. Излечила его, сама того не зная — не думаю, что он открыл бы правду, не будь на то крайней необходимости. Тварь, убившая Элиота и сидевшая в нём, умерла бы; после лорд Чейнз, вполне возможно, снова подкорректировал бы сыну память, и Том наконец стал бы безмятежно счастлив. Я — наверное, не безмятежно, но вполне: рядом с красивым и внимательным супругом, который любит меня настолько, что не стал бы ни к чему принуждать. Выросла и решила бы, как Рэйчел, что безумство любви — это всепоглощающее, почти пугающее чувство, известное мне теперь, — хорошо в книгах, но в реальной жизни вполне можно обойтись без него. Гэбриэл, не зная о моём существовании, спокойно жил бы дальше в компании своих богатств и своего одиночества: жизнь, к которой он был готов и в которую не собирался пускать никаких глупых девочек. А теперь…

А теперь всё сложилось так, как сложилось. И мне снова страстно хочется воспользоваться великодушием своего друга, чтобы сорвать Ветра в галоп и поскакать в Хепберн-парк.

Бросив своего великодушного друга на произвол судьбы.

Хватит, Ребекка. Ты выбрала свою дорогу. Ты должна пройти по ней до конца. А все эти мысли о том, что могло бы быть, и о смерти, и о побеге — малодушие, за которое ты не получишь прощения Гэбриэла и никогда не простишь себя сама.

Вместо ответа я просто передала Тому повод, который сжимала в ладонях. Чтобы позволить ему, как положено, повести моего коня обратно к дому.

Прежде чем принять его, мой жених вздохнул так тяжело, будто это не я, а он только что отказался бежать от нежеланного брака.

Когда мы вернулись в Грейфилд, я поняла, что заставила и родителей, и гостей изрядно поволноваться. Особенно матушку, с нашим появлением замахавшую веером с заметным облегчением. Если отец шутливо сказал, что уже начал думать, будто меня похитили фейри, мать явно опасалась того, чего и следовало опасаться. Она-то не хуже меня знала, что такое сокровище фейри и даром не нужно… не считая одного не-совсем-фейри.

И в этот момент я, наверное, впервые действительно, отчётливо и отчаянно поняла: отныне мне не осталось других дорог.

Всё, что случилось с того момента, как Том снял меня с седла подле террасы Грейфилда, помнилось мне урывками.

Вот мы в экипаже с родителями и Бланш едем в Хэйл. На поворотах можно увидеть вереницу экипажей гостей, следующих за нашим. Сестра в волнении трещит о чём-то без остановки; отец, чуя неладное, держит меня за руку, пытаясь поддержать, но я не чувствую прикосновений.

Вот мы в храме. Небольшой зал полон народа, но под стрельчатыми сводами царит тишина: все смотрят, как мы идём к алтарю по проходу, оставленному гостями, собравшимися у стен. Христиане заставляют свои церкви скамьями, чтобы не устать во время скучных проповедей, которые читают их священники — в Ландэне мы как-то послушали одну, из любопытства зайдя в католический храм. Наши храмы совсем другие, и нам не нужно каждую неделю выслушивать пространные речи жрецов, чтобы помнить о божественных законах. Там, куда нас с Бланш чинно ведёт отец — по дочери под каждую руку, — на небольшом возвышении золотится статуя Великой Богини. Перед ней на мраморном алтаре курятся благовония и ждёт ритуальная чаша с хмельным мёдом. Застыв подле алтаря, за нашим приближением следят Том, Джон и три жреца; сбоку, из полукруглых ниш в стенах, за нами серебряными глазами наблюдают другие боги — добрый Дагда и лучезарный Луг, милосердная Бригита и кроткая Садб. У ног их мерцают и оплывают вересковые свечи, и длинный зал — он был бы почти пустым, если б не гости — полон радужного света, льющегося сквозь витражи, запечатлевшие в разноцветных стёклах деяния богов. Здесь и победа над Фир Болг,[32] чьи тяжёлые копья уступили лёгким и острым копьям Дану и её детей, и битва с фоморами, и становление Донна, Повелителя Тьмы, предводителем Дикой Охоты… За годы посещений храма я запомнила все картинки наизусть, но теперь отчаянно цепляюсь за них взглядом: мыслями о них, проповедях и христианах отвлекаясь от того, что мне сейчас предстоит. От того, что мне опять придётся лгать и клясться в том, в чём я не имею никакого права клясться. Пусть я не буду первой и последней — сколькие девушки клялись любить тех, за кого выходили по расчёту, и сколькие изменяли, поклявшись хранить верность, — это нисколько не умаляет моей вины.

Вот Том держит мои руки в своих, и один из жрецов обвязывает их золотым шнуром вокруг запястий, движением шёлковой кисточки на конце выписывая знак бесконечности. Другой проделывает то же с Джоном и Бланш, пока третий, высоко держа в руках чашу, возносит молитву богам. Потом эту самую чашу уже подносят к моим губам, и сладкий мёд кажется мне безвкусным; затем я понимаю, что шнура больше нет, зато в правую руку мне вкладывают кольцо — то, что предстоит надеть на палец мужу, — и сквозь пелену в моих ушах пробиваются слова, которые я так боялась услышать.

— …Согласен ли ты, Томас Кеннет Рудольф Дарнелл Чейнз, взять эту женщину в свои законные жёны? Обещаешь ли перед ликами богов хранить верность ей и любить её больше, чем самоё себя? Клянёшься ли быть с ней в горе и в радости, в богатстве и в бедности, в болезни и здравии, пока смерть не разлучит вас? Хочешь ли, чтобы она покоилась подле твоих родных?

— Да.

Ответ Тома звучит тихо, но не заставляет долго ждать. Кольцо, которое он держит в руке, мягко скользит по моему пальцу, чтобы занять своё место на нижней фаланге. Миг я смотрю на драгоценность, теперь украшающую мою левую ладонь: кладдахское[33] кольцо, традиционное для обручения. Две крошечные золотые руки — знак доверия и дружбы, бриллиантовое сердце — любви, венчающая его корона из белого золота — верности.

Ещё один символ, на который я не имею права.

Если б только можно было оставить одни руки…

Том поворачивает кольцо на моём пальце, и маленькое сверкающее сердце оказывается с внутренней стороны кисти. Там, где ладонь. На виду остаётся один лишь простой золотой ободок. Сердце наружу — знак помолвки; муж и жена носят кладдахские кольца сердцем к себе, в знак того, что их собственные сердца более не свободны и соединены навеки.

— Согласна ли ты, Ребекка Абигейл Корделия Лочестер, взять этого мужчину в свои законные мужья? Обещаешь ли перед ликами богов хранить верность ему и любить его больше, чем самоё себя? Клянёшься ли быть с ним в горе и в радости, в богатстве и в бедности, в болезни и здравии, пока смерть не разлучит вас? Хочешь ли покоиться подле его родных?

Голос жреца строг. Пускай я знаю, что он не догадывается об обмане, мне долго не удаётся выдавить из себя ни звука, прежде чем с моих пересохших губ всё-таки срывается хриплое «да». Кольцо, которое я надеваю Тому на палец, чуть больше моего, и, когда я поворачиваю блестящий ободок сердцем внутрь — у Тома оно не алмазное, просто золотое, — мои пальцы дрожат.

То, как приносят свои клятвы Бланш и Джон — право первенства всегда принадлежит старшей сестре, — я уже не слышу.

Браво, мисс Лочестер, вкрадчиво шепчет знакомый голос в моих ушах, пока мир суживается до соединения наших с Томом рук. Только что ко всем своим грехам вы добавили ещё и клятвопреступление.

Ах, прошу прощения… теперь — миссис Чейнз.

Сон, всё это — дурной сон…

— Скрепите свои клятвы поцелуем и выйдите отсюда мужем и женой.

Когда я поднимаю голову, глаза Тома уже совсем близко. Я закрываю собственные, чтобы он не смог прочесть в них отвращение к неизбежному, но он касается моих губ осторожно и коротко. Не размыкая ни их, ни свои: так могли бы целоваться дети.

После под радостные крики присутствующих мы рука об руку идём к выходу из храма, и солнце разлетается радугой на моих ресницах одновременно с тем, как на нас сыпятся рис и конфетти, а кто-то — кажется, мистер Хэтчер — на счастье кидает через наши головы старый башмак. Я не сразу понимаю, откуда взялась радуга, пока мы с Томом не садимся в экипаж — теперь наше с Бланш место уже не подле родителей, а подле супругов; тогда он бережно проводит ладонью по моим щекам, и на пальцах его остаются мокрые пятна.

Слёз я тоже не чувствую. И когда, посмотрев в окно, замечаю счастливое и заплаканное лицо сестры — надеюсь, что мои слёзы тоже можно принять за радостные.

Следующее, что я помню, — мы уже в Грейфилде, сидим во главе пиршественного стола и принимаем поздравления. Стол заставлен яствами, над нами шелестит алая шёлковая крыша открытого шатра; вдали зелёной стеной виднеются садовые деревья, ветер качает сиреневые стебли люпинов и несёт благоухание лилий, пионов и роз. Моя тарелка пуста, вересковый мёд в бокале нетронут, слова и лица сливаются в сплошную туманную череду. Я не живу — существую, плыву по течению сквозь странную искажённую нереальность, которой обернулся мир. Иначе мне просто не вынести всего этого дурного маскарада: когда посреди шума, пестроты и улыбок ты кричишь и истекаешь кровью, но под маской этого никто не замечает, и ты сама делаешь всё, чтобы не заметили.

Мне казалось, я готова к той пытке, что предстоит ночью. Кто бы мог подумать, что день окажется куда тяжелее.

Хотя глупо судить, пока эта самая ночь ещё не наступила.

Из тумана меня на миг выдёргивает прикосновение чужих рук к шее. Я узнаю мистера Хэтчера и понимаю, что он лично застёгивает на мне свой подарок: тяжёлый серебряный медальон. На крышке в окружении рунных узоров выгравирована рука, пальцы которой сложены в жесте, защищающем от зла.

— Оберег от дурного глаза, — в ответ на мой вопросительный взгляд терпеливо поясняет мистер Хэтчер. Видимо, уже не в первый раз. Его глаза кажутся мне слишком серьёзными для того, кому пристало просто радоваться торжеству, но губы безмятежно улыбаются. — Не снимай, лучше заправь под платье. Сегодня он тебе пригодится… верно, Том? Ты был завидным женихом, и не думаю, что все безоговорочно счастливы за нашу прекрасную новобрачную.

Мой муж только кивает, держа в руках собственный подарок от начальника хэйлской стражи — серебряный портсигар с гравировкой, — и я покорно убираю медальон в высокий вырез, поправляя цепочку так, чтобы жемчужное ожерелье оказалось поверх.

Скорее бы кончился этот кошмар. Я смотрю на Бланш, сидящую на противоположном конце стола подле супруга: к ним как раз подлетает очередной соломенный принц, друг Джона.

— Я, Сэмюэль, сын Уинстона из рода Нейтан, — доносится до меня звонкий голос, насмешливо произносящий ритуальную фразу вызова жениху, — оспариваю твоё право, Джонатан, сын Эдварда из рода Лестер, на твою жену! Ты недостоин столь прелестной девы, и доколе не наступит ночь, что нерушимо скрепит ваш союз, она вольна идти, куда пожелает.

— Пускай моя жена сама решит, кто ей милее, — в голосе Джона слышится усталость, ибо традиционный ответ он произносит за сегодня уже не в первый и даже не в пятый раз. Тому повезло больше — у него просто не было столь близких друзей, чтобы он мог предложить им надеть маски и соломенные шляпы, а из приятелей Джона никто не посмел оспаривать супружеские права будущего графа Кэрноу, пусть даже в шутку. — В знак моей безоговорочной веры в неё дарю вам один танец. Да послужит он испытанием и доказательством нашей любви, и когда моя Бланш вернётся ко мне, ты поймёшь, как заблуждался, глупец.

Я слежу, как сестра неутомимой пчёлкой выпархивает с места, следуя за своим кавалером на площадку для танцев. Трава там уже сплошь вытоптана: на этом участке сада земля столь ровная, что решили обойтись без деревянного настила. Остальные гости немедленно освобождают место — танцу невесты с соломенным принцем не должен мешать никто; одни возвращаются за стол, другие замирают зрителями вокруг площадки, и музыканты играют вальс. Соломенный принц всегда приглашает на вальс, и вальс этот всегда — без последней фигуры, без финального кружения. В день свадьбы во время танцев невеста ни в коем случае не должна отрывать обе ноги от земли, иначе фейри могут воспользоваться этим для похищения.

Я наблюдаю, как Бланш и её партнёр заводными фигурками кружатся в тягучем золоте заходящего солнца… но вижу не их, а сцену из хрустального шара.

Гэбриэл явится. Не может не явиться. И я даже не знаю, что окажется страшнее: если он действительно захочет меня увести — или если не захочет.

Ведь после того, что я сделала, после того, как предпочла ему другого, после того, как с ним обошлась…

Странный удивлённый гомон вновь вырывает меня из задумчивого тумана.

Чёрная тень ложится на лицо прежде, чем я успеваю оглядеться, чтобы понять, что вызвало у гостей подобную реакцию.

— Я, Гэбриэл, сын Джаспера из рода Форбиден, — голос, звучащий прямо над моей головой, прекрасен и холоден, как зимний рассвет, — оспариваю твоё право, Томас, сын Дарнелла из рода Чейнз, на твою жену.

Всё же пришёл…

Я сижу застыв, глядя прямо перед собой. Взгляды всех гостей, которых я вижу, прикованы к тому, кто стоит рядом с моим стулом, — но я боюсь поднять глаза, боюсь так отчаянно, что мои сложенные на коленях ладони впиваются друг в друга. По ощущениям, почти до крови.

Вместо этого я обращаю взор на Тома.

Тот смотрит на хозяина Хепберн-парка. В лице ни кровинки, с губ не спешит срываться положенный ответ.

— Что такое, лорд Томас? Я получил приглашение. Сыграть роль соломенного принца имеет право любой из приглашённых гостей. И раз уж вы, опьянённый мыслями о грядущей свадьбе, запамятовали обзавестись символическим соперником, я решил оказать вам услугу, любезно возместив ваше досадное упущение, — слова Гэбриэла режут слух иронией куда успешнее, чем это удалось бы самому острому ножу. — Или вы не доверяете вашей прелестной супруге настолько, что боитесь отпустить её от себя даже на один танец?

Он прав. Если бы его не пригласили — это одно. Однако теперь ни Том, ни я не имеем права ему отказать.

Когда под финальные звуки вальса, который как раз заканчивает танцевать Бланш, Том всё же отвечает, его голос не выражает ровным счётом ничего.

— Пускай моя жена сама решит, кто ей милее, — движение губ моего мужа заторможенной неестественностью напоминает те, что бывают у тряпичных кукол, которых надевают на руку. — В знак моей безоговорочной веры в неё я, Томас, сын Дарнелла из рода Чейнз, дарю вам один танец.

Мне молча протягивают ладонь в чёрной перчатке, и я снова с болезненной отчётливостью понимаю, что мне не осталось иных дорог.

Я вкладываю в эту ладонь свою руку, оплетённую белым кружевом. Не поднимая глаз, встаю на ноги, позволяя повести себя к месту для танцев; Бланш, которую кавалер провожает к её законному месту, смотрит на нас совершенно круглыми глазами. И я не хочу даже думать, какие лица сейчас у родителей, Рэйчел или лорда Чейнза.

А в особенности — какое оно у Гэбриэла.

«Маленькая обманщица»…

— Как вам торжество, миссис Чейнз?

Последние слова, высказанные его устами, бьют больнее пощёчины, — но я с недоверчивым изумлением понимаю, что не слышу в интонации ни презрения, ни холода, которых ожидала. Даже его ирония больше не режет ножом: в ней читается скорее горечь, чем насмешка.

— Полагаю, вы не в восторге, — не дождавшись ответа, заключает Гэбриэл, закладывая руку за спину. — Тоже.

Мы стоим в воцарившейся тишине, застыв в начальной позиции вальса. Шаг друг от друга, его пальцы на моей талии, мои безвольно опущены. И, услышав в этой тишине негромкое, проникновенное, щемяще нежное «посмотри на меня, Ребекка», я безнадёжно поднимаю глаза.

Самый страшный момент моего самого страшного кошмара…

Гэбриэл смотрит на меня. Теперь — только на меня. Остального для него явно не существует. Белые волосы, привычно стянутые лентой, струятся из-под широких полей нелепой соломенной шляпы, бархатная полумаска чёрная, как и его одежды.

Ощущение реальности возвращается ко мне в тот же самый миг, как я понимаю: вместо всего, что я ожидала увидеть, в разноцветных глазах под маской стынет печальное понимание. Ни угрозы, ни отчуждения, ни осуждения.

Неужели…

— Томас — оборотень, верно? — произносит Гэбриэл.

В этот момент я вдруг снова чувствую, что живу.

И когда заиграла музыка, я шагнула вперёд, подчинившись движению его руки, больше не опуская взгляд.

Он понял. Он знает. Знает, почему я согласилась на этот брак, почему отказалась от нашего побега. И, зная, не спешит убивать ни меня, ни Тома.

Первым мои желанием было выпалить «да», но разум тут же остановил меня от этого опрометчивого шага. Что если Гэбриэлу не хватает моего чистосердечного признания, дабы предать Тома в руки Охотников? Осознание, что этим недоверием я в какой-то степени снова его предаю, вызывало у меня жгучий стыд, но я не имела права так рисковать. Гэбриэл мог понять моё решение, однако вполне мог не принять.

Поэтому, позволяя ему вести себя в первых поворотах танца, я ответила вопросом на вопрос:

— С чего ты взял?

Только потом я поняла, что уже задавала ему этот вопрос. Вечность назад, когда впервые навестила Хепберн-парк после смены хозяина.

Гэбриэл улыбнулся. Улыбка его тоже была печальной; и поправку, которая послужила мне ответом ту самую вечность назад — «как я догадался?» — я прочла в его глазах.

— Моя дорогая миссис Чейнз. Даже в замужестве остались той же маленькой обманщицей, — слова, звучавшие в моём сознании обличающе, наяву он произнёс с мягкой, почти ласковой, ни капли не обидной насмешкой. Заставившей меня поразиться и восхититься тем, что он и сейчас находил в себе силы иронизировать. — Кажется, я уже говорил вам, что неплохо умею понимать, когда люди лукавят?

Я промолчала, вскидывая руки, чтобы перейти к следующей фигуре — кругу: почти сомкнув, но не соединив свои ладони с ладонями Гэбриэла.

Снова вальс, снова слова, давно уже сказанные… и снова это казалось мне до дрожи забавным — то, что в конце этой кошмарной истории мы вернулись к началу.

— Все детали головоломки были у меня на руках. После твоего представления на мосту мне хватило пары минут, чтобы их сложить. Понять, почему моя почти-наречённая не может сейчас поехать со мной. Чего испугалась. Что впоследствии я должен простить, — проговорил Гэбриэл, когда его пальцы сомкнулись с моими. — А потом у меня была неделя на то, чтобы найти доказательства этой теории. Все косвенные, к сожалению. Наш дражайший лорд Чейнз умеет как заметать следы, так и дружить с теми, кто ему в этом помогает.

Мы сошлись, неотрывно глядя друг на друга через окошко, образованное соединением наших вскинутых рук.

Значит, ему всё же нужно то, о чём я подумала? Прямое доказательство — в виде моего признания? Или…

— Бедные глупые дети, — тихо произнёс Гэбриэл, прежде чем разорвать перекрестье наших взглядов, закружив меня под рукой. — Мне так вас жаль. Обоих.

Слова заставили меня расширить глаза, но он этого не увидел. Подчиняясь новой фигуре, мы разошлись в разные стороны, отвернувшись друг от друга, не размыкая ладоней. Затем сошлись — и вместо того, чтобы снова сделать шаг прочь, Гэбриэл рывком привлёк меня к себе: так резко, так близко, будто за нами не наблюдала вся праздничная толпа.

— Знала бы ты, как мне хочется просто увезти тебя отсюда. — Мрачный огонь в его глазах обжёг меня даже сильнее, чем ощущение этой нежданной, вызывающей близости. — Прямо сейчас.

Я замерла, прогнувшись в талии, отчаянно откинув голову назад, чтобы сохранить между нами хоть какую-то дистанцию. Смутно слыша музыку, которая продолжала играть, и волну возмущённых шёпотков, прибоем прокатывающуюся по блестящему собранию вокруг — пока мы просто стояли посреди площадки, забыв и о вальсе, и обо всём остальном.

И вместо того, чтобы вырваться из его рук, я спросила:

— И почему… не увезёшь?

Чуть отстранившись, Гэбриэл сделал шаг, наконец увлекая меня в классический вальсовый поворот. Куда раньше, чем предполагали музыка и танец, но в данной ситуации это было наименьшей из бед.

— Потому что прежний Гэбриэл Форбиден не столь надёжно во мне упокоился, как я думал. Потому что мой противник — граф Кэрноу. А это, к сожалению, в нашем мире значит куда больше, чем мне бы хотелось.

Я непонимающе смотрела в его спокойное лицо, пока зелень, шатры и наряды гостей кружились вокруг, сливаясь в пёстрое марево.

Граф Кэрноу? Не его сын? И почему Гэбриэл считает, что не может меня увезти? После вальса с соломенным принцем девушка и правда имеет полное право не возвращаться к законному мужу. По традиции танец завершали фразой «желаешь ли уйти со мной?», и невесте достаточно было ответить «да», чтобы кавалеру не пришлось провожать её обратно за пиршественный стол.

Неужели просто потому, что он слишком хорошо понимает, отчего я не согласилась на это в прошлый раз? Потому что ему действительно жаль нас обоих?

— Ты сам притворился соломенным принцем. И сам пригласил меня на танец, — мой голос прозвучал почти сердито. — Не думал, что после него я захочу уйти с тобой?

— Не захочешь. Не при том, что ты знаешь, — его ответ был почти усталым. — Для этого ты слишком хорошая самоотверженная девочка. Слишком храбрая. Слишком широко мыслящая. Именно поэтому я теперь и танцую с тобой в этой сногсшибательно стильной шляпе. Будь ты иной, я сейчас преспокойно обедал бы в Хепберн-парке, ничего для тебя не знача, а ты для меня так и осталась бы просто хорошенькой дочерью милого соседа. Ничего не значащим личиком, так похожим на все те, что я за жизнь повидал немало. — Он улыбнулся, но от этой улыбки мне вновь захотелось плакать. — Фоморски забавно, не находишь? Я не чувствовал бы к тебе того, что чувствую, если б ты способна была ради меня просто бросить друга на погибель. Просто забыть о том, кто в тебе нуждается. Просто не суметь переступить через себя. Просто побояться нарушить законы богов и людей. Просто поставить выше чужой жизни свои чувства, свои желания и своё девичество, которое женский род не без причин, но до того смехотворно считает своей самой большой святыней; которое нынче ценят выше ума, души, сердца и того, что действительно достойно называться честью. И теперь страдаю потому, что люблю, а люблю потому, что ты — единственная, кто может обречь меня на эти страдания. — Уголок его губ дёрнулся, обратив улыбку в усмешку. — Как сказал-то, как сказал… начинаю понимать, с чего несчастные влюблённые изводят хорошую бумагу на паршивые стихи.

Я смотрела на него, пока он вёл меня в танце сквозь тягучее золото вечернего солнца, сквозь заполнявшие воздух звуки вальса, на сей раз минорного. Догуэр, «Вальс-маскарад», наращивающий накал эмоций до самого финала, стремительный и волнующий, полный тревожных предчувствий, нежный и вместе с тем исполненный страстей… Музыканты определённо знали, что выбрать.

Зря он пришёл. Зря. Зря. Как я смогу во второй раз отказаться от самого поразительного, самого прекрасного человека из всех, кого я знаю и кого могла бы придумать? Даже — и особенно — теперь, уже точно зная, что этот отказ — не навсегда?

— Если всё же захочешь уйти — не представляешь, с каким удовольствием я снова сыграю по твоим правилам. Кто бы ещё год назад сказал, что мне понравится роль злого фейри, умыкнувшего свою глупышку-невесту с чужой свадьбы… И если б это помогло нам обоим разом освободиться от того, во что теперь нас ввязали, я бы поведал тебе всё, что должен поведать, и не стал даже спрашивать, хочешь ты уехать или нет. Но это не поможет, — проговорил Гэбриэл. — Эта твоя сказка не закончится на том, что я похищаю тебя с собственной свадьбы и увожу в закат. За такой концовкой последует продолжение, которое не понравится ни тебе, ни мне.

Воспоминание о глупых мечтах на эту самую тему, когда-то занимавших моё воображение, сейчас не вызвало у меня стыда. Хотя бы потому, что за всеми чувствами, обуревавшими меня, для него просто не хватило бы места.

— Освободиться от чего? Во что нас ввязали? — я чувствовала, как мысли путаются и кружатся вместе с миром вокруг. — Гэбриэл…

— Не надо было мне тебя отпускать. Тем вечером, когда ты ещё ничего не знала. Мои игры в благородного джентльмена обошлись нам слишком дорого. А теперь, когда ты ступила на эту дорогу… чтобы всем воздалось по заслугам, чтобы мы могли жить спокойно, мы оба должны пройти по ней до конца. — Вместо огня в его глазах осталась одна лишь горечь. — Прости.

Ощущение, что я схожу с ума, становилось всё более настойчивым. Он? Просит прощения? За что?

