Наталия Яровая

Тень Казановы

МЕЧТА СБЫВАЕТСЯ…

Люба-Любонька, Любонька-голубонька…

Любовь моя к старым песням и фильмам патологическая какая-то. Сентиментальный я… Ну так вот — Любонька…

Одна из улочек Манхэттена. Не помню какая. Рядом с Джон-стрит. Точнее, на пересечении. Возле живых тогда еще Твинсов. И год не помню. Девяносто мохнатый какой-то. Не важно. Важно, что наши — в Америке!

На мне длинное пальто благородного кофе с молоком оттенка, кашемир! Парень я модняцкий! И боты, коричневые. Не кожа — хром. Высокие, на шнурках, носы тупые. Прикол не в этом! В подошве — гвоздики. Из дерева! Выпиленные! Чтобы, если когда дождь и лужи, ноги не промокали — дерево от влаги разбухает. По колено воды, а внутри — сухо! Додуматься надо!

Снег повалил. Теплая нью-йоркская зима — и снег. Хлопьями! Америкосы — в панику. А красота вокруг! Обмотался шарфом, снежинки путаются в волосах. Стою, забалдел!

А на тротуаре — стеклянный циферблат. Прямо в брусчатку вделан. Часы, натурально, время показывают. Под ногами. Еще и светятся! И я стою на них, снег с циферблата ботами разгребаю — время смотрю. Сколько было, не помню, но вечерело, это точно. А снег идет и идет. Тает потихоньку. У меня лапы сухие — гвоздики, видать, набухли.

Зашел в бутик какой-то стеклянный, косметикой торгуют. Девчонкам зубы поскалил. Взаимности не добился — не до меня, на улицу смотрят. Снег! На лету замерзнуть боятся. Ну, не очень-то и хотелось. Купил зонтик тросточкой, в шоколадно-кофейную клетку, под пальто с ботами, и пошел себе.

Свернул налево — салат-бар. Есть в Америке прикол такой. Вроде быстрого питания, но цивильнее. Заходишь — шведский стол. В лотках все, что хочешь: салаты, закуски, морепродукты, мясо, рыба, десерты. Ну — все. Что надо — греется, что надо — охлаждается. Задача твоя — взять пластиковую коробку, ложку — и греби все, на что глаз рухнул. Потом все это дело улыбчивая афроамериканская девушка завешивает — и забираешь. Цена одна, что-то около трех баксов за унцию. И не важно, чего набрал, — общак. А потом, хочешь — уноси, а хочешь — тут же за столиком садись и трескай. Не самый дешевый общепит, конечно, но культурно, вкусненько и подешевле, чем в ресторанчике. Для нас, деловых людей Манхэттена. В общем, пристрастился я к этому делу. Зашел и на этот раз. Безлюдно. Все по домам заспешили. А то ненароком снегом занесет. Американцы — народ хороший, но пуганый какой-то. Кто пугал? — загадка.

В общем, меньше народу — прибавляется кислороду. Коробочку зацепил, не спеша вдоль лоточков прошелся, натаскал со вкусом. Афроамериканочке на всякий случай улыбнулся, не сработало — снег, стихия! Ну, бог с тобой. Зацепил баночку «Будвайзера», их любимого, заплатил, глазами по столикам пошарил. Свободно везде. За одним только девчушка сидит. Вдумчивая. Сок тянет через трубочку и пожевывает чего-то. А ничего так — темненькая, реснички мохнатые. Не забоялся — подошел.

— Позволите? — по-английски, конечно. Умею, не буду греха таить. И прононс что надо.

Всполошилась, улыбнулась. Америка — кладезь приветливости.

— Конечно. — Оф кос то есть.

Сел. Оскалился во все тридцать девять зубов, шарф размотал, коробку с едой на столик пристроил, пивусик с шипением взломал, чинно в пластиковый стаканчик налил.

Девушке предлагать не стал — не Россия.

— Хау а ю?

— Сеньк ю, велл. Обменялись белозубыми улыбками, но грустит девчонка — без лупы видно. Смотрит на меня, голову набочок склонила, правлюсь, наверное, но явно не до меня. Я сказал:

— Снег!

Без меня не заметила бы, конечно.

— Давно такого не было, — согласилась.

Явно не американка. Акцент славянский или немецкий, но говорит хорошо. Смуглая. Или загорела? Глазки зеленые, прозрачные, в темных лохматых ресницах. Тоненькая, руки красивые, ноги, наверное, тоже — не видно из-под стола.

— Учишься здесь?

Вздохнула — работаю.

— Кем?

— Бебиситтером.

Знаю, это которые за детьми и престарелыми ухаживают. Запахло родиной.

— А зовут как? — спросил с подозрением.

— Люба, — без прононса, на чистейшем русском!

— А я — Сергей! — тоже без прононса.

— Русский?

— Ну!!! Как догадалась?

— А я думала — французишка.

Меня почему-то многие так с первого взгляда оценивали.

— Русский, русский! Чистейшей породы. А за француза принимают потому, что красивый.

Засмеялась. Искренне. И я обрадовался. Чему — не знаю.

— Пиво будешь?

Отказалась. Ну и ладно. Сам допил.

— Люба-Любонька, чего домой не спешишь?

Опять загрустила:

— Успею… Уик-энд хозяйка дала, с приятельницей договорились по барчикам развлечься, но она забоялась — снег. Сейчас снова в дом поеду. Неохота.

Ну да, уик-энд. Пятница. Святое дело. Сенкс, Гот, итс фрайди![1] Кому сенкс, а кому — и на фиг надо, если со снегом!

Дальше жую:

— Давно тут?

Призадумалась, подсчитала:

— Полтора года, а ты?

— Три недели.

— Командировка?

— Не-е, повышение уровня знаний. В Нью-Йоркском универе. Президентская программа.

— А-а-а, — уважительно. — Долго еще повышать?

— Пару недель.

— Потом уедешь или окопаешься?

— Уеду, конечно, чего здесь делать. — Родина-мать зовет! — А ты?

— А я останусь.

— Нравится?

— Так себе, но родина не ждет, — скривилась как-то тоскливо.

— Чего так?

— Не знаю, — отвернулась к окну.

Промолчал корректно.

— Мама-папа есть?

— Есть. И брат есть. Но у каждого — своя жизнь. А у меня — своя, — вроде с вызовом сказала.

Мне-то что?

— А ты? Дети, жена?

— Сын, Гришка. Шесть лет. А жены нет, разошлись, дело прошлое…

— Давно?

— Год уже.

— С чего?

— Да гулящий я, кому надо?

— Бросила?

— Нет, полюбовно разошлись, ей новая семья подвернулась.

— А сын?

— А сын между нами завис. Отстань, а?

Дожевал. Пауза.

— Пойдем провожу.

— До метро?

— Могу и дальше.

Призадумалась:

— Давай дальше.

— Ну давай.

Встали. Ноги у нее не подкачали — длинные, ровненькие. Как они такие отращивают?

Вышли. Снег поутих. Но зонтик новенький раскрыл. Ого, большой оказался! Она опять засмеялась:

— Здесь такие зонты называют семейными.

Семейными так семейными. Целый купол! Пришлось ей взять меня под руку, чтоб под куполом комфортно было. Взяла. Без кокетства. Совсем чуть-чуть ниже меня оказалась. Фотомодель!

— «Снег тает, сердце пробуждая…»

— Ого! Это она сказала!

— «Короче дни, хладеет кровь…» — Я продолжил. Посмотрели друг на друга уважительно. Баратынский!

В наши-то веки! В Нью-Йорке!

— Где образовывались, сударыня?

— Универ окончила, английская филология, — вздохнула. — Вот и сгодилось здесь, никакого языкового барьера.

— В каком городе жила?

— В Находке, ты вряд ли знаешь, а училась во Владивостоке.

Пришлось остановиться и вытаращить на нее глаза.

— Так и я из Владивостока!

— Честно?!

— Да честно, честно!

Не, ну так не бывает! Онемели оба. Весь мир — одно большое одеяло.

— Ну, Любаня, так просто ничего не случается, веришь в судьбу?

— Как не верить?

Так вот она я, выходит, судьба твоя! Стою перед тобой, конь в пальто и в ботах, зонтик держу. Отметим это дело? Само собой! Вперед! Уик-энд в самом разгаре, тр-р-р-йо-ха! Кураж!

Попытки отыскать такси ни к чему не привели. Метро? Как романтично! Нью-Йорк, снег, красивая девушка, землячка к тому же! И где нашел? В Америке! Рассказали бы — не поверил.

Подземка.

Народу в транспорте немного. В вагоне — шумная ватага тинейджеров самого разноцветного состава. Немного напрягся: если подростков больше трех — группа риска, с детства помню. Один из мальчишек встретился со мной глазами и растянул рот в белозубой улыбке. Забыл, я же в Америке! Тоже улыбнулся в ответ, расслабился.

Лабиринты Нью-Йоркского метро, поезда под какими-то цифирками и буковками. Непонятные на первый взгляд обозначения и стрелки. Но когда разберешься — проще некуда. Люба удивилась — как ты хорошо здесь ориентируешься!

— Ну дак! Не первый год замужем.

— За три недели так научился?

— Да нет, я в Нью-Йорке уже третий раз. А когда впервые был, два месяца жил, вот накатался!

— Тоже учиться приезжал?

— Нет, по делам, — не стал вдаваться в подробности. Да она и не приставала.

Добрались в Сохо. Выползли наверх, снега уже и нет, под ногами — слякоть, людно кругом. И пошли по всем барчикам без разбору. Где джаз послушали, где комиков посмотрели. Мне — виски, даме — сухое вино. Потом перешла на мартини. Там и на танцпол наткнулись, сплясали рок-н-ролл. Люблю я это дело. Особенно если выпить. К утру, часам к пяти, окопались в скверике — продышаться. Сели на скамеечку, спинка у нее кованая, с загогулинкой. Рядом — фигурка бронзовая. Не знаю чья, а табличку искал — не нашел. Бог с ней! Таких в Америке — на каждом шагу. Культура!

Достал из кармана фляжку — подарок чей-то, кожей из крокодила обтянута. В ней — коньячок. С родины вез, берег. Так, по глоточку. Сначала я. Потом — Люба.

Хлебнула, не рассчитав, — задохнулась. Тут и поцеловал. Уже сил больше не было, давно хотелось.

— Побежали отсюда, а то полиция заметит! Здесь по части спиртного в общественных местах — строго.

Побежали. Такси почти сразу подвернулось. Назвал свой отель, поехали. Без вопросов.

Я растворился в ней. Я ее любил. Я ею дышал. Учащенно.

Кое-как оторвался, глянул на часы — полдень. Как в моем любимом старом кино — время пролетело незаметно.

Заказал завтрак в номер. Пока брился и полоскался — принесли. Любонька тем временем задремала. Взялся будить — вставай, пока горячее. Снова увлеклись. Потом все равно съели, уже холодное, запили красным вином. И опять не смог оторвать себя от нее.

— Мы будем жить в постели, — сказал.

Она согласилась.

Вздремнуть все-таки удалось. Даже почти выспаться, переплетясь как попало руками и ногами. Очнулся часам к шести вечера, в голове пролетела холодная пуля — один! Где искать? Запаниковал. Но скоро нашел. В ванне. Плюхнулся туда же. Короче, часам к восьми сочли возможным и необходимым покинуть номер.

На улице хорошо! Морозно, но уже сухо. Замотал шарфец плотнее, нашел ее губы, свежие, прохладные.

— Тебе хорошо?

— Очень!

А мне-то как хорошо!

— Первым делом — самолеты. Я в том смысле, что в животе мотор жужжит вхолостую.

Засмеялась. Обозвала голодным зверем. Мелочь, а приятно. В смысле зверя. Кое-как поборол желание вернуться обратно в номер. Взял себя в руки и решительно поймал такси. Целовались, пока ехали. Водитель, араб с золотым зубом, подмигивал мне одобрительно.

Прибыли в мой любимый ресторанчик. Ближневосточная кухня, огромный экран во всю стену. Круглосуточно крутят Чарли Чаплина. И это еще не все. Столы сделаны как ученические доски, и мел лежит. Жуй, смотри кино, рисуй рисунки или письма пиши. Я написал сразу: я люблю тебя, Люба! И сердце пририсовал. Со стрелой. Она как-то долго смотрела на меня.

— Правда? — спросила.

— Чтоб я сдох!

— Дурачок, — засмеялась.

А я смеяться не стал. Я честно сказал.

Заказали все, что только можно. Смотрели кино, хихикали, жевали, писали друг другу смешные записки. Половину не съели.

— Я первый раз здесь, — призналась.

— А я частенько бывал, — брякнул и осекся.

— И про любовь так же писал?

— Нет, не так, — серьезно сказал, глазом не моргнул. Кажется, поверила. Да я и не врал.

Сытые и довольные выпали на улицу.

— По барчикам?

— Нет, домой. Я хочу быть только с тобой!

От счастья просто одурел. Домой! У нас есть свой маленький дом! До отеля добрались быстро. Но как-то все по-другому было. Не так, как вчера. Дольше. Нежнее. Уснули, почти как приличные, часам к четырем. И проснулись по-взрослому. В обнимку, к десяти утра.

— Сегодня — воскресенье, — первое, что она сказала.

Я и сам об этом думал. Уик-энду конец. Осторожно предложил:

— Может, ну ее на фиг, эту твою работу?

Замотала головой:

— Нельзя. И работа хорошая, и плата приличная, да и рекомендации здесь много значат.

В принципе, я другого не ждал. Это Америка.

Спустились вниз. Позавтракали молча. Грустилось. Купили ей купальник в гостиничном бутике, пошли в бассейн, поплавали. Народу — ни души. Пытались целоваться, но получалось не очень-то — тонули.

Вернулись в номер. Снова заняли кровать, но ненадолго. Пора, пора! Часам к двум отправились. Прошвырнулись по магазинам. Пытался скупить ей все. Сопротивлялась, но кое-что прикупить удалось.

Пообедали в русском ресторане. Борщ, пирожки, щука. Опять объелись. Поехали на вокзал. Ей нужно было на электричку. Хозяйка жила в пригороде, сорок минут езды. Город Элизабет.

Взяли билет. И я совсем скис:

— А я-то, я-то как тут без тебя? До следующей пятницы не дотяну!

— А в следующую пятницу могут и не отпустить.

Обрадовала! Поезд подошел. Подумал и тоже взял билет. Сели. Электричка двухэтажная, сиденья мягкие, высокие. Забрались на второй этаж. Целоваться не вышло — народу много. Но хотелось очень!

Доехали, дошли. Побродили по окрестному парку. Потом довел до дома.

— Звони мне каждый день! Нет, каждые полдня!

Подумала и ответила:

— Я буду звонить каждый час. Слово!

Ушла. Заметался. Затосковал.

Вернулся в отель. Подушка ее волосами пахнет и полотенца в ванной. Я умру!

Она позвонила тут же.

— Люба, я никак, ну никак без тебя!

— Придумаем что-нибудь к пятнице.

К пятнице?! Я не доживу! Я умру! На чужбине.

Звонила и правда каждый день. Раз по пять. А в промежутках звонил я.

— Меня уволят, — говорила.

— И слава богу. Увезу тебя я в тундру!

В этом месте молчала. Не тянуло ее на родину…

Дни плелись, нарисовал пять квадратиков и зачеркивал каждый день по одному. Медленно. Медленно! Зачеркивал снова. По десять раз одно и то же. Бумага не выдерживала. Рвалась под моими крестиками — не нашего качества мануфактура!

Четверг.

— Ну?!

— Не пускают. Но… — прислушался, — но я рассказала хозяйке, что земляка в Нью-Йорке встретила. Она приглашает тебя на уик-энд к себе.

Йес! Йес!! Тут же сочинили легенду. Как жили в соседних дворах, в одну школу бегали, за косички дергал, из рогатки стрелял… И вот вдруг встретились! Где? В Америке! Я бы и сам плакал. Не скажешь же, что всего два дня знакомы и тащим в дом практически постороннего. На том и сошлись.

Пятницу еле пережил. На занятиях ничего не слышал, не видел никого. Скорее, скорее! Отпустили, наконец! Наши из группы затевали какую-то совместную культурную программу. Куда там! Отказался категорически и наотрез. Кажется, обиделись немного.

— Ну, счастливых выходных!

— И вам. И вам того же! — полетел.

В электричке народу полно, но расселись. Добрался до Элизабет. У вокзала зашел в супермаркет. Набрал всего. Потом — в ликерный. Знаю я ваши законы: если в пятницу не закупишься, то потом, кроме пива, ничего не найдешь. Признак американской добропорядочности: в будние дни пьянствуй, а в выходные — ни-ни! Суров закон, по это — закон! Набрал красного чилийского вина — Люба сказала, что хозяйка уважает. И виски. На всякий. Прибыл с пакетами, как Дед Мороз.

Оценили.

Хозяйка не такая уж сильно старая, щечки розовые, волосики — голубенькие. Принято у них так: седину не закрашивают, а подсинивают — прикольно! По дому в кресле катается, на моторчике. Из наших. Первой волны беглецы. Дети — сами по себе. Навещают на День благодарения. Средств хватает, времени нет — наняли Любаню. Чтоб кормила, поила, гулять водила, грустить не давала. И на День благодарения, опять же, индейку жарила. Работа и правда, по русским меркам, хорошая. На жилье не тратишься, сытый, зарплату чистенькой в карман складываешь. Свезло!

Покупки мои разобрали. Охали — зачем тратился? Новый русский? Да нет, уже старый. Богатый? Да, не бедный, не жалуюсь. Молодец какой!

Потом проиграли душещипательную историю про соседские дворы, косички, рогатки. Бабуля чуть слезу не сронила, поверила. И все причитала:

— Пара у вас хорошая, красивые оба, умненькие, земляки опять же, да и мужчина при деньгах. Жили бы да и жили вместе!

Где? У нее Америка — голубая мечта. А мне — не очень-то. Где родился, там и сгодился.

В общем ужин прошел хорошо. Затянулся, правда. Люба уже в спальню свою ушла, а я все бабусю развлекал. Рассказами да байками. Про Россию, обновленную. Бонусы зарабатывал. Заработал. Уснула крепко. Сам уложил, пледом из овечки накрыл. Спи спокойно! И — в спальню Любкину рванул.

Спит?! Обидно стало. Я минуты считал, бабку убаюкивал… Ладно. Обижаться передумал. В окно вдумчиво поглядел. И с краешку на кровать пристроился. Я-то балду всю неделю в универе пинал, а она жарила и мыла, бабулю пестовала. Зашевелилась. Теплая-теплая! И ничего совсем на ней нет. Пропал я!.. До утра до самого.

Проснулся — опять один. Но пугаться уже не стал. Соскочил бодрячком. Сполоснулся. Спустился в столовую. Бабуся сидит за столом. Огурец! Молоко пьет. Люба — у плиты. Улыбнулась мне, я — ей. Пастораль! Бабка опять рассказами увлеклась. Плакал день! Ну да ладно, все — рядом.

К обеду выбрались в парк. Пока на выход переодевались, успели использовать кровать но назначению. А в этом что-то есть!

Гуляли, бабусю по аллеям катали. Белочек подмороженных орехами кормили, заранее корм у входа купили. Специально продают, чтоб дрянь какую белке не подсунули. Все время руку Любину держал. Пальчики тонкие, щекотят меня за ладонь.

— Пошли в дом, — шепнул. — А бабка пусть подышит.

— Нельзя так! — засмеялась. — Забудемся, заморозим!

И губами холодными в ухо мне выдохнула. Сила воли потребовалась…

Нагулялись. Ужинали чинно и долго. Я Любе готовить помогал. Подавал, резал, мыл. Бабуле в этом моменте сильно понравился.

— Дура ты, Любка, — сказала.

Я согласился. Дура и есть. Со стороны даже видно! А она как и не слышит.

Не зря выгуливались, бабка сломалась быстрее, чем вчера. А может, прикинулась, пожалела нас.

— Уснула! — радостно сообщила Люба.

Я голову потерял, на руки ее подхватил, длинную, тонкую. И поволок наверх. В спальню. А она вдруг затихла. Прижалась сильно. Как будто боялась кого.

Назавтра составил с бабулей серьезный разговор. Сказал, что уезжаю через неделю. И попросил Любаню на уик-энды следующие отпустить с легким сердцем. Бабка прониклась, согласилась сразу. Заодно стала Любу уговаривать за меня держаться. Я поддакивал. Но она — ни в какую:

— Не хочу назад. Родину не люблю, да и она меня тоже. Мечта у меня с детства — в Америке жить. Накоплю десять тысяч долларов, фиктивно замуж выйду, американкой стану. А Сережка еще одумается и сам ко мне приедет, чего ему в России делать?

Закручинился я: а в Америке чего? И бабуля загрустила. Всей душой, видать, прониклась.

Ладно, пообедали, стал собираться в Нью-Йорк. А бабка возьми и брякни:

— Чего поедешь? Завтра утром в шесть тридцать поезд есть, успеешь на свои занятия!

Я подумал, подумал и расцеловал ее. Ей понравилось. Потом еще долго в лото играли. Чинно так. Я восемь долларов Любане проиграл и четыре — бабуле. Радовались, как дети, обе. Сам не заметил, как время пролетело.

Утром соскочил — опаздываю! Кое-как побрился, кофе на ходу хлебнул, помчался и — тормознул у двери, не выдержал:

— Люба, ну брось ты лабуду эту. Как вместе хорошо! Поехали, вернемся, на родине тоже жить можно, чего тебе здесь маяться, без визы, без прав?!

— Ни за что! — сказала. — Я не маюсь. Мне здесь дышится даже по-другому, лучше ты здесь оставайся.

— Бебиситтером?

Засмеялась. А мне не до смеха было. Поцеловал без энтузиазма. Уехал. Такси пришлось ловить — поезд уже ушел.

Опять еле пережил неделю. Но грустил тяжело. В воскресенье улечу. А дальше как?

Перезванивались без конца. Почти и не говорили. Просто слушал ее дыхание в трубке. Я никого еще так не любил…

В пятницу встретил ее на вокзале. Накупил роз. На коротких ножках, но много-много. Выпала из вагона прямо на меня. Смешались все: я, Люба, розы. Целовались. Народ вокруг обтекал. «О-ля-ля!» — говорили. Завидовали!

Из отеля так никуда и не вышли до воскресенья. Еду заказывали в номер. Вина набрал заранее, да и бабуля подарок передала — три бутылки чилийского. Не тащить же с собой! На бутылки кошки из пластика привешаны. Черные. Вино выпили, а кошек сохранил. До сих пор.

В воскресенье проснулся рано. Или не спал? Мылся, брился. Вылил в себя остатки вина. Оделся. Чемодан собрал. Сел на кровать:

— Люба!

Она глаза приоткрыла, улыбнулась. Здесь бы и умер! Взял себя в руки:

— Люба, поедем со мной!

Открыла глаза:

— Не могу я ехать. У меня виза просрочена. Если обнаружусь, больше сюда не впустят.

— А оно тебе надо?

— Надо! Я с пяти лет об Америке мечтаю!

— Ну и как будем?

— Не знаю. — Глазки подозрительно заблестели, но от своего не отступает. Упрямая!

Ладно.

— Пора.

— Сейчас?

— Ну, еще с полчасика есть.

Использовали с толком…

Потом собрались. Номер сдал, такси уже подогнали. Сразу договорился с таксистом, чтобы Любу подождал и отвез из аэропорта в Элизабет. Заплатил заранее, тот остался доволен. Приехали. Наша российская группа уже в куче, на Любу поглядывают. Выбор мой явно оценили.

Остановились в сторонке. Сильно-сильно обнял. Целовать не стал.

— Не плачь, девчонка, — сказал, — это твой выбор.

Достал деньги. Глазами засверкала.

— Дурочка, это тебе на телефон. Чтоб звонила каждый день.

— Я буду каждый час.

— Ладно, а я что-нибудь придумаю!

Не выдержал — поцеловал. В самолет загрузился последним. Люба-Любонька!

Взлетели. Стюардессы повезли напитки. Оглядел вдумчиво, не согласился с ассортиментом. Дал денег и попросил виски. Через пару часов уснул. Крепко.

Проснулся в Москве…

Позвонил из аэропорта. «Я — дома», — сказал. А она взяла и заплакала.

— Я сейчас вернусь обратно и заберу тебя. Поедешь?

— Нет, ты приезжай и оставайся.

— Подумаю. Целую тебя. В глазки твои зареванные. И бабуле привет передай — наш человек, святой. И Америка не испортила!

Ладно…

Весь день по Арбату бродил. Пиццу съел в итальянском ресторанчике, запил красным вином. Когда-нибудь буду сидеть здесь, не один — с Любой. Уверенно так загадал. Значит, исполнится.

Вечером окончательно улетел. Во Владивосток. Я и правда там жил.

Встречал меня Максим, друг лучший. С Гришкой, естественно. Сына увидел, немного расслабился, но потом снова накатило. Как жить-то без нее? Совсем растерялся.

Гришку домой отвезли. Алке, жене бывшей, сдали. Она сказала, что я схуднул, но мне идет. Схуднешь тут!

— Ну что? — Максим спросил. — Не в себе ты какой-то. Колись давай!

— Да пропал я, совсем пропал! Давай водки, что ли, купим.

Купили. Рассказал все. Купили еще. Ночью стал звонить ей, пьяный. Угрожал: «Убью или сам умру». Она плакала на том конце вселенной. Не от страха, конечно.

Так тянулось четыре дня. Потом увидел себя в зеркале, под глазами — синяки, лицо серое. Очнулся. «Возьми себя в руки, — сказал, — или лети к ней. Бебиситтером всегда возьмут».

С головой ушел в работу…

Через пару месяцев она сказала, что не может жить без меня и черт с ней, с этой Америкой! Хоть там все и вандефул и бьютифул. У меня не было сил ждать, и я полетел ей навстречу.

Встретил ее в Москве, в Шереметьеве. Она шла мне навстречу так стремительно, что полы ее пальто летели где-то сзади и едва поспевали. Я поймал ее практически на лету, прижал и долго не мог отпустить.

Весь день гуляли по Арбату держась за руки, ели пиццу в итальянском ресторанчике. В том самом! Уже потеплело, и они выставили столики на улицу. Мы жевали и жили жизнью города. Напротив мальчишка с косичкой душевно терзал гитару. Все, как я и загадывал. Вечером улетели во Владивосток. Домой…

Если вы поверили в такой конец, то я вас обманул. Это мне так снилось каждую ночь.

А прилететь она так и не захотела.

Но звонила часто. И я — ей. Придумали мечту: летом я приеду к ней в гости, она найдет себе замену у бабули, и мы целый месяц проведем в путешествии по Америке. Машину возьмем! И ни на минуту не расстанемся. Тем и жили.

Настало лето, и в одно прекрасное утро я спросил себя: зачем? Мы взрослые люди, у нас нет будущего, только лихорадка. Я позвонил ей и спросил, вроде шутя, сколько ей не хватает денег для ее фиктивного брака. Она подвоха не заметила: да начать и кончить, сказала, четыре с половиной набралось, еще как минимум столько же надо. И вздохнула. За живое, видать, задел. Кип смайл[2], Безуглов!

Через две недели мне удалось переслать ей с оказией шесть тысяч. Пусть быстрее сбудутся твои мечты, Люба!

И в отпуск уехал. С Гришкой. Подальше от телефонов. На месяц.

Говорил же — сентиментальный я.

Больше я о ней ничего не знаю.

Как живешь, Любонька?

ЗНАКОМСТВО

— Кофе, Сергей Викторович?

— Пожалуй.

— Может, с коньяком?

— Почему бы и нет?

Она долго где-то бегала. Как выяснилось позже, искала чашку, искала сахар, искала кофе. Коньяк был.

Так и познакомились — Виктория. Вика, Вичка, Викулькин. Но на тот момент — Виктория. Андреевна, если быть точным. Она была директором большого учреждения, проектного института, как ни странно выжившего с совковских времен и оставшегося при солидных площадях. Я — директором и хозяином частной конторы. Пришел к ней с улицы, снять пару комнат под офис. Сдала. Кофе выпили. С тех пор просто здоровались, когда случайно пересекались у лифта или на стоянке.

Мы здорово пьянствовали тем летом. То клиент хороший, то просто друзья набежали. Лето было удивительное. Теплое. Солнце с утра. Какая работа?

Строили помаленьку, торговали всем подряд. Однажды завез ей домой коробку памперсов для дочки. Просто потому, что завалялись. Она засмеялась и сказала: «Я тебя люблю». В шутку… Всю ночь вертелся. Не спалось.

Вадим, кажется, как-то предложил пригласить ее на очередную вечерушку — арендодатель нам она, мол, уважать надо, дружить. Пригласили без оптимизма. Пришла! Смеялись. Дурачились, пили дрянь какую-то. Виски. Не наш напиток, не русский.

Нашел себя на Шаморе — мы стоим с ней прямо в море, по щиколотку в воде, держимся за руки. Она рассказывает, как размножаются ракушки. До сих пор не вспомню как. Зачем-то поцеловала меня. В щеку. Я попросил: еще. Поцеловала еще.

Протрезвел. Отвез ее домой. Чинно. У нее — совсем маленькая дочь и сын Васька. Муж благополучно отчалил в Америку-разлучницу. По первости прислал пару романтических писем про благодатную страну. Потом потерялся, как водится. А у меня на тот момент — роман с длинноногой козой. Каждый при своих, в общем.

На следующий день нашел под «дворниками» машины бумажку. На ней — смеющееся сердце, пронзенное пушистой стрелой. Позвонил ей, сказал, мол, хорошо рисуешь, а она вдруг растерялась — как догадался-то? Да вот так. Сам такой…

Потом черт какой-то понес меня в Находку. Ей, оказалось, туда же надо. В филиал, бумажки завезти. Больше некому, конечно…

Сговорились, сели с утра пораньше и подались. Быстро как-то все дела переделали, назад — в самый зной, в полдень. А спешить вроде и некуда. Остановились в бухте по пути. Жарко! У моря — четыре калеки. Взяли перекусить, искупались. Вода как стекло, чистая, теплая. Но купались каждый сам по себе. Слопали по шашлыку, разлеглись на полотенцах. Подтянулся и поцеловал ее. Невинно. По-братски. Как старшую сестру. И все.

Сели в машину, поехали. Я — за рулем, рубаха расстегнута, мужественный профиль с обгорелым носом. На ее месте уже спекся бы. Нет, положила руку мне на плечо, пощекотала затылок. Заерзал. И опять на этом все. Тяжелый случай.

Довез до дому.

— Пока?

— Пока-пока. До завтра.

Не дал ей выйти из машины, развернулся, помчался обратно из города, к морю.

Молчала. По радио голосили: «Я гото-ов целовать песок, по которому ты ходи-ила!»

Взялся подпевать. Посмотрела на меня, сказала спокойно:

— Отвези домой. У меня там дети с бабушкой заждались… Поздно уже.

Правильная ты моя! У меня тоже, между прочим, сын есть. И жена. Бывшая, правда. И коза длинноногая. Вот! Завелся с полоборота, брякнул:

— Когда-нибудь ты захочешь, чтобы мы проехали поворот к твоему дому, а я сверну!

Умно, конечно, сказал. Ни дать ни взять.

Промолчала в ответ. Слава богу!

Привез. Попрощались как ни в чем не бывало. По дороге купил бутылку водки. Приехал домой и пить не стал. Ждал, что она позвонит. Из-под подушки какой-нибудь.

Но нет — тишина. Лег. Длинноногая коза утешила по-своему. Кое-как уснул.

Так и жили. Время шло. С чего, не знаю, пригласил ее вечером на чай к себе домой. Она и согласилась. С козой на тот момент расстался. Жил один. Сиротливо. Купил пару рулетов и бутылку «Пол Масона». Долго распинался, какое вкусное вино. Как выяснилось позже, все эти вина ей до лампочки. Не пьет.

Стемнело. Я зачем-то надел плащ и подошел к ней. Она засмеялась, расстегнула пуговицу на плаще, и он свалился с меня. А под ним ничего и не было. Аполлон!

С тех пор завертелось. Нельзя было дня прожить, чтобы не увидеть, не позвонить. Всегда хотелось быть рядом.

Иногда везло. Подворачивались командировки в Москву. Ей, конечно. Я просто мотался прицепом. Зато жили радостно в отеле, и никто не дергал. Ужинали вместе, гуляли, взявшись за руки. Культурная программа какая-нибудь, обязательно. В столице, чай!

В последний раз — та же схема. У нее — командировка в Москву, я планирую радостное прибытие в столицу через пару дней.

Проводил, помахал, скупую слезу утер. И облегчение почему-то вдруг почувствовал. Назавтра — мой день рождения, блин! А следом за ней лететь — только через два дня. Свобода! Хм.

День рождения чествовали с размахом. С утра — в офисе. Народная тропа не зарастала. Потом плавно перетекли в ресторан. К ночи — домой. С длинноногой козой (откуда-то прорезалась!). В душе вместе плескались, вкусняшку какую-то из одного бокальчика пили, стихи вспоминали. «Мы не будем пить из одного бокала. Потому что ты мальчишка озорной. Потому что так у вас заведено — с кем попало целоваться под луной…» Ну и так далее. С козой всегда весело. Без напряга.

И тут позвонила она. Поздравляю, скучаю, жду. Спрятался с головой под одеяло. Как пацан! Отвечал скупо.

— Ты не один?

— Один!

Зря врал — догадалась. Больше не звонила.

Через два дня полетел. На сердце нелегко. Никуда неохота. И козу вдруг жалко оставлять стало.

Прилетел. Никто не встретил. Ну-ну. Взял такси и поехал. Вместо гостиницы «Москва», где она остановилась, заселился в «Россию». Врозь так врозь. За каким летел?

Нашла через пару часов. Через общих знакомых, которым уже объявился.

— Ты чего?

— Да отель перепутал, а ты?

— А я не тот рейс встречала.

Бывает…

Чемодан подхватил и перебрался в «Москву». Нехотя, если честно. Хандра какая-то напала. Любоньку ни к селу ни к городу вспомнил.

Она ни о чем не спрашивала, не приставала.

Суетился, делано веселился. Втихаря звякнул козе. Потом сказался усталым и сделал вид, что быстро уснул. Стерпела.

Маета не проходила. Ничего не хотел. Старался не смотреть на нее.

На третий день не выдержала. Спросила. Хотел закричать в ответ: «А помнишь, я говорил, что когда-нибудь ты захочешь, чтобы мы проехали твой поворот?!» Промолчал, слава богу.

Она из душа как раз вышла. Взъерошенная вся. В волосах капельки запутались. Родная очень. А в глазах — тревога. Предгрозовая…

— Что-то происходит, Сережа. Не то.

— Все в порядке, — ответил. И брякнул: — Заяц, я люблю тебя. — Сам испугался. Как в кресле сидел, так и прилип. И понял — не вру. Внутри защемило и сжалось. Где-то над желудком. Сердце, наверное. Растерялся. Но в руки себя взял.

— Я сегодня к Игорю поеду, сто лет не виделись, поздно буду, не волнуйся.

— Не буду, — тоже, видать, подрастерялась.

Я вообще-то частенько говорил ей про любовь. Но не так.

Уехал.

У Игоря — дым коромыслом. Гуся жарят, салаты уже на столе. «К нам приехал, к нам приехал…» Все рады, все виснут на шее. И жена, и дети. Учились вместе когда-то.

Ели и пили. Говорили без умолку.

Конечно, оставили ночевать. Хотел позвонить, предупредить. Но не успел. Позвонила сама. Разговаривала с Игорем. Он весело отвечал:

— Да нормально, институт вспоминаем, пусть уж у нас ночует — поздно, а чего ты с ним не приехала — моя была бы рада.

Положил трубку, развел руками: тебя, брат, не попросила.

Тут и затосковал. В отель хочу, к ней. Обнять, прижать. Мою! Какая она из ванной сегодня вышла — как будто моя половинка.

Не пустили.

Спать, конечно, не стали. Пропьянствовали, проболтали.

В шесть утра не выдержал. Смылся. «Не такой уж горький я пропойца…»

Возле гостиницы в метро купил большую красную розу. На длинной ноге (как у козы. Тьфу, смешно даже!).

Взлетел на этаж. Ключа, конечно, нет. Стучать не стал. Поскребся. Распахнула дверь. Я лихой такой. Полупьяненький. Роза наперевес.

— Я так тебя люблю!

— Вернулся? — достойно так спросила. Вроде как с обидой в глазах, но виду не подает. Гордый пушистый заяц с припухшими глазами. Со спа? Или довел девушку до слез, козлище такой?

Обнял:

— Вернулся. И всегда возвращаться буду.

— Тогда всегда буду ждать.

Поцеловал. И провалились сразу куда-то. Вместе и надолго. Чего-чего, а целоваться я умею!

Розу потом пристроили в бутылку с водой. Долго держалась! Дней пять. До самого нашего отъезда…

БАБА ЮЛЯ

Детство мое прошло в окружении большой семьи. Мама-папа, само собой, еще бабушка с дедушкой по папиной линии и плюс два папиных младших брата — Коля и Толик. Семья была жизнерадостная. Меня любили без меры. Самым замечательным было то, что все мы проживали дружно и весело под одной крышей в трехкомнатной хрущевке на первом этаже. Окна прямо на пляж Иртыша выходили. И кошку еще держали, Рыжуху. Потом одного из братьев — среднего — в армию забрали. В доме на два года попросторнее стало. Но через два года он вернулся. И ничего — радовались все.

Бабушка с дедом меня боготворили. В семейных преданиях бережно хранили историю о моем появлении на свет. Мама надумала рожать меня к ночи. Вызвали «скорую». С мамой в машину и бабушка уселась (ей тогда сорок четыре года было — бабушка!) и подались в роддом. Бабушка на тот момент в этом роддоме не то старшей медсестрой работала, не то старшей акушеркой. Генерал почти. Дальше понятно: среди ночи — все в роддоме на ушах, к торжественному приему родов готовятся. Впереди — бабуля на боевом коне. И при этом приговаривает:

— Алюша (это она маму мою так звала ласково, невестку свою)! Девочку роди! Я тебя умоляю!

Я бы на ее месте тоже умоляла — троих сыновей вырастить, сдуреть можно! Оттого и маму мою, когда отец на ней женился, на руках все в доме носили — надоел чисто мужской коллектив.

Я, когда рождаться начала, прежде голову на свет божий высунула, как все нормальные дети. А голова у меня в темных кудряшках оказалась. Почему-то решили, что мальчик, не верили, что такая красота и у девочки может быть. Расстроились слегка. Но разочарование длилось недолго. Девочка!

Бабушка, хоть и выстроила к этому моменту медперсонал в три шеренги, роды сама приняла. И к последующим послеродовым процедурам никого не подпустила.

Мужская часть семьи той ночью дома тоже не скучала. Примерно в это же время наша кошка Рыжуха родила троих котят. Словом, мама с Рыжухой всем нашли занятие.

С котятами было проще, им дали самые подходящие имена: Толик, Андрюшка и Колян — в честь братьев. Потом добрым людям раздали. А со мной вышла заминка.

Каждый из шестерых взрослых членов семьи считал, что одарить меня именем должен именно он. Увы, вариант у каждого был свой. Счастливому отцу нравилось — Ольга, маме — имя Катерина было по душе, младший братец настаивал на Свете, в честь очередной своей пассии, а бабушка без ложной скромности хотела дать мне свое имя — Юлия. Дед же полагал, коль родилась я в мае — месяце знамен и салютов, то и должна быть Викторией. Ну и так далее. И пока безымянный темнокудрый ангел (то есть я) невинно спал в новенькой кроватке, семейство ломало копья. В конце концов было принято мудрое решение. Достали с антресолей чью-то старую заячью шапку, каждый написал свой вариант моего названия на бумажке, скрутили в трубочки и бросили туда. Ушанку трясли долго и старательно, по-честному. Потом маме моей доверили вытащить судьбоносную бумажку. Так я стала Викторией — дедов вариант. Справедливо, на мой взгляд.

Стали меня дружно растить. Внучечка! Самое интересное — потом остальные братья тоже переженились. И у них одни пацаны рождались! У среднего — двое. У младшего — один.

А я так и осталась для бабушки с дедушкой неповторимой царевной!

Поутру дед в нашу с родителями комнату стучится, яйцо всмятку мне в специальном подстаканнике вносит. А как же — перед завтраком червячка в ребенке заморить надо, чтоб худеть, не дай бог, не начал. После — бабушка на кухне кашку свежесваренную подает (я пшенную уважала) и вареньица клубничного в голубой розеточке. Ну а потом уже меня наряжали, и мы с мамой на пару отправлялись в садик, она там воспитателем работала. Как раз к завтраку поспевали. В общем, чувство голода у меня с детства задавили на корню.

Из садика нас обязательно кто-нибудь встречал: отец — редко, работал много, в основном кто-нибудь из младших или, в крайнем случае, дед. А как же! Не дай бог нас с мамой из троллейбуса сворует кто — самое ценное в доме!

Бабушка — замечательнейшее явление в нашей семье. Когда ей девятнадцать было, ее отца, лекаря уездного, черный воронок увез. С концами, как водится. Тут бабушку из комсомола гнать собрались: дочь врага парода! Да война помешала, не до нее стало. А бабуля недолго думая добровольно в медсестры на фронт подалась. Позор с семьи кровью смывать.

Так медсестрой всю войну и прошла, в окружении под Москвой была. До Берлина дошла!

Два ранения имела. И контузию. Потом еще на Дальний Восток подалась — японцев без нее добивать некому было.

Тут-то, на Дальнем Востоке, и нашла счастье свое. В свободное от войны время она песни петь любила. И получалось у нее это неплохо. Потому при любой возможности ее к фронтовой самодеятельности привлекали. А война с Японией уже попроще была, чем с немцами. Оттого и пели чаще. Вот на одном таком концерте среди зрителей и оказался мой дед.

Бабушка песню доспивала, дед на сцену поднялся да и увел ее сразу жениться. Без вопросов. А то! Боевой офицер, майор! Не смех на палке!

Бабушка долго красоту свою сохраняла: фигурка — как у девочки, волосы черные, густые, вокруг головы в «плетенку» уложены. В ушах — серьги рубиновые. На руке — часики золотые, трофейные (мне в наследство потом достались). А курила при этом! Как паровоз. И только беломор. «Остальное — ерунда, — говорила, — лучше и не связываться».

Так все вместе и жили, пока мне семь лет не исполнилось. Потом отцу квартиру дали на окраине города, и мы съехали. Грустили все! Как на Колыму нас провожали. Но тут, слава богу, средний сын жену в дом привел. Отвлеклись.

Ну а праздники — святое дело — всей семьей. В старой квартирке с окнами на пляж.

Винегрет, пельмени, мясной салат, огурчики-помидорчики. Особенно День Победы в почете был. Все собирались. Праздновали. На Вечный огонь семейством шли. Цветы возлагали. Дед — в форме, полковником в запас ушел. Бабушка — по гражданке. Но орденов и медалей — во всю грудь у обоих.

На один из праздников майских, когда мне лет десять было, я у них дома на салют осталась. Дед к тому времени свои фронтовые сто грамм принял и придремал. Пошли мы вдвоем с бабушкой. Пока салют смотрели, к нам компания прибилась. Два военных в отставке, жены при них, друзья еще какие-то. Разговорились. Боевые действия вспомнили. К концу салюта они нас с бабушкой к себе в гости зазвали — по соседству жили. Мы пошли охотно. У них весело было. Они песни военные пели, беломор дружно курили, мне торта кусок выдали. Всем понравилось.

Явились домой часам к двум ночи. Нас один из бывших летчиков фронтовых прямо до квартиры проводил. А там — дед свирепый! Как сумасшедший кричал на нас, дескать, он поседел, не знал уже что и думать. Куда пропали?! Долго ругался, потом остыл.

Утром с меня слово пионерское взяли, что родителям я о наших с бабушкой ночных блуканиях ничего не скажу, не то еще и от них всем достанется. Я слово сдержала. Секрет, значит, секрет.

Жили совсем небогато. Тут наша бабушка в аферы и подалась. Сначала в «Спортлото» ударилась. Начала потихоньку. Пару-тройку билетиков заполнит и ждет выигрыша. Не везло. Надо было играть по-крупному. Заказала себе брошюрку какую-то из Москвы. Рекомендации по заполнению билетов. Теория вероятности на практике. Прислали. Тут уж она совсем ва-банк пошла. Вся дедова пенсия в дело легла. Немалая — офицер запаса все-таки. Но везение совсем отвернулось. Продулась в пух и прах. Однако голодный паек — не про нас. Тут же бросилась шапки с шарфами вязать. На рынке гордо встала, всю продукцию реализовала. Финансовый урон был возмещен.

Потом с облигациями связалась. Тут уже пенсией не обошлось, в ход пошли сбережения.

— Дело верное, — сказала, — проценты получим, старшему сыну автомобиль купим, а остальным просто деньжат подкинем.

Игры с государством положительного результата не дали.

Долго унывать не стала. Дачный участок семейный на сто рядков одна (сыновей с невестками не дозовешься!) перепахала, урожай клубничный собрала. Потом малинка, смородина пошли. Ведро — солдатикам в подарок, святое дело, у нас дача возле летних военных лагерей располагалась, а два — на рынок. Доход — в дом. Худо-бедно, реанимировались.

Позже в шахматы ударилась. С мужиками во дворе целыми днями играла. На деньги, конечно. Особого достатка не принесло, но в убыток, слава богу, не ушли.

Потом еще несколько похожих эпизодов было. Дед уже и рукой на нее махнул. Только Манькой-облигацией называть стал, а в качестве компенсации на майские военные парады половину ее медалей к себе на грудь перевешал.

— Да пускай! — легко согласилась баба Юля. — У меня они все равно все не помещаются!

Тем временем я в десятый класс перешла. «Дипломаты» в моду вошли, портфели такие твердые. Сто рублей на барахолке стоили. Родители мои не тянули — инженер и заведующая садиком. Но загрустить бабушка не дала. На сей раз собаку нашу, Чарлика, начесала, настригла. Сплела антирадикулитную белую пряжу. Носков навязала. В реализацию пустила — пошло. Десять пар по семь рублей. Двадцатку дед из заначки добавил. Еще десятку из копилки вытрясли. Мелочью. Подались на барахолку. Нашли «дипломат». Сто двадцать за него просили. Торговались долго, бабушка беломорину нервно смолила.

— Нас фашистская пуля на войне не достала, — сказала, — и здесь не сдадимся.

Сторговались.

Первого сентября я к занятиям приступила с чувством полного собственного достоинства. Знай наших! Мы не то что на «дипломат» насобирать, мы Берлин с тремя патронами брали!

Мы с бабушкой самые близкие друг другу в семье были. Я с ней основными планами жизненными делилась. Отец со вздохом звал меня бабой Юлей. А ее при этом — Остапом Бендером. Бывает. Основные качества через поколения, говорят, передаются.

Школу я закончила с серебряной медалью. На выпускной ко мне дед в форме прибыл и бабушка при нем, с косой вокруг головы. Гордились внучкой. Не зря, дескать, Виктория! Тут-то мне как раз часы трофейные в наследство с бабушкиной руки и перешли.

В институте после третьего курса меня послали на практику во Владивосток. Тут отец и решил меня в тайну семейную посвятить. Усадил меня на кухне и выложил: «Бабушка паша нам с тобой не родная. Дед твой, когда со сцены ее снял, уже женатым побывал. Жена при родах умерла. Я родился. А тут война, дед в сражениях метался. Новорожденного пока родственники по материнской линии растили. Войне конец — дед с новой женой прибыл, с Юлей. Меня без вопросов забрали и дальше, по месту назначения отбыли. Потом еще двоих народили. Никто и знать ничего не знал. Я сам долго в неведении был. Короче, не родная она тебе бабушка, хоть и любимая сильно».

Мне удивительно стало — мы с ней так похожи!

— Похожи, — отец подтвердил, — и не столько внешне, сколько духом и характером. Что и странно! А под Владивостоком городок есть — Уссурийск, там корни мамы моей родной. И родился я там. Постарайся найти кого-нибудь. Родня все же.

В Уссурийск я съездила, родию нашла. Тетушка старенькая совсем. В домике с резными окошками проживала. Яичницу мне нажарила, прошлое вспоминала. На стенах в домушке по старинке фотографии висят. Бабушка на них, родная которая. Молодая, красивая. Дед в форме офицерской. И семейный портрет рядом: опять дед, отец мой маленький и баба Юля. Которую со сцены сняли. Моя то есть. «Все смешалось в доме Облонских». Но так и надо, наверное.

Домой я с практики вернулась, весело рассказала, как они там все на фотографиях перепутались. Отец загрустил: «Умерла баба Юля наша. Не стали тебе сообщать, чтоб одна вдали не плакала».

Вот так, взяла и умерла… С дачи приехала, к соседке за солью зашла, охнула, вдоль стены опустилась. Легкая смерть.

Может, и хорошо, что на похоронах мне быть не пришлось. Так и осталась она у меня в памяти: маленькая, шустрая, в подростковых сандалиях — на дачу собралась. Пачка беломора в сумочке.

Первая потеря в моей жизни… Как же мы так похожи, если неродные оказались?

Я не к тому это вспоминаю, что кому-нибудь про детство мое и про бабушку мою интересно будет. К другому.

Время прошло. Я во Владивостоке поселилась. Понравилось мне там, когда на практике была. По распределению после вуза в проектный институт оформилась. По иронии судьбы через год директором там стала, прежний директор перемен забоялся — ушел достойно. А я фирмочку вытянула, даже в рост пошли. Родители за мной подтянулись. Замуж тем более вышла. Сын родился, Васька. В нашу породу пошел. Спокойный, уверенный. К женщинам бережно относится с малолетства. Их в семье, после моего рождения, и не заводилось больше.

Ваське четыре года было, а нам с мужем не зажилось чего-то. Разводиться, правда, не стали, но разъехались. Без скандалов.

Еще через год бывший муж в Америку поехал счастья поискать. Я его в аэропорту провожала. Тут перед отлетом он и пустил слезу: с женщиной одной встречался, потом расстались. Вот-вот родить должна, боюсь, бросит ребеночка.

Приехали, называется! Ну а я-то здесь каким местом?

Отправила его, в общем.

А про ребеночка все вспоминала. Жалко, если бросят. Муж, как ни крути, все родня какая-то. По сыну. А ответственности — никакой. Бросил тетку беременную. В нашем роду мужики бы сроду так не поступили!

Короче, навела я справки, связи подключила. Без особых проблем роды отследила. Девочка родилась. И прогнозы не обманули — оставили ее в роддоме.

Семейный совет созывать не стала. Не без труда, но забрала ребенка в дом. Тогда в стране перестроечный хаос царил. Личные связи многое решали. Мама с папой только глаза вытаращили — откуда? Как будто колбасы батон принесла.

— Вот, родила, — со вздохом сказала.

Не поверили, конечно. Пришлось колоться. Отец опять меня бабой Юлей обозвал, но девочке обрадовался, сюсюкать сразу взялся. С мамой, конечно, сложнее пришлось, а куда деваться? Не игрушку купили.

— Мать Тереза! — обозвала она меня напоследок и махнула рукой.

Смирились, в общем. Ваське сказали, что сестренку аист принес. Он посмотрел на нас подозрительно, но лишнего не спрашивал. Недолго думая девочку Юлькой назвали.

Стали жить.

Моя личная жизнь тоже неожиданный вираж сделала. Свалилась мне любовь на голову, большая и красивая. Такая, какую все ждут, а одному достается. И родители мои и дети как-то сразу это приняли. Не все, конечно, гладко складывалось. Но время шло, и постепенно сложилось. Сережа с детьми моими легко общий язык нашел. Особенно с Юлькой сапогами одной пары оказались. Потом уже, когда Сережа стал с нами жить, Юлька как-то выпалила:

— Ты, мама, зря от меня правду скрываешь!

— Какую? — удивилась я.

— Да папа же он мой! — и Безуглова двумя руками за шею обняла. — Я сразу вычислила!

А Безуглов-то чуть слезу не уронил. Прижал ее к себе:

— Ну егоза! Как догадалась-то?!

А Юлька имя свое быстро оправдала. В смысле — прабабушке своей соответствовала. Годам к двум запела. Ручку от скакалки возьмет и под телевизор старается. Пританцовывает при этом. Звезда! Особенно арию Кармен удачно исполняла. Веер китайский в руке над головой развернет, глазки закатит и выводит: «У любви, как у пташки, крылья…»

Не грустили с ней, в общем. Годам к шести стали ее в большую жизнь выпускать. В магазин за покупками. На рынок. С Васей, конечно.

Вернулись как-то раз пустые. Без покупок. Без денег.

— Чего так?

Васька мужества набрался:

— Проигрались!

Юлька при этом независимо держалась.

— Чего-чего?

— Проигрались. В «однорукого бандита». Увлеклись.

«Однорукий бандит» — это автомат такой. В супермаркете нашем стоит. Пять рублей кидаешь и удачи ждешь — может, сто выиграешь. И дети и взрослые у него торчат. Но за Васечкой вроде не водилось такого увлечения.

— Да врет он! — Юлька голос подала. — Меня выгораживает. Он с пацаном каким-то знакомым на улице зацепился, заболтались, а меня за хлебом в супермаркет отправил. Я думаю, дай попробую выиграть. Вы нам сто рублей дали, а мы их назад принесем. И продукты купим. Вот бы вы обрадовались! Правда, па?

— М-м-м!

— Ну… Этот «однорукий бандит» быстро как-то все сожрал! Но я могу завтра еще попробовать!

Возникла пауза. Мы с Сережей переглянулись. А мама сразу резюме выдала:

— Баба Юля!

Просто вирус какой-то!

ЧЕБУРАШКА

В некотором царстве, в некотором государстве, находящемся в перманентном экономическом кризисе, жила-была милая девушка по имени Ира. И, как все девушки, вступившие в брачный возраст, Ирочка мечтала выйти замуж за человека доброго и порядочного, родить ему милых и умных деток и жить, не испытывая серьезных материальных затруднений. Только осуществить эту вполне естественную мечту почему-то не получалось. Может, оттого, что жила Ирочка в хрущевке-двушке, да не одна, а с мамой, папой, сестрой Леной, двумя племянниками-близнецами и дедушкой Юрой. Так что для жениха в доме места-то не было. А потому была Ирочка невестой «на вынос». А невесты «на вынос», как известно, котируются не так, как невесты с собственной отдельной жилплощадью.

Впрочем, семейство на своих небольших квадратных метрах жило дружно. Друг с другом считались, друг друга любили. Но Ирочка понимала, что долг ее родственный отчасти состоит в том, чтоб по достойному случаю плотность населения в квартире уменьшить. А самым достойным случаем, конечно, явилось бы замужество. И Ирочка старалась изо всех сил.

Правда, внешность девушки была «на любителя». В том смысле, что не каждый сразу мог оценить ее по достоинству. Росточком невелика, носик кнопочкой, глазки с раскосинкой (от папы-бурята), да и ножки не от ушей, а так, от попки-дощечки. Но Ирочка твердо усвоила мамины наставления о том, что женщина всегда должна быть солнечно-весенней. Ну, чтоб настроение всегда было хорошее, одежки праздничные-летящие, каблучки чтоб цокали. А потому никто не мог назвать Ирочку букой, или занудой, или ненарядной. К тому же Ирочка английским языком владела, факультет английской филологии окончила. Да и с компьютером дружила. И вообще цены ей не было. Но и женихов тоже не было.

Но не напрасно существует на свете такая вещь, как Интернет. Мировая паутина не зря повязала в одно целое миллионы людей на разных континентах. Через нее-то и познакомилась Ирочка с американским другом — Дэвидом. Как-то так получилось, что переписка с ним стала для Ирочки делом первостепенной важности. Дэвид расспрашивал ее о городе, в котором она живет, о ее друзьях, родных, об университете, об увлечениях и симпатиях. И обо всем этом она с великим удовольствием ему повествовала.

О себе Дэвид сообщил, что имеет небольшой бизнес, живет с мамой в городе Сан-Диего. Очень любит сестру свою Пэт. А еще дядюшку Элвиса и тетушку Коти. И лабрадора Румми. Стало ясно, что Дэвид и Ирочка из одного теста. Очень близки, значит, по духу.

А потом Дэвид попросил, чтоб она ему фотографию прислала. Ирочка долго сомневалась, какую же послать. Ту, где они с мамой и Леной на набережной, или ту, двухлетней давности, где она в шляпке с большой розой? Решила в пользу розы. Дэвид фотографию похвалил, а через некоторое время пригласил Ирочку приехать к нему в Америку. Ну, там, на недельку погостить, познакомиться воочию. И на билет туда-обратно денег прислать пообещал.

Семейство всполошилось! Еще бы! До сего времени никто из Ирочкиных родственников в далекой Америке не бывал. Правда, дедушка Юра, памятуя о временах холодной войны, высказал сомнения, мол, не провокация ли это спецслужб? Папа тоже скептически отнесся. Но мама и Лена Ирочку поддержали.

А близнецы во дворе наперебой рассказывали, что тетя Ира в Америку едет, им оттуда негритеночка привезет и они с ним играть будут. Тут и соседки подключились. Ахали, охали. Завидовали, но по-доброму. По-соседски.

Пока визу оформляли, время отпуска подошло. Дэвид не подвел, деньги на билеты, как обещал, выслал. Ирочка без особых проблем билеты приобрела и в дорогу собралась.

Никогда прежде Ирочке не приходилось за границу ездить. Впрочем, и в незаграницу тоже. Поэтому все интересовало, все впечатляло. И самолет «боинг», и улыбчивые стюардессы, и пассажиры на борту. Среди них американцев немало. Из России домой летят. Их издалека видно. Лица какие-то бело-розовые, гладкие. И рты приоткрыты по-детски.

А стюардессы через каждые полчаса напитки носят: коньяк, вино, соки. И улыбаются, и улыбаются…

Ирочке очень сок один по вкусу пришелся, из овощей. Только стюардессы норовили полный стакан льда набрать и оставшееся в стакане место соком заполнить. Ире это не поправилось, и она сказала стюардессе, что льда не надобно. Та ее просьбу учла, по улыбаться ей стала не так активно.

Самолет приземлился в Анкоридже, на Аляске. Тут на Иру большое впечатление «гармошка» произвела, через которую пассажиры прямо из самолета на второй этаж аэропорта прошли.

А дальше — таможня. Американский таможенник сурово с Ирочкой говорил, не понравилось ему, что она четкого адреса назвать не может — где остановиться собирается. Ирочка ему сказала, что ее встретить должны и у нее телефоны Дэвида есть, домашний и мобильный. Но таможенник ответил, что в следующий раз ее, такую легкомысленную, в Америку не пустит. А Ирочка на него и не обиделась. Ей все вокруг нравилось. Особенно в зале ожидания чучело огромного полярного медведя впечатлило. Медведь на задних лапах стоит, ростом метра два с половиной. А каждый коготь у него величиной со средний кухонный ножик. Ирочка так засмотрелась, что чуть посадку не пропустила. Последней в «гармошку» забежала.

А потом был Сиэтл. Огромный аэропорт! Целый город! Автобусики-«шатлы» народ из одного конца в другой перевозят. Кругом магазинчики, кафеюшечки, пивные барчики. Ирочка в зал ожидания прошла, самолет на Сан-Диего ожидать.

Тут, как на грех, в туалет захотела. По указателям сориентировалась, дамскую комнату нашла. А там-то как все красиво! Кафель сверкает, краники блестят, салфеточки всякие, водички душистые. Как в музее. Ирочка в кабинку вошла, извините за подробности, на унитазе разместилась. Пока сидела, стены изучала. Видит — кнопочка красненькая. Интересно, а зачем? Ирочка на кнопочку нажала, ждет. Но ничего не произошло. Может, не работает, сломалось? Она еще пару раз нажала. Ничего. Так, пока сидела, время от времени на кнопочку жала, чтоб не скучно было. Потом из кабинки вышла, руки душистой водичкой сполоснула, салфеткой нежной высушила и бегом на самолет. Посадка уже вовсю шла.

В самолете опять стюардессы улыбчивые напитки предлагали. Ирочке все интересно. Она с соседкой разговор завязала, пожилой такой американкой. Та, как узнала, что Ирочка из России, начала ее о впечатлениях об Америке расспрашивать. Ирочка охотно про «гармошку» сказала, про медведя в Анкоридже, заодно про кнопочку красную поинтересовалась.

— О, это на случай тревоги! Вдруг вам плохо станет или еще что случится. Вы на кнопку нажмете — сразу камеры наблюдения включатся. А сотрудники службы безопасности на мониторах вас увидят и сразу решат, как вам помочь. И помогут обязательно, не сомневайтесь.

М-да!.. Ирочка расстроилась и интерес к беседе потеряла.

Потом подремала немного, а проснувшись, очень внешностью своей озаботилась. Ведь девятнадцать часов в дороге — не шутка. Тут и лицо цвет утратить может, и прическа подувянуть. А вдруг в аэропорту ее такую Дэвид не узнает? Не найдет общего с фотографией двухлетней давности? Да и шляпки с розой сейчас нет. Ну да ладно, Ирочка всегда готова верить в лучшее.

А полет уже к концу подошел, самолет снижаться начал. Ирочка в окошко посмотрела: внизу до горизонта вся земля на маленькие квадратики поделена, в каждом квадратике — домик, а рядом голубая капелька. Ирочка даже не сразу сообразила, что это бассейны возле домов. «Так вот ты какая, страна Америка!» — подумала она.

В аэропорту Ира вышла в зал, где пассажиров встречают, головкой по сторонам завертела. Ну, кто тут Дэвид?

Видит, навстречу ей мужчина направился. Высокий, темноволосый, в голубенькой рубашечке. Очень даже симпатичный.

— Ай эм сори, мисс, а ю Ирэн?

— Йес, а ю Дэвид?

— Но, ай эм пот Дэвид. Ай эм Алекс. Бат ю’л мит Дэвид нау. Гиу виз ми, плиз!

Алекс багаж Ирочкин легко подхватил и направился к небольшой машинке, возле газона припаркованной. Подойдя, чемоданчик на землю поставил и дверцу заднюю распахнул.

Оттуда сначала одна нога в кроссовке показалась, а потом и весь человек вышел. Вернее, не вышел, а спрыгнул с сиденья. Потому как в человеке росту не более полутора метра было. На худеньком тельце тринадцатилетнего подростка громоздилась лобастая голова тридцатилетнего мужчины. Темные глаза и большие, оттопыренные, розовые уши.

«Чебурашка!» — мелькнуло в голове у Ирочки. Но девушкой были прочно усвоены мамины уроки вежливости и приличного поведения. У нее и бровь не дернулась. На лице — все та же доброжелательная улыбка.

— Хелоу, Ирэн! Ай эм Дэвид!

— Хелоу, Дэвид! Ай эм глэд то си ю!

Словом, обмен любезностями состоялся. Виртуальное знакомство стало реальным.

Ирочку в авто посадили. Алекс за руль сел, Дэвид с ним рядом пристроился. Поехали.

По дороге Дэвид с Ирочкой беседу легкую вел, шутил. Ирочка отвечала непринужденно и вежливо. Так подъехали они к двухэтажному строению. Двери стеклянные, внутри холл светом залит, у входа цветы в больших горшках растут. Мотель оказался.

Дэвид с Ирочкой в номер, для нее снятый, зашли. Алекс следом чемоданчик поднес.

Номер на девушку большое впечатление произвел! Потому что в нем все было большое, просто огромное! И кровать, площадью чуть меньше хрущевки-двушки, телевизор с пятьюдесятью каналами, и шкаф с раздвижными зеркалами, и ванная комната в кафельном сиянии, и кухонка с полным набором техники, большим круглым столом и плетеными стульями, и балкончик с видом на внутренний дворик, бассейн и море вдали.

Дэвид сказал, что оставляет Ирочку до завтрашнего утра. Она должна хорошо отдохнуть. А завтра они поедут знакомиться с Сан-Диего, и он уверен, что Ирочке поправится его родной город. И еще двести долларов ей оставил. На карманные расходы. Вот он какой оказался, малыш Дэвид!

