Верт Уильямс

Ада Даллас

1

Стив Джексон

Башня. Когда едешь по новоорлеанскому шоссе, она видна за добрые десять миль: стройная, прямая, сужается она к острию шпиля, откуда рвется в небо флаг, а небо над ней — то огненно-синее в ярких лучах солнца, то серое, как надгробье, когда мрачные тучи низко нависают над столь же мрачной землей.

Внутри башни — этого, конечно, не увидишь за десять миль — разместились плотно пригнанные один над другим двадцать четыре яруса офисов. В офисах подписывают документы, что даруют или отнимают миллионы, и едва слышно произносят слова, что стоят куда больше миллионов, а в одном из кабинетов такое слово дарует или отнимает жизнь.

Трижды в самой башне совершалось убийство, и мраморные стены ее до сих пор хранят следы пуль.

Первым из трех, нашедших смерть в башне, оказался доктор Карл Вайс. Вторым — губернатор Хьюи Пирс Лонг, пуля настигла его секундой раньше, чем Вайса, но умер он не сразу, а много часов спустя, на больничной койке. Третьей была женщина, властная, безжалостная и прекрасная, но она допустила одну ошибку.

Глядя, как приближается под неумолчное шуршанье резиновых шин, похожее на мягкий перестук погребальных барабанов, и все глубже уходит в серое небо шпиль башни, я вспоминал те времена, когда, мчась по шоссе на свидание с Адой, вот так же смотрел, как вонзается ввысь башня. На свидание с губернатором Адой Мэлоун Даллас, резиденция которой размещалась в той самой башне, Капитолии штата Луизиана.

А воспоминания эти одно за другим возвращали меня к той поре, когда губернатор Ада Даллас была просто Адой, которую я любил и которая по-своему любила меня.

Вот о чем я думал по пути из Нового Орлеана, глядя, как уходит в мрачное дождливое небо башня, становясь все выше и выше, все шире и шире. Я ехал на похороны Ады.

В день, когда я встретил ее впервые, я тоже ехал в машине по этому шоссе, только в обратном направлении. Минуло восемь лет, а мне кажется, что всего лишь восемь недель. Раз события позади, времени не ощущаешь. А если есть веская причина их вспоминать, то прошлое восьмилетней давности вспыхивает в памяти не менее отчетливо, чем эпизод восьмичасовой давности.

В тот субботний день восемь лет назад, не имея никакого серьезного намерения и даже не сознавая как следует, чего мне хочется, я вышел из дома, пересек ослепительно белый, с тенью по краям бетонный дворик, открыл калитку горячей от солнца железной решетчатой ограды и, очутившись на улице, сел в только что купленный мною подержанный «бьюик», ждавший меня у обочины тротуара, и тронулся в путь. Машина, казалось, сама выбирала дорогу, стремясь поскорее вырваться из хаоса и тесноты Французского квартала, и устремилась на восток по шоссе, идущему параллельно океанскому побережью. Сперва океана не было видно — только зеленые поля, пересеченные извилистой лентой серого шоссе; но вскоре я уже ехал вдоль коричневой полосы пляжа и любовался Мексиканским заливом — бесконечной гладью, полыхающей под ярко-синим полотном неба, в котором тлел раскаленный шар полуденного солнца. Я не сводил глаз с этого блеска и мчался вперед. Я не знал, куда еду, я ехал и ни о чем не думал. Наверное, меня гипнотизировало постоянное мерцание бесконечной глади или горящая синева над головой. По крайней мере теперь мне так представляется. Я пересек большой мост у залива Святого Людовика, миновал Христианский пролив, Галфпорт и, наконец, Билокси, но, даже поняв, что уехал довольно далеко, все же продолжал устремляться вперед, поддаваясь гипнозу солнца, неба и ослепительной воды.

Не раз с тех пор думал я о том, как изменились бы судьбы и жизнь многих людей, если бы в Билокси, штат Миссисипи, я повернул и поехал назад, к тому, что считалось моим домом. Но я не повернул. Я продолжал мчаться вперед.

Я проехал почти двести миль и очутился в городе Мобил, штат Алабама, предопределив, сам того не ведая, почти на восемь лет историю штата и насильственно перекроив судьбу бессчетного числа людей. Но ведь я и не подозревал, что только из-за того, что в Билокси я не повернул назад, события вдруг примут совсем иной оборот. Миновав первые дома Мобила, я увидел стоявший фасадом к коричневой полосе пляжа импозантный белый мотель, увенчанный незажженной неоновой вывеской: «Остановись здесь!»

Я подчинился приказу, решив, что заехал слишком далеко, чтобы в тот же день вернуться обратно. Переночую здесь, подумал я, утром полежу на солнышке, покупаюсь, а днем отправлюсь домой. Я въехал на стоянку, вошел в контору и зарегистрировался у женщины-администратора с лицом, на котором жизнь оставила свой отпечаток. Получив у нее ключ от домика и расположившись, я долго нежился в ванне с теплой водой.

Когда я наконец вылез из ванны, небо за окном уже совсем потемнело. Обвязав вокруг бедер большое банное полотенце, я звонком вызвал коридорного, дал ему деньги и попросил купить бритву, недорогие купальные плавки и бутылку виски в супермаркете неподалеку на шоссе.

В дверь постучали. Я открыл, но это был не коридорный, а женщина-администратор. Я хотел было закрыть дверь, но она, сказав: «Ничего, ничего», вошла. Она принесла то, что я заказывал, и положила все эти вещи вместе со сдачей на стол.

Ее взгляд, скорее просто любопытствующий, нежели оценивающий, остановился на мне.

— Больше ничего не нужно, — сказал я.

Она коротко и чуть зло усмехнулась:

— Уверены?

Неужто у меня вид человека, так сильно в чем-то нуждающегося? Ей было самое меньшее лет пятьдесят, волосы выкрашены в чудовищный фиолетово-коричневый цвет, а порочное лицо явно носило печать возраста.

— Уверен, — ответил я.

Но она не уходила.

— А мне показалось, — сказала она, и ее неподвижные зрачки вонзились в меня, — мне показалось, что вы не прочь провести время с красивой молодой дамой. Среди моих приятельниц есть очень красивые молодые дамы.

— Вы ошибаетесь.

— Это не совсем обычные девицы, это очаровательные молодые дамы.

— Нет, сегодня не стоит.

— Одна из моих приятельниц очень интеллигентная дама. Мне кажется, вам будет приятно с ней поболтать.

Она сказала, что вызов обходится в сто долларов. За целую ночь, конечно, а не за несколько минут. Разумеется, согласился я, но сегодня не стоит.

Уже держась за ручку двери, она повернулась и сказала: «Семьдесят пять», и я был поражен, услышав после секунды молчания собственный голос: «Ладно».

Она улыбнулась, но не торжествуя, а с таким видом, будто с самого начала знала, что я соглашусь, будто этим «ладно» неминуемо должен был завершиться наш разговор, и вышла.

Когда она ушла, я задумался над тем, почему ответил согласием. Ведь мне же не хотелось. Может, от скуки, может, от одиночества, может, из-за того, что она скинула двадцать пять долларов, а скорее, пожалуй, из-за пассивности. Это состояние уже давно не покидало меня. В последующие годы я нередко удивлялся тому, что за удача, или как это по-другому назвать, подтолкнула меня согласиться. Но, разумеется, доля удачи здесь была мала. Это я сам, Стив Джексон, сказал «ладно», во-первых, в силу любопытства, во-вторых, чтобы провести время, а главное, как я уже сказал, потому, что мне было на все наплевать.

Я побрился, оделся и вышел во двор полюбоваться заливом, теперь совсем черным. Желтая лунная дорожка, словно разрезая его, уходила за горизонт. Ночной ветерок был слабым, но от воды тянуло прохладой. Я продрог и пошел обратно в свой домик читать лежавшую на столе местную газету и думать, какой же будет девица, что вот-вот явится ко мне.

Спустя полчаса в дверь снова постучали. Я отворил, из коридора хлынул свет, и я очутился лицом к лицу с высокой красивой девушкой в похожем на хитон белом платье.

Она спокойно стояла в дверях и улыбалась. Я не сводил с нее глаз, не потому что был изумлен — я ведь так и не придумал, какой она будет, — просто на мгновенье я замер. Бывают минуты, когда одна половина разума полностью отключается, в то время как в другой его половине колесики продолжают вращаться, безошибочно фиксируя поступающие извне импульсы и превращая их в информацию. Поэтому, хоть я и стоял, онемев и, наверное, разинув в удивлении рот, мой мозг тем не менее неуклонно фиксировал: у нее правильные, но чересчур волевые для настоящей красавицы черты лица (позже я понял, что ошибся: она была на самом деле красивой), обещающая сладости и утехи фигура античной богини, а во взгляде ум и проникновение. Она умела видеть. Когда наши взоры скрестились, я понял, что она умеет видеть.

Перед этим ее умением видеть я был обнажен, беззащитен и ошеломлен. Она улыбнулась, пытаясь помочь мне прийти в себя, и я почувствовал, что с меня сорвали все покровы.

Я проглотил комок в горле от волнения и беспечным, как мне казалось, тоном сказал: «Привет! Входите!» — неприятное чувство, которое испытываешь, когда тебя рассматривают, прошло. Теперь она казалась мне просто рослой и очень хорошенькой девушкой.

Все так же улыбаясь, она вошла в комнату. На ее лице, непроницаемо спокойном, с классическими чертами, почти не было косметики, только губы были накрашены, а духи скорее служили средством освежающим, чем возбуждающим. Она с успехом могла сойти и за учительницу из воскресной школы, и за проститутку, кем она, собственно, и была. Грациозной походкой, медленно ступая длинными ногами, она прошла по комнате, и смотреть, как она двигается, было наслаждением.

Высокая, еще раз отметил я, но не худая. Правда, и не полная: как раз в меру для ее роста.

— Добрый вечер! — В ее голосе слышалась не просто вежливость, а тщательно размеренная элегантность. — Меня зовут Мэри Эллис.

Тоже нечто необычное. Ей полагалось назвать только имя. Ее, конечно, на самом деле звали вовсе не Мэри Эллис. Но то, что она назвала и фамилию, было забавно.

— Стив Джексон.

И я тут же разозлился на самого себя, зачем назвал свое настоящее имя — я никогда этого не делал, — меня взволновали ее светские манеры в сочетании с откровенной чувственностью, — и покраснел от смущения.

— Рада с вами познакомиться.

Она стояла прямо передо мной — мы были почти одного роста — и совсем близко: я ощущал ее близость и исходящий от нее аромат, но все-таки не настолько близко, чтобы это казалось неприличным.

Она продолжала улыбаться своей чересчур вежливой улыбкой, и я понял, что ей известно про охватившее меня чувство неловкости.

— Можно сесть?

Она явно старалась помочь мне прийти в себя.

— Пожалуйста. — Я тоже не хотел оказаться в стане побежденных. — Выпьете?

— С удовольствием.

Смешивая виски с водой, я чувствовал на себе ее взгляд, чувствовал, как пылает мое лицо, и был уверен, что это ее забавляет. Давно уже я не испытывал такого смущения.

Я протянул ей стакан.

— Спасибо. — Она позволила мне разглядеть ее покрытое легким загаром, вылепленное по греческому образцу лицо.

Мгновенье мы — она сидела, я стоял — молчали.

— Вам никогда раньше не приходилось приглашать к себе девушку?

— Нет, — не сразу ответил я.

— Как отрадно! — отозвалась она с дружеской усмешкой.

— Очень рад, что угодил.

— В самом деле, — подтвердила она и, сделав глоток, с улыбкой продолжала: — Неприятное, но неизбежное обстоятельство: я ставлю себе за правило сначала решать деловые вопросы.

— Ну разумеется. — Я достал из бумажника несколько купюр, которые вручил ей, мне казалось, с достаточным тактом.

— Спасибо.

Она, не жеманясь, взяла деньги, пересчитала, затем, продолжая улыбаться уголком рта, открыла свою сумочку и решительно опустила их туда.

Поставив стакан, она прошлась по комнате. Она двигалась с усвоенной сдержанностью, словно ей вот-вот предстояло сделать какой-то опасный шаг и она исподволь готовилась к нему. В ней было нечто обещающее взрыв, — такое впечатление она производила и при первой встрече, и, как мне суждено было убедиться, всегда и везде. Что сулило наслаждение, в котором немалое место отводилось плоти.

И все годы, пока мне суждено было знать ее, это ощущение затаенной страсти, пребывающей в ожидании взрыва, так и не исчезло. Не изменилось ни ее тело, ни те наслаждения, которые оно дарило. За семь лет она, по-моему, не прибавила и не убавила в весе и пяти фунтов.

Изменилось только ее чистое золотисто-смуглое лицо Минервы: оно отяжелело; углубилась бороздка, идущая от носа ко рту (результат, по-видимому, бесконечных испытаний твердости духа и одержанных ею побед); да взгляд ставших более яркими глаз сверлил с такой настойчивостью, что казалось, если будешь не мигая, упорно и долго смотреть на собеседника, то сумеешь проникнуть в его мысли и добраться до его истинных намерений.

Но в тот вечер в домике мотеля я никак не мог предвидеть всех перемен и сложностей, что принесли с собой последующие годы. Я и не думал, что мне суждено снова встретиться с ней. Я просто смотрел, как она двигается по комнате.

Надеюсь, я дал понять, что она была удивительно женственной и привлекательной, умела — что мне суждено было узнать позднее — зажечь любого мужчину и сама обладала высоким потенциалом чувственности. Но не настолько высоким, чтобы терять голову. Она никогда не отдавалась чувству целиком. Не она принадлежала любви, а любовь — ей. И всегда умела использовать любовь в своих целях. Она повернулась с нарочитой замедленностью и сказала: — Ночь обещает быть восхитительной. Может, погуляем по берегу?

— С удовольствием.

Вслед за ней я вышел во двор, и мы свернули на выложенную плиткой дорожку, что вела на пляж.

По высокому небу, которое от света утонувших в бездонной глубине звезд казалось скорее синим, чем черным, бежали облака.

— До чего хорошо! — обернувшись, бросила она, словно читая мои мысли.

— Хорошо! — согласился я. — Просто чудесно!

Она остановилась и посмотрела на меня. В свете луны я мог различить ее волевое лицо.

— Знаете, а вы мне нравитесь. Правда, очень нравитесь, иначе зачем бы я это говорила. Я говорю это только потому, что мне хочется сказать. Вы мне очень нравитесь.

Я хотел было ответить, что она мне тоже нравится, но ограничился тем, что сказал:

— Что ж, очень рад.

— Спасибо.

Мы шли по песку, в котором по щиколотку утопали ноги, а потом остановились, подставив ветру лицо, поглядеть на море и на белый серп нарождавшейся луны. Прохладный ветер шевелил ее волосы, тускло блестевшие в лунном свете.

— Вам не холодно?

— Нет. Здесь так хорошо!

Но я все равно снял пиджак и накинул ей на плечи. Моя рука коснулась ее плеча; оно было упругим и прохладным.

— О, спасибо.

Я еще раз, теперь уже не случайно, коснулся ее плеча, и она прильнула ко мне.

* * *

На следующее утро первое, что я увидел, проснувшись, была Ада, в то время известная мне под именем Мэри Эллис. Воплощение чистоты, в своем белом платье, она сидела в кресле и читала утреннюю газету, а на ее золотисто-смуглом лице не было и следа сна или усталости.

— Доброе утро! — поздоровалась она.

— Доброе утро!

Все выглядело вполне пристойно.

Мы позавтракали в кафе и отправились купаться на узкую полосу песка позади мотеля. «Я всегда вожу с собой купальный костюм», — сказала она. Позже, когда мы лежали на горячем песке под обжигающими лучами солнца, она вдруг спросила:

— Тебя ничего особенно не трогает, правда?

Я удивился и поэтому ответил почти искренне:

— Возможно.

— Жаль. Плохо, когда человека ничто не трогает.

Угадала, подумал я. Меня именно Ничто не трогало. Я очень положительно и конкретно относился к моему Ничто. Я почти любил это Ничто с заглавным «Н», я был погружен в него и не имел никакого намерения из него выбраться. Оно существовало и принадлежало мне одному. Затянуть меня снова в ловушку никому не удастся.

— Ну, не так уж плохо, — отозвался я на сей раз искренне.

Она взглянула мне в лицо.

— А я считаю, что плохо. По-моему, лучше уж увлекаться чем-нибудь дурным, чем вообще ничем.

— Я придерживаюсь другого мнения.

— Тебе надо встряхнуться.

Ее гладкое, молодое, но не юное лицо не менялось, не хмурилось, однако на нем явно проглядывала озабоченность.

И я почувствовал благодарность. Мне хотелось сказать ей правду, объяснить, что я не пребываю в состоянии сна, а вообще не живу и что то же самое в недалеком будущем случится и с ней. Но я ничего этого не сказал. Она и сама скоро узнает.

— Может, и так, может, ты и права, — на этот раз солгал я.

— Хорошо бы нам снова увидеться, — предложила она. — Хочешь?

— Конечно. Мой телефон в справочнике. В новоорлеанском.

На ее лице отразилось крайнее изумление.

— Разве ты из Нового Орлеана? У тебя на машине номер… — Она запнулась, и на ее лице опять появилась улыбка. — Это твое настоящее имя? А кем ты работаешь? Впрочем, если не хочешь, не говори.

— Я работаю на телестудии.

Позже я всегда буду помнить, что она выразила желание снова встретиться со мной до того, как узнала, что я представляю собой благоприятный случай. Если меня и использовали, то по крайней мере сначала я виделся ей в иной роли.

Но, когда она услышала слово «телестудия», на ее лице, по-прежнему спокойном, появилась какая-то настороженность. Умей она шевелить ушами, они бы явно настроились вперед. По-видимому, боги, которые ей покровительствовали, а то и собственный ангел-хранитель в ту минуту указали ей на меня, и она приняла это к сведению.

Но она лишь кивнула.

— А чем ты занимаешься? В Новом Орлеане, разумеется, — поспешил поправиться я.

Она посмотрела мне в лицо и улыбнулась:

— Хожу в колледж Софи Ньюкомб.

— Я спрашиваю серьезно.

Колледж Софи Ньюкомб — самое аристократическое учебное заведение на крайнем юге.

— Учусь в колледже Софи Ньюкомб.

— Боже мой!

Она звонко рассмеялась.

— Мне бы не следовало говорить тебе об этом, но это чистая правда. В следующий раз, когда мы увидимся, я расскажу тебе все подробно.

* * *

А потом это было в Новом Орлеане. Я и не думал, что мы встретимся. Нет, я, конечно, не забыл ее, но вовсе не думал увидеться с ней опять. Я рассматривал наше знакомство как одно из тех приключений, что порой выпадают по мановению волшебной палочки, но никакого продолжения не имеют. Спустя две недели, услышав ее голос по телефону, я узнал ее только тогда, когда она сказала:

— Я же обещала позвонить.

И я почувствовал, как меня охватило волнение.

— Хочешь повидаться?

Ее прямота могла бы показаться назойливой, если бы мне самому не хотелось с ней встретиться.

— Разумеется, — ответил я. — Приходи, выпьем по стаканчику.

Секунду она оставалась в нерешительности.

— Хорошо.

В тот вечер она действительно ни о чем ином, как посидеть вместе за стаканчиком виски, казалось, и не думала. Но мне всегда претила роль евнуха-исповедника, и я быстро уговорил ее передумать. По крайней мере мне так казалось. Ее отношения со мной, само собой разумеется, перестали быть профессиональными.

На той же неделе она пришла ко мне второй раз, а потом явилась на следующей. Не мешаю ли я ее работе, подумал я, но спросить не решился. Она сама объяснила. Оказалось, что она ездила в Мобил только на субботу и воскресенье или по особому вызову. Чем меньше объем работы, тем выше цена, сказала она, добавив, что именно таким путем ей удается платить за обучение в колледже.

— Когда с этой авантюрой будет покончено, а произойдет это в самом ближайшем времени, я не хочу, чтобы кто-нибудь, узнав про мои занятия, нанес мне удар под дых. Я хочу распрощаться с этим навсегда.

— Тебе нравится «Ньюкомб»?

— Ты хочешь знать, нравлюсь ли я «Ньюкомбу»? Нет, не нравлюсь. За эти четыре года я прошла через настоящий ад, но сумела кое-чего добиться и в июне уже получаю диплом, что редко случается в столь аристократическом учебном заведении.

Если бы ты только знал, как я их ненавижу! Ненавижу за то, что они меня презирают. А презирают меня не из-за того, что я проститутка, — да, да, будем говорить откровенно, я проститутка, — а из-за того, что я неблагородного происхождения. Вот что говорят, когда ты родом из Айриш-Чэннела. Про Чэннел все сразу становится понятным, как только слышишь, с каким акцентом там говорят. Не лучше, чем в Бруклине. Я-то давным-давно научилась говорить правильно и вовремя скорректировала и акцент, и туалеты, и даже домашний адрес. Но тем не менее один только факт, что я родилась и выросла в Айриш-Чэннеле, заставляет их плевать на меня. А факт этот нельзя ни уничтожить, ни скрыть.

Мои субботние и воскресные занятия скрыть нетрудно, хоть я и проделывала это неоднократно. Я ни разу — как бы это получше сказать? — не вступала в деловой контакт вне Мобила, где никто не знает моего настоящего имени, и всегда надеваю черный парик. Никогда не назначаю свидания — так мы обычно выражаемся — с теми, у кого на машине новоорлеанский номер. С тобой мы встретились только потому, что у тебя техасский номер. Как видишь, я совершила ошибку, — засмеялась она.

Я объяснил ей, что купил машину в Техасе.

— Нет, — продолжала она, — все это не из-за Мобила, все из-за Чэннела. Меня ни разу не пригласили в клуб, даже в тот, где собираются студентки, приехавшие из провинции, которых не принимает городское общество. Я понимала, что так должно быть, но была оскорблена. Я плакала. А разговаривают они так, будто меня вообще не существует. Не существует, и все. Вот почему мне хотелось бы распять на кресте всех этих аристократических сук и их присных вместе с колледжем Софи Ньюкомб. Потому что меня для них не существует. Можешь не спрашивать, как я это сделаю, я знаю, мне это никогда не удастся, но помечтать-то я имею право. Лучше налей мне еще.

Все это она рассказала мне, когда пришла на другой вечер. Призналась также, что ее настоящее имя Ада Мэлоун, а потом в отрывках поведала еще кое-что.

— Ты второй человек в моей жизни, который был добр со мной, не требуя ничего взамен, — сказала она, и я почувствовал неловкость, потому что считал себя единственным. — Первым был старый индеец-бакалейщик по фамилии Робишо. Если бы не он, бог знает что сталось бы со мной.

Мой отец, пьяница и бездельник, вынуждал мать, когда она была еще молодой, кормить и поить его, как он это называл, торгуя собственным телом. А когда она постарела для подобных занятий, нашел ей работу в мелкой лавчонке. Мама не позволила ему заставить работать и меня, поэтому я доучилась при ней до восьмого класса. Потом она умерла. Оказалось, что у нее было больное сердце, но она ни разу не обращалась к врачу, а просто в один прекрасный день взяла и умерла. Прямо за прилавком. Два часа ушло на то, чтобы протрезвить отца, прежде чем сообщить ему эту весть. Сутки он горевал, по дороге с кладбища остановился спросить, не возьмут ли меня на ее место. Ему ответили, нет, я слишком молода, поэтому он подыскал мне другое занятие, еще лучше, по его мнению: место в баре на Бурбон-стрит. Мне было всего тринадцать, но, накрашенная, я казалась много старше и вполне сходила за семнадцатилетнюю.

Ты, наверное, знаешь обязанности девушки из бара. Она должна составлять компанию посетителям, пить только безалкогольные напитки, следить, чтобы посетители побольше пили и тратили все свои деньги. А если у клиента больше денег, чем он способен истратить, то нужно подсунуть ему снотворное, а потом другие служащие, предварительно очистив его карманы, выбросят его на улицу. Вот чем я должна была заниматься в тринадцать лет.

— Недурно, — только и нашелся что вымолвить я.

— О да, — усмехнулась она. — О да.

И вот здесь-то, сказала она, и вмешался мистер Робишо. Его дочь была подружкой Ады, потому он и принял в ней участие. Он дал ей работу, которую она должна была выполнять после школы и которая позволяла ей продолжать учебу и даже покупать виски для отца. Но когда отец узнал, что она сменила свою сравнительно выгодную службу в баре на место, которое при особом прилежании позволяло ей продолжать учебу в школе, он страшно рассердился. Он избил ее и, взяв за руку, повел обратно в бар. Бар этот в числе многих других принадлежал одному из самых известных в городе гангстеров — Рикко Медине. Тогда мистер Робишо, хрупкий, лысый, пожилой человек, совершил поступок, которого, по мнению его знакомых, от него никак нельзя было ожидать. Он пошел в бар и забрал Аду к себе в лавку. А ее отцу даже пригрозил, что заявит в полицию, если тот принудит ее вернуться в бар. Двое подручных Медины нанесли мистеру Робишо визит, но он отказался следовать их совету. Удивительно, что на этот раз дело обошлось без обычных в таких случаях репрессий: не били стекол, не портили товаров. Ада продолжала работать в лавке, покупала отцу более дешевое виски, чем ему бы хотелось, а во время выпускного акта именно ей выпала честь произносить прощальную речь.

После окончания школы она нашла место секретарши в обувной фирме. Проработав там год, она заняла такую же должность в рекламном агентстве. Это был для нее решительный шаг. Тихо и скромно она приобщилась к новому миру. Иногда ее приглашали развлечь клиентов, что она делала с достаточным тактом. Она быстро поняла, что это может ей дать, и разработала определенный план. Как следует все разузнав и тщательно присмотревшись, она пристроилась в Мобиле. А потом поступила в «Ньюкомб».

— Проникнуть туда нетрудно, — сказала она. — Нужны большие деньги да аттестат. Трудно там выдержать.

Все, казалось, устроилось идеально, почти идеально. В течение недели она посещала занятия в колледже, а субботу и воскресенье посвящала зарабатыванию денег. Узнать об этом никто не мог, потому что занималась она этим за пределами Нового Орлеана.

— Должна признаться, что такое решение я приняла после долгих сомнений и далось оно мне с трудом. Я хочу сказать, что мне нелегко было стать проституткой. Но потом выяснилось, что это совсем не так страшно. Сделанный мною шаг оказался разумным и практичным, я получила возможность учиться. О, я знаю все возражения. Можно зарабатывать по-другому, можно по вечерам работать официанткой, а днем ходить на занятия или работать днем, а учиться по вечерам, но тогда понадобится целых десять лет. Я даже не колебалась. Я сразу выбрала такой путь. Мне часто, чаще, чем следовало, бывает довольно тошно, но мое занятие себя оправдывает.

— А тебя никогда… не тревожила совесть? — спросил я.

— Нет.

— Зачем же ты мне рассказала?

— Иногда хочется с кем-нибудь поделиться, а я тебе верю.

— Своим доверием ты налагаешь на меня слишком большую ответственность, — заметил я. — Не уверен, хочется ли мне быть удостоенным.

— Ты уже удостоен, — улыбнулась она.

* * *

Вот так я и встретил ее, эту Минерву, возникшую из чела Всемогущества: сто долларов за ночь, семьдесят пять, если вам повезет. (А мне повезло еще и тем, думал я тогда, что теперь уже не приходится платить, хотя потом в течение долгого времени я придерживался совершенно противоположного мнения. В конце же, в самом конце я опять было принялся считать себя счастливчиком, хотя и терзали меня сомнения насчет сущности счастья.)

Тогда она еще не уяснила для себя точно, чего именно хочет добиться. Но не знала она лишь, в какой форме это должно проявиться. Суть же того, чего ей хотелось, она понимала с самого начала, хоть и не ведала, в каких словах выразить свое желание. И действительно, в каких? Называть его «успехом», «признанием», «славой»? Много позже она сказала: «Я хочу заставить мир признать, что я жила. Я хочу заставить его сказать: да, ты не напрасно прожила жизнь, и даже судьба была не властна тебе воспрепятствовать».

Она хотела добиться того, чего хотят и все другие, пока не умирают в первый раз, что существенно отличается от смерти в последний раз и происходит намного раньше. То, чего она хотела, было величие.

И никогда не отказывалась от этой цели. Она никогда не отступала, как это сделал я. Она не понимала, как можно умереть дважды. Она не умерла первой смертью, она умерла только последней.

Первые шаги на этом пути она сделала еще до нашего знакомства, до того, как мы стали близки и физически и духовно. Она выкарабкалась из убогости и нищеты Айриш-Чэннела. Когтями выцарапала себе превосходное образование. Познала эксплуатацию, предательство и презрение и — один-единственный раз — дружбу. Тем не менее всему этому не только не удалось заставить ее умереть неведомой окружающим первой смертью (которая начинается утратой воли и полным подчинением обстоятельствам), но и уничтожить или погасить сияние ее твердой, как металл, натуры или подорвать ее цепкость и решительность. Наоборот, с нее словно сняли обертку, сдули пыль, обнажив металл, и помогли принять боевую позицию.

Она была на верном пути и понимала это, хотя и не представляла, куда он ее заведет. Много позже я часто думал, не была ли она одарена от рождения умением предвидеть каждый поворот и каждый изгиб пути, либо интуицией распознать их по мере продвижения вперед, либо поворот оказывался правильным именно потому, что туда сворачивала она. Так я и не смог это определить.

Как только, лежа на пляже, я произнес слово «телестудия», она тотчас учуяла, что меня тоже можно использовать. Не знаю, каким образом. Не знаю, какой план она выработала, и вряд ли был у нее вообще какой-либо план. Сомневаюсь. Думаю, она инстинктивно ухватилась за подвернувшуюся ей возможность — так боксер, не задумываясь, наносит удар открывшемуся вдруг противнику.

По правде говоря, я сам предложил ей прийти к нам на студию, сам представил ее, сам старался изо всех сил, чтобы ее приняли.

И через неделю после окончания ею колледжа ее взяли, но не на определенную должность, а так, в помощь другим сотрудникам.

Я хотел пойти к ним на выпускной вечер, посмотреть, как она в мантии и шапочке пойдет по проходу к сцене, но она не позволила. После церемонии мы встретились в Карибском зале ресторана при отеле «Пончартрен».

— С этим покончено, — решительно сказала она, когда мы уселись, и я понял, что она имеет в виду. Она аккуратно сложила колледж Софи Ньюкомб и город Мобил в сундук и заперла их там навсегда.

— Жизнь начинается? — спросил я, мне показалось, с ласковой насмешкой.

— Жизнь начинается, — улыбнулась она уголком рта.

* * *

На следующей неделе она приступила к выполнению своих определенных, но многочисленных обязанностей. Она вынимала желтые листы бумаги из грохочущего телетайпа, бегала взад и вперед со сценариями, словом, делала все, что ей приказывали. Через несколько недель она уже приступила к подборке выпусков последних известий специально для Нового Орлеана, и, когда качество ее работы стало приемлемым, я порой пользовался подготовленными ею выпусками в моих утренних репортажах. На студии только один человек занимался подборкой текстов, и он был рад поделиться с ней своей работой. Затем в один прекрасный день по какой-то никому не ведомой причине он рассорился с Хармоном, директором студии, и ушел. Его место заняла Ада.

Разумеется, его ссора и уход были делом рук Ады, но я в то время об этом и не подозревал. В ее оправдание следует сказать, что она не вонзала ему нож между лопаток собственноручно. Она просто вручила ему этот нож, но лезвием вперед. Ему уже давно пора было уйти, и он нашел себе даже лучшую работу на другой стороне Канал-стрит.

Мы встречались довольно часто, сочетая дружбу с любовью. Более тесных отношений я и не искал. Я считал, что не способен влюбиться в нее или в другую женщину, а уж если и способен, то вовсе не хотел вновь пройти через боль, муки, горе. Избежать этого можно, только твердой рукой держась за Ничто и не позволяя ничему встрять между нами, ибо помнил, что стоит во что-нибудь поверить, как ты снова должен будешь пройти через это к умиранию.

Поэтому я воздвиг между собой и ею высокие стены, укрылся за ними, и если она и хотела чего-то иного, то ничем этого не проявляла.

Мы проводили вместе иногда вечера, иногда ночи, а порой, но довольно редко, субботы и воскресенья. В Новом Орлеане нетрудно отыскать уютные места для времяпрепровождения: поесть можно в хороших ресторанах; выпить — в тихих или шумных барах, расположенных почти рядом, но так отличающихся между собой; когда стемнеет, приятно фланировать по Бурбон-стрит, а то и поехать в заведения, расположенные на побережье. Развлечений было предостаточно, и мы пользовались ими вовсю.

Это ничего не значило, но…

Иногда она целовала меня, а потом, откинув голову, смотрела ласковым, благодарным взглядом, и лицо ее не имело ничего общего с дневной Адой.

— Ты очень добр ко мне, слишком добр, — дотрагиваясь до моей щеки почти застенчивым жестом, однажды сказала она. — Таким добрым быть нельзя.

Я почувствовал, как краснею, и ответил чуть ли не грубо:

— С чего это ты взяла? За что ты меня благодаришь?

— Я тебе тоже нравлюсь, правда?

— Конечно.

Она прошептала мне на ухо что-то неразборчивое и прислонилась щекой к моему лицу. Я неуклюже погладил ее по плечу. Пять лет назад мне было бы совсем нетрудно влюбиться в нее. Пять лет назад я просто не мог бы не влюбиться в нее. Пожалуй, я и сейчас по-своему любил ее. Ведь это бывает по-разному. Но пять лет назад это было бы по-другому.

Я, конечно, понимал, почему она испытывает ко мне какие-то чувства. Я был, по ее словам, вторым в ее жизни человеком, который делал ей добро, не требуя ничего взамен. Более того, я дал ей самой возможность быть великодушной, а этим она располагала впервые. Это была роскошь, которой она никогда не могла позволить себе прежде. Тот негодяй-циник, что, глядя на нее со стороны, сидел во мне, шептал: именно эта роскошь и вскружила ей голову.

Когда мы оставались вдвоем, ее лицо совершенно преображалось. С него словно спадала маска самодовольства и наигранной веселости, очертания губ смягчались, а взгляд становился застенчивым, благодарным и — порой мне казалось — зовущим.

Да, пять лет назад я бы не устоял. Пять лет назад.

Однажды она спросила:

— Ты ведь не способен на подлость, да?

— Не говори глупостей. Каждому из нас довелось, и не раз, совершать поступки, которых стыдишься.

— Но ты никогда не совершаешь их намеренно. Это было утверждение, не вопрос.

— Пожалуй, нет.

— И если ты узнавал о таких поступках, тебе становилось стыдно.

— Хочешь наградить меня медалью за порядочность?

— Нет, — тихо рассмеялась она. — Лучше я награжу тебя чем-нибудь другим.

А вскоре произошло еще одно событие.

Мы с Адой и Хармоном спустились в бар отеля, на двенадцатом этаже которого размещалась наша студия. Это был тихий, уютный бар, посещаемый клиентами двух совершенно несовместимых категорий: туристами, которые жили тут, в отеле, и служащими расположенных в нем учреждений. В три часа дня мы оказались единственными посетителями из нетуристов. Мы сидели в углу за столиком, и Хармон говорил Аде:

— Вы были восхитительны, дорогая, просто восхитительны, от начала до конца.

Она только что прошла первую неофициальную пробу, читала перед камерой рецензии на кинофильмы. Мы следили за ней по монитору.

— Благодарю вас, сэр, — чарующе улыбнулась Ада.

— Просто восхитительны, — продолжал ворковать Хармон. — Помяните мое слово, в один прекрасный день вы будете королевой новоорлеанского телевидения.

— Королевой?! — взволнованно воскликнула Ада.

Она старательно подыгрывала ему не столько словами, сколько выражением лица.

— Да, я это предсказываю. — Он поднял свой стакан. — Я уверен. Ваше мнение, Стив?

— Я тоже уверен, — ответил я. — Я тоже это предсказываю.

Ада бросила на меня взгляд, значение которого я не сумел разгадать в синей полутьме бара.

— Нужно только набраться терпения и подождать, — многозначительно сказал Хармон, — подождать, чтобы все шло как по маслу.

Я посмотрел на него, на его рыхлое лицо с тяжелой челюстью, на глаза, устремленные на нее из-за толстых стекол роговых очков, вслушивался в его вкрадчиво-льстивые речи, которые он, очевидно, считал средством овладеть Адой. Он хотел ее, готов был вступить в сделку, и ему нужно было, чтобы она это поняла. Меня затрясло от злости, и тут же я рассердился на самого себя за эту злость. Какое мне дело, если она и клюнет на его предложение?

Он оторвал от нее взгляд, подозвал официанта и сделал новый заказ. Он был доволен тем, понимал я, что ему удалось высказать свое предложение и его не отвергли. Этот негодяй и раньше делал подобные намеки. Но чего я-то так разобиделся?

Умышленно меняя тему разговора, он сказал:

— Слышали анекдот о черных кальсонах?

Я хотел было ответить: «Слышал еще сто лет назад», но промолчал, и он принялся рассказывать. Ада звонко расхохоталась над заключительной фразой: «Quel sentiment exquis!»[1] Он рассказал еще три анекдота, и она опять смеялась.

Затем, чуть нахмурившись, Хармон посмотрел на часы и сказал:

— Что же, пора домой, к ужину и жене. Счастливо оставаться. Вы и вправду были восхитительны, моя дорогая.

Я попрощался с ним, Ада тоже произнесла кокетливое «До свидания!», и мы смотрели, как он уверенно несет свое грузное туловище между столами к выходу.

Ада с минуту глядела на дверь, потом повернулась ко мне и сказала:

— Надо бы выжить этого сукина сына, чтобы ты получил его место.

— Еще бы! Только зачем на этом останавливаться? Давай уж заодно заставим и владельцев отказаться от их капиталов.

— Не смейся. Это можно сделать. Я имею в виду Хармона.

— А по-моему, нет.

— Как хочешь, о великодушный и справедливый!

Я выпил.

— А как бы ты это сделала?

— Интересно? Это уже лучше. Гораздо лучше. Ты начинаешь проявлять по крайней мере зачатки любопытства.

— Не хочется тебя разочаровывать, но меня интересует только техническая сторона дела. Честно говоря, не думаю, чтобы у тебя что-нибудь получилось.

— Мой дорогой бесхитростный и прямодушный мальчик! Ты и правда не знаешь?

— Нет.

— Это же до нелепости просто. Ты должен… — Она остановилась. — Нет, не буду совращать тебя. Пусть это сделает кто-нибудь другой, я же сохраню тебя таким, какой ты есть, в твоем вакууме. Меня тебе нечего бояться.

— Ты так добра ко мне!

— А разве нет?

Она подняла стакан. Я посмотрел на сидящих вокруг туристов. Прямо передо мной восседал тяжеловесный блондин, явно пытающийся в чем-то убедить маленькую хорошенькую женщину романского происхождения.

— Почему ты не хочешь мне объяснить? — спросил я.

— А ты сам не знаешь?

— Нет.

— Может, я не хочу, чтобы ты знал, на что я в определенном направлении способна. А может, боюсь, что ты во мне разочаруешься.

Я пристально разглядывал свой стакан.

— Мне это, понимаешь ли, не безразлично. Вот в чем истинная беда-то.

Я был рад, что темно и ей не видно, как я покраснел.

— Это лицо! — сказала она. — Что-то невероятное! Семьдесят ему или семнадцать? Кстати, сколько тебе лет?

— Тридцать девять. Через семь месяцев сорок. — Я говорил правду.

— Сорок! Боже мой! Как же им удалось снова призвать тебя в армию?

— Я тоже думал, что про меня забыли. Оказалось, нет.

— Значит, не забыли. А где это случилось?

— Ты о чем? О ноге? Меня ранило во время игры в покер. Мне влепили в разгар игры, за которую мы сели в месте, что считалось непростреливающимся. У меня было четыре туза, ничего лишнего, а на одеяле лежало шесть тысяч долларов. Там меня и ранило.

Там я приобрел еще кое-что, подумал я, но к чему было рассказывать об этом ей? Там вместе с осколком от 90-миллиметрового снаряда пришло ко мне Ничто. Многие годы канули в Лету, прежде чем я усвоил его значение, но усвоить пришлось, можете не сомневаться.

Я и понятия не имел об этом пятнадцать или даже десять лет назад.

Тогда, а было это давным-давно, я тоже искал величия и считал себя человеком незаурядным. Я полагал, что судьба ко мне благосклонна, что я ее баловень. Так, наверное, думают все, а когда взрослеешь, то начинаешь понимать, что судьба вовсе не благосклонна к тебе, что ты не числишься в ее любимцах и нет для тебя серебряного блюдечка, что ты просто одна из бесчисленных пылинок во вселенной. А когда наконец поймешь это, ты уже взрослый, когда поймешь, ты умрешь в первый раз.

До второй мировой войны я был преподавателем (просто преподавателем, а не профессором) кафедры драматического искусства в университете штата Луизиана. Я считал, что мне суждено пойти таким путем, что года через два я стану заметной фигурой в театральном мире — нечто вроде драматурга-режиссера-актера-продюсера — и что ко мне придет слава. Я не задумывался над тем, как это произойдет. Просто придет. Об этом должна позаботиться судьба, я же ее баловень, она и несет меня к намеченной цели.

В то время я был помолвлен с девушкой по имени Лора. Она училась у меня на курсе технике современного драматического искусства и по окончании университета ради меня осталась работать на радио в Батон-Руже. (Когда я познакомился с Адой, мне пришло в голову, что внешне они одного типа.) Мы были помолвлены более года, когда внезапно, без всякой ссоры она разорвала помолвку. «Ты требуешь слишком многого, — сказала она. — И не только от меня, но и от всего мира. Я для этого не подхожу». Этот разрыв причинил мне боль, страшную боль, потому что, мне казалось, я любил ее. Но я принял его как должное. А потом я ушел воевать и после войны стал работать на телевидении. Это было совсем новое и обширное поле деятельности, и, получив, правда не очень завидное, приглашение на студию в Нью-Йорке, уверился, что судьба снова ко мне благосклонна, не вернулся домой и стал ждать, когда же она окончательно расщедрится. Но это было медленное движение, чертовски медленное, я не режиссировал, не писал пьес, не играл в них, а просто занимался тем, что готовил репортажи из местных новостей и читал их по телевидению. Я старался вложить в свои передачи все, на что был способен, но оказалось, что этого не требуется. «Стив, мальчик мой, возьми-ка тоном пониже, — уговаривал меня босс. — Помни аудиторию». Я заявил, что буду делать по-своему, поэтому вскоре меня уволили.

Я устроился на другую студию, поменьше, где мне сразу дали понять, что я буду только сочинять текст последних известий, вести небольшие передачи, а порой и подметать пол, и вот в тридцать два года я стал понимать, что судьба вовсе не благосклонна ко мне и не собирается ради меня лезть из кожи вон.

Началась война с Кореей, и снова меня призвали в армию, хотя я и не числился даже в резерве, и я более, чем всегда, почувствовал, что никто обо мне и не заботится. Потом меня ранило случайно осколком, и я, потеряв верные шесть тысяч долларов, которые мог бы выиграть, имея на руках четырех тузов и ничего лишнего, еще раз убедился, что судьба ко мне скорее зла, чем равнодушна.

Она зла, решил я, потому что я не примирился со своим положением пылинки во вселенной. Я не втянул голову в плечи, а, гордо задрав ее, сунулся на линию огня и был ранен. Примирись я с фактом, что я полное ничтожество в ничтожном мире, меня бы не задело. Чтобы вас не задело, надо втянуть голову в плечи и признать, что и вы и окружающий мир — ничто. Это единственный путь, чтобы выжить. Так я и сделал.

А когда примирился, то почувствовал себя превосходно. Я был опьянен ощущением того, что мне ни до чего нет дела, а потому и не в чем себя винить. Я превратился в жертву, но только потому, что захотел ею стать, а положение пылинки во вселенной перестало меня беспокоить, ибо мир снова стал представляться благосклонным. Я понял, что главное в жизни — это Ничто. Я наслаждался своей причастностью к этому Ничто в ничтожном мире, и было мне в ту пору тридцать пять лет.

Мне было тридцать пять лет, когда я вернулся в Луизиану на только что созданную новоорлеанскую студию, которая жаждала за небольшие деньги воспользоваться услугами опытных работников с талантом. Я вернулся и погрузился в свое Ничто. Я купался в нем, я упивался им, я знал, что только оно имеет значение. И радовался этому.

— А что было потом? — спросила Ада.

— Потом? Ничего. Вернулся в Новый Орлеан и живу здесь.

— Да, живешь. — Она подняла стакан, но, подумав, поставила его на стол. — Черт бы тебя побрал, — добавила она, — ведь я тебя люблю.

Что прикажете делать? Я ни о чем у нее не спрашивал. Мне это было не нужно. Я даже немного рассердился за то, что равновесие нарушилось. И в то же время это признание мне льстило. Даже когда ты не нуждаешься в подобном признании, все равно приятно его услышать, оно утешает, это бальзам и болеутоляющее средство. Однако если сам не спрашиваешь, значит, не несешь никакой ответственности. Получаешь, а в ответ ничего не даешь. Я одновременно испытывал и неприязнь, и вину, и чувство радости.

Ее признание, конечно, изменило положение вещей. Состояние полного — как считал я — отсутствия эмоций исчезло, на смену ему пришла новая противоречивая по своей сущности ситуация: мы были любовниками, но не влюбленными. Мы были, как и прежде, вместе, но отношения наши изменились, потому что между нами стояло ее признание.

Больше она этих слов не повторяла. Я высказалась, говорил ее вид, а ты волен поступать, как тебе вздумается.

Я испытывал желание, искушение сдаться. Но хорошо понимал, что меня ждет, а потому сопротивлялся изо всех сил. Она же молчала, не пытаясь настаивать, и ее предложение мало-помалу обретало инерцию айсберга. Мне приходилось сопротивляться все больше и больше. Однако наши отношения внешне остались прежними, и однажды в конце недели мы очутились на одном из островов возле побережья Луизианы.

Добрались мы туда на пароме. Паром ходил дважды в день; мы сели на него под вечер, и я чуть не свернул себе шею, разглядывая рулевую рубку и неглупую и вместе с тем непроницаемую физиономию паромщика. Звякнули сходни, и я, съехав с парома, двинулся в сторону отеля. Отель стоял на порядочном расстоянии от воды, и из одного окна нашего углового номера просматривался весь остров. Он лежал низко и был почти голым, если не считать бородатых с толстыми стволами пальм, которые в ряд стояли у кромки воды и круто склонялись под порывами морского ветра в сторону отеля. Сезон уже кончился, и отель был почти пуст. В тот вечер в ресторане — функционировала лишь часть его, — кроме нас, сидели еще две пары. В вестибюле тоже было мрачно и пусто. Мы с Адой поднялись к себе в номер и провели время за игрой в карты.

На следующее утро я проснулся раньше Ады и, стараясь ступать бесшумно, подошел к окну. Оно было приоткрыто, и морской ветер пробрался сквозь куртку пижамы, мне стало холодно. Внизу по коричневому пляжу катились, растекаясь в белую пену, серые волны, и я слушал их шум, степенный и размеренный, как удары сердца великана.

Внезапно я почувствовал теплое прикосновение к плечу. Рядом со мной стояла Ада, уже умытая и причесанная.

— Посмотри, — сказала она. — Что может сравниться со стихией? Она так величественна, что никакие убийства или самоубийства, самые низкие или самые благородные, какое бы обличье они ни принимали, не могут замутить ее воды, загрязнить ее.

— Никто из твоих знакомых никогда не решится на самоубийство, детка.

— Конечно. Ни они, ни тем более я.

Я смотрел на нее и еще раз подумал, что отказаться от нее совсем нетрудно. Но я продолжал игру.

Мы оделись и спустились к завтраку.

* * *

В ресторане, кроме нас, никого не было. Отсутствовали даже официанты, и обслуживала сама хозяйка. Это была высокая, полная, черноволосая женщина с обветренным до красноты, тронутым временем лицом, которой с успехом можно было дать и сорок пять лет и шестьдесят. Когда-то у нее была отличная фигура. И сейчас она двигалась вызывающе, с какой-то угрозой: попробуй скажи, что она уже не та. В памяти что-то мелькнуло. Она мне кого-то напомнила, но кого, на память не приходило.

На пустынных пляжах, колотясь о деревянные стены старого отеля и сотрясая стекла затворенных окон, бушевал ветер.

— Будет шторм? — спросила Ада.

— Наверное. Ветер куда сильнее, чем утром. Прислушайся.

Звенели стекла, и я слышал глухой рев прибоя на песчаном пляже.

После завтрака Ада сказала:

— Может, пойдем погулять?

— Подожди, сначала я расплачусь за завтрак.

Я позвал хозяйку. Она подошла и объяснила:

— Нет, платить не нужно. Стоимость завтрака войдет в общий счет. Заплатите, когда будете уезжать.

Она улыбнулась и ушла.

Мы вышли из зала, и тут я вспомнил: хозяйка отеля была похожа на ту, из Мобила. У этой был только более благородный вид. А может, они мне только показались похожими, эти две стареющие женщины.

Вслед за Адой я вышел в серый сумрак дня. Дул холодный ветер, затянутое облаками, тусклое небо нависало над головой, а гребни свинцовых волн были покрыты белой пеной. Порывы ветра клонили пальмы чуть ли не до бурого песка, остроконечные темно-зеленые листья трепетали на мрачном фоне надвигающейся бури.

— Пойдем к морю.

Она взяла меня за руку. Мы пошли мимо пальм к узкой полосе коричневого песка, на который набегали серо-белые волны.

— Постоим минутку, — сказала Ада.

— Тебе не холодно?

— Ничего.

Мы стояли рядом. Пока она следила, как, вздымаясь, набегали и с грохотом обрушивались на песок горбатые волны, я любовался четкими линиями ее покрытого загаром лица, золотом растрепанных ветром волос и решительным взглядом темно-серых глаз.

— Здесь, возле этой воды, я почти понимаю, что я такое, — не оборачиваясь, сказала она.

— Что же именно?

— Почти, сказала я. Не совсем. Но тебе, пожалуй, лучше оставаться в неведении. Тебе, наверное, не следует до конца понимать, чего я хочу. Могу только сказать, что глубоко внутри, куда ты никогда, никогда не сможешь проникнуть, живет та же стихия, которая в любую минуту способна сорваться с цепи.

Я ничего не сказал, но ощутил сильный порыв холодного ветра и порыв ее любви, которая тоже была холодной, потому что я ее боялся.

Наконец она обернулась.

— А кто ты, Стив? Чего ты хочешь?

— Чего я хочу? Ничего.

Я боялся и одновременно хотел ее любви. Она была так близко. Мне нужно было лишь перестать сопротивляться.

— И никогда не хотел?

— О нет, когда-то я хотел очень многого. Но это было давным-давно.

— Чего? Скажи мне.

— Все очень просто. Хотел стать великим. Не великим полководцем, не великим государственным деятелем или еще кем-нибудь. А просто великим. Обладать величием, держать его в руках, как держат драгоценный камень или бутылку. Мне было безразлично, в каком виде я его обрету, лишь бы владеть им.

Впервые я признался в этом во всеуслышание.

— И ты что, не знал, как этого добиться?

— Я только думал, что знал, — засмеялся я, и она сжала мой локоть. Я могу вот-вот сдаться, подумал я и заговорил быстро-быстро: — Я считал, что обрету величие в театре. Знаешь, — добавил я, смеясь, — по правде говоря, я немало потрудился на этом поприще, но по-настоящему не предпринял никаких шагов. Я так никогда и не сделал ни единого хода, а делать ходы нужно даже тогда, когда ты еще не решил окончательно, какой вариант будешь разыгрывать. Если хочешь преуспеть, нельзя бояться неудач.

— А что ты намерен предпринять сейчас?

— Ничего. Все позади. Повторяю, ничего. Абстрактное Ничего с заглавной буквы. Поэтому я и стал телерепортером.

— Разве это так уж плохо?

— Совсем не плохо. Это как раз то, что мне сейчас требуется.

Теперь я был уверен, что не сдамся, не приму ее предложения. Вполне возможно, оно мне не под силу. Мое сопротивление оказалось успешным. Я торжествовал и в то же время испытывал чувство утраты.

— Бедный Стив!

— Нечего меня жалеть, — рассердился я. Ей явно было жаль меня.

— И тебе этого достаточно?

— А кто я такой, чтобы претендовать на большее? — Я хотел было сказать, что давно уже наполовину мертв, но вовремя остановился. — И кстати, чего хочешь ты? Ты считаешь, что должна получить сполна? Да?

— Не знаю. — Теперь она не смотрела на меня. — Но я постараюсь получить. И скрывать этого не собираюсь.

— И куда же заведут тебя твои попытки, как ты думаешь? — Наверное, я был жесток. Но это получилось помимо моей воли.

— Я хочу заставить мир признать, что я существую. Я хочу заставить его сказать: «Да, ты есть, и никакие удары судьбы не могли этому помешать. И если я причинил тебе что-либо дурное, то и ты отплатила мне». Я хочу сделать так, чтобы мир не мог не признать, что я существовала.

— И это все? — засмеялся я.

— Ни в коем случае. Я отплачу каждому негодяю, который когда-нибудь обидел меня или осудил. Они еще узнают, кто я и на что способна. Я раздавлю их, как вот эту медузу.

И она втерла медузу в песок.

Зашелестели на ветру листья деревьев, и на наши лица упали первые капли дождя. Ветер принес с собой дождь и запахи моря.

— Сейчас хлынет ливень, — заметил я. — Пойдем обратно.

Но ее пальцы только сильней сжали мой локоть.

— Подожди.

Капли дождя были холодными, они прыгали по лицу Ады. Где-то далеко пророкотал гром. На испещренной пунктиром линии горизонта, где смыкались темное море и небо, вспыхнул зигзаг молнии, осветившей мир на мгновенье желтым светом. Стеной полил дождь.

— Мы промокнем. — Я дрожал в одной рубашке, прилипшей холодным пластырем к телу.

Она прижалась ко мне.

— Я тебя согрею.

Я почувствовал прикосновение ее стройной спины и ощутил под руками округлость упругой груди. Блузка у нее была мокрой, и от нее тоже веяло холодом. Потом в моих объятьях она начала согреваться, наши тела соприкасались, и я почувствовал тепло.

Влажные, уже не золотые, а потемневшие от воды и разметавшиеся по ветру волосы лезли мне в лицо.

— Стив, — позвала она.

— Да? — прошептал я ей на ухо.

— Люби меня, Стив. Пожалуйста, люби меня.

Я молчал.

— Будешь любить меня, Стив?

Ее мокрая гладкая щека коснулась моей щеки.

Я опять промолчал.

— Ты не ответил, — прошептала она.

— А что я должен ответить?

— Ты хочешь сказать, что не любишь меня?

— Вовсе нет. Ничего подобного.

— А как же тогда тебя понимать? Ты хочешь сказать, что я нравлюсь тебе, как может нравиться любая проститутка? Только так и не больше? Это ты хочешь сказать?

Меня вдруг охватило чувство… вины.

— Нет, — принялся я убеждать ее, а может — себя. — Я люблю тебя так, как могу любить женщину. На большее я не способен, слишком поздно. Ты это прекрасно знаешь.

— И ты в это веришь? Или ты знаешь, что это ложь?

— Это правда.

— Нет! — не сказала, а крикнула она. — Ты просто убедил себя в этом. И я ничего не могу поделать. — Она прильнула ко мне, на мгновенье я вдруг ощутил вес ее холодного и неподвижного тела. — Ничего, — повторила она и, оттолкнув меня, резким движением высвободилась из моих объятий. Я было протянул к ней руки, но тут же опустил их.

— Пойдем, — сказала она. — Вернемся в отель.

Всю ночь гудел ветер и стучал в окна дождь. Лежа в большой старинной кровати, я смотрел на наглухо прикрытые двойными рамами окна и прислушивался к шуму ветра и дождя и к дыханию Ады, которая, я был уверен, не спала. Перед рассветом ветер стих, перестал и дождь. Утро было серым, но спокойным. Мы уехали рано, чтобы поспеть на первый паром. У конторки мы с Адой стояли порознь. Хмурая хозяйка молча подала мне счет, и так же молча я оплатил его. Беря сдачу, я заглянул ей в лицо, и мне показалось, что она улыбается.

* * *

Все было кончено.

Больше не было ничего. Ни ссор, ни объяснений, ни сцен. В отношениях людей часто наступает такой момент, когда надо на что-то решаться. Вот и в наших отношениях наступила кульминация. Я не хотел считать, что это конец, и еще раза два попытался с ней встретиться, но она держалась отчужденно, и в конце концов я смирился. После этого мы продолжали видеться на студии, криво улыбались, разговаривали ровным тоном бывших любовников — он звучит как эхо отжившего.

Впоследствии, оглядываясь назад, я порой думал, что это я толкнул ее на избранный ею путь, что, если бы я тогда вел себя по-другому, все, быть может, и сложилось бы совсем иначе. Но, поразмыслив, понимал, что обманываюсь. Возникновение Ады Даллас было неминуемым. Веди я себя по-другому, она просто возникла бы по-другому.

Она продолжала готовить выпуски местных теленовостей и делала это вполне успешно. Она очень подружилась с Хармоном, появлялась в окружении газетных репортеров и богатых рекламодателей, и сделанная ею временная уступка расчета эмоциям, казалось, наглухо умерла. Она опять стала той Адой, которая ценила людей только по тому, насколько они могли оказаться ей полезны. Если нет, идите к черту.

В течение нескольких месяцев она готовила тексты для телерепортажей, а потом сделала очередной ход. Совершенно неожиданно комментатор передачи показа мод получила дополнительные две недели отпуска к двум положенным — за особые заслуги, сказали ей. Она была искренне обрадована, но вовсе не удивлена этим необычным проявлением справедливости и, пофыркивая от удовольствия, отправилась на месяц на Бермуды. Когда она вернулась, меднолицая, в веснушках и самоуверенная, оказалось, что она уже не комментатор показа мод. Ее место заняла Ада. Экс-комментатору, неэлегантной и немолодой женщине, нечего делать на экране. Хармон подыскал ей другое место с большим жалованьем, и она не стала с ним спорить. Спустя какое-то время, разумеется.

Но в день своего возвращения она влетела на студию как эльф и, бросив нам снисходительный взгляд, направилась доложить боссу о приезде, а вышла из его кабинета, едва передвигая ноги, прижимая к глазам платок и издавая носом весьма неприятные звуки. Часа через два Ада и Хармон, обменявшись многозначительными взглядами, улыбаясь, ушли вместе, и я испытал удар, поняв, что она уже давно спит с ним.

Я хладнокровно ненавидел их обоих. Глупо, разумеется, ибо мне было совершенно безразлично, что она делает, поэтому я постарался изгнать ненависть и от души посмеяться над ними. Только посмеяться.

Теперь я уже был не активным участником жизни Ады, а только зрителем. Тем не менее у меня оставалось место в партере, и я смотрел спектакль с большим любопытством, чем мне бы хотелось.

Однажды я без предупреждения и без повода вошел к ней в комнату, надеясь… Я сам не знаю, на что я надеялся.

— Привет! — поздоровался я.

— Здравствуй, Стив, — ответила она с явной отчужденностью.

— Сходим в бар?

— Большое спасибо, но я очень занята.

В эту минуту в дверях появилась голова Хармона; она ласково улыбнулась ему и, сказав: «А я уж и перестала тебя ждать», покачивая бедрами, направилась к нему. Именно это укололо меня. Я не был полностью уверен в том, что у них близкие отношения, и такая неуверенность причиняла мне острую боль.

Она быстро продвигалась вперед; ее передачи сразу стали популярными. Сначала показ мод проводился раз в неделю, потом два раза и наконец пять раз в неделю по пятнадцать минут. При прежнем комментаторе эта передача не приносила прибыль, а на Аде студия неплохо зарабатывала. Хармон оказался прав, хотя, быть может, тогда, в баре, он просто старался ей льстить. Она действительно стала королевой городского телевидения, что было примерно равнозначно чемпиону в среднем весе на своей улице. Тем не менее она обрела популярность.

Вскоре в ее передачах стали участвовать местные знаменитости, и однажды таким гостем на студии оказался Томми Даллас, поющий шериф.

Впоследствии я часто раздумывал над тем, на сколько ходов она была способна заглянуть вперед, когда пригласила его, насколько была прозорлива в отношении собственного будущего. Мне так и не удалось этого узнать.

В тот день сквозь стеклянную перегородку, отделявшую мой кабинет от приемной, я увидел, как в дверь входят, сохраняя определенный порядок: высокий, красивый седой мужчина в сером костюме, рослый, похожий на тяжеловеса молодой человек в зеленой с причудливой отделкой ковбойке и сером стетсоне, лицо у него было открытым и в то же время каким-то стертым; и четыре молодых ковбоя в таких же рубашках и шляпах, с музыкальными инструментами в руках.

Это были Сильвестр Марин, Томми Даллас и его квартет. Мне полагалось их встретить и отвести к Аде.

Поскольку я участвовал в выпуске теленовостей, мне, разумеется, было известно о них все, что могло быть известно. Сильвестр Марин, бывший сенатор штата от сент-питерского округа, играл немаловажную роль в политической жизни Луизианы, а Томми Даллас был его ставленником на должность губернатора.

Я вышел им навстречу.

— Доброе утро, сенатор, — сказал я. — Доброе утро, шериф.

— Здравствуйте… — Сенатор сделал секундную паузу, и я почувствовал, как завертелись колесики его памяти: — Стив! Как поживаете?

Он широко улыбнулся, но я сразу почувствовал, каким ледяным холодом от него веет. Почувствовал я и как меня внутри словно обожгло — такое ощущение испытываешь от стаканчика неразбавленного виски, — я даже не сразу понял, что это. Это был страх. Я слышал, что Сильвестр Марин умеет внушать страх и знает, как им пользоваться, и теперь он испробовал свое умение на мне. Мне стало стыдно, поэтому, когда пришлось в этот день разговаривать с ним, я старался, чтобы мои ответы звучали отрывисто и коротко.

— Неплохо, — отозвался я и пожал руку Томми Далласу. — Как самочувствие будущего губернатора?

Томми улыбнулся, что-то добродушно и неразборчиво промычав. Я знал многих деятелей от политики, способных произносить целые фразы, в которых не было ни капли смысла. Знал и таких, кто умел произносить слова, не складывая из них предложений. Но Томми Даллас был первым на моем жизненном пути, кто умел произносить звуки, не составляя из них слов.

Не талант, а прелесть! И не только потому, что нельзя было неправильно его понять. Нельзя было и правильно понять. В итоге: ничего.

Свою нечленораздельную речь Томми завершил тремя совершенно отчетливыми словами:

— Как жизнь, Стив?

Таков был поющий шериф сент-питерского округа, признанный идол публики, чиновник полиции, который, наверное, без чужой помощи не задержал бы и бродячей собаки, и будущий — можно было биться об заклад — губернатор штата Луизиана.

— Мисс Мэлоун сейчас придет, — сказал я сенатору, стараясь говорить отрывисто, но не совсем уж невежливо. — Прошу, джентльмены, садиться и чувствовать себя как дома.

В знак согласия Сильвестр наклонил голову, наверно, миллиметра на два. Профессиональная учтивость исчезла, не потому что я раздражал его, а потому, что с обменом любезностями было покончено. Лицо его было суровым, но не лишенным привлекательности, а небольшие морщинки сосредоточились только в уголках холодных глаз. Пока я говорил, он стоял совершенно неподвижно, затем кивнул, и его глубоко сидящие черные глаза — под глазами у него были отечные мешки — уставились на меня. Я взглянул в их черноту, и снова меня охватил страх. Что-то в нем напоминало мне Аду. Я подумал и понял: он тоже видел. Я заставил себя ответить взглядом на его взгляд, и он улыбнулся с иронической вежливостью.

В комнату вошла Ада.

— Добрый день, сенатор, — сказала она. — Добрый день, шериф. Как хорошо, что вы приехали!

Сенатор с той же насмешливо-элегантной почтительностью наклонил голову.

— Как хорошо, что вы нас пригласили!

— Нам и вправду очень приятно, дорогуша, — отозвался Томми.

С женщинами он умеет разговаривать достаточно членораздельно, подумал я.

— Очень рада, — тепло повторила она, обращаясь к Томми, и мне, хоть и не хотелось себе в этом признаваться, стало неприятно. Ее лицо сияло, в улыбке проглядывалось благоговение. Все шло как по маслу.

— Я столько раз вас слышала, шериф!

— Благодарю, мэм. — Томми оценил ситуацию и, по-видимому, наслаждался ею. — Большое вам спасибо.

— Нам не часто удается заполучить на нашу программу губернатора. Однако лиха беда начало, как говорится.

— Не стоит верить всему, что слышишь, дорогуша. Я еще не губернатор.

— Чистая формальность, — ослепительно улыбнулась Ада и переменила тему разговора: — Так что мы делаем в передаче? Репетировать не будем, а выступление строим следующим образом: я вас представлю, вы споете, затем я задам несколько вполне невинных вопросов. Потом вы снова споете. Вот и все. Согласны?

— Ты как полагаешь, Сильвестр? — спросил Томми.

На его привлекательной, чувственной, не слишком смышленой физиономии отразилось усиленное старание понять услышанное. По-видимому, это ему не удалось, потому что взгляд его заметался, как у тонущего, который тщетно надеется, что кто-нибудь бросит ему спасательный круг. Меня охватило чувство симпатии к нему, мне стало жаль его, хотелось сказать: «Давай, парень, выплывай сам. Спасательного круга нет и не будет».

Но я ничего не сказал и только услышал, как Сильвестр Марин спросил у Ады:

— А что за вопросы?

Она перечислила. Сильвестр кивнул и сказал, что все в порядке. Томми тоже кивнул и сказал, что все отлично.

Позже в студии, когда красная секундная стрелка подошла к цифре «60», оператор двинул камеру вперед для крупного плана, четверка музыкантов заиграла, а Томми Даллас запел. Он пел свою песню «Ты и я», обращаясь к Аде и завывая по-волчьи. Она сидела выпрямившись — лицо ее выражало восхищение — и не сводила с Томми глаз, лишь время от времени бросая мимолетный взгляд на Сильвестра, причем выражение ее лица чуть менялось.

Сильвестр сидел рядом со мной за стеклянной перегородкой, не выпуская из угла рта сигары, а глаза его рыскали поочередно от Ады к Томми и обратно. Тщетно я пытался разгадать его мысли.

Томми закончил свою песню, и Ада принялась задавать ему вопросы: как мог такой певец, как вы, шериф, пренебречь своим даром и отдать себя на служение обществу, как вам нравится, шериф, быть шерифом, каким образом, шериф, вы стали певцом. Затем Томми обратился к «народу», потом снова пел, и на экране появилась реклама — упитанный кролик, превозносящий до небес продукцию своего патрона.

Сильвестр, а за ним и я встали и вошли в студию.

— Все прошло изумительно, — говорила Ада, пожимая руку Томми. — Изумительно.

— Спасибо, дорогуша, — ответил Томми и, казалось, хотел еще что-то сказать, но, увидев Сильвестра, тотчас умолк.

Сильвестр внимательно — а может, оценивающе — посмотрел на Аду.

— Надеюсь, мы снова увидимся с вами, мисс Мэлоун?

— Я тоже надеюсь, сенатор.

— Значит, договорились. — Его глаза смотрели лишь оценивающе, вожделения они не выражали. — Пойдем, Томми, — повернувшись, сказал он.

И будущий губернатор Луизианы, словно на невидимом поводке, покорно последовал за одетым в отличного покроя костюм человеком с седой шевелюрой, а за ним тяжело зашагали четверо молодцов в зеленых ковбойках и серых шляпах.

Но Томми, должно быть, все-таки ухитрился кое-что сказать Аде и почти с того дня стал настойчиво за ней ухаживать.

Вот так просто это началось, и кому было тогда догадаться, что на доске сделан очередной ход! Собственно говоря, ход этот сделала сама Ада, ибо ясно, что она с совершенно определенной целью пригласила в студию Томми Далласа. Я не хочу сказать, что у нее уже был готов тщательно разработанный план и предусмотрены все дальнейшие события. Она просто знала, какой вариант ей предстоит разыграть, и неуклонно следовала ему, но в то же время чутко реагировала на любое изменение позиции. Не размениваясь, она вела атаку только в одном направлении. Но когда я гляжу в прошлое, это приглашение Томми Далласа, как и любой другой сделанный ею ход, представляется мне точкой на вычерченной в пространстве и времени кривой, похожей на траекторию снаряда. Такой циклической параболой баллистических диаграмм мне видится ее жизнь. Возможно, жизнь любого человека вычерчивается в кривую. Меня же волнует жизнь Ады, потому что только она дорога моему сердцу.

Итак, я следил — с болью, но пристально, — как Ада шла в наступление на Томми Далласа. Я видел, как она, одетая с большей тщательностью, чем всегда, менее неприступная, чем всегда (Томми не отличался душевной тонкостью), торопилась в дамскую комнату подкраситься, затем мчалась к лифту и бежала — я был уверен — на свидание с Томми. Однажды, чувствуя себя полнейшим ничтожеством, я последовал за ней и, прячась за дверью коктейль-бара, увидел их там. Даллас сидел, опираясь локтями на стол, и на его сытой, но привлекательной, хотя, быть может, и хитроватой физиономии ясно было написано желание. А напротив расположилась Ада с восторженной и выжидающей улыбкой на лице. Я быстро отошел от двери: у меня засосало под ложечкой.

Как-то я встретил их на Ройял-стрит: Даллас о чем-то рассказывал и сам же с удовольствием хохотал над своими словами, а Ада понимающе вторила ему. Она бросила на меня лишь мимолетный взгляд, сказав словно по обязанности «Привет, Стив!», и перевела взор обратно на Далласа.

Вскоре в газетах появились их фотографии: на бегах, на собраниях в его округе, на его концертах. Он еще два раза выступил по телевидению. На них обратили внимание репортеры, и в газетах высказывались предположения о том, скоро ли зазвонят колокола на свадьбе королевы телевидения и будущего губернатора?

Прочитав один из таких прогнозов, я тотчас же сообразил, что именно эту цель она и преследует. (Все понимали это давным-давно. Я же просто не знал, потому что не хотел знать.) Она хотела быть женой губернатора Луизианы. А Томми почти наверняка будет губернатором. Знакомясь с ним, она, конечно, рассчитывала со временем стать первой леди штата.

Что же, это вполне осуществимо. Год назад она была проституткой, а через год будет женой губернатора. Как предположение, это казалось невероятным. А как возможный факт — пугающе реальным.

Почему пугающе? Я поспешил оставить этот вопрос без ответа.

Возможность у нее была. Но не вполне реальная по двум причинам.

Первая причина: Томми любил женщин. И это было не просто увлечение, это было призвание. Его должность обеспечивала ему деньги и свободу действий для этого занятия. Он встречался с десятками девиц, но ни одна из них не сумела его заарканить. Порой им удавалось кое-что у него выудить, потому что, хоть срок их годности истекал довольно быстро, в политике молчание считается исключительно дорогим товаром. Но если верить слухам, а я думаю, верить им можно, Томми еще ни разу по-настоящему не был под угрозой утраты собственной свободы.

Ада, конечно, ошибки не допустит. В этом я не сомневался. Она не позволит ему того, чего он так усиленно добивается, но уж наверняка постарается, чтобы Томми это понял. Надеясь, что, поняв, он не постоит ни за чем. Но женится ли он?

Вторая причина: Сильвестр Марин.

Он не разрешит Томми ни единого шага политической значимости, который лично им не будет полностью одобрен. А женитьба — это политически важное мероприятие. Одобряет ли Сильвестр желание Ады стать миссис Даллас? На его вкус, я уверен, она слишком независима. Кроме того, красивая жена, с точки зрения политики, величина опасная. Порой это качество может повредить мужу. Оно вполне понятно вызывает у избирательниц чувство ревности.

И наконец, через некоторое время Сильвестр разузнает о ней все, что можно, и в один прекрасный день ему станет известно про Мобил. Если, конечно, до сих пор неизвестно.

Разумеется, ни на какой риск он не пойдет. Томми — его козырь, и этим козырем он собирается завоевать наконец штат Луизиана.

Сильвестр уже давно подбирался к завоеванию штата. Десять лет назад он овладел сент-питерским округом, правил им, как средневековый феодал, и, сидя в нем, как в крепости, год за год осторожно расширял свои владения. Теперь он уже почти полностью контролировал жизнь и деятельность еще трех соседних округов и был самым богатым человеком в Луизиане. Источником накопления его капиталов — никто не знал точно, сколько у него миллионов, — послужили те благоприятные возможности, которыми общественная деятельность награждает самых прилежных. Сильвестр так усердно изучал право в Луизианском университете, что сразу же после окончания был допущен к адвокатской практике и начал накапливать политический капитал. С дальновидным простодушием, присущим всем великим людям, он двинулся прямо к власти, подвизаясь на первых порах на грязных подмостках скромного округа. В двадцать пять он был членом совета торговой палаты, заставив ее заключить с фиктивными компаниями — за ними в действительности стоял он сам — долгосрочные договоры на аренду земли, в которой «случайно» оказалась нефть. Затем, став членом еще нескольких общественных организаций и осуществив в течение десяти лет ряд удачных операций в масштабах округа, заставил выбрать себя в геологический совет штаба. Занимая это положение, он имел возможность осуществлять контроль над заявками на нефтяные концессии, а так как самые богатые нефтью земли чаще всего доставались некоей «Биг дил дивелопмент компани», то вскоре Сильвестр оказался миллионером.

И тут он сумел завершить то, с чего так хорошо начал: овладел полным контролем над сент-питерским округом. Поскольку деньги у него были, то это оказалось не столь уж сложным делом для такого дальновидного и изобретательного человека.

Он не пожалел денег, чтобы посадить своих людей на место шерифа, затем прокурора, потом в исполнительный комитет демократической партии и в избирательную комиссию. Его же люди проводили выборы, собирали бюллетени и подсчитывали голоса. Этим он забил последний гвоздь. Округ был в его власти.

И тогда он разрешил открыть в округе игорные заведения. Он согласился с существованием мафии, но лишь с одним четко выраженным условием: без права на монополию. Любой, у кого были деньги, мог финансировать существование игорного дома, мог его открыть, правда, по предварительной договоренности с организацией Сильвестра. Такая преданность свободному предпринимательству привела в неописуемый восторг граждан округа, которые с тех пор и превратили игорные заведения в основной источник своих доходов. А популярность Сильвестра и его людей так возросла, что они могли бы одержать победу и на никем не фальсифицированных выборах.

Но Сильвестр лишь расхохотался бы, если бы ему предложили предоставить даже такое, почти обеспеченное мероприятие, как выборы, на волю судьбы. Сильвестр никогда ничего не предоставлял судьбе. Сильвестр все делал наверняка.

Теперь, на шестом десятке лет, Сильвестр был высоким, широкоплечим мужчиной с шапкой седых волос и хорошо поставленным от природы голосом. Голос его мог воспроизвести любую эмоцию в зависимости от ситуации или, скорее, согласно тактике, ибо ситуацию всегда создавал сам Сильвестр. Один газетный редактор сравнил его с мильтоновским сатаной — «вечный мятежник, одаренный исключительными способностями, направленными на овладение полным господством».

Сильвестр никогда не раздумывал, никогда на размышлял, никогда не предполагал. В его голове был заключен сложный механизм, который безостановочно подсчитывал доходы, расходы, прибыли и коэффициенты. Сильвестр всегда был уверен.

И Аде, прежде чем договориться о чем-либо с Томми Далласом, предстояло завоевать расположение Сильвестра.

Однажды я встретился с ней в коридоре и, не удержавшись, спросил:

— Как дела с губернатором?

Она холодно взглянула на меня.

— Неплохо.

— Надеешься стать первой леди?

Ее серые глаза сверкнули.

— А что тут смешного? Если хочешь знать, он готов на мне жениться.

— При условии, что ему разрешит Сильвестр.

Ее лицо побелело от гнева, она стремительно повернулась на своих высоченных каблуках и убежала.

Удар попал в цель. Значит, Томми действительно хочет на ней жениться, но решение зависит от Сильвестра. Мне сразу стало не по себе. Я не хотел, чтобы она выходила замуж за Томми или за кого-нибудь еще. Я хотел… Я прогнал эту мысль.

Итак, решение оставалось за Сильвестром.

Я вспомнил тот оценивающий взгляд, которым он окинул ее в студии. Он знал, что произойдет между ней и Томми. Видел ли он в ней союзника или противника?

Наверняка и то и другое. Он в каждом видел и противника, и союзника. Люди были его противниками до тех пор, пока он плетью не заставлял их полностью подчиниться, а потом использовал в своих интересах. Если вообще их можно было использовать.

Теперь, оглядываясь назад, я догадываюсь, что он видел в Аде определенную статью дохода и, разумеется, был прав. Он, наверное, считал, что ее можно заставить повиноваться без особых усилий. И в этом была его единственная ошибка. Даже сейчас я не мог понять, как он допустил эту ошибку. Но это сейчас, а то было раньше. Тогда он решал, что делать с Адой. И наконец решение было принято.

Недели через две после нашей размолвки в коридоре Ада вошла ко мне в кабинет. Она улыбалась застенчивой, чуть ли не робкой улыбкой, и я более, чем всегда, почувствовал себя негодяем. Мне стало ужасно неловко, и я хотел было сказать ей, как сожалею о случившемся.

— Ада, я…

— Не нужно, — перебила она меня. — Забудь об этом. — На секунду улыбка ее стала еще шире. — Можешь оказать мне услугу, Стив?

— Конечно.

— Послушаешь одну запись?

Я словно с неба упал.

— Пожалуйста.

Она, должно быть, заметила мое разочарование.

— Это не простая запись, Стив. Мне удалось ее сделать, потому что у меня был с собой в сумке портативный магнитофон, которым я пользуюсь, когда беру интервью. Знаешь, о чем я говорю?

— Знаю.

Она установила катушку.

— Что там на ней? — спросил я.

— Слушай, — ответила она, включая магнитофон, и повернулась ко мне. — Молчи и слушай.

Катушки пришли в движение. Сначала послышалось жужжанье, потом какие-то неразборчивые звуки и, наконец, низкий и вкрадчивый голос:

— Спасибо, что вы пришли, мисс Мэлоун.

— Ну что вы! — Голос Ады с ленты звучал чуть механически.

— Садитесь, пожалуйста. — Мужской голос казался мне знакомым.

— Спасибо.

— Вы, наверное, догадываетесь, зачем я пригласил вас? — И тут я узнал Сильвестра Марина.

Я почувствовал, что он немного волнуется. В голосе Ады не было и следа смущения. Ее слова звучали холодно, весело и непокорно.

— На это может быть несколько причин, сенатор.

Я понял, что начинается дуэль.

— Верно, — усмехнулся Марин. — Я знал, что вы так ответите. И был бы весьма удивлен и разочарован, если бы ошибся.

— Благодарю вас.

Даже в записи отчетливо чувствовалось ледяное равнодушие Ады. Пока счет в ее пользу, подумал я.

Я смотрел, как вращались катушки, и тщетно старался представить себе, что происходило в кабинете Марина.

Но слышал только голоса:

— Так, с чего же мы начнем? — с почти насмешливой вежливостью спросил Сильвестр.

— Приглашение было от вас, сенатор, поэтому выбор за вами. — Воплощенная любезность, она держала его на расстоянии, не хотела помочь ему.

— Да, да, пожалуй. — Низкий голос его журчал. Если он и чувствовал себя обманутым в ожидании, то ничем этого не проявлял. — Итак, вы намерены выйти замуж за Томми Далласа. — Это было утверждение, не вопрос.

— Разве?

— Будем откровенны, мисс Мэлоун. Вы намерены выйти замуж за Томми Далласа.

И опять удивительно ровный, ничего не выражающий голос Ады:

— Что ж, пусть будет так. По-вашему, я намерена выйти замуж за Томми Далласа.

Молодец!

Но вкрадчивый бас не выразил ни гнева, ни возмущения, ничего.

— Вы хотите выйти замуж за Томми. Хотите быть женой губернатора. Хотите, я полагаю, играть видную роль в делах штата. Что же, намерения весьма похвальные.

— Рада слышать ваше одобрение, сенатор. Значит, по-вашему, мои намерения являются похвальными?

— Я не сказал, что одобряю их. — Пауза. — Правда, я не сказал также, что не одобряю.

— Вот как?

— Да, так. Сначала я должен побеседовать с вами, чтобы убедиться, способны ли мы понимать друг друга.

— А если да?

Голос Ады теперь звучал чуть более дружески, но ровно настолько, насколько ей хотелось. Она вполне владела собой.

— Если да… — Еще одна пауза, на этот раз более ощутимая. — Если да, то могут открыться исключительно интересные возможности. Возможности, по-моему, представляющие значительно большие перспективы, чем вы думаете.

Эти слова должны были пронять ее. Видит бог, они должны были пронять ее. Самое трудное — сохранить позу тогда, когда счет в игре в твою пользу. Но Ада по-прежнему держала себя в руках.

— Меня всегда привлекали интересные возможности. Не будете ли вы так добры прояснить некоторые детали?

— С удовольствием. — В его голосе явно звучало удовлетворение. Он шел к намеченной цели. — Полагаю, что до сих пор ваши мечты не шли дальше роли только супруги. Так? Я хочу сказать, что пока вы ограничивались только ролью жены губернатора, вы не размышляли о влиянии и силе, поддерживающих трон. Не так ли?

— Предположим.

— Думаю, что так. Прежде всего силы, поддерживающей трон, не существует. — Снова в голосе зазвучала ирония. — Я лично, так сказать, возглавляю мою команду, и в штате это известно всем. Никто из членов команды об этом никогда не забывает. Это первый, последний и непреложный факт. Ясно?

— Ваши слова мне ясны, — ответил голос Ады, и я в душе зааплодировал ей.

И вдруг Сильвестр Марин сказал:

— Я могу предложить вам нечто гораздо большее, чем вы думаете. Как, например, насчет того, чтобы в один прекрасный день самой включиться в политику? Непосредственно в качестве кандидата или, например, занять определенную должность?

— Почему я? — Ее голос звучал совершенно равнодушно. Как это ей удавалось? — Ведь я женщина.

Он усмехнулся — с симпатией, надо думать.

— В политике произошли большие перемены. Значительно большие, чем мы думаем. Почему вы? Во-первых, женщина в определенных условиях может оказаться даже более подходящим кандидатом, чем мужчина. Во-вторых, ваша работа на телевидении — вы, профессионалы, называете это контактом с аудиторией — сейчас самое ценное качество для кандидата, а вы им обладаете, это доказано. В-третьих, я потратил на Томми много денег и немало времени, пока сумел, сделав из него достойную фигуру, привлечь к нему внимание общественности. И теперь хочу извлечь из этого вклада максимальную прибыль, особенно в отношении времени, ибо оно представляет большую ценность, нежели деньги. Вам, разумеется, знакомо имя Евы Перрон, слышали вы, наверно, и о чете Фергюсонов из Техаса? Вы следите за моей мыслью?

— Я слежу за вашей мыслью, — бесстрастно ответила Ада.

— Короче говоря, если у Томми будет жена, которая сама способна стать политической фигурой, его популярность автоматически распространится и на нее, и она незамедлительно станет заметной личностью. Для нее уже подготовлен трамплин. Я еще раз обращаю ваше внимание на мамашу Фергюсон и Еву Перрон. Как жена Томми, а также предприняв определенные шаги, вы будете представлять из себя весьма внушительную фигуру. В политическом отношении.

Я заметил, что он говорил уже не о жене губернатора, а обращался непосредственно к Аде.

— И все-таки, — сказала Ада, — почему я?

Басистый смех.

— Во-первых, потому что вы достаточно умны, чтобы спросить: «Почему я?» Совсем как в тексте для первокурсников в вашем же «Ньюкомбе». — Он снова засмеялся, а я по меньшей мере был поражен. Оказывается, он тщательно подготовился к разговору. — И, конечно, потому, что Томми без ума от вас. — Своим тоном он явно хотел дать ей понять, что эта причина не была главной. — Если вы выйдете за него замуж, он будет думать, что это его собственная идея.

— Что вас вполне устраивает, правда? — спросила Ада.

Но он пропустил ее слова мимо ушей.

— Вы наделены многими качествами, желательными для кандидата, — рокотал он. — Скромное происхождение: родились в Айриш-Чэннеле, но сумели собственными силами выбиться в люди. Прекрасно. Работа в баре выглядит на первый взгляд неважно, но в действительности это обстоятельство можно превратить в политический капитал. Ребенком подвергались эксплуатации, спасены добротой хорошего человека и так далее. Социальное положение: выпускница колледжа Софи Ньюкомб. Широкие массы против не будут, поскольку вы собственным трудом зарабатывали деньги себе на учебу. Еще один плюс. Политикой раньше не занимались, значит, у вас нет промахов и нет врагов. За исключением, разумеется, меня. — Смех. — Таким образом, вы полностью удовлетворяете всем моим требованиям, мисс Мэлоун, полностью.

Мне стало страшно. Интересно, знает ли он о Мобиле?

— А что потом? — спросил голос Ады. В нем не было ни восторга, ни страха, но не было и безразличия.

— Вот именно, что потом? Я хочу, чтобы между нами была полная ясность. Мне незачем тратить время на то, чтобы удивлять вас знанием подробностей вашей биографии или задавать вам различные вопросы. Вы будете в моей команде, я буду вашим капитаном. Только я. Я один. — Пауза. — Вы должны это отчетливо понимать с самого начала.

— Вы, пожалуй, прояснили это достаточно четко.

— Надеюсь. — В низком голосе явно звучала ирония. — Думается, мне незачем говорить вам, что я могу в ту минуту, когда я этого пожелаю, прекратить ваши с Томми отношения. Или что я способен направить мысли Томми в совершенно противоположную сторону.

— Нет. Вам незачем говорить мне это.

— Отлично. Я вижу, что тесты в вашем колледже проводились не зря. Вы знаете свое место, и я могу говорить дальше. Томми вполне соответствует губернаторской должности, но на дальнейшее его продвижение я не возлагаю никаких надежд. Вы… — Он остановился.

Несколько секунд царило молчание. Он явно ждал, чтобы Ада заговорила. Но она не произносила ни слова.

— Отлично. — Впервые в его голосе зазвучала властность. — Так как же?

И Ада таким тоном, будто, самое большее, соглашалась на свидание, сказала:

— Хорошо.

Я смотрел на вращающиеся катушки — они молчали, слышно было лишь их жужжанье — и думал: ему не удалось взять над ней верх, она держалась с ним на равных, она получила то, чего так упорно добивалась.

Затем Ада, настоящая Ада, а не Ада с магнитофонной ленты, поднялась со стула и выключила магнитофон.

— На этом все интересное кончилось.

— Понятно, — отозвался я.

Я взглянул на нее, словно видя ее впервые: высокая красивая блондинка с правильными чертами лица, округлыми бедрами и длинными ногами, и попытался согласовать все это с равнодушным голосом, звучавшим с магнитофонной ленты. И снова констатировал не без удивления: ему не удалось взять над ней верх. Всякий раз, когда я смотрел на нее, я открывал в ней что-то новое для себя.

— Что ж, — начал я нарочито громко, чтобы скрыть свое смятение. — По-моему, это решает все твои проблемы. Тебе преподнесли на тарелочке все, чего ты так упорно добивалась.

— Да.

Мы стояли, с любопытством глядя друг на друга. У меня от отчаяния пересохло в горле и засосало под ложечкой. Я попытался проглотить подступивший к горлу комок и не смог.

— Что ж, — повторил я, — прими мои поздравления.

Я видел, как она судорожно глотнула.

— Спасибо.

Мы продолжали в упор смотреть друг на друга.

— Стив… — начала она и замолчала. — По-твоему, я должна это сделать?

— Разве ты не этого добивалась?

— Скажи ты, Стив, — Ее полуоткрытые губы не улыбались, глаза не могли оторваться от моих глаз, а голос упал до шепота: — Скажи ты.

Впоследствии я всегда удивлялся, как мне удалось сказать, как удалось отыскать те скрытые звезды, к которым я взбирался вслепую. Ибо я не только не был способен это сделать; я не был способен об этом и мечтать. Это было самое последнее на земле, на что я мог бы или сумел бы решиться. Но в ту секунду я решился.

— Нет, — сказал я, — по-моему, тебе незачем это делать. По-моему, тебе незачем выходить замуж за Томми Далласа. По-моему, ты должна выйти замуж за меня.

Ее лицо замерло от удивления, страха, восторга.

— Будь моей женой. — Меня охватило отчаянное чувство свободы, как будто мне удалось пройти сквозь стену и увидеть дневной свет. — Будь моей.

Будто лед унесло весенними водами.

— Стив! — Она отвернулась, чтобы скрыть свои чувства, и, крепко сжав мою руку, спрятала лицо у меня на груди. — Да. — Ее приглушенный голос, казалось, проникал в меня. — Да, да, да.

Самое забавное заключалось в том, что я даже на минуту не мог усомниться в серьезности этого намерения. Даже на минуту. Оно мне казалось совершенно правдоподобным. Я говорю о намерении Ады отказаться стать Адой Даллас ради меня. Позже я убедился, насколько фантастической была эта мысль. Насколько невероятной. Но в ту минуту я целиком в нее верил.

По-видимому, верила и Ада.

* * *

В субботу мы отправились на остров. Он был местом нашей последней встречи, так пусть же станет местом начала новой жизни.

Из открытого окна нам было видно море, полыхающее синим пламенем под лучами ползущего вверх оранжевого шара. Полоса желтого песка уходила до серых пальм, кивающих зелеными верхушками синему простору.

В ресторане на деревянном полу играли солнечные блики, и Ада за столом выглядела чистой, невинной девушкой. Она была в безукоризненно белом платье, и накрашены у нее были только губы.

Я видел, что на нас смотрят — стоял разгар сезона, большинство столиков было занято, — и испытывал чувство гордости. По залу плыла высокая и загадочная хозяйка отеля, красное платье мантией струилось по ее мощному торсу. Она остановилась возле нашего столика и в ответ на мое приветствие лишь молча улыбнулась. Я смотрел на ее лицо и думал: что оно отражает? Удовольствие, участие или просто память о каких-то давних событиях? Она также молча отошла, и только старые половицы поскрипывали под ее ногами. А я перевел взгляд на Аду и забыл про все на свете.

После завтрака или обеда, что бы это ни было, мы отправились по горячему песку на окаймленный серыми пальмами берег. Я вспомнил, как мы стояли здесь под дождем. Теперь перед нами расстилалось голубое зеркало воды, а ветер был совсем теплым.

— Я никого не любила до сих пор, — сказала она.

— Я тоже по-настоящему.

Она молчала, глядя не на меня, а на чистую, острую, как нож, линию горизонта.

— У тебя нет сомнений в том, что ты поступаешь правильно?

— Ты же знаешь, что нет.

— Ты уверена, что готова отказаться от того, от чего ты отказываешься?

— Абсолютно уверенной быть нельзя.