— Гэб…

Осознание, что настало время для заключительной фигуры, пришло слишком поздно — лишь в тот момент, когда его руки легли на мою талию, машинально заставив меня положить ладони ему на плечи, позволив оторвать меня от земли и закружить над вытоптанной травой под аккомпанемент торжествующих скрипок и дружного «ох», зазвучавшего вокруг, слившегося в начало кантаты, написанной для нескольких десятков поражённых и возмущённых голосов.

Да… эту свадьбу и этот танец в окрестностях Хэйла явно запомнят надолго.

— Медальон, подарок от мистера Хэтчера. Откроешь его. Внутри найдёшь пилюлю, записку и кольцо, — ещё прежде, чем поставить меня обратно на траву, быстро и сдержанно проговорил Гэбриэл. — Пилюлю проглотишь, кольцо наденешь вместо обручального. Обручальное спрячь так, чтобы его было не найти. Только не в медальон. Записку сожги. — Даже опустив меня наземь, Гэбриэл не спешил разжимать пальцы. — Сделай это до того, как окажешься в Энигмейле. Если не успеешь, всё равно сделай, и прежде, чем вы ляжете в постель. Действуй так, словно за тобой наблюдают, даже если будешь в комнате одна. Обязательно. Слышишь?

Медальон? Пилюля? Кольцо?

Что?..

— Я не…

— Просто сделай. Обещаешь?

Его настойчивый прищур, прибавившийся к осознанию того факта, что музыка стихла — а значит, времени у нас не осталось, — заставил меня сдержать все рвущиеся на язык вопросы.

— Обещаю, — беспомощно вымолвила я.

— Что обещаешь?

— Проглочу пилюлю. Поменяю кольцо. Незаметно.

В его взгляде проявилось удовлетворение, и Гэбриэл наконец выпустил мою талию из цепкой хватки своих ладоней. Опустив руки, отступил на два шага назад.

Вскинув голову, уже во весь голос, равнодушно, очень сухо задал традиционный вопрос:

— Желаешь ли уйти со мной?

Глядя в его бесстрастное лицо, я сглотнула.

Здесь что-то не так. Ещё более не так, чем мне казалось. Подвох… какой? И если это так, почему Гэбриэл даёт мне свободу выбора? А ведь времени выбирать ещё меньше, чем в прошлый раз.

Ответить «да»? Отступить сейчас? Бесспорно, самый разумный и логичный вариант. И после всего, что я услышала, кажущийся единственно верным. Да только всем участникам этой истории зачем-то нужно, чтобы я ответила «нет». Мне и Тому — по причинам известным. Гэбриэлу и лорду Чейнзу — по неведомым.

И если даже он считает, что я должна пройти по этой дороге до конца…

— Нет?

Я произнесла это куда менее уверенно, чем подобало для отказа. Тихо, почти вопросительно, пытливо вглядываясь в глаза Гэбриэла. И по тому, что промелькнуло в них в этот миг, с отчаянием поняла: где-то в глубине души он всё-таки надеялся на другой ответ — даже понимая, что услышать «нет» по многим причинам будет правильнее.

— Гэбриэл…

Но он уже согнул стан в коротком прощальном поклоне, не оставив мне ничего, кроме как присесть в реверансе. И я поняла — я стою на ногах так нетвёрдо, что впервые в жизни во время реверанса могу упасть.

— Когда тебя спросят, о чём мы говорили, — донеслось до моего слуха, — я уговаривал тебя уехать со мной. Ты не давала мне для этого никакого повода. Делай то, что считаешь должным. — Когда я выпрямилась, Гэбриэл смотрел на меня, и от этого взгляда мне вновь стало мучительно больно. — Надеюсь, ты поймёшь меня, как я понял тебя.

Он не стал меня провожать. Просто развернулся на каблуках, предоставив мне в состоянии полнейшей потерянности смотреть ему вслед, и направился прочь. Гости расступились перед ним, отшатнувшись, словно к ним приблизился прокажённый… а я, с трудом отвернувшись, чтобы не провожать его красноречивым взглядом, слегка пошатываясь, побрела к столу. Туда, где ждал Том — теперь уже стоя, а вокруг него — родители, Бланш с мужем и лорд Чейнз, также не усидевшие на местах.

Что пойму? За что прощу? За то, что позволил выбирать и не увёз силой? Я нашла взглядом лицо мистера Хэтчера, пристально следившего за мной. Гэбриэл и его в это впутал? Душно, так душно и жарко, и этот дурман в голове, вконец переставшей что-либо понимать…

— Это возмутительно! — услышала я возмущённое восклицание Джона; даже сейчас он говорил так, будто вещал с театральных подмостков. — Что этот parvenu[34] себе позволил?

— Пусть это послужит тебе уроком, Фрэнк, — ледяным тоном проговорила матушка, сверля взглядом отца. — Я не на ровном месте не желаю привечать в нашем доме людей с сомнительной репутацией.

Тот молчал. И по тому, как отец смотрел на меня, я поняла: кажется, он начал догадываться об истинной причине моих сегодняшних слёз.

Хорошо ещё, что только он.

— Как жаль, что Ребекка не могла прервать танец. Этот вульгарный обычай давно следует отменить. — Лорд Чейнз смотрел на меня так внимательно, что на миг вместо изнуряющей жары я ощутила себя на пронизывающем зимнем ветру. — Я видел, ваш партнёр что-то вам говорил. Что же?

«Когда тебя спросят, о чём мы говорили»…

— Уговаривал уехать с ним, — послушно выдохнула я, отчаянно желая сесть, чтобы больше не вынуждать себя держаться на подгибающихся ногах. — Сулил мне богатство, и драгоценности, и всё, чего я только изволю пожелать, — добавила я в порыве вдохновения, стараясь выглядеть как можно более смущённой и ширить глаза как можно наивнее.

— Неужели отставной Инквизитор всерьёз надеялся завоевать ваше расположение? Кто бы мог подумать. С чего бы, Ребекка? Неужели вы имели неосторожность подавать ему надежды?

Играет со мной? Рассказал ему сын о том, что я хотела бежать с Гэбриэлом, или нет? Но нет, на игру не похоже. Кажется, графу и правда интересно услышать мой ответ.

Краем глаза я видела Тома и Рэйчел, тоже приблизившуюся к нам. От осознания, что мне придётся лгать при них, мне должно было стать неловко — но в действительности было уже всё равно.

— Нет, милорд. То есть… он же выиграл тот вальс на балу, и мы с ним танцевали… и дважды спас мне жизнь, я благодарила его за это… может, поэтому…

Я смолкла, глотая губами воздух: на то, чтобы закончить фразу, мне банально не хватило дыхания. В глазах потемнело. Душно, до безумия душно… это невыносимое платье, этот невыносимый корсет, в котором совсем нечем дышать…

— Как вы могли такое подумать, милорд! — одновременно оскорблённо и лебезяще вымолвила матушка. — После того бала они говорили всего раз или два, совсем недолго, и всегда — под моим присмотром! Чтобы Ребекка, будучи помолвленной с вашим милым Томом, подавала надежды какому-то…

Окончания её речи я не услышала. По причине того, что в следующий миг лишилась возможности слышать что-либо, а темнота перед глазами заполнила собою весь мир.

Когда же она расступилась, я обнаружила свою голову на плече у Тома, а себя — сидящей в экипаже рядом с ним, с флакончиком нюхательных солей у носа.

Значит, со мной впервые в жизни приключился обморок? Что ж, пожалуй, могу понять, отчего трепетные девы то и дело в него падают.

Довольно удобный выход из неудобных ситуаций.

— Мы едем в Энигмейл, — коротко сказал Том, когда я, с трудом сев ровно, воззрилась на него.

— Уже? — я посмотрела в окно, за которым розовело заходящее солнце, окрашивая вересковые поля пастельной сиренью. Жениху с невестой пристало покидать пир лишь с наступлением темноты. — А как же церемониальные проводы в новую жизнь?

— Я решил, что мы и без того достаточно развлекли гостей. Ещё одно нарушение приличий этой свадьбе уже не повредит. Все приняли мои доводы, что в дурном самочувствии праздник станет для тебя пыткой, а после такого возмутительного события, способного выбить из душевного равновесия любую, тебе необходимо отдохнуть. — Друг помолчал. — Прийти в себя перед грядущей ночью.

Я откинула голову, прислонившись затылком к мягкой светлой обивке, которой отделали изнутри стены экипажа. Вновь посмотрела на Тома.

Странная тихая радость, светившаяся в его глазах, вызвала у меня удивление, пока он не проговорил:

— Я был уверен, что ты уйдёшь с ним.

Я прикрыла глаза. Отчаянно пытаясь понять, что происходит — и почему же всё-таки не ушла.

…«мой противник — граф Кэрноу»…

Почему Гэбриэл меня отпустил? Потому что главную опасность для меня представляет лорд Чейнз, а вовсе не его сын? Потому что всё, что я знаю про ритуал, — правда, и Гэбриэл решил позволить мне исцелить друга? А все эти меры предосторожности направлены против его отца?..

Я мучительно постаралась собрать воедино кусочки головоломки. Так же, как это сумел сделать Гэбриэл.

Неожиданная догадка заставила меня почти вздрогнуть.

Конечно… Я была такой наивной, когда думала, что Гэбриэл может просто взять и убить Тома, а я — просто взять и сбежать. Естественно, граф обладал такими связями и действовал так осторожно, что доказать вину Тома в любом случае было бы очень и очень непросто. Но лорд Чейнз никогда не отпустил бы на все четыре стороны того, кого посвятили в самую страшную тайну его семьи. Ведь я стала той, кто своим признанием способен поставить под угрозу и жизнь его сына, и его собственную.

Да и теперь наверняка не отпустит.

Думаю, меня ждёт либо забвение этой самой тайны — принудительной магической природы, — либо что-то похуже. В конце концов, если всё, что от меня нужно, — одна ночь, то дальше всякая надобность в невестке, происхождением и своеволием способной запятнать репутацию рода Чейнз, отпадает. И если бы в мои планы входила смиренная жизнь в Энигмейле в качестве жены Тома, наверняка вскоре после его исцеления меня ожидал бы фатальный несчастный случай. Вроде того же падения с лестницы. Достаточно посмотреть на лорда Чейнза, чтобы понять: он на это способен, и данный поступок не вызовет у него особых угрызений совести, а с чувствами Тома он считаться не будет.

Делая вид, что поправляю платье, я нащупала медальон, так и покоившийся на груди. Видимо, до прибытия в Энигмейл открыть его я уже никак не успею… не сейчас же, при Томе.

— Лорд Чейнз ведь уже сделал с тобой… то, что должен был сделать? — с трудом выговаривая слова, зачем-то спросила я. — Провёл ритуал?

— Да. Ещё утром.

— И что за ритуал?

— Прочитал какое-то заклятие. Напоил каким-то зельем. — Я не видела, но мне показалось, что Том пожал плечами. — Ты же знаешь, я в этом не разбираюсь, как и все не-маги.

— А со мной ему делать ничего не потребуется?

— Нет. Всё, что нужно, с тобой сделаю я.

Его ответ прозвучал так мрачно, что я, поёжившись, предпочла вернуться к мыслям о медальоне.

На каком основании Гэбриэл втянул в эту историю мистера Хэтчера? Неужели и ему рассказал, что Том — оборотень? И тот, знавший Тома долгие годы и относившийся к нему с большой теплотой, тоже согласился закрыть глаза на то, что рядом с ним будет жить и здравствовать бывший оборотень?

Настолько, что смог спокойно улыбаться ему и подарить портсигар на свадьбу?..

С другой стороны, почему бы и нет? Это казалось вполне логичным. Как и то, почему медальон и вложенные в него вещи должны были попасть ко мне именно из рук мистера Хэтчера. Появись Гэбриэл на свадьбе — и даже без всяких вызывающих танцев он привлёк бы пристальное внимание лорда Чейнза, которого не могло устраивать присутствие поблизости бывшего Инквизитора. А подарок этого Инквизитора вызвал бы и у графа, и у Тома куда больший интерес. Если б Гэбриэл мог, он наверняка передал бы мне медальон украдкой, но по каким-то причинам не смог. Хотя бы по тем, что у него было очень мало времени, а я эту неделю безвылазно сидела в Грейфилде. При таком раскладе задействовать мистера Хэтчера, после происшествия с каторжниками и вампиром проникшегося к Гэбриэлу глубоким уважением, действительно было наилучшим, а то и единственно возможным вариантом.

Должно быть, пилюля и кольцо как-то помогут мне избежать колдовского забвения и других опасностей. Оберегут меня от магии и коварства лорда Чейнза, помогут поутру сбежать, как я и хотела. Но пока… неужели Гэбриэл действительно сделал то, на что я когда-то надеялась? Позволил мне спасти мальчика, который мне дорог, ценой, которая для него наверняка едва ли не дороже, чем для меня, — а теперь ещё просит за это прощения? И я действительно могла признаться ему во всём уже тогда, на мосту?

В этот миг я ещё более остро ощутила себя предательницей и лгуньей.

— Ты ведь… не говорил лорду Чейнзу… того, что я говорила тебе? — наконец открыв глаза, спросила я у Тома.

— Чего именно?

— О… побеге.

— А, ты о своей прекрасной лжи, что не давала мистеру Форбидену никакого права надеяться, будто он может стать моим соперником, и вовсе не символическим? — Том криво улыбнулся, и я снова порадовалась, что с ним мне не нужно говорить большего, чтобы он меня понял. — Нет, я не счёл нужным извещать отца, что моя невеста собиралась бежать от меня с контрабандистом. Не думаю, что он отнёсся бы к этому с пониманием, а я не собирался давать ему повод для пренебрежительного отношения к тебе.

Я с облегчением кивнула. Если он меня не выдал, то Рэйчел — тем более.

Значит, правды не знает никто, кроме нас.

— Он действительно уговаривал тебя уехать? — помолчав, спросил Том.

— Да.

На сей раз я солгала не задумываясь. Просто потому, что понимала: Тому, как и его отцу, не нужно знать больше.

— И только?

— И только.

— И ты не говорила ему…

— Нет. Не говорила. — И ведь правда не говорила. Он догадался сам. — Мне казалось, это не лучшая идея — открывать твою тайну бывшему Инквизитору. — А здесь и вовсе не солгала. — Неужели ты думал, что после всего я брошу тебя в последний момент?

На это Том ничего не ответил. Лишь порывисто сжал мою руку, лежавшую на коленях.

Какая же я всё-таки лгунья.

Энигмейл встретил нас таким же, каким я его помнила: старинный особняк красного кирпича, контрастирующего с белым камнем, использованным для оконных переплётов и отделки башен. В сравнении с Грейфилдом — огромный, в сравнении с Хепберн-парком — небольшой. Когда мы подъехали к массивным чугунным воротам, они сами собой отворились перед нашим экипажем, и на кованых узорах багряным отблеском сверкнула магическая защита, которой граф Кэрноу окружил свой дом, обезопасив его обитателей от незваных гостей.

Энигмейл был возведён ещё в начале семнадцатого века и отличался вычурной красотой, свойственной архитектуре того времени: большие окна, изящные изгибы фронтонов, ажурная резьба по перилам балкона, купола с острыми шпилями, венчавшие боковые башни. Подъезд оформили в виде арки, окружённой колоннами; над ним высилась белая часовая башня, стрелки на которой к моменту нашего прибытия приближались к десяти вечера. Впрочем, главной достопримечательностью Энигмейла смело можно было считать его сад — огромный, ухоженный и великолепный, с прекрасными лужайками, клумбами, тисовыми изгородями и фигурно подстриженными кустарниками.

Забавно, но Хепберн-парк куда больше походил на обитель оборотня и коварного колдуна, чем то место, где они действительно обитали.

Не знаю, как слуги узнали, что мы возвращаемся раньше времени, но, когда мы с Томом ступили в холл, они ждали там, встречая молодого господина и будущую хозяйку дома аплодисментами, щедро осыпая нас розовыми лепестками. Я знала, что они любили Тома, который со слугами был не менее вежлив и добр, чем с равными себе. Сейчас, глядя в их радостные улыбчивые лица, я снова в этом убеждалась.

Интересно, как быстро они сбежали бы из этого дома, если б знали, кому служат?

Первым, на что упал мой взгляд, когда Том ввёл меня в приготовленную для нас опочивальню, было злополучное брачное ложе под бархатным балдахином, устланное белоснежным бельём, отделанным кружевами, традиционно усыпанное фиалками — цветком скромности и добродетели. Оно заставило меня с жуткой отчётливостью вспомнить о том, для чего оно предназначено и что свершится уже совсем скоро.

Эта мысль едва не вынудила меня развернуться и бежать.

— Оставь меня ненадолго, — слабым голосом проговорила я. — Я хочу побыть одна.

Том, колеблясь, взял мои руки в свои.

— Ребекка, я… если ты не хочешь, если не готова… мы не обязаны делать это сегодня. Сейчас. — Он неуверенно заглянул мне в глаза. — Я готов подождать, пока ты не…

— Нет. — Эта трогательная забота заставила меня почти злиться. — Мы должны снять с тебя проклятие, и чем скорее, тем лучше, — выдохнув, я постаралась смягчить голос и как можно мягче отстранила его ладони. — Просто оставь меня одну на полчаса. Это всё, что мне нужно.

Когда Том безмолвно подчинился, я уставилась на постель. Наверное, даже спящий дракон, скалящий во сне острые зубы, напугал бы меня меньше. Отведя глаза, обвела взглядом комнату, обставленную в светлых тонах и с большим вкусом, освещённую душистыми свечами, горевшими в дальнем углу и наполнявшими интимный полумрак ароматом жасмина и чабреца. Подойдя к окну, склонилась над подоконником, опершись на него локтями, точно хотела полюбоваться вечерним садом.

Убедившись, что снаружи нет никого, кто мог бы меня увидеть, представляя невидимого наблюдателя за своей спиной, достала из выреза платья медальон.

Даже если я не заметила кого-то в саду, снизу разглядеть, что я делаю на верхнем этаже, всё равно было невозможно. А вот магу проследить за тем, что творится в одной из комнат его дома, вряд ли стоило особого труда.

Стараясь не слишком наклонять голову, шевеля руками как можно незаметнее, я тихонько положила украшение на подоконник. Щёлкнула серебряной крышкой. Надеюсь, со спины действительно невозможно понять, что именно я делаю… Внутри обнаружилась большая, в половину моего мизинца, пилюля голубого оттенка. И кольцо — тоже кладдахское, тоже с бриллиантовым сердцем: точная копия того, что сидело на моём пальце. И как Гэбриэл узнал?.. Хотя, наверное, логично было предположить, что невестке кого-то вроде графа Кэрноу подберут классический символ брачных уз, а не более экстравагантное украшение.

Ко всему этому и правда прилагалась записка. Клочок бумаги, свёрнутый тугим крохотным свитком. Украдкой развернув его, я скользнула глазами по единственной строчке, начертанной аккуратным каллиграфическим почерком.

«Выпей пилюлю. Кольцом замени обручальное. Записку сожги, настоящее кольцо спрячь. Я люблю тебя. Г.»

Всё. Никаких пояснений, никаких расшифровок. Должно быть, записка была вложена на тот случай, если Гэбриэлу не удастся дать мне инструкции лично. А поскольку я обещала этим инструкциям следовать, то без лишних раздумий отправила пилюлю в рот и заменила одно кольцо другим. Повернув золотой ободок сердцем внутрь, закрыла медальон и, сжав кольцо Тома и записку в кулаке, вернула его в вырез.

Медленно выпрямилась.

Незаметно сжечь записку в Энигмейле уже не выйдет. Значит, придётся тоже спрятать. Идея, куда именно, пришла неожиданно, и, отойдя от окна, продолжая сжимать кольцо и бумажный клочок в сомкнутой ладони, я ничком рухнула на кровать. Вздрогнув так, будто меня снова сотрясают рыдания, скользнула обеими руками под подушку. Быстрым осторожным движением сунула вещи в неё, под наволочку, с внутренней стороны.

Какое-то время ещё лежала так, чувствуя, как горчит на языке пилюля — а затем, надеясь, что моё маленькое представление удалось, встала, вытирая ладонями сухие щёки.

Надеюсь, Гэбриэл останется мною доволен… как и невидимый наблюдатель, о личности которого я смутно догадывалась.

На тумбе подле кровати в графине снова ждал вересковый мёд — считалось, что он придаёт жениху мужественность, а невесте плодовитость. Молодожёнам полагалось пить его весь первый месяц брака, прежде чем ложиться в постель: причина, по которой этот месяц и прозвали «медовым». Им я и запила пилюлю, даже так с трудом согласившуюся проходить в горло. Медовое вино мягко обожгло нёбо, сменив горечь своим приятным послевкусием, которое я на сей раз даже почувствовала.

Уже не скрываясь, я сняла вначале жемчужное ожерелье, а затем и подарок мистера Хэтчера. Такое тяжёлое украшение будет слишком бросаться в глаза, когда я разденусь, а привлекать к нему внимание Тома ни к чему. В конце концов, если б от меня требовалось ни в коем случае его не снимать, Гэбриэл сказал бы об этом. Оставив украшения на тумбе и прибавив к ним перчатки, я осушила бокал до конца. Подумав, налила ещё один. Может, если опьянеть, пережить предстоящее будет легче? Никогда не пьянела, но, наверное, настал подходящий день, чтобы попробовать.

Не бояться, только не бояться… в этом нет ничего страшного, ничего преступного, ничего, что я не смогла бы вытерпеть.

«Я люблю тебя…»

Когда Том вернулся, аккуратно затворив за собой дверь, уже вконец стемнело, и в окна заглядывал лунный мрак ясной летней ночи. Я сидела на кровати, скинув туфли, поджав ноги под себя, и медленно допивала третий бокал. Мёд вскружил голову и немного ослабил тугую пружину нервозности, свернувшуюся где-то под рёбрами, но не убрал до конца. По лицу Тома я поняла, что он боится и жалеет о происходящем не меньше, а то и больше моего.

Чем дольше мы будем тянуть, тем сложнее придётся обоим.

Отставив бокал, я встала — ноги в чулках утонули в пушистом ворсе брошенной у кровати шкуры, саркастично напоминающей волчью, — и сухо произнесла:

— Тебе придётся помочь мне раздеться.

Пока Том расстёгивал ряд бесконечных пуговиц у меня на спине, я в который раз подумала, что с куда большим удовольствием разделась бы сама, а после нырнула под одеяло, спрятавшись от постороннего взгляда. Но это платье мне было ни за что не снять самой, а в первую ночь девушку должен разоблачать муж, никак не горничная. Поэтому я просто стояла, из-за собственной неподвижности чувствуя себя статуей, и благодарила мёд за сонливость, сменившую головокружение… притупившую ощущения, вновь придавшую происходящему оттенок нереальности.

Как только пальцы Тома спустились ниже талии, я сделала шаг вперёд, не дожидаясь, пока он расстегнёт всё до конца — и, непослушными руками вцепившись в подол, через голову стянула тяжёлое платье. Бросив его на спинку кресла у незажжённого камина, уже сама стала снимать лиф-корсаж, благо он застёгивался спереди. Не поворачиваясь к Тому, стараясь не думать о том, что он делает и наблюдает ли сейчас за мной.

Когда мои негнущиеся пальцы принялись за крючки корсета, по донёсшемуся за спиной шуршанию поняла, что мой муж тоже раздевается.

Радоваться, что на мне столько одежды, или нет? Осуждённым всегда хочется оттянуть момент собственной казни, но, как говорят фрэнчане, les carottes sont cuites…[35]

Покончив с нижними юбками и позволив им ворохом упасть на пол, я перешагнула через них. Последними развязала чулки, добавив их к куче одежды в кресле — и, оставшись в одних панталонах и сорочке без рукавов, зябко обняла себя руками, не понимая, от чего меня знобит больше: от холода или от страха. Ночную рубашку — одну из тех, что входили в моё законное приданое, — мне, конечно, тоже не предоставили. Не на эту ночь. Хорошо хоть сорочка ниже колена, и Том не может видеть мои панталоны, кокетливо расшитые кружевами. Всё это так нелепо, так смешно… я отчего-то попыталась вспомнить, какое бельё было на мне в том видении, где мы с Томом в клетке, но не смогла. Кажется, оно было белым, но всё моё бельё всегда было белым.

Не понимая, чего мне хочется больше, закричать или заплакать, я опрометью метнулась к постели. Скользнув под одеяло, закутавшись в него, зажмурилась, по-прежнему боясь посмотреть на Тома.

— Задуй свечи, — тонким, совсем не своим голосом произнесла я.

В темноте будет легче. Не так стыдно.

Тихие шаги — и тьма перед закрытыми веками сделалась совсем тёмной. Сжавшись в комок, я слушала, как эти же шаги приближаются к постели, и чувствовала, как на неё опускается чужая тяжесть. Вот одеяло натягивается, и тяжесть оказывается рядом. Пока — не касаясь, но заставив меня дрожать. Кажется, мне положено выпрямиться и лечь на спину… я пытаюсь, но ноги и руки отказываются подчиняться, и я так и остаюсь лежать на боку. Жмурясь, прижав ко рту сжатые кулаки, ожидая прикосновения, словно удара; но его всё нет и нет, и вместо прикосновений я чувствую лишь пристальный взгляд на своём лице.

А следом с меня рывком сдёргивают одеяло, заставив вздрогнуть — и я слышу глухое:

— Одевайся. И уходи.

Это заставляет меня открыть глаза. И, когда они привыкают к темноте, увидеть, что Том сидит в постели: в рубашке, которую он не стал расстёгивать, и кальсонах.