После его ухода Ирочка стала свои хоромы осматривать. Откуда ей было знать, что мотель этот по американским меркам — из разряда средних, где цена номера — шестьдесят долларов. Что огромные кровати и начищенные ванны в американской жизни вещь в общем-то обычная. Ирочка по русским меркам мерила. И в восторг приходила от миленькой корзиночки на полочках в ванной комнате, наполненной разовыми шампунями для разных типов волос, всякими гелями, кремами, ароматными присыпками.

Обескуражили ее три комплекта пушистых полотенец, в каждом комплекте — большое, среднее и маленькое. Это значит, решила она, что мыться надо не реже трех раз в сутки.

А еще в недоумение ввели три рулона туалетной бумаги — розовый, белый и желтенький. Что бы это значило? В разное время суток определенный цвет пользовать?

Ирочка во внутренний дворик спустилась. Там — бассейн, вокруг него белые шезлонги расставлены. А среди цветов и карликовых пальмочек, растущих в горшках, джакузи разместилось. Вот это жизнь!

Впечатленная до крайности, наша путешественница вернулась в номер, приняла душ и сладко уснула посреди гигантской кровати.

На следующее утро Дэвид приехал за ней, как и обещал. И отправились они для начала в морской парк. Даже не представляла Ирочка, какие существуют в мире захватывающие аттракционы! Огромные косатки, танцующие под руководством тоненькой дрессировщицы. Моржи и тюлени, выступающие в театре пантомимы как заправские актеры. Улыбающийся кит, делающий сальто в огромном аквариуме. А более всего — уголок настоящего Заполярья, где на небольших айсбергах отдыхают белые медведи.

Целый день провели Дэвид с Ирочкой в этом замечательном парке, катались по канатной дороге, ели мороженое. А к вечеру Дэвид и Алекс отвезли ее, изрядно уставшую, в мотель.

Так и побежала у Ирочки ее гостевая неделя — Дэвид с утра за ней заезжает (друг Алекс роль шофера исполняет), ведет на экскурсию. Один день зоопарку посвятили. Ирочка, хоть и взрослая барышня, на выданье уже, а как дитя малое радовалась увиденному. Молодцы, надо сказать, американцы — животные в их зоопарках живут припеваючи. Бегемоты в прудах за стеклом купаются. Бегемот над водой только ноздри держит, а всей остальной частью под водой нежится, а зрители за стеклом стоят и пруд как бы в разрезе наблюдают. И любуются бегемотиной грацией под водой. Как он своими коротенькими ножками перебирает и с камешка на камешек плавно перепрыгивает. А бегемотик маленький к мамкиной титьке под водой же пристроиться норовит, а та его под попку ногой подпихивает, чтоб не баловался.

И панды тоже впечатлили. Даже не сами панды, а то, какой заботой они окружены: живут на холмах зеленых, кругом деревья цветущие, тропинка, камнем мощенная, через заросли цветов и душистые травы бежит. А на каждом повороте — либо плакат заметный, либо служащий зоопарка с зеленым флажком расположился. Плакат надписью угрожает, а служитель жестами показывает, чтоб посетители соблюдали полную тишину, не разговаривали, фантиками не шелестели и вообще не дышали. А все потому, что у панд в жизни только две обязанности — кушать и спать. А звуки посторонние их отвлекают и даже пугают, и тогда не могут панды качественно эти свои обязанности выполнять. И тогда они в депрессию впадают и с рождаемостью у них затруднения получаются. Поэтому на самом подходе к местонахождению панд затурканные этой заботой посетители зоопарка напоминают загипнотизированных крыс из сказки про дудочку. Так и идут себе с прижатыми к груди лапками, шагают строем на цыпочках за сотрудником с зеленым флажком.

И наконец — вот они, панды! Один черно-белый ком свернулся в тенечке, другой большой толстый мишка сидит на дереве, точнее, на стволе бамбука, высоком, как дерево. Этот, видно, перекусить собирался, а тут его сон неожиданно сморил, вот он и покачивался теперь на стволе в такт собственному сопению. Служители прямо театр пантомимы устроили. Глаза повыпучивали, пальцами все на губы показывают. Чтоб, значит, никто из посетителей звука не издал, а то, не дай бог, мишка во сне испугается и с бамбука свалится!

А с орангутангом у Ирочки даже интеллектуальный контакт состоялся. Они, орангутанги, на горе живут, как на свободе. А зрители внутри горы по этажам переходят, через большие стеклянные окна жизнь своих ближайших сородичей наблюдают. А окна эти напрямую к животным выходят, и, кроме стекла толстенного, между человеком и животным ничего нет. Чтоб, значит, ощущение полного единства было. Вот на одном из этажей Ирочка с Дэвидом одни оказались, других посетителей не было. А через окно большая обезьяна видна, недалеко в задумчивости сидит и вдаль глядит. Ирочка вплотную подошла, даже носом к стеклу прижалась, — орангутанг взгляд на нее перевел. Ирочка ему улыбнулась и ручкой поманила. Так просто поманила, для смеха. А тот внимательно так на нее уставился. А потом вдруг к ней бросился, да не просто пошел или побежал, а, на корточках сидя и руками длиннющими в землю упираясь, вокруг собственной оси, как юла, закружился. И так, кружась, к ней и подлетел. И тоже носом к стеклу прижался. Ирочка, правда, испугалась немного. От стекла отшатнулась. А обезьяна, нос прижав, на нее внимательно так глядит и как бы даже улыбается, губами подергивает. Ирочка мужество собрала и свою ладошку врастопырку к стеклу прижала. Орангутанг подумал немного и ладонь черную так же врастопырку со своей стороны стекла к Ирочкиной прижал. Тут Дэвид из-за спины ее выдвинулся. Обезьяна на него глянула и другой лапой глаза себе закрыла. А потом резко отстранилась и так же юлой вниз по склону умчалась. Очень Иру это впечатлило. Было у нее ощущение, что орангутанг поговорил с ней, да она чего-то не поняла. А Дэвид посмеялся, но на Ирочку особенно так посмотрел.

Он, Дэвид, очень старался Ирочке все самое интересное показать. А билеты-то наверняка недешевые. Даже неловко как-то. И обедать ее в маленькие ресторанчики водил, и фрукты в номер привозил. Хороший он, Дэвид. Добрый, внимательный. Ирочка к нему за заботу его и внимание глубокой благодарностью прониклась. И очень жалела его за росточек маленький и тельце тщедушное. Ведь не внешность в человеке главное, как мама всегда говорила. Была бы душа добрая.

Один раз Дэвид сказал, что днем приехать не сможет, занят будет, по Ирочка, если захочет, может сама с утра на пляж сходить. А вечером он ее на концерт приглашает, на мюзикл «Кэтс».

Ирочка утром подольше в кровати понежилась. В такой-то огромной хоть поваляться от души! Потом в душ отправилась. Там, как всегда, три комплекта полотенец. Значит, за день все три извести надобно. А то подумают, что мы, русские, — грязнули. Ирочка к этому вопросу с первого дня очень ответственно подошла и трижды в день душ исправно принимала, дабы державу не посрамить. Даже шкурка болеть стала. Но Ирочка терпела. И все мазилки из корзиночки добросовестно пользовала. Зато пахла она теперь! Как американская мисс из высшей лиги.

Закончив с туалетом и сварив кофе на своей кухне, она села в плетеное кресло на балкончике. В суете последних дней ей никак не удавалось поразмышлять. Каков же результат ее пребывания в Америке? Дэвид очень мил и добр. Но что дальше? Да и чего она сама хотела бы? Честно говоря, даже стараясь быть совершенно откровенной с собою, она не могла ответить. Пошла бы она замуж за Дэвида, если тот предложит? Ну, некрасивый, но добрый и внимательный. Да ведь у нее, Ирочки, и особого выбора-то нет. Годы идут, а она — все в прихожей на диванчике. А здесь ей нравится. Красиво! Чистота и порядок. С языком особых проблем нет. Насчет работы — видно будет. Она, наверное, смогла бы вести хозяйство. Ирочка представила себя в передничке на кухне среднестатистического американского дома, за окошком — стриженая лужайка, на крылечке в больших горшках — цветущие растения. Да, ответила она себе. Пошла бы. Замуж.

Откушав кофе, отправилась наша девушка погулять по окрестностям. Для начала пошла к пляжу. Мимо по шоссе респектабельно шуршали шипами красивые машины, начищенные до блеска. Выхлопных газов здешние американцы, по-видимому, не знают вообще. Только запах магнолий и моря.

Рядом с ней у светофора притормозила открытая красная машина. За рулем молоденький светловолосый паренек, прическа ежиком, улыбка белоснежная. На заднем сиденье за его спиной — большая желто-белая доска для катания по волнам. Из аудиоколонок громкая музыка. Парнишка дождался зеленого сигнала, машинка рванула дальше. Ирочка смотрела ей вслед. «Господи, мальчик, какой же ты счастливый! Ты даже и не подозреваешь, какой ты счастливый!» — неожиданно для самой себя подумала она.

Так дошла Ирочка до самого пляжа. Все вокруг было точь-в-точь из сериала про спасателей Малибу. И широченная полоса чистейшего песка, и изумрудные длинные волны, и белые шезлонги, и красивые шоколадные тела. Хотя в это время года уже не купальный сезон и людей немного. Ирочка на лавочку присела, лицо ласковому солнышку подставила. Вдруг слышит рядом речь родную. Поглядела в ту сторону: люди немолодые, лет под восемьдесят — две дамы и один господин в белой бейсболке, — какую-то встречу обсуждают. Речь русская, но чужестранный оттенок чувствуется. Бабульки жеманятся, дедок гоголем держится.

— И как же, милый Степан Самуилович, вы свой спич закончили?

— А тем и закончил. Мол, счастлив, дорогие однополчане, что мы с вами на Тихом океане свой закончили поход. С этой стороны.

Дамы захихикали, даже в ладошки похлопали.

Ирочка с лавочки поднялась и вдоль берега гулять пошла. Вот старички радуются, что судьба их сюда забросила. Интересно, а она, Ирочка, так же радоваться будет? «Даже не знаю, — подумала, — хотя чего прежде времени ностальгии опасаться? Меня сюда пока никто жить не зовет».

Дэвид заехал вечером. В костюме, при бабочке. Смешной такой! Ирочка тоже расстаралась: на высокие каблуки взгромоздилась, юбочку, правда, строгую надела, черную, зато блузку самую откровенную — ярко-голубую, рюшей много-много, и плечи почти открытые. Дэвид долго смотрел на нее, по ничего не сказал. Сильно впечатлился, наверное. У них-то в Америке женщины как-то скучно одеваются. Пиджаки, джемперы, джинсы, футболки. Бусы редко носят. Все доказать чего-то пытаются. Мол, мы такие, как мужчины, сами за себя постоять умеем. Говорят, даже есть такие, что обижаются, если им мужчина пальто подаст или вперед пропустит. Напрасно, между прочим!

В общем, поехали Ирочка с Дэвидом на концерт. На такси.

Не хотелось Ирочке признаваться, но концерт ее сильно разочаровал. «Кэтс», «Кэтс»! — она об этом еще в России слышала. А на самом деле оказалось — ничего великого. Когда-то, когда они с Леной еще девчушками были, мама их периодически в городской музыкальный театр водила. Ну, там «Веселую вдову» смотрели или «Мистера Икс». Вот «Кэтс» эти чем-то то самое детство Ирочке и напомнили. Весело, конечно, и интересно один раз посмотреть, но столько шуму из ничего! Однако Дэвид явно гордился, что вывел гостью на известное шоу, поэтому она высказала ему самые восторженные отзывы. Мол, сроду ничего подобного не видела! Да, дипломатом была Ирочка.

А Дэвид, прощаясь с ней у дверей мотеля, сообщил, что назавтра они приглашены на пикник с родственниками. «Ой, — подумала Ирочка, — никак смотрины!» Но Дэвиду ласково улыбнулась и головушкой кивнула.

Ирочка полночи гардеробчик свой пересматривала. Хорошо, что мама ей платьишко белое в горошек положила. Для пикника самое то. Еще бы шляпку соломенную. Да, жаль, нет у нее здесь такой. Ну да ладно, можно поясок от платья на головку повязать. Очень даже мило получится.

На другой день Ирочка вся из себя воздушная, ароматная и улыбающаяся к Дэвиду вышла. Он опять внимательно глядел. Что ж, Ирочка не возражает, пусть любуется.

Они опять на такси довольно долго мчались по автобанам, съезжали на запутанные развязки. Ох и своеобразный город Сан-Диего! Из нескольких городов-спутников состоит, и один от другого в десятках километров находятся. И в каждом городе-спутнике есть свой Даун-таун — деловой и культурный центр. А еще есть и общий Даун-таун, так сказать, столица.

Наконец, они съехали на довольно узкую дорогу. Она не то в парк, не то в какое-то поместье вела. Машина остановилась напротив красивого пруда. За прудом — зеленая лужайка. На лужайке столики стоят. А возле них человек десять расположились. Все в джинсах да в футболочках. Дэвид Ирочку к ним подвел и стал ей присутствующих представлять. Так познакомилась она и с сестрой его Пэт, и с дядюшкой Элвисом, и с тетушкой Коти. И даже с лабрадором Румми. А потом и к маменьке подошли. Та Ирочке улыбалась ласково и про Россию расспрашивала, английский ее хвалила. И вообще все такие милые и добрые в семье Дэвида оказались! Ирочка от робости постепенно избавилась и даже шутить стала. Про семью свою рассказала, про университет, про город родной.

Так незаметно и день пролетел. Дэвид и Ирочка попрощались с родственниками и в подъехавшее такси сели. На обратном пути Ирочка даже задремала, перекислородилась наверное. Дэвид, как всегда, у дверей мотеля тепло с ней попрощался. Потом сожаление высказал, что всего один день до отъезда ее остался, и предложил в этот последний день съездить на экскурсию в Голливуд. У Ирочки прямо дыхание захватило! В Голливуд! Честно говоря, она не очень представляла, что кроется за этим знаменитым словом. Но вот и представилась возможность это узнать.

Голливуд! Голливуд! Они неслись к нему часа четыре по широченному и ровному автобану. На сей раз опять друг Алекс вел машину. Сначала вдали появились небоскребы Лос-Анджелеса. У Ирочки прямо в груди дыхание свело. Кто б мог подумать, что она своими глазами увидит этот знаменитый город? Пока по проспектам да по улицам ехали, она извертелась вся от окошка к окошку. Наконец увидела знаменитую надпись на холмах: HOLLYWOOD.

А в Голливуде — целый мир! Тут и аттракционы, дух захватывающие. Такие как Парк юрского периода с механическими динозаврами и падающей с двадцатиметрового водопада лодкой или полет на летательном аппарате из фильма «Назад в будущее». И еще целый спектакль — эпизод из «Водного мира» с вылетающим из-за стены самолетом и приводняющимся прямо перед зрителями. Ирочка, как и все зрители, вскрикивала и охала, взвизгивала и в особо критические моменты глаза зажмуривала. Дэвид посмеивался и брал ее за ручку. Ирочка ручку не отбирала и улыбалась смущенно.

День прошел. Назад машина скоро несла их по ночному шоссе, залитому белым электрическим светом. Ирочка, утомившись, спала всю дорогу на заднем сиденье.

И опять Дэвид галантно распрощался с ней в холле мотеля. А ведь на следующий день самолет должен унести ее через океан домой! Времени для объяснений уже не остается. Ирочка в душе растерянность испытывала, но виду не показала. Распрощалась так же тепло и любезно, как и всегда.

Поднимаясь к себе в номер, она размышляла: «Значит, не глянулась я Дэвиду? Или родные не одобрили? Может, подумали, что слишком хороша для него, ему попроще надо?» И ведь домой к себе Дэвид не пригласил. Может, застеснялся холостяцкого жилища? А может, зря повод для надежд ненужных подавать не хотел. Как бы то ни было, но почувствовала Ирочка обиду. И даже не на Дэвида, а так, на судьбу свою женскую. В номере, готовясь ко сну, Ирочка все на телефон поглядывала, звонка ждала. Но Дэвид не позвонил.

Он приехал за ней утром. Коробку конфет привез, шампанское. Бутылку галантно откупорил, по бокальчикам, из бара на кухоньке взятым, разлил. Тост сказал. Про то, как рад их знакомству, про надежду, что ей поправился Сан-Диего и ее новые друзья, про то, что его родственники приветы ей передают и пути счастливого желают. Ирочка тост слушала, улыбку держала, как мама учила. Потом с ответным словом выступила. Благодарила, в гости к себе во Владивосток звала.

Затем был аэропорт, рукопожатия, улыбки, махания руками. Самолет взлетел и понес Ирочку домой.

Весь долгий обратный путь она размышляла над сложностями межнационального общения и к концу дороги пришла к выводу: все, что ни делается, — к лучшему. Не очень-то и нужны нам эти женихи заморские. Да еще ушастые коротышки. В конце концов, у нее еще целая жизнь впереди. Еще найдет свою судьбу. Красивого, умного, сильного и вообще…

Дома в аэропорту ее встречали папа с мамой. Ирочка бросилась им на шею. И даже всплакнула. Мама тревожно в глаза ей заглядывала и, улучив момент, шепнула: мол, как жених-то, толк будет? Ирочка головушкой замотала. Ну что ты, дескать, мама, глупости какие, ни к чему нам это! Мама завздыхала, но не спорила.

И потекли дни, как и прежде. Семья дружно живет. В тесноте, да не в обиде. Про Америку Ирочкины рассказы но вечерам на кухне за чаем в десятый раз слушают, и каждый раз по новой переживают.

Но через две недели Дэвид вдруг Ирочке по электронке письмо прислал. Сообщил, что на несколько дней во Владивосток прилетит, проездом в Москву, где дела у него имелись важные. Семейство всполошилось! Еще бы! Как гостя принимать? Где селить, чем развлекать?

Хорошо еще, что с урожаев дачных семья на зиму заготовок по банкам накрутила. Ну там огурчики, помидорчики, капустку квашеную. Папа с дедом Юрой не зря в район на красную рыбу ездили, икорки запасли да нерки насолили. В общем с пропитанием как-то определились. А вот с жильем как быть? Понятно, что в прихожую второй диванчик не поставишь. Даже если временно близнецов с Леной к подруге переселить, а деда Юру на дачу (заморозков еще нет, не пропадет), и то с площадью явно напряженка. А тут еще постоянные отключения электроэнергии по вечерам. Власти не то экономят, не то политические игры ведут, а горожане каждый вечер при лучинках коротают.

Неплохо бы, конечно, гостя в гостиницу поселить, как и он рационально сделал. Гость себя свободнее чувствует и хозяевам неудобств не доставит. Только проблема в стоимости встала. Если одноместный номер дней на несколько снять, для семейного бюджета это весьма ощутимо. Но делать нечего, папа за сберкнижку взялся.

На фоне всеобщей суеты Ирочка постеснялась семейству внешность Дэвида описать, а потом решила, что по большому счету не во внешности дело, она, во всяком случае, этому значения придавать не собирается.

Время шло, Дэвид молчал. Вдруг как-то вечером в пятницу, когда семья на кухне при свечке чай пила, звонок по телефону раздался. Ирочка трубку сняла и охнула. Это Дэвид!

Он сообщил, что утром прибыл во Владивосток. И хотел бы завтра утром с ней увидеться.

Зря семейство планы разные по поводу его размещения строило. Дэвид сам в отеле поселился, а чтоб не беспокоить, о приезде своем заранее сообщать не стал. Папа хмыкнул, но одобрил. Сказал, что мужик молодец. Самостоятельный. А Ирочка гордость почувствовала.

На другой день они встретились. Дэвид поселился в самом дорогом отеле города, в нем даже электричество автономное и своя скважина, чтоб, значит, с водой проблем не было.

Ирочка по этому поводу порадовалась, поскольку была патриоткой и города своего и страны и не хотела, чтоб американец проблемы быта российского во всей красе наблюдал.

Дэвид на три дня во Владивостоке задержаться намерился. Ирочка с родственниками голову сломали, разрабатывая план культурных мероприятий. Папа с книжки почти всю сумму снял и теперь в шкатулочке купюры задумчиво время от времени перебирал, подсчеты производил.

К первому знакомству сутки готовились. Квартирку до блеска надраили, угощений напарили-нажарили, банки с заготовками повскрывали. Близнецам велели не дышать.

Наконец Ирочка гостя на такси привезла. Семья из окошка смотрела. Дэвид из машины вышел, головой своей ушастой по сторонам вертеть стал, на пятиэтажку с интересом глядеть. А семейство ахнуло.

— Бог мой, никак карлик! — воскликнула мама.

— М-да уж, — крякнул папа.

Но Ирочкина родня люди истинно русские, а это значит — добрые и терпимые. Опять же квартирный вопрос о себе забыть не давал. Поэтому, пока Ирочка с гостем на четвертый этаж по лестнице поднимались, семья физиономии свои в порядок привела, и, когда дверь открыли, ни у кого и тени удивления или разочарования на лице не было.

Встретили гостя радушно. Кормили разносолами, спиртное на любой вкус предлагали.

Дэвид не скромничал. Лопал охотно, от водки отказался, но коньяку откушал.

Близнецы концерт по заявкам показали. Пели дуэтом про голубой вагон и еще «Самоволочку». Потом на бис «Яблочко» сплясали. Дед фотографии фронтовые показывал, про встречу с союзниками в Западной Европе вспоминал и все просил Ирочку перевести его вопрос: почему же союзники слишком со вторым фронтом тянули, нехорошо это. Ирочка деду кивала, но слукавила, не перевела.

Тут, как назло, время отключения электроэнергии наступило. Свет погас на полчаса прежде обычного срока. Дэвид на полуслове поперхнулся. Похоже, испугался. Но папа быстро свечки в рюмочках расставил, позажигал. Ирочка объяснила гостю местную проблему, но тот так и остался в большом недоумении.

А в целом встреча прошла в теплой дружественной обстановке. Прощались в крохотной прихожей шумно, жали руки, приглашали прийти еще завтра. Дэвид благодарил, улыбался, жал руки в ответ.

Ирочка опять на такси повезла гостя в отель. По пути, пока по темным улицам ехали (свет-то целыми кварталами отключают!), Дэвид планами своей поездки в Москву поделился, немного о семье своей рассказал, приветы передал.

Дома после Ирочкиного возвращения семья совет на кухне держала. Мнения разделились. Лена считала, что наша Ирочка — умница и душа золотая — стоит жениха покрасивее. Ну, пусть не принца, но не метрового же ушастика, хоть и американца!

Тут папа неожиданно за Дэвида вступился. Сказал, что мужик крепкий, самостоятельный. А с лица воды не пить. И мама его поддержала. Близнецов к участию в голосовании не допустили, а вот дедушка объявил себя воздержавшимся.

— Ну а ты-то сама что думаешь? — обратились к Ире.

— Ой, да не знаю. Он хороший. Как-то жалко мне его. Маленького.

О, русские женщины! Как часто чувство жалости к мужчине заменяет вам любовь! В душе Ирочка уже решила, если Дэвид сделает предложение, она согласится. Пора ей уже, да и у семьи квартирная проблема несколько сгладится. Надо же, в конце концов, и о близких думать.

А вот Дэвид делать предложение не торопился, второй и третий день его пребывания прошли в экскурсиях и прогулках по осеннему лесу, а на четвертый он отбыл в Москву. Так ничего по интересующему вопросу и не сказал.

— Козел! — высказался дед.

Мама вздыхала, Лена целовала Иру в щеку.

«Что ты будешь делать? — думала Ира. — Ну почему у меня все не как у людей? У всех принцы, свадьбы, семейное счастье, а я — как заговоренная. Нет, этих мужчин не поймешь, зачем же девушке голову морочить?»

Приезд Дэвида еще неделю занимал умы домочадцев, но постепенно все стало забываться, жизнь вошла в прежнее русло. Больше на эту тему никто не заговаривал, и Ирочка за то была родным благодарна.

В течение месяца Ирочка почту электронную не смотрела. А когда глянула — ахнула. Дэвид прислал красочную анимационную открытку, в которой просил ее стать его женой!

Ирочка даже некое чувство торжества испытала. И семейство оживилось. Мама с гордостью соседкам говорила, что Ирочке американец предложение сделал, что дочь ее теперь в Америку собирается, а там и они на свадьбу поедут. Подробности о женихе мама благоразумно опускала. Соседки ахали, завидовали.

А Ирочка и вправду засобиралась. Дэвид опять ей деньги на билет выслал и с приездом торопил.

Собралась наша девушка скоро. И визу, как ни странно, ей быстро оформили. И вообще все как-то споро пошло. Поэтому к Рождеству Ирочка вылетела в Сан-Диего.

И снова долгий полет. Анкоридж, Сиэтл, а там и Калифорния.

Из самолета Ирочка уже вышла как человек бывалый. Издалека увидела Дэвида, помахала ему рукой. Он с улыбкой протянул ей руки, потянулся губами к ее щеке. Ей пришлось присесть, чтоб поцелуй состоялся. Верный Алекс был рядом, он подхватил чемоданы, понес к машине. Только на сей раз он направился к огромному сверкающему «бьюику». Подойдя к машине и загрузив чемоданы, Алекс услужливо распахнул дверцы перед Дэвидом и Ирочкой. Потом резво обежал машину и сел на место рядом с водителем. За рулем же «бьюика» сидел весьма респектабельный негр в фуражке. Ирочка, как девушка воспитанная, поздоровалась с ним. Водитель, похоже, растерялся и отвечал как-то неуверенно.

Дэвид же, наоборот, сделал рукой короткий, можно сказать королевский, жест, и водитель, повинуясь, тронул с места.

Ирочка с удовольствием смотрела на уже знакомые улицы Даун-тауна, на башни небоскребов, дорожные развязки, зеленые пальмы. Интересно, сейчас Дэвид опять повезет ее в мотель? Она обратилась к нему с этим вопросом. Дэвид взял ее руку, поднес к губам.

— О нет, Ирэн, мы поедем ко мне домой. Моя мама и мои родные ждут нас.

Вообще-то Дэвид как-то изменился. Ирочка не могла определить, в чем именно. Но он был какой-то другой. Нет, конечно, выше ростом и шире в плечах он не стал. Да и уши Чебурашки по-прежнему отсвечивали розовым светом. Но, несмотря на это, он стал каким-то значительным, что ли. И Алекс, сидя впереди, головы не поворачивал, но при этом всем видом своим излучал внимание и готовность реагировать на любое слово Дэвида.

Машина долго несла их по автобану, по сложным развязкам, наконец съехала на неширокую дорожку. Ирочке показалось, что они уже ездили здесь с Дэвидом, когда на пикник были приглашены. Дорога шла между пологих холмов, среди цветущих розовым цветом деревьев, мимо живописных лужаек, мимо пруда, окруженного стрижеными круглыми кустами.

До чего же все ухожено! Ирочке прежде только в кино такое показывали. А тут — вот оно. То, что она видела прежде, живя в мотеле, что восхищало ее невероятно, невозможно было сравнить с тем, что она видела сейчас. Даже угол склонов, даже изгибы стволов немногочисленных деревьев отличались какой-то особой изысканностью. Ира притихла. Впереди показался огромный дом. Скорее испанский замок из розоватого камня с башенками и галереями, переполненными цветами.

«В музей, что ли, привезли? — подумала Ирочка. — С дороги-то экскурсия как-то не того…»

Машина подъехала к входу в дом. Алекс выскочил из нее и бросился открывать дверцы перед Дэвидом, а водитель — перед Ирочкой.

На пороге выстроились в ряд уже известные родственники во главе с маменькой. Все улыбались фарфоровыми улыбками вполне искренне. Дэвид за ручку Иру к маменьке подвел, та величаво ее в лобик поцеловала. А там и остальные родственники потянулись руки жать.

А в дом вошли — Ирочке прямо поплохело от красоты и богатства. От напольных ваз с роскошными цветами, от изысканных светильников, огромных диванов, резных столиков.

Она плохо понимала, что происходит. Неужели ее Дэвид — миллионер? А может, даже миллиардер?

А Дэвид вроде как понял ее состояние. Потому повел Ирочку в небольшую гостиную, оставив родственников в холле. Усадив ее на диван, сам сел напротив. Его маленькое тельце утонуло в раковине большого зеленого кресла, а ножки в дорогих ботинках детского размера не касались пола. Однако при этом он никак не выглядел комичным. Наоборот, серьезный властный взгляд заставлял видеть в нем человека весьма значительного.

— Ирэн, ты, наверное, уже поняла, что я человек не бедный. Я владею судоходной компанией, несколькими судостроительными заводами. Ну и еще кое-чем. Со временем ты ознакомишься со списком моей собственности. Человеку моего возраста и моего положения пора иметь семью и наследников. Я понял, что ты девушка неизбалованная, не охотящаяся за деньгами. Моя семья и я поразмыслили и решили, что ты можешь стать мне хорошей женой. Ты сумеешь по достоинству оценить то, что я тебе дам. К твоим услугам будут косметические кабинеты, мастера визажа, ты, наконец, сможешь сменить гардероб. Я обещаю, что ты ни в чем не будешь нуждаться. Ты понимаешь меня?

Ирочка молча кивнула.

— Вот и отлично. Сейчас тебя проводят в твои комнаты. Горничная во всем тебе поможет. Сегодня ты отдохнешь с дороги, а завтра мы встретимся с моими юристами и подпишем контракт.

— Какой контракт? — спросила Ирочка.

— Брачный контракт. Я знаю, что у вас в России не принято подписывать брачный контракт, но у нас в США этому придают большое значение. Ведь урегулирование вопросов, связанных с имуществом, — основа семейной стабильности. Мы оговорим в нем размеры твоего содержания, условия возможного развода, ну и еще кое-какие моменты. Хотя, мне кажется, тебя не должно это особо волновать, ведь в любом случае ты ничего не теряешь. Ты согласна со мной?

Ирочка опять кивнула.

— Вот и хорошо. И после этого займемся подготовкой к свадьбе. Я не сторонник пышного мероприятия. Все будет скромно, в окружении только близких родственников. Тем более, как я понимаю, твои родные не смогут позволить себе столь дальнее путешествие.

И опять Ирочка кивнула. Как заведенная.

Дэвид выбрался из кресла и подал ей руку.

Оставшись одна в отведенных ей комнатах, Ира к окошку подошла. Вид из него открывался великолепный. За зелеными пологими холмами виднелось море, под самым окном был разбит великолепный цветник. Невероятно, что это она, Ирочка, стоит тут у высокого арочного окна и любуется окрестностями замка, который станет ее домом! Просто какая-то сказка про Золушку!

Она прошла в ванную комнату, где горничная приготовила ей ванну. Это была не ванна, это был целый бассейн! По задней стенке бассейна в больших широких стаканах из толстого стекла расставлены и зажжены толстые свечи. Огоньки их отражались в зеркальном потолке и в мерцающем кафеле. Вода в бассейне вспенивалась и тихонько бурлила.

— Ой, мамочка! — тихонько воскликнула Ирочка.

Она забралась в ванну и почувствовала невероятное блаженство. Девятнадцать часов пути — не шутка. Но интересное дело, чем большее удовольствие и расслабление чувствовало ее тело, тем неуютнее и тревожнее становилось на душе.

Поначалу она даже не могла понять, что ее гложет. Похоже, что это — обида. А может — оскорбленное самолюбие? Но что, что же не так?

Обиделась, что маму с папой на свадьбу не зовут? Так ведь и правда им это не по карману. А Дэвид, в принципе, не обязан новым родственникам дорогу оплачивать.

Может, свадебный контракт не нравится? Но опять же, у них так принято. Да в общем-то — логичное дело. Особенно для богатых. А разве на рациональное и логичное можно обижаться? Ведь она — девушка не капризная, не взбалмошная. Тогда в чем дело?

Может, в испытании, что ей устроили? Проверка на вшивость! Изучали на расстоянии, о себе ничего не открывая… Хотя и это понять можно, им, богатым, очень не хочется, чтоб невесты в них только мешок с деньгами видели. Да, американки ушастику Дэвиду вряд ли подойдут — они любовь жалостью не подменяют. И независимые больно, а в случае развода отсудят куш немалый. Вот и присмотрели Ирочку из полунищей России. Хорошую девушку, неизбалованную. Мол, такой и мотель дворцом кажется. А значит, за жизнь в замке вообще по гроб благодарна будет.

Чем больше размышляла Ирочка, тем обиднее ей становилось. И за себя, и за маму с папой, и за гардеробчик свой, и за страну свою — экспортера невест.

На другой день Дэвид попросил ее спуститься в холл, чтоб контракт обсудить. Ирочка вышла из комнаты, пошла вниз по широкой лестнице. В душе ее боролись разные чувства, и она даже просила мысленно Матерь Божью поддержать ее, помочь сделать правильный шаг.

Дэвид встретил ее, провел в кабинет. Там подал бумаги. Ирочка бумаги взяла, но читать не стала, а вместо этого сказала, глядя в глаза малышу Дэвиду:

— Прости меня, Дэвид, но свадьбы не будет.

Повисла пауза. Дэвид хоть и властный да жесткий, а в глазах растерянность мелькнула.

— Почему, Ирэн?

— Я сожалею, Дэвид, но ты не прошел тест.

— Какой тест, Ирэн?

— На искренность.

ХРАНИ ТЕБЯ ГОСПОДЬ!

Сердце! Господи, как болит сердце! Умирать, видно, время пришло. Но умру счастливой. Я люблю… Влюбленная старуха… Кто бы мог подумать, что такое случится со мной? Семидесятилетняя женщина влюбилась, как гимназистка! Влюбилась!

От взгляда зеленых глаз с чертями в моем старом, изношенном сердце произошел взрыв. Любви все возрасты покорны… Гёте в девяносто лет полюбил молодую девицу. Почтенный Петрарка — юную Лауру… Да мало ли! Алла Борисовна, наконец. Вон что вытворяет, правда, помоложе меня гораздо! Любовь! А куда денешься?

Вот и меня постигло чудо! Спасибо тебе, Господи! Помереть ведь уже могла и ничего такого не изведать. А тут — жизнь другой стороной развернулась. Яркой, как плакат. И на плакате — большими огненными буквами: СЕРЕЖА! Каждое утро — как солнце взошло.

Думать о нем — мало. Говорить, говорить, говорить! Со всеми подряд. Слушать про него. Впитывать каждую мелочь… Да стыдно. Нельзя так. Удивятся, засмеют. Будут полоскать: Валенрад (уже смешно, но это моя фамилия) Евгения Августовна (еще смешнее), тихая незаметная 6абуська, влюбилась в молодого преуспевающего бизнесмена, гуляку и шалопая — Сергея Безуглова. Как могла? Интеллигентная женщина, библиотекой раньше заведовала, стихи в серышевском журнале два раза публиковала. А туда же!

Так что держусь. Сама с собой только и разговариваю. Без устали. Как скупой рыцарь — монетку к монетке, так и я — каждый взгляд его, любое слово, жест в памяти складываю, берегу, любуюсь, храню.

Нет, поминутно видеть вас,

Повсюду следовать за вами,

Улыбку уст, движенье глаз

Ловить влюбленными глазами,

Внимать вам долго, понимать

Душой все ваше совершенство,

Пред вами в муках замирать,

Бледнеть и гаснуть… вот блаженство!

Пушкин будто с души моей писал! А сама я вдруг трехстишия сочинять начала, как японцы.

Летний вечер томит меня тайной,

И трепещет душа в ожиданье открытья.

Пойму ли?

Или вот еще:

Силюсь в линиях ладони

Прочитать свою судьбу. Но которая из них

Обещает мне любовь?

Смешно? Конечно смешно. А больно как! А как сладко! Столько сердец живут в ожидании такого чувства! А ко мне пришло! Правда, как трамвай, не по расписанию.

А тут еще сердечный приступ на службе со мной случился. Дома лежу. Тоскливо. Не оттого, что врачи предынфарктное состояние ставят, а оттого, что Сережу вторую неделю не вижу. Хотя приступ этот моим же союзником оказался. Ненаглядный мой Сергей Викторович как раз тогда ключи от офиса своего сдавал. Зашел ко мне в вахтерскую. Специально зашел. Чтоб благодарность выразить за подарок мой. Я сюрприз ему в тот день преподнесла, к празднику Седьмого ноября. Корзинку с цветами вывязала! Своими руками. Красиво вышло.

Еще в Серышеве, в нашей библиотеке я кружок вела. Макраме и вязание крючком. Мы с девочками там такие вещи вязали! Платочки, кашпо, скатерти. Салфетки узорные сильно потом крахмалили, на формочки надевали и высушивали. Потом формочку убирали, как подсохнет, — вазочка кружевная или розеточка готова!

Я долго до этого думала, чем бы Сергея Викторовича удивить. И решила вывязать ему корзиночку и в нее цветы вязаные же вставить. Месяц трудиться пришлось. Всю свою душу вложила. В удовольствие было. Тамарин шарфик зеленый распустила — на листочки пошел. Тамара сначала ругалась, говорила, что к шарфику привыкла, десятый год носит. Потом успокоилась. Увидела, что и вправду красота получается.

Колокольчики я белыми связала, а розы — разного цвета: одну белую, две — красные. Две — желтые. Ну а листочки, понятно, зеленые. На саму корзиночку серое мулине пошло — спасибо, нитки эти из Серышева с собой привезла. Добро всякое в доме пооставляла, а мулине взяла. Как сердцем чувствовала — сгодится!

Как раз к Седьмому ноября и успела. В открытке пожелание ему написала, Маяковского немного перефразировала: «Светить всегда, светить везде! До дней последних донца! Светить — и никаких гвоздей! Вот лозунг твой и солнца!» В корзинку вложила. Вечером перед праздником вместе с уборщицей Надей в его кабинет вошла и на стол поставила.

Пусть ему приятно будет! Я бы и не такое для него сделала. Да что могу? Старая уже. Бедная.

На другой-то день он на вахту ко мне и заглянул. Спасибо сказал. И еще — что никогда не видел вязаных цветов и что руки у меня золотые. И руку мне при этом поцеловал. Тут-то сердце мое и забилось как раненая птица. В голове зашумело. В глазах белым-бело стало. «Скорую» вызвать пришлось. Уколы делали. Давление мерили. Сергей-то Викторович не ушел никуда! Рядом был. А потом, как полегчало мне немного, домой отвезти взялся.

Ехала я с ним в его машине и думала: молодой была — мечтала, что повезет меня принц в золотой карете. Вот и явился принц, и везет меня. Да жалко, я не принцесса уже давно…

Сергей Викторович к домику нашему подрулил, где мы с Тамарой уже лет пять как вместе живем. Муж ее умер, мой — тоже. Сын ее давно в Днепропетровск уехал, украинцем стал. А у меня детей и не было, Бог не дал.

Когда Петр Иванович мой умер, одна я осталась в Серышеве. Дом большой, участок — сорок соток. Всему руки хозяйские нужны. А с меня — огородник какой? Супруг покойный сам огородом да садом занимался, а меня берег за «голубую кровь». Это он так, смеясь, говорил. Оттого, что дед мой дворянином был, инженером-путейцем. До революции во Владивостоке служил. Дом свой недалеко от набережной имел, до сих пор стоит дом этот. Мама моя дочкой его младшей была. У меня и фото сохранилось: дед в мундире путейца с фуражкой в руках, бабушка рядом в платье с оборками, две мамины сестры-гимназистки в формах и шляпках по бокам стоят и мама моя, совсем малышка, в кружевном платьице и чепчике — у бабушки на руках. Фотография — коричневатая, на плотном листе, внизу в виньетке надпись — «Фото Шалабанова». Мама карточку эту, как святыню, хранила.

После революции дом у деда конфисковали. Семье две комнаты оставили. Потом деда и бабушку арестовали, сестры мамины сбежали кто куда, а она одна осталась. Ее, правда, не тронули. Но из комнат в каморку переселили. Под лестницей. Так там и прожила всю жизнь. В двадцать лет меня родила. Об отце моем ничего никогда не рассказывала. Отчество мне деда дала — Августовна. И фамилию его, не побоялась, записала, хоть и дворянскую — Валенрад.

Мама чертежницей всю жизнь проработала. Тише тени собственной ходила. А я после техникума библиотечного по распределению в сорок девятом году в Серышев уехала. Там замуж за Петра Иваныча и вышла. Я к нему уважительно относилась. И он ко мне с душой.

А после смерти его, в девяностом году, трудно мне стало. С ног на голову все вокруг перевернулось: кооператоры, ларьки, «сникерсы», зарплату задерживают. Народ бросился сам свои экономические проблемы решать. Куда нам, пенсионерам, деваться?

Попыталась живность разводить. Утенка купила. Танькой назвала. Здоровенная утка выросла. В доме хозяйкой ходила, с рук ела. Как же теперь ее в суп? Стали вдвоем жить.

Потом соседка предложила:

— Женя, давай овечку купим. Брату моему в стадо на лето сдадим. Выпасется животина, осенью с мясом будем.

Купили двух овечек, на выпас сдали. Осенью они вернулись, упитанные, но на сносях обе. Куда их на мясо — грех! Разобрали по домам. У меня в доме — я, утка Танька и овца беременная. Смех! Семья.

Овечка троих ягнят принесла. Беленькие, нежные. Как зайки. Я их, пока малюськи были, в фартук по карманам рассаживала, чтоб не скучали, и по дому хозяйничала.

Выросли ягнята — все девочки. Бэла, Роза и Маргарита. Снова на лето в стадо сдали. Я перекрестилась, потому как чувствую, скотоводство — не моя стезя. Но не тут-то было. Вернули мне всех осенью: и маму, и трех дочек. Все живы-здоровы, упитанные и все четыре беременные. Тут-то я взвыла! Люди добрые, помогите; на мясо пустить не могу — родные почти, семья, а содержать не на что! С грехом пополам по соседям раздала. Потом боялась, чтоб не вернули.

Тут Тамара в письмах во Владивосток меня звать стала. Дескать, приезжай, подружка, полегче нам вдвоем будет. Я и согласилась.

Попыталась дом свой в Серышеве продать. Даже участок приватизировала. Да кому он нужен? Серышев — городок маленький, от уральской столицы и недалеко вроде, да река между ними. Чтоб в большой город попасть, по объездной дороге сто километров ехать надо. А к середине девяностых народ в городках наших обнищал, покупателей не сыщешь. Дом пришлось заколотить со всем скарбом — вдруг вернуться придется. И подалась я на родину, к Тамаре.

Тамара — подруга мне давняя, смолоду дружим, когда я еще во Владивостоке жила. Ее, чтоб оценить, хорошо знать надо. Человек она теплый, солнечный. Хотя со стороны многим чудачкой кажется. Очень наряжаться да форсить любит. Губы лет с пятнадцати красить начала. Раньше всех наших подружек на каблуки встала, так до сих пор и не слазит с них. А муж ее, Михаил Васильевич покойный, хоть старше ее намного был, по за эту неугомонность просто обожал жену. В день похорон его Томка в парикмахерскую кинулась, там дамам в очереди заявила: «Я без очереди, мне срочно надо, у моего мужа сегодня похороны». Среди знакомых эта история потом анекдотом ходила.

Она и сейчас все молодежные одежки надеть норовит. Платье в секонд-хенде купила — вокруг голых плеч оборка кружевная. В таких героини мексиканских фильмов свои драмы переживают. Вот и она, Хуанитта семидесятилетняя, губенки морковной помадой наведет, оборку с плечика спустит и на своем вахтерском месте с королевским величием посетителям кивает. И слова всякие заумные, где надо и не надо, в речь свою вставить норовит, хоть и не всегда их значение знает. Многие за ее спиной веселятся. А я другое в ней знаю и глубоко ценю: доброту, бескорыстие, бесхитростность.

Приехала я к ней, в общем. Встретились с радостью. Всплакнули, как водится. Зажили вместе.

И вправду полегче стало. Ее домишко хоть и маленький, а почти в центре города. Колонка с водой рядом, напротив — магазин большой. Хозяйство вроде одно так и осталось, а пенсии уже теперь две.

Тамара в учреждении неподалеку от дома вахтером работает. И меня пристроила туда же. Сутки через двое.

Тут-то и пришла ко мне любовь — Сережа Безуглов, арендатор наш. Ну такой весь! Глаз не оторвать! А улыбается как! Костюмчик ладненький, рубашечка всегда свеженькая. И пахнет первым снегом. Который на еще теплую землю падает.

Жалко, что дежурить не каждый день приходится. Я те двое суток, пока после дежурства дома сижу, места себе не нахожу. Все дела в хозяйстве переделаю, к телевизору сяду. Скорее, скорее на работу, утром ключи ему выдать — он всегда в офис первый приходит, пораньше. Потом пару раз за день еще отъедет по делам своим. И каждый раз мне на ходу обязательно или улыбнется, или пошутит. И спрашивает часто, не надо ли чего. А я потом, как в кино, все назад по двадцать раз перекручиваю в памяти… Счастье какое!

Вот и после приступа домой он меня привез, в кресло заботливо устроил, шалью прикрыл, по сторонам огляделся. Не глянулось ему, наверное, старушечье жилье. Хоть и держим мы с Тамарой чистоту, да бедность и неказистость не скроешь.

На пустые ведра в коридоре посмотрел, взял их молча, за дверь вышел. Минут через пять вернулся. Воды принес. Красивый такой, сильный, рукава рубашки засучены. А я вдруг, пока его нет, кинулась губы себе подкрашивать, у китайцев на рынке помаду как-то купила. И цвета вроде не яркого, а все посвежее буду (наверное, Томкино влияние).

Тут и Тамара пришла. Он говорит:

— Ну вот, вахту вам сдаю.

Тамара так и онемела. Безуглов! У нас! Засуетилась, стала чай ставить. С французским прононсом заговорила:

— Ах, любэзный Сергей Викторович! Ах, присаживайтесь, угощайтесь! А у нас тут курабье к чаю. Уж такие вкусные, такие вкусные! Я хоть и на диэте, а не удержалась. Села и съела десять штук в один престиж!

А он улыбнулся, попрощался ласково и пошел. Тамара его до калитки проводила, а когда вернулась, показала мне пять бумажек по тысяче каждая:

— Сережа на лекарство тебе оставил. Нам на месяц жить хватит! Хороший он такой. А ты знаешь, что роман у него с директрисой нашей, Викторией Андреевной? Прямо Санта-Барбара, говорят.

Я не знала. Но за них порадовалась. Красивая пара. Хорошо им вместе, должно быть.

Счастье мое, Сереженька! Развело нас время, не встретила я тебя, когда молодой была. Но я ни о чем не жалею. И судьбу благодарю, что довелось мне с тобой встретиться!

Храни тебя Господь!

Неповторимость — свойство бытия,

Отчего же грусть моя вернулась?

Иль нет меня?

МАЛЕНЬКАЯ ИСТОРИЯ

…Пришлось уехать без объявления войны.

Дома трубку никто не брал, ее мобильник не отвечал. Последний контрольный звонок из аэропорта. В ответ — презрительные длинные гудки. Ну, нет так нет. Весенний психоз. Девушку обидеть легко… Только чем? Загадка.

Грустил, конечно. Да бог с ней, в конце концов! Сел в самолет и улетел. В Харбин. С друзьями. Целой шумной толпой. Отдыхать и пиво пить. Не печалься, любимая!

Скучать начал сразу. Как сумасшедший. Не елось. Не пилось. Тосковал. Убеждал себя, что зря, — не убеждалось. Завел роман с соседкой по отелю — не помогло.

Опустошил магазины на «брусчатке». Блестел как новый пятак. Бесполезно…

Шлялся до утра по барам. Плясал с канадскими девчонками рок-н-ролл. Старался так, что футболка промокла. Опять завел роман. С канадкой. Снова не помогло.

Бродил с утра пораньше вдоль набережной. Дышал дымным утренним туманом. Думал о ней и обзывал себя дураком. Потом долго завтракал в отеле. Ел десерты, перепробовал все соки. Никакого толку.

Наконец срок истек. Летел домой впереди самолета. И убеждал себя, что я ее бросил. БРОСИЛ Я ЕЕ! ПРОЩАЙ, ВИКТОРИЯ АНДРЕВНА!

Дома! Горячая ванна, коньяк для храбрости. Подарки, которые для нее в Харбине набрал, упаковал в красивый пакет. Поехал. Сообщить, что я ее бросил. Волновался. Звонить заранее не стал. Сюрприз. Вот он я, холодный, красивый, нарядный. Не твой, ха-ха!

Открыла. В глазах — тревога, но виду не подает.

— Привет.

— Привет. Где был?

— Пиво пил. В Харбине.

— А-а-а. Отдохнул?

— Да вроде…

— С кем?

— С Пашкой, Олегом и Максимом.

— Ну-ну.

Сразу поняла, что без измены не обошлось — та еще команда! Тем лучше.

— Не скучал?

— Скучал! — Как вырвалось? Дурак, он и в Африке дурак.

Пауза.

— И я скучала, я так люблю тебя!

Вот те и здрасте! Сдулся сразу.

— И я, и я! Сильно! Сильно! Никаких сил нет! — сгреб, собрал, вдохнул, а выдохнуть уже не смог. — Я кожей тебя люблю! Чего дулась-то?

— Да дура я!

— А я какой дурак!

…Потом тоже ссорились, конечно. Но уже по-семейному. Не страшно…

ДАМЫ ПРИГЛАШАЮТ КАВАЛЕРОВ

— Маша! Машка!!!

Я чуть не свалилась с подножки своего шикарного джипа. В нашем городе меня, человека известного и уважаемого, прилюдно так мог обозвать только Серега Безуглов. Но, по моим расчетам, он сейчас опять болтался где-то за пределами Родины. Не успела глазом моргнуть, как уже сгреб меня, закружил.

— Серый! Отпусти, прическа! Да иди ты!

Он, ну точно он!

— Звезда моя, как я тебе рад!

Откуда свалился — какая разница? Стоит передо мной — Серега. Вечно молодой, зараза, годы мимо него летят, красивый как черт, везунчик!

— Машка, пошли в кофейню?!

— Не кричи на всю улицу, что я Машка! Люди оборачиваются!

— А кто ты? — искренне удивился. Говорю же — везунчик, младенец по жизни.

— Мария Алексеевна я.

— Тю-ю!

Не могу на него злиться. Засмеялась, джип на сигнализацию поставила.

— Пошли в твою кофейню.

Глаз на него скосила. Нет, ну красивый, собака, — бицепсы под курткой прорисованы, зубов немерено. А ведь за тридцатник нам уже. Причем далеко за… к сороковнику приближаемся. Тут со счету уже сбилась косметологам платить, все новшества городские на мне опробовали, хорошо выгляжу, конечно, но какой ценой!

Сели в кофейне.

— Красивая ты у меня, Машка!

Искренне говорит. Он вообще врать особо не умеет. Зачем ему? Я его сто лет знаю. Со школы. С первого класса. Сидели за одной партой. До шестого. Списывал все время у меня, учебники забывал — в мои лез. Потом по разным партам расселись, по все равно он мне близкий какой-то. Брат, что ли? Могли полночи по телефону взахлеб трещать, но романа никогда не было. Хоть мама моя очень хотела…

А мы как-то несовременно дружили, по старинке, но — сильно. С девятого класса девки его меня осаждать взялись: «Скажи Сереге то, скажи се…» — «Отвяжитесь», — отмахивалась. Отвязались. Но злились здорово. А на выпускном как приклеился ко мне — так до утра, взявшись за руки, и болтались. Родной он какой-то. Брат и брат…

— Ну как ты, расскажи, надолго приехал?

— Надолго. Навсегда. Технологию новую внедрять буду, с финнами контракт подписал.

Молодец! Он в институте как-то вдруг изменился. Из балбеса превратился в отличника. Правда, мы в разные вузы поступили. Я — в юридический, а он — в архитектурный.

А после института пошел Серега в гору. Его учиться вечно куда-то посылали, то — в Америку, то — в Европу. Гранты под него давали. Надежд не обманул.

Страна как раз на пик перестройки попала. Бедствовали в основном. А он — ничего. Фирму свою организовал в кооперативный период, проектировал, строил. Приторговывал всем подряд.

Я-то после универа замуж сразу выскочила, за однокурсника, сына известного адвоката. Прожили почти год. Потом папаня его в Москву пристроил. «Устроюсь — вызову», — сказал. Так и сгинул. Но сын родился — Рудиком назвала, Рудольфом, значит. Чтоб не как у всех.

Долго не тосковала, купила швейную машинку и стала обшивать всех подряд. Все равно концы с концами еле сходились. Как-то Новый год на носу. Тут Серега и объявился — попрощаться заехал, на учебу очередную куда-то намылился. Посидел в гостинке моей убогой, потом портмоне достал, отсчитал две штуки. Баксами. «Возьми, — сказал, — командировочные на полгода дали, а тебе пацана поднимать надо. Я — мужик крепкий, к роскоши не привык, перебьюсь».

Я брать отказывалась. Так он на елку их пристроил и смылся.

Швейную машинку я продала, купила компьютер. Фирму открыла, контору нотариальную — пошло! Теперь — самая известная контора в городе. Особенно поднялась в пору регистрации квартирных продаж. Потом серию удачных покупок недвижимости во времена дефолта сделала — теперь сдаю под магазины.

На джипе езжу, сын школу элитную закончил — в университет пристроила. Замуж еще пару раз сходила. Да неудачно все. А гостинку ту продала. Хоромы купила.

Серега периодически проявлялся. Но все — бегом. Между делами. Хотя контора его справно работала: дорогие проекты разрабатывал — крутякам нашим домишки в санаторной зоне строил. На слуху, в общем. И сам он женился вроде удачно, но то ли загулял, то ли еще чего. Короче, покинула его женушка. Не сильно он убивался почему-то, хотя Алку вроде любил, они рано поженились. Сын у них, Гришка, так он постоянно то с мамой, то с папой. Серега его из лап своих не выпускает.

Не знаю каков он как муж, но отец хороший получился.

Я же, после того как на ноги встала, все те две штуки баксов отдать ему пыталась. Не брал. «Успеется еще, — говорил, — жизнь она такая… Как невмоготу мне станет, так и отдашь».

Типун тебе на язык!

Короче, вот он снова и прорезался.

— Сколько не виделись-то?

— Года два.

— Ого! Теперь часто встречаться будем, старый я уже, мотаться надоело, окопаюсь на месте. Да и Гришку учить надо, через год школу заканчивает.

Нам бы такого папу! Ну и ладно, пусть хоть брат такой есть, и то неплохо. В общем, кофе выпили.

— Ты как, замужем нынче или в полете?

— В полете.

— Ну и хорошо. Вечером мне на презентации надо быть, фирма приличная пригласила, с дамой велели, а дамы нету. Давай со мной, родная? Заеду за тобой.

— Это у тебя-то дамы нету? Стареешь, братец. Пьянка небось будет?

— Ну!

— Так не пью я.

— Совсем?

— Совсем.

— Ну хоть ешь?

— Ем. Но без мяса.

— Бедненькая! Ладно, все равно заеду, развеешься.

— Только Машкой меня принародно не зови.

— Как скажешь, но и Марь Алексеевной не буду.

— Ладно, зови Марией.

— Просто Марией, — согласился он. И захихикал. Дурень!

Вечером заехал. Не поленился — поднялся в квартиру. Маме розочки преподнес, галантный такой! Мама прямо на месте вся и растаяла. Она с первого класса от него без ума.

— Сережечка, ка-акой ты!

— Какой?

— Нормальный какой-то!

Оно и правильно мама сказала — просто нормальный.

— Ты Марию куда везешь?

— На вечеринку.

— Приглядывай там за ней.

— Конечно, куда ж деваться?

Смылись.

— Видишь, меня даже мама Марией зовет, а не Машкой.

— Не выначивайся, — сказал.

— Я выначиваюсь?

— Ты, конечно. Машкой ты для меня была, Машкой и останешься, — как-то так сказал, что я и заткнулась.

Поехали за город. В ресторанчик. Там уже народу — тьма. Завез меня, представил и бросил, конечно. Ну и не страшно. Во-первых, многих и без него знаю, живем-то как в деревне. Во-вторых, атмосфера без напряга. Даже одежки на многих — джинсики и свитерочки. Хотя знаю я тем джинсикам цену! В общем, пьем и едим. Официанты для нас барбекю на улице развернули, в беседке накрыли. Стемнело. Все небо — в звездах. И тепло-тепло. Ко мне мужичонка прицепился, бриллиант на мизинце поболе моего будет, а у меня — каратник как-никак: то барбекю впихнуть в меня пытался, то вино заказывал, и такое и сякое. А я никакое не пью. И мясо не ем. Чтоб кожа лица не страдала. Тут Серега наконец материализовался. Ситуацию оценил. Велел мне форель в фольге запечь, а про вино твердо сказал:

— Пей! Хорошее, из Парижу, от него только польза.

Набрала воздуху, чтобы возразить, но передумала и выпила весь бокал. Дядька с бриллиантом чуть не задохнулся от злости. Но смолчал. Куда ему против Серого? Тот хоть колечки и не носит, но авторитетный какой-то с виду. Где набрался?

А у Безуглова, вижу, глаз уже блестит — девчонку подцепил. Длинноногую. Падок он на таких. И так вокруг нее и эдак. Что-то смешное рассказал, потом в танце лапу свою растопыренную к пояснице ее прижал, ну и так далее. Девицу оторвать уже никак. Хоть и помоложе лет на десять явно, но за Сережечку зацепилась.

То ли от вина польза мне пошла, то ли из вредности, по нашла момент, чтобы напомнить ему, что мы — в приличной компании, а ты, Безуглов, с дамой прибыл, если что. Дама — это, конечно, я. Очнулся, прихмурел, но в руки себя взял. С девчонкой пошептался напоследок и ко мне прибился.

В качестве наказания еще бокал вина в меня влил. Угомонился наконец и, охладев к жизни, предложил ехать.

Поехали. Перед выездом в гардеробном зеркале вместе отразились.

— Хорошая пара, — хохотнул.

Я ему — до плеча. Вот вымахал! В школе сроду самым маленьким был. Мы и сдружились-то оттого, что на разных школьных мероприятиях нас вместе в пару ставили — мельче его в классе только я была. А в девятом вдруг как начал тянуться — не угнаться, росленький такой получился, видный.

Ладно, выпали из ресторана, я за руль уселась — все меньше алкоголя приняла, чем он.

Выгнал.

— Сам поеду. Для тебя два фужера вина больше, чем для меня литр водки.

Обижаться не стала, в голове и правда карусель. Села пассажиром.

Джипчик у него неплохой, попроще моего, конечно, но — ничего.

— Чего «крузак» не купишь?

Морду скривил:

— Для меня сильно круто.

Прибедняется, знаю.

— Безуглов, не вези меня домой, не хочу. Свези к себе, на набережную, кофе сваришь. Ты все равно один, девчонку я тебе спугнула.

Хмыкнул — видать, не сильно спугнула. Но поехали к нему. Я очень его квартиру люблю. Ничего в ней такого супер нет, по какая-то она — для жизни. Для приятной, комфортной жизни. Не очень и большая, но светлая, со всякими тостерами, кофеварками, приспособами бытовыми, пультами. Душевная квартира-дом. А чисто как!

— Домработницу держишь?

— Не-а.

— Я у тебя сночую, пожалуй. Нравится мне у тебя.

— Ну-ну! А как приставать возьмусь?

— Да приставай сколько влезет!

— В меня много влезет, — и глазом сверкнул.

«Звери задрожали, в обморок упали!»

Он взялся кофе варить, а я на подиуме устроилась — мое любимое место. Подиум — это возвышение у него такое, в гостиной возле окна. Отсюда и кухню через арку видно, и телевизор перед носом, и подушек тьма. Хочешь — валяйся, хочешь — пультом щелкай, хочешь — за хозяином в кухне наблюдай.

А хозяин всерьез принялся за кофе.

— У меня «Бэйлиз» есть, твой любимый, будешь?

— Да не пью же я!

— Да ладно ты, я никому не расскажу!

— Ну, тащи!

Притащил. Вместе с кофе. Я глоток всего и сделала, а в голове — совсем круговерть. Отвыкла. Он заметил. Опять хохотнул.

— Ты где спать будешь — на подиуме или диван разобрать?

— Я с тобой, Безуглов, спать буду сегодня, вот! Растерялся:

— Инцест какой-то будет.

— Дурак, инцест — это когда отец с дочкой!

— А когда брат с сестрой?

— Отстань, какой ты мне брат?

Сдался, не зря глазом сверкнул. Ну а я-то, я-то! Напилась и вправду!

Хорошо с ним оказалось.

— Безуглов, у тебя руки ласковые какие!

— Не Безуглов я.

— А кто?

— Сергей.

— Сергей, Сережа! Все равно ласковые! — Пьяная женщина, чего с меня взять?

Утром я первая проснулась. Смотрю на него — лицо во сне детское. Поцеловала в губы, в уголок.

Глаза открыл:

— Не виноватый я.

— Знаю, знаю — я сама пришла.

— Машка, не сердишься?

— Нет, хорошо очень было.

Руку мне под голову просунул. Твердую, мускулистую. Прижалась, зажмурилась.

— Сережка, ты смуглый такой, негритенок, что ли?

— А ты как видишь с закрытыми глазами?

— Я не вижу — чувствую. Теплый.

Прижал сильнее. И рукой ласковой по волосам провел… Потом снова проснулись. Он простыней обмотался, подался в кухню. Яичницу жарить стал, хлеб в тостер резал. Просто все делает, ловко.

— Безуглов, у тебя все как в кино получается.

— Да не зови ты меня Безугловым, что за моду придумала?

— Ладно, не буду.

Тоже встала, пошла в ванную. Там — операционная. Все блестит, флакончики — в ряд.

— Сережа, у тебя щетки стерильной нет?

— Есть. Разовые, в шкафчике возьми.

Там их — на батальон. Запасливый! Воду в ванну напустила, погрузилась в пену — блаженство! Долго мокла, думала — придет. Ошиблась. Пришлось выходить. Надулась немного.

Позавтракали. Сказал:

— Сегодня суббота, тебя домой или на работу?

Еще сильнее надулась:

— В ботанический сад!

Промолчал. Домой отвез. Расстались как ни в чем не бывало. Чмок-чмок! Звони, не пропадай.

Три дня ждала — не позвонил. Да мы и раньше нечасто звонили. Но то — раньше. Рвала и метала. В офисе всех на десять рядов перестроила. Притихли — лютую.

В четверг позвонила сама. То да се — машину на профилактику пристроила, уик-энд на носу, ты как?

— Да никак, заехать надо? — удивился как будто.

Ну да, у меня же на такси денег нет, хи-хи.

— А ты сможешь?

— А чего там мочь-то? Я машину с пятнадцати лет вожу.

Дурак или прикидывается?

— Ладно, — разозлилась вдруг я. — Позвоню, если что.

— Ага, звони, — короткие гудки.

Пятницу перетерпела. Сначала месть ему придумывала одну страшнее другой. К вечеру повод стала искать, чтоб позвонить. Вот глупость-то! Раньше звонила, когда хочу и куда хочу. Без разбору. Может, я усложняю? Так ничего и не придумала, распсиховалась и уснула.

Утром позвонил сам. Я чуть с кровати не свалилась.

— На шашлык едем?

— Едем, едем!

— Я тебе вместо мяса рыбу купил.

А я и забыла, что мясо не ем! Солнышко ты мое заботливое!

— Полчаса на сборы, я выезжаю.

Заметалась. Так, джинсы. Не эти — в них я толстая. Полосатые. Джемпер поярче. Куртка молодежная с капюшоном — шапки не ношу, а на природе можно и подмерзнуть. Кроссовки? Околею! Тогда носки потеплее. Отчаянные сборы прервал сигнал с улицы. Пора!

Вышла. Очки от солнца нацепила. Хоть и зимнее время, но солнце светит, а нам морщины ни к чему — дорогое удовольствие. Запрыгнула к нему, улыбается от уха до уха. Чмок-чмок.

— Красивая ты у меня!

У тебя, у тебя! Тронулись. По пути зацепили Пашку и Олега. Тоже сто лет их знаю. Его команда. Хорошо как!

Приехали в коттедж какой-то пригородный, хозяин целоваться полез. Причем со всеми сразу. Неплохо окопался. Не дом — дворец, лошадки на конюшне — хобби, прислуга суетится.