— Нельзя?

Она ласково улыбнулась.

— Конечно, нет. На свете ничего абсолютного не существует. Я только знаю, что в эту минуту больше всего на свете мне нужен ты.

— А завтра?

— А завтра будет видно.

Она снова прижалась ко мне, как и в прошлый раз, когда лил ледяной дождь, но сейчас ярко светило солнце, было жарко и сухо. Я смотрел мимо нее на мир: синее море и синее небо, высоко над нами большие белые облака, казавшиеся невесомыми, а впереди длинная, нескончаемая полоса суши. Далеко в море, направляясь в сторону острова, появилось судно, сверкающее на солнце задранным носом. Реявший над ним темный флаг ветер свернул в узкую полоску.

— Когда мы сможем пожениться? — спросила она в моих объятьях.

— Через пять дней. Церемония состоится в пятницу вечером, а на субботу и воскресенье мы уедем. Можем поехать в Мобил. — Я тут же поспешил исправить ошибку: — Или в Галвестон. А то и в Майами. Лучше всего слетать в Майами.

Она подняла голову. Упоминание о Мобиле ее не смутило.

— Как ты думаешь, Хармон отпустит нас на целую неделю?

— Нет, не отпустит.

Она беззвучно рассмеялась.

— И правда нет, — сказала она.

Странно, но ревности я не испытывал.

Яхта шла прямо на нас. Я уже мог различить реи, отливавшие темным серебром в лучах солнца.

— Обойдемся и двумя днями, — сказала она. — А потом устроим себе настоящий медовый месяц.

— Думаешь, Хармон даст нам отпуск одновременно?

— Ему придется.

Хармон меня теперь не тревожил. Собственно, теперь ничто меня не тревожило. Ада повернула голову, чтобы посмотреть на яхту, и прядь ее растрепанных ветром волос скользнула по моей щеке.

— Красивое судно, — заметил я.

Ада отвернулась.

— Пойдем в отель.

Она взяла меня под руку, и мы направились к отелю, миновав сначала полосу песка, смешанного с ракушками, а потом его ослепительно белую гряду.

Случилось это позже, уже в номере.

— Она стала на якорь, — подойдя к открытому окну, заметил я.

— О чем ты говоришь?

— О яхте. У причала отеля.

— А! — Она сказала это совершенно безразличным и отчужденным тоном.

Ничего не подозревая, я продолжал смотреть на причал. И вдруг почувствовал, что машинально вцепился в подоконник.

— Черт бы побрал!

— Что случилось? — подскочила она ко мне.

— Смотри!

Я указал на нос судна темного дерева с отделкой цвета сливок, отливавшей на воде серебром, на изящный синий вымпел, тяжело свисающий с гюйштока, и на высокого широкоплечего человека в блейзере и в темной шапочке яхтсмена, стоявшего неподвижно и отдававшего какие-то приказания.

— Это он, — сказал я.

— Что ему… — Она замолкла.

Что-то написав на листке бумаги, Сильвестр Марин отдал листок мальчишке в брезентовых штанах, который побежал по дощатому настилу в сторону отеля.

Она повернулась ко мне. Лицо ее было белым как мел. Я почувствовал, как ее пальцы стиснули мне локоть.

— Ты знаешь, зачем он приехал? — спросила она.

— Знаю. — Я взял ее за плечи. — Он приехал за тобой. Скажи ему, что ты передумала. Что ты не хочешь иметь с ним ничего общего. Вот и все, что тебе нужно сделать.

— Все и все, что мне нужно сделать, — беззвучно повторила она.

Я посмотрел ей в лицо и не понял его выражения. Она показала, что не боится Сильвестра Марина. Значит, это не страх. А может, страх?

— Вот и все, — повторил я. — Одевайся, спустись вниз и отправь его назад.

— Да, я сейчас оденусь.

Она сидела у туалетного столика, когда в дверь постучали. Я взял записку Сильвестра и прочел ей вслух.

— Ничего, — сказал я, глядя, как она накладывает румяна на свои побледневшие щеки. Листок бумаги жег мне руку. — Придется тебе еще раз сказать ему, что ты передумала.

Несколько секунд я следил за ее лицом.

— Может, ты боишься его? — спросил я.

— Ты же знаешь, что нет, — ответила она, подняв на меня взгляд.

— Почему же тебе в таком случае страшно?

Она ответила мне долгим взглядом и промолчала, и я почувствовал, как сам чего-то боюсь.

Одетая и накрашенная, она стояла передо мной. Много позже я часто думал, что было в ее мыслях или в ее сердце в ту минуту. Но и тогда, как и сейчас, я не знал. Быть может, именно то, что лежит в основе каждого решительного шага: вопросительный знак. Глядя на этот вопросительный знак, я неуклюже пробормотал:

— Ну а теперь иди, скажи ему и возвращайся. Через десять минут все будет позади.

Улыбнувшись, она дотронулась до моей руки:

— Конечно.

— Может, мне пойти с тобой?

Все еще улыбаясь, она покачала головой.

— Нет, я справлюсь сама.

Она коснулась рукой волос, бросила последний взгляд в зеркало и направилась к двери.

— Пока, милый, — сказала она. — Я сейчас вернусь.

Она отворила дверь и вышла. И вдруг, почти закрыв дверь, снова открыла ее.

— Стив, — сказала она, — я люблю тебя.

Затем дверь закрылась, и я услышал, как замерли ее шаги в длинном коридоре.

Знал ли я тогда? Я не уверен. Я так отчаянно хотел не знать, что, может, и не знал.

Сев в кресло, я закурил сигарету, но, затянувшись раза три, бросил ее на пол. Затем подошел к окну и выглянул.

Сильвестр все еще стоял на причале. Он замер в ожидании, как тигр, притаившийся на скале над тропинкой.

Из отеля вышла Ада и по дощатому настилу направилась к причалу. Высокая, вся в белом, она широким шагом шла навстречу Сильвестру. Потом шаги ее стали более размеренными и вскоре совсем стихли.

Он повернулся к ней лицом. Не сделав ни единого движения, не меняя позы, он вдруг как-то подобрался и словно замер перед прыжком. И спина Ады по мере удаления от меня и приближения к Сильвестру тоже словно сузилась. Он сделал два легких, выжидательных шага ей навстречу, и я увидел, как на его темном лице сверкнула насмешливая улыбка. Он чуть приметно поклонился, и Ада в ответ кивнула своей золотоволосой головой.

Сильвестр заговорил — не спеша, чуть небрежно. Я видел, как золотоволосая голова качнулась отрицательно: «Нет». Затем по движению ее головы и губ я понял, что она что-то быстро и настойчиво говорит.

Сильвестр улыбнулся и тоже заговорил. Улыбка так и осталась на его лице. Ада покачала головой, повернулась и сделала шаг в сторону отеля. Он положил ей на плечо руку, и она остановилась.

Потом она дернула плечом, его рука упала, и она пошла по узкому настилу к отелю. Сильвестр шел рядом, казалось, не спеша, но и не отставая. Я опять услышал шаги Ады. Каучуковые подошвы Сильвестра были беззвучны.

Они прошли под окном, вошли в отель. Теперь я их не видел.

Итак, все кончено. Похоже, что кончено. Я попытался осознать свой страх, вытащить его на свет, определить его. Теперь его можно было определить, ибо все было позади. Я боялся, что она уедет с Сильвестром, выйдет замуж за Томми Далласа, а я останусь один. Я вслух расхохотался. Смейся, ведь приговор отменен. Дыши, ибо ты выиграл.

Я выиграл и понял, что не надеялся на победу. Она меня потрясла, я ослабел от радости. Я боялся, что меня снова одолеет страх.

Я испытывал удовольствие, чувствуя, как тает комок под ложечкой. Затем я ощутил у себя на лбу пот и, дотронувшись, убедился, что он холодный. Тогда я налил, не разбавив, виски, выпил одним глотком, и сразу холод уступил место жаре.

Я откинулся в кресле, делая глубокие, медленные вдохи, ослабляя одну за другой каждую мышцу и каждый нерв.

Все в порядке, все в порядке, Ада идет сюда.

На следующей неделе мы поженимся, я буду больше работать, вести себя умнее, все будет прекрасно, все придет в норму.

Я полулежал, откинув голову и закрыв глаза, прошла минута или час, я сел и выпрямился. Ады все не было.

Я взглянул на часы и увидел, что прошло пять минут. Ее не было. Я смотрел, как секундная стрелка несколько раз обошла циферблат. Я хотел было спуститься за ней, но вспомнил, что обещал не вмешиваться.

В эту минуту я услышал стук мотора и, не успев еще подойти к окну, понял, что это мотор яхты.

Словно во сне, я увидел, как матрос в брезентовых штанах, медленно наклонившись, поднял канат и бросил его с причала на палубу и вслед за ним — как в замедленной съемке — прыгнул сам.

Мотор застучал сильнее, острый кремово-серебряный нос отвернул от причала, и судно медленно, но неумолимо, как судьба, повернуло в открытый залив. Я видел, как, набежав на причал, ударилась о него волна, превратившись в воронки, а винты загудели еще громче.

Медленно, как во сне, где каждое движение доведено до гротеска, острый нос судна, завершив полный разворот, очутился в открытом море.

Судно зарылось в пену, и его синий вымпел затрепетал на ветру. На палубе, позади рулевой рубки, стоял Сильвестр в той же шапочке яхтсмена с козырьком, а рядом с ним, придерживая рукой пряди мокрых золотистых волос, Ада.

Она стояла выпрямившись, в своем белом платье, не улыбалась и не отрывала глаз от воды. Затем она обернулась и лишь на мгновенье скользнула взглядом по отелю. Если она и видела меня, то ничем этого не проявила. Отвернувшись, она снова стала смотреть на волны залива, который ей предстояло пересечь, прежде чем пристать к остроконечному мысу материка.

Ее лица уже не было видно, только золотистые волосы развевались по ветру, а яхта набирала скорость.

Пока я расплачивался, хозяйка отеля смотрела на меня пустыми глазами.

* * *

Через две недели в утренней газете появилась фотография Ады и Томми Далласа. Они стояли обнявшись. На Томми была его серая шляпа. Ада без головного убора. Оба широко улыбались. Заголовок гласил: «Поющий шериф женится на королеве телевидения». Я аккуратно сложил газету, положил ее в ящик стола и принялся редактировать очередной выпуск последних новостей.

Томми Даллас

«Кадиллак» свернул за угол, к стоянке, и я с интересом огляделся по сторонам. Одному богу известно, сколько лет я всего этого не видел, но башня как будто осталась такой же и, как пика, устремлялась высоко в небо! И небо было словно по заказу: темные облака висели прямо над головой. Бледно зеленели лужайки. А у подножия лестницы уже собирались те, кому надлежало присутствовать на похоронах.

Если взглянуть на башню, то ничего вроде не изменилось. Но кому лучше знать, как не мне. Чертовски много перемен произошло с тех пор, меня самого и то не узнать.

Эрл повел машину по аллее, к стоянке для служебных машин, и я вспомнил, что сектор номер один возле самого здания всегда принадлежал мне. Полицейский в сине-серой форме, показавшийся мне знакомым, махнул в сторону указателя: «Стоянка машин губернатора Т. Далласа». Эрл свернул туда.

Пусть меня увидят в «кадиллаке». После всего, что случилось, это не могло мне повредить. Теперь уже ничто не могло мне повредить, ибо у меня был ореол мученика, спасенного самим господом богом. Вот в этом-то и крылось самое смешное. Я и правда страдал, прошел черт знает через какие мучения, но толком люди об этом ничего не знали. То, что было известно, — ложь, а то, что держалось в тайне, — правда, поэтому так или иначе они были правы. Судите сами.

— Приехали, губернатор. — Эрл вылез, обежал машину, открыл мне дверцу, но я вылез раньше.

— Порядок, — сказал я. — Нечего меня баловать.

— Вы же великий человек, губернатор.

— Да брось, — поморщился я.

Я не был губернатором. Я был экс-губернатором. Хотя, может, я еще кое-что сотворю насчет этой приставки.

Сквозь стоявшие дверца к дверце машины я протиснулся к обочине, и кишки у меня сводило от страха, пока я шел по вымощенной белыми плитами дорожке, что вела по траве мимо вечнозеленых деревьев к памятнику Хьюи Лонга. Прожектор из-под крыши здания освещал статую Хьюи круглые сутки, его никогда не выключали, и даже сейчас, при сером свете дня, его бледно-желтый луч лежал на бронзовом челе Хьюи. Он смотрел на мир так, будто видел все или ничего, и я прошел мимо. Поднимаясь по широким белым ступеням, я увидел что-то длинное прямоугольной формы, завернутое в национальный флаг, и понял, что там лежит Ада. Я увидел это, и мне стало не по себе.

А по другую сторону от Хьюи над холмиком свежевырытой земли стояло двое мужчин в белых комбинезонах. К горлу подступила тошнота, когда до меня дошло, что они ждут Аду.

Я ненавидел ее: она поступила со мной, как не поступают даже с собакой. Но я по-прежнему любил ее, и, когда понял, что ей предстоит лечь в эту землю, мне сразу стало больно и страшно, хоть я и пытался убедить себя, что мне наплевать.

Я не должен был думать о ней, но я ничего не мог с собой поделать. Не мог не думать об этой женщине, ушедшей в ничто, в землю.

И уже не было к ней ненависти. Впервые после того, что со мной случилось, у меня не было к ней ненависти. Я вспомнил хорошие времена, до того, как она сделала это. А может, ничего хорошего по-настоящему и не было? Нет, если честно, что-то, может, недолго, но было.

Если честно, то именно Ада заставила меня в конце концов понять то, что мне следовало понять с самого начала. А быть может, чтобы я это понял, нужна была и она сама, и все то, что она сделала. Создала такие условия, которые вынудили меня кое-что осознать. Быть может, человек рождается уже с определенным пониманием. Может, нужно лишь заставить себя осознать то, что происходит вокруг, и сделать определенные выводы. Наверное, все дело в этом.

На это потрачена вся жизнь, я понял это, когда многие уже мертвы, как мертва теперь и Ада. И я сам едва не погиб, и кое-кому еще предстоит. Но в конце концов я понял. И, пожалуй, это стоит той цены, которую я заплатил, чтобы понять.

* * *

Мы обвенчались в Первой методистской церкви сент-питерского округа в воскресенье 11 июня. За пятнадцать месяцев до первичных выборов в демократической партии. Церковь была одной из трех протестантских церквей нашего округа; ни Ада, ни я не были католиками, хотя — забавно, ей-богу, — считается, что в южных округах, если хочешь, чтобы тебя куда-нибудь выбрали, обязательно нужно быть католиком. И меня, конечно, никогда не выбрали бы шерифом, если бы не Сильвестр. Сильвестр мог выбрать кого хотел, а ему нужен был именно не католик, потому что он собирался выдвинуть его кандидатом в губернаторы. В губернаторы католику не пролезть. Это и помешало Чепу Моррисону. Ему следовало бы баллотироваться в сенаторы. В сенаторы католика выберут с удовольствием.

Я стоял перед алтарем в двубортном синем костюме, впервые без ковбойки; колени у меня дрожали, и была минута, когда я даже подумал: господи, может, бросить все к чертовой матери и бежать? Но я не убежал. Слишком поздно. Как это получилось? Как я очутился там? У меня никогда и не было такого намерения. Мне казалось, что все это происходит во сне. Не я, а кто-то другой стоит перед алтарем в синем костюме.

Нет, это было наяву. Перед алтарем стоял я собственной персоной, а по проходу под руку с Сильвестром шла Ада в белом платье и с белой вуалью. Орган играл что-то до слез трогательное, а ее лицо было невозмутимым и белым как снег. Я попытался подмигнуть ей, получилось не слишком удачно, она улыбнулась в ответ, и я подумал: интересно, что у нее на уме. Я думал об этом и тогда, и еще черт знает сколько раз потом, и все равно не знал. Она шла по проходу, как ожившая белая статуя, и я ничего не понимал. Как я дошел до этого? Неужто я был просто слеп и глух? Или так хотел этого, что готов был на все?

Справедливо и то и другое. По одной причине ничего не делается. Я долго обманывался, уверяя себя, что женился на ней только потому, что страшно хотел ею овладеть. Это неправда или только полуправда.

Главная причина состояла в том, что при ней я чувствовал себя человеком на ногах и с собственной тенью. При ней я ощущал себя живым. Впервые с тех пор, как я познакомился с Сильвестром, я почувствовал, что я — это я. Я был нуль и знал это. После того как Сильвестр приголубил меня, я превратился в пустое место. Он мог делать со мной что хотел: меня не существовало. Но во мне всегда жило ощущение, что это только временно, что когда-нибудь я снова стану человеком. Человеком из плоти и крови. Это свершится. В один прекрасный день.

А в присутствии Ады мне казалось, что это свершилось… почти. При ней я становился человеком… почти. Это и тянуло меня к ней. Вот в чем причина.

Не знаю, как она это делала. Наверное, когда говорила: «Томми, ты не должен быть чужой тенью, Томми, ты должен делать только то, что тебе хочется, ты сам не знаешь, на что ты способен, Томми».

Старая песня. Теперь я почти уверен, что она вовсе так не думала или по крайней мере не думала так на все сто процентов, но в конце концов оказалось, что она была права. В самом конце. А может, и думала. Ей пришлось так думать через какое-то время.

Но дело было не только в том, что она говорила. Главная причина в том, что Ада излучала энергию. С ней рядом я попадал в поток зарядов и чувствовал, как они вливаются в меня. И сам становился заряженным.

С тех пор многое, конечно, изменилось, но такие чувства испытывал я тогда, и именно поэтому я и женился на ней, теперь я это понимаю.

Но и это было не все. Была еще одна причина. Ада приводила меня в исступление, я весь горел и готов был пойти на что угодно, лишь бы заполучить ее. За все те месяцы мне ни разу не удалось быть с ней близким.

Я целовал ее и крепко прижимал к себе. Она, казалось, шла навстречу, и я думал, что умру от счастья, если она станет моей. Но в последнюю минуту она вырывалась из моих объятий.

— Нет, нет, — шептала она задыхаясь. — Нет. Прошу тебя, не надо.

— Но почему, солнышко? Почему? Мы должны, должны.

— Нет, не должны. Не должны. Я позволю это себе только с мужем.

— Солнышко, прошу тебя, солнышко…

— Нет, милый, нет. Я люблю тебя, но даже ради тебя я не могу.

Я умолял ее, она отвечала «нет», а потом как будто соглашалась, позволяла мне целовать ее и даже ласкать и снова вырывалась от меня.

Черт побери, я прекрасно знал, чего она добивается. Я знал, что она не девственница. Все они так поступают. Просто настал мой черед. Я никогда не думал, что кому-нибудь таким способом удастся завлечь меня, но ей удалось.

Я смотрел ей в спину, когда она уходила, на ее бедра и видел, как собранно и строго она держится. Куда до нее этим дешевкам, что только и умеют крутить задом! Да, за одну ее походку можно отдать все на свете.

Я понимал, что она согласится только при одном условии… Вот мука-то! Легче умереть.

А она знала, как использовать мою слабость. Куда вонзить нож, чтоб было больнее.

Она была то надменна и разговаривала ледяным тоном девиц из ньюкомбского колледжа, то вдруг разом забывала про этот тон, усмехалась и начинала болтать на диалекте трущоб Айриш-Чэннела. Уголки ее рта кривились в усмешке, она смотрела на меня и, казалось, говорила: «Я давно раскусила тебя, мерзавец, я знаю, чего ты добиваешься, но это стоит больше, чем у тебя есть, и ничего ты не получишь». И огонь во мне пылал еще ярче.

Я все больше и больше хотел ее, знал, что никогда не смогу заполучить, как вдруг однажды Сильвестр благодушно сказал: «Слушай, а почему бы тебе не жениться на этой девице?» И я подумал: «Ей-богу, женюсь, раз мне это суждено сделать, чтобы добиться того, чего я хочу».

И не успел я до конца это решить, как уже завяз. В чем-то это было похоже на смерть, которую боишься, а сам ждешь. И, когда она приходит, ты думаешь: «Неужто это все?»

Я уговорил себя, что лечь с ней в постель смогу, только женившись. Уговорил себя, что причина в этом. И это действительно была одна из причин. Но основная причина, в которой я долго не признавался самому себе, состояла в том, что при ней я чувствовал себя человеком.

Итак, мы с Адой стояли перед алтарем. Она стиснула мне руку, улыбнулась и даже, пока проповедник разглагольствовал, раза два подмигнула. Когда церемония была окончена, она поцеловала меня с таким видом, будто только об этом и мечтала. Мы пошли по проходу к дверям, она взяла меня под руку и прижалась ко мне.

После церемонии на большой лужайке возле дома Сильвестра состоялся прием, где присутствовал, казалось, весь сент-питерский округ. Даже губернатор прибыл из Батон-Ружа. У него был немного кислый вид, потому что половина из его четырех лет уже прошла, и он знал, что в скором времени я его сменю. Весь прием Ада стояла рядом, то и дело дотрагиваясь до моей руки, а порой и посылая воздушные поцелуи, и не приходилось сомневаться, что мечта ее осуществилась. Затем прием закончился, мы куда-то поехали.

— Ну, малышка, дело вроде сделано, — это были первые слова, которые я сказал ей за весь день.

— Да, сделано. — Она улыбнулась, и ее улыбка показалась мне дружелюбной.

Наверное, у меня на лице были написаны все мои мысли. «Не беспокойся, Томми», — шепнула она и поцеловала меня уже совсем не по-братски.

Должен сказать, к ее чести, что, вступив в сделку, хоть это и не было оговорено, она ревностно несла все свои обязанности. Она ничего не утаила. Она дала мне то, что я хотел. Я всегда утверждал, что на улице девица выглядит куда лучше, чем в постели, но с ней все оказалось наоборот.

В первую же ночь она пришла ко мне, и на этот раз не вырывалась, осталась со мной до утра.

Черт побери, я знал, что она не девственница, но где она научилась всему этому?

Оказалось, что она может делать со мной все, что захочет. Однажды она за что-то рассердилась на меня, я уже забыл, за что, и в наказание неделю не пускала к себе в спальню. А один раз я так разозлился, что ушел из дому и, вернувшись часа через два, хлопнул дверью и направился в ее гостиную сказать, чтобы она убиралась ко всем чертям.

Она сидела в красном шелковом халате и читала «Вог».

— Привет, милый! — Она даже не подняла глаз.

— Привет! — буркнул я.

Я намеревался высказать ей все, что думаю, но она все не отрывала глаз от журнала, а потом вдруг подняла взгляд. И потянулась. Медленно, всего лишь на дюйм-другой, но я почувствовал, как меня всего переворачивает. Мне стало ясно, что я конченый человек.

Вот так мы и жили с ней в течение нескольких месяцев. Это была лучшая пора в моей жизни. А потом я почувствовал, что положение меняется, что-то ускользает, уходит, но я не только не знал, что делать, но и не понимал, что происходит.

А потом понял. Я снова перестал быть человеком, перестал существовать. Я смотрел на себя и ничего не видел. Одно время я существовал, а теперь нет. Я снова стал таким, каким был до нашей с ней встречи. Ее была это вина или моя?

Наверное, моя. Ада-то, как я уже сказал, держала свое слово, придраться было не к чему. Я даже не мог сказать: вот с этого момента все началось. Что-то подмывало, ныло и ускользало все время. Я могу только сказать: к этому времени все было кончено.

Случилось это месяца через четыре после нашей свадьбы. В этот вечер я был чертовски зол. Сильвестр велел мне уволить моего главного помощника Андрэ Морера. Тот ухитрился сорвать взятку с нового игорного дома. Андрэ был мне неплохим другом. Я не испытывал никакого желания его увольнять. Никакого.

— От него немедленно нужно избавиться, — сказал Сильвестр. — В нашей организации все решается наверху. Подчиненным остается выполнять приказы. А тот, кто об этом забывает, может считать себя счастливчиком, если его только увольняют.

— Черт возьми, но Андрэ же хороший парень! — Мне все это было крайне неприятно. — Может, пока просто предупредим его? — Я почувствовал, что голос у меня падает, а последние слова почти проглотил: — Или что-нибудь вроде этого?

Сильвестр изучал какие-то бумаги, лежащие на столе. Он не поднял взгляда и не ответил.

— У него… у него больная жена, и ему ужасно нужны деньги… — Голос у меня опять сорвался.

И тут Сильвестр поднял взгляд. Секунду-другую он пристально смотрел на меня, и я почувствовал, что холодею.

— Хватит, — сказал он. — Делай, что тебе велят. — Он говорил тихо, почти шепотом, а меня чуть не тошнило от страха. — Завтра в одиннадцать собери у себя в конторе всех своих помощников, начальников полицейских участков и офицеров полиции округа и в их присутствии объяви ему об увольнении, предварительно рассказав, почему.

В горле у меня пересохло, колени дрожали, но я предпринял еще одну попытку:

— Я…

— Ты слышал, что я сказал? — прошептал он, и его черные глаза так и впились в меня.

— Да, да, Сильвестр, все понятно, я так и сделаю, — ответил я.

И я пошел домой к Аде в восьмикомнатный особняк из красного кирпича с тремя ваннами, который купил для нее в сент-питерском округе, заплатив ровно столько, сколько стоило его строительство, и рассказал ей о Морере в надежде, что она что-нибудь посоветует, но она ничего не сказала. Она не произнесла ни единого слова. Просто кивнула головой и стала снова читать книгу.

— Черт бы побрал, — наконец разозлился я, — мне вовсе не хочется этого делать. Андрэ мне друг. Хорошо бы… — И я снова замолчал.

Ада оторвалась от книги. Ее это не очень интересовало.

— Чего ты лезешь в бутылку? Он пошел на риск, так? И его поймали, так? Чего же, по-твоему, ему ждать?

— Ничего. Я просто… Ничего. Значит, я должен это сделать?

— Тебе же сказали, да?

— Да. Но я думал…

— Что ты думал? — спросила Ада.

— Может, есть другой выход?

В действительности мне, наверное, хотелось, чтобы она сказала: что, по-твоему, ты должен сделать, Томми? Ты большой человек, Томми, и тебе самому решать.

Пусть бы она это сказала, мне самому хотелось в это поверить. Кроме того, меня, вероятно, мучила совесть насчет Морера, потому что я знал, что мне все равно придется сделать так, как велел Сильвестр.

Но она не сказала того, что мне хотелось. Она не сказала ничего хорошего.

— Делай лучше, что он говорит, — только и сказала она, и голос ее был ровным.

Она сидела и смотрела на меня безразличным взглядом, и я понял, что все хорошее кончено. Не в ту самую минуту. А раньше. Что она отказалась от меня, или устала дурачиться со мной, или еще что-то. Она уже никогда не скажет снова: «Послушай, черт бы тебя побрал, ты же существуешь. Ты — это ты. Ты Томми Даллас, и ты живешь». (Она никогда не говорила этих слов, она умела выразить это по-другому.) И я понял, что она перестала верить в меня и перестала любить, если вообще когда-нибудь любила.

Мне стало худо и тошно, как будто умер кто-то из моих близких, и в то же время пусто и легко, потому что теперь незачем было стараться быть достойным ее. Незачем было заставлять себя быть живым. Я мог отойти в сторону и позволить событиям развиваться самостоятельно.

Вот так обстояли дела, и вот в какой тупик я попал.

А попал я туда, потому что был нуль, и внутри и снаружи.

Поэтому-то Сильвестр и подобрал меня. Ему нужен был человек, с которым он мог делать что хотел. Во мне он нашел именно такого человека.

Он разыскал меня, когда я три раза в день пел на маленькой студии в нашем округе и выступал в утреннем ревю в Новом Орлеане. Мне немало пришлось пройти, прежде чем я добрался до таких высот. А если бы не пришлось, то я до сих пор пахал бы землю в Уинфилде, где жил в тридцатые годы еще ребенком. Я всегда старался забыть эти времена.

Отец вылетел в трубу, когда цены на хлопок упали до шести центов, затем мы кое-как выкарабкались и были счастливы, что остались живы. Отдельные картинки тех дней я не могу забыть, как бы ни старался. Холодный ветер из Дакоты проникал сквозь щели в нашу лачугу и свистел в разбитых окнах, которые мы были не в состоянии застеклить. Свиная требуха, черные бобы и жареный кукурузный хлеб — вот и вся наша еда два раза в день. Поскольку мне приходилось босым шагать две мили до остановки школьного автобуса, ноги у меня мерзли, и на них не заживали трещины и болячки. Я носил рубашку, сшитую из мешковины, от которой чесался, не переставая, и джинсы, которые мама стирала и сушила ночью — они были единственными. А по утрам, не на восходе или на рассвете, а раньше, когда кричат первые петухи, когда еще совсем темно, я нес вонючее пойло вонючим свиньям и сгребал сено для нашего единственного мула и старой коровы. У меня стучали от холода зубы и сводило лопатки, а ногами я месил коровьи и мульи лепешки. И всю жизнь все, что я ненавидел, вечно ассоциировалось у меня с коровьими лепешками под ногами.

У большинства мальчишек бывает хоть какая-нибудь мечта, у меня же ее не было. Я хотел лишь выбраться из холодной жижи под ногами. Моим родителям, не знаю, каким образом, удавалось заставить меня ходить в школу, и я знал, что хотя ни адвоката, ни доктора из меня не выйдет, но я скорей умру, чем стану фермером. Поэтому я думал, что буду учителем, и даже начал учиться в Луизианском училище, на северо-востоке штата. Но там оказался один парень, Смайли Сэгрем, у которого была гитара. Он научил меня играть, и мы играли и пели и даже заняли первое место на концерте любителей в Шривпорте. Затем к нам присоединилось еще двое парней, и мы поняли, что можем зарабатывать себе на жизнь, играя в дешевых кабаках или участвуя в местных радиопередачах. Этим мы и занимались несколько лет, пока нас не призвали в армию.

Всю войну я пробыл рядовым и не только не выезжал из Штатов, но и два года подряд сидел в Луизиане. Я даже кое-что подрабатывал игрой в кабаках. Смайли все время был вместе со мной. Затем однажды его забрали из резерва, и через четыре недели он погиб возле Омаха-Бич.

Вот так. Сегодня играешь на гитаре, а завтра тебе суждено умереть. И все, что мы делаем, кажется, сделано вот-вот, а он погиб уже сто лет назад. Раз что-то произошло, оно уже позади. В одном, так сказать, кармане со всем твоим прошлым. Суй руку и тащи оттуда что надо.

Так вот, демобилизовавшись, я нашел четырех ребят, и мы явились в Новый Орлеан, а потом в Сент-Питерс, в центр округа. В Новом Орлеане мы участвовали в утренней передаче, а в Сент-Питерсе играли три раза в день. Мы зарабатывали неплохие деньги, имели хорошеньких девушек и жили преотлично.

И все, что у меня было, заработал я сам. Мне здорово везло, но кое-чего я добился собственным горбом и очень этим гордился.

Однажды вечером мы играли на предвыборном собрании Джо Лемюна. Это был человек Сильвестра, он баллотировался в шерифы. Выборы в сент-питерском округе только назывались выборами, потому что людей Сильвестра выбирали автоматически, но ему нравилось пускать избирателям пыль в глаза. Я пел до и после выступления ораторов. Всем очень понравилось. Даже кандидату оппозиционной партии. Это, кстати, был тоже человек Сильвестра. Сильвестр считал необходимым выпускать в бой двух противников, чтобы все выглядело по-настоящему. Но все заранее знали, кто должен победить.

После собрания мне передали, что Сильвестр хочет меня видеть.

«Для чего?» — недоумевал я, шагая к нему в контору в маленьком одноэтажном домике из желтого кирпича, стоявшем напротив большого трехэтажного белокаменного здания суда со статуей конфедерата у входа. Этим большим зданием Сильвестр правил из маленького.

Я постучал. Прошла целая секунда, пока голос изнутри не велел мне войти.

Над спинкой кожаного кресла виднелся белый затылок Сильвестра. Он сидел, не поворачиваясь.

— Это я, сэр, — сказал я. Он не повернулся. — Это я, Даллас.

Он круто повернулся, и лицо его представилось мне не то лезвием ножа, не то 105-миллиметровкой, не то чем-то таким, что могло быть только лицом Сильвестра Марина.

Он ничего не сказал и лишь оглядел меня с головы до ног, будто говяжью тушу на торгах, чем я, собственно, и был. Только не знал этого.

У меня похолодело внутри, и под взглядом его черных глаз я почувствовал, как слетает с меня одежда: и красного шелка с серебряной бахромой рубашка, и белая пятидесятидолларовая шляпа, и обтягивающие бедра черные брюки. Опять у меня под ногами появились коровьи лепешки.

— Мне сказали… Мне сказали, что я вам нужен. — Носок одного из восьмидесятидолларовых сапог ковырял пол. Я заметил это и, наверное, покраснел.

— Да. — Он говорил тихим, низким голосом, похожим на похоронную музыку. — Нужен.

Он продолжал смотреть на меня. На лице его по-прежнему ничего не отражалось, но я был уверен: он видит меня изнутри, читает мои мысли.

Наконец он сказал:

— Мне понравилось твое выступление, Даллас. И другим тоже. Я уже давно слежу за тобой, и в общем мне нравится, как ты выступаешь.

— Благодарю вас, сэр. — Я почувствовал, что краснею еще больше.

— Насколько мне известно, ты участник войны.

— Да, сэр. То есть нет, сэр. Я был в армии, но из Америки никуда не уезжал. — Что он задумал?

— Это не имеет значения, а в некотором отношении даже лучше. Люди не очень-то воодушевляются при виде общепризнанного героя. При нем им неловко. Он выше их. А люди превосходства не терпят, Даллас. Кандидат никогда не должен превосходить своих избирателей.

— Да, сэр. — О чем он говорит?

— С другой стороны, плохо, если человек совсем не участвовал в этой заварухе. Могут подумать, что он старался уклониться.

— Да, сэр. — Я все еще недоумевал.

— Ты баптист. — Это был не вопрос. Он говорил, словно заполнял анкету.

— Нет, сэр. То есть, да, сэр, я баптист. Только я уже давно об этом забыл. То есть, я не хожу в церковь.

— Начинай ходить.

Какого черта он приказывает мне ходить в церковь, подумал я, но ничего не сказал. Я знал, кто он. Полчаса назад, когда тысяча людей аплодировала мне, я был счастлив. Я никогда не был более счастлив, я чувствовал себя большим и солидным, как статуя конфедерата. Теперь я ощущал свое ничтожество.

— Даллас! — Он помолчал, как судья перед приговором. — Я хочу тебя использовать. По правде говоря, я тебя, так сказать, уже давно жду.

— Меня?

— Да, тебя. Как протестант и участник войны, ты можешь получить на выборах голоса не только наших сторонников. Для кандидата у тебя превосходные личные данные. — Он улыбнулся своим словам. — Ты лучший кандидат в кандидаты со времен Джимми Дейвиса, я уверен.

— Я? — испугался я. Но в то же время меня как будто немного приподняли вверх.

— Ты, — чуть приметно улыбнулся он. — Что бы ты сказал, если бы через два года стал шерифом, а еще через четыре — губернатором? Что ты скажешь по поводу пятидесяти тысяч в год?

— Я… Я никогда ни о чем таком и не думал, мистер Марин. По-моему, это невозможно.

Он рассмеялся холодным, жестким смехом.

— Я имею дело только с возможным, Даллас. И тебе думать незачем. Думаю я.

— Что ж… — Я все еще висел в воздухе, но… — Большое спасибо, сэр. Я очень вам благодарен, но мне по душе мое нынешнее занятие, и, если вы не возражаете, я буду продолжать его, сэр.

Он улыбнулся во весь рот.

— Что, ты думаешь, я собираюсь заставить тебя делать? Вспомни Дейвиса. Вот чем мы торгуем. — Он помолчал и посмотрел на меня. — Завтра ты начнешь работать помощником шерифа. И продолжай свои выступления в обеих программах.

Я хотел сказать: «Нет, не начну, мне нравится моя жизнь, и я не пойду за тобой, потому что чертовски тебя боюсь. Заставить меня ты не имеешь права». Но мне хотелось и того, что он пообещал: шериф, пятьдесят тысяч долларов, губернатор. Я хотел этого. Никогда прежде я ни о чем подобном и не помышлял, и у меня вдруг появилось ощущение, будто вот-вот появится Санта Клаус. И я почувствовал, что сдаюсь. Я буду делать то, что он хочет. Поэтому, когда я открыл рот, оттуда донеслось:

— Да, сэр. Я так и сделаю.

Таким манером он овладел мною, и после этого все изменилось.

А теперь рядом была Ада, и ей тоже было известно, что я полное ничтожество.

* * *

На следующий день, как и велел Сильвестр, я уволил Морера.

Итак, одна фаза наших с Адой отношений была завершена, а другая только начиналась. Мы по-прежнему сохраняли дружеские отношения, по-прежнему были мужем и женой, и ничто с первого взгляда, казалось, не изменилось. В действительности же многое было по-иному, и мы оба это понимали. Я начал немного погуливать, совсем немного, чуть-чуть, но Ада узнала, и было это ей, по-моему, совершенно безразлично.

До выборов оставалось меньше года, и Сильвестр развил бешеную деятельность. От меня же требовалось только следовать его указаниям.

Штаб наш он разместил на пятом этаже того новоорлеанского отеля, где находилась и студия Ады. На северном берегу Канал-стрит, во Французском квартале. Таким образом, нужные нам люди могли посещать нас совершенно незаметно. Мы с Сильвестром добирались туда из Сент-Питерса за час, а Аде требовалось лишь спуститься на лифте. У нее теперь в двенадцать тридцать была самостоятельная передача. Она спускалась к нам для приема особо важных посетителей, на которых встреча с живой телезвездой, хоть и местного масштаба, производила огромное впечатление.

К Сильвестру приходило очень много народу. Одни — его собственные люди и деятели из нашего округа — в надежде получить очередной чек. Другие только собирались вступить в сделку или хотели убедиться, что сделка, которую они заключили, все еще в силе.

Месяца через два к нам прибилось несколько действительно крупных дельцов.

Побывали у нас лидеры «Старых кадровиков» Джонни Даро, Уайти Лэмберт и Джек Уотсон. Пожали мне руку, посмеялись, а затем прошли к Сильвестру и начали беседу.

Явились двое парней из профсоюзов. Сильвестр сказал:

— Томми — сам активный член профсоюза, он состоит в организации, объединяющей актеров. — Затем он провел их к себе, а я остался ждать.

Пришли три нефтяных босса. Эти даже не стали притворяться, будто я их интересую, вид у них был кислый. От Сильвестра они вышли тоже не веселыми, но и не кислыми. Один сказал:

— Что ж, сенатор, рад, что мы тем не менее пришли к какому-то взаимопониманию. Вам известно наше отношение к делу, но…

Когда они ушли, я сказал Сильвестру:

— А я-то думал, что вы намерены выкачать их до конца.

— По-разному можно выкачивать, Томми. Чем ты предпочитаешь получить удар: хлопушкой для мух или дубинкой?

А потом явились шерифы: Дольф Казадесус из юго-западной Луизианы, Билл Бернс из центра и Фредди Роджерс с севера. Фредди, коротышка с постоянной ухмылкой на лице, в свое время прикончил девятерых, осмелившихся в него стрелять. Его называли самым жестоким в Луизиане человеком.

Я страшно обозлился, когда и на этот раз Сильвестр не пригласил меня на переговоры. Ведь я тоже шериф. Когда они вышли, Казадесус сказал: «По крайней мере три четвертых», и все дружно закивали в знак согласия.

А однажды явился Джек Мур. Поскольку старый Джимми Моррисон на этот раз не баллотировался, Джек был единственным кандидатом, кроме меня, которого поддерживали реформисты. Джек десять лет был конгрессменом, и, по-видимому, ему суждено было остаться им навсегда. Он уже трижды баллотировался в губернаторы, его поддерживала весьма солидная организация — он умел и не будучи в Капитолии штата оказать немалые услуги нужным людям в Вашингтоне.

Он и не рассчитывал стать губернатором. Он обычно терпел поражение еще на первичных выборах. И потом весь его бизнес состоял лишь в поддержке одного из двух оставшихся кандидатов и получении хорошего куша. Дойди он до второго тура, он был бы напуган до смерти.

— Всего лишь визит вежливости, джентльмены, — сказал Джек, осклабившись. Он был в роговых очках, с венчиком рыжих волос вокруг плешивой макушки. — Хотел пожелать удачи моему достойному противнику. Никогда не смешивай политику и дружбу — вот мой девиз. Друзья до выборов, друзья после.

— Очень любезно с вашей стороны, Джек, — сказал Сильвестр. — Очень, очень любезно.

Джек продолжал болтать, мы отвечали тем же, наконец он встал. У дверей он повернулся.

— Помните, джентльмены, вы всегда можете рассчитывать на Джека Мура.

Это означало, что мы всегда можем купить его для помощи во втором туре.

Пока Сильвестр занимался подготовкой по основным направлениям, я старался организовать для себя как можно больше выступлений. Раз десять я участвовал в Адиной передаче. Поскольку я еще не был официально объявлен кандидатом и предвыборная кампания по-настоящему не начиналась, использовать телевидение на полную катушку было еще рано.

Теперь она называла себя не Ада Мэлоун, а Ада Даллас. Как-то раз я сказал в шутку:

— Черт побери, когда начнутся выборы, избиратели не будут знать, кто из Далласов баллотируется.

— А какое это имеет значение? — засмеялась она.

Политика шла своим чередом, а отношения между нами — своим. Я знал, что она понимает мою ничтожность, а зная, что она понимает, и сам считал себя ничтожеством. Я смотрел на себя, а видел лишь шляпу да гитару и слышал лишь голос, который умел немного петь, а больше говорить: «Да, Сильвестр. Понятно, Сильвестр». Но мне было, как я уже сказал, теперь легче, потому что я не лез из кожи вон. Черт знает как трудно двадцать четыре часа в сутки притворяться, будто ты что-то собой представляешь.

Одно только было смешно. Теперь, когда главное в наших отношениях было позади, когда мне незачем было притворяться, я хотел ее больше прежнего. По-другому, сам не могу определить как, но по-другому. Может, я испытывал нечто вроде вот чего: ладно, раз мне ничего другого делать не надо, я уж наверняка могу делать это, раз у меня больше ничего нет, я уж наверняка могу иметь это, и я хочу это.

Казалось, и она испытывала то же самое. Она давала мне то, что я хотел. Как будто говорила: «Ладно, получай. Не так уж много ты требуешь, получай, мне все равно».

Однажды вечером я застал ее дома. Целый день она была занята: сначала на телестудии, потом беседой с членами двух женских клубов, потом на коктейле в честь показа новых мод и бог знает где еще.

— Нелегкий выдался денек, а? — спросил я. — Для тебя, конечно.

— Пожалуй, да, — ответила она.

— Но все, надеюсь, прошло превосходно? — Не знаю, кого я пытался обмануть. Себя, наверное. И тем не менее продолжал: — Ты превосходно выглядишь после такого дня.

— Спасибо, дорогой, ты очень любезен.

Я подошел к ней и смущенно положил ей на плечо руку. Она не отодвинулась, но и не проявила заинтересованности. Моя рука лежала у нее на плече, она подняла взгляд и, улыбнувшись чуть усталой улыбкой, сказала:

— Конечно. А почему бы и нет?

* * *

Шофер Сильвестра три-четыре дня в неделю катал его по штату в большом черном «империале». Сильвестр мог позволить себе иметь и шофера и «империал» — он не был кандидатом. Он только владел кандидатом.

Оставалось семь месяцев до первичных выборов, и мое имя было названо. Сильвестр основал бесплатную газету под названием «Свободная пресса», которая выходила два раза в неделю. В ней печаталась только наша пропаганда. Все большие газеты выступали против нас, и ему нужно было где-то отвечать.

Джек Мур, предупредивший нас, джентльменов, что мы можем на него рассчитывать, уже присоединился к нам. И сразу же после того, как мое имя было объявлено, оппозиция назвала своего человека: Арман Ленуар.

Ленуар был кандидатом от реформистов, от того, что когда-то было группой старого Сэма Джоунса, Джимми Дейвиса и Боба Кеннона, которая время от времени организовывалась и приступала к действиям. Он был заранее обречен на неудачу. Зачем они его взяли, мне так и не понятно. Он был богат, католик и не просто из Нового Орлеана, а новоорлеанец настоящих голубых кровей. Его прапрапрадед был губернатором Луизианы еще тогда, когда Луизиана не входила в Соединенные Штаты. И при всем этом они его взяли.

Рассчитывать, что его выберут, можно было только по одной причине: Ленуар был инвалидом — он служил в пехоте, остался без руки и теперь активно участвовал во всех кампаниях ветеранов войны. Они считали, что это искупает все его грехи. Частично, может, и так. Но не все. Потомку французских аристократов-католиков Нового Орлеана не стоило баллотироваться в губернаторы Луизианы.

Я часто думал, почему выбор пал на него. Прежде всего за ним стояли деньги бизнесменов, а им нужен был кандидат из бизнесменов. Он и был бизнесменом и никогда прежде не занимался политикой. Он возглавлял какую-то компанию под названием «Миссисипи вэли инкорпорейтед», которая занималась экспортом товаров в Южную Америку. На этом он зарабатывал немалые деньги, в семье тоже был капитал, и он был готов на большие расходы. В городе говорили, что только за право выставить свою кандидатуру он подписал чек на 100 000 долларов.

Поскольку Джоунс, Дейвис и Кеннон сами кандидатами не были, то его, можно сказать, поддерживал весь Новый Орлеан. Но те, кто стоял за ним, не могли понять, какой минус для кандидата быть уроженцем Нового Орлеана, потому что они сами были из этого города. И хотя им не раз об этом говорили и они видели, что произошло с Чепом Моррисоном, все равно поверить по-настоящему они не могли и поддерживали его, потому что он был из одной с ними компании. Они убеждали себя, что оторванная левая рука послужит отличной рекламой, а уж их организация позаботится обо всем остальном. Они верили в то, во что им хотелось верить.

И самому Ленуару страшно хотелось стать губернатором, а пуще того — его жене. Она тоже была из французских аристократов. Когда она выходила за него замуж, денег у нее не было, зато сейчас она считалась богатой, поэтому ей хотелось быть на самом верху — насколько я понимаю, она была уверена, что там ее законное место. Ходила молва, что это она уговорила его подписать чек на 100000 долларов.

Я видел ее несколько раз. Она чем-то напоминала Аду, хотя по типу они были совсем разные. У нее были черные волосы и белая кожа, а ноги длинные, как у породистой лошади. Сразу было видно, что в ней есть порох. Наверное, именно это и напоминало мне Аду.

Забавно, что Ада, ни разу ее не видев, тотчас ее возненавидела.

— Почему? — поинтересовался я.

— Потому, — ответила Ада.

— Это не причина.

— Для меня причина.

— Нет. Ты ненавидишь ее за то, что она умная, но я не понимаю почему. Это противоестественно.

— Пусть так. Я ненавижу ее за то, что должна была любоваться ее фотографиями в газетах еще тогда, когда она носила косички. Я ненавижу ее за то, что это были ее, а не мои фото. Такое объяснение тебя удовлетворяет?

— Да, — ответил я. — Пожалуй, да.

* * *

Вот каким был их основной кандидат. Остальных у них хватило ума подобрать из провинции, то есть из других мест Луизианы. И им здорово повезло, когда они выставили в вице-губернаторы Уильяма Ли, бывшего спикера конгресса, кандидата от Боссиерского округа, с севера. Он был настоящим профессионалом в политике, и я не понимаю, как им удалось уговорить его — наверное, посулили ему порядочную сумму. Лучше бы он баллотировался в губернаторы, но теперь менять что-либо уже было поздно.

Однажды Сильвестр привел к нам в штаб нашего кандидата в вице-губернаторы. Это был приземистый лысый человек с большим животом и очками в золотой оправе. Его смех я услышал еще за дверью, и первое, что я увидел, когда он вслед за Сильвестром вошел в комнату, был его колыхающийся живот.

Сильвестр махнул рукой, подзывая меня.

— Томми, знакомься с нашим вторым номером. Роналд Хадсон. Томми Даллас.

— Рад встрече, — сказал я. — Вице-губернатор Сильвестра — мой вице-губернатор.

— Точно. Все точно.

Он захохотал еще громче, живот его еще больше заколыхался, а глаз за линзами золотых очков совсем не было видно.

Он был подрядчиком из Лейк-Чарлза, немало заработавшим на жирных контрактах по строительству жилых домов и прокладке дорог. Бизнесмены нам были не нужны, мы не собирались делать дела, но я решил, что, по мнению Сильвестра, в избирательном бюллетене должен быть и представитель делового мира. А Хадсон в свою очередь, насколько я знаю Сильвестра, вступая с ним в сделку, должен был внести сорок или пятьдесят тысяч. Он, наверное, собирался в один прекрасный день стать губернатором. А почему бы и нет? Так поступали все.

Остальная компания подобралась давным-давно: Уорд Джонсон, который уже трудился на посту секретаря штата Луизиана и надеялся быть снова избранным; Юджин Лавлис из центральной Луизианы, работающий под провинциала и располагающий совсем неплохой группой приверженцев, — будущий начальник управления сельского хозяйства; Джон Бодро из Доналдсонвилла на юго-востоке, способный адвокат и католик (на небольшую должность это полезно), — на должность руководителя отдела общественных земель. Компания подбиралась удачная, поскольку в ней были представители всех уголков штата и самых различных организаций.

— А как с Линдером Пересом? — спросил я Сильвестра. — Нельзя ли привлечь и его на нашу сторону?

— Линдер сказал, что на этот раз он не будет участвовать. Слишком много друзей с обеих сторон. Но это не страшно. Главное, он не выступает против нас.

Верно. Линдер обладал большой силой. Хорошо, что нам не придется с ним тягаться.

Так одно шло за другим, пока однажды «Лига избирательниц Нового Орлеана» не устроила обед в честь кандидатов. Предполагалось, что мы доставим им возможность полюбоваться нами, а потом поведаем, каким образом намерены бороться за отличное управление штатом и так далее. Симпатии членов этой Лиги были давно отданы Ленуару, но Сильвестр не собирался сдавать позиции, поэтому мы с Адой отправились туда. На обеде присутствовали Ленуар с женой — она была дьявольски привлекательна — и старый Джек Мур со своей супругой. Мы все вежливо раскланялись.

И вдруг кто-то принялся знакомить меня и Аду с миссис Ленуар.

— Добрый день, — сказал я, не спуская глаз с Ады, потому что знал ее отношение к этой женщине и боялся, что она с собой не совладает.

Но она была сама вежливость. Она улыбнулась так, словно только и мечтала встретить миссис Ленуар, и протянула ей руку.

Зато миссис Ленуар показала, на что способна. Рука Ады, наверное, целую минуту висела в воздухе. Я понимаю, не минуту, но секунд пять-шесть прошло, прежде чем миссис Ленуар кончиками двух пальцев, словно к дохлой рыбе, прикоснулась к Адиной руке и тотчас же их отдернула.

Ада больше не улыбалась, но я готов присягнуть, что она решилась на вторую попытку.

— По-моему, мы уже встречались, — сказала она.

— Не помню, — отрезала миссис Ленуар.

Ада побледнела, но все еще старалась быть вежливой.

— Я училась с вашей сестрой в «Ньюкомбе».

— Вот как? — Смех миссис Ленуар был похож на звон разбитого стекла. — А каким образом вы очутились в «Ньюкомбе»?

Ада открыла рот, чтобы ответить, но миссис Ленуар уже повернулась к ней спиной и прокричала кому-то через всю комнату:

— Сильвия! Подожди меня, милочка!

И энергично заработала локтями, пробираясь через толпу женщин, запрудивших комнату.

На какую-то долю секунды на лице Ады отразилась ненависть.

— Я еще доберусь до этой ведьмы! — прошептала она.

Но тут же снова заулыбалась самым сладчайшим образом и, схватив под руку какую-то даму, мило заворковала:

— Здравствуйте! Здравствуйте! Как я рада видеть вас снова!

Она прямо таяла от любви ко всему на свете.

Дня через два «Лига избирательниц» высказалась в пользу Ленуара.

Прочитав это сообщение, Сильвестр расхохотался.

— Это только прибавит нам голоса в Новом Орлеане. Я помню, как, призывая выбирать Чепа Моррисона, эти дамы появлялись в Айриш-Чэннеле и прилегающих к нему районах в меховых манто и за рулем «кадиллаков».

Он снова засмеялся, бросил газету в корзинку для бумаг и взялся за телефонную трубку.

Он ежедневно часами сидел у телефона, беседуя с нашими людьми по всему штату. У него все было под рукой. Он мог сказать, кто председатель избирательной комиссии в каждом из тридцати девяти округов, кто члены комиссии и за нас ли они или против, знал, насколько крепки наши позиции в каждом полицейском участке и благоволит ли к нам шериф. Все это он держал у себя в памяти и, сидя у телефона, управлял подготовкой к выборам. Только раз мне довелось увидеть, как он запнулся.

Он поднял телефонную трубку и, пытаясь припомнить нужное ему имя, вслух спросил самого себя:

— Как зовут нашего человека в Линкольнском округе?

И тут Ада, ни на секунду не задумываясь, ответила:

— Белфорд, Сесил Белфорд.

Сильвестр поднял глаза и долго смотрел на нее.

— Правильно, Сесил Белфорд, — подтвердил он.

Он заказал разговор и в ожидании его повернулся к Аде.

— У вас несомненные организаторские способности, моя дорогая, — прикрывая рукой телефон, сказал он.

— Просто память, — возразила Ада и, посмотрев ему в глаза, улыбнулась.

Я не знал, каковы в действительности их отношения. Ада не просто выполняла его распоряжения. Она изо всех сил старалась услужить ему, проявить сообразительность. И он принимал ее на этих условиях. Я бы не сказал, что он доверял ей, потому что он вообще никому не доверял, но, несомненно, испытывал к ней уважение. Разумеется, и она стояла целиком за него. Но за Сильвестра Марина кто бы не стоял? И она его не боялась, как боялся я и, насколько мне известно, все остальные.

Правда, под всем этим — под ее усиленными попытками стать его правой рукой и под его уважением к ней — чувствовалось, что оба они делали это чересчур старательно. Вот какое у меня было ощущение. Только зачем над этим задумываться? Вряд ли женщина способна привлечь к себе внимание Сильвестра Марина.

К тому времени у нас уже была вполне приличная, способная победить на выборах организация. Беда заключалась только в том, что Ленуар тоже подобрал себе неплохую компанию. Они порядком потрудились целых два года, собирая бывших сторонников Джоунса-Дейвиса-Кеннона, и имели в округах солидную поддержку. У Джека Мура тоже была своя небольшая группа, не настолько солидная, чтобы обеспечить ему победу, но достаточная, чтобы оказать поддержку на вторичных выборах.

— Как бы нам не сесть на мель, — однажды высказался я. — Придется дьявольски много работать во время кампании.

Сильвестр улыбнулся.

— К тому времени, когда кампания начнется, мы уже практически победим.

— Каким образом? — спросила Ада.

Он снова улыбнулся.

— Силами закона и порядка.

— Что это значит? — спросил я.

Но он лишь улыбался.

Три недели спустя все разъяснилось. Мы поехали в Батон-Руж на ежегодный съезд Ассоциации стражей порядка штата Луизиана. В эту ассоциацию входят шерифы, их помощники, начальники полицейских участков и так далее. Я открыл собрание, спел им пару песен, затем мы прослушали выступления уходящего в отставку председателя ассоциации и профессора-криминалиста из Луизианского университета, а днем и вечером присутствовали на приемах в Капитолии и в других местах. На следующий день мы слушали доклады начальника Управления ФБР Нового Орлеана и нью-йоркского специалиста по баллистике.

Во второй половине дня Сильвестр пригласил большинство шерифов на специальное заседание за закрытыми дверями в одном из банкетных залов отеля. Он говорил, а они слушали, и, когда все было кончено, я понял, что шерифы постараются обеспечить победу на выборах нам.

После заседания мы вышли в вестибюль, где нас уже ожидала группа репортеров. Один из них остановил Сильвестра:

— В чем дело, сенатор? О чем вы беседовали?

Сильвестр был в отличном настроении — таким я его еще никогда не видел.

— О самоуправлении, — ответил он очень довольным тоном, чуть не мурлыча. — Можете сообщить, что мы обсуждали возможности самоуправления.

— Самоуправление, — повторил он. — Самоуправление.

Мы с Адой сидели по обе стороны от него на черных подушках черного «империала», который плыл или, скорее, летел по шоссе в Новый Орлеан.

— Самоуправление. — С его языка стекал мед, он был проповедником, вещающим с кафедры, или чьим-то добрым стареньким папочкой, стоящим у чужого пирога.

Он закурил сигарету, и по машине медленно поплыл аромат богатства и легкой жизни. Окна в машине были наглухо задраены — работал кондиционер, хоть и стоял уже конец октября, но в тени в этот день термометр показывал тридцать выше нуля. Я смотрел в окно на теснившиеся по краю болота невысокие, с густой кроной деревья, над которыми, обжигая всех и вся вне нашего «империала», пылал огненный шар. Потом я посмотрел вперед на белую ленту шоссе, уходившую вдаль, туда, где в едином сиянии сливались солнце и бетон.

— Самоуправление. — Сильвестр сразу перестал быть чьим-то папочкой. — Шерифы смогут управлять сами или позволят управлять другим и за это будут получать деньги. Игра на скачках, автоматы, рулетка и публичные дома — все будет в их руках, если нас выберут. Они смогут управлять всем, чем захотят, если нас выберут. В своих округах они будут королями. Если нас выберут.

Наступило молчание. Потом Ада задвигалась и откинулась еще глубже на подушки «империала».

— По-моему, мы только что одержали победу, — сказала она.

— По-моему, тоже, — сказал Сильвестр.

* * *

Наконец вся подготовительная и организационная работа осталась позади. Началась предвыборная кампания. Теперь мы были в пути. Мы катались по штату: Сильвестр в черном «империале» с шофером за рулем, мы с Адой — в трехлетней давности «понтиаке» с новым мотором от «кадиллака», а мои музыканты — в новом «олдсмобиле». Если бы я сам сел в новый «олд», это могло бы мне повредить, а вот ребята должны были ездить как раз в новом. Такова политика. Мы носились по широким шоссе, проложенным Хьюи и его преемниками, стирали шины на залитых асфальтом дорогах, построенных местными властями, и вздымали огромные клубы коричневой пыли на тех грязных, засыпанных гравием проселках, на честь прокладки которых никто не претендовал.

Эти два месяца слились в марево скоростей и дорог, и в этом мареве смутно проступали какие-то места и чьи-то лица, которые вдруг, вспыхивая, как фары во тьме, неслись на меня в упор, а потом исчезали где-то позади.

Мимо обрывов из красной глины, рыжего с белым скота и полей зеленого хлопка, уже чуть тронутых инеем, мы мчались в Шривпорт. Потом через весь штат на северо-восток в Монроэ с его нефтегазовыми буровыми вышками, откуда три часа пути в Александрию в самом центре штата, где высоко в небо вздымаются сосны. Спутанные коровы абердинской породы еще смотрели нам вслед с красно-коричневых холмов, а мы уже мчались на юго-запад к Лейк-Чарлзу через Бугали, где живут настоящие креолы и где на плоские долины ночью спускается такая тьма, что кажется, будто вы очутились в аду. Черные пастбища там окаймлены низкорослыми деревьями, ограды похожи на тюремные решетки, а в свете луны вдруг видится нечто, похожее на виселицу. И потом обратно на восток в Доналдсонвилл, милый белый городок на берегу широкой медленной реки, где люди говорят негромко и только по-французски.

И бесконечные потоки лиц. У меня неплохая память, но я никогда не смог бы их запомнить. Возле меня вечно крутился кто-нибудь из местных деятелей, подсказывавший, кто эти люди: начальство ли из полиции, шериф, адвокат, либо представитель исполнительной власти, либо кто-то из присяжных, либо местные выскочки, либо просто люди, которые считали нужным поздороваться со мной.

Как приятно было в конце недели очутиться в Новом Орлеане, перевести дыхание и выступить по телевизору. Теперь мы использовали телевидение на полную катушку, но все равно поездки по штату оно заменить не могло. В Луизиане обязательно нужно ездить по штату и лично встречаться с избирателями.

Ада сократила свои передачи до полутора часов в неделю; теперь она уже была достаточно важной персоной, чтобы поступать, как ей захочется. В пятницу утром у нее была репетиция — всего одна, и ее сразу же выпускали в эфир. И даже если она в своем выступлении и не говорила о политике, все равно фамилия Даллас снова была на экране.

Как-то в течение двух дней я произнес шесть речей и на следующий день должен был выступать еще раз в Драй-Пронге округа Колдуэлл в центральной Луизиане. Когда я проснулся в Бентли-отеле в Элексе, оказалось, что у меня сорван голос. Была середина недели, Ада ездила со мной, она позвонила в аптеку при отеле, и нам прислали аэрозоль и какое-то лекарство, которое мне не помогло, так что по приезде в Драй-Пронг я говорил уже шепотом.

— Что будем делать? — спросил я.

И Ада ответила, не задумываясь, как будто уже все давно продумала и решила:

— Не беспокойся. Выступлю я.

— Ты? Может, лучше позвонить Сильвестру?

— Зачем его беспокоить? Выступлю я, и все будет в порядке.

— Но может…

— Я сказала: все будет в порядке.

Мы вместе уселись на вершине лестницы, ребята сыграли «Ты и я» и пару других вещичек, затем встала Ада.

— Леди и джентльмены, разрешите мне представить вам моего мужа и вашего будущего губернатора Томми Далласа.

Они захлопали, завыли, а я встал, поклонился, помахал рукой и, ткнув себе в рот, отрицательно замотал головой.

Ада улыбнулась и положила руку мне на плечо.

— Томми так натрудил за эту неделю свои голосовые связки, что они вышли из строя. Поэтому, если вы не возражаете, я выступлю сегодня вместо него и попытаюсь поведать вам то, что хотел сказать он.

Она помолчала минуту, глядя на них, стоя неподвижно и чуть улыбаясь, как будто боялась, но не очень. Потом широко улыбнулась, ослепляя их своей улыбкой.

— Не возражаете? — спросила она.

Она их взяла. Понимаете, что я хочу сказать? Это бывает с ораторами, но гораздо чаще во время выступлений в ночном клубе, когда исполнитель выходит и говорит или делает что-нибудь такое, что в ту же секунду устанавливает контакт и взаимопонимание между ним и зрительным залом. Так и Ада взяла их.

Кто-то закричал:

— Ада, говори!

Потом другой голос:

— Давай, Ада!

И вся толпа завопила:

— Ада, Ада!

Она снова улыбнулась.

— Леди и джентльмены, вы знаете, что сказал бы вам мой муж, если бы мог говорить. Он сказал бы, что пора народу Луизианы взять правление штатом в свои руки. Когда-то оно было подлинно народным. Но потом отдалилось от него, забыло о своих избирателях. Вы знаете, кого я имею в виду.

Будь я проклят, если что-нибудь понял. Наверное, она говорила о наших противниках. Но толпа закричала, заулюлюкала. И Ада повторила:

— Пора народу Луизианы взять правление в свои руки.

Она говорила двадцать минут, то и дело повторяя свой похожий на припев или на текст к рекламе рефрен: «Пора народу взять правление штатом в свои руки. Когда-то оно было у вас, но его забрали. Пора взять его в свои руки».

И слова эти сработали. Когда она закончила свою речь, толпа топала, аплодировала, свистела и кричала: «Ада! Ада! Ада!» Только кое-где были слышны голоса: «Томми! Томми Даллас!»

Позже, уже по дороге домой, за рулем сидела она, потому что у меня поднялась температура, я сказал:

— Не того Далласа мы, наверное, баллотируем. Ты бы получила куда больше голосов.

— Не говори глупостей, я просто стараюсь тебе помочь.

Она улыбнулась и похлопала меня по колену. Но я посмотрел ей в лицо, и впервые, мне показалось, понял, о чем она думает. Ей и вправду хотелось баллотироваться. Я почувствовал, как во мне шевельнулось что-то холодное.

На следующий день нам предстояли два выступления в Батон-Руже: одно — в пригороде, а другое — возле нефтеочистительных сооружений в северной части города, поэтому мы должны были добраться туда нынче же к вечеру. Было совсем темно, когда мы въехали на мост через Миссисипи. Мост уходил в никуда, и я посмотрел на темную воду. Там в ста футах под нами отражались огни Батон-Ружа, а между мостом и городом над буровыми вышками факелами горел газ.

Я снова взглянул на сидящую за рулем Аду. Лицо ее попеременно было то просто бледным в свете лампочек на приборной доске, то мертвенно-белым под лучами фар мчащихся навстречу машин. Она казалась очень довольной и сосредоточенной. Может, эта сосредоточенность объяснялась тем, что она сидела за рулем, а может, и нет.

* * *

И вдруг разом предвыборная кампания закончилась, состоялись первичные выборы. К финишу я пришел первым, получив 311 000 голосов, Ленуар — вторым, 190 000 голосов, а старый Джек Мур — 130 000. Теперь, чтобы победить меня, Ленуар должен был сотворить чудо.

Потом кампания началась снова: предстояли вторичные выборы. На севере основное значение имеют первичные выборы, а у нас по-другому: главные — вторичные. На деле, во всяком случае.

В воскресенье после первичных выборов к нам зашел Сильвестр.

— Здорово получается, а? — хохотнул он. — Если судить по нынешнему моменту, то, по предварительным подсчетам, нам обеспечена победа большинством примерно вдвое. Таковы показатели.

Чтобы убедиться, крепко ли мы стоим на ногах, он притащил из Нью-Йорка счетную машину. Нужно отдать ему должное: он никогда ничего не делал наполовину.

— Значит, теперь все в порядке. — Я налил себе еще кофе.

Он бросил на меня тяжелый взгляд.

— Не заблуждайся. Они начинают бояться и потому становятся опасными.

Солидный, в сером костюме с черным с золотом шелковым галстуком, он стоял выпрямившись и смотрел не на меня, а куда-то вдаль, в сторону, в пространство. Потом его мысли снова вернулись к нам, и он сказал:

— Настало время вести себя осторожно.

— Конечно, — поспешил согласиться я. — Но ведь шерифы уже приступили к работе, и старого Джека Мура мы купили, значит, кроме еще нескольких голосов, нам вроде ничего не требуется. Похоже, все уже сделано.

— Само по себе ничего не делается! — сказал Сильвестр. — Между идеей и ее воплощением целая пропасть. Нельзя, наметив курс действий, предоставить событиям развиваться самим по себе. Всякое может случиться. Нужно тщательно за этим следить. И направлять. Всякое, повторяю, может случиться.

— Что же, например? — грудным голосом медленно протянула Ада, и я посмотрел на ее колени, обтянутые красным шелком халата.

Сильвестр размеренно, как секундная стрелка часов, повернулся к ней. Он посмотрел ей в лицо, и я подумал: какое чувство он испытывает сейчас? Если ему не чуждо все человеческое, значит, он должен желать ее, но слово «человеческое» к нему не подходило. Я никогда не видел, чтобы он ухаживал за женщинами, пил больше одной рюмки, да и ту не до конца. Я ни разу не видел, чтобы он допустил ошибку. В конце концов он наверняка где-то промахнулся. Но никому не суждено узнать, как это случилось.

— Что, например? — повторил он. И глубоко вздохнув, ответил: — Катастрофа.

Наступила тишина, и я услышал тиканье часов в соседней комнате.

Но ничего не случилось. Мы не допустили ни единого промаха, и я не понимал, что они такое могут выкинуть или за что ухватиться даже при том условии, что газеты были настроены явно против нас.

А газеты действительно выступали против. Одна из них назвала меня «паяцем с банджо» (им следовало бы знать, что это не банджо, а гитара). В другой говорилось, что я «марионетка в руках опытных политиканов», а третья утверждала, что кампания, которую мы ведем, «пародия на политическую ответственность и оскорбление избирателей штата». И не только новоорлеанские, но и газеты штата выступали против нас. Нас поддерживали только несколько еженедельников, финансируемых Сильвестром, да, разумеется, наша собственная «Свободная пресса».

Но Сильвестра это ничуть не беспокоило.

— Все к лучшему, — говорил он. — Мы много раз объясняли избирателям, что газеты поддерживают только тех, у кого деньги. Будем говорить и впредь. Будем бить в одну точку: Ленуар — орудие богачей. — Он засмеялся. — Самое смешное, что это правда, хотя нас вовсе нельзя заподозрить в приверженности к истине. Еще ни разу мне не приходилось видеть кандидата от реформистов, который не считал бы главной заботой защиту банковских счетов тех, кто его поддерживает.

— А что же сказать про вас? Ведь самый большой счет в штате Луизиана у вас.

Сильвестр улыбнулся. Ему было приятно это слышать.

— Ну, Томми, можешь сказать, что я исключение из правила.

Он посмотрел на Аду, и оба они засмеялись.

До вторичных выборов оставалось меньше месяца, и было похоже, что Сильвестр ошибся в своих предположениях. Предвыборная кампания шла без сучка и задоринки. Я был уверен, что ничего уже не случится и что Сильвестр совершенно неправ.

И вдруг за три недели до выборов оказалось, что он был прав. Прав, как всегда.

Девятнадцатилетняя девица весьма сомнительного поведения обратилась в гражданский суд Сент-Питерса с просьбой заставить отца своего двухмесячного ребенка оказывать ей материальную поддержку.

Отцом ребенка она назвала меня.

Заголовки всех газет и в городе, и, вероятно, во всем штате кричали об этом факте.

— Я так и знал. — Сильвестр весь почернел от бешенства, я видел, что злость кипит в нем, как смола в огне костра. Но одновременно он вроде и чему-то радовался. Наверное, тому, что не ошибся в своих предположениях. — Я знал, что они найдут, к чему прицепиться. Уж слишком гладко все шло.

— Что же нам делать?

Я был в отчаянии. Хоть ребенок и не мой, я был уверен, но возможность напасть на нас я им предоставил.

— Что делать? — Сильвестр метнул на меня взгляд своих черных глаз, и мне показалось, что я сижу на электрическом стуле и кто-то включил ток. — Отрицать, конечно. Отрицать все. Они-то сообразили, как действовать. Будь это просто хорошенькая, простенькая девушка со своими претензиями, мы могли бы дискредитировать ее, доказав, что она такое. А тем, что приплели и ребенка, они представили тебя и все это дело в самом грязном свете. Нет, здесь они ошибки не допустили.

Он помолчал секунду, обжигая меня взглядом.

— Это, конечно, правда? Значения это не имеет, потому что осталось всего три недели.

Краска хлынула мне в лицо. Я взглянул на Аду и увидел, что она лишь раздражена: ее злил не мой обман, а то, что я усложнил положение вещей. Я не ответил Сильвестру, и тогда она сказала, смеясь, наверное, в душе:

— Да ладно уж, признавайся.

— Я и правда не знаю, — сказал я. — Мы виделись раза два, но с ней бывали все, кто приходил в этот кабак. Я вовсе не уверен, что ребенок мой.

— Так я и думал, — чуть кивнул Сильвестр.

Теперь он считал уже лишним тратить время на ссору со мной. Кто я? Дурак — рядовой, совершивший ошибку, и генералу предстояло ее исправить. Теперь он думал, как ее исправить.

— А не могли бы мы пригласить в свидетели тех, что тоже встречались с ней? — Я чуть осмелел: главный удар был позади.

— Это не поможет, — Было ясно, что такая мысль уже приходила ему в голову. — Их показания будут означать признание твоей вины, а для избирателей не имеет значения, сколько лиц там участвовало. Тебя бы все равно заклеймили позором.

— А как насчет ребят из округа? Не могли бы они, невзирая ни на что, приложить руку к подсчету голосов?

— Не знаю, боюсь, теперь это не так просто. Я проверю. Сомневаюсь, можем ли мы в данной ситуации полностью положиться на шерифов.

Он поднял телефонную трубку и заказал несколько разговоров. Первым дали Билла Бернса. Сильвестр поздоровался, поговорил о том о сем и наконец приступил к делу. Он держал трубку так, чтобы мы слышали голос Бернса.

— Я скажу тебе, Сильвестр, как обстоят у нас дела. Ты же знаешь, что в нашем округе много сельских жителей, а что они собой представляют, тебе известно. Они сейчас настроены против Томми, он должен объяснить им, что все это вранье. Что же касается меня лично, то мне на это наплевать. При подсчете я, конечно, могу сшельмовать, но не ради Томми, поскольку против него все. Если я это сделаю, то ополчатся и против меня. Постарайся уладить это дело, и все будет в порядке. Докажи, что это ложь, и выборы пройдут как надо.

— Ладно, Билл, раз ты говоришь, значит, так и есть. — Сильвестр знал, когда нужно расточать сладкие речи, когда приставить нож к горлу, а когда и просто закончить разговор. — Мы еще позвоним тебе. — Он положил трубку и повернулся к нам: — Слышали? То же самое нас ждет везде.

Он проверил. Лишь в пяти или шести округах ребята сказали: «Плевать, справимся». Но этого было недостаточно.

— Понятно? — спросил Сильвестр, закончив последний разговор. Он посмотрел на часы: — И в довершение всего через несколько минут наш аристократ выступает по телевидению.

Он включил телевизор. Минут пять ожидания, затем раздалась музыка, сопровождающая предвыборную кампанию Ленуара, а потом на экране появились он и его жена. Назовет ли он меня совратителем и развратником, как это сделали бы двадцать лет назад? По-видимому, нет. Ленуары с минуту сидели, держась за руки и говоря друг другу комплименты. Преданная пара. Такие верные. Такие домашние.

— Эта сука, ох, эта сука… — раздался шепот Ады.

Они не назвали меня, но высказались так, что я сразу заерзал в своем кресле и испытал острое желание провалиться сквозь землю.

Ленуар рассказал о девушке, о поданном ею заявлении в суд, но меня по имени не назвал.

— Не будем судить нашего приятеля слишком строго, — журчал он, — хотя бы из жалости к несчастной девушке.

Вроде выборов 1956 года в демократической партии, когда было сказано, что неудобно вести разговоры о плохом состоянии здоровья Эйзенхауэра, или выступления Никсона, который заявил, что не собирается обсуждать бракоразводный процесс Стивенсона.

Затем Ленуар и его жена поговорили еще немного, и он сказал:

— Я знаю, что могу положиться на тебя.

На что она ответила:

— А я, дорогой, знаю, что могу положиться на тебя.

Он обнял ее, а камера приблизилась, дала их — истинных аристократов, мистера и миссис Америка — крупным планом.

— Эта женщина, — начала Ада, — эта женщина…

Она не закончила фразы, и я понял, что у нее нет слов выразить свою ненависть к той, чьи фотографии пятнадцать, нет, целых двадцать лет печатались в разделе великосветской хроники «Таймс-Пикэн» и кто нанес ей такое оскорбление. Ни одному мужчине не суждено узнать, как может женщина ненавидеть женщину.

— Ладно, — вмешался Сильвестр, — именно с этим нам и предстоит бороться. Пока мы не можем обратиться в суд с заявлением о привлечении газет к ответственности за клевету, потому что тот материал, который они до сих пор использовали против нас, приводится с чужих слов. Попробуем предъявить обвинение в клевете девице, а заодно и Ленуару, хотя у нас нет достаточных оснований, а потом уж и газетам и всем прочим, как только они выступят от себя, что они, разумеется, не преминут сделать. И этого еще не достаточно. Нам нужно нанести ответный удар. Мы должны так подорвать их репутацию, чтобы окончательно уничтожить их всех.

— Каким же это образом? — спросил я. — Как?

— Нужно подумать. Разумеется, у меня есть запасной план на случай аварии. Я могу обвинить Билла Ли не только в клевете, но и в мошенничестве с налогом. Но и этого недостаточно. Обвинение надо предъявить самому Ленуару. А против него у нас ничего нет. Я уже давно держу его под контролем. — Он опять ожег меня взглядом: — А ты дал им повод, причем такой, какой не используешь против них.

Он говорил тихо, и я помертвел. Руки у меня стали холодные как лед, и я стиснул их, чтобы не было видно, как они трясутся.

— Неужели он уж так безгрешен? — спросила Ада.

— Да. Слишком он глупый, будь он проклят, чтобы нагрешить. Если бы он участвовал в политике раньше!

Короткими упругими шажками он прошелся по комнате. Лоб его был нахмурен, губы стиснуты. Я еще никогда не видел его таким озабоченным.

— Что же делать? — спросил он. — Что нам делать? — Он говорил не с нами, а с самим собой. Он остановился у окна, посмотрел на улицу, потом, покачав головой, повернулся к нам. — Если бы он участвовал в политике! — повторил он и снова вернулся в глубь комнаты. Слышно было его дыхание. Я понял, что он решает то, что должен решить. Он снова стиснул губы, но лоб его разгладился, и я понял, что решение принято.

— Ограничимся пока заявлением о привлечении к ответственности за клевету, — сказал он. — Это лучшее, что мы можем сделать. Потребуем у каждого из них компенсации в миллион долларов, а у Ленуара два миллиона. Оснований особых у нас нет, но это не имеет значения. После выборов просто забудем обо всем. Ада, вы с Томми во время выступления по телевидению назовете все случившееся политической уткой. Ада должна настаивать, что ей известно, что все это ложь, что она уверена в Томми и так далее. Будем называть их клеветниками и поднимем столько шума, что люди, надеюсь, по крайней мере забудут, о ком шла речь. — Я увидел, что уверенность возвращается к нему, как ветер в паруса. — Может, нам еще удастся выпутаться.

— А почему бы не действовать наверняка? — спросила Ада.

Сильвестр повернулся к ней. С минуту он молчал.

— Обязательно будем, — усмехнулся он. — Только посоветуйте как, и мы тотчас же начнем.

— Может, и посоветую, — спокойно сказала она. Сильвестр рывком подался к ней, а я, почувствовав, что у меня вдруг отпала челюсть, поспешил закрыть рот. Лицо Ады было открытым и безмятежным, а взгляд устремлен не на нас, а на портсигар, из которого она доставала сигарету. Затем она посмотрела на нас, улыбнулась и взглядом попросила огня.

Сильвестр взял со столика зажигалку и, щелкнув ею, поднес Аде.

— Спасибо.

— Пожалуйста. — В его голосе явно звучала насмешка. — Не соблаговолите ли поведать нам, что вы имели в виду?

Ада стала серьезной.

— Есть ли в Новом Орлеане полицейские, на которых вы могли бы полностью положиться? Из тех, кто работает в районе Французского квартала.

— На трех-четырех мы свободно можем рассчитывать.

— Тогда все получится, — сказала Ада.

И она объяснила.

— Боже мой! — воскликнул я. Неужели это пришло ей в голову в ту же самую секунду? Или она мечтала об этом уже давно и только ждала подходящей минуты? — Не нужно этого делать. Мы…

Но никто меня не слушал. Я замолчал.

Сильвестр отвернулся. На фоне окна вырисовывался квадрат его спины. Заложив руки за спину, он стоял, глядя на улицу. Затем он обернулся.

— Да, — промурлыкал он, и на лице его светилась радость, как у проповедника, осененного знамением господним. — Да. Превосходно! Именно это. — Потом он обратился к Аде: — Великолепный план, моя дорогая. Великолепный, — и улыбнулся.

Разумеется, он не отказался и от своих намерений. Газеты напечатали интервью с девицей и свои комментарии, поэтому он предъявил им иск в миллион долларов. Иск в два миллиона он предъявил Ленуару за то глупое выступление по телевидению. А потом иск возрос до пяти миллионов, и газеты вынуждены были изо дня в день писать об этом. Кроме того, Сильвестр заставил и радио и телевидение дать ему возможность выступить на тех же условиях, что и Ленуару. Затем выступил я, назвав Ленуара лжецом, газеты — сплетниками, а девицу — неудачницей, которую использовали в своих интересах наши противники. Это была отличная речь. Ада целый день ее писала.

Никаких шансов получить эти деньги у нас не было. Да мы, собственно, и не надеялись. Мы хотели только поднять такой шум, чтобы нельзя было отличить одну сторону от другой.

И затея эта почти оправдала себя. Почти, но не совсем. В некоторых округах шерифы боялись фальсифицировать подсчет, как на первичных выборах, и Сильвестрова счетная машина быстро подтвердила, что полной гарантии у нас нет. Значит, предстояло пустить в ход план Ады. А если нет, значит, идти на риск.

Мне план Ады был не по душе. Более того, он был мне ненавистен, я сам, себе становился гадок и противен, хотя не мы, а они начали эту подлую кампанию. Если бы я мог, я бы тогда же вышел из игры. Но я не мог. И Сильвестр с Адой принялись за осуществление этого плана. До вторичных выборов оставалось тринадцать дней.

* * *

Мы смотрели в окно, туда, где это должно было произойти: на стоявший на другой стороне узкой улицы двухэтажный серого камня особняк с решетчатой калиткой, открывающейся во внутренний дворик.

С трех часов мы с Сильвестром находились в доме, снятом нами за несколько дней до ожидавшегося события на короткой улочке, выходящей прямо на Декатур. Было уже без двадцати девять. Сильвестр смотрел на улицу — он был похож на большую сову в ожидании полевки.

Внутри у меня все было напряжено, дышал я так, будто сидел в кислородной камере, а сердце стучало, как слышишь в стетоскоп. Но откуда этот страх? Бояться-то следовало не мне, а совсем другому человеку.

— Для чего лезть в такую западню? — Я слышал недоумение в собственном голосе. — Как можно оказаться такими дураками?

— Как? — расхохотался Сильвестр. В его смехе было что-то пугающее. — Они ведь думают, что ловят в западню тебя, уверены, что вот-вот выведут тебя на чистую воду и уничтожат. Вот почему их самих легко разоблачить и уничтожить. Знаешь, что говорят жулики? Что честного человека обмануть нельзя. И правда нельзя. Но только где найти честного? — Он снова засмеялся таким же смехом, и я почувствовал, что весь дрожу. — Люди обманывают самих себя. И не только обманывают, но и предают и уничтожают. Можешь сам этого не делать, они сделают за тебя. Их нутро требует это сделать. Природное отсутствие чести навлекает на них бесчестие, а зло ведет к злу. Тебе не надо и пальцем шевелить. Они сами причинят себе беду. Надо только предоставить им возможность.

— Вы хотите сказать, что все такие?

— Абсолютно. — Он засмеялся и смеялся дольше, чем всегда. — Абсолютно все. Все до единого.

В эту минуту я ненавидел его, как никогда прежде. Я не верил, что все такие. Я никого не хотел уничтожать. И большинство людей не хочет. В них нет того, о чем он говорит. Я не мог в это поверить.

Но он был уверен, что есть. На мгновенье мне показалось, что ради этого он и живет: найти то, что есть, и вытащить наружу. Меня чуть не стошнило от страха.

Сильвестр прильнул к окну.

— А вот и наш долгожданный гость.

Не прямо перед домом, а на некотором расстоянии от него остановилась зеленая машина с откидным верхом. Из нее вышла и направилась по улице женщина в зеленом. Та, кого мы ждали. Когда она подошла к железной калитке, я увидел на ее лице темные очки, какие носят туристы, защищаясь от яркого солнца. Только в эту минуту не было ни солнца, ни луны, и лишь матовые шары на верхушках столбов бросали полосы света на асфальт. Женщина медленно, чуть ли не нехотя, вступила в полосу света, отбрасываемого фонарем у калитки, потом нажала кнопку звонка и повернулась. Прямо напротив нас на другой стороне улицы стояла миссис Ленуар.

Должно быть, прожужжал и зуммер в ответ, потому что калитка отворилась. Она ступила внутрь. Мы увидели решетчатую тень от железных переплетов на ее зеленой спине. Я слышал стук ее острых каблуков по бетону двора, они заполнили весь мир, всю вселенную, и я опять задрожал.

— Еще несколько шагов. — Сильвестр дышал медленно и глубоко. — Спокойнее. Всего лишь несколько.

Теперь я знал, что он испытывает.

Звук шагов стих.

Дважды вспыхнул и погас мощный луч света от карманного фонарика, который Сильвестр направил на пересечение улиц Мэдисон и Декатур. В ответ со стороны Декатур тотчас дважды мигнул красный свет полицейской машины, которая, обогнув угол, остановилась неподалеку от ворот.

— Прошло три минуты, — прошептал Сильвестр. — А всего пять.

Он смотрел, как обегает циферблат секундная стрелка его наручных часов. Затем он снова направил луч света на полицейскую машину, которая теперь стояла почти напротив нас.

Через полминуты почти одновременно появились еще две полицейские машины, одна из-за одного угла, другая из-за другого, сначала тихо, а потом включив сирены. Теперь ревели все три сирены, и первая машина стояла уже прямо перед железной калиткой.

Двое полицейских вылезли из машины и не спеша направились к калитке. И вдруг по бетону внутреннего двора послышался стук каблуков, он становился громче и громче, быстрее, калитка распахнулась — и прямо в руки полицейских выбежала миссис Ленуар.

На мгновенье все трое замерли в неподвижности: одетая в зеленое женщина, а по обеим сторонам от нее, держа ее под руки, полицейские. При свете уличных фонарей было видно ее вскинутое вверх, искаженное ненавистью лицо. Затем она начала вырываться, стремясь убежать, но, конечно, не сумела и тогда закричала. Они надели на нее наручники и втащили на заднее сиденье машины, а ее крики неслись оттуда, как вопли из громкоговорителя.

Четыре полисмена из двух других машин вошли в калитку. Подъехали еще три машины, полицейские вылезли и пошли вслед за первыми. Через несколько минут они вышли все вместе, гоня перед собой десятка два мужчин и женщин, которые шумели, но не сопротивлялись. Я видел возбужденные лица и понял, что большинство из них уже попадало в подобные передряги.

Полицейские усадили их в машины и уехали. Сирены выли, пока они, завернув за угол, мчались по направлению к первому полицейскому участку.

* * *

Вот что сделали Сильвестр с Адой.

Подыскали женщину, которая позвонила миссис Ленуар и сказала, что знает про нас с Адой нечто такое, что наверняка обеспечит Ленуару победу. Она сказала, что мы вот-вот должны разойтись, что с мужчинами она говорить боится, потому что потом ее могут убить. Но если миссис Ленуар согласится прийти в этот дом, она в туалетной комнате все ей расскажет. Таким образом, никто ни о чем не узнает. Только миссис Ленуар должна обещать никому не рассказывать, прийти одна и принести двести долларов.

Именно на такую приманку и клюют женщины, клюнула и миссис Ленуар. Пообещала — и пришла.

А в этом доме, между прочим, был притон наркоманов, поэтому ничего не стоило использовать его в наших целях. Полицейские Сильвестра были наготове, и, как только он просигналил, они появились и арестовали миссис Ленуар. В первом участке, прежде чем кто-либо успел прийти ей на помощь, был составлен протокол: наличие наркотиков, позорное поведение.

Наша газета расскажет об этом, придется и другим подхватить эту историю, вот они и попались в собственную ловушку, а нас ждет победа. Но мне было так тошно и противно, как никогда в жизни.

Было два часа ночи. Мы сидели у себя в офисе в ожидании дальнейших событий, и они не заставили себя ждать. Зазвонил телефон. Сильвестр поднял трубку.

— Да, это я. Да, да. — Долгая пауза. — Как неприятно! Очень жаль. Прошу передать мои соболезнования миссис Ленуар. И, разумеется, мистеру Ленуару. — Опять пауза. — Боюсь, вы несколько переоцениваете мою роль. У меня нет достаточной власти, чтобы помешать освещению подобного инцидента в «Свободной прессе». Эта газета, как вам известно, в отличие от других городских газет заинтересована только в абсолютно достоверных сведениях. — Я видел, что он улыбнулся. — Боюсь, придется предоставить событиям развиваться своим чередом. Повторяю, передайте мои глубочайшие соболезнования мистеру и миссис Ленуар. Да. — И, как песню, пропел: — Всего хорошего.

Все еще улыбаясь, он повернулся к нам:

— Звонил Ланкастер. Жаждут договориться. Готовы заставить девицу забрать свое заявление из суда; она скажет, что ошиблась, что ее принудили к этому те, кто хотел оклеветать Томми. — Он умолк, улыбка его изменилась. — Вы слышали, что я им сказал. Нас устраивает только полный отказ Ленуара от участия в выборах. И думаю, очень скоро они будут на это согласны.

Ада встала и прошлась по комнате. Ее рот был полуоткрыт и чуть искривлен, торжество победы сияло на лице. Мне еще никогда не приходилось видеть ее в столь отличном расположении духа или такой жестокой.

— Интересно, — протянула она, возвратившись на свое место, ее лицо было залито злобной радостью, — интересно, поднимется ли цена на фотографии миссис Ленуар, которые они вечно печатали в своих газетах? — И она принялась перечислять все снимки, а голос у нее был как у прокурора, перечисляющего пункты обвинения. — Все восхитительные фотографии, что публиковались в отделе светской хроники «Таймс-Пикэн». И фотография миссис Ленуар во время задержания в притоне для наркоманов? Это был бы прелестный снимок, не так ли? А может, поместят? — Она ходила взад и вперед по комнате с мечтательным выражением и нежной улыбкой на лице. — Прелестный снимок для воскресного выпуска. Могу представить себе подпись: «В первом полицейском участке среди задержанных во время вчерашней облавы можно было видеть всем известную очаровательную хозяйку великосветских раутов миссис Марианн Ленуар. После восхитительной церемонии Марианн Ленуар и ее друзья удалились в отведенные им уютные камеры, предусмотрительно подготовленные властями».

Теперь она уже не ходила, а бегала по комнате, вовсю наслаждаясь своим торжеством, опьяняясь им. Эти минуты, казалось, были самыми значительными в ее жизни, и я подумал: неужели это сидит во всех людях? Неужели Сильвестр прав?

Опять зазвонил телефон.

— Слушаю, — отозвался Сильвестр. — Да, да, да, мистер Ланкастер. На этот раз должен признаться, ваше предложение меня интересует. Разрешите мне посоветоваться с друзьями. Я позвоню вам чуть позже.

Он положил трубку и посмотрел на Аду. Ада остановилась и тоже смотрела на него. Они оба улыбались: Ада — как будто наступило сразу и рождество и Новый год, а Сильвестр — будто знал что-то такое, чего не знает ни один человек на свете.

— Они выходят из игры, — сказал Сильвестр. — Они могут, заплатив штраф, изъять из полиции протокол и не допустить этот материал в газеты, за исключением, конечно, «Свободной прессы». Если мы согласны воздействовать на «Свободную прессу», они выходят из игры. Вот их предложение. Нам предстоит решить. Какое решение мы примем, значения для нас не имеет. Если они выходят из игры, мы побеждаем. Не выходят, история получает огласку, мы побеждаем. Для них: куда ни кинь — везде клин. — Он молчал, глядя на Аду, в его черных глазах таилось что-то неуловимое. — Я предоставляю решение этого вопроса вам, моя дорогая. Ваш план, значит, и победа ваша. Вы заслужили право решать. Так что же? Жизнь? — И он поднял большой палец правой руки. — Или смерть?