В неверном лунном свете трудно рассмотреть выражение его лица, но даже так, даже сквозь маску бесстрастия, которую он попытался нацепить, я снова читаю на нём отчаяние.

Том ведь не Гэбриэл, чтобы действительно уметь носить подобные маски.

— Что?..

— Ты правда думаешь, будто я смогу сделать то, что должен сделать, зная, что так тебе противен?

Это заставляет мне тоже сесть. А мой страх — смениться озадаченностью.

Миссис Ригби, та бедная словоохотливая вдова, что-то говорила о том, будто иногда у мужчин не получается сделать то, что нужно для рождения детей. Если они стары, пьяны или не желают женщину, с которой ложатся в постель. Или просто не в настроении. Гм…

Щурясь, я вглядываюсь в лицо Тома. Когда глаза окончательно смиряются с тьмой, одну за другой разбираю эмоции на его лице, будто снимая луковую шелуху.

Чтобы за неубедительным бесстрастием и вполне убедительным отчаянием различить тот же голод, что тогда, в саду, когда он меня поцеловал.

— Но ты же… хочешь этого, — неуверенно, шёпотом говорю я.

— Хочу. И от этого чувствую себя ещё большим подлецом. Учитывая, что ты сейчас похожа на ребёнка, который прячется под одеялом от Чёрной Аннис.[36]

— А если хочешь, в чём дело?

Пару мгновений Том смотрит на меня. Затем смеётся: коротко, неловко, бесконечно горько.

— Боги, я о моральной стороне. С физической у меня всё в порядке, можешь не беспокоиться.

Удивительно, но это вновь заставляет меня злиться, и злость окончательно вымещает страх.

— Ты всерьёз считаешь, что в данной ситуации мы можем позволить себе роскошь думать о моральной стороне? — уже во весь голос сердито уточняю я. — Я принесла у алтаря ложные клятвы. Я легла в постель с мужчиной, которого не люблю, будучи влюблённой в другого. И если я как-то примирилась со всем этим, ты тем более примиришься.

— А ты действительно примирилась?

Я молчу. Не ответив, снова ложусь: на сей раз — на спину, во весь рост, вытянув руки вдоль тела и больше не пытаясь укрыться.

— Делай то, зачем мы здесь, — в мой голос пробивается та бесконечная усталость, что овладевает всем моим существом. — И ты мне не противен, можешь не волноваться.

— Неужели?

— Меня не тошнит от твоего присутствия рядом со мной, если ты об этом. Было бы странно, если б я двенадцать лет дружила с тем, чьё общество или прикосновение вызывает у меня тошноту. — Я закрываю глаза. — Приступай.

Какое-то время он не шевелится и ничего не говорит. Затем придвигается ближе, и я наконец чувствую его руку на своём обнажённом плече. Том зачем-то снова поворачивает меня набок — я позволяю ему это, чувствуя себя тряпичной куклой, — и, прижав к себе, обнимает.

Крепко, словно успокаивая после кошмара.

Когда мы были маленькими, он обнимал меня точно так же. В те редкие моменты, когда мне становилось страшно. Иногда лорд Чейнз милостиво позволял Тому ночевать в Грейфилде, и тогда мы, начитавшись всяких жутких историй, отправлялись на чердак искать боуги[37] или гадать на лунных бликах в пруду. Для этого требовалось задать вопрос, глядя на лунную дорожку. Если вода останется спокойной — ответ «нет», если пойдёт рябью — «да»…

От воспоминаний о детстве и спокойных объятий Тома мне перестаёт быть холодно. Мне тепло и сонно, и на несколько мгновений я даже забываю, зачем мы здесь; кажется, сейчас мы просто возьмём да и уснём так в обнимку… но в этот миг чужие губы касаются моего лица. Сначала робко, потом, не встречая сопротивления, — увереннее, от волос и лба спускаясь ниже.

Когда чужая ладонь скользит по телу, мне действительно не противно. И не приятно. Скорее грустно, оттого что я разом перестаю чувствовать и тепло, и что-либо другое, даже прежние холод и страх. Внутри всё деревенеет, и я вновь превращаюсь в статую. Забавно… казалось бы, Гэбриэл делал почти то же самое, а я лежу, закрыв глаза, и всё равно не вижу, кто передо мной. Только это не мешает помнить и понимать, что губы — не те, и пальцы — другие. Дрожащие, нетерпеливые. Их прикосновение не ласкает прохладным шёлком, от них не пахнет полынью и миндалём.

До этого я не задумывалась, может ли ночь с Томом заставить меня ощутить то же, что творило со мной одно прикосновение Гэбриэла. Мне казалось совершенно естественным, что нет. Но понимание, что действительно не заставляет и не может заставить, странным образом успокаивало.

Делая вину моего предательства самую капельку меньше.

Когда дыхание Тома обжигает губы, я отворачиваю голову. Поцелуй — уже слишком. Слишком личное. Что-то, чего я не могу ему отдать, как и свои чувства.

Это заставляет его замереть.

— Ребекка, ты… неужели тебе обязательно делать из этого пытку? — голос Тома звучит на пару тонов ниже прежнего. — Ты… тебе могло бы… быть хорошо. Для женщин это не всегда неприятно, я знаю.

С моих губ помимо воли срывается негромкий смешок.

— Мне не может быть хорошо. Не с тобой. — Я смотрю в темноту балдахина, слегка колышущегося на сквозняке над нашими головами. — Я здесь не для того, чтобы получить удовольствие. Я здесь не потому, что мне этого хочется. И пошла к алтарю не для того, чтобы ублажить тебя или себя, а чтобы спасти твою жизнь.

Он садится — рывком, и вздёргивает меня за плечи. Я не сопротивляюсь, спокойно встречая его взгляд во тьме, которая сейчас уже почти не кажется тёмной.

— Кровь — вот всё, что ты готова мне отдать? — его голос звучит так тихо, что даже в окружающем нас безмолвии я едва его слышу. — Не душу, не сердце, не тело?

Так ты ещё на что-то надеялся… бедный, бедный Томми. Надеялся, что своей любовью сумеешь растопить моё сердце, очарованное колдовством злого фейри? Будто из нас двоих я — та, кого надо спасать.

Грустно, так грустно…

— Как раз тело я тебе и отдаю.

— Нет. Не отдаёшь. Ни тела, ни даже поцелуя. Только эту проклятую кровь. — Пальцы на моих плечах судорожно сжимаются, и я ощущаю, как его ногти слегка врезаются мне в кожу. — Отдать и позволить взять — очень разные вещи. Позволить не потому, что желаешь, чтобы взяли, а потому что нет иного выхода. Это насилие, не ночь любви.

Это заставляет меня нахмуриться.

— Думаешь, при таком раскладе исцеление не сработает?

Том снова смеётся.

На сей раз смех его почти безумен.

— Это всё, что тебя волнует?

— Да, — я не задумываюсь над ответом. — О любви речи и не шло.

Том долго молчит, прежде чем задать следующий вопрос.

— Предлагаешь мне жить не только убийцей, но ещё и насильником к тому же?

— Тебе — насильником. Мне — портовой девкой, — я говорю это с тем же равнодушием, которое сейчас владеет мной, позволяя не стесняться подобных слов. — Равноценный обмен.

Когда Том яростно встряхивает меня, сердце сжимается в лёгком испуге — но следующие за этим слова немного его успокаивают.

— Не смей, — он почти рычит. — Не смей так говорить о себе, слышишь?

Помня, что в любой момент могу услышать рычание уже из волчьей пасти, я не решаюсь спорить.

— Лучше быть насильником, чем оборотнем, Том. И пути назад у нас всё равно нет. У нас обоих. Не теперь.

Какое-то время мы сидим молча. Двое запутавшихся детей, отчаянно не желающих делать друг другу больно.

Двое детей, заплутавших во тьме ночи, мучительной для них обоих, и собственных жизней.

«Бедные глупые дети»…

— Ты ни за что его не предашь, верно? — спрашивает Том после, негромко и обречённо.

Мягко отстранив его руки, я ложусь обратно на подушку.

— Я уже его предала. Тем, что согласилась на этот брак. Тем, что не сказала ему, почему согласилась. Тем, что уже дважды отказалась уйти с ним. — Я снова закрываю глаза. — Если не хочешь, чтобы я возненавидела не только тебя, но и себя, — делай, что должен, и не пытайся доставить мне удовольствие. Не проси его получать. Не проси чувствовать хоть что-то. Не проси.

Когда мой друг наконец тоже ложится, он ложится уже на меня.

Это и правда оказалось тем, что я вполне могла вытерпеть. Больно, но вполне сравнимо с болью от сильного ушиба. И пока моему телу причиняли эту боль, я была совсем в другом месте: в озере, прохладном и глубоком, где властвует тишина и слышится рокот Белой вуали. Тело, нелепое и безвольное, с которым делали что-то неприятное и гадливое, осталось где-то далеко, а я — настоящая, живая я, которую не могла остановить эта нелепая клетка из плоти и кости, имевшая с этой клеткой так мало общего, — убежала туда, где догнать меня мог бы лишь один человек. И, слушая рокот водопада, бьющего по поверхности вод, сомкнувшихся надо мной, вспоминала бескрайние поля, сиреневые кисточки цветущего вереска, на которых так уютно и душисто лежать, глядя в небо, и ветер, с которым можно гоняться наперегонки.

Когда всё закончилось, Том лёг рядом — и я, широко распахнутыми глазами уставившись прямо перед собой, глядя на его волосы, разметавшиеся по подушке, спросила:

— Чувствуешь что-нибудь?

— Не знаю. Я… я никогда не чувствую в себе волка, пока я человек. Наверное, его исчезновения тоже не почувствую.

И как понять, что ритуал сработал? Ждать полнолуния? Идти и допрашивать поутру лорда Чейнза? А если… нет, сейчас думать об этом выше моих сил. Сейчас надо спать, просто спать… чтобы эта кошмарная ночь и этот кошмарный день наконец остались позади. И боль, ещё нывшая отзвуком внизу живота, тоже.

Том сжал меня в судорожных объятиях, прижав к себе, уткнувшись лицом в мои волосы. Следом я ощутила, как вздрогнули его плечи, и над самым ухом услышала, как тщетно сдерживаемое рыдание заставляет его почти задыхаться.

— Прости меня, — хрипло шептал он. — Прости. Прости.

Я не плакала. Я не проронила ни слезинки: больше нет. И больше не чувствовала тепла его рук. Казалось, какая-то часть меня осталась в том тёмном озере, не спеша возвращаться, забрав все мои чувства с собой.

Так мы и лежали, обнявшись, пока внутри нас умирали глупые дети, которые верили в сказки. Пока я не поняла, что проваливаюсь в долгожданное забытье, в котором мне отчего-то мерещатся отзвуки чужого шёпота.

И, прежде чем уснуть, сквозь опустошение и сонливую отстранённость всё же ощутила, как нагревается кольцо на моём пальце.

Глава двадцать четвёртая,

в которой мы узнаём о тонкостях толкования фразы «отдать руку и сердце»

Из забытья меня выдернул голос, вымолвивший фразу на неведомом мне языке. А ещё ощущение неудобства, сковавшее руки, впивавшееся в ноги шершавым каменным холодом.

Когда я открыла глаза, то не сразу поняла, где я и что со мной. Сперва увидела Тома, ошеломлённо моргавшего, стоя на коленях с заведёнными за спину руками, и прутья огромной клетки. И лишь потом поняла, что занимаю ровно то же положение — коленопреклонённое, с руками, связанными позади, прикованными к стене клетки, намертво вделанной прямо в каменный пол.

А снаружи, глядя на нас, стоит лорд Чейнз.

— С пробуждением, — почти доброжелательно произнёс он.

Я уставилась на него. Отец Тома в брюках и рубашке — как всегда, идеально отглаженных, тех же, в которых он был на свадьбе. Явно даже не ложился.

Я перевела взгляд за его спину, где виднелась другая клетка, поменьше, накрытая чёрной тканью. Оглядела просторное подземелье с тёмными и сухими каменными стенами, ярко озарённое свечами. Чуть поодаль виднелся стол, на котором выстроились подле реторты какие-то баночки и пузырьки, рядом с ним — книжный шкаф, заставленный древними фолиантами, напротив шкафа и стола — узкая каменная лестница, уводившая куда-то наверх.

Подёргалась, дабы убедиться, что путы затянуты на славу.

«Он дёрнул прут свой гибкий, а рыбка бьётся там», — снова весело пропело в моих ушах.

Так кошмар с клеткой всё же обернулся явью. И вот на кого в шаре был устремлён мой исполненный ненависти взор. На собственного свёкра, а вовсе не на неведомого Инквизитора.

Странно, но это почти не вызвало у меня удивления и уж точно не вызвало страха. Не после всего, что я услышала от Гэбриэла. Не теперь, когда я чувствовала неестественное тепло кольца на моём пальце: подарка от того, кому было известно о грозящей мне опасности и кто — я знала — обязательно за мной придёт.

Но всё же понять, что мы с Томом здесь делаем, я не отказалась бы.

— Отец, — после долгой паузы потрясённо выдохнул мой друг. — Что всё это значит?

— Сейчас расскажу, Томми. Я с удовольствием сразу приступил бы к делу, но тогда ничего не выйдет. Проще всего волк пробуждается от ярости, а для этого ты должен понимать, что я делаю. — Лорд Чейнз смотрел на сына почти с грустью. Забавно: впервые за всю жизнь я увидела на его лице проявление нормальных человеческих чувств, но ситуация не особо располагала к тому, чтобы я наконец могла проникнуться к графу симпатией. — Видишь ли, я утаил от тебя две маленькие детали. Первая — для исцеления не нужен маг. Вторая — консумация брака не является завершающей частью ритуала.

— Не нужен… маг? Но ты ведь… утром…

— Я устроил представление, в которое ты должен был поверить. Нечто похожее на то, что лекари называют плацебо. В действительности это было заклятие, от которого в саду пророс ещё один розовый куст, и зелье, способствующее кроветворению. — Лорд Чейнз вздохнул. — Чтобы снять твоё проклятие, не нужно никакой посторонней магии. Соединить себя узами брака с человеком, которого любишь и который пойдёт с тобой к алтарю по доброй воле — да. Взаимные чувства, как я и говорил, не обязательны. Консумировать брак, и не против воли супруга, — да. Взаимное желание снова не обязательно. И есть ещё один пункт, заключительный. — Он медленно, каким-то птичьим жестом склонил голову набок, неотрывно глядя на сына. — Обернувшись волком, убить того, кого любишь, и съесть его сердце.

Когда с моих губ сорвался смешок, лорд Чейнз перевёл взгляд на меня, наблюдая, как я смеюсь, с вежливым недоумением.

— Истерика, Ребекка? — прохладно уточнил граф. — Предложил бы вам успокоительное, но, боюсь, в данной ситуации это будет напрасным переводом лекарств.

«Он снял её с улыбкой, я волю дал слезам»… ох, не зря мне так назойливо вспоминалась треклятая «Форель».

Умница, Ребекка. Ты ведь думала об этом ещё тогда, на мосту. И понадеялась, что твоё убийство не сойдёт лорду Чейнзу с рук, и он должен это понимать.

Видимо, не понимает.

Так Гэбриэл знал об этом? Обо всём этом? И не сказал мне? И не… нет, ерунда.

Сейчас мне вообще нужно думать о другом.

— Что за чушь! — наконец вновь обретя дар речи, воскликнул Том.

— К сожалению, нет, мой мальчик.

— Этого не может быть! Где ты откопал подобное…

— В архивах Инквизиции. Как я и говорил. И это, увы, единственный способ. — Лорд Чейнз засучил рукава рубашки. — Подробности раскрывать не буду. Вам они всё равно ни к чему.

Так мой свёкр не из тех злодеев, которые, прежде чем нанести герою финальный удар, безумно хохочут и рассказывают обо всех своих злодейских планах? Нехорошо, учитывая, что он уже готов приступить к чему-то, что мне явно не понравится… а мне нужно во что бы то ни стало потянуть время до прихода Гэбриэла.

— Вы что, всерьёз полагаете, будто мой труп, обнаруженный в Энигмейле после первой брачной ночи, не вызовет подозрений? — выпалила я, чувствуя, как тепло, греющее мой палец, обращается пульсацией. И я не я, если это не значит, что Гэбриэл близко. — Неподалёку обитает бывший Инквизитор, который знает, что Элиота убила какая-то нечисть, очень похожая на крупного волка. И про наших кроликов он тоже знает. — Подумаешь, немного солгала. — Не говоря уже о том, что это само по себе чуточку подозрительно, когда сразу же после свадьбы счастливая новобрачная…

— О своём Инквизиторе можешь не беспокоиться. Я позабочусь о том, чтобы он покинул эти края, и как можно скорее. Полагаю, после Хепберн-парка новая обитель покажется ему весьма неудобным местом, но не думаю, что он задержится там надолго. Гэбриэл Форбиден нажил себе много врагов, и, если одни помогут мне отправить его в тюрьму, другие встретят его там. — Меня наградили холодной усмешкой. — Не принимай меня за дурака, девочка. Я знаю, что он пригласил тебя на танец не просто так. Твои родители слепы, но я ещё на том балу видел, как он смотрит на тебя и ты смотришь на него. Вы заставили меня поволноваться, однако я понадеялся, что при всех своих многочисленных недостатках избранница моего сына всё же не похожа на потаскуху.

— Такие слова — и из уст джентльмена? — иронично уточнила я, радуясь, что всё же сумела втянуть его в разговор. — Вы в высшем свете Ландэна так же выражаетесь, милорд?

— Что до кроликов, — игнорируя мои слова, продолжил граф, — на то и был расчёт. — Он взмахнул рукой, засветившейся алым — его печать состояла из острых углов и строгого симметричного плетения прямых коротких линий, — и ткань с соседней клетки послушно взмыла в воздух. — Познакомься со своим официальным убийцей, Ребекка.

Вначале мне показалось, что в клетке сидит большой чёрный пёс. В серебряном рунном ошейнике. Но когда этот пёс вскинул морду — почти лысую, неестественно и жутко напоминающую человеческое лицо, с глазами, горящими фосфоресцирующей зеленью, — с содроганием поняла: бист вилах.

И где только граф его раздобыл?..

— Чтобы никто не усомнился, будто он давно бродил по округе, его жертвы должны были обнаружиться ещё до вашей свадьбы, — проговорил лорд Чейнз, позволив ткани вернуться на место, снова скрыв его страшного питомца. — Кролики были первыми. Дальше я намеревался скормить ему пару человек в окрестностях Хэйла. Ты должна была стать третьей, после чего из уважения к горю любимого сына я лично помог бы страже поймать и убить злобного зверя. Но затем случился этот казус с Томом и вашим конюхом, и планы пришлось изменить. Слишком много тел привлекло бы слишком много ненужного внимания. — Он подступил ближе к нам, к самым прутчатым стенам. — Впрочем, ничего страшного. Из твари в любом случае выйдет прекрасный виновник всех этих происшествий.

Казус. Значит, так он называет убийство Элиота? Тот ещё казус.

Он спустил бист вилаха на наших кроликов. И, видимо, повелевает его действиями с помощью рунного ошейника. Умно… ну почему я сразу не заострила внимание на словах Тома, что в ту ночь на нём не было крови?

— Я никогда не причиню Ребекке вреда, — беспомощно проговорил Том, явно не веря в собственные слова. — Никогда.

— Ты — нет. Но ты не хуже меня знаешь, что для волка страсть приравнивается к голоду. Пробудившись, он забудет всё, кроме этого голода, и сделает то, чего давно уже хочет. А ты поутру не только не вспомнишь об этом — забудешь даже то, что когда-то был оборотнем.

— Ты не посмеешь! Если Ребекка… без неё я…

— Покончишь с собой? — граф рассмеялся. — Брось, неужели ты думаешь, что я действительно позволю тебе это сделать? Ты не представляешь, сколько есть чар и зелий с ментальным воздействием, способных задурить человеку голову или выбить из неё эту дурь. Я позволял тебе думать о самоубийстве и помнить о твоём проклятии лишь потому, что это был способ давления на вас обоих. Милыми сердобольными детьми так легко манипулировать… подбери к каждому ключик, надави на нужный рычаг — и вы разыграете всё как по нотам. — Он покачал головой. — Не глупи, Том. Делать женщину смыслом жизни? Я любил твою мать, но вот он я, живу без неё. Ради тебя. И когда ты будешь воспитывать собственного сына, рождённого от той, что оценит тебя по достоинству и будет действительно достойна тебя… Ты поймёшь, что это такое. Ради чего действительно стоит жить.

Прекрасная логика. Прекрасный отец. Прости, матушка, что когда-то смела вас сравнивать. Хотя, будь Бланш оборотнем, а ты — магом… Даже интересно: если б тебе понадобилось ради спасения младшей дочери скормить ей старшую, сколько бы ты колебалась, прежде чем начать сервировать стол?

Я пошевелила затёкшими руками. Голые колени заледенели и болели, каждое движение, заставлявшее их царапать шершавый камень, причиняло боль. Кольцо на пальце уже не чувствовалось.

Тёплое или нет?..

— Отпусти её. Пожалуйста, — угроза в голосе Тома сменилась мольбой. — Необязательно меня… я смогу жить и оборотнем.

— Неужели? И обречёшь себя на пожизненное затворничество в четырёх стенах? Потому что с каждым годом тварь внутри тебя будет становиться всё сильнее и умнее, а пробуждаться — всё чаще? И в конце концов ей начнёт хватать обычной злобы, а от такой жизни, пожалуй, станешь злым? — в голосе лорда Чейнза пробилось лёгкое досадливое раздражение, словно он отчитывал недогадливого сынишку за невыученный урок. — Положим, пока я жив, я смогу удерживать тебя в клетке, пусть со временем делать это будет всё сложнее. Смогу раз за разом корректировать память слугам, случайно заметившим больше, чем им полагается. Скрывать следы твоих шалостей вроде того конюха или того старика, так некстати заинтересовавшегося не только своими цифрами, куда сложнее, однако и это мне по силам. Но…

Глядя на глаза Тома, всё больше ширившиеся в ужасе, я поняла: он тоже только теперь догадался, куда однажды исчез посреди ночи их прежний управляющий.

Ну да. Я была права, думая, что после десятилетий верной службы слуги не начинают воровать просто так. Можно понять, отчего лорд Чейнз стёр сыну как можно больше воспоминаний, связанных с этой историей. Шалость…

Пожалуй, при таком раскладе я всё же предпочту «казус».

— …Но я не вечен. Что ты будешь делать, когда я умру? Как станешь запираться, как сохранишь свою тайну? Решишься каждую ночь проводить в клетке, из которой волк рано или поздно найдёт способ выбраться, чтобы утолить свою жажду крови? Это не обычный зверь, которого могут остановить запоры и прутья. Это нечисть, которая с годами обретёт достаточно силы и ума, чтобы перекусить любые прутья и открыть любой запор, — вздох графа вышел даже участливым. — Нет, Том, ты не хуже меня знаешь, что исцеление — единственный выход. Иначе итог один. Разоблачение. Застенки Инквизиции. И смерть. Вначале чужая, затем — своя.

Я знала, что он прав. Трижды прав. Перечислив всё, от чего когда-то я не смогла тешить себя иллюзиями, будто Том сможет обойтись и без моей жертвы.

Да только в этот миг мне больше, чем когда-либо, хотелось обманываться.

— Мне надоело наблюдать за твоими страданиями. Я не собираюсь больше терпеть то жалкое существование, на которое обрекли моего наследника вместо той жизни, что положена ему по праву рождения. — Лорд Чейнз резко вскинул руку с печатью. — Начнём.

Даже помня видение из шара, я не сразу поняла, что он собирается делать. И не сразу поняла, почему моё тело скрутило такой болью, в сравнении с которой самое страшное мучение, что я когда-либо испытывала, показалось бы комариным укусом. Мне будто разом сломали каждую кость в теле, а затем заставили танцевать; боль вытянула тело струной, лишая возможности думать, дышать, кричать. И когда она отступила, позволив мне вдохнуть и обмякнуть в путах, удерживавших мои руки, сквозь гул в ушах до меня донёсся яростный крик Тома:

— Прекрати! Что ты делаешь?! Зачем…

— Хочу, чтобы ты смотрел, как она мучается. Смотрел до тех пор, пока не захочешь убить меня за то, что я делаю это с ней. Пока гнев и ненависть не пробудят в тебе зверя. — В глазах наконец прояснилось, и я смогла увидеть лицо лорда Чейнза, чьё выражение вернулось к привычному бесстрастию. — Но когда он проснётся, то уже не вспомнит, что именно его разбудило.

Это лицо казалось восковой маской. Вот бы и правда можно было смять её, как воск. А лучше — расплавить. Том рвался из верёвок — тщетно; новый приступ вынудил меня сжать зубы так, что они почти крошились. Боль была столь невыносимой, что смерть начинала казаться избавлением… пожалуй, стоило умереть, только чтобы её не чувствовать.

Гэбриэл, где ты?..

— В конце концов, мир вряд ли заметит эту потерю. Строптивая дурнушка. Нелюбимая дочь. Не думаю, что даже родная мать будет долго по ней плакать. — Я понимала, что он издевается специально, дабы разозлить сына, но легче от этого не становилось. — Иронично, не правда ли, Том? В тебе спит убийца той, кого ты любишь, и он пробудится, потому что ты хочешь её спасти.