— Знаю, знаю вас, Марь Лексевна! Друзьям моим контора ваша, было время, помогла.

— Работа наша такая! Обращайтесь!

— Рад. Рад, что лично познакомились, спасибо Сергею.

— Да мы с Машкой с первого класса дружим! — Это Безуглов влез.

Убила бы! За Машку и за конкретику в возрасте. Ну ладно. Вроде акцентов никто не расставил. А дальше — по сценарию. Жарим-парим, пьем-едим. Народ прибывал. Серега и правда семги для меня привез. Запекли отдельно. Так день и провели. Рядом!

В сумерках назад поехали. Кто с нами в машину влез — развезли. Дальше куда? Домой, конечно! К тебе. Он притормозил, свет в салоне зажег.

— Машка, опять дуркуешь?

— Глаза у тебя, Серый, необыкновенные, зеленые, а вокруг ободок черный. Ты знаешь об этом?

— Да знаю я, зубы не заговаривай.

Улыбнулась в ответ. Помолчал, потом домой поехал. К себе. Если душа умеет петь, то моя — пела!

Едва в дом вошли, мобильник мой ожил. Лерка звонит, подруга:

— Маша, выручай! Мы с Вадимом завтра в Египет улетаем, а сейчас водитель позвонил — ремень какой-то в машине свистит, боится. Ну свези в аэропорт!

— Ну свезу, конечно, — пообещала, — во сколько заехать?

— Утром, часов в десять.

Сговорились. Потом отключилась, уже когда сообразила — сама без машины, да и не очень-то хочется с утра подрываться. Пришлось поделиться горем с Безугловым. Отнесся спокойно:

— Да ладно. Свезем уж, коль обещала. Подруга никак.

Утром еле проснулись, соскочили, кофе наскоряк сварили, помчались. А на душе — весело. Лерка Безуглову обрадовалась: сколько лет, сколько зим?! Целоваться полезла. Вот человек какой интересный: всем нравится! И — мой! Мой? Загрузили Лерку с Вадимом, помчались. Серега быстро ездит, красиво, не страшно совсем. Уже в аэропорту Лерка выдохнула:

— Мы рассчитывали за час доехать, а доехали за сорок минут.

Вадим ухмыльнулся:

— Скажи спасибо, что Серый по пути перекурил два раза, скорость сбросил. А то за полчаса довез бы.

Во всем Серый мой хорош! Посмеялись, расцеловались, лапами помахали. Мне вдруг тоже захотелось сесть в самолет и улететь. С Сергеем. С Сережей Безугловым.

Назад поехали. Что бы такого придумать? Предложила оригинальное:

— А давай в «Капитан Кук» заедем, позавтракаем?

Посмотрел на меня, в глазу зеленом ничего не прочитаешь, но к «Куку» свернул.

Хороший ресторанчик такой, в санаторной зоне, австралийцы построили. Пока я по меню шуршала, достойный бескалорийный завтрак прикидывала, официантка улыбчивая подошла.

— Нам омара и вина, ламбрусского.

Я и рот открыть не успела.

— Серый, ты даешь!

Принесли омара, в панцире, с соусами и зеленью всякой. На большом блюде. Красота.

— Вино будешь?

— Нет, кожа дороже.

— Ну тогда девушке воды минеральной. Без газа, правильно?

Правильно, но призадумалась: прикололся как будто.

Завтракали долго. Безуглов со вкусом тянул вино, серебряной двузубой вилкой мясо омара из панциря выковыривал. Себе, потом — мне, мне, потом — себе. Лапами своими ловкими и ласковыми. Рассказывал, как в Америке отдыхали — в Кейп-Коде, который славится лобстерами (те же омары, только в профиль), и каждый вечер пытались найти кабачок, где можно было бы этого самого лобстера полноценно съесть, но так и не нашли. То суп из лобстеров подавали, то — тех же особей, но размером с креветку, зато на серебряном блюде вполстола и разукрашенном как елка. Я смеялась над его историями, а под сердцем нервно колотило: все рассказывает — во множественном числе, с кем он был в этом Кейп-Коде своем дурацком? Что-то новенькое, но, кажется, я ревную.

— Вы с Любой там были? — невинно так спросила, по напрасно, видать. Загрузился сразу.

— Нет, не с Любой, мы с Любой нигде не были.

Чего надулся? Сам мне про эту Любу свою лет десять назад всю плешь проел. Подцепил где-то в Нью-Йорке эмигранточку беглую и одурел. Думал, она за ним — на край света. Фиг вам! Девка не дура оказалась, Америку на зеленые глаза с черным ободком не променяла. Нашла кого-то, насчет фиктивного брака сговорилась, так Безуглов ей еще на это дело деньги через моих знакомых адвокатов передавал — рыцарь! А от нее с той поры ни слуху ни духу. Но зацепила она его. Чем, интересно? Сам-то ведь сроду не расколется — может весь вечер языком молоть, а чего сказал? Да ничего, ерунду всякую. Ладно, соль на раны сыпать не время. А с кем же все-таки в этом Кейп-Коде околачивался? Лобстеров искал. Разберемся со временем… Так, пластинку надо менять.

— Серый, Новый год на носу.

— Тонко подмечено, — хихикнул.

— Тонко не тонко, а две недели осталось. Миллениум, как ни крути. В новое тысячелетие вступаем, и век — новый.

— Да уж, — нос почесал, — не всякому так свезет.

— Так и я о том же! Видишь, все норовят красиво встретить, Лерка в Египет улетела, а мы чего?

— Кто — мы?

— Ну, мы с тобой!

Нахмурился. Сделала вид, что не замечаю.

— Поедем куда-нибудь на пару неделек, отдохнем?

— Машка!

— Что — Машка?

Молчал долго. Гадость сказать хотел, наверное. Передумал.

— Да нет, я Гришке обещал Новый год организовать. Чтоб друзей своих ко мне притащил, потом фейерверки на набережной устроим.

Пауза. Меня на фейерверки звать не стал! Господи! Если бы кто увидел сейчас Марию Алексеевну — не признал бы меня в этом ангеле.

— Ладно. Давай после Нового года. Все равно дел никаких, все праздновать будут, уважающие себя конторы до пятнадцатого января на лопате. Ну, Безуглов (вырвалось! но он не заметил, слава богу), ну поехали!

Растерялся вроде:

— Куда?

— Да хоть на Сайпан!

— Там высокий сезон в январе, не попадем!

— Не радуйся, я все устрою.

— Если устроишь, — уверенный в обратном, он воспрянул, — тогда поехали.

— Слово?

— Слово!

Он не верил в мои силы. Ну, погоди радоваться!

Настало тридцать первое декабря. Последний день года, века, тысячелетия. Когда Безуглов раньше в городе в это время был, мы всегда в последний день года вместе завтракали — традиция! И не обязательно вдвоем — можно брать с собой кого хочешь. Само собой традициям изменять не стали. В одиннадцать встретились в «Арт-студии». Я Сереге назло дизайнера Эдичку с собой притащила, налыську бритый, но с усами. Из Москвы прибыл, славы искать.

Думала Безуглова наповал сразить. Не сразился. Зашел, Эдичке руку пожал, заказал себе омлет с грибами и мартини (с утра пораньше!), стал его галиматью слушать. Потом, по традиции опять же, впечатления года стали обсуждать и вдруг подскочил:

— Вика! Я заждался уже!

Вот тебе и здрасте! Обычная такая Вика прибыла, не совсем и в его вкусе вроде и, говорят, постарше она его года на три. Он с ней уже лет семь, а то и больше, с переменным успехом путается. То друзья, то любовники. Сейчас, похоже, «просто друзья». Пришлось делать радостно-удивленное лицо, целоваться троекратно.

Короче, посидели вчетвером, я от ревности умерла, но виду не подала. На десерт сказала:

— Безуглов, я по части Сайпана выиграла: и визы есть, и билеты, и отель забронирован!

Знай наших!

Глазом ни он не моргнул, ни Вика. Даже не по себе как-то стало. Точно, опять «просто друзья».

— Ехать когда? — спросил деловито.

— Через три дня, — ха-ха!

— Ну так и поедем!

Я и растерялась: без боя сдался, к чему бы? Может, Вике назло? Еще не хватало!

— Поехали. То есть полетели.

И полетели. Мне все не верилось.

— Серый, мы вместе куда-то поехали?! — на шее у него повисла.

— Чего ты?

— Ну, вместе. Балбес!

Сначала до Сеула долетели. Бродили там в аэропорту часа четыре. Там не аэропорт — город! Серега как младенец на эскалаторах катался. Нет, не совсем на эскалаторах. По движущимся дорожкам. У них такие везде. Если лень идти пешком, то вставай на черную ленту и она везет тебя по залу. Надоело — спрыгнул. Вот он и резвился. Потом угомонился. Курилку искать начал. Нашел. Безуглов, курить вредно. Знаю. Брошу. А пока — курил. Потом по «дьюти-фри» прошвырнулись. Мне — рай, подарков всем накупила, ему — до лампочки. Потом снова на дорожках катались.

Пообедали, он пива набрался, я — с укором — минералки выпила. Объявили посадку, полетели на Сайпан. Перелету — четыре часа. Серега плеер слушал, виски у стюардесс выклянчил. Они принесли, чем он их всех брал?

Приземлились. Там — тепло и влажно. Хоть и готовы были, но такого не ожидали. Плюс двадцать два. А из Владивостока уезжали — минус восемь было, снег. Хорошо — вечер, не так жара ощущается. Нас представитель российский встретил, Олежка. В футболке, в сланцах, в шортах. Отвез в отель. Заселились в номер, душ по очереди приняли, упали, уснули. Утром разберемся…

Утром проснулась и побоялась глаза открыть: вдруг мне все приснилось? Но тут Безуглов из душа материализовался.

— Чего улыбаешься?

— Мне кажется, я — в раю.

— А мы и так в раю, — и поцеловал. По-братски, правда, но ничего — еще не вечер.

— Ну, давай вставай, а то голодный я, да и посмотреть хочется, куда завезла.

Нацепили шорты, кроссовки. Безуглову все не верилось, что не замерзнем — январь все же на дворе, и подались. Спустились вниз, сначала — в ресторанчик, у меня голодный зверь на руках. Шведский стол — Безуглов присвистнул, — чисто азиатский шведский стол, чего только нет, все кухни мира, в Европе и Америке такого не сыщешь. А в Китае, к примеру, во всех отелях такой же. Хотя, пожалуй, такого и в Китае нет.

— Кстати, какая здесь у местных национальность?

— Чамуры, — блеснула я.

— Это — чамур? — показал на официанта.

— Ага, размечтался! Здесь местных только в кабачках встретишь, за бутылочкой или к вечеру под деревом вино сидят тянут. Они тут богатенькие все. Их мало осталось, и островок их маленький, а хозяйничают тут америкосы. Сам знаешь — демократия и справедливость. Так они каждому чамуру гражданство свое дали и ренту положили солидную, с чего бы тем работать?

— Так сопьются ведь! А с виду они какие?

— Маленькие, ножки кривенькие, желтенькие, глазки азиатские, но не сильно. Не в твоем вкусе, короче.

Хихикнул.

— А работают здесь приезжие в основном.

— Лимита?

— Ага. Приезжают отовсюду на время, зарабатывают неплохо, да и условия здесь — сказка, так что их по конкурсу отбирают, оттого и шелковые все. Кстати, русские тоже встречаются.

Завтракали в несколько этапов. Сначала сок и кофе. Потом — молоко со всякими хлопьями. Потом — омлет с колбасками. Потом еще закусок разных набрали.

— Лопну, дома сроду столько за весь день не съем! Но вкусно!

Искал пиво — не нашел. Здесь добропорядочные граждане отдыхают, до полудня не пьют.

Убиваться не стал. В огромную прозрачную кружку налил чаю с лимоном, набрал десертов. Потом подумал и приволок еще фруктов.

— Ты меня не осуждай, — сказал. — Не голодный я и не жадный. Но больно красиво все и вкусно.

— Да лопай сколько влезет! Я сама здесь остановиться не могу. Вернемся на родину — два колобка.

Захихикали. Господи, да в раю я, в раю!

На завтрак ушло полтора часа.

— Ну, пошли разомнемся, территорию мне покажешь.

С удовольствием.

Еще час обозревали окрестности, бассейны, корты, горки, побережье. Безуглову больше всего понравилась искусственная ленивая река. Там канавка такая по кругу прорытая, а по ней водичка сама вроде бежит. Берешь большой круг или подушку надувную и сплавляешься на ней по речке сколько хочешь. Пальмы над тобой с бананами, другие деревья. А ты ни рукой, ни ногой не шевелишь — течение потихоньку несет, в небо пялишься, загораешь заодно. Еще ему понравилось, что виндсерфинг есть и что официанты по побережью весь день носятся, напитки предлагают — святое дело. Не понравилось, что номер у нас на третьем этаже.

— А тут, видишь, такие есть на первом, что дверка прямо на лужайку открывается — и стартуй к бассейну или к барчику уличному — круто! Чего мы такой не взяли?

— Дурень, я нам полулюкс взяла, в две комнаты, кресла плетеные!

— Да сдались нам эти две комнаты, мы что, диссертацию писать приехали?

Согласилась:

— Позвоню Олегу, если есть свободные, поменяем на первый этаж. Сдачу еще дадут.

Хихикнул:

— Ну да, мы же бедствовать сюда приехали. А ты почему этот отель выбрала?

— Ну, во-первых, он один из самых крутых. Во-вторых, это в принципе не отель, а клуб. Сам видишь, здесь с территории можно не выходить: и пляж свой, и бассейны. И спорт, и развлекаловки, и ресторанчики всякие. И везде за тобой прислуга ходит, облизывает. Короче, город.

«А в-третьих, это — добропорядочный отель, сюда семьями отдыхать приезжают. И вертихвосток всяких, как ты любишь, длинноногих, здесь особо не водится!» Последнее, конечно, озвучивать не стала — про себя подумала. И язык мысленно ему показала. Но и первых двух пунктов оказалось достаточно. Остался доволен.

Позвонили Олегу. Он сразу прискакал. Еще бы. Я у него — VIP, третий год приезжаю.

Номер на первом этаже нашел, как раз только что освободился. Через пару часов можно заселяться. А пока поехали машинку арендовать.

Безуглов сопротивлялся: остров — тридцать километров в длину! Давай хоть пару педель пешком походим!

Не сдалась — имидж.

Поехали в контору, взяли автомобиль. Небольшой, но красный-красный! Сергею понравился, и он угомонился. Назад в отель уже своим транспортом возвращались. Кстати, по пути парочка чамуров попалась, показала любознательному Безуглову, они его не впечатлили.

— Везунчики! — только и сказал.

— Не переживай, зато ты — красивый и фигуристый, на тебя бабы пачками вешаются:

Возразил:

— На чамура тоже.

— Это с чего бы?

— А он — гражданин Америки, кадр ценный.

«Тонко подмечено, для Любы твоей женихи завидные». Опять не озвучила, конечно. У кого что болит… Неужели у него болит до сих пор? Акцентов ставить не стала. Приехали в отель. Номер как раз в порядок привели, посыльного к нам прислали, чтоб вещи наши перетащил. Переехали. Вещички распаковали. Я пару платьев бальных с собой привезла, потихоньку в шкафчике развесила, а у Безуглова в основном носочки, шортики и маечки. Но — много. Чистоплюй! Расположились.

— Маш, чего-то кушать захотелось, а тебе?

А мне другого давно хочется. Смолчала. Кушать так кушать. Говорю же: ангел я теперь!

— Питаться можно в местных, клубных, кабачках, здесь всякие есть. Но лучше за территорию выбраться, для разнообразия. В низкий старт? Видишь как хорошо, что машину взяли!

— Ладно, согласен, — сел за руль.

Приехали в «Моби Дик». Набрали морепродуктов. Вкуснее, чем здесь, их нигде не делают. Ну и вина, конечно, взял. А мне — молочный коктейль и свежевыжатый сок. Оба остались довольны.

— Дальше куда?

— В отель.

Приехали, быстренько переоделись — и на пляж. Я опять же на другое, конечно, рассчитывала, но терпение, Ватсон. Пляж так пляж. Дверочку прямо из номера раздвинули — и в людях уже. Хорошо, что переехали. Так романтичней.

— Рассказываю сразу: на пляже у моря здесь лежать не сильно заведено. Приличные люди у бассейнов кучкуются. Мы — куда?

— К морю, конечно.

Безуглов есть Безуглов: пусть считают нас неприличными. Заглянули в пляжное бунгало, улыбчивая кореянка нам по полотенцу огромному выдала — чтоб на шезлонг было чего постелить. Это тоже Сереге сильно понравилось. Десять шагов — мы у моря. Шезлонгов пустых — куча. Полотенца постелили, Безуглов в море кинулся. Долго плескался, выплыл разочарованным: слабовато, мелко, у нас на Шаморе покруче будет. Но тут как раз девочка из обслуги подоспела:

— Дринк?

Сразу оживился: оф кос! Заказал «Дайкири». По-английски он здорово, конечно, говорит. Мне — безалкогольный, себе — с ромом, козе понятно. Про девочку сразу все попутно узнал: зовут Долли, из Америки, четвертый год работает здесь, мужа нет, есть брат младший и мама-папа. До мужа ей, конечно, как до звезд — толстенькая такая, смуглая сильно, пара бородавок на носу, но от Серого моего глаз уже оторвать не в силах, служить готова. Ладно, не боюсь я таких. Не в нашем вкусе.

Долли с «Дайкири» подоспела быстро. Это клубника такая со льдом перетертая. Можно с ромом, можно — без. Вкусненько!

Весь день провалялись на пляже. Безуглов на речку ленивую сбегал, пару кругов нарезал, потом на лодке пластиковой меня вдоль побережья покатал. Веслом греб. Красиво. Как в кино. Проголодались.

В номере только и успели сполоснуться, кремом от ожогов намазаться, я переоделась, глаза подкрасила — подались ужинать. Никуда не поехали. В ресторанчике клубном окопались, прямо у моря. Красотища, конечно! Сидим прямо на берегу, свечки в стаканчиках с водой горят, морской пищи всякой набрали, рыбов, как Безуглов сказал. В глаза друг другу глядим. Не спешим никуда — счастье? Поужинали. В сумерках к отелю двинулись.

Недалеко от нашего номера, в барчике у бассейна — музыка, народ танцует. Безуглов все рвался: пошли, ну пошли! Устали сегодня, еще две недели впереди, натанцуешься — утащила.

Наконец-то! Милости от природы больше ждать не стала. Специально его первого в ванну запустила, через пять минут туда же влезла. «Ого!» — сказал, но не сопротивлялся.

Не буду врать: ни с одним мужиком мне так хорошо не было. Сломались под утро.

— Силен ты, Безуглов!

— Еще раз Безугловым назовешь…

— Что будет?

Не ответил — уснул. Господи, спасибо тебе за рай на земле!

Безоблачно прожили целую неделю. Утром — завтрак на полтора часа, потом — море с «Дайкири». После — теннис, ленивая речка, виндсерфинг для Сереги. К вечеру за территорию выезжали, по магазинам шныряли, потом ужинали где-нибудь. Безуглов не курил — неохота. Но вина свои с утра употреблял, морепродукты лопал (нигде, сказал, таких качественных не ел!) и луковые колечки в кляре полюбил. Так хорошо было! А спокойно-то как! Сотики наши здесь не работали — система другая, американская. Мы сами раз в день на родину звонили из отеля — все о’кей? Попробовали бы мне девочки мои сказать, что не о’кей! А Серый больше Гришке названивал, там тоже все о’кей было. Ну а самое о’кей было вечером. Когда лапы его загорелые и ласковые в охапку меня брали.

— Безуглов, давай поженимся!

Подумал, что шучу, захихикал.

— Я — серьезно! Работать в упряжке будем.

Хихикать уже не стал.

— Машка, да мы с тобой уже тыщу лет друг друга знаем. Как облупленные. Смысл?

— Рядом всегда будем.

— Да мы и так рядом!

Отказал, выходит. А я, между прочим, в первый раз мужчине предложение сделала.

Тут он опять лапы свои на меня наложил — обиды улетучились. На пока.

Тем временем в нашем отеле настал уик-энд. Понаехало на выходные отдыхающих! Из Кореи в основном. Шумно стало, всяких мероприятий нам напридумывали. Мы участвовали вполсилы. Во-первых, нам и вдвоем хорошо. Во-вторых, что-то новенькое во мне открылось, но Безуглова я от народа старалась изолировать. Ревность?

В воскресенье вечером из кабачка вернулись, а на лужайке нашей — пляски до упаду. Безуглов речь родную услышал.

— Сашка!

— Серый!

Знакомить нас взялся, но мы знакомые оказались. Саша Воронов — владивостокский король света. Шесть магазинов по городу, светильниками торгует. И жену его, Веру, знаю. Он как раз с ней на остров и прибыл. Вчетвером столик возле бунгало оккупировали. Долли нам кукурузу подавала, вино в графинах. Безуглов вынудил меня стакан вина выпить. Потом еще два. В голове карусель завертелась. Еще с полчаса продержалась, пару раз станцевала, потом поняла: все, не могу.

Серега проводил. Хорошо, что переехали! Прямо с лужайки в номер вошли. Уложил меня, поцеловал сладко так! Но сил уже не было. В сон провалилась.

Утром проснулась первая. Безуглов спит, лицо — детское. Сразу кольнуло: где ночь без меня болтался? Елки-палки, я сроду ревнивой такой не была!

Повалялась с полчаса в ванне, голова все равно тяжелая. Решила же: ни грамма алкоголя, чего поддалась вчера? Безуглов, провокатор!

Простыней обмоталась, вылезла.

— Вставай, Серенький!

Серенький в ответ что-то промычал, потянулся всеми мускулами — зверюга какая! И загорел уже как шоколадка.

Не удержалась — в кровать запрыгнула. Замурлыкал, лапами горячими прижал. В раю я, в раю!

Через час растормошила его.

— На завтрак опоздаем! Ты до скольки вчера куражился с Сашкой? — невинно так спросила, между делом.

— Часов до трех.

— Вот гуляки, что делали?

— Пьянствовали, танцы плясали.

— Пьяницы! — но отлегло. Это они умеют: вино литрами пить и рок-н-роллы всякие выплясывать. Да и Верка, человек надежный, вряд ли глаз с них спустила.

Еле выгреблись на завтрак, поели вяло. Потом возле бассейна на лежаки упали, дрема опять навалилась. Никогда, никогда больше ни грамма спиртного! Ближе к обеду Безуглов очнулся окончательно. Доску пенопластовую зацепил, пошел с горок водных кататься. Младенец!

Вернулся через час. Мокрый весь, волосенки растрепались, в кудряшки короткие превратились. В капельках. И тело — в мокрых шариках. Бодрячком держится. На лежак упал со стоном. Девки вокруг глаза косят — Аполлон! Полотенцем прикрылся, выдохнул: хорошо! Долли картошки печеной принесла, кукурузы, пива холодного любимчику своему, мне, прицепом, — соку свежевыжатого. Перекусили. Совсем полегчало. Спасибо, Долли!

Провалялись до заката. В бассейне пару раз сполоснулись. В номер побрели, на ужин собираться стали. Он из ванны вышел, мокрый, свежий такой, попросил крем от солнца по спине размазать. Размазала. Развернулся, обнял. Первый раз пристал ко мне во внеурочное время. Прогресс?

Ужинать в силу этого поехали поздно. Я его в ресторанчик прикольный повезла — там из глины весь интерьер. Стейки на глиняных тарелках подали. И салат до этого в плошке глиняной был. У окошка сидели, он все на улицу выглядывал, машинку нашу красненькую соблюдал. Вдруг напрягся. Входит девица какая-то, не девочка далеко, при ней — парень лет сорока. У девицы улыбка в двадцать рядов — ни дать ни взять рояль.

— Серж!

— Мэгги!

Здрасте, приехали! Безуглов с ней расцеловался, спутнику руку пожал.

— Это еще кто?

— Мэгги, стюардесса из Англии. В нашем отеле поселилась. Вчера с нами ночью в бунгало танцевала.

Ни на минуту оставить нельзя! Пригласил за наш столик. Улыбаются друг другу. Спутник Мэгги Джорджем представился. Сказал, что экипаж они, улетают завтра, слава богу. Поужинали вчетвером. Когда на стойке рассчитывались, я Безуглову кружку глиняную в подарок прикупила, а он мне — блюдо, с котом и собакой нарисованными. Кот — символ Сайпана, а собака так — в пару.

В общем, Мэгги с Джорджем мы покинули и в отель поехали. Мэгги нам вслед всеми клавишами улыбалась — воспитанная нация!

В номере Безуглов опять лапами обнимать меня взялся, с ума совсем свел! Утром на завтрак еле проснулись!

А в полдень я его потеряла. Вроде по ленивой речке сплавляться взялся. И — пропал.

Нашла во внутреннем бассейне. Тихо так на пенопластовой подушке мокнет. А рядом — Мэгги кругами плавает.

Ладно, Мэгги, убивать не буду, лети себе сегодня с богом. Но Безуглов-то, Безуглов! Плейбой, блин! Никакого покоя!

А потом он взялся грустить. Видно было — домой рвется. Ничего поделать не могла. Во вторник на завтрак не пошел, я ему бутербродов из ресторана принесла, куснул два раза, больше не стал. В среду вообще смылся. На дайвинг записался. В шесть утра тренер его забрал, вернулся — к вечеру. Правда, оживился немного.

— Маш, там под водой красота такая! — Одежку сбросил, плечи коричневые в разводах соленых.

— Пойдем, Безуглов, сполосну тебя.

Полоскались в душе. Потом кремом от ожогов мазала его. Футболку натянул, в висок чмокнул: хорошая ты у меня! И все?

— Поехали ужинать, Машка, я весь день не ел.

Ну поехали.

Вечером из ванной вышла, он по телефону с кем-то говорит. Быстренько разговор свернул, трубку повесил, глазищи зеленые блестят. Как у кота.

— С кем это ты?

— Я? Да по работе.

Соврал. И тембр голоса пониже был, чем обычно. Все, пора бить тревогу. Ускользает он от меня.

В четверг повезла его кататься на самолете. Он сопротивлялся, как ни странно. За штурвал села я, инструктор — рядом. Безуглова сзади пристроили. Всем наушники надели.

— Серега, слышишь меня?

— Слышу, Машка. Сдалось тебе летать?!

— Боишься, что ли?

— Да не по себе как-то!

— Тогда сам рулить садись.

— Упаси бог! Я такой ответственности сроду на себя не возьму.

— Тогда не пищи.

Замолк. Взлетели.

— Безуглов, я лечу!

— Молодец, Машка!

Инструктор рядом тоже штурвал держит, подстраховывает. Облетели весь остров. Мне понравилось! Потом мне сертификат выдали, что я летать умею, а Сереге — футболку фирменную. В утешение.

В субботу он заметно оживился. Покатал меня на лодке, потом на водном мотоцикле. Ласковый был, во Владивосток уже намылился. С кем же он по телефону тогда трещал? Да и вообще, две недели уже вместе прожили, а результат?

Тут я ему сюрприз и преподнесла:

— Серый, давай еще на неделю останемся?

Просто онемел, потом взял себя в руки:

— Да ну, сколько можно? Мне уже даже кухня здешняя не лезет! Домой, Мария, домой!

— Как хочешь, а я еще на недельку останусь.

Ну не дурак же он меня одну здесь бросать!

— Оставайся, — легко согласился. Дурак и есть. — Конечно оставайся. Здесь так хорошо! Я бы тоже остался, да на работу надо, проблемки там.

Я убью его когда-нибудь! Но — назад ходу нет. Осталась. Назло ему. Не уверена, что заметил.

В воскресенье вечером проводила его в аэропорт. Он уже ничего вокруг себя не видел и не слышал — домой рвался. Шорты на джинсы поменял. Большой, загорелый, кудряшки короткие от жары ко лбу прилипли — мой! Да нет, не мой. Что же делать-то?

Лицо сохранила. Поцеловались без изысков, багаж сдали.

— Пока-пока! — еще раз чмокнул меня.

«Безуглов, не улетай! Или меня с собой забери!» — это душа моя прокричала.

Не услышал. Умчался в самолет. Обернулся напоследок, морду веселую скроил — отдыхай! Смылся.

Вернулась в отель. На лужайке — опять танцы. Посидела возле бунгало. Долли соку принесла.

— Серж? — спросила.

Нету Сержа.

Сашка с Верой в толпе отплясывали, мне руками махали.

Пошла спать.

Одеколоном его в ванной пахнет. Майку после тенниса бросил, забыл. Поплакать, что ли? За каким осталась? Он там сейчас по аэропорту в Сеуле на бегущих дорожках катается, девчонкам глазки зеленые строит. Дура, сама отпустила!

Неделя тянулась как месяц. Загорала, по магазинам шлялась. Парень русский приклеился, Игорь, лет двадцать пять. На лодке меня вдоль берега катал, из моря в капельках выходил. Позировал — красивый, сильный. Но до Безуглова далеко, тот сам по себе такой, без позы, по жизни. Хотела ему с Игорем изменить, но передумала — все равно не узнает. Как дальше жить?

Звонила ему каждый день.

— Как отдыхаешь, солнышко?

— Хорошо, а ты как?

— Да в делах весь, проблемки навалились.

Хоть бы раз сказал, что соскучился!

— Пока-пока, целую в нос, — как и не было ничего между нами.

Выдержала.

Через неделю села в самолет, полетела домой.

Во Владивостоке — зима. Сейчас увижу его, наконец. Прижмусь и скажу… Не знаю, что скажу, по не отпущу больше.

А он меня не встретил. Водителя прислал, Мишу. Правда, букетом его вооружил. Из роз. Зубы сжала, букет на заднее сиденье закинула. Миша занервничал: «Да не смог он! Встреча у Сергея Викторовича важная. Сказал, что перезвонит!»

Ладно, Миша, вези. Привез. Дома — пусто. В офис позвонила, все — о’кей. Багаж разобрала. Телефон молчал.

В среду позвонила сама.

— Машка! — как ни в чем не бывало. — Ты не сердись, занят по горло, давай в пятницу поужинаем вместе?

— Ну давай.

Между нами что-то было? Или приснилось мне?

В пятницу опять ждала его звонка, не дождалась. Нет, я свихнусь так! Позвонила сама:

— Серега, е-мое! Где обещанный ужин?! Я все мероприятия из-за тебя свернула (вранье, конечно. Но хоть как-то марку держать надо).

— Ужин? А-а, ну конечно, конечно. Давай в «Бинго» часам к семи, йес?

— Йес! Йес!!

Опоздал почти на полчаса. Мне опять плакать хотелось. Что делась-то? С ним. С собой. Правда, прибыл при букете.

— Ты уже заказала?

Хоть бы извинился!

— Заказала. Тебе — крабов со сливками, цветную капусту и палтуса.

Одобрил. Взял еще водки двести грамм, мне предлагал вина — отказалась наотрез. Болтали о чем попало. Я была в панике: такое впечатление, что Сайпана не было, а мы опять просто два старых школьных дружка. Безуглов наелся, отметил: вкусно, но на Сайпане было вкуснее. Вот и все воспоминания!

От отчаяния предложила: поднимемся в казино? На часы глянул, согласился:

— Ладно, ненадолго.

Вообще-то он озабоченным каким-то выглядел, без конца по сотику говорил.

Сели за рулетку.

— Безуглов, у тебя неприятности?

— Да есть немножко. С партнерами непонятки, подряд хороший взяли, деньги вложили, а они разборки какие-то между нами устраивают, проверки. Работать надо — такой кусок жирный отхватили, каждый день на счету, а у нас — тормоз.

— Может, партнеры твои из мафиков?

— Из кого?

— Ну, мафиози, развести тебя хотят.

Глаза вытаращил:

— А что, такое еще есть? Мне кажется, это уже в прошлом.

— Да, подотстал ты в своих заграницах. Есть, конечно! Не так, как в девяностых, конечно, поцивильнее, примерно так, как ты сейчас рассказываешь.

Не поверил особо, вижу. Ладно, не маленький, сам разберется.

Поиграли с часок. Не везло.

— Маш, поехали домой!

— Поехали! — обрадовалась.

На улице каждый подошел к своей машине.

— Спасибо, развеялся с тобой, звони, не теряйся!

Чмок-чмок! Дверку мне в машину мою же открыл, подсадил галантно, захлопнул, ручкой помахал. Я онемела. Гад! Паразит!! Сволочь!!! И ведь вижу — не специально придуривается. Он на самом деле не придает никакого значения тому, что между нами было. Сама не ожидала, но завыла. Что делать?! Что мне делать?! Только не домой!

Посидела немножко и в «Бинго» вернулась. Снова за рулетку уселась. Молоденький официант подскочил:

— Может, вина за счет заведения, Мария Алексеевна?

Развернулась к нему: мордашка прыщавенькая, служить готов.

— Если выучил, как меня зовут, изволь выучить, что алкоголь я не принимаю. Понял, придурок? — Я почти кричала.

Тот покраснел и растворился. Мне показалась, что вокруг стало тихо. За полчаса проиграла пятьсот баксов, на душе еще хуже стало, пошла в гардероб. Там местный жиголо ошивается, Коля.

— Мария Алексеевна, позвольте поухаживать! Ну, не шубка у вас — пух. А сама-то вы вся загорелая такая, ну шоколадка. Ел бы и ел! Не рано уходите?

— Не рано, Коля, пошли со мной.

Он классный жиголо, высокого полета, на кого попало бросаться не станет. Дожила!

Прошвырнулась с ним по городским барам, вдруг кто из знакомых увидит и Безуглову доложит: видели, мол, с молодым таким, красивым!.. Потом выкинула его на центральной площади и домой покатила. Что происходит со мной?

Утром в субботу Лерка в гости прикатила — впечатлениями про Египет поделиться. Не успела войти, как я разревелась.

— Маш, чего?

— Лерка, я люблю его! Как кошка! Ну, натурально — как кошка!

— Кого? Безу-у-углова! С ума сошла, что ли? Вы же сто лет…

— Ну и что?!

Потом успокоилась слегка. Рассказала Лерке под страшным секретом о переживаниях своих. Она только вздохнула:

— Маш, ну ты же знаешь, он со всеми своими бабами так, ухитряется при любых обстоятельствах другом остаться. Он же — Безуглов, без углов то есть. Зайка и всеобщий любимец.

— Знаю, конечно, но со мной все не так должно быть!

И опять Лерка вздохнула, а меня злость взяла. Ну, подожди, плейбой!

Следующие две недели я делала все, чтоб пересекаться с ним и сверкать. То в одежке немыслимой, то при мальчике каком стильном.

Пересекались, сверкала. Не действовало. Целовал рассеянно, в щеку: привет, малыш, выглядишь сногсшибательно! — и снова в свои дела.

А потом удача мне улыбнулась! Он позвонил сам.

— Маш, привет! У меня тут дружок хороший, я ему обязан многим, журнал хочет выпускать. И деньги есть. Но не знает, с чего начать и как. У тебя же опыт издательский какой-никакой есть и в типографиях кто-то работает, подскажи ему.

— Да без проблем! Подъезжайте! Жду в конторе.

Подъехали. Ничего себе так дружок оказался. Прикид штук на десять баксов, зажим для галстука с бриллиантом заметным, парфюм со вкусом. Максимом Витальевичем представился, сдержанно к руке моей приложился.

Сразу перешли к делу. Безуглов взялся мне суть излагать, и тут меня понесло. Отольются кошке мышкины слезки! Я просто размазала Безуглова! Морально, конечно. Я уничтожила его вместе с его взглядами. Я блистала! Я улыбалась Максиму и, вытирая мимоходом о Безуглова ноги, дала полный и исчерпывающий обзор издательско-полиграфического рынка города. К концу тирады я нашла Безуглова красным как рак, а Максима в некоторой растерянности. Кажется, я погорячилась. Они очень быстро ретировались, причем Сергей даже не попрощался. И Максим как-то странно взглянул на меня — я перестала чувствовать себя победительницей.

Я перезвонила Сереге после обеда:

— Безуглов…

— Марья Алексеевна, прости, занят сильно! Потом созвонимся, о’кей? — Он впервые меня так назвал, и я поняла, что все кончено.

Но я пыталась бороться. Через три дня я послала ему кота в мешке. Появились у нас тогда такие игрушки: холщовый мешок, из него торчит хвост. Чуть-чуть прихлопнешь — из мешка смех. Купила и отправила с посыльным. Посыльный вернулся, доложился, что доставил, а в ответ — тишина. Что же я за дура такая?! Ему не герой дня нужен, а баба, простая баба!

Искала предлоги, чтобы позвонить. Отвечал охотно, но без изысков, ничего лишнего. И хоть звать взялся по-прежнему Машкой, но дистанцию никак не сокращал. Сама виновата. Что доказать хотела? Кому?

На День святого Валентина корейское консульство пригласило меня в канадский ресторан. Как любимого партнера. Самый дорогой ресторан города давал бал. Делать все равно нечего было — поехала.

Там красивенько так все, шариками увешано, сердечками. А за маленьким столиком на двоих Безуглов сидит. С Викой своей. Вот сюрприз!

Поздоровались, никто не смутился. У нас — бал. У них — ужин при свечах.

Мне умереть хотелось. Ну, Безуглов!

Одно ясно стало — нет у меня надежды. Никакой!

Он не звонил. Слухи доходили, что дела у него плохи. Не то поставщикам задолжал, не то заказчикам. Мне-то понятно — разводят его партнеры. По стандартной схеме. Дурак американский! Все в порядочность верит!

Один раз проявился. Приехал ко мне домой на машинке простенькой какой-то, сам весь потерянный, без лоску.

— А джип где?

— Да, Машка, без штанов я уже. Долги раздаю. Откуда берутся?! Как грибы плодятся! Права ты была про мафиков. А помнишь, ты вместе предлагала? Ну, давай вместе, не то погибну. А пока — еще не все потеряно.

Настал мой звездный час! Я как раз к этому времени еще пару операций на физиономии сделала, омолодилась.

— Ну, давай вместе. Только помнишь, как я предлагала?

— Как?

— Одной семьей.

— Зачем тебе это, Маша? О делах же говорим!

— Ну, как хочешь.

Посмотрел на меня вдумчиво, сигаретку выкурил.

— Ну, нет так нет.

Ах, вот мы как! Еще и перебираем! Я сама себя не узнавала. Не права была, наверное. Иначе надо было. Мы же с первого класса друзья. Но обида тогда уже глубокая сидела.

— Ты у Вики своей попроси, может, выручит!

— Вика уже выручила, — сказал, — все отдала, у нее немного было.

Встал и ушел. Дура я!

— Две штуки свои забери, — вслед прокричала, — которые сто лет назад давал.

— На колготки себе оставь, — ответил. Даже не обернулся. Через плечо.

По слухам, дела его ухудшались с каждым днем. Вгоняли по полной схеме. Мафики дело свое знают — тем и живут. А он все молчал. Гордый! Потом вечером — звонок в дверь. В глазок посмотрела — Сережа! Открыла. Грустный, затурканный. Мой Безуглов? Не мой. Да и не был никогда моим.

Вошел. Водочкой попахивает.

— Машка, ты чего с губами сделала? Гель, что ли, вкачала?

Зря он это сказал. Не ответила, но обиделась. Вкачала, конечно.

Кофе выпил.

— Я скучаю по тебе иногда, — признался. — Иногда! Плохо мне, Машка! Раздели меня. Да ладно бы раздели! Еще и чушь всякую про меня собирают и по городу разносят! Люди шарахаться стали. Противно!

Я сильно не соболезновала, обиду в сердце таила. Недолго посидел.

Пока-пока. Уехал.

После раза два случайно пересеклись. Сделали хорошие мины при плохой игре. Как делишки? Ничего.

У меня, может, и ничего были, а у него — совсем никуда. Но — бился. До последнего.

А потом как-то пропал. Справки навела — и правда без штанов остался. Квартиру только ухитрился на бывшую жену, Алку, переписать. Не без проблем, конечно, но ко мне не обращался. Послала все-таки с курьером его баксы. Не завернул. Сгодились, видно.

Тридцать первого декабря завтрак прошел без него. А вскорости он исчез из города. Совсем. Никто не знал куда. В Америку свою уехал, наверное. А может, еще куда.

Жалко.

Плохо мне без тебя, Безуглов. Без глаз твоих. С ободком. Вернись! Завоевывать тебя буду. Потихоньку.

ПО МЕСТАМ СТОЯТЬ, С ЯКОРЯ СНИМАТЬСЯ!

Телефонный звонок раздался вечером, часов в девять. Мы с Гришкой уже отужинали, я читала, он возился с компьютером.

— Мам, я сам трубку возьму!

— Конечно, возьми. Тебе подружки названивают!

Гришка как раз находился в том подростковом периоде, когда мальчишки еще не женихаются, зато от девчонок отбоя уже нет. Поэтому вечерами телефон звонил в основном по Гришкину душу.

— Не-е, тебя!

Кому приспичило?

— Алла Сергеевна? — мужской голос. Молодой, картавил приятно. Но незнакомый.

— Я слушаю.

— Как бы с вами увидеться, Алла Сергеевна?

Как интересно!

— Странное предложение от незнакомого мужчины.

— Ну, заодно и познакомимся. — Его голос перестал казаться мне приятным.

Еще интереснее!

— Боюсь, что вы меня с кем-то перепутали, юноша, — и положила трубку. Нахаленок какой-то. Телефон тут же снова зазвонил.

— Алла Сергеевна, не надо отключаться. Это в ваших интересах, чтобы мы с вами встретились и обсудили наши проблемы.

Совсем интересно! У нас уже есть общие проблемы!

Пауза. Я растерялась, если честно.

— Алё, Алла Сергеевна! Вы где?

— Здесь, я вас внимательно слушаю.

— А-а. Ну так как по части рандеву? Вопрос касается вашего бывшего мужа, Сергея Безуглова.

Я и сама начала догадываться. Партнеры недоделанные!

— Давайте завтра, к полудню. В «Кофе-тайм». Надеюсь вас дождаться, Алла Сергеевна.

— Хорошо, — и положила трубку.

Чего хотят? Сергей уехал, и, кажется, только я знаю куда. Уехал после того, как год по-честному сопротивлялся браткам, пытаясь сохранить бизнес, который в свое время поднял с нуля, если не с минуса. Уехал раздавленный и нищий.

— Это машина, Аленка, — сказал он. Только он меня так называл. — Я сделал все, что мог, я постарался сохранить лицо перед подрядчиками, но дальше — выше моих сил. Да и средств нет. Им очень хотелось заполучить мою фирму — пусть подавятся. Жалко только, что дело они все равно запоганят, здесь работать надо и головой думать, а не бабки подбивать. Слухи про меня нехорошие сейчас распускают, ты не верь.

— Дурак ты, Серега! Я тебя не первый день знаю, чтобы слухам верить. А ты и правда укройся лучше на время, а то чем дальше, тем хуже. А потом поглядим еще, кто кого!

— Они — нас, Аленка. Они! Ничем не гнушаются, а мы так не умеем. Грязно сильно.

Обсудили все, он деньги достал. Две штуки. Баксами. Поделил.

— Это все, что у меня есть, и то Машка всучила. Долг какой-то старый вспомнила. Хотел вернуть, но тогда совсем — ноль. По-братски. Тебе на Гришку штука. И мне. Продержусь сколько смогу.

Я отпиралась, но он оставил. Сын для него — святое. Хороший папа, а вот муж — не очень. Сильно любимый всеми. И сам любвеобильный. Из него любовник идеальный. И друг. Сто лет назад развелись, а друзьями остались.

И с мужем моим новым он дружит. На охоту ездят, Гришку берут. Удивительный мужик, неконфликтный.

— Сергей, я тебя в аэропорт отвезу.

— Не в аэропорт, Алла, а на вокзал. Поеду до Хабаровска поездом, а там уже улечу. На всякий…

Осторожный стал. У меня сердце сжалось: козлы поганые! Своих мозгов не хватает, только отбирать научились, так еще и жизнь ломают! Ладно, Безуглов что-нибудь еще придумает, он — из хорошей породы, жилистый. Пусть в себя придет, а там, глядишь, не только они — нас, но и мы — их сможем.

Через день вечером посадила его на поезд, договорились, как связь держать будем, поцеловались.

— Гришке скажи, что в Америку по делам уехал. И всем так говори. А я вернусь. Вскорости.

— Вернешься, конечно. Мы все тебя дождемся.

Поезд тронулся, я заплакала. Он мне из окна кулак показал. Ну, ребенок! А люблю его до сих пор. Мы рано поженились. Однокурсники. По девятнадцать нам было. Мне на восемнадцатилетие родители квартиру подарили, я и отселилась радостно. Самостоятельная была. Тут и началось: любовь-морковь, скомканные простыни, по утрам подушки разбросанные по всем углам собирали… Ругались шумно, мирились страстно. Потом повзрослели, наконец. И все. Завяли помидоры, как говорят. Сандалии треснули. И нам не по пути. Накувыркались в простынях. Развелись в конце концов. И все равно, все, что было, было — прекрасно. Молодость!

Дома Гришке сказала, что папаня срочно смылся по делам в Америку. Специально небрежно сказала, чтоб не циклился, он уже взросленький, многое понимает и слышит кое-что. Еще добавила, что проститься не успел, но обещал завалить подарками. По возвращении. Интересно, где он их возьмет? — подумала. Ладно, Гришка не ребенок уже, сам во всем разберется. Тем более что породой в Безугловых пошел, мозгами шустрый.

Итак, что это завтра у меня за встреча такая наметилась? Ясно, что с братками. Будут пытать, где Серега. В Америке, ясное дело. Свидания не боялась, но противно было заранее. Жалко, что Толя, мой нынешний муж, в отъезде, а то бы взяла с собой. Он у меня хоть с виду и простенький, но если зацепить, то мало не покажется. Хотя, может, и хорошо, что нет его, а то наломает еще дров, руку кому повредит или голову, не дай бог. У них там, в голове, и так место хрупкое. Мысль эта меня развеселила, и я отправилась спать. Уснула крепко, как ни странно.

Утром выпихнула Гришку в школу, поехала на работу. К двенадцати подгребла к «Кофе-тайм». Пока сумку по салону автомобильному искала, дверца пассажирская открылась. В машину парнишка залез. Смазливенький, улыбается. А следом еще один. На заднее сиденье. Уже без улыбок.

— Здравствуйте, Алла Сергеевна! Это я вам вчера звонил. Рад видеть!

Интересное начало!

— Не могу сказать, что взаимно, — не удержалась я, но тревожно как-то стало.

Он не обиделся:

— Дмитрий меня зовут. Мы с мужем вашим, бывшим, партнерами были. Не говорил он вам?

— Нет. Много чести, наверное. А так партнеров я его всех знала.

Зря хамлю, наверное, весовая категория явно не моя.

— У-у, какая вы! Давайте лучше дружить.

— Да охоты особой нет. Мы, может, в кафе пройдем? — Тревога не проходила.

Он как-то заменжевался, по сторонам оглянулся. Да и второй, который сзади сел, зашевелился.

— Занято там все, — сказал Дима и в глаза мне посмотрел. Фу, противный какой взгляд! Прозрачный. — Давайте уж здесь пообщаемся.

— Ну, здесь так здесь. — У меня корни эстонские, поэтому выдержки не занимать. — Суть проблемы?

Он, кажется, растерялся, истерики ожидал, но в руки себя взял.

— Суть такова. Безуглов исчез. Куда?

— Сказал, что в Штаты. Я при чем?

Дима поморщился:

— Это не есть хорошо. Задолжал он нам.

— Вы ему занимали?

Снова сморщился:

— Да нет, дела у нас общие были. Прибылей сулил. И не дал.

— Это и есть долг? Так вы же у него забрали все. Крутитесь, зарабатывайте сами прибыля ваши. Или вам на тарелке подавать надо?

— Ого! А говорите, не знаете нас.

— Так и есть. Не знаю. И знать не хочу.

— Нехорошо, Алла Сергеевна. Мы по-доброму хотим.

Оно и видно!

— Так вы хотеть сколько вам надо, столько и можете. От меня чего надо? — Я храбрилась, конечно. Но уже понятно, что ничем хорошим диалог наш не закончится. Надо было хоть предупредить кого-нибудь, куда еду!

— От вас? — Он призадумался как будто. — Квартиру вам Безуглов свою отписал?

— Отписал. Не мне, сыну. Сына я его воспитываю, если не знаете.

Ухмыльнулся:

— Знаем. Мы все про вас знаем. И про Безуглова. Сын пусть сам жилье зарабатывает. А папкина квартира нам положена.

Хорошая логика! Не всякой женщине под силу.

— Была бы вам положена, вам бы и отписал. Или меня предупредил бы.

Тут Дима в истерику впал, я даже и не ожидала. Вроде с виду спокойный такой. Без физических недостатков. Ну картавит, только что…

— Быстро вышла из машины! — заорал. — И со мной местами поменялась!

Стало совсем не по себе, но еще пыталась держаться:

— Это вы мне, что ли?

— Тебе, тебе! Быстро, я сказал!

Грубиян! Но пришлось подчиниться. Может, заорать? Нелепо как-то. И страшновато, если честно.

— Телефон! — У Димы почти слюна на губах выступила. — Телефон давай!

Отдала свой сотик.

— И никуда тебя не выпустим, пока вопрос не решим!

— Дмитрий, возьмите себя в руки!

— За меня не переживай! Сейчас поедем, куда скажешь, документы и ключи от квартиры на стол! Все, разговоров больше нет! Оформим сами.

Ух ты, как шустро! И картавить еще сильнее стал. Но страшно стало по-взрослому, если честно. Сопротивляться? Что я против них? Отморозки! И найти потом не найдут. Думай, Федя! Думай.

— Куда ехать?

— Даже и не знаю, — на ходу соображала. — Безуглов документы на квартиру оформил, но в руки ничего не дал. Потом, сказал, передам, — врала, конечно. Лишь бы не догадались.

— Как это?

— А так. Сказал, сын вырастет, ему все передадут. А то вдруг обману, пока несовершеннолетний — воспользуюсь.

Это их, как ни странно, убедило. С волками жить…

— А у кого он мог это оставить?

Плечами пожала. Невинно и испуганно. Господи, дай силы Безуглову в себя прийти и порвать братков этих! На куски! На красные флаги! И по деревьям развесить. О грехе прошу, конечно, по не может земля шакалов таких носить!

— Слушай сюда, Алла Сергеевна. Мозгом давай шевели, где все это может быть?

Поверили! Ура, поверили! Но дальше стало еще страшнее.

— Мы тебя, зайка, трогать не будем. Но если не придумаешь выхода, то сыночка своего ненаглядного долго с Безугловым оплакивать будете. А вы дальше живите, радуйтесь! — и посмотрел на меня глазом своим пустым. Дима-Дима! Кто ж тебя такого выродил?

Я похолодела так, что даже руки в кулак не сжались. Нет, я не буду Безуглова ждать. Я сама тебя, картавенький мой, порву. На те же красные флаги. Дай мне силы только, Господи!

— Дима, мы редко с Сергеем общались. — Голос вроде не дрожал. Противно перед падалью этой унижаться. — Он с сыном в основном виделся. Не знаю ничего о его жизни. Давай вместе думать.

То, что его подозревают в способности к мыслительному процессу, Диме понравилось.

— Давай, — легко согласился. Стали анализировать. Я держалась как могла. Хотя в голове поморок совсем: куда Гришку спрятать? И как? Телефон, козлы, отобрали!

— Может, он у бабы своей все оставил?

— У какой? — Здесь я душой не покривила. Баб у Безуглова всегда хватало.

— У Виктории. Он же у нее в последнее время жил.

— Может, — согласилась я, хотя Вику подставлять не хотелось, но — что делать?

— Поехали к ней.

— Я адрес не знаю.

— Понятное дело, — хохотнул. Скотина! — Мы зато все знаем.

Пока ехали, пыталась мосты навести:

— А ты, Дима, вообще кто по жизни?

Расслабился:

— Военно-морской. Старший лейтенант. В холулаях служил.

— Чего перестал?

— Да нужны мы родине… — Тут и охранник наш на заднем сиденье очнулся, хохотнул, а Дима загрустил: — Нырнул на тренировочном погружении, плечо повредил, головой ударился — списали. И привет!

Про голову мог бы не говорить, и так очевидно.

— Работу искать не пробовал?

— Да зачем? — опять оба развеселились. И то понятно, пока такие порядочные дурни, как Безуглов, есть, зачем суетиться? Можно и так забрать. Злость закипала, но выдержки хватило.

— Ну а семья?

— Развелся, — в этом месте зубами заскрипел, но без последствий. — Дочке четыре года. Люблю, сил нет!

— И я сына люблю, — не удержалась.

— На то и расчет, — опять развеселился. Нет, я и правда Безуглова не дождусь — сама Диму порешу.

Приехали к Викиному дому.

— Вы, Алла Сергеевна, — опять вежливым стал, — сами с ней говорить будете. А я просто с вами поприсутствую. Вроде охранника. Только вы повод какой-то придумайте, чтоб не напугать ее. И без глупостей!

Ага! Ну, насколько я Вику знаю, соображать она должна быстро.

Пошли. Дима — со мной. Друг его в машине остался.

Позвонили. Вика среди белого дня дома оказалась, к сожалению. Мы с ней сильно не дружили, но общались по надобности. У Безуглова черта такая есть: все его девочки, девушки и женщины в результате знакомились и почти сестрами становились. Безуглов, Безуглов!

Но Вика мне всегда симпатична была, хоть он и закуролесил с ней сразу после нашего развода. Но хорошая она какая-то, улыбчивая, теплая. Не в его вкусе особо и постарше года на три. А мудрее нас всех оказалась! Как-то так к Сереге себя повернула, что понятно стало — его. Хоть и ноги не от уха растут. Чем взяла? А может, и правда просто его? То, что надо, а не то, чего хочется. По крайней мере, не ко мне он после заскоков своих возвращался, а к ней. И в последнее время у нее жил. Мирный атом! И долго жил!

Короче, Вика нам открыла без вопросов. Меня увидела, глаза на лоб полезли. А я сразу быка — за рога:

— Здравствуйте, Виктория Андреевна. По делу мы к вам!

Проглотила. Я ее по отчеству сроду не звала, спасибо, что вспомнила его! И на ты мы уже с ней давно.

— Здравствуйте, Алла Сергеевна!

Умничка Вика! Давай дальше кино гнать. Потихоньку, не спеша. Ну не дурнее же мы их!

— Проходите.

Прошли. Чинно за стол на кухне сели. Дима — в сторонке, охранник, блин!

— Я к вам, Виктория Андреевна, вот по какому вопросу. Известно мне стало, что мой супруг бывший квартиру свою на меня переоформил. Так нет ли у вас документов к этому. И ключей заодно. А то он пропал куда-то!

В глазах ее черти прыгнули, но смеяться она не стала.

— Да что вы, Алла Сергеевна! Вот паразит! А ведь мне отписать грозился!

Мы играли как в плохом сериале, но Диме нравилось. Верил нам, главное. Молодец, Викуся!

— Мужики эти! Врут на каждом шагу! А мы, дуры, слушаем их.

— Обманул, видать, и вас и меня! Кофе хотите?

— Хотим. — Дима совсем размяк рядом с двумя дурочками. — Я в туалет отлучусь?

— Конечно. — Вика засуетилась. — Вот свет вам зажгу.

Отлучился. Вику сразу подменили как будто:

— Поняла все. Быстро: что делать?

О-ля-ля! Соображает на лету Викуся!

— Вика! Не знаю, чем дело кончится! Вот ключик, — дрожащими руками от общей связки отцепила. — Сейф на Гришку забронирован. В Сбербанке. Если что…

— Да типун тебе на язык! Прорвемся!

Весело вдруг стало. Вика ключик быстро куда-то в карман сунула. А мне новая идея в голову пришла:

— Может, подруге его школьной, Машке, позвонить? Она с авторитетами дружит. Поможет.

— Не стоит. Не складывалось у них как-то в последнее время. Машка все сватала его. Совсем у бабы на этой почве крышу подорвало! Как бы хуже не сделала! Сами думать будем.

— Не знаю, Викуся, уроды они. Буду катать по городу, мозги крутить. Если к вечеру не появлюсь, друзьям Серегиным прозвонись. Пусть выручают. А Гришку к себе вымани. Пусть у тебя побудет. Они здесь искать не будут. Смешно — у любовницы.

Вика молча проглотила. Любовница она Безуглову еще та — долго, но с переменным успехом.

— А пока панику нигде не поднимай. Справлюсь как-нибудь. — Тут меня осенило, но Дима уже водой в туалете зашумел. И я затарахтела: — Как мы отъедем, срочно в ГАИ позвони, назовись мной, скажи, что машину у тебя, у меня то есть, угнали. Потом Олегу сразу перезвони, дружок он Серегин с детства, а сейчас в ГАИ шишка какая-то, и всю ситуацию ему прорисуй.

Вика глаза вытаращила, но Дима уже выходил.

— Сделай, как я сказала!

— Ничего, Алла Сергеевна, не знаю! — это она уже для Димы придуривалась.

Не подведет? Лишь бы не перепутала чего! Но похоже, Викуся — наш человек. Черт побери тебя, Безуглов! Умеешь ты баб выбирать.

— Жить-то он жил у меня, но разве расскажет чего?! Вы ж его знаете — скрытный! Не ваше, бабье, дело, и все тут! — Это Вика песню свою дурканутую пела. Заслушаешься!

— Поехали, — Дима скомандовал. Забыл, что он охранник при мне, перья распустил. Видать, больше распускать негде. И кофе не попил! А на Вику грозно глянул. — Может, позже заедем еще. Пока память напрягай!

Она плечами пожала, закивала согласно, дверь за нами закрыла.

Ну, поехали. Не подкачай, Викуся!

Дима мрачно рулил. Прокол, еще прокол, называется. Потягаемся еще, пацаны! Даже парнишка сзади затих.

— К шефу поедем, за советом, — определился картавый бандит. — И учти, тебе от нас не вырваться!

Не по себе было, конечно. Но глаз не поднимала, сопротивления не оказывала.

— Если что, в контейнер тебя на пару дней закроем, — это Дима фантазировать взялся. — Оттуда все шелковые выходят, — развеселился.

— А ты в основном с бабами воюешь? — не удержалась. Зря, конечно. Не моя весовая, не моя…

Он тут же слюной забрызгал, доказывать мне что-то начал. Офицер морской. Не надо мне ничего доказывать. С первого взгляда тебя видно — шакал. Нет, прав президент — надо в армии апгрейд какой-то делать. А то позору не оберешься! Перед мировым сообществом стыдно!

На самом деле мне ни до армии дела не было, ни до президента. И даже ни до себя, и ни до Безуглова. За Гришку тревожно!

Тем временем мы на основную трассу выехали, прямо к посту гаишному. Парень в форме на нас даже и не глянул, хотя машинка моя приметная. Цвет электрик. Гаишников обычно возбуждает. Отвернулся представитель ГИБДД. Е-мое, у Вики уже было достаточно времени позвонить! Или не сообразила чего? Или напутала? Страх опять наползал. Потихоньку так.

Дальше едем. На кольце развернулись. Здесь всегда гаишники, надо не надо, тормозят. Господи, помоги! Проехали. И ухом никто не повел. Накатило отчаяние. Ладно, я в контейнере помру. А Гришка? Не дай бог чего с ним! Вдруг Вика не сумеет его прикрыть? Паника, в общем!

Остановились в центре города, в историческом. Возле дома с колоннами.

— Я — скоро, — Дима сказал. — Шефу доложусь. Решение будем принимать.

Круто сказано! Ушел. Дружок его сзади тихо сидит, охраняет. Может, выскочить и заорать на всю улицу? Хоть в психушку заберут. Все лучше, чем в контейнер! Пока думала, машинка сзади притормозила. Без претензий, но с огоньками проблесковыми. И впереди такая же. Парни справные вышли. В бронежилетах. Подошли. Честь мне отдали:

— Шевелева Алла Сергеевна вы будете?

— Я. — Это я во втором браке Шевелевой сделалась.

— А машина ваша?

— Моя, — как-то мы все плохо соображали.

Парняга голову почесал:

— А чего в угоне она числится, если хозяйка в ней?

Господи, да вы за что только не штрафовали меня: за ремни, за скорость, за доверенность просроченную, а здесь — ГАИ наше славное?! Документов даже не спросили. Сижу в машине, может, угнанной, мало ли кем назовусь!

Охранник мой сзади растерялся и затих, а я из машины выскочила и зашипела:

— Быстро в милицию меня вези личность выяснять! Придумала я себя Шевелевой! Почекуева я, Марь Иванна!

Парень в жилете обалдел, но напрягся. Тут и Дима из подъезда выпал. Без шефа, правда. Занервничал:

— Пацаны, в чем дело? Вот хозяйка, вот она, ё! Алла, покажи им документы.

Я честно порылась в сумочке — нету! Дома забыла. И глаза честные сделала. Дима убил бы меня прямо здесь. Но парни в бронежилетах рядом смущали. Молодец, Вика! Правильно сработала!

Короче, рассадили нас по служебным машинам, за мой руль гаишник сел, поехали эскортом. В милицию. Разбираться.

Там по разным кабинетам развели, показания давать велели. Пожилой сержант, который меня опрашивал, совсем взмок, пока ситуацию для себя прояснил. Понял, наконец. И ведь правильно понял! Посоветовал заявление на всякий случай оставить. Даже продиктовал сам. Мол, грозили, козлы такие, угрожали.

— Лишним не будет, — сказал.

Молодец, дядька!

Тут и Олег наконец прорисовался. В фуражке, важный такой. Ого, уже подполковник! Все построились. Дальше — как в американском кино. Сказал, чтоб меня отпустили. Под его, блин, ответственность. Отпустили сразу. Под его, блин, ответственность отпустили. А то бы в кутузку засадили. Рай по сравнению с контейнером.

Рассказала Олегу все. Вкратце. Нахмурился подполковник:

— Ладно, вечером перезвоню. Ехай пока.

Поехала. А за мной машинка серенькая уцепилась. Смотрю — за рулем телохранитель мой сидит, на заднем сиденье который был! Быстренько автомобили меняют! Фарами мигает, остановись, мол. Наверное, сотовый телефон мой решил вернуть, совесть заела. Хотя в ту минуту мне не до шуток было.

Пока я соображала, что делать, из подворотни жигуленок с синей мигалкой вырулил, через матюгальник свой на всю улицу закричал:

— «Эскудо»! Госномер 654! Не нарушайте движение колоны, не отрывайтесь! — это — про меня. И в хвост мне пристроился. Колонна и получилась. Так до самого дома меня жигуленок и проводил. Серенькая машинка будто испарилась. Спасибо, Олежка, толкового парня в сопровождение дал!

Вечером Максим, дружок Сергея, перезвонил, беспокоился. Потом Олег. Подробности выспрашивали. Разберемся, сказали.

В мандраже прошла неделя. Никто больше не угрожал, ничего не требовал. После и сама успокоилась. Только за армию нашу тревожно было. Чистить ее и чистить. От козлов всяких. Нет, прав президент!

В ДЖАЗЕ ТОЛЬКО ДЕВУШКИ

Жизнь стала превращаться в кошмар. Из всех щелей полезла нечисть. Ночные звонки и зловещее молчание в трубку. Иногда в дверь позвонят часа в три ночи, убегут, а я уснуть потом не могу. То машину свою во дворе открытой найду. И не взяли ничего вроде, а так — попугали. Не то чтобы боялась, по нервничала. Кому такое понравится?

Плохо, что не показывается мне враг в открытую, исподтишка пакостит. Уже почти полгода прошло, как Сергей уехал. А браткам все покою нет — вдруг не все отдал им, может, еще чего скрывает, что отмести можно. Да и злятся на него здорово: фирму у него отобрали, а в ней, оказалось, чтоб деньги капали, работать надо. Без этого — не качает. Безуглов работать с ними отказался. А тем более — на них. Плюнул и ушел. И команда его за ним ушла. Не к тому телу присосались, в общем. Так дело и похерили. Сами работать не любят, только и выглядывают из кустов где бы чего хапнуть, шакалы. Везде лезут, лапы свои грязные суют. Все-то у них схвачено, опутано, везде глаза и уши есть, людишки прикормленные.