Они не сводили друг с друга глаз и улыбались. Кончиком языка Ада провела по губам, медленно подняла большой палец правой руки, секунду смотрела на него, а потом, описав им дугу и улыбаясь еще шире, опустила вниз. Затем тихо и отчетливо сказала:

— Смерть.

Сильвестр не сводил с нее глаз, какая-то тайная мысль владела ими обоими.

— Решение окончательное? — спросил он.

— Да.

Не отрывая от нее взгляда, он набрал номер телефона.

В эту минуту я ненавидел ее. Я знал, что ради достижения своей цели она готова на все средства, но никогда не думал, что она так жестока. Совсем как Сильвестр. Нет, хуже, чем Сильвестр. Никогда больше у меня не появится желание дотронуться до нее.

Но спустя час, когда она ложилась спать, торжество победы исчезло с ее лица. Выражение жестокости уступило место усталости и печали, и я вздохнул с радостью. Нет, она совсем не такая, как он.

— Почему бы тебе… — начал я и замолчал.

— О чем ты говоришь? — взглянув на меня, спросила она.

— Почему бы тебе не принять аспирин? — спросил я.

— У меня ничего не болит, — ответила она и потушила свет.

Я же хотел сказать: «Почему бы тебе не переменить решение? Позвони Сильвестру и скажи ему, что ты передумала».

Но я не сказал этого. И поэтому считаю себя виновным в том, что произошло с Адой. Да, я знаю, что виновен. Предоставив событиям развиваться своим чередом, я стал их невольным участником.

Я лежал и с отвращением думал о том, что она наделала. Еще минут двадцать она возилась в темноте, потом выключатель щелкнул, зажегся свет, и она прошла в гостиную.

Я слышал, как она позвонила в комнату Сильвестра и сказала:

— Вы можете зайти к нам? Это очень важно.

Я встал и, накинув халат, вышел в гостиную. Ада выглядела усталой, но явно чувствовала себя лучше, чем полчаса назад.

— Я трусишка, — робко усмехнулась она мне. — Зайчишка-трусишка. Не могу выдержать, придется отпустить ее на все четыре стороны.

Я обнял ее.

Вошел Сильвестр. Он был в темно-лиловом халате, его седые волосы тщательно причесаны, словно он и не ложился спать.

— Ну? — совсем тихо спросил он, посмотрев поочередно на каждого из нас.

Потом они посмотрели друг на друга, но совсем не так как полчаса назад.

— Я передумала, — сказала она. — Давайте предоставим ему возможность выйти из игры.

Несколько секунд он изучал ее лицо.

— Ваше право, — пожав плечами, сказал он. — Вам и решать. Надеюсь, еще не поздно.

Он поднял трубку и набрал номер.

— Мистер Ланкастер? Мы пересмотрели наше решение и готовы согласиться на ваше предложение. — Он замолчал и я увидел, как менялось его лицо, пока голос в трубке быстро и сердито что-то ему выговаривал. Различить слов я не мог. Наконец Сильвестр чересчур вежливо сказал: — Он не снимет свою кандидатуру? Что же, в таком случае мы вынуждены действовать, как намеревались.

Он бросил трубку на рычаг и поднял на Аду взгляд, в котором, мне показалось, светилось любопытство:

— Мы несколько опоздали. Не очень, но тем не менее опоздали. Ленуар не выйдет из игры. Дело в том, — он помедлил, и его темные глаза вонзились в лицо Ады, как будто он хотел на нем что-то отыскать, — что пятнадцать минут назад Марианн Ленуар пустила себе пулю в висок.

Смертельно побледнев, Ада широко открытыми непонимающими глазами смотрела на него.

— Боже мой! — охнула она и, выбежав в соседнюю комнату, захлопнула за собой дверь.

С минуту царило молчание. Потом из-за двери донеслись всхлипывания — первый и последний раз в нашей совместной жизни я слышал, как она плачет.

«Свободная пресса» рассказала всю историю, вынуждены были повторить ее и другие крупные газеты.

Мы одержали победу большинством в 127 000 голосов.

Стив Джексон

Люди запрудили улицы; навалившись на украшенные яркими флажками канаты, они застыли в покорном ожидании и с любопытством вглядывались в даль в надежде увидеть Томми и Аду Даллас. А над городом стоял гул толпы — так порой гудит ветер в высокой траве или, пожалуй, в листве деревьев. Нет, этот гул был похож только на гул застывшей в ожидании толпы.

Мой микрофон был установлен напротив главного входа в Капитолий на Лафайет-стрит. Длинный провод шел от него к фургону, на крыше которого размещались две цветные телевизионные камеры. Я вел репортаж.

— Огромная красочная толпа замерла в ожидании нового губернатора и его очаровательной супруги, — сказал я в микрофон. — Процессия вот-вот двинется в путь. Все ее участники уже сидят в машинах. Мы ждем только, когда губернатор, прошу прощения, он станет губернатором через несколько минут, когда мистер и миссис Даллас займут свои места в губернаторском «кадиллаке», и тогда мы тронемся.

Длинная вереница разноцветных машин с откидным верхом, битком набитых так называемыми «уважаемыми гражданами штата», стояла на мостовой между канатами. Наконец из здания выскочил изящный человек с черными усиками в большой белого фетра шляпе — официальный распорядитель церемонии. Лицо его было озабоченно-важным. Четыре полицейских, по два с каждой стороны, в отполированных до блеска сапогах и заутюженных до острия ножа бриджах стояли возле веревок на тот случай, если толпа вдруг рванется внутрь. Но полицейским нечего было делать, потому что это была, как я уже сказал, застывшая в покорном ожидании толпа.

— Где же Томми? — наконец выкрикнул кто-то, а потом несколько голосов завопили: — Ада! Ада!

Сколько времени прошло с тех пор, как я ждал в тот последний раз Аду? Один в пустой комнате, в старом, стоявшем на ветру отеле, на берегу покрытого шапками белой пены океана. Время мчится из прошлого в будущее, настоящего у него нет. Прошлое в десять секунд — это то же самое, что прошлое в десять лет. Вот и то ожидание в пустой комнате отеля могло быть и вчера, и два десятилетия назад. А в действительности с тех пор прошло два года.

Сейчас, наверное, она получила все, что хотела.

Я посмотрел на машину, в которую ей предстояло сесть. (Было объявлено, что не в пример прежним губернаторшам, она будет сопровождать своего мужа. Прочитав это сообщение, я почему-то вспомнил записанный на ленту разговор Ады с Сильвестром Марином.) Это был золотистый «кадиллак» с откидным верхом, украшенный лилово-золотыми лентами — цвета штата, — с черной обивкой внутри.

— В губернаторской машине, дожидаясь мистера и миссис Даллас, уже сидит бывший губернатор штата, — сказал я в микрофон.

Я взглянул на него: он тяжело откинулся на черные кожаные подушки и явно сердился, что его заставляют ждать. Я видел густые пыльно-серые волосы, второй подбородок, опущенные в горькой гримасе углы рта, когда он забывал улыбаться и помахать рукой приветствующей его толпе.

Отставка была явно ему не по душе. Словно голый под дождем. То был самым большим человеком в штате, законным боссом четырех миллионов людей, а через несколько минут, как только другой дотронется до Библии, произнесет слова присяги и пожмет кому-то руку, снова превратится в провинциального адвоката с конторой на Мейн-стрит. Вот у кого будет сосать под ложечкой.

Кому понравится, когда у него забирают его величие? Черт побери, и мне бы от этого было кисло. Но у меня никогда не будет возможности испытать такую утрату.

— За рулем машины стоит сам начальник полиции штата, полковник Роберт Янси.

И я посмотрел на полковника Роберта Янси.

Глава полиции штата Луизиана, герой войны, второй человек в штате по количеству орденов, он в тридцать лет стал полковником и был награжден за выдающиеся заслуги перед родиной высшим военным крестом. Признанный лидер, он славился отвагой и решительностью.

Он вдруг поднял голову — черный лакированный козырек его фуражки блеснул на солнце — и улыбнулся. Он, несомненно, был красив: гладкое загорелое лицо, жестокий, но вместе с тем чувственный рот, темно-русые волосы. У него была дружелюбная улыбка. Он очень напоминал мне хауптштурмфюрера СС, которого наши ребята захватили в плен в 1944 году.

— А пока мы ждем, — сказал я, — давайте заглянем на стадион «Тайгер», где состоится церемония принятия присяги. Передаю слово Джиму Кини на стадионе.

Я выключил микрофон и, вздохнув с облегчением, посмотрел на толпу, монолитную и вместе с тем состоящую из отдельных пятен, как листы на кусте. Передо мной маячили темные лица креолов над рубашками из шотландки; кирпично-красные физиономии над рубашками цвета хаки (давно исчезнувшими); лица продавщиц и секретарш, клерков и чиновников. Среди них не было владельцев бриллиантовых булавок в галстуках, шляп стоимостью в сорок долларов или расписанных от руки галстуков. Эти одновременно и важные и униженные в своем верноподданничестве персоны собрались вокруг Сильвестра Марина в излюбленном им углу в вестибюле отеля два часа назад. Для них церемония инаугурации началась рукопожатиями и обменом любезностями в баре и продолжалась всю ночь в душистом дыме марочных сигар и восхищении Сильвестром. Эти люди пребывали в отличном расположении духа и готовы были провести еще одну ночь в душистом аромате сигар или уплыть в черном лимузине в обществе перезрелой блондинки обратно туда, откуда они возникли. Их не было возле канатов. Не видел я и Сильвестра Марина.

Ада все еще не появлялась. Я смотрел на дверь, ждал Аду и думал: вот она и получила то, что хотела. Большой белый дом, первая леди штата и все прочее.

Потом я перевел взгляд на белую башню, уходящую в синее небо, но в ту же секунду услышал: «А вот и они!»

По толпе словно пробежал огонь, и я увидел, как из вращающихся дверей отеля появилась и, выпрямившись, ступила на тротуар улыбающаяся Ада, в белом платье. Позади нее шел Томми Даллас в голубом костюме и серой шляпе.

Толпа зашумела. Я снова включил микрофон и начал репортаж. Ада и Томми стояли на тротуаре. Они улыбались и махали толпе. Томми одной рукой обнял ее, а в другой держал шляпу. Она смотрела на него с любовью, с нежностью, а я испытал боль, словно от удара.

Они направились к машине, пройдя от меня в двух шагах. Ада посмотрела мне прямо в лицо.

— Здравствуй, Стив, — тихо сказала она.

Я продолжал, не запинаясь, говорить в микрофон… Наши взгляды не отрывались, наверно, секунды две. Чуть улыбнувшись, она села в машину в сопровождении нового — через несколько минут он станет им — губернатора Луизианы.

Парад начался.

2

Роберт Янси

На похоронах меня, разумеется, не было.

Я посмотрел на часы: три минуты двенадцатого. Наверное, уже началось. Священник прочтет молитву, споет хор, и мягкие комья земли застучат по крышке гроба. А когда-нибудь вырастет трава, и мраморная плита будет белым пятном на фоне сочной зелени неподалеку, вероятно, от памятника Хьюи.

Кто в этом виноват? Я?

Не только я. Клянусь, не только я.

Будь у меня возможность действовать, как я хотел, все получилось бы по-другому. Совсем по-другому.

Но этой возможности мне не дали.

Во время войны такая возможность у меня была. Тогда я знал, на что способен.

Я знал, что могу проползти под огнем противника, слыша треск пулеметов впереди, свист пуль над самым ухом, видя и не замечая желтые вспышки и крошечные взрывы вокруг. Почему они не попадают в меня, я не понимал, но знал, что могу вползти в этот ад и вынести оттуда раненого. Я обнаружил, что могу, пробираясь ощупью, ползти на животе во главе взвода разведчиков. Могу, чуть ли не кидаясь под гусеницы танка, метать гранаты и даже посылать на смерть одного человека ради спасения жизни десяти других. И это последнее было самым трудным.

Я выполнял все это и многое-многое другое, а однажды, уже в самом конце войны, я не выполнил приказа и не расстрелял трех немцев, которые считались саботажниками, а в действительности были людьми совершенно безвредными, да и война, каждому дураку было видно, уже шла к концу. (Я об этом давно не вспоминал, а теперь почему-то думаю больше, чем о чем-нибудь другом. Я представляю себе их лица — старика, сына и невестки, — когда они узнали, что им не суждено умереть, и вношу это событие в графу «приход» в итоговом балансе моей жизни.)

Я знал, на что способен, и мне было легко. Человек — это то, на что он способен. Чтобы быть живым, нужно что-то делать, действовать.

У меня была возможность действовать, я действовал и чувствовал, что живу.

Но все это кончилось. Я не мог действовать. Я не сделался другим; чтобы быть живым, мне по-прежнему нужно действовать, но возможности этой у меня не стало. И вся та энергия, которая выплескивалась наружу, когда я действовал, копилась во мне, копилась, пока взрывом не снесло то, что было когда-то мне дорого. Но взрыв этот должен был произойти. Иначе я не был бы самим собой, я стал бы другим.

Я говорю это не ради извинения. Мне нет прощения. Я просто объясняю. Самому себе.

* * *

День, когда я впервые увидел Аду, был похож на день высадки на Омаха-Бич. Я снова испытал чувство свершения того, чего ждал.

Всю жизнь мне суждено было ждать. Сам не знаю чего. Но я знал, что что-то большое должно со мной случиться. Вся моя жизнь была обещанием этого. Просто мне надо было подождать.

Я ждал в Иструмской средней школе — я вышел из семьи рабочего нефтеочистительного завода, — где считался отличным защитником в футбольной команде. И в Луизианском университете, когда жил на стипендию (в конце тридцатых годов можно было существовать на тридцатку в месяц) и был тоже известен как хороший защитник. В 1940–1941 годах, когда я был пехотным лейтенантом в Беннинге, в одной из комиссий резерва. И 7 декабря 1941 года, но уже чувствовал, что что-то вот-вот должно случиться. Через неделю меня сделали первым лейтенантом, а еще через месяц капитаном. В этом чине я и оставался до июня 1944 года.

В тот день, вооруженный до зубов, я стоял на носу десантного судна. Кругом, насколько хватал глаз, маячили круглые темные каски, а впереди длинные серые холмы воды и почти прямая линия белого прибоя на коричневом песке. А еще дальше в неподвижности застыли по пояс в воде какие-то черные предметы; над ними то и дело всплескивались оранжевые огоньки и кудрявились облачка черного дыма — огневые позиции противника. Стальная палуба под ногами ходила ходуном, к горлу подпирала тошнота, на губах ощущалась соль, а в воздухе непрерывно рвались снаряды. Я укрылся за стальным листом сходней, а когда услышал, как под килем судна заскрипел песок, и почувствовал, что нас сначала подняло над водой, а потом вдавило, когда увидел за опустившимися сходнями кусок коричневого берега, белую пену и серое небо, я, скользя и чертыхаясь, выбежал на берег и стрелял из автомата, всем сердцем ощущая, что ждал не напрасно, что что-то в моей жизни свершилось. Еще никогда я не ощущал в себе такой уверенности, такой реальности.

Через два дня меня произвели в майоры, представили сразу к двум наградам, а когда мы пришли на Рейн, я уже командовал батальоном в чине подполковника, и все это в двадцать семь лет. После Ремагена я получил второй крест, но осколком 88-миллиметрового снаряда мне раздробило ногу.

И все кончилось. То, чего я ждал, свершилось и ушло, как птица из рук. У меня ничего не осталось.

Из-за ноги я больше не мог оставаться в строевых частях. Еще три года я был на штабной работе и уже в чине полковника вернулся в Луизиану, где оказалось, что после Рэя Хафта у меня больше всех орденов и наград. Некоторое время я возглавлял отдел безопасности одной пароходной компании, но вся моя работа состояла лишь из сидения за письменным столом. Потом подвернулась должность начальника полиции, и я схватился за нее в надежде, что мне удастся хоть немного двигаться, но в действительности и из этого ничего не получилось. Я снова принялся ждать, на этот раз с ощущением того, что все уже позади, что ничего нового никогда не случится. Началась война в Корее, я подал заявление, но мне отказали: у меня было слишком большое звание и больная нога, хотя старая рана меня вовсе не беспокоила.

А затем я повез Аду Даллас на церемонию принятия ее мужем присяги, и ожидание мое кончилось.

В тот день:

— Спасибо, полковник. — Хлопнув дверцей машины, она нагнулась ко мне — я сидел за рулем — и ослепительно улыбнулась, а толпа вокруг нас продолжала скандировать ее имя. — Поездка была чудесной. Большое вам спасибо.

— И вправду чудесной, полковник, — подтвердил губернатор Томми Даллас.

— Благодарю вас, губернатор. Большое спасибо, миссис Даллас, — отозвался я.

Они поднимались по белым ступеням к двойным бронзовым дверям Капитолия, а я смотрел ей вслед и знал, что в моей жизни наступила перемена.

Я словно весь собрался, сосредоточился, как будто меня бросили в дуло орудия и направили на цель. Впервые за бог знает сколько лет ко мне пришло желание, и вместе с этим желанием я снова ожил.

Мне была нужна Ада Даллас.

И она не просто была мне нужна, хотя я очень хотел ее. Она была женой губернатора. Она была наверху. Поэтому мне предстояло совершить нечто большее и, быть может, отчаянное, чтобы овладеть ею. Я не знал, что именно. Но сидя за рулем и видя ее затянутую в белый шелк фигуру, я знал, что мне предстоит борьба, мне предстоит еще отыскать то, что я должен совершить. Я мечтал действовать, теперь меня ждали действия. Кампания будет нелегкой, затяжной, но меня это только радовало.

Конечно, предстоящую мне атаку нельзя было и сравнить со взятием моста через Рейн. Но это было первое начинание, которое мне хотелось осуществить за последние десять лет. Теперь, когда я обрел цель и знал, что буду действовать, чего бы это ни стоило, мне сразу стало легко, я ощущал себя полным сил и готовым к сражению. Я чувствовал себя так, словно внезапно пробудился после долгой летаргии.

Силы, таившиеся во мне, мгновенно вырвались наружу, свершив то, чему суждено было свершиться. И самому дьяволу не удалось бы этому помешать.

* * *

Мои сотрудники, а за ними и все полицейские сразу заметили происшедшую со мной перемену.

На следующее утро, например, я вызвал мою секретаршу.

— Мардж, принесите мне, пожалуйста, списки уличных происшествий.

Она вышла из кабинета, а затем вернулась бледная, с пустыми руками.

— Полковник, я… — Я видел, как она судорожно глотает, стараясь справиться с волнением. — Я не могу их найти. Наверное, куда-то засунула. Извините меня, прошу вас. — Ее голос звенел, и я почувствовал, что она вот-вот заплачет.

— Бог с ними, — как можно беззаботнее сказал я. — Не беспокойтесь. В отделе патрульной службы есть еще один экземпляр. Я сам возьму у них. Нет никакой проблемы.

Я похлопал ее по плечу и увидел удивленный взгляд, словно она не могла поверить услышанному.

— Спасибо, полковник, большое вам спасибо, — с тем же удивленным видом выдохнула она и, спотыкаясь, бросилась к дверям.

Я покраснел. Неужели меня считают таким негодяем, что не верят даже в самое пустяковое снисхождение с моей стороны? Наверно, да. Я кое-что припомнил и решил, что я действительно крупнокалиберный мерзавец.

Я выгнал двух секретарш за гораздо меньшую провинность, чем проступок, совершенный Мардж, придирался к своим сотрудникам до тех пор, пока они не начинали харкать кровью, а жизнь полицейских превратил в сущий ад проверками, тревогами, штрафами, дополнительными нарядами, выговорами и прочими подлостями.

Я вовсе не был подлым от природы. Просто мне нечем было заняться. Теперь все будет по-другому. Теперь у меня есть что делать. У меня есть Ада Даллас.

В ту первую неделю я обнаружил, что почти могу по ней ставить часы. Дневное заседание законодательного собрания начиналось в десять, поэтому каждое утро она выходила из дома в девять сорок пять, тратя на дорогу ровно десять минут. Она ехала одна, в собственной машине, которую ставила чаще перед зданием, чем в подземный гараж, и шла по заросшей зеленью аллее парка. В первый день я увидел ее, случайно оказавшись возле окна, на следующий день я специально подошел к окну, а на третий — переставил свой письменный стол так, что мне оставалось лишь повернуть голову, чтобы ее увидеть.

В понедельник второй недели заседаний законодательного собрания, когда я из окна башни следил за тем, как она идет по аллее парка, а потом по лестнице, она вдруг подняла голову и, мне показалось, посмотрела мне прямо в лицо.

Я почувствовал, как краска прилила к моим щекам. Не в силах сдержать волнения, я вскочил и бросился в коридор ей навстречу.

Я притворился, будто удивлен, встретив ее.

— Доброе утро, миссис Даллас!

— Доброе утро, полковник. Куда это вы бежите с таким деловым видом?

Неужели она догадывается?

— Выпить кофе, — ответил я. — Не хотите ли разделить компанию?

— Большое спасибо, но сегодня не удастся. Меня ждут в сенатской галерее. Как-нибудь в другой раз.

— Непременно. — И я пошел дальше.

Передо мной стояло ее улыбающееся лицо. Неужели она догадалась? Нет, конечно, нет. Откуда?

Стив Джексон

Сказать по правде, меня не очень удивило, когда я оказался в первых рядах на выступлении Ады в новой роли.

Шесть фирм, желающих дать рекламные объявления по телевидению, объединившись, купили на нашей студии трансляцию сессии законодательного собрания. Поэтому мне предстояло с понедельника по четверг, пока на сессии будут рассматриваться интересные вопросы, провести в Батон-Руже.

Гвоздем сессии должны были стать законопроекты в области социального обеспечения. Томми обещал увеличить пенсию по старости до 100 долларов в месяц, пособие по безработице — до 40 долларов в неделю и значительно расширить бесплатное медицинское обслуживание населения. Он наобещал и многое другое: проложить новые дороги, чтобы фермерам было легче доставлять продукты на рынок, оказать помощь окружным больницам, центрам отдыха и так далее. Было интересно, действительно ли администрация, а на деле Сильвестр Марин, намерена выполнить все эти обещания.

Губернатор может заставить законодательное собрание утвердить все, что ему угодно. Если, разумеется, он действительно этого хочет. Если же он сам этого не хочет или хочет, но не очень, он может просто вынести законопроект на утверждение и на этом остановиться. Но если он действительно чего-либо захочет, то вырвет у них согласие всеми правдами и неправдами. Эта сессия должна была показать, намерена ли администрация всерьез заняться вопросами благосостояния, и если да, то за счет чего.

Вот что я должен был увидеть. И, конечно, Аду.

До церемонии инаугурации я в течение, наверное, года если и видел ее, то на расстоянии не меньше пятидесяти ярдов. Я ушел с прежней работы, перешел на другую студию, поэтому нам не приходилось встречаться. И казалось невероятным снова столкнуться с ней лицом к лицу.

Знает бог, я не хотел ее видеть. После того как она меня оставила, жизнь моя вошла в новую фазу. Я теперь не натягивал Ничто себе на голову, прячась под ним, словно под одеялом в холодную ночь, как, бывало, делал до встречи с ней. Мое Ничто вернулось ко мне, но теперь я обнаружил, что лучше не прятаться под ним, а быть деятельным. Я пытался свой горький опыт компенсировать активностью, которая служила мне если не удовлетворением, то, по крайней мере, наркотиком. Теперь я не довольствовался своими повседневными обязанностями, а брал на себя дополнительные и был одержим новыми идеями. Я стал лучшим комментатором в городе. Раз в неделю у меня была своя передача, свой тележурнал, в котором я вел расследования, а потом, эффектно излагая, бесстрашно изобличал. И все было точно рассчитано на восприятие аудитории. Я пользовался колоссальной популярностью, был при деле и смотрел на все с высокомерием и отчужденностью.

Популярность моя стала настолько велика, что дирекция студии даже решилась раскошелиться и уговорить меня вести передачу с сессии законодательного собрания. Таким образом я снова встретился с Адой.

Через два дня после инаугурации она позвонила мне и пригласила в гости. Я ответил, что сделал бы это с удовольствием, но занят, она сама знает, день и ночь, на что она ответила, что, разумеется, знает. Я повесил трубку и был потрясен сам собой: вот какой, мол, я хладнокровный и независимый — ничем меня не проймешь. Пусть попробует сунуться еще раз!

Я следил за ней издали. Она как будто не принимала никакого участия в политической игре и выглядела до удивления робкой.

«В чем тут дело?» — задумался я.

По слухам я знал, что она играла немалую роль в происшедшей трагедии и на нее произвел тяжкое впечатление тот способ, каким Марианн Ленуар решилась покончить со всеми своими затруднениями.

Возможно, в этих слухах была доля истины. Если тут имела место интрига, Ада, конечно, играла в ней не последнюю роль. И, следовательно, не могла потом не страдать от столь трагической развязки, поскольку, наверное, не совсем еще лишилась остатков совести.

Может, дело в этом. А может, и нет. Интересно, что ее так потрясло? И сколько еще ей удастся скрывать свое темное прошлое — девицу по имени Мэри Эллис?

Ей повезло, что эта тайна была похоронена в другом штате. Как она говорила, меньше объем работы, значит, выше цена. И место действия определяла она. Эти обстоятельства работали на нее. Но самое главное, ей просто везло. Везло без дураков, по-настоящему.

Администрация явно имела серьезные намерения относительно законопроектов в области социального обеспечения и некоторых мероприятий по налогообложению. Об этом было доложено в законодательном собрании в первый же день и на второй неделе проведено через комитеты.

К этому времени сессия стала казаться мне скорее беспрерывным потоком лиц и событий, нежели тем воплощением последовательности и порядка, с какими она вершилась.

Сначала шли консультации, на которых, где бы они ни происходили — за столиками ресторана при отеле или у стойки бара, в такси, лимузинах или потрепанных колымагах на тенистых улицах по пути к Капитолию, в темных углах или общественных туалетах и, наконец, на скамьях в просторных залах, — их участники, склонив головы, говорили вполголоса и понимали друг друга с полуслова.

Ежедневно в десять часов воинственный стук крошечного молоточка, не перебивая и не заглушая журчащий водоворот голосов, а лишь противясь ему, ворчливо взывал не к тишине, а лишь к благоразумию. Монотонный голос наставлял, уговаривал, подводил к решению. И решение появлялось на электрическом табло, где возле каждой фамилии красный огонек означал «нет», а зеленый «да».

Как только на голосование ставился какой-либо законопроект, выдвинутый администрацией, в зале появлялся Сильвестр Марин. С солидным и спокойно-элегантным видом он сидел рядом с кем-нибудь из законодателей, почти ничего не говорил и только кивал или качал головой, когда к нему обращались. Мягкая и одновременно грозная улыбка играла у него на губах, а глаза перед голосованием обегали собрание и останавливались на табло, где огоньками вспыхивало решение.

Решения почти всегда совпадали с его предложениями: лишь кое-где среди зеленой массы проглядывали красные огоньки. Он, наверное, старался запомнить, кто это, чтобы потом расправиться с несогласными. А может, и не старался, потому что всегда есть такие, до которых не доберешься.

Я ни разу не видел в зале губернатора. Джимми Дейвис, Эрл Лонг и прочие появлялись по мере обсуждения выдвинутых ими законопроектов. А вот губернатора Томми Далласа в зале не было.

Томми Даллас

В моей первой речи, которую я произнес слово в слово, как написал ее Сильвестр, было сказано, что деятельность администрации будет осуществляться в полном единодушии с решениями законодательных органов. Члены собрания, вскочив со своих мест, разразились аплодисментами, потом хлопали мне снова в конце речи, а когда я спел еще несколько песен, устроили настоящую овацию.

Сессия и вправду проходила в полном единодушии. Не было никаких ссор ни между представителями города и представителями провинции, ни между «Старыми кадровиками» и бывшими «реформистами», ни между сторонниками прежнего губернатора и нашими ребятами. Пока шла сессия, мы никого не увольняли из администрации, если не считать пяти-шести начальников отделов.

Мы даже не тронули Янси. Сильвестр сказал, что прилично выглядит, когда не меняешь начальника полиции. Вроде нам такая сила вообще не нужна, сказал он, да и Янси на нашей стороне. Сильвестр об этом заранее позаботился.

На второй неделе Сильвестр заставил меня объявить о его назначении «специальным помощником губернатора». Я понимал, что это вызовет смех в фойе и барах Капитолия, а наверху, в офисах, вообще умрут от хохота. Сильвестр — мой помощник! Конечно, это выглядело смешно, хоть мне было вовсе не до смеха. Теперь у Сильвестра появился кабинет в губернаторских апартаментах, и все говорили, что это исключительно сподручно.

Итак, я стал губернатором Луизианы, самым большим человеком в штате, и в то же время продолжал оставаться нулем. Раза два я хотел выйти в зал заседаний, просто чтобы не быть одному, людей посмотреть и себя показать, но Сильвестр сказал:

— Не стоит выходить, пока не поставят на обсуждение какой-нибудь крупный вопрос, в решении которого мы будем по-настоящему заинтересованы. Я дам тебе знать.

Поэтому в течение дня я сидел, как в тюрьме, в своем устланном красным ковром кабинете.

Но по вечерам я вырывался на свободу.

Сначала я стоял в тесных рядах тех, кто осаждал бар Капитолия, или присаживался за столик в углу, а то и просто сверху, с антресолей, слушал, как тоненько звякает лед в бокалах, и смотрел, как наполняется дымом зал. Попозже, когда подбиралась подходящая компания, мы отправлялись в таверны вдоль шоссе или за реку. Меня уговаривали петь. Я пел, кланялся и смеялся, наконец-то чувствуя себя в своей тарелке, затем усаживался за стол — мне было приятно от непрестанных похлопываний по спине — и пил с ребятами, отличными ребятами, уверяя их, что нечего считать меня самым умным человеком только потому, что я губернатор, они сами знают, шутил я, кто правит Луизианой, и человек этот вовсе не Томми Даллас. Выпейте со стариной Томми, друзья, старина Томми — неплохой парень, даже если ему нечего сказать в свое оправдание.

— Поменьше шляйся, — посоветовал мне Сильвестр. И поздно ночью я все еще был на ногах. Я танцевал с женами законодателей; среди них были толстые и старые, молодые и хорошенькие, надутые — те держались поодаль — и разгоряченные ожиданием. А я думал о том, как легко их уложить в постель, как и вправду несложно переспать с одной-двумя, потому что мужья их чересчур заняты и не уделяют им достаточно внимания.

— Никаких новых увлечений во время сессии, — предупредил меня Сильвестр.

Я редко бывал с Адой и уже давно перестал выполнять свои супружеские обязанности. Кажется, со времени вторичных выборов. Она не разрешала мне входить к ней в спальню. Я пытался было ее уговорить, но из этого ничего не вышло.

Как только началась сессия, она с головой ушла в обязанности первой леди штата: бесконечные приемы, бридж, встречи с женами законодателей. Она старалась забыться, надеясь, что все эти дела помогут ей не вспоминать о Марианн Ленуар.

— Да брось ты об этом думать, — как-то сказал я ей. — Несчастный случай, каких много.

— Конечно, — согласилась она.

— Затеяли-то все они сами, сами и виноваты.

— Конечно.

— Ты бы наверняка сняла ее с крючка, просто она не подождала.

— Конечно.

Вот и весь разговор. Поэтому я был рад, что у нее нашлось занятие. Может, забудет про это несчастье.

Во всяком случае, политикой она больше не занималась. В ту минуту, когда жена Ленуара спустила курок, она оставила свои попытки сделаться правой рукой Сильвестра и занялась общественными делами: устраивала обеды для жен законодателей, чаи — для представительниц прессы и супруг журналистов и сама посещала все приемы, которые давали другие. Почти ежедневно в газетах Батон-Ружа на странице светской хроники появлялась ее фотография. Это доставляло ей некоторое удовольствие и помогало забывать о Ленуарах. Но не забыть.

— С виду ты совсем неплохо проводишь время, дорогуша, — сказал я ей как-то, когда она вернулась с очередного чаепития или откуда-то еще.

— Но и не очень хорошо.

Она стягивала белые перчатки, а голос ее звучал словно издалека.

— Не может быть. Первая леди Луизианы, королева батон-ружского общества.

— Батон-Руж! — В ее голосе одновременно звучали и любовь к этому городу, и насмешка над ним.

Тебе же здесь нравится.

— Нравится. Но это не Новый Орлеан.

Вот, значит, в чем дело.

Она устроила большой танцевальный вечер — бал, сказала она — примерно через месяц после начала сессии. Были приглашены все члены законодательного собрания, чиновники, репортеры и их жены. Газеты Батон-Ружа отвели целых две страницы на одни фотографии.

Пусть хоть в этом найдет удовлетворение, думал я.

На следующий день я застал ее в маленькой гостиной. Она сидела, угрюмо уставившись в стену, а у ее ног в беспорядке валялись газеты.

— В чем дело, дорогуша?

Она взглянула на меня и отвернулась.

— Ни строчки. Ни единой строчки.

— Что? О чем ты говоришь?

Она ничего не ответила. Но я взглянул на газеты и увидел, что они из Нового Орлеана.

Роберт Янси

Я должен был что-то придумать, что-то предпринять. Прежде всего — это было ясно — следовало установить контакт. Пока мне удалось побеседовать с ней только дважды. Я уговаривал себя относиться к ней, как к любой другой женщине. Когда знакомишься с женщиной, главное — это не то, что ты ей скажешь, а как ты скажешь. Поэтому не крути вокруг да около, а говори сразу. Она поймет, что ты хочешь, и либо зажжет тебе зеленый свет, либо красный. Дурачить незачем, надо только, чтобы все шло как по маслу.

Значит, предстоит подыскать подходящую для разговора тему. Понятно. О чем может начальник полиции говорить с женой губернатора? Попросить ее помочь в каком-нибудь благотворительном деле. Или присутствовать на открытии чего-нибудь. Или помочь ему в беседе с губернатором.

Конечно, первое или второе было бы лучше. Но никаких благотворительных дел не ожидалось и открывать было нечего. Поэтому мне предстояло просить ее помощи в беседе с Томми. Это, конечно, выглядело бы ужасно глупо, если бы я действительно нуждался в помощи. Но поскольку я нуждался лишь в предлоге для разговора с Адой, то все средства были хороши.

Я мог бы попросить ее оказать мне содействие в получении дополнительных средств на содержание полиции. Я начал было писать ей письмо, но потом решил, что лучше позвонить. Только после второй попытки мне удалось застать ее дома. Я сказал, что мне нужно с ней кое о чем посоветоваться.

Секунду она оставалась в нерешительности.

— Пожалуйста, полковник, — наконец согласилась она. Голос ее звучал оживленно, она, казалось, ничуть не была удивлена. — Сегодня во второй половине дня я как раз свободна. Если вам не трудно зайти к нам… Превосходно. Значит, в четыре.

Она приняла меня в комнате, которая была не то кабинетом, не то гостиной. На ней был белый полотняный костюм довольно свободного покроя, но тем не менее рельефно обрисовывающий ее фигуру, что не могло не произвести на меня соответствующего впечатления. Она протянула мне руку, и я почувствовал, как краснею. «Она знает, она не может не знать», — подумал я. Но нужно было, чтобы она чем-то проявила, что знает, намекнула, что может получиться.

— Простите, что заставила вас прийти сюда, полковник. — Она улыбалась, но улыбка ее не поощряла, как я того ждал. Но и не обескураживала. — У меня в этом здании нет кабинета, поэтому…

— О чем вы говорите, миссис Даллас? Я бесконечно благодарен за то, что вы сумели найти для меня время.

Она улыбнулась, словно говоря: «Чем могу быть вам полезной?» — и я сразу же принялся излагать ей причину своего прихода, которая в действительности вовсе не была причиной.

— Дело в том, миссис Даллас, что я хочу просить вас, как вы, наверное, и сами догадались, об одном одолжении. — Я улыбнулся, надеюсь, достаточно обаятельной улыбкой. — Мне предстоит решить ряд довольно острых проблем, которые в ближайшем будущем потребуют самого пристального внимания, поэтому хотелось бы, поскольку вы были настолько любезны принять меня, обсудить их с вами.

— Пожалуйста, полковник, но почему со мной? Должна признаться, я вовсе не собираюсь принимать участия в общественных мероприятиях, проводимых в штате.

— Я знаю, миссис Даллас. Но губернатор сейчас очень занят, и я решил, что хорошо бы разъяснить положение вещей вам на тот случай, если губернатор решит обсудить их с вами.

Интересно, звучало ли это для нее так же неубедительно, как и для меня? Я посмотрел ей в лицо: оно оставалось непроницаемым.

— Пожалуйста, раз вы считаете это необходимым, — кивнула она.

— Конечно, считаю. — Я помолчал секунду и затем принялся рассказывать то, что приготовил: — Меня очень тревожит вопрос уличного движения, миссис Даллас. Количество нарушений и несчастных случаев со смертельным исходом неуклонно растет, и это, естественно, не может не вызывать опасений. — Я назвал несколько цифр, дал дополнительные объяснения, словом, говорил еще несколько минут. Наконец, я закончил: — Хорошо бы принять какие-либо меры, способные приостановить рост происшествий.

Она кивнула.

— Значит, вы полагаете, что если бы вам прибавили людей, дали большие полномочия и выделили дополнительные фонды, то это бы помогло. — Это был не вопрос, а утверждение.

— Да. Должен признаться, меня поражает, как быстро вы уловили суть дела.

— Спасибо. — Что-то похожее на иронию прозвучало в ее голосе; Она посмотрела мне в лицо, и мне показалось, я увидел насмешку в ее глазах. Но уверен я не был. — Благодарю вас за намерение посоветоваться со мной, полковник, но, как я уже объяснила, ничем помочь вам не могу. Я считаю, что вы должны поговорить с губернатором или с его помощником, и, если вам удастся прийти к взаимопониманию, можно будет вынести этот вопрос на рассмотрение законодательного собрания. Но это лишь мое мнение, вам ясно.

— Я очень ценю ваше мнение, миссис Даллас.

— Благодарю за доверие, полковник.

Она встала и снова протянула мне руку. Глаза ее щурились, на губах играла улыбка, но я не понимал ее значения. По-видимому, знает, решил я.

— А теперь извините меня, я должна одеться к обеду.

— Разумеется, миссис Даллас. Разрешите еще раз поблагодарить вас за высказанное вами мнение и внимание, которое вы мне уделили.

— Что вы, полковник! Очень жаль, что ничем не могу быть вам полезной.

Я почувствовал, что краска бросилась мне в лицо, но я не знал, к чему относятся ее слова.

Лицо ее по-прежнему было непроницаемым.

— Я к вашим услугам, миссис Даллас. Всего хорошего.

— Всего хорошего, полковник.

Стоял июньский полдень, тополя отбрасывали длинные остроконечные тени на мостовую, а воздух без единого дуновенья ветерка был тяжел и неподвижен. Я ехал и мысленно повторял каждое слово и каждую фразу нашей беседы. Ни зеленого света, ни красного, ни желтого. Ничего.

Что дальше?

Стив Джексон

Уходили дни насыщенных влагой и жарой мая и июня. Наступил сезон дождей; они начались внезапно. Нежданно-негаданно на солнце наползало облако, слышался шепот первых капель, а вслед за ним отчаянная барабанная дробь, которая не ослабевала, пока в канавах не появлялись стремительные потоки бурой воды. А иногда этот шепот так и оставался шепотом, то оживая, то замирая, пока не растворялся совсем в серой пелене. И после дождя, если солнцу удавалось пробиться сквозь облака, оно жгло так, словно мстило, и над влажным асфальтом стоял пар.

Тем временем продолжались заседания законодательного собрания, то принимающего, то не принимающего сотни законоположений, порой таких непонятных, что нельзя было догадаться, откуда они взяты и для чего предназначены, а порой изложенных столь витиеватым языком, что истинный смысл их был схоронен навечно.

Оказалось, что администрация лишь на словах готова провести в жизнь предложения в области социального обеспечения. На деле все это выглядело совсем по-иному.

Законопроекты пропускались через комитет, который должен был в обеих палатах высказаться в их пользу. Но как в законодательном собрании, так и в сенате они были словно опоясаны шелковыми путами. Никто не выступал против, все были за. Но почти каждый выступавший желал внести поправку. И было ясно, что они обречены. Избитый прием! В обеих палатах законопроекты будут долго исправлять, поправлять, переправлять, потом направят в объединенный от обеих палат комитет для обсуждения разногласий. Комитет попытается или, по крайней мере, сделает вид, что пытается, прийти к какому-то компромиссу. Снова все это подвергается обсуждению в каждой из палат. А там и сессия придет к концу. Проекты эти и не отвергнут, и не примут, и вроде против тоже никто не выступал. Все в порядке.

Такой волокиты могло бы не быть лишь при одном условии: нужно, чтобы этого захотел Сильвестр. А почему бы ему не захотеть? А вот почему: он вовсе не собирался сразу выполнять все предвыборные обещания. Кое-что следовало оставить для следующей сессии, которая состоится через два года, кое-что — для очередных выборов через четыре года и для очередного губернатора — Сильвестр сам решит, кто им будет.

На последней неделе июня в области социального обеспечения был принят один-единственный закон — об увеличении пособия по безработице на пять долларов в неделю.

И только неугомонная деятельность Ады Даллас нарушала неподвижность тех жарких дней начала лета.

Вместе с женами членов законодательного собрания которые называли себя «третьей палатой», она металась по приемам, коктейлям и обедам. Она была королевой всех этих сборищ, и я понимал, что это одновременно и льстит ей, и вызывает у нее отвращение.

Я знал, что вместо этого ей хочется присутствовать на обедах в лучших домах Нового Орлеана, участвовать в благотворительных базарах, в карнавалах и празднествах, быть в центре внимания на весенней фиесте, покровительствовать молодым девушкам в минуты их дебюта в свете и хозяйничать на приемах. Я знал, что ей хочется быть принятой в высшем обществе Нового Орлеана.

Раза три-четыре нам довелось повстречаться в коридорах Капитолия, но только в последний раз она заметила меня, глаза ее расширились, она попыталась поймать мой взгляд. Я ответил ей быстрой улыбкой и повернулся к своему собеседнику. Еще раз я увидел ее в компании жен законодателей в ресторане отеля при Капитолии. Она над чем-то старательно смеялась. Оторвав взгляд от накрытого белой скатертью стола, она увидела меня, и на мгновенье какое-то облачко грусти набежало на ее лицо. Но уже через секунду оно исчезло, и я так и не понял, было ли оно на самом деле.

Закончилась первая половина сессии, и побежали вторые тридцать дней. Во вторник после очередной передачи последних известий я вышел из Капитолия, чтобы отправиться к себе в отель. Я сел в машину и включил стартер, но зажигание не сработало, хотя машина только вышла из ремонта и должна была бегать «как новая». «Позвоню в автоклуб из отеля», — решил я и отправился пешком. Я вышел из парка и, миновав одну тенистую улочку, только свернул на Третью улицу, как увидел, что рядом остановилась желтая машина. Я повернулся и увидел за рулем Аду.

— Привет! Подвезти тебя? — спросила она.

Я сел в машину. Я был слишком удивлен, чтобы сделать что-нибудь другое. Машина тронулась.

— Какое совпадение! — заметил я. — Моя не завелась.

— Правда?

Я смотрел на ее лицо на фоне убегающих назад деревьев и домов. А потом перевел взгляд на грудь, чуть касающуюся руля, и прикрытые юбкой бедра, плотно прижавшиеся к подушкам сиденья, и от ее физического присутствия меня словно обдало жарким дыханием. В горле пересохло, ладони стали влажными. Я закрыл глаза, силясь представить пустынный дощатый настил и яхту, отваливающую от пристани. А когда открыл, снова увидел лицо Ады, такое спокойное и прекрасное, словно того дня никогда не было и с той поры ничего не произошло. Если стереть все из памяти, мелькнула мысль, может, ничего и не было и ничего не произошло. Кроме Ады, живой и невредимой. Если стереть…

Нет, было и произошло.

Она вдруг улыбнулась застенчиво и вместе с тем вызывающе, и я ощутил не только ее физическое присутствие, но и то обаяние, которое так сильно влекло меня к ней.

— Это было не совпадение, — сказала она. — Я увидела тебя из окна.

Окруженные десятками машин, мы ехали по Флоридскому бульвару.

— Угостишь меня кока-колой? — спросила она.

— Даже виски.

— Только в закусочной, где можно не выходить из машины. Сам понимаешь, жена Цезаря и все прочее…

— Конечно, — согласился я. — Сделай одолжение.

Она быстро взглянула на меня, и губы ее дрогнули.

Мы остановились в тени возле экстравагантной закусочной. Мальчишка-официант в белой треуголке принял заказ и принес две бутылочки кока-колы.

С минуту мы молчали. Потом, оторвав взгляд от соломинки, она отчетливо проговорила:

— Почему ты ведешь себя как дурак?

— Наверное, такое уж у меня счастье.

Эти фразы прозвучали отзвуком тех, что были сказаны в Мобиле несколько лет назад.

— Давно, да? — чуть улыбнулась она, тоже, по-видимому, уловив это эхо.

— Давно, — бессмысленно подтвердил я, и мы снова замолчали.

— Почему… Почему ты так резко порвал со мной?

Она смотрела не на меня, а вперед, на стену здания.

— Кто с кем порвал?

Она снова безрадостно улыбнулась и ничего не ответила. Мы сосали свои соломинки. Наконец она сказала:

— Хорошо бы, если в ты смотрел на вещи более реально.

— Я самый что ни на есть реалист.

— Нет. Ты видишь вещи, как они есть, но принимать их как таковые не хочешь. Если они не совпадают с твоим мнением о них, ты не желаешь их принимать.

— Это ты так считаешь.

— Я знаю. Тебе нужно все или ничего, Стив.

Я разозлился и принялся обороняться:

— К твоему сведению, от тебя я ничего не жду и ничего не хочу.

— Именно об этом я и говорю. — Она помолчала, а потом осторожно добавила: — А кое-чего мог бы и ждать.

— Я же сказал: меня это не интересует.

— Ты все еще ненавидишь меня?

— Я никого не ненавижу. Незачем тратить на это энергию.

Я чувствовал себя в ловушке.

— Ладно, — устало сказала она. — Забудь про это.

Мы допили кока-колу, и она довезла меня до отеля. Я вылез из машины, но не спешил закрыть дверцу. Без всякого зазрения совести мне хотелось стереть из памяти все случившееся, жить только настоящим. Мне хотелось забыть все сказанное. Я готов был все отдать за один только поцелуй, за возможность дотронуться до нее. Но я не мог себе этого позволить.

— Спасибо, что подвезла, — сказал я.

— Пожалуйста, — четко ответила она.

Я смотрел, как, рванувшись, помчалась прочь машина, потом повернулся и прошел сквозь вращающиеся двери отеля.

Томми Даллас

Я был губернатором штата и вместе с тем пустым местом. Я был нуль и знал это, как знали и все остальные.

Ничего другого я и не ожидал. Я давно принадлежал Сильвестру, а когда принадлежишь ему, то уж целиком. Я знал это, и поскольку раньше не беспокоился, то нечего было беспокоиться и сейчас. По-видимому, просто сессия законодательного собрания и все люди, которые действительно много делали, все, кроме меня, который ничего не делал, заставили меня видеть и чувствовать это, как никогда раньше. Мне было неприятно, но что я мог предпринять?

Поэтому я и начал таскаться по укромным местечкам с женой законодателя из северной Луизианы, рыжеволосой толстушкой, сладкой, как бочка с медом. Ее муж возглавлял один из правовых комитетов, он просто тонул в делах, и она была ужасно одинока.

Меньше чем через неделю после того, как я принялся помогать ей забыть про свое одиночество, Сильвестр пригласил меня к себе в кабинет. Смешно, ей-богу, когда помощник губернатора приглашает губернатора к себе да еще дает ему взбучку.

Но я пошел.

— Что я велел тебе делать? — спросил он.

— Вы о чем?

— Я велел тебе сдерживать твои пагубные наклонности, пока сессия не закончится. Так или не так?

Я промолчал.

— Отвечай. Я тебе говорил это или нет?

— Вероятно, говорили.

— Ты прекрасно знаешь, что говорил. А теперь слушай. Ты сейчас же прекратишь эту связь и до конца сессии будешь настоящим монахом. Понятно?

— Понятно.

Я вышел из кабинета, хлопнув дверью — единственное, что я мог себе позволить и что он вынужден был проглотить. Но у себя в кабинете, в губернаторских апартаментах, когда я вытащил из тайника под письменным столом бутылку виски, мне пришло в голову, что на этот раз я вовсе не дрожал перед Сильвестром, как раньше.

Тем не менее рыжеволосую я бросил.

* * *

В один из июльских четвергов ровно в полдень сессия в полном мире и согласии завершила свою работу. В заключение я спел, законодатели пускали бумажные самолетики, а потом состоялся пикник. И там, после того как мы сытно поели и попили из бумажных стаканов, я услышал, как один из законодателей сказал другому:

— Счастливчик этот Томми! Что за жизнь! Никаких волнений.

— Да, старина, только пенки снимать, ни одной заботы.

Что за жизнь!

Господи, подумал я, что понимают эти люди?

Сразу после пикника в отеле при Капитолии еще часа два творилось черт-те что, а потом часам к девяти Батон-Руж стал похож на город, из которого только что ушла армия. Я чувствовал себя как… Как кто? Как человек, который очутился в большой комнате, где только что выключили радио. Когда выключают радио, слышен треск, потом он исчезает, и ничего не остается. И человек один в пустом мире.

Роберт Янси

Итак, попытка была предпринята, но чего я добился? Придется попробовать еще раз. Если нельзя занять позицию с первой атаки, значит, надо начать вторую под другим углом захода. Предстояло определить этот угол.

Я сообразил, что в течение дня в Капитолии она обязательно должна спуститься в кафе. Поэтому я решил через каждые двадцать пять минут подходить к стеклянным дверям кафе, проверять, не там ли она. На девятый раз, в час тридцать шесть, я увидел ее за столиком вместе с женой Хадсона. Она сидела спиной к дверям, но я сразу ее узнал по волосам, форме головы и плечам. Я вошел в кафе и, притворяясь, будто не вижу ее, сел за столиком напротив, а потом, когда она подняла глаза, сделал вид, что страшно удивлен и доволен.

— Добрый день, полковник. — Голос ее был ровным, а улыбка безразличной. — Как поживаете?

— Подсаживайтесь к нам, полковник, — предложила миссис Хадсон.

Ада промолчала.

— Спасибо, — поблагодарил я, — если, конечно, я вам не помешаю.

— Ни в коем случае, — заверила миссис Хадсон.

Ада опять промолчала, чуть улыбнувшись, как будто ее мысли были где-то далеко-далеко. Я сел.

— Итак, — сказал я, — сессия позади.

— Да, — сказала она.

— Вы, дамы, наверное, были очень заняты?

— Но это приятная работа, — с энтузиазмом откликнулась миссис Хадсон.

Мы еще поговорили. Я не уходил. «Пересижу», — решил я.

Первой поднялась миссис Хадсон.

— О, я опаздываю! — воскликнула она. — В два пятнадцать я должна быть в парикмахерской, а сейчас уже два. Придется бежать, извините меня.

Она ушла. И тут Ада сказала:

— Я тоже должна идти. У меня встреча. — Должны? — спросил я.

— Да. — Она пристально взглянула на меня, но чуть улыбнулась. — Должна. Спасибо за кофе, полковник. — В ее голосе опять послышалось равнодушие. Загорелся красный свет.

Но я с самого начала знал, что победа будет нелегкой. Да я и не хотел, чтобы было легко. Но, господи, еще больше я не хотел, чтобы дело это не двигалось с места. Пусть чуть-чуть, но вперед. А у меня ничего не получалось.

Удача во многом зависит от тебя самого. Нет, не обязательно поставить себе целью ее тотчас добиться. Надо лишь привести в движение определенные силы, и тогда события, по всей вероятности, начнут работать на тебя. По всей вероятности. Бьешь кием по шару, он начинает прыгать, задевает другой шар, и тот, глядишь, оказывается в лузе. Вот и в футболе так же. Гоняют, гоняют мяч, и вдруг удар, и мяч в воротах. Или ведешь заградительный огонь, не имея и понятия о расположении противника, и, тем не менее, выведешь из строя несколько вражеских огневых точек. Вот и в жизни удача приходит, когда ее не ждешь. Я верю, что все, и хорошее и плохое, во многом зависит от себя.

Во многом, но не целиком. Ни в коем случае. Существует какая-то граница, но где она проходит, никто не может сообразить. Существует, и все.

Итак, я должен продолжать. Не обязательно выдумывать что-то необыкновенное, просто надо действовать по-другому. Но шли дни и недели, а я все не мог ничего придумать.

Томми Даллас

Спустя неделю после окончания сессии от нее не осталось и следа, и жизнь в Капитолии замерла. Все мои обязанности состояли в приходе на службу в девять, пожимании рук тех, кого Сильвестр вводил ко мне здороваться, исполнении тех песен, которые он советовал мне петь, и в возвращении в четыре тридцать домой, где я иногда встречал Аду.

Однажды вечером я сидел в гостиной и слушал разговор Ады по телефону. Она смеялась тем высоким, взлетающим вверх и там обрывающимся смехом, каким обычно смеется женщина в разговоре с другой женщиной.

— Да, — говорила она. — А что я могла сделать? Что еще я могла сделать?

Она была в платье из серебристого шелка. Руки ее были обнажены и ослепительно белели на фоне платья, длинные золотистые волосы распущены по плечам, и выглядела она на миллион долларов.

И не меньше она, вероятно, тратила на себя. И на свои туалеты. Господи, сколько она потратила на свои туалеты! Как вспомню эти счета и чеки! Этих денег мне хватило бы на виски на весь остаток жизни или по крайней мере на ближайшие два года.

Она опять рассмеялась.

— До свидания, дорогая, — сказала она и подошла ко мне, все еще улыбаясь, с румянцем на лице.

— Идешь куда-нибудь, куколка? — спросил я.

Улыбка изменилась, стала какой-то манерной, усталой, но тем не менее дружелюбной.

— На чай, — ответила она. — В «Розали».

— Ты чудесно выглядишь. Все будут тебе завидовать.

Продолжая улыбаться, она явно думала о чем-то другом, когда я сказал:

— Ты настоящая королева, малышка. Ты моя королева.

Она похлопала меня по плечу.

— Мне пора. Не перетруди себя, милый.

Что она хотела, черт побери, этим сказать? Неужели она узнала обо мне и той брюнетке из управления общественных работ?

Если узнала, дела мои совсем плохи. Мы уж бог знает сколько времени не были близки, а я все не терял надежды на ее благосклонность.

Глядя ей вслед, на ее переливающееся серебром платье, я думал: «Все равно она лучше всех. Я готов на адовы муки, только бы быть с ней. Не моя вина, что я связался с этой брюнеткой».

Она создавала вокруг себя напряженную атмосферу, и я не понимал почему. Отчасти это было вызвано тем, что она все еще не могла забыть случившегося с Марианн Ленуар. А вторая причина гнездилась в чем-то еще, но в чем, я не знал.

В другой раз, когда я вернулся домой, ее не было, и я вспомнил, что она приглашена на бридж. Вечером, когда за окном уже совсем стемнело и похолодало, потому что пошел дождь — он мягко стучал по стеклу, предвещая, что будет идти всю ночь, — я услышал, как хлопнула большая парадная дверь, а потом ее шаги по покрытому ковром полу. Даже пушистый ковер не заглушал ее шагов — будто дьявол идет за твоей душой. Она вошла в комнату. Ее бледно-лиловое платье было все забрызгано дождем, капли мерцали даже на волосах и лице. Губы ее были крепко сжаты, она выглядела расстроенной.

— Попала под дождь, дорогуша?

Она кивнула, взглянув на меня, но тотчас же отвела глаза.

— Да, по дороге от гаража.

Что ее мучило? Я думал, что теперь-то она будет довольна. Оказывается, нет. Напряжение росло и росло. Брюнетка была тут ни при чем. Наплевать ей на брюнетку, если она и знает. Дело в чем-то еще.

— Хорошо было? — предпринял я еще одну попытку.

— Неплохо.

Голос ее звучал равнодушно.

— Что случилось, дорогуша? Устала немножко?

— Устала? — Полное безразличие. — Нет. Не устала.

Я встал, прошел по комнате и вернулся с двумя стаканами. Она взяла один, кивнула в знак благодарности и отпила немного. Потом отпила еще, и по ее лицу я понял, что она вот-вот заговорит. Не со мной, потому что я — это я, а просто потому, что ей нужно было высказаться, а я рядом. Глядя поверх стакана куда-то вдаль, она сказала:

— Это не в счет. Совсем не в счет.

— О чем ты говоришь?

— Здесь все в порядке, потому что это Батон-Руж, а не Новый Орлеан. Вот и не в счет.

— Черт побери, малышка, но это же столица Луизианы. Что же тут не в счет?

— Ты сам знаешь что.

Я посмотрел на нее, на стиснутые губы, на серые, глубоко посаженные глаза с их напряженным взглядом.

— Поезжай тогда в Новый Орлеан. Отправляйся туда и заставь их считаться с тобой.

Она ничего не сказала.

— Ты же можешь это сделать. Ведь ты жена губернатора.

— Да. — Взгляд ее изменился, губы раскрылись. — Да, могу. — Как будто она только что это поняла. — Наверное, могу.

* * *

— Устроить? Конечно, это можно устроить, — сказал Сильвестр.

Спустя два дня мы все были у него в кабинете. Жара, казалось, ничуть не влияла на него: такой же отутюженный темной шелковистой ткани костюм, словно он сидит под стеклянным колпаком.

— Все можно устроить. Можно, разумеется, устроить и прием в клубе «Орлеан».

— Я хочу спросить, можем ли мы сделать так, чтобы все прошло гладко? И получилось?

Я еще никогда не слышал, чтобы она о чем-то просила: еще минута, и она будет молить. Она не сводила с Сильвестра жадного взора широко открытых глаз.

Он посмотрел на нее сверху вниз с улыбкой всезнающего человека.

— Кто знает? Разве предусмотришь все последствия, моя дорогая?

Она кивнула, не спуская с него жадного взгляда.

— Я решусь на это. Я готова. — Она вздернула голову. — Какое время вы предлагаете?

— Пожалуй, конец ноября.

Лето перешло в осень, да и осень уже кончалась. Университет Луизианы одержал победу над Райсом и Алабамой, и мы неплохо по этому поводу повеселились, но Ада мечтала только о поездке в Новый Орлеан, и ни о чем другом. Наконец, дня за два до Дня благодарения, мы очутились в белом доме на Сент-Чарлз-авеню, который она сняла для нас почти до лета, чтобы провести там великий пост и побивать на белом карнавале. В День благодарения мы поехали на бега и сидели в своей ложе все восемь заездов. То и дело мелькали магниевые вспышки, нам отвели целую страницу в одной из газет. Но Ада снова бесновалась, потому что в светской хронике про нас не было ни строки.

После праздника я вернулся в Батон-Руж, а она осталась в Новом Орлеане. По-видимому, у нее было там очень много дел.

Стив Джексон

По окончании сессии я вернулся в Новый Орлеан. Теперь я был в восьмидесяти двух милях от нее, достаточно далеко для того, чтобы не обманывать себя, уверяя, что она мне совершенно безразлична. В Батон-Руже растаял тот лед, в который я погрузил себя. Я вынужден был снова признать, что она существует.

Я много работал и опять начал приходить в то состояние, когда все, кроме работы, меня мало волновало. Земной шар вращался, лето сменилось осенью, и только в Новом Орлеане эта перемена прошла незаметно. Октябрь оказался всего на несколько градусов прохладней июля, и ноябрь почти таким же.

* * *

Я проснулся оттого, что солнце мне било прямо в лицо. Я сел и посмотрел на двор, где солнечные лучи самыми немыслимыми узорами позолотили старинные, все в трещинах, серые камни. Я встал и допивал вторую чашку кофе, с любопытством просматривая воскресную газету, когда зазвонил телефон. Я поднял трубку.

— Слушаю!

— Привет, Стив!

Чей это голос? И не успел я подумать, как уже знал ответ. У меня засосало под ложечкой, руки похолодели, минуту я помедлил, желая удостовериться, что у меня не пропал голос.

— Здравствуй, Ада!

Секунд семь-восемь трубка молчала.

— Стив! — Голос ее был напряженным, отчего мне почему-то стало приятно. — Как поживаешь? — Напряженность усиливалась банальностью, и мне стало еще легче.

Она предложила встретиться, я согласился, в ту же секунду сдав те позиции, которые так тщательно отстаивал в течение двух лет.

* * *

Дом был далеко, на Сент-Чарлз-авеню, за Тьюлейнским университетом и колледжем Софи Ньюкомб, но когда я добрался до него, то ошибиться было невозможно: белый, массивный, в колониальном стиле, с дорическими колоннами, с газоном впереди, напоминающий Версаль. Именно такой дом она должна была выбрать, он как раз в традициях столь ненавистного и вместе с тем столь желанного аристократического Нового Орлеана.

Я въехал в ворота, остановился возле двухместной стоянки для машин и позвонил в дверь. Ада сама открыла мне.

— Здравствуй, Стив.

— Здравствуй.

Я посмотрел на нее — портрет, окаймленный дверной рамой: ярко-синяя юбка, узкая в талии, шелковая белая блузка с пышными длинными рукавами, гладкое, белого мрамора лицо, красные губы и серые глаза и гладкая прическа с пробором посередине и узлом на шее.

Она улыбнулась не то грустно, не то просительно и протянула мне руку.

— Спасибо, что пришел.

— Ну, это не так уж трудно, — ответил я.

С минуту она смотрела мне в глаза, а потом отвернулась. Я попытался, сделав последнее над собой усилие, отступить, призвать на помощь горечь, которая с того дня на острове была моим постоянным спутником. Ничего из этого не вышло; я сдался в ту секунду, когда позвонил в дверь, и мы оба это понимали. Я еще не знал, что придет на смену горечи, но она исчезла.

Ада кивнула в сторону машины, стоящей на аллее. Это был тот самый «кадиллак», на котором они ехали на церемонию инаугурации.

Мы направились к нему.

— Можно, я сяду за руль? — спросила она. — Мне что-то хочется править самой.

Мотор стонал, когда мы, выехав на широкую с двусторонним движением Сент-Чарлз-авеню, помчались по мощенным серым камнем улицам, догоняя и перегоняя другие машины. Я смотрел, как убегают назад дома, на желтый туман, нависающий над темной мостовой, но больше всего я смотрел на Аду.

Она сидела за рулем и, казалось, была целиком поглощена этим занятием. Но это только казалось. Я видел, что мысли ее были заняты совсем иным.

«Кадиллак» свернул на Ли Сэркл, мимо бородатого старика на коне, пронесся по узким переулкам центра Нового Орлеана, лавируя в потоке машин, промчался мимо бетонной громады Благотворительного госпиталя, замедлив ход, только чтобы пропустить ревущую машину «скорой помощи», и с Тьюлейн-авеню наконец вырвался на шоссе.

Домов становилось все меньше, город постепенно отступил, и через несколько минут мы уже мчались по берегу Мексиканского залива. Вода была по-зимнему зеленой под желтыми лучами декабрьского солнца. Легкий ветерок чуть рябил ее, вздымая легкую волну, но подальше от берега роились белые барашки. По сравнению с коричневой полосой песчаного пляжа извилистая лента серого шоссе, уходя в бесконечность золотистой дымки легкого тумана, казалась узкой-узкой.

Я посмотрел на Аду. Она по-прежнему напряженно вглядывалась в даль. Лицо ее почти не изменилось, но сосредоточенность за рулем что-то в нем успокоила, самые мрачные мысли сгорели в пламени скорости.

Мы мчались в золотистом мареве уже около часа. Пригороды Нового Орлеана остались далеко позади. Ада то и дело посматривала по сторонам шоссе, и я облегченно вздохнул, заметив, что она сбросила скорость. Вскоре машина свернула на присыпанный гравием проселок, проложенный в бурой траве, перевалила через дюну и остановилась на широкой коричневой равнине, что выходила прямо на зеленый залив.

Мы сидели молча. Всего одно-два слова было сказано за всю дорогу от Нового Орлеана. Молча мы смотрели на мир, открытый до горизонта: на зеленое море, бледно-голубое небо, белые пушистые облака и оранжевый шар солнца, уже катящийся к западу. Я слышал равномерное дыхание набегавшего на песок прибоя и резкие крики чаек, темными жесткокрылыми силуэтами парящих над водой.

— Спасибо, что ты поехал, Стив. — Ада не повернулась, она смотрела сквозь ветровое стекло куда-то вдаль. — Я очень тебе обязана.

— Ну что ты! — Я почувствовал себя неловко.

Она взглянула на меня.

— Тебе лучше знать.

На этот раз я отвел взгляд.

Мы снова замолчали. Мне припомнилась наша последняя встреча — и тогда перед нами был залив, — и наш последний разговор, и все, что произошло с тех пор, как между нами разверзлась пропасть шириной в этот залив. И тем не менее мне казалось, что это произошло совсем недавно, одно биение сердца назад. Будто я шел по длинному коридору и вдруг увидел перед собой отворенную дверь, всего щель, и услышал за дверью собственный голос. Если бы я попытался ее открыть пошире, я бы вошел. Но я не сумел этого сделать.

— У меня никого нет, кроме тебя, — сказала она. — Вот почему я хотела встретиться с тобой.

Мы оба знали, зачем она этого хотела, и мы оба знали, что я на это согласился или почти согласился, раз приехал к ней.

— Понимаешь ли, — тщательно подбирая слова, продолжала она, — ты единственный человек, перед кем я чувствую себя по-настоящему виноватой. Я совершала поступки, которые люди осуждают, некоторые из этих поступков мне самой неприятны, но я ни о чем не жалею, кроме разрыва с тобой.

Мне хотелось утешить ее, но ведь я сдавал с таким трудом отстаиваемые позиции и потому не мог не причинить ей боль.

— Не беспокойся, — сказал я. — Все забыто.

— Не нужно так говорить.

Она посмотрела на меня, голос ее был хриплым от волнения.

— Я просто хотел сказать, что тебе незачем беспокоиться. — Какая-то злость на самого себя не давала мне покоя.

— О нет. Я никогда не успокоюсь. Но я ничего не могла сделать. Я ничего не могла сделать тогда и не могу сейчас.

Я посмотрел в окно. Высоко в голубом небе чернели силуэты летевших в нашу сторону трех самолетов с широкими крыльями и тяжелыми брюхами.

— Ты сделала то, что тебе хотелось сделать.

— Ты простишь меня? Я никогда никого ни о чем не просила.

Черные силуэты приближались. Теперь был слышен гул их моторов. Я повернулся к ней.

— Да. — Я сам удивился, как легко мне было это сказать. — Я прощаю тебя.

Я был удивлен и тем, что говорю правду, и внезапно почувствовал себя одиноким и несчастным. Никогда больше я не смогу согревать себя ненавистью.

Она дотронулась до моей руки.

— Спасибо. — Глаза ее закрылись, а потом открылись, как от боли. — Если бы я только могла… — Она остановилась.

Я ничего не сказал.

— Но я не могу. И второй раз я поступила бы так же. Я бы сделала это через неделю, через месяц или через минуту, и мы оба это знаем.

Шум моторов нарастал. Самолеты шли к морю.

— И вот за это я себя по-настоящему виню.

Я хотел было сказать, что только святые умеют видеть в своих поступках дурное. Но не стал. Вместо этого я осторожно заметил:

— По-моему, это вполне естественно.

— Не знаю. Не уверена. Но что есть, то есть. — Она повернулась ко мне. — Стив, не относись ко мне как к чужой.

— А как же мне к тебе относиться?

Я не мог совладать со своей злостью — мы оба это чувствовали.

— Только не как к чужой.

Я ничего не ответил. Она посмотрела на меня, я отвернулся, и тогда она сказала:

— Ладно, пусть будет так. Но можешь ли ты время от времени видеться со мной, просто встречаться и разговаривать?

— Почему же нет? — ответил я. — Конечно, могу.

— Просто чтобы я знала, что ты существуешь.

— Пожалуйста, — согласился я.

Значит, мы не будем любовниками. У меня не хватает для этого выдержки, я не в силах переносить эту особую, ни с чем не сравнимую боль. Мы будем друзьями. В пьесах подобная ситуация мне всегда казалась крайне нелепой. Какое ничтожество, думал я про мужчину, который соглашался на такие отношения. А теперь я сам согласился, да еще с женщиной, которая бросила меня, что называется, на пороге церкви и при условии, когда стоило мне настоять, и все могло бы принять иной оборот. От этого мне стало совсем тошно.

У меня было смутное чувство, что события повторяются, что круг замкнулся, что мы вернулись к тому времени, когда я еще не просил ее стать моей женой. Нет, повторения не было. Слишком многое произошло с тех пор, существовали сложности, которые я был не в силах преодолеть. Я не хотел с ней спать, потому что знал, что это причинит мне боль. Раньше все было по-другому.

— Неплохие машины, — ни с того ни с сего заметил я, следя взглядом за пролетавшими над нами с воем самолетами, ширококрылыми, брюхатыми, но уже не черными, а отливающими на солнце серебром. Они пролетели, рев их моторов стих, и их серебряные силуэты по мере удаления становились все меньше и меньше.

— Эти? Черт с ними. — Она подвинулась было ко мне, но, опомнившись, снова отодвинулась. — Нет, я не поцелую тебя. Договор есть договор, а уж с тобой-то в особенности.

Она включила зажигание, дала задний ход, потом передний и выбралась на дорогу.

— Стив, — сказала она, — я в самом деле чувствую себя перед тобой в долгу.

Я смотрел то на серую ленту шоссе, то на зеленый залив, то вверх на голубое небо, где самолеты превратились в черные точки над горизонтом. Мне нечего было сказать: все, что приходило на ум, прозвучало бы ужасно банально.

* * *

Мы часто встречались в последующие недели, всякий раз по ее инициативе, и оба согласились на новый статус: отношения сохраняются чисто платоническими.

Однажды мы сидели во дворике ресторана «Две сестры». Солнечный луч, отражаясь от стены, приятно грел мне щеку. У Ады, расположившейся напротив, одна сторона лица была освещена солнцем, другая — в тени.

— Ничего страшного, если нас увидят вместе, — сказала она. — Твое общество легко объяснимо, ты же репортер. — И она улыбнулась.

Но я видел, что она не думает ни об объяснениях, ни обо мне, а хочет только услышать мое мнение по поводу замышляемого ею грандиозного, но рискованного предприятия — бала, который должен был, считала она, послужить ее дебютом в новоорлеанском свете. От меня — я вдруг стал доверенным лицом, плечом, на которое можно опереться, и чем еще, черт побери? — ожидалось, что я буду поддерживать ее в этой затее.

В тот день она почти ни о чем другом не говорила, ее озабоченность была очевидной, несмотря на сдержанность в манерах и тщательно подкрашенное лицо. Я еще никогда не видел ее такой откровенной в своей неуверенности. И это она, которая совершила не просто невозможное, а нечто фантастическое, была так озабочена своим приемом и положением в свете, словно жена какого-нибудь бакалейщика.

Прием этот должен был состояться через неделю.

Во фраке я чувствовал себя крайне неуютно. Надев его за два часа до выхода из дома, я припомнил, что, проносив его в течение пяти лет хотя бы раз в неделю, потом более десяти лет совсем не надевал. И он оказался мне скорее свободен, нежели тесен, ибо за последние годы я не поправился, а похудел.

С бокалом шампанского в руках, оглушенный оркестром, я стоял возле дверей танцевального зала клуба «Орлеан», в приемлемой близости от Ады, которая вместе с Томми встречала гостей, и мог незаметно для окружающих наблюдать за ней. («Не уходи далеко, — шепнула она, — мне нужна поддержка».) Один раз, когда поток гостей замедлился, ее взгляд встретился с моим, и на лице мелькнула быстрая улыбка, в которой юмор и ирония смешивались с росшей в ней с каждой минутой тревогой.

Даже легкий слой румян не мог скрыть ее бледности, но улыбка не сходила с лица. На ней было бледно-голубое, свободного покроя платье, не очень декольтированное. (Неделей раньше она рассказала мне, что хотела сделать совсем закрытое платье, но портниха воспротивилась: «В конце концов, мадам, ведь это бал».)

Я слышал, как Томми Даллас сказал:

— Ты чудесно выглядишь, дорогуша. Чудесно!

На это она изобразила на своем лице некое подобие улыбки.

С тщательно рассчитанным гостеприимством она протягивала руку прибывающим гостям.

— Добрый вечер, губернатор! Миссис Даллас! Вы выглядите превосходно! Впрочем, как всегда.

Это появилась миссис Алва П. Будэн. Ее муж, Алва П. Будэн, был членом палаты представителей от крайне захудалого округа, расположенного по другую сторону Канал-стрит. Но в свете они приняты не были. Член палаты, круглолицый коротышка в темных очках под пучками похожих на солому волос, был почему-то не в белом, а в черном галстуке. А миссис Будэн, крупная блондинка, похожая на шар в своем розовом шелке, явно считала, что имеет успех. Она вся сияла, пока Ада расточала им комплименты, а потом в сопровождении мужа, выставив вперед грудь, торжественно проследовала в зал с таким видом, будто ей только что прикололи медаль за доблесть.

Я следил, как розовый шар, подпрыгивая, катался среди танцующих. Затем, между девятью и десятью часами, я, не веря своим глазам, с тихим ужасом наблюдал за прибытием в сопровождении жен или просто приятельниц Луиса Лемора, имеющего большую власть у «Старых кадровиков» и заработавшего свои деньги на публичных домах Джеймса Дж. Конкэннона, который прошел путь от скупщика краденых авточастей до лучшего в городе специалиста по заключению подрядов на строительство административных зданий, Чарлза Лемонда, во время запрета торговца спиртным, а теперь президента пивоваренной фирмы, Эрни Мориса, владельца ночного клуба и фактического хозяина Французского квартала, Чарлза Брандта, самого популярного в городе адвоката по делам мелких преступников, Джимми Лорейна, владельца новоорлеанского спортивного зала и многих голосов избирателей, Карло Чеджиано, хозяина известного ресторана и, по слухам, одного из заправил мафии, и многих других.

Зачем она это сделала? Зачем пригласила их? Это же настоящее самоубийство. Нет, это не она. Их позвал Сильвестр Марин. Но зачем? Для чего? Что она ему сделала?

Размышляя над этой загадкой, я следил за прибытием после десяти вечера представителей новоорлеанского высшего света: главного врача больницы святой Анны Стерлинга Смита с супругой, четы Блэр де Нэгри, Уэбстера Рейли с женой, юриста акционерного общества Бенджамина Льюина с супругой, четы Герман фон Паулюс, миссис Дороти Грант, полковника Ричарда Бартлета и его гостей — генерала Готфрида фон Ольтенбурга, которого он в 1945 году взял в плен и благополучно провел через денацификацию, и баронессы фон Ольтенбург, президента новоорлеанского банка Уильяма ди Фрассо с супругой и многих других.

Ада вся сияла, когда они появлялись, а я понимал, что это произошло слишком поздно. Для чего Сильвестр погубил ее? Мне было физически больно, словно я видел, как ребенку дали отравленную конфету и тот ее с удовольствием ест. Для чего?

Ада уже кончила принимать и теперь добросовестно обходила зал. Таким образом она очутилась возле меня. Я хотел было спросить: «Бога ради, что случилось?», но воздержался. Что толку от этого сейчас? И только сказал:

— Уж больно разношерстные у тебя гости.

— Я знаю. — На лице Ады мелькнуло беспокойство. — Сильвестр сказал, что нужно пригласить всех, иначе мы наживем врагов. Как ты думаешь, это здорово помешает?

— Нет, — солгал я.

— С виду все как будто неплохо? — прошептала она.

— Превосходно.

— Я так рада.

Я взглянул на ее лицо, сияющее, доверчивое, благодарное, и подумал: что же такое случилось с ней, если все ее упрямство и жестокость исчезли? Хотя, конечно, я знал. Это был все тот же новоорлеанский комплекс. Тот, кто жил в этом городе долго и кому этот город был дорог, встречаясь с глазу на глаз с высшим светом Нового Орлеана, не мог устоять, тотчас же впадал в шок и не отвечал за свои поступки. Я был свидетелем тому, как два перебравшиеся с Севера миллионера разорились, стараясь быть принятыми в свете. Видел, как другие — с совершенно безупречными верительными грамотами — с разбитым сердцем уезжали из этого города, в то время как третьи совершали фантастические поступки, стараясь проникнуть в это общество. Ада не была одинока. Она разочаровала меня, но ее желание казалось вполне естественным, и пусть на веки вечные будет проклят Сильвестр Марин за то, что он ей причинил.

Сам он прибыл после одиннадцати. В темно-синем фраке, который казался более элегантным, нежели у любого из гостей, он подошел к Аде. Я как раз стоял с ней.

— Как идут дела? — спросил он, как можно холоднее ответив на мой поклон.

— По-моему, ничего, — улыбнулась Ада.

Совершенно неожиданно на нас надвинулась Хильда фон Паулюс.

— Сильвестр! Как хорошо, что вы здесь! А я уж совсем отказалась от мысли увидеть вас.

Он улыбнулся, мне показалось, с иронией.

— Как поживаете, Хильда?

— Заходите, поболтаем, — сказала она и уплыла.

— Я вижу, у вас именитые гости, — обратился Сильвестр к Аде.

— Они пришли, — сияя, подтвердила она. — Я так вам благодарна.

— Чепуха, — так же насмешливо улыбнулся он.

Совершенно верно. Интересно, почему он все-таки решил нанести ей удар?

Я, не извинившись, оставил их и отошел к буфету. Через несколько минут я увидел, как Сильвестр кланялся, представляясь генералу и баронессе фон Ольтенбург. У них, наверное, много общего, подумал я.

Танцующие заняли весь зал, и в одном углу Будэн с супругой чуть не столкнулись с четой де Нэгри. Но возле буфета, где я стоял, между двумя группами пролегла нейтральная полоса. Слева шептались и громко смеялись Карло Чеджиано, Эрни Морис, Джимми Лорейн и Дж. Дж. Конкэннон. А справа, сбившись в кружок, улыбались, обмениваясь заговорщическими взглядами и беседуя чуть ли не шепотом, доктор и миссис Стерлинг Смит, супруги Уэбстер Рейли, миссис Дороти Грант и еще три пары. Дважды взлетал, обрываясь, женский смех, после чего наступала тревожная пауза.

Я заметил, как, над чем-то рассмеявшись, они разом прекратили свой смех, когда миссис Стерлинг Смит увидела проходившую мимо под руку с Томми Далласом Аду и послала ей широкую улыбку, которая явно была предостережением для остальных.

— Дорогая! — Она сделала шаг вперед к Аде. — Какой чудесный вечер! Мы получили такое наслаждение!

— Очень рада, — сдержанно отозвалась Ада, но щеки ее порозовели от удовольствия.

— Губернатор, ваша жена просто прелесть! Я заявляю, что первая леди не имеет права быть такой красивой. Нам всем завидно.

— Ну что вы, что вы! — возразил губернатор. — Благодарю вас, вы очень любезны.

Другие члены этого кружка, обменявшись улыбками, тоже стали расточать комплименты. Раскрасневшись от счастья, Ада пошла танцевать с Томми. Когда я танцевал с ней, она прошептала:

— Баронесса! Подумай, настоящая баронесса у меня в гостях!

После перерыва и дополнительных возлияний шампанского и ромового пунша, в котором рома было больше, чем нужно, разделявшая гостей пропасть стала исчезать: конгрессмен Будэн танцевал с миссис Смит, миссис Дороти Грант оживленно беседовала с Карло Чеджиано.

— Я всегда мечтала встретить настоящего гангстера, — услышал я ее слова через несколько минут.

Затем Томми заставили под оркестр спеть «Ты и я», гости бурно аплодировали и требовали повторения.

Томми заплатил музыкантам дополнительно, и они играли до трех. Гости расходились довольные. Они заверяли, что вечер прошел чудесно.

Томми Даллас

Наконец-то все кончилось. Я устал адски, но она сделала все, как ей хотелось. По крайней мере, мне так казалось. Непонятно было только, зачем Сильвестр собрал весь этот сброд. Некоторые из гостей мало чем отличались от гангстеров. И все же она была счастлива.

После бала, одетая в какой-то шелк цвета сливы, она уселась на краю кровати в том большом белом доме на Сент-Чарлз-авеню, который был ничуть не меньше моей официальной резиденции, и сказала:

— По-моему, вечер прошел превосходно.

— По-моему, тоже, малышка.

— Знаешь, мы одержали победу! — Голос ее звенел от удовольствия. — Теперь я буду принята в свете.

— Послушай, малышка, а разве до сих пор ты не была принята? Ведь ты жена губернатора?

— В Новом Орлеане это не имеет значения. Но теперь все в порядке.

На следующий день я вернулся в Батон-Руж. Мы решили, что я буду приезжать в Новый Орлеан на субботу и воскресенье. Ада была чертовски загружена: новые туалеты, четверо слуг, секретарь. Оставалось только надеяться, что Сильвестр по-прежнему будет щедрым.

Меня такое положение дел вполне устраивало. Пока она сидела в Новом Орлеане, ожидая, как развернутся события, я мог заняться блондинкой из департамента торговли и промышленности (с брюнеткой из общественных работ я давно расстался) и любой другой, что подвернется. Черт возьми, они должны быть только рады, что им представляется возможность оказать услугу самому губернатору.

Когда в субботу днем я появился в Новом Орлеане, Ада прочла мне список приемов из светского календаря «Таймс-Пикэн».

— Двенадцатого декабря коктейль у Стерлинга Смита. Мы должны к ним пойти. А потом рождественский бал у Блэр де Нэгри. Тоже пойдем.

Я еще никогда не видел ее такой довольной.

Но на следующей неделе лицо ее было хмурым и напряженным, и я почувствовал, что она вот-вот взорвется. Поэтому я не стал ее ни о чем расспрашивать и только к вечеру, не выдержав, сказал:

— Дорогуша, ты вроде чем-то взволнована?

— Ничем. — Голос у нее был ровным.

— Правда ничем?

— Да. — Это прозвучало как приказ, и я замолчал.

Попозже я опять спросил:

— Мы едем сегодня на коктейль? Ты вроде что-то говорила на прошлой неделе.

— Нет!

Ее голос был, как дым из вулкана, и я поспешил отпрянуть от края кратера. Но у меня вырвалось:

— Как же так?

Она рванулась ко мне, и на ее лице что-то сверкнуло, словно из дула винтовки. На секунду мне почудилось, что сейчас я паду, сраженный пулей.

— Потому что нас не пригласили. Мы не приглашены ни к де Нэгри на следующей неделе, ни к Льюинам, ни к фон Паулюсам на новогоднюю встречу, ни куда-либо еще.

Она бросилась к лестнице, спеша уйти, убежать, но снова обернулась.

— Небольшая поправка, — сказала она, и голос ее задрожал. — В сочельник мы приглашены к Будэнам, на рождество — в ресторан Карло Чеджиано, на Новый год — к Эрни Морису и в другие столь же блестящие места. Мы имеем такой успех, нашего общества так жаждут! — Она умолкла, чтобы перевести дыхание, и было видно, что она дрожит от злости. Казалось, будто она в непрестанном движении, а на самом деле она не сходила с места. — Жена губернатора! И они даже не приглашают меня на свои вонючие приемы!

— Ладно, детка, не расстраивайся. Плевать на них. Еще все изменится.

— Нет. — Буря вдруг прошла. Она вся съежилась и села. Ноги ее не держали. — Нет. Ничего не изменится. Все кончено. Они никогда не примут меня.

Я думал, что она расплачется. Но она не заплакала, а снова затряслась от ярости.

— Ладно! Пусть поступают по-своему. Но я им еще покажу. Я им покажу! — Ее голос вновь задрожал, но теперь уже не от обиды, а от ненависти. И вдруг она сказала почти ласково, и это еще больше напугало меня: — Они получат то, что заслужили. И очень скоро, надеюсь.

И, подняв голову, не спеша пошла вверх по лестнице.

У меня похолодели руки, меня стало знобить. Господи, думал я, господи!

События развивались быстро. В канун рождества Ада отказалась от особняка на Сент-Чарлз-авеню, хотя за него было заплачено за пять месяцев вперед. А еще через десять дней Сильвестр положил передо мной большой лист отличной белой бумаги и сказал:

— Подпиши.

— Где?

Он показал. Я услышал скрип моего пера и вспомнил историю, которую рассказывали про Аллена, губернатора во времена Хьюи. Однажды в окно влетел лист с дерева, и он его тоже подписал.

— А что это? — подписав, спросил я.

— Объявление о созыве чрезвычайной сессии законодательного собрания.

— Зачем?

— Чтобы добыть деньги.

Больше он ничего не сказал.

Стив Джексон

В Капитол-хаузе, где я поселился по прибытии на чрезвычайную сессию законодательного собрания, меня не покидало ощущение, что события частично повторяются. Нет, это был не перепев прошлого, просто оно напоминало о себе. В вестибюле я подошел к телефону возле бокового входа и начал набирать номер личного телефона Ады, но остановился на четвертой цифре и набрал официальный номер, указанный в справочнике. Я попросил дворецкого передать миссис Даллас, что она может найти меня в отеле, если у нее есть желание приступить к работе, о которой мы говорили. Таким образом, она была вольна поступать, как ей вздумается.

Она позвонила, и мы встретились поздно вечером. У нее был усталый, но довольный вид. Волосы ее висели прядями, однако на губах играла улыбка. Она тепло поздоровалась. В наших отношениях с тех пор, как она побывала в Новом Орлеане, ничего не изменилось.

— Жаль, что уже так поздно, — сказала она. — Мы с Сильвестром беседовали с… нашими мальчиками. — В ее голосе явно слышалась насмешка.

— Вот как? — Я заметил, что она не упомянула имени Томми Далласа.

— Сессия обещает быть очень интересной, — с вызовом сказала она.

— Отлично.

Она помедлила секунду, ожидая, наверное, что я спрошу, чем именно, и, когда я не спросил, добавила:

— Эту сессию можно будет назвать «ликвидацией долгов».

Она явно была довольна собой и, конечно, хотела объяснить почему, поэтому я спросил:

— Долгов штата?

— Нет, других.

И она объяснила…

* * *

Похоже было, что сессия действительно будет очень интересной. Члены собрания, съезжаясь в город, уже не употребляли слова «единодушие». И вся атмосфера весьма отличалась от той, что царила жарким летом. На смену ровному гулу удовлетворения пришло зловещее молчание, как перед грозой.

И гроза не заставила себя ждать. В первый же день Томми обратился к объединенному заседанию обеих палат с речью, в которой потребовал от них выполнения своих обязанностей, а именно: передать в казначейство штата определенную сумму денег для покрытия расходов, вызванных увеличением пособия по безработице и тратами на благоустройство. Он говорил быстро и рассудительно, музыкантов при нем не было, песен он не пел и, закончив, поспешно удалился с трибуны, словно рад был уйти.

На следующий день администрация представила на рассмотрение палаты четыре законопроекта.

Первый предусматривал восстановление налоговых сборов с частных больниц с числом коек более ста. Объяснялось, что это касается всего лишь трех больниц в штате, причем только одной — серьезно. Но никто не сказал, что ею является больница святой Анны в Новом Орлеане, главным врачом и владельцем которой состоит доктор Стерлинг Смит.

Второй законопроект в корне пересматривал инструкции по печатному делу в штате. Он положит конец существованию единого контракта на все виды типографских работ. Теперь на каждый из них будет заключаться отдельный договор. Это сэкономит штату более миллиона долларов в год, одновременно изымет ту же сумму у фирмы, которая располагала контрактом. Ее возглавлял Блэр де Нэгри.

Согласно третьему законопроекту, устанавливался весьма ощутимый так называемый «сепарационный налог» на продукцию всех консервных заводов, экспортирующих ежегодно более чем на 100 000 долларов консервированных морепродуктов. Если этот проект будет принят, то больше всех он ударит по «Галф Кэннинг компани», которой владели Герман фон Паулюс и полковник Ричард Бартлет.

Четвертый законопроект предусматривал повышение торгового налога в штате на один процент.

Законопроекты ошеломили членов собрания. Лишь очень немногие понимали, что крылось за тремя первыми. Но их всех встревожил четвертый проект, поэтому они интуитивно не доверяли и тем трем. Проекты были переданы на рассмотрение бюджетной комиссии, а члены собрания тем временем на пятницу, субботу и воскресенье разъехались по домам.

Когда в понедельник они вернулись, бой начался. Разумеется, все единодушно выступали против увеличения торгового налога или делали вид, что выступают. Другие законопроекты привели в волнение только делегацию «реформистов» от Нового Орлеана, в которую входили представители старинных аристократических семейств. Они яростно протестовали, но их не поддержали даже «Старые кадровики», занявшие позицию нейтралитета, а на деле поддерживающие администрацию. Этот нейтралитет был вызван инстинктом осторожности: они тоже не понимали, что кроется за новыми законопроектами. Я был одним из тех немногих, кто понимал. Ада объяснила мне заранее.

Три проекта мести были разработаны Адой, и Сильвестр их поддерживал. Я не совсем понимал почему, но мне кажется, он поступал так по той же причине, по какой помешал ей осуществить ее новоорлеанскую затею.

Он хотел вернуть ее в политику. После того, что случилось с Марианн Ленуар, она забыла о своих честолюбивых намерениях. Вся ее энергия была теперь направлена только на то, чтобы занять положение в обществе. Сильвестр же хотел использовать эту энергию там, где он считал нужным, и предпринял соответствующие шаги.

И его план сработал. Теперь Ада была существом, начиненным такой злостью, с какой не могла сравниться ярость преисподней, и всем, кто был в радиусе ее действия, следовало держать глаза широко открытыми, а голову опущенной.

Как сказала Ада, это была в самом деле очень интересная сессия.

Томми Даллас

— Для чего ты это делаешь? — спросил я. — Что ты намерена доказать, погубив этих четверых?

— Это ведь далеко не все, — поддакнул мне Сильвестр, но чувствовалось, что в душе он тоже горит желанием осуществить задуманное.

Мы сидели у меня в приемной вечером того дня, когда были зачитаны проекты Ады.

— Я прекрасно знаю, что это не все, — сказала Ада с ненавистью в голосе.

— Может, тебе, Томми, удастся как-нибудь убедить ее? — Сильвестр был до приторности вежлив, как всегда, когда у него появлялась новая точка зрения. — Неужели тебе трудно уговорить ее отказаться от этой вендетты?

— А вы думаете, легко? — Я почувствовал, что краснею.

Для чего он это сказал? Ему превосходно было известно, что я не имею на нее никакого влияния. Только он один мог остановить ее. Он мог бы, если бы захотел, в ту же секунду заставить ее отказаться от ее намерений. Она бы и начать не осмелилась, не дай он согласия. Для чего он это сказал? Наложи он вето, законопроекты никогда не были бы внесены. Все начиналось с него.