Меня отпустило, и я снова обмякла, тщетно пытаясь отдышаться. Я не обманывалась: это не милосердие, это расчёт. Чтобы непрерывная боль не притупила моих ощущений. Чтобы под пыткой я не умерла раньше времени. Том сидел неподвижно, тяжело дыша, явно стараясь не поддаваться эмоциям, но я с ужасом увидела, как в глазах его на миг мелькнул неестественный, жуткий фосфорный проблеск, а губы ощерились, по-волчьи обнажая клыки. И пусть спустя секунду скалиться Том перестал, превращение было уже близко. Если верить сказкам, вскоре мой друг начнёт выть и корчиться от мучительной боли, лицо вытянется в морду, из-под белой кожи пробьётся чёрная шерсть, а пальцы скрючатся и обратятся в когтистые лапы. Глаза останутся зелёными, но засветятся изнутри, как у бист вилаха… ну, хотя бы повидаю перед смертью это дивное зрелище.

Гэбриэл…

— И ваши любимые сказки не лгут. Сила истинной любви — не выдумка. Твоя любимая действительно может исцелить тебя от проклятья, отдав тебе своё сердце. — Кажется, я сейчас и правда отдала бы кому-нибудь сердце, и не фигурально, за возможность стереть сарказм из этого голоса, желательно навсегда. — У того, кто придумал и сотворил оборотней, определённо было чувство юмора, не считаешь?

На этот раз я уже закричала. Не хотела, но закричала. Почему-то казалось, что крик умеряет боль… а миг спустя я поняла, что боли больше нет.

И ещё прежде, чем открыть глаза, услышала заветное:

— Дарнелл Чейнз, Томас Чейнз, вы арестованы.

Когда я пришла в себя достаточно, чтобы понять, что происходит, лорд Чейнз стоял, отступив к столу, и в полнейшем потрясении смотрел на дула револьверов, направленные прямо на него. Обвёл взглядом четвёрку, появившуюся у лестницы: троих в чёрных мундирах стражи и одного, облекавшегося в чёрное даже после того, как он перестал быть Инквизитором.

Взглянул на белого волка, застывшего у ног последнего.

Наверное, при виде Гэбриэла я должна была обрадоваться, но сил на радость у меня уже не осталось. Особенно учитывая, что я прекрасно понимала, что означает для Тома присутствие в этом подвале официальных представителей закона.

— Вы обвиняетесь в покушении на убийство Ребекки Чейнз, в девичестве Лочестер, и применении к ней злонамеренных чар, а также убийстве Элиота Уайта и нарушении шестьдесят восьмого закона Кодекса Инквизиции, он же «Третий закон об оборотнях», — твёрдо проговорил мистер Хэтчер. Ещё двое стражников косились на Тома, затихшего, широко раскрытыми глазами глядевшего на незваных гостей; Гэбриэл держался позади, в одной опущенной руке сжимая револьвер, в другой зачем-то — игральную карту. Лорд стоял рядом с хозяином, следя за графом бледно-жёлтыми глазами. — Вы будете заключены под стражу и подвергнуты процедуре досмотра памяти, которая докажет или опровергнет справедливость этих обвинений. Пройдите с нами добровольно, или мы вынуждены будем применить силу.

Лорд Чейнз отступил ещё на шаг, побледнев до того, что гладко выбритое лицо почти сравнялось цветом с белой рубашкой. Лорд принюхался и глухо заворчал, глядя на клетку с бист вилахом, однако спокойное «рядом» из уст Гэбриэла вынудило волка остаться на месте… а я вдруг заметила на руке его хозяина то, чего определённо не было на ней раньше.

Золотое кольцо, подозрительно напоминающее обручальное.

Так вот как Гэбриэл меня нашёл. И узнал, что со мной. Наверняка его кольцо магически связано с моим, и, когда нас с Томом усыпили, два украшения нагрелись вместе…

— Вы… взломали защиту поместья? — взгляд тёмных глаз графа ошеломлённо перебегал с одного пришельца на другого. — И как вы здесь… я уничтожил медальон, а больше на девчонке ничего…

Он осёкся. Медленно скользнул рукой по своему лбу, точно отирая пот — я заметила, как пристально Гэбриэл следит за каждым его движением, — и продолжил уже совсем другим тоном.

— И на каком же основании, джентльмены, — спокойно вопросил он, — вы нарушили право неприкосновенности пэрского жилища и вторглись в мой дом, взломав пятиступенчатую магическую защиту?

Его застали на месте преступления, пытающим собственную невестку и почти успевшим принести её в жертву недообернувшемуся оборотню, а он апеллирует к своим правам.

Это даже вызывало уважение.

— Мы засекли применение злонамеренных чар в отношении миссис Чейнз, — сурово ответил мистер Хэтчер. — Подобные чары представляют потенциальную угрозу для жизни и дают нам все основания вторгнуться в ваше жилище для проверки.

— Засекли? Каким же образом? — граф вскинул бровь как будто немного презрительно. — Ваш свадебный подарок, мистер Хэтчер, лежит в камине кучкой серебряной крошки. Ничего личного, просто он вызвал у меня некоторые подозрения. А кроме него… — снова осёкся, посмотрел на меня — и рассмеялся. — А-а. Обручальное кольцо. Ну конечно. Заменили на детектор чар и маяк, вместе взятые. Хитро. — В том, как он покачал головой, читался некий намёк на одобрение. — Идея нашего бравого Инквизитора? И ей самой, конечно, правду сообщить не удосужились?

— Всё кончено, милорд, — проговорил один из стражников. — Поднимите руки и пройдите с нами. При попытке сопротивления мы имеем право открыть огонь.

Лорд Чейнз помолчал. Посмотрел на лестницу за их спинами. На сына. На стражников и бывшего Инквизитора, пришедших по его душу.

Снова на сына. Прекрасно понимая, что из этого подвала его выведут на смерть.

Встретился глазами со мной — и усмехнулся, будто читая в моих глазах ту бесконечную усталость, что захлёстывала меня горькой волной.

Приманка. Основание для ареста. Вот кем я была. Возможностью добыть единственное прямое доказательство вместо множества косвенных. Чудесный, здравый, изящный план: позволить нам с Томом пожениться, позволить консумировать брак — и застать графа с поличным, когда ритуал перейдёт к финальной стадии. Ведь ни свадьба, ни консумация преступлением не являются, в отличие от действа вроде «усыпить человека, посадить в клетку и долго пытать». Поэтому Гэбриэл не стал меня увозить. Поэтому мистер Хэтчер вёл себя так странно. Они оба знали, что Том оборотень, знали, чем должна закончиться эта история, и просто ждали нужного момента.

Пока я, наивная, верила в то, что мне дают возможность его спасти.

Как же они… оба… могли…

Вновь устремив тёмные, без блеска глаза на представителей закона, лорд Чейнз медленно вскинул руки… чтобы сжать пальцы правой в кулак, оставив выпрямленным лишь указательный — и направить его на незваных гостей одновременно с тем, как на коже графа вспыхнули алые линии магической печати.

Сгустки синей темноты сорвались с кончика его пальца, словно пули. Одному противнику они угодили прямо в грудь — и в воздухе полыхнула волна холодного иссиня-чёрного пламени, отшвырнув стражника на ступеньки, оставив лежать там сломанной куклой; револьвер, выбитый из его руки, долетел до самой нашей клетки, ударившись о прутья и упав рядом. Трое других уклонились от атаки, двое из них немедленно открыли ответный огонь — но пули лишь пролетели сквозь то место, где мгновением раньше граф растворился в воздухе.

— Мистер Форбиден, я запрещаю вам стрелять! — выкрикнул мистер Хэтчер, судорожно оглядываясь, пытаясь обнаружить пропавшего противника. Гэбриэл, и не думавший этого делать, прислонился спиной к стене, сосредоточенно обводя взглядом комнату, в правой руке держа взведённый револьвер — не тот, что я уже видела, а другой, куда больше и с дулом куда длиннее, — и по-прежнему сжимая карту левой. Я лишь сейчас заметила, что Гэбриэл впервые на моей памяти подвесил кобуру так, что её было видно… и рядом с чехлом для револьвера на его поясе виднелось нечто вроде открытого квадратного футляра, в котором я с удивлением увидела колоду карт Таро.

А, так вот в чём дело. Я слышала, что маги иногда зачаровывают игральные карты и кости, делая из них магические артефакты, воспользоваться которыми в качестве орудия могут даже простые смертные. Достать их простым смертным было уже сложнее, но у Гэбриэла, видимо, карты остались со времён службы в Инквизиции.

Единственный подчинённый мистера Хэтчера, оставшийся на ногах, цепко озирался вокруг. Лорд скалил зубы, глядя в пустоту, но послушно держался рядом с хозяином.

— Всё ещё пытаетесь следовать букве закона? Значит, брать с собой штатских для проникновения в чужой дом можно, а позволять им стрелять в гостеприимного хозяина — уже нет? — вкрадчивый голос лорда Чейнза раздался из ниоткуда, эхом гуляя по комнате; я слышала его сквозь лёгкий звон в ушах, которым было не особо полезно слушать звуки выстрелов в закрытом помещении. Мистер Хэтчер пальнул наугад, но снова ни в кого не попал, лишь заставил разлететься осколками одну из склянок на столе. — На суде можете объяснить это самозащитой… если, конечно, вы до него доживёте.

Глядя на своего коллегу, мистер Хэтчер изобразил рукой некий скупой короткий жест, ясный им одним, — и два стражника, оглядываясь по сторонам, медленно двинулись вперёд, неторопливо водя дулами револьверов по воздуху, прищуренными глазами выискивая невидимого противника. Гэбриэл следил за ними с хищным кошачьим вниманием, зажав карту средним и указательным пальцами: кажется, Король Мечей, если я правильно разглядела и правильно помнила колоду.

С того момента, как Гэбриэл вошёл в подвал, он ни разу не взглянул на меня. Но я понимала, что цена одного-единственного взгляда, одной-единственной ошибки — допущенной, потому что вместо боя он думал обо мне, когда в данный момент опасность грозила кому угодно, кроме меня, — может быть слишком велика для всех нас.

Мой возлюбленный, явившийся меня спасти, мой возлюбленный, позволивший мне оказаться в этой клетке, мой возлюбленный, явившийся, чтобы принести смерть моему другу…

Нет, я не могла его осуждать. И, конечно, не могла желать ему проигрыша. Но я чувствовала, как по сердцу бежит трещина, разбивавшая какую-то его часть безнадёжно и навсегда, — и теперь понимала, за что у меня просили прощения. Действительно требуются определённые усилия, чтобы даже просто понять и принять такие вещи.

Наверное, он неделю назад чувствовал то же.

Неужели эта история не может закончиться по-другому? Неужели я вынуждена буду смотреть, как он уводит Тома в тюрьму, а после выслушивать весть о его свершившейся казни?..

— Вы не заберёте моего сына. Никто из вас не выйдет отсюда, — голос лорда Чейнза прошуршал под потолком шорохом мёртвых листьев. — Никто.

— Клетка! — гортанно выкрикнул Гэбриэл.

А я, засмотревшись на него, слишком поздно заметила: чёрная ткань на одной из прутчатых стенок, скрывавших бист вилаха, неестественно топорщилась.

Так, словно теперь под ней скрывалась открытая дверца.

Тварь вырвалась из клетки так, словно её подгоняли огнём, и кинулась прямиком на стражников. Те встретили её пулями, которых нечисть будто не заметила — и, когда она повалила одного из них, вгрызаясь в горло, за спиной второго материализовался лорд Чейнз, кутаясь в прозрачное марево магического щита. Чёрный сгусток проклятия полетел мистеру Хэтчеру прямо в затылок — и столкнулся с картой, дротиком прилетевшей наперерез; обычную карту невозможно было кинуть так, однако это и не была обычная карта. Почти одновременно с этим грянул выстрел Гэбриэла, а Лорд метнулся вперёд, прыгнув на чёрную тварь. События накладывались одно на другое, сменяясь так быстро, что я с трудом успевала понимать, что происходит. Король Мечей обратился вспышкой белого сияния и исчез, заставив проклятие полыхнуть огненной волной, не достигнув адресата — вместо прямого попадания оно лишь отшвырнуло мистера Хэтчера на опустевшую клетку. Щит лорда Чейнза вдруг исчез, и в тот же миг что-то отбросило графа назад, будто в его правое плечо врезалась незримая тяжесть. Волк сцепился с бист вилахом, вынудив его оторваться от своей жертвы, и подвал огласили визг и ворчание, сопровождавшие их грызню.

Следующим я поняла, что лорд Чейнз держится левой рукой за правую, повисшую плетью. Опять прозвенел выстрел, но пуля врезалась в прозрачное марево щита, мгновением раньше снова накрывшего графа мерцающим куполом. Ещё пара выстрелов — и бист вилах, визжа, завалился набок, конвульсивно загребая по камню когтистыми лапами. Лорд не замедлил вцепиться ему в горло, не оставляя нечисти шансов на выживание. Стрелял Гэбриэл — большой револьвер вернулся в кобуру, и в его руке снова был тот маленький, что на моей памяти помог ему разобраться с вампиром и каторжниками.

Он что, взял с собой два револьвера? Видимо, в маленьком — серебряные пули, которыми он и ранил тварь, теперь затихавшую на полу; а что тогда в большом?..

Мистер Хэтчер сполз на пол, закрыв глаза. Видимо, карта смягчила удар, но проклятие нейтрализовалось слишком близко, чтобы его могло не задеть вовсе. Я наблюдала за происходящим с заворожённым и будто замороженным интересом: забыв о боли и неудобстве, не пугаясь ни крови, ни чего-либо ещё.

Наверное, у каждого есть какой-то предел переживаниям, которые он может ощутить за короткий промежуток времени. Я свой уже перешагнула.

В защитный барьер лорда Чейнза полетела ещё одна карта и, не достигнув адресата, пеплом рассыпалась в воздухе. Лорд Чейнз стоял, выбросив вперёд левую руку, удерживая магический щит, пока по его правому плечу расползалась кровавая клякса, перекрашивая белую ткань рубашки в алую. Значит, Гэбриэл всё же в него попал… а я-то думала, маги не могут колдовать той рукой, на которой нет печати. Ошибалась. Правая конечность графа так и висела плетью, и я с изумлением разглядела, что алые линии на ней не сияют ярким ровным светом, как раньше, а мучительно мерцают.

В тот миг, когда я начала догадываться, для чего предназначен большой револьвер, выстрелы стихли.

И всё замерло.

— Ты ранил меня, — с лёгким недоверием вымолвил граф. — Ты пробил мой барьер.

— Верно подмечено.

— Так ты ещё и противомагические пули прихватил в отставку? И ваш знаменитый «Аутсайдер»?

— Лишь в узких кругах, — спокойно, почти любезно ответил Гэбриэл. Держа противника на мушке, но не спеша стрелять.

Значит, догадка была верной, отстранённо подумала я. «Аутсайдер»… должно быть, название модели. То самое оружие, которым славились служители Инквизиции, — нейтрализовавшее любую магию, отчего её носителям лучше было с ним не контактировать. Но теперь Гэбриэл сменил его на обычный револьвер, чтобы разобраться с нечистью, а серебряным пулям уже не пробить магический щит. Правда, почему он не выпустил в графа сразу несколько таких пуль? И почему теперь, когда бист вилах уже мёртв, не спешит снова поменять оружие на другое?

Впрочем, ему определённо виднее.

Лорд, облизывая окровавленную морду, вместе со мной смотрел на мага и бывшего Инквизитора, застывших в этой короткой передышке, предварявшей финал, по тем или иным причинам необходимой обоим. Теперь, оставшись один на один, они могли себе её позволить. И когда впервые за очень долгое время я догадалась посмотреть на Тома, я увидела, как друг осторожно и сосредоточенно выкручивает руки, пытаясь освободиться.

Даже интересно, что он сделает, если получится. Освободит меня? Нападёт на Гэбриэла? Попытается бежать?

— Так вот почему ты не торопился стрелять. Не те боеприпасы, которые можно расходовать попусту. — В уголке губ лорда Чейнза надулся кровавый пузырёк. Судя по всему, одна-единственная пуля в плече причинила ему куда больше вреда, чем можно было подумать. — Что ты со мной сделал?

— Пока всего лишь немного уравнял наши шансы, милорд. — Гэбриэл говорил так любезно, что можно было подумать, будто два почтенных джентльмена просто собрались для дружеского чаепития… но я, знавшая его слишком хорошо, понимала, что прячется за этой спокойной любезностью, начисто лишённой его привычных интонаций. — Обычно служители Инквизиции, знаете ли, работают в паре. Маг, который прикрывает не-мага. Всё же печать даёт неоспоримые преимущества в бою против простых смертных вроде меня.

— А вторая пуля, надо полагать, меня прикончит?

— Всего-навсего безвозвратно заблокирует дар.

— Предпочёл бы смерть. — Взгляд лорда Чейнза скользнул к антимагическому оружию, покоившемуся в кобуре. — Значит, тот самый «Аутсайдер»… модель-то однозарядная, Инквизитор. Чтобы добить меня, придётся перезаряжать, верно?

Вот и разгадка, почему Гэбриэл не спешит сменить один револьвер другим. На время, необходимое для перезарядки, он станет уязвим, и момент для этой перезарядки нужно подгадать очень тщательно.

А пока лучше серебряные пули, чем никакие.

Гэбриэл помолчал, будто обдумывая его слова, а когда заговорил, ответ был совсем о другом.

— Я знаю вашу породу, милорд, — от того, как мягко звучал его голос, мне сделалось куда более жутко, чем от зрелища тел, остывавших на полу. — Мните себя избранными богами, а магическую печать — знаком того, что вы лучше других. Те, кто её не носит, для вас иного сорта. Я. Эти бедные малые, что пришли со мной. Эта девочка, которую вы так легко посадили в клетку. Даже ваш собственный сын, чью свободную волю можно так легко не принимать в расчёт.

— А вы, противостоящие нам, просто ограниченные глухие слепцы. Боитесь того, чего не понимаете, но желаете это контролировать, — слова лорда Чейнза окрасил лёгкий оттенок снисходительного презрения. — То, что вам недоступно. То, чего вы жаждете всей душой.

— Не жаждем. Ибо лучше вас знаем истинную цену того, что вы считаете даром.

Лорд застыл белой статуей, местами запачканной багряными пятнами, расползшимися по пушистой шкуре. Я искренне надеялась, что вся эта кровь не его, но подозревала, что в короткой схватке с бист вилахом волк не мог не пострадать.

— Дар на то и дар, что он бесценен.

— Цена есть у всего. Без исключения. Большая сила — большая власть. Большая власть — большое искушение злоупотребления ею. И вы — один из огромного множества тех, кто не сумел перед ним устоять.

— Да ты ещё и философ? — лорд Чейнз раздражённо качнул головой, и откуда-то я поняла: этого раздражения Гэбриэл и добивался. — Как всё же жаль, что я не успел отправить тебя за решётку.

— О, не вините себя. Сам я не удосужился предоставить весомого повода, а у вас было слишком мало времени, чтобы качественно меня подставить.

— Скажи только одно. Ты правда доволен собой, Инквизитор? Ты, позволивший любимой стать чужой женой и лечь под другого, потому что тебе требовались основания для ареста?

Гэбриэл ничего не ответил. Только улыбнулся. И я сама не поняла, что больше заставило меня вздрогнуть: слова графа, эта улыбка… или неожиданное прикосновение к моему плечу.

Том, всё же сумевший выкрутить руки из пут, успокаивающе коснулся моей щеки. Я снова вздрогнула, увидев стёртые в кровь кисти, которых стоила ему свобода, но друг уже молча принялся возиться с моими верёвками. И если лорд Чейнз, стоявший к нам спиной, не мог нас видеть, то Гэбриэл — вполне; однако он ничем не показал, что заметил наше освобождение. Даже не отвёл взгляда от лица оппонента.

— Признайся, Инквизитор, — продолжил граф, и в голос его вернулись вкрадчивые нотки. — Тебе просто неизвестно, что это такое, любить кого-то. Любить женщину так, чтобы обезуметь от одной мысли, что она будет принадлежать другому. Любить своего ребёнка так, чтобы ради него быть готовым на всё.

— Милорд, у нас с вами слишком разные взгляды на то, что есть любовь, чтобы мы могли всерьёз дискутировать по этому поводу, — когда Гэбриэл всё же соизволил ответить, он заговорил лишь самую капельку тише… и по этому изменению я отчётливо поняла, что сёйчас произойдёт. — Но в одном вы правы. Мне неизвестно, каково это — любить своего ребёнка. — Улыбка медленно выцвела на его губах. — Благодаря ублюдкам вроде вас.

Путы на моих запястьях ослабли — и позволили мне упасть прямо на бережные руки Тома, наконец ощутив боль в безнадёжно затёкших кистях и коленях, стёршихся ещё во время магической пытки.

В следующий миг Гэбриэл ловким перекатом ушёл от проклятья, синим всплеском разбившегося о стену, — и, скупым мгновенным жестом выдернув из кобуры с картами ещё одну, швырнул её в противника.

Всё происходило так быстро, что глаз едва успевал улавливать движения. Граф ладонью взрезал воздух перед собой — стремительными росчерками, словно командуя невидимыми марионетками; и карты встречали языки чёрного пламени, останавливали вспышки зелёного огня, плавились в лиловом сиянии, волнами раскатывавшемся вокруг магического щита. Печать на руке лорда Чейнза натужно мерцала, и по его полотняно-белому лицу я видела: каждое заклятие даётся ему через силу. Это снова вызывало у меня некое подобие уважения… насколько можно уважать того, кто пытается убить твоего любимого и пытался убить тебя. Каждая магическая атака встречала карту в качестве защиты. Каждая карта не достигала цели. Колдовская перестрелка выглядела завораживающе красиво, и я даже не сразу задумалась, что одно из этих заклятий может случайно задеть нас с Томом.

Впрочем, оба противника были по тем или иным причинам заинтересованы в нашей безопасности.

Обмен магическими любезностями прервал Лорд. Умно державшийся в стороне от смертоносных проклятий, волк всё же улучил момент, чтобы с рычанием кинуться на графа — барьер не пропускал пули, но не живую плоть; и в тот миг, когда лорд Чейнз повернулся в его сторону, очередная карта Гэбриэла белым мерцанием разбилась о прозрачный купол, заставив тот исчезнуть. Тут же раздался выстрел, но граф успел развернуться, и вместо левой руки пуля — простая, серебряная — поразила его бок. Челюсти Лорда, уже тянувшиеся к его лодыжке, сомкнулись на пустоте: жертва исчезла, снова растворившись в воздухе.

Это заставило Гэбриэла опять отступить к стене, так, чтобы к нему невозможно было подобраться сзади.

— Вы достойный противник, лорд Чейнз, — проговорил он, — но в текущем состоянии надолго вам не спрятаться. Сами знаете.

Тишина. А Гэбриэл не спешил пользоваться этим затишьем, чтобы перезарядить «Аутсайдер». Даже я догадывалась, что лорд Чейнз только этого и ждёт и нападёт сразу же, стоит противнику подставиться под удар.

Нет, прежде чем позволить себе на пару мгновений сделаться безоружным, нужно точно знать, где враг и что он делает. Иначе никак.

Я с удивлением поняла, что Гэбриэл не выглядывает невидимого графа, а смотрит на Лорда. И, тоже посмотрев на волка, осознала: тот медленно переводит глаза, будто следя за кем-то. Ну конечно… наверняка зверь чует даже невидимку. По запаху, или ощущает движение воздуха, или зверям просто позволено видеть больше людей.

Когда взгляд волка замер на одном месте, Гэбриэл поднял глаза. Тоже посмотрел туда.

А затем метнулся вперёд.

Схватив волка за шкирку, увлекая его за собой, Гэбриэл упал на колени подле мистера Хэтчера, так и лежавшего без сознания. Выдернув ещё одну карту — не сверху колоды, а снизу, — резким движением впечатал её в пол перед собой, заставив раскрашенный прямоугольник засиять фиолетовым.

Прозрачный купол накрыл всех троих — Инквизитора, стражника и волка — за мгновение до того, как вокруг полыхнуло синее пламя.

Оно было таким жарким, что волна горячего воздуха ударила в лицо даже мне, сидевшей далеко в стороне. Оно разлилось вокруг барьера Гэбриэла ровным кругом — и жадно рванулось к потолку, взметнувшись выше человеческого роста, поглотив тела на полу и наполнив воздух тошнотворным запахом горелого мяса. Ткань на клетке с бист вилахом — той части, что не попала под карточный щит, — пеплом взметнулась вверх, прутья моментально раскалились докрасна.

Лорд Чейнз проявился в воздухе мгновением позже, застыв прямо напротив нас с Томом, сосредоточенно вытянув дрожащую руку, сверля взглядом барьер врага. И как Гэбриэл догадался, что он замыслил?.. Впрочем, столько лет службы не могли пройти даром.

Особенно если в своём деле ты был одним из лучших.

Ещё одна карта. Гэбриэл выхватил её левой рукой, бросив револьвер, не отрывая от пола правой: фиолетовое сияние карты пробивалось сквозь его пальцы. Впечатал в пол другую, рядом с первой, — а пару секунд спустя сияние под его правой рукой погасло, и, когда Гэбриэл отнял пальцы от камня, под ними ничего не было. Исчезла… должно быть, щит черпает силы из карт, но каждой не хватает надолго. Пламя яростно льнуло к прозрачному куполу, испытывая его на прочность — зато граф больше не прятался под барьером, бросив все силы на творение синего огня. От уголка губ по его подбородку уже струилась багряная дорожка, кровь залила плечо и бок, однако лорд Чейнз сражался до конца. Атаковать из-под купола Гэбриэл явно не мог и вынужден был только ждать, пока надобность в нём отпадёт. Теперь исход схватки решало лишь одно: кто не выдержит раньше — раненый граф или барьер, который он пытался сломить.