Безуглов, когда совсем отчаялся, заявление в УБОП попытался написать. Угрожают, мол, деньги вымогают, работать не дают. Заявление долго волокитили, а потом молодой прыщавый следователь уединился с ним в кабинете и советы дружеские давать взялся. Мол, подружись ты, Безуглов, с ребятами этими. Неплохие они. Он, следователь, некоторых из них знает. Толковые. И в дело взять их надо. Тяжело одному-то небось? Так что не горячитесь, Сергей Викторович, подумайте, мы вам плохого не посоветуем.

Безуглов подумал-подумал, потом заявление свое на аккуратные кусочки порвал и прыщавому на стол стопочкой сложил, удивляюсь, что в ухо не заехал.

Он все в здравый смысл до последнего верил, в справедливость, по-честному хотел. Не получилось по-честному.

Раздели его, в общем. До трусов, как говорится. И потом не угомонились — травлю устроили. Вот и вынужден он теперь в ссылке отсиживаться.

А мне плохо без него. Очень плохо. Днем запять себя пытаюсь — благо на работе скучать не приходится, вечером — дом, дети. А по ночам тоска берет. Сна нет, лежу одна, в потолок смотрю и думаю, думаю о нем.

Горько ему там сейчас, обидно. Даже не знаю, где он. Сказал, в надежное место еду. Но не сказал куда. На всякий… И дело даже не в том, что состояние потерял. В конце концов, с его мозгами и хваткой он еще десять раз успеха добьется. Обидно, что шайка шакалов, неумных, по сути ничего не умеющих, кроме как разводить кого-нибудь, уверенных в безнаказанности, наметили его своей жертвой и планомерно сделали. Да все никак не угомонятся, еще чего-нибудь выжать норовят. На баб охоту устроили. Меня пока невидимка пугает, а за Аллу, бывшую жену Сергея, пытались посерьезней взяться. Она две недели назад ко мне приезжала. Парень с ней чернявый, симпатичный даже. Я неожиданному визиту сразу удивилась: мы знакомы, конечно, с Аллой, но не настолько, чтобы вот так запросто в гости друг к другу ходить. Оно и понятно. Чтобы женщины одного мужчины, бывшая и настоящая, подружились между собой — такого в природе не бывает, наверное. Так что, увидев ее на пороге, да еще и со спутником, я насторожилась.

Впервые мы с ней на концерте каком-то друг друга увидели, в антракте. Она с новым мужем была, я — с Сережей. Сергей издалека их заметил, рукой замахал, а мне говорит: «Я тебя сейчас с женой своей бывшей познакомлю, она тебе поправится». Только он так может — все друзья, все хорошие. Я едва успела выражение невозмутимого покоя на физиономию нацепить, а он уже к ним меня подтащил. Гришка-то часто у нас бывал или ездил куда-нибудь с нами, а вот Аллу я ни разу не видела.

Я не ожидала, что его бывшая — такая красавица. Причем не современной красотой, а какой-то рокотовской, как с картины восемнадцатого века — немного полновата, по это ей очень идет, кожа, как мрамор, — гладкая, матовая. Волосы роскошные, темные, блестят как шелк. Брови и ресницы тоже темные, а глаза в них — светлые, лучистые. Кисти рук маленькие, с изящными тонкими пальцами. Эпоха Ренессанса!

Она, видно, тоже не готова была к нашей встрече: говорила чуть громче и чуть быстрее, чем стоило. Мне улыбнулась, когда Безуглов нас представлял, но после смотреть на меня избегала. А вот муж ее, наоборот, как и Серега, совершенно естественно себя вел. С Безугловым поручковался крепко, мне руку поцеловал. Черт их разберет, эту безугловскую «родню». Не знаешь, как и поступить. Но у меня правило: если растерялась — будь спокойной, ничего не пытайся изображать, вежливо улыбайся, гляди доброжелательно собеседнику в лицо.

Не знаю, насколько моя тактика была верной, но в целом знакомство прошло нормально, мы даже пригласили их на выходные съездить вместе за город, шашлыков пожарить. Правда, так и не съездили. Но потом еще несколько раз встречались. Тоже случайно. Я поняла, что характер Аллы не соответствует ее внешности — она очень современная, независимая и, похоже, жесткая женщина. И с Безугловым они хорошие друзья, чего между бывшими супругами нечасто встретишь. Безуглов сам особенный, и люди вокруг него тоже неординарные. Или это он своими инвольтациями всех, кто рядом с ним, делает такими — значительными и колоритными?

Так вот, когда Алла ко мне с чернявеньким этим приехала, ясно стало — с ней неприятность случилась. Я это довольно быстро в глазах ее прочитала. А потом она мне совершенно нелепый вопрос про документы на бывшую Сережину квартиру задала, которые он на нее же и оформил перед отъездом, и все стало совсем понятно.

Парнишечка из шакальей стаи оказался. Пришлось соображать на ходу и подыгрывать ей. Она улучила минуту и скороговоркой попросила, чтоб я срочно заявила ее машину в угон. Когда они ушли, я позвонила в милицию, назвалась Аллой Шевелевой, заявила, что у меня угнали машину. Потом с Олегом связалась, он в пресс-службе ГИБДД работает, объяснила ситуацию. «Ну, девки! — Олег пришел практически в восторг. — Придумали же! Сами себя угнали!»

Алла позвонила к вечеру, мы с ней часа два случившееся со всех сторон обсуждали. Она о Сергее и об их общем сыне Грише переживает. А мне так надо, чтобы о Сереже тоже кто-то душой болел, в одиночку я извелась вся. На этом мы с ней и сдружились. Может, кому и смешным покажется, что две жены — бывшая и будущая (надеюсь) — об одном муже пекутся. Но уж что сложилось!

В то утро я спала до семи. За ночь никаких звонков. Похоже, моим невидимым преследователям самим надоело играть.

Хорошо, что я Васю с Юлькой в санаторий отправила. Далековато, конечно, в Спасск. Зато лето там сухое, настоящее, не то что во Владивостоке — сырость да туман. Как они там? Скучают по мне, конечно. И мы с кошкой Нюсей тоже скучаем. Нюся все понимает. Когда дети уехали, она ходила по квартире, на меня голову вскидывала, мявкала: дескать, где наши-то? Но сейчас и не надо, чтоб они здесь были, их бы эти звонки пугали.

Сон какой-то дурацкий приснился. Будто Юлька еще совсем маленькая, лет трех.

Мы идем с ней по улице мимо большого магазина, она вдруг ручонку вырывает и шмыг в него. Я захожу за ней следом, а в магазине огромная очередь за водкой. И мой ребенок впереди всех, уже от продавца бутылку принимает. Я продавщице говорю: «Вы что ж это, и детям водку продаете?» А она мне с достоинством так отвечает: «А этот ребенок у нас регулярно отоваривается». Я дочку — за руку и волоком из магазина. Домой притащила, ругаю: «Не смей никогда водку покупать! Поняла?» А она глазенки на меня таращит, головкой кудрявой кивает. Потом в сумочку детскую лезет и со вздохом достает бутылку вина.

Сон яркий, со смыслом. Девочка — к удивлению, вино — виновата буду. Похоже, неприятности грядут.

Я быстро собралась на работу. Сегодня много дел — надо бы пораньше прийти. Открыла дверь, шагнула за порог. И тут кто-то резко втолкнул меня назад в квартиру. Я попыталась закричать, а из горла — только сип.

— Не ори, поговорим только!

Передо мной стояли два молодых человека. В одном я узнала бывшего Аллиного спутника, Диму кажется. Это с ним она ко мне приезжала. А второй мне знаком не был. Физиономия как яйцо, без выдающихся частей. И глаза, как у гриппозного, мокрые, блестящие.

Дима меня за локоть взял, в комнату увлек. Там затянул знакомую песню: где Безуглов, он нам должен. Потом стал убеждать, что коль нет Безуглова, то по его долгам мифическим я платить буду.

Эта чушь мне надоела очень быстро. Что более всего в этой ситуации досадно — приходится обмениваться фразами, отвечать на вопросы таких существ, которых не воспринимаешь себе равными. Я физически ощущаю, как каждая моя клеточка пропитана брезгливостью к ним, как из глаз струится презрение. Губы с трудом размыкаются, чтоб слово им сказать.

И они, как ни странно, это поняли. И обиделись. И озлобились.

Дима желваками заходил, голос повысил. Потом с кресла встал, ко мне вплотную подошел. Видно, психологическая атака еще не закончилась.

— Так вы озаботьтесь услышанным, Виктория Андреевна, проникнитесь серьезностью момента!

— От меня чего надо-то? Никак не припомню, чтобы я у вас в долг брала.

— Это как посмотреть. Муж ваш нас кинул.

— Ну, начнем с того, что он мне не муж. Но это не важно. Если бы он вас действительно кинул, то я бы им только гордилась. Однако вы сами знаете, что несете полную чушь. Попробуйте, Дима, не баб гонять, а хоть немного мозгами пошевелить, или на работу куда-нибудь еще можно пристроиться. Может, тогда и сложится ваша жизнь.

Диму просто перекосило, он завизжал мне в ответ какие-то оскорбления. Да, психушка о нем не просто плачет — рыдает в голос. Однако храбрилась я напрасно.

В это время яйцелицый, прежде молчавший, по комнате прошелся, как бы разминаясь. Походочка пружинистая, как у дикого зверя. К дивану, где Нюся лежала, подошел, погладил ее. Она вдруг уши прижала, зашипела. Никогда я в ней такой агрессивности не замечала. И тут он взял ее за шкирку, потом перехватил за задние лапы и вдруг с размаху ударил головой о косяк. Я в первую секунду даже не поверила, что такое может быть. Дикий сон! Задохнулась, вытаращив на него глаза. А он спокойно смотрел на свои серые тренировочные штаны, на которые Нюсина кровь брызнула, и продолжал держать за лапы безжизненное тельце. Потом швырнул его на пол, руку о степу вытер и в прихожую пошел. Все так же, молча.

А Дима кривенько так ухмыльнулся, но побледнел здорово — похоже, сам не ожидал такого жеста от компаньона, потом посмотрел мне в глаза и сказал, картавя сильнее прежнего:

— Ну, поехали мы дальше, еще увидимся. А вы, Виктория Андреевна, деткам своим, что в «Юном тимуровце» отдыхают, скажите, что кошечка споткнулась и головку о косячок расшибла. Успокойте. Дескать, бывает такое. И с кошечками, и с дяденьками. И с детками.

Они ушли, а я сползла по стене на пол. Звуки все пропали, сердце стало свинцовым. Через какое-то время оклемалась, поднялась. Взяла Нюсю. Смотреть на нее не могла. Маленький, безобидный зверек, доверчивый и ласковый!

Положила в коробку из-под обуви — в лес отвезу. Тряпкой кровь с косяка и с ковра долго терла. Соображала с трудом.

Потом позвонила Алле. Дома ее не было, по сотовому нашла. По голосу моему она поняла, что дело нешуточное, приехала быстро. Выслушала. Нахмурилась:

— Ваську с Юлькой тебе срочно забирать надо. Вряд ли они, конечно, сделают им что-нибудь, но напугать могут. Машину вести можешь? Чушь несу. В такую даль одна, да еще в твоем состоянии… Поехали на моей.

Я на работу позвонила, голос дрожит. Сказала секретарше Свете, что сегодня весь день в мэрии буду, чтоб не ждали.

Рванули сразу. Путь предстоял некороткий — туда двести сорок кэмэ и обратно столько же. В машине я немного пришла в себя. Алла водит в Сережином стиле — локоть в окно, руль одной рукой держит, скорость любит. Я гораздо осторожнее езжу. Но сейчас хорошо, что она за рулем, часа за три доберемся. А то и быстрее.

— Алла, спасибо тебе! — вырвалось у меня.

— Пока не за что.

Да, характерец у нее дай бог. Я раньше не очень-то верила, когда Сережа говорил, что это не он от нее ушел, а она от него. Думала, шутит. Но похоже, он и не думал шутить. Решимости Алле не занимать.

Мы выехали за город. Ночью прошел дождь, с утра дороги свободные, машин немного. Я откинулась на сиденье, приоткрыла окно. Аллин «эскудо» резво мчался мимо вереницы пригородных супермаркетов, бензозаправок, базарчиков и шашлычных. У меня в голове все перемешалось: Нюсина гибель, зловещие Димины намеки, жгучая обида, страх за моих детей.

Слева, с моей стороны, с нами поравнялся довольно потрепанный «краун». Стекло водителя опустилось, за рулем — улыбающийся Дима. «К деткам едем?» — прокричал. За ним на пассажирском сиденье — яйцелицый. Он головы не поворачивал, вперед смотрел, будто каменный. Я похолодела:

— Вот они.

— Вижу уже, — откликнулась Алла. — Дружок мой и его охранник. Мы с Тамарой вечно парой. Суки переодетые!

Резковато, конечно, сказано, но в точку.

Дима нас обогнал, впереди пристроился. Алла скорость сбросила — скоро КП. «Краун», придав газу, ушел вперед.

Когда мы подъехали к КП, Димин автомобиль стоял у обочины. Рядом — гаишник, документы смотрит.

Попался, Дима! Не везет тебе в этом сезоне с властями. Осторожнее надо быть!

Мы чинно проехали мимо, а потом Алла притопила педаль газа изо всех сил. Колокольчик, который о превышении скорости за сотню предупреждает, звонил не умолкая. «Эскудо» — маленький джип, но машина не скоростная. Для него сто двадцать кэмэ в час — спринтерская скорость. Но Алла ногу с газа не убирала. Хорошо водит машину!

Вскоре дорога подъемами-спусками пошла. Слева — сопки, справа — обрыв к морю. Страшновато, Алла от дороги глаз не отрывала. Только изредка в зеркало взгляд бросала.

— Вика, глянь назад, не сучонок ли за нами?

Сзади со скоростью торпеды нас нагонял белый автомобиль. Через некоторое время он попытался пойти на обгон. Поравнявшись, машина резко вильнула в нашу сторону. Я закричала, Алла сбросила скорость. «Краун» ушел вперед. Было видно, как Дима ржал за рулем. Впервые в жизни я совершенно ясно ощутила, что могу убить человека. Хладнокровно.

— Боюсь, они раньше в Спасске окажутся, — сказала Алла. — У них машинка побыстроходней будет.

— Господи, но дети-то им зачем? Это ж не Безуглова обирать, не баб пугать, это же страшное преступление — на ребенка покуситься!

— Да покушаться вряд ли будут, а напугать напугают. Они в принципе больше ничего и не умеют, но пугают хорошо. Связь с этим «Тимуровцем» есть?

— Есть, конечно!

— Ну и чего ты сидишь, как перепуганная?

— Так я и есть перепуганная!

— Не дрейфь, — развеселилась Алла. — Прорвемся!

Я схватила телефон, набрала, путаясь, номер санатория. Ответили. Я сбивчиво стала объяснять, что еду забирать своих детей, но раньше меня могут приехать два парня на белой машине. Они — опасные преступники. Поэтому прошу до моего приезда детей спрятать. Юный девичий голос довольно здраво ответил, что все понятно, Васю и Юльку отведут в директорскую и предупредят сторожа на въезде. Но мне надо поторопиться, поскольку охрана у них не солидная, а милиция из райцентра вряд ли на их вызов прибудет, нарушений ведь пока никаких нет. Можно подумать, я не торопилась! Колокольчик, ограничивающий скорость, уже охрипнет скоро.

А ребятки, видимо, в кошки-мышки с нами играть взялись. За одним из крутых поворотов мы чуть не налетели на их стоящую машину. Хорошо, на встречной полосе никого не оказалось, когда Алла успела туда вильнуть, объезжая возникший на пути «краун». А оба козла стояли у левого борта своего автомобиля и писали на дорогу длинными струями. Дима оскалился радостно и помахал нам ручкой.

Алла снова разогналась, но «краун» нагнал нас быстро. На спидометре «эскудо» — сто тридцать. Дорога — влажная и извилистая. Почти пустая. Господи, как страшно! Зря мы объездной дорогой поехали. Хотели пробки на основной трассе миновать, а получилось только хуже — машин почти нет, браткам раздолье. Я посмотрела на Аллу — ее красивое лицо напряжено, губы сжаты.

А Дима резвился: он то притирался к нам слева, то заходил вперед, потом опять пропускал и пристраивался сзади. Мои нервы были на пределе. Все походило на сцены из боевика, только происходило с нами. Алла уверенно избегала аварийных ситуаций, которые придумывал изобретательный Дима.

— Офицер сраный! — ругнулась она, резко притормаживая, когда «краун» в очередной раз притирался к нашему боку.

Дима улетел вперед, дорога как раз шла на спуск, а впереди предстоял крутой подъем.

По-видимому, он решил предпринять еще один устрашающий маневр — резко развернуться и пойти нам навстречу. Но при развороте на скользкой дороге «краун» понесло боком. Завизжали тормоза. Автомобиль зацепил дорожное ограждение и, как в замедленной съемке, стал переворачиваться на крышу, потом — снова на колеса, еще раз — на крышу, на колеса. От ударов его капот и багажник открылись. Машина, высекая искры, перелетела дорожное ограждение и повисла над обрывом. Алла резко сбросила скорость, и мы смотрели на происходящее как на экране кинотеатра.

Мы медленно подъехали и остановились рядом. Подошли к «крауну» с двух сторон. Стекол в машине не было, их осколки усыпали дорогу. Я первая заглянула внутрь. Яйцелицый с кровавой раной на голове припал к дверце, не шевелился. Дима упал всем телом на руль. Мы с Аллой обменялись взглядами.

— Надо помочь, — сказала я.

— Поможем, конечно, — согласилась она.

Не сговариваясь, мы подошли к открытому багажнику и навалились на машину. Поддалась она не сразу, но потихоньку пошла вперед, а потом рухнула вниз. Раздался взрыв. Вверх метнулся столб черного дыма и огня.

— Как в кино, — подивилась Алла.

Мы вернулись в «эскудо», осторожно объехали россыпь битого автомобильного стекла. На подъеме я обернулась. Дорога по-прежнему была пустой. Облако черного дыма, постепенно рассеиваясь, улетало в небо.

— Не гони, Алла, скользко. Мало ли чего.

— Ты, пожалуй, права…

В ИЗГНАНИИ

Проснулся от холода. И еще от чувства тревоги. Как в сердце кто-то стукнул. И — в холодный пот. В последние две недели — привычное состояние. Стоит только протрезветь, точнее, проспаться. Потому как пью я до тех пор, пока не упаду на диван в забытьи. Уже две недели здесь. Сколько еще?

Вылез из-под одеяла. Дом остыл. Суровые тут зимы. На часах — шесть утра. Темно еще.

Приволок из кладовки три полена и ведро уголька. Спасибо, хозяйка запаслась в свое время. Из журнала «Домоводство» дореволюционного вырвал пару страниц. Уложил все, спичкой чиркнул. Руки дрожат… Взялось.

Печку сразу научился топить, с первого дня. То ли печка у Евгении Августовны хорошая оказалась, то ли я — на все руки от скуки.

Потеплело. Умыться, что ли?

Поплескался в рукомойнике. В зеркало над ним глянул. Да уж… Тот ли это Безуглов? Не тот, конечно. Небритый, морда худая, свитер какой-то подзачуханный. Непричесанный. Да не в этом дело. Глаз тусклый. Побили как будто. Лучше б побили.

Чайник на печку пристроил. Подумал немножко — тяжело организму. Спустился в подпол. А вчера ведь обещал себе, что больше туда ни ногой. Особенно с утра. Сколько там осталось-то? Пересчитал вдумчиво. Пять бутылок. Дня на два, прикинул. И слово торжественное себе дал: закончатся — остановлюсь. Наверное, это и называется в народе ласковым словом «запой». Я и раньше-то не дурак выпить был. Но чтоб так! Две недели подряд. Путая день и ночь. До беспамятства. Пока не упаду. Один. А иначе — никак, на сердце холодно. Страх. Тревога. Бессонница. Возьми себя в руки, Безуглов! Возьму. Родиной клянусь! Вот запасы все прикончу — и в завязку. На лыжах кататься буду. Картошку с салом себе жарить. Отъемся. И придумаю, как дальше жить. Тем и успокоился.

А тетя Женя запасливая была, царствие ей небесное. В подполе у нее, когда приехал, целый стратегический запас обнаружил. Водки бутылок тридцать. Посмотрел на дату выпуска — девяносто первый год. Бутылки с крышечками-бескозырками, мы такую студентами еще пили, когда на уборочную от института в деревню ездили. Старыми деньгами четыре семьдесят стоила. Мы продавщице пятерку давали, а она нам на сдачу — лотерейный билетик. На один из этих билетиков рубль выиграли. О как!

Хорошо, водка — продукт долгого хранения, не портится. По талонам еще брала, наверное, Евгения Августовна.

Тут же тушенки с дюжину банок. Крупа какая-то. Сгущенки немножко. Сайра семилетней давности. Макароны. Мука. И варенье. Свое, видать, в литровых банках.

Пока в ход идут водка и варенье. Я из него воду витаминизированную развожу — запивать. А есть не хочется. Лапшу иногда завариваю. «Доширак». Но редко. Я ее в местном магазинчике купил по приезде. Заодно и доложился: племянник я Евгении Августовне. Померла, дом мне отписала, больше некому было. А мне отпуск на стройке дали, за три года, каменщиком работаю. Вот и решил в тишине и покое его провести. Да за наследством приглянуть. Проглотили. Выгляжу я теперь простенько: башмаки на гусеничном ходу, пуховик, шапка с ушами. Наш парень! Это Вика меня так перед отъездом приодела. Свезла на китайский рынок, велела нос не морщить, не те времена, и набрала барахла всякого, даже перчатки какие-то супертеплые на синтепоне зацепили. Думал, не надену сроду. В первый же день, как прилетел, сгодились! Самое интересное: за всю экипировку чуть больше сотки баксов отдали. Бывалыча, я за такие деньги только полрубашки купить мог. А здесь — одет с ног до головы. Тепло! Да и выгляжу вроде ничего. Век живи — век учись. Чего деньгами бросался раньше? Были потому что…

Ладно, не будем о грустном. В домушке тем временем совсем тепло стало. Включил радио. Здесь другой связи не водится. Скромно, конечно, Евгения Августовна жила. Более чем. Однако в порядке все содержала. Посудка на месте, в кладовочке — запас уголька и дровец. Книжки на этажерке расставлены. Прилично так подобраны. Даже почитать с интересом можно. Подшивки журналов. Тоже любопытно. Но — потом. Когда снова человеком стану. Через пять бутылок. Даже живность себе завести планирую. Котейку какую или собаку. Господи, неужели я здесь надолго? Чего делать-то теперь? Бескозырку с бутылки снял, пошло-поехало. В пробку потом мякиш из хлеба затолкал и четыре спички вставил. Жираф получился. Мне дед так всегда делал. Когда я маленьким на День Победы поздравлять его вместе с родителями приходил.

Убрал жирафа с глаз долой. Не то слеза пьяная польется. И дед уже умер. И мама с папой погибли. В институте еще учился. Все, все! Живем сегодняшним днем!

Наливаю по полстакана, залпом — хлобысь! И водичкой с вареньем вдогонку. Закусить бы. Да не тянет на пищу. После третьего полстакана, как водится, Евгению Августовну помянул. Спасибо ей. Наследство мне подогнала. А ведь отмахивался как мог, когда подруга ее, смешная такая Тамара Семенна, документы мне притащила. «Не надо мне, — говорил, — домишко какой-то на Урале. Да и с чего мне, кто я ей? Возьмите себе лучше!» — «Ни к чему мне, — подруга сказала, — не доеду туда сроду. А вам мож и сгодится когда. Больно уж Женя хотела оставить вам чего. Не обидьте, пусть душа ее на Небесах радуется. Я вам тут все собрала. И завещание ее, и справку о смерти, пусть будет».

Взял, раз никому не надо. Память покойной уважил. Хорошая она была. Тихая-тихая, старушка такая, интеллигентная. Бабулю мою напоминала. Цветы мне однажды связала. Из ниток разноцветных. Корзину целую. На праздник какой-то преподнесла. Я растерялся, конечно, — куда красоту такую девать? Но виду не подал. Наши смеялись, а я тронут был, если честно.

И домишко вдруг сгодился. Что б делал без него сейчас?

Организм мой в себя пришел. Повеселело. По радио песни пели. По заявкам. Надо же! Как в детстве: радио на кухне, заявки еще кто-то посылает…

Проснулся от холода. И от чувства тревоги…

Как и было рассчитано, пяти бутылок хватило еще на два дня. Потом плохо стало. Не спалось. Тревожно. Паника в душе. Заняться нечем. Можно было в магазин, конечно, сгонять. Но не побежал. Устал от пьянки, если честно. И боялся, что втянусь. Боролся два дня. Потом соседский парень зашел, Борис. «Я, это, — сказал, — баню топлю. Мож надо тебе? А то у Августовны рукомойник только, она к нам всегда париться ходила. И ты ходи».

Пошел. В процессе квас пили. Потом хозяйка, Аня, жена Бориса, к столу позвала. Поел охотно. И водки выпили. Под грибочки с огурчиками. Грамм по сто пятьдесят. Больше и не захотелось вдруг. В дом вернулся. Уснул и проспал часов двенадцать. Проснулся человеком. Борька, ну спасибо тебе! Стали дружить домами. Они молодые совсем. Едва за двадцать. В позапрошлом году поженились. Славные!

С Борькой на лыжи встали. Он пару мне выдал. И ружье.

На охоту подались. Природа здесь! Но стрелять не стал. «Не могу, Борька, в живое! Рыбку еще словить куда ни шло. А зайчика жалко». Тот хихикнул. Сам настрелялся. А ружье забирать не стал, мне пока оставил — сгодится, мало ли. Я особо отказываться не стал, оружие забрал.

Красивая здесь зима, конечно. Во Владивостоке такого не увидишь. Снежище на солнце искрится сугробами, сосны — до неба, а стволы у них ровненькие-ровненькие, трещат, когда подморозит. А воздух!.. Прозрачный и свежий-свежий, не надышишься.

Борька смекалистым пареньком оказался. В технике, как выяснилось, соображает и руки откуда надо растут. Жигуленок у них с Анькой древний водился — мы с Борькой подшаманили его, на ходу держали. Борька на нем в Екатеринбург по субботам выезжал. Капусту квашеную на рынок возил, грибочки домашние, огурчики из бочки. Доход их в этом состоял — другой работы не было. Тем они и жили: летом — на огороде работали, а с осени — реализация шла, народу городскому запасы сбывали. «Нравится?» — спросил. «Не очень-то, — хором ответили. — Но работы другой в поселке нет, а чем жить?»

По ходу выяснилось, что Серышев их раньше справным райцентром был. Мастерские держали, заготконторы разные. Потом во всей стране бардак пошел. На натуральное хозяйство серышевцы перешли. Совсем городок зачах. До города далеко объездными путями.

Но в прошлом году мост через реку строить взялись. И Серышев почти в пригород Екатеринбурга превратился. И затеяли бизнесмены тут элитный поселок строить. Место хорошее. До столицы уральской — двадцать минут езды будет, как мост достроят. Природа вокруг нетронутая. Речка. Экология, в общем, как надо. Золотое место.

И скупили почти весь Серышев на корню. Не скупили даже, а бабулькам местным домушки в других местах по соседству хозяева новые подобрали. Взамен здешних. И перевезли со всем добром. А вот Борька с Анькой заартачились. И еще таких же несколько. Съезжать отказались «Нам и здесь хорошо, — сказали, — корни. Лес опять же, с детства хоженный. Речка. Родина, короче». Борьке хозяйство от мамаши досталось, померла два года назад. А Аня вообще сирота, детдомовская. Прижились здесь. Куда съезжать?

Призадумался я в этом месте. Раз стройка грядет, дело знакомое, значит, наследство мое хоть как-то в денежный эквивалент превратить удастся. Денег у меня, если честно, совсем крохи остались. Со штукой баксов в бега бросился. Так почти половина из них на билет от Хабаровска до Екатеринбурга ушла, а на остальное живу пока скромно. Спасибо бабулиным запасам, да и Борька с Аней картошки мешок притащили, соленья всякие подкидывают, сальце, грибочки с помидорами. Яиц десяток. Курицу копченую. Понимал, что от бизнеса своего домашнего отрывают. Отказаться пытался. Обижались сразу. Брал. И на ужин почти каждый вечер зазывали. Простецкий, но вкусный, да и вечер проходил незаметно.

Дожился! Вот бы мне год назад кто сказал, что куску сала обрадуюсь. Всему свое время, своя цена. Ладно, ничего в жизни напрасно не происходит.

Не о том я. О наследстве думать надо. Если дом застройщикам продать удастся, глядишь, улететь на деньги эти смогу. Домой. Домой! Душа рвалась. Гришка там. Вика. Да все — там! Бог с ними, с амбициями! Инженером в контору строительную пристроюсь. Худо-бедно, проживу, мозги есть, родные рядом. Родные! И друзья кой-какие сохранились небось. Все не на хуторе торчать! И браткам дела до меня уже нет — голый.

Тосковал я по дому зверски. По Вике. По Гришке. По работе. Как собака, по ночам выть готов был.

Кстати, о собаке. Соседи мои молодые щенка мне притащили. Вырожденец какой-то, сказали. Не уральской породы. Белый, пушистый, нерослый совсем. Не нужон никому.

— Чем утопим, мож ты приютишь?

Приютил. Джимом назвал. Достойное собачье имя. Дай, Джим, на счастье лапу мне.

Он по ночам пищал. Маму искал, наверное.

— Сиротки мы с тобой, Джимми, — на диван к себе брал, — папа я тебе. А мамы нет у нас. Терпи уж, парень!

Так и жили до весны.

Как-то Дима мне приснился. Слюной в меня брызгал, картавил больше обычного. Я ему во сне про честь его же офицерского мундира внушить пытался. Да не доходило до него. Как обычно. Проснулся. Вспомнилось все сначала. Противно стало.

…С Димой меня Алексей Семенович свел. Почти в отцы мне набивался. И по возрасту подходил. Да и человек уважаемый. В арбитражном суде заместителем начальника какого-то был. А Дима ему — сосед. «Парень хороший, — сказал, — из военнослужащих, офицер. Списанный по контузии. Но при связях. И толковый вроде. Не с улицы все ж».

Познакомились.

Не сильно меня Дима впечатлил, но речи правильные говорил. Картавил при этом, правда. Про плечо друга, про взаимовыручку. Я как раз тогда с городской администрацией бился. Лакомый кусочек земельки почти в центре города присмотрел. Вот и пытался выхарить его под застройку элитного жилого дома. Фирма моя строительством занималась. Жирный куш вытанцовывался с этим домом. А с землей никак не определялось. Вроде и не отказывали, но и положительно не решали. Умаялся, если честно. Не люблю, когда вокруг да около. Дима помочь взялся. Я пообещал: решишь, в доле будешь. Я не жадничал никогда. Всем хватит, по опыту знаю.

А Дима и правда помог. Братков каких-то подтянул. Ходили все ко мне, совещались. Работникам моим в конторе манеры их не нравились — кофе пили без меры, как с голодухи, сахара по четыре ложки туда сыпали и прихлебывали шумно. Я смеялся — ерунда, лишь бы дело делали.

А ведь сделали! Через пару месяцев все бумаги и разрешения были у меня на руках.

Закипело. Проекты, договора, реклама. Квартиры в будущем доме охотно разбирали — место!

Еще два месяца прошло. Дима с братками в офис зачастили:

— Как здоровье? Как животик? А дела наши как?

— Отлично! — отвечал. Душой не кривил. Эйфория — люблю, когда дело кипит.

Стали намекать про прибыля. Сначала смеялся: «Парни, мы не окорочками на рынке торгуем. Наше дело правое, но долгое. Сначала вкладываешься до нитки — стройка! Потом уже сливки снимем, когда дом сдадим». — «Как это — потом? — удивлялись они. — Тебе же жильцы будущие уже сейчас бабки мешками носят!» — «Носят, конечно. Но это — их первый взнос. Мы его для того у них и берем, чтоб строиться. Да еще свое добавляем. А уж как ключи им выдадим — тогда они оставшиеся мешки принесут, тут уже их по карманам и распихаем, дело известное».

Не нравилось браткам, а я удивлялся. Казалось, так доходчиво объяснил.

— Не-е, нам неинтересно так, — сказали, — денег сейчас охота.

— Сейчас можно, — ответил, — за услуги по выбиванию земли заплачу, но тогда какие мы партнеры? Партнеры — это когда вместе от начала и до конца.

Не поняли.

— Не-е, пусть мы партнерами останемся. Только денег сейчас надо.

— Так откуда? — спросил.

— Ну носят же!

Опять двадцать пять!

«Носят, но мы на них строимся» и так далее…

В затылках почесали. Придумали:

— А ты нам с других своих проектов плати!

Согласился. И опять разъяснить попытался:

— Заплачу, по дальше — врозь. Я вам опять же услугу вашу оплачу, за земельный договор, а там сам крутиться буду.

— Не-е, ты заплати, а партнерами останемся.

— Не бывает так, — пытался вразумить их. И — по новой…

Братки зверели, я тоже.

Мы говорили на разных языках. Я убеждал их:

— Подождите, стройка хорошая, заработаем прилично. Мое дело — суетиться и строить, ваше — просто ждать.

Ждать они почему-то не умели.

И понеслось! Каждый день звонки, какие-то ненужные встречи, разборки. Работы — через край, а тут суета эта отвлекает! Дело спорилось, а они дурели. Человек их в офисе дежурил, записывал все. Мне — до лампочки, а народ мой нервничал — они во все бумажки лезут! Бухгалтер — в банк. С ней — Димин представитель. Не врубается ни во что, глаза таращит, а девчонки в банке нервничают. Кто? Зачем?

Я — на стройку, со мной — парень в бицепсах. Вопросы смешные задает. Строители смеются в кулак, но тоже — в недоумении.

Покупатель в офис приходит, договор подписывать, а рядом со мной непонятно кто сидит. «Бабки принесли?» — спрашивает.

И настал тот день, когда до меня дошло: дальше так нельзя. Сказал об этом Диме. Он прихмурел. Ответил:

— Нам тоже все это не нравится, братва гудит.

Я не понял:

— Чего гудит-то? Я работаю, в долг у вас не прошу, если надо, свои деньги в стройку вкладываю, от обязательств своих не отказываюсь. Вам же, в том числе, и зарабатываю, чтобы долю вашу гребаную отдать. Долю, Дима, до-лю! То есть честно: сколько бы ни заработал, пятнадцать процентов — ваши. Как сразу и договаривались. А это, Дима, очень даже приличная сумма!

Здесь он оживился:

— А когда?

Я взвыл. В триста сороковой раз объяснил: когда деньги пойдут!

— Так сейчас уже носят!

Я натурально шалел:

— Это первый взнос! Мы его собираем, чтобы строиться, если поделим по карманам — стройка встанет, больше не принесут, еще и эти назад потребуют, понял?

— Не-е, — сказал, — не нравится мне это. Давай официально партнерство оформим.

— Давай, — облегченно согласился я. — Готовьте договор.

— Какой договор? Ты нам долю свою в фирме отпиши — и все дела.

— Здрасте! Фирма есть фирма — это за все мои стройки на сто лет вперед. До смерти делиться с вами буду, что ли? Я вам предлагал: давайте просто помощь вашу деньгами оплачу, вы же сами отказались. Сказали: прибыль от стройки поделим — больше будет. Конечно больше! И я согласился, и вы. Ничего от вас не скрываю: сколько пришло, сколько ушло. Дебилов твоих в офисе терплю. В чем суть проблемы?

Здесь с Димой истерика случилась, завизжал:

— Так бабок нет!

— Так и у меня их пока нет — строимся на них!

— Ты нас не колышешь — нам наше надо! — слюной забрызгал. — Мы тебе крышевые, от проблем прикрываем!

Удивился я:

— Пятнадцать лет бизнесом занимаюсь, пока что вы — моя первая проблема.

Тут глаза его прозрачные совсем пустые стали.

— Мы — проблема?! Не знал ты проблем! О близких подумай! Сын у тебя растет, жена есть бывшая. Любовница. О них теперь думай!

В этом месте я берега потерял. Диму за куртку в кулак сгреб.

— Тронешь — в клочки разорву, и тебя, и команду всю твою. Я в таких случаях всегда горячусь. Когда близким угрожают. На беспредел пойду. Усек, выродок?

Он испугался, как ни странно. Прошипел в ответ что-то и смылся. Так и не поняли друг друга. Попал я!

Со своими после этого беседу о безопасности жизнедеятельности на всякий случай провел: дверь никому не открывать, в чужие машины не садиться. Звонить мне по десять раз на дню. Следить, чтоб сотовые телефоны всегда были подзаряжены. Ну и много чего еще…

Но их, слава богу, не трогали. Пока. За меня взялись.

Тихо-тихо началась война…

Опять бесконечные разборки, смешной контроль, похожие друг на друга пустые разговоры. Хуже того — эти придурки слухи по городу распустили: мол, лопнул Безуглов, берегите денежки. Старались, языком мололи. Я раньше и не думал, что они такими методами работают, не бабы вроде базарные…

Пытался по-хорошему Диму вразумить: дурак, наше общее дело губишь, доверия ко мне не будет — уйдут покупатели, денег не понесут — стройка встанет. Простыми словами вроде объяснял. Но не соглашался со мной Дима.

Перестал с ним как с умным разговаривать.

Друзья предлагали помощь — других братков на разборки призвать. Какая разница? Дикость какая-то! Братки, свои или чужие, — суть у всех одна. Помогут с Димой управиться, сразу сами присосутся. Бизнес у них такой.

Один, в общем, бился.

А покупатели и правда уходить от нас стали. Причем стройными рядами. Забоялись: вдруг и правда лопнем? Кто уже проплатил — деньги назад затребовали.

Я впал в отчаяние. Здесь, правда, руки можно было умыть, на Диму все повесить. Сам, Димася, кашу заварил, сам и расхлебывай. Чтоб думал в следующий раз, как базар разводить. Один минус — половина покупателей либо моими знакомыми были, либо знакомыми моих друзей. Тут я на стройке крест и поставил. Собрал, что смог, распродался, разделся — со знакомыми рассчитался, взносы их своими деньгами вернул.

Оценили. Но смотрели уже косо.

А я совсем в нищету впал. И Дима одумался или испугался.

— Ладно, — сказал, — давай просто бабками заберу за услуги свои и отстану, а ты работай себе дальше.

Хорошо бы, шансы реанимироваться еще были, одна беда — бабок не было. Ни на Диму, ни на стройку.

Попробовал Машку в помощь призвать. Не вышло, амбиции ее на тот момент захлестнули. Считай, последний гвоздь в крышку мне забила.

Не обиделся. Понял ее.

После этого Диму призвал. Усталым сделался.

— Забирай фирму, — сказал, — сил больше нет вам противостоять. Сами уже стройтесь, а я устал.

Дима радости не скрывал, бумажки заготовил.

— Это что же, ты совсем на прибыль претендовать не будешь? — Ему никак не верилось.

— Совсем, Дима. Чесно слово! Готовь документы.

Дурачок! Фирма — это я, моя голова, мои связи, мой опыт.

Плюс название и печать. Завтра назовусь не «Эспаньола», а «Фрегат» — ничего не изменится, мое — при мне останется. Но Диме объяснять это не стал. Чем бы дитя ни тешилось…

Он быстро документы подготовил. Вроде «Эспаньолу» свою я безвозмездно ему передаю. В подарок. С барского плеча. Себя он сразу генеральным назначил, плечи распрямил. Приехал с бумагами в офис на белом коне.

— Подписывай!

Я подписал. Поздравил его.

Телефон зазвонил. Кто-то из покупателей с претензиями очередными звонил, директора потребовал. Я Диме трубочку передал. Тот растерялся, проблеял что-то, позже перезвонить попросил. А тут и со стройки позвонили: бульдозер не пришел, бетон закончился.

— Дима, тебя!

Совсем парень побледнел, снова блеял, снова — перезвоните позже. Трубку положил, на меня недоуменно глянул. Понял, наконец. И народ мой офисный как раз вовремя потянулся — технологи, проектировщики, дизайнеры. Заявления об увольнении принесли. Диме совсем поплохело. Я барахлишко свое собрал, попрощался.

— Ты куда? — полный нокаут.

— Работу искать пойду. А ты братве долю зарабатывай, — развернулся и ушел. Немая сцена.

Горько уходить было, конечно. Здесь каждая бумажка, скрепочка и кнопочка через мои руки прошли…

Сотрудники мои бывшие на улице дожидались. Вопросов и упреков не было. Да и я за них не дергался. У меня такие спецы работали — без проблем устроятся. А мне-то куда?

Посидели напоследок всей командой в кафешке соседней. Водки приняли.

— Неужели так и отдашь им все?

— Что — все? — спросил. — Столы и стулья в офисе? Стройку загубленную? Пусть подавятся!

— Да они же тебя раздавили! Как сороки по ветру растрепали! Как тебе работать теперь — все косятся!

— Разберусь.

Пока слезу пустить не успели — попрощались. Искренне, с сожалением. Хорошая команда была. Настоящие профи, я их годами сколачивал. Ладно, такие не пропадут, здесь совесть моя чиста.

Стройку через месяц заморозили. Братва металась в панике. Ссылались на меня. Пошли повестки в суд. Не на меня — на «Эспаньолу». Так извиняйте, не моя контора теперь.

Но каждому не объяснишь… Репутация — самое важное, отец говорил. Нет репутации — дела нет.

Нет, папа, у меня больше репутации! Пятнадцать лет была, за три месяца не стало. Спасибо Диме.

Народ вокруг жужжал. Друзей резко поубавилось. Сам старался особо нигде не появляться.

Потом и звать перестали…

Братки периодически появлялись, придумывали мне долги, встречи назначали. Угрозы сыпались, слюной брызгали. Дергались, в общем. И меня дергали. Дела нет, денег нет. Покоя нет. Навалилась глухая депрессия.

— Тебе уехать надо, — сказала как-то Вика. — Переждать. Пересидеть все эти тяжбы и пересуды. Братве время дай угомониться. Мозги свои в порядок приведи. Есть куда?

— Не знаю…

Сначала в Америку думал рвануть. По русской традиции. Потом остыл. К кому? Люба? Проехали уже.

Есть там еще с десяток приятелей. Нужен я им… Да и денег нет.

Устроиться там на заправке работать? Это и у нас в Серышеве каком-нибудь можно.

Серышев! Серышев!!

— Есть, — Вике сказал. — Не скажу где. А то, не ровен час, братва совсем в долги со стройкой впадет, озвереет, пытать тебя начнет.

— Да не сдам я тебя! — Вика засмеялась.

— Знаю, что не сдашь. Но меньше знаешь — лучше спишь. Не боись — не пропаду.

Она не боялась, и правильно делала.

— Ты хоть регион определи. Климатический. Как собирать тебя?

— Как декабриста, — пошутил. — В ссылку.

И мы поехали на китайский рынок. Барахло теплое покупать.

Я на всякий случай шифровался. До Хабаровска поездом поехал. Алка меня на вокзал проводила, жена бывшая. Вика надулась.

— Не дури, Заяц, — сказал, — не время.

Поцеловал. Тоскливо было.

В Хабаровске билет до Екатеринбурга взял. Полетел. В никуда.

У меня в Екатеринбурге тоже знакомая была, Марина, — с ней когда-то на стажировке в Америке вместе были, подружились. Она там наших друзей-американцев русской кухней по выходным удивляла. А я при этом байками их развлекал. Маринка фирму в Екатеринбурге аудиторскую держит. После стажировки перезванивались иногда. Она меня в гости звала, я — ее. Вот и приехал. Да не пойдешь же к ней в таком виде. И состояние не то. Не пошел. На крайний случай оставил. Мало ли…

В Серышев подался. Спасибо, Евгения Августовна подумала вдруг обо мне, наследство оставила! С чего только? Непонятно. Однако сгодилось вот…

— Весна, — вдумчиво заметил как-то Борька.

Преувеличивал он, конечно. Весной еще и не пахло. А ведь апрель уже. Это во Владивостоке сейчас весна вовсю. А здесь — сугробов! И холодно еще. Хотя в воздухе что-то шевелиться начало. Прав, наверное, Борька.

Четвертый месяц я здесь отдыхаю, однако. Пора бы и честь знать. Чего ж придумать-то?

В одну из суббот с Борькой в Екатеринбург поехал — развеяться. Пока Борька на рынке богател, я по центру прогулялся — красивый город! Потом на переговорный зашел. Вике сначала позвонил. Убедил ее, что люблю по-прежнему. Взаимностью ответила. Потом — Алке. Сына, слава богу, дома не было. Мы ему до этого придумали, что я в Америку по делам свалил.

Потом Максу звякнул. Друзья мы с ним. Лет двадцать уже. Я ему бизнес поднимать помогал в свое время. Рекламой он занимался, сначала канал на радио открыл для автомобилистов. Потом к телевидению подобрался. Смешно, тогда казалось. А гляди ты — поднялся. Пару журналов учредил. Холдингом обозвался. Шло дело!

Новости были такие: братва все еще лютует. По суду им оставшимся покупателям деньги пришлось выплатить. Администрация в этой ситуации земельный договор с «Эспаньолой» быстренько расторгла. Новоиспеченный генеральный директор фирмы во всем винит, конечно, меня, но братки уже и к нему претензии предъявлять стали. А пока меня ищут. Но найти не могут.

Ну, найдут. А взять-то с меня чего теперь? Да и не за что вроде, как выясняется.

Стройку замороженную продать пытаются. Кто ж купит-то? Любой нормальный застройщик новый договор на землю с администрацией заключит, да и будет дело свое делать. «Ах, вы тут домик строить начали? Так хотите сносите его, хотите нам в подарок оставьте. Мы вам большое спасибо скажем!»

В общем, домой возвращаться пока никто не советовал. Пусть придурки угомонятся, все равно работать спокойно сейчас не дадут.

Макс денег выслать предложил. Отказался. Подождем пока.

— Ты лучше Алке для Гришки подкинь, — попросил.

Он засмеялся:

— Без твоих советов подкидываю. И Вике помогаю.

К Вике он вообще дышал неровно и даже не скрывал этого.

— Макс, я, конечно, не ревную! Но, если что, хату спалю!

Посмеялись, поболтали еще немножко, и душа моя совсем заметалась. Домой! Домой!! Домой хочу!!! Битым, униженным, но — хочу. Сил нет больше. Хватит уже. Вышел из депрессии. Думать хочу, шевелиться, работать, спать, в конце концов, в своей постели.

Думать начал уже сейчас, но толку не было. Ну, допустим, продам дом. Прилечу домой. Дальше? Прорабом на стройку? Можно, конечно. Скучновато. Снова дело свое поднять? Нелегко, но уже интереснее. Одна мелочь — стартового капитала ноль. Можно и подзанять, конечно, но тяга делать долги отбилась событиями прошлого года. Наотмашь. Да, были бы деньги, можно и в партнеры к кому-нибудь податься. Много чего можно. Нету денег.

Тем временем весна забурлила вовсю. Борька с Аней посадки затеяли. Помогал им от скуки. Грядки копал. По вечерам сидел на своем крылечке и мечтал о Вике. Хорошо, что Серышев порока не знает, а то проститутку подался бы искать.

В июне собрался снова звонить Максу. Хватит, помру здесь от тоски и безделья. Попрошу на билет денег, а там разберусь. Главное — домой! Борьку попросил в субботу в столицу меня с собой взять.

Но события меня опередили.

Проснулся утром в среду от родного сердцу шума бульдозера. Выскочил. Соседский дом, который до этого заколоченный под корень стоял, сносили. Борька тоже из своей избушки выбрался. Затылок почесали. Ага, стройка, видать, все же грядет.

Через пару дней к вечеру возле моих ворот два джипа тормознули. Отвык уже от красоты такой. Черные, бока полированные блестят. Из окна их увидел. Братки! Нашли! Как?! Злость снова всколыхнулась. Ненавижу!

Живым, конечно, не сдамся. Но и вас уберечь не обещаю. Ружьишко подцепил Борькино. По зиме которое он мне оставил. Как у Чехова — сгодилось. Замер за дверью. Ну-ну!

Постучали вежливо:

— Сергей Викторович!

Ружье припрятал, чтоб под рукой было. Открыл.

Втроем зашли. Они никогда по одному не ходят. Боятся, что ли? Вежливые. Они всегда поначалу вежливые.

— Здрасте, Сергей Викторович.

И вам — здрасте.

В дом пригласил. Вошли. Сели. Нарядные. В костюмах. Рубашки белые. А морды все равно выдают — братва. Но на рожон пока не лезут.

— Живете здесь, Сергей Викторович? В наследство дом от бабушки получили?

Блин, все знают.

— Живу, — сказал.

— Места хорошие, — согласились. — Но и по соседству такие же. Не хотите немножко подальше переехать? Мы вам другой дом хороший подберем. И с переездом поможем.

Тьфу ты! От застройщиков это приехали! Дом мой сватают. Вот он, мой звездный час! Расслабился.

— Да нет. Уезжать собираюсь, нагостился уже в ваших краях. А дом продать готов.

Оживились.

— Хорошо. Мы завтра машину за вами поутру пришлем. В офис наш приедете, с генеральным переговорите. Порешаем!

— Конечно порешаем.

До двери их проводил. Выдохнул, наконец. И правда скоро — домой! Уж на билет до Владивостока точно с них выхарю. А то еще и побольше. Сам в таком супе варился, знаю: когда последние упертые домовладельцы на территории застройки остаются — им не глядя платят. Лишь бы смылись с глаз долой. А то заартачится хоть один такой, будет как пуп торчать, и никакую стройку не начнешь. Хоть умри!

Артачиться я не буду. Мне деньги нужны. На билет. Гришке подарков «из Америки» привезти, Ваське с Юлькой. Ну и на житье, на первое время. Сколько ж дома такие здесь стоят? И посоветоваться не с кем.

Утром намылся и набрился как мог. Остатками одеколона дорогого сбрызнулся. Свитер светлый надел. Волосы назад зачесал — я так солиднее.

Машину в срок подали. Быстро доехали.

Офис у застройщиков приличный. Кофе пахнет. И деньгами. У меня тоже такой был.

Генеральный был радушен. Но глазом тревожно на меня косил. «Ролекс» на руке моей заценил — Машкин подарок, сберег я его зачем-то.

— Мне сказали, дом продать хотите?

— Хочу. Только без китайских церемоний. Давай реальную цену. И — по рукам.

Оторопел.

— Вы деловой человек, чувствуется, — сказал. — Ваша цена?

— Сто пятьдесят.

Загнул я, конечно. Но торговаться с чего-то надо!

Генеральный глаз на меня вытаращил. А я за кофе принялся. Хороший кофе. Давно такого не пил.

— Побойтесь бога, Сергей Викторович!

— Не боюсь. Ни бога, ни черта. Давно перестал. Могу и не продаваться. Сами знаете — место хорошее. Лес. Речка. До столицы — полчаса.

«Коттеджей понастроишь — в сто раз деньги свои отобьешь! Если не в двести!» — это я уже про себя подумал.

Генеральный тоже кофе хлебнул.

— Сто, — сказал. — Больше не будет.

Твердо сказал. Я понял, не дурак. Сто! Удача привалила! На билет и еще куча целая останется! Молодец, Безуглов!

По рукам ударили. Генеральный все равно хмурился:

— Завтра также машину пришлю. Подъедете документы подписать. И деньги получите.

Завтра! Деловые люди!

А послезавтра — домой! Пела душа. Сердце пело. И печень с почками тоже. Домой!

Назавтра снова выбрился. Документы на недвижимость взял. Еще раз Евгению Августовну поблагодарил. В джип загрузился. Поехали.

Пока ехали, арифметикой занимался. На билет до дома плюс подарки — тысяч восемнадцать уйдет. Восемьдесят с хвостиком останется. Ого! Давненько таким богатеньким не был. Спасибо, Евгения Августовна, в сотый раз! Вот подарок так подарок.

Прибыли. Я не спеша вышел. Волнение свое скрывал. Генеральный документы мои на недвижимость юристу передал, тот ушел изучать. Пока последние бумаги готовили, опять кофе пили, про Владивосток разговорились. Он, как узнал, что я тем же, чем он занимался, совсем братом мне стал. Виски налил.

Отказываться не стал. Короче, когда бумаги готовы были, мы уже на другом языке разговаривали. Почти за руки друг друга держали.

Я купчую быстренько глазом пробежал. Вадик, так теперь генерального звали, пояснил:

— Ты, Серега, на цену, что в договоре нарисована, не гляди. Сам знаешь, реальную не напишешь, с проблемами разными потом заколебешься. Поэтому и проставили — копейки.

Знаем, плавали. Однако душа шевельнулась: а как кинут? Но виду не подал — пан или пропал! Подмахнул бумажки лихо. По рукам ударили. Еще виски выпили. За удачу в нашем непростом бизнесе.

— Ты, пожалуй, в кассу сам не ходи, — Вадик решил. — Не царское это дело. Сейчас позвоню, пусть сюда бабки принесут.

Согласился с ним. В кресле растянулся. Лапы вытянул. Были и мы рысаками!

Вскорости девушка в кабинет впорхнула. Глазастая, ногастая. По девушкам уже соскучился, сил нет. Может, на ужин ее вечером пригласить? Ресторанчик, то, се…

А она, как мысли мои прочитала, улыбнулась интимно почти:

— Ничего, что в долларах?

— Да хоть в юанях!

Тоже поулыбался ей, в ведомости какой-то расписался, она из кейса красивого деньги доставать стала, на столик передо мной складывать. Пачку, вторую, третью…

— Пересчитывать будете?

— ??!!!!

Головой отрицательно помотал — говорить уже не мог. Чего их считать? Я такие пачки сто раз в руках держал. В банковской упаковке. По десять тысяч каждая — ДОЛЛАРОВ!

Всего девчушка востроглазая десять пачек на столе выстроила. И упорхнула. Я три раза глубокий вдох-выдох сделал. Боялся выдать свое потрясение. Но дар речи все же обрел. Из кресла вылез, Вадику руку пожал:

— Будешь во Владивостоке — заходи. Рыбалку организую. Катерок на острова.

— Спасибо. — Тут он замялся. — Ты только это… Как коллегу по цеху прошу…

— Ну чего?

— Того! Соседей там вокруг тебя еще пятеро осталось. Ты им о размерах сделки нашей не говори. Сам понимаешь — бизнес.

Понимаю. Не скажу. Только Борьку с Анькой попросил не обидеть. Вадик пообещал.

Домой меня на джипе снова везли. Сто тысяч долларов! Безуглов, сто тысяч долларов!

Во Владивосток приеду, Евгении Августовне такую свечу поставлю, что ни в одну церковь не влезет. Узнаю, где могилка, памятник отгрохаю. Какой памятник — мавзолей!

По пути водителя остановиться попросил. Возле супермаркета. Закупился до зубов. Колбасок всяких, банок заграничных, бутылок, фруктов заморских — всякой бяки.

В Серышев приехали — к Борьке сразу ввалился. Как Дед Мороз. Анька руками всплеснула: добра-то сколько, и не ела такого сроду!

— Тогда желание загадывай, — посоветовал ей.

— Зачем?

— Когда в первый раз пробуешь что-то — загадывать надо.

Она всерьез отнеслась, думала долго, потом определилась.

— Забеременеть никак не могу, — сообщила доверительно. — А ребеночка хочется! И еще фэньхуа.

— Чего-о? А ты откуда про фэньхую знаешь?

— Читала в книжке. Любимый фрукт императрицы китайской.

— Анька, перепутала ты все! Императрица лиджи любила. Плод такой скоропортящийся. Вроде малинки нашей. Но побольше. И в шкурке. По три пары коней загоняли, чтоб ей с юга его доставить целым и невредимым.

— Лиджи — скучно! Мне фэньхую хочется.

— Ананас лучше слопай, — из пакета ей достал. — Тоже витамин.

Засмеялись. Потом Анька загрустила, догадалась:

— Уезжаешь?

Кивнул.

В общем, отвальную вечером устроили. Я Борьку во Владивосток зазывал. На корабль пристроить пообещал, на заработки.

— Подумаю, — Борька сказал.

Тайга уральская! Напились, короче.

На следующий день помчался в город. Билет купил, подарки. На Джима справку у ветеринара взял. В собачий магазин зашел — собакам, сказали, только в клетке летать можно. Купил клетку. Развеселился отчего-то. Купил еще ошейник. И намордник размером на сенбернара. Для смеха. Я пока еще не придумал, кому Джима в подарок везу. Гришке хотелось бы. Но Алка стопудово выгонит. Попробую к Вике с ним сунуться. На радостях, может, и проскочим.

Вечером еще раз отвальную сделали. Борьке сказал, чтоб не артачился, а дом продавал. Все равно отсюда выжмут. Борька советоваться взялся: за сколько?

Я заменжевался. С одной стороны — слово купеческое дал, с другой — не чужой он мне.

— Прикинь, Боря, сколько тебе сейчас на житье-бытье надо. И в три раза больше запрашивай. Дадут.

Борька вдохновился.

В Екатеринбург он меня наутро отвез. Простились по-братски. Джим в клетке тосковал.

Полетели! С тремя посадками. Но выдержали. Добрались.

В аэропорту таксисты наперебой. А нам с Джимом что? Мы — парни при деньгах! Вези меня, извозчик!

Город встречал запахами лета и моря. Жизнь продолжается! Да здравствует Евгения Августовна!

Девоньки мои дорогие, здравствуйте! Я снова с вами! Я вечно ваш!

С ЛЮБОВЬЮ. ИРА

«Ну что ж ты страшная такая? Ты такая страшная! Ты ненакрашенная страшная и накрашенная!» — с улицы неслось, из машины чьей-то. Содержательная песенка, придумают же! Окно закрыла, кондишки добавила. Попутно в зеркало на себя взглянула — ничего нового.

Кофе в турке поднялся шапкой, запахло вкусно, на всю приемную. «Французская ваниль» сорт называется, генеральный его особо жалует. А мне ему лишний раз приятное сделать хочется, а то грустный он какой-то в последнее время.

Кофе по чашечкам разлила, на подносе устроила, салфеточек туда же, блюдо с печеньками. Все как надо.

Дверь кабинета уже коленкой подтолкнула — руки заняты. Шеф с финансовым директором спорили о чем-то.

— Да нае… он тебя, ни копейки не даст! Он никогда ни с кем не рассчитывается, только обещает! — это финансовый выражался. Где воспитывался?

— Выхода, Игорь, все равно нет. Клещами он меня за горло держит…

Тут меня заметили, замолкли на полуслове, шеф улыбнулся мне кривенько, через силу:

— Спасибо, Ирочка. Оставь на столе. И проследи, чтоб нам не мешали пока.

— Прослежу, Максим Витальевич.

Кому ж еще тут за всем следить, если не мне? Хоть величина я в фирме нашей и небольшая, но порядок весь на мне держится. Посетители, факсы, документы, планы. Ира то, Ира се. Но это по мне. И шеф у меня хороший, молиться на него готова. Служу ему как палец на руке — вроде и не великая часть, а туго без него организму. На правой руке, конечно, палец.

Максим Витальевич — человек в городе не маленький, и фирма наша — солидная, медиахолдинг. Каналы на телевидении, радиостудия своя есть, и московские радиостанции филиалы у нас держат, издательские дела всякие, пара журнальчиков глянцевых. Ширимся и ширимся. И коллектив мне нравится. Журналюги и диджеи в джинсах и свитерках, менеджеры поприличней уже — в рубашках с галстуками ходят. Народу много, а живем дружно.

Да вот в последнее время с шефом неладное творится. Смурной, глаза воспаленные, спит, видать, плохо. Шутит редко. По косвенным признакам догадываюсь, что проблемки серьезные его гнетут. Ну а по слухам из курилки — холдинг наш кусочком лакомым оказался. Для одного из корольков городских. Его пост плюс наши возможности — грех не позариться.

Вот и сидит шеф уже неделю в кабинете — то с финансовым совет держит, то с начальником охраны. Ситуация непростая, чует мое сердце. Оттого и стараюсь всеми силами жизнь его облегчить. Кофе любимый в фирменный магазин покупать езжу. В офис прихожу раньше всех, ухожу последняя.

А мне домой спешить незачем. На диване перед телевизором валяться если только. Спасибо, опять же Максиму Витальевичу! Это он мне квартиру подобрал, как узнал, что мы большой семьей в двушке теснимся. И оплачивает от фирмы своей! Все время его за это благодарю, а он говорит: «Ты у меня, Ирочка, важный работник. Мне надо, чтоб по утрам отдохнувшая приходила». Душевный человек! С понятием. Так что уже год одна живу. В свое удовольствие. Детей и мужа пока нет. Все впереди, наверное, мне же и тридцати еще нет. А мужики меня побаиваются как будто. Может, умная я для них сильно? Или рост мой их смущает? Сейчас же сосны двухметровые в моде. А во мне — метр пятьдесят. Так я каблуки высокие надеваю — нормально получается. Мама мне всегда говорила: женщина без каблуков и прически — курица. Поэтому короткие стрижки я никогда не ношу. И цвет волос регулярно меняю, каждый сезон — новый. Сейчас, к примеру, блондинка жгучая. Надеюсь, в этом есть шарм. Особенно в сочетании с глазами, которые мне от папы-бурята достались, слегка раскосые. Есть в этом что-то.

К одежде я тоже щепетильно отношусь, всегда стараюсь быть в форме: юбочка без вызова, но чуть повыше колен. И блузки к ним тщательно подбираю. Жабо чтоб было люблю. И рюшки тоже хорошо. Женственно очень смотрится. И сексуально, наверное. А что такое — сексуально? Когда тебя хотят или ты хочешь? Тьфу, белиберда всякая в голову лезет. Шефу к тому же красоты мои до лампочки — весь в делах. Да и я не для него цвету в общем-то. Есть ради кого стараться — Сережа Безуглов, друг Максима Виталича. Се-ре-жа…

Полгода назад как увидела его — задохнулась. Мир рухнул вместе с моей душой. К его ногам. Он с Урала тогда вернулся: не то дела там у него были, не то проблемы какие закрывал — хватало у него их, по слухам. В приемную зашел. Одет простенько, но приятный такой. Улыбается, а глаза — тревожные.

— Здрасте, — сказал, — барышня, зовут вас как?

Я растерялась — не принято у нас так, но призналась:

— Ира.

— А меня — Сергей. К шефу прорваться позволите?

Тут у меня совсем поморок в голове сделался, я кнопку на телефоне нажала и доложилась:

— Максим Виталич, тут Сергей к вам пришел, — и рот себе ладошкой зажала: что несу? Разве так у нас заведено? Убьет меня генеральный!

А он тут как тут — сам в дверях кабинета нарисовался. Но не грозный, смеется:

— Безуглов! Только про тебя так доложить могут! — И Сергея этого обнял. Чудеса! Так в обнимку и скрылись в кабинете. Долго сидели. То смеялись, то спорили — слышно было. Два раза кофе им варила. А Сергей этот спросил, нет ли чаю. У меня только зеленый был. «В самый раз, — сказал, — и лед туда бросьте. Чтоб холодный был». Шеф его тогда китайцем американским обозвал почему-то.

А у нас, как на грех, все запасы вышли — ни пирожных, ни печенья. Я охране позвонила, чтоб сбегали в буфет, принесли чего. В холодильник заглянула: там мармеладки лежат, мои, домой купила. Подам пока. Выложила на салфеточку.

Сергей, как младенец, обрадовался. «Ух ты, — сказал, — дольки лимонные, мои любимые!» Не кормили его месяц, что ли? Хотя потом охранник эклеров принес, так он к ним даже не притронулся. А мармеладки мои все подмел.

Часа через два из кабинета вышли. Сергей этот глазом веселым на меня глянул. Без тревоги уже. Тут и рухнуло все во мне. А Максим Виталич и говорит:

— Сделай, Ирочка, документы. Сергей Викторович долю в бизнесе нашем приобретает. Подготовь бумаги, уступаю ему двенадцать процентов, партнеры теперь. И к нотариусу назавтра запиши нас.