— Итак, мы ничего не можем сделать, — подытожил он.

Законопроекты не были одобрены, но их и не отвергли, и «мальчиков» одного за другим стали вызывать ко мне в кабинет. Первым явился Алва П. Будэн. Его черные как деготь волосы были приглажены на косой пробор, глаза за стеклами в тяжелой оправе казались по-совиному круглыми, а вид у него, когда он вошел, был такой, будто он до смерти напуган, но решил встретить ее с достоинством.

Усевшись на край стула, этот почтенный джентльмен то и дело менял положение ног, шевелил пальцами рук, а глаза его метались за стеклами очков. Секунду он смотрел на меня, потом перевел взгляд на Аду и наконец уставился в пол.

Я откашлялся.

— Мистер Будэн!

Почтенный джентльмен не отрывал глаз от пола.

— Мистер Будэн! — тихо позвала его Ада.

Он быстро взглянул на нее, она улыбнулась, и он снова опустил глаза.

— У нас… У нас небольшое затруднение, — сказал я.

Он продолжал смотреть вниз.

— Нам необходима ваша помощь… чтобы провести законопроект, — добавил я.

Он ничего не ответил, и тогда Ада все так же тихо сказала:

— Послушайте, мистер Будэн, вы нас крайне удивляете. Мы, разрешите вам заметить, весьма разочарованы. Мы считали вас своим другом.

Мистер Будэн что-то промямлил.

— Мы считали вас другом, а вы нас разочаровали, — повторила Ада ласково и печально.

Мистер Будэн опять что-то промямлил.

— Мистер Будэн, — начала Ада совсем тихо, — не найдете ли вы возможным пересмотреть свою точку зрения и проголосовать на следующей неделе за нас?

Он что-то прошептал.

— Что, мистер Будэн?

— Нет. Не могу.

— О, мистер Будэн! — Она вложила в эту реплику и обиду и вместе с тем беспокойство за него. — Как жаль, что вы так непреклонны. Ведь именно в вашем округе губернатор намеревался разместить тот центр отдыха, который был одобрен законодательным собранием летом. Но для строительства этого центра нужны деньги. А губернатор не может подписать финансовый законопроект, пока у него не будет денег.

Почтенный конгрессмен упорно глядел в пол.

— Вам понятен вопрос, мистер Будэн?

Опять бормотанье.

— Если центра не будет, винить будут вас, мистер Будэн. — Ее голос стал жестким. — Так что же мы решим?

Почтенный конгрессмен издал какие-то хриплые, каркающие звуки.

— Что? — Ее голос был как сталь.

— Согласен, — прокаркал почтенный мистер Будэн. — Согласен.

Мистер Будэн был первым. После него мы приняли Леона Леваля, которому нужны были деньги для осушения заболоченных земель в его округе; У. О. Блейка, который нуждался в деньгах для окружной больницы; Олто-на Уэбстера — он собирался прокладывать новые дороги для поездок фермеров на рынок в своем округе в центральной Луизиане; Джеймса Гравьера, у которого было три игорных дома в юго-западной Луизиане, и терять доход от них вовсе не входило в его намерения; и еще пятерых, которым тоже что-то было нужно или они чего-то боялись. Они все появлялись с чуть испуганным видом, изо всех сил старались казаться мужественными, а уходили просто напуганными и растерявшими всю свою храбрость.

Нам, то есть Сильвестру и Аде, для победы нужно было всего шесть голосов. Сильвестр сказал, что для гарантии хорошо бы заполучить десять. Во второй четверг все четыре законопроекта были приняты большинством не в десять, а в тридцать пять голосов.

— Наверное, поговорили между собой, — улыбнулся Сильвестр.

— Возможно, — подтвердила Ада.

Я промолчал.

Они решили, что убеждать сенат — пустая трата времени. Вместо этого в тот день, когда законопроекты должны были обсуждаться в бюджетной комиссии сената, Ада пригласила к себе нескольких сенаторов. На следующее утро комиссия поддержала проекты, а через день 27 голосами за, 10 против при двух воздержавшихся их одобрил сенат. Теперь мне оставалось только их подписать.

Ада стояла у меня за спиной, пока я рассматривал четыре лежавших у меня на письменном столе листа белой мелованной бумаги. Я слышал ее дыхание и чувствовал его жар у себя на щеке.

— Вот и все. — Она явно была довольна.

Я сделал вид, что читаю проекты.

— Подписывай, милый, — сказала она. — Чего ты тянешь?

Я взял золотое перо, преподнесенное мне сент-питерским клубом демократов, но подписать не спешил.

— Черт побери! — Она почти кричала. — Ты что, не знаешь, что там написано? Подписывай.

Я слушал, как скрипело перо, рождая на свет новые законы.

— Наконец-то! — Она улыбнулась и, собрав со стола теперь уже не законопроекты, а законы, погладила их так, словно это было лицо любимого, хотя, должен признаться, меня она ни разу так не ласкала.

— Еще что? — Я постарался сказать это насмешливо, но, по правде говоря, насмешки у меня не получилось.

— Есть одна просьба.

Она улыбнулась, поглаживая документы.

— В чем дело?

Я был похож на вконец сбитого с толку быка.

— Нужно устроить на работу одного человека.

— На работу? Кого?

— Меня.

Я посмотрел на нее: она держала бумаги и улыбалась. Я перевел взгляд на Сильвестра: губы его кривила гримаса, но улыбается он или нет, понять было трудно. Почему он не возразит ей, подумал я, но в ту же секунду понял, что они действуют заодно.

— У тебя есть свои обязанности. Ты первая леди штата. И никто не может предложить тебе большую должность, чем у тебя сейчас.

— Ты можешь, — тихо сказала она. Потом положила бумаги на стол и отдернула руку, словно говоря: «С вами покончено, законы, теперь действуйте сами». И ласковым голосом добавила: — Ты можешь назначить меня вице-губернатором.

В комнате воцарилась тишина. Я слышал, как тикают часы на столе, как где-то внизу хлопнула дверца автомашины. Я посмотрел на Аду: она не сводила с меня ласкового взгляда. Я перевел глаза на Сильвестра, но он, казалось, думал о чем-то своем. Я глотнул подступивший к горлу комок, и это прозвучало как подземный взрыв.

— У нас же есть вице-губернатор, — возразил я.

— Разве? — удивилась она.

Стив Джексон

До конца сессии я еще дважды виделся с Адой. Второй раз — как раз после роспуска собрания. Ее акты мести были приняты и подписаны, она торжествовала, была счастлива и снова с головой ушла в политику. Если моя догадка была верной, то Сильвестр добился именно того, чего хотел: затянувшиеся угрызения совести (если они вообще существовали) были ликвидированы, и она вернулась к активной деятельности.

Газеты, разумеется, повели атаку на новые законы. Население по-настоящему волновал только торговый налог, но с ним быстро смирились, потому что он оплачивал появление новых памятников. Зато в течение последующих трех месяцев «Галф Кэннинг компани» во главе с Германом фон Паулюсом и полковником Бартлетом переехала в Галф-порт, штат Миссисипи. Американский банк, не надеясь на оплату, предъявил счет в 300 000 долларов «Де Нэгри принтинг». Больница святой Анны, здание которой заняли какие-то медицинские учреждения, продала свое оборудование далласскому госпиталю.

Быстрота, с какой Ада нанесла ответный удар, потрясла высший свет Нового Орлеана, который она так долго ненавидела и желала и который платил ей таким откровенным презрением. Когда впервые прояснилось истинное назначение ее актов мести, возмущенным репликам на новоорлеанских коктейлях не было конца. Но после проведения их в жизнь возмущение сменилось осторожным шепотом. «Ради бога, не напускайте ее на нас», — говорили мужья своим женам, и жены по мере возможности делали вид, что ничего не произошло.

Сама Ада в корне переменилась. В Батон-Руже сразу нашлись подхалимы, которые начали угождать ей не менее, чем Сильвестру. По Луизиане со скоростью ветра в рисовом поле пронесся слух: Ады Даллас следует бояться.

Чаще, чем раньше, вспоминал я про Мобил. Мне казалось чудом, что никто до сих пор о нем не разнюхал. Чем больше ходов она делала, тем больше фигур приводилось в движение, и она наживала все новых и новых врагов. Кто-нибудь из них в свое время уничтожит ее. Тем не менее она шла вперед и наживала врагов.

Через несколько недель после окончания чрезвычайной сессии она вдруг стала учредителем так называемой «Лиги молодежи штата Луизиана». Было объяснено, что по просьбе лидеров этой Лиги она выступит с речью у них на организационном собрании. В действительности же идея организации этой Лиги целиком принадлежала ей. В Лигу принимали юношей и девушек в возрасте от семнадцати до двадцати пяти лет, а в качестве основного лозунга было выдвинуто требование разрешить голосование с восемнадцати лет. Ада, по-видимому, серьезно изучила уставы таких организаций: если эта Лига молодежи не полностью копировала гитлерюгенд, то, во всяком случае, очень напоминала фашистские молодежные организации в Италии и Аргентине.

В один из апрельских дней сам по себе, а не по долгу службы, я присутствовал на первом массовом митинге Лиги на Джексон-сквер. Основной контингент присутствующих составляли возбужденные вихрастые подростки, а то и явные подонки, хотя на подмостках крутились вполне трезвые и интеллигентные люди — по-видимому, теоретики этого движения. Я понял, что именно такая толпа и была ей нужна: яростные, несдержанные молодчики, отчаянно нуждавшиеся в эмоциональной подстежке, до боли жаждущие возбуждений, насилия и одновременно воинской дисциплины.

Какой-то восемнадцатилетний юнец в роговых очках представил Аду, она, улыбаясь, поднялась на подмостки, подошла к микрофону и заговорила. Быть может, я так стоял, быть может, сыграл свою роль резонанс, но на мгновенье ее облаченная в белое фигура, увенчанная шлемом золотистых волос, и усиленный микрофоном голос стали существовать порознь, каждый сам по себе. Голос доносился из какого-то другого измерения. Он возникал из ниоткуда и обволакивал нас, как пар. И вместе с тем он казался чистым, приятным и искренним.

Она произносила самые банальные слова:

— Именно с вами мы должны считаться больше, чем с кем-либо другим. Ибо вы — будущее, и будущее принадлежит вам. И вы должны сами завоевать его, потому что никто не отдаст его вам добровольно.

Но общее впечатление от ее речи было совсем другим. И дело здесь было не в словах, а в их чистой, гипнотической мелодии, в белой фигуре, которая, казалось, тоже внимает этим словам, а не произносит их, в поднятых вверх, очарованных и внемлющих ей молодых лицах, которым предназначались эти слова, в зеленой скульптуре всадника, который когда-то на этом самом месте командовал еще более пестрой толпой, в ярко-синем небе, проклинающем или благословляющем то, что происходило под ним. В это мгновенье все взывало к Аде, которая сказала только:

— Вопрос в том, готовы ли вы взять то, что вам принадлежит?

Ответный гул был похож на шум прибоя.

Я нарочно держался поодаль, чтобы она меня не заметила. И не пытался увидеться с нею потом. Не знаю почему.

Роберт Янси

Ползли кабинетные будни, а я все ждал и думал: когда? Мне еще не удалось вырвать у счастья свой кусок. Виноват был я сам, потому что счастье скупо на подачки, надо самому выхватывать их у него. А я бездействовал. Порой мне удавалось встретить Аду лицом к лицу и перекинуться словом-двумя. Но дальше этого не шло.

Затем однажды она позвонила и спросила, кто может сопровождать ее в Новый Орлеан. Она собиралась выступать перед членами какой-то организации под названием «Лига молодежи штата Луизиана».

— Я сам отвезу вас, миссис Даллас, — ответил я.

— В этом нет необходимости, полковник. — Голос ее звучал холодно.

— Я был бы только рад услужить вам, миссис Даллас.

— Хорошо. Тогда, если можно, постарайтесь заехать за мной ровно в девять.

Я положил трубку и почувствовал, как похолодели у меня руки. Наконец-то! Я старался, лез из кожи вон, и ничего не получалось. А тут как манна небесная. Как прорыв на фронте. Наконец-то мне повезло.

В ожидании у дверей ее дома я приказывал себе: «Не подавай виду! Не торопись!» Но сделать это было нелегко.

Дверь отворилась, она вышла. Я приложил два пальца к козырьку:

— Доброе утро, миссис Даллас.

— Доброе утро, полковник. Позвольте еще раз сказать, что я ценю оказанную мне честь.

Эти слова, будь они сказаны другим человеком, могли бы что-то означать.

Конечно, событие это было из ряда вон выходящим. Начальник полиции за рулем — все равно что генерал с двумя звездами на погонах за шофера. Но я позволял себе делать все, что мне хотелось. Я сам диктовал себе, как себя вести.

Я открыл заднюю дверцу и протянул руку, чтобы помочь ей сесть. Но она не дотронулась до моей руки. И в машине она не заговорила. Я попытался было что-то сказать, она вежливо ответила, и на этом наш разговор прервался. Если бы я стал продолжать, то получилось бы, что я навязываюсь.

Однако кое-что я придумал. Я так пристроил зеркало заднего обзора, что вместо дороги мне стало видно заднее сиденье (вести машину мне это не мешало, потому что у меня на крыле было еще одно зеркало), и, чуть повернув голову, мог видеть ее ноги, а если повезет, то и еще кое-что.

Огромная черная машина мчалась вперед, отщелкивая мили, а я через каждые десять секунд поглядывал в зеркало. Сначала мне были видны только обтянутые коричневым нейлоном ноги ниже колен, на которые она старательно натягивала юбку, но вскоре она откинула голову на спинку сиденья и закрыла глаза, может, засыпая, а может, и нет. И когда через несколько миль она на самом деле уснула, подвинувшись, чтобы устроиться поудобнее, юбка приподнялась и над нейлоном забелела полоска кожи.

От возбуждения меня бросило в жар. Я понимал, что веду себя как последний идиот или как двенадцатилетний мальчик, но после столь долгого ожидания был счастлив и этим. И я продолжал поглядывать то в зеркало, то на серую ленту дороги.

Еще через несколько миль она задвигалась, теперь уже в глубоком сне, и мой взгляд заметался от дороги к зеркалу и обратно, пока наконец не приковался, помимо моего желания, к зеркалу. И только услышав шуршанье колес по гравию, усилием воли я пришел в себя, вывернул руль и снова очутился на асфальте.

Раздался ее голос:

— Что-нибудь случилось, полковник?

— Чуть не переехал опоссума. Это вас разбудило?

— Да ничего.

На этом разговор закончился.

В Новом Орлеане на Джексон-сквер я стоял в толпе, зорко следя, чтобы ничего не случилось, смотрел на тех, кто слушал ее, и думал, какие они дураки, если принимают все ее речи за чистую монету.

Человек, у которого голова хоть немного работает, знает одно: мир делится на тех, кто правит, и на тех, кем правят, на тех, кто распоряжается, и на тех, кто подчиняется. Но дуракам этого не понять.

Поэтому они ей верили. Может, в ту минуту она и сама верила, не знаю. Она стояла, воздев к небу руки, а толпа внизу бесновалась, сметая своим шумом, как наводнением, все на своем пути.

* * *

В девять часов вечера мы отправились обратно. Весь день она провела в беседах и встречах с этими юнцами.

Мы ехали по сент-джонскому округу. Уже много миль не было видно ни одного огонька. Кроме убегающей во мрак узкой серой ленты дороги, желтый свет фар время от времени выхватывал темные заросли приземистых деревьев, растущих по краю болота.

Я знал, где мы едем.

— Миссис Даллас, — чуть повернув к ней голову, позвал я, — хотите чего-нибудь прохладительного?

— Выпить? Господи, конечно, но где?

— Я знаю одно место как раз здесь.

Я повернул, замедлил ход и остановился возле маленького дома, смотревшего на болото желтыми квадратами окон. Я знал, что там внутри: дощатый пол, прилавок с бакалейными товарами и маленький бар с большим выбором превосходных напитков.

— Сейчас принесу.

Я вышел из машины и вернулся с двумя стаканами напитка, который я счел самым подходящим в данной ситуации.

— Можете сесть здесь, — сказала она, взяв стакан. Она произнесла эти слова словно по обязанности, но я поспешил воспользоваться приглашением.

Я уселся рядом с нею на заднем сиденье. Бледный свет, который излучали окна дома, растворялся во мраке. Сильно пахло болотом — оно окружало нас со всех сторон и, казалось, было готово вот-вот поглотить.

Она отпила из стакана.

— Мне так хотелось пить.

— Мне тоже.

— Надеюсь, полковник, вас не задержат за употребление спиртного во время езды. — В ее голосе звучала только вежливость, но я успел заметить насмешку на ее лице.

— Может, на этот раз мне посчастливится уйти от ответственности.

Она подняла стакан, и я услышал, как она жадно пьет. Я тоже отпил и посмотрел на нее: нас разделяло всего несколько дюймов. Я мог протянуть руку и дотронуться до ее руки или обнять ее, а то и одним сильным движением прижать к себе.

Она заметила, что я смотрю на нее, и, отодвинувшись, сказала оживленно:

— А здесь делают совсем неплохие коктейли.

— Это место уникальное в своем роде.

Интересно, что она будет делать, если я дотронусь до ее локтя.

— Надеюсь, вам было не очень скучно сегодня, полковник?

— Ни в коем случае.

— А я думала, скучно.

Что звучало в ее голосе?

— Нет, нет.

Поощряет?

Попробуй.

Я положил руку ей на плечо, она отодвинулась, но я, хоть и понял, что поступаю глупо, был уже не в силах остановиться. Я обнял ее и прижал к себе. Она попыталась вырваться, потом вдруг обмякла, я резко наклонился вперед и вдруг услышал звук пощечины, ощутил боль, и оранжевые круги замелькали у меня перед глазами. Я почувствовал, что вот-вот набегут слезы, понял, что веду себя как последний дурак, и на мгновенье совсем взбесился. Я попытался снова обнять ее, но тут она сказала совершенно спокойно:

— Негодяй! Сейчас же перестаньте!

Я опустил руки.

Секунду я смотрел на белое во мраке лицо и чувствовал, как горю от стыда.

— Простите. — Мне следовало извиниться, ссылаясь на то, что сдержаться было выше моих сил. — Ради бога, простите. Я потерял голову. Я не должен был так поступать.

— Еще бы! — Меня злило, что она совершенно спокойна. — Но, может, хорошо, что это произошло, потому что теперь мы можем свободно выложить карты на стол. Послушайте, полковник, вы зря стараетесь. Я знаю, чего вы добиваетесь. Этого не будет никогда. Забудьте обо мне. Вы интересный мужчина и можете получить любую женщину, какую пожелаете. Перестаньте ходить за мной. Зря тратите время.

— Что вы, миссис Даллас! — Я хотел сказать, что у меня даже мысли такой не было, но, увидев в свете луны ее лицо, промолчал, повторив только: — Простите меня.

— Пожалуйста, полковник. — Она была совершенно спокойна: ни гнева, ни досады. — Будем считать, что мы поняли друг друга.

У дверей особняка она сказала:

— Спокойной ночи, полковник.

— Спокойной ночи, миссис Даллас, — ответил я, и дверь за ней закрылась.

Я слышал, как щелкнул замок, и стоял, глядя на большой дверной молоток на белой полированной поверхности.

Томми Даллас

Падали и улетали уносимые ветром листки календаря. Я ждал очередного хода Ады и Сильвестра и старался забыть, что нахожусь в состоянии ожидания. Я много ездил — в Новый Орлеан, Хьюстон, Флориду, — всегда находил в этих поездках что-то интересное, и порой мне удавалось забыться.

Но я знал, что ход этот будет сделан. И действительно, в мае, примерно через год после выборов, они приняли решение.

— По-моему, лучше прямо поговорить с Роналдом, — сказал Сильвестр.

— А если он не согласится? — спросила Ада.

— Он прежде всего бизнесмен. И стоит ему убедиться, что он у нас в руках, он пойдет на сделку.

— А как его, так сказать, прибрать к рукам? Скупить его векселя?

На лице Сильвестра появилось выражение, какое бывает на лицах статуэток Будды, только не доброе, а злое.

— Моя дорогая, я приобрел его векселя больше года назад.

Они вызвали его в особняк для объяснения. Когда он вошел в маленькую гостиную Ады, то дрожали и все три его подбородка, и обтянутый белой сорочкой живот. Мы поздоровались и обменялись замечаниями о том, что на улице ужасно жарко. Ада сказала, что, по ее мнению, Батон-Руж — самое жаркое место на земле. Нет, возразил Хадсон, не Батон-Руж, а Шривпорт и Даллас. Затем в комнате воцарилась вязкая, как мазут, тишина: слышно было, как тикают часы на камине, как где-то в доме хлопнула дверь.

— Итак, джентльмены, — начал Хадсон, — о чем же вы хотели со мной поговорить?

Он улыбался одновременно и по-младенчески невинной, и жесткой улыбкой. Это был человек хладнокровный, напугать его было нелегко.

Он знал, что его ждет, не сомневался я. Вот так на танцах: делают свои па, но помнят, что это всего лишь танец.

Поскольку Хадсон заговорил первым, Сильвестр не преминул откликнуться.

— Роналд! — На его лице отразилось глубокое раздумье. — Нас все время мучает одна проблема. Мы пришли к выводу, что только ты способен нам помочь.

— Буду рад. — Хадсон сделал очередное па. — Если это в моих силах, разумеется.

— По-моему, в твоих. — Сильвестр помолчал, и его лицо снова стало задумчивым. — Видишь ли, Ронни, вот какое дело. Нам страшно нужна твоя должность. Вот-вот произойдут кое-какие события, Ронни, и она нам ужасно нужна.

— Гм… гм… — Лысая голова склонилась, три подбородка сомкнулись, а голос был само сочувствие. — Да, сэр, мне понятна ваша проблема. Определенно понятна.

— Мы надеялись, что ты сумеешь выручить нас, — весело сказал Сильвестр.

Хадсон кивнул. Лицо — сплошное участие.

— Мне очень бы хотелось помочь вам, сэр. Да, сэр, правда, хотелось бы. Но я просто не представляю, как это сделать.

— Фи, Роналд, как ты можешь так говорить? Я просто не понимаю. — Голос Сильвестра был сама озабоченность. — Мы считали, что, поскольку у тебя в твоем бизнесе сейчас так много затруднений, ты даже рад будешь избавиться от этой должности.

Вот как делаются дела. Никогда не говори прямо. Сначала прояви участие.

— Спасибо тебе за заботу, Сильвестр. — Хадсон сказал это так, будто искренне верил в эту заботу. — Поверь, я ценю твое участие. Только я и вправду не знаю, чем могу помочь.

— Я понимаю твои чувства, Ронни. — Опять сплошная озабоченность. — Но я полагал, что новый большой контракт и новые затруднения в строительных подрядах… — Он замолчал и махнул рукой, указывая куда-то вдаль.

— Новые затруднения?

Сильвестр был воплощенная вежливость.

— Разве ты не знаешь, Ронни? — наигранно вежливо удивился он. — А я-то был уверен, что знаешь.

Он вынул из кармана пиджака пакет и передал его Хадсону. Я понял, что в этом пакете. Это были скупленные Сильвестром векселя Хадсона на 700 000 долларов.

Хадсон почтительно принял в руки векселя и принялся их перелистывать.

— Гм… Гм… — дружески мычал он, перебирая их. — Гм… Гм… — Он сложил бумаги в пакет и, щелкнув по нему пальцем, подержал секунду, а потом передал обратно Сильвестру. — Да, сэр. — Он был настроен очень дружелюбно. — Да, сэр, мне понятна ваша мысль.

Сильвестр склонил голову — сама обходительность — и не сказал ни слова.

— Определенно понятна, — мягко подтвердил Хадсон. — Так вот, насчет нового контракта… — И тут он умолк.

Сильвестр снова разыграл безграничное удивление.

— Но через пару месяцев начнут искать подрядчика на строительство новой психиатрической лечебницы. А я-то думал, что при твоих источниках информации, Роналд, — он расхохотался, будто они шутили друг над другом, — именно ты и сумеешь получить этот подряд. Если, конечно, ты вправе его получить, поскольку твоя нынешняя должность, естественно, этого не допускает.

Хадсон секунды две смотрел куда-то в пространство.

— Ты, пожалуй, прав, — задумчиво сказал он. — Я действительно буду порядком занят. Я вроде сразу-то и не сообразил, как я буду занят. — Живот его заколыхался от утробного смеха. — Да, не сообразил.

Он вынул из кармана перо и бумагу и принялся писать.

— Итак, состояние моего здоровья неожиданно ухудшилось, Сильвестр. И я полагаю, что лучше всего, если я подам в отставку по причине плохого здоровья.

— Мне очень грустно слышать это, Ронни. Боюсь только, тебе это припомнят, если ты решишь баллотироваться в следующий раз. — В его словах крылось обещание. — Вот, например, если бы твоя жена захворала…

Хадсон медленно и торжественно закивал головой.

— Бедная моя жена! У нее как раз сейчас неожиданно объявился какой-то женский недуг. — Он покачал головой, как будто она вот-вот должна была умереть. — Ни с того ни с сего. Надеюсь, ты поймешь меня, Сильвестр, но человек прежде всего обязан думать о своей семье.

Ни он, ни Сильвестр не позволили себе улыбнуться. Сильвестр только склонил голову.

— Мы понимаем.

— Я всегда был хорошим семьянином, Сильвестр, — закивал Хадсон.

Его толстый живот опять заколыхался, а потом заурчал от хохота, и Сильвестр вторил ему своим сухим кашлем, который должен был изображать смех. Оба хохотали до упаду, каждый на свой лад.

— Ты настоящий бизнесмен, Ронни, — подытожил Сильвестр.

* * *

Наконец-то она добилась того, чего хотела, решил я. Но не тут-то было. Она только начала добиваться, и я перестал строить какие-то иллюзии на свой счет. Для нее и Сильвестра я был не более чем ковриком для вытирания ног. Они просто не замечали меня. Что же сделать такое, чтобы заставить их заметить меня? Что?

Ушел Сильвестр, за ним исчезла и Ада. Она не вернулась и к ужину — это называлось обедом, — что, собственно, было явлением вполне обычным. Я теперь виделся с нею только от случая к случаю. Она приходила поздно и по вечерам уходила на какие-то свидания. Но мужчина здесь замешан не был. Когда у женщины роман, это сразу можно учуять. Нет, просто она рвалась к власти — разумеется, настолько, насколько позволял Сильвестр, — и только это волновало ее.

Поздно она вернулась и в тот вечер. Было уже почти девять, когда я услышал, как хлопнула дверь, а потом ее шаги в холле. Она вошла в гостиную: в чем-то из синего шелка, она выглядела на миллион долларов. Она по-прежнему много тратила на тряпки, а деньги-то это были мои.

— Привет! — сказала она вполне дружелюбно.

— Привет! — отозвался я. — Как дела? Все сидела в кабинете?

— Да. Приезжали мои ребятки из «Лиги молодежи», и я должна была их принять.

Ребятки! Гангстеры, а не ребятки! Все малолетние преступники в штате были членами этой команды длинноволосых. Как ей это удалось, не знаю, но она сумела их так обработать, что любое ее слово было для них приказом. Она вила из них веревки. Клянусь богом, я тоже был бы не прочь иметь при себе такую организацию.

— Понятно.

Я посмотрел на нее. Она была дьявольски хороша в своем обтягивающем, как чулок, синем шелковом платье. Лицо у нее было белое, без единой морщинки, а золотистые волосы, как всегда, красиво уложены. Я вспомнил, как когда-то думал, что умру, если не дотронусь до них. Черт побери, все проходит.

Нет, она ни с кем не была. Уж что-что, а была женщина в объятиях другого или нет, я могу сказать точно. Нет, не была.

— Налей мне что-нибудь, — очень вежливо попросила она.

— Пожалуйста, — не менее вежливо ответил я. Теперь мы были только взаимно вежливы.

Она отпила сразу полстакана. Я взглянул на нее. Виски было почти неразбавленным.

— Ну как, губернатор? — спросил я.

— Прекрасно. — Ее щеки вспыхнули при этом слове, но она ничего не сказала.

Я тоже выпил с ней сначала один виски, потом другой, а затем налил только себе.

Я опять взглянул на нее. Она выглядела отлично. Она показалась мне такой, какой была два года назад, и два года превратились в две минуты. Потом они стали двумя веками, и я возненавидел ее. Я ненавидел и одновременно желал ее, а больше всего мне хотелось заставить ее заметить меня. Мне хотелось ударить ее, причинить ей боль, сделать что-нибудь такое, что заставило бы ее признать мое существование.

Я поставил стакан и направился к ней.

Чуть нахмурившись, словно недоумевая, смотрела она на меня, и вдруг глаза ее расширились — она поняла. Она начала отступать, но было уже поздно. Я схватил ее и притянул к себе. Она застыла, упершись руками мне в грудь, но я был сильнее, я прижал ее к себе и принялся целовать, чувствуя сквозь шелк тепло и упругость ее тела. И вдруг я почувствовал, что она больше не сопротивляется.

Я поднял ее и понес на диван.

— Нет, — сказала она. — Не здесь, глупый.

— Нет, здесь, — сказал я.

Много позже она приподнялась и стала рассматривать меня.

— Знаешь, — сказала она, — а в тебе что-то есть.

— Совершенно справедливо.

Еще никогда за последние шесть лет я не чувствовал себя столь превосходно. Кое-что мне все-таки удалось.

После этого я порвал с блондинкой из секретариата и все время проводил с Адой. Она несомненно была гораздо лучше других. Я уже многое забыл, знаете, как забываешь, когда ничто не может напомнить, но теперь все вернулось, я вспомнил и старался наверстать упущенное.

Иногда я приоткрывал дверь ее кабинета и подмаргивал ей, и она подмигивала мне в ответ, дотрагиваясь кончиком языка до губ, и я знал, что мы пойдем домой вместе и мне не придется ждать.

Чертовски смешно вот так терять голову из-за жены. Из-за собственной жены. Но зато я заставил ее признать, что я существую. Что я не пустое место. Я смотрел в зеркало и видел в нем человека. И когда пришло время, мне ничуть не было жаль назначить ее вице-губернатором.

Стив Джексон

С верхних ступеней лестницы я смотрел вниз на стреловидные верхушки вечнозеленых кустов, на бледные в неровном свете желтых прожекторов лица людей, собравшихся на лужайке перед бронзовым Хьюи. Это были молодые лица, нетерпеливые, требовательные, яростные лица толпы, а не просто людского сборища, толпы, стеной стоявшей за Аду.

Я говорил в микрофон:

— Назначение миссис Даллас происходит под перекрестным огнем, который ведут политические деятели и пресса. Ее муж, губернатор Томми Даллас, предложил ей второй по значимости пост в штате Луизиана. История Луизианы не помнит случая…

Говоря, я смотрел на прыгающие и изгибающиеся над головами, то вздымающиеся вверх, то ныряющие вниз белые плакаты: «ДАЕШЬ АДУ!», «АДА ЛУЧШЕ ВСЕХ!» «АДА — ВЕЛИЧАЙШАЯ ИЗ ВЕЛИКИХ!» А на других было написано: «ЛИГА МОЛОДЕЖИ ЛУИЗИАНЫ».

Я посмотрел на разрубленное надвое лучом прожектора непроницаемое и благородное лицо Хьюи, навеки запечатленное в бронзе, а потом перевел взгляд на украшенный лентами трон, воздвигнутый на вершине лестницы для Ады Даллас. Шесть часов назад я — проверенный друг, бывший любовник и телекомментатор — сидел напротив нее за столом в ее новом кабинете.

— Пусть эти мерзавцы кричат, что хотят, — сказала она. — Я уже здесь. Пусть вопят изо всех сил.

Она явно была довольна собой и даже не скрывала этого. «Наконец-то я на верном пути, — безошибочно говорил ее вид. — Все, что было прежде, только мешало, но теперь все препятствия устранены, и вам предстоит либо убраться с дороги, либо примириться с последствиями».

Это было днем, а теперь уже наступил вечер, прожекторы бросали тусклый свет на темную лужайку, лишь вершина лестницы была ярко освещена, и мы ждали Аду.

Толпа кричала: «Ада! Ада!» — а я знал, что она стоит в башне и выйдет именно тогда, когда нужно, ни секундой раньше, ни секундой позже.

Крики становились все громче, толпа волновалась, и только я подумал: «Сейчас!» — как в круге желтого света возникла она. Я не видел, как она подошла. Она появилась там, словно материализовавшись из пустоты, и стояла, торжествуя, вскинув вверх руки. Толпа разразилась нечленораздельным воплем.

Вы понимаете, это происходило не во дворце спорта, на лужайке собралось несколько сот человек, но впечатление все равно было огромным.

Затем Ада заговорила. В ее словах не было ничего значительного. Я не слушал ее слов, я слушал ее голос и смотрел на ее лицо. Такое выражение я видел и прежде, на других лицах: на лице с усиками на фоне свастики в кинохронике, на гладко выбритом лице под треуголкой на картинах, изображающих баталии, и на лице длинноносой лысоголовой скульптуры, изваянной из белого мрамора два тысячелетия назад.

Это было — как бы получше сказать — выражение собственной полноценности. Как будто тому, на чьем лице оно покоилось, было предсказано, что его подъем будет безостановочным, что ничто не помешает ему достичь верховной власти, стать первым в мире и что нынешний момент — это лишь начальный шаг триумфального марша. Когда-то и я не сомневался в себе, но было это давным-давно, и уже ничего не осталось в памяти.

Ада же испытывала такое ощущение сейчас. И, посмотрев на нее, я понял, что оно не пришло к ней здесь на митинге и не исчезнет никогда. Теперь мне стало понятно то благоговение, которое испытывали члены «Лиги молодежи штата Луизиана». Мы все верили, что ей уготована необыкновенная судьба. И я понял, как нелепо выглядело бы, если бы она предпочла меня даже за много лет до этого.

Она говорила, а они выкрикивали лозунги и трясли своими плакатами. Я больше не видел глупых лозунгов, я видел только молодые хищные лица и огонь, который она зажгла в их сердцах. Они были целиком в ее власти.

В эту минуту я вдруг ни с того ни с сего подумал, что вот теперь она в полной безопасности, что никто никогда не узнает о Мэри Эллис из Мобила и о ста долларах за ночь (семьдесят пять, если вам повезет).

Она попросила меня встретиться с нею попозже. И как верный друг и бывший любовник, я ответил согласием.

* * *

В моем «бьюике» мы переехали через реку, остановились, я достал сверток с сандвичами и две бутылки с виски и содовой. Она жадно ела и пила. Я видел и слышал, как она глотает.

— Ничто так не возбуждает аппетит, как общение с простым народом, а?

Мои слова прозвучали как насмешка. Я вовсе этого не хотел.

У нее был полный рот. Она взглянула на меня, проглотила и сказала отчетливо:

— Ничто. И сравнивать не приходится. Там были сплошные сопли-вопли.

— Пожалуй, да.

— Знаешь…

Она замолчала, и это слово так и осталось висеть в воздухе. Я помнил, что сам определил условия моих с ней отношений. Если я не участвовал более полно в ее жизни, то это моя собственная вина. Я мог изменить условия в любую минуту. То есть я мог немного увеличить свои весьма ограниченные права. Нет, не буду.

Незачем превращаться в полное ничтожество.

— Извини, — сказал я.

Она улыбнулась и положила руку мне на плечо.

— Чепуха. Не терзайся угрызениями совести.

Я ощутил тепло ее голоса и улыбки и подумал, что стоит лишь ласково протянуть руку, как она тотчас прильнет ко мне. Я почувствовал, как мышцы мои отвердели, а рука чуть приподнялась с сиденья, но в ту же секунду упала обратно.

— Ты и вправду держалась отлично, — сказал я веселым, бодрым, лишенным каких-либо эмоций голосом друга, который занимает позицию наблюдателя.

Она, разумеется, заметила и мое движение, и то, что я убрал руку. Лицо ее стало хмурым, и она ответила таким же веселым, бодрым, лишенным каких-либо эмоций тоном:

— Благодарю. Все, кажется, прошло превосходно. Уж очень отзывчивая аудитория.

— Да, они реагировали на каждое твое слово.

Она улыбнулась уже совсем по-иному и с гордостью подтвердила:

— Реагировали отлично.

— И что же дальше? — Теперь я был в безопасности.

— А ты не знаешь?

— Станешь губернатором? После очередных выборов?

— На следующих выборах, — кивнула она.

Ее уверенность была забавной.

— Считаешь, что это в твоих силах?

— Если бы не считала, не стала бы тратить время. Или точнее, если бы Сильвестр не считал, он не стал бы тратить время.

— Чего он добивается?

— Разве ты не помнишь его слова? — Ее голос был тусклым. — На пленке? Он хочет за свой вклад получить двойную прибыль. Сначала на Томми, потом на мне. По его мнению, женщина — сейчас самая подходящая кандидатура. — Она помолчала. — Он все продумал. Мне остается только заучить свою роль. — Она старалась говорить беспечно, но это ей плохо удавалось.

— Вот, значит, как обстоят дела?

— Вроде этого. Но не совсем, как в случае с Томми. Он по крайней мере позволяет мне, — в ее голосе снова зазвучала насмешка, — спорить с ним. Если бы ты слышал, как мы спорим!

— Мысль назначить тебя вице-губернатором принадлежат Сильвестру?

Она коротко рассмеялась.

— Так он думает. А может, позволяет мне думать, что это моя идея. На самом деле, вероятно, придумал это он. Как часть его генерального плана.

Я ничего не сказал, и она продолжала голосом еще более резким в своем насмешливом оживлении:

— А знаешь ли ты, что в его плане вышла небольшая осечка? Совсем небольшая. Со мной. Видишь ли, на некоторое время я несколько отошла от дел. Я расстроилась из-за того, что заставила Марианн Ленуар размозжить себе черепную коробку. Знаешь ли ты, что это дело моих рук? Это был мой триумф. — Она улыбнулась, глаза ее блестели, видно было, что она вот-вот заплачет. — Мой величайший триумф. Но после этого политика перестала меня интересовать. После этого я, если можно так сказать, утратила вкус к игре в политику.

— Хватит, — сказал я.

— У него нашлось лекарство. Доктор Сильвестр Марин умеет лечить любое заболевание.

— Хватит, — повторил я, положив руку ей на плечо. Мне хотелось успокоить ее, утешить. Но она быстрым движением высвободилась из-под моей руки.

— О нет, Стив. — Она явно смеялась надо мной. — Будь осторожен. Никакой интимности. Никаких вольностей. Не забывайся, Стив.

Я откинулся на спинку сиденья. С минуту мы оба молчали.

Затем она сказала совершенно спокойно:

— Извини, я несколько заговорилась.

— Ничего, переживу.

— Конечно, переживешь. Ни восторгов, ни боли. Почему бы нам не сделать еще одну попытку?

* * *

На мосту, вознесенном над медленной, цвета тусклой меди рекой, я снова взглянул на нее. Ее золотоволосая голова покоилась на подушке сиденья, красивое лицо было бледным и спокойным. Интересно, подумал я, что таится за этой маской, какое горючее выводит эту женщину на орбиту борьбы со вселенной?

Вскоре мы снова очутились на полуосвещенных, вымерших улицах города.

— Домой? — спросил я и неловко добавил: — В особняк?

— Нет, — ответила она. — Я должна взять свою машину. Довези меня до Капитолия.

Когда мы свернули к темному и пустому паркингу, я увидел ее машину, стоявшую в одиночестве: даже неподвижная, она казалась длинной и быстрой и при свете звезд мерцала, отливая золотом.

Я остановился.

— Не вылезай. — Не успел я двинуться, как она уже открыла дверцу. Но на мгновенье замешкалась. — Спасибо за виски. — Я увидел во тьме, как сверкнули в улыбке ее белые зубы. — Спокойной ночи, Стив. Извини, что я тебе нагрубила.

Она наклонилась ко мне и запечатлела на моей щеке легкий, как дыханье, поцелуй. Затем она вылезла и, сказав еще раз «спокойной ночи», пошла к своей машине, стуча каблуками по бетону. Я подождал, пока не заработал мотор, — мало ли что может случиться, — и видел, как желтая машина скользнула во тьму.

Я доехал до конца аллеи и, прежде чем свернуть, еще раз посмотрел на башню. Черным остроконечным силуэтом уходила она в ночное небо, устремляясь куда-то далеко, к звездам.

Я остановился на углу, посмотрел направо и налево и сделал поворот. Машины Ады уже не было видно.

* * *

Когда оглядываешься в прошлое на цепь связанных между собой событий, ты склонен считать, что они так и следовали одно за другим. В действительности же это вовсе не так, в это же время произошла еще куча разных эпизодов, которые не имели никакого отношения к той цепи, но тем не менее сыграли значительную роль в твоей жизни. Та цепь — лишь одна из нитей, из которых соткана наша жизнь. Но когда смотришь назад под определенным углом, то тебе видится эта нить.

За месяцы, последовавшие за назначением Ады вице-губернатором, в моей жизни было много перемен. У меня завязался роман с рыжеволосой вдовой из Венесуэлы — я познакомился с нею в самолете из Каракаса, куда летал на открытие новой авиалинии, — из-за нее я чуть не лишился своей квартиры после бурной сцены, во время которой я служил мишенью для бутылок, сковород и пепельниц. Я получил повышение по службе, став главным в передаче последних известий у нас на студии, и соответственно увеличение в жалованье. И продолжал выпуск собственного тележурнала, для которого еженедельно сочинял помимо текста к хроникальным событиям и сценарий документального фильма. Из нескольких десятков подобных произведений я помню, например, интервью с убийцей полицейского, которое состоялось за два дня до его казни на электрическом стуле. Я часто играл в теннис на кортах новоорлеанского теннисного клуба, проводил свободные дни на побережье, но, оглядываясь назад, на эти месяцы, вспоминаю только Аду.

А она с головой ушла в политику. Ни с того ни с сего она вдруг объявила себя совестью общества — к этой ее роли не сразу удалось привыкнуть. Она не говорила ничего нового, все это уже было сказано и Хьюи Лонгом, и кое-кем из президентов, но, ораторствуя, она выдавала эти речи за собственные мысли, и избиратели слушали ее взахлеб.

Я бывал на многих из ее выступлений и порой после них беседовал с нею. Она объясняла мне с полной искренностью — а может, и нет, — в чем состоял их с Сильвестром стратегический план. Выборы в конгресс показали, что приспело время повторить политику Нового курса как в границах штата, так и всего государства. Конечно, это должен быть весьма обтекаемый Новый курс. В ее обязанности входило олицетворять его приход, стать его символом задолго до выборов.

— Это тоже часть генерального плана Сильвестра? — спросил я.

— А что же еще? — скривила она губы.

Я встречался с ней регулярно, хотя и нечасто, но отношения наши оставались прежними. Мы оба крепко придерживались определенного статуса: мы стали друзьями, какими иногда бывают бывшие любовники. Я не знал, долго ли смогу играть эту роль; я чувствовал, что моя решимость с каждым разом слабеет. А она после той поездки за реку ни разу не подавала виду, что ей хочется изменить наши отношения. Может, она теперь уже и не хотела. Но эта мысль не доставляла мне удовольствия.

Я встретился с Адой во время ее очередного приезда в Новый Орлеан недели через две после скандала с вдовой из Венесуэлы. Она держалась явно холодно. Почти перед уходом она сказала:

— Надеюсь, тебе со мной было не слишком скучно. Ведь не пришлось ни кричать, ни увертываться от ударов.

— Что ты имеешь в виду?

— Ты прекрасно знаешь что.

Наверняка она слышала о моем скандале с вдовой. Она все еще сердилась, когда мы попрощались, а мне нравилось, что она ревнует.

Через неделю я явно стал испытывать желание увидеть ее и договорился взять у нее интервью по поводу какого-то благотворительного проекта: создание фонда то ли для лишенных прав несовершеннолетних преступников, то ли для незаконнорожденных. И отправился в Батон-Руж.

Я прошел через вестибюль, где стояли бюсты навеки запечатленных в бронзе прежних губернаторов, верных сынов своего отечества, и очутился в коридоре, который вел в приемную перед кабинетом Ады. Из приемной вышла женщина. Лет пятидесяти, она была неплохо, но несколько вызывающе одета. Рыжевато-коричневые крашеные волосы увенчаны лиловой шляпкой, а лицо застыло в злой или, скорей, ожесточенной улыбке. Мельком взглянув на меня, она прошла мимо, не проявив интереса, но мне сразу показалось, что я где-то ее видел.

В приемной я попытался вспомнить, где ее видел, но тщетно. Взяв кем-то оставленный экземпляр «Морнинг адвокейт», я принялся было читать статью «ЧЕТВЕРО ПОГИБЛИ В КАТАСТРОФЕ», как вдруг отбросил газету и встал. Я вспомнил.

На лбу у меня выступили капельки пота. Я подошел к окну и сделал глубокий вдох: мне было душно.

— Входи, Стив.

Голос Ады был ровным и беззвучным. Я повернулся и увидел ее на пороге кабинета.

Я вошел. Дверь за мной захлопнулась.

— Это она? — спросил я.

— Да. — Ее голос был лишен всяких эмоций. — Из Мобила. — Солнечный луч желтым пятном лег ей на щеку. — Через четыре года. Восстала из прошлого, из того прошлого, которое может погубить меня.

Только для того, чтобы не молчать, я спросил:

— Что ей нужно?

— Что ей может быть нужно? Деньги. Много денег.

Из-за стены доносился приглушенный треск пишущей машинки, гул разговора, слабый шум шагов. За дверью мир оставался таким, каким был прежде. А в этой комнате какое-то одно мгновенье все перевернуло.

Чем определяется время? Проходит год, и о нем забывают навсегда. И одна-единственная секунда способна погубить весь мир. Что помнится дольше: год поездок в трамвае, где аккуратно пробиваешь билет, или одна пятая секунды, когда из-под ног преступника выбивают табуретку?

— Что ты намерена делать? — спросил я. — И чем я могу помочь?

— Платить, что же еще? У нее, по-видимому, есть фотографии. Красноречивые, по ее словам.

Мне стало нехорошо.

— Вызови полицию. Твою полицию. Они заставят ее молчать.

— Не заставят.

Я и сам это понимал.

— Подожди, я что-нибудь придумаю.

Она с усталым видом повернулась ко мне — теперь ее лицо было в тени.

— Нет, нет, не нужно. Незачем тебе вмешиваться. Придется платить.

— Я обязан вмешаться. По-твоему, я могу оставаться в стороне, пока…

Она продолжала, словно не слыша моих слов.

— Удивительно, что она не появилась давным-давно. По-видимому, ей ни разу не приходилось видеть луизианские газеты. Только на прошлой неделе она впервые увидела мою фотографию. Тогда-то она и поняла, что Мэри Эллис и Ада Даллас — одно лицо.

Я ничего не сказал.

— А я-то надеялась, что об этом можно забыть. Что это было в другой стране и что женщина эта давно умерла. Но прошлое никогда не умирает; даже если ты похоронил его, в один прекрасный день оно может восстать из могилы. — Она криво улыбнулась. — Да, придется платить.

— Подожди, что-нибудь придумаем. — Я чувствовал, что лгу.

— Нет, Стив. — Теперь ее улыбка стала почти ласковой. — Деньги я могу заплатить. Но, к сожалению, это не конец, это только начало.

И я снова почувствовал, как она мне дорога. Пришлось взглянуть в глаза истине. Я не изменился. Я не мог измениться. Я любил ее. С той минуты мне пришлось с этим мириться.

* * *

На следующей неделе я увидел ее в телепередаче. Она открывала какой-то молодежный центр в Элизиан-Филдз и выглядела лучше прежнего.

Почти три месяца я пытался придумать, как помешать этой женщине. И ничего хорошего не придумал. Мы виделись с Адой несколько раз, но не наедине и поэтому поговорить не могли. Почти все время с ее лица не сходило выражение плохо замаскированного беспокойства. Однажды после интервью, которое она давала представителям прессы в Новом Орлеане, мы на несколько минут оказались вдвоем в гараже отеля.

— Я все еще думаю, — сказал я.

— Не нужно, Стив. Бесполезно. Я в ее руках.

— Должен же быть выход.

— Выход есть. — Она устало улыбнулась уголком рта. — Платить.

— Что-нибудь еще.

— Я взвешивала каждую возможность, — усмехнулась она, но в пещерном мраке гаража было видно, как она вдруг побледнела от страха.

Подъехала, резко затормозив, ее машина. Она села, я захлопнул за ней дверцу, подошел к окну и наклонился.

— Стив… — Лицо ее стало спокойным. — Прошу тебя, не беспокойся больше об этом. Прошу тебя.

Большая желтая машина, выехав из широкого проема, скрылась на улице.

Роберт Янси

С того вечера в болотах, когда я обнял ее, она не подпускала меня к себе и на ярд. Она не избегала меня. Она вела себя так, будто меня вообще не существует.

Я специально подкарауливал ее в холле, она вежливо улыбалась и проходила мимо, и вправду меня не замечая. Раза два я заходил к ней в кабинет поговорить на тему, какую был способен придумать; она отвечала ровным, бесцветным голосом, словно говорила: ты начальник полиции штата, и ничто больше. Но я упрямо сидел возле ее стола и смотрел на нее. Под тонким шелком блузы обрисовывалась ее грудь, и я чувствовал дрожь во всем теле. И когда она шла по коридору, я провожал ее взглядом: высокие каблуки цокали по бетону, бедра покачивались над стройными, обтянутыми шелковыми чулками ногами, и я чувствовал, что она должна стать моей.

«Не дразнит ли она меня?» — иногда думал я. Но потом перестал обманывать себя. Просто она давала мне понять, что надеяться не на что.

Наблюдая за ней даже на расстоянии, я видел, что она задумала нечто грандиозное. Затем ее назначили вице-губернатором. А я сходил по ней с ума еще больше прежнего. Мне ведь хотелось обладать ею еще и потому, что она вознеслась так высоко и до нее трудно было дотянуться. А теперь она поднялась еще выше.

Предстояло так или иначе что-то придумать.

Иногда я прятался в мужском туалете по другую сторону холла и ждал. Я следил, когда она появится, и выходил ей навстречу, чтобы пройти мимо, посмотреть на нее, а то и перекинуться словом-двумя.

Все равно никакого толку. Она могла улыбнуться, но очень вежливо и холодно, сдержанно здоровалась и проходила мимо. А меня потом в течение часа терзало ощущение пустоты.

Она видела меня насквозь, но я уже не мог остановиться. Я должен был довести дело до конца.

Однажды я шел за нею на расстоянии двух-трех шагов, а затем громко, по-деловому позвал:

— Миссис Даллас!

Она остановилась, обернулась, но, увидев меня, раздраженно нахмурилась.

— Да? — Лицо ее было непроницаемым, как белая стена, брови сдвинуты, а губы сжаты. Мне хотелось одновременно и ударить и поцеловать ее.

Сохраняя абсолютно деловой вид, я спросил:

— Можно вас на минутку?

— Пожалуйста, полковник. — Ее лицо чуть разгладилось, но особой радости она не проявила. — В чем дело?

Я схватился за первое, что мне пришло в голову.

— Я насчет вашей поездки в Шривпорт. — Я изо всех сил старался держаться официально. — Нужны ли вам сопровождающие?

— Нет, — коротко ответила она.

— Тогда мы возьмем с собой лишь наряд полиции, чтобы сдерживать толпу, — согласился я.

— Отлично.

Она не была рассержена, просто холодная стена, и только, и не успел я сообразить, что делаю, как схватил ее за руку и прошептал:

— Когда же мы увидимся, черт побери?

Она вырвала руку, лицо ее от злости еще больше побелело, и она прошипела:

— Сейчас же прекратите!

— Когда мы увидимся? — повторил я, не отпуская ее.

— Убирайтесь! — В ее голосе явно слышались раскаты грома.

— Я спрашиваю, когда мы увидимся?

— Никогда! — швырнула она. — И больше не лезьте ко мне. Никогда, говорю я вам.

Я был груб. Я решил быть помягче.

— Ада…

— Убирайтесь!

Она швырнула это слово мне в лицо, как нож, а где-то поодаль открылась дверь, раздался чей-то голос, и я отпустил ее. Она двинулась по коридору, от гнева еще больше раскачивая бедрами, и, пройдя через холл, скрылась в своем кабинете.

Лицо у меня пылало, уши горели. Я еще никогда в жизни так не ненавидел.

Но не думать о ней я не мог. Как ни старался. Горящее бледное лицо, сжатое в тугой комок тело и голос, швыряющий в меня камнем: «Никогда!» Я ежедневно помнил это слово. Я мог забыть его на десять, двадцать, а то и тридцать минут кряду и чувствовал себя превосходно, не думая о ней, а потом вдруг мне приходила на ум мысль: «Господи, ведь ты не вспоминал о ней целых полчаса», — и я снова принимался думать о ней. Опять она стояла передо мной, и я вновь слышал ее ледяной голос: «Никогда!» — и вновь оставалась лишь пустота в сердце и тяжесть в желудке.

Я старался заняться работой. Без толку. Виски, женщины. Тоже бесполезно.

Когда я был с женщиной, передо мной вставала она, и я видел белое лицо с кровоподтеками от моих пощечин и тело, исхлестанное кнутом. Это была моя месть ей.

Если бы я мог причинить ей боль! Оскорбить ее, а потом овладеть ею! «Никогда!» — сказала она.

Однажды я вернулся к себе в кабинет после проверки гаража. Слишком много неполадок в моторах. Я лично проверил все случаи, уволил двух механиков, которые были не гражданскими лицами, а служили у нас в полиции, и вернулся в значительно лучшем расположении духа.

Я сел. И тут увидел на столе записку: «Просила позвонить миссис Даллас». Больше ничего. Даже время не было указано.

Что надо этой золотоволосой суке? Хочет сказать, что я уволен? Именно. Наверное, заставила этого паяца Томми рассчитаться со мной. А теперь решила получить удовольствие, лично сообщив мне эту приятную новость. Черт с ней! Постараюсь не доставить ей этой радости.

Я попытался было сочинить несколько приказов, но ничего не получилось. Будь она проклята! И Томми вместе с ней! Будь они все прокляты!

И вдруг раздался официально-бесстрастный голос моей секретарши:

— Полковник, вас просит миссис Даллас.

— Скажите ей… — Пусть она скажет, что я еще не пришел. Но остановился, взял трубку и как можно тверже произнес: — Полковник Янси у телефона.

Если эта сука думает, что заставит меня ползать перед ней на коленях, она очень ошибается.

— Здравствуйте, полковник. — Мягкий, приятный голос.

Меня этим не купишь.

— Слушаю вас. — Я все еще был тверд. Они могут уволить меня, но получить удовольствие — черта с два.

— Надеюсь, я не очень помешала вам, полковник. — Она помолчала секунду. — Не можем ли мы увидеться сегодня в течение дня?

Я знал, что ей нужно.

— Если вам требуется от меня прошение об отставке, я пришлю его с курьером.

— Отставка? Полковник, о чем вы говорите? Никто не собирается требовать вашей отставки. Просто мне нужно вас видеть.

Что я теряю?

— Хорошо, — сказал я.

— Мы можем встретиться в кафе в два часа?

— Хорошо, — повторил я.

Через стеклянную дверь я увидел, что она сидит за столиком вместе со своей секретаршей. Наверное, нарочно привела ее с собой: респектабельнее выглядит. На столике стояли только чашки с кофе, она не курила. Она никогда не курила на людях. Боялась потерять голоса сельских жителей.

Я толкнул дверь и вошел. Секунду она смотрела мне в лицо, потом ее взгляд скользнул куда-то в сторону, и я понял, что наше свидание должно выглядеть случайным. Я сделал вид, что, проходя мимо, заметил их, поздоровался и попросил разрешения сесть за их столик.

— Пожалуйста, полковник, — сказала Ада.

Я сел. Подошла официантка, я заказал кофе. Я взглянул Аде в лицо: гладкое, свеженапудренное, оно было непроницаемым. Какого черта ей нужно?

Мы немного поболтали, так, ни о чем, а затем Ада сказала:

— Ах! Я вспомнила, что должна ехать в город, а моя машина в гараже.

Я сообразил, что от меня ожидалось.

— Моя машина у дверей, миссис Даллас. Позвольте мне вас отвезти.

— Ну что вы, полковник! Как я могу вас так затруднять?

— Никаких затруднений, миссис Даллас.

Я расплатился, и через боковую дверь мы вышли к черно-белой полицейской машине, которую я оставил перед кафе.

Но когда я начал открывать дверцу, она остановилась.

— Слишком заметная, — тихо сказала она.

В чем дело?

— Возьмем мою собственную, — предложил я.

Мы сели в мой «шевроле». У меня никогда не было шикарной машины, потому что я мог пользоваться любой из тех, что находились в моем распоряжении. Но, увидев «шевроле», она как будто осталась довольна.

— Очень хорошо.

Я дал задний ход и, выруливая, думал, куда она прикажет ехать. Но она молчала, и мне пришлось спросить. Она смотрела не на меня, а вперед, сквозь лобовое стекло. Я решил, что она не расслышала вопроса, и только хотел повторить его, как она ответила:

— За реку.

Я ничего не сказал. Мне даже не хотелось думать о том, о чем я не мог не думать: наконец-то это должно произойти.

Но почему именно так? Для чего она избрала такой странный способ? Может, она из тех, кто, приняв решение, не откладывает дела в долгий ящик? Не усложняй, приказал я себе. Не волнуйся и пожинай плоды.

Мы ехали по шоссе по направлению к мосту.

Я пытался придерживаться официального тона:

— По какому вопросу вы хотели меня видеть, миссис Даллас?

Она недобро улыбнулась и какое-то мгновенье смотрела прямо мне в лицо.

— Наберитесь терпения, полковник. Вас ждет сюрприз.

Мое сердце строчило, как автомат. Неужели она имеет в виду то же самое? И меня обдало жаром: сейчас!

Я свернул за угол, потом мы сделали вираж и очутились на мосту. Я чувствовал, как растет во мне это «сейчас», а впереди, над железной решеткой моста, похожее на оранжево-красный шар, полыхая огнем, висело солнце. Оно слепило мне глаза, потому что я ехал прямо на него.

Я бросил взгляд в сторону и увидел сквозь парапет моста сверкающую коричневую воду, текущую широко и свободно, а потом сворачивающую в темную зигзагообразную полосу зеленых деревьев на фоне голубого неба.

Все это я увидел за какую-то долю секунды. А потом мы начали быстро спускаться, как лифт в высотном здании, когда все внутри замирает от ожидания, и, съехав с моста, очутились на западном берегу реки.

— Куда? — спросил я.

— Прямо.

Ее лицо оставалось таким же непроницаемым, каким было, когда мы выехали из города. Я думал, что скрывается за этой изваянной из мрамора или изо льда маской, и ждал, когда это случится. Я ехал в нетерпении и все время предвкушал свою победу.

Не поворачивая головы, одними губами она сказала:

— Сверните сюда.

Я увидел узкую дорогу — две колеи в рыхлом черноземе, — уходящую с шоссе в лес. Я снизил скорость и сделал поворот.

Машина запрыгала по проселку, на который с запада падали темные тени. Дорога уходила в лес. И воздух был насыщен запахом леса. В густой желтой траве среди холмов дорога почти не проглядывалась. Вести машину приходилось наугад. Я так и не мог понять, куда мы едем.

Так мы ехали минут семь-восемь, удалившись от шоссе примерно на две мили.

— Далеко еще? — спросил я.

— Не очень, — спокойно ответила она, а я, взглянув на ее неподвижное лицо, еще раз подумал, что таится в ее мыслях.

Мы углублялись в лес и проехали, наверное, еще миль пять, когда она сказала:

— Сейчас будет полянка. Там и остановимся.

У подножия огромного дерева с черным стволом я увидел покрытую зеленой травой прогалину. Над прогалиной нависал толстенный сук от этого дерева.

Я затормозил и съехал с дороги, почувствовав, как осела под тяжестью машины мягкая почва. Я повернул ключ в зажигании, и машина, вздохнув, замерла.

Между вершинами деревьев проглядывал, склоняясь к западу, большой оранжевый шар солнца. Но на тенистой полянке было прохладно и тихо. Лишь с деревьев доносился веселый гомон соек да похожий на шепот напуганных женщин шелест листьев, хотя стояло полное безветрие.

— Ну и дорога! — заметил я, не зная, что сказать.

— Это старая охотничья тропа. Теперь по ней никто не ездит.

— Еще бы, — рассмеялся я. В тишине смех прозвучал как-то нелепо и гулко.

— Мы здесь одни, — сказала она.

— Да. — Я чувствовал себя отлично, я рос, как растут, одержав победу.

Да, мы были одни. Одни в целом мире. Я выглянул из окна и, чуть повернув голову, посмотрел на большой черный сук, нависающий прямо над нами, как крестовина или перекладина. Меня пробрала дрожь. В тени было прохладно. Хорошо бы полянку обогрело солнце.

Итак, она в моей власти. Долго же мне пришлось ждать. А я-то думал, что тогда в коридоре все испортил. Вот еще одно доказательство тому, что я узнал много лет назад: когда делаешь ход, то приводишь в движение такие силы, о каких и не подозреваешь. И может произойти все что угодно. Здесь нечего рассуждать. Здесь идет игра, и если с первого захода не получается, делай второй. А там, глядишь, и повезет.

Я протянул руку, чтобы обнять ее, но она отодвинулась. Потом повернулась ко мне и улыбнулась. Мне стало тревожно.

— Я давно нравлюсь вам, полковник?

— Очень давно.

— Полковник, может, ваш день и пришел.

Она придвигалась все ближе и ближе, взгляд ее буравил мне лицо, а на губах играла недобрая улыбка. Я слышал ее дыхание, слышал биение собственного сердца, и в мозгу у меня стучало: «Сейчас!» Атака бомбардировщика.

Перед тем как соприкоснулись наши губы, она на мгновенье словно споткнулась, а потом прильнула ко мне.

Она целовала меня, а я, сидя в машине в этом месте, где царила мертвая тишина, если не считать гомона соек, шепота листьев и биения моего сердца, думал о том, что такое происходит впервые в моей жизни.

Но когда я попытался прикоснуться к ней, она оттолкнула мои руки и выпрямилась. Глядя прямо мне в глаза, она проговорила:

— Я сказала, может, ваш день и пришел. Но это зависит от вас.

— От меня?

Она не ответила, снова прильнув ко мне, и я способен был только думать: «Сейчас!»

Мы довольно долго пробыли там, на поляне, под покровом черного сука. Я ласкал ее, сколько было дозволено, с каждым разом все больше и больше, но ни разу так, как мне бы хотелось.

— Я вам нравлюсь?

— Я уже два года влюблен в вас.

— Неправда. Никто ни в кого не влюблен. Вы хотите меня, но это не любовь.

Вместо ответа я еще раз поцеловал ее.

Ее дыханье коснулось моего уха, и внутри у меня что-то так сжалось, что я чуть не задохнулся.

— Ты хочешь меня, — повторила она. — И может, получишь. Сегодня.

Будь проклято это «может»! Но я ничего не сказал.

— Ты хочешь меня? — прошептала она.

— Ты сама знаешь.

— Очень? Сильно?

В эту секунду я ненавидел ее. После всего дозволенного, после того, куда мы зашли, она превосходно владела собой. Она, казалось, старалась подцепить меня на крючок, что-то выманить у меня. Мне хотелось ударить ее.

— Что ты способен сделать ради меня? — спросила она.

— Все что угодно, — ответил я, ненавидя ее.

— Это слишком широкое понятие.

— Именно это я и готов совершить.

— Правда?

— Попробуй.

— Хорошо. — Она говорила совсем тихо, и голос ее словно существовал сам по себе, не имея с ней ничего общего. — Попробую.

Я ждал. Прошло три или четыре секунды, но они показались мне вечностью. Затем чужим, незнакомым голосом она сказала:

— Меня шантажирует одна женщина.

Я молчал, ждал, что она скажет еще. Но продолжения не последовало.

— И это все? — Я почувствовал облегчение, проблемы не существовало. — Я ее арестую в один момент, она и не сообразит, в чем дело.

— Я не хочу, чтобы она попала в тюрьму.

— Почему? — Облегчение исчезло. Я снова испытывал злость. Если она еще будет тянуть, я просто возьму ее силой.

— Потому что она будет болтать.

— Не будет. Я лишу ее этой возможности.

— Нет, будет. То, что она может сказать, так или иначе обнаружится, а я именно этого не хочу.

— А какая тебе разница, если это неправда?

— Ты что, дурак? — В ее голосе появилась резкая нота. — Разумеется, это правда. Поэтому-то я ее и боюсь.

— А что ей известно про тебя?

— Чтобы помочь мне, совсем необязательно это знать.

— Что же, по-твоему, я должен сделать?

Я спросил это автоматически, испытывая лишь волнение и ни о чем не думая, как вдруг понял. Заряд попал в точку. Я почувствовал реакцию. Так реагирует преступник, когда судья читает слова: «…приговаривается к смертной казни». Теперь я знал, что испытывает подсудимый, стоя перед судьей в черной мантии.

Должно быть, на моем лице отразились все эти переживания. Она чуть приметно улыбнулась.

— Что же, по-твоему, я должен сделать? — Я услышал, что почти кричу, и мне стало стыдно. Нельзя показывать свой страх.

Она не сводила с меня глаз и улыбалась.

— Что? — повторил я.

Но я уже знал.

Она улыбалась.

— Нет, — стараясь говорить твердо, сказал я. — Ни за что.

Она продолжала смотреть на меня. Ее лицо было по-прежнему непроницаемо-спокойным, и я понял, что впервые вижу его по-настоящему.

— Ни за что.

— Ты сказал: «Все что угодно».

— Но не это.

— Она злая женщина.

— Нет.

— Мир станет без нее лучше.

— Меня мало волнует мир.

— Боишься?

— Не боюсь. Но попасть на электрический стул у меня нет никакого желания.

Ее лицо выразило отвращение.

— Герой! Отважный воин! Извините меня, полковник, но я думала, что ради меня вы готовы на любой подвиг. Прошу меня извинить.

— Ради тебя я готов ее арестовать.

— Скажите, какой храбрец! Он ее арестует ради меня. При помощи пистолета и полицейского знака. Он не боится арестовать старую женщину. Он это сделает ради меня. Какой герой!

Ее слова разили меня как пули.

Я чувствовал, что терпение мое иссякает.

— Послушай, я солдат и полицейский. Но это еще не значит, что я убийца.

Она посмотрела на меня.

— Отвезите-ка меня домой.

Черта с два, подумал я. Губернатор Ада Даллас, вы заслужили, чтобы вас изнасиловали по всем правилам.

— Ничего не выйдет, — спокойно возразила она, наверное, прочитав на лице мои мысли. — Попробуй, и я тебя убью.

Я расхохотался.

— Думаешь, не сумею? — тем же ровным тоном спросила она.

— Совершенно справедливо, думаю, что не сумеете. И не вздумайте пробовать, миссис Даллас.

— Ладно, — переменила она тон. — Может, тебе и удастся овладеть мною силой. Надеешься получить от этого удовольствие?

— Может, и нет.

Она была права. Как я ни был зол, я все равно не мог овладеть ею силой. Если, конечно, она сама не заставит меня это сделать.

На мгновенье мне пришла в голову мысль пригрозить ей, что я, если она не согласится, привлеку ее к ответственности за намерение совершить убийство. Но не успел я об этом подумать, как сразу же понял всю нелепость этой затеи.

Будь она проклята за то, что пообещала и обманула!

Я включил зажигание, дал задний ход и выехал на коричневую колею в желтой траве. Теперь поездка будет совсем другой. Без «сейчас». Останется только «никогда»!

А ведь удача была у меня в руках, я держал ее, а теперь потерял навсегда.

Машина запрыгала по кочкам.

Мне было тяжело дышать, сердце вырывалось из груди.

Нет. Ни за что. Я не совершу убийства. Я убивал во время войны, но это совсем другое, это как в футболе, только противника надо убивать. И ты даже не знаешь, погиб он или нет. Это не преднамеренное убийство. Никогда я его не совершу.

— Она правда очень плохая женщина, — вдруг подала голос сидящая рядом Ада. — Очень плохая.

Я вздрогнул. Она словно читала мои мысли.

— Нет, — сказал я как можно тверже. — Замолчи.

Она ничего не ответила. Я взглянул на нее. Ее грудь колыхалась в такт прыжкам машины. Она поймала мой взгляд, и я тотчас отвернулся.

Спустя минуту она сказала:

— Никто никогда не узнает.

— Узнают всегда.

— Так говорят на уроках в воскресной школе.

Я не ответил. Машина ударилась о камень, подняв тучу пыли.

— Она даже не из Луизианы. Никто не узнает, что она была здесь. Никто ее и искать не будет.

— Не хочу.

— Даже если ее найдут, то никогда не узнают, кто она. У нее нет с нами ничего общего.

— Нет.

Я остановил машину у въезда на шоссе. Руки у меня дрожали, а сердце выскакивало из груди. В желудке я ощущал болезненную пустоту.

А я-то считал себя решительным человеком. Но ни у кого, кроме профессиональных убийц, не хватает решимости совершить убийство. Конечно, другое дело, когда ты в форме. Меня даже пугало само слово. И вдруг я понял, что это возможно, что я мог бы убить человека, и мне стало страшно.

Ада продолжала уговаривать:

— Ее никогда не найдут. Никогда не узнают. Им и в голову не придет, что это сделали мы.

— Я не хочу попасть на электрический стул, — повторил я.

— Тебе и не придется.

Я въехал на шоссе. Белой лентой в зеленой траве оно уходило на мост, а мост, высокий и отчетливый на фоне голубого неба, пересекал реку и снова превращался в дорогу. Я нажал на газ. Мне хотелось скорее перебраться через мост.

Я посмотрел на мост — он рос в размерах! — а потом на Аду. Затем я снова взглянул на дорогу, опять на Аду, и вдруг машина сама съехала с шоссе и остановилась на обочине.

Я тут был ни при чем. Я этого не делал. Машина остановилась сама.

Грудь моя вздымалась, словно кузнечные мехи, а руки были холодными как лед. Я хотел что-то сказать, но не мог проронить ни слова.

«Это не ты, — думал я. — Нет, конечно, ты тут ни при чем».

Она улыбнулась, наклонилась ко мне. Я проглотил комок, застрявший в горле, и сумел только проговорить:

— Согласен.

Она продолжала улыбаться.

— Согласен, согласен!

Конечно, это был не я, а кто-то другой. Я только слышал, как этот другой сказал: «Ладно, сделаю».

— И ты не пожалеешь, — сказала она.

— Где? — спросил этот другой. — Когда?

— Там, где мы были, — совсем тихо ответила она. — В лесу.

— Когда? — спросил опять чужой голос.

Она перестала улыбаться и, взяв меня за руку, ответила:

— Через час.

Удар в челюсть. Ноги у меня стали ватными.

Она прижалась ко мне, прильнула к моим губам, уже не отталкивая мои руки, и я понял, что ради нее готов совершить десяток убийств.

— После, — прошептала она мне на ухо. — После.

Она отодвинулась и с минуту молчала, давая мне возможность перевести дыхание. Затем она сказала, тщательно подбирая слова:

— А теперь слушай. Обычно я встречаюсь с ней на шоссе у рекламного щита в трех или четырех милях отсюда. Она влезает в машину, я отдаю ей деньги и везу ее мили две к ее машине. Она уезжает, и мы не видимся до следующего раза. Сегодня я должна встретиться с ней в четыре часа. Осталось пятьдесят минут. — Она замолчала. — Что… — Она снова остановилась. — Что ты предлагаешь?

Я приказал себе думать, но не мог собраться с мыслями.

— Я… Я не знаю.

Она глубоко вздохнула.

— Что ты скажешь насчет такого плана: ты спрячешься на заднем сиденье, а когда она сядет и я поеду, ты… ты что-нибудь сделаешь.

Колесики завертелись.

— Я ничего не смогу сделать. Слишком опасно. — Небо над мостом было ослепительно синим, облака белыми и пушистыми. Я сидел в машине, замышляя убийство. — Я арестую ее, и мы отвезем ее куда-нибудь…

— Туда, где мы были сейчас.

— Пусть так. Мы отвезем ее туда.

Нам обоим трудно было досказать остальное.

— Отлично, милый, — нашлась она. — Я так и знала, что ты что-нибудь придумаешь.

В машине повисла тишина. Снаружи доносились рокот моторов, шуршанье шин. Чирикала поблизости какая-то птица, на этот раз не сойка. По зеленому полю шел человек.

— А как… Каким образом ты… Как ты это сделаешь?

— Может, мне выстрелить в нее, когда она будет брать у тебя деньги?

— Нет, это надо делать бесшумно. — Секунду она молчала. — Своим пистолетом тебе, наверное, нельзя пользоваться?

— Нельзя. Легко определить, из какого пистолета выпущена пуля. И шум от выстрела.

— А нож?

— Нож годится. Но у меня другая мысль.

Какая?

— Я просто сверну ей шею.

Я слышал, как она ахнула. Впервые она проявила свои истинные чувства. И мне сразу стало легче. Да, замышлять убийство куда легче, чем его совершить.

— Если ее найдут, не станут ли искать человека, знакомого с приемами дзюдо или с чем-то вроде этого? — спросила она.

— Может, и станут.

Мы опять замолчали.

— У меня нет ножа, — сказал я.

— У меня есть.

Она открыла свою сумку и достала небольшой нож с черной рукояткой. Я увидел на нем желтый бойскаутский знак.

— Где ты его взяла?

— Несколько месяцев назад в Капитолии побывал отряд бойскаутов. Когда они ушли, я нашла этот нож и сохранила его, сама не знаю для чего.

Я ничего не сказал. Она продолжала:

— Наверное, понимала для чего.

— Нужно что-то придумать и насчет ее машины, — сказал я. Мне явно стало лучше. Теперь это уже была обычная полицейская задача, решить которую мне предстояло, исходя из чуть других условий. — Ты знаешь, где она ее оставляет?

— Прямо на обочине. Возьмем ключи и отвезем ее куда-нибудь.

— Откуда эта женщина?

— Из Алабамы, — не сразу ответила она.

— Придется, когда стемнеет, отвезти ее машину в Алабаму. Ты будешь ехать за мной, я потом пересяду к тебе.

— Хорошо. — Она помолчала минуту. — Ты можешь снять форму?

— У меня всегда с собой спортивные брюки и рубашка.

— Тогда лучше переодеться.

Правильно. И как это мне не пришло в голову? Я понял, что все еще не хочу об этом думать. Когда ты в форме, все по-другому. Ты почти солдат или почти полицейский. А без формы ты — это ты.

Я взял с заднего сиденья рубашку и брюки, зашел за машину и переоделся.

Мы выкурили по сигарете, и Ада сказала:

— Пора.

Я включил зажигание.

* * *

За целых полмили я увидел на обочине шоссе худощавую женщину в коричневом платье и коричневой шляпе. Я узнал ее в ту же секунду и сообразил, что ее мне предстоит убить.

Ада ехала медленно. Коричневая фигура приближалась, я мог различить лицо под шляпой. Оно было не старым, но и не молодым. Оно было никаким, и только ожидание застыло на нем. Лицо хищника. Нет. Паука. Только на этот раз, красотка, ты и не ведаешь, что тебя ждет. Нет, не ведаешь.

Мы были совсем близко, и я видел, что это злое лицо. Как сказала Ада, этой женщине не место на земле. Убив ведьму, я сделал бы миру одолжение. Старую ведьму-паука.

Тщетно я пытался вызвать в себе ненависть. Я смотрел на нее — она ходила взад и вперед на своих высоких каблуках, — на ее уродливое, застывшее в ожидании лицо, жадно обращенное к потоку машин на шоссе, вглядывающееся и не ведающее, что это мы, потому что она не могла знать моей машины, и думал: «Через полчаса ты будешь мертвой. Сейчас ты жива, но скоро умрешь. В течение секунды ты перейдешь из мира живых в мир мертвых и никогда не вернешься обратно. Никогда».

Я смотрел на нее, и на мгновенье мне почудилось, что это я сам стою на дороге в ожидании смерти.

Если бы я был в форме!

Я дрожал, как дрожишь, когда не знаешь, от холода или от страха. Но день-то был теплым. Я дотронулся до ножа, достал из кобуры свой пистолет и укрылся за спинку переднего сиденья. Пистолет ледяным холодом обжигал мне руку. Машина остановилась, открылась дверца, и сквозь щель у сиденья я увидел две костлявые, обтянутые шелком чулок ноги. Я поднялся, держа в одной руке пистолет, а в другой полицейский знак, и сказал:

— Сидеть тихо!

Женщина крякнула, как утка, и ее злое уродливое лицо налилось темной, как свекла, краской.

— Ты пожалеешь! — крикнула она Аде. — Подожди, ты еще пожалеешь, черт бы тебя побрал!

Она даже не обернулась ко мне, увидев пистолет и знак. Не сводя с Ады безумного взгляда, она не переставала повторять, словно утратив разум:

— Ты пожалеешь, пожалеешь.

Ада не спеша ехала по шоссе. Солнце озаряло своими лучами зеленые плантации хлопка на коричневых полях. Мы миновали приземистый белый дом, одна сторона которого была освещена солнцем, а другая оставалась в тени. Во дворе стояли мужчина и женщина и чему-то смеялись. Наша пассажирка продолжала хныкать.

— Молчать! — приказал я, ткнув пистолетом в жилистую шею.

Она смотрела теперь только перед собой, бормоча все те же слова. Я взглянул на ее жилистую шею, куда мне предстояло нанести удар, потом перевел взгляд на зеркало заднего обзора и увидел длинные черные фермы моста, сходящиеся вместе по мере того, как мы удалялись.

И снова мы очутились на той же дороге, колеи которой уходили в лес.

Я следил за лицом, которое было так близко от моего пистолета, и видел, что выражение этого лица менялось. Сначала на нем было написано удивление, потом появился испуг, означавший, что она начала о чем-то догадываться.

— Не хочу сюда. Не хочу. Куда вы меня везете?

Затем она стала кричать, и лицо ее снова изменилось — она поняла, что ее ждет.

Я ткнул ее пистолетом.

— Заткнись!

Но она знала, что терять ей нечего. Она продолжала кричать, и мне пришлось ребром левой ладони нанести ей удар по горлу. Она тяжело осела на сиденье.

Она пришла в себя, когда мы уже проехали полпути. Тогда она стала молить, не громко, не настойчиво, плачущим голосом:

— Не надо. Прошу вас, не надо.

Голос не менялся, он был ровным и лишь повторял:

— Не надо. Прошу вас, не надо.

Клянусь, я не хотел этого, я был вынужден. Мне хотелось сказать ей об этом, объяснить, чтобы она поняла. Но я ничего не сказал. Без формы я чувствовал себя голым.

Мы с ней словно слились в единое целое. Мои руки держали пистолет, и я же ощущал прикосновение дула, я же молил: «Прошу вас, не надо».

И в то же время я был я. Мы снова очутились на полянке, только день уже клонился к вечеру. Сквозь вершины деревьев еще проглядывало голубое небо с белыми, похожими на вату облаками, все так же шептались листья и покрикивали сойки. Деревья не пропускали солнечных лучей, и под их сенью было прохладно. В такой день приятно лежать в траве или кататься на лодке, подумал я.

Затем я взглянул на толстый черный сук и понял, что он мне напоминал все это время.

— Вылезай, — приказал я. Мне хотелось сплюнуть, но ничего не получилось. — Пошли.

— Нет. — Она захныкала и залепетала: — Прошу вас. Прошу вас, не надо. Я больше не буду. Позвольте мне уйти. Я не буду. Никогда.

Я вытянул ее из машины.

Она скрестила руки на высохшей груди.

— Честное слово, не буду. Никогда.

Я переложил пистолет в левую руку, а правой нащупал в кармане нож.

— Обещаешь? — Я достал нож и держал его за спиной.

— Да, да, обещаю. Я сделаю все, что хотите, только не убивайте.

Дай только тебе возможность добраться до телефона, подумал я, и в ту же секунду ты забудешь про свое обещание.

— Даешь слово? — спросил я.

Я снова стал ею, немолодой женщиной, которая просит, чтобы ее не убивали, чтобы ее не переселяли из мира живых в мир мертвых. И в то же время я был я, и мне предстояло отправить ее в это путешествие. Я холодел от ужаса в ожидании ножа, и я держал нож в руке. И я же наблюдал за всем этим с верхушки дерева.

«Это не я, — стучало у меня в голове. — Не я».

— Поверьте мне. Прошу вас, поверьте мне.

Это я молил, и я же ответил:

— Хорошо. Но если ты нас обманешь, мы найдем тебя, где бы ты ни спряталась. А теперь лезь обратно в машину.

Она повернулась ко мне спиной, но, когда я нажал на кнопку пружины, услыхала, как выскочило лезвие. Она начала поворачиваться, и опять я стал ею: я поворачивался, видел, понимал, но слишком поздно, слишком поздно. А другое мое «я» шагнуло вперед, сделав быстрое и точное движение рукой. И я же смотрел с дерева, но мне все было безразлично. Нож вошел туда, куда надо, с трудом, хотя я вложил в удар всю силу, она коротко вскрикнула «Ах!», как во время любовных объятий, и умерла.

Она умерла, на дереве никого не было, и я опять стал только я, я смотрел на коричневое платье, на черную рукоятку ножа с серебряным бойскаутским знаком, торчащую из-под коричневой шляпы.

Я превратился в убийцу.

Все оставалось прежним, только мне вдруг стало трудно дышать. Я прислонился к стволу дерева и посмотрел на нависающий надо мной толстый сук. Я слышал собственное прерывистое дыхание. Затем хлопнула дверца машины, и я вздрогнул. Это была Ада. Она подошла и, посмотрев на то, что лежало на земле, отвернулась. Затем она взглянула на меня.

— Дело сделано, — сказала она.

— Да, — подтвердил я и шагнул к ней.

— Сейчас? — На ее лице появился страх. — Сейчас? При ней? — Она указала на убитую. — Прямо здесь?

— Сейчас, — сказал я. — Здесь.

Меня душила ярость: это она заставила меня сделать то, что я сделал, и мне хотелось причинить ей боль, овладев ею тут же, на месте. Я схватил ее так грубо, что она даже всхлипнула.

— Прошу тебя, не здесь.

— Нет, здесь, черт возьми.

Но я не мог. Не мог здесь.

Я повел ее в лес, откуда ничего не было видно. Я впился в ее губы и прижался к ней всем телом. Она вздрогнула, застонала, но вырваться не попыталась. Я раздел ее, сняв одну вещь за другой, и, расстелив свой китель на густой траве в тени деревьев, сделал то, о чем непрерывно мечтал последние два года.

* * *

Косые лучи солнца пробивались сквозь ветви деревьев, и тени стали совсем длинными. Мне было холодно, в ногах я ощущал слабость. Она же совсем не выглядела усталой и была сама энергия.

— С чего мы начнем? — спросила она и, сморщив нос, посмотрела на то, что лежало под деревом.

— Сейчас придумаем.

Я положил тело в армейский спальный мешок, что был у меня в машине, добавил туда камней, завязал, и мы вместе втащили мешок в багажник.

— Будем надеяться, что никто меня не остановит, — сказал я. — Иначе мы погибли.

Слова эти сами сорвались с языка, напугав меня. Я вовсе не думал, что мы погибнем так, как то, что лежало в спальном мешке. Я сказал это, лишь бы что-нибудь сказать. И только сказав, понял, что мы действительно можем погибнуть.

У нее в сумке мы нашли ключи, вернулись на шоссе и отыскали ее «олдсмобил». Ада, повязав голову шарфом, чтобы ее не узнали, села за руль.

Мы отправились в путь. Было пять часов, а после одиннадцати мы уже очутились возле Мобила. Ада показала мне мост над небольшой бухтой, я сбросил мешок в воду, а потом, сняв с машины номер, подъехал на ней к обрыву и пустил ее под откос. Место здесь было глубокое, и машина целиком ушла под воду.

Затем я прошагал с полмили до своего «шевроле», где меня ждала Ада.

— Все кончено, — сказал я.

Я надел форму и снова стал прежним полковником Ян-си, хоть он и превратился теперь в убийцу.

Мне хотелось бы еще раз здесь же, на месте, овладеть ею, но это было слишком опасно. Я нажал на газ и, когда мы снова очутились в Луизиане, почти у самого Батон-Ружа, остановился под сенью сельской церкви, белым силуэтом вздымающейся во тьме. Уже светало, когда мы опять тронулись в путь.

Часов в десять утра я встретил ее в коридоре с охапкой бумаг в руках. Она выглядела невозмутимой, как утренняя роза.

— Доброе утро, полковник, — сказала она.

— Доброе утро, миссис Даллас, — ответил я.

3

Томми Даллас

С того вечера я и думать не мог ни о ком другом, кроме Ады, перестал путаться с женщинами и считал, что теперь все идет как надо.

И вдруг все изменилось.

Правда, отношения между нами и раньше не отличались постоянством. В свое время я готов был на все, лишь бы Ада стала моей женой. Но вот прошел медовый месяц, она занялась своими делами, а я опять начал таскаться по девчонкам, и в конце концов мы стали заурядной супружеской парой. Но однажды под влиянием какого-то порыва я чуть не силой овладел ею, и мы снова сблизились, словно впервые узнав друг друга.

А теперь опять все переменилось.

Отношения между супругами меняются по-разному. Либо так медленно, что перемен не замечаешь до тех пор, пока все не становится совсем по-новому, и остается только недоумевать, когда и как это произошло, — настолько это медленно и безболезненно протекало.

А бывает и так: не успеешь и глазом моргнуть, как трах-тарарах, и все летит к чертям. И лишь оглядываясь назад, в прошлое, видишь день, час, а то и минуты, про которые можно сказать: вот тогда-то это и случилось.

Поначалу наши с Адой отношения менялись медленно, а в последний раз, когда я силой овладел ею у нас в гостиной, они преобразились внезапно. И в следующий раз перемена явилась столь же неожиданной.

Произошло это после того, как Ада вернулась из Нового Орлеана — она провела там не только день, но и ночь, — куда ездила, по ее словам, на какое-то совещание.

Узнав, что она вернулась, я просунул голову в дверь ее кабинета и сказал:

— Привет, босс!

Ада оторвалась от бумаг и с улыбкой взглянула на меня.

— Привет, Томми!

Что-то в ее голосе показалось мне необычным — так бывает, передвигая стрелку на шкале радиоприемника, на мгновенье поймаешь какое-то важное сообщение. Но я прогнал мелькнувшее у меня подозрение. Просто она много работает и утомлена. Надо сказать, чтобы не забывала о себе.

— Как там этот город? — спросил я.

— Да все такой же, — безучастно отозвалась Ада и опять вяло улыбнулась.

— Ну, а твои малолетние преступники?

— Напрасно ты так говоришь, — с укором сказала Ада. — «Лига молодежи штата Луизиана» делает много хорошего.

— Ха!

Ада снова улыбнулась, но промолчала.

— Не слишком ли ты утомляешь себя? Надо поменьше работать.

— Не получается. — Она опять улыбнулась.

Меня неотступно преследовала какая-то мысль, но я не мог сосредоточиться. Я вернулся к себе в кабинет, просмотрел почту, потом взялся за бумаги дорожного департамента, но, не в состоянии вникнуть в содержание, отложил их и вынул из верхнего ящика стола журнал «Вэрайети».

И только уже на третьей странице, где описывались альковные развлечения голливудских звезд, я наконец сообразил, что меня беспокоит.

В Новом Орлеане Ада с кем-то переспала.

Кишки у меня скрутило, дыханье участилось.

Черт бы ее побрал!

«Но позволь, — тут же остановил я себя, — ты ведь ничего не знаешь, зачем же высасывать из пальца всякую чепуху?»

Но это одна из тех вещей, что сразу становятся заметны.

Это только догадки. Наверняка ты же не знаешь. Ничего не знаешь.

Я принялся убеждать себя, что ничего не произошло, и в конце концов поверил в это. Почти…

Потом я повел Аду вниз в кафе обедать. Как и утром, она выглядела усталой и рассеянной, словно ее мысли витали где-то далеко-далеко.

А вечером, когда я попытался приласкать ее, она сказала:

— Только не сегодня, дорогой!

Я думал, что она сразу же уснет, едва коснувшись подушки, — такой она казалась утомленной. Однако часа через два, ложась в постель, я по ее дыханию понял, что она не спит.

— Ада! — позвал я.

— Да?

— Дать тебе снотворное?

— Нет.

На следующее утро за завтраком она сидела бледная и измученная, а мысли ее снова витали где-то далеко-далеко. Когда в полдень я заглянул к ней в кабинет, она с кем-то быстро-быстро говорила по телефону, бросив мне, что слишком занята и не может идти обедать. Больше в тот день я ее не видел. Собственно, я заранее знал, что так оно и будет.

Я не прикасался к Аде недели две, а когда наконец решился, то понял, что ничего похожего на прежнее не получится.

Я изо всех сил старался не верить себе, надеясь, что это одни лишь догадки. Но не мог с собой справиться. Я не был уверен в измене Ады, и эта неопределенность особенно мучила меня; порой мне казалось, что я готов примириться с изменой, лишь бы узнать правду. Я стал ревновать ее даже к случайным собеседникам. Стоило ей улыбнуться какому-нибудь журналисту, как у меня появлялась мысль: «Он?» Ада провожает до дверей одного из членов «Лиги молодежи штата Луизиана», а я уже спрашиваю себя: «Не он ли?» Однажды я приревновал ее к мальчишке — разносчику телеграмм. Даже Сильвестр оказался у меня под подозрением, но ненадолго — он был единственным человеком, в виновность которого я не мог заставить себя поверить. Я ненавидел всех, точнее — каждого мужчину, выходящего из кабинета Ады: молодого юрисконсульта, чиновника департамента торговли и промышленности по связи с прессой, старика адвоката, директора приютов. Но все это были догадки, догадки…

Однажды, недели через две после того, как у меня впервые возникло подозрение, я увидел полковника Роберта Янси, прикрывающего дверь ее кабинета и направляющегося по коридору. «Он?» Почему-то мне запомнилось его лицо — не то чтобы улыбающееся или счастливое, а какое-то удовлетворенное.

«Это он! — обожгла меня мысль. — Боже, конечно, он!»

— Доброе утро, господин губернатор, — поздоровался Янси, изо всех сил пытаясь казаться жизнерадостным. — Как дела?

— Привет, — ответил я и некоторое время пристально всматривался в него, пытаясь найти какое-нибудь подтверждение своей догадки, но ничего не обнаружил.

Янси ушел, а я, как и прежде, не мог с уверенностью сказать, с ним или с кем-то еще из дюжины, даже из сотни других обманула меня Ада. Может, этого человека вообще здесь нет? Может, это был ее старый дружок Стив Джексон, работающий на телевидении? Может, это был некто, кого я и в глаза никогда не видел?

Вот еще муки-то!

Теперь я следил за Адой при каждом удобном случае. Еще недавно это показалось бы мне верхом подлости, но сейчас я на все махнул рукой. Как только я замечал, что она кому-то улыбается, а улыбалась она бог знает какому количеству мужчин, меня тотчас начинала мучить ревность, но уже через десять минут я понимал, что ошибся.