Только одно…

Мысль о том, что настала моя пора вмешаться, пришла за миг до того, как Том усадил меня на пол, выпустив из своих рук, прислонив к стене клетки. Встал. Недоумённо следя за ним, я попыталась тоже подняться — и не сумела. Не знаю, что именно было тому виной — пытка лорда Чейнза, усталость или всё в совокупности, — однако ватные ноги лишь судорожно задрожали, наотрез отказываясь повиноваться. Руки, при попытке опереться на них, тоже. И потому я лишь смотрела, как Том, просунув тонкую кисть сквозь прутья рядом с дверцей, нащупывает засов с той стороны и, открыв клетку, опускается на колени.

Чтобы взять с пола револьвер одного из стражников, так и лежавший там.

О, боги. Нет. Нет. Отчаянным рывком я всё же привстала — и тут же упала, ободрав ладони о камень, подставив их, чтобы не удариться лбом об пол. С трудом подняв голову, увидела, как Том целится, не поднимаясь с колен; со спины я не могла разглядеть, куда именно, но сомневаться в том, чью сторону он займёт, не приходилось.

Он же всё равно не сумеет помочь отцу пробить барьер. Не сумеет.

Не сумеет, правда ведь?..

— Том, — яростно крикнула я, — Том, не смей!

А потом он спустил курок… и синее пламя погасло в тот же миг, как лорд Чейнз пошатнулся, бессильно уронив простреленную руку.

Свою вторую простреленную руку.

В тишине, воцарившейся после этого, я отчётливо услышала, как зазвенела по полу пустая гильза, выпавшая из перезаряженного «Аутсайдера». И когда тело графа прошила уже четвёртая пуля, наконец заставив его упасть, прежде чем глаза лорда Чейнза закрылись, а магическая печать померкла, он ещё успел найти потрясённым взглядом сына.

Внёсшего в его поражение решающий вклад.

Я тоже смотрела на Тома. На друга, ради меня предавшего собственного отца, защищавшего его жизнь. И запоздалое осознание, что всё закончилось, пришло лишь в тот миг, когда Гэбриэл поднялся с пола, потрепав по холке Лорда, жавшегося к его ногам, напуганного магическими пламенем.

Он наконец позволил себе встретиться глазами со мной — и то, что я прочла в этих глазах, вынудило меня почти забыть обо всех недобрых чувствах, совсем недавно заставлявших меня ощущать себя преданной и использованной.

— Благодарю, лорд Томас, — устало произнёс Гэбриэл, приближаясь к поверженному врагу, на ходу зачехляя оба револьвера: один — сбоку, другой — за спиной. Обогнул горсти чёрного пепла, оставшегося на полу там, где недавно лежали тела стражника и бист вилаха.

Склонившись над графом, извлёк из кармана жилета маленькую серебряную фляжку и, откинув крышку, поднёс её к губам поверженного врага.

— Что это? — безучастно спросил Том, сидя с револьвером в опущенных руках.

— Поможет вашему отцу не истечь кровью до появления лекаря. Он нужен нам живым.

Гэбриэл уже выпрямился и, убрав флягу, быстрым шагом направился к нашей клетке. Проходя мимо Тома, задержался взглядом на оружии в его руках.

Ничего не сказав и ничего не сделав, подошёл прямиком ко мне.

Когда Гэбриэл подхватил меня с каменного пола, прижав к себе и прижавшись губами к моему виску, я поняла, что руки его дрожат. И что-то — хотя бы то, что фляга в его пальцах не дрогнула ни разу, — подсказывало мне: вовсе не от усталости.

— Всё. Всё позади, любовь моя, — его шёпот и объятия были такими мягкими, такими нежными, что лишь сейчас я отчётливо поняла: ещё неизвестно, кому пережитые мною пытки причинили большую муку, мне или ему. — Идём.

— Мистер Хэтчер…

— С ним всё будет в порядке. Я пошлю за лекарем, он ему поможет. Тебе незачем здесь оставаться.

Я закрыла глаза, покорно позволяя нести себя прочь из проклятого подземелья. Не думая, не в силах думать ни о чём, кроме того, что эта бесконечно долгая ночь подходит к концу — и того, что я безумно хочу домой. Домой…

Где же теперь твой дом, миссис Чейнз?

Там, где тепло и безопасно, подумала я. Там, где больше не будет ни крови, ни пыток, ни чужих смертей. Там, где можно просто уснуть и наконец забыть о боли.

Там, где Гэбриэл будет рядом.

— От досмотра моей памяти вам всё равно не будет особого проку, — неожиданно произнёс Том, вынудив Гэбриэла замереть. — Он менял её годами, стирая правду. Его собственной вполне хватит. — Взгляд бывшего Инквизитора он выдержал совершенно спокойно, и голос его лишь сделался твёрже. — Я не хочу в тюрьму. Не хочу суда. Не хочу смерти от руки палача. Я помог вам. Окажете мне ответную любезность?

Я моргнула, недоверчиво и сонно: тяжёлые веки размыкались с крайней неохотой.

Ответную любезность? Неужели надеется, что Гэбриэл его отпустит? А вдруг и правда… но что Том будет делать тогда? Ведь если исцеление возможно лишь такой ценой…

Нет, не нужно. Не нужно вспоминать о том, что оборотни обречены. Из каждого правила обязано существовать исключение, так почему бы Тому не стать им?

— Чего ты хочешь, мальчик? — после долгой паузы спросил Гэбриэл тихо.

— Вы знаете чего. — Том смотрел на него, по-прежнему сидя на полу, но взгляд друга не был униженным взглядом того, кто смотрит на собеседника снизу вверх. — Всю мою жизнь подчинили чужой воле. Позвольте мне хотя бы одно сделать по своей.

Я снова моргнула, не понимая, о чём он. Или просто отказываясь понимать.

Но Гэбриэл, конечно, понял всё.

— Вы хороший человек, лорд Томас, — печально ответил он. — Мне искренне жаль, что ваша судьба сложилась так. Вы достойны куда большего, чем уйти с гордо поднятой головой. — И отвернулся, продолжив путь к лестнице, где так и лежал один из поверженных стражников, пока я пыталась вникнуть в смысл сказанного и происходящего. — Поступайте так, как считаете нужным.

Лёжа на руках Гэбриэла, поверх его плеча я увидела, как Лорд следует за хозяином, прихрамывая и тихо цокая когтями по камню, выбивая лапами неровный ритм. Перевела недоумевающий взгляд на Тома, смотревшего, как мы уходим.

Встретившись глазами со мной, он улыбнулся — и в этой улыбке было столько света и боли, что я поняла: она будет преследовать меня в воспоминаниях, пока память моя способна будет удерживать хоть одно.

— Позаботься о ней, Гэбриэл Форбиден, — сказал Том в спину тому, кто уносил меня прочь. — За меня тоже.

И с негромким щелчком взвёл курок револьвера, который по-прежнему держал в руке.

Даже тогда я — сбитая с толку, не желавшая верить, что у этой истории не может быть счастливого конца, о чём мне сказали уже очень, очень давно, — не поняла, что он хочет сделать. Поняла лишь тогда, когда он приставил дуло к виску; как и то, что с самого начала я ничего, ничего, ничего не могла изменить. Потому что Великая Госпожа никогда не обманывает тех, кто служит ей. Не в том, что касается предвидения чьей-то смерти.

И никогда не проигрывает.

— Том! — я отчаянно рванулась из рук, державших меня. Слишком крепких, тогда как все мои усилия были слишком слабыми. — Том, нет!

Когда Том закрыл глаза, на губах его стыла всё та же улыбка.

— Спасибо за всё, Ребекка. И прости.

Шагнув на первую ступеньку, Гэбриэл крепче прижал меня к себе: заставив уткнуться лбом в его плечо, оставляя меня в милосердной шёлковой черноте.

Где-то за гранью над ещё одной оборвавшейся дорогой золотой капелью разбился смех Владычицы Предопределённости.

Звук выстрела за собственным криком я почти не расслышала.

Глава двадцать пятая,

в которой зарастают трещины и собираются осколки

Когда я вошла в гостиную, мужчины сидели у камина, грея в ладонях бокалы с бренди. При моём появлении они тут же поднялись, но я лишь устало махнула рукой с письмом, прежде чем опуститься на софу, потеснив развалившегося на ней Лорда.

— Среди утренней почты нашлось письмо от адвоката, — медленно произнесла я, переводя взгляд с одного участливого лица на другое. — Суд принял решение о наследии Чейнзов.

Эта гостиная, выдержанная в тёплых золотистых тонах, с белой лепниной потолка и искусной резьбой по деревянному порталу камина, была моей любимой комнатой во всём Энигмейле. Сейчас камин весело трещал, отрицая первые осенние холода, разливавшие в сумерках за окном вязкий зябкий туман, и наполнял комнату теплом не только красок и приятной компании.

На лицах отца, Гэбриэла и мистера Хэтчера я прочла то же, что так часто видела на них за месяцы, минувшие с того страшного дня — дня моей свадьбы. Осторожная, участливая бережность: точно они смотрели на хрустальную вазу, стоявшую на краю стола, в одном движении от падения.

Отец, наклонившись вперёд — его кресло стояло прямо рядом с софой, — ободряюще накрыл мою руку своей.

— И что же?

Не торопясь отвечать, я опустила взгляд на листки в своей ладони, пытаясь сдержать горький смешок, рвущийся с губ всякий раз, когда я осознавала, куда привела меня выбранная мною дорога.

Все детали той страшной истории я узнала на следующий день. От Гэбриэла. После моего отказа на мосту ему действительно не составило труда свести концы с концами… да только Гэбриэл прекрасно знал, как на самом деле можно исцелить оборотня — и понял, что мне этого, конечно же, сообщить не удосужились. Первым его порывом, как я тогда и думала, было кинуться за мной, дабы выспросить правду и рассказать её же. Но, поразмыслив, Гэбриэл решил не рубить сплеча… и, поскольку в глубине его души всё же тлели сомнения о причинах моего неожиданного отказа, решил раздобыть доказательства или опровержения своей теории самостоятельно.

Гэбриэл без промедления отправился в Ландэн. Воспользовавшись былыми связями, проследив всю цепочку посредников графа, он узнал: лорд Чейнз не только по неведомой причине интересовался оборотнями, но и потихоньку сужал круги вокруг бывшего Инквизитора, поселившегося в его краях. Явно желая убрать с дороги так некстати возникшую помеху. И был прав: не появись Гэбриэл в окрестностях Хэйла — и никто бы не смог ни помешать графу, ни вывести на чистую воду.

Охотники удосужились бы заинтересоваться убийствами и отправиться в глухую провинцию не раньше, чем после пятого обнаруженного тела. Даже если б мистер Хэтчер что-то заподозрил, призвать к ответу графа Кэрноу — с его властью и связями — простому деревенскому стражнику не представлялось возможным. В хэйлской страже не было мага, который смог бы устроить досмотр памяти графу или его сыну; если б и был — чтобы на законных основаниях допросить пэра, требовался очень весомый повод. Как и для того, чтобы вломиться в его дом. Учитывая отсутствие прямых доказательств того, что Том — оборотень, мистер Хэтчер не мог попросить поддержки ни у городской стражи, ни у Инквизиции. Обвинения, прозвучавшие в адрес пэра из уст какого-то провинциального стражника, да к тому же не подкреплённые ни единой реальной уликой, не заставили бы тех даже всерьёз задуматься, не то что подняться с места. Если бы кто-то вдруг и решил подняться — был бы остановлен вышестоящими лицами, со многими из которых граф вместе учился в Кембридже или играл в гольф.

Фактически арестовать лорда Чейнза можно было, лишь застав его на месте преступления. Непосредственно во время того, как он соберётся скормить своему сыну его жену.

И, осознав это, Гэбриэл — просчитав действия врага с опытностью и безошибочностью того, кто некогда был одним из лучших слуг Инквизиции, — придумал план, который в итоге успешно осуществил.

Разузнать, какой ювелирный дом обслуживает графа Кэрноу, оказалось нетрудно. Вызнать у ювелира, что за кольцо граф заказал своей невестке, тоже. Оставалось сделать две копии и привлечь мага-артефактора, чтобы тот их заговорил: в Ландэне таковых было немало, и многие из них за крупную сумму без вопросов выполняли любые заказы. В итоге, как только граф усыпил нас с Томом, моё кольцо подало сигнал Гэбриэлу — и при вторжении в Энигмейл помогло обнаружить, куда именно нас уволок для ритуала лорд Чейнз. Кроме того, Гэбриэл озаботился раздобыть пилюлю, которая лишила меня возможности после брачной ночи оказаться в деликатном положении.

Детям оборотней проклятье передавалось не всегда, но моя беременность в любом случае была бы совершенно лишней.

К сожалению, бывшие коллеги, по старой дружбе помогшие Гэбриэлу раздобыть информацию, решительно отказали ему в какой-либо более существенной помощи. Никому не хотелось последовать его печальному примеру и, пойдя против сильных мира сего, однажды обнаружить у себя в столе то, чего там быть не должно. Вместо этого Гэбриэлу посоветовали забыть о лорде Чейнзе, поскорее покинуть страну и избавиться от самоубийственной привычки переходить дорогу сиятельным персонам. Гэбриэлу осталось рассчитывать только на себя — и на мистера Хэтчера, в котором бывший Инквизитор безошибочно узнал такого же принципиального человека, каким являлся сам. Из Ландэна Гэбриэл вернулся лишь вечером накануне моей свадьбы и, сразу же отправившись к начальнику хэйлской стражи, изложил всю информацию ему. Рассказ вышел не только правдивым, но и весьма убедительным, так что мистер Хэтчер без раздумий согласился организовать операцию по моему спасению.

Гэбриэл настаивал, чтобы они отправились в Энигмейл вдвоём, не привлекая к делу других стражников. Мистер Хэтчер же хотел взять с собой лишь своих людей, но не бывшего Инквизитора. По уставу стражникам воспрещалось задействовать в подобных делах штатских — потому мистер Хэтчер тогда и запрещал Гэбриэлу открывать огонь, — и нарушение сего правила стоило мистеру Хэтчеру разжалования из старших офицеров, так что в результате всей этой истории у хэйлской стражи сменился начальник. Поскольку именно мистер Хэтчер был официальным представителем закона, то и вторжением руководил он… и, увы, ни разу лично не сталкивавшись с боевыми магами, не совсем представлял, с чем придётся иметь дело. Впрочем, он понимал, что дело предстоит опасное, а без Гэбриэла им едва ли удастся даже проникнуть в особняк, окружённый магическим барьером, — и потому, скрепя сердце, всё же согласился на присутствие хозяина Хепберн-парка. А ещё дал выбор всем пяти стражникам, служившим под его началом, сказав, что возьмёт с собой лишь тех, кто решит пойти с ним добровольно, не испугавшись выступить против самого графа Кэрноу, а остальных поймёт и не осудит.

Храбрецов нашлось всего двое.

В итоге, как только нас с Томом усыпили… вернее, усыпили как раз всех остальных обитателей особняка, а на нас наложили чары лунатизма, так что мы сами пришли в тот злосчастный подвал, зашли в клетку и опустились на колени, услужливо позволив себя связать… маленький отряд немедля двинулся в Энигмейл. Прекрасно понимая, что времени ждать поддержки из города нет, даже если б тамошняя стража всё же рискнула связаться с графом и соизволила посреди ночи сорваться с места по такому сомнительному поводу, как применение злонамеренных чар в моём отношении, что было весьма маловероятно. Мало ли для чего эти самые чары применялись. Не будешь же вламываться в дома к пэрам всякий раз, когда они со злости или досады поднимают руку на своих невесток: пэры не любят, когда какие-то стражники суют нос в их личные дела, и места лишишься вмиг, а избиение женщин среди всех сословий считалось делом заурядным. Формально это давало повод для судебной тяжбы, но жалобы от поколоченных жён судьи обычно выслушивали со снисходительной улыбкой, после чего советовали бедняжкам впредь не раздражать мужей. И только.

Гэбриэл не зря говорил, что женщины и фейри нынче — бесправные создания.

После Гэбриэл признался, что, если б по каким-то причинам мне не удалось надеть кольцо — когда оно оказалось на моём пальце, на второе поступил сигнал, — он бы просто вломился в особняк, не дожидаясь ночи, и забрал меня оттуда. И если б ритуал вздумали отложить — тоже. Иначе риск для меня был бы слишком велик. Ему и без того стоило чудовищных усилий не сделать этого… однако в итоге всё прошло, как и предполагалось. Прорваться сквозь защиту Энигмейла, которую Гэбриэл изучил предсвадебной ночью, ему помогли всё те же волшебные карты, способные проделать брешь в любом магическом барьере. Правда, это отняло у моих спасителей немало времени, как и поиски входа в подвал, который граф озаботился спрятать за книжным шкафом: именно поэтому меня не успели вытащить прежде, чем лорд Чейнз начал пытку.

Оставшаяся часть истории уже развернулась на моих глазах.

— Скажем так, — медленно произнесла я. — Решение в целом не противоречит обычному праву.

— А именно?

Я сглотнула, чувствуя, как горло снова сжимает болезненной судорогой. Подняла глаза, встретив пристальный взгляд Гэбриэла, в котором мерцали призраки отражённых свечей.

Когда всё закончилось, я не вернулась в Грейфилд. Пусть даже на этом настаивали и Гэбриэл, и родители. Грейфилд был домом Ребекки Лочестер, которая умерла той ночью, — а дом миссис Чейнз был здесь, в Энигмейле. Там, где ничего не напоминало ей о детстве, которого больше нет. Там, где можно было бродить из комнаты в комнату, в мыслях беседуя с призраком мальчика, которого она так и не сумела спасти.

В проклятом доме, откуда после трагедии сбежали почти все прежние слуги, но откуда — по крайней мере, до окончания судебного процесса о том, кому отныне принадлежит этот дом, — не могли выгнать единственного человека, который теперь носил фамилию Чейнз.

На допросе маги узнали, чем руководствовался граф, избрав для убийства первую же ночь. Как выяснилось, Гэбриэлу и здесь удалось в точности угадать ход его мыслей. Полнолуние граф отверг, дабы не возбуждать ненужных подозрений. Естественно, лорд Чейнз не собирался позволить страже обнаружить моё тело в Энигмейле: возник бы справедливый вопрос, как бист вилах пробился сквозь пять ступеней магической защиты. Соответственно, меня должны были обнаружить в полях рядом с домом. Поскольку бист вилахи охотятся исключительно по ночам, да и установить время смерти для простой стражи нынче не составляло труда, графу требовалось найти предлог, под которым замужнюю даму могло под покровом ночи понести в поля — на встречу с голодной нечистью. Побег к любовнику предполагал наличие любовника, а втягивать в это дело посторонних лорд Чейнз не рискнул. В итоге он решил внедрить Тому ложные воспоминания о том, что исполнение супружеских обязанностей оказалось для меня слишком большим потрясением: я, рыдая, выскочила из постели и в отчаянии выбежала из дома, а растерявшийся муж не решился меня останавливать.

С одной стороны, легенда была довольно сомнительной. С другой… учитывая, что всем прекрасно был известен мой характер и привычка убегать в поля, когда меня одолевало душевное смятение, — скорее всего, это действительно никого бы не удивило. О том, что на теле могут найти следы пыток, граф не беспокоился. Магу нетрудно оставить на трупе лишь те следы, что требовались ему; а учитывая, что в хэйлской страже магов не водилось, обнаружить следы колдовского вмешательства было бы некому.

Граф, как и его сын, не стал дожидаться суда. Вскоре после допроса он повесился в камере. Я не знала, какая из трёх причин больше подтолкнула его к этому: предательство и самоубийство Тома, нежелание подвергаться унижению и позору или утрата дара. Лекари извлекли из тела лорда Чейнза пули и исцелили его раны, но его магическая печать не могла восстановиться уже никогда.

Я всё же склонялась к мысли, что первая. Или просто хотела на это надеяться.

Как бы там ни было, после смерти графа я осталась единственной представительницей рода Чейнз. Завещание лорда Чейнза не предусматривало подобных обстоятельств, и с тем, что теперь делать с его наследием, разбирались долго.

Впрочем, теперь наконец разобрались.

— Если коротко, я не имею права на титул вдовствующей графини Кэрноу. Однако титул и майорат графа Кэрноу перейдут к моему сыну. Старшему из тех, что родятся у меня в законном браке, — переведя взгляд на отца, сухо произнесла я. — Я не могу распоряжаться ни землями, ни капиталом, которые он должен унаследовать, но обязана присматривать за ними до совершеннолетия законного владельца. Кроме того, я получаю в своё распоряжение проценты с этого капитала и годовую ренту и отныне имею право на титул учтивости. Всё это, включая титул, сохраняется за мной и в том случае, если я снова выйду замуж, утратив фамилию Чейнз. — Я горько усмехнулась своим мыслям. — Учитывая содержание первых пунктов, я в каком-то смысле обязана это сделать.

Папа расширил глаза — и, видя недоверие в его лице, я передала ему письмо, чтобы он мог прочесть полный текст сам.

— То есть… по сути дела… всё имущество и земли Чейнзов всё равно теперь твои? — ошеломлённо уточнил мистер Хэтчер.

— Можно сказать и так.

— И отныне ты леди Чейнз?

Я кивнула. Окончательно подтвердив — для самой себя в первую очередь, — что унаследовала имущество того, кто хотел меня убить, и друга, который был моим мужем несколько часов. А потом погиб, оставив меня вдовой, ради меня добровольно отказавшись от шансов на спасение.

От осознания этого становилось так горько, что хотелось кричать. И кусать подушку, чтобы никто не услышал этих криков, так часто звучавших в темноте с той ночи, когда в сердце надломом поселилась боль, и чтобы не будить Гэбриэла, так часто ночевавшего в соседней спальне. Но он всё рано просыпался, невесть каким образом слыша мой плач, и приходил, чтобы я могла выплакаться и уснуть в его объятиях.

Когда утром я открывала глаза, его уже не было рядом.

— Боюсь представить, как отнесётся к этой новости твоя матушка. Она-то уже выплакала все глаза при мысли, что дочь лишилась долгожданного титула, который был у неё в руках, — пробормотал отец, пробегая глазами по ровным чернильным строчкам. — Как бы от восторга с ней не приключился удар… а вы что думаете, Гэбриэл?

Тот задумчиво качнул кистью, заставив янтарную жидкость лизнуть прозрачные стенки бокала. Пригубив бренди, отставил его на стол рядом с креслом; откинувшись на спинку, соединил кончики сухих изящных пальцев, отстранённо глядя на пламя.

После всей этой истории отец души не чаял в спасителе любимой дочери. А ещё всячески привечал его ежедневные визиты в Энигмейл: в отличие от матушки, не устававшей шипеть, что порядочной вдове не пристало с первого же дня траура привечать другого мужчину, да ещё так часто позволять ему ночевать с собой под одной крышей. Я знала, что об этом шепчется вся округа, но мне было всё равно. Рэйчел гостила в Энигмейле всё лето, помогая мне легче пережить то, что на меня обрушилось; однако в действительности я могла вынести всё, что теперь мне приходилось нести, только благодаря Гэбриэлу.

Особенно учитывая, что на самом деле в его визитах не было ничего предосудительного.

С тех пор, как я овдовела, объятия — всё, что он себе позволял. Ласковые, абсолютно целомудренные. И поцелуи — по-отечески нежные, в лоб и волосы. Пускай мне, выжженной и опустошённой той ночью, самой не хотелось большего, — я не хотела думать, что Гэбриэл так и не простил мне чужой постели. Что после того, как я была с Томом, я опротивела ему как женщина. И, быть может, как человек тоже.

Ведь кто знает, сколько правды было в его словах, сказанных во время нашего последнего танца.

Я не спрашивала, так ли это. Слишком боялась услышать «да». И хотя отец, кажется, считал нашу помолвку вопросом решённым и всей душой нас благословил, за минувшее лето мы с Гэбриэлом ни разу не заговаривали об этом. Ни о помолвке, ни о будущем, ни о том, какие отношения нас теперь связывают. Впрочем, овдовев, снова отправиться к алтарю я в любом случае могла лишь через год…

Во всяком случае, я искренне надеялась, что он молчит только потому, что спешить нам некуда.

— Учитывая все обстоятельства, — отвечая на вопрос отца, наконец устало проговорил Гэбриэл, — полагаю, это наименьшая возможная компенсация, которую наша дорогая Ребекка могла получить от графа за всё пережитое по его милости.

Отец с мистером Хэтчером важно закивали в знак полной солидарности. А я, зарыв пальцы в пушистый мех Лорда, успевшего устроить морду у меня на коленях, смотрела, как волк блаженно щурится.

— Мистер Хэтчер, — тихо произнесла я, — я хотела бы помочь семьям тех стражников, которые погибли, спасая меня. Это самое малое, что я могу для них сделать… отдать им часть кровавых денег, которые я получу. Как и вам, тоже пострадавшему из-за меня.

Бывший начальник хэйлской стражи мигом помрачнел.

Если сам он благополучно оправился от магической контузии, его людям не так повезло. Одним из них был отец бедной девушки, убитой Элиотом. Потому несчастный и выступил против графа: хотел отомстить тому, кто косвенно был повинен в смерти его дочери.

И погиб, пытаясь это сделать.