Довольным голосом таким сказал. Видать, сделка выгодная. И мне радостно сделалось отчего-то. Все быстро оформили, как надо.

Но теперь Сережа Безуглов редко в кабинет к шефу приходит.

— Я в медиа вашем не очень понимаю, — признался как-то. — Чего лезть зря?

А так с Максимом Виталичем они и впрямь старыми друзьями оказались. Шеф часто теперь рассказывал про него. То на рыбалку вместе ездили. То еще вылазки какие совершали. Только никак уловить не могла, сколько у Сережи детей: то ли трое, то ли двое, то ли один. Но не женат сейчас — это точно. Я слушала, как школьница, любые мелочи запоминала. А уж когда Сережа в офис к нам заглядывал — вообще праздник мне на неделю. Я специально для него дольки лимонные теперь держала. И чай зеленый холодным подавала. Вместо кофе. Ему нравилось. Мармелад с чаем лопал и меня нахваливал. Ирусиком называл. И шоколадку всегда приносил мне, большую. Я ее потом по дольке в день рассасывала, как будто привет от него получала.

На день рождения диск мне подарил. Саксофон там. Музыка такая красивая! Я плеер себе специально завела. Чтоб слушать почаще. «Сережа, мой любимый, дорогой! Дороже всех ты на земле для меня! И важнее никого в жизни нет!» Это сердце мое так поет. Под саксофон.

А еще очень мне хочется, чтобы проблемы эти дурацкие в фирме закончились, никто бы на нас больше не посягал и холдинг наш мощным и непотопляемым остался. И хорошо бы, так все получилось, чтобы мои заслуги в этом всеобщем счастье и благополучии оказались самыми весомыми и всеми замеченными. Тогда и Безуглов понял бы, что нет ему жизни без меня. Ну никакой! И захотел бы со мною рядом быть всегда. А я бы всех его детей любила и воспитывала! Хоть двоих, хоть троих, хоть десятерых! Я и сейчас их уже люблю!

Пока я мечтами богатела, руки мои, слава богу, дело делали. Пару факсов отправила, почту разобрала, на звонки по ходу ответила — день и к концу. Из холодильника коробочку со сметаной достала. Бабушкин рецепт: в день по сто граммов сметаны есть — кожа долго молодой будет. Я строго придерживаюсь. Тут как раз селектор и щелкнул:

— Ириша, зайди. — Голос у шефа невеселый. Тихий.

Понеслась скорее. В дверях с финансовым столкнулась. Красный как рак. Сердитый.

Когда дверь за ним закрылась, шеф встал из-за стола, к дивану подошел, сел. Мне рукой показал — тоже присаживайся. Смурной совсем. Помолчал. Потом говорит:

— Ира, дело тут такое… Надо, чтоб ты бумаги подготовила. Я продиктую. И нотариуса пригласи на двадцать ноль-ноль. Только пока все это между нами пусть останется. Всему свое время. Понимаешь?

Не очень-то и понимала. Но кивнула. Чего-чего, а тайны я хранить умею. Могила!

Села за компьютер, Виталич диктовать стал. Я печатала и хоть виду и не подала, но в шок впала полный. Это была передача его доли акций в медиахолдинге, в размере восьмидесяти восьми процентов (все, что ему принадлежало!), Широконосову Василию Павловичу.

Широконосова кто ж не знает? Человек — у власти городской, хоть и зашатался недавно, но еще силен. Криминал такой, что клейма ставить негде. И не скрывает особо. Видать, теперь за холдинг наш всерьез зацепился, отобьемся вряд ли.

Набрала акт передачи акций, протокол собрания учредителей. А учредителей-то двое всего — шеф мой и Сергей Викторович Безуглов.

— Та-ак. — Максим Виталич призадумался. — Тут на документах обе наши с Сергеем подписи нужны. Безуглова сейчас цеплять резона нет, он, скорее всего, начнет горячиться, копьями махать. А не время. Где-то у нас чистые листы с его подписью на всякий случай имелись… — и на меня вопросительно уставился.

А я напряглась вся. Шеф понял сразу и… рассмеялся от души. Давно не видела его таким веселым.

— Да не переживай ты, Иришка, за любимчика своего! Я ему просто головную боль не хочу сейчас навязывать — без толку уже. А его доля при нем остается, это моя уходит. Так что он по-прежнему завидный жених, — и подмигнул мне.

В голове моей сразу все прояснилось и неловко стало перед Максимом Виталичем. Засуетилась. Бланки с подписью из сейфа вынула. Осталось текст, что набрала, к подписи подогнать. Чем и занялась. Попутно с нотариусом связалась. Осечка вышла — никак не мог он вечером к нам приехать, в аэропорт уезжает провожать кого-то.

Соединила его с шефом, а сама первую распечатку сделала. Подпись Безуглова не в нужном месте под текстом оказалась, подработать немного надо бы, но Максиму Витальевичу все же показать занесла. Он как раз с нотариусом договаривал:

— Михалыч, важно это для меня, чтоб именно сегодняшним днем заверено все было. Что за бумаги? Да вот долю свою в фирме человеку одному передаю. Какому человеку? Да не по телефону разговор. Ты уж будь другом — Ириша с документами прямо с утра завтра к тебе заедет, там и ознакомишься… Оформи все, но число обязательно сегодняшнее поставь! Не подведи! — трубку положил. — Иришка, пораньше завтра будь у него. Он до тебя никого принимать не будет, чтоб в талмудах своих нас сегодняшним числом провести. Потом тебе сразу после него в налоговую сдать эти бумажки надо, на перерегистрацию. Эх! Мне и там важно, чтоб сегодняшним числом прием документов прошел! Вопрос жизни и смерти. Обещал я.

Он снова сделал звонок, долго и почти интимно уговаривал какую-то Сашеньку, потом облегченно сказал мне:

— Все. Договорился. Кабинет триста пятый. Будет ждать тебя с утра. Не подведи, Ира! С утра везде будь. Такси возьми, вот деньги.

Я кивнула: буду, конечно! И бланки, которые набирала, шефу посмотреть подала:

— Подогнать еще капельку надо бы, Максим Виталич.

— Сколько займет?

— Минут пятнадцать.

— Нет времени у меня, Ира. Поеду. Бумажки тебе оставляю. Давай заодно еще со своей стороны подпишу сразу, чтоб комплект был. Ты уж все сама до ума доведи. Можешь мне для проверки оставить, я часа через три вернусь, гляну. А ты с утречка пораньше заскочишь сюда, все заберешь, к Михалычу смотаешься и в налоговую. Идет? Только не забудь — секрет все это пока. Чтоб паники на корабле не было. Но спешить надо. Больно уж за горло меня взяли быки эти. Голодные, видать! С детства некормленые. Еще и сроки ставят, козлы. Против лома нет приема!

Я кивнула:

— Максим Виталич, а мы-то как без вас останемся?

Удивился:

— Почему без меня? Я генеральным по всем условиям остаюсь, дело сам вести буду. Не переживай! Кстати, уходить будешь, охрану предупреди, что я еще вернусь. Чтоб наглухо не запирались.

На том и уехал. А мне не по себе все было. Как дальше все сложится? Но как бы то ни было, а распоряжение шефа — закон. Я текст в компьютере выправила, под обе подписи подогнала, на принтере вывела — получилось. Сложила все в синюю пластиковую папочку, в верхний ящик стола шефу спрятала, это наше место — найдет, когда приедет.

Оставшиеся чистые листы с подписями в желтый конверт сложила, завтра сдам в сейф, а пока у себя в шкафу с документами оставила.

Еще часок на работе потолкалась. Мелочовку всякую доделала. Народ наш с окончанием рабочего дня быстро разбежался. Счастливые, ничего не знают. А меня жуткая новость угнетала. Поделиться ни с кем нельзя, одной переживать — трудно.

За окном смеркалось уже. Собираться стала. У зеркала долго проторчала — шарф пыталась на шее в бант увязать, да от расстройства не вышло ничего. Шляпка и та на голову как надо не садилась. Ладно, пальто надела и пошла.

Спустилась по опустевшей лестнице. Внизу — охранник Миша, улыбается. Мне же не до улыбочек было. Предупредила его, что шеф еще вернется, и на улицу вышла.

Домой добралась, когда уже темно было. Переоделась, кашу-минутку заварила себе, голубой экран включила — время к одиннадцати.

И тут телефон ожил. Только зазвонил, а я поняла — случилось что-то. Нехорошее. Необратимое. Трубку сняла.

— Ира, Ира! Это я, Олеся! — подруга шефа звонила. Он с ней последние полгода почти не расставался — семьи-то у него не было. — Ира, ты слышишь?

— Слышу. Что случилось?

— Убили! Максима убили! Только что. В подъезде застрелили! Блин, что делать, Ира?!

— Господи! Олеся! Милицию вызывай! Я Сергею сейчас позвоню! И сама приеду.

С Безугловым связалась сразу. Он был немногословен и сказал, что уже выезжает к Олесе.

Трубку положила. И столбом стоять осталась. В голове — полный хаос. Убили! Максима! Что делать-то?! Что будет с нами со всеми? Со мной, с фирмой, с Безугловым?

Сказала Олесе, что приеду, а сама на диван упала. В голове мысль какая-то засуетилась, оформляться стала: в офисе чистые листы с подписями шефа и Безуглова остались. Непорядок это. Такие вещи никому в руки попасть не должны, Максим только мне доверил. Значит, надо немедленно их забрать и уничтожить.

Срочно натянула пальто, сумочку схватила. И понеслась на улицу. Машину быстро поймала. К офису подлетела в половине двенадцатого.

Миша, охранник, не удивился.

— Шеф еще не подъезжал, — сказал.

Я растерялась сначала, потом сообразила: сама же его предупреждала. Взяла себя в руки:

— Значит, подъедет скоро, я документы ему подвезла.

Миша кивнул. Ключи от приемной и кабинета шефа у меня свои были. Взлетела наверх. Свет включать не стала. Желтый конверт с пустыми подписями сразу нашла. Уже спустилась, когда вдруг о синей папке с готовыми документами вспомнила. Некому уже будет их проверять. Не знаю почему, но я решила забрать и их.

— Миша! Я совсем ворона! Еще одни бумажки забыла!

Он улыбнулся, мы дружили.

— Подержи пока! — Желтый конверт ему сунула и снова наверх понеслась.

На этот раз в приемной свет включила, открыла дверь в кабинет шефа. Темно. Только с улицы фонари светят. Кабинет в полумраке огромным казался, кресла кожаные у камина как сиротки. Эх, Максим Виталич! Кому в них сидеть теперь?

К столу подошла, синюю папку из верхнего ящика достала. И в этот момент по окнам полоснул свет фар. И тормоза внизу засвистели. Выглянула в окно — у входа в офис два джипа огромных остановились. Народу из них прилично выпало — и к нашему входу.

Оцепенение прошло быстро. Сама себе удивилась — откуда что взялось? Не я соображала, а другой в меня кто-то вселился.

Быстро вернулась в приемную, компьютер включила. Пальто на вешалку скинула. Синий конверт в тумбочку свою запихала.

Минуты не прошло — в коридоре затопали, дверь распахнулась. Ввалилось несколько орлов плечистых, но одинаковых. Среди них не без удивления Широконосова опознала. Я до этого его только по телику видела.

Они на меня уставились, я — на них.

— Ты тут за каким? — Широконосов спросил.

Еле лицо недоуменное скроила.

— Работаю здесь. Доклад Максиму Виталичу готовлю. А вы что хотели?

— Что мы хотели — забыли в постели! Секретарша, что ли?

— Офис-менеджер! А шефа уже нет.

— Тонко подмечено, — хохотнул. — Нет уже. Кабинет его открой!

Ну и скотина! Взяла себя в руки:

— На каком основании?

— Открой, сказал! — Широконосов разозлился. — Морда монгольская! Не то в окно тебя спущу!

— Дверь в кабинет Максима Виталича открыта, — с достоинством заметила я. И в компьютер углубилась. Они гуськом в кабинет двинулись. Один в коридоре остался. На шухере, видать. Я в приемной осталась.

А в кабинете у шефа голоса громкие, топот, слышно, как дверцы шкафов хлопают. И тут я поняла: да они эти бумаги, что у меня в синей папке, ищут. Может, думают, что готовы, бумаги-то. Или уверены. Если Максим все задним числом пытается оформить, значит, это они его в эти условия поставили! Ну погоди, Широкозадов! Не знаешь ты меня! Максиму все равно терять уже нечего. Не предполагаешь, какую свинью я тебе с превеликим удовольствием состряпаю!

А мозг уже работал не хуже компьютера. Необходимо уничтожить бумаги из синей папки. Не должны они этому борову достаться. Но как это сделать? Порву — обрывки найдут. Жечь начну — прибегут, унюхают. Забрать с собой? А вдруг обыщут?

«Ира, — твердо сказала я. — Выход один. Ты должна их съесть!»

Из стола документы вытаскивать не стала, так — полоски отрывала и в рот засовывала. От напряжения ничего противного не почувствовала. Стакан боржоми себе палила и конфетку из коробки вчерашней достала, для прикуски. Сначала полоску с подписями Безуглова и Максима Виталича проглотила. Потом — с печатью фирмы. А после, полоска за полоской, — акт передачи акций проскочил. И решение учредителей следом.

Тем временем в кабинете шефа разыскные работы шли полным ходом. Едва я трапезу закончить успела, из кабинета один из приехавших вышел, уставился на меня:

— Чего расселась? Вали до горы! Уволена!

В желудке моем нехорошо уже было, видать, разбухло все, но достоинства я не потеряла:

— Простите, уважаемый! Сразу бы и сказали. А то трудюся и трудюся тут! А оно и не надо уже, оказывается!

— Вали давай! Тундра. Шевели булками! — хохотнул и добавил: — Да у тебя не булки, а баранки! Хотя стой! Покажи сумку. И карманы покажи.

В душе я возликовала. Ищите, голубчики, ищите!

Этот козел в сумке моей пошарил. Карманы плаща прощупал. А потом шлепнул меня по заду. Грубиян! Пальто с вешалки подхватила и смылась охотно. Внизу — Миша встревоженный:

— Ир, шеф-то будет? А то ввалились эти, сказали, встреча у них с Виталичем, а его все нет.

— Да обещался быть. — Я плечами пожала. И на улицу выскочила.

— Ира! Ты папку свою оставила! — догнал меня и конвертик желтый протянул.

— Спасибо, Мишечка! Совсем ворона я! Спасибо!

Домой добралась уже в глубокой ночи. Разделась, чаю заварила. Ну что, Ируся, делать теперь будем? Широконосову бумаги обломились. Максим Витальевич одобрил бы меня. Вряд ли он подарки такие Широкозадову делать собирался, на другой исход явно рассчитывал.

Взгляд упал на желтый конверт. В нем — чистые листы с подписями обоих учредителей медиахолдинга, Безуглова и Максима. И тут целый вихрь новых мыслей ворвался в мою голову. Кажется, судьба дает мне возможность осуществить свою мечту!

«Ира, у тебя есть реальный шанс осчастливить своего единственного мужчину!»

И представилось мне, как Сережа берет мои руки в свои, целует их нежно, глядя мне в глаза, и шепчет: «Солнце мое! Это тебе я обязан всем!» После этого он на руки меня подхватывает, лицом в волосы мои зарывается, и… и… Дальше тоже красиво все. Как в романе про Анжелику. Самой себе завидно стало!

И я села ковать свое счастье. Компьютер включила. Набрала текст. Решение учредителей и акт о передаче пакета акций медиахолдинга в размере восьмидесяти восьми процентов Безуглову Сергею Викторовичу. И распечатала. На бланках с подписями. Один хозяин теперь у нас — Безуглов. Со вчерашнего дня.

Утром отправилась к нотариусу. Он доброжелательно встретил меня, кофе налил, бегло документы просмотрел. Плечами пожал:

— Ладно, Сережа человек приличный. Максим знает, что делает. — Не удивился особо. Своих печатей понаставил, записи сделал в книге регистрации вчерашним числом и отпустил меня. О гибели Максима никто еще не знал. В налоговую я тоже успела все сдать задним числом.

И к Олесе поехала. От нее узнала, что три раза в Максима выстрелили, когда домой поднимался. Сразу умер. Милиция при этом не сильно торопилась. Подозреваю, что медлительность эту Широкозадов обеспечивал. Мерзавцы!

Я заплакала, наконец.

Вечером позвонила Сереже. Он тихо говорил, расстроенный. Друзья они были. Давние, настоящие. Попросила встретиться. Договорились через час в парке. Как свидание мне назначил, подумала я. Даже заволновалась. Но прибыла вовремя. Он взъерошенный пришел, на лавочку присели. Я ему конверт желтый торжественно протянула. Он читал долго, потом брови поднял:

— Ира, этого быть не может.

Пришлось рассказать ему все. Как честный человек, в ответ он должен был предложить мне руку и сердце. Но он молчал. Смотрел на меня долго.

Ладно, не будем спешить, ему самому разобраться надо. Папку оставила и пошла по аллее. Бедрами покачивала старательно. Чтобы оценил.

Максима похоронили. Народищу было! По телевизору показывали. Убийцу так и не нашли.

Сергей пришел через день, плотно притворил дверь кабинета и сказал:

— Ира, я к тебе с предложением.

Сердце мое чуть не упорхнуло из груди. Предложение! А он продолжал:

— Как только документы из налоговой заберешь, надо снова их переделать. Я уступаю тебе пятьдесят процентов холдинга. Максим бы это одобрил.

Вот так предложение, не этого я ждала! Я так расстроилась! Сдался мне этот холдинг. Но в руки себя взяла:

— Не надо мне, Сергей Викторович!

— Надо! — жестко сказал он. — Ты мне подарок сделала, Максиму репутацию спасла. Он одобрит оттуда, с Неба.

Мы помолчали, потом он продолжил:

— Не будешь делать сама, найму юриста и сделаю все явочным порядком!

Я поняла, что спорить бесполезно:

— Тогда давайте, Сергей Викторович, не пятьдесят процентов мне, а сорок. Пусть решение всегда за вами будет. Я не справлюсь с такой ответственностью.

Он подумал немного и согласился.

Безуглов снова в офисе через неделю появился. В костюме красивом. Шоколадку мне выдал. В кабинет Максима зашел.

— Ира, чаю нам закажи, пожалуйста. Зеленого. И в делах давай вместе разбираться будем.

Нам! Вместе! Вместе!! Вместе!!!

Приготовила быстренько все, в кабинет впорхнула. Он в кресле Максима сидит. Грустный, но сосредоточенный. Уселась напротив, за бумаги принялись. До вечера возились. Он спрашивал — я поясняла. К концу дня коллектив собрал. Память Максима молчанием почтили. Потом сказал, что теперь будет с нами во главе команды работать, все остальные остаются на своих местах, а я теперь — у него заместителем. Народ одобрительно загудел, ждали худшего. А я потом как под парусом домой неслась.

Вместе! Каждый день!! Счастье-то какое!

ПАПА

Мне так кажется, что в детстве я был не таким уж хорошим мальчиком. Спрашиваю у мамы, она смеется в ответ и говорит, что нет, хороший был всегда.

А я, например, точно помню такой момент. Мы с мамой сидим в гостях у каких-то ее приятелей. Детей, как водится, бросили в гостиной, а взрослые удалились курить в кухню. Мне лет восемь, наверное. Я пробираюсь в кухню, влезаю к маме на колени, а дядя Сергей говорит мне:

— Охота тебе, Васька, табачным дымом дышать?

Мама веселится в ответ и говорит:

— Что там дышать? Мы уже в кустах потихоньку сами покуриваем.

— Рановато, конечно, — вдумывается дядя Сергей. — Но уж если куришь, чего по кустам прятаться? Нам, мужикам, бояться нечего! Кури уже в открытую, как я, — и протягивает мне пачку «Мальборо».

Я, так думаю, цель он преследовал воспитательную. Не знаю, правильно ли он поступил, но я уверенным жестом вытянул из пачки сигарету и засунул себе в рот.

— Васька! — укорила меня мама, но я только удобнее устроился на ее коленях, а дядя Сергей поднес мне зажигалку.

— Сережа! — опять же мама, но тот подмигнул ей, мол, да не закурит он. А я закурил.

Народ в кухне слегка ошалел и смотрел на меня с интересом — надолго ли парня хватит? Я сделал несколько затяжек, стряхнул пепел.

— Мож, хватит уже? — Дядя Сергей выглядел растерянным.

Я подумал и ответил:

— Я привык все делать до конца.

Мама снова засмеялась. Сигарету докурить мне не позволили, я красиво затушил ее в пепельнице и торжественно объявил:

— Завязал, — тошнило потому что.

Завязал и правда.

Мама часто вспоминает этот эпизод, мне тоже смешно. Представляю маленького важного мальчишку с сигаретой в зубах у мамы на коленях.

А дядя Сергей вскорости поменял нам квартиру на большую и стал почти всегда жить вместе с нами, в просторной четырехкомнатной. Мне он нравился, я быстро перестал звать его дядей, называл просто по имени, он не возражал. В общем, мы подружились.

Потом, помню, уже постарше был, лет двенадцати, мы пришли в парикмахерскую. Меня усадили к мастеру, и я попросил выстричь мне на затылке всякие символы, это было очень модно и экстремально тогда. Все продвинутые тинейджеры так стриглись. Парикмахер Ваня, молодой парень, мою затею одобрил, но на всякий случай спросил у мамы разрешения. Она поморщилась, подумала и сказала:

— Стриги, Ванечка. Пусть лучше в двенадцать лет переболеет, чем в двадцать.

Ванечка постриг, получилось здорово, друзья завидовали, в школе делали замечания, Сергей подсмеивался. В конце концов все заросло, а больше вроде и не захотелось.

Потом были тельняшки, высветленные пряди, кеды, горные велосипеды, скейтборды с прыжками по лестницам.

В школе по-прежнему делали замечания, Сергей подкалывал, но велосипед чинить помогал, а мама была невозмутима.

Годам к пятнадцати мне показалось, что я прожил уже целую содержательную жизнь, и в одно прекрасное утро я как будто заново народился.

Я перестал читать по слогам всякую муть, я обнаружил дома замечательную библиотеку и ушел в нее с головой. Меня отправили на каникулы в Питер. Одного! По вечерам я слушал в кабачках рок сквозь сигаретный дым, а днем ездил на всевозможные экскурсии и вдруг осознал, что экскурсии эти мне интереснее, чем прославленный питерский рок, ради которого я, собственно, так сюда и рвался, черт побери!

Девятый класс я закончил с тремя четверками. Остальные были, как ни странно, пятерки. Мама очень удивилась, а мне было приятно, тем более что обучали меня в дорогой школе с углубленным изучением английского языка.

В то лето к нам приехал погостить приятель Сергея, горный полицейский Дэвид из Канады. Мы много мотались по охотам и рыбалкам и к концу визита двухметровый канадец хлопнул меня по плечу (но я не упал!) и сказал:

— Парень! Ты чешешь по-английски лучше меня!

— Почему лучше? — осведомился я.

— Потому что твоя мать не зря школе деньги платит — у тебя настоящее оксфордское произношение! В Штатах это ценят. Если приедешь туда, сразу выделишься и обставишь этих америкашек!

Недолюбливал он почему-то конфедератов.

Что ж, спасибо за комплимент, Дэвид. Кстати, в Штатах жил мой настоящий отец. Так уж получилось. Мама не стала в детстве сочинять мне историю про погибшего в Афганистане летчика, а сказала правду:

— Папа уехал в Америку и остался жить там. Думаю, он будет тебе звонить.

Если честно, я его плохо помню. Но звонков ждал. И до сих пор жду. Может, лучше был бы погибшим летчиком?

В десятом я сильно влюбился. Она училась в нашей школе, была на год старше, красивая до безумия и очень окруженная вниманием школьной пацанвы всех возрастов. Но у нее крутился устойчивый роман с одноклассником, тоже красавчиком, стильным и пышнокудрым, причем роман явно взрослый и глубокий. Они были очень красивой парой. Тем не менее я не комплексовал, делал вид, что я ей добрый друг, давал советы, в общем — мудрый английский дядюшка, но душа рвалась на мелкие куски! Красивая она, красивая! Губы, руки, ноги, ну — все! Такое совершенство невозможно! В страданиях я зачитался Пушкиным, но особый отклик мои душевные переживания нашли в творчестве Блока, хотя, казалось бы, какая связь времен?

«Не призывай! И без призыва приду во храм! — проговаривал я наизусть по ночам, терзая свое бедное сердце. — Склонюсь главою молчаливо к твоим ногам! И буду слушать приказанья, и робко ждать. Ловить минутные желанья и вновь желать». Этот эпизод прорисовывался в моем воображении особенно ярко и остро. «Твоих страстей повержен силой, под игом — слаб. Порой — слуга. Порою — милый. И вечно — раб!»

Здорово, конечно, сказано. Да и много чего у него еще нашлось актуального.

У моей любимой настал выпускной вечер. Воспаленный высокими чувствами и Блоком, я решил поздравить ее красиво: «Я послал тебе розу в бокале, золотого, как небо, «Аи»…» С розами, конечно, проблем не было, а вот вино с названием «Аи» отсутствовало начисто, — я весь город объехал — никто о таком даже не слышал. В отчаянии я накупил маленьких, по очень нежных розочек, получилось много (на все деньги, в общем) и красиво.

Как заведено в приличном обществе, с утра в день ее выпускного я хотел послать ей свой букет (он мне все больше и больше нравился!). Но денег на посыльного уже не осталось, и я подался сам. Мы жили по соседству — один квартал. Естественно, что с утра я намылся, побрился на всякий случай (вдруг уже щетина растет, а я не замечаю?) и облился всем, чем смог. Оделся зачем-то в костюм, побрызгал дезодорантом на носки и в ботинки, только потом обулся, тщательно зачесался назад, убедился в зеркале, что я в принципе тоже ничего, — и пошел. Жалко, шляпы с тросточками уже не в моде — мне бы пошло и очень даже уместно было бы.

Конечно, волновался, но справился и позвонил. Она открыла сразу, в каком-то немыслимо красивом халатике, длинные волосы по плечам. Я мог умереть прямо на пороге, но она схватила за руку и втащила в квартиру:

— Василий! Какой ты важный! И красивый! А я думала, парикмахер пришел уже, хотя рановато вроде.

Мы прошли в комнату, я чопорно склонил голову (конечно, я немного играл, но мне это так правилось!), произнес витиеватую речь по поводу сегодняшнего торжества, окончания школы, путевки в жизнь и т. д. и т. п. и торжественно преподнес букет.

Она засмеялась и чмокнула меня куда-то в нос:

— Ты прелесть, я обожаю тебя!

— Позвольте откланяться, сударыня. — Придуриваясь дальше, я с удовольствием припал к ее руке. — Обязательно буду вечером на балу, чтобы иметь честь любоваться вашей ослепительной красотой.

Она снова развеселилась и, обхватив мою голову свободной рукой, прижала ее к своей груди. Зря! Земля вдруг ушла из-под ног и все вокруг завертелось в карусельном темпе. В следующую секунду я нашел свою возлюбленную у себя на руках, а рот ее был зажат моим страстным поцелуем. Я с ума сошел! Но… Но она не сопротивлялась! Она отвечала мне!!!

Трудно сказать, откуда я знал, где у них кровать, меня раньше в спальню не приглашали, но я ее нашел. Мы натурально сорвали друг с друга одежду. Мне-то было попроще — на ней был один халат, а со мной вышла задержка — нарядился, дурак! Но терпения уже не хватало, пришлось рвать вместе с пуговицами. Она покрывала поцелуями мое лицо, а я хотел рычать, но стеснялся. Все произошло быстро и страстно. Я не успел как следует оценить свой первый сексуальный опыт, но чувствовал в душе острую нежность и готовность к продолжению. Она же слегка успокоилась, погладила меня по груди, потом обозвала нас безумцами и велела одеваться. Я послушался.

— Я впервые изменила Игорю, — удивилась она. Игорь это и был тот самый ее серьезный парень.

— Ты не изменила, — мудро определил я. — Ты просто ушла от него ко мне. Потому что мы безумно любим друг друга и должны быть вместе!

— Да? — удивилась она, а я попрощался продолжительным поцелуем, на который она снова ответила, и удалился до вечера.

Ха! Весь день я не ходил, я летал! Над школой, над домом, над городом. Ангел, богиня! — она моя. Самая красивая на свете, она так страстно прижималась ко мне, а ее волшебные волосы рассыпались по моей пусть и не богатырской, но мужественной груди. А губы, губы, какие они у нее!

Эйфория длилась до вечера. Ближе к торжеству я выхарил у Сергея свои карманные деньги на неделю вперед, купил шикарный набор шоколадных сердец и длинноногую пурпурную розу, привязанную к воздушному шарику в виде сердца, естественно. После чего снова намылся, дезодорировался и дунул на выпускной. Наши из класса были почти все, что неудивительно, во-первых, мы дружили с одиннадцатиклассниками, во-вторых, нам самим через год выпускаться и опыта набраться не мешает. Свою любимую я увидел в общей круговерти и настолько обомлел от ее красоты, что некоторое время не мог дышать, — принцесса! Все, конечно, были красивые, при бальных платьях и прическах, но моя!..

Рядом крутился Игорь, тоже красивый, черт!

Я по-свойски помахал ей, она ответила улыбкой, а потом приложила палец к губам, красноречиво глядя в сторону Игоря. Хм, что бы это значило? Молчать о сегодняшнем? Но мне кажется, наоборот, лучше объясниться быстрее.

Вскоре нас всех выстроили живым коридором, заиграла трогательная музыка про голубей, которых мы сегодня выпускаем в последний полет, и через нас парами пошли выпускники. Моя богиня, конечно, шла с Игорем (все равно ей надо с кем-то идти — утешился я). При этом Игорь эффектно закрутил руку калачом, а она очень плотно с этой рукой переплелась. Нет, на самом деле красивая пара!

Часа два длились всякие торжественные речи, вручения и поздравления. После чего выпускники вышли на крыльцо выпускать в небо воздушные шарики. Вместо голубей, видимо. Мы тоже к ним присоединились.

Я нашел свою парочку в некотором отдалении, они слились в очень долгом поцелуе, утренний вкус похожего еще был на моих губах. Я подошел ближе и все-таки продекламировал про розу в бокале. Игорь смотрел на меня в недоумении (Васька спятил!), а богиня с некоторым испугом — вдруг я, дурачок, продам нас? Ожидания не подтвердились, я вручил ей коробку с сердцами, торжественно прокомментировав: «Даже мелкие осколки отдал сердца своего…», выпустил в небо розу с шариком и неожиданно со вкусом поцеловал ее на прощание. На сей раз она сопротивлялась, а Игорь по-простецки раздвинул нас и здорово дал мне в нос. Я ответил тем же и с удовлетворением отметил струйку крови, которая капнула ему на рубашку. В ответ он стукнул меня сильнее и осыпал шоколадными сердцами из коробки. Я сдался. И они ушли.

А я вдумчиво развернул одно из сердец, засунул его в рот и продолжил цитату: «Все взяла, не отказалась. Серебро взяла и жесть. А от сердца отказалась, говорит — другое есть».

Скрываясь за усмешечками и цинизмом, на самом деле страдал я, конечно, здорово. Признался Сергею, что хоть я и молод, но очень несчастен и в жизни уже практически не нуждаюсь. Вряд ли кто пережил такую же трагедию.

— Да бывало вроде, — протянул Сергей.

— Где это? — вдохновился я, желая найти созвучную своей душе боль.

— Лермонтова полистай. Печорин. Демон. Потом еще кого-то мы в школе проходили. Да много таких…

Я готов был убить его, но через день простил. Я — великодушный. С опустошенной душой…

А через две недели меня отправили в Англию. В нашей школе это практиковали — обучающие вылазки за рубеж с целью шлифования языка. Недешевое, конечно, удовольствие, но меня снарядили.

Поселился в международном студенческом лагере, было весело и интересно.

Англия мне очень понравилась, невзирая на ежеутренние пудинги из овсянки и разную прочую английскую шнягу[3]. К тому же повсеместно было признано мое оксфордское произношение, и к концу пребывания в Англии на молодежных вечеринках меня уже за аборигена принимали. В общем, деньги были потрачены не зря, и назад я вернулся с желанием активно жить дальше. Чем и занялся.

Свою элитную школу я закончил блестяще, чем очень порадовал маму и Сергея. На выпускном отхватил кучу грамот и благодарственных писем. Мама даже всплакнула. А Сергей явно гордился, что он помог вырастить такого неглупого и в общем-то явно симпатичного (девчонки висли гроздьями) парня, как я. Правда, богиня поздравить не пришла. Мне вспомнилось: «Не знаю, где приют своей гордыни ты, милая, ты, нежная, нашла. Я крепко сплю, мне снится плащ твой синий. В котором ты в сырую ночь ушла…»

Я и правда не знал, как там моя богиня, да и Блок вспоминался все реже.

Учиться я отправился в медицинский. По призванию. Невзирая на мой безупречный аттестат, мама сразу заплатила за год обучения почти две тысячи баксов, и правильно сделала, потому как… Ну, правильно, в общем, сделала.

К лету после первого курса я заделался байкером. Обзавелся кожаной косухой и на разницу от обмена своего вполне приличного сотового телефона на «дровяной» приобрел мопед. Стал регулярно читать журнал «Мото» и лазить по соответствующим сайтам в Интернете. В июле засобирался на байкерский слет. Тут мамины нервы не выдержали, и она категорично возразила. Но я получил неожиданную поддержку от Сергея, который махнул в мою сторону рукой и разрешил:

— Да пусть едет! В палатках тоже жизнь. Тем более на две недели, — и хохотнул почему-то.

Мама переключилась ругать теперь уже его, а я под шумок уехал. На мопеде. За двести кэмэ от города. Это, конечно, была не Британия, но я выдержал. Я привык все дела доводить до конца…

Вернулся под впечатлениями, заметно похудевшим, откровенно грязным и очень загорелым.

Байкерская страсть прошла сама собой. Осенью увлекла учеба, и я решил стать хирургом.

— Правильно, — одобрил Сергей. — Главное в этом деле — твердая рука.

Пошел в спортзал качать мышцы. Невзирая на двухчасовые тренировки и километры, нарезаемые в бассейне, раздались только плечи, а мышцы особо не качались.

— Они и не накачаются, — огорошила меня мама. — Ты конституцией в мою породу пошел, а у нас все мужики в роду тонкокостные и высокие. Вот если бы ты в отца был, то просто родился бы с мускулами, в его роду все крепыши.

— Зато, — смягчил пилюлю Сергей, — такие с возрастом быстро пузиком обзаводятся и жирком, а Васька до старости будет юношей бегать.

Уж и не знаю, что и лучше: старость еще далеко, а прижимать к широкой груди девичьи головки хотелось уже сейчас. Короче, спорт бросать не стал, хоть какие-то мышцы, да нарастут.

Кстати, о девушках. Они, конечно, случались, но как-то все не так, без придыхания.

— Романтик ты у нас еще, — опять же мама сказала.

Может быть, но чего-то такого хотелось, такого… Бессонницы, звездного неба, миллиона алых роз, шелкового шелеста прибоя, поцелуя длиною в ночь… Ну, это меня уже понесло.

К концу моего второго курса, когда я ощущал себя уже практически состоявшимся эскулапом, в дом пришла радостная весть: меня можно отправить летом в Нью-Йоркский университет по какой-то супермолодежной программе, где нас (молодежь) будут стажировать по медицине почти два месяца. А радостной эта весть была потому, что все это удовольствие можно было получить совершенно бесплатно, разумеется, если сдать экзамен по специальности на английском языке. Эту заманчивую идею подала Элька, мамина подруга, которая являлась активным членом «Ротари-клуба». В этот-то клуб и пришла заявка на умненького и одаренного студента-медика, типа гранта что-то.

— Вася, — решительно сказала Элька, — ты подходишь идеально! И по возрасту, и по специальности, и английским владеешь.

— Но не до такой степени, чтобы рассказать на нем строение человеческого скелета!

— Так в скелете все по-латыни, это международные названия! — нашлась Элька, и это показалось мне убедительным. — Зато какая возможность! Смотаться в Америку, побывать в настоящих американских клиниках! Пожить в американских семьях!

Тут уж я вынужден был согласиться с ней и за английский засел плотно. Через три недели я сдал этот экзамен, точнее, тест. Из ста баллов набрал восемьдесят девять, хотел было уже расстроиться, но меня заверили, что по России это один из лучших результатов — команду супермедицинских студентов собирали, оказывается, по всей необъятной родине.

Я справился с испытанием, получил визу (у ротарианцев с визами, оказывается, нет проблем) и стал приставать к маме с просьбой найти мне координаты моего американского отца. Она делала вид, что это невозможно, но я настаивал, вынуждая вспоминать каких-то его старых друзей или родственников (может, он поддерживает с ними связь, ведь наверняка тоскует по родине).

— Зачем тебе это надо? — не сдавалась она. — Думаешь, если он за пятнадцать лет о тебе не вспомнил, то ты ему сейчас нужен?

— Мама, — горячился я. — Как тебе хочется так думать о человеке? Смотри на жизнь позитивнее. Можно найти массу объяснений его поведению! Может, он не состоялся в Америке и ему стыдно вернуться!

— Ага! — встрял Сергей. — И именно от стыда он ни разу не поинтересовался, как там его сыночка растят, чем кормят, на что одевают? А может, мама тоже не состоялась и бедствует? А мальчик оттого растет рахитичным и ходит с протянутой рукой? Нет, Васька, ты уже большой и посмотри правде в глаза: он просто бросил твою мать, причем в годы экономической нестабильности, с маленьким пацаном на руках, и — адьё, сами тут как-нибудь, без меня, а я проверю, состоялся я или нет.

— Сергей, ты не прав. Человек не может поступить так, как ты говоришь. Птицы птенцов не бросают, волки — волчат, я не верю, что вот так, раз — и отрезал. Хоть как-то проявлялся бы, он же меня растил несколько лет, значит, любил, значит, должен был вспоминать и скучать. А раз совсем сгинул, значит, что-то у него не так. — И тут меня осенила страшная мысль: — А вдруг он умер в эмиграции?!

— Ага, — скептически кивнула мама. — И никто не ходит на его могилку. Нет, лучше так: его сожгли в крематории для бездомных! Романтик ты, Васька, безнадежный!

Она долго листала свою записную книжечку, потом выдала мне номер московского телефона и пояснила:

— Лобанов Сашка, дружок его, школьный еще, вряд ли они, конечно, общаются, но он когда-то в Америке был и с папой твоим там пересекался. Позвони, может, повезет и у него остались какие-нибудь координаты.

Я обрадовался, а мама добавила:

— И учти — я тебя отговаривала!

Учел и засел за телефон названивать в Москву. Сначала, конечно, не повезло. На другом конце провода тянучий московский голос охотно сообщил мне, что Лобанов Александр Игоревич купил себе два года назад другую квартиру, а эту, естественно, продал. Однако был когда-то его рабочий телефон, надо порыться и отыскать. Я дал москвичу на «порыться» пятнадцать минут, потом снова перезвонил. Удача улыбнулась, телефончик нашелся, и я по нему позвонил, но не тут-то было — не работал там уже Александр Игоревич! Я не отстал и стал выяснять, а не остался ли там кто из знакомых Лобанова, которые могут поддерживать с ним связь? Не буду вдаваться в ненужные детали. Короче, мучая телефонный аппарат и обрастая все большим количеством московских знакомых, через час Александру Игоревичу я дозвонился. Он оказался весьма сообразительным, почти сразу понял, кто его тревожит, и даже обрадовался:

— Пашкин сын! Ух, это сколько тебе уже лет? Под двадцатник, поди?

Я отчитался и изложил суть своей проблемы. Лобанов охотно обещал собрать все, что у него есть из телефонных номеров и адресов (он их бережно хранил), и передать мне.

— Так ты в Нью-Йорк через Москву полетишь? — уточнил он.

— Да. У меня целый день между рейсами.

— Отлично. — Лобанов снова обрадовался. — Дай мне знать когда — я тебя встречу.

— Да не стоит, что вы? Зачем вам такие хлопоты?

Но Лобанов не сдавался:

— Не, ты позвони, позвони! Если встретить не смогу, то хоть в городе пересечемся, охота посмотреть, какой ты, я ж с твоим отцом тебя из роддома забирал.

Вот! Что и требовалось доказать! Чужой дядя увидеть хочет, неужели же родной отец не хотел? Нет, с ним что-то не так, надо его найти во что бы то ни стало! А мама с Сергеем, скорее всего, просто ревнуют меня. Понимаю, конечно. Надо бы их тактично убедить, что моя встреча с отцом никак не отразится на нашей семье.

В аэропорт меня отвозил Сергей, с мамой расцеловались дома, она сунула в мой чемодан объемистый пакет:

— Я тут сувениров всяких русских набрала, ложек-матрешек, пригодятся! Звони почаще, и по электронке чтоб каждый день писал!

Сергей казался мне грустным, и по пути я завел настоящий мужской разговор:

— Серега, если ты думаешь, что я найду в Америке отца, а вас с мамой брошу, то ты не прав!

Он хмыкнул:

— Ты серьезно, что ли?

— Да, — стоял я на своем, — ты пойми, я просто хочу его увидеть, мне кажется, что ему там очень плохо, а мы все на него обиделись и никто его не поддерживает.

— Ну-ну! Ладно, не очень-то я хочу, чтоб ты нашел его, но если встретитесь, значит, так оно и надо, ты уже взрослый.

Остаток пути я горячо заверял Сергея, что его тоже считаю своим отцом и очень к нему привязан. Заодно рассказал, что недавно вычитал, как ливерпульские ученые провели исследования и сделали ошеломляющее открытие: оказывается, каждый двадцать пятый отец не является биологическим для своего ребенка и ни черта об этом не знает, а тянет себе лямку добропорядочного семьянина и замечательно любит всех своих детей.

— Представь, — предположил я. — Если бы ты вдруг попал в эти четыре процента обманутых отцов? Ты бы растил чужого мальчика как своего, да и все! А тут у вас с мамой все по-честному.

Серегу это почему-то рассмешило:

— А мораль-то твоей проповеди в чем?

— В том, что, если поставить на одну доску биологическое родство и духовное, еще неизвестно, что перетянет. А у нас с тобой — настоящее духовное родство! Поэтому не нервничай и не переживай за меня, и маме все это расскажи, чтоб не надумывала себе чего.

— Эх, Вася-Василек! — вздохнул Сергей, и мы приехали.

Он проводил меня до зала регистрации, мы пожали друг другу руки. Потом подумали и крепко обнялись.

— Будь во всем мужиком! — напутствовал он меня. — И звони почаще. А то мне тут в Москву надолго уехать придется. Мать с Юлькой без нас скучать будут.

— И доводи все дела до конца! — продолжил я, это была наша с ним присказка.

Я улетел. В Москве из аэропорта позвонил Лобанову и договорился о встрече, он пригласил меня к себе домой. Времени было еще целый вагон, я переехал в Шереметьево-2, сдал чемодан в камеру хранения и налегке поехал в Москву. Ура, я — свеж, я — молод, я — влюблен! Про влюблен, конечно, неправда, но на душе было хорошо и свободно.

Я побродил по Арбату, перекусил в кофейне на свежем воздухе и поехал в гости, купив по пути подарочную бутылку коньяка.

Александр Игоревич очень подготовился к нашей встрече и накрыл, по его определению, холостяцкий стол, на котором присутствовали бутерброды с икрой, колбаска салями, тарелка с фруктами, салат из овощей, что-то вроде стейков из супермаркета и бутылка клюквенной водки.

— Ну ты и вырос, — сразу обрадовался он. Я думаю. После роддома-то! — Такой парень красивый стал! Давай, давай к столу. И рассказывай все подряд. Про себя, про мамку. Мы же одно время все втроем дружили! Твои и я! Я после института сразу в Москве старт взял, сначала перезванивались, а сейчас почти и не общаемся, все недосуг, а жизнь-то идет! Вон уже дети какие большие стали! Моему уже скоро семнадцать! Но у меня не задалось. Три раза женился, а вот опять — временно холостякую. А у твоих-то такая любовь была, и вот надо же — вся жизнь в разлуке! Ну давай! — Он поднял рюмку.

Я немножко растерялся от полученной информации. Видимо, Александр Игоревич и правда давненько нам не звонил, лет двенадцать, как минимум. Мы начали пить водку, а я осторожно живописал события последних лет. Про себя и маму в основном. Узнав, что она вполне благополучно директорствует в своем институте, Лобанов порадовался и отметил, что у нее всегда мозгов хватало, в ответ я проникся гордостью. После третьей рюмки дядя Саша, как он теперь велел себя звать, уточнил:

— А чего телефоны отца в Америке разыскиваешь? Потерял, что ли?

Я немного подумал и подтвердил, что и правда потеряли, при переезде на новую квартиру. Пять лет назад.

— И этот говнюк за пять лет не смог сам вас найти? — удивился дядя Саша.

— Ага, — подтвердил я. — Мы же переехали.

— Не, ну все равно мог бы! Хотя, — призадумался он. — Я-то в Америке почти десять лет назад был. Не очень-то он там жировал. Таксистом работал, в какой-то торговой фирме — представителем. Потом, правда, в недвижимость подался, вроде надежды были. Но кто его знает, как сложилось…

Вот! Вот!! Я же говорил, что не зря папа пропал! Плохо ему там! Плохо! А куда ему возвращаться?

В результате встречи бутылка «клюковки» опустела, а дядя Саша выдал мне все имеющиеся у него телефоны и обнадежил, что, даже если все и поменялось, я все равно найду. Я показал дяде Саше подарок, который купил папе, — командирские часы.

— Отличная вещь! — похвалил он. — Как раз из нашего времени подарок и память хорошая.

В глубине души я с облегчением вздохнул, очень уж долго я придумывал, что купить, пока решился на часы.

К вечеру мы вызвали для меня такси, долго рядились, кто его оплатит, победил дядя Саша, и я отбыл в аэропорт, поклявшись, что на обратном пути из Америки обязательно его навещу с новостями, в противном случае — гадом буду! При этом дядя Саша очень настойчиво пытался всучить мне сотку баксов на карманные расходы в Америке (дело молодое, всегда сгодятся!), но я отбоярился. Потом, уже в Америке, нашел свернутую трубочкой купюру в кармашке рюкзака.

В аэропорту, за час до отлета, должно было состояться историческое слияние нашей всероссийской суперстуденческой группы, что и произошло. По всей необъятной родине нас набрали девятнадцать человек, причем всего четыре девушки, что показалось мне явной дискриминацией. Мы быстренько перезнакомились. Из Владивостока я был один, пятеро — из Москвы, остальных собрали по другим городам.

Девчонки были ничего: современные, длинненькие, при ногах. Двадцатым членом нашей делегации была дамочка лет шестидесяти, достаточно активная и весьма демократично одетая, которая представилась нашим координатором и попросила называть ее Ветой. Мы не возражали, я вообще помалкивал, боясь, что запах «клюковки» испортит первое впечатление обо мне.

Перед вылетом я сделал последний звонок со своего мобильника домой (в Америке, говорят, наша система мобильной связи не подходит) и доложился, что влился в дружные ряды стажировальщиков, все в порядке, телефоны отца добыл и в целом готов к получению нового багажа знаний. Мама порадовалась, при этом я забыл учесть, что во Владивостоке было четыре утра, но никто меня не поправил.

В процессе перелета, между сытными, по безвкусными ужином и завтраком, я успел проспаться и довольно бодро откликнулся на призыв Веты прослушать информацию. Новости заключались в следующем: по общепринятым ротарианским традициям жить мы будем в семьях, но в силу того, что стажировка наша достаточно продолжительная, каждому из нас придется поменять три семьи — по две недели в каждой.

— Лишь бы кормили, — бросил реплику очень длинный и очень худой Вадик из Екатеринбурга.

— Кормить будут, — заверила Вета. — Это будет ваша настоящая американская семья!

— Я буду хорошим сыном, — отозвался Николай из Питера, и все успокоились.

Аэропорт Кеннеди встретил нас хорошо кондиционированным воздухом и каким-то особым, с примесью синтетики американским запахом. Кроме того, нашу делегацию встречала целая толпа бело-розовых американских ротарианцев преклонного возраста в шортах и бейсболках.

— «Родители», — безошибочно определила Алинка из Новосибирска.

Мы очень долго взаимно радовались друг другу, потом нас отсадили в сторону, а Вета сгруппировалась с нашими «родителями», видимо, координироваться. Через десять минут новости поступили следующие: жить будем по двое в семье, проблема только в одном — девочек, включая Вету, пять, на пары не бьются.

— Поэтому, — Вета со вздохом принесла себя в жертву, с кем-то из мальчиков придется жить мне, — и тут же утешила: — Это не смертельно, каждому выделяют отдельную комнату.

— Почему вам? — благородно откликнулась Алина. — Я тоже могу. С мальчиками. Тем более если комнаты отдельные!

У нее были честные-честные, почти изумрудные глаза, и Вета сдалась, поджав губы:

— Как хотите!

Хотели, как сразу выяснилось, все, но Алинка выбрала меня, и я чуть не лопнул от гордости. Общий сбор был назначен назавтра, на одиннадцать утра, и нас разобрали. Мы с Алинкой попали к очень энергичному седому американцу лет семидесяти, довольно импозантного вида, красивому, высокому и с усами. Он усадил нас в огромную машину, включил магнитофон, и мы покатили.

Добрались где-то через час. Вечерело. По пути выяснили, что «папу» зовут просто Билл, он сейчас наслаждается жизнью, при этом владея туристической фирмой, брокерской конторой и телефонной компанией. Все дела ведут сыновья, их как раз трое, живут отдельно и очень мечтают познакомиться с русскими «братиком» и «сестрой». На последнем слове Билл подмигнул Алинке, но не преминул сообщить, что сыновья женаты, причем удачно. «Подумаешь!» — пожала плечами Алинка, и мы остановились возле шикарного особнячка.

Нас очень радостно встретила жена Билла, тоже в шортах, стриженная почти ежиком и не скрывающая своей седины. Звали ее Бернадет, красиво, по-моему. После процедуры приветствия, взаимной радости и знакомства провели на второй этаж, где нам были отведены две спальни.

— Только ванная у вас общая, — виновато призналась Бернадет, на что Билл ткнул меня локтем в бок и хихикнул, а Бернадет попыталась взглянуть на него с укором, но тоже заулыбалась. Взаимопонимание было найдено, мы бегло поужинали, оставив рассказы о себе, а также показ семейных фотографий назавтра, и разбежались по спальням. Я честно пропустил Алину в ванную первой, заняв себя тем временем мыслями о том, как бы мне… поаккуратнее…

После водных процедур, сбившись со счета от количества полотенец в ванной, всяких флакончиков, ароматных свечек и рулонов бумаги, я нашел комнату Алинки незапертой, заглянул пожелать спокойной ночи, и… В общем, проблема решилась сама собой.

Утром нас позвали на завтрак. За пятнадцать минут до этого я успел переместиться в свою спальню, а Алина взялась невинно принимать утренний душ.

Позавтракали в семейной атмосфере, и, перебрасываясь шуточками, довольно плотно. А они — ничего, мама с папой которые, — интересные! После завтрака Билл отвез нас на общее собрание в какой-то их местный ротарианский клуб и заботливо остался присутствовать.

Суперстуденты поглядывали на меня с явной завистью, а в остальном атмосфера оказалась деловой. Нам сообщили, что живем мы в пригороде Нью-Йорка, где в общем-то обычно и живут уважающие себя граждане, поэтому наш распорядок будет складываться примерно так: утром «родители» будут доставлять нас на стейшн (остановку электрички по-нашему), сажать в поезд до Нью-Йорка, а мы все дружно встречаемся именно там, в городе, на вокзале. Затем добираемся пешком в университет (он там рядом), где прослушиваем трехчасовую лекцию. Плотный ленч там же, потом мы отправляемся в клинику, по указанному адресу, практикуемся до вечера и снова растекаемся по домам. При этом звоним в семью, сообщая, какой электричкой мы отбываем (точнее, каким трейном), по прибытии нас встречают на перроне, везут домой, кормят ужином и так каждый день, кроме выходных.

— А если у нас какие задержки с прибытием в дом? — поинтересовался я, и все снова завистливо переглянулись, хотя я совсем не это имел в виду.

— Никаких задержек! — отрезала Вета. — Они за вас отвечают, поэтому не доставляйте им неприятностей.

Все понял, не маленький. Нам раздали конвертики с проездными билетами на электричку (трейн!) и купюрами в пятьдесят долларов — вдруг нам придется пользоваться услугами метро? Мне показалось это трогательным. Потом был общий обед.

На обед собрались все наши ротарианские семьи, мы дружно откушали, пытались знакомиться, но нас всех было слишком много, и лично я мало кого запомнил. После чего Билл увез нас с Алиной домой.

Дома нам показали теперь уже, собственно, весь хаус, включая бейсмент (подвальный этаж), где у Билла был оборудован небольшой тренажерный зал, что меня порадовало.

Потом мы ознакомили друг друга со своими семейными фотографиями, давая подробные характеристики всем, кто на них запечатлен. Полноценно знакомились, в общем.

К вечеру Билл свозил нас (здесь везде надо было ездить, так заведено) в супермаркет: Алинке понадобилось купить какие-то бытовые мелочи, а меня — за компанию.

Американский супермаркет ничем не отличался от наших. Ну, может, ассортимент пошире.

По возвращении нам предложили отдохнуть перед ужином, я обрадовался, потому что весь вечер только этого и ждал, и поинтересовался у «родителей», могу ли я позвонить в Нью-Йорк, потому что мне нужно разыскать знакомого. Билл ответил, что никаких проблем, в моей спальне стоит телефонный аппарат. Он объяснил, какие цифирки надо набрать, чтобы выйти на Нью-Йорк, и я нетерпеливо уединился в своей комнате.

Моя первая попытка, само собой, не увенчалась успехом — на другом конце провода мне охотно пояснили, что здесь уже десять раз поменялись жильцы и помочь мне, к сожалению, ничем не могут. К такому повороту событий я был готов, поэтому набрал номер некоей Алимэ, телефоном которой снабдил меня заботливый дядя Саша. По его словам, они с папой были очень теплыми приятелями, почти одновременно оказались в Штатах и долгое время поддерживали друг друга, потом Алимэ удачно вышла замуж, переселилась в дом мужа, и вряд ли у нее поменялся телефон.

Мне ответил приятный женский голос:

— Хело-у!

— Здравствуйте, — сказал я по-русски. Ответом мне была небольшая пауза, потом, к огромному своему облегчению, я услышал:

— Здравствуйте.

Как приятно слышать на чужбине родную речь! Я пустился в объяснения. Алимэ удивилась, что я папин сын, и переспросила об этом несколько раз. Потом сказала, что уже давно не видела Поля (это и есть, судя по всему, мой отец), и продиктовала те телефоны, которые у нее сохранились, — рабочий (я обрадовался, что у папы все-таки была работа) и домашний.

Я сердечно ее поблагодарил и первым делом набрал домашний — рабочий день уже явно закончился. Я вдруг почувствовал, что сердце мое стало бухать где-то в ушах — в такт гудкам на другом конце провода. Трубка долго гудела мне в ответ, потом включился автоответчик, который приятным женским голосом доложил, что моему звонку очень рады, но ответа я не дождусь по причине отсутствия хозяев, и предложил оставить свое сообщение. Я записался по-английски:

— Пол, вашего звонка ждет Василий Поспелов из Владивостока. Свяжитесь со мной по номеру… Спасибо!

Это еще не факт, что там живет именно Пол, но будем использовать любой шанс. На всякий случай позвонил папе в офис. Как ни странно, мне ответили (а может, это и не офис, а магазин какой-нибудь или ресторан, мало ли?). Очень приветливый женский голос огорчил меня, что мистер Поспелов находится в отпуске и будет через две недели. Я спросил, не будет ли мисс так любезна, чтобы при первой же возможности передать мистеру Поспелову, что его звонка ждет Василий Поспелов, и продиктовал номер Билла. Мисс заверила меня, что непременно сделает это.

— Огромное спасибо! — Я радостно положил трубку. Ура! Нашел! Что такое две недели по сравнению с семнадцатью годами разлуки?! После ужина я еще раз позвонил папе домой, результат был тот же. Видимо, он уехал. Ничего, дождусь, решил я и прокрался в Алинкину спальню.

Наутро началась наша учеба. Мы просыпались в половине седьмого, бегло завтракали, Билл отвозил нас на стейшн, минут сорок мы летели на электричке, довольно комфортабельной, с мягкими креслами, потом встречались на вокзале с остальными и шли на лекции. Ничего очень нового нам не рассказывали, но все равно было интересно, к тому же полезно для углубления знаний в английском.

После лекции мы спускались в кафе на ленч, где нам устраивали шведский стол с обычным набором американских перекусов: кола, кофе, чай, горы сандвичей и салаты.

Отобедав, мы расставались, и каждый ехал в свою клинику.

Я попал в клинику оперативной хирургии, работа там кипела активно, что очень мне нравилось. Меня прикрепили к доктору Ребекке — моложавой, очень энергичной и очень уверенной в себе англичанке. Поначалу она вела себя сдержанно и даже сурово. Потом (наверное, прочувствовала мое оксфордское произношение) заметно смягчилась и позволила мне присутствовать на своих операциях. А я вспомнил слова Дэвида из Канады и еще раз поблагодарил маму за вложенные в меня деньги.

В шесть я уходил из клиники, мы встречались с Алиной и еще кем-нибудь из наших студиозеров, пару часов бродили по городу и по магазинам, потом ехали домой, Бернадет кормила нас ужином под звуки оперы (ее любителем оказался Билл и владел несметным количеством дисков), а мы рассказывали, как прошел день, отправляли домой электронные послания или звонили и валились спать.

До тренажеров в бейсменте я так и не добрался, но все равно чувствовал себя счастливым.

Так пролетела неделя. Я еще раз позвонил папе домой, пообщался с автоответчиком и стал терпеливо ждать дальше.

В пятницу нас распустили пораньше, Билл с Бернадет приехали в Нью-Йорк, мы вчетвером поужинали в итальянском ресторанчике, после чего «родители» отважно повели нас по барам — по пятницам американской молодежи полагался именно этот вид занятий.

Я попросился в Гринвич-Виллидж, Билл одобрил мой выбор и спросил, откуда я слышал про это местечко. Пришлось признаться, что перед отъездом я начитался путеводителей и примерно определился, куда я хочу.

Возле первого же барчика возникла заминка — нас с Алинкой не пускали, требуя предъявить ай ди (удостоверение личности по-русски), — по суровым американским законам в бары пускали только после двадцати одного года — вот тебе и здрасте! Билл почесал в затылке, пошуршал зеленой «пятеркой», и все было улажено.

Таким образом мы обошли (обскакали, говоря местным языком) три бара, где послушали саксофон, потом настоящую джазовую певицу и просто набрались виски.

Нас с Алинкой завели еще на какую-то новомодную американскую дискотеку, где посередине зала были подвешены клетки, в которых извивались соблазнительные танцорши в бикини, но было очень шумно, и мы быстро ушли.

К двум часам ночи мы забрели на более или менее спокойный танцпол, где Билл и Бернадет довольно лихо сплясали и заслужили аплодисменты окружающих. Домой мы поехали почти в четыре, а Гринвич все еще гудел своей волшебной жизнью, и народу на улицах ничуть не убавилось.

Вдохновленный атмосферой молодежной тусовки, дома Билл врубил на всю мощь «Бориса Годунова», мы выпили еще чуть-чуть и расползлись по спальням, взяв слово с Бернадет, что завтра она не станет нас будить раньше полудня.

Совершать паломничество в Алинкину спальню я, с обоюдного согласия, не стал, она сама прибежала ко мне утром, потом мы еще сладко поспали и где-то к часу спустились пить кофе.

После обеда нас собрали на всеобщий пикник, где опять было много народу, но кое-кого я уже начал запоминать.

В воскресенье Билл свозил нас в Атлантик-Сити, мы погуляли у моря, пообедали в рыбном ресторане, потом я благополучно продул в казино «Тадж-Махал» сотку баксов, Алинка выиграла пятьдесят, а Бернадет осталась при своих. Билл в своих успехах не признался, но потом украдкой шепнул мне на ухо: пятьсот, и я понял, что вряд ли выиграл, иначе зачем скрывать?

А с понедельника снова закрутились в учебе, неделя пролетела одним днем.

В субботу посещали музей, потом прогулялись по Бродвею. Билл предложил посетить какое-нибудь известное шоу, но мы вежливо отказались, потому как этих знаменитых и не очень шоу — у нас дома по каждой телепрограмме.

От папы по-прежнему была тишина, и я уже начинал тревожиться. В голову полезли всякие мысли: а вдруг это окажется не тот Поспелов, которого я ищу, мало ли здесь русских эмигрантов? Или вдруг он никуда не уехал на самом деле, а взял отпуск, потому что серьезно болен и сейчас лежит в какой-нибудь клинике?

Мне было тяжело переживать в одиночку, и вечером я рассказал Алинке про отца и поделился сомнениями, которые она развеяла сразу:

— Вряд ли это другой Поспелов — слишком много совпадений. Телефон Алимэ тебе дал дядя Саша, у самой Алимэ, думаю, немного знакомых эмигрантов по имени Пол, к тому же Поспеловых. Ну а заболеть?.. В Америке не берут отпуск, чтобы болеть. И если он и болен, то типичной болезнью русских мужиков — наплодить детей, а потом прятаться от них.

Я немного надулся на нее, но потом мы помирились и стали собирать вещи: в воскресенье нам предстояла смена «родителей» и переезд в другую семью.

Наутро мы очень тепло распрощались с Бернадет, обменялись телефонами, сувенирами и вообще всем, чем только можно обменяться, сердечно поблагодарили их гостеприимный дом, и Билл отвез нас в соседний городишко, тоже весьма состоятельный.

Удивляло полное безлюдье. Аккуратные дома, стриженые газоны, на каждом перекрестке исправно работающие светофоры, редкие машины респектабельно шуршат шинами, а людей — ни души.

Мы с Биллом пообнимались на прощание, похлопали друг друга по плечам. Я еще раз напомнил, что, если мне будут звонить, пусть он даст мои новые координаты. И мы влились в другую «семью».

На сей раз «мама» с «папой» нам достались совсем молодые, немногим более тридцати. Дом тоже был явно не бедный, но в нем царил далеко не такой идеальный порядок, как у Бернадет. Что было не так уж и плохо. Зато имелся щенок по имени Хо.

«Маму» звали Джулия, «папу» — Том, детей, к сожалению, не было.

— Видимо, придется брать приемных, — сообщила нам Джулия, пока мы сидели на кухне и ждали кофе.

Джулия курила и разрешала делать это всем и везде, чем немало порадовала Алинку, которой приходилось прятаться от предыдущих «родителей» и курить втихаря в окно спальни.

Алинка сообщила, что Джулия по-русски это фактически Юля, и «мама» потребовала звать ее именно так и вообще выразила желание учить русский язык. Слова «сигарета», «кофе», «зажигалка», «пепельница», «стакан» были выучены незамедлительно.

Я вклинился и попросил выучить слово «спальня». Юля (которая Джулия) очень развеселилась моему предложению и повела нас на второй этаж.

Без излишнего кокетства нам были предложены на выбор две небольшие комнаты для гостей или одна спальня с огромной кроватью. Мы тоже не стали кокетничать и согласились на второй вариант. Кстати, Алинкин «подвиг» повторили при переезде в другие семьи еще две наши девчонки и расселились «с мальчиками», как говорит Вета.

К тому же в нашей спальне оказалось настоящее джакузи, мы не стали скрывать восторгов, и «мама» тоже за нас порадовалась. Она предоставила нам минут сорок личного времени на распаковывание вещей и велела спускаться к ужину. Мы оказались послушными, спустились уже через полчаса, Алинка помогла накрыть стол, а я нейтрализовал у себя на руках подвижного как ртуть Хо.