Как-то в полдень я сидел в кафе, укрытый от взоров посетителей оркестром. Недалеко от входа расположился за столиком полковник Янси. От меня не ускользнуло, что время от времени он бросал быстрый взгляд на дверь, словно кого-то ждал.

Спустя несколько минут появилась Ада. Не замечая меня, она медленно прошла рядом со столиком Янси, он повернулся и посмотрел на нее, и Ада отрицательно качнула головой. Движение было чуть заметным, но я все же увидел его. Такими знаками могут обмениваться только очень близкие люди. Потом Ада, уже не таясь, кивнула полковнику, как обычно делают, здороваясь со знакомыми. Тут она увидела меня, помахала рукой и направилась к моему столику.

Теперь у меня не оставалось никаких сомнений: Ада украсила меня рогами именно с Янси.

В ту ночь, узнав наконец правду, я впервые за несколько недель спал спокойно. Ну, а следующую ночь я провел с блондинкой из департамента торговли и промышленности.

* * *

Вскоре я сделал еще одно открытие: Ада решила выставить свою кандидатуру на выборах. Не могу сказать, когда именно она изменила свою точку зрения и решила не только добиваться популярности, но и баллотироваться на губернаторских выборах. Знаю только, что однажды, внимательно присмотревшись, я сообразил, что Ада готовится к выдвижению своей кандидатуры. А ведь мне и в голову не приходило, что она хочет стать губернатором. Впрочем, нет, приходило, но как-то подсознательно, а вот теперь она выложила карты на стол. До первичных выборов демократической партии оставалось еще свыше полутора лет, но Ада уже развила бурную деятельность. Она произносила речи, с которыми может выступать только человек, добивающийся официального выставления своей кандидатуры. Ее благотворительная деятельность, возня с «Лигой молодежи штата Луизиана», якшанье с политиканами в округах не оставляли никаких сомнений на сей счет.

Уж кто-кто, а я отлично разбирался во всем этом, поскольку в свое время сам занимался тем же.

Вообще-то я не возражал против намерений Ады: в соответствии с конституцией штата меня все равно не могли переизбрать на новый срок. Пусть выберут ее. Но и у Ады не было никаких шансов. Ни в нашем, ни в другом южном штате, а возможно, и вообще в США, ни одна женщина не может надеяться быть избранной на пост губернатора.

Подожди-ка, а как же с мамашей Фергюсон в Техасе?

Да, но с ней совсем другое дело — мамаша Фергюсон вовсе не была такой молодой и пригожей, как Ада. Хорошо, конечно, когда у политического деятеля красивая жена, но, если женщина сама становится политической деятельницей, красота превращается в помеху. Мамаша Фергюсон была далеко не молоденькой, когда выставляла свою кандидатуру, да к тому же в течение некоторого времени уже выполняла обязанности губернатора, что имело весьма важное значение. Она стала губернаторствовать, когда папаша Фергюсон не то заболел, не то умер; все происходило так давно, что я забыл подробности да и вообще не интересовался этой историей. А раз она уже была губернатором, считай, две трети опять проголосуют за нее. Вот как ей удалось победить на выборах.

Вот как…

И тут меня осенило. Я понял, что меня ожидает. То же самое испытываешь, находясь на рельсах и видя приближение курьерского поезда. Экспресс еще далеко, но он мчится, а твой старенький «пикап» застрял на рельсах и не заводится. Ты слышишь далекий шум поезда, потом показывается и надвигается прямо на тебя серебряный локомотив, шум переходит в грохот, ты без конца жмешь стартер, но мотор все не заводится, а локомотив уже рядом. Тут ты или просыпаешься весь в поту и с трудом приходишь в себя, или распахиваешь дверцу и ныряешь вниз с насыпи, или, не двигаясь с места, слышишь скрежет и лязг, но ничего уже не видишь, потому что ты мертв.

Вот так. Я догадался, что замышляла Ада. Ада и Сильвестр. Я слышал грохот, видел приближение поезда и понимал, что время мое истекает.

Стив Джексон

Я усиленно пытался придумать что-нибудь такое, чем можно было бы заткнуть рот этой женщине из Мобила, но тщетно. Даже если бы Ада напустила на нее специально отобранных полицейских, все равно история вышла бы наружу. Если же Ада начнет платить, платежам не будет конца. Единственным надежным решением вопроса было физическое устранение женщины, но это, разумеется, исключалось.

И все же я кое-что придумал. Вместе с Адой мы можем собрать соответствующие материалы и предъявить этой особе обвинение в шантаже и вымогательстве. Это будут меченые банкноты, разговор при вручении денег, записанный на миниатюрный магнитофон, спрятанный в сумочке, мои свидетельские показания (я буду присутствовать при уплате денег, притаившись где-нибудь в укромном месте), фотоснимки, сделанные скрытой камерой. Собрав эти улики, мы предъявим их шантажистке. Я скажу ей: «Двадцать пять лет тюрьмы вам обеспечены. Судья в этом районе наш человек… Если вы оброните хоть слово, если кто-нибудь начнет болтать, мы возьмемся за вас. Зарубите себе на носу: неважно, кто и где начнет чесать язык, отвечать будете вы. Мы засадим вас на всю жизнь в тюрьму со строгим режимом, причем в наших силах сделать этот режим еще более строгим».

Потом ее припугнет Ада, а я добавлю еще кое-что.

План этот мне нравился, и чем больше я о нем думал, тем сильнее проникался уверенностью в успехе. Я поехал в Батон-Руж и обо всем переговорил с Адой в углу Охотничьей комнаты ресторана при Капитолии. Я вынул блокнот и, беседуя с Адой, время от времени делал заметки, будто брал интервью.

— Что ж, — согласилась Ада. — План недурен. Я и сама обдумывала нечто подобное. Примерно так все бы и сложилось.

— Значит, начнем действовать?

Ада посмотрела мне в глаза:

— Я не могу пойти даже на минимальный риск.

— Ты предпочитаешь платить?

— Надеюсь, не придется. — Она провела кончиком языка по губам и опустила глаза. — Видишь ли, я уже уплатила, и немало. Думаю, что на время заткнула ей рот. Во всяком случае, сейчас она меня не беспокоит.

— Будем надеяться.

Ада снова взглянула на меня.

— Стив, но это так, поверь.

— Тебе виднее.

— Я в этом убеждена и прошу тебя больше не беспокоиться.

Ада на мгновенье прикоснулась к моей руке и тут же приняла прежнюю позу.

Мы провели в ресторане около часа. С того дня, как на горизонте появилась эта особа из Мобила, у меня уже не возникало никаких иллюзий относительно Ады. Возвращаясь в Новый Орлеан, я размышлял о том, что всякий раз, встречаясь с Адой, я делаю еще шаг к… К чему?

Наша следующая встреча с ней состоялась при совершенно иных обстоятельствах.

Роберт Янси

Итак, я стал убийцей. Я совершил убийство. Не то, какое вы совершаете, когда на вас солдатская форма, а настоящее убийство. Интересно, изменился ли я сам, думал я. И что испытывает человек, ставший убийцей?

Я начал бояться. Боялся, что меня найдут и посадят на электрический стул. А главное, чувствовал себя виновным. Ощущение вины и чувство боязни вовсе не одно и то же. Когда вы только боитесь, то знаете, чего боитесь. А когда вы виновны, то боитесь, сами не зная чего. Вы чувствуете, что что-то вас преследует. Что именно, вам не понятно, но оно существует и не дает вам покоя.

Но этим мои переживания не исчерпывались. Испытывал ли я жалость к своей жертве? Скорее всего, нет: эта женщина была настоящим подонком, причинила много вреда и вполне заслужила смерть. И все же у меня в ушах до сих пор звучит повторяемая на одной ноте мольба: «Прошу вас, не надо!», а перед глазами стоит ее лицо, на котором написано, что она сразу все поняла, едва увидев меня. Кажется, она действительно вызывает какую-то жалость, хотя это по меньшей мере странно.

Итак, я был испуган, чувствовал себя виновным и немного жалел эту женщину.

Что еще?

Я заважничал. Не всякий способен совершить подобное. Я доказал, что не лишен решительности, что со мной снова нужно считаться. По-хорошему ли, по-плохому, но считаться. И еще я казался самому себе в известной мере победителем.

Итак, убийца чувствует себя испуганным, виновным, сожалеющим, важным. И еще — победителем. Таким образом, кем бы я ни был в действительности, заурядной личностью меня не назовешь.

Ада принадлежала мне, а я ей. Мы оба это понимали. Мы знали, что, если один из нас предаст другого, оба мы люди конченые. Вот что сильнее всего связывает мужчину и женщину. Страсть остывает, деньги кончаются, любовь — лишь красивое слово для дураков, а вот такая взаимозависимость может длиться вечно.

Совершив то, что мы совершили, мы стали частью друг друга, и теперь уже не могли существовать порознь, сколько бы ни пытались. Иногда у меня появлялось желание убить ее, даже если бы потом пришлось покончить с собой. Я знал, что еще чаще, именно из-за того, что мы не могли существовать порознь, у нее возникала мысль убить меня. Но ни она, ни я на это не решались. Мы оба были одним существом.

Оставаясь наедине, мы не только отдавались друг другу, но словно горели на медленном огне, который сами подогревали.

Иногда я чувствовал, что и во время самой интимной близости она ненавидит меня. На одной из встреч она прямо сказала:

— Будь ты проклят! Будь проклят на веки вечные!

— Я уже давно проклят, — спокойно ответил я. — Во всяком случае, в аду мы будем вместе.

Ада застонала, будто ее засасывало в болото, хотела вцепиться мне в лицо, но я увернулся, и ее ногти до крови расцарапали мне горло и грудь. В следующее мгновенье я поймал Аду за руку и несколько раз ударил. На белой щеке заалели пятна. Она разрыдалась, но не от боли. Не так уж сильно я бил. Расправа с ней доставила мне удовлетворение. Ада вырвалась и отскочила в сторону.

— Мерзавец! — крикнула она. — Попробуй еще раз поднять на меня руку! Только попробуй!

Я чувствовал, что ее ненависть вонзается в меня, наверное так же, как и моя — в нее. Такую ненависть испытываешь к самому себе — ведь мы были одним существом.

Я стал ей служить. Она тоже оказывала мне кое-какую помощь, но я делал для нее неизмеримо больше. Я был ее телохранителем, шофером, ближайшим советником, рассыльным. Я передавал поручения Ады различным людям в штате, охранял ее, когда она выступала с речами, снабжал материалами, компрометирующими ее противников (все подобные документы сосредоточивались у меня). И все же мне хотелось делать для нее еще больше. Мне хотелось избить до полусмерти всякого, кто становился на ее пути. Но Ада охлаждала мой пыл.

— Я уже говорила, — заметила она как-то. — Нужно обходиться без насилия.

— Но я хотел бы только немного припугнуть их.

— Никаких угроз! Ни прямых, ни косвенных. Разве только…

— Разве что? — спросил я.

— Разве только в тех случаях, когда это абсолютно необходимо.

— Ну, если ты настаиваешь…

— Да, настаиваю.

Я никак не мог понять, чего добивается Сильвестр. Без его согласия она не могла бы так действовать. Хитрый и замкнутый, он был откровенен с вами только в пределах того, что было выгодно ему самому. Я не мог понять, действительно ли он хочет, чтобы Ада стала губернатором, или на уме у него было что-то другое.

— Ты уверена в Сильвестре? — как-то спросил я Аду.

— Мысль о моем губернаторстве принадлежит ему в такой же мере, как и мне самой.

— Да, но ты ему веришь?

— Я никому не верю.

— Даже мне?

— Тебе еще меньше, чем другим.

Она, как обычно, криво улыбнулась. Я поцеловал ее. Сначала она укусила меня, потом ее губы раскрылись.

* * *

Каждое утро я прежде всего принимался просматривать пачку газет, лежавшую у меня на столе, но лишь бегло скользил глазами по строчкам. Со страхом ожидал я момента, когда в руках у меня окажется газета из Мобила, штат Алабама.

Мне пришлось приложить немало усилий, чтобы получать ее ежедневно. Я мог бы навлечь на себя подозрение, если бы подписался только на эту газету. Я даже не хотел покупать ее в киосках. Мне пришлось подписаться на целую кипу газет, выходящих в штатах Луизиана, Миссисипи и Алабама. В виде обоснования я написал в докладной записке, что они необходимы руководимому мною департаменту, чтобы следить, как в этих штатах решаются проблемы регулирования движения на улицах и дорогах и как осуществляются меры административного воздействия на нарушителей установленных правил.

Я никогда не позволял себе сразу хвататься за эту газету или специально отыскивать ее в общей пачке. Я заставлял себя ждать. На этот раз она оказалась шестой по порядку, и я тщательно, дюйм за дюймом, просмотрел ее.

Ничего не было.

Я с облегчением перевел дух.

Томми Даллас

Теперь я знал, чего добивается Ада, и терпеливо ждал. Все должно было произойти довольно быстро, поскольку Ада могла рассчитывать на успех лишь в том случае, если пробудет в должности губернатора не меньше года. Я ждал, Ада действовала, а Сильвестр посмеивался.

Ада получила от него разрешение. Это ясно. Иначе она ни за что не сделала бы первого шага. Я пытался уяснить, что выгадает Сильвестр от затеянной комбинации, что заработает на Аде. Почему его выбор пал на нее? Он мог бы выставить кандидатуру любого из десятка-двух своих помощников и, вероятно, добиться их избрания.

Может, он считал, что не очень рискует, не играет с огнем, вовлекая Аду в политику и баллотируя ее в губернаторы. Но по-моему, риск был велик. Она женщина. Еще никогда в этом штате не выбирали в губернаторы женщину. Поднимется крик, что мы намереваемся облапошить избирателей, и тогда они с дьявольским упорством примутся доказывать, что не так-то легко с ними договориться.

Ни в коем случае нельзя позволить избирателям понять, что их легко провести. Избиратели — все равно что женщины. Согласны, но без боя не сдаются. Дашь им понять, что их согласия добиться нетрудно, и они тебя возненавидят.

Почему Сильвестр остановил свой выбор на Аде? Я не мог понять. Может, потому, что считал ее тем человеком, кто был ему нужен и кто на блюдечке поднесет ему весь штат. Как в свое время сумел сделать Хьюи Лонг.

Но она-то не обладала способностями Хьюи. Она же не Хьюи. Чем же она располагала… тем, чего не было у меня?

Затем я вспомнил обращенные к ней лица, представил, как она стоит в круге света среди обступившей ее тьмы, и у меня молнией сверкнула догадка.

Может, она тот человек, кому уготована блестящая карьера? Может, она находится лишь в начале этой карьеры? Может, она тот человек, и Сильвестр, поняв это, решил вести ее до самого конца?

Может, он считает, что она будет идти и идти вперед и ничто ее не остановит?

От таких мыслей мурашки забегали у меня по спине. Но мне не оставалось ничего другого, как ждать.

И вот час пробил. Я понял это, когда однажды, словно в день Страшного суда, из телефонной трубки, напугав меня, как автомобильный гудок над ухом, раздался голос Сильвестра.

— Томми, — сказал он, — у тебя найдется сейчас свободная минутка?

Прекрасно понимая, о чем пойдет речь, я сказал:

— Конечно, конечно!

С этими словами губернатор Луизианы вышел из своего кабинета и покорно направился в соседний кабинет, как приказал один из его помощников.

Сильвестр и Ада сидя ждали меня — Сильвестр за своим j письменным столом, Ада рядом в кресле, закинув ногу на i ногу. Я прикрыл за собой дверь. Они не смотрели друг на друга; Ада не удостоила меня взглядом.

Я сел в кресло и ссутулился.

— Ах, Томми! — заметил Сильвестр и одарил меня отеческой улыбкой.

«Точно, как с Хадсоном», — мелькнуло у меня. Но я знал, что за этим последует.

— Наш старина Томми, — добродушно продолжал Сильвестр и посмотрел на меня поверх очков. — Наш Томми.

«Боже мой! — снова подумал я. — Ну точь-в-точь как с Хадсоном!»

— Так вот, мой мальчик, — заметил Сильвестр. — Полагаю, ты догадываешься, о чем идет речь.

— В некотором роде, да.

Сильвестр засмеялся. Ада чуть заметно улыбнулась.

— Я не сомневался. Совсем не сомневался, Томми. Ты слишком умен, чтобы не догадаться.

— Да, — промямлил я.

— Вот так я и сказал Аде. Наш Томми, сказал я, большая умница и сразу все поймет.

Я улыбнулся и промолчал.

— Да, сказал я, наш Томми немедленно схватит суть вопроса. Томми немедленно схватит что к чему.

— Вы уверены? — усомнился я.

— Да, да, мой мальчик! И какое время тебе предстоит! — Голос Сильвестра был подобен кисти художника, рисующего умилительные картинки. — Какое время! К тому же у меня припасены два дельца, которые позволят тебе грести деньги лопатой. Понимаешь, лопатой!

— Вы уверены? — повторил я.

— И никаких забот по службе. Ни о чем не надо беспокоиться. Живи-поживай! — Широкий жест. — Одна дума: как лучше провести время.

Сильвестр гулко рассмеялся.

Ада вперила взор куда-то в пространство, рассматривая не то облако в небе, не то еще что-то. Лицо ее было мрачным и неподвижным.

— Все это звучит прекрасно, — заметил я.

— Не правда ли? И скоро ты получишь все это… Ну так вот. Мы не можем попусту тратить время. Твой срок пребывания в должности истекает через год с небольшим, нам надо торопиться.

Я кивнул; я вообще старался держаться как можно вежливее.

— Мы уже сейчас должны придумать какую-то вескую причину твоего ухода. — Он впервые назвал вещи своими именами, причем сделал это с такой непосредственностью, словно актер, хорошо заучивший свою роль. — Конечно, речь должна идти о твоем здоровье, только о нем, но не надо придумывать ничего серьезного, например инфаркта, ничего такого, что превратило бы тебя до конца дней твоих в беспомощного инвалида. Ты согласен? — невинным тоном осведомился он.

— Конечно, ничего похожего на инфаркт, — таким же тоном подтвердил я.

— Вот и хорошо! Что ты скажешь о таком плане? Мы угробим твою машину. А потом посадим в нее тебя. Доставим в больницу — с ее администрацией уже достигнута полная договоренность — и объявим, что твое состояние очень серьезно. Настолько серьезно, что оно вынуждает тебя уйти в отставку. Ради родного штата ты считаешь необходимым передать бразды правления в здоровые руки… Ну, что скажешь?

— Превосходно, — отозвался я.

— Видишь, моя дорогая? — Сильвестр повернулся к Аде. — Я говорил тебе, что на Томми можно положиться. Я знаю этого мальчика как родного сына и не сомневаюсь, что мы можем положиться на него.

Ада подняла брови, это могло что-то означать, но могло и ничего не означать. До сих пор она ни разу на меня не взглянула.

— Дорогой мой Сильвестр! — воскликнул я. — Моя верная жена!

Направляясь в кабинет Сильвестра, я думал, что мне придется натерпеться страху. Я и в самом деле боялся еще несколько минут назад. Однако сейчас, когда самое трудное осталось позади, я чувствовал себя отлично.

— В чем дело? — совсем иным тоном спросил Сильвестр, внимательно всматриваясь в меня.

— Хочу сообщить вам одну новость. — Я помолчал, внимательно наблюдая за их лицами. Внутри у меня что-то расправилось, словно пружина, и я крикнул: — Я отказываюсь играть в вашу игру!

Это мгновенье я запомню навсегда, как самое прекрасное в своей жизни. Я впервые увидел, что Сильвестр утратил способность управлять выражением лица, на котором читались одновременно и ярость и удивление. Ада, казалось, была готова выпрыгнуть из кресла.

Но не выпрыгнула и теперь не сводила с меня холодного, безжалостного взгляда.

— Болван! — прошипела она. — Настоящий кретин.

— Допустим. А все же играть в вашу игру я отказываюсь.

Я встал, вышел из кабинета и направился по коридору к лифту, на дверце которого висела табличка: «Только для губернатора». Нажав кнопку, я почувствовал, как кабина плавно двинулась вниз.

* * *

Конечно, это еще не было концом. Сильвестр дважды предоставлял мне возможность изменить свое решение, и моя неуступчивость больше удивляла, пожалуй, не его, а меня самого. В конце нашего последнего разговора он проявил удивительное дружелюбие.

— Что ж, хорошо, Томми, если ты так настаиваешь.

Вот тут-то я понял, что тучи над моей головой сгустились.

Но проходили день за днем, неделя за неделей, а все оставалось по-прежнему: никаких неприятностей, ни единого выпада с их стороны. Как женщина в положении ощущает в своем чреве растущего младенца, так и я чувствовал усиливающийся страх.

Но я не сдавался.

С Адой у меня, конечно, было покончено. Все то, что заново началось между нами в ночь, когда я силой овладел ею, оборвалось в день ее возвращения из Нового Орлеана. После ее попытки столкнуть меня с поста губернатора я уже не испытывал к ней ничего даже отдаленно напоминающего прежнее чувство. И все же наше последнее мимолетное сближение, или, если хотите, наш последний роман, оказал мне кое-какую услугу. Не будь его, я бы не смог отказать Сильвестру. Нет, определенно оказал.

Итак, я ждал.

Спустя пять недель и два дня (потом я точно подсчитал), ровно через пять недель и два дня после того, как я сказал Сильвестру «нет», мне пришлось поехать в Новый Орлеан на встречу с крупными профсоюзными деятелями.

Я опасался, что в Новом Орлеане со мной может случиться что-нибудь непредвиденное, а потому вызвал двух своих прежних помощников по Сент-Питерсу и велел им встретить меня в вестибюле гостиницы «Монтлеоне». Приняв меры предосторожности, я было почувствовал себя в безопасности, но, когда вспомнил, что это не столько мои люди, сколько Сильвестра, мое хорошее настроение мигом улетучилось.

Утром в тот день мой шофер сообщил по телефону, что заболел; это произвело на меня неприятное впечатление. Но дела требовали моего присутствия в Новом Орлеане, и я решил, что поведу машину сам, иначе, кто знает, не подставит ли мне Янси одного из своих головорезов.

Из-за большого движения в городе и в пригородах мне пришлось ехать черепашьим шагом, лишь миль через пятнадцать поток машин на дороге поредел. Мне предстояло выступать в десять тридцать; часы показывали уже девять. Выбрав сравнительно пустынный участок шоссе, я нажал на акселератор и сразу почувствовал, как рванулась вперед машина, услышал усиливающийся стук мотора, увидел, как полетели навстречу белая лента дороги и зеленые поля. Я взглянул на спидометр: стрелка переползла с цифры «60» на «65», коснулась «70». Я снова перевел взгляд на дорогу.

И тут лавина грохота обрушилась на меня, голубое небо и зеленая трава закружились в диком хороводе, словно я качался на огромных качелях, потом машина взлетела вверх тормашками, меня придавило, и я потерял сознание.

* * *

Я очнулся в мрачном океане, в который погрузился мир. Мне казалось, что отдельные части меня самого всплывают на поверхность этого безбрежного простора, но никак не хотят слиться воедино, не слушают моего приказа. Лишь огромным усилием воли я добился своего и в конце концов снова ощутил себя самим собой.

Да, я стал самим собой, открыл глаза и вперил взгляд в нечто белое, большое и плоское. Снова смежив веки и снова раскрыв их, я понял, что смотрю в белый потолок. Медленно поводя глазами, я увидел белые стены, часть белой койки, видимо моей, а сбоку женщину в белом халате и белой шапочке.

Женщина улыбнулась, и я осмелился сказать: «Привет, крошка!» — с тем, чтобы сразу придать нашим отношениям нужное направление.

И вдруг с удивлением понял, что не слышу своих слов. Еще больше я удивился, когда обнаружил, что рот у меня закрыт и я не в состоянии открыть его. И уже совсем нелепым мне показался тот факт, что я не могу даже пошевелиться.

Медсестра заметила, что я пришел в себя, и снова улыбнулась.

— Ни о чем не беспокойтесь, — сказала она. — И не пытайтесь двигаться.

Прошло два дня, прежде чем Сильвестр и Ада навестили меня. Сильвестр принес большую корзину белых роз. Ада была очаровательна и изображала убитую горем верную супругу. За открытой дверью палаты толпились репортеры.

Сильвестр и Ада словно нависли надо мной.

Ада коснулась моего лба. Ее рука была холодной, мягкой и благоухала.

— Мой бедный, мой любимый! — воскликнула она.

— Стерва! Ненасытная гиена! — ответил я, однако мои слова заглохли в марле, плотно окутывавшей голову.

— Как же это произошло? — расстроенно спросила Ада. — Наверное, мы никогда этого не узнаем.

— Наверное, — подтвердил Сильвестр, будто говорил о покойнике, и, возможно, был не так далек от истины. — Бедняга Томми!

— Мерзавцы! — крикнул я и опять с тем же результатом. — Оба вы мерзавцы!

В ту минуту ничего большего я бы не сказал, если бы и мог. У меня просто-напросто не хватило бы слов, чтобы высказать все, что хотелось.

— Ни о чем не беспокойся, мой мальчик, — снова заговорил Сильвестр. — Ни о чем абсолютно. Мы сами обо всем позаботимся.

— Он прав, любимый. — Ада печально улыбнулась. — Думай сейчас только о том, чтобы поскорее поправиться.

Я не мог даже повернуться к ним спиной. Мое самочувствие было, наверно, ничуть не лучше самочувствия тех несчастных, которых в старину, во время пыток, связывали по рукам и ногам, бросали на землю, клали на живот им крысу и прикрывали ее горшком.

— Если бы не эта поездка, будь она проклята! — сказала Ада, и я заметил, что она говорит искренне. На какое-то мгновенье она выглядела значительно старше своих лет.

«Если бы я вовремя убрался из кабинета губернатора и пустил тебя туда!» — подумал я.

Сильвестр похлопал меня по плечу.

— Так ты не беспокойся. Все в надежных руках. Обязанности губернатора исполняет твоя жена, и дела у нее идут неплохо.

Ада промолчала. Она смотрела на дверь и больше не улыбалась.

— Мы подумали, что тебе захочется знать об этом, — продолжал Сильвестр и снова дотронулся до моего плеча. — Ни о чем не беспокойся. — Он взглянул на часы. — Я подожду тебя на улице, Ада.

Сильвестр ушел.

Я посмотрел на Аду.

— Томми, Томми! Я не… — Она не договорила.

Глаза у нее затуманились. В первую минуту я решил, что это только показалось мне — никогда бы не подумал, что она способна заплакать, но на щеках у нее действительно показались слезы.

— Поправляйся! — крикнула она и выбежала из палаты.

Через закрытую дверь до меня донесся стук ее каблуков и чьи-то голоса, которые затихали по мере удаления.

На следующий день врач сообщил, что у меня перелом шейных позвонков.

— Поправиться-то вы поправитесь, — утешил он, — но потребуется время. Очень много времени.

Предупреждая мой вопрос, он добавил:

— Вы потеряли управление машиной. Возможно, произошел прокол. Лопнули обе покрышки передних колес. Автомобиль трижды перевернулся. — Он засмеялся, словно не знал, что можно сказать еще. — Страшный случай. Это чудо, что вы остались в живых.

Я вопросительно посмотрел на доктора, и он понял мой взгляд.

— Ну, месяцев шесть, а то и год. Можно только гадать.

Спустя неделю верховный суд штата вынес определение о том, что, согласно закону, я не в состоянии выполнять функции губернатора, и передал бразды правления в руки Ады.

Газеты принесла медсестра. Она прочитала кое-что из напечатанного в них и показала первые полосы. Я увидел себя в гипсе и снимок печальной Ады, поднимающейся по ступеням Капитолия.

— Видите? — спросила медсестра. — Вы ни о чем не должны беспокоиться. Обо всем позаботились без вас.

На следующий день после того, как Ада стала исполнять обязанности губернатора, со мной попыталась повидаться газетная братия, но врач не разрешил. Кстати, встреча все равно оказалась бы бесполезной, поскольку я даже знаками не смог бы изобразить ни «да», ни «нет».

— Через несколько дней вы сможете разговаривать, — сообщил мне врач. — Думаю, всему причиной шок. Но вы не беспокойтесь.

«Не беспокойтесь»! До чего же мило! Не беспокойтесь — и все тут…

В восемь он сделал мне инъекцию снотворного, и я мгновенно заснул. Спал я, наверно, часов семь-восемь — во всяком случае, на улице было уже совсем темно, как бывает лишь в самое темное время суток.

Я уже проснулся, когда открылась дверь и на пороге появилась медсестра. В мягко освещенном дверном проеме она казалась большим белым ящиком. Видимо, она заглянула в палату, желая проверить, все ли в порядке. Сестра нагнулась надо мной, я услыхал, как зашелестел ее накрахмаленный белый халат, а в слабом свете, проникавшем из коридора, увидел ее седые волосы и грубые черты лица.

— Вам надо бы спать, господин губернатор, — сказала она, заметив, что я лежу с открытыми глазами.

«Никакой я не губернатор! Вы что, не слышали?» — хотелось крикнуть мне, но, разумеется, ничего из этого не получилось.

— Нужно отдыхать, — приказала сестра. — Постарайтесь заснуть.

Шурша халатом, она промаршировала по палате и скрылась за дверью, а я снова остался один.

Я лежал на больничной койке со сломанной шеей и сквозь окно мог видеть ночное бледнеющее небо, еще усыпанное звездами, похожими на булавочные головки. Вот так же выглядело оно, это небо, год назад, когда я был губернатором — целым и здоровым, или пять лет назад, когда я служил шерифом, и за десять лет до этого, в бытность мою простым певцом-самоучкой из захолустья. Такое же небо расстилалось надо мной и в те дни, тридцать лет назад, когда я просыпался в щитовом домике от крика петухов, выскакивал на улицу и видел такое же бледнеющее небо и такие же гаснущие звезды. Все было таким же. Только я стал другим.

И вдруг как раз в это мгновение я услышал пение петуха и на секунду подумал, что все происходит тридцать лет назад. Мне показалось, что я иду по длинному коридору и нахожу дверь, за которой живет мое прошлое — любой его день, любая минута по моему выбору.

Но я тут же вернулся в настоящее. Все происходило наяву, в пять часов утра, я беспомощно валялся на больничной койке со сломанной шеей, а моя продажная жена-убийца, едва не отправив меня на тот свет, уже успела забраться в мое кресло.

Время тянулось медленно, будто две недели прошли, а не ночь, но вот дневная медсестра принесла мне вместе с завтраком утренние газеты. Красавицей ее никто бы не назвал, но после ночного солдафона она казалась даже хорошенькой: лет около тридцати, пухленькая, с гладкой кожей, темноволосая.

Здороваясь со мной, сестра чуточку покраснела, и где-то в глубине сознания у меня мелькнула мыслишка, что со временем я, может, приударю за ней, хотя до этого еще очень далеко и в данную минуту мне совсем не до нее.

Она показала мне первую полосу газеты, и я увидел огромную фотографию Ады; она стояла у подножия высокой белой лестницы и смотрела вверх, на двустворчатые, обитые медью двери, а может быть, и значительно выше — на вершину Капитолия. Ничего не скажешь, хорошая фотография, хотя и самая настоящая липа. По этой лестнице поднимались только любопытные туристы, и никто больше. Однако снимок был прекрасный. Ада выглядела грустной и одинокой, но мужественной.

Да, она добилась своего. Именно к этому она все время стремилась. С самого начала. А я, как самый настоящий болван, не только ничего не сделал, чтобы помешать ей, но даже ни о чем не догадывался, пока не стало поздно. Она ловко использовала меня. Она и Сильвестр. Она использовала меня так же, как когда-то использовал меня он, а сейчас использует ее, о чем, возможно, она еще не догадывается. Сильвестр! Даже про себя я не мог обозвать его сукиным сыном — это было бы слишком мягко сказано. Да и вообще, что бы я ни придумал для него, этого все равно было бы недостаточно. Он, как всегда, все рассчитал заранее. Что ж, должен же наступить день, когда произойдет нечто, не предусмотренное им. Мне бы очень хотелось присутствовать при этом.

Я снова бросил взгляд на снимок и на одинокую Аду, смотревшую вперед, уж не знаю на что.

Именно этого она всегда хотела — быть впереди. Но ведь на самом-то деле все обстояло наоборот. На снимке следовало бы запечатлеть Сильвестра, показать, как он, стоя позади Ады, манипулирует привязанными к ней нитями. Точно так же, как он делал со мной. А может, на снимке следовало показать полковника Роберта Янси, мерзавца из мерзавцев — жаль тратить на него более крепкое словечко. Показать так, чтобы каждому стала видна его пакостная шпионская душонка.

Ты веришь в то, во что тебе хочется верить, и не обращаешь никакого внимания на то, во что не хочется верить, хотя от этого несет падалью, как от дохлого мула, месяц пролежавшего в канаве. Зажимаешь себе нос прищепкой для белья и важно шествуешь мимо, и в один прекрасный день тебя разносит на куски. Интересно, кто же из них все это подстроил? Сильвестр? Янси? Сама Ада? Все вместе, наверно. Черт бы их побрал!

— Ну не замечательно ли, господин губернатор? — продолжала медсестра таким тоном, будто она сама стала губернатором Луизианы и с ней спал полковник Янси. — Вы должны гордиться, — слащаво улыбнулась она.

«Да, крошка, ты и не представляешь, как замечательно!» — хотелось ответить мне, но у меня снова ничего не вышло.

Она опять улыбнулась и потрепала меня по плечу.

Стив Джексон

Утром, ровно в девять часов пятнадцать минут, Ада принесла присягу перед вступлением в должность. Церемония происходила в устланном красным ковром губернаторском кабинете; на письменном столе темного дерева лежала аккуратно сложенная пачка белоснежных бумаг; позади губернатора скромно и почтительно стояла темноволосая секретарша. Ада фотографировалась под аккомпанемент вспышек блицламп. По просьбе фоторепортеров она вторично положила руку на Библию.

— Спасибо, губернатор, — поблагодарил ее корреспондент Ассошиэйтед Пресс по окончании церемонии.

— Благодарю вас, господа, — ответила Ада. — Ну, а теперь я должна заняться работой. Могу вас заверить, что моя администрация окажется на высоте.

— До свидания, губернатор!.. Желаем успеха, губернатор!.. — Журналисты наперебой прощались с Адой и разбегались к своим пишущим машинкам и телефонам.

Мы остались вдвоем.

— Ну, вот ты и губернатор, — заметил я.

— Да, губернатор, — подтвердила Ада, и в ее голосе прозвучали одновременно и ирония и гордость.

— И как ты себя чувствуешь?

— Да никак. — Ада пожала плечами и нахмурилась. Ее лицо было чуть напряжено, и я спросил себя: от чего бы? От чувства новой ответственности или от чего другого? Авария с машиной Томми произошла в полном соответствии с тем, что она называла «генеральным планом» Сильвестра. Я не сомневался, что она не могла бы сделать это сама или через других. Почти не сомневался.

— Как Томми? — попробовал позондировать я.

На ее лице отразилась озабоченность, и ничего больше.

— Плохо. У него серьезно поврежден позвоночник. Удивительно, как он остался жив.

Действительно ли прозвучала в ее словах нотка горечи или это только мне показалось?

— Но все же он поправится?

— Со временем, — кивнула она.

— У тебя уже есть какие-то планы управления штатом?

— Он мне еще ничего не сказал. — Ада не уточнила, кто этот «он», но горечь в ее словах на этот раз прозвучала вполне отчетливо.

— Какие новости о том, другом, деле?

Ада быстро качнула головой и прикоснулась пальцем к губам:

— Я уже тебе говорила. По-моему, пока вопрос исчерпан.

— Надеюсь, так будет и дальше, — заметил я и переменил тему. — Ты стала такой важной персоной, что мне, наверно, теперь нельзя даже пригласить тебя на обед?

Ее лицо просветлело.

— Чертовски важной. Правда, из-за Томми и всего прочего мне, пожалуй, не следует появляться с тобой в общественных местах. Знаешь что? Я накормлю тебя обедом у себя дома. В час дня.

Она, конечно, имела в виду губернаторский особняк.

— Заранее охвачен благоговейным трепетом.

На обеде у нее я все же побывал. Ничего особенного она мне не сказала, ее явно что-то угнетало, но моему приходу она обрадовалась. Разумеется, и я был рад, хотя ее возвышение существенно изменило соотношение сил между нами.

Как всегда в таких случаях, новому губернатору полагается обычный мораторий. В передовых статьях газеты выражали сочувствие по поводу несчастья, постигшего Томми и тем самым ее лично, подчеркивали, какие трудности, особенно для женщины, связаны с пребыванием на посту губернатора, намекали, что ей обязательно потребуется помощь. В течение нескольких недель газеты воздерживались от нападок на Аду. Пожалуй, пока не стало ясно, что на очередных выборах губернатора она выдвинет свою кандидатуру.

Это открытие, или разоблачение, или просто запоздалое осознание давным-давно ясного факта произошло в апреле, когда Ада созвала специальную сессию законодательного собрания штата. Над Капитолием, словно туча, нависло смутное беспокойство. Тревожная неизвестность наполняла места, где собирались члены собрания, — вестибюли и номера отелей, комнаты комиссий и рабочие кабинеты двадцатичетырехэтажного улья Капитолия.

Газеты проявляли сдержанную заинтересованность и осторожности ради держались выжидательно. Никто ничего не знал.

— Что она задумала? — за день до открытия сессии спросил у меня знакомый журналист из Ассошиэйтед Пресс, отпивая кока-колу прямо из бутылки. Мы сидели в комнате для прессы в здании Капитолия; тут же в углу стучал телетайп. — В свое время вы были ее… одним словом, поддерживали с ней довольно тесные отношения. Разве она не посвящает вас в свои дела?

— Никогда! — ответил я и отпил из своей бутылки кока-колы.

* * *

Задолго до выступления Ады зал палаты представителей был заполнен до отказа; казалось, люди вот-вот начнут выжимать друг друга в распахнутые двойные двери. В креслах располагались члены обеих палат; зрители толпились на галереях для публики и на островках за барьерами, отгораживающими партер.

Наконец из боковой двери в зал вошла Ада. Вначале поднялись законодатели в первом ряду, за ними все остальные. Ада была в простом белом платье — своей официальной форме — и почти без косметики. Она поднялась на возвышение и повернулась к собравшимся.

«Я знаю, все вы добры, ну а мне не занимать мужества», — казалось, говорила ее улыбка, когда законодатели встретили ее аплодисментами.

Подождав, пока в зале воцарится тишина, Ада начала читать в микрофон свою речь, время от времени скользя взглядом по обращенным к ней лицам.

Не прошло и десяти минут, как она закончила, снова улыбнулась и склонила голову. Законодатели аплодировали ровно столько, сколько требовала традиция. Ада под аплодисменты спустилась с возвышения, прошла по проходу и скрылась за двойными дверями.

Только теперь, почти в полном молчании опускаясь на свои места, законодатели начали осознавать, что госпожа губернатор подложила им бомбу замедленного действия.

Ада предложила: ввести всеобщее социальное страхование; продлить выплату пособий по безработице с пяти месяцев до года; создать кредитное бюро, предоставляющее индивидуальные займы на строительство домов в размере до девяноста процентов их стоимости; увеличить размер пенсий по старости ровно наполовину.

И каждый законопроект о перечисленных льготах содержал пункт о повышении того или иного налога для их финансирования.

Так, в законопроекте об увеличении пенсий по старости до ста долларов в месяц предлагалось повысить стоимость пачки сигарет на два цента с тем, чтобы полученный доход направлять на выплату повышенных пенсий. Законопроект о продлении срока выдачи пособий по безработице содержал положение о повышении на три цента цены каждого галлона бензина. Надбавка трех центов на каждую бутылку пива должна была окупить создание нового кредитного бюро, а увеличение цены на бутылку вина на шесть центов позволяло ввести всеобщее социальное страхование.

На голосование ставился каждый законопроект в целом; следовательно, тот, кто голосовал против повышения налога, одновременно отвергал и введение той или иной льготы.

Правда, один из внесенных Адой законопроектов представлял исключение. Он не предусматривал введение каких-либо новых льгот. В нем шла речь о введении специального пятипроцентного налога на корпорации. Все сборы предполагалось направлять в «общий фонд».

Теперь я раскусил замысел Сильвестра. Он был уверен, что причастность Ады к этим законопроектам гарантирует их успех. А ему останется только подсчитывать дивиденды. Я был прав: он приберегал их не для Томми, а для Ады, чтобы создать ей популярность.

Законодатели не сразу поняли, чем оглушила их Ада. В беседах с журналистами они высказывались довольно осторожно: «Я должен поразмыслить и посоветоваться со своими избирателями». В действительности они просто выжидали реакцию общественности; поскольку дело происходило в четверг, собрание объявило перерыв на субботу и воскресенье, и государственные мужи отправились домой.

Разумеется, реакция не заставила себя ждать. Ее первым сигналом послужила статья, опубликованная на первой полосе наиболее консервативной газеты Нового Орлеана, причем никто не сомневался, что автора надо искать отнюдь не в самой редакции. Предложения Ады квалифицировались как «самая деспотичная в истории Штатов попытка ввести налогообложение, которое повергнет Луизиану в пучину банкротства». Далее в статье говорилось, что «ни один здравомыслящий человек (подразумевалось, конечно, „ни один здравомыслящий мужчина“) не допускает мысли, что избиратели дадут свое согласие». Предложенные Адой льготы вкратце перечислялись на внутренних страницах.

Эту аргументацию тут же подхватили остальные газеты штата, а бизнесмены покупали время на телевидении и выступали с резким осуждением законопроектов; в общем, оппозиция, судя по поднявшемуся шуму, оказалась весьма солидной.

Членов законодательного собрания, прибывших в понедельник на очередную сессию, газеты встретили большими черными заголовками о надвигающейся налоговой грозе. Сама по себе сессия длилась недолго и протекала спокойно. Сразу же после окончания состоялось заседание финансовой комиссии палаты представителей для обсуждения законопроектов. В присутствии Сильвестра Марина десятью голосами против четырех комиссия приняла решение рекомендовать законопроекты палате представителей.

О дальнейшей судьбе законопроектов высказывались самые различные предположения. В тот же день часа в три я сидел в ресторане со своим приятелем, сенатором от Нового Орлеана; компанию с нами делили еще один сенатор (я почти не знал его) и два сенатора от северных районов Луизианы.

— Просто не представляю, как поступить, — признался сенатор-северянин, высокий человек с пасторским обликом и порядком поредевшими каштановыми волосами. — Голосовать «за» — невозможно, голосовать «против» — нельзя. Как тут быть?

— Ничего не поделаешь, — отозвался второй северянин. — Нужно голосовать «за», в противном случае вам придется побыстрее уносить ноги из Луизианы. Жить здесь вы уже не сможете.

— Это почему же? — поинтересовался я.

— Да потому, что идете против администрации. Правительство штата будет мариновать все ассигнования на нужды вашего избирательного округа, ну и, конечно, избиратели постараются как можно скорее избавиться от вас. К тому же, голосуя против введения льгот, вы окажетесь мерзавцем.

— Но я окажусь мерзавцем и в том случае, если проголосую за повышение налогов, — возразил первый северянин. — Что же делать?

— Джентльмены, — вмешался мой друг из Нового Орлеана сенатор Мориарити. — Бессмысленно сопротивляться тому, что неизбежно, нужно смириться и радоваться его приходу. Поверьте, то, о чем мы говорим, — неизбежно.

Перед тем как уехать в Новый Орлеан, я зашел повидать Аду. Мы говорили только о законах и законодателях.

— Они перепуганы, но не станут голосовать против, — сообщил я.

— Не сомневаюсь. Больше всего на свете они боятся его.

— Это его проекты?

— Его и мои. — Ада была явно довольна собой. — Я внесла определенный вклад в разработку законопроектов.

Возвратившись в Новый Орлеан, я попытался узнать, что думают простые люди. В любой политической столице люди живут если не в вакууме, то на каком-то островке. Журналисты интервьюируют только друг друга, политики интересуются лишь мнением других политиков, и невозможно раздобыть сколько-нибудь интересную информацию, пока не вырвешься из этого круга.

Я ездил в трамваях, завтракал в дешевых закусочных, заходил в контору букмекера на Гравиер-стрит, посетил несколько третьеразрядных баров на Эксчейндж-аллее. Наслушался я вполне достаточно, чтобы сделать вывод: по мнению избирателей, роман между ними и Адой закончился ее полной изменой.

В трамваях я слышал такое:

— Кем она себя воображает? Обещания, обещания, обещания… Пачка сигарет — тридцать три цента! Не хочу я платить тридцать три цента за курево. Кто она такая?

— Да, да! Нужно что-то сделать с этой бабенкой. Мой так и сказал вчера: с этой стервой, говорит, надо что-то сделать.

Кругом, поджав губы, кивают.

В дешевых барах:

— Ну и стерва! Вот сука! Пиво подорожает на целых три цента!

— А знаете, что я скажу? С этой сукой все равно кто-нибудь расправится. Вот увидите!

В более приличном баре:

— Нет, вы только представьте себе!

— Будем надеяться, что кто-нибудь из наиболее стойких ее сторонников вовремя уберет ее.

Конечно, до поры до времени все ограничивалось болтовней. Но дело происходило в Луизиане, где на стенах в коридорах Капитолия можно было увидеть сколько угодно пулевых царапин.

В конце концов и сенат и палата представителей штата, хотя и не без скрипа, приняли предложенные Адой законопроекты.

Вечером того же дня Ада позвонила мне и попросила прийти. Как и в прошлый раз, она могла говорить только о налогах.

— Ну, что слышно? — спросила она.

Я показал ей дневные выпуски газет. Я испытывал легкую горечь от сознания того, что она интересуется лишь делами своей администрации, как они называли себя. Снова я оказался в дураках.

— Это я уже видела, — сказала Ада, кивнув на заголовок.

— А знаешь, газеты будут и дальше накалять обстановку, используя эти новые налоги, а все остальное всячески преуменьшать.

— Ну и что? Не забудь, что сказал Макиавелли: все плохое нужно делать сразу, а все хорошее постепенно. Все образуется, как только начнут действовать льготы.

— Это твои аргументы или их придумал Сильвестр?

— Мы оба, если хочешь, — сухо улыбнулась Ада.

— Надеюсь, твой оптимизм оправдается.

— Да и что они могут сделать? — несколько возбужденно бросила Ада. Неминуемость конфликта только подогревала ее. — Что они могут сделать? — повторила она.

Ответ на свой вопрос она получила уже в начале сентября. До этого общее возмущение новыми налогами напоминало тлеющий огонек — он не угасал, но и не разгорался. И газеты и оппозиция лишь поддерживали язычок пламени, не позволяя ему потухнуть. Однако 1 сентября, как только законы о повышении налогов вступили в силу, огонек вспыхнул и запылал.

В кафе и в окнах баров появились объявления: «Пиво — 30 центов, налог — 5 центов, новая цена — 35 центов». Во всех винных магазинах на ярлыках бутылок указывался размер нового налога и новая цена; специальные объявления на прилавках табачных лавчонок и на автоматах оповещали, что пачка сигарет отныне стоит тридцать три цента; на бензозаправочных станциях такие же объявления, написанные огромными буквами, сообщали: «Бензин — 15 центов, налог — 26 центов, новая цена — 41 цент».

Даже те, на кого распространялись новые льготы, возненавидели Аду — ведь она и Сильвестр заставили этих людей оплачивать повышение пенсий и пособий из их же собственного кармана.

С особым возмущением реагировали заправилы различных корпораций: они теперь должны были выплачивать пятипроцентный налог и серьезно опасались, что в будущем их заставят платить еще больше. Они-то в первую очередь и разжигали всеобщее недовольство.

У окон магазина с объявлениями о новых ценах вовсе не случайно, а явно по чьему-то наущению начали собираться небольшие толпы. В центре одного из таких сборищ я увидел гангстера, который еще год назад у меня на глазах пытался сорвать митинг, где выступала Ада.

— Вы же знаете, кто скрывается за всем этим! — орал он. — Вы же знаете, кто преподнес вам этот подарочек!

«Началось!» — подумал я. Оппозиция явно подливала масла в огонь.

В самом деле, почти по всему штату — в Шривпорте, Александрии, Опелоусасе, Лейк-Чарлзе и других пунктах — вспыхнули беспорядки. Несомненно, они были инспирированы и поддержаны населением, поскольку выражали его настроения. К 8 сентября весь штат Луизиана ненавидел Аду, как никакого другого общественного деятеля со времен Гражданской войны.

Следующий шаг, как и было запланировано, сделал Арман Ленуар, который в то время пользовался общей симпатией в связи со смертью жены.

Вполне возможно, что Ленуар сам заметил, какая благоприятная возможность открывается перед ним, но возможно также, что он вовремя получил соответствующее указание. Как бы то ни было, он вдруг стал олицетворением того движения, которое называло себя «сопротивлением». В речи, получившей широкую известность, он заявил:

«Сейчас совершенно ясно, что миссис Даллас предала жителей Луизианы. Я не могу больше молчать. Я призываю народ нашего штата воспользоваться своим правом и отозвать с поста губернатора никем не избранную и не способную выполнять столь высокие обязанности женщину».

На следующий день все газеты напечатали портрет Ленуара, его речь и справку о том, что такое «отзыв» и как он осуществляется: если две трети зарегистрированных избирателей подпишут петицию об отзыве Ады, она должна будет покинуть свой пост, после чего назначаются новые выборы.

Все мы немедленно бросились к юридическим справочникам, пытаясь разобраться что к чему. Никто не помнил, чтобы в нашем штате когда-нибудь отзывали губернатора. В свое время у нас пытались снять Хьюи Лонга, но тогда его собирались обвинить в государственном преступлении.

Затем выяснилось, что конституция штата не предусматривает отзыв губернатора. Она лишь разрешает законодательному собранию принять соответствующий закон. Лет шесть назад собрание и в самом деле приняло такой закон, но он был благополучно похоронен в своде законодательных актов и распоряжений.

Я позвонил своему старому другу сенатору Джону Мориарити.

— Да, правильно. Помню я этот закон. Сам помог провести его, — подтвердил он и засмеялся.

— А что за этим скрывалось?

— Что? — Сенатор захохотал. — Держись-ка покрепче на стуле! Закон этот протащил некий господин, желавший получить дубинку и держать ее над головой тогдашнего губернатора. Этим господином был Сильвестр Марин, сенатор от сент-питерского округа.

Я позвонил Аде, не сомневаясь, что Сильвестр уже подготовил ее соответствующим образом.

— Могут тебя отозвать? — спросил я.

— А как ты сам думаешь?

— Не знаю. Знаю только, что подкоп ведется по всем правилам… Кстати, что думает он?

— Он? — Вопрос почему-то взволновал Аду, однако она предпочла уклониться от ответа. — Поживем — увидим.

* * *

Статьи об «отзыве» послужили сигналом к новому подъему кампании. По всему штату начали возникать клубы под названием «Долой Аду!».

Почти все газеты ежедневно печатали сводки о количестве собранных в округах и штате подписей и о том, сколько еще требуется.

Вся эта кампания проходила чересчур уж гладко — не возникало сомнений, что тут действует опытная рука. Я подозревал, что помощь оказывает одна из нью-йоркских фирм, где имеются лучшие специалисты по такого рода делам, но подтвердить свои подозрения ничем не мог.

Злились на нее буквально все. По-моему, это объяснялось не только увеличением налогов, но и тем, что многие избиратели где-то в душе были в нее влюблены. С введением новых налогов у них возникло, как у обманутого любовника, чувство разочарования. На нем весьма искусно играли те, у кого действительно был повод горевать (вроде потери денег). Но в чем бы ни состояла причина, вражда к ней была огульной, безрассудной и всеобъемлющей.

Даже шерифы в своих избирательных округах лишь беспомощно пожимали плечами — так велико было общее возмущение, подогреваемое к тому же крупными деньгами. Одно упоминание о введенных Адой налогах приводило людей в ярость, и шерифам оставалось только мягко уговаривать жителей.

В течение следующего месяца я почти не отходил от телефона, сообщая Аде все, что удавалось узнать о ходе кампании за ее отзыв с поста губернатора. Ничего большего я не мог для нее сделать и мучился от сознания собственного бессилия.

Движение «Долой Аду!» оформилось 9 сентября, а 2 октября Ленуар объявил, что петицию с необходимым количеством соответствующим образом заверенных и удостоверенных подписей предполагается доставить 4 октября в Батон-Руж для вручения государственному секретарю штата. Охрана несгораемых ящиков с петициями и подписями была поручена шести полицейским из Нового Орлеана.

Узнав об этом, я немедленно связался с Адой, чувствуя себя в положении судьи, оглашающего приговор. Но мое сообщение не поколебало ее оптимизма, свойственного ей в критические минуты.

— Ну, у меня еще есть кое-какие козыри, — заявила Ада, и я не мог не обратить внимания, что она сказала «у меня», а не «у нас».

Роберт Янси

Я был в отличном настроении. Надев в четыре часа утра пояс с тяжелым, отливающим синевой кольтом сорок пятого калибра и почувствовав запах заново вычищенной кобуры и ружейного масла, я сразу воспрянул духом. На память мне тут же пришла острая горьковатая жженая вонь пороха: быть может, подумал я, еще сегодня придется поработать кольтом и снова вдыхать этот аромат. Положив револьвер в кобуру, я повернул барабан и поставил кольт на предохранитель. Жив курилка!

Рассвет еще не начинался. За окнами стояла темная луизианская ночь, еще более темная оттого, что под окном росла большая ива, купол которой закрывал небо, погружая комнату в мрачную, как в преисподней, черноту. Выпив вторую чашку кофе, я взглянул на часы. Четыре семнадцать, я мог бы спать еще часа два. Однако рисковать не хотелось. Я не раз наблюдал, как хорошо продуманные, казалось бы, операции срывались только потому, что происходило нечто непредвиденное, а исправлять что-либо было уже поздно. Время — это все.

Подъезжая на машине к казармам, я не мог отделаться от воспоминания о том, что недавно перевозил в багажнике. Впрочем, подобные мысли теперь приходили мне в голову всякий раз, едва я садился в машину, но до сегодняшнего дня мне удавалось без труда отделываться от них. Полиция пока ничего не пронюхала. Однако ждать оставалось недолго.

Усилием воли я заставил себя думать о предстоящем деле.

Когда я подъехал, мои люди только начали собираться. Я приказал им прибыть к пяти часам, а сейчас было четыре тридцать девять. Уж лучше я подожду их, чем они меня.

Расположившись за своим письменным столом, я развернул утреннюю газету из Нового Орлеана. Ничего нового газета не сообщала. Автоколонна предполагала отправиться с Джексон-сквера в восемь и около полудня подойти к Капитолию.

Там должно было состояться вручение государственному секретарю петиции «Долой Аду!» И с Адой будет покончено.

Но автоколонне не суждено было даже приблизиться к Батон-Ружу.

Без двух минут пять я вышел из казармы. Мои люди уже собрались и построились. Они прекрасно понимали, что коль скоро я назначил сбор на пять часов, значит, и работа начнется не позже. Ровно в пять я начал инструктаж, а несколько минут спустя мои парни расселись по патрульным машинам, которые одна за другой направились туда, где им надлежало быть.

А быть им следовало в Ла-Пласе, расположенном в тридцати милях к северу от Нового Орлеана, — час езды по шоссе, ведущему к аэропорту, — где предстояло развернуться событиям.

Последней вышла моя машина. Я ехал один. Вскоре я остановился у телефона-автомата около безлюдной в этот ранний час бензозаправочной станции и позвонил в Новый Орлеан.

— Привет! Мы начинаем, — сообщил я. — У тебя все в порядке?

— Да.

— Отлично. Давай сверим часы. — Я рассмеялся. — Сегодня к вечеру дело будет сделано.

— Надеюсь. Желаю успеха.

— Пустяки, — ответил я, попрощался, повесил трубку и вернулся в машину. Я разговаривал с Адой.

«Оказав ей эту услугу, я вторично спасу ее», — мелькнуло у меня в голове. Да, еще была комбинация с Томми, хотя она и закончилась не так, как предполагалось, поскольку в наши планы входило лишь напугать его. Как только Томми, начнет заводить машину, должен был сработать взрыватель, нагнав на него страху. Однако произошла какая-то ошибка, и все получилось иначе. Тем не менее Ада добилась своего, и лучше ей не забывать, чем она мне обязана. Сейчас, когда она стала губернатором, у меня порой появлялось подозрение, что она не прочь от меня отделаться. Вот уж этого-то я никогда не допущу; ей ни за что не удастся порвать со мной. Да и она пока без меня не может обходиться; в этом она снова удостоверится сегодня. По Флоридскому бульвару я выбрался на шоссе и поехал со скоростью миль пятьдесят в час, не больше. Я мог не спешить.

Ночь ушла, но утро еще не наступило. Из окна машины я видел, как светлеет небо, хотя звезды по-прежнему казались желтыми и яркими; с полей вдоль шоссе тянуло свежестью; навстречу неслась бесконечная, прямая, как стрела, бетонная лента дороги, на которой время от времени попадались машины. Я очень люблю вот такое время — ни день, ни ночь. И ты один во всем мире, и мир принадлежит тебе. Такое чувство испытывал я в то утро. Мне было хорошо еще и потому, что меня ожидало приятное дельце, бедром я ощущал приятную тяжесть револьвера, который вот-вот предстояло пустить в ход.

Мы намеревались сегодня добыть петиции «Долой Аду!». А как только они окажутся в наших руках, с движением против Ады будет покончено. Подписи были заверены нотариусами во всех избирательных участках. Теперь их предстояло вручить секретарю штата. Но как только мы завладеем этими петициями, все будет в порядке.

В начале седьмого я добрался до Ла-Пласа, представлявшего собой всего-навсего четыре бензозаправочные станции на каждом из углов дорожного перекрестка. Проехав еще мили три-четыре по новоорлеанскому шоссе, я свернул налево на проселок и остановился позади небольшой дубовой рощицы. Там уже расположилось человек пятнадцать моих полицейских; одни стояли у машин, другие сидели в них, распахнув дверцы. Я вышел из автомобиля и направился к ним. Увидев меня, они хотя и не приняли стойку «смирно», но подтянулись. Это были мои надежные и проверенные люди. Не чета всяким там чинушам из отдела по связи с общественностью.

— Ну как, порядок? — спросил я. Я сразу заметил, что ребята почувствовали себя свободнее. Догадались, что я всем доволен.

— Так точно, господин полковник.

— Вот и прекрасно. Теперь нам остается сохранять спокойствие и ждать. Вы знаете, что от вас потребуется.

— Так точно, господин полковник.

— Как настроение? — ухмыльнулся я.

Ребята осклабились.

— Хорошее… Прекрасное… Все в порядке… — послышалось с разных сторон.

— Ну и хорошо, а то ведь, возможно, вам сегодня предстоит небольшая работенка. Не исключено, что я дам вам маленькую тренировку.

— Вот это здорово! — воскликнул Пэкстон, высокий рыжий полицейский из молодых. Он шлепнул себя по кобуре и повторил: — Вот здорово!

— Да, но я ведь сказал возможно. Не думайте, что так оно обязательно случится. Пока вам просто надо быть в готовности.

— Так точно, сэр!

Я возвратился в Ла-Плас. У бензозаправочных станций в юго-восточном углу перекрестка уже скопилось порядочно машин. Все это были автомобили старых моделей, покрашенные, с белыми колесами и двойными выхлопными трубами; некоторые стояли без капота. Здесь собрались члены «Лиги молодежи штата Луизиана» — собрались, надо сказать, вовремя. Я остановился у бензозаправочной станции через дорогу. Меня не должны были видеть беседующим с ними. Однако я не мог удержаться, чтобы не проверить по радио, все ли у них в порядке.

— Чарли Йоук вызывает Экс-рея! Как меня слышите? Прием.

Экс-рей был старшим среди членов «Лиги» — участников операции, собравшихся в своих машинах у станции с другой стороны дороги. Его приемник был настроен на ту же волну, что и мой радиопередатчик. Он тут же ответил и подтвердил, что все готово.

Итак, все в порядке, сказал я себе. Мои солдаты могли начать в любую минуту. Мои солдаты… Было время, когда я командовал отличным батальоном в Германии. А теперь возглавлял банду сопляков в машинах, взятых со свалки. Что ж, ничего другого я не имел, и мне предстояло выжать из них все, что можно.

Правда, план был совсем не плох. Его разработал Сильвестр, Ада уточнила детали со своими подонками, а мне предстояло руководить боевыми действиями. План реальный. Ничего не скажешь.

Несколько позже я связался по радио с двумя патрульными машинами.

— Чарли Йоук вызывает Эйбла и Дога! Как меня слышите? Прием.

— Эйбл вызывает Чарли Йоука! Слышу превосходно. Прием.

— Дог вызывает Чарли Йоука! Слышу отлично. Прием.

Обе машины находились к югу от меня.

— Начинайте операцию «Блокирование», — распорядился я, и полицейские подтвердили, что мое распоряжение принято. Мне оставалось лишь ждать. Машину свою я поставил у самой обочины шоссе с тем, чтобы без задержки помчаться в нужное место.

— Показался подозреваемый, — доложил Эйбл в десять тридцать. Это означало, что автоколонна появилась на дороге.

— Вас понял. Всем машинам занять позиции! — приказал я. — Экс-рей, внимание! Экс-рей, внимание! Прием.

— Все в порядке! — крикнул Экс-рей, он так разволновался, что забыл процедуру радиообмена.

Из машины без капота, стоявшей через дорогу, высунулась рука в красном рукаве и помахала мне. Пальцы сложились в знак, означающий полный порядок.

— О'кей! — ответил я по радио.

Набитые сопляками из «Лиги» машины были готовы, патрульные машины с полицейскими были готовы. Я был готов. Все были готовы, за исключением этих жирных и тупых мерзавцев в автоколонне.

Я вынул из футляра бинокль и оглядел шоссе, но ничего не увидел, кроме нескольких машин, мчавшихся в обоих направлениях. Автоколонна не появлялась. Я положил бинокль на сиденье. В стареньких автомобилях, сгрудившихся по ту сторону дороги, царила тишина; из них торчали десятки голов, причем многие принадлежали девчонкам. Снова показалась рука в красном рукаве, изобразив в воздухе вопросительный знак.

— Не волнуйся, Экс-рей, — ответил я. — Теперь уже скоро.

Я еще раз, уже не прибегая к помощи бинокля, посмотрел на блестевшую под солнцем дорогу. На горизонте показалась черная машина, не слишком быстро направлявшаяся в нашу сторону. Мне показалось, что за ней идут еще несколько, и, чтобы убедиться в этом, я опять взялся за бинокль.

Да, это действительно появилась автоколонна.

— Экс-рей, приготовиться! — приказал я, и рука в красном сделала подтверждающий жест. Почти сразу же до меня донесся шум заводимых моторов, и минуту спустя все они ревели, словно истребители в бою.

Теперь я отчетливо различал в бинокль головную машину колонны, видел, как на ее никелированных частях по временам вспыхивают солнечные лучи; автоколонна приближалась.

А на другой стороне шоссе машины ревели так, что сотрясалась земля. Такое ощущение вибрации обычно возникает, когда вылетает целая эскадра, а ты сидишь в окопе и думаешь: подождите, сволочи, они еще вам покажут.

Автоколонна приближалась. Я приметил низкорослое деревце, росшее у дороги примерно в полумиле от меня.

— Эйбл и Чарли докладывают о прибытии на позицию, — поступило донесение по радио.

Это значило, что две патрульные машины вышли к дороге позади колонны, отрезая ей обратный путь.

Как только головная машина прошла мимо деревца, я приказал Экс-рею:

— Пошел.

В ту же минуту на шоссе — по две и по три сразу, словно кто-то выталкивал их, — начали выскакивать машины из отряда Экс-рея. Они расположились на полотне дороги и по обочинам, так что и мышь не проскользнула бы мимо. Моторы ревели и чихали, а потом вдруг разом умолкли. И все, кто был в них, высыпали на дорогу. Автоколонна затормозила, первая машина остановилась ярдах в ста от ребят.

Ребята Экс-рея орали и смеялись. У некоторых я заметил кастеты и самодельные пистолеты. Наверно, у них были и ножи, хотя я категорически запретил пускать в ход какое-либо оружие.

Подбадривая себя воинственными возгласами, ватага парней направилась к автоколонне. Хорошо одетые люди, скорее удивленные, чем испуганные, молча смотрели на приближающееся воинство. Среди них были две немолодые женщины. Я взглядом поискал Ленуара, но не нашел. Ребята во главе с Экс-реем в красной фланелевой рубашке подошли к колонне и в замешательстве остановились. Нет, я бы не сказал, что они струсили, просто они не знали, что от них ожидают. Меня начал разбирать смех, но я сдержался. Наконец Экс-рей в сопровождении трех-четырех телохранителей подошел к группе людей, вышедших из машин автоколонны, и заговорил с ними. По выражению лиц я заметил, что назревает ссора. Экс-рей ткнул пальцем в сторону автоколонны и сжал кулаки. От сдерживаемого смеха у меня начали слезиться глаза.

Но вот Экс-рей неторопливо, будто в нерешительности, отвел правую руку. Помедлив — рука висела в воздухе, как неживая, — он ткнул ею в живот разговаривавшему с ним толстяку. По-моему, удар был совсем слабеньким, но толстяк согнулся чуть не вдвое. Остальные подонки издали воинственный клич, словно вдохновленные примером, но по-прежнему пребывали в замешательстве. А затем, словно по сигналу, вся орава набросилась на сопровождающих колонну людей, но делала это неохотно, словно не зная, зачем и как. Хорошо одетые люди, испугавшись, отступили, попытались обороняться. Началась потасовка. Из третьей машины выскочило трое полицейских.

Они подбежали к дерущимся, и один из них опустил дубинку на голову подростка в длинном голубом пиджаке. Он упал, отполз на четвереньках в сторону, но тут же поднялся и снова ринулся в гущу свалки.

Обстановка резко изменилась. Ребята Экс-рея, забыв про нерешительность, с новой энергией бросились в бой. Теперь они дрались с полицейскими. Они знали, что эти полицейские никаких прав на нашей территории не имеют и ничего сделать им не могут. В руках у нападающих появились кастеты и велосипедные цепи, самодельные пистолеты, которыми они наносили удары, как дубинками. Один из полицейских получил сильнейший удар по голове, зашатался, но устоял.

Все шло прекрасно, и я уже не сдерживал смеха. Мне и самому хотелось поразмяться — все равно на ком, но я понимал, что это невозможно.

Некоторое время я не вмешивался в драку. Прибывшие с колонной полицейские знали, что здесь они не имеют права стрелять. Понимал это и я и потому спокойно наблюдал, как они пробивают друг другу голову. Прошло минут десять. Я бы не возражал и дольше развлекаться этим интересным зрелищем, но не хотел рисковать — в конце концов дело могло дойти до убийства.

Решив, что пора вмешаться, я вызвал по радио патрули. Минуту спустя со стороны перекрестка появились мои машины; еще две остановились в тылу колонны, отрезав ей путь к отступлению. Затем к месту свалки подъехал и я.

Драка моментально прекратилась, едва они увидели, что при мне не меньше двадцати пяти полицейских. Я вышел из машины и протолкался в гущу потасовки.

— Что тут происходит?

Экс-рей тяжело дышал; один глаз у него был подбит, на лице кровь. Толстяк сидел на земле, привалившись к колесу машины; я мельком заметил его разорванный пиджак и обрывок галстука на шее.

Ленуара по-прежнему не было видно.

— Еще раз спрашиваю: что тут происходит? — с самым суровым видом повторил я.

— Это все они, — прокряхтел толстяк и ткнул пальцем в сторону Экс-рея. — Остановили и набросились на нас.

Машины подростков все еще перекрывали дорогу, и любой болван понял бы, что толстяк говорит правду.

— Нет, нет, сэр! — вмешался Экс-рей. — Ничего подобного, сэр. Мы просто хотели немножко поболтать с ними, а они напали на нас, сэр.

Он произносил эту ложь с таким невинным выражением на поцарапанном лице, что трудно было не поверить.

— Не знаю, кто тут из вас прав, кто виноват, но коль скоро порядок нарушен, я обязан выяснить, в чем дело. Собрать оружие и контрабанду, — приказал я полицейским, стоявшим позади меня.

— Слушаюсь, господин полковник, — отозвался Пэкстон.

Мои люди отобрали у молодых хулиганов кастеты и самодельные пистолеты. У тех, кто приехал в колонне, разумеется, с собой ничего не было, и мои молодчики принялись обыскивать машины. Одни обыскивали машины ребят, я же лично занялся автоколонной. Первая и вторая машины оказались пустыми, зато в третьей — большом черном «линкольне» — я обнаружил Ленуара; он сидел с двумя полицейскими из Нового Орлеана по бокам, в ногах у него стоял черный ящик.

— Мистер Ленуар?! — воскликнул я. — Вы тоже участвуете в этой авантюре? Вот уж не ожидал!

— Участвую? — Ленуар побагровел: вот-вот лопнет, как воздушный шар. — Участвую?!

— Да, сэр, никак не ожидал. Ну, а сейчас, господа, попрошу вас выйти из машины. Я должен обыскать ее и удостовериться, нет ли в ней оружия и контрабанды.

— Обыскать?! Знаете, Янси, вы заходите слишком далеко. Эти хулиганствующие юнцы напали на нас. Арестуйте их, я требую.

— Я сам решаю, мистер Ленуар, кого арестовать, а кого нет. А пока, впредь до окончания расследования, я вынужден задержать всех. Хотя, скажу откровенно, что-то не вижу ни на ком из вас следов нападения.

Ленуар совсем разозлился. Он побагровел больше, чем когда-либо.

— Я обеспечиваю сохранность некоторых весьма важных документов, — напыщенно заявил он. — Уверен, что именно они интересуют этих бандитов. Если бы не документы, я бы…

Подобные песни мне не раз доводилось слышать. Это был голос человека, безуспешно пытающегося скрыть свой испуг.

«Герой войны вы или нет, мистер Ленуар, но теперь я вижу вас насквозь».

Я улыбнулся ему.

Ленуар выбрался из машины пунцовый, как мак. Он, наверное, подумал, что так ему будет сподручнее разговаривать, поскольку, пока он сидел, я смотрел на него сверху вниз.

— Слушайте, Янси, я не намерен шутить. Арестуйте всех хулиганов и освободите дорогу, или вам придется покинуть Луизиану. Можете не сомневаться! — Он пошевелил тем, что оставалось у него от руки, лишний раз демонстрируя пустой рукав.

Я снова улыбнулся. Его игра была мне понятна. И он тоже это понимал.

— Видите ли, мистер Ленуар, я уверен, что надобности в вашем задержании не возникнет. Однако осмотреть вашу машину мне все же придется. Пожалуйста, попросите полицейских из Нового Орлеана выйти. На этой территории они не имеют никаких прав.

— Оставайтесь на местах! — проревел Ленуар.

Полицейские явно чувствовали себя не в своей тарелке и не знали, что делать.

— Мистер Ленуар, прошу вас отойти в сторону, — обратился я к нему. У меня давно чесались кулаки, и я наделся, что он не послушается.

— Ни за что! — Ленуар затравленно озирался по сторонам. Люди в таком состоянии куда опаснее тех, кто умеет владеть собой.

— Мистер Ленуар, вторично прошу вас дать мне возможность произвести осмотр. — Я понимал, что он никогда не согласится, и во мне закипала злость.

— Ни за что! — Теперь он стоял, привалившись к машине, не двигаясь и загораживая к ней дорогу рукой.

Я мог с ним делать все, что захочу.

— В третий раз обращаюсь с просьбой, мистер Ленуар: не мешайте мне выполнять мой служебный долг. — Я повернулся к рыжему Пэкстону и маленькому креолу Бьюсану, стоявшим позади меня. — Вы слышали, что этот господин не хочет пойти нам навстречу?

— Да, господин полковник.

— Конечно, господин полковник.

— Вам понятно, что мне лишь остается применить суровые меры?

— Да, господин полковник.

— Совершенно справедливо, господин полковник.

— Мистер Ленуар, в последний раз прошу отойти от машины. — Меня стошнило бы, если бы Ленуар послушался и отошел. Но он был до того напуган, что боялся шевельнуться. — В таком случае вы лишаете меня выбора.

Я вынул из кобуры револьвер. По лицу Ленуара было видно, что он не верит в мое намерение применить оружие, и все же он буквально затрепетал от страха. Придав своему лицу возможно более печальное выражение, р сделал шаг вперед и ударил Ленуара стволом по голове. Послышался звук, словно ударили по арбузу. Ноги Ленуара подкосились, и он грохнулся на землю, как крышка от люка.

Во мне все кипело, я с трудом сдерживал себя.

Сняв револьвер с предохранителя, я распахнул дверцу машины.

— Вы, ребята, забрались на чужую территорию, — дружелюбно заметил я. — Давайте-ка выбирайтесь да передайте мне этот ящик.

Полицейские в нерешительности переглянулись. Один из них, пожав плечами, стал вылезать через дверцу с противоположной стороны. Другой даже не шевельнулся.

— Ну-ка, поживее! — крикнул я.

Полицейский лишь покачал головой и злорадно ухмыльнулся.

— Сейчас же передай мне ящик! — Настроение у меня улучшалось с каждой минутой.

— А вы попробуйте заставить меня, — снова покачал головой полицейский.

Именно это мне и требовалось. Мой палец ощутил холодную сталь курка, стал нажимать сильнее, и револьвер словно взорвался.

Полицейский тупо уставился на меня. Пуля попала ему в предплечье — именно сюда я и целился. В нос мне ударил такой знакомый горьковатый запах жженого пороха. Мой рабочий день был близок к концу.

— Мальчик мой! — заметил я. — Тебе не следовало хвататься за пистолет.

Полицейский не сводил с меня глаз, его лицо искажала гримаса боли; он держался рукой за раненую руку; кровь проступала сквозь ткань синего кителя и медленно стекала на пальцы.

— Сукин ты сын, — сказал он.

— Извини, пожалуйста, я должен был так поступить, — улыбнулся я ему.

Не поворачивая головы, продолжая в упор смотреть на раненого, я спросил у своих парней:

— Ребята, вы видели, как он схватился за оружие, не так ли?

— Так точно, господин полковник! — закивал Пэкстон.

— Конечно, видели, — подтвердил Бьюсан.

— Ладно, — с трудом проговорил раненый полицейский. — Ладно, Янси.

— Сейчас же отправьте его в больницу, — распорядился я и, обращаясь к нему, добавил: — Я на тебя не обижаюсь. Ну, а теперь давай сюда ящик.

* * *

В тот же вечер часов в девять я встретился с Адой в мотеле к северу от Батон-Ружа.

Она открыла дверь после первого же стука. Бледная, почти без косметики, Ада была напряжена, словно футболист перед решающим ударом. Хлопнув дверью и не ожидая, пока я заговорю, она быстро спросила:

— Значит, все прошло хорошо? Списки и петиция у тебя? — Она говорила тихим, неестественно ровным голосом.

— Все прошло прекрасно. — Я нарочито медленно прошел по комнате и плюхнулся в кресло. — Просто прекрасно. Правда, пришлось стукнуть Ленуара и выстрелить в полицейского. — Мне хотелось напугать Аду, и я преуспел в этом. На лице у нее отразился ужас. — Да ничего, ничего, я не убил его, только ранил в руку.

— Болван! Тупица! Кретин!

— А что мне оставалось делать? Ленуар не хотел отдавать петицию и списки, а фараон схватился за оружие. Я был вынужден стрелять.

— Еще бы! Еще бы! — Ада, конечно, сердилась, однако сейчас ничто не волновало ее так, как судьба бумаг. — Но петиция и списки у тебя?

— Да.

— В конце концов, это главное. А об остальном у нас еще будет время подумать. Шум, надо полагать, поднимется немалый. Вот что мы сделаем. Спустя некоторое время вернем часть списков через соответствующие каналы. Если наши противники начнут утверждать, что мы возвращаем не все, назовем их лжецами, будем настаивать, что вернули им списки целиком и полностью. Вряд ли они были засняты на микропленку, да и вообще в данном случае пленка не имеет юридической силы. А все остальное мы сожжем. Ада нервно расхаживала по номеру взад и вперед. Губы у нее были стиснуты, брови нахмурены; она уже давно забыла и про удар, который я нанес Ленуару, и про мой выстрел.

— Правильно, — согласился я. — Вот тогда-то мы и возьмем их за известное место.

Ада сурово сдвинула брови. Ей не понравился мой тон. Раньше я никогда так с ней не разговаривал.

Но ведь то было раньше.

— Вот так, — подытожила Ада. — А теперь я хочу взглянуть на подписи, прежде чем ты сожжешь бумаги… Пожалуй, я сама займусь этим. — Она рассмеялась. — Займусь с превеликим удовольствием.

— Понимаю, крошка. Отлично понимаю.

Ада заподозрила неладное и пристально посмотрела на меня.

— Ну так в чем же дело? — Она насторожилась. — Что ты тянешь? Дай бумаги.

Я не тронулся с места. Лишь ухмыльнулся.

Ада не сводила с меня глаз и чем-то напоминала сжатую пружину, готовую с силой расправиться при малейшем прикосновении.

— Давай бумаги, — ровным голосом тихо проговорила она.

— Потерпи немного.

— Что значит «потерпи»? Я сказала: сейчас же покажи бумаги!

— Может, покажу, а может — нет.

Именно после этих слов и сработала пружина. Вне себя от ярости Ада подскочила ко мне и, тщательно выговаривая разящие, как пули, слова, бросила:

— Что ты задумал, черт бы тебя побрал?

— О, не годится так разговаривать со старым приятелем, моя крошка!

— Сукин ты сын! Отдай мне бумаги сейчас же, слышишь?

— Слышу, моя крошка!

— Не смей называть меня крошкой! Ты что, хочешь, чтобы я позвала Сильвестра?

— Послушай, крошка, в твоих ли интересах, чтобы Сильвестр узнал кое о чем?

Ада не спускала с меня глаз, и мне показалось, будто я заглядываю в неплотно прикрытую дверцу раскаленной печи.

— Тебе и в самом деле нужны эти бумаги?

Она промолчала.

— Тебе так хочется их видеть, что ты готова попросить меня хорошенько?

Ада продолжала молчать. Дверца печи теперь была широко распахнута, и я видел бушующее пламя.

— Вот если ты попросишь меня хорошенечко…

И снова молчание.

— Если они тебе действительно нужны…

Что-то произошло с лицом Ады. Она наконец поняла, на что ей придется пойти, чтобы заполучить бумаги. Раньше она этого не знала и была абсолютно уверена, что у меня не хватит наглости сделать то, что я хотел. Лишь в это мгновенье ее осенило, что у меня хватит наглости; она поняла, чего я добиваюсь.

— Ты же не хочешь, моя крошка, чтобы петиция и все подписи к ней поступили по назначению и были официально зарегистрированы, не правда ли?

Плечи Ады вздрагивали, но не от рыданий.

— Я могу стереть тебя в порошок, — вяло заметила она.

Мы оба понимали, что это всего лишь пустой звук, что ей все равно придется капитулировать; она заранее знала мой ответ, а ответил я вот что:

— Ты только повредишь себе, моя крошка, вот и все.

Мы выжидающе молчали. Я слышал, как у меня колотится сердце. Наконец-то до нее дошло, что она в моих руках.

Ада сидела с застывшим лицом.

Я продолжал молчать. Больше мне ничего не надо было говорить.

Во мне все кипело, как и в тот момент, когда я понял, что придется стукнуть Ленуара, как в ту минуту, когда я почувствовал, что не могу не выстрелить в полицейского. Я был хозяином положения, мог делать, что хотел. Все, что угодно.

Первой прервала молчание Ада.

— Ну хорошо, — еле слышно проговорила она, — будь любезен, передай мне петицию.

— Плохо просишь. Побольше нежности!

Ада промолчала.

— Попроси-ка снова. Да поласковей.

Она повторила просьбу.

— И опять слишком сухо. Скажи так: «Любимый, дай, пожалуйста, документы!»

Ада дважды тяжело вздохнула, нервно передернула плечами. Потом, не глядя на меня, произнесла:

— Любимый, дай, пожалуйста, документы!

— А теперь скажи: «Я буду паинькой, буду всегда и во всем слушаться тебя».

— Я… я буду паинькой…

— Договаривай.

— …буду всегда и во всем слушаться тебя.

Я понимал, что Аде сейчас безумно хочется задушить меня, и мысль об этом доставляла мне удовольствие.

— Теперь получается лучше. Но я все еще не уверен, что тебе действительно так уж хочется заполучить эти документы.

Ада бросилась на меня, выкрикивая что-то нечленораздельное, норовя вцепиться мне в лицо. Я успел схватить ее за руки. Она извивалась, пытаясь вырваться, шипела и визжала, потом плюнула мне в лицо и сразу обмякла.

— Знаешь, крошка, так ты никогда ничего не получишь.

Ада не сомневалась, что я настою на своем. Я же не сомневался, что она расхохочется мне в лицо, если я проявлю слабость.

— А теперь приласкай меня, — продолжал я. — Ну хоть чуточку!

— Роберт! — Ада старалась придать своему голосу как можно больше мягкости, но это плохо ей удавалось. — Ну, что тебе еще нужно? Не вынуждай меня делать то, что сверх моих сил. Неужели тебе не жаль меня?

— Жаль-то жаль, дорогая. Но я хочу, чтобы ты была чуточку поласковее.

— Так вот в чем дело? А я-то не догадалась сразу.

Я ухмыльнулся.

— Вот если бы ты попросила меня как следует.

Она поняла, что все бесполезно. И попросила.

— Если бы попросила на коленях.

Она встала на колени. Я готов был танцевать, так хорошо я чувствовал себя в эту минуту.

— Теперь проси.

Не поднимаясь с колен, Ада принялась упрашивать меня, с трудом выговаривая слова. Рыдания и злоба душили ее.

…Еще утром, едва проснувшись, я уже знал, что мне предстоит замечательный день.

* * *

И все же петицию и списки с подписями под ней я оставил у себя. Сильвестр и не заикнулся о них. Ада, очевидно, сказала ему, что сожгла бумаги.

Томми Даллас

Я прочел об этом в газетах. Любой дурак понял бы, как все произошло. Хулиганье из «Лиги молодежи Луизианы» и Янси заранее условились, что, когда подростки остановят машины с петицией, Янси вмешается, арестует всех подряд и заберет документы. Сплошное жульничество, а не игра, но, если судьи у вас в кармане, вам плевать, заметит кто-нибудь жульничество или нет.

Публика слопает все что угодно, если вы не поскупитесь и хорошенько посахарите блюдо. Уж конечно, Ада и Сильвестр так и сделают. В виде сладкого они используют повышение пенсий, займы на строительство и деньги на медицинскую помощь, простофили съедят все, да еще будут просить добавки. А о повышении налогов и думать забудут.

Так они и сделали, и на этот раз им удалось выкрутиться. Это их спасло. Будь она проклята, эта продажная сука, моя жена! Но я должен был смотреть правде в глаза. Пока все козыри у нее в руках, и она остается сидеть в губернаторском кресле. В моем кресле! Она, несомненно, победит на выборах в будущем году. Устранив меня с пути, Ада обеспечила себе победу. Она бы ничего не добилась, если бы уже не пробралась в губернаторский кабинет, а теперь ее не остановить. Ее и Сильвестра, будь они оба трижды прокляты на веки вечные!

— На веки вечные! — повторил я и только тут сообразил, что произнес это вслух, потому что сестра вдруг взглянула на меня.

— Что, что, господин губернатор?

Господин губернатор… Как приятно это звучит!

— Вы могли бы дать мне еще кофе?

— Господин губернатор, но вы уже выпили две чашки, — наставительным тоном учительницы заметила сестра.

— Ну а если чего-нибудь покрепче? Давайте выпьем вдвоем и повеселимся.

Девушка хихикнула и покраснела, но я видел, что мое предложение пришлось ей по душе.

— Что вы, господин губернатор! Ничего подобного у вас и в мыслях не должно быть.

— Не должно? Черта с два! Давайте кутнем, а?.. — предложил я.

Сестра снова хихикнула.

— Ну ничего, отложим до лучших времен.

Конечно, много воды утечет, пока я смогу выполнить свое обещание. Сейчас я, в сущности, полутруп. Ада добилась своего, использовав меня на полную катушку, а я оказался у разбитого корыта, да еще со сломанной шеей, и все же довольный тем, что остался жив.

Забавно, но факт: я был доволен собой. Впервые в жизни я отказался лизать пятки Сильвестра. И он вместе со сворой своих холуев ничего не мог со мной сделать. Да, они расправились со мной. Я был искалечен, но они не заставили меня изменить свое решение. Все шло так, как должно было идти, согласись я на их предложение с самого начала. Но зато мне не приходится винить самого себя, они были вынуждены действовать сами.

И вот я свободен… Лязг ломающегося металла… Грохот машины, швыряющей меня, как шарик рулетки… Распахнутая дверца, из которой я вылетаю подобно игральной кости… Все это оторвало меня от Ады и от Сильвестра. Я стал свободен!

Финал мог оказаться куда более трагичным, а сейчас, месяцев через шесть, самое большее через год, я снова стану человеком.

— Сестра! — позвал я.

С ее лица еще не сошла краска, вызванная моим предложением.

— Да, господин губернатор?

— Вы знаете, чем мы с вами займемся, когда я поправлюсь?

И я пустился в подробности.

Она стала совсем пунцовой. И только твердила:

— Господин губернатор! Господин губернатор! Как вам не стыдно!

Однако из палаты не ушла.

Стив Джексон

«Лига молодежи штата Луизиана» и полковник Роберт Янси выручили Аду. Конфискация петиции об «отзыве» и подписей под ней означала конец кампании. Прокурор штата, человек Сильвестра, без конца откладывал возвращение документов, а потом заявил, что подписи вообще не имеют никакой юридической силы. Ленуар и его сторонники раскудахтались, требовали вмешательства федеральных властей, и некоторое время обстановка оставалась накаленной.

Однако страсти мигом охладели, словно от ледяного душа, как только были выплачены новые пенсии по старости.

Дело в том, что Ада, сама или вкупе с Сильвестром, выкинула ловкий трюк.

Пенсии были выплачены не только за текущий месяц, но и за четыре предыдущих, то есть с момента подписания закона, а не в оговоренный в нем срок. Ада сделала это своей властью, в обход конгресса, что являлось прямым нарушением конституции штата. Но признать ее распоряжение антиконституционным мог только верховный суд штата, а там сидели люди Сильвестра.

Чеки на первую выплату новых пенсий по старости были выписаны каждый на 400 долларов. Сразу же, как только пенсионеры получили деньги, движение «Долой Аду!» тихо скончалось, и роман между публикой и Адой возобновился с новой силой. Ада выступила по телевидению и, помахивая чеком, мило объяснила, что ей удалось повысить пенсии благодаря повышению налогов, что, хотя, таким образом, налоги идут на благое дело, определенные круги в штате сопротивляются, мешают ей проявлять заботу о народе.

За эту саморекламу Аде не потребовалось даже платить, поскольку она выступала не с политической речью, а как губернатор, с официальным обращением.

Все последующие месяцы из казначейства штата потоком шли чеки на пособия по старости и безработице, а департамент общественных работ развил самую бурную деятельность в связи с постройкой дорог, общественных зданий, медицинских учреждений. На каждом новом здании укреплялась огромная доска, которая гласила:

ВОЗДВИГНУТО АДМИНИСТРАЦИЕЙ

ГУБЕРНАТОРА ШТАТА АДЫ ДАЛЛАС.

Все это вместе с выплаченными за четыре месяца пособиями по старости совершенно изменило ситуацию. За каких-нибудь два месяца Ада как губернатор стала необыкновенно популярна.

Надвигались выборы, и Ада с Сильвестром заранее стремились укрепить свои позиции.

Поэтому…

Через четыре месяца после введения новых налогов, когда избиратели уже начали привыкать к ним, как к цене, которую они должны платить за повышение пенсий и пособий, Ада полностью отменила торговый налог, взимавшийся лет двадцать.

По ее распоряжению, департамент финансов в один прекрасный день прекратил сбор этого налога. Это было, разумеется, незаконно. Но кто будет жаловаться?

Насколько я помню, ни одно мероприятие ни одного губернатора Луизианы не пользовалось у населения штата таким успехом. Очевидно, Марин немало потрудился, чтобы как следует подготовить новый шаг Ады, справедливо полагая, что он поможет окончательно забыть недовольство, вызванное введением новых налогов. И момент был выбран весьма удачно. Выдвигая свою кандидатуру в губернаторы, Ада сможет спекульнуть на двух важных для избирателей обстоятельствах: повышении пенсий и пособий и отмене торгового налога.

На следующий день после столь блестящего маневра (иначе не скажешь!) Ада стала предметом… чего бы вы думали? Предметом всеобщего обожания! И я спрашивал себя, как далеко она пойдет. После Хьюи Лонга еще ни один губернатор не пользовался такой популярностью. Колесо истории было повернуто вспять. Ада стала одновременно и Жанной д'Арк, и рождественским Дедом Морозом.

Вместе с тем я задавался вопросом, как у нее сложились отношения с Сильвестром. Удалось ли ей убедить его ослабить вожжи хотя бы немножко? Или она умела хорошо выполнять указания, только и всего?

Роберт Янси

Какое-то время я чувствовал себя триумфатором. Я поставил Аду на то место, на которое стремился поставить все три последних года. Она пресмыкалась предо мной.

Да, верно, она использовала меня в своих целях. Использовала, использовала, использовала!.. А когда вы используете кого-то в своих целях, вы принадлежите этому человеку больше, чем он вам. И она принадлежала мне.

Ей хотелось убить меня. Всякий раз, заставляя ее ползать на коленях, я чувствовал, как хочется ей убить меня, так хочется, что ее даже трясет. Мне это нравилось. Больше всего вы наслаждаетесь жизнью, когда кто-то жаждет вас убить.

Мне недолго пришлось торжествовать, но я неплохо использовал это время. После первой же выплаты пенсий по новым ставкам я начал терять власть над ней, а когда она отменила торговый налог, я понял, что петиция со всеми своими подписями не стоит и бумаги, на которой она написана.

Уже на следующий день я принес Аде эти документы и молча протянул через стол. Она взяла их и с каменным лицом с полминуты смотрела на меня. Потом, по-прежнему не сводя с меня взгляда, открыла верхний ящик стола и молча спрятала бумаги. Я повернулся и ушел.

Несколько дней я не пытался даже дотронуться до нее.

Однажды утром она позвонила мне по телефону и поручила повидать одного человека в центральной части штата. Ее голос не выражал ни вражды, ни расположения. Я выполнил поручение и вернулся к ней с докладом — неофициальным, конечно, поскольку человека пришлось… урезонить; в ту ночь мы опять были вместе, хотя она, как и прежде, ненавидела меня и — я это чувствовал, — как и прежде, хотела бы со мной разделаться.