— Не считай своё наследство «кровавыми деньгами», Ребекка. Я счастлив, что все эти земли и поместья однажды обретут достойного владельца. Но я буду рад, если ты поможешь несчастным детям и вдовам… я уже отдал им всё, что у меня было, однако было у меня немного. Я и того не заслужил. — Мистер Хэтчер сделал большой глоток, и я не поняла, что за горечь заставила его поморщиться: напитка или та, что в душе. — Зря я всё же вас не послушал, Гэбриэл. Нужно было нам и правда идти вдвоём.

— Не вините себя, — негромко откликнулся тот. — Вы не могли в полной мере представлять, с чем столкнётесь. И знать, что простые стражники магам не противники.

— Тем более в таком глухом местечке, как наш милый Хэйл… где за всю жизнь мы даже боевых артефактов в глаза не видим, не говоря уж о том, чтобы уметь с ними обращаться. — Мистер Хэтчер отрешённо дёрнул себя за бакенбарды. — Умей мы пользоваться этими вашими картами… чтобы вы могли дать им часть своей волшебной колоды…

— Артефактами могут сражаться не-маги, но лишь магам это даётся легко. Простые смертные учатся этому годами. — Гэбриэл помолчал. — Мне жаль, что я смог защитить только вас. Слишком привык работать в паре, не квартетом.

— О чём вы? Вы говорили, что вам необходим лишь я один и лишь затем, чтобы арест прошёл на законных основаниях. А я не сообразил, что мы окажемся только обузой, тогда как настоящая схватка будет вашей с графом дуэлью. И теперь они погибли… ни за что, из-за моей глупости.

— Не говорите так. Их гибель не была напрасной. Они внесли в нашу победу немалый вклад.

— Вы могли победить графа и так. Без этих потерь.

— Кто теперь знает, что могло бы быть. Могу сказать одно: они умерли смертью, которой может гордиться любой истинный страж закона. Они не побоялись исполнить свой долг, не отступили перед тем, кто был сильнее их стократ, и погибли, чтобы сделать наш мир капельку лучше. — Вновь потянувшись за бокалом, Гэбриэл слегка им отсалютовал, прежде чем поднести к губам. — Вечная память.

Мужчины, молча отсалютовав в ответ, очередным глотком почтили тех, кого было уже не вернуть, — и я ощутила, как мои пальцы непроизвольно стискивают загривок Лорда, заставляя волка в ленивом удивлении приоткрыть один глаз.

То, что оборотней всё же можно исцелить, установили опытным путём. Один из арестованных оборотней — ещё в ту пору, когда они не были вне закона и не подлежали истреблению, — ожидал казни в казематах Инквизиции, однако в полнолуние почему-то не обратился. Это несказанно удивило как его самого, так и его тюремщиков: сомнений в его вине не было и не могло быть — несчастный сам сдался страже, как-то утром проснувшись подле трупа любимой жены. Охотники, ранее перепробовавшие самые различные чары и пришедшие к выводу, что излечить оборотней невозможно, призадумались… и, решив заняться изучением этого феномена, отныне всегда держали бедняг живыми до ближайшего полнолуния. И способ исцеления вычислили с помощью элементарной статистики, на основании нескольких сотен дел.

Больной зверь среди множества трав ищет и съедает именно те, что нужны ему для излечения. Видимо, волки внутри оборотней тоже чувствовали, что им необходимо. Исцелялись всегда лишь те, кто убивал своих супругов, и они всегда съедали их сердца. Иные браки были договорными, но супруги питали друг к другу по меньшей мере дружеские чувства. На момент вступления в брак девушки всегда были невинными; в других случаях исцеление не срабатывало. Для мужчин-оборотней это мог быть даже не первый брак, а вот женщина-оборотень должна была хранить чистоту. Никто не знал, отчего это являлось обязательной частью ритуала — пролить кровь на брачном ложе, но это было так.

Сказки часто имеют под собой вполне реалистичное основание. И на самом деле врут не всегда. Не во всём.

В одном лорд Чейнз был прав. Если боги принимали участие в сотворении всего и вся, как говорят жрецы, у них определённо было очень странное чувство юмора. Способ исцеления оборотней убедительно это доказывал. Исцелялся лишь тот, кто любил убитого настолько, что не представлял без него жизни; если же оборотень допускал мысль о том, чтобы купить себе свободу от проклятия ценой подобной жертвы — эта жертва не приносила ему никакого прока. И оборотень никак не мог исцелиться по своему желанию. Его могла излечить либо роковая случайность, либо ритуал, подстроенный кем-то другим.

Не разглашать эту информацию общественности Инквизиция решила по очень простой причине: единственный способ исцеления оказался настолько чудовищным, что лучше было о нём не знать. Хотя бы затем, чтобы никто не смог — или не пытался — сознательно им воспользоваться.

Мой печальный пример убедительно доказывал, что Инквизиция была права.

— Пожалуй, я поеду, — сделав последний глоток, проговорил отец. — Надо сообщить Маргарет счастливое известие, пока она не затопила слезами весь дом.

Поднявшись на ноги, он обнял меня на прощание. Крепко, изо всех сил, этими объятиями поддерживая меня куда лучше, чем это могла бы сделать сотня слов. И, прижавшись щекой к его щеке, щекочущей кожу мягкими бакенбардами, я на миг снова ощутила себя маленькой Ребеккой, которая когда-то прибегала в отцовский кабинет, чтобы обсудить с любимым папой очередную пьесу Шекспира.

Нет, леди Чейнз. Не лгите себе. Той девочки больше нет, и ей не вернуться уже никогда. Теперь вместо неё — вы: леди Чейнз в чёрном вдовьем наряде, чьё отражение — худое взрослое лицо с огромными глазами цвета неба перед дождём, стынущими серым льдом неизменной печали.

— Генри, ты со мной? — отстранившись, спросил отец, моргая как-то подозрительно часто.

— Да, конечно, — сумрачно откликнулся мистер Хэтчер, встав с кресла следом за ним.

Я знала, что в мыслях он снова на кладбище. Там, где рядом с памятником Элиоту теперь высятся ещё два.

И, зная, что это ещё одна вещь, которая случилась из-за меня и которой я не могла изменить, я лишь опустила глаза прежде, чем на миг их снова обжёг призрак слёз.

— Доброго пути, джентльмены, — встав и пожав руки обоим, проговорил Гэбриэл, провожая гостей вместо меня.

Его не стали спрашивать, поедет он или нет. Из деликатности, прекрасно понимая, что грядущую ночь он снова проведёт здесь, но закрывая на это глаза. И именно потому, что эти двое, да ещё Рэйчел, были единственными, для кого мой душевный покой значил куда больше, чем все приличия, с тех пор, как Энигмейл стал принадлежать мне, они сделались в нём самыми частыми гостями.

Другие просто не получали приглашений.

У самой двери отец обернулся. Воззрился на портрет, висевший над камином: с него уходивших провожал взглядом юноша, чьи глаза даже на картине искрились улыбчивым теплом и бельтайнской зеленью.

— Бедный мальчик, — устремив взор на лицо Тома, которому суждено было навсегда остаться таким же юным, печально произнёс отец. Качнул головой. — Надеюсь, его душа обрела покой.

Я тоже посмотрела на портрет. Глядя на него, слушала, как цокают по паркету когти Лорда, спрыгнувшего с софы и побежавшего следом за хозяином, и как уходят мои гости.

Я не могла позволить себе время от времени приходить на могилу Тома: его похоронили в Ландэне, в семейном склепе Чейнзов. И вместо этого смотрела на эту картину. А ещё, один раз за минувшие месяцы, спустилась в подвал снова взглянуть на клетку, где мой несчастный друг томился столько лет, и представить, как мечется по ней чёрный волк. Попыталась найти среди стальных прутьев, восстановленных магией и неотличимых друг от друга, те, что он разогнул для побега в последнее полнолуние далёкой весны.

Я боялась кошмаров, где увижу Тома с волчьей пастью. Или с лицом, искажённым предсмертной судорогой, истекающим кровью из простреленного виска. И мне действительно снились кошмары — лорд Чейнз, тянувший ко мне перебитые пулями руки, прежде чем начать выть и корчиться, обращаясь в бист вилаха; мёртвые стражники, чьи лица вспыхивали синим пламенем, и кожа стекала с них, точно воск, обнажая белые черепа… но Том привиделся лишь один раз.

Вовсе не в кошмаре.

В том сне я оказалась под нашим любимым вязом в саду Грейфилда. Я не знала, каким образом попала туда: начало сна забылось, и я помнила его лишь с того момента, как мы с Томом бок о бок лежим на траве, глядя, как просвечивает между лиственной мозаикой чистое небо. Вокруг лето, и мы лениво смеёмся под аккомпанемент птичьих трелей, болтая о чём-то — кажется, об очередной прочитанной книге…

Пока в какой-то момент я вдруг не вспомнила беспощадную истину, заставившую меня в ужасе осечься и повернуть голову.

«Но тебя же нет, Томми, — беспомощно сказала я. — Я помню… помню, как ты умер. Помню, как тебя похоронили».

Том лежал, закинув руки за голову, жуя травинку. Такой весёлый и безмятежный, каким я не видела его с той злополучной поры, как его угораздило в меня влюбиться.

И в ответ на мои слова лишь посмеялся.

«Меня нет? — Когда он заговорил, травинка, которую он зажал уголком губ, смешно покачнулась. — А кто же тогда перед тобой сейчас?»

Его слова моментально меня успокоили. Ведь мне так хотелось верить, что это правда. Конечно же, это было сном, просто страшным сном — и подвал, и похороны, и то, что он оборотень. Даже то, что он меня полюбил, а мне пришлось причинить ему боль своим равнодушием. Вот это — реально: лето, и небо, и зелень листвы, столь яркая, что я никогда не видела такой…

А после я поняла, что в таком случае Гэбриэл тоже мне приснился.

«Тогда то, что произошло… подвал и всё остальное… это было сном?»

«Может, это сон. Может, сон то, что ты считаешь реальным. Почему бы всему, что ты помнишь, не быть сном? Или реальностью? Вдруг всю жизнь мы спим, запертые в клетке собственных тел, и просыпаемся, лишь умерев? Или не просыпаемся, а начинаем видеть другой сон? Во сне ведь так легко может показаться, что мы уже проснулись. — Том, улыбаясь, неотрывно смотрел в небо. — На мой взгляд, это не так уж важно. Главное, чтобы это был хороший сон».

Ответ был туманным, но в этот момент я с неумолимой отчётливостью поняла, что в действительности реально, а что нет.

«Так ты всё-таки умер», — обречённо произнесла я.

Кинув травинку в сторону, Том пожал плечами. Так беззаботно, будто речь шла о чём-то, совершенно не стоящем беспокойства.

«Все люди однажды умирают».

Я обняла его, уткнувшись лицом ему в плечо. Во сне ощущения были приглушёнными, но я помнила, что почувствовала гладкую ткань рубашки под пальцами, шёлк жилета, к которому я прижалась щекой, — и то, как тепло Том обнял меня в ответ.

«Прости меня», — вымолвила я то, что мне так давно хотелось сказать.

«За что?»

«За то, что не сумела спасти».

«Это было выше твоих сил. Всё, что в твоих, ты сделала, и ради меня ты пошла так далеко, куда зашли бы очень немногие. В том, что в конце концов случилось, нет твоей вины. Это был мой выбор. Выбор, благодаря которому я свободен. — Кончиками пальцев вынудив меня вскинуть голову, Том легко и коротко дотронулся губами до моего лба: совсем как тогда, в Грейфилде, когда он прощался, пытаясь меня отпустить, однако на сей раз вместо бездны отчаяния в глазах его сиял мшистый летний свет. — Будь счастлива, Ребекка. И спасибо тебе ещё раз».

А следом я проснулась… и даже теперь надеялась, что это был не просто сон. Что Том и правда меня навестил, что его душа действительно обрела покой. Но понимала: сны обманывают нас так часто, что верить им нельзя.

Тем более когда тебе так хочется обманываться.

Горечь и боль, снова всколыхнувшиеся в душе, вынудили меня встать и, подойдя к портрету, отвернуть его лицом к стене. Уходить отсюда мне не хотелось, но и встречать взгляд таких родных зелёных глаз — тоже. Взгляд, в который раз заставивший меня вспомнить: я предала Гэбриэла, по сути, напрасно. И никого этим не спасла. Только погубила.

Понимание того, что смерть действительно была для Тома единственным способом освободиться, утешало слабо.

Когда Гэбриэл вернулся — один, без Лорда, тихо прикрыв за собой дверь, — я сидела в кресле у камина. Прямо напротив места, которое Гэбриэл недавно покинул и куда теперь снова сел.

— Кажется, мистер Лочестер ещё пытается примириться с мыслью, что его любимая дочурка всё же стала леди, несмотря на все его старания не вырастить таковую, — сказал он, скользнув взглядом по портрету, но никак не прокомментировав изменение его положения. — Страшно подумать, как бы он пережил иное решение, при котором тебя наградили бы титулом не только учтивости.

Я молчала, глядя на злополучное письмо, которое отец оставил на столе. Снова чувствуя напряжение, с той ночи тонкой фальшивой нотой сквозившее во всех наших разговорах, портя безупречно чистый прежде мотив.

Нет, наши разговоры мало чем отличались от тех, что некогда так надёжно нас связали. Мы беседовали о книгах, политике, других вещах… о чём угодно, кроме той ночи — и того, что же теперь нас связывает. И смех его отныне был исключительно исполненным сарказма, а улыбка — такой, которую я видела в первый день нашего знакомства. Которую он носил на лице вместо маски и брони.

Мы оба снова играли. Теперь — в то, что ничего не изменилось. И оба знали, что в действительности всё изменилось безвозвратно.

Что ж… хотя бы в одном это письмо точно может мне помочь.

— В постановлении суда есть ещё один пункт, — не глядя на Гэбриэла, медленно выговорила я. — Мой будущий супруг, женившись на мне, разделит со мной опеку над майоратом графа Кэрноу. И тоже получит титул учтивости.

Краем глаза я видела, как он отворачивает голову, устремляя взгляд на огонь.

— Любопытно, — вымолвил Гэбриэл бесстрастно.

И только.

На миг мне снова захотелось сменить тему… но я уже устала поддаваться собственному страху и нерешительности. Нельзя бежать от правды бесконечно. Нельзя.

Добивающий удар лучше встретить прежде, чем ты успеешь увериться, что тебе сохранят жизнь.

— Я подумала, что ты должен это знать, — как можно небрежнее произнесла я. — Вдруг тебе не захочется брать на себя подобную ответственность. Вдруг бывшему Инквизитору, явно успевшему составить об аристократии не самое высокое мнение, претит стать лордом Форбиденом. — Перед следующими словами я всё же сделала небольшую робкую паузу, но колебания мои длились всего миг. — Если, конечно, ты не переменил мнение о допустимости нашего брака.

Он не шелохнулся. Лишь молчал, глядя на огонь. В воцарившейся тишине я слышала, как стучатся в оконное стекло первые холодные капли; и молчание было таким долгим, что мне захотелось открыть это окно и шагнуть в дождливый мрак, властвовавший за ним, — ведь осознание того, что я потеряла ещё и Гэбриэла, всё равно меня добьёт, лишь медленнее и мучительнее.

В конце концов он всё же разомкнул губы.

— И ты действительно этого хочешь?

Вопрос вынудил меня в недоумении поднять взгляд, переведя его с бумажных листков, на которых багровели половинки взломанной сургучной печати, на лицо Гэбриэла.

— Чего хочу? — уточнила я.

Нет, смысл его вопроса был вполне ясен.

Но я не верила, что он может быть таковым.

— Стать женой человека, который обрёк тебя на то, через что тебе пришлось пройти?

Эти слова — подтвердившие, что Гэбриэл действительно имел в виду именно это, — вынудили меня на миг потерять дар речи.

— Ты обрёк? — наконец вымолвила я. — Ты это всерьёз? — я подалась вперёд, чувствуя, как в душе поднимается злобная досада. — Если я этого не хочу, отчего же, по-твоему, я позволяю теперь тебе сидеть передо мной?

Он не шевельнулся, предоставив мне любоваться его профилем. Профилем, который я уже изучила так хорошо, что, будь у меня хоть какие-то способности к рисованию, могла бы написать портрет в любой момент.

Но лишь сейчас я поняла, что с весны на лбу его прибавилась пара новых морщин.

— Когда-то Инквизиторам воспрещалось жениться, — произнёс Гэбриэл после ещё одной паузы, едва ли не длиннее предыдущей. — Запрет потом сняли, но клятву оставили.

— Клятву?

— Лекари и целители приносят клятву Гиппократа. При посвящении в Инквизиторы мы тоже приносим свою клятву. Она довольно длинная, а потому позволю себе процитировать лишь одно место. — В его глазах — сейчас я видела лишь один, карий, — мерцало отражённое пламя. — «Я не позволю страстям помрачить разум, а личному затмить важное. Я буду карать виновных во благо невинных, не выделяя ни одного среди тех и других. Я не отступлю ни в страхе, ни в гневе, ни из корысти, ни из жалости… — прежде чем вымолвить последние слова, он опустил ресницы, — ни из любви».

Я лишь сидела, глядя на него. Не понимая, к чему все эти слова, казавшиеся мне совершенно не относящимися к делу, и куда он клонит.

Разве что…

— Когда-то я искренне думал, что Инквизитор Гэбриэл Форбиден мёртв. Но, как я уже говорил, он упокоился во мне не столь надёжно, как мне хотелось бы. И эта клятва вошла мне в кровь и кости, а судьба снова убедительно показала, что жизнь волка-одиночки — единственно для меня возможная. Это лишь одна из причин, по которым я позволил тебе оказаться в той клетке, и определённо не самая главная. Но я не могу лгать себе, что не думал о ней. В стремлении покарать виновных, льющих кровь невинных, я уже потерял одну женщину, которую любил… и, невзирая на это, рискнул второй. Прости. — Когда Гэбриэл снова открыл глаза, они казались неживыми. — Пусть даже я знаю, что в подобном случае повторять подобную просьбу столь же бесполезно, сколь неуместно в принципе просить прощения.

Так он и правда так холоден со мной потому, что не может простить не меня — себя. Ведь передо мной он уже извинялся не раз, и до, и после той ночи. Хотя бы тем утром, когда он поведал мне, глядящей на него сухими и красными от слёз глазами, все детали истории, которая привела нас обоих в тот подвал.

И теперь не может простить себя за то, за что я давным-давно его простила.

О, конечно, я на него злилась. На мистера Хэтчера тоже, но на Гэбриэла в первую очередь. За то, что использовал меня в качестве приманки. За то, что не сказал об этом. За то, что позволил пережить все те страдания, которым с самого начала суждено было оказаться напрасными. И пускай тем утром — под его взглядом, так ясно выдававшим, каких мучений ему стоило решиться на этот шаг, — я ответила, что всё понимаю и не сержусь, голос мой отчётливо выдавал обратное.

А потом, успокоившись, я действительно поняла одну простую вещь. То, что Гэбриэл — как и я когда-то — просто не мог поступить иначе.

И у него, в отличие от меня, было куда больше причин принять своё сложное, рискованное, отчаянное решение.

Когда твой противник — граф Кэрноу, умыкнуть невесту его сына — весьма непростая задача. Особенно учитывая, что этой невесте ведома тайна, о которой не должен знать никто. Если б Гэбриэл решился до свадьбы открыть правду мне или Тому, мы бы вряд ли ему поверили. К моему стыду — оба. Даже я могла бы решить, что таким образом Гэбриэл просто пытается удержать меня от шага, не пришедшегося ему по нраву; что уж говорить о Томе, который наверняка бы счёл это хитрым планом по устранению соперника.

Ещё я могла ему поверить. И не знаю, что было бы страшнее. Ибо я никогда не согласилась бы добровольно сыграть свою роль в том спектакле, который в итоге разыгрался. Если б и согласилась, всё равно не смогла бы сделать это достаточно убедительно, чтобы ни граф, ни его сын ничего не заметили. Одна ошибка с моей стороны — и враг, испугавшись, вполне мог отсрочить мою казнь. До тех пор, пока за Гэбриэлом не явилась бы стража, чтобы забрать его туда, откуда он точно не смог бы меня защитить.

А если бы не согласилась, пожалуй, всё было бы ещё хуже. Потому что Гэбриэл, как и говорил во время того танца, с превеликой радостью увёз бы меня подальше от Энигмейла. Возможно, даже в другую страну, где графу было бы нас не достать… скорее всего. Иначе лорд Чейнз сделал бы всё, чтобы мы, хранившие его секрет, замолчали навсегда. Да только Том остался бы здесь страдать в клетке неведения и забвения, куда заключил его родной отец; ведь если б свадьба расстроилась, граф просто снова стёр бы сыну память, вынудив его забыть о спящем в нём волке. Продолжая искать жертву, которой суждено было бы заплатить собственным сердцем и собственной жизнью за то, чтобы этот волк исчез, — пока вокруг множились бы случайные жертвы твари, которая уже обрела довольно ума и силы, чтобы сбегать из своей клетки снова и снова.

Осознавать, что я бросила друга, обрекая его на подобное существование — убийцей поневоле, безвольной куклой в руках собственного отца, — было бы для меня ещё мучительнее, чем знать, что он мёртв. Равно как и понимать, что в конечном счёте моё счастье всё же построено на чужих костях, а жизнь куплена чужой кровью… и не кровью служителей закона, готовых однажды умереть во имя чужого спасения.

Нет, глупо было обманывать себя, что эта история могла закончиться менее болезненно. Каким бы тяжёлым и спорным ни оказался этот шаг Гэбриэла, но чтобы освободить всех нас — себя, меня и Тома, — он был одновременно самым верным. Единственной возможностью отправить лорда Чейнза за решётку, и раньше, чем тот сделал бы то же с бывшим Инквизитором.

Я определённо предпочитала первое. Пускай даже с собой в качестве приманки.

— Что за глупости, — наконец сумела выдохнуть я. — Позволь напомнить, что если б когда-то ты не решил увлечься спиритизмом и не призвал в себя дух настоящего Гэбриэла Форбидена, мною благополучно поужинал бы вампир. И если б когда-то ты решил остаться одиноким волком, мои косточки уже лежали бы в семейном склепе Чейнзов. — Я сердито сжала пальцами подлокотники кресла. — Можно подумать, ты собирался просто так пожертвовать мною во имя общего блага! Граф представлял слишком большую опасность для нас обоих, однако без очевидных доказательств вроде того, что в конечном счёте произошло, я — увы мне — вряд ли бы в это поверила. У тебя был план, и ты знал, что успешно его осуществишь.

— Да. Я был уверен, что иначе почти невозможно вытащить тебя из паутины, которую сплёл наш дорогой граф. Ты увязла в ней уже слишком глубоко. Оказалась слишком удобным объектом для его манипуляций. Я знал, как враг будет действовать, был уверен, что всё рассчитал, и, в отличие от плачевной истории с почившей миссис Форбиден, на сей раз противник был не так силён, а я не так слаб. Я успешно закрыл два дела об оборотнях и прекрасно знал как особенности их превращения, так и время, необходимое на него. За плечами у меня оставались двадцать лет службы без единого провала, и я отказывался даже рассматривать вероятность того, что эта история может стать для меня первым. — Гэбриэл помолчал. — Однако риск есть всегда. А я не только счёл, что имею право подвергнуть тебя ему, но и не спросил твоего мнения об этом.

— Если на то пошло, я уже говорила тебе и скажу снова. Я бы скорее согласилась умереть, чем оставить на свободе подобного негодяя, а…

— Моя милая леди Чейнз, признайте это. Не для меня — для себя самой, — в его голосе прозвучала такая бесконечная и обречённая усталость, что у меня, растерянно осёкшейся, сжалось сердце. Я-то считала, что, привыкнув чувствовать боль, оно уже утратило эту способность. — Сейчас ты не живёшь. Ты существуешь, пытаясь из осколков прежней жизни собрать новую. И когда человек переживает то, что сейчас переживаешь ты… прежде чем перейти в будущее и действительно начать жить дальше, он отчаянно цепляется за прошлое. Я успел стать важной частью этого прошлого, а у тебя осталось слишком мало знакомых, которых ты когда-либо способна была назвать друзьями и которым когда-либо открывала душу, чтобы ими разбрасываться. Кроме того, ты всегда верна своему слову и по доброте своей никогда не смогла бы просто так отказать от дома тому, кому считаешь себя обязанной жизнью. — Он слегка улыбнулся, и от этой улыбки мне сделалось больнее, чем от пощёчины или крика. — Но теперь, когда ты знаешь прежнего Гэбриэла Форбидена, так нежданно нас навестившего… настоящего Гэбриэла Форбидена, как я не без удивления обнаружил… твоё желание стать его супругой определённо обязано было несколько поубавиться.

Я лишь сидела, окаменев. Пока в моих ушах эхом звучали собственные слова, когда-то сказанные ему.

«Я хочу быть с тобой: каждый день, каждый миг, всегда»…

И он считает меня той, которая всегда верна своему слову? После того, как я поступила с ним? Смешно.