После ужина традиционно притащили свои фотоальбомы и взялись за рассказы. Выяснилось, что семья Джулии живет в Италии, коренные итальянцы, а ее отправили учиться в Америку, где она и осталась, выйдя замуж за Тома. Тома в большой итальянской семье не очень одобряют, потому что он «из простых» и немножко ленивый.

Хотя Том к этому времени ушел в гостиную смотреть бейсбол, Алинка с Джулией время от времени все равно переходили почти на шепот. У Джулии же семейство вполне зажиточное, они-то и купили ей этот дом и адвокатскую контору в Нью-Йорке. Как раз в этот момент Джулия достала свою семейную фотографию перед свадьбой. На ней была запечатлена дружная итальянская семья: совсем юная Джулия, справа — пышнотелая мать большой итальянской семьи, слева — седой красивый джентльмен в дорогом костюме и с сигарой (отец), а вторым ярусом — три брата с блестящими черными волосами, зачесанными назад, и тоже в очень дорогих костюмах. Братья были очень красивыми и вызывали во мне какие-то смутные ассоциации.

— Мафия! — пошутила Алинка, Джулия засмеялась, но спорить не стала.

В моем семейном альбоме Джулию очень заинтересовал мой отец, но я пояснил, что это — Сергей, и рассказал все как есть. После чего Сергей ей понравился еще больше, она стала проводить параллели с собой и объяснять нам, что приемные дети совсем не означает «чужие дети». Здесь я засандалил ей свою теорию о биологическом и духовном родстве, чем сразил наповал.

Наконец мы с Алинкой удалились спать, меня весь вечер заводила мысль о джакузи, мы незамедлительно им воспользовались и остались ужасно довольны.

Понедельник прошел как обычно, правда, мы немного проспали, и Джулия прыгнула за руль своего автомобиля прямо в пижаме. Но к электричке успели в последнюю минуту, «мама» пыталась сунуть нам двадцатку на завтрак, который мы не получили дома, но мы со смехом отказались.

Вечером домашнего ужина не было, зато нас повели в очень уютный ресторан. По возвращении я позвонил Биллу, он доложился, что никаких звонков мне не было, и очень долго расспрашивал, как мы устроились.

Я мрачнел.

Во вторник все повторилось минута в минуту, а вечером я решил позвонить папе домой. На сей раз трубку взяли, и мне ответил приятный женский голос. Я очень разволновался и попросил господина Поспелова. Мне пояснили, что господин Поспелов будет сегодня очень поздно.

— Позвони завтра днем ему на работу, — посоветовала Алинка. — Может, это и удобнее, чем домой. У него явно другая семья.

И я согласился с ней.

— Что ж он сам-то не звонит? — удивился я.

Алина посмотрела на меня каким-то очень уж долгим взглядом, потом предположила, что на работе ему могли не передать мою просьбу. А дома на автоответчике… Там просто могло скопиться много сообщений, и мое автоматически стерлось. Такое объяснение меня вполне удовлетворило, и мы уснули.

Утром Джулия проявила чудеса героизма, разбудила нас вовремя и даже успела напоить кофе с горячими бутербродами. В знак признательности мы попросили вечером не водить нас на ужин в ресторан (нас смущало, что она очень на нас тратится) и пообещали сварить ей настоящий русский борщ.

— А ты умеешь? — уже в электричке уточнил я у Алинки.

— Думаю, что да. Что там особенного?

После лекций в университете я позвонил папе на работу, где мне охотно пояснили, что он есть, но в настоящий момент ушел на ленч. Я спросил, как найти их офис, и мне дали адрес.

— Хочешь пойти? — без видимого энтузиазма уточнила Алинка, и я кивнул:

— Пусть будет сюрприз!

В клинике я уговорил Ребекку отпустить меня на полтора часа раньше и помчался в Манхэттен. Небольшую улочку Джон-стрит я нашел без труда, вторым на ней оказался тот дом, который я искал. Никаких секьюрити, слава богу, не было, я сел в лифт, который поднял меня на четвертый этаж, и вышел сразу в холл.

Навстречу мне поднялась любезная секретарша. Не без волнения я сказал, что мне нужен мистер Поспелов. Она с неизменной улыбкой пояснила, что мне прямо по коридору, а там я увижу.

Я прошел прямо, мимо каких-то кабинетов, потом снова оказался в чем-то вроде холла, разделенного стеклянными перегородками на небольшие сектора. В растерянности я сунулся в один из них. Там за компьютером сидел мужчина с короткой стрижкой крепкого телосложения, в светлой рубашке и галстуке. Он поднял на меня глаза, дежурно улыбнулся и спросил, чем он может мне помочь. У меня вдруг стало очень сухо в горле, я долго не мог произнести ни слова. Взгляд мужчины стал более внимательным, даже сочувственным.

— Не поможете ли вы мне найти мистера Пола Поспелова? — наконец спросил я.

— Это я, — просто ответил он и очень широко заулыбался.

Я растерялся от неожиданности и снова начал волноваться. Мистер Поспелов терпеливо ждал. Я взял себя в руки и представился:

— Меня зовут Василий Поспелов, — и уточнил по-русски: — Василий Павлович Поспелов. Я приехал из Владивостока.

Мужчина уставился на меня широко открытыми глазами и как-то заморозился. Потом он зачем-то оглянулся вокруг и уточнил сдавленным голосом, тоже по-русски:

— Вася? Ты?

— Да, папа.

Папа еще немного помялся, потом шагнул мне навстречу, и мы неловко обнялись. Отстранившись, он оглядел меня с ног до головы, хлопнул по плечу и вернулся на свое место:

— Василий, здесь неудобно. Спустись вниз, в «Пицца-Хат», у меня через пятнадцать минут закончится рабочий день, я подойду.

Папа вдруг стал выглядеть усталым. Я прямо собственным организмом почувствовал его усталость.

Конечно, я его подвел. Здесь в Америке не принято заявляться в офис со своими личными проблемами, работа — первое дело. И все равно внутри меня все звенело, пело, скакало и искрилось. Мы встретились!

Папа пришел через полчаса, сделал на стойке заказ и подсел к моему столику.

— Какой ты уже взрослый, — как будто удивился он. — Высокий. Выше меня!

Он вскрыл банку с пивом, широко улыбнулся мне и жадно влил в себя почти все:

— Жарко!

Мой отец! Крепкий, активный, аппетитно хрустит чипсами — мне нравилось смотреть на него, мне правилось все, что он делает. Раньше я часто думал: какой он? Какой у него голос? Какая улыбка? И вот он сидит передо мной. Как в кино! Папа тоже смотрел на меня, и, наверное, сердце его наполнялось радостью. Столько лет на чужбине, один! Сколько пережил небось, без поддержки, без родных! Я вот здесь всего третью неделю, в шикарных условиях живу, а домой уже тянет потихоньку. А он? Никому не нужный эмигрант. Представляю, сколько сил надо, чтобы не сломаться! Русские в эмиграции всегда страдают.

Мне очень нравилось, что, невзирая на трудности, отец не опустился: аккуратно пострижен, ногти ухоженные, пахнет одеколоном, ненавязчиво так, но запах приятный. Молодец, папа!

Интересно, а что он обо мне думает? Я нравлюсь ему, или он представлял меня другим? И я спросил напрямую:

— Ты таким видел своего сына?

— Видел? — растерялся он. — Где?

— Ну, когда думал обо мне, я тебе таким рисовался?

— Таким, — как-то очень быстро согласился он и спросил: — А ты чего пиво не пьешь? Я хорошее купил, по пять долларов за банку.

— Спасибо, папа. Но я не пью пиво.

— Почему? Болеешь? — Он очень насторожился, но я успокоил его:

— Да нет, все в порядке. Просто я на хирургию специализацию взял. А после пива почему-то руки дрожат.

Официантка принесла пиццу, улыбнулась мне.

— Ты симпатичный, девушкам нравишься, — обрадовался папа. — Мог бы запросто на американке жениться, гражданство получить. Так ты в медицинском учишься?

Я рассказал ему про себя. Он внимательно слушал, потом отметил:

— Да-а. Доктор — это хорошо. Особенно хирург. Здесь очень денежная специальность, но за обучение дорого платить, что-то около трех тысяч в год. У вас-то в России — хорошо, образование бесплатное!

— Такого давно уже нет, — огорчил я его. — Есть, конечно, несколько бесплатных мест, но туда немыслимый конкурс, на хорошую специальность очень трудно поступить, поэтому хоть у меня шанс и был, но мама сразу заплатила, а то потом, если бы не повезло, и на платное место не попал бы.

— Гмм. Правильно сделала. И сколько стоит?

— Да прилично! Пятьдесят шесть тысяч в год.

— Долларов?! — Папа замер с куском пиццы возле рта.

— Нет, конечно, откуда у нас такие деньги? Рублей.

Папа произвел в уме операцию деления:

— Это ж две тыщи баксами. Почти как здесь. Мама зарабатывает такие деньги? Кстати, как она там?

Я рассказал про нашу жизнь, пришлось признаться и про Сергея.

— Он тоже хорошо зарабатывает? — ревниво спросил папа, я кивнул и почувствовал себя виноватым.

Потом достал свой дежурный альбом с фотографиями, папа очень заинтересовался:

— Гмм. Мама хорошо выглядит, ухоженная такая. А это что, у вас свой дом?

— Да, — смутился я. — Сергей недавно купил. Недалеко от города вроде, а рядом — озеро, рыбу можно ловить. Вот и завели себе бунгало. Говорит, когда я им внуков нарожу, они их там с мамой нянчить будут… — Я осекся и прикусил язык. Как можно было сморозить такую бестактность?

— Ничего себе бунгало, — возмутился папа. — Все из кирпича! А веранда-то!

— Да там еще много чего! — Я обрадовался, что он не заметил моей оплошности, и перевернул лист в альбоме.

На следующей фотографии я был эффектно сфотографирован возле расписного виндсерфинга, который лежал на песке, а сзади пенилось волнами море. Бернадет очень понравилась эта фотография, и она сказала, что на ней я похож на их младшего сына.

— Это ты где? — удивился папа.

— Дома, — признался я. — В бухте Федорова.

— В России знают виндсерфинг? Или это кто-то для экзотики привез?

Я, конечно, тоже немного удивился, потому что виндсерфинг не казался мне таким уж экзотическим видом спорта.

— Да нет. У нас многие этим увлекаются, — и признался: — Но я здесь для красоты стою, это моего приятеля доска, у меня своей нет. Я как-то не очень в этом деле — падаю. Пробовал на Бали, мама там даже тренера оплачивала, но чувствую — не мое.

— Ты ездил на Бали? — удивился папа. — А еще где был?

— Да в общем-то особо нигде. В Англию учиться ездил. В Корею, еще в школе. А в основном по Китаю путешествую, очень люблю эту страну! Все объехал: в Харбине был, в Пекине, в Шанхае, в Гуаньчжоу. И все равно еще тянет. Ну, нам-то проще, мы с ними соседи. Кстати, мама говорила, что ты учил китайский язык. Я тоже прилично фраз выучил! Ни чи фань ла ма? — Я подмигнул в сторону остывающей пиццы. По-китайски это значило примерно: «Не откушать ли вам?» Но папа не ответил, а взгляд его стал настороженным:

— А органы? Они выпускают вас? Или ты на них работаешь?

Я испугался, что папа принял меня за перевозчика органов для трансплантации, и объяснил, что это был просто туризм.

— Да нет, — поморщился он. — Я имею в виду КГБ.

Я оказался в полном тупике:

— КГБ?

— Комитет государственной безопасности. В мое время их так называли — органы.

— А-а! — Я почувствовал облегчение. — Теперь они ФСБ называются — Федеральная служба безопасности.

— Так теперь вы ФСБ боитесь?

— А чего их бояться? Я же не шпион!

Папа задумчиво доедал пиццу. Как-то не совсем мы друг друга поняли, мне кажется.

— Это что за рыжуха такая? — Папин взгляд наткнулся на Юлькину фотографию. Она там забавную такую рожицу в объектив скроила.

— Моя сестра. Юлька.

Настал очень щекотливый момент. Я знал, откуда у нас взялась Юлька, но на меня нашел какой-то ступор, я не знал, как ему сказать про его же дочь.

— А-а, хорошенькая! — Папа перевернул страницу, а я решил, что хватит с него сегодня впечатлений. Потом ему признаюсь, что у него еще и дочь есть. Приберегу радостную новость на другой раз.

— Может, выпьешь все-таки? — Он протянул мне последнюю банку пива, но я отказался, и он откупорил ее со вздохом: — Придется за тебя допивать!

В утешение я торжественно выудил из рюкзачка коробочку с часами:

— Это тебе!

— Ух ты! — обрадовался он. — Командирские! Механические! Здесь такие в цене!

Он тут же надел часы на руку и остался доволен.

— И дядя Саша одобрил.

— Кто?

— Лобанов. Саша Лобанов. Твой друг детства.

Папа помолчал.

— Знаешь, я здесь жизнь строить начал с того, что всех этих русских из головы повыкидывал. Если ты в Америке, то живи с американцами.

— Но вы же вместе учились, — напомнил я. — И потом он к тебе проездом каким-то заезжал сюда.

— Какая разница?

Он с удовольствием глянул на свои новые часы и спохватился:

— У меня трейн через полчаса. Я в пригороде живу. От дома до станции на машине доезжаю, там на стоянке оставляю, на трейн пересаживаюсь и еду на работу. Здесь так все делают. В Нью-Йорке вечные пробки и паркинг дорогой!

Мы прошлись до вокзала, тем более там мы договорились встретиться с Алинкой.

Папа купил в автомате билет, и я проводил его на перрон.

— Ты, это, — подумав, сказал он, — приезжай ко мне в гости на уик-энд. Я тебя с семьей своей познакомлю. — Он замялся, но я поддержал его улыбкой. — Ты же не маленький, понимаешь — жизнь есть жизнь. Я тут женился. И братик у тебя есть, Ники, Николай по-русски. Приезжай, в общем! Созвонимся до субботы и договоримся.

Он сел в вагон, а я помчался искать Алинку. Нашел у входа, курила, конечно.

— Ну как? — встревоженно спросила она.

— Алина! У меня брат есть! Колька! В субботу поеду к папе в гости и увижу его!

Алина смотрела на меня долгим вдумчивым взглядом.

— Я поеду с тобой, — решила она. — Даже интересно.

Я согласился. Папе наверняка приятно будет познакомиться с моими друзьями!

Тут мы с Алинкой вспомнили, что обещали на ужин борщ, и я запаниковал.

— Не нервничай! — ободрила меня Алина. — Я с утра научила Джулию, как варить бульон. К нашему приезду он должен быть готов. Дело за малым!

И мы понеслись в ближайший супермаркет, где набрали овощей, потом Алинка придирчиво выбрала банку огурцов, посетовав, что лучше бы солененьких, а не этих, их корнишонов в маринаде. Потом мы долго рыскали по залу и, вместо сала, купили шпик.

— Сойдет, — сказала Алинка, мы заскочили еще в один магазин, где торговали спиртным. Там я с удивлением обнаружил приличный выбор русской водки и купил большую бутылку «Посольской».

На трейн мы запрыгнули в последнюю секунду.

Дома нас ждал маленький сюрприз — на экзотический борщ Джулия позвала двух своих приятельниц с мужьями. Мы быстро перезнакомились со всей компанией и, оставив Джулию занимать гостей, вместе с Томом подключились в помощь Алинке.

Через час на столе в гостиной стояли тарелки с огурчиками, остатками шпика (то, что уцелело от борща), ржаной (по американским меркам, конечно, настоящего не нашли) хлеб, бутылка экстремально остуженной в морозилке водки и дымящиеся тарелки с борщом.

— Делишес! — воскликнул Том. То есть очень вкусно.

В общем, гости остались крайне довольны. Пить водку Алинка научила их сразу:

— Нет, Том, ты все неправильно делаешь! Ты рюмку выпил — и не дыши. Первым делом кусочек огурчика сразу понюхай — и в рот.

Том науку освоил удивительно быстро, остальные тоже не отставали. В общем, гости рассыпались в похвалах, и к полуночи мы кое-как их выпроводили. На гору грязной посуды в кухне Джулия махнула рукой — завтра придет Белл (домработница) и все уберет.

Она еще раз похвалила нас за ужин, и мы разошлись.

Утром — опять опаздываем, и Джулия в пижаме понеслась выгонять машину. Тем временем я сделал быстрый звонок:

— Папа, привет! Ты прости, что я так рано. Но ты вчера не успел мне ничего толком сказать.

— Ты о чем?

— О брате моем, о Кольке!

— А! Ну да.

— Сколько ему?

— Сколько лет?

— Ну да, конечно.

— Десять. Большой уже.

— А на кого он похож?

— В каком смысле?

— Ну, мы с ним похожи?

— Мм… Ну что-то есть.

— Я очень рад, папа, что у меня есть брат. Нет, честно! Это здорово!!!

Мы еще немного поговорили про уик-энд.

— Папа, можно я с подружкой своей приеду? Она хочет с тобой познакомиться!

Папа долго думал, потом согласился. Мы договорились, что в субботу он встретит нас в двенадцать на стоянке супермаркета возле своей стейшн.

И я полетел, окрыленный, вниз, где в машине меня уже ждали заспанные Джулия и Алина. Скорей бы суббота!

Дни были заняты до отказа, и суббота наступила быстро. Записав все папины телефоны (чтоб мы не потерялись), Джулия с утра отвезла нас на станцию, потратив все время на инструктаж, как нам, одиноким, вести себя в чужой стране и на какие поезда пересаживаться. Мы заверили ее в своей дееспособности, но тревога не покидала ее. Как же! Уик-энд, а она отпустила «детей» невесть куда! И мы пообещали отзваниваться в течение всего дня.

— Вас могут оставить до завтра! — с угрозой произнесла Джулия. — В Америке это заведено. Если останетесь, дайте мне знать, но я все равно буду переживать!

На станцию, где была назначена встреча с отцом, мы с Алинкой приехали заранее и помчались в супермаркет за подарками.

Магазин был, конечно, классный, «Норд сторм», таких по стране — целая сеть. На втором этаже, рядом с эскалатором, среди светлого холла стоял блестящий черный рояль, за которым полная латиноамериканка играла Шопена. Как будто сама по себе. Звуки музыки разносились по этажам.

Мы с Алиной направились в отдел спортивного инвентаря. Я надумал купить Кольке скейт. По себе знаю — вещь нужная, даже если у тебя уже и есть, — лишний никогда не помешает. Главное — умело выбрать, чтоб подвеска была прочная и наждак хороший, ну, уж тут-то я — спец! В подростковом возрасте штук десять искатал — не меньше. Так что, братец, не подкачаю!

Перебирал долго, продавец, увидев во мне специалиста, выдал вполне приличную модель: и колеса, и подвески, и наждак — все как надо. Тянуло на сто восемьдесят баксов. Черт с ним, за хорошую вещь не жалко.

Потом на первом этаже купил большую коробку конфет. Последний штрих — Алинка придирчиво выбрала у цветочницы небольшой, но изящный букет неведомых нам, но очень нежных сиреневых цветов для папиной жены, за что я прикупил еще дополнительно белую розу и преподнес ее Алинке. Цветочницу сразили наповал.

— Красивый парень для красивой девушки, — сказала она, а я расправил плечи.

Мы подались к выходу. Там мы и столкнулись с папой.

— Ого, вы с покупками! — обрадовался он. — Это хорошо! Вы чек сохранили?

— Какой чек, па? Я их и не брал! Зачем?

— Как — зачем? Для покупателей магазина здесь парковка бесплатная! — Папа явно огорчился, но потом воспрянул. — Ладно. Ждите меня здесь!

Вернулся он довольно быстро, помахал беленькой бумажкой:

— Нашел. Удачно вышло!

Я не совсем понимал, в чем суть, но тоже порадовался. Позднее выяснилось, что чек предъявляется на автостоянке, принадлежащей магазину. Тогда стоянка — бесплатно, а так — шестьдесят центов.

Папа загрузил нас в свою машину, очень даже приличный «форд», вручил пресловутый чек чернокожему служащему в стеклянной будочке, тот поднял шлагбаум, и мы покатили. Я волновался! Мы с Алиной сидели на заднем сиденье, а я в зеркале пытался поймать папин взгляд и улыбался ему.

Вскоре мы съехали с автобана на большую и сложную развязку, а с нее — на узкую, но прекрасно асфальтированную дорогу. Она привела нас в тихий район, состоящий из небольших ухоженных домов с аккуратно выстриженными газонами возле них. Не такой респектабельный, как у Джулии, по с претензией…

Мы подъехали к одному из них и остановились. Папа щелкнул пультом, ворота гаража бесшумно поднялись, а на пороге дома появилась худощавая женщина с короткими прямыми волосами. Она улыбалась нам типичной американской улыбкой, рядом с ней отирался подросток в длинных шортах и белоснежных кроссовках.

— Ники! — окликнул я.

Парень с интересом и удивлением оглядывал нас с Алиной, а женщина ответила:

— Добро пожаловать! — на хорошем английском.

— Эй, Ники! — предпринял я еще одну попытку.

Он засмущался, но скейт в моих руках явно не давал ему покоя. Тут и папа подошел, представил нас жене:

— Это Базиль и его подружка Алина. Наши гости. А это — Джоан, моя жена.

Женщина стала улыбаться еще шире после того, как мы вручили ей цветы и коробку конфет, а Колька приблизился ко мне совсем близко.

— Держи. — Я не стал его мучить и протянул скейт. — Твой!

Он издал почти индейский клич, схватил доску и умчался куда-то.

Нас пригласили в дом. Джоан повела Алину через холл, а папа придержал меня за локоть:

— Надо поговорить, Василий.

Мы остались возле барной стойки на кухне и уселись на высокие стулья. Папа налил мне пепси в прозрачный стакан и хорошо сдобрил почти такой же порцией льда.

— Знаешь, Вася, ты ведь уже взрослый, и я уверен, что поймешь меня.

Я кивнул. Он избегал смотреть на меня, и чувствовалось, что ему трудно говорить.

— Говори, папа, я пойму, — подбодрил я его. Может, хочет признаться, что у него еще один ребенок есть? Так я знаю! Юлькой зовут. Вот он обрадуется, когда узнает, что она наша давно!

Он осушил свой стакан и снова налил, потом откашлялся и начал:

— Ты знаешь, здесь в Америке многое не так, как в России. Очень важно, гражданин ты или нет. Гражданство дает все: работу, страховку, много чего. Я, пока гражданства не имел, знаешь как намучился! А потом женился на Джоан. — Папа оглянулся на дверь и понизил голос. — Она коренная американка, мне повезло. Потом мы еще два года доказывали эмигрантским службам, что брак наш не фиктивный. Потом, слава богу, Боб родился, и мне сразу дали вид на жительство, затем — гражданство, а с ним и стабильность пришла. Хотя, конечно, и дом, и имущество принадлежат ей — здесь с этим очень четко, но в остальном — я полноправный американец! Поэтому, пойми, моя жизнь очень зависит от Джоан!

Я все понимал и нисколько папу не осуждал. Смущала его таинственность и суетливость. Неужели он думает, что я осуждаю его за этот брак? Папа снова выпил залпом и пояснил:

— Ты, это… Не говори Джоан, что у меня в России есть жена, мама твоя то есть. Иначе наш с Джоан брак признают здесь недействительным, мы же с мамой официально не разводились, и… Много проблем, в общем. У них тут очень строго на этот счет. Ты поэтому не говори, что ты — мой сын. Я сказал, что ты сын моего лучшего друга из России. Хорошо?

Я растерялся. Все не так получалось. Вообще-то, насколько я знаю, мама сама развод оформила в свое время. Без него как-то. А папа, выходит, и не знает. Или, может, я что-то недопонимаю в их взаимоотношениях? Но в конце концов, что ж делать, раз он просит? Я кивнул.

— Вот и ладно! — воскликнул папа и спрыгнул с высокого стула. — Пойдем к нашим дамам.

Наши дамы находились в гостиной и говорили о разведении цветов. Алинка здорово держалась. Прямо как великосветская леди. Непринужденно поддерживала разговор, но в первые скрипки не лезла. Джоан тоже очень мило расспрашивала о России, о нашей стажировке. Спросила, где мы живем. Мы рассказали про Билла, про Джулию.

— Интересно, сколько им платят за ваше проживание? — спросил папа.

— Насколько я знаю, нисколько. Они же — ротарианцы. Для них благотворительность — важнейшее дело. И в нашем случае — дело добровольное и неоплачиваемое.

Но папа не согласился. Он сказал, что все услуги должны быть оплачены. Тем более в такой справедливой стране, как Америка. Он точно знает, что существует такая система, когда иностранных стажеров селят к желающим принять, а организация, пригласившая на стажировку, оплачивает проживание.

— Это хороший бизнес! — сказал он. — Мы бы тоже могли селить у себя стажеров. У нас просторный дом. Ты, Василий, узнай там, что для этого нужно, куда обращаться. Обещаешь узнать?

Я обещал.

Так мы сидели в гостиной. Джоан на подносе принесла в большой стеклянной миске целую гору луковых чипсов. Папа поставил на стол несколько бутылок пепси.

Мы ели чипсы, пили пепси и беседовали. Колька больше не появлялся. А я и не стал спрашивать, где он. Получается, что вроде и не брат я ему. На душе было как-то не очень хорошо. Но в ходе общения я старался не особо прислушиваться к себе.

Так прошло часа два. Я посмотрел на часы. Через полчаса будет трейн на Нью-Йорк.

Стали любезно прощаться.

Папа вывел из гаража машину, и мы поехали на станцию.

В машине сидели молча. Я смотрел, как в окне мелькает придорожный пейзаж. Папа включил сидюшник, так под музыку и прибыли.

На вокзале, купив билеты, я усадил Алинку в зале ожидания, а сам пошел проводить отца до машины. На сей раз ему пришлось припарковаться на платной парковке — у столбика, на котором установлен счетчик и приемник для монет. Чем дольше стоишь, тем больше платишь. Поэтому мы не стали задерживаться.

Перед машиной папа обернулся, взъерошил мне волосы и похлопал по плечу:

— Большой ты, Васька! Мужик уже! Как время летит! И девушка у тебя красивая. Мало мы с тобой вместе побыли. А знаешь, давай на следующий уик-энд махнем вдвоем к морю! Только ты и я! А?

Он стал таким улыбающимся, что я расплылся в ответ:

— Конечно! Давай поедем! Ты и я!

Когда я вернулся на станцию, Алинка дремала. Я сел рядом и вытянул ноги. Почувствовал вдруг, что страшно хочу есть. Но бегать за какой-нибудь едой было некогда. Подошел поезд, и мы поехали. Алинка помалкивала.

— Ну как он тебе? — решился я.

— Колька? — переспросила она. — Забавный. Дети — они и в Африке дети.

— Да нет. Папа.

— Папа? — Она вдумалась. — Да папа как папа. У меня такой же. Только живет где-то поближе.

Больше мы не произнесли ни слова. На станции вместо Джулии нас встречал взъерошенный Том, быстро запихал в машину и по пути к дому выложил, что Джулия в ответ на наш бесподобный борщ затеяла сегодня настоящую итальянскую кухню. Отчего в доме все вверх дном плюс гостей — немерено.

Однако к нашему прибытию все выглядело вполне пристойно, если не заглядывать в раковину на кухне.

Джулия приготовила настоящую (настоящую, подчеркнула она, в Америке такую не найти!) пиццу и лазанью. Гостей было человек восемь, все радостно нас приветствовали и просто разорвали на вопросы. Вино пили тоже итальянское, хотя Джулия призналась, что собаки-французы вино делают лучше. В общем, было весело и вкусно, а гости, как водится, разошлись после полуночи.

Воскресенье провели в ленивой дреме, к вечеру съездили на пикник и довольно рано угомонились. Предстояла очередная напряженная неделя.

В среду я позвонил папе, и мы договорились встретиться в субботу на вокзале и поехать на пляж. Время пролетело моментом, в клинике Ребекка относилась ко мне уже вполне всерьез и давала массу мелких поручений.

С утра в субботу у нас в доме был настоящий переполох — Джулия тоже затеяла ехать на пляж и с превеликой неохотой отпустила меня в Нью-Йорк. Тем временем она собиралась с такой ответственностью, будто увозила семью на неделю. Том грузил в машину шезлонги, полотенца и надувные матрацы, а Джулия снаряжала огромный пластиковый ящик-термос. На дно предварительно был насыпан лед, сверху разместили банки с колой, соками, пивом. Потом туда же сложили фрукты, пластиковые коробочки с салатами и закусками. Упаковавшись, Джулия удовлетворенно отметила, что ничего не забыли, а пообедают они на пляже — там много маленьких рыбных ресторанчиков. Мы с Алинкой засмеялись.

— Следи за фигурой, — посоветовал я ей, после чего Джулия еще раз предложила мне поехать с ними.

— Там пляж хороший, — уговаривала она. — Местечко Сэнди-Хук называется. Всего час езды от города, а вода — чистейшая! И песок — крупа!

Но я стоял на своем. В результате меня отвезли на стейшн, загрузили в электричку (трейн!), и мы отбыли, каждый в своем направлении.

Папа ждал меня в машине у вокзала и уже заметно нервничал, потому, что счетчик на парковке неумолимо щелкал.

— Поедем в Бруклин, — предложил он. — На Брайтон-Бич.

Я согласился, тем более что очень хотелось побывать в этой знаменитой русской колонии.

На Брайтоне мы оставили машину в удобном месте и пошли пешком. Первое впечатление от поселения русских эмигрантов не очень меня порадовало. По улице суетливо сновало много людей, было грязновато и не очень-то приятно пахло. О том, что бывают неприятные запахи, я в Америке как-то быстро забыл. Ан нет! Не перевелись еще! К тому же здесь метро проходило не под землей, а на поверхности, прямо над тротуаром, поэтому везде улицу перегораживали опоры и сверху периодически доносился грохот трейнов. В общем, было темно и шумно. От Америки поселение русских отличало еще и то, что все названия ресторанов и магазинов были написаны на русском языке. Попадались забавные объявления. Больше всех меня развеселила небольшая вывеска золотыми буквами на черном фоне: «Похоронное бюро братьев Вайнберг. Всегда готовы обслужить клиентов из России. Постоянным — скидки». Много было реклам всяких магов, составителей гороскопов и массажных салонов. «Света Беленькая. Ваша судьба в моих руках. Изменяю предсказания других гадалок, если они негативные». Или: «Массажный салон Саши Бобко. Через два дня вы себя не узнаете, а через неделю не сможете от нас уйти. Вход через задний двор, мимо мусорщиков, направо. Второй этаж».

Я с удовольствием читал все эти рекламные листовки и вывески, стараясь запомнить, чтобы потом повеселить наших на скучных семинарских занятиях.

— Нравится? — спросил папа.

— Впечатляет.

По пути мы купили довольно толстую газету на русском языке «Новое русское слово».

— Здесь всегда свежие, — пояснил папа. — Новости из России и местная русская жизнь.

Вскоре мы свернули к морю. Неширокий песчаный пляж, вдоль которого тянулся тротуар из деревянных досок.

— Это знаменитый брайтонский «бродвик». Здесь вдоль океана любят гулять старожилы. Кого только не увидишь! Не только местные, но и из других районов съезжаются.

Папа был прав. По деревянному настилу гуляли очень колоритные дедуськи с бабуськами. Мне даже показалось, что одна из них была в боа из перьев. В основном же старшее поколение скрывалось от солнца под какими-то немыслимыми кружевными зонтиками, на голове преобладали шляпки и панамы. Многие сидели на лавочках вдоль моря. И кругом — русская речь, зачастую смягченная мягким украинским акцентом или плавными еврейскими интонациями:

— Вы не поверите, Език, но эта выскочка Мина из Можайска выдала-таки свою толстуху дочь за Марэка Брэйловского. А у них такой бизнес! Папа Марэка держит заправку в Бруклине и варехауз в Бронксе!

— Шоб я так жил, — поддерживал разговор Език.

Мне опять стало весело, я раньше думал, что такие разговоры — плод фантазии наших юмористов. А они вот где нахватались!

— Здесь только местные, — объяснил папа. — Американцы отдыхают на своих пляжах. Считают, что за городом экология чище. А тебе нравится?

— Нормально. Песок чистый. Океан. Только развлекаловок никаких нет.

— Каких развлекаловок? — насторожился папа.

— Ну, водных мотоциклов, парашютов, тарзанок каких-нибудь.

— Нет. Здесь попроще. — Он как будто обиделся. — Привык по заграницам кататься! А я вот, между прочим, ни разу еще из Америки не уезжал!

Я почувствовал, что действительно задел его, и утешил:

— Да нет. Дело не в заграницах. Такой ерунды и на наших пляжах хватает.

— В России?! — Он неодобрительно покачал головой. — Так все изменилось. Я уезжал из дикой страны, злой и голодной.

— Так когда это было!

Папа расстелил на песке потертое покрывало, чем очень меня умилил. На таком же мама укладывала меня, когда мне было лет восемь, выудив из моря. И еще полотенцем накрывала сверху. Мы вытянулись под солнцем, я попросил почитать газету. На четвертой странице свернул и вернул ее папе.

— Неинтересно? — спросил он.

— Нет, — честно признался я. — Такое впечатление, что мне каждой строчкой доказывают, как правильно они поступили, переехав в Америку.

— И что в этом плохого?

— Ничего. Только я же не спорю с ними. Живите, где хотите! А они все доказывают, что поступили правильно. Комплекс неполноценности какой-то.

Папа не согласился:

— Нет, ты неправильно понял. Мы, эмигранты, очень довольны, что смогли пустить корни в этой стране. Мы гордимся, что живем в Америке, что у нас получилось уехать сюда и почувствовать себя свободными людьми. У нас здесь есть все! И никаких очередей за колбасой.

Давненько ты, папа, уехал, конечно, подумал я, по обижать его не стал, только пожал плечами:

— Все равно, во всех публикациях чувствуется какая-то суетливость. Как маленькая собачонка лает, брызгая слюной. Хотя вроде и не кусается. Французов, живущих в Америке, вряд ли волнуют французы, оставшиеся на родине. И они им не доказывают, что нашли наконец лучшее место на земле. Живут и живут. Каждый, где считает нужным. А наши вроде все время самоутверждаются: не прогадали ли мы? Детский сад, в общем.

Но папа, я заметил, обиделся. Только так и не понял — отчего?

Мы искупались пару раз. Море было теплым, но волна набегала крутая.

— Здорово! — сказал папа. — Я давно на море не был. Все какие-то дела!

— Здорово! — согласился я. — Мы вдвоем!

Папа предложил сходить за напитками. Мы оставили наше лежбище и подошли к нарядному навесу. Перед нами стояли два парня, определяясь в выборе.

— Ты что будешь? — спросил папа.

— Колу, если холодная.

— А я «Будвайзер».

Мы встали в короткую очередь. Через минуту папа спохватился:

— Сбегаю позвоню, — и пошел к автомату — их тут на каждом шагу.

Пока он звонил, наша очередь подошла. Я купил банку лимонного чая со льдом, две банки «Будвайзера» и орешки.

— Салфетки прихвати, — подсказал мне подошедший папа. Салфетки мне и так дали.

Он обернул банку пива в салфетку и пояснил:

— Здесь нельзя пить в общественных местах. Могут полицейские пристать. Поэтому американцы заворачивают банки в салфетки или пакеты.

— И полиция верит? — усомнился я.

— Нет, конечно. Все просто делают вид, но закон соблюден. Американцы очень законопослушны. Кстати, многие эмигранты этим живут — судятся за любую мелочь.

— Это же нудная процедура. — Я вспомнил, как страховщики привлекали Сергея в суд за какую-то мелкую аварию. Он долго плевался и в конце концов махнул рукой и сказал, что ему проще отдать лишнюю сотку баксов, чем выдержать всю эту тягомотину.

— Нудная, — согласился папа. — Но если американцы напридумывали кучу всяких законов, почему бы этим не воспользоваться? Считается, что весь Брайтон судится. И выигрывают!

Да, веселенькая слава у наших соотечественников! Приехали в страну законопослушных американцев и тут же взялись их разводить на их же законах.

Мы искупались еще разок, пожарились на солнце и стали сворачиваться.

— Пойдем пообедаем, — предложил папа. — Угощу тебя настоящей русской кухней. Соскучился небось по родному, домашнему?

Соскучился, если честно. Мы остановились возле кафе с надписью «У дяди Миши».

— Здесь вкусно, — пояснил папа. — Хозяин, Миша, уже двадцать лет кафе держит. Очень строго придерживается русских рецептов.

Мы вошли в небольшое прохладное помещение, где стояло штук восемь маленьких пластиковых столов, покрытых скатертями из полиэтилена. Официантка в кружевном переднике и кокошнике подала нам мясной салат, борщ, сдобренный сметаной, и пирожки огромной величины, добросовестно зажаренные до коричневой корки.

— Давно такого не ел? — спросил папа.

— Давненько, — согласился я и кое-как пропихнул в себя полтарелки ну очень уж наваристого борща. Салат состоял из картошки, колбасы, соленого огурца и был щедро сдобрен майонезом. Пирожок уже в меня не влез. Да-а, если бы десять лет назад меня кормили такой пищей, я бы тоже стал подумывать об эмиграции. А еще говорят — плохо кушали.

Когда мы покинули гостеприимное заведение, я чувствовал себя еще живым рождественским гусем, но буквально за неделю до Рождества. Лазанья Джулии вспоминалась как легкая диетическая пища. Папа с удовольствием вытер слегка подмасленные губы:

— Прихожу сюда иногда. Когда по русскому заскучаю. Просто и сытно. И недорого. Мама так же вкусно готовит?

— Нет, — честно ответил я. Видимо, разучилась, слава богу.

Мы зашли в кофейню.

— Здесь варят настоящий турецкий кофе и большой выбор русских сладких пирогов.

Учуяв запах «настоящего турецкого» кофе, я предусмотрительно решил выпить чаю. А действительно широкий ассортимент выпечки навел меня на мысль: «Вот наголодались-то в свое время!»

— Папа, а ты не хочешь домой, в Россию? — задал я вопрос, который тревожил меня с утра.

— Нет, конечно! — не задумываясь ответил он. — У меня здесь есть все, о чем я мечтал.

— А о чем ты мечтал?

— О своем доме. — Тут он задумался, видимо вспомнив бунгало, которое видел на моих фотографиях. — О собственной машине. Кстати, у вас есть машина?

— Есть, — вынужден был признаться я. — У мамы «субару», у Сергея — джип «террано», а у меня пока только мокик японский.

— Что такое мокик?

— Маленький японский мотороллер. «Хонда».

Папа загрустил совсем:

— Да-а. Продвинулись вы там, в России: «субары», «хонды». Ну, это у вас, наверное, такая состоятельная семья. Большинство-то в России нищенствуют, я читал.

Душой кривить не стал:

— Есть, конечно, и бедные, и бездомные. Но не больше, чем здесь, в Гарлеме или на Сорок второй авеню, где на каждом шагу милостыню просят. Пенсионерам туговато приходится. Нет, проблем хватает, конечно.

Папе стало полегче, и он переключился на меня:

— Сколько у вас в группе стажеров?

— Девятнадцать.

Он понизил голос и подмигнул:

— Многие остаются?

— Где? — не понял я.

— В Америке!

— Я не спрашивал, но вроде пока никто не собирался.

— Не может быть! — не поверил мне папа. — Вам повезло. Вы прорвались в Америку — и не воспользоваться такой возможностью?

— Не знаю, — честно признался я и призадумался. Может, я чего недопонимаю? Хотя мы в группе всегда очень активно обсуждаем наши впечатления, над чем-то смеемся, чем-то восхищаемся. Но остаться… Никто ничего не говорил.

— А какие здесь перспективы с работой? — уточнил я на всякий случай.

— Ну, русские дипломы не котируются. Но врачей охотно берут медсестрами и медбратьями.

— Вряд ли кто-нибудь из наших студентов мечтает об этом. А вообще с трудоустройством как?

— Да никаких проблем! Рабочие руки рвут на все стороны. Запросто можно заработать. Если на бензоколонке, то баксов триста в неделю. Трудно, конечно, там двенадцать часов через двенадцать. И без выходных. Женщины устраиваются квартиры убирать или за больными ухаживать. Раньше этим афроамериканцы занимались, но наших берут охотнее. Да есть предложения! Было бы желание!

Желания не возникало, но я промолчал.

— Когда домой? — поинтересовался папа.

— Через две недели. В субботу.

— «Аэрофлотом»? — брезгливо поинтересовался он.

— Да, — сознался я.

После кофейни папа довез меня до вокзала и заторопился:

— Надо выбираться из Нью-Йорка, а то попаду в трафики.

В пробки — по-нашему. Я заверил, что прекрасно ориентируюсь в трейнах, мы договорились созвониться и попрощались. Через двадцать минут я погрузился в кожаное сиденье электрички. Опять не сказал папе про нашу общую Юльку!

На стейшн меня встречали Джулия и Алинка. Они взахлеб делились впечатлениями про пляж. Туда приехали еще трое наших семинаристов с «семьями», море пенилось огромными волнами, они арендовали катер, заплывали подальше, потом Алинка и Джулия падали в море на специальных пенопластовых досках, и волны выносили их прямо на пляж. Еще катались на «банане» и все свалились в море.

— С голоду не умерли, — заверила меня Алинка. — А ты как?

— Замечательно. Были на Брайтон-Бич. Весь день провел вместе с папой.

— Брайтон! — завистливо протянула Алинка. — Я так хотела там побывать!

— Отпросимся на неделе из клиники на часок пораньше, я тебя свожу, — пообещал я. — Незабываемые впечатления!

Возле дома сушились шезлонги. Сохранив национальную гордость, мы допили остатки итальянского вина и разбежались спать. Ночью к нам пробрался Хо. Он, видимо, предчувствовал разлуку, потому что назавтра мы переезжали в следующую семью.

Расставание с Джулией и Томом было трогательным, девчонки даже всплакнули. Мы обменялись сувенирами, телефонами, электронными адресами и всем, чем можно обменяться.

На сей раз мы попали в дом к одинокой Долорес, очень известному дизайнеру. Она жила в поселке, вход в который охраняли секьюрити возле шлагбаума.

— Все круче, и круче, и круче… — пропела Алинка.

Дом Долорес был в три этажа, с зимним садом и массой других немыслимых дизайнерских штучек. Бейсмент — нижний этаж — занимал пес, долматинец Гарри. Там ему были отведены кабинет, спальня и гостиная. Все оформлено в стиле черно-белых пятен.

Даже личный унитаз Гарри был обтянут меховой шкуркой тех же тонов. Хотелось надеяться, что он им пользуется.

Долорес было лет семьдесят пять, но мы сразу заверили ее, что больше пятидесяти ей не дашь. Она была довольно высокого роста, но очень сухощавая и весьма экстравагантно одетая. Нам с Алинкой отвели большую спальню с видом на озеро и огромной кроватью под белоснежным паланкином.

— Чувствую себя шамаханской царицей, — выдохнула Алинка, и мы спустились к ужину.

Долорес кормила нас из квадратных тарелок, кофе пили из треугольных чашек, а на стенах висели забавные картинки, из которых торчали пучки трав. Кухню от столовой отделяла стена из плотной рыбацкой сети.

Долорес сразу затребовала наши семейные альбомы. Больше всего ее (как и всех американок) впечатлил Сергей, видимо, потому, что он везде был снят то небритый на рыбалке, то на море с обнаженным загорелым торсом. Она уточнила, нет ли у них с моей мамой общих детей, и была разочарована моим отрицательным ответом.

— Я родила бы от него пару ребятишек, — мечтательно произнесла она.

Вечером Алинка изображала из себя восточную диву под паланкином, и мы здорово повеселились.

Неделя прошла как обычно, но надо признать, мы уже здорово устали и стало тянуть домой. В пятницу Алинка спросила, звонил ли папа. Я отрицательно помотал головой.

— А ты?

— И я — нет.

— Обидел тебя чем? — встревожилась она.

— Да нет вроде. — Я и сам себе удивлялся. — Сам не знаю. Не звонится мне что-то.

Весь уик-энд Долорес таскала нас по культовым выставкам и тусовкам. Мы устали еще больше.

— Скорее бы следующая суббота, — поделился я с Алиной сокровенным и получил поддержку.

В утешение в супердизайнерском бутике Долорес купила мне в подарок приталенную рубашку оранжевого цвета из натурального шелка и такие же шорты с черными попугаями. Алинке досталось сиреневое парео и бандана в малиновых огурцах.

Когда вечером мы посмотрели на ценники, стало очевидно, что, сложившись покупками, мы могли бы купить у нас во Владивостоке подержанную, но еще приличную иномарку.

В середине следующей недели позвонила Джулия, сказала, что безумно соскучилась без нас, и пригласила в итальянский (опять!) ресторанчик. За ужином она стала советоваться, кого бы ей усыновить: мальчика или девочку? Сама она симпатизировала девочкам в розовых бантиках и оборочках, Том же склонялся к мальчикам — они проще и самостоятельнее. Алинка посоветовала взять сразу двоих, что очень понравилось Джулии и должно было еще больше понравиться Тому.

В пятницу состоялась грандиозная вечеринка, где собрали нас всех, а также всех наших предыдущих и настоящих «родителей». Мы с удовольствием обнялись с Биллом и Бернадет, очень активно общались и с другими, жарили барбекю, пели русские песни и рассыпались в искренних благодарностях. И хотя душа рвалась домой, но расставаться было жалко.

На следующий день в аэропорту нас провожали тем же составом. Памятуя о разговоре с отцом, я придирчиво пересчитал семинаристов: все девятнадцать! Плюс Вета.

Тут из корзинки Джулии выскочил Хо и облизал меня на прощание с ног до головы. Долорес тоже прихватила с собой Гарри, но он вел себя пристойно, к тому же очень важничал в наморднике.

Уже перед посадкой в самолет я заметил знакомую фигуру и вернулся в зал ожидания.

— Папа! — окликнул я.

Мужчина обернулся с улыбкой.

— Сори, — извинился я. Просто очень похож.

В самолете мы с Алинкой уселись рядом и сплелись руками — в Москве предстояла разлука. Вместе с нами у окна оказался разговорчивый американец в золотых очках. Он подробно расспрашивал меня, кто мы, откуда и зачем. Я заученно отвечал, а потом, чтобы отвязаться, полез в рюкзак за плеером. Как назло, выпал альбом с фотографиями, который конечно же заинтересовал нашего спутника.

— Ты возишь с собой семейный альбом? — умилился он, а я пояснил, что нас так ориентировали: упаковать альбом, чтобы сразу все было ясно, когда будем вливаться в американскую «семью». Он одобрил и стал листать. Очень похвалил мою маму и отметил, что у него когда-то была похожая девушка, которую долго любил. Юлька привела его просто в неописуемый восторг. «Она вырастет звездой!» Потом наткнулся на фотографию Сергея, где тот стоял в болотных сапогах среди камышей и держал за жабры гигантскую рыбину.

— О-о! — воскликнул он и вопросительно взглянул на меня.

— А это мой отец, — охотно пояснил я. — На рыбалке.

МОСКОВСКИЙ ГАМБИТ

Ненавижу свой день рождения! Уже лет пять как ненавижу! И ведь не спрячешься!

С шести утра не сплю, в потолок пялюсь. Сорок лет! Мне?! Сорок!!! Как несправедлива жизнь! Такое впечатление, что только мне сорок, а вокруг — молодые длинноногие девки. Нацепят на себя тряпку смешную до пупа — глаз не оторвешь, красивые, заразы! Кожа матовая, зубы белые, волосы блестят. А тут хоть жидким золотом облейся и брюлики вместо зубов вставь — сорок лет! Городская косметология на моих деньгах поднялась — ну, тридцать пять в лучшем случае дадут. Все равно много! Много!!!

В восемь утра — первый звонок. Олег Бычков, конечно.

— Здравствуй, солнце! Вот и тебе уже восемнадцать! Скоро меня догонишь!

Придуривается. Ему — тридцать четыре. Сроду не догнать. Бойфренд мой новый. Состоятельный, компьютерами торгует. До меня, конечно, как до звезд, но перспективный. А скучный!

Ко мне прицепился знаю зачем. Проекты у него новые, а не тянет. Бабеллы нужны. Вот и прикидывается влюбленным. А может, и правда влюбился? Дура ты, Машка!

— Спасибо, Олежек! Ты — первый поздравил.

— Любимая, я бы еще раньше звонить взялся, с четырех утра не сплю, о тебе думаю. Да покой тревожить не хотел!

Ну и так далее. Ты знаешь, что я знаю, что ты знаешь…

Неужели все? Цепляться за Бычкова и держать возле себя? Просыпаться возле него каждое утро? Брр! А другого, Марь Лексеевна, и нет уже! Только так, для виду пройтись, мальчики найдутся. А вот замуж… Однако непристойно даме с моим положением одной мыкаться. Принца, конечно, хочется. Да где взять? Бычков, выходит? Настроение совсем упало. Пусто в жизни как-то…

Потом сын позвонил. Тоже с восемнадцатилетнем поздравил. Самому-то под двадцатник уже. Ладно, с ним хоть посмеялись.

Встала. Стала на работу собираться. Тяжелый сегодня день. Сорок лет на плечах.

Пока в парихму заехала — в офис в полдень прибыла. Цветов уже натащили! Ставить некуда. И понеслось: звонки, цветы, подарки. Не зарастет народная тропа…

К шести Бычков приехал. Следом за ним охранник розы внес. Наверное, все в городе скупил. Чего ж нерадостно-то так, Маша? Принародно колечко преподнес, бриллиантовое, конечно, тысяч на пять баксами потянет. Солить их, что ли? Намекнул, что заодно и помолвиться надо бы. Видать, чтоб два раза на кольцо не тратиться. Ну, надо, значит, надо.

Поехали в ресторанчик. Я за городом заказала, канадский. Люблю я его.

Лето в этом году жаркое выдалось. В зал сразу заходить не стали, сели на веранде, холодных напитков заказали. Стали ждать, пока все гости соберутся. Гостей много не звала. Близких. А их раз-два и обчелся осталось. Лорка с мужем, институтская еще подруга. Ольга, хозяйка элитного салона, где я одеваюсь втридорога, с любовником, да еще три пары — клиенты из жирных. Наконец, последними Лерка с Вадиком подъехали, из старых друзей. Лерка тут же завладела аудиторией. Про пробки на дорогах живописать стала:

— Город бездельников! Нет бы работать! Так нет, все на Шамору загорать рванули — не проехать!

Лерка замерла на полуслове и в сторону куда-то уставилась. Все обернулись.

— Сережка! — это она закричала.

А на меня сразу ступор нашел. Из дверей ресторана пара вышла: Безуглов и Вика. И подростков, почти молодых мужчин, при них двое. Ну, Гришку знаю, Серегин, а второй, примерно такого же возраста? Викин, видать. После семейного обеда. А красиво все в комплекте смотрятся! Зрелые, но моложавые родители. И два сыночка при них вроде, близнецы почти, хотя нет, тот, Викин, постарше немного, но подтянутые оба мальчишки, хорошенькие.

Лерка на шею Безуглову бросилась. И мой народ весь зашевелился. Сколько лет, сколько зим! Серега, где пропадал?

А Серега и сам растерялся. Обнимался, руки жал. Взрослый какой-то. Морщинка между бровей. А улыбка старая, в зеленых глазах — черти.

— Вы чего здесь все столпились?

— Так у Марии Алексеевны именины!

Смутился, в мою сторону виновато глянул:

— А я и забыл!

Дурень, хоть бы соврал чего для приличия! Собрала себя в кучку, тоже на шею ему кинулась:

— Серый! Мы тебя потеряли!

— Не дождетесь, — усмехнулся, а меня от груди отжал. — С днем рождения!

— Оставайся с нами!

— Спасибо. В другой раз. Всего тебе самого-самого! Счастья, короче.

Одно у меня счастье — ты! Так и хотелось крикнуть. Сдержалась. Народ уговаривать его взялся. Да не вышло. Телефоны свои новые всем раздал, Вику под руку подхватил и удалился. На стоянке в джип уселись, новенький, и отбыли. А мне вроде и завидно стало, а вроде и просветлело на душе. Сережа здесь! Безуглов!! Рядом!!!

Весь вечер веселилась. И Бычков старался. Песни заказывал, танцы мне посвящал. Хороший юбилей получился. Бычков домой вез, напевал. Довез, я из его машины вышла, чмокнула и домой подалась. Он одурел, конечно, потом завелся и уехал. Обиделся. Наплевать! Сережа в городе. Все сделаю, чтобы простил меня. Мы же с первого класса за одной партой!

На следующий день справки аккуратно навела. Главное — не женат он на Вике. Так просто гужбанятся. Как и раньше. Живет у нее, правда. Так ему больше негде. Проявился недавно. Полгода отсутствовал. И все! Больше — никакой информации. Где был, что сейчас делает — тишина. Но не бедствует явно. Ладно, бог с ним, мне до лампочки все это. Здесь он, рядом! Этого достаточно. За дело, Маня!

Тут шанс в руки сам и приплыл. Лерка позвонила. Вчерашние события обсудить. Болтали долго. Все вокруг Безуглова вертелось, конечно. Не было, не было и вот — здрасте, приехал на белой лошади! И как вовремя прибыл-то! Сыночек Гришка как раз школу закончил, выпускной через три дня. И папе и сыну — радость!

— А ты откуда про выпускной знаешь?

— Здрасте! — Лерка аж присвистнула. — Моя Ирка с Гришкой в параллельных учатся, я тебе двадцать раз говорила. Мать крестная, итить…

Это уже в мой адрес. Я и правда Ирке, дочке Леркиной, мать крестная. Подарки к праздникам справно дарю. А что про школу не помню, ну — пардонте! Однако как время-то летит!

— Лерка! Это тебя итить!.. Пошто крестную мать на торжество не позвали?

Лерку не проведешь, конечно, старая подруга, догадалась, к чему мне это торжество. Хихикнула:

— Ты же знаешь, школа у нас крутая, торжество в «Хенде» затеяли. За гостя двести баксов доплачивать надо. А у нас и так расходов — платья, прически, визажист. Как замуж отдаем!

Тут уже и я хихикнула. Лиса! Конечно, откуда у семьи директора рынка такие деньги?

— Лерка, дуру не гони! Я сама за себя заплачу. А Ирку к моему мастеру на прическу с макияжем вези перед праздником. Пусть на мой счет запишет — подарок крестнице.

На том и простились. Обе довольны остались. Значит, через три дня…

Как на крыльях носилась. Как я жила без него весь этот год? Если честно, просто похоронила в душе. Тьфу, тьфу, тьфу! Дура какая! Вика вот по-другому с ним как-то живет. К ней и вернулся. Что-то я не так, видать, делаю. Ладно, Господь мне шанс дал, исправлюсь!

Бычков двести раз звонил, отношения выяснял. Цветы прислал зачем-то. Бычков и я! Смешно даже!

В день выпускного на работу не пошла. С утра — фитнес, процедуры, спа, массажи, примочки, прически. К восьми за Леркиным семейством заехала, крестнице браслетик с изумрудами подарила, — поехали.

«Хенде» — это отель у нас в городе. Из крутых. Корейцы держат. Цены — скулы сводит…

В холл вошли, там — красотища! Оркестр духовой играет, шарики разноцветные висят, девочки-мальчики нарядные. С голливудскими улыбками. Мамы-папы соответственно, точно как на свадебке все. Где мои семнадцать лет?

Ладно, до лампочки сейчас все. Безуглов, ау! Не видать пока. Вышли с Леркой покурить. Она курила, а я бросила давно. Так, за компанию пошла, проветриться.

Выпускников все подвозили. Кто во что горазд! Один круче другого! Родители, конечно, больше друг перед другом выпендриваются. А где еще выпендриться? Для того десять лет в элитной школе и маялись. Смешно, но красиво.

Тут ко входу лимузин подкатил. Белый как снег. Он недавно у нас в городе появился. В прокат давали. Специально для таких торжеств. Две сотки в час. Баксами. Красиво жить не запретишь!

Дверка открылась. Шофер выскочил, Безуглов — с другой стороны. Кто бы сомневался! В смокинге и бабочке. Меня не заметил. На пару с шофером дверки в лимузине взялись открывать. Две тетки вышли. И мальчишка с девчонкой. Гришку сразу узнала. Папашкин сын. Не перепутаешь! И Алку, жену безугловскую бывшую, опознала. А ничего так, красивая! Почти не меняется. Тоже, наверное, косметологов содержит. Остальные — видать, одноклассница с мамашей. Безуглов всех высадил, взволнованный какой-то. Мимо меня прошел, как мимо пустого места. Алка зато сразу узнала:

— Маша! Привет!

Расцеловались как порядочные, поздравила ее, заодно пояснила, что крестница моя тоже вот школу закончила. Чтоб не подумали чего. Гришку похвалила. Душой кривить не пришлось. Рослый, красивый. Чему удивляться? Мама с папой тоже не подкачали. Ладно, втянусь в зал. За столы взялись рассаживаться. Я заволновалась, но Лерка подмигнула: все под контролем! Мы с Безугловыми за одним столом оказались. Я сильно циклиться на Сереге не стала. Понятное дело — семейный праздник. Тихо рядом сидела, отсвечивала. На всякий случай.

Так до утра и просидели. Ели, пили, танцевали немного. Дети концерт нам показали. С удовольствием время провела. Не ожидала даже. Лерка с Вадиком пораньше уехали, а я до упора высидела. Пока дети рассвет встречать не пошли. А взрослые по домам разъезжаться стали.

Безугловы такси заказывать взялись, тут я и предложила подвезти их. Я же не пью. Так что всегда за рулем. Согласились.

Сначала Алку довезли. Она устало нас с Безугловым чмокнула по очереди и удалилась, позевывая. Мы остались одни. Наконец-то!

— Куда, Сережа?

— Домой, Маша. На Некрасовскую. Я у Вики живу.

Спокойно так сказал, тихо, без эмоций. Но я в комок вся сжалась, понятно стало — шансов нет. Сегодня, по крайней мере. Ладно, взяла себя в руки. Подожду.

Отвезла его на Некрасовскую.

— Спасибо, Машунь.

— Сережа! Ты подожди. Расскажи, как дела? Год почти не виделись!

Он посмотрел без напряга, ответил просто:

— Нормально, Маша. Дел никаких нет пока. На молоке обжегся, теперь на воду дую. Не хочу пока дел. Отбили охоту. Ты же сама знаешь. Полгода на Урале отдыхал. Выжил, поправился. Спасибо друзьям. Без них загнулся бы. Все вроде.

— Сережа, ты не сердись на меня, что не поддержала тогда. Дурь какая-то нашла. Сама не знаю.

— Да я и не думал сердиться, — искренне сказал.

Я поверила. Оттого еще хуже на душе стало. Чего я тогда выпендриваться взялась? Чужим помогаю всю жизнь, а тут свой, родненький тонул. Дуры мы, бабы! Сейчас была бы у него вместо Вики.

— А живешь чем, Сережа?

— Жизнью, Маша, живу. Максим долю мне продал в медиа своем. Рантье я теперь. На дивиденды живу. Хватает. А дальше время покажет. В себя еще не пришел.

В щеку меня чмокнул и вышел. Звони! Позвоню, конечно. А он к Вике своей подался. Мой Безуглов.

Позвонила ему через пару дней. Озабоченной прикинулась:

— Сережа, тебе же Гришку дальше пристраивать надо. Может, помощь нужна? У меня связи хорошие в вузах есть.

— Спасибо, Маш. Но он еще в апреле по эксперименту поступил. Так что — нет проблем.

— Умница какой! Ну а ты что на лето планируешь?

— Да планов много. С Гришкой сейчас на пару недель отдохнуть куда-нибудь съезжу…

— Ой, поехали вместе! Я в зиму хочу! В Швейцарию. На лыжи! Зима среди лета. Вам, мужикам, самый отдых!

Засмеялся Безуглов:

— Спасибо, Машунь! На лыжах я на Урале за полгода на всю жизнь накатался. Я Гришке Питер обещал. Родину поглядеть во всей красе. В Москву потом, к друзьям. Но спасибо все равно.

Опять прокол. Ладно, не страшно. Капля камень точит. Я как на крыльях теперь летала. И верила — будет мой. Все эти Вики, бывшие жены и прочие — ерунда! Я справлюсь. Он будет мой! Никто больше не нужен. Бычков еще неделю за меня бился. Потом увял. Смешно даже. Замуж собиралась. За кого?! Как вовремя все изменилось. Безуглов рядом! В городе. Как раньше. Красивый, сильный, реальный. Будет мой! Любой ценой.

Через месяц он сам позвонил. Я прыгать готова была от счастья.

— Машка. Привет! — старые интонации прорезались. Нетерпеливые. Машкой меня назвал. Все как раньше! Машка я, конечно! Самая что ни на есть Машка! Твоя, Безуглов!

Виду, конечно, не подала:

— Привет, привет, Сережечка! Как отдохнул?

— Здорово отдохнул. Гришка захлебнулся. А то все Майами да Канары! А я его в Пушкино возил. В Ораниенбаум. По Питеру каждый день пешком нарезали. Он красоты такой и не ожидал. И Москву ему свою показал. Студенческую. Короче, знай наших! Хорошо было! — И без перехода: — Я по делу к тебе.

— Давай, конечно. Чем могу…

— Да ничего особого. Дом за городом покупать надумал. Вика настаивает (я в этом месте зубами скрипнула, но сдержалась). Предложение вроде хорошее. И домишко ничего, и земелька присутствует, и до города рукой подать. Ты бы заценила, как там все. По части закона. Ну, чистоту сделки. Документы оформила бы как надо. Справки всякие. А то не любитель я по организациям бегать. Да и ты — профессионал все же! Ты только не в дружбу, я как клиент тебе звоню, все оплачу.

— Дурак ты, Безуглов! Клиент гребаный. Говори адрес сделки. По высшему сорту все сделаю.

— Спасибо, Машунь! — и адрес продиктовал. От этой «Машуни» у меня челюсть сводит. Но терплю. Я от тебя чего хочешь стерплю, Безуглов. Но вот домик для Вики за городом мне уже не нравится. По-семейному все как-то. Ладно. Разберемся.

Сделку провернула ему в чистом виде. На Вику все оформили. А из вредности присоветовала:

— Лучше на Гришку запиши.

Безуглов плечом передернул:

— Я Гришке на набережной свои апартаменты оставил. И карточку ему банковскую завел, с денежкой. Путевку в зубы дал, в общем. Дальше сам пусть бьется. Мужик он или где? А у Вики Васька с Юлькой растут. Юлька вообще мне доча любимая. Да и Васька почти на руках вырос. Жених уже! Пусть и им тыл будет, мало ли что со мной.

Прав ты, Безуглов. Как всегда. В общем, оформили все как надо. От гонорара отказалась категорически. Пришлось Безуглову в ресторан меня вести. Повел. Пошла.

Расположились в «Парусе». Это прямо на набережной кабачок у нас есть. Сидишь на веранде, на пляже почти. К ногам яхты причаливают, мотоциклы водные паркуются. Можно прямо на песок выйти, шезлонги подадут. Европа! И с моря ветер дует. Со всеми запахами. Красиво! Кухня грузинская и русская.

Безуглов графин вина для начала заказал и хачапури. Мне — сок свежевыжатый. Помнит!

Болтали ни о чем. На пляже семейка расположилась: папаша, мамаша и два карапуза. Папаша вскорости на виндсерфинге отбыл, мамаша в шезлонге придремала, а карапузы за приключениями в люди подались, на наши веранды. Народ отдыхающий их всячески подкармливал. Безуглов, конечно, растаял, мороженое им заказал, а мне доложил:

— Внуков уже охота. А тебе?

Я поперхнулась, но призналась честно:

— Не очень-то.

Тут он на мне, наконец, сконцентрировался, глазищами засверлил:

— Говори, Машка, не задумываясь, чего тебе сейчас больше всего хочется?

Чего тут задумываться.

— Чтобы ты вечно был рядом. Пил вино и ел хачапури. Если надо, детей тебе родить могу.

Он как-то даже и не удивился. И сказал тоже честно: не выйдет, давай второе желание.