Однако теперь ее желание было совсем иным. Оно не проявлялось так страстно, как раньше, от него веяло холодом; его можно было сравнить не со льдом, который со временем мог растаять, а с прочной, не поддающейся износу сталью.

Мы по-прежнему были вместе, и ни я, ни она не могли уйти друг от друга. К лучшему или к худшему, но мы составляли одно целое. Конечно, я уже не был хозяином положения. Впрочем, как и она.

Однажды я спросил у Ады, не опасается ли она услышать какие-нибудь новости из Мобила.

— Не спрашивай об этом! — сказала она. — Во всяком случае, вслух.

— Но ведь со временем там кое-что обнаружат.

— Ну и что? Ничего нет. — Она хотела сказать, нет такого, что могло бы привести к нам. — Ничего нет, зачем и говорить об этом?

Все же Ада, по-моему, тревожилась. Может, провела не одну бессонную ночь, размышляя, как чувствует себя человек, когда через него пропускают двести тысяч вольт. Вполне возможно.

Зато в политических делах ей не о чем было беспокоиться. Победа на выборах не вызывала сомнений, поскольку ее поддерживала политическая машина Сильвестра. И все же одно время я с некоторой тревогой думал, что события развиваются слишком медленно.

Но, видимо, я ошибался. Во всяком случае, возня за кулисами не прекращалась. Законодательное собрание выжидало начала избирательной кампании, когда страсти разгорятся вовсю. Технические служащие собрания часами торчали в столовых и кафе Капитолия, не отходя от автоматов с кока-колой. Журналисты, дежурившие в комнате прессы, то и дело выскакивали в коридор в надежде перехватить кого-нибудь, кто мог бы дать им материал хотя бы для небольшой заметки.

А тем временем за кулисами развертывалась бурная деятельность. Ответственные чиновники администрации готовились к сдаче дел, если это окажется необходимо.

Никто не знал твердо, останется он на своем месте или нет, если Ада будет избрана… Никто, кроме меня.

Я-то мог встретить безбоязненно любую ревизию. В армии вы прежде всего усваиваете простую, но важную истину: всякую писанину надо держать в идеальном порядке. Никому, кроме вас самих, не интересно, чем вы занимаетесь; значение имеет лишь то, что занесено в бумаги.

Дважды в неделю я просматривал газеты. Я не мог себе позволить заниматься этим чаще. Всякий раз, когда на глаза мне попадалась газета из Мобила, я испытывал желание накинуться на нее и разорвать. Это было какое-то физическое желание, такое же непреодолимое, как желание обладать женщиной. Но я терпеливо ждал.

Я понимал, рано или поздно найду и прочитаю в газете, что обнаружился какой-то след. Вот так же человек ежедневно ходит на почту и наводит справки, не пришла ли давно ожидаемая посылка. Вы что-то заказали, выслали деньги и знаете, что заказ вот-вот придет. Но почтовый служащий всякий раз отрицательно качает головой и смотрит на вас таким взглядом, каким смотрят, когда говорят «нет». Вы уходите, потом снова возвращаетесь и снова наводите справку — ведь посылка-то придет, это лишь вопрос времени; поэтому вам представляется, что она уже пришла, вы вынимаете то, что в ней лежит, ту вещь, что заказали и за что выслали чек; и, держа в руках, рассматриваете. А потом, когда посылка приходит на самом деле, вам кажется, будто все повторяется, и вы думаете: почему мне приходится делать это снова?

Именно такое чувство я испытал 19 марта. На первой полосе мобилской газеты появился снимок двух тринадцатилетних мальчиков с удочками. Один из них был вихрастым и с веснушками, и оба они казались и смущенными, и возбужденными — не каждый день их фотографировали для газет. Под снимком шла подпись:

«РЕБЯТА ПОЙМАЛИ НА УДОЧКУ СКЕЛЕТ».

Ну вот. Посылка пришла. «Поздновато, — подумал я. — Что тебя задержало?» Я не испугался, не встревожился. Я испытал нечто иное, хотя и не знаю, что именно.

Я внимательно прочел заметку. Мальчики почувствовали на удочке какую-то тяжесть, с трудом вытащили ее из воды и… увидели истлевший труп, почти скелет. Мешок, видимо, развязался, и его унесло водой. Труп пока не опознан.

Пробежав заметку глазами, я ни на минуту не потерял самообладания. Я спросил себя: что же я испытываю?

Что чувствую? И наконец сообразил. Я почувствовал облегчение.

Я обрадовался появлению посылки.

А признавшись себе в этом, я испугался. Я испугался того, куда это может меня завести, каким явится следующий шаг. Если я обрадовался, что нашли труп, может, мне захочется и чтобы его опознали.

Я услышал самого себя: ты уже хочешь, чтобы его опознали.

И тогда мне стало по-настоящему страшно.

Газета вышла два дня назад. Следовательно, в сегодняшнем номере будет, наверно, что-нибудь новое. Я мог бы пойти на Третью улицу и купить ее.

Через боковую дверь я вышел к своей машине, доехал до центра, поставил автомобиль на стоянке у гостиницы и пешком прошел квартал до Третьей улицы. Я уже совсем было решил войти в табачную лавку, где продавались иногородние газеты, но в последнюю минуту передумал и прошел мимо. Дойдя до середины квартала, я повернул и направился обратно.

«Это может показаться подозрительным», — мелькнуло у меня. Теперь я, как судья на поле, следил за игрой и оценивал собственные действия: хорошо — нормально — не очень хорошо. Последний мой маневр никуда не годился.

Не раздумывая больше, я вошел в лавку.

— Слушаю, сэр? — почтительно обратился ко мне лысый продавец. Все становятся дьявольски вежливыми, когда на вас форма начальника полиции.

— Дайте мне… — заговорил я, но спохватился: я чуть было не назвал мобилскую газету! — Дайте мне «Морнинг адвокейт». — Так называлась газета, выходившая в Батон-Руже.

Продавец подал газету, я вручил ему деньги и, чувствуя, как от внезапной слабости у меня подгибаются ноги, выскочил на улицу, к яркому солнцу.

Слабость охватила меня потому, что я испугался самого себя. Мне вдруг захотелось, чтобы продавец заметил, что я купил газету из Мобила! Захотелось, чтобы он запомнил это!

«А ну, малый, кончай игру! Веди себя осторожно», — приказал я себе.

На память пришло несколько дел об убийствах, когда преступники вели себя так, словно нарочно хотели навести полицию на свой след. Раньше я никак не мог этого понять. Не мог понять, зачем убийцы оставляют улики, почему ведут себя так глупо.

Теперь я начал понимать.

«Будь осторожен!»

Не отдавая себе отчета в своих действиях, не думая о последствиях, я остановился прямо посреди тротуара, развернул газету и чуть не вскрикнул. Я ждал, что интересующее меня сообщение может появиться в мобилской газете, но то, что оно появилось в газете из Батон-Ружа, застало меня врасплох. В углу первой полосы мне бросился в глаза заголовок:

«НАЙДЕННЫЙ В МОБИЛЕ СКЕЛЕТ ПРИНАДЛЕЖАЛ ЖЕНЩИНЕ»

В заметке, всего из двух абзацев, сообщалось: по заключению судебно-медицинского эксперта, обнаруженный скелет принадлежал женщине примерно лет пятидесяти.

Продолжительное время ничего другого никто не узнает. Потом обнаружат машину без номерного знака и со спиленным номером мотора, что надолго затруднит выяснение личности ее владельца. Следствию потребуется месяцев шесть, чтобы проверить местонахождение всех машин марки «олдсмобил», проданных в Алабаме с начала выпуска модели.

В конце концов, видимо, все же установят фамилию покупателя и, возможно, даже узнают, кто та женщина, чей скелет выудили из реки два маленьких рыболова. И все равно не будет оснований связать эти факты с Луизианой, а тем более с нами. Скорее всего, следствие решит, что женщина стала жертвой гангстеров.

Оснований для беспокойства не было.

Если только я сам не допущу какой-нибудь непростительной глупости.

От меня требовалось лишь одно: осторожность и еще раз осторожность.

* * *

Если я ничем не занимал себя, если не придумывал себе какого-нибудь занятия, которое поглощало меня целиком, заставляя действовать быстро и решительно, я начинал почти физически ощущать, как то, что должно произойти, надвигалось, надвигалось, надвигалось…

Господи, куда легче было на войне, где не надо было ни о чем думать. И куда ушли те дни?

Вся моя жизнь заключалась теперь в ожидании того, что найдут в Алабаме. У меня в штате царило затишье. После истории с петицией об «отзыве» Ады все порядком струхнули, никто не хотел подставлять свою шею. Работы у меня не было.

С Адой я уже не мог вести себя так, как в течение тех нескольких недель. Я не мог ею командовать, как и она не могла командовать мною. Мы зашли в тупик.

Порой, ощущая тепло ее тела, прислушиваясь к ее дыханию, я слышал собственный шепот:

— Ты меня ненавидишь, да?

— Да… Да.

— И хочешь меня убить, да?

— Да, я убью тебя.

— Нет, не сумеешь.

— Мерзавец! Ненавижу тебя.

Вот и все — такие разговоры и ожидание. Иногда мне и вправду хотелось, чтобы она попыталась убить меня. Пришлось бы действовать, а это значит, что я живу. Но она не пыталась. Она только мечтала об этом. А я продолжал читать газету из Мобила.

В конце весны в заливе нашли машину.

Сообщение состояло всего из нескольких строк; и отыскал я его не на первой полосе, а где-то на внутренних страницах; едва начав читать, я почувствовал себя так, словно по жилам у меня течет не кровь, а кипяток. Нет, я не испугался, я ощутил удовлетворение. Итак, прибыла еще одна затерявшаяся было посылка.

Я прочел заметку до конца и весь похолодел.

Последняя фраза гласила: «Полицейские утверждают, что личность владельца машины установить уже невозможно и никаких попыток в этом отношении предприниматься не будет».

В тот же день вечером я сообщил новость Аде. Она глубоко, с облегчением вздохнула и воскликнула:

— Прекрасно!

— Но полиция все же может узнать, кому принадлежала машина, — заметил я. — Способов сколько угодно.

— Не слишком-то полицейские надеются на это! — засмеялась Ада и некоторое время пристально и как-то странно смотрела на меня.

Томми Даллас

После долгих месяцев лежания я наконец-то вновь обрел способность передвигаться и на время забыл обо всем остальном. Я бродил по террасе, мне казалось, будто я хожу на чужих ногах, не принадлежащих мне. Знакомым было лишь ощущение гипсового панциря на спине и шее. Все же это был я.

Осторожно, маленькими шажками ходил я взад и вперед, поминутно останавливаясь и чувствуя, как постепенно начинают работать мои мышцы. Это было ощущение, о существовании которого я давно забыл. Словно заново родился.

По газетам я следил за деятельностью Ады: за ее публичными выступлениями, отменой торгового налога, всякими демонстрациями и прочим. На первый взгляд, она высилась над всеми, словно несокрушимая скала, но я-то знал, как обстоит дело в действительности. Я знал, где находятся нити, кто их дергает и что при этом чувствует человек. Его выдают за героя, но он знает, что за спиной у него палочка с нитями и что кто-то дергает их в нужный момент. Сознание того, что сам по себе он ничто, заставляет его страдать. Это заставляло страдать и меня, а сейчас — еще сильнее — Аду. У меня хватило сил выдержать до конца. Сумеет ли выдержать Ада?..

Вскоре после того, как ко мне вернулся голос, газетчики буквально атаковали меня, засыпая вопросами. Они торчали в палате все отведенное врачами время и спрашивали, а я с неизменной любезностью твердил одно: «К сожалению, не располагаю достаточной информацией, чтобы дать исчерпывающий ответ. Вы же видите, ребята, я нахожусь в больнице, давно оторвался от дел…»

С репортерами полезно беседовать, даже когда тебе нечего сказать. Есть люди, которые этого не понимают. Например, Эрл Лонг. До чего он не любил с ними разговаривать!

Я принял журналистов и в тот день, когда покидал больницу. Моя беседа с ними свелась к заявлению, что я уезжаю для поправки здоровья и на прощание желаю Аде всяческих успехов в ее ответственной работе. Находившаяся тут же Ада облобызала меня в знак расставания — специально для фоторепортеров.

— Ты и тут не можешь не показать себя, а, дорогуша? — шепнул я, прижимая ее к себе.

Ада чуть отодвинулась и смотрела на меня с нежной улыбкой, пока вокруг то и дело вспыхивали блицы фоторепортеров.

— Любимый, не забывай, что о тебе молится весь штат, — громко сказала она и ушла из палаты в сопровождении свиты журналистов и фотокорреспондентов.

* * *

Я снял коттедж на северном побережье Флориды, за Мобилом, по дороге к Панама-Сити, — один из коттеджей, удаленных и друг от друга, и от населенных пунктов, заброшенных в пески, белые как снег и горячие как ад. Здесь никто не мог нарушить моего уединения. Со мной поселился санитар-массажист, или как там их называют. Что и говорить, было бы куда приятнее заполучить вместо него ту хорошенькую сиделку. Но, признаться, я еще не чувствовал себя в форме.

Санитар Эрл, похожий на заросшего черной шерстью медведя, казался подростком, хотя ему, наверно, уже стукнуло тридцать пять. Он постоянно носил одну и ту же форму — белые брюки и белую футболку, плотно облегавшую его атлетический торс. На ходу он подтягивал живот и выпячивал грудь; по вечерам я слышал, как он пыхтит в своей комнате, занимаясь штангой и гимнастикой. Хорошее настроение никогда не покидало его, он ни минуты не давал мне скучать, хотя был несколько простоват (то же самое, вероятно, он думал обо мне). Санитар мне нравился, однако я пожелал бы ему чуточку поменьше бодрости и оптимизма. Возможно, они входили в его обязанности. Раньше он работал в первоклассных клиниках, знал свое дело и хорошо ухаживал за мной.

Коттедж состоял из трех комнат (моей, санитара, гостиной), кухни и туалета. Дом стоял на самом берегу, на небольшой возвышенности, и, сидя у огромного, во всю стену, окна в гостиной, оборудованной кондиционером, я мог видеть волны Мексиканского залива, набегающие на белый песок. Я мог спокойно сидеть у окна и без конца созерцать мир, совершенно не соприкасаясь с ним. Какое это сулило наслаждение — сидеть просто так в прохладной комнате и не двигаться, никуда не спешить. Однако я заставлял себя выходить, чтобы больше бывать на воздухе, загорать, чувствовать, как уходит из тела болезнь и как здоровье вливается в него подобно хмельному вину. Когда начинаешь с нуля, то ощущаешь каждый дюйм на пути к поправке.

Раз в неделю из Таллахасси приезжал врач.

— О, да вы уже молодец, — сказал он однажды. — Вы умеете плавать?

— Как вам сказать? Призов не беру, но…

— Вам надо ежедневно заниматься плаванием. Это ускорит окончательное выздоровление.

По существу, мне пришлось заново учиться плавать. Я нашел неподалеку уютную, укрытую от волн лагуну и почти месяц в ней барахтался. Доктор оказался прав. Здоровье у меня быстро шло на поправку.

Сидя у окна, я часто наблюдал за купальщиками, видел, как они удаляются от берега все дальше и дальше, а потом, отчаянно размахивая руками, возвращаются на гребнях волн к берегу.

Присмотревшись, я решил, что со временем ни в чем не буду уступать им — надо только научиться сочетать свои движения с ритмом волн.

Однажды Эрл вернулся из города с пачкой газет из Батон-Ружа. Он бросил их на кушетку рядом со мной и сказал:

— Вы, я думаю, не прочь узнать, что творится на белом свете.

— Конечно, не прочь.

Признаться, меня не очень интересовало, что творится на белом свете, да кое-что я знал и без того. Знал, например, что Ада взяла кое-кого в работу.

Я развернул одну из газет и сразу понял, почему Эрл проявил такую любезность. На первой полосе красовался огромный снимок Ады, присутствующей на церемонии открытия нового здания суда в Драй-Пронге. На самом краешке фотоснимка примостился полковник Роберт Янси. Сильвестра не было.

— Эта девочка выглядит замечательно, — заметил Эрл.

— М-да….

— Интересная женщина!

— М-да…

— Уж тут-то вам здорово повезло, босс.

— Да, да! Еще как повезло!

Стив Джексон

После отмены торгового налога Ада почти целый месяц ничего не предпринимала. Однако это бездействие напоминало затишье перед бурей. Воздух неподвижен и тяжел, и над вами словно нависает молот. Вы видите, как в барометре падает и падает тоненькая ниточка ртути, чувствуете запах шторма и ощущаете в воздухе электричество, хотя оно еще не сверкнуло молнией. Вы видите, чувствуете, ждете под мрачным, опускающимся небом и знаете, что ждать придется недолго.

Вот и это затишье оказалось непродолжительным. Прошло около месяца, и оно словно взорвалось и разлетелось тысячью осколков. Шторм разразился внезапно и охватил всю Луизиану: началась кампания по избранию Ады губернатором.

Я наблюдал за развитием событий издалека, подытоживая явления и примечая разрушения. Правда, я частенько разговаривал с Адой. Мы по-прежнему чувствовали связывающие нас узы. Но Ада еще тверже, чем раньше, подчиняла нашу взаимную привязанность тому, что считала своим долгом. «Между нами ничего не изменилось, — казалось, говорило ее поведение, — но у меня есть более важные дела. Кстати, не забудь, что ты сам поставил наши отношения в определенные рамки».

Те отношения, что существовали между нами, приняли такой оборот, какой может существовать, не изменяясь, долгие годы. Я когда-то знал в Коннектикуте одинокого мужчину и замужнюю женщину, которые поддерживали именно такую связь в течение четырнадцати лет, не делая ни единой попытки ее изменить. Затем однажды, когда ее муж уехал в город, в доме возник пожар, мужчина бросился спасать женщину, и, пока пожарные заливали водой другую часть дома, они вспомнили про любовь.

На свидания со мной Ада приходила утомленная, лишенная воли и энергии, напоминая спортсмена, только что закончившего бег на длинную дистанцию. Однако когда она появлялась перед толпой или перед телевизионной камерой, активность в ней начинала бить ключом. Много раз я видел ее и в ослепительном, холодном свете юпитеров, и под яркими лучами солнца, и в вечерних сумерках. Но слышал всегда одно и то же:

— Вы же знаете, как они пытались поступить с вами!

— Они хотели предать вас!

— Они пытались лишить вас того, что по праву принадлежит вам!

— Я никогда не позволю им этого!

— Я никогда не допущу!

И всякий раз аудитория отвечала ей ревом, напоминавшим рев моря во время шторма.

Так было везде — одна и та же речь с небольшими вариациями, одна и та же реакция толпы, хотя и с некоторыми различиями — в зависимости от состава и местности.

Вот центр округа Уинн в деревенской глуши, где родился Хьюи Лонг; раскаленное бело-синее небо над возбужденным человеческим стадом; красно-коричневые морщинистые лица, синие рабочие комбинезоны, рубахи цвета хаки, клетчатые бумажные платья. Все жадно ловят каждое ее слово, все верят ей, как не верили никому после смерти Лонга в 1935 году, когда доктор встретился с сенатором в коридоре.

Вот набережная в порту Морган-Сити. Мачты и нок-реи рыбацких судов, покачивающихся на волнах подобно черным крестам на фоне голубого неба; полуденный, насыщенный горячим солнцем воздух; отдающий мускусом запах только что пойманных и уже гниющих креветок и креветок, еще ожидающих своей очереди в прохладной мгле под сине-зелеными волнами Мексиканского залива; дочерна загорелые лица с черными усами и черными бачками, крики: «A-da! Ma chere! Eh la-bas!»[2]

Новый Орлеан… Самодовольные лица всезнающей золотой молодежи. Прически «конский хвост» и ежик, яркие пиджаки и модные платья. Сосредоточенно внимающие фанатики. Их лояльность ни у кого не вызывает сомнений.

Богалуса. Нестерпимая вонь бумажных фабрик, отчего лишаешься слуха и зрения, и лица рабочих, обращенные к Аде.

Одна и та же картина во всех городах и городках: белые лица, старые домашние платья, застиранные воротнички и засаленные галстуки, испачканные маслом и бензином комбинезоны рабочих заправочных станций, блузки официанток; напряженные лица людей, отчаянно пытающихся постичь смысл происходящего.

Район Рейлроуд-авеню в Батон-Руже. Шоколадно-коричневые лица, грошовые стандартные сорочки, ярко-красные в желтую полоску майки, дешевые пиджаки, кричащая расцветка сатиновых блузок, темные лица «освобожденных» рабов, в эти минуты почти счастливых и радостно приветствующих Аду.

Женские клубы. Дамочки (в возрасте от тридцати до шестидесяти) в нарядных платьях с искусственными драгоценностями, поставленные перед труднейшей дилеммой, явственно читаемой на их невинных, обильно напудренных лицах. Их мужья утверждают, что Ада опасная смутьянка, а она вот перед ними, и нет у нее ни рогов, ни копыт, и она так мило улыбается за чашкой кофе. «Что вы! Она же душка! Совсем как мы!»

Правда, так говорили в женских клубах, не признанных высшим светом Нового Орлеана. В самом же городе — точнее, в том замкнутом кружке, который назывался светским обществом Нового Орлеана, — положение Ады ничем не отличалось от положения парии в Калькутте, внезапно оказавшегося на посту мэра.

В течение трех лет после того, как Ада, тогда еще просто жена губернатора, предприняла неудачную попытку быть принятой в «высшем свете» Нового Орлеана, между ней и этим светом шла открытая война, служившая предметом многочисленных насмешек и острот, — на приемах и балах передаваемых, однако, шепотком и с оглядкой. Память о докторе Смите, о де Нэгри и о полковнике Бартлете была еще свежа.

Но были в городе и другие клубы и сотни различных кружков и групп, куда входили тысячи скромных, простых женщин. Их члены, если и попадали в светскую хронику «Таймс-Пикэн», то только в связи с выходом замуж, да при этом могли рассчитывать не больше чем на три строки. Как ни забавно, подобная дискриминация вызывала у них протест. Они не хотели безропотно принимать ее как нечто ниспосланное небом. Поэтому-то Ада была близка и понятна им. В ее победе они видели свою победу. Я читал это на ненакрашенных лицах простых женщин.

Долгое время Ада тщательно скрывала, что родилась и выросла в трущобах, но после своей неудачной попытки сделала плебейское происхождение одной из козырных карт в игре. В глазах земляков Ада стала чуть не новым Георгием Победоносцем. Во время одного из ее выступлений я толкался в толпе и наслышался немало лестных для нее восклицаний:

— Хороша, хороша, ничего не скажешь!..

— Нет, вы только послушайте! Вот режет, вот режет!..

— О, она еще покажет себя этим бюрократам!..

— Да, да, ждать долго не придется!..

Разумеется, я видел лишь то, что происходило на сцене, но не видел режиссера этого представления — Сильвестра Марина.

Я всюду следовал за Адой как тень. Меня восхищали каждый ее жест и каждое ее слово, когда она бывала в обществе, на людях, и я жаждал получить от нее хоть какие-нибудь крохи, когда мы оставались наедине и она становилась сама собой.

Как-то вечером в местечке Бьюрас, к югу от Нового Орлеана, она заметила меня в толпе и дала знак, чтобы я к ней зашел. Двадцать минут спустя я уже стучался в дверь ее комнаты в мотеле.

Мне сразу бросилось в глаза, что Ада выглядит не такой, как всегда, словно она сняла с себя панцирь. Ее лицо выражало беспокойство и что-то еще — не то раскаяние, не то просто усталость. Я мысленно спросил себя: отчего бы это? Может, без всяких причин? Может, в этот вечер ей вспомнились давно ушедшие дни? Как бы то ни было, передо мной стояла совсем не та женщина, которую я только что видел в свете прожекторов. И меня охватило странное чувство нереальности происходящего, которое всегда появлялось, когда она казалась мне другой.

— Привет, Стив, — Ада протянула мне руку, с трудом сдерживая волнение.

— Здравствуй, — ответил я.

Какой-то миг мы молча смотрели друг другу в глаза, потом я сказал:

— Хорошая речь.

— Да? Спасибо.

— Публика отлично ее приняла.

— Да? Спасибо, — повторила она, и в комнате снова наступило тяжелое молчание. «Сегодня мы не очень надежно защищены друг от друга», — мелькнуло у меня.

— Хочешь выпить?

— С удовольствием.

Ада подошла к туалетному столику, на котором стояли бутылка, лед и стаканы.

— Разбавлять придется водой.

— Вот и прекрасно.

Мы выпили и обменялись несколькими банальными фразами, перемежая их долгими паузами. Меня неудержимо влекло к ней, и я понимал, что уже проделал большую часть пути. Ада отвела было взгляд, но вдруг резко повернулась и с мольбой взглянула на меня.

— Стив!

— Да?

У меня мгновенно созрело решение сделать все, что бы она ни попросила, зародилась надежда, что она еще раз захочет, чтобы я вернулся к ней на условиях, уже мною однажды отвергнутых.

— Да нет, ничего… — пробормотала Ада, снова бросая меня от надежды к разочарованию. Что ж, если теперь уже ничего нельзя изменить, виноват в этом только я сам.

Ада отвернулась, я с тоской и печалью смотрел на ее профиль, на морщинку в уголке губ. Ее раньше не было. И вдруг… Ада посмотрела мне прямо в глаза, и на лице ее я увидел все-все, что хотел увидеть.

— Прошу тебя, вернись ко мне! Ты так мне нужен…

Мы оба понимали: вернуться к ней я могу лишь на ее условиях. Вместо ответа я нежно привлек ее к себе. Я не стал ее целовать, я просто держал ее в объятиях, и Ада наконец тоже обняла меня, и мы замерли. Не успел я полностью осознать все счастье этой минуты, как раздался быстрый стук в дверь.

— Боже! — прошептала Ада и резко отстранилась.

Дверь распахнулась, и в комнату вошел полковник Роберт Янси.

Причина его внезапного появления не вызывала сомнений. А взгляды, которыми они обменялись, прямо-таки кричали, что он ее любовник. Заметив меня, Янси нахмурился. Ада уловила мой взгляд и покраснела. На ее лице боролись гнев, сознание своей вины и мольба.

Впрочем, все мы тут же взяли себя в руки.

— Я заглянул на всякий случай, узнать, не потребуюсь ли я вам, — обратился Янси к Аде.

Благодарю вас. — Ада со злобой посмотрела на полковника, а потом опять с мольбой на меня. — Уж если вы пришли, не откажитесь по крайней мере выпить. Мы с мистером Джексоном уже выпили.

— Мне пора идти, — сказал я.

— Прошу вас, не уходите! — Ада жестом остановила меня, всем своим видом говоря: «Пожалуйста, смирись и с этим. Я бессильна что-либо сделать…»

— Нет, я должен уйти. — Я вовсе не собирался делить ее и с Томми Далласом, и с Сильвестром Марином, и с избирателями, а теперь и с полковником Робертом Янси.

— Что ж, в таком случае спокойной ночи. — Теперь и лицо и голос Ады совершенно ничего не выражали.

— Спокойной ночи.

Не замечая перед собой дороги, я шел к машине и думал, что сегодня потерял Аду в третий раз. И хватит! Теперь я позволю себе лишь наблюдать ее издалека. Как ни старался я возненавидеть ее, у меня ничего не получилось. Вот Янси — другое дело. Я сразу же возненавидел полковника Роберта Янси.

Роберт Янси

Мне хотелось самому водить машину Ады во время ее поездок по штату, но, как начальник полиции, я мог лишь изредка позволять себе подобное удовольствие. Зато я организовывал для нее полицейский эскорт, следил за порядком на дорогах по маршрутам ее поездок, а иногда и сам в своей служебной машине ехал впереди. Изредка, повторяю, мне удавалось занимать место водителя в ее машине. Поездки Ады не входили пока в программу предвыборной кампании, поэтому, как губернатор, она имела право на такую привилегию.

Мы тщательно скрывали свои истинные отношения. Я почти не разговаривал с ней на людях, лишь иногда появляясь в нужных местах и в нужное время. Так уж устроен человек, что не может не насплетничать о всякой симпатичной цыпочке, словно созданной для постельных утех; ну, а если она к тому же постоянно на виду, тут уж и вовсе не оберешься разговорчиков. А ведь Ада была губернатором. В этом-то и самый смак!

Формально она все еще носила нечто вроде траура по Томми Далласу, превратившемуся без малого в живой труп. Бедняга! Знал ли он подоплеку того, что с ним произошло? Догадывался ли, кто все это подстроил? А если и знал и догадывался, то что мог сделать? Он здорово пострадал. Жаль, конечно, я ведь хотел только как следует припугнуть его.

Так вот, мы с Адой постоянно соблюдали осторожность и осмотрительность. Потому-то мне и не нравилось, что этот мерзавец с телевидения Стив Джексон видел нас вместе в мотеле Бьюраса.

— Не беспокойся, — сказала Ада. — Он друг, ему можно доверять.

— Работая в полиции, прежде всего уясняешь, что доверять нельзя никому.

— А я еще раз говорю: не беспокойся. Стив хороший человек.

— Что ж, тебе виднее. Кстати, он, в сущности, ничего и не видел.

В тех редких случаях, когда я, нарушая протокол, управлял ее машиной, Ада беззастенчиво командовала мною.

— Поезжай медленнее… — Или: — Не так быстро… Следуй вон по той дороге… Я хочу поехать вон там… — приказывала она. Хотя иногда это значительно удлиняло путь.

Ада хотела показать, что она старший из нас двоих. Черт возьми, обычно я беспрекословно выполнял ее распоряжения. Хотя чуть с ума не сходил от злости. Я всегда или почти всегда выполнял распоряжения Ады.

Как-то она велела поехать по одной дороге, а я умышленно свернул на другую, хуже, но короче.

Ада заметила, и ее лицо буквально побелело от гнева, как в тот раз, в коридоре.

— Черт бы тебя побрал! Не смей никогда этого делать! — прошипела она. — Каждое мое распоряжение — закон для тебя, слышишь?

— Послушай лучше ты. Выкинь из головы, что можешь командовать мной. Никогда! И не забудь, мы с тобой одного поля ягоды.

— Но и ты не приказывай мне!

— Я не приказываю. Мы не можем приказывать друг другу. Помни, у нас у обоих рыльце в пушку.

Я нажал на педаль, и 380 лошадиных сил помчали нас со скоростью управляемой ракеты. Навстречу все быстрее и быстрее неслись белая дорога и зеленый необъятный мир, и мы были на самой вершине его, а машиной, уносившей нас, управлял я.

Стив Джексон

Целый год Ада носилась по штату словно фурия, выступала с предвыборными речами, хотя официально предвыборная кампания началась лишь месяца за два до проведения демократами первичных выборов. Против Сильвестра и Ады выступали те же самые лица, что и против Сильвестра и Томми Далласа в свое время. На этот раз, хотя кандидат была женщина, шансы оппозиции расценивались гораздо ниже, чем четыре года назад.

Ленуар опять выступал как ставленник так называемых «реформистов». Вначале, когда публика еще находилась под впечатлением от самоубийства его жены, он пользовался некоторым успехом. Но провал кампании за отзыв Ады отрицательно сказался на его популярности. Ада и Сильвестр сумели внушить публике, что за спиной Ленуара стоит крупный капитал. Что вполне соответствовало действительности. Джек Мур снова выдвинул свою кандидатуру с единственной целью — подороже продать потом голоса своих сторонников во время вторичных выборов. Баллотировалось еще несколько человек — либо ради рекламы, либо из тех непонятных соображений, которые заставляют безнадежных кандидатов заведомо безнадежно добиваться успеха на выборах.

Итак, Ленуара поддерживали некоторые весьма солидные капиталисты, несколько групп, ратовавших за «реформы» в штате, и большинство газет. Сильвестр и Ада противопоставили им коалицию из шерифов, профсоюзов, «Старых кадровиков» из Нового Орлеана, владельцев крупных картежных синдикатов, собственников небольших фирм и хорошо отлаженную политическую машину Сильвестра. Ада обещала избирателям свой вариант «Нового курса», для финансирования которого собиралась повысить налоги на бензин, нефть, серу и лес. Платить их предстояло фирмам, оперировавшим на территории штата, но с конторами, расположенными в других штатах. Естественно, что намерения Ады встретили почти всеобщее одобрение.

Эти фирмы не пожалели средств для поддержки Ленуара, но союзники Сильвестра тоже не ударили лицом в грязь, так что Ада не нуждалась в деньгах на предвыборную кампанию.

Теперь Ленуару помог бы лишь какой-нибудь сенсационный ход, который произвел бы на избирателей впечатление разорвавшейся бомбы. Несомненно, следовало ожидать, что наступит момент, когда кто-то выступит и поведает о мобилском эпизоде, но пока этого никто не делал, и кампания протекала в полном соответствии с тем, что Ада называла генеральным планом Сильвестра.

Мне волей-неволей приходилось принимать какое-то участие в этой кампании, поскольку я должен был освещать ее по телевидению. Но с Адой я не обмолвился ни словом и даже не приближался к ней. На одном из митингов я на минуту оторвался от своего блокнота и взглянул на платформу, с которой Ада смотрела на меня. Она улыбнулась, и я невольно улыбнулся ей. Но тут же снова склонился над своими заметками.

* * *

День выборов в Новом Орлеане. Бары закрыты до шести часов, и одного этого достаточно, чтобы все казалось каким-то особенным. Деловая активность почти замерла, в городе было тихо. Оживление наблюдалось лишь на избирательных участках да в штабах кандидатов, которые еще недавно разбрызгивали свою энергию, как сифон воду.

В шесть часов голосование заканчивается, бары распахивают свои двери, по мостовым и тротуарам сплошным потоком движутся люди. Подобно островкам, в этом потоке остаются лишь места, где ведется подсчет голосов.

Часов в восемь, когда стали вырисовываться первые итоги, я в сопровождении операторов с телевизионной камерой предпринял объезд штабов каждого из кандидатов.

Штаб Ленуара находился в банкетном зале отеля «Сент-Чарлз». Прежде всего мне бросилась в глаза большая классная доска, установленная под углом в сорок пять градусов. Рядом стоял Ленуар, а поодаль еще человек пятьдесят. Они молчали, и вид у них был довольно пришибленный. Я заметил также, как помят и запачкан белый костюм Ленуара. Он весь вспотел и то и дело вытирал лоб скомканным платком.

На его лице застыли обида и возмущение, как у мальчишки, внезапно обнаружившего, что его любимый пруд, где он обычно купался, засыпан щебнем, а бойскаутский отряд распущен навсегда.

Я понимал, что мой вопрос покажется глупой шуткой, но все же спросил в микрофон:

— Мистер Ленуар, вы уже составили хотя бы общее представление об исходе выборов?

Ленуар даже не взглянул на меня. Он смотрел на доску, на которой какой-то лысый в пропотевшей сорочке человек в колонке, отведенной сент-бернардскому избирательному участку, только что записал цифры с результатами голосования. Две крупные капли пота проступили на лбу Ленуара, возмущение на его лице сменилось неверием.

Ленуар продолжал молчать, и, чтобы скрыть паузу, я быстро сказал в микрофон:

— Мистер Ленуар знакомится с только что полученными данными по очередному избирательному участку и… — Я произнес еще несколько фраз.

Потом я схватил его за рукав, знаком показал: «Телевидение!» — и поднес микрофон к его губам. Ленуар вперил в меня бессмысленный взгляд. Но тут же пришел в себя.

— Все это мошенничество и вздор! — крикнул он, и выражение его лица снова изменилось. Он напоминал благочестивого человека в церкви, который собрался помолиться, но, оглянувшись, увидел, что за спиной у него совершается языческий обряд.

Я посмотрел на цифры из сент-бернардского участка: 2018 за Аду, 123 за Мура, 21 за Ленуара.

— Мошенничество и вздор, — повторил Ленуар, но теперь не в микрофон, а самому себе. — Да там у меня одних друзей больше двух десятков. Мошенничество! Сплошное надувательство!

За подобные заявления по телевидению нас могли привлечь к ответственности как за клевету, и я быстро перестроился.

— Скажите, вы надеялись на иные результаты?

Сделав над собой нечеловеческое усилие, он ответил:

— Разумеется. Но я все же убежден, что народ Луизианы еще докажет свою веру в принципы добропорядочного управления.

— Благодарю вас, мистер Ленуар, — сказал я.

Он проиграл, и по его лицу было видно, что он знал это.

* * *

Арнольд, адвокат из Северной Луизианы, даже не побеспокоился организовать у нас в городе свой штаб. Поэтому я отправился прямо в помещение, где расположился со своим аппаратом Джек Мур, старый профессиональный политикан, обычно продававший голоса тех, кто голосовал за него.

Мне показалось, что я попал на поминки: плотное, как туман, молчание царило в комнате, и чье-то обращенное ко мне «Да?» прорезало его подобно лучу прожектора.

В комнате собралось человек десять, все мужчины, за исключением низенькой, плотной блондинки с сединой в волосах — жены Мура. Они сидели растерянные и ничего не понимающие, с видом людей, застигнутых страшной катастрофой. Сам Мур приткнулся в дальнем углу, и на его жирном лице отчетливо читались ужас и сознание своего провала.

Мне сразу стало ясно, что между Ленуаром и Муром есть и еще нечто общее, кроме поражения. Каждого из них подвели их личные божества. Хотя, разумеется, молились они разным богам.

Начиная беседу с Муром, я чувствовал себя гробовщиком.

— Мистер Мур, что вы можете сказать о ходе избирательной кампании?

— Что, что? — шепотом спросил он.

— Что вы можете сказать о ходе избирательной кампании? — повторил я.

Мур взглянул на меня, и я понял, каких усилий стоит ему собраться с мыслями.

— Я… я… — хрипло начал он. — Сейчас еще слишком рано подводить окончательные итоги… Я… Да, да, миссис Даллас значительно опережает остальных кандидатов. Однако по многим избирательным участкам результаты еще неизвестны; я отказываюсь признать себя побежденным и не могу сказать ничего определенного, пока не подсчитают все голоса.

Глядя на Мура, можно было подумать, что его незаслуженно оскорбило все человечество. Он не верил в такую чепуху, как истина, справедливость, и даже в счастливый случай. Он и не надеялся победить. Не хотел этой победы и совершенно не собирался участвовать во вторичных выборах. Он хотел лишь, чтобы вторичные выборы состоялись, и тогда он мог бы продать голоса своих сторонников одному из кандидатов за круглую сумму в двадцать тысяч долларов, как утверждали понаторевшие в таких делах люди.

И вот теперь приятная перспектива испарилась раз и навсегда, как испарилась и надежда вернуть деньги, израсходованные на предвыборную кампанию, а это означало в целом потерю сорока тысяч долларов. Верная, казалось бы, сделка сорвалась.

В восемь часов тридцать шесть минут, через два с половиной часа после закрытия избирательных участков, выяснилось невероятное. В первом же туре голосования Ада Даллас избрана губернатором Луизианы.

Штаб избирательной кампании Ады находился в отеле «Монтлеоне» на Ройял-стрит, но ни ее, ни Сильвестра, ни полковника Роберта Янси я здесь не застал. Они отправились в Батон-Руж, в особняк губернатора.

В соответствии с традицией роль хозяина взял на себя член законодательного собрания Алва П. Будэн, надутый и напыщенный по этому случаю, как петух. Я вручил ему микрофон, и он не заставил себя уговаривать.

— Народ сказал свое слово. Теперь Луизиана и наш губернатор пойдут вместе рука об руку.

Его похожее на брюкву лицо было необыкновенно торжественным, все видели, как он гордится тем, что именно ему выпала честь выступить с этим важным заявлением.

Вечер выдался хлопотливый, и мне удалось вернуться домой лишь после полуночи. Я долго лежал в темноте, не смыкая глаз. Я пытался угадать, что в эти самые минуты делает Ада. Была одна из тех ночей, когда никакое снотворное не помогает.

Томми Даллас

О результатах выборов я услышал в тот же день по радио. Победа Ады не явилась для меня неожиданностью — ничто не могло остановить их с Сильвестром; но все же я не думал, что она окажется избранной в первом же туре. Известие подействовало на меня, словно удар тока.

Я выключил радио и встал. Нервы у меня были напряжены до предела, я должен был что-то предпринять.

— Поехали! — крикнул я Эрлу. — Едем в Мобил.

— Чего, чего?! — удивился я.

— Я сказал, едем в Мобил.

— Губернатор, вам не следует…

— Поехали!

По приезде в Мобил мы остановились в мотеле. Коридорный шепнул мне, что у них есть девушки. По моей просьбе он вскоре прислал одну из них. Но у меня с ней ничего не получилось.

Девушка поняла мое состояние.

— Не огорчайся, милый, — сказала она и погладила меня по щеке. — Это бывает с кем угодно.

Напуганный, готовый от стыда провалиться сквозь землю, я кивнул:

— Да, да, конечно…

— Но заплатить тебе все же придется. Считается, что ты взял меня на ночь, а как там было — это нас не касается.

— Раз уж я плачу за все, давай выпьем, что ли.

Выходит, я еще не вполне поправился. Будь проклята Ада! Будь проклята на веки вечные! А что, если я вообще не поправлюсь? Ну нет! Обязательно поправлюсь. Ведь девушка сказала, что такое нередко случается.

Но я чувствовал себя конченым и на поправку не надеялся.

* * *

Мы включили свет и уселись на широкую белую кушетку; только тут я обратил внимание, что номер довольно неплохо обставлен.

Девушка заметила мой взгляд и ухмыльнулась.

— Этот номер называется у нас свадебным, — сообщила она. — Сразу видно, милый, что ты важная персона.

Девушка была невысокой, худенькой, рыжеволосой, с веснушчатым лицом, каким-то домашним и одновременно чувственным. Я видел, что ей хочется вернуть мне хорошее настроение.

— М-да… — промычал я. — Да, понимаю…

— Я же говорю, не огорчайся ты ради бога? С кем не бывает! — убеждала меня она.

— Ну, разумеется…

— Так-то лучше. А теперь я покажу тебе кое-что. Наша прежняя хозяйка очень любила фотографировать своих клиентов скрытой камерой. — Девушка хихикнула. — Ей удалось сделать несколько таких снимков, что закачаешься. Старухи здесь давно нет, а коллекцию ее случайно нашли.

Девушка открыла ящик стола и вынула из него большой альбом.

— Старинный, как видно, — заметил я.

— Да. Времени с тех пор прошло немало.

Я открыл альбом и не удержался от восклицания:

— Ну и ну!

— Правда, здорово? — снова хихикнула девушка. — Умела старуха снимать, ничего не скажешь. Видать, нравилось ей это дело. В каждом номере она наделала по нескольку дырок и через них фотографировала клиентов в любых позах. Новой администрации пришлось раскошелиться, чтобы заделать дырки.

— Представляю. — Я лениво листал страницу за страницей, но пикантные снимки не возбуждали меня, наоборот, вызывали нечто похожее на отвращение. — Она что, использовала эти штучки, чтобы шантажировать клиентуру?

— Что ты, дружок! Старуха даже не интересовалась фамилиями клиентов. Ее заведение пользовалось популярностью, а она была не такая уж дура, чтобы рубить сук, на котором сидишь. Нет, милый, она занималась этим ради собственного удовольствия.

Девушка засмеялась. Я продолжал небрежно переворачивать старые, обмахрившиеся на уголках страницы, пока меня словно не ударила молния. Я увидел снимок мужчины и женщины, лежащих в кровати. Лицо женщины полностью попало в кадр. О чем она, разумеется, и не подозревала. Ее длинные черные волосы рассыпались по плечам, веки были плотно сомкнуты, рот полуоткрыт.

Девушка снова захихикала.

— Нравится?

— Не сказал бы. Ничего особенного. — Я быстро перевернул страницу.

— Вот и хорошо. Эта красотка давно тут не бывает. Я даже не знаю, кто она.

Я продолжал листать страницы, но сосредоточиться уже не мог.

Убедившись, что фотографии не производят на меня никакого впечатления, девушка поднялась, извинилась и пошла в ванную комнату.

Едва за ней закрылась дверь, я быстро нашел в альбоме снимок женщины с черными волосами и попытался его отклеить, но передумал, осторожно вырвал всю страницу, скатал в трубочку и сунул в карман.

Вскоре я уехал. Перед уходом девушка дружески похлопала меня по плечу и сказала.

— Не огорчайся, папашка. Перемелется — мука будет.

Эрл ждал меня в машине. Он встретил меня двусмысленной ухмылкой, но, заметив мое состояние, принял серьезный вид.

У меня не хватило терпения дождаться возвращения к себе. Как только мы отъехали по шоссе несколько миль, я приказал Эрлу остановиться у бензозаправочной станции. В уборной я достал из кармана снимок, прикрыл пальцем черные волосы и мысленно представил себе другую прическу — золотистые, зачесанные назад волосы. Долго рассматривал я то лицо женщины, то ее обнаженное тело. И то и другое я знал как свои собственные. Да, сомнений не было. Кто-нибудь другой, может, и ошибся бы, только не я.

Это была Ада, которая стала моей только после свадьбы.

* * *

На следующий день, пока Эрл еще спал, я поднялся и отправился на пляж — не в свою лагуну, а просто на берег. В то утро на пляже не было ни души, так как день выдался сумрачный и ветреный. Надо мной нависло серое небо, а море из синего стало темно-серым и покрылось белыми барашками.

Я выбрал вполне подходящий день.

Тщетно пытался я забыть о снимке; с той минуты, как я увидел его в мотеле, он не выходил у меня из головы. Да, это действительно кое-что. Мой шанс отомстить ей и Сильвестру за все, что они причинили мне. Оставалось только заполучить необходимые доказательства, но теперь, располагая снимком, я знал, что так или иначе добуду их. Конечно, нужно выждать удобный для удара момент, но я не сомневался, что он наступит.

Прежде всего надо во что бы то ни стало поставить себя на ноги.

Я вошел в море и стал медленно погружаться в холодную воду. Когда она дошла мне до пояса, я подобрал ноги и поплыл. Впереди возникла серая, окаймленная по гребню пеной стена. Огромная волна все быстрее и быстрее надвигалась на меня — не злая, не разгневанная, а просто равнодушная и ко мне, и ко всему на свете; вот волна оказалась передо мной, и я нырнул под нее. Она не вышвырнула меня, только сжала на мгновение в своих мощных объятиях; я вынырнул и стал поджидать следующую.

Мне нравилось преодолевать их неукротимый бег, хотелось снова и снова бросаться навстречу пенящимся валам, но, оглянувшись, я обнаружил, что уплыл слишком далеко и что Эрл стоит на берегу и, отчаянно размахивая белой футболкой, зовет меня вернуться.

Я поплыл к берегу, при каждом взмахе рук поворачивая голову и наблюдая за настигавшими меня волнами. Неожиданно какая-то сила погрузила меня в воду: едва не захлебнувшись, я с трудом поднялся на поверхность и тут же увидел другую волну, приближавшуюся со скоростью экспресса. На этот раз мне удалось удержаться на ее гребне. Как только она ушла дальше, я поспешил к берегу, отчаянно размахивая руками и поворачиваясь лицом к каждой новой волне, чтобы не позволить ей накрыть меня. Только так я мог держаться на плаву.

Наглотавшись горько-соленой воды и почти совсем обессилев, я вдруг с радостью увидел подплывавшего ко мне Эрла.

— Вам не следовало, губернатор, заплывать так далеко, — сказал он мне, когда мы наконец добрались до пляжа. — Нельзя этого делать.

— М-м… — промычал я, пытаясь одновременно и откашляться, и поглубже вздохнуть. — П… п… пожалуй…

Я с трудом стоял на ногах, хотя Эрл и поддерживал меня.

— Нельзя так делать.

— Все шло хорошо, пока… — Теперь мне дышалось легче. — …Пока я не поплыл обратно. Силенок не хватило. Вот уж в следующий раз…

Меня вырвало, зато потом дыхание успокоилось. С каждой минутой мне становилось лучше. Через некоторое время я самостоятельно поднялся по склону и отдохнул у разведенного Эрлом костра. Прислушиваясь к потрескиванию горящих веток, я с удовольствием вдыхал запах дыма и чувствовал себя совсем хорошо. В общем-то у меня получилось неплохо. А в дальнейшем должно получаться еще лучше.

Я научусь преодолевать волны и еще повидаюсь с той девушкой. Сами по себе ни волны, ни девушка никакой роли не играли, но они означали для меня нечто важное. Они превратились в своего рода вехи на том пути, который я должен пройти, пока — пока что? — пока не наступит время действовать.

Стив Джексон

Торжественная церемония вступления Ады в должность губернатора происходила в солнечный голубой день — такой солнечный и такой голубой, что трудно было поверить, будто существуют на свете какие-то человеческие грехи вроде той лжи, что во время предвыборной кампании, изобрела оппозиция для завоевания голосов избирателей.

Ада выглядела спокойной и очаровательной… Нет, нет, не те слова! Ада выглядела безмятежной и какой-то целомудренной в своем белом одеянии, когда, словно на троне, восседала на белом кожаном сиденье белого открытого «кадиллака», любезно предоставленного фирмой «Уайлд Билл Хиксон моторс». В похожем на тунику белом платье, без шляпы, с длинными золотистыми волосами, зачесанными назад и уложенными в классический узел, она напоминала принцессу из сказки, медленно плывущую в позолоченной раковине… А ведь была самой обыкновенной женщиной, с помощью интриг, махинаций и комбинаций поднявшейся до своего теперешнего положения. Но ее лицо ничего подобного не отражало.

Сама же церемония инаугурации напоминала старый-престарый кинофильм, снятый на видавшей виды пленке. Все это я уже видел четыре года назад. На сей раз некоторые действующие лица были новыми. Мне все время хотелось спросить: «А где же прежний губернатор Томми?» Его-то и вырезали из фильма. Зато полковник Роберт Янси ехал, как и тогда, в машине… Да, этот сукин сын тут как тут.

Все было так же, и все казалось иным. Все как и раньше, и все по-другому. Кавалькада тех же предоставленных фирмой «Уайлд Билл Хиксон моторс» открытых «кадиллаков», сверкающих в солнечных лучах, тот же самый маршрут, те же самые насмешливые лица в машине журналистов, тот же самый конечный пункт следования процессии — стадион университета с временными трибунами и платформой.

Они напоминали сооружения, возведенные для прощального в то далекое утро появления Анны Болейн. Ада, разумеется, направлялась сюда совсем с иной целью.

Как и раньше, Ада поднялась на платформу и произнесла речь перед установленными в ряд микрофонами. Где-то вдалеке раздался выстрел, и на память мне снова пришла Анна Болейн. Судья в черной мантии (как он, наверно, потел в этом одеянии!) принял присягу, и она стала губернатором Луизианы.

Все происходило на удивление спокойно. Теперь церемония инаугурации напоминала не старый художественный фильм, а киножурнал, повествующий о старом-престаром историческом эпизоде. «Все это уже было, — подумал я. — Зачем это опять?»

Перед тем как Ада начала свою речь, я проверил микрофон, но, хотя мы были почти рядом, она не проронила ни слова и даже не взглянула на меня.

Когда все кончилось, Ада снова заняла свое место в белой колеснице, и кавалькада направилась вслед за ней к Капитолию.

Сильвестр Марин в процессии не участвовал. Я видел его среди зрителей, а потом заметил, как он, еще до начала церемонии, усаживался в черный «крайслер», к которому фирма «Уайлд Билл Хиксон моторе» никакого отношения не имела.

Состояние какой-то опустошенности — так бывает после свадьбы или похорон — не оставляло меня все время, пока я возвращался в город после окончания телепередачи.

Через час началось заседание обеих палат законодательного собрания; они собрались сначала по отдельности, затем совместно, чтобы на Объединенной сессии обеих палат заслушать послание Ады. Законодатели, по обычаю стоя, проводили ее овацией, а затем разошлись.

Теперь Ада, если судить по внешним признакам, находилась на самой вершине власти, но она и сама, наверно, понимала, насколько призрачна ее власть и как мало она собой представляет. Между тем, чем она была сейчас, и тем, чем могла бы быть на самом деле, стоял Сильвестр Марин.

* * *

Всю первую неделю сессии законодательного собрания я оставался в Батон-Руже; ничего интересного не произошло, и казалось, вообще ничего не происходит. Разработанную Сильвестром и Адой программу мероприятий они постарались выполнить еще до выборов. По распоряжению руководства нашей телевизионной станции я вернулся в Новый Орлеан.

Законодательное собрание заседало еще в течение трех недель, и надо сказать, что уже давно никто не помнил таких спокойных сессий. Как-то в субботу меня пригласил на обед сенатор Мориарити, приехавший в Новый Орлеан на субботу и воскресенье. Мы встретились в ресторане новоорлеанского спортивного клуба, но только перед тем, как нам подали кофе, сенатор наконец открыл, зачем он искал встречи со мной.

— Вам известно, что Сильвестр и ваша приятельница совершают тут кое-какие сделки?

— Это с кем же?

— С нами… Со «Старыми кадровиками»…

— Что за сделки?

Мориарити ухмыльнулся и состроил гримасу, отчего стал похож на лукаво улыбающегося сатану.

— Большой секрет, — ответил он. — Но я вас проинформирую перед началом фейерверка.

«Фейервекр» готовился, очевидно, довольно долго. Прошло еще около двух недель, прежде чем Мориарити снова позвонил и сказал:

— Приезжайте к нам в будущий понедельник, не пожалеете.

Однако вскоре произошло нечто такое, чего ни «Старые кадровики», ни я сам не могли и предполагать.

Существуют такие люди, места и вещи, кажущиеся незыблемыми, как вечные истины. И представить себе нельзя, что их тоже может постичь удар судьбы, который является признаком того, что они не вечны. Такой удар обычно поражает столь глубоко, что заставляет переоценить общепринятые ценности. И даже наводит на мысль о том, что в мире царит не определенный порядок, а хаос, последствия которого налицо.

На следующее утро я развернул газету «Таймс-Пикэн» — и на меня словно рухнули стены. На первой полосе в глаза мне бросилось сообщение о том, что у Сильвестра Марина случился инфаркт.

Его положение характеризовалось как серьезное, но пока не критическое. Как только его личные врачи найдут возможным, говорилось далее, Сильвестра на самолете доставят в Бостон, где им займутся крупнейшие специалисты страны.

Я отшвырнул газету, испытывая ясное чувство утраты. Сильвестра Марина я ненавидел всей душой, но думал… нет, не думал, а был глубоко убежден, что он не подвержен никаким человеческим слабостям. Его болезнь заставляла думать, что на свете не существует ничего неизменного, что мир погружен в хаос. На несколько секунд мне даже показалось, что я беспомощно барахтаюсь в воздухе, совершая такие сальто, словно вдруг перестал действовать закон земного притяжения.

Впрочем, это не мешало мне испытывать и другое чувство — чувство удовлетворения и даже триумфа (пока незаслуженного), за которым последовало вдруг и ощущение вины. Несколько овладев собой, я позвонил Аде.

Это был наш первый разговор после того, как в номер мотеля влетел Янси. Даже мне самому мой голос показался неестественным. Ада же говорила совершенно спокойно.

— Ты, разумеется, понимаешь, зачем я звоню. Мне нужны какие-нибудь подробности о Сильвестре.

— Я уже набросала кое-что. Послушай. «Вместе со всем народом Луизианы я желаю скорейшего выздоровления Сильвестру Марину, чьи заслуги как перед нашей администрацией, так и перед всем населением штата поистине неоценимы. Насколько мне известно, состояние Марина серьезно, но врачи выражают уверенность в благополучном исходе. Давайте молиться за него». Ну, что, достаточно? — спросила Ада.

— Для заявления — да. А что ты скажешь о дальнейшей работе законодательного собрания?

Мне казалось, что Ада ответила несколько уклончиво:

— Мы обязаны выполнить все, что намечено.

— А именно?

— Расскажу при встрече.

Только теперь я понял, что Ада говорит не столько уклончиво, сколько осторожно.

Однако разъяснение я получил не от нее, а от Мориарити. В воскресенье вечером, приехав в Батон-Руж и явившись в Капитолий, я получил его записку и тут же позвонил ему. Мориарити попросил встретить его через пятнадцать минут у выхода, поскольку дело не терпит отлагательства.

Взяв меня в машину, сенатор проехал кварталов пятнадцать, потом свернул в боковую улочку и затормозил.

— Извините, пожалуйста, за такие предосторожности. Но меня не должны видеть с вами, предполагается, что я должен хранить молчание. Однако предстоит нечто такое, о чем я не могу молчать.

— Вот как?

Мориарити повернулся ко мне, и в рассеянном свете уличных фонарей его подвижное личико выходца из Ирландии было мрачным.

— Должна взорваться бомба, мой мальчик, большая бомба. Вы помните мои слова относительно «Старых кадровиков» и Сильвестра?

— Помню.

— Так вот, все должен был обстряпать Сильвестр. Вы, очевидно, знаете, что разработан законопроект, в соответствии с которым муниципальные комиссии в дальнейшем будут избираться отдельно по районам, а не в масштабе всего города. Затем члены комиссий, уже из своей среды, будут избирать мэра. Если помните, такой законопроект однажды уже выдвигался. Если бы его удалось протолкнуть, мы бы на долгие годы захватили власть над городом.

— Да, да, помню.

— Сильвестр обещал нам провести законопроект в обмен на наше согласие утвердить некоторые другие его мероприятия. Все было согласовано, но у него случился инфаркт. И мы теперь не знаем, что будет дальше.

— Понимаю.

— Чтобы прояснить обстановку, мы, Уайти Лэмберт, Джонни Даро и я, посетили госпожу губернатора. Она казалась невозмутимой и пожала нам руки с таким видом, словно никаких причин для беспокойства нет и она с полным основанием могла сказать: «Все в порядке, ребята! Чего вы хотите от меня?» Мы выразили ей свое понимание того, насколько неприятно для нас отсутствие Сильвестра, и в связи с этим поинтересовались, не думает ли она, что, пожалуй, было бы целесообразно отложить на некоторое время осуществление обговоренных мероприятий. «Что вы! Нет, конечно, — ответила она. — По-моему, в этом нет никакой необходимости». «Спасибо, что приняли нас, госпожа губернатор», — сказал Джонни. «Не стоит благодарности, — ответила она, откинулась на спинку кресла и добавила: — Джентльмены, у меня подготовлено несколько новых законопроектов, которые помогут вам решить свою проблему». Мы переглянулись, и я спросил: «Что вы имеете в виду, миссис Даллас?» И она рассказала.

Мориарити замолчал. На фоне света от лампы его голова казалась темным пятном.

— И ошеломила же нас миссис Даллас! — продолжал он после паузы. — Оказывается, она составила еще несколько законопроектов, которые, если они будут приняты, на тарелочке преподнесут Новый Орлеан губернатору. Разумеется, кое-что перепадет и нам, но она отхватит самый лакомый кусок, черт бы ее побрал! Все это выглядело отлично, даже чересчур. В конце концов Джонни сказал: «Я не уверен, что нам удастся провести эти законы, миссис Даллас». А она и говорит таким сладким голоском: «Как же так? Сильвестр сказал мне, что они все являются частями одного и того же законопроекта». — «Понятно», — отозвался Джонни. Мы и в самом деле поняли. Она ставила вопрос ребром: либо все, либо ничего. Мы помолчали, потом Джонни сказал: «Разумеется, госпожа губернатор!»

Я присвистнул.

— Вот теперь и вы готовы к тому, что произойдет завтра, — заключил Мориарити.

— Вы правы. Благодарю вас.

— Не стоит, мой мальчик, не стоит благодарности. Если мне придется выступать, покажите меня как можно лучше телезрителям. На большее я не претендую.

Заседание законодательного собрания, состоявшееся на следующий день, вначале напоминало проигрывание старой заезженной патефонной пластинки. Но затем начался «фейерверк».

— Мистер спикер! — послышался чей-то голос.

— Слово предоставляется члену собрания от Нового Орлеана, — объявил спикер.

Джонни Даро сейчас же поднялся и подошел к микрофону.

Он сладко улыбался, показывая ровные белые зубы под короткими усиками, и был воплощением здравого смысла.

— Я хотел бы внести небольшую поправку к законопроекту об ассигновании бюджетных средств порту Нового Орлеана, — сказал он в микрофон, все так же любезно улыбаясь и демонстрируя ямочки на щеках. — Поправка эта существенно ничего не меняет. Просто она определяет порядок назначения членов дирекции порта, приводя его в соответствие с основным законопроектом об ассигнованиях, только и всего.

Клерки тут же раздали членам собрания копии проекта поправки и бросили один экземпляр на стол представителей прессы. Мы столпились, чтобы посмотреть его.

— Эта поправка, — продолжал Даро, поблескивая зубами из-под черных усов, — предоставляет властям штата голос при назначении членов дирекции порта.

Я быстро пробежал глазами поправку, напечатанную на папиросной бумаге. Если отбросить обычную юридическую шелуху, смысл ее состоял в том, чтобы полностью подчинить дирекцию порта Аде и «Старым кадровикам».

Вначале ошеломленные члены собрания молчали. Потом начали перешептываться, и вскоре в зале поднялся шум. Джонни молчал, но продолжал по-прежнему сладко улыбаться в пространство.

Затем слово попросил другой член собрания от Нового Орлеана из группы реформистов. Он явно не знал всего, что происходит, но догадывался о каких-то грязных намерениях «Старых кадровиков».

— Вношу предложение передать проект поправки в комиссию для дальнейшего изучения, — заявил он.

Ничего более дельного сей деятель предложить не мог, а то, что он предложил, особого значения не имело. Джонни Даро раскинул руки и несколько раз кивнул в знак великодушного согласия; ямочки на его щеках стали еще глубже. Спикер поспешил принять поправку на рассмотрение комиссии.

Но это было только начало. Джонни тут же внес кучу других законопроектов. Один из них передавал Аде и «Старым кадровикам» контроль над ирригационной комиссией. В другом предлагалось, как того давно добивались «Старые кадровики», впредь избирать муниципальные комиссии в городах с населением свыше 250 тысяч жителей (в нашем штате это был только Новый Орлеан) не в масштабе всего города, а по районам. Следующий законопроект предусматривал выборы мэра в таких городах не самим населением, а членами муниципальной комиссии. В соответствии с четвертым в тех же самых городах создавались «полицейские органы», причем членов ее назначал губернатор, а утверждал муниципальный совет. Если бы этот законопроект был принят, полиция Нового Орлеана оказалась бы в полном подчинении муниципального совета и губернатора, а не мэра, как прежде.

Когда чтение законопроектов подошло к концу, члены собрания буквально онемели от изумления.

— Даже Хьюи не… — пробормотал кто-то за столом представителей прессы.

Да, даже Хьюи Лонг не мог подчинить себе Новый Орлеан. Эти законопроекты, получи они одобрение, давали Аде больше власти, чем любому другому губернатору в истории штата. Но предстояло еще добиться их одобрения.

* * *

Газеты Нового Орлеана выходили с крупными, исполненными негодования заголовками, консерваторы проводили массовые митинги протеста, в некоторых церквах в богатых районах города верующие возносили молитвы к престолу всевышнего, призывая его не допустить принятия новых законов. Телефонные провода в Вашингтон гудели от перегрузки. Однако столица была бессильна что-либо сделать, пока вопрос не рассмотрит верховный суд. Между тем девяносто пять процентов членов конгресса от провинциальных избирательных округов были послушным орудием в руках Ады и Сильвестра, а «Старые кадровики», представлявшие в конгрессе Новый Орлеан, имели почти двойной перевес над оппозицией.

В день голосования на большом световом табло, установленном в собрании, непрерывно загорались зеленые огоньки, означавшие «за». На следующий же день Ада подписала новые законы, однако войти в силу они пока не могли.

— Мы используем все юридические средства, чтобы не допустить подобного беззакония, — заявил мэр Нового Орлеана.

Он обратился в суд с иском, в котором оспаривалось право принятых законов на существование. Началось бесконечное блуждание документа по бесчисленным судебным инстанциям, которые то запрещали введение законов, то признавали их вообще неконституционными.

Сильвестр, конечно, выждал бы окончания дела, прежде чем предпринимать дальнейшие шаги. Уж он-то знал, что не может проиграть.

Но Сильвестра не было, Ада же — я знал — ждать не станет. Знал так же твердо, как и то, что земля вертится.

Роберт Янси

Спустя месяц после сессии и через два месяца после того, как заболел Сильвестр, Ада вызвала меня для разговора о Новом Орлеане. Мы, правда, виделись накануне вечером, но дел не касались.

Сидя за письменным столом и рассеянно играя ножом для разрезания бумаги, Ада смотрела куда-то на стену, позади меня. Наконец она отбросила нож и посмотрела на меня.

— Не вижу смысла дожидаться конца этой судебной волокиты, — сказала она.

— Но ты же знаешь, как бы поступил он.

— Знаю. Но его нет.

— Верно, его нет.

Ада снова уставилась в пространство, словно что-то разглядывала там.

— Ты помнишь Хьюи и Уолмсли?

— Помню.

Будучи губернатором, Хьюи Лонг (а возможно, О. К. Аллен — забыл, кто из них, да это не так уж было важно) приказал национальной гвардии вступить в Новый Орлеан. По приказу тогдашнего мэра города Уолмсли население воздвигло баррикады и взялось за оружие.

Ада посмотрела мне пристально в глаза.

— Что ты скажешь, если я предложу тебе принять командование частями национальной гвардии, когда они войдут в город, чтобы навести порядок?

— Пожалуйста. Но я должен получить от тебя официальное распоряжение.

— Ты его получишь.

Стив Джексон

Как-то в утренних газетах появились кричащие заголовки об ультиматуме, предъявленном Адой ее противникам в Новом Орлеане. Она предложила всему прежнему составу дирекции порта и ирригационной комиссии в течение пятнадцати дней передать свои полномочия новым членам.

(Казалось, это не имело никакого отношения к вопросу о введении новой, порайонной системы выборов муниципального совета, однако не приходилось сомневаться, что, как только требование Ады окажется выполненным, она и «Старые кадровики» немедленно потребуют выборов и нового муниципального совета.)

Не случайно Ада пригрозила прибегнуть к помощи солдат, если ее предложения не будут приняты.

Я отложил газету.

Да, Ада все же поступила по-своему. В отличие от Сильвестра она позволила себе не ждать решения верховного суда и бросила вызов всему миру. Теперь события начнут развиваться куда быстрее.

Роберт Янси

Спустя три дня после разговора с Адой я принес ей на подпись приказ, уполномочивающий меня приступить к делу. И мое назначение на должность командующего национальной гвардией Луизианы в чине генерал-майора.

— Этого достаточно, — небрежно сказал я.

Ада сидела за столом: каждая золотистая прядь на месте, а овальное, с гладкой кожей лицо словно высечено из белого мрамора. Она прочла первый документ и тут же его подписала. Потом взяла второй и подняла на меня глаза.

— Так нужно, — пояснил я, имея в виду свой будущий генеральский чин. — Для успеха дела.

Ада улыбнулась уголком губ, но промолчала. Она прекрасно понимала, что иной возможности обеспечить выполнение задуманного плана нет и что документ все равно придется подписать. И тем не менее уж очень ей не хотелось этого делать.

— Ты же просишь меня оказать тебе кое-какую услугу, не так ли?

Все с той же кривой полуулыбкой Ада снова прочла бумагу, потом выхватила из подставки золотую ручку и с такой решимостью подписала приказ, что скрипнуло перо.

— Пожалуйста, — ничего не выражающим голосом проговорила она. — Теперь, кажется, все. Успех обеспечен?

— Можешь не сомневаться.

— Вот именно, — подтвердила она таким тоном, что я мог понимать ее слова как угодно.

С того мгновения, как Ада подписала документы, я стал самым сильным человеком во всей Луизиане. Теперь в моем подчинении была и национальная гвардия, и полиция штата. Со времен Гражданской войны такой властью не обладал у нас ни один генерал.

Подписав бумаги, Ада тут же о них забыла.

— А они по-прежнему упорствуют. — Ада кивнула на лежавшую на столе газету. — Сами не уйдут, пока кто-нибудь не выгонит.

Ада находилась в прекрасном настроении. Она уже испробовала прелесть большой власти и теперь предвкушала новые удовольствия. Ее нетерпение было так велико, что она не могла спокойно усидеть на месте и принялась быстрыми шагами прохаживаться вдоль стола.

— Придется, видимо, кому-то этим заняться, — заметил я, небрежно опускаясь в кресло.

Ада взглянула на меня с прежней гримасой, но ничего не сказала.

Без стука распахнулась дверь, мы оба повернулись: в кабинет вошел Сильвестр Марин, хотя предполагалось, что он все еще находится в бостонской больнице.

Коричневый полотняный костюм висел на нем, как на вешалке, — за время болезни он потерял, наверно, фунтов тридцать. На его похудевшем и теперь еще более бледном и морщинистом лице резко выделялись глубоко запавшие черные глаза. Они занимали все лицо.

— Доброе утро, — сказал он.

Растерянность Ады как рукой сняло. С возгласом «Сильвестр!», улыбаясь, словно никого в жизни не была так рада видеть, она бросилась к нему и обняла. Марин даже не пошевелился. И Ада невольно отодвинулась.

— Какими судьбами? Как я рада видеть вас! Ну и сюрприз!

— Не сомневаюсь, — усмехнулся Марин.

— Почему вы не в больнице? Вам уже разрешили ходить?

Марин взглянул на Аду, чуть помедлил — гримаса исказила его лицо — и ответил:

— Как видите. — Он посмотрел на меня черным-пречерным взглядом, потом снова на Аду и продолжал: — А вы, оказывается, развили бурную деятельность, а? Стряпаете законопроекты. Предъявляете ультиматумы. Готовите вторжение. — Он засмеялся коротким сухим смешком, будто кашлянул. — В Бостоне тоже есть газеты. И обслуживает их тоже Ассошиэйтед Пресс. — С этими словами Марин подошел к столу, увидел приказ, предписывавший мне немедленно приступить к действиям. Он прочитал его и, разорвав пополам, бросил в корзинку для бумаг.

— У нас тут многое изменилось, пока вы болели, — спокойно заметила Ада, стараясь сдержать себя. — Сейчас было бы опасно сидеть сложа руки.

— Она права, — подтвердил я. С момента появления Марина я чувствовал себя как мальчишка, которого застали в укромном месте с сигаретой во рту. Но мной уже овладевало бешенство. — Они отбились от рук. Их нужно хорошенько проучить.

Сильвестр опустился в кресло, поставил меж ног свою трость, и на его худом злом лице проявилась усмешка.

— Правильно, — поддержала Ада. — Нужно от слов переходить к делу.

Марин продолжал саркастически смотреть на Аду.

— Мы возьмем их за горло. Мы приберем Новый Орлеан к рукам. — Вопреки своим усилиям сохранить самообладание, Ада повысила голос. Ей явно нравилось и думать и говорить об этом. — Да, да, возьмем за горло.

Сильвестр, неподвижно сидя в кресле, резко повернул к ней мертвенно-бледное лицо с запавшими глазами. Он посмотрел на нее, потом на меня, потом снова на нее.

— Никого и ничего вы не возьмете. — И зло усмехнулся.

— Вы не согласны, что иного выхода нет? В данной ситуации? — Она не сводила с него настороженного взгляда. Голос ее был ровным.

— Да, не согласен, — четко отпарировал он. — Я еще могу обратить ваши неблагоразумие и неосторожность себе на пользу. Я подожду решения верховного суда штата… — Тон его был резким, но голос — впервые по-старчески скрипучим. — А если он сочтет нужным передать дело дальше, я подожду определения верховного суда США. Таким образом, все формальности будут соблюдены, окончательное же решение, не сомневаюсь, будет таким, как нужно мне.

Ада отвернулась от Марина, а я украдкой наблюдал за ее лицом. Оно выражало глубокую сосредоточенность человека, принимающего важное решение и готового пойти ва-банк. Потом мне даже смешным это показалось. И вдруг — пока они, то есть мы, беседовали — словно бомба взорвалась. Собственно, этого уже давно следовало ждать.

Ада повернулась к Сильвестру. Ее белое гладкое лицо было лишено всякого выражения, а голос, когда она заговорила, стал ровным и твердым.

— Нет, ждать мы не намерены, — сказала она. — Я не потерплю ни малейшего пренебрежения законной исполнительной властью штата. Согласно конституции, командующим национальной гвардии являюсь я, и мне придется приказать ей вступить в Новый Орлеан. Национальная гвардия обеспечит передачу законным органам, учрежденным конгрессом штата, всех прерогатив, ныне узурпированных посторонними лицами.

Вот и все. Ада решительно рвала с Марином. Она поняла, что появилась возможность стать единоличным хозяином штата, и тотчас воспользовалась ею.

Однако ее ход сулил успех лишь при одном условии: если я встану на ее сторону и введу гвардейцев в Новый Орлеан. Она не раз использовала меня раньше. Может использовать и теперь, но, разумеется, за соответствующую мзду. Думаю, она заранее была согласна на такую сделку. Более того, хотела ее.

Сильвестр взглянул на Аду. Губы у него кривились, но он не улыбался. Лицо его не выражало удивления, оно вообще ничего не выражало.

— Да? — тихо спросил он. — Так, так, понимаю! Полковник, — обратился ко мне Марин, — возможно, вы поделитесь с нами своими соображениями?

— Я солдат, мое дело выполнять приказы… когда я получаю их в письменном виде. От губернатора штата.

Марин снова посмотрел сначала на Аду, потом на меня и зло рассмеялся.

— И вы смеете… — Глаза у него почти закрылись, он перестал улыбаться. — Вы, два негодяя, смеете… — Он поднялся, постукивая тростью по полу — так капает вода из крана, — подошел к окну, постоял и вернулся к нам. — Вы когда-нибудь слышали о Бланш Джеймисон? — спросил он и улыбнулся, а у меня что-то оборвалось внутри.

— Нет, это имя ничего мне не говорит, — отозвалась Ада.

Он опять перевел взгляд с нее на меня, улыбаясь, как сам дьявол.

— Так. А об убийстве Бланш Джеймисон вы тоже ничего не слышали?

— О чем вы говорите? — ледяным тоном осведомилась Ада.

— О Бланш Джеймисон, убитой вами и Янси, — небрежно ответил Марин.

— Сумасшедший!

— Нет, это вы идиотка. Неужели вы думаете, что я не разузнал о вас все, прежде чем взять к себе? Разве вам не приходило в голову, что я раздобыл некоторые сувениры на память о вашей ранней карьере? Вы не догадывались, что я знал о визитах, которые наносила вам Бланш Джеймисон, и что, когда обнаружили скелет, а потом машину, я провел свое расследование?

Марин явно наслаждался моментом. Его злость обрела спокойствие.

— Мне пришлось торопиться со сбором доказательств, зато удалось заполучить кое-что весьма ценное. — Он достал из кармана пиджака сложенный вдвое конверт и вынул из него несколько бумаг. — Вещественное доказательство «а»: данные о движении средств на банковском счету миссис Даллас два года назад. Обратите внимание, с какой регулярностью на протяжении полугода в первые десять дней каждого месяца со счета снималось по десять тысяч долларов. Затем расходы вдруг прекращаются. — Марин извлек из конверта второй документ. — Вещественное доказательство «б», заверенные нотариусом показания помощника управляющего мотелем миссис Джеймисон, гласящие, что в те же самые месяцы того же самого полугодия она регулярно раз в месяц ездила в Луизиану…

Марин смаковал момент. Он был счастлив.

— Дурак. Выживший из ума старый дурак! — спокойно сказала Ада. — И вы всерьез думаете, что эти бумажонки имеют какое-то значение?

— А вот это, — невозмутимо продолжал Марин, переходя к третьему документу и поглядывая на него чуть ли не с нежностью. — Вот это я приберег на десерт.

Ада с презрительной усмешкой взяла протянутую ей бумагу, но, по мере того как она читала, усмешка сползала с ее губ, глаза расширялись, лицо принимало все более жесткое выражение. Дочитав документ, Ада молча передала его мне.

Едва пробежав глазами первую строчку, я почувствовал слабость в ногах, а к горлу подкатил комок.

В документе говорилось, что нижеподписавшийся был свидетелем того, как Роберт Янси, то есть я, убил Бланш Джеймисон.

— Да, «большая посылка» наконец-то разыскала меня. Ужасно, конечно, но все шло как по расписанию, все шло своим чередом.

Я знал, что рано или поздно это произойдет. Чувствовал себя муравьем, на которого неотвратимо надвигается паровой каток. И мне предстояло бороться с этим чувством, забыть, что оно предопределено судьбой.

Я читал, страх постепенно сменялся во мне бешеной злобой. Боже, да это же не так! Катку вовсе не суждено проехать по мне. С каким наслаждением я придушил бы того, кто подписал документ, окажись он здесь! Документ был фальшивкой.

«Нижеподписавшийся» утверждал, что видел, как я задушил Бланш Джеймисон в ее автомобиле, в гараже мотеля к югу от Батон-Ружа.

— Это ложь! — вскипел я. — Мерзавец лжет!

— Замолчите! — крикнула Ада; она, видимо, боялась, как бы я не проговорился, что я не задушил Джеймисон, а убил ударом ножа, и не в машине, не в гараже мотеля, а в лесу, за рекой.

Я бы и в самом деле мог проговориться, если бы Ада не остановила меня.

— Подпись мне знакома, — угрожающе произнесла Ада.

— Луис Лемор? Да, тот самый Лемор, от которого в свое время я отвел обвинение в убийстве. После этого он очень старался и уже оказал мне кое-какие важные услуги.

— Например, подписал вот эту ложь? — осведомилась Ада.

Сильвестр улыбнулся.

— Ложь? «А что есть истина?» — вопрошал Пилат. Кстати, он так и не дождался ответа. Однако я не намерен обсуждать с вами этот философский вопрос. Замечу лишь, что в конце концов каждая истина соткана из лжи. Подлинность документа не вызывает у меня ни малейших сомнений. Думаю, не вызовет она сомнений и у суда, тем более что на месте убийства мистер Лемор нашел браслет с инициалами «А. Д.» и медную форменную пуговицу с гербом штата Луизиана.

Тогда на мне не было формы.

— И снова ложь! — заявила Ада. — Я вообще не ношу браслетов. — Она не повышала голоса и даже улыбалась, словно слова Марина совсем ее не задевали. — Неужели вы думаете, что утверждениям бывшего сводника кто-то поверит больше, чем губернатору и начальнику полиции?

— Конечно, нет. Однако и губернатору, и начальнику полиции придется подвергнуться проверке на детекторе лжи. Как ваш юрисконсульт и юрисконсульт администрации штата, я первым внесу такое предложение. Проверка немедленно положит конец дикому обвинению, да? Она поможет вам избежать крупной неприятности, да? — Сильвестр снова засмеялся. — Ложь лопнет как мыльный пузырь, да? — Его смех стал едва слышен. — Придется всего лишь согласиться на проверку.

Внутри у меня все застыло. Он знал! Как и откуда — я сказать не мог, но он знал! Доказательства были сфабрикованы, но от этого правда не переставала быть правдой.

— И тем не менее, — продолжал Марин, — меня не прельщает мысль увидеть вас обоих на электрическом стуле. Вы же понимаете: подобное преступление карается смертной казнью. Такая перспектива, чего доброго, вгонит вас в истерику, и вы наболтаете такого, о чем лучше помалкивать. — Он сделал два шага к открытому окну и опять повернулся к нам. — Вот что я сделаю. В банке в Мехико я открою счет на имя Ады и внесу на него десять тысяч долларов. Насколько мне известно, полковник, вы не теряли времени даром и уже успели сколотить солидный капитал, который можете перевести в тот же банк. Я передам имеющиеся у меня материалы в соответствующие органы не раньше чем через неделю. За это время вы вполне успеете перебраться в Мексику или в любую другую страну Латинской Америки. Вас оттуда не вышлют. Тем самым… — Марин помолчал, потом медленно, отчетливо выговаривая каждое слово, закончил: — Тем самым вы избавите себя от сомнительного удовольствия оказаться на электрическом стуле. По-моему, я проявляю редчайшую доброту и снисходительность, а?

Мы молчали.

Марин улыбнулся самой дружеской улыбкой.

— Вы понимаете, я никогда не рискую. Рискуют только болваны, только они верят в везение. Умные люди все подготавливают и рассчитывают заранее. Вот потому-то я никогда не делаю ошибок.

— Напыщенный вы осел, — спокойно отозвалась Ада.

— И кто знает, — перестал улыбаться Марин, — вместе с полковником в качестве своего… гм… сообщника вы, возможно, сумеете в Мексике заняться своим прежним доходным ремеслом. Вы…

Сильвестр не успел договорить — Ада подскочила к нему и с силой ударила по лицу. Несколько мгновений они стояли рядом, готовые убить друг друга. На побелевшей щеке Марина проступили красные пятна. Ада напоминала обезумевшее от ярости животное, пальцы ее стали похожи на когти. Я подбежал к ней и схватил за руки.

— Спокойно, спокойно, — повторял я. Снова я стал посторонним, наблюдавшим за происходящим со стороны. Я держал ее и успокаивал, а сам вспоминал, что всего лишь минуту назад она сама успокаивала меня. Марин назвал Аду убийцей, и она лишь рассмеялась ему в лицо, но стоило ему назвать ее проституткой, и она бросилась на него, готовая задушить.

Марин потер покрасневшую щеку и тихонько рассмеялся.

— Разумеется, вы можете доказать свою невиновность, — заговорил он и угрожающе усмехнулся. — Но лишь с помощью детектора лжи. Согласитесь подвергнуться допросу на детекторе лжи. Опровергните все обвинения с помощью детектора лжи. — Теперь он смеялся во всю глотку. — Детектор лжи, только и всего!

— Пошли! — кивнула мне Ада.

Даже в соседней комнате, через закрытую дверь, мы слышали смех Сильвестра.

Ноябрьский день стоял пасмурный и ветреный; похоже, что собирался дождь; шелестел кустарник, зеленела лужайка.

Направляясь к машине, мы прошли мимо статуи Хьюи Лонга.

— Что будем делать? — спросил я у Ады.

— Я убью его, — ответила она, даже не взглянув на меня.

Стив Джексон

Я спал. И мне снилось, что по Третьей улице идут, направляясь к Капитолию, танки. Идут и уходят куда-то в белый туман. А я лежу у них на пути и стараюсь уползти, но не могу сдвинуться с места. И вот я уже не я, а кто-то другой, я пытаюсь вытянуть его из-под танков и вижу, что это Ада. Я не в силах сдвинуть ее с места, а под черным шлемом водителя мне видится лицо полковника Роберта Янси, которое, приближаясь, становится лицом Ады. Тогда я смотрю на лицо человека, которого не могу сдвинуть с места, и опять вижу, что это Ада.

Потом туман протыкает нечто похожее на кинжал, раз, другой, и я соображаю, что кто-то звонит и что нужно встать. Медленно приходя в себя, словно всплывая из глубины моря на поверхность, я поднялся, прошел, спотыкаясь, через комнату и нажал кнопку, которая открывает дверь внизу. По лестнице застучали каблуки, и я понял, кто это.

Я отворил дверь. Желтый свет хлынул у меня из-за спины и осветил лестницу. Долгие месяцы я ждал этого момента. Ждал, что он настанет.

— Заходи, Ада.

Капли дождя блестели у нее на волосах; вода струйками стекала с плаща. Она тщательно закрыла за собой дверь и прислонилась к ней, чуть раскинув руки.

— Стив, у меня неприятности, — спокойно сообщила она, и это ее спокойствие особенно меня напугало.

— Что случилось? Сними плащ и сядь.

Я взял плащ, повесил его на спинку стула, чтобы он просох, и налил ей виски.

Ада села, отхлебнула несколько глотков и, улыбаясь всем своим мертвенно-спокойным лицом, повторила:

— Да, у меня очень крупные неприятности.

Мне пришло в голову, не беременна ли она. Наверное, она уловила мой взгляд, потому что рассмеялась.

— Нет, отнюдь не так просто. Нечто гораздо серьезнее.

— Рассказывай.

— Затем и пришла. — Она была смертельно спокойна. — Расскажу все, хотя о главном ты, наверное, и сам уже догадался.

Прошло полчаса, прежде чем она закончила.

— И что же ты намерена делать? — спросил я. — Бежать или… — Я замолчал.

— Или остаться здесь и угодить на электрический стул? — подхватила она и безмятежно улыбнулась. — Ни то ни другое… Во всяком случае, я сделаю то, чего Сильвестр никак не ожидает.

— Что же?

— Я убью его, — улыбнулась она ледяной улыбкой, и ее слова упали, как камни в воду.

Я ничего не ответил. Я не знал, что отвечать. В комнате слышались только пронзительное тиканье часов и громкий стук моего сердца.

— Ну, а потом? — наконец спросил я.

— А потом что будет, то будет, — почти весело ответила Ада.

Я мучительно искал правильный выход, прекрасно понимая, что его не существует.

— Воспользуйся предложением Сильвестра. Беги. Все, что угодно. Только не электрический стул.

— Нет! Я думаю иначе. Говорят, стул этот весьма комфортабелен, — с наигранной бодростью заявила она.

Разговаривать с Адой сегодня было бесполезно.

— Пожалуйста, оставайся у меня. Поговорим завтра. Возможно, завтра все будет выглядеть иначе.

— Остаться-то я останусь. Только и завтра это не будет выглядеть иначе. Ни в коем случае.

Я дал Аде пижаму, застелил свободную кровать в спальне. Принес снотворное, а когда она уже легла, налил ей горячего пунша.

Ада взглянула на меня и слегка улыбнулась.

— Ах так? Ну хорошо. Спокойной ночи, Стив.

Я почувствовал, что краснею. Она, видимо, думала, что я лягу с ней. Но в эту ночь было не до любовных утех.

Ада приняла таблетки и выпила пунш; я сидел рядом, пока она не уснула. Потом я на цыпочках вышел в гостиную. Открыл дверь на балкон и долго смотрел, как косые струи дождя пролетают в тусклом свете узенькой улочки, слушал, как уныло стучат они по крыше и по асфальту. Я пошел спать, когда серый рассвет уже начал сменять темноту ночи.

Кажется, я все же нашел выход из положения.

Я проснулся, когда свет сумрачного дня проникал в окна. Вторая кровать была уже пуста, а из кухни доносились шаги Ады.

Заглянув туда, я увидел, что она поджаривает бекон. На ней был белый фартук, когда-то брошенный моей венесуэлкой. Лицо Ады выражало спокойствие и бодрость. Вся сценка дышала уютом и благополучием семейной жизни, мирно протекающей где-нибудь в пригороде.

Между тем я видел перед собой губернатора Луизианы, которая когда-то зарабатывала на жизнь проституцией, организовала убийство шантажистки, а сейчас говорила о своей решимости убить другого шантажиста, хотя и понимала, что сядет за это на электрический стул.

— Привет, — весело поздоровалась она.

— Доброе утро.

Я не знал, с чего начать. В холоде и сырости раннего рассвета мой план казался мне логичным и разумным. А сейчас я даже не мог заставить себя заговорить.

— Ты так крепко спал, что я не решилась тебя будить, — улыбнулась Ада. — Вот тебе кофе, а сейчас поспеет и завтрак. Ну, будь пай-мальчиком и поцелуй меня.

Я так и сделал — поцеловал ее, пожалуй, впервые за все шесть лет. Ее волосы пахли свежестью и чем-то сладким, и я понял, что для меня-то все эти годы ничего не изменилось.

Она отстранилась, положив руки мне на плечи, и с улыбкой взглянула мне в глаза.

— Может, ты возьмешь меня куда-нибудь дня на два? Или, быть может, разрешишь побыть с тобой здесь? Вообще-то я бы предпочла второе.

Я снова поцеловал ее.

— Знаешь, пожалуй, я кое-что придумал.

— Выпей сперва кофе.

Она налила чашку, поставила передо мной и, пока я пил, ласково ерошила мне волосы. Наконец я отставил чашку. В кухне было светло. Ада выглядела оживленной. А мне предстояло начать невеселый разговор.

— Это я о том, что ты заявила вчера.

— Да?

— Ты не изменила своего решения?

— Нет. — В голосе Ады прозвучали жесткие нотки.

— Напрасно. Прими предложение Сильвестра и уезжай из страны. Я могу встретить тебя в Мехико. Мы с тобой еще не старые люди. У нас впереди много времени.

Глаза Ады затуманились, она отрицательно покачала головой.

— Нет.

— Ты не хочешь изменить свое решение?

— Нет. Не хочу. Оставим этот разговор. В нашем распоряжении два дня. Постараемся прожить их спокойно.

— Хорошо, тогда у меня есть другой план. Слушай.

Я предложил Аде поставить за дверью двух свидетелей, вызвать к себе Сильвестра и застрелить его. Позднее свидетели под присягой покажут, что слышали, как Сильвестр угрожал ей оружием. Она же заявит, что ей стало известно о взяточничестве Сильвестра и что она пригрозила разоблачить его. В подтверждение сказанного Аде нужно устроить беспорядок в своем кабинете — опрокинуть стулья, разбросать служебные бумаги.

Два надежных свидетеля, готовых подтвердить ее слова, — и Ада сможет выкрутиться, если, конечно, не произойдет ничего непредвиденного.

— И кто же будут эти двое?

— Янси и я.

— Боже! Ты?! Чем я провинилась перед тобой? — Ада сморщилась, и мне показалось, что она вот-вот расплачется. — Никогда! Я не хочу тебя впутывать.

— А я настаиваю. Сильвестр давно уже напрашивается на это. Его просто необходимо убить. Когда на тебя набрасываются с кастетом, ты имеешь право защищаться.

Ада сузила глаза.

— План твой хорош. Даже очень. — Она сделала паузу и глубоко вздохнула. — Но мой лучше.

— А именно?

— По моему плану ты остаешься в стороне и вообще ничего не знаешь… Если тебе нужно, оклеить комнату обоями, ты зовешь маляра, а когда нужно привести в порядок сад, приглашаешь садовника. Я найду для своего дела опытного специалиста. Во всяком случае, буду заниматься этим сама, без чьей-либо помощи.

— Я тебе понадоблюсь.

— Я же сказала, что не хочу тебя впутывать. А если ты попробуешь вмешаться, я застрелю Сильвестра средь бела дня, и не при двух, а при двадцати свидетелях. Я говорю совершенно серьезно. Ну, а сейчас помалкивай и больше не заикайся об этом. Очень, очень, очень прошу тебя, Стив!

Ада жила у меня два дня и снова стала моей. Я был счастлив, но все это время меня не покидало тягостное чувство. Она ушла в воскресенье, когда уже сгустились сумерки.

Роберт Янси

Дважды постучав, я открыл дверь кабинета Ады и вошел. Она ждала меня, и я заметил, как она взволнована, хотя и старается не выдать себя. Был понедельник, шесть вечера; в здании оставались только уборщицы.

— Ну, в чем дело? — спросил я. Она вызвала меня.

— Он… он ждет.

— Какой смысл разговаривать с ним?

Сильвестр загнал нас в угол. Я потратил целый день на подготовку к отъезду, выписывал и подписывал банковские ордера на перевод средств в Мехико. Правда, Ада еще не дала согласия, но что ей оставалось делать? Он загнал нас в угол.