— Теперь, когда тебя удостоили опеки над майоратом графа Кэрноу, — спокойно продолжил Гэбриэл, по-прежнему не глядя на меня, — а я нисколько не сомневался, что при сложившихся обстоятельствах ты унаследуешь хотя бы часть его немалого состояния… Полагаю, когда ты оправишься от потрясения достаточно, чтобы окончить добровольное заточение в этих стенах и отправиться в Ландэн, дабы нанести ответный визит прелестной мисс Кэлтон — среди множества молодых людей, которые моментально слетятся на твоё привлекательное вдовье личико и не менее привлекательное приданое, ты отыщешь того, кто действительно достоин разделить с тобой эту опеку. Того, кого тебе не в чем будет винить. Того, кто никогда не подставит тебя под удар, да ещё без твоего ведома. — Он потянулся за бокалом, на донышке которого светился отражённым пламенем жидкий янтарь благородного напитка. — Я буду рядом до тех пор, пока нужен тебе, но уверен, что надобность во мне отпадёт очень скоро. И пусть ты пытаешься быть верной словам, которые говорила мне когда-то, однако можешь с чистой совестью считать себя свободной от любых данных мне обещаний. Ведь тогда ты ещё не могла знать, кому в действительности их даёшь, — и, пригубив бренди, криво усмехнулся. — Я предупреждал, что Инквизитор из меня вышел лучший, чем супруг. Однако, к сожалению, человек устроен так, что все предостережения для него мало значат, в отличие от единожды пережитого на деле.

Настал мой черёд долго молчать. Слушая, как где-то за окном рокочут отзвуки далёкой грозы.

Разомкнуть губы удалось мне не без труда.

— Гэбриэл Форбиден… кажется, это я тебе тоже уже говорила, но не могу не повториться, — судорожно вздохнув, я резко встала. — Ты самый безнадёжный идиот, каких только видывал свет.

Это заставило его посмотреть на меня. За миг до того, как я, бесцеремонно устроившись на его коленях, держа спину так прямо и вскинув голову так высоко, чтобы смотреть на него сверху вниз, вперила в него бесконечно злой взгляд.

— Три с лишним месяца я влачу жалкое существование, считая, что ты не простил мне моего предательства и моего недолгого замужества, — а ты не простил себе того, что спас мне жизнь? И всё это время живёшь в ожидании момента, когда я перестану в тебе нуждаться? — рывком отобрав у Гэбриэла бокал, я опустила его на стол так резко, что стекло жалобно звякнуло. — Всё, что ты сделал, ты сделал ради меня. Чтобы спасти меня. Чтобы мы могли жить спокойно.

— Чтобы тебя спасти, я мог рискнуть рассказать тебе правду, — его голос ничуть не изменился, и разноцветные глаза встретили мой яростный взгляд с почти мертвенным спокойствием. — Вероятность того, что при данном раскладе это действительно поможет, и того, что ты мне поверишь, была ничтожно мала, но я мог попробовать. Мог попытаться увезти тебя туда, где графу было бы до нас не дотянуться.

— Он не оставил бы нас в покое.

— Даже в другой стране? Нет, мы могли сбежать так далеко, что он бы нас не нашёл. Наверное, могли. Но я знал, что будет тогда. Знал, что граф ни за что не позволит сыну умереть, даже если тот этого захочет. Вновь сотрёт ему память, опоит, очарует… а люди продолжат умирать. Волк уже убивал, а стоит оборотням узнать вкус чужой крови, как голод их становится нестерпимым. Я слишком хорошо знаю, на что они способны. — Гэбриэл снова отвёл взгляд, уставившись на огонь. — Я был в таком же подвале, как тот, что ты видела внизу.

Это было для меня в новинку. И хотя я подозревала, что повесть выйдет не из приятных, любопытство оказалось сильнее страха и здравого смысла.

— Расскажи, — мягко вымолвила я.

Его руки рассеянно потянулись к моей талии — и, к вящей моей досаде, опустились на подлокотники кресла, так её и не коснувшись.

— Тогда была вдовствующая маркиза. Тоже колдунья. Любимая дочь, которой раз за разом стирали память о её проклятии, никаких улик, ведь магу так просто их не оставить… всё хорошо знакомо, правда? Милая маркиза не знала о возможности исцеления, но её это не останавливало. И целый год мы пытались найти основания для ареста и допроса. Год, который эта мерзавка смеялась нам в лицо, прикрываясь своими связями, своим титулом и правами, которые он ей даровал. А люди в окрестностях её замка продолжали пропадать… пока под видом очередного нищего в её владения не забрёл я. Пока очередная добыча сама не оказалась охотником. — Гэбриэл неотрывно смотрел на каминную решётку. — Я был ещё молод, но и сейчас помню, как очнулся в том подземелье. На полу, заваленном костями бродяг, которых никто никогда бы не хватился. Бедняков, до которых никому не было дела. Фейри, жизни которых тогда ценили наравне с домашней скотиной. Внебрачных детей, которых несчастные матери, надеясь скрыть свой позор, отдавали добрым незнакомкам, обещавшим за скромную плату найти младенцу славных новых родителей и подарить ему жизнь без клейма незаконнорожденного. Очаровательная практика, начавшаяся уже тогда, а сейчас лишь набирающая обороты. Когда я о ней услышал, подумал, что этой выдумкой боги, верно, решили побаловать детоубийц. — Даже сейчас, много лет спустя, его пальцы на бархатных подлокотниках едва заметно дрогнули, словно желая сжаться в кулак. — Детские черепа… тогда я впервые их увидел. Маленькие, ещё беззубые, без того оскала, которым отличаются взрослые. И только тогда понял, насколько они хрупкие. Ломаются под каблуком, как стеклянные… и улыбаются тебе. Почти трогательно.

Я смотрела в его глаза, сами казавшиеся стеклянными. Понимая, что, сидя так близко от меня — в гостиной, согретой треском огня, тем более тёплой, когда за окном бушует гроза и хлещет холодный осенний ливень, — в действительности Гэбриэл сейчас очень, очень далеко. Там, где вместо золотистых стен с изящным цветочным узором его окружает сырой тёмный камень, источающий холод и жуть.

И впервые начинала понимать смысл слов, которые давным-давно услышала от него в лабиринте.

«Я видел вещи, которые вашим невинным глазкам лучше не видеть никогда»…

— Видишь ли, когда волк внутри оборотня входит в полную силу, проще всего удержать его в клетке, позволив утолить голод прямо в ней. И меня ещё долго преследовала мысль, сколько из этих костей появилось за тот год, в который мы не могли понять, что в действительности нам нужно сделать для ареста. А в человеческой ипостаси та девчушка была такая милая, такая безобидная… разбудила меня тем, что звала маму. Ничего не понимала, ужасно испугалась, проснувшись в подвале на цепи. Мне до сих пор иногда вспоминаются её глаза. — Гэбриэл снова протянул руку к бокалу — но лишь отстранённо щёлкнул пальцами по стеклянной кромке, слушая, как та отзывается коротким звоном. — Я знал, что наш дорогой лорд Чейнз докопался и до этой истории. Ещё одна причина, по которой он так стремился отправить меня, уже разоблачавшего оборотней, подальше от своей вотчины. И, как выяснили на допросе Инквизиторы, он действительно считал это допустимой ценой за то, чтобы сын оставался в заточении, не рискуя побегом разоблачить его и себя. Пускай лучше ужинает под присмотром, чем оставляет кровавый сор в месте, для этого не предназначенном. В конце концов, что такое жизнь бродяги или младенца-бастарда, плода порочной страсти девиц из низших сословий? Можно сказать, оказываешь стране услугу, очищая её от элементов, порочащих её благопристойный лик. — Кончиком указательного пальца он медленно обвёл край бокала, точно надеясь вынудить его запеть. — Да, пока графу не было нужды успокаивать волка таким образом. Пока клетка с трудом, но могла его удержать. Однако он уже достиг того момента, когда сумел выбраться оттуда, и спустя несколько полнолуний… а на сей раз я никак не смог и не успел бы сам… да и если граф знал о том деле, даже подослать кого-то другого уже не…

Он замолчал, когда я обвила его шею руками. Молча, прижавшись к нему, касаясь губами белого шёлка волос на его виске.

Выходит, я даже представить не могла того, что точно знал он. Того, что нам удалось предотвратить.

Что ж, ради того, чтобы этого не случилось, пожалуй, я согласилась бы ещё раз пережить всё, что уже пришлось.

— Знала бы, как мне хотелось просто убить их обоих, — проговорил Гэбриэл едва слышно, словно не замечая того, как доверчиво я льну к нему. — И мальчика, и его отца. Особенно на той треклятой свадьбе, когда я увидел самодовольное лицо нашего дражайшего графа. А стоило мне представить тебя… не знаю, мысль о чём вызывала во мне больше бешенства. О том, что с тобой сделают после постели, или о том, что сделают в ней. — Лишь глубокая складка между бровей, прорезавшая его бесстрастное бледное лицо, выдавала, что он чувствует. Даже теперь. — Это было невыносимо: понимать, что я своими руками отдаю тебя другому. Что обрекаю тебя страдать от этого. Но я просто позволил всему идти по плану… как и положено хорошему Инквизитору, — его губы снова скривила усмешка. — Не дозволяя страстям помрачить разум.

— И поступил так, как должно. Как подобает мужчине, разумному и здравомыслящему, а не глупому порывистому мальчику. — Чуть отстранившись, кончиками пальцев я провела по его щеке, вынудив Гэбриэла повернуть голову. — Увезти меня, говоришь? Поставить мою жизнь над жизнями всех других людей? И чем бы тогда ты отличался от лорда Чейнза, который поставил жизнь любимого сына выше всех остальных, включая мою? Думаешь, я простила бы себе и тебе, что мы живём, потому что умирают другие? А убить Тома — ещё лучше. — Я даже содрогнулась при этой мысли. — Мне не принесло бы счастья ни твоё тюремное заключение, ни осознание, что отныне твои руки запятнаны кровью моего друга, если бы тебе удалось этого заключения избежать. И это точно стало бы вещью, которой я никогда не смогла бы тебе простить. Даже понимая, что ты поступил верно.

Он смотрел на меня. Пристальнее, чем когда-либо. Под этим взглядом моя рука сама собой робко опустилась, с его щеки соскользнув на его плечо… но когда Гэбриэл заговорил, голос его прозвучал мягче пуха:

— Неужели ты правда думала, что я презираю тебя за то, что допустил сам? За доброту и самоотверженность?

— Я сделала ровно то же, чего теперь ты не можешь простить себе. Рискнула твоим сердцем, не сказав тебе почему. Может, и жизнью. — Одно воспоминание об этом заставило меня почувствовать себя неуютно. — Человек легко может стать мёртвым, даже если сердце его продолжит биться. И мёртвая душа куда хуже мёртвого тела.

— Брось, Ребекка, — поморщился он. — Это несопоставимо.

— На мой взгляд — очень даже. Если ты так легко простил то, что я считаю своим преступлением, то почему не верил, что я простила тебя?

— По очень простой причине, — улыбка Гэбриэла была горче полыни, запах которой — его запах — сейчас я ощущала острее, чем когда-либо. — За всю жизнь я не встречал женщины, которая простила бы меня после такого.

— А теперь встретил. Потому мы оба сейчас и здесь, верно? — осмелев, я положила обе ладони ему на плечи. — Я не глупая эгоцентричная особа, которая мнит, что весь мир замкнулся на ней. Которая разделяет принцип «tunica pallio proprior est».[38] Которая не способна понять, что сама по себе жизнь стоит не так уж дорого. Прожить жизнь, оставшись человеком, а не зверем, готовым на всё ради выживания своей скромной персоны и своей маленькой стаи, — это ценно. То, ради чего стоило давать нам человеческую душу и человеческий разум. Вовсе не для того, чтобы мы остались теми же зверьми, только обрядившимися в нарядные платья и проводящими жизнь на двух лапах. — Я твёрдо встретила его скептичный взгляд, явно смеющийся над тем, что я решила взять пример с христиан и прочесть ему проповедь. — Я не хотела бы жить в мире, где нет таких людей, как ты. Населённом лишь теми, кто перед лицом опасности хватает самое дорогое и бежит, предоставляя злу торжествовать. Ужасное было бы место.

— Такие люди не имеют права на самое дорогое. Чтобы в случае чего жертвовать лишь собой, но не теми, ради кого они сами без раздумий положили бы жизнь.

— А вот это, мой дорогой лорд Форбиден, уже позвольте мне самой решать. И то, что ты сделал, было самопожертвованием не хуже других. Ведь все мои мучения ты пережил вместе со мной, и, полагаю, даже острее меня. — Видеть, как тает лёд в его глазах, было для меня первым приятным зрелищем за очень долгое время. — Лишать права на счастье таких людей, как ты, со стороны вселенной было бы крайне бесчеловечно. С одной стороны, вселенная и не человек, с другой… её населяют люди, и этим людям точно виднее, как далеко они готовы зайти, чтобы всем воздалось по заслугам. В том числе тем, кто заслуживает любви более тысяч других. — Щурясь, я взяла его лицо в свои ладони, чувствуя под пальцами ласкающую бархатистую гладкость выбритой кожи. — Я влюбилась в контрабандиста, но призналась в любви и обещала всегда быть рядом бывшему Инквизитору. Не отступавшему никогда и ни перед кем. Готовому пойти до конца, чтобы преступники получили заслуженное возмездие. Не убегавшему от врага, как трусливый пёс, заботящийся лишь о том, чтобы прихватить любимую косточку. И люблю тебя именно таким, какой ты есть.

Некоторое время он ещё сидел неподвижно… прежде чем, прикрыв глаза, накрыть одну мою ладонь своей.

— Ребекка, Ребекка… — в этом шёпоте и в том, как он сжал мои пальцы своими, чтобы прижать их к губам, было столько щемящей нежности, что у меня перехватило дыхание. — Где ты была всю мою жизнь?

Слова обожгли кожу, вынудив меня почувствовать жаркое волнение, которого я не ощущала уже очень давно.

— Ждала, пока тебе больше не придётся каждый день рисковать нашим счастьем. Мне не жаль погибнуть за благое дело, но я всё же предпочту прожить с тобой до глубокой старости и умереть в один день, — в моём голосе прозвучало почти веселье: эмоция, которой никто не слышал в нём с весны. — Только если мне в другой раз придётся изображать жертву какой-нибудь кровожадной твари, пожалуйста, предварительно извести меня об этом. Со своей стороны клятвенно обещаю специально для таких случаев тренировать своё удручающе скромное актёрское мастерство.

Гэбриэл лишь смотрел на меня. Опустив мою ладонь, но не выпустив из пальцев, больше не улыбаясь. Тонкие, плотно сжатые губы напомнили мне о вечере, когда я впервые убеждала его, что люблю, а он казался таким же неприступным… и теперь, вновь не пугаясь этой мнимой неприступности, я первой потянулась к его губам.

— Почему ты никак не можешь поверить, дурак, — выдохнула я, целуя их шёпотом — прежде чем поцеловать по-настоящему, — что мне не нужен никто другой?

Они откликнулись миг спустя. Разомкнувшись, отвечая с силой, которой я не ожидала, вынудив все мысли разлететься осколками. В том, как Гэбриэл рывком привлёк меня к себе, я прочла всё, что он так долго сдерживал; и лишь сплела пальцы за его шеей, прижимаясь ещё ближе, чувствуя, как забываюсь в том, что происходит, растворяясь, теряя себя во тьме, напоенной самым прекрасным запахом на свете. Полынь, вереск и миндаль, пьяная сладкая горечь, аромат свободы… Его объятия — подчиняющие и почти яростные, они могли бы смять меня, как бумажный листок, не будь его руки такими бережными; его губы на моих губах будят во мне странное, неведомое прежде желание, похожее на жажду — нестерпимую, безрассудную, почти пугающую. Жажду, которую может утолить лишь один человек, жажду, которая мучила меня уже слишком давно, пускай я сама этого не понимала. Все чувства обострены до предела, прикосновения чужих пальцев, неистовой лаской скользящих по спине, шее, плечам, лицу, снова отдаются во мне дрожью; а потом его губы спускаются ниже, приникнув к шее тем странным жгучим поцелуем, что снова заставляет меня всхлипывать — и выгибаться ему навстречу, хватая губами воздух, вонзая пальцы в чёрный шёлк на его плечах так, что, наверное, они почти царапают. Мне так невыносимо, невообразимо хорошо, что, кажется, ещё немного, и это сведёт меня с ума. Да что же он… со мной…

Когда Гэбриэл касается дыханием ямочки между ключицами и кожи чуть ниже, слегка приоткрытой целомудренным вырезом вдовьего платья, я резко отстраняюсь — и вынуждаю его вскинуть голову, чтобы самой впиться в жёсткие тонкие губы. Прерывая то, что заставляет меня чувствовать себя почти безумной, но не в силах оторваться от него. Неумелая, несдерживаемая страсть вынуждает почти кусаться, однако Гэбриэл отвечает — и прослеживает ладонью линию моей талии, от бедра — выше, скользит пальцами по тому, что скрывает вырез… а затем, шумно вдохнув, почти отталкивает меня, заглядывая в мои глаза, позволив снова увидеть тёмный огонь, которым пульсируют его зрачки.

— Осторожно, моя милая леди Чейнз, — мягко, почти одними губами выговаривает Гэбриэл. — Мы рискуем зайти слишком далеко.

— Я знаю.

Ответ срывается с губ прежде, чем я успеваю задуматься. Прежде, чем успеваю понять, что это действительно так — и что мне нисколько, нисколечко не стыдно. На краю сознания лишь мелькает смешная мысль о том, как это удачно: что портрет, иначе бы глядевший сейчас на нас, отвёрнут к стене.

Боги, если это непристойно, почему вы сделали это таким приятным?..

— Знаете, что мы в шаге от предела, за которым меня уже ничто не остановит?

— Знаю. И не хочу тебя останавливать.

Безмолвная, бездвижная тишина, в которой слышны лишь огонь в комнате и вода за её пределами — в которой мы сжигаем все мосты и оставляем позади все холодные тёмные пропасти, возвращаясь в мир жизни, тепла, света и любви, — длится всего мгновение.

Он не тратит время на то, чтобы расстёгивать бесконечные пуговицы, тянувшиеся от моей шеи до низа спины. Просто рвёт сзади ворот, заставив эти пуговицы брызнуть в стороны тёмным конфетти. Сейчас мы оба в чёрном, и прежде, чем Гэбриэл несёт меня на софу, чёрное платье падает на пол рядом с чёрным жилетом и чёрной рубашкой вместе с ворохом другой моей одежды, сейчас казавшейся такой лишней и ненужной. Я не помню, как успела остаться в одной сорочке — разоблачение из многослойного наряда забылось за всем, что его сопровождало, заставившим меня снова почти обезуметь; мне ни капли не холодно, и то, что происходит сейчас, ничуть не похоже на кошмар, творившийся со мной когда-то. Мне не стыдно и не страшно: я не помню ни о боли, ни о стыде, ни о страхе, ведь с Гэбриэлом я ничего не боюсь. Сейчас я понимаю лишь, что хочу быть его. Стать его. Позволить ему сделать всё, что он хочет, всё, чего я хочу, ведь его желания — мои желания. Но когда его пальцы спускают сорочку с плеч, а губы пробуют на вкус то, что ранее было запретным, а после эти пальцы и губы узнают обо мне всё, как раньше его душа знала о моей, я всё же схожу с ума — раз за разом, в несравненной восхитительной пытке. И боль, которую я ждала, не приходит, даже когда мы становимся одним целым. И в конце уже я целовала мужчину над собой куда придётся, ощущая не прежнее исступление, которое он заставил меня испытать сполна, но нечто другое, необъяснимо большее. То, от чего мне так уютно и хорошо, что хочется плакать, — странную, ни с чем не сравнимую нежность от всего, что он делает со мной, от того, как страсть искажает его лицо.

Потом, когда мы лежали рядом, не размыкая объятий, голосом, слегка севшим, ибо мне вопреки всем стараниям не удалось хранить благопристойное молчание, я произнесла:

— Скажи это снова.

— Что именно?

Ладонь Гэбриэла лежала на моей груди, между нами, — так, будто слушала стук моего сердца.

— Что я твоя.

Он коснулся рукой моей щеки. Бережно провёл пальцами по коже, от уголка глаз к виску, промокая слёзы, которых я не замечала.

— Моя. И всегда будешь моей. — От того, как медленно он погладил меня по волосам, мне отчего-то снова захотелось плакать. — Если ты этого хочешь.

Я только улыбнулась. С трудом, лишь сейчас понимая: в последний раз я делала это так давно, что губы почти уже забыли, каково это.

И, прижавшись кожей к его коже, ощущая, как медленно успокаивается наше сердцебиение, слушая, как за окном неистовствует осенняя гроза — чувствовала, как в душу наконец проникает минувшее и не прожитое мною лето.

Эпилог

Томми вбежал в комнату, когда я заканчивала очередную главу. Заплаканный, всхлипывающий на ходу, он почти врезался в меня, уткнувшись лицом в мои колени и яростно сопя, вынудив отложить стальное перо и растерянно погладить тёмные кудряшки.

— Что случилось? — не дождавшись ответа, я хмуро подняла глаза на гувернантку, вошедшую в комнату следом за своим подопечным: должно быть, она пыталась его остановить, чтобы не мешал матери работать, но не успела. — Мадемуазель д’Аркур, что происходит?

— Простите, мэм. Не знаю, мэм, — пролепетала девушка, явно не находя себе места от стыда. — Мы просто читали с ним книгу о разных зверях и насекомых, а потом…

— Мам, я не хочу быть навозным жуком! — когда Томми всё же поднял голову, трудно было понять, что заставляет серую зелень его глаз светиться больше: слёзы или надежда. — Ты ведь не дашь мне в него превратиться? Не дашь Эсти меня убить?

Ситуация моментально стала мне ясна — и, с тяжёлым вздохом подхватив сына на руки, я усадила его себе на колени, чтобы обнять.

— Конечно, не дам. Мадемуазель д’Аркур, позовите Эстеллу, будьте добры. — Дождавшись, когда гувернантка уйдёт, я принялась успокаивающе баюкать Тома на коленях. — Не бойся, Томми. Хорошие маленькие…

В этот миг я подняла взгляд на окно, у которого стоял мой стол.

Из окон покоев, которые хозяин дома любезно нам предоставил, открывался превосходный вид. По розовому камню мостовых, пёстрыми ниточками вьющихся по белому городу, разливалось элладское солнце; срываясь с синих крыш, его лучи скользили по отвесному обрыву рыжих скал, над которым высилась столица острова, и нежились в сапфирных водах океана, танцуя по тихим волнам бликами столь яркими, что от них болели глаза.

Ощутив то, что фрэнчане называют «deja vu», я впервые за очень долгое время вспомнила бродячий цирк, хрустальный шар и черносливовый дым.

Так вот он, последний привет из далёкого прошлого…

Мысли, давно уже не причинявшие боль, всё равно навеяли грусть.

— Хорошие маленькие мальчики вроде тебя не превращаются в жуков, — закончила я, потянувшись за платком пальцами, привычно выпачканными в чернилах.

— Я не хороший. Я вор, — угрюмо ответил Том, пока я бережно вытирала его мокрые щёки. — И когда я умру, то стану навозным жуком.

— Ты вор? — при натуре моего сына это вызвало у меня только смех. — И что же ты украл?

— Он взял моего медведя. Сэра Галахада, — обличительно проговорила Эстелла, как раз появившаяся в арке, отделявшей мою комнату от гостиной. — Без спроса.

Глядя на это маленькое светловолосое воплощение Фемиды, я снова вздохнула. Перевела взгляд на гувернантку, ожидавшую дальнейших указаний за спиной Эсти.

— Благодарю, мадемуазель д’Аркур. Вы свободны.

Когда бедная девушка скрылась, я жестом велела дочери приблизиться. Эстелла безмолвно подчинилась. Она, как и я, никогда не пыталась увиливать от наказания — и, уважая обоих родителей, совершенно их не боялась. Гэбриэл всегда говорил, что мы слишком балуем наших детей… исправно продолжая этим заниматься.

Кажется, тогда, много лет назад — когда мне открылось то, что происходило только сейчас, — мне показалось, что дочь насуплена. Теперь я знала, что Эстелла никогда не супится: просто смотрит угрюмо и исподлобья, холодным светлым взглядом.

Взглядом своего отца.

— Эсти, так нельзя, — проговорила я, стараясь тщательно вымерить количество строгости в голосе — не слишком мало, не слишком много. — В конце концов, это всего лишь игрушка. Неужели тебе так претит поделиться ею с братом?

— Я не против поделиться, если у меня спросили разрешения.

— Я спрашивал, — обиженно протянул Том. — Ты не разрешила.

— Хорошо, я не против поделиться всеми игрушками, кроме сэра Галахада, — невозмутимо поправилась Эсти. — Но тебе поэтому всегда и нужно заполучить именно его, верно?

— Да, потому что ты не всегда хочешь со мной играть!

— У тебя есть Ланселот, вот с ним и играй.

— В некоторых историях без Галахада не обойтись!

— Снова делите своих рыцарей Круглого Стола? — вступая в комнату сквозь арку в выбеленной стене, весело осведомился Гэбриэл. — Одного никак в толк не возьму: отчего бы каждому из вас не обзавестись и Ланселотом, и Галахадом? Назовите так другие свои игрушки, и дело с концом.

В ответ дети устремили на него взгляд, исполненный глубочайшего непонимания, и я едва удержалась от того, чтобы снова не рассмеяться.

— Папочка, ты что? — укоризненно вымолвила Эсти. — Галахад и Ланселот могут быть одни-единственные.

— И Артур с Гавейном тоже, — добавил Том, мигом забывший о слезах. — И даже Мордред.

— Особенно Мордред, — сурово поправила Эстелла. — Второго такого… недостойного юноши точно не сыскать.

Гэбриэл посмотрел на меня, взглядом спрашивая «что на этот раз?». И, снова вспомнив то старое видение, я поняла: в отличие от меня, с того страшного года он и правда не постарел ни на день. Скорее помолодел, сбросив бремя своего одиночества и свою ледяную броню.