Я огорчилась и от других попыток отказалась. Испортился вечер, в общем. Кто меня за язык тянул? Ладно. Терпение, Ватсон.

Терпения требовалось много. Безуглов почти не звонил. И мне поводы находить все труднее было. Тут упорные слухи поползли, что он жениться затеял. На Вике, конечно. Господи, помоги! Что делать? Совсем извела себя. Народ в офисе перестроила в десять рядов, увольняться стали. Никого видеть не хочу. Куда ни поеду, одна мысль — хоть бы он здесь случайно оказался! Пару раз везло. Мимоходом пересекались, целовал в щеку — и мимо. Чего ж придумать-то? Ускользал просто между пальцев! Думай, Маша, думай!

В сентябре придумала своей конторе пятнадцатилетний юбилей. Я и правда уже примерно столько работаю. Но точно не помню. Так что душой не сильно покривила. Устроила грандиозный праздник. Гостей назвала, парусник наш городской, «Палладу», на выходные зафрахтовала. Ради тебя, Сережечка! «Попробуй только не приехать, — по телефону ему сказала. — Обижусь насмерть! С твоей легкой руки дело начала. Вон как пошло! Хочешь, всех жен с собой бери и детей, но чтоб был!» Про жен и детей я погорячилась, конечно, но чем не пожертвуешь ради того, чтобы провести рядом с любимым два дня. Да еще под парусами! Он поклялся, что приедет. Потому что ни разу на настоящем парусном судне не ходил. Ну что ж, и на том тебе спасибо.

Отчаливали вечером в пятницу. И до воскресенья. Гостей человек пятьдесят плюс музыканты и повара. С размахом, короче.

Я пораньше приехала, как хозяйка бала. Проверить, чтобы все вовремя подвезли и загрузили. Все шло по плану.

Вечерело. В сентябре уже жары нет, но тепло еще — загорать можно. Воздух прозрачный. В порту шумно. На каждом корабле — своя жизнь. На палубе ко мне Ленка подошла, помощник капитана. Парусник сам по себе явление экзотическое. А на «Палладе» еще и женщина — второе лицо. Энергичная, с копной рыжих волос, в форме черной, ладненькая вся. Я ее сто лет знаю. Уже и не помню откуда.

— Ну что, Мария Алексеевна, все о’кей?

— О’кей, Ленуська. Спасибо тебе. Чувствуется твоя твердая рука.

— На флоте порядок должен быть, — и побежала дальше командовать.

Вскорости курсантов своих возле трапа построила. Парни — орлы. В форме, в белых перчатках. Гостей встречать стали. Гости потихоньку стекались. Курсанты им подняться помогали, ко мне подводили. Тут уже я цветы с подарками принимала, а сама все Безуглова выглядывала. Прибыл, наконец. Даже не опоздал. И один, слава богу.

На трап как мальчишка взбежал, букет мне всучил и с Ленкой расцеловался:

— Привет, морской волк!

— Привет, старый блудник!

Интересно, в городе есть хоть одна юбка, которую он не знает? Безуглова отправила к гостям, а у Ленки тут же спросила:

— Откуда знакомы?

— Да я с женой его бывшей, Аллой, в газете раньше вместе работала. Она хоть и не журналюга, но в нашей сфере работала. В молодости часто общались, теперь реже, конечно.

Владивосток не город, а деревня какая-то! С одним одеялом.

— Лен, ты, это, — подступилась я, — посели нас с ним вместе в люкс какой-нибудь, а?

— Маш, ты с реи рухнула, что ли? У нас — учебное парусное судно. Курсантов обучаем. Откуда люксам взяться? Все кубрики одинаковые. На шесть человек.

— Ну, Лен! Судьба у меня решается. Придумай что-нибудь!

Ленка скептически на меня взглянула, но прониклась, нахмурилась:

— Могу вас в санчасть поселить.

— Куда-куда?

— В санчасть, — на полном серьезе ответила. — Там иллюминаторы прямо на палубу выходят. Две койки. И душ с туалетом. Отель «Хилтон»! Лучше его только капитанская каюта и моя.

Мы засмеялись, и я согласилась. Тут и капитан рядом нарисовался. Вылитый Нахимов. И еще — единственный мужчина из моих знакомых, который встает в присутствии дамы.

— Мария Алексеевна, все по плану?

— Спасибо, Николай Кузьмич. Просто замечательно!

— Когда командовать с якоря сниматься?

— Думаю, что все уже в сборе. Давайте еще минут пятнадцать — и в путь.

— Есть! — руку к козырьку приложил и испарился.

Ровно через пятнадцать минут в динамиках заиграли «Прощание славянки» и подняли трап. Здорово как! Море, теплый сентябрь в прозрачных сумерках, и мы с Сережей на паруснике. Праздник! Гости мои оживились, палубу облепили, руками непонятно кому замахали, фотиками защелкали.

Безуглова нашла на второй палубе, возле капитанского мостика (где ж ему еще быть в момент отплытия судна?), они с капитаном очень оживленно общались.

— Без тебя, Сережа, не отчалили бы! — и утащила его к гостям. Он послушный какой-то был, нравилось ему все, заметно было.

— Где я живу?

— Со мной в одной каюте, — невинно так ответила. Глядя в сторону.

— Машка, опять за старое? — не очень-то и рассердился.

— О тебе, дурашка, хлопочу, — по-прежнему невинно. — Все каюты шестиместные, и удобства — одни на всех. А у нас — все свое. И койки отдельные. «Хилтон», сказали!

Он засмеялся. Ура, ура, ура! Маленькая победа — хорошее начало.

Тут я спохватилась для приличия:

— Ты чего никого из своих не взял? Пацанам интересно было бы.

— Да Гришка в Китай с друзьями умотал, наряжаться перед первым курсом. А Ваську Вика в последний момент не пустила. Подпростыл он. Расстроился парень. Хоть и здоровый уже, на третий курс перешел, а маму все слушается! В меде учится. Хороший мальчишка, умненький!

Спасибо, Вика!

Санчасть наша и правда ничего оказалась. Просторная комнатка. Стол, шкаф, диван и койка к потолку на железках прикрученная. С металлическими барьерами. Как люлька. Чтоб не свалиться в шторм. Безуглов совсем развеселился:

— Чур, я на ней сплю. Буду как на качелях. А ты — на диване. Он мягче и шире.

Ага, размечтался! Но кивнула: согласна.

Однако первая ночь прошла бездарно. Часов до двух гости веселились на палубе. Мне приходилось быть в центре внимания — хозяйка бала. Устала до изнеможения.

— Сережа, я пойду в каюту, — сломалась в конце концов.

— Иди, конечно. Народ уже рассасывается. Я тоже вскорости смоюсь.

Прозвучало обнадеживающе. Я нашла на палубе Ленку, она уверила меня, что останется до последнего, порядок на флоте соблюдет. А я с удовольствием укрылась в тишине санчасти. Напустила в ванну пены до потолка, полежала, представляя, как придет Безуглов, большой, загорелый, веселый, немножко пьяненький, пахнущий свежим морским ветром. М-м-м! Мой мужчина!

Завернулась в простыню, прилегла на свой диванчик, примерилась — ничего так, не ипподром, конечно, но места на двоих хватит. Вытянулась и дальше в сладкие грезы погрузилась.

…Проснулась оттого, что солнце из иллюминатора светило прямо в лицо. Бросила взгляд на часы — восемь пятнадцать! Мама дорогая, как же я так уснула? Насмерть просто! Безуглов? Безуглов мирно сопел в своей люльке. Хоть волком вой. От злости скомкала свою простыню и швырнула в него — даже не шелохнулся. Один — ноль. Не в мою пользу.

Умылась, глаза накрасила. Специально шуму побольше делала — никакой реакции. Просто богатырский сон. Вышла на палубу. Хорошо-то как! Небо высокое-высокое, солнце утреннее, ласковое, волна шепотом на песок набегает — тихо. Редкая чайка выкрикнет что-то — и снова тишина. Тут Ленка материализовалась. Свежая как огурец. Стакан сока мне протянула:

— Примите, бояре.

Сок оказался свежевыжатым. Из морковки с яблоками.

— Вкусно! Откуда дровишки?

— Сама жму. Соковыжималку держу в каюте. Каждое утро по стаканчику — закон.

— Молодец ты, Ленка, целеустремленная. А где мы?

— Остров Рейнике. Сейчас курсанты пикник на природе организуют, народ разбудим и в море потом выйдем. Погода хорошая, можно паруса поставить.

— Спасибо тебе, Ленуська! Так все организовано хорошо. Долго вчера еще гудели?

— Да не особо. Народ воздуха морского с непривычки хватанул, через час после тебя и угомонились уже. Безуглов твой молодец. До последнего гостя со мной был, не бросил.

Ну конечно! Ему же больше нечем заняться было. Убила бы!

Корабль потихоньку просыпался. Гости мои стали на палубе появляться. Помятые малость, но мероприятием явно довольные. Через час по радио объявили всеобщую побудку и пригласили всех спуститься на остров, на пикник.

Пикничок организовали грамотно: пиво, соки, минеральная вода, овощи и гора всевозможных морепродуктов. Народ явно пошел на поправку. Кое-кто даже купаться в море полез. Безуглов в том числе. Для бодрости.

К полудню снова на судно загрузились, отчалили. И полетел день. Паруса ставили, под ними по акватории туда-сюда фланировали — красотища!

Вечером снова к острову причалили, музыканты мои заказанные широкую программу развернули. Песни, танцы, игры. Ну и пьянка, конечно. На берегу костры зажгли, мангалы вытащили — пошло-поехало. Я опять с ног от усталости валилась, но держалась. Попросила кофе мне сварить покрепче и побольше.

— Ты если для бодрости, — Безуглов возник, — так лучше чаю зеленого выпей. Очень помогает.

Хорошо, выпила чаю. Помогло и правда. До конца додержалась. Часам к четырем утра Ленка курсантам скомандовала порядок на берегу наводить, а мы с Безугловым чинно отправились в санчасть. Он все праздник мой нахваливал, а я с ужасом думала, на кого я завтра буду похожа после таких гульбищ и неполноценного сна. Как Ленке удается огурцом себя держать? Точно знаю, что косметология тут ни при чем.

В каюте особо стесняться не стала. При Безуглове одежку с себя скинула, в полотенце завернулась:

— Я первая в душ!

А он как ни в чем не бывало:

— Давай, дуй быстрее! Другие тоже хочут.

— Пошли вместе.

— Машка, опять за старое? Иди давай.

Так ждать мне его или нет? На всякий случай пены снова напустила, в ванну улеглась. Ждала, конечно, напрасно. Когда вышла, он в кресле уже придремал, но зашевелился, зевнул, кулак мне показал и подался водные процедуры принимать. Надежда еще теплилась. Подкралась к ванной, дверку на себя потянула — закрылся на задвижку, гад такой! Вернулась к своему дивану, рухнула и — заплакала. Сама не ожидала. Пыталась успокоиться, чтоб Безуглов не застукал, а слезы все сильнее и сильнее лились. Вот наваждение!

— Маш, случилось что? — Безуглов возле моего дивана стоял, простыней обмотанный. Растерялся. А я от всхлипов даже слова сказать не могу. — Маш. Ну, Маш! Обидел кто? — на диван ко мне присел, я к нему сразу кинулась, он прижал меня к себе, прохладный такой, морем пахнет, капельки в волосах запутались, стал по голове гладить: — Ну, маленькая ты моя совсем. Поплачь, если хочется. Устала ты.

Тут ко мне силы и вернулись. Оторвалась от него и стала кулаками ему в грудь молотить:

— Чурбан! Бревно бесчувственное! Идиот!

Он отпрянул:

— Тише, тише! Ты чего расшумелась?

А меня несло! Долго всякие ему эпитеты придумывала. Он молчал, смотрел на меня. Когда выдохлась, всхлипнула:

— Дурак, люблю я тебя! Я жить без тебя не могу!

Он все равно молчал, смотрел на меня и грустил как будто.

— Сережа! Ну не молчи.

Он очнулся:

— Маш, я Вику люблю. Ничего тут не поделаешь.

— Да не любишь ты ее! Придумал себе!

— Люблю. Даже больше — она мне родная.

— Да ты просто ей обязанным себя считаешь за то, что она пережила вместе с тобой! Так она еще не раз переживет. Чего ты боишься?

— Я не боюсь. Я люблю ее. И обязан, конечно, тоже.

Какая я дура, что тогда помочь ему отказалась!

— Маша, давай раз и навсегда для себя решим: или мы добрые друзья, или просто перестанем общаться. Третьего не будет. Я если Вику предам, то никогда сам себе не прощу. Есть в жизни такие вещи, которые определяются раз и навсегда.

Я все равно не отступлюсь, Безуглов! Плохо ты меня знаешь. Это у тебя в памяти еще все свежо, вот и благородство плещет. Подождем, я терпеливая. Всхлипнула еще раз напоследок:

— Все, Сережа, прости меня. И правда устала. Давай все как прежде.

Он вздохнул облегченно, по голове меня погладил:

— Спи, — и в люльку свою опрокинулся.

А я снова заплакала. Теперь уже потихоньку.

Потянулись тоскливые дни великой дружбы. Сергей по-прежнему редко звонил, я тоже старалась не навязываться. Надежда таяла. Пару раз на концерты какие-то его вытаскивала. Под предлогом, что билеты случайно достались. Один раз он меня поужинать в ресторанчик сводил. И все. Я с Бычковым на всякий случай помирилась. В общем, радости в жизни не было. В ноябре сороковник Безуглову справили. Без излишеств. Сергей с Викой и детьми, Алка с мужем и Гришкой, пара уцелевших Серегиных друзей и мы с Бычковым. Все в тот же канадский ресторан пошли. Безуглов вдумчивый был. Я, конечно, подколола:

— Что, Серенький, тяжело стариться?

А он вдруг разоткровенничался:

— Да не в возрасте, Маш, дело. Сорок — не так уж и много. Скучно мне. Я всю жизнь делом занят был, суетой, планами. А тут вдруг девать себя некуда стало. Деньги, спасибо Максу, текут. Мне самому шевелиться хочется. Надоело отдыхать.

Вот оно! Мария, время пришло! У меня внутри все запело: я знала, знала, что пасторальная жизнь не для него! Но виду не подала:

— Так придумай себе что-нибудь. У тебя же мозги — дай бог каждому!

— Противно мне здесь шевелиться. Такого натерпелся, сама знаешь. Оплевали со всех сторон. Не отмоешься.

— Ну, не знаю. Мне вот тоже все опостылело. Может, столицу рванем завоевывать?

— Нужны мы там!

— А что? Зря ты так. У меня уже море знакомых поуезжало. Здесь все продали, там тем же самым занялись, чем и здесь занимались. Зато в Москве! И возможностей больше, и жизнь интереснее. Детям нашим опять же перспективы.

Мне показалось, что я его зацепила. Подлила масла в огонь:

— Кстати, один знакомый там по твоей части занялся. Не то стройками, не то стройматериалами. Коттедж себе уже купил. Там, говорят, по строительной части сейчас бум. А ты же спец! Замутишь дело, Вику потом вызовешь, Гришку в столичный вуз переведешь. А?

Зацепила! Зацепила!! Все, пока хватит, пусть переварит. Вечер пошел веселее.

А через месяц погиб Макс. Застрелили его в подъезде. Видать, не поделился с кем-то. У нас не забалуешь. Безуглов, конечно, убивался. Правда, после этого доля Макса в медиахолдинге к Сереге перешла, но не очень-то это его радовало. Богаче стал, а дело все равно не его. Ему бы в каске по стройке бегать, прорабов гонять, а тут — радио, журналы, промоушены всякие. Знаю, не его это песня. Догадки мои скоро подтвердились.

Наступил Новый год. На сей раз традиционно завтракать тридцать первого декабря с Безугловым не стали. Потому что они с Викой нас с Бычковым (дожили!) пригласили праздновать Новый год к себе, а заодно и новоселье отметить — они как раз в коттедж переехали. Который я на Вику оформляла.

Приехали. За городом хорошо. Снежок свежий похрустывает, елку во дворе гирляндами светящимися нарядили. А воздух!

— Мы тоже коттедж за городом купим, — Бычков мне завистливо шепнул. Да не дай бог!

Гостей прилично собралось. Веселились. Фейерверки пускали. Камин топили. Улучила момент, спросила у Сереги:

— Ну как тебе в новой должности?

Поморщился:

— Работы, конечно, много, но не мое это. Тяну, потому что надо.

— Про Москву не думал?

— Думаю все время. Заманчиво, конечно, — и глазом сверкнул. — Может, рискнуть?

Торопить его не стала:

— Сам решай. Съезди для начала, осмотрись. Если решишь, то холдинг свой всегда за приличные деньги продашь — и в большую жизнь.

Цепляло его это — невооруженным глазом видно было. Тут внезапно Вика меня поддержала:

— А что? Маешься тут, места себе не находишь. Скоро рычать на нас начнешь. А так снова в дело любимое с головой окунешься, и тебе хорошо и нам с тобой интереснее. В столице опять же!

— А сейчас я уже неинтересный тебе становлюсь?

Ха-ха-ха! Спорим, не подеретесь? Но Вика сгладила:

— Дурачок ты. Мне хочется, чтобы тебе хорошо было, а мне с тобой уже оттого хорошо, что с тобой.

Эк завернула, но Безуглову понравилось:

— Ладно. Съездить осмотреться нелишним будет. Чем черт не шутит? — прямо даже плечи расправил и к гостям подался. А мы с Викой еще пошептались:

— Маш, он и правда киснуть стал. Смотреть больно. Не может он без живого дела. Болеть начинает, капризничать. Обижается на все. С утра раздражительный встает, слово лишнее сказать боюсь, чтоб не задеть. А то надуется.

Ага, ага, ага! А я что говорила? Любовь, семья, покой! Так я вам и поверила! Безуглов из тех мужиков, которым шевелиться надо, а не щи хлебать.

После многочисленных новогодних праздников собрали с Безугловым военный совет. Он меня к себе в офис пригласил. Шикарные апартаменты ему достались, конечно. Мне бы в зубы такой холдинг. А не медведю Безуглову. Ну да ладно. Помощница его Ира кофе принесла, на меня зыркнула. Смешная такая! Не то корейская кровь присутствует. Не то китайская. Маленькая, ножульки кривенькие. При этом на каблучищах и блузка голубая с жабо. Когда она ушла, я пошутить на ее счет попробовала, но Безуглов дурачком прикинулся:

— Она мне ужасно нравится. А на самом деле мы партнеры теперь.

Новости!

— С чего бы это?

— Так было надо, Маша, — мягко так ответил, но переспрашивать расхотелось. Ладно, проехали.

Перешли к делам.

— Я так думаю, Маша, что смогу в марте на разведку в Москву стартануть. Пока тут за пару месяцев свой управляющий аппарат подзакреплю, чтоб без меня работа не останавливалась. Ну а там поглядим. Определюсь в столице — продам свою долю, нет — вернусь. Ничего не потеряю, в общем. Смирюсь уже тогда.

— Да получится у тебя все, Безуглов! Ты с нуля дело поднимал, вспомни! В перестройку выжил.

— Времена другие были. Ладно, попытка не пытка. Твоя задача в мое отсутствие на себя кураторские заботы о холдинге взять. Мало ли чего. Наезды всякие. Я с некоторых пор в мафиков, как ты их называешь, верить стал. Хоть и дикость это.

— Не переживай. Эти проблемы я закрою, если, не дай бог, появятся. Ты только, когда в столице окопаешься, про меня потом не забудь.

— Тебя забудешь! — пошутил.

Вот здесь ты, Безуглов, прав. Других забудешь, а меня — никогда. Я и сама тогда подумать не могла, насколько мои слова пророческими окажутся.

Больше как-то особо и не встречались. У него дел по горло стало, а я в тени укрылась, чтоб глаз лишний раз не мозолить — успеется.

В марте уехать у него не получилось — только к лету собрался.

Перед его отъездом в гости к ним заскочила. Сереги дома еще не было. Но мне больше с Викой интересно поговорить было.

— Пусть едет скорее, — поделилась она доверительно. — Определиться уже — или новую жизнь начинать, или с этой смириться. А то вижу — мечется. Ничего ему не в радость, ничего не хочет. Нервный стал совсем. Переживает.

Ага. Значит, совсем семейная жизнь подперла. Права я была все-таки. Век благодарным не будешь — оскомину набьешь.

С Викой кофе выпили, тут и Безуглов подтянулся. Ой, по глазам вижу — далеко он уже в мыслях своих. Хорошо, все по плану идет.

Попрощались. Вику пообещала навещать. Сестра родная! Наутро он улетел.

Вику и правда посещала частенько. Не из великодушия, конечно, а чтоб в курсе новостей всех быть. Мне-то Безуглов особо не названивал. Я ему пару раз звякнула, по голосу поняла: доволен, но не до меня. Как всегда, впрочем. Вике же подробнее живописал. Но — без излишеств: пока все в шоколаде, замутить дела можно реально. Хотя тоже звонками особо не баловал. С головой, видать, в новые затеи ушел. Как бы момент не упустить. В силу этого срочно мне понадобился совет столичных косметологов, местные уже надоели. Всем знакомым и сотрудникам доложилась: стажировка в Америку на месяц подвернулась. Грех не воспользоваться. Там телефоны наши сотовые не срабатывают — система связи другая. Сама, так что, звонить буду. Денежки свои в кучку собрала — прилично оказалось. Если у Безуглова дела клеятся, то очень я ему полезной окажусь — когда еще свой холдинг продаст? А ложка к обеду дорога. Купила билет на самолет и отбыла. Без лишнего шума.

Безуглову о своем визите сообщать не стала — сюрприз. В аэропорту такси взяла, в гостиницу «Россия» отправилась. Знала, что он там проживает.

Добралась, оформилась. На стойке между делом спросила:

— А Безуглов Сергей Викторович в каком номере?

Девочка вдруг напряглась и в лоб так спросила:

— А вы ему кто будете?

Новенькое что-то! Ответила с достоинством:

— Сестра. Двоюродная.

Девочка вдруг за трубку телефонную схватилась, номер местный набрала:

— Иван Егорыч! Тут Безуглова этого, из Владивостока который, сестра приехала! Вот она, у стойки моей стоит!

Совсем ничего не понятно стало, но тревожно как-то. Через пару минут Иван Егорыч возле меня возник. Молодой, но с лысинкой уже. Голос вкрадчивый. Под локоток меня заботливо взял, к креслам отвел:

— Вы, Марь Алексеевна, не переживайте только.

А меня уже подорвало:

— Сергей! Что с ним?

— В аварию он вчера угодил. На такси ехал. Нам из Склифа позвонили — у него пропуск в гостиницу в кармане был. Вот мы за голову и схватились: родным сообщить надо как-то, а тут вас бог послал.

Я еле два слова связала:

— Он живой?

— Да бог с вами! Живой! Но тяжелый. Вы в больничку поезжайте, пойдемте на такси вас провожу.

Чувствовалось, что у клерка гостиничного камень с души упал. В машину меня усадил и вздохнул облегченно. У меня же все перевернулось. Сережечка, ты только живи! Не уходи от меня! На Вике женись! Только не умирай! Я рядом буду. Тихо. Только живи!

Таксист быстро домчал. Я во все стороны деньги совала — до врача сразу добралась. Дядька такой усталый, нейрохирург. Руки большие, в венах. Как он скальпель чувствует?

— Вы не переживайте сильно. Травма черепно-мозговая, средней тяжести. С жизнью совместимая.

Господи, по-человечески говорить разучился, что ли?

— Пока даже от хирургического вмешательства отказались. Хотя гематома приличная. Ну а так — ушиб плеча, долго болеть будет. Ну и ссадин немерено. Жить будет, в общем. Через пару дней скажу — как.

Утешил, называется.

— К нему можно?

— Без толку пока. Он без сознания.

— Что надо? Может, светил каких вызвать? Я в состоянии оплатить!

Хирург в этом месте обиделся слегка:

— Да мы и сами с усами.

Ладно, не журись, дядя. Тем не менее быстренько палату Сереге отдельную организовала. Лекарства всякие навороченные оплатила. Сиделку круглосуточную. Денег не считала даже. Отсчитывала и отдавала. Хирург хмуриться перестал:

— Вы, Мария Алексеевна, не суетитесь зря. Угрозы особой нет. Телефон свой оставьте. И мой запишите. Как в себя придет — вы первая узнаете. Оклемается! Парень крепкий.

Поехала в гостиницу. Руки тряслись. Как же ты так, Сережка? Вике пока решила не звонить — толку? Только перепугать. Как все определится, так сообщу. Девочка на стойке гостиничной спросила встревоженно: ну как? Ничего пока. Водки в номер себе заказала. Лет семь уже не пила. Но сейчас чувствовала, что другого спасения нет.

Телефон мне свой хирург напрасно дал. Я его заколебала просто. Ничего нового! Но через пару дней вдруг сам позвонил:

— Подъезжайте.

Сухо как-то сказал. У меня в душе снова все перевернулось. Сразу примчалась. Доктор хмурился:

— Пришел в себя. Операция вряд ли потребуется. Но…

Затянул паузу.

— Что но?!

— Амнезия у него. Полная потеря памяти. Так-то вот.

— В каком смысле?

— В прямом. Заново жить начинать надо. Силы вам потребуются. Не помнит ничего. И никого. Можете его посетить сегодня.

Я со страхом шла. Как же так — совсем ничего?

Безуглов в палате отдельной совершенно вменяемый лежал. Бледный очень только.

— Сережа, здравствуй!

Он долго в меня всматривался, потом сказал виновато:

— Я чувствую, что не чужая ты мне, но…

— Да и ладно. Маша я.

— Мне сказали, что родня.

— Родня, родня. Роднее не бывает! Ты сам-то как?

— Голова болит. И плечо.

Два часа с ним просидела. Живой! А память — бог с ней! Голова цела, и ладно. Потом у доктора спросила:

— Это пройдет?

— Не знаю. Всякое бывает. Проходит иногда. Со временем. А пока — с чистого листа жизнь.

Понятно. Не спала всю ночь. Что делать-то? Звонить во Владивосток?

АМНЕЗИЯ

Вроде все улеглось. Боль в плече осталась. Терпимая, но — всегда. И уходила медленно — миллиметрами. Как бы и ничего уже, а ночью как вертанешься неловко — и охнешь. Прямо слезы из глаз — больно! Долго потом пристраиваешься, место ищешь — и так, и сяк — болит, зараза. Доктор так и сказал: все пройдет, а с плечом долго маяться будешь. Маюсь.

Стал опасаться людей. Все время боюсь, что встречу кого-нибудь из прошлого и не узнаю. Буду стоять дурак дураком. Ничего не помню. Странное ощущение. Где жил, где учился… Что умею…

Ничего теперь не умею. Жизнь с начала пошла. Спасибо, что Зайка рядом. Теперь она мне и память, и голова.

Проблескивает иногда что-то. Чаще во сне. Но в воспоминания не увязывается. Ладно, все не так плохо, когда рядом близкий человек. Самый близкий! Зайка.

Никогда не забуду эту жуть: очнулся, в белый потолок глазом уперся. Я — на койке, больничной явно, — рядом аппараты какие-то, в руке — игла от капельницы. А в голове — космос. Спасибо, сиделка рядом была, Сергеем меня назвала, вот и все новости. Значит, я — Сергей, а дальше? Белый-белый густой туман. Доктор потом пришел. Вопросы задавал, вглядывался в меня.

— Ничего-ничего, — сказал, — жить будешь долго и счастливо. А что не помнишь ничего — может, и к лучшему, новую жизнь начнешь. Это даже интересно. Потом раз — и вспомнишь все!

Хорошо бы!

А потом и Зайка приехала. Бросилась мне на грудь и долго плакала. Называла меня словами ласковыми и Бога благодарила, что для нее меня уберег. Я и сам заплакал.

Она потом сутками возле меня сидела, про мою жизнь рассказывала и рассказывала. Какой я хороший и умный. Бизнес у меня был. Но не заладилось. Пришлось уехать на время. Как она меня ждала из «уральской ссылки». Как много лет мы уже вместе и только-только пожениться собрались, да беда со мной приключилась — уехал в Москву, а там в аварию попал. Спасибо, живой. Ничего не помню только. Ничего!

А вот к Зайке меня сразу потянуло. Почувствовал, что она близкая мне. Родная. И ведь не бросила инвалида почти! Я как-то сказал ей об этом, а у нее — слезы на глазах: «Выкинь из головы мысли такие! Мы столько лет вместе!» И не отходила от меня в больничке, все доктора упрашивала: отпустите скорее, дома ему лучше будет. Отпустили.

Дома у нас неплохо оказалось. Небедные мы, как выяснилось. Живем красиво.

Через месяц совсем в себя пришел. Поженились. Я настоял, чтоб обвенчались. Зайка согласилась, но заплакала. «Сережа, — сказала, — я столько этого ждала!»

Солнышко мое маленькое! Я тебя всю жизнь на руках носить буду!

Гостей никаких не звали. Так хотелось быть только вдвоем! На неделю дома закрылись.

А тем временем я совсем в себя пришел. По дому слоняться устал, по городу гулял, но недалеко — Зайка все время волновалась, когда я выходил.

Ожил, в общем. Поехали отдыхать. В Турцию. Поселились в отельчике небольшом. «Малибу» называется. Здесь тихо, Зайка сказала: «Отдохнем от всех, будем сами с собой». Я хоть и не устал ни от кого, но согласился — медовый месяц!

Отель почти на берегу моря стоит. Красиво! А воздух!..

У нас — огромный балкон с плетеной мебелью. Мы на нем по вечерам сидим. Долго-долго. Днем Зайка какие-то ванны лечебные и омолаживающие принимает, а я у моря лежу. В шезлонге. И ее жду. Скучаю!

Зайка освободится — придет на пляж. Часок поваляется, потом обедать едем. Она подолгу не загорает — говорит, что от этого состарится быстро и я ее брошу. Глупости! Это я-то ее брошу! Не брошу. Люблю, во-первых. А во-вторых, кому я нужен? Без прошлого, без памяти…

Гарсон по пляжу ходит. Напитки предлагает, мороженое. Я бы взял, конечно, но вечная проблема — у меня нет карманных денег.

Взял все-таки. Пиво и орешки. Гарсон сказал, что с карточки нашей гостиничной все спишут, я могу не беспокоиться. Я и не беспокоюсь, но как-то не по себе. Наверное, в прошлой жизни у меня все было немного не так. Поэтому не в своей тарелке себя чувствую. Как будто за чужой счет живу. Стараюсь много не тратить, только самое необходимое покупаю. Надо бы с Зайкой поговорить на эту тему, да все удобный момент не найду.

Возле меня в шезлонгах семейство расположилось: мама и двое ребятишек. Говорят интересно как-то между собой, на русско-английском. Мама длинноногая такая, мне понравилась. И ребятишки смешные, погодки, похоже. Человечки! Зайка тоже мне родить обещает. Скорей бы!

Завязал разговор. С детишками, потом с мамой их, конечно. Русские оказались, по живут в Америке. Она как-то с интересом на меня поглядывает. Вдруг знакомая? Из прошлого? Зайка говорит, что я бывал в Америке. Черт побери, вот проблемы-то!

Тут и Зайка подошла. Я знаю, она не любит, когда я с чужими разговариваю. Боится, наверное, что за дурака меня примут. И сейчас тоже напряглась слегка, но нашей компании поулыбалась. Совсем немного позагорала и повезла меня обедать.

В ресторане тоже она все время рассчитывается. Мне неловко как-то. Совсем я безнадежен, что ли? Даже есть на этом фоне не хочется. Надо обсудить это с ней…

А вообще уже домой тянет. Работать хочется. Бог с ним, с прошлым. Настоящее тоже ничего. Зайка сказала, что я уже совсем оклемался и могу снова приступать к делам. Займусь чем-нибудь потихоньку. А там — видно будет. Скорее, скорее хочется двигаться, шевелиться! Руки чешутся. Кажется мне, что не привык я дома сидеть…

После турецких пляжей осенняя Россия выглядит неприветливой. Я активно пытаюсь быть полезным. Странная вещь память, воистину: тут помню, тут не помню. Формулы и определения, чертежи и расчеты, даже английский, как оказалось, помню. А вот «файл» с биографией исчез. Смотрю на карту — вот он, город Владивосток, детство там прошло, учился, работал… А в памяти — ничего.

Стал почитывать медицинские статейки по этому поводу. Пишут, что толчком к восстановлению отключившегося участка мозга могут стать какие-нибудь имена, названия, даже звуки или запахи. Вот и пытаюсь натолкнуться на такой ключ.

Сегодня впервые после аварии сон увидел. Какая-то женщина пожилая приходила ко мне, стояла рядом и глядела. В руках корзинка с цветами. Цветы странные, явно искусственные. И казалось мне, что я знаю ее, что сказать она мне хочет что-то. А что — не понимаю. Я утром сон Зайке рассказал. Может, думаю, мама это была?

Зайка сказала, что это не мама. Мама моложе была, стройная.

Тогда, может, бабушка? Но бабушку мою Зайка никогда не видела и как она выглядела — не знает. Наверное, все-таки бабушка…

А на улице дождь, и дождь, и дождь…

Шарил вечером в Интернете. На интересные данные натолкнулся по некоторым строительным методикам. Так увлекся, что с женой в первый раз поссорились — отказался идти в койку. Всю ночь проработал. А под утро задремал на диванчике. И опять бабушку увидел. Интеллигентная, аккуратная. На учительницу похожая. Сказала: «Сережа, я тебе стихи написала, послушай». И я слушал, и мне нравилось. Но когда проснулся, ничего из этих стихов вспомнить не смог.

…Как-то растревожил меня мой сон. Днем в офис один поехал, на метро. Пока к станции шел, в окружающую действительность всматривался. В подземном переходе целый мир: свое население, своя культура. Флейтист играет, бабульки связками грибов сушеных торгуют и яблоками. А еще — плодами рукоделия. Носочками да шарфиками. Перед одной такой коробейницей я интересную вещицу увидел — вывязанные из ниток накрахмаленные вазочки и всякие розеточки. Я смотрел на них, и было у меня ощущение, что они о чем-то мне напоминают.

Простоял я над лоточком довольно долго. Хозяйка услужливо раскладывала передо мной товар. А я все глаз не отрывал от вязаной посуды. Но так ничего и не вспомнил. Хотя вазочку купил.

Принес покупку в офис, на стол свой поставил. Тут Маша примчалась, на мое приобретение уставилась и смеяться начала.

— Сережа, никогда не думала, что тебе такие вещи могут нравиться! Убери скорее, пока никто не видит, — засмеют!

А мне как шлея под хвост. Вот чувствую, что-то тут важное для меня кроется. Маше ничего говорить не стал, а вазочку оставил. Народ и впрямь с удивлением на нее смотрит, в глазах — вопрос.

Потерпите. Вспомню — объясню…

ШИЗА

Она вихрем влетела в мой кабинет. Экзальтированно-спортивная, стрижка ежиком. Следом — растерянная секретарша заглянула и пискнула:

— Это к вам, Виктория Андреевна. Лизавета Алексеевна.

— Можно просто Лиза, — поправила посетительница.

Ну, Лиза так Лиза. Имечко, конечно, не в моем вкусе.

— Я справочник издаю. — Лиза сразу в кресле удобно устроилась. — Могу вашу рекламку там разместить.

— А не разместить можете?

Лиза юмор оценила, но сразу убеждать взялась, что дело это очень мне выгодное. И денег больших стоить не будет. Легче было согласиться. Взялись текст обсуждать. Я из вежливости кофе предложила. Лиза невежливо согласилась. Пришлось угощать.

Через десять минут Лиза спросилась закурить. Куда деваться — разрешила. Закурила. Сигареты у нее были из дешевеньких. Долго потом проветривали. В общем, кое-как выпроводили.

С тех пор совсем немного времени прошло. Дней пять, наверное. Мы с Юлькой на море съездили. Я загорала, она купалась. К вечеру вернулись. Я возле гаража шезлонги выгружала, вдруг:

— Здрасте, Вика Андреевна!

От хозяйства оторвалась, челку с глаз сдунула.

— Здравствуйте, Лиза! Вы какими судьбами?

— Вас поджидаю.

— А, простите?..

— Да в справочном адрес ваш узнала. Поедемте к морю! Пивка рванем.

Тут я и подрастерялась:

— С чего бы?

— Да понравились вы мне. Всего делов-то! Пива вместе выпить! Или, хотите, я в гости к вам зайду?

Как-то не по себе мне стало. Овладела ситуацией, холодно ответила:

— Вы, Лизавета Алексеевна, не по адресу немножко.

Она засмеялась:

— Ну, как вам хочется, — и в глаза пристально так заглянула. Глаз у нее водянистый, с усмешечкой неприятной. Брр! Вот тебе и здрасте!

В этом месте Лиза испарилась, но на душе спокойнее не стало.

Вечером — звонок:

— Здравствуй, Вика! Это я, Лиза.

Запротивело, но в руки себя взяла:

— С чего бы это на ты? На брудершафт вроде не пили.

Она развеселилась:

— Так я же предлагала!

Я трубку положила. Через минуту — новый звонок:

— Вика, ну давай поговорим!

— Оставьте меня в покое!

Звонков больше не было.

— Мама, кто это? — Юлька прискакала.

— Да шиза какая-то!

— Которая Лиза?

— Та самая.

Она на меня глянула подозрительно, но больше не спросила ничего. А мне и ответить нечего было. Ситуация!

Утром в кабинете — цветы. Секретарша полушепотом:

— Это вам тетка эта, из справочника которая, притащила. Просила извинить за вчерашнее.

— Не впускать ее больше, шизофреничку! Букет — в туалет!

Секретарша закивала согласно, цветы вынесла, но как-то странно на меня глазом бросила. Вот, не было печали! Перед собственной секретаршей оправдываться! Дурдом!

Но до настоящего дурдома тогда было еще далеко. Однако дня два было тихо.

Потом Лиза в офисе нарисовалась. Секретарша растерянно — следом.

— Виктория Андреевна, я сказала, что вы заняты, а она…

— А она взяла и вошла, — прокомментировала Лиза, а секретарше кивнула, — выйди. Нам тет на тет поговорить надо.

Я не знала, как себя вести. Но Лиза не буйствовала. В кресло уселась, закурила без спросу.

— Ты, Вика, зла на меня не держи. Понравилась ты мне, голову, можно сказать, потеряла. Вот и загорячилась.

Возникла пауза. Лиза пару раз затянулась, продолжила:

— Я, видишь ли, особенная. Женщин люблю.

— Любите сколько хотите. Я это не осуждаю. К любой любви уважительно относиться надо.

— Вот в этом месте ты молодец! Может, попробуешь?

Я как-то вдруг успокоилась:

— Нет, Лиза, спасибо. Я несвободна, во-первых. А во-вторых, других взглядов. Но вас, повторяю, не осуждаю.

— Ты же вроде не замужем? Просто большое советское чувство?

— Просто большое чувство. Впрочем, отчитываться мне ни к чему. Мы объяснились — разойдемся по-человечески.

Лиза сигаретку вонючую в пепельнице раздавила.

— Хорошо говоришь! Что ж мне делать-то? Запала я на тебя!

— Я очень сожалею. Но взаимности от меня лучше не ждать. Пройдет.

Лиза, как ни странно, спорить не стала. Загрустила.

— Ну, не держи зла, — и подалась на выход.

Вот угораздило-то! Я вздохнула облегченно, занялась бумажками.

Очередной звонок не заставил себя ждать. Телефон затрезвонил вечером того же дня.

— Вика! — Голос явно пьяненький. — А если у тебя есть кто, где он, а?

Я сдержалась. Дело и правда попахивало шизофренией.

— В командировке.

— В командировке! Ха! Они там, в командировке, знаешь как баб других любят!

— Может, и любят. А здесь нас любят.

Ее это почему-то задело.

— Ага! Любят вас! Держите карман шире! Пожрать они у вас любят. И чтоб рубашка утром чистая. И баба своя под рукой в любую минуту тепленькая в постели. Когда приспичит. Не так, что ли?

— Не так, Лиза. Может, у кого и так, а у меня — не так, — и трубку повесила. Совсем душой не покривила, но Лизу отчего-то это задело. Она позвонила через пару минут и без предисловий:

— Дура ты, Вика! Я тебя люблю. Ты понимаешь — люблю! А ты за штаны какие-то цепляешься!

— Лиза, возьмите себя в руки. Вы выпили немного. Вам отдохнуть надо. Ложитесь спать.

— Только с тобой!

Ну до чего баба мерзкая! Пришлось отключить телефон. А на душе тоскливо стало. Я, конечно, правду сказала про Сережу — не из тех он, про кого Лиза шизанутая распиналась. Но непросто с ним в последнее время жить было. Тосковал он без дела. Накручивал себя. Раньше — сам себе велосипед. Дела, встречи, друзья, гульки иногда (что душой кривить?). Активный, веселый, бодрый. Когда дома — заяц рождественский. Ласковый, покладистый, заботливый. Я раньше все время мечтала, чтоб он дома побольше был. Не получалось.

Потом проблемы всякие у него начались. Бился как лев. Потерял все, уехал раны зализывать, а я в церковь ходить стала. Об одном Господа просила: пусть вернется, пусть рядом будет. Любой — богатый, бедный. Пусть только будет. Слава богу, вернулся через полгода. Даже при деньгах.

Максим, друг его, сказал: «Высовываться резона нет, да и деньги невеликие привез. Словом, тихо будь пока». Долю ему в холдинге своем продал. Жить стали в общем безбедно. А вот высовываться Безуглов и впрямь перестал.

Сначала радовалась — все время дома, редко куда отъедет. Потом понятно стало, что и ему, и мне невмоготу это. Видеться ни с кем не хочет. «Противно, — сказал, — оправдываться все время приходится: где был, что делал, как сейчас? Да никак!»

Капризничать стал: то не так сказала, то не так посмотрела. Сахара в кофе много. И вообще чаю хотел. И так далее.

Потом, когда Макса убили в собственном подъезде, Сережа очень переживал — они росли вместе. Пришлось ему встать во главе холдинга вместо Макса. И дел вроде много, да не Сережины это дела. Ему другое движение нужно.

Поэтому я обрадовалась, когда Машка, подружка его школьная, посоветовала ему в Москве счастья поискать. Хоть не очень-то Машку я люблю. Это он считает — сестра. А она-то другого от него хочет — это же явно! И был момент, когда в пору невзгод она могла ему помочь, но не сделала этого. Однако в нынешней ситуации ее предложение показалось интересным. Я поддержала его. Боялась, что иначе потеряю Сережу.

Уехал, в общем. И снова душа моя не на месте. Может, лучше бы здесь капризничал? Все-таки рядом!

Сотик неожиданно зазвонил. Сережа!

— Привет! Ты где?

— Дома. Где мне быть в такое время?

— А чего телефон не берешь?

— Господи, да отключила его. Шиза достала! Перезванивай. Включу сейчас.

Перезвонил и первым делом:

— Что за шиза?

Его девизом всегда было: я — не ревнивый. Позволю себе добавить: но шаг влево-вправо — расстрел.

— Да придурошная одна привязалась. Справочник издает, я рекламу туда дала, чтоб отстала, так она еще больше прицепилась. Домой теперь названивает.

— Среди ночи, что ли?

— Говорю же — шиза!

Он помолчал, потом изрек:

— Гляди там у меня! Сейчас однополая любовь в моде.

— Дурак! Она противная.

— А если б миленькой была?

— Отстань, я тебя одного люблю. Скучаю жутко. Приезжай скорее! У нас лето в этом году солнечное.

— Я тоже, Зайка, скучаю. Да дела вроде пошли. Ты мне здесь срочно нужна. Приезжай.

— Ну да, с детьми и с собакой…

— Не, табор с няньками оставляй пока, а сама ко мне. Кстати, как там Василий? Звонит?

Васька в это время на стажировке в Америке был.

— Звонит. Всем доволен. Скоро уже вернется.

— Ну и хорошо. А на тебя у меня большие виды имеются. Жениться будем, хватит во грехе жить.

— Смутили девушку, Сергей Викторович, все так неожиданно, так феерично…

— А то, может, отказываете мне, Виктория Андревна? Может, мы вам парой неподходящей кажемся? Иль кто другой на сердце лег? Если так, я ему мигом голову откушу. Зачем тебе безголовый?

— Дурачок, знаешь ведь, что тобой одним живу.

— А коли так, хочу венчаться с тобой в маленькой церковке со старинными образами. Здесь выберем такую, под Москвой. Чтоб после венчания мы из церкви вышли, а перед нами даль синяя, река спокойная, роща на холме пологом… Ты, как положено, кроткая и нежная. Я, естественно, мужественный и красивый…

— Фантазер!

— А потом к пирамидам или под пальмы полетим! Ох, Зайка, как я за тобой скучаю! Я жду тебя!

На том и порешили.

Лиза нарисовалась в офисе через пару дней. Пристойная и тихая. Села в приемной, попросила секретаршу доложить. Та опасливо заглянула ко мне:

— Там к вам эта, Лизавета Алексеевна, из справочника которая. Счета-фактуры, говорит, принесла на нашу рекламу.

Я поморщилась, ладно, страху нет.

— Пусть заходит.

Лиза зашла, а я чуть из собственного кресла не выпала: в голубом цветастом платье, туфельки на ногах, на шее — бусики. Ангел шестидесятых! Даже на голове что-то пристойное соорудила. Глазки при этом в пол, мне папочку протягивает и голоском елейным:

— Вот, Виктория Андреевна, документы бухгалтерские на рекламу вашу. Справочник через неделю выйдет, я вам три экземпляра завезу. Вам положено как рекламодателю.

Папочку я взяла, но дара речи лишилась. А она кротко так на меня взглянула и снова глазки в пол:

— Вы извините меня, Виктория, за давешнее. Черт какой-то попутал. Стыдно!

Жалко, платков носовых я с собой не ношу, а то дала бы ей — в руках сиротливо комкать. Очень уместно было бы. Да и себе скупую слезу утерла бы — так вдруг жалко ее стало.

— Хорошо, Лиза. Дело прошлое. И вы на меня зла не держите.

— Не буду. До свидания, — развернулась и пошла. Несчастная такая. В этих своих бусиках. А ноги у нее, между прочим, красивые из-под платьица. И чего дурью мучается? Ладно, ее заботы. Тем не менее я выдохнула облегченно.

Напрасно.

Не прошло и трех дней, как раздался телефонный звонок, и Лизин голос деловито сообщил мне, что у нее есть два билета в театр. На премьеру. На сегодня.

Грубить не хотелось. Да и повода вроде не было, поэтому я вежливо отказалась. Лиза не настаивала, извинилась еще раз и трубочку положила. Но я насторожилась отчего-то. И, как оказалось, не зря.

Телефонный звонок раздался часа в два ночи. Сердце сразу перевернулось и похолодело.

— Алло, Сережа?!

— Ага, значит, его Сережа зовут? «Ой, Серега, Серега, ты не стой у порога!» — Лиза едва связывала слова. — Короче, нехрен о Сереже грезить. Ты ему на х… не нужна! Вокруг небо в звездах, море шумит. Выходи, я сейчас подъеду — поедем купаться при луне!

Я чуть не взвыла от злости и трубку бросила. Подождала минут десять — звонков больше не было. А сердце колотилось не переставая. Дрянь пьяная! Шизофреничка! Нельзя с ней по-хорошему, нельзя! Воистину Лиза-Шиза.

Выпила валерьянки, легла. Сон, конечно, как рукой сняло. Да оно и ни к чему было: через пятнадцать минут возле ворот нашего коттеджа раздался длинный автомобильный гудок. Джим на улице залаял. Я сначала даже и не сообразила: кто? к кому? Гудок повторился. Длинно-длинно. Через минуту раздался звонок в доме. Тоже длинно. Ему заливисто вторил пес. Я подошла к домофону, нажала кнопку, мои худшие догадки подтвердились: во весь экран — улыбающееся Лизино лицо. Пьяная в дрова, каким-то цветком мне машет:

— Эт-т я, Викуся. Собирайся, поехали.

— Убирайся вон! — рявкнула я.

Трезвон продолжался еще минут десять. Из детской выглянула Юлька. Махнула ей рукой:

— Иди к себе. Все нормально. Шиза нарисовалась.

Вообще-то Юльку обычно пушкой не разбудишь.

Я снова включила домофон, на экране опять расплылось нахальное лицо.

— А вы знаете, что к вам гости? С букетом роз!

Я взяла себя в руки и попыталась быть спокойной.

— Лиза! Третий час ночи! У меня ребенок проснулся из-за вас! Я никуда не поеду. И гостей никаких не жду.

Лиза призадумалась.

— Ребенка жалко. У меня тоже сын есть. Ну выйди на пять минут. Поболтаем. Небо такое звездное! Я тебе стихи почитаю.

— Спасибо, Лиза. Давайте завтра.

На этом отключила домофон и дверной звонок. Не тут-то было! Через пять минут раздался непрерывный сумасшедший гудок автомобиля под окнами. Это в нашем-то тихом и пристойном коттеджном поселке! Что делать? Вызвать ментов? Почему мы до сих пор не завели настоящего сторожевого пса?

Я подумала и вышла. Лиза маялась у ворот (ворота, слава богу, надежные.) Мне обрадовалась:

— Можно войду? Или просто цветы возьми.

— Не надо цветов. Езжайте домой.

— Ну возьми, а то обижусь, шуметь на всю деревню буду. А-а-а-а-а!!!

— Уходи немедленно, немедленно! — Я тоже почти кричала.

Наверное, истерические нотки в моем голосе послужили Джиму сигналом к атаке. Он вскочил на фундамент изгороди, просунул морду между прутьями и взахлеб залаял на Лизу. Словом, пошумели.

Лиза развела руками, сделала несколько шагов назад, оглядела нас с усмешкой и пошла к машине.

Я вернулась в дом. Юлька, конечно, не спала. Но и с вопросами не лезла, умничка. Только вздохнула:

— Скорее бы хоть Васька приехал!

С утра я ответила на пару недоуменных соседских звонков. Сказала, что пьяная компания адресом ошиблась. Для первого раза сошло. Ну-ну!

События развивались стремительно. На следующий день Лиза прорезалась в офисе после обеда. Ко мне, как на грех, еще и Машка нарисовалась — новости московские узнать. Мы с ней спустились на первый этаж в кофейню. Тут и Лиза-Шиза, как живая. С Машкой раскланялась. На меня волком глянула, пробурчала:

— Мне с вами, Виктория, поговорить на два слова надо.

Я отмахнулась — она исчезла. Я у Машки спросила:

— Знаешь ее, что ли?

— Шапочно. Приходила ко мне в контору, рекламу какую-то собирала. В глаза лезла, мышковала. А ты?

— Аналогично, — ответила я, в подробности вдаваться не стала.

Вечером я на всякий случай отключила домашний телефон. Сережа если позвонит, то на сотовый. Ближе к одиннадцати раздался звонок. Машкин голос взвинченный:

— Вик, ты того, подругу свою урезонь!

— Какую подругу? — опешила я.

— Лизу эту или как там ее? Трезвонит без продыху. Говорит, что тебя найти не может. И жить без тебя тоже не может. Свяжись с ней, что ли?

— А откуда она телефон твой знает?

— Ты, наверное, дала.

— Я не давала! Она в справочной и адреса, и телефоны узнает. Она шизанутая!

— Не знаю, Вика. Это ваши отношения. Угомони ее. Я сплю уже!

Какая ты, Машка, сволочь! И ведь не сразу угадаешь — почему?

Однако ситуация поганенькая. Чего там Шиза Машке наплела? А ту — хлебом не корми, дай про меня гадости послушать!

Я сильно огорчилась, но домашний телефон включать не стала. Через полчаса снова звонок на мобильник. Снова Машкин номер. Ну, началось в колхозе утро! То одна шизофреничка доставала, теперь две будут.

— Але! — голос Рудика, Машкиного сына, — Виктория Андреевна! Ваша подруга нас уже заколебала! У мамы мигрень началась!

— Рудольф, она — больной человек. Ее бесполезно увещевать. Она никому покоя не дает.

— Зачем вы дали ей наш телефон?

— Я не давала! — Я смахивала на провинившуюся, оправдывающуюся школьницу.

— Не знаю, не знаю… Ваша подруга — примите меры.

— Меры одни, Рудик, — отключите телефон.

— Но!..

Но я уже положила трубку. Отключила и сотовый. И, как ни странно, крепко заснула. На войне как на войне…

Машка, правда, через пару дней проявилась как ни в чем не бывало. Про Шизу — ни слова. Плечо друга, называется. Да бог с ней. Сказала, что на семинары какие-то в Америку намылилась. Врет, конечно! Опять операцию себе косметическую затеяла. Ну и попутного ветра. Простились как сестры — еще один дурдом!

После нее и Шиза не заставила себя ждать с визитом. Вечером, часам к двенадцати, возле дома обозначилась. Схема старая. Сигналы у ворот, звонки в дверь. Я для разнообразия вызвала милицию. Приехали, правда, быстро. При полном параде — в бронежилетах и с автоматами. Соседи, как водится, вышли. Внимательно арест Шизы отследили. Мне вежливо после этого поулыбались. Только сосед-генерал по плечу хлопнул и велел в следующий раз ему прежде звонить. У него, дескать, пистолет есть. А его жена губы поджала и посоветовала быть разборчивее в подругах: «Хотя эти новые моды в любви…»

Генерал, где твой пистолет? Давай порепетируем!

Все стихло. Хорошо, что с соседями редко пересекаемся — у каждого свой забор. Шизу из кутузки освободили к утру. Она забежала извиниться. Я ее послала. Грязно. При этом отметила, что моя нервная система заметно окрепла.

Я советовалась со знакомыми ментами и докторами. Все разводили руками: «В психушку пусть родные сдают, а милиция… Ну, вызывай, конечно, как достанет».

Достала. На работе раза четыре охранников с вахты вызывала, чтоб из приемной ее вывели. Один из них резвый оказался. С комплексом садиста. Отпинал ее так, что в конец коридора улетела. Душа моя ликовала, но охранника потом аккуратно уволила. Тем более что Шиза все равно верность мне хранила и неизменно возвращалась.

Вася со стажировки вернулся, стало полегче. Она его побаивалась, и визиты к нам домой заметно сократились.

Я привыкла отключать телефон перед сном. Сотовый мой она, как ни странно, никак узнать не могла. Зато разведала телефон моих родителей и долгими вечерами пыталась пробиться к их родительским сердцам за пониманием большой и светлой любви. И так раз по двадцать за вечер. Маму сначала оторопь брала, отец возмущался. Потом свыклись. И тоже научились на ночь телефон отключать.

Она норовила звонить каждому, кого видела рядом со мной, и рассказывать, как она меня любит. Популярность нашего с ней «романа» росла и крепла. Я уже перестала перед всеми оправдываться — пусть думают что хотят. Надоело!

Так и думали — что хотели.

Тут ко мне вечером как-то Иришка нагрянула. Партнер она Сережин и верный паж по совместительству. Но я ее очень люблю. Забавная — маленькая, ножки каралькой. Но при этом всегда на шпильке, юбочка до колен и непременно блузка с жабо. Белого или голубого цвета. Цветок кактуса! Но очень надежная и верная. Она еще с Максом вместе работала. И Сереже верной оказалась. До безумия. Я ему сказала как-то:

— Серега, а она ведь любит тебя!

Он засмеялся:

— И я ее люблю. Но исключительно как боевого товарища.

— ??!

— Не-е! О другом и не помышляй! Мне столько не выпить!

Он и вправду тепло к ней относился. В гости к нам на все праздники звал. Ей, похоже, большего и не надо.

В общем, нагрянула ко мне Иришка. Про дела в холдинге рассказать и наши новости узнать. Приехала нарядная, в костюмчике с какими-то немыслимыми воланами, в сабо на каблучищах и в летней шляпке с вуалькой, бляха-муха!

Выпили чаю, поболтали. Посетовали, что Безуглов давно не прозванивался, по уши в дела ушел, наверное. На этом месте решили по бокальчику мартини принять. Слово за слово, я рассказала ей, что, видимо, поеду в Москву на месячишко Сережу навестить. Бабушку к нам пока переселю — и в путь. А там вскоре и совсем переезжать будем, наверное.

В целом она меня поддержала:

— Я вам, Вика, карточку в банке оформлю. Там, в путешествиях, вам денежка сгодится. У Сергея Викторовича дивиденды приличные прикопились. Хотя, если честно, не знаю, как я без вас…

«Без него», — поправила я про себя, но загрустила как-то вместе с ней. И утешила:

— А мы вас, Ира, если все в порядке будет, к себе в столицу выпишем!

Она обрадовалась было, по передумала:

— А холдинг как тут? Без глазу?

— Да придумаем что-нибудь!

На душе ее явно полегчало. Домой засобиралась, стала старательно шляпку на голове пристраивать. Красота неземная!

Тут как раз звоночек и раздался. Контрольный.

— Шиза! — простонала я. — И Васьки дома нет!

— Та самая? — спросила Иришка.

Ого! Слава обо мне не знает границ! Я кивнула обреченно. И тут Ира как-то подобралась и выразилась:

— Сволочь такая! Приличным людям жить спокойно не дает! Компрометирует!

Я глазам своим не поверила — Ира натурально ринулась в бой. Я едва догнала ее возле ворот. Но она уже успела открыть их. По обе стороны баррикады воцарилось молчание. Лиза была трезвая, но наполовину. На ногах вроде твердо стояла.

— Вам кого? — Ира воинственно сдула с глаз шляпную вуальку.

Лиза придирчиво оглядела ее с ног до головы.

— А ты кто такая?

— Не ваше дело. Я ее старая подруга! — изрекла Ириша с достоинством.

Дело запахло дуэлью. Шиза призадумалась.

— Спите, что ли, вместе?

Мы с Иркой онемели. Тут Лиза взяла короткий реванш и двинулась на меня:

— Ах ты!.. Со мной не хочешь, а со всякими шипоклячами…

Я ничего не успела сообразить, как Иришка двинула Шизе в нос. И сама отлетела примерно на метр назад. Джим, как водится, заливался вовсю.

В этот момент дернуло Лизу начать грязно ругаться. Словами пакостными всякими. А я многое стерпеть могу, но вот этого не люблю. Тем более если обо мне или о близких…

В общем, злость как-то сразу собралась. Двинула Лизе в скулу… Тут и Ира подоспела, тоже удачно пару пинков организовала. Улетела паша Шиза куда-то к кустам соседским и затихла. Только, можно сказать, в раж вошли!

Ретировались в дом.

— Идиотка, — только и сказала Иришка. Сразу видно — воспитанный человек. И шляпка на голове как была, так и осталась. С вуалькой.

Отдышались. Еще мартини выпили. На ты перешли. После отвезла ее домой. Шизы в кустах уже не было.

Прощаясь, Ира напомнила:

— Короче, я завтра карточкой банковской твоей займусь. И собирайся в столицу потихоньку.

На том и расстались.

Но от Сереги больше не было никаких известий. Я готова была в любой момент стартовать, а он затих.

Прошла неделя, другая, месяц… Его мобильник отключен. Прозванивала его московским приятелям, тем, кого знаю я и кто знает меня, — один уехал в командировку, другой не в курсе, хоть и пообещал все выяснить.

Тревога поселилась в душе. Пыталась дозвониться Машке — она через Москву лететь должна была, обязательно с Сережей встретится, пусть скажет, что я волнуюсь и жду его звонка. Но Машкин телефон на меня не реагировал. А в конторе ее отвечали, что она вернется неизвестно когда, но звонит регулярно. Я попросила передать ей, чтобы срочно связалась со мной. Результата не было.

Иришка подготовила деньги и теперь не меньше меня была озабочена безугловским молчанием. Вечера стали длинными и тоскливыми. Мама с Юлькой уехала в Шмаковку. Васька с друзьями — на острова отдыхать. Мы с Джимом на пару сидели у телефона. Ждали. Напрасно.

По ночам лежала без сна. На память приходили какие-то эпизоды, казавшиеся прежде незначительными, а теперь ставшие дорогими: Безуглов с Юлькой обули Джима в детские пипетки и повели гулять; Безуглов вышел из ванной с красным полотенцем в руках и изображает тореадора… При этом маленькая Юлька быстро подключилась, изображая быка. Потом, когда оба, запыхавшись, на диван упали, Сережа в макушку ее чмокнул и выдохнул довольный: «Моя доча!» А мне-то счастье!..

Тем временем Шиза буйствовала. Взяла моду размещать по радио сообщения. День через день в эфире неслись поздравления для меня. То с семидесятилетним юбилеем, то с правительственной наградой за отвагу на пожаре и даже — с рождением тройни.

А тут выезжаю на основную трассу с нашей деревенской улицы — рекламный щит: Лизина фотография и надпись: «Я жду тебя!». Спасибо, хоть безадресно.

И где деньги берет, неужели со справочника своего?

Лето катилось к концу. Где же ты, Безуглов?! Я тревожилась всерьез и рисовала картины одна страшнее другой. А как искать-то?

Иришка засобиралась в Париж. В отпуск. По телефону обсудили гардероб. Она отчиталась, что приобрела парео и намерена носить его в виде палантина. Я не знаю ни что такое первое, ни что такое второе, но добросовестно одобрила идею. Главное, чтоб шляпку не забыла… Она поменяла окрас на осенний. Стала ярко-рыжей, как факел. Держитесь, французы!

А я все жду… Если бы что-то случилось, мне бы наверняка сообщили. Кто-нибудь из его друзей или партнеров. Значит, что тогда?

Может, мне самой туда поехать? Но кроме Сережиного мобильника, у меня нет никаких координат. Что делать?

Осень вовсю царствовала. В нашей деревне пахло прелой листвой и костром.

На работе дел невпроворот. Истекает срок всех лицензий и сертификатов, готовим кучу бумаг и справок. Я все время занята, а внутри — тревога…

Ира вернулась через десять дней. Позвонила мне на работу. Это что-то новое, прежде только домой звонила. Голос возбужденный. Сказала, что хочет впечатлениями поделиться. Договорились встретиться в «Перекрестке».

Я увидела ее издалека. Мчится на своих каблучищах, рыжая, как язык пламени.

Плюхнулась рядом за столик.

— Ой, Вика! Впечатлений ворох!!! Пари, Пари!!! Этот город — для меня!

Интересно, а Париж об этом догадывается? Сама Ира даже как-то изменилась. Смех смехом, но определенный шарм проглядывался.

Впечатления посыпались как из рога изобилия:

— Кто сказал, что француженки красавицы?! Ничего подобного! Маленькие, черненькие, почти кривоногенькие!

Я внимательно взглянула на Иру. В таком случае она — истинная француженка.

— Но сколько в них неподражаемой прелести! — продолжала она. — Представляешь, в очереди в «Мулен Руж» стоим. Ну да, чего ты удивляешься? Туда, чтобы попасть, минут сорок простоять надо. Ну, стоим, значит. Я женщин французских рассматриваю. Прикинь — тепло еще, а они манто меховые понацепляли. Но при этом — в туфлях! И они на меня все время посматривают. Я потом поняла, на спектакле уже, — все звезды в шоу почти как я выкрашены. Видать, и меня за артистку приняли. Во как! А так вообще простенько все одеваются, но изюминка все равно в чем-нибудь да проскользнет. Не уловишь даже в чем. И шарф на шее — всенепременно!

Впечатления Иришкины меня развеселили:

— Жениха-то там не нашла?

Поморщилась:

— Да прицепился один носатый. Сначала на Елисейских Полях полдня с ним в кафе просидели. Заказал вина бутылку. Принесли вино и воды графин. Долго распинался про вино, но я-то по-французски не сильно, не поняла его. Разлил, чокнулись, я выпила — ничего так вино, приличное, чувствуется, но сухое слишком. «Медок» называется, я на этикетке прочитала. Сладким должен быть по названию, а все у этих французов наоборот! Тут у нас еще в графине воды невпроворот, а он бутылочку «Перье» заказал. Короче, так мы с этой водой и единственной бутылкой полдня и проторчали за столиком. Жадный оказался.

— Дурочка ты, Ирка! «Медок» — известнейшее французское вино, это не от слова «мед». А воду он тебе потому в бутылке заказал, что в графинах подают бесплатную, еще Наполеон так распорядился, а «Перье» эта в ресторанах почти как бутылка вина стоит.