— Попробую еще раз поговорить с ним.

Я пристально взглянул на Аду.

— Что ж, давай, хотя, честно говоря, не вижу смысла.

По коридору мы прошли в приемную Сильвестра, затем в его кабинет. Он сидел за письменным столом, глубоко втянув голову в плечи, похожий на одряхлевшего бульдога. Как же он постарел!

Увидев нас, Сильвестр рассмеялся — словно кто-то поскреб напильником.

— Так, так, просители явились? Вы ведь просители, а? Хотите предложить мне сделку, а?

— Вот именно, — кивнула Ада.

— Но я уже сообщил свои условия. — Голос его окреп.

— Вы должны выслушать меня.

Сильвестр ехидно рассмеялся.

— Говорите. Мне тоже иногда хочется развлечься.

Он ухмылялся, поворачивая голову то ко мне, то к Аде. Как ужасно он выглядел! Совсем не то, что до инфаркта. Теперь было видно, какой он старый. Неужели и я стану когда-нибудь таким?

— Я прошу вас порвать эти лживые бумажки, — сказала Ада.

Сильвестр скривился.

— Ну, знаете, вы меня разочаровали. Ничего лучшего придумать не могли?

— Еще раз прошу: порвите бумаги. Я прошу вас. Я умоляю.

Однако мольбы в ее голосе не слышалось.

— Зачем вы зря отнимаете у меня время?

— Хочу предоставить вам возможность покончить с этим делом.

— Предоставить мне возможность? — Безобразная ухмылка раздвинула его губы, а худые плечи передернулись от сдавленного смеха. — Это какую же?

— Возможность жить, — ледяным тоном ответила Ада. — Прошу вас.

Лицо Сильвестра потемнело от гнева. Тяжело опираясь на стол, он поднялся и крикнул:

— Стерва! Не смей и думать, что тебе удастся что-нибудь сделать со мной. Мой шофер ждет внизу в машине, он знает, где я и с кем. Я ведь предвидел какую-нибудь истерическую выходку с твоей стороны. Напрасно ты стараешься. Ничего не выйдет.

Сильвестр распалялся все больше и больше.

— Я хочу предоставить вам такую возможность. Хотя вы не заслуживаете пощады. Вы грязная и мерзкая личность! — сказала Ада.

Сильвестр занес над головой трость и с искаженным злобой лицом двинулся было на Аду. Раньше он никогда бы этого не сделал, но после инфаркта нервы у него стали сдавать.

И вдруг он остановился, опустил трость и усмехнулся.

— Нет, дорогая миссис Даллас, вам меня не спровоцировать.

— А мне и не нужно, — по-прежнему холодно ответила Ада. — Я намерена убить вас.

Вздрогнув, Сильвестр удивленно взглянул на нее.

— Ты… — Он снова сделал шаг вперед и снова остановился. — Нет, вы не посмеете. Но хватит, мне нельзя волноваться.

— О нет, я не собираюсь убивать вас сию же минуту да еще своими руками. Больше того, я теперь же подам вам заявление об отставке, как вы и требовали. Но где бы я ни была, я сделаю так, что вас все равно убьют, и вы ничего не сумеете предотвратить.

— М-м-м… — От бешенства Сильвестр не мог произнести ни слова.

— Мои люди будут неотступно следить за вами, и даже если потребуется месяц, год, десять лет — все равно наступит час, когда они появятся в нужное время в нужном месте. И вы не сможете предугадать, где и когда это произойдет. — Ада подошла к нему ближе. — Все случится совершенно неожиданно. Ну как, Сильвестр? Улыбается вам такая перспектива? Ждать и ждать.

Сильвестр издал какой-то звук — не то рычание, не то кашель — и оскалился. В нем боролись ненависть и страх. Мне еще не приходилось видеть его в таком состоянии.

— Ничего вы не сделаете! — крикнул он. — Я сейчас же дам ход этим документам. И вы оба сгорите на электрическом стуле.

— Все случится совершенно неожиданно, — словно не слыша его, повторила Ада. — Одно вы будете знать: что ваша смерть уже оплачена, но где и когда она настигнет вас — это до последнего мгновения останется тайной. И вы ничего не сможете сделать. Вы не будете знать, что делать.

— Будь ты проклята, сука!..

— Вы ничего не сможете сделать, — мягко, не повышая голоса, повторила Ада. — И комбинировать, интриговать, управлять событиями вам уже тоже не придется. Понимаете? Ничего не сможете сделать.

Издав ни на что не похожий звук, Сильвестр бросился к Аде и замахнулся тростью. Я смотрел на него и не верил своим глазам. Да, он болен, очень болен, и Ада воспользовалась этим.

Трость свистнула в воздухе, но Ада спокойно отступила в сторону, и трость ударила в ковер. Сильвестр словно споткнулся.

— И вы не сумеете предотвратить того, что вас ожидает, — продолжала твердить Ада.

И снова в воздухе свистнула трость, и снова опустилась на ковер, на этот раз упал и Сильвестр. Он упал лицом вниз. Попытался подняться, но не смог.

Ада подошла вплотную к нему.

— Это будет нечто такое, что вы не сможете предотвратить… Вы будете бессильны что-либо предпринять…

Сильвестр сделал новую попытку встать, приподнялся немного над полом, но ткнулся в ковер и затих.

Почти минуту мы молча смотрели на распростертое тело. Потом я опустился на колени и перевернул его. На меня глянули широко открытые закатившиеся глаза Сильвестра; я приложил ухо к его груди и сразу же поднялся.

— Боже мой! — вскрикнул я.

Ада кивнула, на секунду закрыла глаза и покачнулась.

— Присядь!

Она безвольно позволила усадить себя в кресло.

— Здорово мы разыграли этого старого дьявола, — пытаясь говорить шутливо, заметил я, хотя мне было вовсе не до шуток.

— Да, — прошептала Ада. — Рискуют только болваны. Умные люди все подготавливают и рассчитывают заранее.

Не понимая, о чем она говорит, я взглянул на нее и только тут сообразил, что Ада повторяет слова, сказанные в свое время Сильвестром.

— Правильно, — согласился я.

— Он все подготовил и рассчитал заранее. И все у него получилось. За исключением маленькой детали. Он не мог учесть состояния крохотной сердечной мышцы, а она-то и оказалась ненадежной. Подумать только, совсем маленькая мышца сорвала идеально разработанные планы!

— К тому же и ты немного помогла этой самой мышце, — добавил я, чувствуя, что меня трясет, вероятно, от радости. Теперь никто и ничто не могло нас остановить.

Ада не ответила, и, взглянув на нее, я увидел на ее глазах слезы.

— Да, — продолжал я. — Рискуют только болваны.

Ада разрыдалась.

— Придется вызвать «скорую помощь», — проговорил я.

* * *

Теперь нас беспокоили лишь копии показаний Лемора, если только они вообще существовали. Первым делом мы тщательно проверили содержимое письменного стола и сейфа Сильвестра в его кабинете в Капитолии. Но ничего не обнаружили.

На следующий день, захватив с собой двух полицейских, я отправился к нему домой, предъявив его секретарше поддельное письмо, в котором он предлагал ей в случае его внезапной смерти сообщить подателю письма цифровую комбинацию замка сейфа и разрешить взять любые бумаги. Письмо не вызвало у секретарши ни малейших подозрений. Открыв сейф, я нашел именно то, что хотел найти: в аккуратной папке с инициалами «Б. Д.» лежало шесть копий лживых показаний. Я любезно поблагодарил секретаршу, взял бумаги домой и сжег.

На следующий день по моему вызову явился Луис Лемор.

— Садитесь, — предложил я. — Закуривайте. Надеюсь, с вами ничего не стряслось на пути из Нового Орлеана?

— Ничего, благодарю вас. — У него было смуглое лицо с гладкой кожей и карие, беспокойно бегающие глаза.

— Так вот, — продолжал я, стремясь вынудить его на полную откровенность, потому что только тогда все карты оказались бы у меня в руках. — Так вот, Сильвестр умер.

— Да. — Лемор то смотрел на меня, то пялил глаза на стены.

— Я нашел у него в столе папку с кое-какой информацией… Однако я не считаю настолько уж необходимым оставлять это дело в производстве. — Я сделал паузу, позволяя ему подумать над моими словами. — Мне казалось, что это, возможно, вас заинтересует.

Я имел в виду дело по обвинению Лемора в убийстве и не сводил с него глаз, желая убедиться, понял ли он меня; и он понял.

На какое-то время его глаза перестали бегать, и он взглянул на меня.

— Возможно, — согласился он.

— Вот оно. — Я вынул дело из стола. — Как я уже сказал, у меня нет особых оснований оставлять его в производстве. Если, конечно, у вас нет документов вроде всяких там показаний, которые могут вынудить меня ускорить расследование.

Я смотрел на него, он — на меня, и мы прекрасно понимали друг друга.

— Что вы, сэр! Никаких документов у меня нет. И я не собираюсь сочинять ничего нового.

— Вот и хорошо. В таком случае я сейчас же вынесу постановление о прекращении следствия и возьму дело домой, на тот случай, если кому-нибудь по ошибке придет в голову опять направить его в производство.

Лемор понял и это.

— Все в порядке, — сообщил я Аде в тот же вечер. — Инцидент с Лемором исчерпан. Теперь мы с тобой на вершине мира и можем вечно править им. Сейчас же возьмемся за Новый Орлеан.

— Вечно — это слишком долгий срок, — заметила она.

Томми Даллас

Всю ночь мы с Эрлом ехали из Флориды, чтобы успеть на похороны Сильвестра. Я не мог не приехать. Пожалуй, я не поверил бы в смерть этого человека, пока не увидел его в гробу.

Я увидел его. Он и вправду умер.

Я смотрел на его лицо, сохранившее обычное жесткое выражение, и думал, что оно нисколько не изменилось, разве что немного заострилось, да веки, словно тонкая бумага, прикрыли глаза. Я никогда не видел его с закрытыми глазами. «Рискуют только болваны», — любил говаривать Сильвестр. Он пытался убить меня, и вот он лежит в гробу, а я стою рядом и смотрю на него. Интересно, что сказал бы он теперь!

День для похорон выдался самый подходящий.

Серое небо, холодный ветер, посвистывающий над надгробными плитами. Я наблюдал, как могильщики орудуют лопатами, как уменьшается куча земли, сбрасываемой в могилу и постепенно закрывающей крышку посеребренного гроба, и пытался вызвать в себе жалость к Сильвестру, потому что сейчас он мертв, а когда-то был добр ко мне. Однако совсем иное чувство овладело мною. «Сукин ты сын! — думал я. — Ведь ты изо всех сил пытался отправить меня на тот свет. А что получилось? Ты в могиле, а я вот он, живой!..»

Но о покойниках грешно думать плохо, поэтому в конце концов я перестал думать о Сильвестре и все чаще повторял про себя, что вокруг холодно и сыро и добрый глоток виски придется весьма кстати, о чем я и позабочусь сразу же после похорон.

Мелькнуло что-то желтое, я испуганно мигнул, но тут же сообразил, что это всего лишь лампа-вспышка. Отвык я от нее. Какой-то фоторепортер снял меня и Аду. Давненько фотокорреспондентам не выпадало такое везение.

Ада взяла меня под руку — разумеется, для следующего снимка, — и я украдкой взглянул на ее лицо с гладкой белой кожей, слегка прикрытое черной вуалеткой. Ада казалась серьезной, но не печальной. «Интересно, — подумал я, — какой бы у нее был вид, если бы она узнала о моей находке и о том, как я намерен ею воспользоваться!»

Опять мелькнула вспышка.

— Теперь можешь убрать руку, — шепнул я. — Больше фотографировать не будут.

Но Ада словно не слышала.

И тут у меня мелькнула сумасшедшая мысль.

— Это ты «позаботилась» о нем?

В ответ она лишь чуть заметно поджала губы.

И тогда меня прорвало.

— Я ездил в Мобил на прошлой неделе. Останавливался в мотеле «Парадизо». Очень интересное место.

На ее лице что-то отразилось. Не слишком заметно, но отразилось, я хорошо это видел. Пусть помучается как следует.

Похороны закончились, и я сел в свой «кадиллак», где меня поджидал Эрл. Я не хотел уезжать с кладбища вместе с Адой. Пусть она объяснит это газетчикам, как хочет.

— Останови вон у того бара, — приказал я Эрлу.

«Гастон» — так он назывался, судя по вывеске. В воздухе висел сигарный дым, свет ярких ламп отражался на полированной стойке, а я глотал виски и чувствовал, как по телу разливается приятная теплота. На задней стене висела доска с результатами заездов на ипподроме, а перед ней несколько мужчин без пиджаков играли в покер и в домино. За одним из столов над чем-то громко смеялись, и этот смех заполнял душный зал.

Сильвестр лежал мертвый в земле, а я живой сидел здесь.

— Еще порцию, — сказал я бармену.

Роберт Янси

Через два дня после похорон Сильвестра я ехал по шоссе в Новый Орлеан, покачиваясь на заднем сиденье штабной машины. На плечах у меня красовались погоны с двумя генеральскими звездами, а за мной катилась целая дивизия. Не все на колесах, разумеется, но тем не менее колес было немало: двенадцать легких танков, столько же самоходных противотанковых орудий, а бронетранспортеров, джипов и грузовиков не сосчитать. И все это принадлежало мне!

Боже, да если бы так я вступал в Ремаген! Но мы направлялись всего-навсего в Новый Орлеан; позиции, которые нам предстояло атаковать, представляли собой всего-навсего наспех воздвигнутые баррикады, а силы противника — всего-навсего несколько полицейских.

Разумеется, они и не подумают сопротивляться, когда увидят нас. Они тут же разбегутся, едва увидят танки, противотанковые самоходки, грузовики и солдат. Разбегутся ко всем чертям. Только болваны рискнули бы оказать сопротивление механизированной дивизии, располагая лишь дубинками и пистолетами.

В качестве ординарца я взял с собой рыжего верзилу Пэкстона — не потому, что он отличался особым умом, а потому, что ухитрялся говорить то, что мне нравилось.

— Какой прекрасный денек, а, господин полковник? — заметил он и тут же спохватился: — Прошу прощения, я хотел сказать — господин генерал.

— Ничего, ничего, — снисходительно улыбнулся я.

— Черт возьми, так и должно было произойти, а, господин пол… генерал? Вы и с вами целая армия?

Я засмеялся.

— Да-с, сэр, наступит времечко, когда вы, господин генерал, поведете не одну дивизию. Я уверен, такое время наступит, и, клянусь всеми святыми, я бы и тогда хотел быть вместе с вами.

— Будешь, Пэкстон, будешь!

— Вот здорово-то! До чего же здорово!

Я опять засмеялся. Штабная машина катилась по шоссе со скоростью, позволявшей другим машинам не отставать от нее. Мы миновали пригороды, шоссе перешло в Тьюлейн-авеню; переправившись по мосту через осушенный навигационный канал, мы пересекли Броуд-стрит, за ней Канал-стрит и наконец увидели главную линию обороны противника.

Это было всего несколько старых плотничьих верстаков, перед которыми стояла жиденькая цепь полицейских в новоорлеанской синей форме.

— Остановись здесь, — приказал я водителю; он повиновался, и позади тотчас загрохотали и завизжали тормозами бесчисленные машины. А нам противостояла всего лишь реденькая цепочка полицейских.

Я уже выбирался из машины, когда Пэкстон прикоснулся к моей руке.

— Не лучше ли вам остаться в машине, сэр?

— Мой мальчик, я ведь настоящий, а не штабной генерал, — ответил я и подошел к стоявшему у баррикады капитану полиции.

— Вам известно, зачем мы здесь? — обратился я к нему.

— Известно, но у нас есть свой приказ, генерал.

Я вынул из внутреннего кармана кителя бумагу.

— Вот предписание верховного суда Луизианы. Вам предлагается без сопротивления передать мне все служебные здания, оборудование и дела дирекции порта и ирригационной комиссии, новый состав которых только что назначен губернатором в соответствии с существующими законоположениями.

— У нас есть свой приказ.

— Это же предписание уполномочивает администрацию штата Луизиана принять все необходимые меры для осуществления данного распоряжения. Слышите? Все необходимые меры.

— Я уже вам ответил, генерал. У нас есть свой приказ.

— Послушайте, разве вы не видите эти машины вон там, на шоссе? Вы что, хотите, чтобы все это обрушилось на вас?

По лицу капитана было видно, что он вовсе не испытывает подобного желания. Однако все тем же тоненьким и безжизненным голосом он повторил:

— Приказ.

— Вот что я вам скажу. Я не хочу кровопролития. Даю вам тридцать минут на размышление. Если не передумаете — пеняйте на себя.

Я резко повернулся и направился к своей машине. Настроение у меня было превосходное. Когда человек становится генералом, он и чувствует себя как-то иначе. Это означает, что он добился чего-то настоящего, стал одним из сильных мира сего.

— Поставьте машину в тень, — распорядился я, усаживаясь в автомобиль. — Мы подождем полчаса. Передайте командиру танковой части, пусть подтянет танки.

Даже тень не спасала от страшной жары. Струйки пота катились у меня по телу и по лицу, но я не снимал кителя. В таких делах не должно быть никаких отступлений от устава.

— Уж не вздумают ли они затеять пальбу? Как вы считаете, господин генерал? — спросил Пэкстон.

Из тридцати минут прошло шестнадцать.

— Нет. Надеюсь, не такие они идиоты.

Однако полицейские не покидали своих мест, и я не видел никаких признаков отступления.

Скрежеща гусеницами и чихая моторами, подползли и остановились шесть танков; торчавшие из открытых люков головы водителей казались частью самих танков; из башен высовывались под углом в сорок пять градусов длинные стволы 90-миллиметровых пушек.

Я поглядывал то на танки, то на часы. Когда до конца получасового срока осталось пять минут, я вылез из машины и подошел к полицейскому капитану, все еще стоявшему около баррикады. На его синей рубашке расплывались большие пятна пота, багровое полное лицо покрылось испариной. Похоже было, что офицер ничего не собирается предпринимать.

— Ну, так как же, капитан? — спросил я. Полицейскому потребовалось какое-то время, чтобы собраться с силами и заговорить.

— Приказ… У меня есть приказ…

— Да? Дело ваше.

Я направился к головному танку, поднялся в него и сел рядом с его командиром.

— Вы готовы?

— Так точно, господин генерал.

Правой рукой я подал знак заводить моторы и сейчас же услышал нарастающий гул, вскоре переросший словно в грохот работающей над самым ухом цементомешалки. Время истекло, но я решил дать им еще минуты две. Подняв руку с двумя пальцами, я издали показал ее полицейскому офицеру. Капитан вытер лицо белым носовым платком. Полицейские по-прежнему стояли на месте. Я наблюдал за минутной стрелкой часов, завершающей последний круг.

— Вперед! — наконец скомандовал я водителю. — Пошел. На самой малой скорости.

Верхний люк у нас был открыт; я жестом подал команду остальным танкам, и мы двинулись на баррикаду.

— Не останавливайтесь и не ускоряйте ход, — приказал я водителю. — Продолжайте двигаться, даже если они попытаются встать на вашем пути.

Танкисты еще раньше получили приказ не открывать огонь первыми. Меня не оставляла надежда, что это сделают полицейские.

Я смотрел вдоль длинного ствола пушки с каплеобразным вздутием на конце, видел шеренгу людей в синей форме, длинный мост на фоне горячего голубого неба. Полицейские не вытащили свои пистолеты. Да я и не ждал этого. Я слышал, как гусеницы танка пронзительно скрежещут по асфальту. Фигуры в синем стояли неподвижно. До них оставалось футов тридцать.

— Не замедляйте хода и не сворачивайте! — крикнул я водителю на ухо.

По-прежнему скрежетали гусеницы, синие фигуры росли и росли, потом цепь рассыпалась, и полицейские начали поспешно, но без паники уступать нам дорогу. Словно по заранее продуманному плану. Так оно, наверное, и было. И вот уже на нашем пути осталась лишь опустевшая баррикада из небольших плотничьих верстаков.

Я даже не почувствовал, как танк ткнулся в заграждение, только услышал громкий хруст дерева под гусеницами. Теперь никто и ничто не могло остановить нас.

Бронированная колонна медленно двигалась по Тьюлейн-авеню. Гусеницы пожирали асфальт как мясорубка. Тротуары по обеим сторонам улицы заполняли толпы людей, лица их сливались воедино, как патроны, уложенные в патронташ. Я смотрел вперед, и толпа представлялась мне монолитом; а потом я смотрел по сторонам и видел каждое лицо в отдельности. И мне вспомнился ринг, где я дрался за школу в полутяжелом весе: то вокруг непроглядная тьма, то, войдя в клинч и глядя через плечо противника, ты видишь лица, будто они всего на фут от тебя, различаешь их черты, их выражение, догадываешься, о чем они думают, и по их губам понимаешь, что они кричат: «Бей его, Янси, бей!» Вот и сейчас, глядя по сторонам, я видел лица людей так отчетливо, что на секунду мне почудилось, будто и я стою среди них, смотрю на самого себя в башне танка и, может, даже думаю: «Полюбуйтесь-ка на этого мерзавца!»

Потом на углу впереди нас от толпы отделилась какая-то размахивающая руками фигура. «В чем дело?» — подумал я. А вглядевшись, узнал Аду и подал команду остановиться. Колонна — целая дивизия — замедлила ход и застыла на месте. Не слишком торопливо, но все же быстро, так что белая юбка развевалась вокруг ног, Ада подошла к танку и, подняв голову, взглянула на меня. Улыбка на ее лице показывала, что никогда еще, наверно, она не была так довольна, как в эту минуту.

— Ну как? Все в порядке? — спросила она.

— Разумеется. Иначе и быть не может.

Ада удовлетворенно кивнула:

— Прекрасно. Продолжайте. — Она отошла от танка и вернулась на прежнее место.

Я прекрасно понимал, зачем ей понадобилась эта сцена. Она хотела показать Новому Орлеану, что и танки и солдаты принадлежат ей, повинуются каждому ее слову, что это она прислала их. Ей хотелось показать, что это она завоевала город. Что ж, она достигла своей цели. Только те, кто все это наблюдал, не ведали того, что ведал я: она принадлежала мне. Так же, как я принадлежал ей.

Я подал команду, ни секунды не сомневаясь, что за мной послушно двинется целая дивизия. Какое восхитительное ощущение!

Стив Джексон

Новый Орлеан оказал такое же сопротивление, как полусгнившие деревянные верстаки, раздавленные танками нашего знаменитого полковника… я хотел сказать — генерал-майора Роберта Янси. Теперь город принадлежал Аде. Ей и, конечно, «Старым кадровикам». В тот день, когда дивизия Ады оккупировала город, чтобы обеспечить соблюдение установленных ею законов, ни у кого не возникло ни малейших сомнений относительно того, кто отныне будет владеть Новым Орлеаном.

Я отчетливо помню выражение ее лица, когда Ада наблюдала за прохождением танков по Канал-стрит. Она со стороны любовалась собственной триумфальной процессией, но мысленно находилась в головном танке. У победоносного римского полководца в одной с ним колеснице сидел раб, то и дело шептавший ему: «Помни, ты всего лишь простой смертный». Но если бы кто-нибудь напомнил Аде этот исторический факт, она бы лишь удивленно пожала плечами.

«Теперь Ада прошла весь путь, — думал я. — Круг замкнулся. Идти предстоит по уже пройденному. Что же ожидает ее дальше?..»

* * *

В клубе «Орлеан» снова был устроен прием. Я отправился туда во фраке, который не надевал уже несколько лет, с того дня, как Ада потерпела здесь сокрушительное фиаско.

Ада совершенно умышленно принимала гостей одна. В тот последний раз она была только первой леди, женой губернатора — в прошлом доморощенного исполнителя народных песен и окружного шерифа. Теперь она сама была волею божьей губернатором Луизианы, и ее танки только что штурмом взяли Новый Орлеан.

У входа гостей встречали пять чиновников различных рангов во фраках и белых галстуках и генерал-майор Роберт Янси в парадной генеральской форме с двумя блестящими звездами на погонах. Ада стояла в отдалении — величественная, словно королева.

На прием явились почти все, кто не мог покинуть город, привык пользоваться его удовольствиями, добывать здесь средства к существованию. Были, правда, исключения. Не пришла, например, миссис Анри де ля Пейр Наварра — уж она-то не опасалась за свои доходы, не страшилась репрессий и считала себя единственным влиятельным лицом в городе. Однако шесть семейств, хотя они и дорожили своими связями с ней, поскольку она была де ля Пейр, да к тому же Наварра, все же пришли, как и некоторые другие, и все они не скупились на знаки почтения, правда вынужденного и потому болезненного, как удары бича. Я увидел чету Рейли, чету Льюин, чету Фрассо, миссис Дороти Грант и многих других, чьи фамилии я запомнил еще по первому приему. Не пришли, но поминутно упоминались: доктор Смит, Блэр де Нэгри, полковник Бартлет и фон Паулюс.

Не сочли нужным прибыть и еще некоторые лица, которых я видел на том, другом, приеме: Карло Чеджиано, Эрни Морис, Чарлз Лемонд и Луис Лемор.

Ада приветствовала гостей холодно и молча, величественным кивком, не снисходя даже до официальной улыбки. Но со мной она заговорила.

— Как хорошо, что ты пришел, Стив. — Она тепло улыбнулась, но, как только я отошел от нее, ее лицо, словно от поворота выключателя, снова стало величественно-ледяным. Гремел оркестр, постепенно пустели наполненные пуншем огромные хрустальные вазы, прием шел своим чередом, в строгом соответствии с протоколом, и закончился, как и полагалось, в установленное время.

Я подошел к хозяйке, собираясь поблагодарить ее и откланяться, но она сказала:

— Стив, может, ты останешься поужинать? Мне надо поговорить с тобой.

— Это что, приказ?

— Нет, просьба, — произнесла она, чуть ли не извиняясь.

* * *

Она жила в том же особняке, где когда-то произошел столь памятный мне и будивший столь болезненные воспоминания прием. Я не сомневался, что Ада выбрала его не случайно. Правда, когда дворецкий подал индейку, золотисто-розоватую ветчину и шампанское в ведерке со льдом, она объяснила, что сняла дом всего на месяц.

— На этот раз ты не намерена продлить бурное веселье? — спросил я.

— Нет, на этот раз не намерена, — ответила Ада, усмехаясь с каким-то мрачным удовлетворением. — На этот раз я хотела только доказать кое-что.

— И, видимо, доказала.

— Видимо, да. — Ада, все еще улыбаясь, опустилась в красное мягкое кресло, чем-то напоминавшее трон. — Видимо, да.

— В таком случае ты не задержишься тут надолго.

— Нет, не задержусь. Хотя могла бы. На этот раз могла бы. Сейчас я покажу тебе кое-что.

Ада встала, прошла по комнате в том же роскошном голубом платье — она не удосужилась переодеться во что-нибудь более уютное, вероятно, считала, что ей и в этом уютно, — достала из белого письменного стола в стиле эпохи Людовика XIV пачку белых конвертов и подала мне.

— Взгляни.

Я просмотрел их. Это были приглашения на различные званые приемы и вечера, устраиваемые наиболее известными горожанами.

Пожалуй, было несколько странно, забавно и даже печально, что губернатор штата находит нужным демонстрировать пачку приглашений в качестве доказательства своей победы. Наверно, такое могло быть только в Новом Орлеане.

Ада улыбнулась одновременно устало, торжествующе и несколько насмешливо.

— Приятно, правда? Как ты думаешь, может, они просто вспомнили о докторе Стерлинге Смите, де Нэгри, полковнике Бартлете? Не говоря уже о танках на Канал-стрит?

Я пожал плечами. Ада сама ответила на свой вопрос. Мне стало жаль ее. В эту минуту она опять превратилась в моих глазах во всеми забытую беспризорную девчонку из трущоб Нового Орлеана. Она силой заставила признать себя, чего так долго и так упорно добивалась, но понимала, что признание это мертво и ровным счетом ничего не стоит. Мне вдруг захотелось утешить ее. Но, взглянув на жесткие черты ее застывшего лица, на ее великолепный туалет, я решил, что это невозможно. Разве императрицы нуждаются в утешении?..

— Нет, — продолжала Ада, — я не собираюсь посещать приемы. Я не пойду на них, но я заставила этих людей пригласить меня. Вынудила сделать это. Да, вынудила! — Теперь только триумф сиял на ее холодном лице. Потом улыбнулась и совсем другим тоном добавила: — Давай выпьем шампанского.

Я налил вино, и, когда передавал ей бокал, она прикоснулась к моей руке. Больше между нами ничего не произошло.

На следующий день Ада вернулась в Батон-Руж и отправилась в Капитолий. Она ехала в губернаторском черном лимузине, похожем на катафалк, в сопровождении эскорта из шести полицейских на мотоциклах с включенными сиренами. После ее отъезда я почувствовал себя так, словно что-то потерял, — как и в тот день, когда она уехала и оставила меня одного в гостинице на острове. Да, да, я действительно что-то потерял. Я понял это еще в ту минуту, когда увидел ее танки на Канал-стрит. И дело не в том, что она стала какой-то другой, а в том, что она преуспела, и преуспела полностью. Ничто так не отдаляет вас от победителя, как его успех.

Я все время спрашивал себя, не является ли ее взлет той наивысшей точкой, после которой неизбежно начинается падение и утрата достигнутой власти. Неизбежность существования этой точки я постиг, занявшись по мере возвышения Ады изучением пути, пройденного самыми разными диктаторами. Разумеется, Ада ни в коем случае не была внешне похожа на тех диктаторов-мужчин верхом на коне, какими их любили изображать в учебниках по истории, а ее «кадиллак» ничуть не напоминал лошадь, хоть и имел мотор в 380 лошадиных сил. Но если не принимать во внимание все внешние признаки, она вполне соответствовала общепринятому понятию о диктаторе. А поскольку все они, от Хоремхеба и Наполеона до Хьюи Лонга, были оппортунистами, руководствовались только собственным разумом и заботились в конечном счете лишь о собственной персоне, то в широких масштабах обычно действовали неразумно. Захват ими власти, по-видимому, был в прямой зависимости от того, насколько это устраивало те силы, которых люди интересовали только тогда, когда их можно было использовать.

Так вот, использовав диктатора в качестве копья, силы эти бросали его на произвол судьбы, и тогда начиналось падение.

Не достигла ли она этой точки?

Томми Даллас

О том, как танки Ады захватили Новый Орлеан, я прочитал в газете, полученной часа в два дня. Зачем? Вот первый вопрос, который я задал себе. Зачем она так поступила? Она могла бы и не пускаться на подобную крайность, потому что, подождав немного, все равно добилась бы своего.

И еще один вопрос возник у меня: не упустил ли я прекрасную возможность дать ход тому, чем располагал? Но нет, очевидно, не упустил. Поскольку, собственно говоря, еще не собрал достаточно улик. Однако не это до сих пор останавливало меня. Я хотел проделать все сам, лично. А для этого нужно было окончательно окрепнуть.

Я посмотрел на море и вдруг подумал: «А не начать ли мне сегодня же?»

Через минуту я уже был на пляже, бросился в воду и поплыл.

Как только подкатилась волна, я вовремя поднырнул под нее и поплыл дальше. Ярдов через триста я повернул и медленно направился к берегу. Дождавшись приближения очередного вала, я сумел удержаться на гребне и, когда вал схлынул, порадовался, что наконец-то способен справляться с волнами, синхронизировать с ними свои движения. Одна за другой набегали волны, и я позволял им нести меня к берегу. Вскоре я оказался на пляже. Пошатываясь и чувствуя, как подгибаются колени, я вышел из воды, сделал несколько шагов и лег на песок, подставив лицо под горячие лучи солнца.

Вечером на следующий день я принял еще одно решение. Оставив Эрла в коттедже, я сел в машину и отправился в Мобил, проехав примерно двести миль. Остановился я в том же самом мотеле и попросил прислать мне ту же самую рыжую девушку.

— Папочка, ты можешь приезжать ко мне в любое время, — сказала она, когда я прощался с ней на следующий день. — Запомни: в любое время.

После двух лет болезни со мной наконец-то все было в порядке.

Немало часов провел я в размышлениях о том, как расквитаться с Адой и Сильвестром. Больше ни о чем я думать не мог. Теперь Сильвестра уже не было, но оставалась Ада. По-прежнему для меня не было дела более важного, чем это, но оно перестало быть единственным. Появилось кое-что еще.

Уже темнело, когда я вернулся во Флориду. Эрл сидел в гостиной.

— Упакуй вещи, мой мальчик, — распорядился я, входя в гостиную. — Мы возвращаемся в город.

— Куда, куда, господин губернатор?

— Я сказал — в город. В Новый Орлеан.

Я тщательно завернул снимок в бумагу, положил в папку, спрятал на самое дно чемодана и ласково похлопал чемодан по крышке. В нем находился мой билет — мой обратный билет.

Роберт Янси

Я страшно скучал. И вот, когда, казалось, ситуация полностью контролируется, то там, то здесь стали происходить кое-какие события. Это напоминало старый пружинный матрац. Только что его поверхность была ровной и гладкой, как вдруг, едва вы накинули одеяло, со звоном выскакивает пружина и приподнимает одеяло, словно на острие ножа. Вы вдавливаете пружину и опять расправляете одеяло, но выскакивает другая пружина. Вы справляетесь с ней, но тут же слышится ехидный звон третьей пружины, потом четвертой, пятой — и так без конца. В бешенстве вы хватаете молоток и начинаете колотить по матрацу… Именно я и оказался в роли человека, орудующего молотком.

Я неоднократно внушал себе, как нехорошо поодиночке избивать людей, не способных оказать сопротивление, и как мне не нравится подобное занятие. Но тут же я ловил себя на мысли, что лгу. Мне нравилось подобное занятие. Мне нравилось во мраке ночи мчаться в машине по белому асфальту к месту назначения, мне нравилось то, что нам предстояло сделать, мне нравилось возвращаться, сознавая, что дело сделано. Мне нравилось находиться в движении, нравилось иметь определенную цель, нравилось ощущать, что я успешно иду к этой цели. Давно уже я понял, что, если перед тобой стоит выбор — ничего не делать или делать что-то плохое, лучше делать плохое.

Первым, кого мы взяли в работу — мы отказались от намерения разрушить принадлежавшую ему недвижимость, как от действия формально незаконного, — был один человек в районе Лафайета. Ни с того ни с сего он начал выступать с речами против Ады, против администрации штата в целом и против меня особенно. Он даже назвал меня фашистским гангстером. Это был некий Этранжер, владелец магазина скобяных товаров. Его интересы никак не были затронуты, и меня удивило, чего вдруг он полез не в свои дела, начал произносить речь за речью и никак не хотел остановиться.

Вот к нему-то я и поехал однажды вечером, прихватив с собой Пэкстона и еще двоих надежных ребят в штатском. Аде я ничего не сказал.

Сидя в машине, я смотрел, как мои молодцы учили его.

В кромешной тьме среди сосен, вырисовывающихся удлиненными треугольниками на фоне звезд, металась из стороны в сторону черноголовая фигурка в белой ночной рубашке. Я слышал звуки ударов один за другим, каждого отдельно, слышал, как он хрипел и стонал, но не услышал ни единого крика. Меня это даже несколько обеспокоило — естественнее, когда человек в таких случаях кричит. Это здоровее для него и более естественно.

На обратном пути я чувствовал себя необычно: я был потрясен, да, потрясен самим собой. Я получил удовольствие от того, что увидел. Раньше нечто подобное мне удовольствия не доставляло. Я всегда любил хорошую драку, любил побеждать, но не более того. Вероятно, когда у человека появляется вкус к подобным вещам, он становится законченным мерзавцем. Однако вполне возможно, что такая склонность жила во мне и прежде и выбралась наружу теперь, когда я взял на себя обязанность орудовать молотком. И я буду орудовать, буду управлять штатом, и никому меня не остановить. Ни Аде, ни кому-нибудь другому.

На следующий день все газеты штата в один голос кричали о таинственном избиении. И все обвиняли меня. Надо ли говорить, как я разозлился? Откуда они разнюхали? Они же не знали, что это правда.

Ада буквально вышла из себя. Она ведь запретила мне хотя бы пальцем касаться Этранжера, велела не обращать на него внимания.

— Черт бы тебя побрал! — кричала она. — Какой смысл в таких выходках? Они не только не привлекают к нам людей, а наоборот, отталкивают. Они болтают? Ну и пусть. Пытаться заткнуть им рот кастетом — только подливать масла в огонь.

— Но, моя крошка, ты же сама на Канал-стрит пустила в ход «кастеты» куда чище наших.

— Не смей называть меня крошкой! — Ада произнесла эту фразу почти совсем тихо, но таким тоном, что по спине у меня пробежали мурашки. А ведь я знал, что она ничего не может мне сделать.

Но я знал свое место. А она свое.

— Я могу уволить тебя, — продолжала она, — ты и пикнуть не посмеешь. Не забывай, речь идет и о твоей шкуре тоже.

— А разве я сказал, что собираюсь об этом рассказывать? Хотя кое о чем другом мог бы рассказать.

Ада сразу поняла, что я имею в виду: те дни, когда она обслуживала клиентуру за большие деньги.

— Ты! — вскричала она, вкладывая в это коротенькое восклицание всю ненависть, на которую была способна.

Это задело меня за живое.

— Поверь, я без всякого удовольствия говорю подобные вещи, и только потому, что ты меня вынуждаешь. Вообще-то я хороший парень, когда ты позволяешь мне проявить себя.

Ада расхохоталась.

— Честное слово, — продолжал я. — Ты говоришь, что можешь меня уволить, и, наверное, ждешь, что я промолчу. Не надо со мной разговаривать в таком тоне. Мы с тобой так много пережили и должны всегда оставаться друзьями.

— Я до сих пор помню некоторые твои «дружеские» поступки.

Ада давала понять, что она не забыла, как я когда-то заставил ее валяться у меня в ногах. А мне-то казалось, что с тех пор прошла целая вечность!

Но как бы то ни было, она все равно не смогла бы заставить меня плясать под свою дудку. Да и никто бы не мог. Я и впредь не собирался отходить от своего принципа — делать то, что хочу, однако почему бы не поиграть в великодушие? И я ответил:

— Хорошо. Обещаю не перегибать палку.

* * *

Но стоило мне чуть ослабить вожжи, как снова стали появляться всякие там критиканы и крикуны. Пришлось опять взяться за дело. Так, на границе штата с Техасом я «поговорил» с двумя крупными местными тузами, которые не откликнулись на мою просьбу сделать соответствующие взносы. Я взял их в работу, да еще в какую! Так сказать, в назидание другим. В магазинах, принадлежащих этим типам, мы устроили такой погром, что уцелели только стены. Для пущего эффекта даже арестовали несколько подвернувшихся под руку покупателей.

— Полагаю, господин генерал, что мы основательно им всыпали, — заметил Пэкстон, сидевший рядом со мной на переднем сиденье, когда на обратном пути мы неслись по шоссе, окаймленному темными рядами кустарника и освещенному ноябрьской луной.

— Да, — отозвался я. — Пожалуй.

После нашей вылазки строптивые почти полностью исчезли. Оставалось, правда, несколько упрямцев, но они были у нас на очереди.

Как-то неожиданно я начал богатеть. Раньше я не стремился к этому и, честно говоря, не очень интересовался деньгами, — было много такого, что интересовало меня больше денег. Но, получив возможность добывать деньги, я вошел во вкус. И когда кто-нибудь отказывался тряхнуть мошной, я с удовольствием начинал действовать. Действовать — вот что особенно мне нравилось, а деньги как таковые мало меня волновали.

И все же, без труда сорвав однажды куш, я обнаружил, что мне определенно нравится располагать деньгами. Приятно иметь деньги, они — сила. И потому мне захотелось как можно больше денег. Столько, сколько можно добыть.

Стив Джексон

По мере того как администрация штата «закручивала гайки», расправляясь с последними вспышками сопротивления, я все реже и реже встречал Аду. Частично это объяснялось, наверно, тем, что я совсем не одобрял деятельности Янси — в конце концов, именно Ада несла за нее ответственность. Частично же, вероятно, потому, что мне не хотелось видеть ее раскаяние и смущение — я надеялся, что эти чувства ей не совсем чужды.

Неожиданный уик-энд в канун смерти Сильвестра все больше уходил в прошлое, и память о нем постепенно тускнела. После той встречи прошло несколько недель, когда кто-то жестоко избил старика трактирщика в округе Калказье за неоднократную задержку с выплатой поборов. Кому это понадобилось? Генералу Роберту Янси или самой Аде? Ответ имел для меня определенное значение.

Я внимательно просмотрел подшивки газет и вырезал все сообщения о произволе полиции и об избиениях людей «неустановленными хулиганами». Вырезки составили солидную пачку.

Подобные происшествия участились после ввода танков в Новый Орлеан. Кажется, именно с того времени Ада начала широко практиковать насилие, точнее говоря — стала во всем подчиняться Янси.

Мне не верилось, что людей избивали по ее указанию, но без ведома Ады это вряд ли могло бы происходить.

Вырезки из газет я аккуратно наклеил на листы белой бумаги, написал в сопроводительной: «Возможно, это вас заинтересует», подписался, сделал на конверте пометку «Лично» и отправил по адресу: «Губернатору Аде Даллас, Капитолий, Батон-Руж, Луизиана».

Она ответила не сразу. Я уверял себя, что и не жду ничего от нее. И все же я не был удивлен и даже в какой-то мере проникся сознанием выполненного долга, когда в одну из суббот поздним утром в квартире раздался телефонный звонок и единственный на всем белом свете голос Ады спросил:

— Алло, это ты, Стив?

Я согласился встретиться с ней через час под дубами на старой дуэльной площадке в Чалметте.

Из-за большого движения на дорогах в субботу я несколько задержался и застал Аду уже на условленном месте. У черных с толстыми стволами деревьев стоял одинокий «понтиак», взятый Адой напрокат.

Ада небрежно поздоровалась со мной, и мы молча пошли среди огромных корявых дубов, кроны которых образовывали живую крышу над мягким зеленым грунтом.

— А место тут надежное для встречи? — спросила она.

— Вполне. Правда, я не захватил с собой дуэльных пистолетов.

Ада рассеянно (как того и заслуживало мое замечание) улыбнулась.

Я все время спрашивал себя, из каких соображений она выбрала для свидания такое место вблизи от Нового Орлеана? Мне не составило бы труда приехать к ней в Капитолий в любое время дня, причем никто бы и словом не обмолвился, если бы о моем визите стало известно. Возможно, встреча среди дубов казалась ей более интимной… В таком случае, что же заставляет меня тревожиться?

Ада хотела объясниться и сбросить с себя бремя весом в пылинку, которое я взвалил на нее. Если я отклоню ее объяснение, она решит, что я просто-напросто болван, и пошлет меня к дьяволу. Если же я поверю, значит, наше свидание окажется не напрасным. В обоих случаях пылинка перестанет ее тяготить.

Я сел на траву и прислонился спиной к твердому, словно железо, стволу дуба. Ада сняла пальто, расстелила его подкладкой вверх и грациозно уселась рядом со мной.

— Я получила твое письмо вместе со всеми вложениями.

— Да?

Я взглянул на ее лицо, похожее на белую камею, — только с забранными наверх гладкими волосами. Она же смотрела не на меня, а куда-то вдаль.

— Это не я, — проговорила она, продолжая смотреть все в ту же далекую точку. — Не я.

Я молчал.

— Стив, это не я, — продолжала Ада. — Я не даю указаний Янси заниматься подобными делами.

Я внимательно наблюдал за машинами, проносившимися по шоссе. Некоторые из водителей замедляли ход, чтобы полюбоваться дубовой рощей. Странно, но среди деревьев сегодня никто не бродил.

— Ты мне веришь?

— Это ты дала ему такую власть, не так ли?

— Ну и что?

— Вот ты и должна нести ответственность.

— Не так-то все это просто. Я не могу выгнать его.

Шурша шинами, по шоссе неслись машины. Над нами тихо шептались листья, где-то далеко кричала сойка. Ада вздрогнула.

— Тебе холодно? Возьми мой пиджак.

— Ничего, пройдет.

Я все же набросил пиджак ей на плечи.

— Этот… — начал было я, но в нерешительности умолк.

Я все время старался забыть тайну, обладателем которой стал. Но она незримо витала между нами, укрывалась в тени дубов — мрачная и беспощадная.

— Ты же знаешь, не в моих силах остановить его. И хотела бы, да не могу.

— Он погубит тебя.

— Знаю. Он сейчас, как леопард, отведавший крови.

— Выгони его. Или он тебя уничтожит.

— У тебя есть конкретные предложения на сей счет? — криво улыбнулась Ада. — Может, мне пристрелить его? Или отравить? Или просто околдовать?.. Стив, что же делать, что же делать? — вдруг жалобно проговорила она.

— Почему ты спрашиваешь у меня?

— Потому что ты моя совесть. Разве ты не знаешь? — усмехнулась Ада.

— Вот уж чего не знал! — Я почувствовал, как вспыхнули у меня щеки.

— Во всяком случае, я спрашиваю тебя: что мне делать?

Я глубоко вздохнул и, подумав, ответил:

— По-моему, есть несколько вариантов. Во-первых, ты могла бы уволить его, но… ты же сама говоришь, что это не в твоих силах. Во-вторых, ты могла бы отказаться от поста губернатора, а новый губернатор немедленно вышвырнул бы Янси и даже, возможно, посадил в тюрьму. В-третьих, можно оставить все как есть, но попытаться сдерживать его. Подходит?

— Нет.

— Тогда остается одно из двух: либо уйти в отставку, либо закрыть на все глаза.

Ада промолчала.

— Какой же путь ты выбираешь? — настаивал я. — Уйдешь в отставку?

— Нет.

На этот раз промолчал я, и Ада продолжала:

— Если я уйду, меня разорвут на части. Ты же понимаешь, раз уж ухватилась за что-то, держи крепче, не выпускай.

Я молчал.

— Не хочу лгать. — Она заглянула мне в глаза. — Если бы я и могла уйти, я бы не ушла.

— В таком случае, Ада, ты должна что-то предпринять, И как можно скорее.

Я не видел смысла повторять то, что мы оба прекрасно понимали: теперь, когда по Канал-стрит прогрохотали танки, ей все больше надоедало играть роль новоявленного мессии, и «деятельность» Янси лишь ускоряла события.

И все же я хотел верить, что она сумеет найти выход из тупика, как не раз выходила раньше из, казалось бы, безвыходного положения.

Роберт Янси

Сразу же после возвращения из Нового Орлеана Ада вызвала меня к себе. Едва взглянув на нее, я понял, что всем своим видом она хочет сказать: «Хотя ночью я и предаюсь с тобой кое-каким забавам, днем ты должен делать то, что я прикажу».

Правда, мы оба хорошо понимали, что приказывать мне она уже не может.

Я небрежно опустился в большое кресло и перебросил ногу через подлокотник.

— Наше вам! — поприветствовал я ее.

Ада притворилась, что сосредоточенно пишет какую-то бумагу, но не выдержала и гневно взглянула на меня.

— Ты губишь нас! — крикнула она, вскочила, обогнула стол и вплотную подошла ко мне. — Ты губишь нас, и я больше не намерена терпеть.

Я не спеша снял ногу с подлокотника и так же не спеша встал.

— Вздор! Взгляни-ка лучше вот на это.

Я сунул руку в карман и протянул Аде сюрприз, вернее сюрпризы, поскольку их было четыре.

Она с опаской взяла их. Я заметил, как у нее расширились и снова сузились глаза. Это были чековые книжки банков в Техасе, Миссисипи и Арканзасе на четыре различных женских имени: Стеллы Хьюстон, Евы О'Грэйди, Евы Дарт и Мэри Мэлоун — на общую сумму в двести двадцать тысяч долларов.

— Твоя половина, — пояснил я.

Она опустила руку с чековыми книжками и посмотрела в окно.

Я проследил за ее взглядом. Было уже почти пять; потоки людей вытекали из здания и направлялись к машинам, оставленным на улице перед входом или на стоянке. Среди зелени возвышалась статуя старины Лонга, выглядевшего так, будто все вокруг принадлежит ему. В свое время так оно и было. Вот и Ада, наверно, думала, что ей принадлежит все. В действительности же ей принадлежала только часть; другая часть была моей, и я собирался позаботиться, чтобы она была как можно больше.

— Если ты хочешь вернуть…

Ада ничего не ответила.

— Или если ты действительно хочешь, чтобы я прекратил…

Ада продолжала молчать.

— Тут результаты трех месяцев работы. Года за два ты сможешь собрать кучу денег для следующей выборной кампании.

Ада повернулась ко мне. Ее взгляд был пристальным.

— Да, — ровно, с расстановкой проговорила она. — Кучу денег.

— Так прекращать мне мое занятие или не прекращать?

— Нет, — так же ровно, с расстановкой ответила Ада. — Я вовсе не хочу, чтобы ты прекратил свою… финансовую деятельность. Но без хамства, понял?

— Понял, крошка!

Дальше дела пошли так гладко, что порой я даже сожалел о добром старом времени. Сейчас все шло как по расписанию. Мне оставалось только заезжать за приготовленными деньгами и, порядка ради, бросать коротенькое «спасибо».

Теперь уже не приходилось ни избивать какого-нибудь жалкого старикашку при свете луны, ни чувствовать в руке тяжести занесенного над чьей-нибудь головой топора, ни ощущать в ладонях сладостного томления после того, как вы основательно стукнули того или иного мерзавца. Все это отошло в прошлое.

Теперь я слышал лишь: «Сигару, господин генерал?..», «Виски, господин генерал?..»

А тем временем портфель, набитый подержанными банкнотами, валялся на столе, и мы оба делали вид, что не замечаем его, потом я небрежно прихватывал его с собой. Я никогда не считал содержимого. Я был уверен, что все будет правильно. Посмел бы кто-нибудь дать меньше оговоренного!

Стол, на котором лежал портфель, иногда был красного дерева, покрытый стеклом, иногда дубовым — поцарапанным, в пятнах, а иногда простым, колченогим. И стены то были отделаны богатыми, под орех панелями, то оклеены роскошными обоями, а случалось и так, что с них отваливалась штукатурка или сквозь плохо пригнанные доски просвечивало небо. Я видел перед собой то тщательно выбритое, холеное лицо и ручной росписи галстук, то морщинистое, худое и грязную сорочку с расстегнутым воротом. Мы соблюдали полную беспристрастность. Мы позволяли любому и каждому вносить свою лепту.

Никто не жаловался, неприятностей не существовало.

— Как дела, господин генерал?

— Все идет хорошо, господин генерал?

— Как вы прекрасно выглядите, господин генерал!

— Как госпожа губернатор, господин генерал?

— Передайте губернатору наши наилучшие пожелания.

Или, если они считали себя близкими нам людьми:

— Как Ада? Скажите Аде, что будем рады видеть ее у себя.

Вот так все и шло. Без сучка и задоринки. Без шума и треволнений.

А я от безделья и скуки, как солдат оккупационной армии, испытывал нарастающее беспокойство и нервозность. Именно потому, что все шло чересчур гладко. Дела в штате крутились как раз и навсегда заведенная машина. Ада ложилась в постель по первому моему требованию, но принадлежала мне только как женщина. Я стал похож на человека, живущего стрижкой купонов. Ни необходимости, ни возможности действовать. И напрасно я вдалбливал себе, что накопление денег, процесс обогащения гораздо приятнее активных действий. Я не находил выхода копившейся во мне энергии, внутреннее напряжение росло. Неудовлетворенность и скука мучили меня. Вдобавок из головы не выходило то…

Иногда мне удавалось на несколько дней избавляться от видения той картины, но потом воспоминание снова возникало подобно взрыву снаряда, разорвавшегося у самых моих ног. Снова у меня перед глазами покачивался большой сук, снова я слышал крики соек в лесу, видел выражение лица женщины, ощущал в руке нож. В такие минуты зримо представала передо мной бесформенная куча под деревом, и мы с Адой на земле. Так зримо, словно это случилось вчера.

Время шло, а воспоминания оставались — живые, реальные. Коль скоро, что-то произошло — не так уж важно когда, двадцать лет или двадцать минут назад. Отделаться от прошлого невозможно, оно всегда с вами, всегда за плечами.

Однажды вечером, слушая ровное дыхание Ады и глядя на ее белевшее в темноте тело, я спросил:

— Ты когда-нибудь вспоминаешь об этом?

Она сразу поняла, о чем я спрашиваю, и коротко ответила:

— Нет.

Я промолчал, и она заговорила:

— Почему, собственно, я должна помнить? Все давно забыто. Да и потом, она вполне заслужила свою участь. Никто и не вспомнит о ней. Никто и никогда не причинит нам никаких неприятностей. Все забыто.

— Черт возьми, как бы мне хотелось забыть!

— Ну и забудь. Она покончила с собой, и только. Виновны не ты и не я, а она сама. Помни это. Она сама виновата. Она сама, и никто больше.

Я понимал, что Ада права. Но ножом орудовал я. Я был не в силах вытащить руку из походного ранца, не мог опустить нож, который сам же положил туда. И держал его не за рукоятку, а за лезвие.

Стив Джексон

После встречи в дубовой роще нам с Адой не приходилось поговорить как следует в течение нескольких месяцев. В штате царили мир да благодать. Если не считать газет Нового Орлеана, постоянно атакующих администрацию Ады, оппозиция словно воды в рот набрала. Все делалось в рамках строгого приличия, и даже головорезы Янси орудовали в тщательно отутюженных костюмах… то бишь форме.

Я уже не верил, что Ада пытается удержать Янси от вымогательства. Она или вообще отказалась от этой мысли, или заведомо лгала, когда давала мне обещание, или перерешила и теперь спокойно клала в карман свою долю. Я не хотел верить, что она солгала мне, но, возможно, это неверие было следствием моей наивности. Признаться, за последнее время я подчас проявлял невероятную наивность.

Как бы то ни было — возмущала ли ее гнусная деятельность Янси, мирилась ли она с ней, поощряла ли ее, — во всех случаях перед противниками Ады открывались широкие возможности, и они, разумеется, не замедлили этим воспользоваться.

* * *

Однажды утром, придя на службу, я обнаружил у себя на столе записку: «Д. С. хочет видеть вас в 10 часов».

Подчеркивая свою независимость, я появился в приемной Д. С, устланной зелеными коврами, лишь в две минуты одиннадцатого. Секретарша нашего босса, девица с поросячьей мордочкой, неодобрительно взглянув на меня, сказала:

— Вас уже ждут. — Это подчеркнутое «вас» было исполнено величайшего негодования. Я вошел в «святилище».

За длинным письменным столом, словно в крепости, восседал Д. С. — солидный, с тяжелой челюстью, в очках с роговой оправой. Рядом расположился небольшой седой человек с ничем не примечательными, но приятными чертами лица — издатель одной из крупнейших газет Луизианы.

— Садитесь, — последовало довольно сухое приглашение Д. С. (я оказался не пунктуальным). — Знакомьтесь: мистер Спенсер — Стив Джексон.

Судя по почтительному тону босса, это было не простое знакомство, а представление рядового генералу.

— Здравствуйте, — холодно поздоровался я.

— Здравствуйте, — куда более любезно ответил Спенсер. — Я регулярно слежу за вашей телевизионной программой, и, должен признаться, она безусловно мне нравится.

Спенсер говорил с настоящим южным акцентом, что в Новом Орлеане становилось все более редким явлением. Он поднялся, тепло пожал мне руку, и я почувствовал неловкость за свою грубость.

Д. С. немедленно учуял, откуда дует ветер.

— Стив, — почти дружески заговорил он. — У нас тут возникла одна проблема, и без твоей помощи нам не обойтись.

— Пожалуйста, если смогу помочь. — Я сделал ударение на слове «если».

Д. С. нахмурился, поджал губы и некоторое время безмолвствовал, уставившись в стол. Спенсер, чуть улыбаясь, вежливо ждал.

— Видишь ли, Стив, администрация нашего штата допускает, особенно за последнее время, серьезные крайности, и я думаю… вернее, мы думаем, что наступил момент, когда необходимо выступить с некоторыми, пожалуй, даже сенсационными разоблачениями.

— Да? — Я уже понял, о чем пойдет речь.

— Так вот, твоя программа, Стив, пользуется особой популярностью у телезрителей, а ты по-прежнему лучший репортер из тех, кого я знаю, поэтому мне кажется, что ты самый подходящий человек для нашей цели.

— И что же от меня требуется? — осторожно спросил я, вовсе не испытывая желания броситься ему на помощь.

— Стив, — мягко вмешался мистер Спенсер, — мы полагаем, что, если моя газета напечатает серию статей, разоблачающих систему вымогательств, процветающую в нашем штате, а вы одновременно с нами нанесете удар по этому злу в своей телевизионной программе, нам, вероятно, удастся повлиять на благоприятный для нас исход будущих выборов. За два с лишним года, как следует потрудившись, мы бы сумели добиться своего. Мои сотрудники могли бы осуществлять для вас всю черновую работу по сбору материалов, консультироваться с юристами о возможности использования собранных сведений в телепередачах, хотя я понимаю, конечно, что решающее слово будет принадлежать вам.

— Да, да, Стив, ты самый подходящий человек для этой цели, — уже более властно повторил Д. С.

Следовательно, мне предлагали выступить против Ады и добиваться ее уничтожения. Меня обуревало желание расхохотаться, крикнуть им в лицо, с каким абсурдным предложением обращаются они ко мне. Еще совсем недавно я соглашался (или думал, что соглашусь) стать убийцей ради нее. Теперь же от меня требуют, чтобы я помог уничтожить ее самое. Вот было бы забавно, узнай они, о чем я сейчас думаю! Мне не понадобилось бороться с самим собой, побеждать самого себя — без всяких колебаний я признал предложение неприемлемым.

— Нет! — сказал я.

Во взгляде Д. С. блеснула молния. Глаза его за толстыми линзами очков превратились в коричневые с черным мишени.

— Как прикажешь тебя понимать? — зловещим шепотом спросил он.

Мною начала овладевать злость. Злость и тщеславие. Когда-то мне приходилось смиренно выслушивать нападки босса. Но те времена давно прошли. Я стал знаменитым телерепортером, правдолюбцем, не боящимся ни бога, ни черта. В наших условиях «отчаянные правдоискатели» не появляются вдруг — их создают обстоятельства. Но если уж они появились, нельзя не считаться с ними.

— А вот так и понимайте: нет!

Черные глаза босса вновь блеснули за толстыми стеклами очков.

— Ну знаешь! — Д. С. пытался говорить не терпящим возражения тоном, но это у него не получилось. — Если ты хочешь сохранить свою телепрограмму, тебе придется согласиться. Любой наш сотрудник с удовольствием воспользуется возможностью занять твое место, и с ним легко будет договориться.

— Ну и договаривайтесь на здоровье. Я могу в любое время избавить вас от своего присутствия. Кстати, оно уже, по-моему, наступило.

Д. С. побагровел. Он понимал, что я правильно оцениваю обстановку и что он стоит перед трудным выбором: ему ничего не стоило вышвырнуть меня за дверь, но тогда он терял выгодную программу, приносившую ему немалый барыш.

— Минуточку, Джо. — Спенсер даже не повысил голоса, но Д. С. сразу присмирел, как пес, внезапно взятый на поводок. И тут меня осенило: Спенсер был не только владельцем газеты, ему, видимо, принадлежала и наша телевизионная станция. Как я не догадался об этом раньше? — Нельзя заставлять человека действовать против совести.

Он произнес эту фразу не от смущения, не потому, что хотел рассеять возникшую неловкость, — его слова прозвучали просто и естественно.

— Стив, а почему вы не хотите нам помочь? — по-прежнему вежливо обратился он ко мне.

— Резонный вопрос. Да потому, что когда-то я был помолвлен с Адой Даллас. Резонный ответ?

— Несомненно, — задумчиво кивнул Спенсер.

Чтобы забить гвоздь до конца, нужно было еще раз стукнуть молотком. И я интуитивно почувствовал, что следует досказать.

— Я не могу выступать против нее. Полагаю, так поступил бы на моем месте любой порядочный человек. — Я почувствовал, что он меня понял.

— Разумеется, — согласился Спенсер, поворачивая к Д. С. седую голову. — Давайте поручим это кому-нибудь другому.

Каждый из нас понимал, что это не просьба, а приказ.

* * *

Я внушил себе, что обязан рассказать Аде о разговоре со Спенсером и Д. С. и тем самым подтолкнуть ее на более решительные попытки обуздать Янси. Как раз в то время Аде предстояло выступить в Новом Орлеане с речью. После ее выступления мы встретились в ресторане «Две сестры». Проникая сквозь опущенные жалюзи, лучи полуденного солнца рисовали на белой скатерти замысловатый узор; полосатая тень лежала на лице Ады, усевшейся напротив.

— Давно я тебя не видела.

— Порядочно.

— И как же это понимать? Как выражение неодобрения?

— Пока еще не решил. Пытаюсь понять, что в конце концов происходит. Вот и сейчас хочу разобраться: лгала ли ты мне, когда обещала воздействовать на Янси, или передумала.

— Нет, не лгала.

— Следовательно, передумала?

Ада промолчала, что уже было ответом, потом заметила:

— Ты знаешь, в основном это люди, занимающиеся всякими сомнительными делишками.

— Да?

Ада посмотрела мне в глаза.

— Мне нужны деньги, Стив.

— Для чего?

— Ты знаешь! Чтобы и в будущем занимать губернаторское кресло.

— Но таким поведением ты только помогаешь своим врагам.

— А что они могут сделать?

— Не следует их недооценивать. Они готовят кое-что.

— Опять?!

— Терять-то им нечего. Они никогда не сложат оружие. Кстати, они только что пригласили меня в свою компанию.

— И ты отклонил приглашение.

— Ага.

— Тебе угрожали?

— Немножко.

— Мой милый, славный Стив!

Я почувствовал себя неловко, словно кто-то погладил меня по голове и взъерошил волосы.

— Будь осторожна.

Ада улыбнулась и похлопала меня по руке.

Вскоре она ушла, тепло улыбнувшись на прощание. Я понял, что ровным счетом ничего не добился.

Томми Даллас

Некоторое время я пожил в Новом Орлеане в отеле «Сент-Чарлз», потом снял дом в Сент-Питерсе. В добавление к имевшемуся у меня фотоснимку я поручил частному детективному агентству собрать сведения об Аде. Во время переговоров пришлось соблюдать большую осторожность, мне не хотелось ни словом, ни намеком выдать владельцам агентства свою тайну; они могли продать ее кому угодно. Я сообщил им, что интересуюсь ранним периодом жизни Ады. Детективы раскопали кое-какие компрометирующие материалы, касающиеся ее семьи, разузнали, что одно время она работала в баре и что, пока училась в «Ньюкомбе», часто уезжала на конец недели в Мобил. Для суда эти сведения ценности не представляли, но меня вполне устраивали, поскольку служили ценным дополнением к фотоснимку. Сбор даже этих отрывочных данных требовал много времени, но я мог не спешить.

Снимок по-прежнему оставался для меня «обратным билетом». Время от времени я вынимал его и принимался рассматривать. Снимок открывал мне неограниченные возможности; с ним я добьюсь всего, чего захочу. Я собирался вновь заняться политической деятельностью и в нужное время опять стать губернатором. Я не переставал твердить себе, что расплачусь с Адой, сделаю с ней то же, что она сделала со мной.

Но теперь я буду действовать самостоятельно. Я вовсе не хочу сказать, что мне не потребуется чья-нибудь помощь, — это неизбежно. Однако я не собирался вновь стать марионеткой, которую дергают за нитки.

Как нельзя более кстати — за два года до выборов губернатора — предстояли выборы шерифа в сент-питерском избирательном округе. Вот эту благоприятную возможность я и постараюсь использовать для начала. Первый раз меня посадил на должность шерифа Сильвестр. Если теперь я сам добьюсь своего избрания, это уже докажет кое-что.

Вежливости ради я нанес визит в местный суд и сообщил ставленникам покойного Сильвестра, что собираюсь выставить свою кандидатуру. Мое намерение не вызвало восторга: у них были свои планы.

— Понимаешь, Томми, поздновато ты спохватился. Ну что бы тебе прийти чуточку пораньше! Мы уже выдвинули Жана и обещали ему свою поддержку. Выкинь-ка лучше из головы эту затею. Да и должность для тебя маловата. Ты же фигура, бывший губернатор!

— Видите ли, господа, я, право, ценю вашу откровенность, но я уже принял решение. Мне, конечно, очень была бы кстати ваша поддержка, но, поскольку у вас другие намерения, давайте разойдемся тихо и мирно.

Мои собеседники удивленно переглянулись: «Что с ним? Он стал совсем другим!»

— Но ты ведь можешь многое потерять. Если ты не выиграешь этих, в сущности, второстепенных выборов, твоя песенка в нашем штате спета.

Они не сообщили мне ничего нового. Я и сам немало думал над тем, что будет означать для меня провал.

— Спасибо за совет. Я, безусловно, ценю его, но отказываться от своего решения не намерен.

Итак, я в официальном порядке выдвинул свою кандидатуру, и газеты Нового Орлеана подняли невероятную шумиху вокруг того, что назвали «Даллас против Даллас». Созданная в свое время Сильвестром организация стала теперь работать на Аду. Разгоревшиеся страсти вновь подтвердили тот общеизвестный факт, что мы с Адой разошлись. Ни она, ни я не пытались оформить наш развод, и все понимали почему: многие избиратели исповедовали католическую религию.

Газеты подробно описывали борьбу, которую мне пришлось выдержать с теми, кто когда-то выдвигал меня, но ни одна из них не выступила в мою поддержку. Сами по себе выборы были для газет всего лишь интермедией. У меня же не выходила из головы мысль, что я и в самом деле влип как самый последний болван: ничего не выиграв, я рисковал потерять все. Но иного выхода я не видел. Выборы были для меня как бы вторым рождением после взрыва бомбы и аварии с машиной. Я должен был испытать свои силы, как должен был научиться покорять огромные морские волны.

Мне предстояла трудная, но не безнадежная борьба. Организация стала уже не такой мощной, как при Сильвестре, а я к тому же сумел перетянуть кое-кого из них на свою сторону. Мне удалось устроить на избирательные участки для подсчета голосов своих людей с тем, чтобы мои противники не смогли фальсифицировать результаты голосования. Потом я объехал весь избирательный округ все с той же четверкой музыкантов, как в добрые старые времена.

Вначале мне казалось, что разница в количестве голосов, поданных за меня и за другого кандидата, окажется не столь уж значительной. Но накануне выборов, проанализировав обстановку, я убедился, что противник соберет по крайней мере на пять тысяч голосов больше.

Но позже произошло нечто такое, что совершенно изменило положение. Кто-то зверски избил мелкого бакалейщика, некоего Персонна, и тот в припадке отчаяния перестрелял всю свою семью и застрелился сам. Скорее всего, расправу над Персонном учинил Янси. Было бы просто глупостью не воспользоваться таким случаем, и в своих выступлениях я квалифицировал его как убийство. Я говорил, что найти убийцу для меня не менее важно, чем одержать победу на выборах, что ничего подобного вообще не должно происходить в городе и что, если меня изберут шерифом, я положу конец насилиям и разбою.

Я одержал победу на выборах и стал шерифом сент-питерского округа.

Конечно, до губернаторского кресла было еще далеко, но место шерифа принадлежало мне. Я снова стал самим собой. И те, кто всегда считал меня дураком, начали придерживаться другого мнения.

Стив Джексон

Самые огромные двери легко раскрываются на маленьких шарнирах; пустяковый случай может совершенно изменить ход истории. Вот так же дело Джорджа Персонна круто изменило судьбу Ады Даллас, а вместе с ней судьбу штата и многих его жителей, в том числе и мою судьбу.

Джордж Персонн был всего-навсего бакалейщиком в сент-питерском округе. Его имя впервые всплыло на поверхность, когда он отказался уплатить соответствующий взнос на расходы, связанные с выборами на должность шерифа Сент-Питерса (кандидата той самой организации, которую оставил после себя Сильвестр Марин и против которой, как ни удивительно, резко выступил Томми Даллас).

Если бы Джордж Персонн, отказавшись внести деньги, попридержал язык за зубами, все обошлось бы благополучно. Он был слишком ничтожен, чтобы тратить на него время и усилия. К сожалению (для него самого), Персонн принялся кричать о своей независимости, и тогда бакалейщику тактично напомнили, что банк Сент-Питерса в свое время предоставил ему заем под залог его лавки.

Потом Персонн совершил вторую ошибку. По крайней мере для него она обернулась очень серьезной ошибкой, хотя в конечном итоге могла бы принести большую пользу, но только ему уже не пришлось в этом убедиться.

Ошибка эта заключалась в том, что он обратился за помощью в новоорлеанскую газету, которая уже много лет воевала с сент-питерской организацией. Газета не преминула раздуть историю. Три дня подряд она печатала его рассказ под огромными заголовками, публиковала интервью с ним, в результате чего никому доселе не известный Джордж Персонн стал (на три дня) своего рода Георгием Победоносцем, поражающим дракона. Затем, как и полагается, он стал вчерашней новостью, интерес к нему погас, со страниц газеты исчезли всякие упоминания о нем.

Персонн не сразу примирился с потерей популярности. Некоторое время он продолжал толкаться в редакции. Сначала газетчики внимательно выслушивали его и даже кое-что записывали в свои блокноты, потом выслушивали, но не записывали и старались побыстрее от него отделаться. Потом его визиты стали заканчиваться в приемной дежурного секретаря, а тот тактично и вместе с тем решительно выпроваживал его.

И вот наступил момент, когда Персонн остался наедине с организацией политиканов округи, разумеется, входившей теперь в организацию Ады. Коль скоро он решил сделать свою особу символом сопротивления, у политических гангстеров не оставалось другого выхода, как с ним разделаться.

Банк воспользовался тем, что Персонн просрочил возвращение займа, и отобрал у него лавку. Персонн тщетно пытался устроиться куда-нибудь на работу — всюду ему указывали на дверь, государственные органы и частные благотворительные организации отказали в выдаче пособия его семье.

Позже я узнал, что политиканы предложили ему выступить с публичным покаянием, объяснить свое поведение тем, что его-де совратили негодяи-газетчики. Только в этом случае, заявили Персонну, он может рассчитывать на милость и даже вознаграждение.

Персонн мог бы в любое время покинуть штат.

Он не воспользовался ни той, ни другой возможностью.

Он достал из-под прилавка ничуть не впечатляющий пистолет 22-го калибра, пошел домой и застрелил сначала четырехлетнюю дочь, потом семилетнего сына, потом жену и наконец себя.

Он опять оказался в центре внимания. Газеты подняли невероятный шум: громадные заголовки на первых полосах, фотоснимки семьи в счастливые времена, снимок пистолета, рисунок художника, попытавшегося изобразить подробности трагедии. Покровительствовавшая ему (в течение трех дней) газета опубликовала на первой полосе передовую, возложив всю вину на Аду и сент-питерскую организацию и потребовав строжайшего расследования.

Я посвятил происшествию одно из своих телевизионных выступлений, предприняв отчаянную попытку всячески приуменьшить его значение. Что за дурак? — думал я. Почему он не выбрал любую из других возможностей?

Вероятно, он был в том состоянии, когда трудно выбрать правильный путь. Что заставило его взяться за пистолет? Упрямство? Тупость? Или желание выразить свой протест любым, даже таким страшным способом?..

Дурак он, и больше ничего.

Во всяком случае, утром на следующий день я попросил Д. С. принять меня. Я хотел заявить ему, что изменил свое решение и согласен участвовать в кампании, направленной на свержение администрации штата. Но только сначала я должен сам сказать об этом Аде.

Роберт Янси

— Размазня! — воскликнул я. — И от начала и до конца круглый болван!

— Не он один такой, — заметила Ада.

Наш разговор происходил на другой день после того, как этот прохвост из Сент-Питерса перестрелял свою семью и застрелился сам.

— Ну и типы там подобрались, — покачала головой Ада. — Ведь он так бы и остался никому не ведомым бакалейщиком, если бы его не трогали. А теперь…

— Откуда им было знать, что он покончит с собой?

— Надо было предвидеть. Мало того, я специально предупредила их не трогать лавочника. Правда, накануне смерти. Видно, слишком поздно. — Ада расхаживала по кабинету, уставившись в пол. — Надо было предусмотреть, что такое может случиться. Шумиха началась, и теперь попробуй угадай, когда и чем все кончится. Это как круги на воде от брошенного камня — расходятся все дальше и дальше.

— Он сам виноват, и скоро о нем все забудут. Никто не посмеет нас обвинять, — сказал я.

— И тем не менее уже обвиняют. — Она нахмурилась, быстро подошла к стене и резко повернулась. Брови у нее сошлись на переносице, а в потемневшем взгляде появилось что-то твердое. — Обвиняют только нас, и никого другого.

— Да перестань ты думать об этом! Что они могут нам сделать?

Ада молча отвернулась. Я подошел к ней, обнял и попытался повернуть к себе, но она отстранилась.

Я понял, что сейчас ей не до меня.

— Бедняга! — наконец сказала она. — Жалкий дурачок!

Стив Джексон

Я позвонил Аде, договорился, что она примет меня в официальном порядке, и отправился в Капитолий.

— Сейчас четыре часа, — сказала она, едва я закрыл за собой дверь. — Почему бы нам не пойти и чего-нибудь выпить?

— Я предпочел бы уклониться.

— Вот как? — Ада слегка улыбнулась, но в голосе у нее проскользнула озабоченность. — Если не ошибаюсь, тебя привело ко мне какое-то серьезное дело?

— Вот именно.

И я рассказал ей о причинах своего визита.

Когда я окончил, в кабинете долго стояла тишина. Ада смотрела в окно на крыши домов, раскинувшихся под высоким безоблачным небом.

— Стив, — заговорила она, все еще не поворачиваясь, — ты поверишь, если я скажу, что не имею к этому никакого отношения? Ты поверишь, что за день до происшествия я предложила им оставить Персонна в покое?

— Да, поверю.

Ада с признательностью взглянула на меня.

— Спасибо. Так оно и было на самом деле.

— Верю, — с трудом произнес я.

— Почему же в таком случае ты хочешь выступить против меня? — Глаза ее блеснули в свете лампы.

— Не против тебя лично, — только и смог ответить я.

— Следовательно, против меня как губернатора? — Она нехотя улыбнулась. — Против моей администрации? Да?

— Да.

Ада покачала головой не то устало, не то печально, и мне захотелось как-то оправдаться в ее глазах.

— Твои действия вызывают последствия, которые невозможно предугадать. Я знаю, ты не хотела, чтобы люди убивали своих жен и детей, а потом самих себя. Я знаю, ты не хотела предоставлять свободу действий маньяку в полицейской форме. И знаю, у тебя и в мыслях не было, что может произойти то, что произошло. Беда в том, что нечто подобное будет происходить и дальше.

По губам Ады снова проскользнула улыбка, и я вдруг заметил, что она уже не молода, что годы неумолимо берут свое.

— Стив, неужели ты думаешь, что с моим уходом что-нибудь изменится? Что воцарится благоденствие, о котором говорится в учебниках по социологии?

— Нет, не думаю. Но уверен, что генерал Роберт Ян си не будет пользоваться такой бесконтрольностью. Если бы хозяйкой положения была ты, все могло бы идти иначе. Но ты уже ничего не в силах сделать. Ты привела в движение колеса, а остановить их не в состоянии. Единственный способ — это сломать всю машину.

— Ты хочешь сказать: сломать Аду Даллас, не так ли? — опять улыбнулась она.

— Я уже пытался объяснить. Не тебя лично. Но тебя как главу администрации…

— Да, но ты можешь и без этого погубить меня в любое время. Тебе достаточно открыть рот, чтобы послать меня на электрический стул. Но ты этого не сделаешь.

Я ничего не ответил.

— Ты можешь погубить меня, если заговоришь и еще кое о чем, однако и на это ты не решишься. Ты будешь отчаянно пытаться помешать моему переизбранию на следующий срок, используя любую возможность, и в то же время безропотно пойдешь на казнь, но никогда не используешь то, что может мгновенно меня погубить… Стив, Стив! Таких, как ты, больше нет на свете. — Ада покачала головой, одновременно улыбаясь и плача. — Нет! — Она с силой схватила меня за руку и хотела, видимо, поцеловать, но не решилась. — Ну, что ж, давай, давай.

Ничего не видя от душившего меня волнения, я повернулся и направился к двери.

— Стив… — позвала Ада.

Я остановился и взглянул на нее. В холодном свете ламп дневного освещения на щеках у Ады поблескивали влажные дорожки.

— Возможно, ты и прав, — прошептала она.

Одной рукой она держалась за спинку стула так крепко, что побелели суставы пальцев.

— Ты знаешь, что я не в силах отказаться от власти.

— Прощай.

Ада послала мне воздушный поцелуй, и я тихо закрыл за собой дверь кабинета.

* * *

Д. С. тщетно пытался согнать со своего жирного лица выражение довольства, когда я сообщил ему о своем согласии.

— Очень рад, что ты решился, Стив, — напыщенно заявил он, отдуваясь и поблескивая стеклами очков. — Ты можешь сделать огромное дело, мой мальчик. Огромное!

— Положим, я не совсем разделяю вашу точку зрения. Но, возможно, вы правы.

Мой двусмысленный ответ на какое-то мгновение озадачил Д. С, но затем он улыбнулся.

— Да, да, конечно. Вот именно! — воскликнул он. И я ушел.

* * *

Ничему я так и не научился, хотя не раз считал, что постиг уже все. Оказывается, то, что тебя ежечасно, ежедневно терзает боль, этого еще не достаточно. Несмотря на то что эта боль растет, ты хватаешься за первую же возможность действовать. И вот тогда тебя ждет еще более болезненный удар, возможность действовать превращается в обязанность.

Я не питал никаких иллюзий относительно мотивов, которыми руководствовались Д. С. и пайщики компании, владевшей нашей телевизионной станцией. Они выступали против Ады только потому, что она залезала к ним в карман и тратила их деньги бог весь на что. Если бы не это, все остальные ее дела встретили бы у них полное одобрение. Конечно, были среди пайщиков и исключения. Например, такой анахронизм, как Спенсер. И еще кое-кто, сохранившие традиции нашего народа.

Чушь! Никаких традиций не существовало. Просто Спенсер оказался человеком, не совсем утратившим чувство порядочности. Кое-что у него осталось. И за это спасибо. В молодости я в глубине души осуждал тех, кого не мог назвать порядочными людьми. Теперь же я поздравлял себя с тем, что тот или иной из моих знакомых не оказался подлецом.

Я уже составил для себя план действий, решив твердо придерживаться правила, сформулированного в кабинете Ады, ни одного слова, ни одного выпада против нее лично. Я буду выступать против нее как губернатора, разоблачать преступления назначенных ею чиновников и ее администрации в целом. Я буду разоблачать этого мерзавца Янси. Я ему еще покажу.

И я приступил к делу.

Томми Даллас

На следующий день после моего вступления в должность шерифа Сент-Питерса я послал за окружным прокурором Лэттимером. Через секретаршу он ответил, что постарается выкроить время, если я навещу его часа в три.

Я позвонил ему по телефону.

— Мистер Лэттимер, — очень любезно начал я, — вот о чем я все время себя спрашиваю: значит ли что-нибудь для вас выражение «нефтеносный участок „Раймонд“»?

— Не понимаю, о чем вы говорите, — крайне сухо ответил он.

— А имя и фамилия Мария Санчез вам что-нибудь говорят? А Эйс Уилкинс? А Рикко Медина?

Лэттимер молчал.

— Может, какая-нибудь из этих фамилий вам все же знакома? — бодро и совсем по-дружески спросил я.

Лэттимер продолжал молчать.

— Так все же, возможно, вы забежите сейчас ко мне? — поинтересовался я.

— Слушаюсь, — тихо, с ненавистью ответил Лэттимер.

Некоторое время назад он и судья Риверо ухитрились хапнуть тысяч по семьсот пятьдесят. Это произошло после того, как созданная ими корпорация купила исключительно богатый нефтью участок «Раймонд», принадлежавший округу. Участок находился на земле вдовы Марии Санчез. У нее-то — якобы за неуплату им же придуманных налогов — Лэттимер конфисковал эту землю, а потом еще до торгов приобрел ее буквально за гроши. Эйса Уилкинса он использовал для избиения неугодных ему людей; сейчас они поссорились из-за денег, и Уилкинс был готов дать компрометирующие прокурора показания. Рикко Медина был известен как самый гнусный во всей Луизиане гангстер; я располагал полученными под присягой показаниями о его преступной связи с Лэттимером и фотоснимками, на которых Лэттимер запечатлен в момент двукратного посещения квартиры гангстера.

Детективное агентство, о котором я уже говорил, после моего возвращения в Луизиану развило бурную деятельность, что стоило мне большей части денег, накопленных еще в годы сотрудничества с Сильвестром. Забавно, но, видимо, это был наилучший способ расходовать их. Разумеется, кое-что о Лэттимере, Уилкинсе и Медине я разузнал, еще когда работал с Сильвестром. Нужно быть глупее, чем я был в их глазах, чтобы не понять, что представляла собой эта троица. Агентство все это подтвердило.

Лэттимер немедленно примчался ко мне, а через полчаса, когда он уходил, на моем столе лежало его заявление с просьбой об отставке. На следующий день я проделал то же самое с судьей Риверо.

Сразу же состоялись выборы для замещения этих должностей. Поскольку председателем исполнительного комитета демократов в этом округе всегда был шериф, то в этом амплуа мне удалось выгнать всех жуликов, пробравшихся в участковые избирательные комиссии, и поставить на их место порядочных людей, способных обеспечить честный подсчет голосов. Избранными оказались два хороших человека, и даже я удивился, как дружно явились избиратели на голосование. Видимо, им надоело быть пешками в руках политиканов.

Потом я выпустил из тюрьмы нескольких политических противников Лэттимера, им арестованных, передал миссис Санчез документы о незаконном отчуждении ее земли с тем, чтобы она могла возбудить уголовное дело, и выгнал людей Сильвестра (перекинувшихся, конечно, к Лэттимеру) со всех занимаемых ими постов. На выборных должностях кое-кто из них уцелел, но благодаря принятым мерам они уже никому и ничем не могли вредить. За какие-то несколько недель мы перешерстили весь окружной аппарат и полностью ликвидировали всякие следы его подчиненности бывшей организации Сильвестра.

Я не переставал удивляться, как много хороших людей появилось после того, как для них распахнули двери. Меня удивила и реакция газет Нового Орлеана, положительно оценивших мои старания. «Давно ожидаемое возвращение к временам честной администрации!» — кричал заголовок одной газеты; «Шериф Даллас не в пример губернатору Даллас отвергает всякие компромиссы с политическими гангстерами!» — гласил заголовок другой.

«Может, Сильвестр ошибался и относительно газет?» — подумал я.

* * *

Однажды я приехал в Новый Орлеан для выступления в клубе молодых бизнесменов. Заседание состоялось в гостинице «Рузвельт». Выходя из гостиницы, я нос к носу встретился с Адой.

— Как себя чувствует наш поющий шериф? — Она как-то странно улыбнулась. — Извини, я хотела сказать — наш бесстрашный шериф.

— Прекрасно, госпожа губернатор, прекрасно. А ты?

Она поняла, о чем я спрашиваю, и потому ответила:

— Тоже не жалуюсь.

Она постарела, на лице прорезались морщинки, появился второй подбородок. Я ненавидел ее за участие в попытке убить меня, знал, что постараюсь во что бы то ни стало положить конец ее карьере, используя то, что у меня было, и все же не мог забыть те ласки, которыми она одаривала.

Я злился на себя за эти воспоминания и, поддаваясь чувству злости, спросил:

— Последнее время не бывала в Мобиле?

— Нет, — спокойно ответила она. — Не бывала.

— И в мотель «Парадизо» не заглядывала?

— Уже довольно давно, — тем же тоном ответила Ада.

— А вот я, знаешь ли, побывал там недавно, — сказал я, пытаясь хоть как-нибудь задеть ее.

— Ты уже говорил.

— И мне удалось найти там весьма интересную картинку.

— Да? — Ада по-прежнему держалась так, словно мои намеки совершенно на нее не действовали.

— Да, да, с хорошенькой черноволосой девушкой по имени Мэри.

Ада скучающе взглянула на меня, я же так и кипел весь, понимая, что мне не удалось вывести ее из равновесия.

— Вероятно, зря я так разоткровенничался. Теперь мне придется ждать еще одной автомобильной катастрофы?

— Не думаю. Кто, по-твоему, удержал определенных людей от поездки в Сент-Питерс, когда ты там громил всех и вся? — Она выжидающе замолчала, но я отвел взгляд. — Прощай, Томми. Желаю удачи.

Ада повернулась и пошла. Наблюдая за ней, я впервые после возвращения в Луизиану почувствовал, что чего-то не понимаю.

4

Стив Джексон

В отвратительном настроении я наконец приступил к работе, не переставая твердить самому себе, что губернатор Луизианы и Ада — это совсем не одно и то же. Любой чиновник — на работе одно, а дома совсем другое. И меня интересует только ее официальный статус.

Первым делом я занялся историей об аренде некоторых нефтеносных участков, располагая на сей счет кое-какими данными. Созданная совсем недавно в штате Делавэр «Пеликен дивелопмент компани» за последнее время арендовала по очень низкой цене ряд нефтеносных участков на землях нашего штата. Моя программа передавалась по телевидению по понедельникам и пятницам. В перерыве между выступлениями я слетал в столицу штата Делавэр город Уилмингтон, проверил там документы, представленные этой фирмой при регистрации, и выяснил, что ее пайщиками являлись три чиновника геологического управления штата Луизиана, назначенные Адой, а также некие Р. Т. Янг и миссис Стелла Хьюстон. Последняя фамилия не могла не вызвать у меня улыбки.

Возвратившись в Луизиану, я проверил еще кое-какие бумаги и обнаружил, что «Пеликен дивелопмент компани» перепродала свои права на аренду участков нескольким крупным фирмам по цене, в четыре с лишним раза превышающей сумму, уплаченную ею государству, да еще выторговала одну шестнадцатую ежегодных доходов с будущей продажи нефти.

Я сфотографировал документы и рассказал обо всем в очередной телепередаче. Я никого ни в чем не обвинял, а просто раскрыл телезрителям суть этих махинаций.

Администрация штата никак не реагировала на телепередачу. Газета мистера Спенсера обратилась в суд с требованием возбудить уголовное преследование против трех чиновников геологического управления штата по обвинению в использовании служебного положения, но я не сомневался, что Ада добьется прекращения дела; позже так оно и случилось. Мне не стоило труда доказать, что никаких «Р. Т. Янг» и «Стеллы Хьюстон» в природе не существует, но я и не пытался выяснить, кто скрывается за этими фиктивными именами.

Мои разоблачения произвели кое-какой эффект, но в общем-то я ожидал большего. Через некоторое время я попытался собрать факты о мошенничестве при подсчете голосов. Но потерпел неудачу. Политиканы оказались не так глупы, чтобы использовать голоса покойников или никогда не появлявшихся на свет божий людей. Жульничество заключалось в том, что в необходимых случаях в результате каких-то манипуляций они всякий раз ухитрялись подсчитать голоса к собственной выгоде. Однако мне не удалось найти человека, который знал бы секрет этого трюка и согласился выступить с разоблачениями.

Затем я занялся сбором материалов о том, как в округах используют человеческие пороки и слабости. Тут мне удалось преуспеть. К тому же я заснял скрытой кинокамерой многие игорные дома и дома терпимости (я называл их «заведениями позора»), писал «репортажи очевидца» из игорных домов (не рискуя живописать нравы домов терпимости) и в конце концов заставил священников и проповедников выступить с бурными требованиями покончить с этими рассадниками зла.

Объектом моих атак стали не только подобные злачные места, но и Янси, однако в беседе с журналистами он сумел выйти сухим из воды, заявив: «Это относится к компетенции местных властей. Я могу вмешаться лишь после того, как меня попросят».

Из этого следовало, что мои разоблачения не очень-то беспокоили Янси. Жители Луизианы настолько привыкли к существующим порядкам, что в большинстве своем безоговорочно разделяли его точку зрения.

Как-то мне пришла в голову удачная мысль. Я взял куплет из популярной в годы войны австралийской песенки «Танцующая Матильда», переделал заключительные строки, и теперь в исполнении местного трио, записанном на пленку, они звучали следующим образом:

…И в портфель сгребая деньги,

Напевал Матильде так:

— Потанцуем-ка, милашка,

С этой песенкою в такт…

Каждую свою телевизионную программу я заканчивал коротеньким обращением «специально для Веселого грабителя», где сообщал какой-нибудь новый факт об азартных играх или организованном пороке в нашем штате. Под звуки «Танцующей Матильды» я поднимал бутафорский портфель и некоторое время держал его перед телезрителями. Меня нельзя было привлечь за клевету, ибо ни разу фамилия Янси не прозвучала с экрана, но все понимали, кого и что я имею в виду. Жители штата хорошо знали его портфель, как и черные записные книжечки Хьюи лет двадцать пять назад.

Телепередачи выставляли Янси в смешном свете и явно пользовались успехом. До меня стали доходить сведения, что наш бравый генерал основательно задет и начинает нервничать.

Я радовался и горел желанием наносить ему удар за ударом.

Но я понимал, что этого недостаточно, что исход борьбы могло бы решить лишь то, чем я владел и что никогда не осмелюсь использовать.

Роберт Янси

Джексон словно воткнул в меня нож и сейчас медленно его поворачивал, я же ничего, ровным счетом ничего не мог поделать. Больше всего на свете мне претило играть роль жертвы, а не нападающего. Вот и на войне, под огнем, я всегда думал, что если придется умереть, то лучше уж в яростной схватке, разя и сокрушая. Оказаться в положении мишени, быть связанным по рукам и ногам — для меня сущий ад, да и только.

— Подумай, какой сукин сын этот Джексон! — сказал я Аде. — Надоел он мне. Равно как и осточертело выглядеть дураком. «Веселый грабитель», а? Даже мои подчиненные, завидев меня, начинают улыбаться в рукав. Это же расшатывает дисциплину! Я уже не могу обходить своих клиентов с портфелем. С тех пор, как он начал эти передачи с «Танцующей Матильдой», мне пришлось заменить портфель чемоданом. «Веселый грабитель»… — передразнил я Джексона. — Сволочь!

Ада расхохоталась.

— В чем дело? Ты что, на его стороне?

— Не говори глупостей. Он ничего не может тебе сделать. Вспомни пословицу: «Собака лает — ветер носит».

— Начхал я на пословицы! Он причиняет мне кучу неприятностей.

— Терпи. Он и меня не обходит стороной, как тебе известно.

— Черта с два! Обходит, да еще как! Он травит только меня, а ты запрещаешь даже припугнуть его.

Ада улыбнулась и не без затаенной гордости ответила:

— А тебе и не удастся его напугать.

— Ты думаешь? Может, поспорим?

— Не имею желания. Надеюсь, не такой уж ты болван, чтобы пытаться пугать его. Тронь его пальцем — и завтра об этом узнает весь штат. Поднимется крик, что это наших рук дело.