Дети и внуки фейри живут и старятся долго. Куда дольше простых смертных. И пусть мой супруг старше меня на тридцать с лишним лет — вполне возможно, что он меня переживёт.

— Наша дочь снова пугала своего бедного маленького брата, — произнесла я. — Судя по всему, грозила превратить его в жука.

Эстелла презрительно фыркнула.

— Он мальчик. И будущий граф Кэрноу. Постыдился бы пугаться и плакать, — уничижительно бросила она. — И говорила я ему совсем не это. Я ведь не какой-нибудь злой маг, чтобы превращать других в жуков.

Глядя на дочь, Гэбриэл вопросительно вскинул бровь:

— И что ты ему сказала, звёздочка?

Эстелла родилась в ту ночь, когда на небосводе впервые на моей памяти засияла Тенебри. Золотая, изумительно яркая, изумительной красоты комета, возвращавшаяся к нам раз в двадцать семь лет. Именно поэтому мы выбрали дочери то имя, что она носила теперь. Именно поэтому Гэбриэл ласково звал её «звёздочкой». Когда же боги подарили нам сына, муж первым предложил назвать его Томасом, добавив, что это окажется по меньшей мере справедливым, если следующий граф Кэрноу будет зваться именно так.

Я по сей день была благодарна Гэбриэлу за это. Ведь я думала о том же, но вряд ли бы осмелилась его об этом просить.

— Что тех, кто без спроса берёт чужие вещи, называют ворами, и, если он и дальше будет их брать, люди и боги его покарают. Его посадят в тюрьму, а когда он умрёт, Великая Госпожа заставит его родиться заново какой-нибудь мерзостью вроде навозного жука, — хладнокровно ответила дочь. — А если это будут мои вещи, он родится заново куда раньше, чем думает. Потому что в один прекрасный день я вырасту и научусь злиться по-настоящему, и тогда я попрошу у тебя револьвер и убью его, пока он не опозорил нашу семью.

Гэбриэл расхохотался. Опустившись на одно колено, так, чтобы Эсти не пришлось смотреть на него снизу вверх, заглянул ей в глаза, уже серьёзно.

Он любил обоих своих детей. Но дочь, так похожую на него и внешностью, и нравом, обожал. Только когда я увидела, как он нянчит маленькую Эстеллу, я в полной мере поняла, как же ему хотелось и не хватало своего ребёнка; и вся нерастраченная отцовская любовь, копившаяся с тех пор, как однажды не родился его — его ли?.. — сын, наконец нашла выход.

— И тебе будет совсем не жалко нас с мамой? — печально уточнил Гэбриэл. — Если ты убьёшь нашего маленького Томми, мы будем горько плакать.

— Тогда он будет уже не маленьким. И ты никогда не плачешь, — сказала Эсти с сомнением.

— Для нас вы оба всегда будете маленькими. А я плачу, ещё как. Просто плакать можно без слёз, так, чтобы никто не заметил.

— Про себя? Как думать? — поразмыслив над его словами, неуверенно уточнила дочь.

— Именно. Ты ведь не хочешь заставлять папу плакать, звёздочка?

Под его пристальным взглядом Эстелла смягчилась — как обычно, — и на лице её проявилось нечто похожее на стыд.

— Ладно. Я очень постараюсь не хотеть его убивать, — тщательно подбирая слова, произнесла дочь. — К тому же ты не дашь мне револьвер, а я не вор, чтобы брать его без спроса.

— А пугать? Когда Томми пугается и плачет, мы тоже расстраиваемся.

— И пугать не буду, — обречённо согласилась Эсти.

— Обещаешь?

— Да.

— Смотри. — Указательным пальцем легонько коснувшись кончика её носа, Гэбриэл воздел этот же палец к потолку жестом назидания и шутливой угрозы одновременно. — Ты обещала. Обещания нужно держать.

— Мой любимый сэр Галахад всегда держал обещания. Иначе его не признали бы достойнейшим рыцарем всех времён. Я намереваюсь равняться на него, — ответила Эстелла с достоинством.

— Юной леди вроде тебя больше пристало бы равняться на прекрасную Гвиневеру. Правда, желательно при этом не обзаводиться всякими Ланселотами.

— Сэр Галахад, — упрямо повторила Эсти. — И ты.

За всю жизнь я довольно редко видела на лице своего мужа удивление, и сейчас слова Эстеллы спровоцировали один из этих исключительных моментов.

— Вот уж на кого тебе точно не стоит равняться, — твёрдо произнёс Гэбриэл.

— Стоит, — безапелляционно отрезала дочь. — Ты тоже боролся со злом и несправедливостью. Совсем как рыцари.

— Уж не знаю, что за сказки обо мне рассказывает вам на ночь ваша матушка, но она определённо преувеличила мои заслуги. — Гэбриэл ласково провёл пальцами по её волосам и, поднявшись на ноги, резюмировал: — А сейчас во дворе вас ждёт кирие Теодоракис, и он прямо-таки жаждет угостить вас обоих рахат-лукумом.

У Эстеллы загорелись глаза. Том, до сих пор угрюмо жавшийся ко мне, заинтересованно вскинул голову.

— Розовым? — робко спросил он.

— Полагаю, в такой огромной коробке найдётся и розовый. — Сняв сына с моих коленей и легко подняв в воздух, Гэбриэл покружил его по комнате, пока тот не залился звонким хохотом, напрочь забыв о слезах, и, чмокнув в макушку, поставил на пол. — Бегите, мадемуазель д’Аркур отведёт вас к нему.

С капитаном Теодоракисом, в доме которого мы теперь гостили, Гэбриэл познакомился в те далёкие времена, когда промышлял контрабандой. Мистер Теодоракис — правильнее было бы называть его «кирие Теодоракис», на местный манер, но даже я сбивалась на «мистера», не говоря уже о детях, — был не только превосходным капитаном, но и широчайшей души человеком. Томми с Эсти не переставали донимать его просьбами рассказать ещё что-нибудь о тех временах, когда юный капитан Теодоракис отважно сражался с турками, помогая родному острову обрести свободу от их гнёта, а всей Элладе — наконец получить независимость от Османской империи. После судьба незаслуженно и жестоко с ним обошлась, вынудив оставить честную службу ради дел, идущих вразрез с законом. Наверное, поэтому они с Гэбриэлом когда-то и сблизились. Сейчас мистер Теодоракис, как и Гэбриэл, давно уже вёл законопослушный образ жизни, а на его корабле теперь плавал его взрослый сын-торговец. Но об иных делах, которые они провернули с Гэбриэлом, оба и сейчас вспоминали со смехом, приправляя воспоминания бокалом сладкого вина из вяленого винограда, которое здесь делали превосходно.

Именно потому, что сын его давно уже вырос, а внуков всё ещё не было, вместо них старый капитан с удовольствием баловал детей старого друга.

— И ничего я не преувеличивала, — сказала я, когда счастливые дети убежали.

Зайдя за спинку кресла, Гэбриэл положил руки на мои плечи. Я не могла видеть его глаз, но знала, что он заглядывает в лист, брошенный мною при появлении Тома, исчерканный неровными вдохновенными строчками: тот, что скоро должен был прибавиться к толстой стопке таких же, уже исписанных и аккуратно сложенных на краю стола.

— Как поживает великое творение?

Склонив голову набок, я прижалась щекой к его ладони. Потёрлась об неё, спустя все эти годы всё ещё жмурясь от этого довольной кошкой — и спустя все эти годы ощутила, как дрогнули в предвкушении пальцы его другой руки, ответной лаской огладив кожу над глубоким вырезом моего платья.

Писать я начала спустя пару лет после нашей свадьбы. С появлением младших Форбиденов у нас не складывалось довольно долго, и Гэбриэл был этому только рад. Потом я поняла, что сама являлась для него в каком-то роде любимым ребёнком, единственным и избалованным, и он просто не готов был сразу обзаводиться другими. Наша семейная жизнь любому показалась бы ожившей мечтой, но спустя какое-то время я поняла, что не могу довольствоваться участью просто чьей-то супруги. Даже супруги самого прекрасного человека из всех, что я могла бы придумать.

Тогда-то, вдохновляясь примером своих любимых женщин-литераторов — и с усмешкой вспоминая о том, что чему-чему, а богатству моей фантазии точно могут позавидовать многие, — по возвращении из очередного путешествия я и начала писать сама.

Свою первую книгу, «Загробная жизнь сэра Энтони», я завершила в то время, когда начались перемены, о которых мы некогда говорили с Гэбриэлом. Время, когда был принят уже второй Акт об имуществе замужних женщин, отныне дающий им полное право самим распоряжаться своей собственностью, ещё совсем недавно целиком и полностью переходившей в руки супруга. Время, когда наша страна сделала первые шаги к тому, чтобы её жительницы перестали быть бесправными существами, юридическим придатком собственных мужей. А потому после долгих раздумий издателя мою повесть об отважной девушке-корсаре в мужском платье, служившей на благо короне, как некогда сэр Фрэнсис Дрейк, всё же пропустили в печать — по моему дерзкому настоянию, под моим именем, не прикрытым мужским псевдонимом. Я до сих пор помню, как яростно плакала на плече у Гэбриэла, почитав в газетах первые критические отзывы, не оставившие от моего творения камня на камне… однако другие приняли историю весьма благосклонно, не уставая подмечать, что удивительно было в романе, написанном женщиной про женщину, обнаружить лихие авантюры и приключения в духе Рида и Дюма при почти полном отсутствии любовных терзаний и перипетий, — и публике она полюбилась. А после второй книги представители некоей коронованной особы любезно попросили меня прислать им копию третьей, как только она будет завершена. Ибо коронованная особа, заинтригованная тем, как же в дальнейшем сложатся судьбы героев, не желала дожидаться издания вместе со всеми.

Сейчас я приступила уже к шестому роману о моей героине, которой на сей раз предстояло столкнуться со зловещим культом, практиковавшим человеческие жертвоприношения во имя богов и берущим своё начало в Италии. Гэбриэл читал все пять книг, ему предшествовавших, и всегда первым, иронично отмечая, что в этом отношении он более привилегирован, чем даже Её Величество, и будет последним дураком без капли здорового чванства, если этой привилегией не воспользуется. Мои детища он строго, но не обидно критиковал, давая дельные советы и посмеиваясь в местах, казавшихся ему излишне наивными или романтичными, — однако целиком и полностью одобрял мою деятельность.

И пусть я не надеялась, что мои творения останутся в веках, прекрасно понимая, что их успех основан лишь на совпадении множества факторов, включая удачное время, — даже одного его признания мне было довольно.

— Теперь вместо Италии мне хочется отправить героев в Элладу, — сказала я.

— Кто мешает? Элладские боги кровожадностью и вольностью нравов вполне дадут римским фору.

— Ты всерьёз думаешь, что можно так просто взять и заменить одну страну на другую?

— Тогда начни другую книгу.

— Бросив эту?

— По велению души всегда выходит лучше, чем по принуждению. Сама знаешь.

Я подняла взгляд, посмотрев в голубое элладское небо: когда-то я думала, что таким ярким и чистым оно может быть лишь на фресках итальянских мастеров, но первое же путешествие сюда меня в этом разубедило. И снова в своей памяти я вернулась к событиям, окутанным дымкой множества минувших лет, делавшей их для меня похожими на сюжет одной из прочитанных книг. Или одной из тех, что я придумала.

Но никак не случившимися на самом деле, к тому же со мной.

— Ты когда-то говорил, что не веришь в перерождение, — медленно проговорила я, глядя прямо перед собой.

— Верно.

— И сейчас не веришь?

Ладонь Гэбриэла замерла, задумчиво сжав моё плечо. Следом я почувствовала, как он наклонился вперёд — и мои волосы обжёг негромкий смешок.

— Любовь моя, я всецело одобряю, что мой сын носит имя того бедного мальчика, и мирюсь с тем, что однажды он будет носить его титул. Но это не означает, что я согласился бы терпеть присутствие того мальчика в своём доме. — В том, как он коснулся губами моего уха, сухим поцелуем прослеживая его изгиб, я прочла некое насмешливое терпение. — Умерьте свою богатую писательскую фантазию, леди Форбиден. При желании то или иное сходство можно обнаружить между любыми двумя людьми. И не заставляйте своего впечатлительного супруга подозревать собственного ребёнка в чём-то, о чём я даже думать не хочу.

Я уже не удивилась тому, что он вновь угадал мои мысли.

Вторая моя свадьба вышла куда скромнее первой. От пышного торжества я отказалась наотрез: мне хватило и одного. И когда поутру слуги впервые обратились к моему мужу «лорд Форбиден», внезапный приступ его саркастичного хохота длился так долго, что на пару секунд даже я успела усомниться в здравости его рассудка.

Просто в этот момент Инквизитор Гэбриэл Форбиден, всю жизнь боровшийся с теми, кто носит титулы, преследуя какие угодно соображения, кроме корыстных, впервые отчётливо осознал, что сам сделался титулованной особой — и наследником одного из своих врагов.

Вскоре после свадьбы мы с Гэбриэлом покинули окрестности Хэйла, чтобы отправиться в наше первое совместное путешествие по миру, который за эти годы мы объездили уже почти целиком. И в места, где я родилась и выросла, с тех пор мы возвращались всего несколько раз: навестить родителей, пока те были ещё живы. С отцом у Гэбриэла сохранились самые тёплые отношения, и жаль, что папа успел увидеть лишь детей Бланш, но не наших — он умер за год до рождения Эстеллы. Матушка пережила его на семь лет, до последнего пребывая в твёрдой уверенности, что не зря настояла на моём браке с Томом. В конце концов, именно благодаря этому мой сын — и её внук — будет носить титул графа Кэрноу; и эта мысль так грела её душу, что во время наших визитов я не знала, куда деваться от её внимания в таком количестве, какое ранее доставалось только Бланш.

Испытав подобное на себе, я поняла, что в бытии нелюбимой дочерью — по крайней мере, когда дело касается моей матушки — определённо были свои преимущества.

Моя сестра недавно выдала замуж одну из двух дочерей-близняшек и теперь изнемогала от шалостей сыновей-погодок. Судя по письмам, которыми мы время от времени обменивались, её брак всё же вышел весьма удачным… особенно для их управляющего, беззастенчиво пользовавшегося тем, что Джон разбирался в цифрах немногим лучше своей супруги. Рэйчел — с ней мы часто виделись, когда приезжали в Ландэн, — стала женой симпатичного маркиза и растила двух его наследников, тем самым полностью исполнив свой аристократический женский долг. Активно занимаясь меценатством и благотворительностью, владея одним из самых блестящих столичных «салонов», подруга была вполне довольна жизнью. Эмили и Элизабет также обрели то, что хотели: первая — златокудрого красавца, изменявшего ей не реже и не чаще других мужей подобной породы, вторая — богатого стряпчего, ныне сдувавшего с жены столичные пылинки.

Мистер Хэтчер тоже сделался в Ландэне частым визитёром. С тех пор как он ушёл в отставку, старый стражник охотно принимал мои приглашения погостить, и Гэбриэл шутил, что у Томми с Эсти появился «заезжий дедушка». Впрочем, он был более чем не против.

Много воды утекло за эти годы. Ведь время не замедляло бег, изменяя мир, и всё менялось вместе с ним: как тому и должно.

— Ты всё-таки ревнуешь? — тихо спросила я.

— К его памяти? Нет. Что ты, — голос Гэбриэла был задумчивым, однако я знала, что он говорит правду. — Просто это определённо не та история, которую стоит делать семейным преданием. Не люблю, когда ты об этом вспоминаешь… не потому что практикую глупости вроде ревности к мертвецам. — Его дыхание щекотало мой висок. — Всякое воспоминание об этих событиях неизбежно вызывает у тебя меланхолию, а мне не нравится, когда ты грустишь.

Я помолчала, глядя на глиняные крыши, своей синью будто связывавшие море с небом.

— Мы не можем их забыть. Сам знаешь.

Ответом мне был ещё один тихий смешок.

— Когда уложим детей, полагаю, я найду способ притупить твою память. — Короткий поцелуй прохладой коснулся скулы, и, отстранившись, Гэбриэл протянул мне руку. — Идём, поприветствуешь кирие Теодоракиса. Тебе полезно отвлечься, а старик всегда рад перекинуться с тобой словечком.

Медленно отодвинув кресло, я встала, наверное, уже в тысячный раз вложив выпачканные чернилами пальцы в его ладонь.

Когда-то я думала, что произошедшее навсегда оставит трещину в нашем счастье. Нет, не оставило. И то, какую цену мы заплатили за всё, что теперь у нас есть — друг за друга в первую очередь, — заставляло нас лишь больше это ценить.

Та ложь, что привела нас обоих в тот подвал, была последней в нашей жизни. Цинично так говорить, но мы были квиты. Мы оба утаили друг от друга правду, и оба дорого за это поплатились. И Гэбриэл не винил меня, как я не винила его.

К тому же… лишь при том, что эта история сложилась так, как сложилась, я теперь могла ни о чём не жалеть.

Осознание того, что я сделала для спасения Тома всё, что могла, и всё, что от меня зависело, не могло смягчить боль. Её смягчило только время. А вот очистить совесть, что в отличие от боли способна терзать людей вечно, — могло. И очистило.

И сейчас я действительно верила, что мой давнишний сон о грейфилдском вязе был не просто сном.

— Идём.

Позволив руке мужа обвиться вокруг моей талии, я прильнула к нему, слушая, как где-то за окном под элладским солнцем, разбиваясь о лазурь неба, моря и крыш, звенит смех наших детей.

Я не раз размышляла о том, что означали остальные видения в шаре баньши. О том, что всё могло сложиться совсем иначе. И пусть у меня не находилось ответов на все вопросы — всё могли знать только боги, — я неизменно приходила к одному выводу: как бы поразительно и эгоистично это ни звучало, мы оба приняли единственно верные решения. Единственные, которые позволили нам с Гэбриэлом стать теми, кто мы есть, и прийти туда, где теперь мы так счастливы. Пусть даже этот путь был омыт слезами и напоен умершей болью, ведь за всё в этом мире действительно приходится платить.

Наверное, за эти решения кто-то сочтёт его хладнокровным расчётливым циником, а меня предательницей и боги знают кем ещё. Однако нам — как это и было всегда — нет никакого дела до чужого злословия.

Главное, что мы оба любим и уважаем друг друга куда больше и крепче, чем в те далёкие дни, когда маленькой глупой мне казалось, что больше любить невозможно.

— Нет, ты неправ. Им я не рассказываю сказок, — мысленно вернувшись к началу нашего разговора, произнесла я вслух. — Не про тебя.

— Неужели?

— Я рассказываю быль. Это куда страшнее и прекраснее любой сказки.

— Слышала бы тебя некая мисс Ребекка Лочестер.

И, вспомнив о ней, леди Ребекка Форбиден засмеялась. Моими устами, жалея, что не смогла и уже никогда не сможет открыть той девочке всего, что знала сама. Всего, о чём та не знала и из своих сказок никогда не смогла бы узнать.

Потому что на самом деле всё самое интересное начинается — и длится — с того момента, где в сказках просто скажут «долго и счастливо».

Примечания

1

Кельтский праздник, отмечаемый в ночь на первое мая.

2

От англ. the French (зэ фрэнч) — французы.

3

Вы (фр).

4

Ты (фр).

5

От англ. French (фрэнч) — французский язык.

6

От англ. London (ландэн) — Лондон.

7

В шотландской мифологии — водяные духи, обитающие в реках и озёрах, по большей части враждебные людям.

8

Мифические существа, представляющие в ирландской мифологии демонические, тёмные силы хаоса.

9

Кто знает много языков, тот живёт жизнью многих людей (фр).

10

На языке мёд, а на сердце лёд (фр).

11

«Страдания молодого Вертера» — роман Гёте, главный герой которого страдает от любви к замужней женщине, в результате чего кончает жизнь самоубийством.

12

Кельтское название Авалона.

13

Герои поэм лорда Байрона: Чайльд-Гарольд — «Паломничества Чайльд-Гарольда», Конрад — «Корсара».

14

Богиня в ирландской мифологии, олицетворяющая кротость и красоту.

15

Нет розы без шипов (фр).

16

Что порочно с самого начала, не может быть исправлено с течением времени (лат).

17

У каждого свои недостатки. Дух неизменно стремится к высотам (лат).

18

Один из четырёх основных праздников ирландского календаря, отмечаемый в феврале.

19

«Форель» — песня Франца Шуберта на стихи Кристиана Шубарта (пер. В Костомарова):

Лучи так ярко грели, вода ясна, тепла…

Причудницы форели в ней мчатся, как стрела.

Я сел на берег зыбкий и в сладком забытье

Следил за резвой рыбкой, купавшейся в ручье.

А тут же с длинной, гибкой лесой рыбак сидел,

И с злобною улыбкой на рыбок он смотрел.

«Покуда светел, ясен ручей, — подумал я, —

Твой труд, рыбак, напрасен: видна леса твоя!»

Но скучно стало плуту так долго ждать. Поток

Взмутил он, — в ту ж минуту уж дрогнул поплавок;

Он дёрнул прут свой гибкий, — а рыбка бьётся там…

Он снял её с улыбкой, я волю дал слезам.

20

У. Шекспир, Сонет 94 (пер. Н. В. Гербеля).

21

Актёрские амплуа. Инженю — нежная и наивная девушка; субретка — бойкая, остроумная, находчивая служанка, которая часто является доверенным лицом героини-инженю и помогает ей в любовных интригах.

22

Вильгельм Мюллер, «Бурное утро» (пер. С. Заяицкого).

23

Ференц Лист — венгерский композитор и один из величайших пианистов XIX века.

24

Готический роман 19-летнего англичанина М. Г. Льюиса, впервые напечатанный в 1796 году, в своё время получивший широкую и скандальную известность.

25

Любовь слепа (фр.).

26

Несказанные слова — цветы молчания (фр).

27

Любви, огня, кашля и богатства от людей не утаишь (фр).

28

У сердца свои законы (фр).

29

Легенды кельтского фольклора. Гавейн — рыцарь Круглого Стола, был вынужден жениться на ужасной старухе, чтобы спасти короля Артура. Однако в их первую брачную ночь старуха обратилась прекрасной леди и поведала, что была заколдована.

Диармайд служил королю Финну; однажды в охотничью избушку, где он ночевал со своими товарищами по оружию, постучалась страшная старая карга и попросила пустить её на ночь в постель одного из них. Все брезгливо отказались, кроме Диармайда. В итоге старуха провела ночь рядом с ним, а наутро превратилась в прекрасную девушку, оказавшись заколдованной дочерью подводного короля.

30

Скрытый, невидимый (лат).

31

Отсылка к пьесе Шекспира «Макбет». В самом начале пьесы Макбет встречает трёх ведьм, которые приветствуют его словами:

«Будь здрав, Макбет, будь здрав, Гламисский тан!»

«Будь здрав, Макбет, будь здрав, Кавдорский тан!»

«Будь здрав, Макбет, будь здрав, король в грядущем!» (пер. М. Лозинского)

32

В ирландской мифологии — мифическое племя, правившее Ирландией до того, как туда прибыли племена богини Дану.

33

Кольцо в виде пары рук, держащих сердце, увенчанное короной. Названо в честь ирландской рыбацкой деревни Кладдах, где впервые было сделано кольцо такой формы.

34

Добившийся успеха, разбогатевший, выскочка (фр).

35

Французская пословица. Дословный перевод — «морковь сварена», русский аналог — «перед смертью не надышишься», «сделанного не воротишь».

36

Персонаж английского фольклора, чудовище в виде одноглазой карги, обитавшее в пещере под корнями старого дуба и пожиравшее маленьких детей.

37

В английском фольклоре — проказливые зловредные гоблины-оборотни.

38

Афоризм Плавта, римского комедиографа. Дословный перевод с латыни — «туника ближе к телу, чем палий», русский аналог — «своя рубашка ближе к телу».

Content

Евгения Сафонова
ЛУННЫЙ ВЕТЕР

Глава первая, в которой мы знакомимся с корсаром

Глава вторая, в которой Ребекка видит кошмары во сне и наяву

Глава третья, в которой повествуется о поцелуе и других непристойностях

Глава четвёртая, в которой происходит разумное чаепитие

Глава пятая, в которой мы узнаём, что цепи дружбы сковывают не слабее прочих цепей

Глава шестая, в которой заключается договор

Глава седьмая, в которой мы наблюдаем свидание на кладбище

Глава восьмая, в которой мистер Форбиден проявляет неожиданные таланты

Глава девятая, в которой Ребекку почти укрывает белая вуаль

Глава десятая, в которой звучат песни и домыслы

Глава одиннадцатая, в которой Ребекка блуждает в лабиринте

Глава двенадцатая, в которой мы следуем за белым волком

Глава тринадцатая, в которой проливается кровь

Глава четырнадцатая, в которой близится разлука

Глава пятнадцатая, в которой восходит полная луна

Глава шестнадцатая, в которой приоткрывается завеса грядущего

Глава семнадцатая, в которой случается нежданная встреча

Глава восемнадцатая, в которой принимается весьма опрометчивое решение

Глава девятнадцатая, в которой Ребекка понимает, чем чреваты прогулки под луной

Глава двадцатая, в которой рушатся все запреты

Глава двадцать первая, в которой Ребекке открывается единственная в мире причина

Глава двадцать вторая, в которой Ребекка выбирает свою дорогу

Глава двадцать третья, в которой сказка заканчивается тем, чем ей и должно

Глава двадцать четвёртая, в которой мы узнаём о тонкостях толкования фразы «отдать руку и сердце»

Глава двадцать пятая, в которой зарастают трещины и собираются осколки

Эпилог

Примечания