— Как сказать. Люди привыкли уважать силу… — Я смачно ударил кулаком по своей же ладони.

— До чего же идиот! А теперь послушай меня. Не смей даже думать об этом. Оставь его в покое. Слышишь?

— Хорошо, хорошо. Не буду его трогать.

«Сам-то не буду, — про себя добавил я. — Но не гарантирую, что не найдется кто-нибудь другой».

Я вызвал к себе Рикко Медину и потолковал с ним.

— Человек надежный и умеющий молчать, понятно? — сказал я в заключение.

— Понятно, — кивнул Медина.

Стив Джексон

Я свернул с Ройял-стрит на свою улицу — узкий коридор между рядами приземистых мрачных домов. На следующем квартале улица оканчивалась тупиком и освещалась только падающим из окон светом: оба уличных фонаря не горели. Едва я свернул за угол, как по бокам у меня выросли двое неизвестных и чей-то хриплый голос прошептал:

— Тебе велено кое-что передать. Тебе велено передать, что ты слишком много болтаешь.

Вспыхнуло что-то красное, и я погрузился во мрак.

Пришел я в себя уже в больничной палате. За правым ухом, не переставая, тупо ныло, местами горело лицо, все тело пронизывала боль. С минуту я лежал, собираясь с мыслями и вспоминая. Я пришел к выводу, что надо мной основательно потрудились.

Около койки появилась сиделка в белом, спросила о моем самочувствии и сказала, что, как только я найду возможным, меня навестят журналисты. Я ответил, что нахожу это возможным уже сейчас, и сиделка, получив разрешение врача, впустила ко мне журналистов, которым я и рассказал, как и что произошло.

Потом я уснул. Когда проснулся, сиделка принесла специальный дневной выпуск вечерней газеты.

Набранный крупным шрифтом, ее заголовок сообщал: «Зверское избиение телевизионного комментатора».

В заметке говорилось: «Комментатор телевидения Стив Джексон, ведущий кампанию против применения насилия в политической жизни штата, вчера вечером сам стал жертвой насилия».

Несколько дней назад почти такая же мысль пришла мне в голову.

Потом я, по-видимому, опять уснул, а когда очнулся, в комнате было темно, белели только простыни на постели. Снизу доносился приглушенный гул уличного движения, приглушенный, потому что я проснулся где-то между полночью и рассветом. Черное небо за окном было усеяно, как и до моего прибытия в больницу, и до моего появления на свет божий, белыми точками звезд, удаленных от нас на миллионы световых лет. Нет, они были не такими, как прежде. Они менялись ежедневно, ежечасно, ежесекундно, и эти изменения аккуратно фиксировались в астрономических таблицах. При наличии таких таблиц, если умеешь ими пользоваться, можно, ориентируясь по звездам, управлять судном или самолетом.

Не знаю почему, но я вдруг вспомнил, что бедняга Томми Даллас побывал в больнице тоже с помощью Ады. Хотя я-то, пожалуй, оказался здесь не в результате прямого ее участия, а скорее по инициативе Янси. Возможно, Ада об этом ничего и не знала. Однако разве она и Янси не были чем-то единым? Значит, и она виновата.

Кстати, мы с ней тоже кое в чем были едины.

Небо светлело, но так медленно, что мне казалось, будто я смотрю замедленный фильм, на одной десятой скорости. Я мог бы ускорить движение, чувствовал я, или, наоборот, остановить пленку, мог бы перекрутить ее, куда хочу, вперед или назад.

Но я не стал ускорять или замедлять свой фильм. Я предоставил ему возможность идти, как он хотел, и небо совсем побледнело, а звезды исчезли прежде, чем меня сморил сон.

На третий день, когда уже после двенадцати я лежал, погруженный в залитое солнцем бездумье, на пороге палаты появилась сиделка и сообщила, что ко мне пришла миссис Киснерос.

— Пригласите ее, — сказал я и почувствовал, что сердце у меня встрепенулось, как у рыбака при виде рыбы на крючке.

Сиделка в белой шапочке на голове вышла, и сразу же в узком дверном проеме выросла фигура женщины в темном вязаном платье, с черными волосами, ниспадавшими на плечи, в темных очках и на высоких каблуках. Конечно, это была Ада Даллас.

Она прикрыла дверь, не отрывая от нее руки, и остановилась, не сводя с меня взгляда. Ее темные очки мешали мне видеть, что выражал этот взгляд.

— Привет, Стив! — прошептала наконец она.

— Здравствуй!

Она все еще не двигалась, словно примерзнув к месту.

— Должна ли я объяснять тебе? — по-прежнему шепотом спросила она, и я увидел, как на белой шее у нее начала пульсировать синяя жилка.

— Нет. Не должна.

— Я убью его! Я…

— Ты не сделаешь этого.

— Я проучу его!

— И этого ты не сделаешь. Ни убить, ни проучить, ни просто остановить его ты не в состоянии. И в следующий раз он подыщет другого исполнителя.

— Следующего раза вообще не будет. — Лицо Ады под черным париком казалось мертвенно-бледным.

— Не будет? Ты же знаешь, что будет.

— Клянусь, я собственными руками задушу того, кто тронет тебя хоть пальцем.

— Что ты, собственно, волнуешься? В конце концов, кто я такой? Это может произойти с каждым.

— Как тебе сказать? — Ада устало вздохнула, и я увидел, как поднялась и опустилась прикрытая черным платьем грудь. — В сущности, то, что творится у нас, происходит повсюду. Есть те, кто управляет, и те, кем управляют. За исключением…

— За исключением Янси, танков, маленького бакалейщика?

— Хватит терзать меня, Стив… Так вот, везде одно и то же, разница только в масштабах.

— Да, но масштабы тоже имеют значение.

— Я постараюсь…

— Теперь ты ничего не сделаешь, как ни старайся, — резко оборвал я.

Она молчала. Ее судорожное дыхание наполнило комнату.

— И все же попытаюсь. Но я пришла сюда не затем, чтобы ссориться. Я пришла узнать, как ты… чем я могу тебе помочь.

Ада подошла к койке, села, сняла очки и положила мне на лоб мягкую прохладную руку. Я закрыл глаза и погрузился в блаженное оцепенение, наслаждаясь теплом ее присутствия, ароматом ее духов, ее ласковым прикосновением.

Мы не шевелились и не произносили ни слова.

* * *

На следующей неделе после того, как я вышел из больницы, руководство телевизионной станции вручило мне револьвер и разрешение на него. По правде говоря, я не собирался пускать оружие в ход, но сама эта история послужила хорошей рекламой. Как только она получила огласку, число зрителей, которые регулярно смотрели мою программу, резко увеличилось.

Выступая по телевидению впервые после болезни, я ощущал непривычную тяжесть в заднем кармане брюк и какую-то неловкость и сумел побороть ее лишь перед самым концом передачи.

— Сам по себе тот факт, что головорезы избили комментатора телевидения, еще не важен, — говорил я в заключение. — Важно другое, а именно: оказывается, у нас могут изуродовать всякого, кто осмелится критиковать администрацию штата.

Дело идет к установлению диктатуры. Мы значительно ближе к ней, чем Германия в 1933 году. Итоги выборов у нас фальсифицируются в угоду покупателям-заказчикам; избирателей терроризируют и вынуждают голосовать по подсказке; отдельные личности, пользующиеся благосклонностью администрации штата, буквально распухают от прибылей. Движение, которое началось как крестовый поход против коррупции, само превратилось в циничную и продажную силу.

После окончания программы, просматривая вечерние ленты с телетайпов, я наткнулся на такое сообщение:

«МОБИЛ (АП). Скелет, найденный здесь около года назад, принадлежал, как установлено в предварительном порядке, некоей Бланш Джеймисон, темной личности из местных».

Я перечитал ленту несколько раз, и мне показалось, что я наконец-то нашел способ избавить Аду от Янси. Если она еще хотела избавиться от него, в чем я сильно сомневался. Во всяком случае, попробовать не мешало.

Для телезрителей нашего штата сообщение в газете особого интереса не представляло, но все же я включил его в бюллетень телевизионных новостей, передававшихся в десять часов вечера. Надеясь, что генерал Роберт Янси сидит в этот момент у телевизора, я прочитал заметку и многозначительно взглянул на телекамеру.

Роберт Янси

Она не ворвалась в мой кабинет подобно циклону, а, наоборот, вошла медленно, как волна прилива. Осторожно прикрыла дверь и уставилась на меня. Я сидел за письменным столом.

— Если ты сделаешь это еще раз, если ты когда-нибудь попытаешься снова дотронуться до него, я убью тебя, — тихо проговорила она.

— Милочка! — Я отложил карандаш. — Неужели ты думаешь…

— Я ничего не думаю. Но если ты посмеешь снова прикоснуться к нему, считай себя покойником.

Тут уж я не мог не возмутиться.

— Этот негодяй сам готов вогнать нас в гроб, а ты ведешь себя так, словно по уши влюблена в него.

— Да, — ответила она, не сводя с меня взгляда. — И советую запомнить мои слова.

Она вышла из кабинета так быстро, что я не успел ответить и лишь растерянно посмотрел на захлопнувшуюся дверь.

Если Ада надеялась, что я буду сидеть сложа руки и молча наблюдать, как он издевается надо мной, она здорово ошибалась.

Затем наступил день, когда я получил следующую «посылку». Как мне казалось, я ожидал ее уже несколько лет, забыл, сколько, целую вечность. Ждал и уже начал надеяться, что она вообще не придет… Нет, неправда, вся моя жизнь стала одним ожиданием, ибо я знал, что «посылка» придет.

И она пришла.

Я чувствовал себя… Впрочем, не знаю, как я себя чувствовал. Пожалуй, почти так же, как в то утро, когда под артиллерийским обстрелом готовился выскочить из окопа и броситься в атаку. Но огонь вдруг прекратился, война кончилась, и уже не надо было бросаться в атаку. Я был спасен, но наступившее затишье стало для меня концом света. Вместе с последними выстрелами мир, показалось мне, утратил свою реальность.

Правда, то, что я испытывал сейчас, было несколько иным. Что-то кончалось для меня, но война продолжалась, и моему ожиданию конец пока не наступил. Пришла очередная «посылка» — и только. Очередная, но не последняя.

Это были три абзаца в очередном номере мобилской газеты.

В них говорилось:

«Сегодня полиция сообщила, что ей, видимо, удалось выяснить, кому принадлежал скелет, найденный около года назад в заливе поблизости от города.

Предполагается, что это останки Бланш Джеймисон, 51 года, владелицы фешенебельного дома терпимости, переселившейся, как считалось ранее, в Калифорнию.

По мнению полицейских, Джеймисон стала жертвой междоусобной грызни гангстерских шаек. Следствие продолжается».

Все-таки, оказывается, не все еще кончилось!

Я немного испугался. Более того, у меня появилось такое чувство, будто какая-то шестеренка встала на место и колеса завертелись. И я обрадовался. Вот это-то меня и напугало.

Четыре слова не выходили у меня из головы: «междоусобная грызня гангстерских шаек», «междоусобная грызня гангстерских шаек», «междоусобная грызня гангстерских шаек»…

Вот что должно спасти нас!

В самом деле, если убийство в Мобиле — результат грызни гангстерских шаек, как они свяжут его с губернатором Луизианы? Или начальником полиции этого штата?

И тем не менее я знал, что по-прежнему не перестану ждать «посылки». Не перестану ждать, пока… Но мне не нужно это «пока». Я не хотел думать об этом «пока»!

Томми Даллас

После избиения Джексона я решил, что теперь нет смысла ожидать очередной выборной кампании, что надо немедленно использовать имеющиеся у меня материалы. Сейчас Ада особенно уязвима. Случай с Джексоном и мои документы заставят даже раболепствующее перед ней законодательное собрание сместить Аду с поста губернатора и привлечь к уголовной ответственности.

Вот почему следовало немедленно передать Джексону мои материалы.

Говоря по совести, мне казалось, что, когда наступит этот момент, я буду чувствовать себя на вершине мира, упиваться сознанием того, что скоро сквитаюсь с ней за все.

Однако ничего похожего я не испытывал.

Наоборот, мне было неприятно. Я помнил выражение ее лица и ее голос, когда она сказала: «Кто, по-твоему, удержал определенных людей от поездки в Сент-Питерс, когда ты там громил всех и вся?»

Нет, нет, нельзя поддаваться на ее уловки! Я знаю, что нужно делать, и я это сделаю.

Мы договорились с Джексоном, что встретимся в конце недели.

Стив Джексон

На следующий день, передав в вечернем бюллетене телевизионных новостей сообщение о Бланш Джеймисон, я отправился в Батон-Руж, чтобы после встречи с Адой повидать Роберта Янси. Вряд ли он так сразу и капитулирует, и потому я хотел предупредить Аду, что ей пока ничего не угрожает. Возможно, она понимала это и без моего предупреждения, но нависшая угроза могла встревожить ее, вызвать опасение, что я перестараюсь и, разоблачая Янси, невольно подведу и ее. Я собирался рассказать Аде о своих подлинных намерениях и попросить ее не беспокоиться. Я понимал, на какой риск иду: стоило ей передать наш разговор Янси, и все мои планы будут сорваны.

Маленькая секретарша Ады (принятая на эту работу, наверно, за свою непривлекательность) зло посмотрела на меня, когда я появился в приемной, и совсем ощетинилась, когда по внутреннему телефону получила распоряжение пропустить меня к губернатору.

Ада, как всегда, держалась спокойно, и, как всегда в ее присутствии, я почувствовал какое-то напряжение и неловкость, словно я провинился перед ней, а она милостиво меня прощает.

Я рассказал, что привело меня к ней.

— Я не хочу, чтобы ты беспокоилась, — заключил я.

— Ты думаешь, я и в самом деле беспокоюсь? — улыбнулась она.

— Не знаю… — Я помолчал. — Буду признателен, если ты ничего не… — Я не закончил фразы.

— Я ничего ему не скажу.

Я поднялся на этаж выше, в кабинет Янси. Меня сразу же пропустили к нему.

Я почти не сомневался, что он смотрел телепередачу, основательно струсил и обязательно захочет выяснить, как далеко заходит моя осведомленность.

Янси сидел за столом, делая вид, что поглощен составлением какой-то бумаги; его русые волосы были тщательно расчесаны на пробор.

— Минуточку, — холодно сказал он, потом быстро поднял взгляд, и хохот его металлом загромыхал по комнате: — Носите его так, чтобы побыстрее выхватить, да?

Губы его искривились в ухмылке, когда он заметил, что револьвер при мне. А меня поразило его лицо: постаревшее, уже не гладкое, как прежде, а изрытое морщинами от постоянного внутреннего напряжения.

— Вот именно, — с напускной небрежностью ответил я, чувствуя, что краснею.

— Что вам нужно? — сухо осведомился Янси, сверля меня тяжелым взглядом.

— Вы смотрели мою программу вчера вечером?

— Возможно, смотрел, возможно, нет. А в чем дело?

Он не спускал с меня глаз, как затравленный, но все еще смертельно опасный зверь.

— Вы слышали сообщение о Бланш Джеймисон?

Я должен был признать про себя, что выдержки ему не занимать: ни один мускул не дрогнул на его лице.

— Не помню. Я слишком внимательно слушал вашу песню о… портфеле.

— Я упомянул в своей программе, что найденный в Мобиле скелет принадлежал Бланш Джеймисон — хозяйке тамошнего дома терпимости.

Янси пожал плечами. Как мастерски он владел собой — даже не находил нужным протестовать!

— Никогда о ней не слышал. Ну, а теперь к делу. Зачем вы пришли?

— Хочу предложить сделку.

— А я-то считал, что вы боитесь всяких сделок как черт ладана.

— На этот раз не боюсь.

— Вероятно, что-то очень уж интересное. — Он натянуто улыбнулся. — Что же именно? — В голосе зазвучал металл.

— Я хочу, чтобы вы ушли в отставку.

Янси начал смеяться.

— Если вы согласитесь уйти в отставку, я ни единым оловом не стану упоминать в своих программах ни о Бланш Джеймисон, ни о виновниках ее смерти.

Янси перестал смеяться.

— А если уж я начну приводить кое-какие подробности, то буду вынужден сообщить вот что…

И я рассказал то, что мне в свое время сообщила Ада.

На этот раз смех Янси прозвучал явно натянуто.

— Только попытайтесь… Попробуйте — и немедленно окажетесь в тюрьме. Попытайтесь, и тогда вам долго, очень долго не видать света белого. Попробуйте!

— Я говорю вполне серьезно, и перестаньте грозить. У меня есть все необходимые доказательства.

Смех стих.

— И вы считаете, что кто-нибудь согласится выслушать подобный вздор?

— То, чем я располагаю, заставит выслушать.

— Что? — вырвалось у него, как пуля.

— Скоро сами убедитесь, если не захотите заключить сделку.

— Вы псих. Попробуйте выступить с этой чепухой — и мне придется посылать вам рождественский подарок прямо в тюрьму. Мне придется это делать двадцать лет подряд.

— Что ж, если так… — Я направился к двери. — Не пропускайте моих программ.

Я покинул кабинет Янси, спустился по широким белым ступеням, прошел через зеленый сад мимо бронзового богоподобного Лонга и нашел свою машину. Уже сидя в ней, я взглянул через ветровое стекло на белую башню Капитолия, закрывавшую чуть ли не полнеба. Потом я вывел машину со стоянки и направился в Новый Орлеан.

Откровенно говоря, никаких доказательств у меня не было, про преступление я знал лишь со слов Ады, но воспользоваться ее откровенностью не хотел.

Оставалось лишь надеяться, что мой блеф достигнет цели.

Роберт Янси

Через окно я наблюдал, как он идет по белым дорожкам, пересекающим зеленую лужайку. Отсюда он выглядел особенно худым и совсем безвредным. Потом я вышел из кабинета, спустился по лестнице и направился к Аде, стараясь не спешить.

Войдя в кабинет, я плотно закрыл за собой дверь и немного постоял, держась за ручку. Я часто дышал, не то от быстрой ходьбы, не то еще от чего.

— Ведь говорил же я! Говорил тебе! — воскликнул я. — Сейчас он требует, чтобы мы убирались отсюда, иначе грозится посадить нас на электрический стул. И у него есть все, что для этого надо. Это ты рассказала ему? Ты, ты!

Ада скользнула по мне равнодушным взглядом. Лицо ее застыло, словно ей было наплевать на мое возмущение, словно я ничтожная помеха, от которой можно избавиться одним щелчком.

— Прекрати-ка истерику и потрудись вести себя как подобает. Разумеется, я ничего ему не говорила. Не считай меня за дуру. Лучше расскажи, в чем дело. Он что, собирается выступить с разоблачениями?

— Да, собирается. И располагает необходимыми сведениями. Он знает все подробности. Он знает то, что знаем только мы с тобой. Но я-то ничего ему не рассказывал!

— А я уже говорила тебе, что тоже ничего не рассказывала. — Ее спокойствие раздражало меня больше всего. — Он знал Джеймисон по Мобилу, знал, чем она занималась. Возможно, он как-нибудь увидел ее в Капитолии и, сопоставив отдельные факты, пришел к правильному выводу. Возможно, наконец, она сама что-нибудь рассказала ему еще при жизни. В газетах он прочел, кому принадлежат найденные останки, а все остальное — его догадки, не больше. — Она немного помолчала и добавила: — Не думаю, чтобы он что-то предпринял.

Это прозвучало у нее совсем не убедительно.

— Вот как! Она не думает! Ты не думаешь, что он начнет болтать в своем очередном выступлении по телевидению?

— Да, не думаю.

— Ты просто не в своем уме. Постой-ка! Ну да! Ты втюрилась в парня, который испортит тебе всю жизнь да еще, того гляди, отправит на электрический стул.

Ада наблюдала за мной с бесстрастным лицом.

— Не надейся, я не буду сидеть сложа руки и ждать, когда он меня отправит на электрический стул. Постараюсь, чтобы о нем хорошенько позаботились.

Лишь теперь мои слова по-настоящему задели ее. Она вскочила со стула, обошла вокруг стола и остановилась около меня. Лицо ее пылало.

— Только этого нам не хватало! — прошипела она. Ее голос вонзался мне в душу, как тогда в холле. — Если ты выкинешь какой-нибудь идиотский номер вроде того избиения, тогда-то уж нам действительно не расхлебать каши… — Она остановилась и дважды глубоко вздохнула. — Сиди, жди и моли бога, чтобы пронесло. А не хочешь — убирайся. — Она немного успокоилась и уже обычным тоном закончила: — Впрочем, я уверена, что он будет молчать.

— А если заговорит, тебе тоже несдобровать.

— Как видишь, я пока не трясусь от страха, — насмешливо ответила она.

Я понял, что дальнейший разговор бесполезен. Мне оставалось сделать вид, что я согласился с ней, и действовать втихомолку. Но сразу согласиться было бы неосторожно — она тут же заподозрила бы неладное.

— Почему ты уверена, что он промолчит? Он тебе что-нибудь говорил?

— Да, говорил, — резким тоном подтвердила Ада. — Он говорил, что я должна уйти в отставку. Что еще, по-твоему, он мог сказать мне?

— Может, нечто большее, чем сказал мне.

— Дурак!

— Хорошо, хорошо! Хочу только надеяться, что ты отдаешь себе отчет в своих поступках.

По выражению ее лица я понял, что она поверила мне. Теперь предстояло приняться за дело.

Томми Даллас

Я никак не мог решить, правильно ли поступлю, если передам Джексону фотоснимок и добытые разными путями сведения.

Пока материалы у меня, я мог делать с ними все, что хочу. Передав их Джексону, я лишусь возможности действовать самостоятельно. И вообще, чем больше я размышлял, тем больше убеждался, что не испытываю того удовлетворения, на которое так надеялся еще недавно. Все выглядело совсем иначе, чем раньше.

Иногда я спрашивал себя: а не известно ли Джексону и без меня о Мобиле и об Аде? Он когда-то был влюблен в нее. Не странно ли, что он критикует не ее лично, а ее действия как губернатора?

Возможно, он и не подумает использовать мои материалы. Вот почему я колебался. Да, да, правильно! Я не верил, что он воспользуется ими.

Подожду. Я тут же позвонил Джексону и отменил встречу. Передо мной открывалось немало возможностей, и я мог выбирать любую из них.

Стив Джексон

Моя угроза не достигла цели. Но я решил идти до конца и начал тщательную подготовку. Оканчивая передачу, я всякий раз говорил:

«Смотрите эту программу 8 ноября. Она будет передаваться со ступеней Капитолия».

По моей просьбе Спенсер как-то напечатал на целой полосе своей газеты следующее сообщение:

«Комментатор телевидения обещает выступить в ноябре с сенсационным разоблачением».

Телевизионная станция поместила в других газетах такое объявление:

«Не пропустите передачу Стива Джексона из Капитолия, и вы будете потрясены, как никогда в своей жизни!!!»

Объявление в разных вариантах повторялось в течение двух недель. Я позвонил Янси и предупредил:

— У вас остается только две недели.

— Вам, по-видимому, очень по душе наша каторжная тюрьма, — ответил он.

Разумеется, я подготовил кое-что взамен обещанного разоблачения на тот случай, если блеф сорвется. Замена была не так уж плоха: молодой гангстер, рассорившийся со своей бандой из юго-восточной Луизианы, согласился выступить по телевидению с показаниями о том, что бандиты действовали в сговоре с Янси. Он соглашался дать показания публично и под присягой. Таким образом, я обеспечил себе пути отступления. Но ведь не того мне хотелось. Нет, это не был Армагеддон.

Роберт Янси

Я встретился с Рикко Мединой.

— Уж больно трудное дело, генерал, — ответил он. — Пожалуй, такое трудное, что придется отказаться.

— Отказаться? И не думай.

Медина прекрасно знал, что он у меня в руках, и потому, пожав плечами, ответил:

— Ну что ж… Посмотрим, что можно сделать.

Я не убийца. Я никого не хотел убивать. Даже этого сукина сына, который из кожи лез вон, чтобы отправить меня на электрический стул. Убивал его не я. Он сам себя убивал. И тут уж я ничего не мог поделать.

Шесть дней спустя в заранее условленное время я позвонил Медине из телефона-автомата (он ждал моего звонка в будке другого автомата).

— Не выгорает, хотя мы старались, — сообщил он. — Нам так и не представилась возможность сработать наверняка. Его здорово охраняют. До восемнадцатого нам не успеть.

Медина, похоже, говорил правду.

— Тогда забудь об этом.

Я и расстроился, и почувствовал облегчение. Нет, нет, он должен умереть, но я не хотел еще одной смерти на своей совести, и потому неудача Медины не столько огорчила, сколько обрадовала меня. Тем не менее Джексон вычеркнул себя из списка живых. При мысли о том, что теперь мне самому придется браться за дело, чувство облегчения мгновенно испарилось. Не лежала у меня душа к подобным занятиям. Я не убийца. Я неплохой малый, когда мне дают возможность доказать это.

Однако иного выхода не существовало, предстояло приниматься за работу самому.

Задача была не из легких. Дня два я ломал голову и в конце концов принял решение.

Самое лучшее — ликвидировать его прямо на лестнице Капитолия еще до того, как он раскроет рот. И сделать это так, чтобы ко мне не тянулось абсолютно ни одной ниточки. Тщательный расчет, исключительная точность исполнения. В общем, я встретился с труднейшей проблемой из тех, что мне доводилось когда-либо решать.

Стив Джексон

До передачи оставалось всего три дня, и я уже почти не сомневался, что моя затея лопнет как мыльный пузырь. Возможно, Ада рассказала Янси о моем обещании ни единым словом не упоминать о событии в Мобиле, и тот перестал думать о капитуляции. Теперь я уже сожалел о своей откровенности с Адой. Однако снова поступил бы так же, если бы представилась возможность. Игру надо было доводить до конца. Я поручил техникам и операторам телевизионной студии подготовить аппаратуру для переброски в Батон-Руж.

Роберт Янси

Дня за два до того, как Джексон должен был выступить по телевидению, ко мне в кабинет зашла Ада.

— Уверена, что тебе не дает покоя одна мысль, — заметила она. — Так вот, выбрось-ка ее из головы.

— Не понимаю, о чем ты говоришь, лапочка, — удивился я.

— В таком случае извини. Но все-таки послушайся моего совета, лапочка.

Через пять минут после ее ухода я снова все тщательно прорепетировал. Такие прикидки я проделывал уже четвертый день подряд. В оставшееся время собирался проделывать дважды в день. К вечеру восемнадцатого я должен был довести исполнение до полного совершенства.

На этот раз мне потребовалось шесть минут.

Томми Даллас

Итак, тянуть дальше не имело смысла, наступило время использовать то, что у меня имелось. Хватит предаваться бесконечным размышлениям, какой способ лучше, а какой хуже. Надо остановиться на чем-то одном.

Я еще раз мысленно перебрал все возможности и в конце концов решил, что выбрал и способ, и человека и что оба они отвратительны. Его звали Хауард Мастерс, и был он известен как отъявленный негодяй.

Лет десять назад его с треском выгнали из одной приличной газеты, и с тех пор он выполнял всякие грязные поручения, за которые постеснялся бы взяться иной отпетый мерзавец. Вот я и хотел с его помощью протащить в газеты сообщение о том, что теперешний губернатор Луизианы в свое время зарабатывала на жизнь проституцией. Мастерс называл себя специалистом по контактам с публикой, однако все настоящие специалисты в этой области открещивались от него, как от сатаны. Тем не менее жил он не хуже всех прочих.

Ровно в три часа дня он появился у меня в кабинете. Выглядел он вполне прилично: густые седые волосы, очки в позолоченной оправе, дорогой темно-синий костюм, солидная осанка. Но лицо… Достаточно было взглянуть на него, чтобы сразу понять, что человек с этим застывшим, как у мертвеца, лицом способен на все.

Возможно, я не сумел скрыть своего отвращения — он даже не попытался протянуть мне руку, ограничившись легким кивком.

— Здравствуйте, господин губернатор.

— Всего-навсего шериф. Присаживайтесь.

Мастере, слегка подтянув на коленях брюки, скромно сел и положил ногу на ногу.

— Что ж, господин шериф, из нашего телефонного разговора я понял, что вам могут понадобиться мои услуги.

Он говорил вежливо и не спеша, тщательно подбирая слова.

— Возможно, — подтвердил я. — Я располагаю информацией, которую хотел бы довести до сведения общественности, и для этого мне нужен надежный человек.

— Да? — Все тот же вкрадчивый, вежливый тон. — По-моему, я считаюсь довольно надежным. — Он слабо улыбнулся.

— Знаю. — Я тоже старался говорить вежливо и бесстрастно, но каждое слово звучало у меня так, что другой на его месте счел бы себя оскорбленным. Мастере же, видимо, не обращал на это внимания.

— Так что представляет собой ваша информация, мистер Даллас?

— Она у меня вот здесь.

Я открыл ящик стола и взглянул на лежавший сверху тот снимок Ады в черном парике и подколотые к снимку бумаги. Я опустил руку в ящик. Нет, я определенно не испытывал никакого удовлетворения. Мысленно видел я, как достаю снимок, как передаю его Мастерсу, как он берет его и уходит, а вместе с ним и то, что должно погубить Аду раз и навсегда.

Я сделал вид, что роюсь в ящике и не нахожу того, что ищу. Я бы не сумел объяснить, почему поступаю так. Нужно всего лишь протянуть руку, передать ему фотографию и бумаги — и все задуманное исполнится. Я расквитаюсь и с ней, и с Сильвестром, и с Янси. А заодно и с Мастерсом. Он тоже из одной с ними компании.

Я подержал в руке снимок, разжал пальцы и задвинул ящик, потом для вида стал рыться в других ящиках. Мастере с насмешкой наблюдал за мной.

— Не могу найти, — проговорил наконец я. — Видимо, оставил дома, в сейфе.

— Да?

— Я позвоню вам, как только найду.

— Понятно. — Я взглянул на него: он действительно понял. Он встал. — Что ж, господин губернатор… простите, шериф, если найдете, свяжитесь со мной, вы знаете, где меня найти.

Показав мне спину в хорошо сшитом синем костюме, он вышел в дверь именно так, как я себе мысленно представлял, — правда, без той бомбы, которая могла бы взорвать Аду.

Как только дверь за Мастерсом закрылась, я взял снимок в руки, тоже встал и пошел в уборную.

Я разорвал его сначала пополам, потом на четыре части, а потом на клочки и, бросив в унитаз, спустил воду. И смотрел, как вода втягивает их в воронку, кружит и, булькая, уносит навсегда.

«Вот и разлетелись как дым твои планы мщения, идиот!» — подумал я. И тем не менее я почувствовал огромное облегчение, словно человек, которому сообщили, что приговор о пожизненном тюремном заключении отменен.

Стив Джексон

Ранним вечером, когда небо еще голубое, а солнце уже желтое, мы подъехали к Капитолию и начали готовиться к телевизионной передаче. Никто не пытался помешать нам. Либо Янси получил от кого-то хороший совет на сей счет, либо у него самого хватило ума понять, что любая попытка сорвать мое выступление только придаст событию еще более сенсационный характер.

Я помог операторам и техникам выгрузить из машины тяжелое оборудование. Больше мне нечего было делать, и я стал наблюдать, как солнце — большой алый шар на ниточке — медленно опускается за верхушки деревьев и крыши. Освещенные его лучами, ярко зеленели лужайки вокруг Капитолия. Время от времени я бросал взгляды на белую башнеобразную громадину этого здания, отвесно вздымавшегося в розоватую голубизну неба. Посыпанные белым песком дорожки прорезали лужайки там и сям и обегали статую Хьюи Лонга.

Он стоял, устремив бесстрастный взгляд в пылавшее на западе небо. А когда закат погас и небо из голубого стало серым, а потом фиолетовым, луч никогда не выключавшегося прожектора вытянул, залив желтым светом, фигуру Лонга, неподвижного, как языческое божество.

Начало темнеть. Я наблюдал за бесконечной возней техников с камерами, прожекторами и проводами, чувствуя себя далеким и отрешенным от того, что они делали. Между тем они делали это для меня. И камеры и прожектора скоро нацелятся на мое лицо; я был причиной суеты, происходящей на ступенях Капитолия. Вероятно, подумал я, вот так же отчужденно приговоренный к повешению взирает на то, как плотники вбивают последние гвозди в его виселицу. Но мне нечего было бояться, никто не собирался меня вешать. Потом я попытался представить себе, что я палач. И у палача, и у его жертвы ощущения в этот миг были бы одинаковы. Да, да, в этот миг, но, конечно, не в самый последний.

В небе уже зажигались первые звезды. Близилось время передачи.

Я обрадовался, когда один из техников крикнул:

— Стив, подойди ближе! Нам нужно проверить установку камер и освещения.

Роберт Янси

Я наблюдал за ними из окна кабинета. Худой и высокий Джексон прохаживался по ступенькам лестницы; хрупкий и беззащитный, он представлял собой прекрасную мишень. Но время моего алиби еще не наступило.

Был момент, когда Джексон повернулся ко мне спиной, и я мысленно отметил меж его лопаток нужную точку. Около минуты он стоял неподвижно, словно нарочно подставлял спину, и в эту минуту я испытывал к нему такую нежность, какую испытываешь только к женщине. Потом он переменил место, мишень исчезла, и Джексон снова превратился в человека, готового отправить меня на электрический стул.

Стив Джексон

Внезапно вспыхнули прожектора, и все передо мной запылало ослепительным желтым пламенем. Я невольно зажмурился, а когда снова открыл глаза, прожектора уже мне не мешали, и я смотрел на белые ступени лестницы.

— Прекрасно! — заметил режиссер передачи. — Стой на этом же месте, когда мы включим камеры.

— Сколько еще ждать? — спросил я.

Он взглянул на часы:

— Полчаса.

Я подумал, что можно было бы открыть бронзовые двустворчатые двери, войти в вестибюль с высоким потолком и из будки телефона-автомата позвонить Янси в последний раз. Я взялся за ручку двери, но дверь оказалась на замке. Несколько секунд я рассматривал выбитые на бронзе и казавшиеся черными в свете прожекторов рисунки. Не попытаться ли проникнуть в здание через запасной вход? Нет, на это у меня уже не оставалось времени. Я отошел от двери и снова вступил в бледный круг света.

Роберт Янси

Открылась дверь, и в кабинет вошли два моих полицейских — Пэкстон и Бьюсан.

— Почему задержались?

— Простите, господин генерал, но вы приказали прибыть в семь тридцать, а сейчас только семь двадцать одна, сэр.

— Да? Ну, хорошо. Давайте приступим к делу.

Я вручил им несколько докладов и засадил за работу — читать бумаги вслух, проверять цифры, уточнять отдельные пункты и так далее. Я выбрал Пэкстона и Бьюсана потому, что мог положиться на них как на вполне надежных свидетелей. Преданность их не вызывала у меня ни малейших сомнений, тем более что недавно я повысил их в должностях и обещал повысить снова.

Разумеется, я не открыл им свои планы. Не видел в том необходимости. Они оба знали, что им предстоит делать и говорить. Именно так они сделают, именно то скажут и никогда не упомянут ни о чем даже в разговоре между собой.

А сказать они должны будут вот что: я, генерал Роберт Янси, в те минуты, когда был убит Стив Джексон, находился вместе с ними в моем кабинете.

Сделать же они должны были вот что: забыть, что как раз в это время я на несколько минут выходил из кабинета в туалет. Только и всего.

Все это я подготовил только за одну последнюю неделю — весьма тщательно, не спуская глаз с часов и прорепетировав пятнадцать раз.

В нужное время я выйду в мужскую уборную. У дверей своего кабинета я прихвачу портфель с разобранным карабином. В мужской уборной, этажом выше, висит заблаговременно принесенное мною штатское пальто с перчатками в кармане и шляпа. Я войду в уборную в военной форме, а выйду в пальто и шляпе. Пользуясь лифтом, поднимусь на шестой этаж. Пройду в расположенную там кладовую, где хранятся всякие хозяйственные вещи и принадлежности; дверь кладовой я открою заранее припасенным универсальным ключом. Окно кладовой выходило на ступеньки парадной лестницы Капитолия. Я выбрал это помещение потому, что из него можно было стрелять под нужным углом, и потому, что в это время уборщицы должны находиться в другом месте. Под благовидным предлогом я получил график их работы и трижды проверил, как он соблюдается. Выяснилось, что соблюдается и что женщины в это время убирают помещение на девятнадцатом этаже. Все было проверено.

Оказавшись в кладовой, я выну карабин из портфеля, быстро соберу его, проверю прицел и надену глушитель; потом подойду к окну, положу дуло на подоконник, тщательно прицелюсь в находящуюся почти подо мной голову Стива Джексона, нажму спуск, снова прицелюсь и снова выстрелю — для верности. Дело будет сделано.

После этого разберу карабин, на что потребуется четыре секунды, спрячу части под находящийся там шкаф для одежды, выдвинув для этого нижний ящик, и на лифте спущусь на третий этаж. Здесь в мужской уборной сниму пальто, сойду по лестнице на этаж, где расположен мой кабинет, и когда там появятся люди, они увидят, что мы сидим и трудимся.

Отрабатывая операцию, я никогда не тратил на нее больше восьми минут. А однажды уложился даже в шесть. Вторую часть операции — после выстрелов — я выполнял всего за три минуты.

Разумеется, я принял меры, чтобы не оставить никаких следов. Карабин, из которого мне предстояло стрелять, я подобрал в свое время возле убитого человека, так что его баллистические данные ничем не помогли бы следствию. На мне будут перчатки. Свидетели, подтверждавшие мое алиби, были вполне надежны. Известный элемент риска, конечно, оставался. Кто-нибудь мог увидеть меня, когда я пойду в пальто и шляпе, что, несомненно, покажется подозрительным. Однако можно было засунуть пальто и шляпу в портфель и принести после всего сначала в уборную, а потом в кабинет. Это тоже рискованно, но в меньшей мере, а вообще-то совсем избежать риска я не мог.

Вероятно, в тысячный раз я проделал мысленно то, что мне предстояло проделать в действительности: из кабинета в уборную, из уборной к лифту, лифтом на шестой этаж, кладовая, выстрелы, из кладовой опять в лифт, в лифте снять пальто и шляпу и положить их в портфель, потом возвращение в уборную на третьем этаже, оттуда по лестнице в кабинет, из которого, как потом покажут мои свидетели, я никуда не выходил.

Да, все правильно и все должно получиться.

Стив Джексон

Я взглянул на часы: оставалось десять минут. Разочарование и гнев охватили меня. До самого конца я надеялся, что Янси испугается. Однако он отказался от сделки. Чувствуя себя одиноким, я принялся бродить в темноте по ступеням лестницы, стараясь избегать освещенных мест.

Роберт Янси

Десять минут. Еще не пора. Подожду еще две минуты. Надо сосредоточиться на том, что это всего лишь тактическая задача. И думать только о ней. Только над ее решением. Прошла еще минута. Да, это всего лишь тактическая задача, и ее решение требует строгого соблюдения разработанного графика. Остается тридцать секунд… десять… пять… четыре… три… две… одна… Время!

Я встал. Пэкстон и Бьюсан, склонившись над бумагами, целиком погрузились в работу.

— Схожу в уборную, — сказал я. — Сейчас вернусь.

— Хорошо, господин генерал.

Коридор освещался лишь одной лампочкой, тускло горевшей в дальнем конце. Я пошел в противоположном направлении, наблюдая, как удлиняется моя тень на полу. Вот и туалет.

Открыв вторую, внутреннюю дверь, я сразу увидел на вешалке коричневое твидовое пальто и коричневую же плоскую шляпу. Снять их с крючка и натянуть лежавшие в кармане пальто перчатки было делом нескольких секунд. Я прислушался. Вокруг царила глубокая тишина. Никого, ничего!

Осторожно ступая, я вышел из туалета, подошел к лифту и нажал черную кнопку с цифрой «6».

Лифт загудел и пришел в движение. На указателе одна за другой зажигались цифры этажей.

Третий…

Четвертый…

Я выдерживал график, и можно было считать, что дело наполовину сделано.

Все шло как по маслу.

Да иначе и быть не могло… Если, конечно, я не промахнусь… Да, но мог ли я промахнуться, стреляя из карабина с телескопическим прицелом? Я, кто на таком расстоянии, с таким же прицелом попадал в теннисный мяч?

Четвертый…

Пятый…

А если там вдруг окажутся уборщицы… Если, если, если…

Шестой этаж…

Лифт остановился.

Меня охватило чувство нереальности происходящего. И этаж был не таким, как всегда, и лифт не таким. Дверь лифта закрывалась автоматически. Я заклинил дверь заранее припасенной газетой на случай, если кто-нибудь попытается вызвать лифт. Я не мог отделаться от ощущения, что все это проделываю не я, а кто-то другой, а я лишь наблюдаю со стороны.

И все же это был я. Уходя по коридору, я видел, как свет из открытой кабины лифта постепенно превращается в прямоугольник света, потом в узкую полоску, а потом в нить света.

Кабина будет стоять на месте, спустить ее никто не сможет.

Меня окружал мрак, и я шел, касаясь стены рукой и ощущая холод мрамора сквозь перчатку.

Но вскоре глаза привыкли к темноте. В конце коридора в окне серело усыпанное звездами небо. Я стал различать двери по обе стороны коридора, медные ручки и пошел в этом направлении, поскольку нужная мне дверь находилась именно там, рядом с окном.

Во время репетиций я много раз проделывал этот маршрут.

Я прекрасно его запомнил.

Вот и дверь, но она оказалась на замке.

Как ни маловероятным казался мне такой случай, я все же не исключал его вовсе и потому захватил универсальный ключ, подходивший к любому замку в здании.

Я вставил его в замочную скважину, послышалось скрежетание металла. Я повернул холодную ручку.

Дверь распахнулась. Я проскользнул внутрь и прикрыл ее за собой.

Лучом света из миниатюрного фонарика я осветил портфель. Достал части карабина и быстро его собрал. Щелкнул соединительный замок, и у меня екнуло под ложечкой. Я зарядил оружие. Все было готово.

Я поднял карабин, провел рукой вдоль его металлического ствола, потрогал деревянное ложе, проверил запас патронов. Затем осторожно открыл окно, положил ствол на подоконник и снял затвор с предохранителя.

Я взглянул вдоль дула на круг света шестью этажами ниже. Высокий, худой Джексон стоял там, и его седеющая голова хорошо просматривалась в прицел. Однако по бокам от него стояли еще двое; один что-то говорил, оживленно жестикулируя, другой, в кепке, молчал, держа руки в карманах. Через минуту они оставят его одного. И тогда…

Джексон только что стоял спиной ко мне и лицом к камерам. Но тут же он повернулся к Капитолию и взглянул вверх, мне даже показалось, что он смотрит прямо на меня.

И сразу он стал частью меня. А я им. И в то же время я словно следил за нами обоими со стороны.

Судя по часам, оставалось две минуты.

«А ведь я сейчас сделаю это вторично, — подумал я. — Говорят, чем больше, тем легче. Но легче ли? Не знаю. И вообще не знаю, что сейчас чувствую. Нет, это все ненастоящее. Меня тут нет, а раз так, мне нечего бояться. Я вижу все это на экране телевизора. Я вижу человека в круглой плоской шляпе, он стоит у окна на коленях и, приготовившись стрелять, держит у плеча заряженный карабин».

Но вот я поймал в прицел голову Джексона, и все стало реальностью. И то, что меня окружало, и я сам, и он. Я должен был убить его. И не когда-нибудь, не на будущей неделе, а сейчас.

Бледно-зеленые стрелки на черном циферблате часов показали, что остается минута. В круге света внизу человек без головного убора перестал жестикулировать, а человек в кепке вынул руки из карманов. Джексон что-то сказал им, они засмеялись и вышли из круга. Он остался один.

Не спеша, тщательно целясь, я навел дуло карабина на его затылок.

Стив Джексон

Пора. Я попытался рассмотреть среди тех, кого отделяла от меня световая завеса прожекторов, одно лицо, но не нашел. Прожекторы слепили, вне их все было черным.

— Ты готов, Стив? — спросил режиссер. Он с удовольствием занимался организацией подобных передач; любил решать тактические задачи.

— Не совсем, — ответил я, и он засмеялся.

Потом вместе с осветителем они вышли из круга желтого света и встали позади камер. Можно было начинать.

Роберт Янси

Я остановил перекрестие прицела на его затылке и положил палец на спусковой крючок.

И в эту минуту у двери кладовой послышался какой-то звук. Я замер. В замке повернулся ключ. Я едва успел отпрянуть в темный угол, как в кладовую кто-то вошел. До меня донесся аромат духов, и я все понял.

— Напрасно прячешься, — послышался спокойный голос Ады. — Я знаю, что ты здесь.

Сердце у меня заколотилось.

— Ну и хорошо. Только не шуми.

— Ты все-таки решил убить его? — вполголоса, ровно, почти безучастно спросила Ада. Давно я не слышал такого спокойного тона.

— Неужели ты думала, что я позволю отправить меня на электрический стул?

— Ты не посмеешь даже пальцем тронуть его! — Тот же ровный тон. Она подошла ближе, и лунный свет упал на ее лицо. То, что я прочел на нем, ее внезапное появление, ее тон сразу подсказали мне причину ее прихода. По спине у меня пробежал холодок.

Ада была готова на все. Кто хоть раз видел человека в подобном состоянии, тот раз и навсегда запомнит, что оно означало. Мне доводилось видеть солдат, которые добровольно вызывались на опасное поручение, понимая, что шансы выжить равны нулю. В таком состоянии, возможно, идут на расстрел люди, зная, что правда на их стороне.

— Как ты меня нашла? — попытался я затянуть время.

— А ты надеялся, что тебе удастся меня одурачить? — невозмутимо ответила Ада. — Все последние недели мои люди не спускали с тебя глаз, а сегодня вечером я сама следила за тобой. — По-прежнему спокойный голос.

— Хорошо, хорошо, ты умная женщина. Но если это так, почему ты мешаешь мне? Речь идет о нас обоих. И нас обоих я сейчас спасу.

Я сделал шаг к окну.

Ада сделала то же самое.

— Не трогай карабин!

— Я не намерен садиться на электрический стул.

— Ты его не тронешь! — с таким же каменным, мертвым спокойствием повторила она. — И не обязательно садиться на электрический стул. У тебя есть время спуститься к Джексону и заявить, что ты уходишь в отставку.

— Чтобы я испугался этого ублюдка? — рассмеялся я и услышал, как ломко звучит в темноте мой смех. — А ты тоже уйдешь?

— Да. Если уйдешь ты, уйду и я, — без запинки ответила Ада. Она, должно быть, уже давно все решила. Неужели?

— Ты хочешь сказать, что готова бросить все ради него? — Я взглянул на ее лицо, освещенное луной. — Не верю.

— Не только ради него.

— А ради чего же еще?

— Ради самой себя.

Она глубоко вздохнула. Я снова сделал шаг к окну, и снова Ада сделала то же самое.

— Ты совсем сошла с ума! Не знаю, что произошло с тобой, но ты стала совсем другой. Ты сошла с ума!

— Не думаю. — Теперь она стояла между мной и окном, почти загораживая его от меня.

— Ну, а я ни от чего не хочу отказываться и никому не позволю заниматься болтовней, которая может погубить меня. Не мешай. Я сделаю то, что решил.

— Ничего ты не сделаешь. — Ровный и вместе с тем твердый тон.

— Он сейчас начнет передачу. Уйди!

— Ни за что!

В свете луны, ярко освещавшем ее с головы до ног, я увидел, как она подняла руку с блеснувшим в ней маленьким пистолетом того типа, что некоторые женщины носят в сумочке. Значительно позже, анализируя все детали, я припомнил, что, несмотря на ненависть к ней за то, что она мне мешала, загораживая его собой, во мне возникло и мимолетное острое чувство жалости к ней. Каким мужеством нужно было обладать, подумал я тогда, чтобы с крохотным, почти игрушечным пистолетом, которым она, наверно, и пользоваться-то не умела, выступить против профессионального солдата, вооруженного карабином!

— Отдай карабин! — потребовала Ада.

— Ты не оставляешь мне выбора, — ответил я.

Я опустил карабин, словно намереваясь отдать оружие, и с силой ударил прикладом по ее руке. Она вскрикнула от боли, ее пистолет отлетел в сторону, ударился о стену и со стуком упал на пол.

Ада отшатнулась, держась за руку, а я в два прыжка очутился у окна и увидел внизу в круге света одинокую фигуру Джексона, готового начать, а может, уже начавшего передачу.

Я поднял карабин. Ада бросилась на меня, повиснув всем телом, а потом вцепилась мне в лицо, заставив на несколько мгновений потерять равновесие.

— Нет, ты этого не сделаешь!

Несмотря на то что я причинил ей боль, в ее голосе не слышалось гнева, лишь твердая решимость во что бы то ни стало помешать мне.

Теперь я знал, как поступить. Подскочив к Аде, я ударил ее левой рукой в подбородок. Я умышленно нанес удар не в полную силу, желая только оглушить ее. Она упала. Тяжело, со стуком.

Я снова подошел к окну, нагнулся, положил карабин на подоконник и стал целиться в Джексона. Поглощенный этим занятием, я все же заметил, что Ада зашевелилась и стала подниматься. «Торопись! — сказал я себе. — Ты ударил ее недостаточно сильно…» Голова Джексона уже оказалась в перекрестии прицела, когда Ада снова кинулась на меня. Карабин уперся ей в грудь, я потянул его к себе и непроизвольно нажал спуск.

Все дальнейшее произошло в считанные секунды. Пуля попала в Аду. Словно от внезапного толчка, она повалилась на низкий подоконник, пальцы ее бессильно царапнули по дереву, и она исчезла за окном.

Мне показалось, что время вдруг остановилось. Последнее, что я увидел, — ее ноги, мелькнувшие в черном проеме окна. И все.

«Она сделала это умышленно, — мелькнуло у меня. — Она понимала, что только так может помешать мне убить его, и сознательно пошла на это»

Ада даже не вскрикнула. Видимо, она была уже мертва, когда падала из окна.

Я не мог сдвинуться с места, словно она пригвоздила меня.

Снизу донесся глухой удар.

Я выбежал из комнаты, к…

Стив Джексон

Я только что прочитал первые фразы написанного заранее текста, как футах в тридцати — пятидесяти от меня упало что-то тяжелое. «Вот оно! — подумал я. — Все-таки они пытаются разделаться со мной…»

И вдруг я увидел впереди себя нечто белое и бесформенное и сразу узнал ее. Напрасно я старался внушить себе, что ошибаюсь, что этого не может быть. Я увидел золотистые волосы и с ужасающей отчетливостью понял: это она, Ада.

Я склонился над ней; к нам уже спешили люди.

Роберт Янси

Кабина лифта оказалась на месте, и я спустился на свой этаж. Никого не встретив, я забежал в уборную, повесил пальто и шляпу и тщательно вымыл руки. Взглянув в зеркало, я обнаружил на щеках несколько кровоточащих царапин. Четыре на одной щеке, три на другой.

Я умылся, но царапины не смывались, они вспухли, стали краснее и безобразнее.

Положение осложнялось.

Если я попытаюсь бежать, меня схватят.

Если заметят царапины и произведут анализ мельчайших частичек кожи, оставшихся у Ады под ногтями, — моя песенка спета.

Оставалось ждать. Ждать, надеясь, что никому в голову не придет производить такой анализ.

Однако и отсиживаться в кабинете я не мог. По долгу службы я должен был пойти туда. Но если я пойду, меня схватят.

Все же я вошел в кабинет, стараясь при входе отвернуть лицо. В ящике у меня был йод, я попытался замазать царапины, но ничего не получилось.

Я сидел за столом, опустив голову.

Я не мог выйти, не мог сидеть на месте! Что делать? Что делать, черт побери?

Сидеть, ждать и надеяться.

Пэкстон заметил мои царапины, подбежал ко мне и заорал. Именно заорал:

— Господин генерал, что с вами?

— Ничего особенного. Упал и ударился о батарею отопления.

Возможно, мне удалось бы выкрутиться, кое-какие шансы сохранялись, если бы в кабинет без стука не ворвался этот сукин сын Джексон. Если бы только он сначала постучал и дал мне возможность спрятаться! Так нет, влетел в кабинет и уставился прямо в лицо.

Глаза его широко раскрылись, и я понял, что все кончено.

Стив Джексон

Все это я вспоминал, пока ехал в Батон-Руж, а передо мной под мрачным дождливым небом, нависшим над зеленой долиной, разворачивалась темная лента шоссе.

По специальному решению законодательного собрания Аду хоронили на территории Капитолия. Ее могила оказалась всего в нескольких футах от бронзовой статуи Хьюи Лонга. В черном были стоявшие на ступенях белой лестницы священнослужители и те, кто понесет гроб, а собравшаяся на зеленой лужайке безразличная к соблюдению ритуала толпа была разодета в самые пестрые тона.

В сочной зеленой траве уже темнел аккуратный овал могилы с горкой земли у изножья. Возле него, явно гордясь своей работой, красовались два могильщика. Завтра могилу укроют дерном, а потом положат плиту из белого камня, и туристы, прочитав надпись, по пути в Капитолий, будут говорить друг другу: «Ада Даллас? Та самая, помните?» И уезжая в Новый Орлеан на фиесту, ради чего, собственно, они и являлись в Луизиану, может, да, а может, и нет, еще раз взглянут на могилу.

На похоронах присутствовало много священников — представителей различных вероисповеданий, хор и мы — те, кому предстояло нести гроб туда, куда обычно несут гробы. Стоя вместе с остальными, я увидел в толпе лицо Томми Далласа. Он постарел, посуровел, словно с него сняли прозрачный чехол. Он кивнул мне и пошевелил губами, видимо, говоря: «Привет, Стив!»

Пел хор, священники читали молитвы и проповеди, но я ничего не слышал. Я смотрел на серебряный гроб и жалел, что он закрыт и я не могу в последний раз увидеть Аду.

Я заставил себя прислушаться к тому, что говорит очередной священник — не знаю, уж какую церковь он представлял, — и услыхал:

— …ее благородная и бескорыстная преданность народу Луизианы…

Вот это да!

— …выполняя свой гражданский долг, она не только не жалела своих сил и энергии, но и пожертвовала своей жизнью…

Ну и ну!

— …эта великая женщина…

А вот это факт, только вовсе не в том смысле, в каком говорил священник.

Я больше не слушал панихиду. Я снова спустился на парашюте памяти в тот день, куда мне хотелось попасть. В тот день, когда море из синего стало темным, когда дул ветер и лил дождь.

«Я хочу заставить мир признать, что я существую. Я хочу заставить его сказать: „Да, ты есть, и никакие удары судьбы не смогли этому помешать. И если я причинял тебе что-либо дурное, то и ты отплатила мне сполна“».

Да, это правда, подумал я.

«Я хочу заставить мир признать, что я существовала, и сделать так, чтобы мир не мог не признать, что я существовала».

Не сможет, сказал я ей.

«Я отплачу каждому негодяю. Каждому, кто когда-либо обидел меня или осудил. Я всем им отплачу. Я хочу, чтобы они знали, кто я и на что я способна. Я раздавлю их, как вот эту медузу».

Ты почти сумела это сделать.

Что она сумела сделать?

Почти все.

Она сумела сделать почти все, что хотела, она наметила себе цель и неуклонно шла к ней, но не поняла, что сама же может стать жертвой на пути осуществления своих замыслов.

Она оставила свой след на земле. Начав с нуля, с ничего, но, сообразив, что удача идет к ней в руки, она заставила мир признать, что существовала. Счастливый случай вывел ее на орбиту, а на землю она упала вовсе не потому, что ее покинуло счастье. Нет, просто она отдала свою жизнь ради меня.

В этом и была ее ошибка. В том, что она любила меня. До самого конца в ней оставалось нечто человеческое, чего она не сумела вытравить из себя. Отсюда и ее обреченность. И — если верить религии — в этом ее спасение.

Она была личностью. При всей ее безнравственности и коррупции, при том, что за ее спиной стояли темные силы, она была человеком незаурядным, хотя незаурядность эта, наверное, целиком состояла из ее жизнеспособности. Но и жизнеспособность не существует вечно, и она превращается в ничто.

Большой ценой заплатила она за признание, с тем чтобы в конце жизни отказаться от него. Кто знает, может, в один прекрасный день она поняла, чего все это стоит.

Я очнулся. Панихида уже кончилась; могильщики бросали на могилу последние лопаты земли.

Притихшая, словно парализованная, толпа постояла еще немного на зеленой лужайке под тусклым небом, потом — сперва медленно, затем все быстрее — начала расходиться.

Я постоял еще немного. Пошел дождь. Кто-то тронул меня за плечо.

Это был Томми Даллас.

— Стив!

Меня удивило такое обращение — мы же, в сущности, едва были знакомы.

— Да?

— У вас найдется минута? Мне надо поговорить с вами.

— Только не сейчас, — сказал я.

Он посмотрел мне прямо в глаза, и я невольно обратил внимание на его осунувшееся лицо.

— Что ж… Впереди еще много времени.

«Смотря для чего, — про себя возразил я. — Будущее становится прошлым, пока ловишь уходящую из крана воду, которая и есть настоящее».

— Правильно. Времени еще много.

Томми ушел. По-видимому, понял, что надо уйти. Я спросил себя: чувствовал ли он что-нибудь к Аде раньше и чувствует ли что-нибудь сейчас? Трудно сказать.

Падали последние комья земли — уходили минуты, часы, годы.

Я повернулся и стал спускаться с лестницы.

Томми Даллас

Мне было жаль Аду. Да, да, жаль. Я больше не считал ее виновной в злосчастной аварии, едва не стоившей мне жизни. Может, она и не хотела этого, может, вообще не знала. Во всяком случае, теперь это уже не имело значения, тем более что все кончилось для меня благополучно.

Это сделало меня свободным человеком. Кстати, нечто подобное — такое же чувство освобождения — я ощутил снова после смерти Ады. Конечно, мне было жаль, что порвалась еще одна ниточка (я даже не подозревал о ее существовании), связывавшая меня с прошлым, но все же я опять пережил это ощущение свободы. Правда, вместе с тем я что-то и утратил, потерял какую-то частицу самого себя. Не знаю уж почему, но именно это чувство примешивалось ко всем остальным.

Я жалел Аду, однако особой грусти не испытывал. Теперь, когда я уже перестал ее ненавидеть, я мог трезво обозревать всю ее жизнь и убедиться, что Ада многое взяла от нее. Не все, что хотела, но кто же может взять от жизни все, что хочет?

Не собираюсь утверждать, что Ада стремилась умереть. Никто не хочет умирать. И все же рано или поздно каждый уходит из жизни, и если перед своим концом он успел сделать большую часть того, чего хотел, — значит, он что-то представлял собой. Таким человеком и была Ада.

Таким надеялся со временем стать и я. Я решил вновь стать губернатором и не ограничиться одной лишь победой на выборах с тем, чтобы почивать затем на лаврах, а быть во всем достойным своего высокого поста. До выборов оставалось два года, но я уже начал предвыборную кампанию — подбирал нужных людей и вообще действовал так, как действовал бы в подобной обстановке Сильвестр. Я выступал со своим ансамблем и пел под аккомпанемент гитары, полагая, что если подобные методы оказались небесполезными для Сильвестра, тем более полезными они окажутся для меня. Возможно, это выглядело глупо, однако никому не вредило. Если с помощью гитары и своего сомнительного артистического таланта я смогу стать губернатором, то почему бы не попробовать?

Я не стремился к победе только ради губернаторского кресла. Мне уже довелось однажды быть губернатором, но, признаться, я не ударил на этом посту палец о палец, как и раньше на посту шерифа. Нет, теперь я хотел стать губернатором без чьей-либо помощи. Кстати, я не хотел, чтобы меня называли и мужем покойной Ады Даллас, тем более что, как помнили избиратели, мы давно разошлись.

После своего вторичного избрания шерифом я постарался навести порядок в своем округе. Теперь меня привлекала мысль проделать то же самое в гораздо большем масштабе.

Роберт Янси

В окружной тюрьме, где я сидел, не было специального помещения для смертников. Всего две камеры отделяли меня от той комнаты, где в случае надобности устанавливался электрический стул. (В штате он был единственным, его доставляли в ту тюрьму, где возникала в нем необходимость.) Но все равно две-три самые дальние камеры назывались камерами смертников. В соседнем помещении ждал своей участи другой смертник — Джордж Джонсон, прикончивший полицейского. Ну, а поскольку я убил губернатора, мы оба считались особо важными заключенными.

После смерти Ады прошло около года. Только этого года отсрочки и смогли добиться для меня лучшие адвокаты, которых я сумел нанять. Собственно, на большее нечего было и рассчитывать с того момента, как Стив Джексон увидел на моем лице смазанные иодом кровоточащие царапины. Он заставил полицейских арестовать меня, что они и сделали с тысячей извинений. («Мы задержим вас только на ночь, господин генерал. Завтра вы можете возбудить против Джексона дело по обвинению в клевете».) Однако именно «завтра» медицинские эксперты установили, что клетки кожи, найденные под ногтями Ады, принадлежат мне. С подобным заключением, да еще свежими царапинами на лице, наивно было бы ожидать, что Пэкстон и Бьюсан выполнят наш договор. Они показали, что я на несколько минут выходил из кабинета в уборную и что до этого царапин у меня на лице не было. Винить их я не мог, речь шла и об их шкуре тоже.

Улики были косвенными, но их собралось слишком уж много. Во время судебного разбирательства мои адвокаты не решились даже допрашивать меня и поступили логично. Разумеется, я отказался отвечать на вопросы перед детектором лжи.

Таким образом, у меня, по существу, не оставалось шансов выпутаться. Я мог лишь надеяться, что, поскольку улики имеют косвенный характер, меня могут признать виновным, однако не заслуживающим смертной казни. Увы, напрасная надежда. Присяжные совещались час двадцать одну минуту и признали меня полностью виновным, после чего судья вынес мне смертный приговор.

Это потрясло меня так, как я всегда и предполагал. Колени у меня ослабели, но я удержался на ногах и в обморок не упал.

Должно быть, подсознательно я всегда знал, что именно такой конец меня ожидает.

Как все это несправедливо! Я не убивал Аду. Она сама убила себя. Если бы меня приговорили к смертной казни за убийство старухи, это было бы отчасти справедливо. Вот и пришла последняя «посылка». Та, которую я столько ждал. Но не в том виде, что я думал. Я не собирался убивать Аду.

В камере смертников я сидел уже четвертый месяц. Дважды удавалось добиться отсрочки казни.

— Последний месяц, — предупредил меня мой главный адвокат, пожилой, лысый человек. — Сделано все, что можно. Большего я не в состоянии обещать.

— Что ж, вы и так сделали много, — заметил я, выписывая очередной чек, снова на крупную сумму. — Все же продолжайте ваши попытки. За деньгами я не постою.

— Будем продолжать. Но чудес не бывает.

Это было месяц назад. В моем распоряжении оставался месяц.

Забранное железной решеткой окно камеры выходит на восток. Каждое утро, когда я просыпаюсь, сквозь него просачивается серый рассвет, а цементный пол изрешечен огромными черными тенями. Когда же небо из темного делается бледным, я подхожу к окну и через переплеты решетки наблюдаю, как из-за домов появляется солнце. Небо становится то серым, то розовым, то оранжевым, над красной крышей одного из домов разгорается пламя, которое поднимается все выше и выше, и вот уже в небе висит чистый огненный шар. Сквозь квадраты решетки мне видна белая башня Капитолия, остроконечной стрелой уходящая в розовое небо. Кто виноват в том, что случилось?

В окно доносится благоухание росы на траве, аромат воды, которой поливают асфальт, и запахи тюремной кухни. Теперь я понял, как хорошо жить на свете. Раньше я этого не понимал. Чтобы понять, что означает утрата, нужно утратить. Хорошо жить на свете. Как мне невыносимо жаль расставаться с жизнью!

Тюрьма эта была сносная, не хуже других. Сравнительно чисто и без той вони, что бьет в нос при входе. В моем распоряжении были койка и стул, который я мог подставлять к перегородке, отделяющей мою камеру от соседней. Я садился около нее и подолгу беседовал с Джорджем Джонсоном, убийцей полицейского.

Кроме того, я вел разговоры с двумя надзирателями и помощником шерифа, а иногда и с шерифом. До перевода в камеру смертников надзиратели потешались надо мной, а порой и били. «Ну что, генерал? Каковы будут ваши приказания сегодня, генерал?»

Но как только меня перевели в камеру смертников, сразу все изменилось. Те же самые надзиратели сделались кроткими и любезными и, казалось, стыдились своего прежнего поведения. Меня угощали и жадно смотрели, как я ем или пью. Один из надзирателей ежедневно покупал мне газету на собственные деньги, а шериф со своим помощником регулярно являлись проверить, не нуждаемся ли мы с Джонсоном в чем-нибудь. Два-три раза в неделю нам даже готовили отдельно от других заключенных, что уж и вовсе шло вразрез с тюремными правилами.

После того как я переступил порог камеры смертников, все без исключения стали проявлять ко мне участие. Вероятно, чувствовали, что вместе со мной уйдет и какая-то часть их самих и что очень скоро и им придется распрощаться с жизнью. Умру я, но и всем остальным суждено умереть.

Когда я только появился в тюрьме, все явно считали меня законченным мерзавцем. Теперь они, по-моему, так не считают.

Нет, я не мерзавец. Хотя долгое время никто в этом не сомневался. Только я знал, что нет.

Как в армии. У нас в армии тоже любят приклеить тебе ярлык. Весь личный состав проходит классификацию, согласно которой тебя и определяют на службу, и верхним этажам Пентагона абсолютно наплевать, нравится ли тебе твоя классификация и согласен ли ты с ней. Они регулируют перфорирующее устройство в электронно-счетной машине сообразно своим нуждам, пропускают через нее твою карту, и как только карта прошла через устройство, тут ты и влип.

В моей карте, наверное, было уточнено: «убийца, бандит, мерзавец».

А я вовсе не чувствую себя убийцей, бандитом и мерзавцем. Я неплохой малый. Был, во всяком случае. И не я виноват в том, что со мной произошло.

Так ли? Действительно ли я был неплохим малым? Или всю жизнь я был убийцей и бандитом?

Я решил поразмыслить над этим.

Я попросил дать мне бумагу и карандаш и принялся за, так сказать, оценку ситуации, как учили нас в военной школе.

Мне хотелось начать с самого начала, но я не знал, когда оно было, это начало.

Когда увлекся Адой так, что был готов на все, лишь бы заполучить ее?

Нет. До этого. Я и до этого, расправляясь с людьми, испытывал удовольствие, хотя не признавался в этом и самому себе. Меня стали обзывать мерзавцем, кем я, собственно, и был, задолго до знакомства с Адой.

В армии, когда я начал командовать людьми, и мне это нравилось?

Нет, раньше.

Так я и не сумел определить, когда это началось. Где-то в какой-то период жизни я вдруг стал получать удовольствие от того, что причинял боль.

Поэтому я написал на листке бумаги: «Любит обижать других».

А рядом уточнил: «Не его вина».

Но я не был уверен в полной справедливости своего вывода, а потому поставил вопросительный знак в скобках.

Затем я написал: «Убил женщину».

И задумался. Тут сомнений не было: я виноват. Я мог и не убивать ее. Потому рядом я отметил: «Его вина».

Я убил женщину, рассуждал я, чтобы завладеть Адой, мне так хотелось ее, что я был готов на все и не мог с собой справиться. Но, подумав еще немного, я поставил вопросительный знак и рядом со вторым заключением.

Затем я написал: «Избивал людей». И тут же решительно рассудил: «Его вина».

Но вспомнил, что, размышляя над словами «Любит обижать других людей», засомневался в их справедливости, значит, и здесь место вопросительному знаку.

Затем я написал: «Убил Аду».

Убил я ее, разумеется, случайно. Она погибла только из-за того, что помешала мне убить Стива Джексона. Случайно все обернулось не так, как было задумано. Значит, мое намерение убить Стива Джексона было тоже ошибочным. Я не должен был покушаться на его жизнь, если хотел остаться в живых. Но мне не пришлось бы и делать этого, если бы я не убил ту женщину. И женщину не пришлось бы ликвидировать, если бы я не пылал такой страстью к Аде. И Аде, в свою очередь, не понадобилось бы прикончить эту женщину, если бы та ее не шантажировала. А женщина не стала бы шантажировать Аду, не будь Ада задолго до этого высокого класса шлюхой. Но и она не стала бы ею, если бы ей не пришлось завоевывать место под солнцем.

Я чуть не запутался в своих рассуждениях.

Поэтому рядом со словами «Убил Аду» я написал «Его вина» и поставил большой вопросительный знак. А немного подумав, зачеркнул те вопросительные знаки, которые относились к слову «убил».

Зачем обманывать самого себя?

Когда собираешься совершить убийство или какое-нибудь другое преступление, ты должен прежде всего сказать себе «да». И я произнес это «да». А когда произнес, оставалось только вонзить нож и спустить курок.

Поэтому я должен нести ответственность за оба эти убийства.

И как только я с этим согласился, сказав себе: «Да, это сделал я, только я один», мне сразу стало лучше.

Я почувствовал… облегчение. Незачем было снова объясняться с самим собой, я это совершил, ответ несу я, и все.

Тем не менее как в причине всего этого, так и в следствии еще оставались вопросительные знаки.

Все перепуталось. И что ты натворил, и что тебе причинили. И твои собственные действия, и какая-то доля удачи. То, что зависело от тебя, и то, что от тебя не зависело.

Я только отчасти виноват в том, за что мне суждено сесть на электрический стул.

Поскольку я согласился принять на себя ответственность за свое «да», значит, имею право сказать: «Я виноват только отчасти».

Потребовалась вся моя жизнь, чтобы это понять.

Осталось сделать еще одно. Я написал две строчки на листе бумаги: «Удостоверяю, что один несу ответственность за смерть Бланш…» Я остановился. «Черт побери, как ее фамилия?» Вспомнил: «Джеймисон». И подписался: «Роберт Янси».

Я вложил листок в конверт, заклеил его и написал: «Вскрыть после смерти Роберта Янси».

Итак, итог подведен. Я чувствовал себя бухгалтером, у которого к приходу ревизора все цифры сошлись. Или банкротом, который со стопроцентной точностью изложил на бумаге все, что требуется для суда по делам о несостоятельности. Мир сфокусировался; он стал более реальным, чем прежде.

* * *

Джордж Джонсон, который сидел в соседней камере за убийство полицейского, был воплощением того, что я всю жизнь презирал. Его уволили из армии за «плохое поведение», а точнее, за дезертирство как раз в ту пору, когда я в чине подполковника командовал пехотным батальоном. По профессии он был мелким бандитом и, отстреливаясь во время ограбления продовольственного магазина в северной стороне Батон-Ружа, убил офицера полиции, отца двух детей. Раньше я сказал бы про него: «Электрический стул — слишком легкое наказание для такой сволочи. Его надо либо не торопясь повесить, либо сжечь на медленном огне».

Теперь же я понимал, что между нами нет разницы. Через решетчатую перегородку, разделяющую наши камеры, мы с ним играли в кункен, и нравился он мне, пожалуй, больше, чем кто-либо другой. Неплохой он был малый, просто ему не везло всю жизнь.

Разумеется, и он произнес «да», когда спустил курок, да и до этого не раз сказал «да», поэтому-то, наверное, он и был мне больше всех по душе. Не из-за того, что ему причиняли беды, а из-за того, что сам причинял беду другим и не отказывался от ответственности.

— Не надо было так поступать, — не раз говорил он мне. — Теперь я это понимаю. Я не жалею, что занимался грабежом. Принимая во внимание все обстоятельства, не знаю, как бы я существовал, если бы время от времени не очищал кассу, но стрелять было незачем, не надо было его убивать. Тут я виноват. Кроме себя, мне некого винить. Зачем только я это сделал? Я сам себя ненавижу.

— А я жалею, — сказал я, — что убил старуху, хотя она занималась шантажом и поставляла проституток.

Когда мне отсрочили казнь, я предложил ему:

— Послушай, Джордж, давай мои адвокаты поработают на тебя. Они если и не сумеют отменить приговор, то уж во всяком случае найдут способ его отсрочить. А платить им буду я.

— Не надо, Боб. Большое тебе, конечно, спасибо, но не надо.

Я уж и забыл, когда меня называли Бобом.

— Брось, — сказал я. — Денег у меня много. Давай их наймем. Они будут откладывать и откладывать.

— Уж откладывали, Боб. Я устал ждать. Лучше покончить с этим раз и навсегда.

Но я не отказался от этой мысли и продолжал уговаривать его чуть ли не до самого конца. Однако он так и не согласился.

А потом уже и времени не осталось что-либо перерешать.

В ответ на свою просьбу он получил разрешение провести последнюю ночь не в помещении рядом с электрическим стулом, а в своей камере, возле моей. И всю ночь я просидел у перегородки, чтобы, если захочется, ему было с кем поговорить.

И мы разговаривали. Мы говорили обо всем. О том, какая из новых марок машин лучшая, о песнях тридцатых годов, о бейсбольных турнирах, словом, обо всем. Один раз он остановился в середине фразы и сказал: «Зачем я это сделал? О господи, зачем только я это сделал?» А потом, как ни в чем не бывало, продолжал рассказывать о рыжей девице, которая когда-то была у него в приятельницах.

И вдруг замолчал.

В тусклом свете красной лампочки из коридора мне было видно, что он лежит, уткнувшись в подушку.

— Джордж! — позвал я. — Тебе что, плохо?

Он поднял голову и, дважды вздохнув, спокойно ответил:

— Нет, все в порядке, Боб.

— Вот и хорошо.

— Боб! — Он помолчал. — Ты когда-нибудь… — Он, казалось, смутился и, рассмеявшись, закончил: — Ладно, скоро, наверное, сам узнаю.

Больше ему не хотелось разговаривать, видел я. Бедняга. У меня на глазах появились слезы. Эх, если бы что-нибудь сделать. Если бы. Но что, я не знал. Наступило такое время, когда помочь нельзя, когда с бедой нужно справляться самому.

До утра оставалось еще три часа. Он лежал и молчал. Когда потух красный свет в коридоре и первые лучи солнца пробились сквозь решетку, за ним пришли, чтобы отвести в последнее в его жизни помещение, где его побреют и подготовят.

Я не встал и не протянул ему руки.

— Прощай, Джордж, — сказал я. — Тебе не будет больно. Ты ничего не почувствуешь, просто уплывешь, и все. Счастливо тебе, Джордж.

Но он меня не слышал. Наверное, он был уже мертв.

* * *

Больше отсрочки не дали. В моем распоряжении остался месяц.

Прошел и этот месяц. Прошел и быстро и медленно. Время — странное понятие, а в камере смертников оно еще более странное, чем где-либо. Там и вечность и секунда — одно и то же. Что бы ни произошло в течение жизни, все занимает одинаковое временное пространство. Казалось, будто я, кроме камеры смертников, никогда и нигде не был, и вместе с тем всего минуту назад отец отхлестал меня прутом, я видел небо над Омаха-Бич, расчерченное красными полосами трассирующих снарядов, черная земля летела прямо мне в лицо, когда взрывались снаряды под Ремагеном, я с силой вонзал нож и слышал, как женщина охнула, я был с Адой среди деревьев, слышал, как идут танки по Канал-стрит, видел, как во тьме падает что-то белое. Все это было и далеко и близко-близко.

Я спросил, не может ли Стив Джексон навестить меня. Он явился на следующий день. Щелкнул замок, дверь, висящая на хорошо смазанных петлях, бесшумно отворилась.

Вошел он. Вообще-то в камеру смертников не допускались посетители. Наверное, решили, что беды большой не будет.

Дверь закрылась, лязгнув металлом о металл. С секунду он не двигался с места, исчерченный тенями от оконной решетки. Он не знал, что сказать.

— Садитесь, — пригласил я.

Он сел на стул у изножья койки и посмотрел на меня. В нем не было ни злобы, ни радости при виде меня здесь.

— Не испугались, а? У входа?

— Нет. — Он не сводил с меня взгляда, серьезного, без ненависти, и не щурился от удовольствия, чувствуя себя победителем.

— Я хотел видеть вас, — сказал я.

— Да.

— Я должен вам кое-что сказать.

— Да.

Он не отводил глаз. Что звучало в его голосе? Жалость?

— В тот вечер я был намерен убить вас. Она помешала мне. По-моему, она знала, что делает.

Я помолчал.

— Я решил, что вам приятно будет об этом узнать.

— Я знаю, — ответил он.

Я опустил глаза, потом снова посмотрел на него. На его лице не было жалости; это было скорей — как бы это сказать? — участие. На его лице было написано: вместо тебя мог бы быть я.

А может, мне только показалось.

— И еще одно, — сказал я. — Вы на самом деле собирались рассказывать об этом в своей программе?

— Нет, — качнул он головой. — У меня и в мыслях этого не было.

— А вы говорили Аде про это?

— Говорил.

— Она мне не сказала. Знала, что нам ничего не грозит, но мне не сказала. Не помешала мне, нет, заставила меня считать, что вы расскажете.

Он молчал.

— Даже сказала, что подаст в отставку, если уйду я. Надо было, наверное, поймать ее на слове, — засмеялся я. — Я виноват, — заключил я. И помолчав, добавил: — Может, и не во всем.

— Не во всем, — согласился он. Я понял, что он имеет в виду. Он отвел глаза. — Такое может случиться с каждым.

— Не выдумывайте.

Секунду он молчал.

— Я не выдумываю, — отозвался он. — Я был готов помочь ей убить Сильвестра.

— Но вы этого не сделали, — сказал я. — Поэтому не вам судить.

— Верно.

— Кроме того, это было бы совсем другое.

— Разве? — Он подошел к окну и посмотрел в небо. — А по-моему, нет.

За дверью появился надзиратель. Он и так уже дал нам лишнее время. Но двери пока не открыл и не велел заканчивать свидание.

— Тем не менее, — сказал я, — мне хотелось, чтобы вы знали.

— Спасибо. — Он встал. — Вам сообщили, что я просил о смягчении наказания?

— Нет. А почему?

Он смотрел не на меня, а на стену или куда-то вдаль.

— Потому что, — сказал он не глядя, — потому что я был готов помочь ей в убийстве. Мне просто повезло, что мои услуги не понадобились. Все мы одинаковы.

— Не выдумывайте, — повторил я. — Для этого нужно сказать «да» и держать потом ответ.

Его взгляд издалека вернулся ко мне.

— Вы в это верите? — спросил он.

— Я это знаю.

Я услышал, как повернулся ключ, звонко щелкнул замок. Я встал, он тоже, мы протянули друг другу руки.

— Спасибо, что пришли, — сказал я. — Прощайте.

— Прощайте.

Он ушел, и дверь с лязгом захлопнулась, снова щелкнул замок.

Все. Теперь итоги были окончательно сбалансированы.

* * *

Прошло, казалось, минут пять, а на самом деле, наверное, час или два, как к дверям моей камеры кто-то подошел. Это были шериф с двумя надзирателями. Они стояли, словно окаменев, а на лицах застыло торжественно-испуганное выражение. Шериф сунул ключ, снова металлически щелкнул замок, и дверь широко распахнулась. Взглянув на меня — глаза его смотрели грустно с изрезанной морщинами физиономии, — шериф сказал:

— Ну, генерал, пора!

Надзиратели, не поднимая взгляда, встали у меня по бокам, и мы прошагали футов, наверное, пятнадцать до крохотной комнатушки, которую называли «канун-камерой». Перегородка делила ее поперек на переднюю и заднюю половины. За перегородкой размещались койка и параша. А в передней половине — два стула. Напротив перегородки — окно. Шериф открыл дверь в перегородке, я вошел, и он закрыл и запер ее за мной. И тогда надзиратели торжественно уселись на стулья.

И пошла моя последняя ночь.

Мне стало страшно, по-настоящему страшно. Но зато я перестал чувствовать себя виноватым.

Может, именно это я всю жизнь искал и к этому стремился. Может, я и хотел понести наказание. А может, я просто хотел заплатить за то, что совершил, а это отнюдь не то же самое, что быть наказанным. Говорят: да, я это купил, дайте мне счет, вот вам деньги. Я несу ответственность за все, что совершил, я признаюсь. И не только признаюсь, я подтверждаю, что все это совершил я, а теперь давайте мне счет. И в этом, возможно, нет большого отличия от того, что говорит священник: «Я глубоко сожалею об оскорблении, нанесенном Тебе…»

Пора было ужинать.

— Что хотите съесть? — спросил один из надзирателей.

И я попросил бифштекс с жареной картошкой и кусок яблочного пирога.

Меня мучил страх. Живот у меня свело, руки дрожали. Я попытался преодолеть этот страх, но ничего не получилось.

— Хотите выпить? — спросил надзиратель.

Он налил виски в бумажный стаканчик — стеклянный мне не доверяли — и просунул его в квадрат перегородки.

Словно огонь пробежал по моим внутренностям, мне стало лучше.

После еды я повеселел. Мясо разрезали заранее и дали мне деревянную вилку, но я и с ее помощью подмел все подчистую. Еще никогда в жизни я не был так голоден.

И так напуган. Страх рос. Зато долгов за собой я не чувствовал. Я привел все в порядок, подытожил все сомнения. Однако страх не отпускал меня, и оставалось только надеяться, что я с достоинством встречу свой конец.

А я не умер. Мне рассказывали, что в действительности ты умираешь еще в ту последнюю ночь, а сама эта штука — всего лишь завершающий штрих, так ведь и случилось с Джорджем.

Но я не умер.

Надзиратели вели себя весьма порядочно. Они были готовы выполнить любую мою просьбу. Попроси я тишины, они не проронили бы ни слова. Они были готовы включить радио, почитать мне или поиграть со мной в карты.

Мы побеседовали о том, о сем, а когда заговорили про футбол, один из них было сказал:

— На будущий год.

Он замолчал, и вид у него был самый разнесчастный.

— Да ладно, — вынужденно рассмеялся я.

Шла ночь. Время и замерло, и летело. Мой мир теперь навечно составила квадратная комната с лампочкой под потолком. И эта вечность иссякала.

— Который сейчас час? — спросил я.

— Двенадцать часов три минуты, — взглянув на часы, ответил надзиратель.

— Хотите еще выпить?

— Конечно.

Мне передали второй бумажный стаканчик.

Буквально через минуту я снова спросил, который час, и мне ответили: «Два пятнадцать», а еще через секунду я посмотрел в окно и сквозь переплеты решетки увидел, что небо чуть-чуть посветлело.

Быстро наступил рассвет. Небо стало серым, но звезды еще сверкали желтыми алмазами. А потом исчезли и звезды, и небо подернулось розовой пеленой. И я смотрел, как в последний раз в моей жизни восходит солнце.

Стив Джексон

Утром я проснулся от кошмаров, которые мучили, давили, терзали мой мозг, и сел на постели. Я был в 703 номере отеля при Капитолии. Теплый, желтый луч солнца лежал поперек кровати. Я взглянул на часы: десять часов двадцать восемь минут. Я вспомнил все.

Двадцать восемь минут назад должны были казнить генерала Роберта Янси. Полмиллиона получасов ушло в ничто с тех пор, как он родился, но последние полчаса тянулись для него дольше, чем все вместе взятые, потому что в начале этого получаса он был еще жив, а в конце мертв уже в течение нескольких минут.

Я снова лег и закрылся подушкой от безжалостного света.

Какой прок от того, что равнодушная (а может, дрожащая?) рука рванула рычаг, вспыхнула красным светом целая панель огней, что-то тихо и безжалостно загудело? Возмездие восторжествовало. Зло наказано. Но кому от этого легче?

Может быть, Янси. Парадоксально, но именно Янси. Ибо он осознал смысл прожитого и принял ответственность за содеянное. Он окинул взглядом свою жизнь и осудил ее. Он заклеймил свои поступки и смирился с их последствиями. Все это я видел в нем, когда накануне посетил его.

А что сделал я?

Вчера вечером я сел в машину и поехал на запад от Нового Орлеана и Батон-Ружа. Ночь стояла безлунная. Я промчался по высокому мосту над темной рекой, через долину, напоенную сладким ароматом, к расплывчатому пятну горизонта. Но горизонт отступал все дальше и дальше. Как я ни убегал, все равно я не мог уйти от мысли о том, что произойдет в окружной тюрьме в десять утра. Поэтому я повернул, не останавливаясь, и помчался обратно на восток, где небо уже начало бледнеть, потом розоветь и наконец заалело. Солнце поднялось уже довольно высоко, когда я въехал на стоянку при «Капитол-хаузе», вошел, опустошенный и усталый, в вестибюль отеля и зарегистрировался. Поднявшись в номер, я разделся, сбросив одежду прямо на пол, лег и тотчас же уснул.

Но ночью я что-то понял, или решил, или просто до меня дошло, а то и все вместе. Янси помог мне в этом.

Я перестал ненавидеть себя за то, что случилось с Адой. Я сделал выбор, а потом дал задний ход, и это может произойти с каждым.

Я оказался частью того, что адвокаты называют «причинной обусловленностью», которая завершилась смертью на ступенях Капитолия. Но источником этой обусловленности была сама Ада. Возможно, другого конца для нее и не существовало.

Цена оказалась выше, чем я думал. Цена оказалась чересчур высокой.

Но я несу полную ответственность за свои поступки. И за тот выбор, что я сделал.

У меня появилось ощущение, что завершилось нечто, начавшееся давным-давно, еще до Ады, до моего Ничто, даже до того, когда при наличии четырех тузов в меня угодил осколок снаряда.

* * *

Я ничуть не удивился, когда, спустившись в тот день на лифте в вестибюль, увидел там Томми Далласа. Да и чего удивляться? В этом отеле можно было встретить множество знакомых. А особенно, когда в штате происходило какое-нибудь важное событие, как и, пожалуй, в этот раз. Кроме того, вероятно, сама судьба пожелала, чтобы мы встретились.

Как только я вышел из кабины лифта, он повернул голову в мою сторону и отыскал меня взглядом. Он ждал меня. Интересно зачем. Может, поговорить об Аде с единственным, кроме него, человеком, который тоже играл какую-то роль в ее жизни. Мы были в некотором смысле родственниками.

Мы смущенно поздоровались. Про Янси не было упомянуто ни словом.

— Мне сказали, что вы здесь, — начал он. — Нам не пришлось встретиться в Новом Орлеане, и я решил разыскать вас в Батон-Руже.

— А в чем дело? — спросил я.

— Пошли чего-нибудь выпьем.

Мы вошли в бар, сели за столик в углу, нам подали виски.

— Я намерен снова баллотироваться, — взглянув на меня через стол, сказал он. — В губернаторы.

Я не удивился, но сделал вид, что удивлен.

— Ну что ж, желаю удачи.

— Мне нужна ваша помощь.

— Моя? Вы же знаете, что я во время предвыборной кампании держу полный нейтралитет.

— Я говорю не о кампании. После выборов.

— Вы уверены, что вас выберут?

Он покраснел.

— Я понял, о чем вы думаете, — усмехнулся он. — Но меня и правда выберут.

— А что вам нужно от меня?

— Я бы хотел иметь вас, так сказать, в советниках.

— Меня? Но я никогда не занимался политикой. За каким чертом я вам понадобился?

— Я знаю, что вы не занимались политикой. Но меня не это интересует. Мне просто нужен хороший совет. Вам понятно, о чем я говорю?

— Нет, не понятно. О чем?

— Мне нужен человек, который смотрел бы на меня со стороны, помогал поддерживать порядок. Лицо, так сказать, незаинтересованное.

— Бить ваших мальчиков по пальцам, если они начнут капризничать?

— Именно. Иногда такой, как вы, может сделать гораздо больше, чем я сам. Я буду поддерживать с вами тесный контакт. — Он опять усмехнулся. — Вы будете чем-то вроде моей совести. — Он явно чувствовал себя не в своей тарелке. — Я вас кем-нибудь назначу. В какой-нибудь комитет.

— О боже! — отозвался я. — Меня!

Все это я уже когда-то слышал. Что-то в таком духе говорила и Ада, в шутку, по-моему. Ну не смех ли?

— Ну и ну! — покачал я головой. — Шутить я тоже умею не хуже других. А вы не боитесь, что я заставлю вас ходить по струнке?

— По струнке? Нет, по струнке я ходить не умею.

— Тогда напрямик, и не шатаясь.

Он протянул мне руку и был явно горд тем, что вроде доказал что-то самому себе.

Я поехал назад в Новый Орлеан. Облака, которые уже давно заволокли небо, вдруг нависли прямо над шоссе и разразились дождем. Словно миллионы автоматов, застучали тяжелые струи по крыше машины и асфальту. В боковое стекло мне была видна пелена воды, окутавшая темно-зеленое болото, а впереди лило так, что щетки на ветровом стекле не справлялись со своей работой. Мне казалось, будто я сижу в снегоочистителе под темным, сумеречным небом, хотя было всего четыре часа.

Сквозь щель в боковом стекле в машину потянуло свежестью; и меня почему-то охватило чувство грусти, одиночества и какой-то отчужденности. Наконец я выбрался из низины и ехал мимо полей, где дождь был не такой сильный. Возле новоорлеанских пригородов он совсем перестал. В черном небе ярко светилась красно-бело-зеленая неоновая реклама придорожной закусочной, прохладный воздух был чист и прозрачен, желтый свет уличных фонарей отражался в мокром асфальте. Я въехал в город.

Примечания

1

Как остроумно! (франц.)

2

А-да! Душка! Вон она! (франц.)

Content

Верт Уильямс
Ада Даллас

1

Стив Джексон

Томми Даллас

Стив Джексон

2

Роберт Янси

Стив Джексон

Томми Даллас

Роберт Янси

Стив Джексон

Томми Даллас

Роберт Янси

Томми Даллас

Стив Джексон

Томми Даллас

Стив Джексон

Томми Даллас

Стив Джексон

Роберт Янси

Томми Даллас

Стив Джексон

Роберт Янси

3

Томми Даллас

Стив Джексон

Роберт Янси

Томми Даллас

Стив Джексон

Роберт Янси

Томми Даллас

Стив Джексон

Роберт Янси

Томми Даллас

Стив Джексон

Роберт Янси

Стив Джексон

Томми Даллас

Стив Джексон

Роберт Янси

Стив Джексон

Роберт Янси

Стив Джексон

Роберт Янси

Томми Даллас

Роберт Янси

Стив Джексон

Томми Даллас

Роберт Янси

Стив Джексон

Роберт Янси

Стив Джексон

Томми Даллас

Стив Джексон

Роберт Янси

Стив Джексон

Томми Даллас

4

Стив Джексон

Роберт Янси

Стив Джексон

Роберт Янси

Томми Даллас

Стив Джексон

Роберт Янси

Томми Даллас

Стив Джексон

Роберт Янси

Стив Джексон

Роберт Янси

Томми Даллас

Стив Джексон

Роберт Янси

Стив Джексон

Роберт Янси

Стив Джексон

Роберт Янси

Стив Джексон

Роберт Янси

Стив Джексон

Роберт Янси

Стив Джексон

Томми Даллас

Роберт Янси

Стив Джексон

Примечания