— Да ты что! Вот добра-то! Я бы и из графина выпила. Так он меня потом еще и обедать повез. Ой, а машинки у них вокруг — умора! Как божьи коровки махапусенькие! Экономно зато. Говорят, на сто километров всего литр бензина тратят. Их «мерседес» совместно с часовой фирмой швейцарской выпускают. Так и называются — «своч», кажется. Но у него большая какая-то была. Блестящая.

Ну, привез, в общем, в ресторанчик. Культурно так все, чинно. Я сначала подумала, что в дорогой. А потом, ты представляешь?! — мы часа полтора свой заказ ждали. И вино опять дули с водой. «Опять, выходит, зажадничал», — подумала. Короче, отделалась от него, не стала больше время тратить. Мне, правда, соседка в самолете на обратном пути объяснила, что чем дороже ресторан, тем дольше ждешь заказ. Типа, свеженькое все готовят, без полуфабрикатов. Да что-то не верится мне.

— Правильно она тебе сказала. Французы — народ неспешный, гурманы. Еде очень важную роль отводят. И пообщаться именно в кафе и ресторанчиках любят, не торопятся. Так что богатенького мужичка упустила.

— Да? Ну и ладно, больно носатый. Зато я ему так понравилась! Он все время говорил, какая я красивая. Как одета нарядно. Сказал, что только в Китае и России женщины так одеваются. «Феерично, — он сказал — а в остальных странах — неинтересно, среднеполо». Ну ладно. Трюфеля их знаменитые попробовала, не поняла вкуса. И паштет из гусиной печенки заказала — паштет как паштет. А порции — как в военное время пайки. Зато обычную еду в таком количестве подают — на троих хватит. И тарелки огромные. Как подносы! А вкусно все!..

Кстати, Максим когда-то рассказывал, что за Ирку, было дело, американец сватался. По Интернету познакомились. Он не то калекой, не то еще с каким дефектом оказался. Но Ирка к нему прониклась. Он ее в гости к себе приглашал. Не сразу, но выяснилось, что он чуть ли не миллиардер. Предложение ей сделал. Так Ирка отказалась! Оскорбилась, что она к нему сразу всей душой, а он проверки устраивать взялся. Так миллиардер и остался в недоумении. А знай наших!

— Ир, ну а культурная программа?

— Ой, шикарно! Все время — экскурсии, экскурсии. В Опера была. В Лувре. Гид сказал, чтобы обойти Лувр, надо пять недель. Ерунда! Я за день его весь обежала. Лизу там видела.

— Кого?! — Я поперхнулась. Еще позавчера Лиза меня звонками донимала, неужели из Парижу?

Ира засмеялась:

— Да не эту, не Шизу. Мону Лизу! Джоконда которая. Ничего так, но изображение затуманенное. Потом гид объяснил, что это техника такая особая, на «с» как-то называется. Вспомнила — сфумато! Леонардо ею в совершенстве владел. Фишка такая в те времена была, в общем. Вроде под старину. Не у каждого выходило! Но мне кажется, что поярче — лучше было бы. И размером картинка маленькая, я ее больше представляла. Зато отдельно висит, под стеклом пуленепробиваемым…

Еще часа полтора я с удовольствием смотрела на Париж Ириными восторженными глазами. Потом, когда основной ворох впечатлений был выплеснут, спросила осторожно:

— А про Сережу в Москве не удалось чего-нибудь узнать?

Ира замялась. Раскосые глазенки заморгали, забегали. Чувствовалось, что внутри ее шла какая-то борьба. Наконец, видно, решилась:

— Знаешь, Вика, ты особо всерьез не принимай, но вот какой случай… Когда я уже сюда из Москвы летела, со мной рядом женщина сидела, которая про Париж говорила. Мы с ней всю дорогу разговаривали. Она сама из Находки. Оказывается, мы с ней один факультет окончили. Только она на четыре года раньше. Летела на родину после долгого отсутствия. Живет в Нью-Йорке, семья у нее там. И рассказала она мне про себя одну историю. Про короткий роман почти пятнадцатилетней давности. Но видно, для нее это очень дорогие воспоминания. Рассказала о русском парне, с которым познакомилась чуть ли не на улице в Манхэттене, и как бурно они любили друг друга. Он ее на родину звал, чтоб навсегда вместе. Да у нее бзик был — хотела американское гражданство получить, чтоб, значит, в Америке навсегда остаться. А для этого ей деньги нужны были, чтоб брак фиктивный оформить.

А парень ее звал, звал… А потом и звать перестал. Только деньги приличные прислал. Чтоб, значит, она мечту свою исполнила.

А она потом замуж вышла за американца. Не фиктивно. Теперь дом, дети. А вот о парне том всегда помнит. Он сам-то наш — владивостокский. Вот она и надеялась все время его тут встретить. Все в мечтах представляла, как это будет.

Встретила. Только не здесь, а в Турции, на курорте этим летом. Она туда с детьми перед визитом на родину заехала.

Встретить-то встретила, только он ее проигнорировал. Улыбался вежливо, даже детям ее какие-то сладости купил, про Америку расспрашивал, но что знает ее — и виду не подал. Потому что сам с женой был. Видно, боялся, что та приревнует. Даже и не поговорили по душам. А жена его ввернуть успела, что они недавно обвенчались в Москве и теперь вроде в свадебном путешествии. Вот так бывает.

Я внимательно слушала. Но что мне чужие горестные истории? Мне своих хватает. Но Ира продолжала:

— Но я, Вика, все это к чему рассказываю? Все дело в том, что она назвала мне имя парня этого.

Я, недоумевая, смотрела на нее.

— Это Сережа, Вика! Безуглов! И по описаниям ее — вылитый Сергей Викторович!

Тут я уставилась на нее вытаращив глаза. Все, ею проговоренное, прокрутилось в моей голове по новой. И мысль остановилась на ключевых моментах — курорт в Турции, ревнивая жена, обвенчались, свадебное путешествие. Информация была такой неожиданной, что я буквально впала в столбняк.

— Этого не может быть!!! Этого быть не может!!!

— И тем не менее, Вика! От Сергея по-прежнему никаких известий? А так его молчание становится попятным.

Я была в состоянии человека, упавшего в воду. Звуки пропали. Вместо них в ушах какое-то гудение. И одна мысль: я этого не переживу, я прямо сейчас начинаю умирать…

Как простилась с Ирой, как дошла до машины — не помню. Завела мотор и поехала домой.

Как же так, Сережа? Так поступить мог кто угодно, но только не ты! Возможно, разлюбил, возможно, полюбил другую. Все может быть. Мы с тобой не дети и могли закончить наши отношения достойно. Ты должен, обязан был закончить все правильно, красиво. Те годы, что мы вместе, те совместные радости и горести, которые мы пережили, обязывают к этому. Как же так, Сережа, как же так?!

Руль в руках казался необычно большим, звук мотора — грохочущим. Как доехала — не помню. Когда-то мой дед сказал: «Самое болезненное в жизни — это разочарование в близком человеке». Вот сейчас и дошел до меня истинный смысл его слов.

«…до свиданья… без руки и слова»… Как же ты мог, Безуглов, как ты мог?! Ты!!!

А у нашей ограды маялась Шиза. Когда я вышла из машины, чтоб отпереть ворота, она метнулась было навстречу. Но вид мой заставил ее остановиться.

— Викуля! А что это мы суровенькие такие?

— Исчезни!

— Фи, грубая какая, и за что только полюбила тебя?

Я обернулась в ее сторону. Она попятилась. Заверещала издалека:

— С работы выгнали, что ль? А может, хахаль бросил, Сережа твой? Другую нашел?

Все-таки у них, у шизофреников, чутье удивительное. Сразу, сволочь, в яблочко попала.

А она как почувствовала, что зацепила:

— Ха, а я давно тебе говорила, плюнь на мужиков. Козлы они! Твой-то на кого тебя сменял? На мымру какую-нибудь молодую или на подружку твою?

— Уйди, гадина, уйди!

— Ой, ой, ой! Нечего было со всякими Машками-какашками якшаться. Вот она небось, тебе и удружила! Я с первого взгляда поняла, что она сука.

Не обращая больше на Шизу внимания, я въехала в гараж, заперла ворота. Джим радостно бросился ко мне, виляя всем позвоночником.

Дома я упала на кровать, уткнулась в угол одеяла.

— Как ты мог?!

И вдруг меня пронзило — Машка! А ведь Шиза с ее больной интуицией права!

Вот почему не отвечает Машкин телефон! Вот почему ее до сих пор нет в городе! Она с ним! Добилась своего, школьная подружка, сестра подколодная…

И впервые за много-много лет я зарыдала в голос.

Потом прошло два черных дня. Черных-черных. Пустых, глухих, тяжелых.

На третий день я позвонила Ире:

— А тебе та женщина американская, из Находки, телефончик, случайно, не оставила?

— Оставила, — обрадовала Ира. — У меня прикус неправильный. Так она мне телефон своего брата дала, он у нее стоматолог, по брекетам специализируется. Сказала, что поможет. А тебе зачем?

— Мне надо узнать, может, Машка ей какие-нибудь свои координаты московские дала?

— Машка?

— Машка. А ты не догадалась, что это она Сережина жена теперь?

Ира помолчала, потом ответила:

— Не догадалась. Вот стерва! Ладно, сделаю все, что смогу.

Ира перезвонила в этот же день, к вечеру.

— Вот, нашла Любу эту через братца. Ей и правда визитку выдали. Записывай: адвокатское бюро «Партнеры».

Ира продиктовала мне московские телефоны и уточнила:

— Зачем тебе?

Догадайся с трех раз, подумала я, но озвучила по-другому:

— Хочу съездить и своими глазами посмотреть. Закажи мне билет на ближайший рейс в Москву.

— Хорошо, — согласилась Ира и больше вопросов не задавала. Умничка.

Ближайший рейс оказался через три дня. Еще три черных дня. Пережила. Спешить уже, видимо, некуда.

Шиза не проявляется уже целую педелю. То ли отстала, то ли в запой ушла. Такое непривычное спокойствие. И на том спасибо…

СЫН РОДИЛСЯ…

Я боюсь! Я боюсь!! Я всего боюсь!!! Чем дальше, тем страшнее.

Зачем, зачем я все это затеяла? Поддалась эмоциям! Что делать теперь? Каждого встречного боюсь. Вдруг знакомый старый окажется? Вдруг раскроют меня? Узнают. Ладно — меня. А Сережу?! На шею бросятся: Безуглов, где ты пропал? В любую минуту может случиться!

Я столько всего за это время срастила! Во Владивостоке все, что нажито годами было, через доверенного в момент продала. Сыну только квартиру свою оставила, дальше пусть сам растет, задатки есть, да и взрослый уже. В Москве контору нотариальную оформила. Не прибылей ради, а так — чтоб не застаиваться. Жилье приличное в столице купила, обставила, обустроила. Все ради нас с тобой, Сереженька! Он из больнички вышел — все готовенько! Комар носа не подточит!

Счастья хотела! Кому? В страхе живу. Обман, обман! Окружила себя стеной вранья. Боюсь запутаться, спать почти перестала…

Всем плохо сделала! Сережа рядом беззащитный и обманутый. Мной обманутый. Господи, прости! К алтарю с ним пойти согласилась. Сама ему все внушила — и пошла. Грех какой! Что я натворила?

Через две недели после нашего возвращения из Турции в мой кабинет вошла наша секретарша:

— Марь Лексевна, там к вам посетитель, Викторией Андреевной представилась…

Я похолодела. Началось! Как нашла? Так быстро! Что делать? Прыгнуть в окно и убежать. Смех смехом, но первой в голову пришла именно эта мысль.

— Она не записана, — продолжала секретарша. — Но вроде можно принять?

— Впусти, — выдохнула я. — Только паузу сделай. Минут в пять.

— Хорошо.

Через пять минут дверь открылась и вошла Вика. За это время я запихала в себя дрожащими руками каких-то успокоительных таблеток и попыталась принять независимый вид. «Что будем делать, волосы друг другу рвать?» Я надеялась, что мой вид выражал именно этот вопрос.

Слава богу, Сергей отправился в типографию забирать наши рекламные буклеты, а то что было бы?

Вика зашла совершенно спокойная. Присела в кресло:

— Здравствуй, Маша.

Ну как, как мне себя с ней вести? Может, покаянно упасть в ноги, прости, мол, но мы любим друг друга? А может, наоборот, завизжать, затопать ногами и выгнать взашей?

— Здравствуй, Вика.

Нажала кнопку селекторной связи, попросила принести нам кофе. Вика по-прежнему спокойна, даже улыбается:

— Маша, мы вас с Сергеем потеряли.

Вдох-выдох. Что ответить-то? Господи, а если бы здесь еще и Безуглов был… Страшно подумать! Надо взять себя в руки.

— Маш. — Вика посмотрела в мои глаза уверенным, немного усталым взглядом. — Я не собираюсь рушить твое счастье. Безуглов — это лотерейный билет. Повезло тому, кто вытащил и зажал в кулачке.

— Да! — взорвалась я наконец-то. — Ну, зажала в кулачке! Ну, смогла я. Я! Не ты! Я его сто лет люблю! А ты появилась и приклеила его к себе. Чем? Не мешай нам, Вика, не мешай! Я умоляю тебя!!! Мы вместе, мы счастливы!

Не дрогнула на мою истерику.

— Я, Маша, мешать не буду. Просто приехала посмотреть. Пойми, мне тоже нелегко быть в неведении.

Значит, специально приехала! Как же нашла-то? Как я ее ненавижу. Сколько в ней силы! Я всю жизнь из кожи лезу, лезу, а она… А она вот такая, как есть. Не кривляется, не украшается. Стержень в ней какой-то. Стержень, блин! Палка дубовая! С виду простая, обычная, а идет по жизни уверенно. У нее и половины того нет, что у меня, а я ей в глаза все время заглядываю. Что это? И за Сережей она никогда не бегала, не оригинальничала. Просто полюбила и приняла, а он и прирос. Не отодрать! И ее принял, как есть. Без брюликов, без косметологов, да еще с двумя детьми в довесок. Я не могу этого понять. Не могу!

— Если можно, — спокойно продолжала она, — мне бы хотелось встретиться с Сергеем. Просто увидеть, и все. Давления и соплей на груди не будет, я тебе обещаю.

Это я и без тебя знаю. Вы посидите в ресторанчике, воспитанно поговорите ни о чем и ты гордо уедешь. Ты, конечно, будешь плакать по ночам в подушку, но кто это заметит?

И ты потом проживешь без него. Вряд ли счастливо. Но проживешь.

Что делать? Вдруг Сережа увидит ее, все вспомнит — и ку-ку? А я умру без него. Но и отказать ей я не могу — слишком глупо.

— Хорошо, — решилась я. Глупости делаю, глупости! — Давайте завтра где-нибудь вместе поужинаем.

На слово «вместе» у нее чуть-чуть, ну самую малость, дрогнула бровь. И все. Никаких ненужных вопросов.

— Хорошо. Мне этого будет достаточно. Я уверяю тебя, ничего ненужного я не сделаю.

Я верю тебе, Вика, лишнее делала бы на твоем месте я, а ты — нет. Дура ты, Вика! А они похожи с Безугловым. Психикой. Эз ис, как говорят в Америке. Такие, как есть.

— Я оставлю тебе свой телефон. Позвони мне вечером, и мы договоримся назавтра. — Она написала цифры на листочке и поднялась. Без суеты. А кофе так и не попила. Так же без суеты натянула перчатки, подхватила сумку и ушла. Ну почему, почему я так не умею? Кто она? Простая Вика. А ведет себя как королева Англии. Откуда это берется? Где такому учат?

Я сидела совершенно опустошенная и думала, как быть. Сто процентов, если я ей не позвоню сегодня, она больше не проявится. Уедет без последнего «прости». Это в ее стиле: убедилась, что Сережа под паровоз не угодил, а просто бросил ее к чертовой матери, — пора и честь знать. А мало ли как дальше в жизни сложится? Мир — тесен. Еще кто-нибудь из владивостокских появится? Нет, надо устроить эту встречу. После нее она приедет домой и всем доложится: да, видела их, счастливы. Ха! Тогда и нам с Сережей можно будет спокойнее жить. Почти легально. Я хоть бессонницей перестану мучиться. Ну, будь что будет. Как бы все обставить? Тонко и с наименьшим риском. Думай, Машка, думай. И не такие гамбиты разруливала.

Сергей вернулся через час. Довольный, как ребенок. С коробкой свежеотпечатанных буклетов. Он доставал их и радовался так, как будто сам отстоял у печатного станка.

— Ты посмотри, Маш, какой дизайн! А полиграфия! Нет, я удачную типографию нашел!

Радуется до безумия. Мне-то эти буклеты что в лоб, что по лбу. Клиенты сами меня друг другу рекомендуют. Юриспруденция — дело тонкое. Не буклеты адвокату популярность создают. Ну ладно, чем бы дитя ни тешилось… Все чем-то занят. Я цокала языком, хвалила удачные рекламные находки, а сама все думала, как бы ему сказать…

— Сережа.

— Мм? — Он не мог оторваться от буклетов.

— Нам надо поговорить.

— А мы что делаем?

— Не так. Оставь в покое буклеты и сядь, пожалуйста, рядом со мной.

— Зай, случилось чего? — Он опустился рядом со мной на диван и сразу схватил за руку — заволновался. Пока хорошо получается.

— Сережа. — Я придвинулась к нему чуть-чуть ближе и замолчала, глядя глубоко в глаза. При этом мои глаза должны были блестеть очень сильно, потому что незадолго до возвращения Безуглова я махнула рюмку коньяку. Для храбрости, во-первых, ну и для дела, во-вторых, — у меня от спиртного всегда глаза начинают блестеть.

— Маша, да не томи ты, что случилось? Ты что, плакать собралась? Ну говори, говори! — Он затормошил меня.

— Мне кажется, я беременна. — В этом месте я перевела взгляд в пол. Повисла гробовая тишина. Неужели я просчиталась и он не обрадуется?

— Машка!!! — Он заорал так, что дверь моментально распахнулась и влетела перепуганная секретарша. — Машка!!!

Он уже кружил меня по всему офису и целовал, целовал. Тут я и правда почти заплакала. Да чего там «почти» — вытерла незаметно слезинку о его плечо. Наконец он угомонился и доложил всем, кто сбежался на его ор (а сбежались как раз все):

— У меня будет сын.

Все расслабились и зааплодировали. Как в кино. Про Америку.

— Почему сын? — воспротивилась я. — Может, дочь.

— Хорошо, пусть будет сразу двое.

Народ в офисе вежливо посмеялся, поздравил нас и рассосался по своим столам и кабинетам. Когда Сережа немного отдышался, я «вспомнила»:

— Ой! Тут же еще новость есть!

— Сегодня только приятные! — Он развалился на диване, взъерошенный, в расслабленном галстуке. Я люблю его! Так, не отвлекаться.

— Из Владивостока гости у нас объявились!

— Кто? — Он оживился.

— Виктория.

Тонкий момент — как отреагирует на имечко до боли родное? Нет, не вздрогнул и не вдумался. Уф! Молодец, Машка! Я-то помню, что Викторией он ее никогда не называл. Вот если б я сказала «Вика», ассоциации могли бы прорезаться. А от «Викуськи» вообще, наверное, сразу всю жизнь осознал. Так, потихоньку дальше.

— Кто это? — точно, ничего не вспомнил. Ура. У-ра. У-р-а. Троекратно.

— Да так, ничего особенного. Мы с ней во Владивостоке часто общались. Она даже приударить за тобой пыталась. А вот сейчас в Москве, в командировке. Хочет поужинать с нами завтра где-нибудь. Я бы тоже с удовольствием. Потарахтели бы, новости городские узнали. Ты как?

Он задумался, и я знала, что его терзает.

— Маш, а вдруг она поймет, что я… Ну что я — никакой. Не помню никого.

На это и был мой расчет. Больше всего он боится, чтоб не угадали про его беспамятство. Сильно опасается впросак попасть.

Я отмахнулась:

— Да брось ты! Будешь с ней любезен. Все равно она больше со мной будет трещать. А если какие имена будет называть или события вспоминать, делай вид, что все помнишь. Я всегда поддержу, если что.

Рискую я. Рискую! Причем очень сильно. Сергей еще понервничал и смирился:

— Нам же неудобно ей отказать?

— Неудобно, конечно.

— Ну, пойдем, — решился он. — Ужасно хочется кого-нибудь из прошлого встретить!

А вдруг увидит ее и все вспомнит? Дура я и есть дура. А как бы на моем месте поступила Вика? Скорее всего, она просто никогда бы не оказалась на моем месте. Ладно, чему быть, того не миновать! Мой ангел-хранитель всегда помогает мне.

Вечером я позвонила Вике и пригласила на ужин. На следующий вечер. Мне показалось — она немного удивилась, что я все-таки позвонила и мы договорились о встрече.

— Мы можем заехать за тобой, — сфальшивила я.

— Спасибо, я возьму такси. — А вот она не сфальшивила. Убила бы!

Дома Безуглов устроил настоящий пир. Везде расставил цветов, зажег по углам толстые свечи — умеет он создать атмосферу, всегда этим славился. Мы сидели вдвоем за столом, он нарядился в белую рубашку и опекал меня так, словно рожать я поеду уже завтра. Ну, максимум послезавтра. Он наготовил всяких вкусностей, тоже всегда умел, других вкусностей набрал в супермаркете плюс мое любимое «Шардоне» плюс здоровая ароматная, обожаемая мной клубника плюс мороженое с консервированными персиками плюс… Ну, в общем, просто праздник какой-то! Я сидела, прижавшись плечом к самому любимому, самому дорогому человеку на земле, и мне было очень грустно. Так грустно, что глаза блестели сами собой, без всякого спиртного. Не страшно, не тревожно. Грустно. И все.

Ближе к ночи Безуглов перемыл всю посуду, хоть я его и отговаривала — завтра придет домработница, — но не уговорила. Потом приготовил мне ванну с пеной до потолка и спросил:

— Можно я тебя туда отнесу?

— Дурачок ты, Безуглов! Нашел, что спрашивать!

— Сама ты Безуглова!

Это точно. Он подхватил меня как пушинку, силищи всегда хватало, и булькнул в ароматную пушистую пену.

— Сереж, давай со мной.

— А можно нам?

— Нужно!

И он стал стягивать свою нарядную рубашку. Я, когда ванну сюда выбирала, всегда представляла этот момент. Большую купила, просторную, с золотыми поручнями по бокам. Пригодилось вот…

Ночью я, конечно, не спала. Сережа, угомонившись, мирно сопел, а я вертелась как юла. Страх и тревога вернулись. Что будет завтра? Чем все закончится? Вернусь я с ужина одна или вообще уже не вернусь, а умру прямо там? Сердце тревожно сжималось и ухало куда-то вниз, в живот. С рассветом встала со скомканных простыней. Пойду хоть кофе себе сварю.

Что делать-то? Может, ну его к черту, этот ужин, Вику. Рискованно. Очень рискованно! Ну а дальше как? За границу с ним сбежать? Наплету ему с три короба, привыкла уже. И поселимся где-нибудь в Зеландии. Денег у меня на три жизни хватит. Там уж точно никого не встретим. Будем жить счастливо. А вдруг?.. Страшно подумать! А вдруг вспоминать начнет? И ведь он тоже любит меня теперь. Ласковый такой. Только меня любит! Только мой! Всех забыл! Я столько ждала этого! Добилась. Какой ценой?!

Мысли мои тревожные Сережа прервал. Из спальни вышел.

— Чего не спится, Заяц?

А сам заспанный еще, жмурится. Сладкий мой, любимый, беззащитный! Мой все-таки! Мой, мой, мой! Я на все ради него готова!

— Не знаю, Сереж. Не спится чего-то, и все. Кофе будешь?

— Давай.

Налила ему в кружку красивую, бутербродов сделала. Подала. В макушку чмокнула. Сроду ни за кем так не ухаживала, а за ним — нравится. И смотреть нравится — как ест, как пьет, какой сосредоточенный при этом. Я без этого жить уже не смогу. Раньше немного опасалась его. А как памяти лишился — все иначе стало. Как ребеночек — нежный, доверчивый. Мой! Никому не отдам. Я его всю жизнь люблю.

Тут он признался:

— Я давно уже проснулся.

— А чего прятался? Не выходил?

— Сон приснился хороший. Последнее время много снов вижу. Как будто у нас с тобой сын родился. Сын!

— Хороший сон. Ну и выскочил бы сразу, рассказал.

— Да, знаешь, Маш, лежал с закрытыми глазами, имя ему придумывал.

Чего-то нехорошо мне стало. Вдох-выдох. В руки себя взяла, улыбку натянула.

— Родить — дело нехитрое. Рожу! Главное, имя-то придумал?

Он меня к себе притянул, губами в ухо щекотно подышал, у меня мурашки сладкие забегали, прижалась к нему, но тревога еще теплилась.

— Так как назвал-то?

Он блаженно в глаза мне заглянул. Близко-близко. Глаза у него зеленые, с темным ободком.

— Гришей…

Мы сидели за столиком в ресторане и ждали Вику. Оба заметно нервничали. Сережа боялся попасть впросак, а я… Ну, понятно отчего. Может, дрогнет и не придет?

— Не волнуйся. — Я взяла его за руку. — Все будет хорошо. Я рядом. А вот и Виктория.

Она вошла, и администратор сразу бросился проводить ее к нашему столику. Она шла неторопливой походкой человека немного усталого, но уверенного в себе. Ничего лишнего. Хотя ведь тоже волновалась, наверняка. А мое-то сердчишко колошматилось! Хотя я и обпилась перед выходом полным набором успокоительных.

— Здравствуйте, — спокойно сказала она и посмотрела в Сережины глаза.

Все, сейчас лучики пересекутся и у него в голове произойдет взрыв. Господи, будь со мной! Но в ее глазах не было ни гнева, ни любви. Взгляд все того же усталого, но уверенного человека. Пронесло.

— Здравствуй, Виктория! — Сережа подскочил, широко заулыбался и поцеловал ее руку.

Опять опасный момент. Сейчас учует родной запах и очнется. Обошлось! Только Вика руку немного резковато у него отняла. Ага! Все мы не железные!

Безуглов услужливо пододвинул ей стул, она уселась, хладнокровно развернула льняную салфетку и пристроила ее на коленях.

— Хороший ресторан, — похвалила она.

— Да, — поддержал Сережа. — Нам с Машей тоже очень нравится.

И с деланым аппетитом увлекся салатом, а я взяла инициативу в свои руки. Избегая щекотливых тем про общих знакомых и родственников, я спросила, как там Владивосток.

Вика сдержанно рассказывала, что во Владивостоке новый молодой мэр, город преобразуется, становится чистым, много строится красивых современных зданий. В этом месте Безуглов оживился, а я снова занервничала. Но опять повезло, и мне удалось перевернуть разговор в другое русло.

— А у нас новость! — радостно сообщила я.

— Какая же?

— Машка беременная! — выпалил Сергей.

Я вообще-то хотела сказать, что мы планируем открывать второй офис. Но слово не воробей. Я замерла. Вика тоже, но ненадолго.

— Я вас поздравляю. — Она улыбнулась. Горько улыбнулась. Взяла бокал с вином и отпила из него три больших глотка.

Представляю, что творилось у нее на душе. Нет, я, наверное, не представляю.

Принесли горячее, я лихорадочно соображала, в какое русло направить беседу, и заговорила о замечательном поваре, на котором весь этот ресторан держится.

— Отличная кухня! — похвалила Вика, и это была ее единственная фраза.

Я же, не умолкая, расписывала достоинства местных блюд так, как будто сама была владелицей этого заведения. Почему-то мне показалось, что Вика больше не опасна, и сердце теперь не колотилось, но щемило. Мне было жалко ее.

Однако расслабилась я рановато. Мы уже сворачивались и пили кофе, когда она изрекла, обращаясь к Безуглову:

— Знаешь, кто меня во Владике в аэропорт отвозил?

— Кто? — оживился он, но при этом метнул в меня испуганный взгляд.

Я и сама напугалась.

— Григорий, — доложила Вика и снова пристально посмотрела на Сергея.

Бах! У меня даже в глазах потемнело. Но Вика немного промахнулась. Ей надо было сказать «Гришка».

— Григорий! — Я поняла, что Безуглов не вспомнил, потому что снова растерянно посмотрел на меня, и подхватила: — Как он там?

— Вырос, настоящий мужчина, — насмешливо ответила мне Вика и пояснила лаконично: — Вот машину себе купил, в городской администрации работать начал. — И снова обратилась к Сереге: — Ты бы звякнул ему. Он ждет, беспокоится.

— Звякну, — засуетился Безуглов. — Конечно, звякну.

Вика восприняла эту суетливость по-своему и стала прощаться. Мы быстренько рассчитались и вышли вместе.

— Давай мы тебя подвезем, — радушно предложил Сергей.

— Спасибо, Сережа. Вон за мной такси в очередь выстроились.

— Ну, ты там привет всем передавай. Мы, может, с делишками разгребемся и смотаемся во Владик. А, Маш?

— Отличная идея, — поддержала я. Ага, размечтался!

— А ты нам звони, звони! А приедешь еще раз — никаких гостиниц. Останавливайся у нас, квартира большая. Мы будем рады!

Вика посмотрела на него очень внимательно. Как доктор на пациента, но Безуглов не заметил и опять засуетился, выудил из кармана визитку:

— Вот.

На визитке значилось: «Адвокатское бюро «Партнеры». Безугловы Сергей Викторович и Мария Алексеевна». И телефоны с адресами. Это я так придумала, простенько и со вкусом. Вика внимательно прочитала визитку и усмехнулась:

— Здорово!

Кажется, она начинает сдавать. Сейчас выдержке конец и вцепится мне в волосы. Я порывисто обняла ее и горячо зашептала в ухо:

— Вика, ну прости, прости меня! Но ты же сама все видишь!

Со стороны было похоже на теплое прощание двух подружек. «Сейчас она меня задушит, — мелькнуло у меня в голове, — очень удобный момент». Но она спокойно отстранилась и посмотрела в мои глаза тем же взглядом, что раньше на Безуглова.

«Бог простит!» — сказала бы на ее месте я. А она ничего не сказала. Сережа тоже бросился было обниматься напоследок, но тут она как-то увернулась, а сама взяла его ладонями за голову, встала на цыпочки и поцеловала в переносицу:

— Пока, Сережа и Маша Безугловы!

Меня снова сковал страх, но она села в такси, хлопнула дверцей, и машина тронулась.

Мы пошли на стоянку, и Безуглов пожал плечами:

— Она немножко странная, ты не находишь?

— Да нормальная она. Просто к тебе всегда неровно дышала.

Я обернулась вслед Викиному такси и увидела, как оттуда вылетел маленький квадратик — наша визитка. Все, больше нас для нее не существует. Я чувствовала огромное облегчение, но на душе было погано. Просто гадко.

— А кто этот Григорий, про которого Виктория говорила? — спросил Сережа, когда мы приехали домой, но я уже была готова к ответу:

— Мальчишка все время у вас в офисе отирался. Сирота вроде. С бабушкой по соседству жил. Сначала машины ваши мыл, потом ты его курьером к себе взял, потом водителем, еще и в институт какой-то пристроил, помогал ему, в общем. Он тебя просто боготворил.

При Безуглове и правда такой мальчишка раньше был, только звали по-другому.

— Надо позвонить ему, Маш! У тебя есть его телефон?

— Вряд ли, но придумаю что-нибудь.

Сергей обнял меня за плечи:

— Зайка, ты у меня лучше всех! А давай как вчера? — Он заглянул мне в лицо.

Меня, конечно, долго уговаривать не надо.

— Ну, тащи!

Он подхватил меня на руки. Легко. Как пушинку.

«Как хочешь, Машка, но ты действительно должна забеременеть, — внушала я себе. — И немедленно!»

Иначе мне — кранты!

Я уже и не знаю, что лучше — родить, наконец, Безуглову этого ребенка или задушить себя вместе с плодом. Как мне плохо! Никогда в жизни мне не было так плохо! Больше полугода — головокружение, печень, почки, сердце, давление… Я не доживу оставшиеся два с половиной месяца, я не могу больше! Когда Рудиком была беременна, даже не заметила, как время пролетело, а эта девочка в моем чреве, она, похоже, ненавидит меня. А я ненавижу ее.

Господи, я знаю — это наказание мне, я каюсь, я грешна тяжким грехом. Вот и хожу вся желтая, волосы тусклые. А Сережа как будто не замечает. Носится вокруг меня, в глаза заглядывает, целует, за руку водит.

Вот оно, счастье-то, только ощутить полной мерой не могу. Он, когда узнал, что не мальчик у нас будет, а девочка, почему-то еще больше обрадовался. Правильно говорят: мужики мечтают о сыновьях, а любят дочечек.

Мы ехали из конторы домой. Сережа за рулем, осторожно едет, чтобы меня лишний раз не потревожить.

— Зайка, ты что-то у меня совсем бледненькая сегодня. Не стоит тебе больше на работу выезжать. Девчонки у нас толковые, дело знают. Да и я вполне смогу проконтролировать все.

— Дома мне хуже одной, — соврала я. Ну не признаваться же, что боюсь отпустить его от себя.

— Зря ты, но тебя не переубедишь. — Он взял мою руку и поцеловал в ладонь возле большого пальца.

Господи, он всегда знает, куда надо целовать. Мужчина. Только бы тебе родить, привести себя в порядок и наслаждаться всем этим.

— Давай заедем купить тебе чего-нибудь вкусненького, — предложил он. — Чего хочешь?

«Умереть», — хотелось ответить мне.

— Ничего, Сереж, не хочу.

— Мож, кисленького или солененького? Помнишь, как ты на третьем месяце зеленые квашеные помидоры лопала?

Он радовался, а у меня в душе все перевернулось — бр-р-р! Я, звезда Владивостока, вечно красивая и молодая, одетая в самых крутых бутиках, в брильянтах не меньше каратника… А хирургам лицевым сколько отдано! — две квартиры и джип впридачу! Так вот я и правда лопала эти самые зеленые, пахнущие бочкой, квашеные помидоры килограммами. Целый месяц. Потом и от них затошнило.

— Ну, послушай себя, — не отставал Безуглов. — Сок, пироженку, кислого вина, сухого шампанского?

— Соленой капусты с луком, растительным маслом и рассолом, — вдруг определилась я. — И хлебать ложкой.

— Машка, да ты у меня кержачных кровей! Небось предки где-нибудь в Тайшете свинок с коровками держали, курочек с петухами, а на Пасху самогон потребляли уважительно.

— Фу!

— Чего «фу»? Это ж самая кровь оттуда здоровая. Гордиться надо!

Гордиться не хотелось. Мы свернули на небольшой крытый рынок, который славился тем, что там торговали настоящие крестьяне настоящими экологически чистыми продуктами.

Безуглов продолжал безудержно веселиться и, зайдя в полупустой к вечеру ангар, зычно гаркнул:

— Братья крестьяне, капуста с рассолом самая вкусная у кого? Жена у меня на сносях, больно требует!

Убила бы! Но крестьяне зашевелились, подхватили шутку, стали предлагать наперебой. Безуглов вдумчиво шагал вдоль прилавков, пробовал, чмокал, критиковал. Я тоскливо плелась следом, понимая, что капустки уже не хочу. Ни с луком, ни с маслом. Вообще не хочу. Может, рассолу только. Попросить? Люди добрые, может, и нальют.

— Серега!!!

Это был не крик. Это был рев. Зов. И вот тут я очень ясно осознала — все. Случилось самое страшное на свете. Не Вики мне надо было бояться, а вот этого случайного рева. Совершенно случайного.

— Серега!!!

Зов повторился, я приклеилась к кафельному полу и еще сильнее захотела умереть. Я не знала, что будет дальше, но не сомневалась — это конец. Мой.

К нам подскочил молодой крепкий парень, румяный румянцем человека, нюхавшего выхлопные газы лишь издалека, и по-медвежьи стиснул моего Сережу. Кто это? С этим же вопросом в глазах обернулся и Безуглов, когда выбрался из лап крепыша, но я пожала плечами. Я его не знала. Может, он обознался? Но надежды развеялись в ту же секунду:

— Не, ну Безуглов, ты зазнался совсем, что ли? Или я так растолстел? Это же я, Борис!

— Борис? — растерянно протянул Сергей и снова обернулся ко мне за поддержкой.

Я ничем не могла помочь. Ни ему, ни себе.

— Борис, конечно! Борька! Помнишь, в Серышеве соседи твои, я и жена моя?

Сергей как-то внимательно вгляделся в этого Борьку:

— Серышев?

А тот продолжал тарахтеть:

— Ну Серышев, Серышев! Теть-Женин дом тебе достался. Потом мы попродавались. Сначала ты, а потом и мы. Слушай, нам столько денег отвалили! Мы теперь в Подмосковье домик купили, столичные штучки стали. Как там Джим, кстати? Сереж, да что с тобой?

А с Сережей и правда неладное творилось. Он как будто заморозился и смотрел на пария не мигая. Вот и все. Не Вику мне бояться надо было, а вот такого случайного Борьку. Нелепо как! А тот не унимался:

— Сережа! Ты чего?

— Борис, — тихо-тихо сказал Безуглов и еще раз, как будто пробуя на вкус: — Борис. А жену у тебя Анька зовут. Джим — моя собака, а вы утопить еще хотели. Баня у вас была.

— Ну да. — Борис как-то растерялся. — Я и здесь первым делом баньку справил. Поехали, Сереж, попаримся! Анька-то моя тоже беременная. — Он подмигнул мне. — Поехали! Ох, Анька обрадуется! Мы тебя часто вспоминаем, Анька даже звонила тебе пару раз, да сказали — уехал. Ну надо же — встретились! Поехали! У меня клюква в морозильнике в заначке есть. Под водочку. Помнишь, ты всегда говорил…

— Клюква — первый фрукт.

— Точно!

Все, конец! Он все вспомнил. Даже поговорки свои дурацкие.

Безуглов перевел взгляд на меня, и стало тихо. Мне показалось, что это длилось век. Бездонные зеленые-зеленые глаза с черным ободком. И больше ничего вокруг. А потом сказал медленно-медленно:

— И сын у меня уже есть. Гришка.

Больше всего на свете мне хотелось потерять сознание, но оно не терялось, а в затылке стало холодно.

— Серега, — опасливо подал голос Борис, и тот вдруг очнулся:

— Все в порядке, Боря. Поедем в баньку твою париться. Собирай манатки! — весело так сказал. И так же весело ко мне обернулся: — Машунь, пойдем, я тебя на такси провожу, а сам уже с Борькой, лады? Он меня так в свое время поддержал! Да и вообще! Надо же, встретились!

Я совсем растерялась и дала проводить себя на улицу. Говорить я не могла. По пути Безуглов не забыл прикупить мне капусту с рассолом. Он поймал такси, очень бережно усадил меня, поцеловал в лоб и снова посмотрел долгим взглядом:

— Ты, Маша, не беспокойся. Я приеду. Я не оставлю тебя.

Он захлопнул дверцу, и машина тронулась, а я заревела, нет — завыла. В голос. Таксист не мешал, а когда я успокоилась, спросил, участливо косясь на живот:

— Кинул, что ли, козел?

Я не хотела отвечать и долго смотрела в черную пустоту за окном, по потом ответила:

— Нет, это я его кинула.

Водитель передернул плечом, мы приехали.

Дома я как-то сразу успокоилась. Свершилось. Я знала, что так будет. Рано или поздно. Не паникуй. Безуглов вскорости не вернется. У него манера такая была — после потрясения или неприятностей дня три крепко пить. Раз при памяти сейчас, то и привычки старые вспомнит. Тем более у Борьки этого банька есть. Так что к ужину не жди. А там… А там будь уже что будет. Беременную женщину он вряд ли убьет. Ну, соберет манатки да уедет. Я ведь знала, знала, что это когда-нибудь случится…

Вопреки ожиданиям, звонок в дверь раздался уже наутро. Я обреченно открыла дверь.

На пороге стоял совершенно трезвый и даже какой-то посвежевший Сергей Безуглов.

Тот, прежний. Серьезные зеленые глаза с черным ободком. Не мой. Спокойно переступил порог, разулся, куртку в гардероб пристроил, а меня приобнял и поцеловал. В уголок губ.

— Пойдем, Маш, кофе нам сварю.

— Я думала, тебя дня три не будет, — брякнула я.

— Да куда ж я тебя в таком положении одну оставлю!

Безуглов, Безуглов! Прежний, уверенный, порядочный до мозга костей. Не мой. Не мой! Машка, что ты наделала?! Ты не ему жизнь сломала. Себе.

Мы устроились в гостиной, он сварил кофе. Свой любимый «Амаретто», сделал яичницу с помидорами, и я вспомнила, как ловко он хозяйничал на своей кухне. У себя дома. Во Владивостоке. Господи, ему жизнь сломала тоже. Зачем?

Вот он тот, кого ты на самом деле любила с детства, — сильный, уверенный, большой.

Не овощ, который почти год висел у тебя на руках. А тот, привычный, — зверь. Не мой, не мой…

— Маш, — сказал он просто. — Я не оставлю тебя.

Сказать ему, что мне теперь все равно, или ладно уже?

— Во-первых, мы перед алтарем клятву давали. Во-вторых, у нас будет ребенок. В-третьих, я не знаю, как я смогу вернуться домой. Скорее всего, пока никак. Я даже сыну сейчас звонить не буду. Я не могу. Мне нечего сказать. Я должен окончательно прийти в себя. Маш!

— Да. Я слушаю. Я готова принять любое твое решение. Я виновата.

— Ты не виновата. Любовь — это не вина. И мне ты не чужая. Я тоже тебя люблю. По-другому, но люблю. Мы пока оставим все как есть. Родишь, там разберемся. Мне тоже о многом подумать надо. И запомни, я не злюсь на тебя и не осуждаю. Пусть Господь судит. А я буду рядом. Ты мой маленький Зайка, я в ответе за тебя.

— Сереж, я такая жалкая?

— Не болтай глупостей!

— Я жалкая, Сережа. Я всю жизнь рвала себя. И тебя рвала! Ясно же было — не мой ты, ну не мой! Нет, в клочья рвалась, доказывала — мой! Себе доказывала, другим… Операции на морде делала, деньги зарабатывала, везде блестела. И — мимо, мимо. А надо было залететь от тебя сразу, сожрать бочку квашеных зеленых помидоров, родить девочку, потом — двойню, потом — мальчика и встречать тебя каждый вечер усталого с работы. Блины по воскресеньям стряпать, гульки твои мелкие терпеть. И все! Счастье было так близко!

— Маша. Маша! Это не такое уж счастье было бы для тебя.

А мне совсем как-то грустно стало. Зря прожила сорок лет. В погоне за мистикой. То, что нужно ему, я никогда не смогла бы дать. Вот сейчас прожила полжизни и решилась. И ни одной счастливой физиономии рядом! Ну скажи, Безуглов. Свою любимую фразу: «Важно вовремя определить приоритеты». Сказал другое:

— Давай, Маш, пока просто жить.

— Как?

— День за днем.

Сталлоне, блин! Рэмбо, кажется, так говорил.

Мы стали жить день за днем. Утром Сережа уезжал в контору, возвращался рано, никогда не задерживался, часам к четырем-пяти уже был дома, готовил ужин, кормил меня, потом сидел рядом, читал вслух какую-нибудь белиберду или смотрел телевизор. Он пересказывал мне городские сплетни или новости из нашей конторы, рассказывал свежие анекдоты. Он всегда сидел рядом и держал мою руку. Иногда целовал в ладонь, возле большого пальца. Но я видела: он погружен в себя, в свои новые проблемы. Это я, Сережа, тебе их придумала. Эх, Машка, Машка!

Теперь я всегда лежала на диване в гостиной и, мне кажется, больше не вставала. Ребенок в животе шевелился и пинал меня изнутри то коленкой, то кулачком.

— Как ты ее назовешь, Безуглов?

— Почему я? Мы вместе придумаем ей имя. И не называй меня Безугловым!

— Как хочу, так и называю, — отвечала я и отворачивалась к стенке. Спать, спать, спать. Не хочу просыпаться. Хочу уснуть и не просыпаться. Больше ничего не хочу. Ни девочку, ни семью, ни Безуглова. Лети, голубь! К Вике, к Гришке — куда хочешь. Ты — не мой, ты — их.

Потом Сергей перестал ходить на работу и все время был рядом. Я лежала, отвернувшись к стене, а он сидел на моем диване или рядом в кресле. Носил тарелки с едой, стаканы с соками. Потом уносил назад. Молчал, слава богу. И я молчала.

— Маша, так нельзя, — сказал через неделю. — Ты погубишь себя, меня и ребенка.

Я подумала и ответила:

— Ну, тебя и себя я давно погубила, а вот ребенка жалко. Давай подгоняй машину, поедем за город куда-нибудь, подышим елками.

Он обрадовался, засуетился, натащил мне одежек разных из шкафа. Чтобы не поддуло, чтобы не продуло, чтобы не промокла, чтобы не давило нигде. Потом на себя штаны какие-то спортивные натянул и куртку первую попавшуюся.

— Я через пятнадцать минут, — пообещал. — Ты подожди, я поднимусь за тобой. Одевайся пока.

И убежал. Чужой, красивый, сильный. Сережа Безуглов. В пятнадцать минут ты, конечно, не уложишься: пока на стоянку, пока прогреешься, пока подъедешь, поднимешься за мной…

Я встала с дивана и первым делом подошла к зеркалу. Зря, конечно. Смотреть там было совершенно не на что. Жутик, да и только. Призрак с животом.

Времени мало. На кухне жадно выпила стакан воды — так хотелось. Потом открыла духовку и включила весь газ в плите. Очень мало времени. Но говорят, такая смерть — легкая. Даже сладкая. Прости, дочечка! Ты, конечно, сразу в рай. А я… Сама виновата…

ПОДКИДЫШ

Черная осень длилась долго-долго. Но прошла. Плавно наступила зима.

На душе тоска моя словно тоже снегом прикрылась… «Зима, холода… Одинокие дома».

Я немало пережила. Я ждала Сережу из этого Серышева. Долго ждала. Я воевала с какими-то смешными бандюками, которые только и умеют, что баб с детьми пугать. Потом Сережина депрессия… Я делала все, чтобы ему было легче. Теперь Сережа счастлив и устроен. Жалко, что не со мной. Видно, не судьба. Пустые-пустые глаза. И суетливый какой-то. Не мой Безуглов. Машкин. Надо жить без него. Учиться жить без него. Я в общем-то никогда и не привыкала жить с ним. Даже когда был рядом. Так, подарок судьбы… Спасибо и на том, что было. Однако хватит ждать. Нет больше никаких сил. Все прощала, все терпела. Хватит. Правда, хватит!

Жизнь не закончилась, хотя весьма потускнела. Но пора бы мне отвлечься от своей тоски и заняться делами насущными. Вон, дети растут не по часам, у Васьки — свои проблемы, у Юльки — свои. Да и дом постоянного участия требует. То бойлер, то трубы, то замки в дверях… Хватит, Вика, хватит! Забудь Безуглова, отпусти и забудь…

Сережа никогда не походил на других. Лотерейный билет. А оказался таким же, как все. Мог бы расстаться красиво, это было бы в его стиле. Но видать, дрогнул под конец.

А жалко, Сережа, жалко. Тебя жалко, не себя. Столько лет ты был совсем другим. А потом прижался к Машке и даже не собрал мужества расстаться со мной красиво. Русский стандарт: объяснения обременяют. Ты ведь мне ничем не обязан.

Ох, лучше бы мне не ездить в Москву. Ну, пропал и пропал. Передумал жениться. Обычное мужское дело. Нет же — потащилась! Своими глазами хотела все увидеть. Ну и увидела: ни мускул не дрогнул у тебя, ни глаз не загорелся. Чего приехала? Кто звал? Отстань, в общем.

Отстала, отстала. Раньше ждала — был смысл. Знала — вернешься. Теперь не жду. Знаю — не мой, не вернешься. Лучше бы мне и не знать про это. Жила бы надеждой.

Ладно, надо жить. Васька, Юлька… Хватает хлопот. Прощай, Сережа. Я все переживу. Будь счастлив. И мы будем жить. Без тебя. Хватит ждать. Хватит…

Я вернулась после работы, и Васька сразу доложился. С порога:

— Тебе пацаненок какой-то звонил, судя по голосу. Сказал, очень надо. Я дал координаты рабочие.

— Да вроде мне никто не перезванивал.

Мы хором пожали плечами и забыли.

И на следующий день никакой пацаненок не позвонил.

Он пришел ко мне на работу, в офис. Большие серые глаза, навскидку — лет четырнадцать. Худой. Длинный.

— Здравствуйте, Виктория Андреевна, — сказал. — Я — сын Елизаветы Павловой.

Я долго соображала, чей же он сын. Потом вдруг дошло — Шизин! Хорошенькое дело — мама достала, теперь и сыночек будет?

— Мама умерла, — обыденно сказал он.

— Как умерла? — Я на самом деле растерялась.

— Умерла, — пожал он плечами. — От передозировки. Золотой укол, называется. Ей хорошо, а нам — не очень-то. Еще по осени.

Как-то не по-детски говорит! Без слез и соплей.

— Как тебя зовут?

— Сергей, — и в ответ взрослые серые глаза.

Опять Сергей. Нет, у того Сергея глаза зеленые. Боже, о чем я думаю?! И вообще, сколько на мой век еще Сергеев отпущено?

— Сколько тебе лет?

— Четырнадцать почти. Я машину вашу помыть могу.

— Зачем?

— Затем, что деньги нужны. Мама умерла, я с дедом остался. Он в пригороде живет, в своем доме. Я к нему перебрался. Нашу с мамой квартиру мы теперь сдаем. И дед у меня еще крепкий. Крышу сам чинит, по столярке соображает. А денег все равно не хватает. Так помыть вам машину? Мама всегда о вас хорошо отзывалась.

Ну-ну! Может, мне еще заплакать? Откуда ты, Павлов Сергей, рассудительный такой? Зачем?

А Лизку, дурищу, жалко.

— Ну, давай помой.

Его словно ветром сдуло. Худой-то! Я бы ему, наверное, просто так денег дала, но сдается, что он не возьмет. Интересно, что ему Лиза про меня рассказывала? Я ее гоняла в хвост и в гриву, а она обо мне «хорошо отзывалась». Надеюсь, о своих пристрастиях она ему не докладывала? Хотя ведь знает он про «золотой укол»! Вот еще морока на мою голову.

Нет, ну дурища-то! И голова на плечах не тупая была, крутилась как-то. Проекты свои ухитрялась пробивать… Надо же, какая нелепая смерть! А мальчишка неплохой.

Я позвала секретаршу и попросила заказать по телефону пиццу. И побольше. Через пятнадцать минут доставили две огромные коробки и впридачу штук шесть пластиковых контейнеров с салатиками. Да-а, если мы усядемся втроем с Васькой и Юлей, то вряд ли справимся. Если только Джима еще позвать…

Сергей Павлов тоже вскорости объявился. Руки красные от воды, со лба челку сдул.

— Ого! — подивился на стол. Но сдержанно как-то.

— Да вот, — сухо сказала я. — Заказала пиццу на обед, но просчиталась. Думала, они у них маленькие, а притащили вон какие. Еще и салаты в довесок.

Павлов по-прежнему вежливо держался в стороне.

— Давай, наверное, Сережа, угощайся.

— Спасибо, — поблагодарил он и уселся за стол. Ни тени кривляния.

За столом, однако, слопал все. Нежадно, неторопливо, но — все. Потом застеснялся:

— Вкусно очень!

— Надо же, — посетовала я, — ты столько лопаешь, а худой! А я все на диетах — держусь и никакого толку!

— Обмен веществ, — серьезно диагностировал Павлов.

Я не удержалась и засмеялась.

— Ничего смешного. Наукой доказано. Я читал.

— Да нет, я просто так смеюсь. У меня сын такой же, как ты. Любит научно порассуждать.

Мне показалось, что мальчишка все равно надулся.

— Пойду уже, — сказал.

Иди-иди, наконец!

Я достала кошелек, вытащила двести рублей.

— Нет, — отрезал Сергей. — Во-первых, много. Во-вторых, вы меня накормили.

Ну-у Павлов! Какой ты трудный, однако!

— Глупости! — Я тоже умею быть упертой. — Во-первых, ты не посторонней тете машину мыл, мама не зря обо мне хорошо отзывалась. Во-вторых, на обед ты попал случайно. А в-третьих, вообще никаких разговоров! И послезавтра чтоб снова приехал! У меня завтра командировка в пригород, машина запачкается. Надо будет снова мыть. Все. Свободен!

Он распахнул свои серые глазищи, открыл рот, но слов не нашел.

— До свидания, — это все, что он придумал, и взял деньги.

— До послезавтра, — уточнила я, но его уже унесло. Придет?

Пришел.

— Куртка у тебя легкая, — отметила я, когда он снова помыл не очень-то грязную машину.

Про то, что рукава у куртки коротковаты, я тактично промолчала.

— Нормально. Я же не на остановке стою. А работаю. Двигаюсь. И двести рублей мне сегодня не давайте. А то больше не приду.

Ну, сказал — как отрезал. Долговязая худая мартышка с серыми глазищами! И не поспоришь! Пришлось давать сто. Ничья, один — один.

В следующий раз Сергей Павлов появился через неделю. Я к тому времени притащила на работу баул со старыми Васькиными вещами. Вещи еще вполне приличные, хоть и ношеные. Только все голову ломала, как же их мальчишке всучить.

Он зашел хмуренький:

— Машина у вас чистая до сих пор. Я только пыль стряхнул. — И отрезал: — Денег не возьму.

— Ну и не надо, — независимо отреагировала я. — Посмотри вот вещи. Тебе подойдут. У меня сын из них вырос давно.

Он деловито перерыл баул.

— Классные!

— Заберешь? — не поверила я.

— Заберу, конечно, — обескуражил он. — Мне мамины знакомые все время раньше подкидывали. Не выбрасывать же! Жалко. Приличное.

Куда ж теперь мамины знакомые подевались?

— Сережа, денег за пыль с машины не дам, но пообедать со мной ты обязан. Я не люблю одна.

— Обязан так обязан, — легко согласился он, и мы спустились в буфет.

Я набрала нехитрых закусок, шоколада и соку. Литр. Маленький Павлов снова не жадничал, по степенно съел все.

— Вкусно, — опять оправдался он и сообщил: — У меня дед мастеровой. Может, надо чего?

— Да вообще-то много надо. У меня коттедж. Где замки полетели, где ручки открутились. Вы бы с дедом подъехали на выходных?

— Подъедем, — заверил он, забрал баул и смылся.

Приехали они в субботу. В десять утра. Дед оказался довольно справненьким, с седым облачком вокруг лысинки — Папа Карло. При себе имел ящичек с инструментами и прочей важной дребеденью. Звали его Алексей Сергеевич. Видно, мужчинам в их семье имена через поколения передают. Традиции, блин. Но дед мне очень понравился. Весь день возился с дверями, замками и крючками. Сделал все.

Серега сначала ему помогал, потом отвлекся на старый Васькин велосипед и выпал из команды. К вечеру дед Алексей обошел весь дом и вынес вердикт:

— Хозяин тебе нужен.

— Я сама хозяйка.

— Ох, девоньки, — внезапно взгрустнул он. — Ладно. Я завтра еще приеду. Постучу здесь.

Я согласилась. Когда они уехали, Юлька наморщила нос:

— Мне этот Серый не понравился.

— Почему?

— Да нахмуренный какой-то! И правильный весь из себя. Как Васька наш.

— Ну, Юлька! Это всегда так в жизни — все мальчишки дураки!

— Харизмы в нем нет, — посетовала она, блеснув новомодным словом.

— Будет еще. Подожди.

Ничего в жизни не происходит просто так. Когда-то и к Безуглову в офис заявился такой же мальчишка и деловито сообщил:

— Я, дядя, вашу машину на стоянке помыл!

Куда тут деваться? «Дядя» очень веселился по этому поводу и всем про него рассказывал. Мальчишку звали Мишкой, и Безуглов взял над ним шефство. Мишка теперь уже вырос в Михаила, здорового такого, хорошего парня, верного Сергею до безумия. До сих пор и мне звонит. Как дела, спрашивает. И просит звонить, если что. И я звоню.

Правда, у него мамы-шизы не было, а у Безуглова ожесточения моего нынешнего не было.

В воскресенье дед с внуком прибыли так же в десять. Привезли нам банку меда — знайте наших! Я была тронута. И опять весь день Алексей Сергеевич стучал молотком и вертел отверткой, критикуя нас, девок. А Серега носился с Джимом и Юлькой. Наверное, харизма в мальчишке все же обозначилась.

Я оставила их на ужин. Оба чинно поели. Откуда столько приличия?

После ужина дед Алексей вышел на террасу покурить. Я вынесла ему стул.

— Хорошо у тебя тут, Вика, — заговорил он, потягивая какую-то козью ножку, я такие только в кино про войну видела. — Молодец, что на земле живешь. Когда Лиза умерла, Сережка уговаривал меня в город переехать, не хотел он в мою домушку перебираться. Так я — наотрез. Всю жизнь к земле близко живу. Оно так и природой живому существу положено.

— Трудно вам с внуком?

— Да нет. Он мальчишка послушный, учится хорошо. Наоборот, подмога мне на старости лет. Ничего, управляемся. Вот с Лизкой я намаялся, царство ей небесное! И хорошая ведь девочка была! Школу с золотой медалью закончила! Супруга моя, мама Лизаветы, когда той десять лет было, в автокатастрофе погибла. Лихая была.

— Она водила машину? — удивилась я.

— А чего? Ты же водишь!

— Ну, так это сейчас. А лет тридцать назад женщин за рулем ведь почти и не было.

— Так я тебе и говорю — лихая баба. Она не просто машину водила как черт, она таксистом всю жизнь работала. О как! Я после ее смерти оттого и не женился, что не нашел больше такой. Похожей.

Дедулька явно взгрустнул и полез в карман за новой цигаркой.

— Алексей Сергеевич, у меня в доме хорошие сигареты есть. Кто-то из друзей оставил. Давайте принесу!

— Э-э, девонька, хороший табак — это как раз у меня! Анекдот на эту тему тебе расскажу. Встречаются два директора табачных фабрик. Один — с той фабрики, где крутые сигареты делают, партнеры у них там зарубежные и всякое такое. Другой — с обычной фабрики, которая с советских времен крутит себе сигаретки и крутит, в заграницы не лезет, особых новшеств не вводит. При этом оба на джипах, разодетые в пух и прах. «Слушай, — удивляется тот, который крутые сигареты выпускает. — Я думал, ваша фабрика давно загнулась, а вы процветаете!» — «С чего б нам загибаться? — отвечает второй. — У нас в этом году продажи в два раза выросли!» — «Мы ж с тобой с детства дружим, — говорит первый. — Открой секрет, из чего вы сигареты делаете!» — «Ну, мы берем опилки, ароматизаторы, отдушки там всякие и табак…» — «Как? — удивляется первый. — Вы еще и табак добавляете?» Так вот, девонька, я те сигареты покупаю, в которые табак добавляют, а свои оставь для других гостей.

Над анекдотом я, конечно, посмеялась, а деда Алексея постаралась вернуть в прежнее русло:

— Лиза школу с медалью закончила. Что же потом случилось?

— Я думал, ты знаешь. Лизка говорила, что вы друзья.

«Хорошо, что ваша Лиза вам ничего другого не говорила. — Подумалось мне, — про то, например, как она по шее от меня получала».

— А дальше она в институт поступила. На филологический. Она такие стихи писала! И училась отлично. Потом замуж выскочила. Была бы мать живая, может, и разглядела бы чего. А я не смог. По мне так: одета девка, накормлена, учится, да и хорошо. Не больно-то она со мной делилась. Своей жизнью жила. А муж у нее наркоманом оказался. Хотя вроде поначалу все хорошо складывалось. Серега родился. А потом… Ну ладно — тот наркоман, так и моя дурища туда же! Дуры вы, бабы! Не потому что дуры, а потому что бабы! Первое дело: раз муж пьет или наркоманит, так и я буду. Вроде как ему меньше достанется. Не достанется. На двоих хватит! И на десятерых! Так оно и покатилось. То пьют, то колются. А ведь красивая девка она у меня была! А умная какая.

Алексей Сергеевич погасил сигаретку и вздохнул. Тяжело-тяжело.

— Ну, институт она закончила. Потом мужа этого выгнала. Я было перекрестился, да куда там! Сначала все неплохо складывалось. Завязала она с дрянью этой, закодировалась, делом занялась, зарабатывала хорошо. У нее голова-то светлая всю жизнь была. Квартиру купила. Сережка из школы одни пятерки носил. А потом… — Дед махнул рукой: — Потом как подорвалась по новой, и все на этом. Ясно стало, что судьба ее такая. Мальчишку жалко!

— Жалко, — откликнулась я.

Алексей Сергеевич посмотрел на меня долгим-долгим взглядом:

— Знаешь, девка, знакомы мы вроде недолго. Но как-то душой я к тебе расположился. Может, оттого, что дочь моя все время про тебя хорошо говорила. Только и слышал от нее в последнее время: Вика да Вика!

Неудивительно. И я в последнее время от нее тоже только это и слышала. Я поморщилась. Дед не заметил.

— Я тебе весь дом перечинить могу задаром, только ты просьбу мою исполни.

— Господи, Алексей Сергеевич, не надо ничего задаром чинить! Я и так вам чем смогу — помогу!

Помогу-помогу… Назначение у меня такое — помогать. Терпеть. Вы мне — пакость всякую, а я вам помогать брошусь по первому зову! Ладно, не виноват дед. И мальчишка не виноват. Не злись, Вика. Их фамилия — не Безугловы. И хоть они Шизины родственники, но не Лизой их зовут. Не злись!

— Спасибо тебе. А дело такое. Болен я. С виду крепенький, а хвораю сильно. Врачи настраивают надолго не рассчитывать. Помру, бог с ним, свое уже прожил. А Серега один останется. Без догляду. Нет, я не денег для него прошу!!

— Алексей Сергеевич!

— Не перебивай. Я сам вижу, что деньги для тебя как раз не проблема. Так денег не надо! У Сережки квартира мамина есть. И дом свой я ему отписал. Он — не бедный. Маленький только еще. Ты его, Вика, случись чего со мной, просто поддержи. В жизни чтоб не потерялся. Он — умненький у меня, не хлопотный. Ему лыжню покажи, он и поедет. Не брось его уже, ладно? Он к тебе, как к подруге мамы, с большим доверием относится. Послушает. Он в матери-то, хоть и непутевая она была, души не чаял.

Больше тебе, дед Алексей, обратиться не к кому, конечно. Нас, дураков, не так уж много. Ну, сказала твоя Лиза, что я — хорошая, значит, хорошая.

— Не беспокойтесь, Алексей Сергеевич. Не брошу мальчика.

— Ну, я так и рассчитывал, что не откажешь.

После этого Сергей Павлов еще пару раз помыл мою машину, потом обреченно заявил, что зимой моются только дураки, которым деньги некуда девать, и исчез. Я не знала, где его искать.

Он появился в марте. Приехал в дом. Еще более длинный и такой же худой.

— Дед умер, — сказал с порога.

Я засуетилась, обняла мальчишку:

— Господи, хоронить надо. И все такое. А ты у нас оставайся пока!

— Да нет. — Он спокойно вывернулся из моих рук. — Он почти месяц назад умер. Не мучился, слава богу. Хотя так болел! А деньги на похороны он всегда в заначке держал. Только я знал — где. Так что похоронили достойно.

И замолчал. Я тоже ничего не могла сказать. Мы просто стояли рядом. Худой и длинный Павлов. И я — «мать Тереза», как говорит моя мама.

— Я больше не могу! — взвыл гордый Серега на весь дом. — Я один!

Неожиданно он бросился мне в руки и заревел. Как Юлька.

— Можно я к вам буду приезжать иногда?

Ну куда деваться?

— Дурачок! — обозвала я. А слезы сами потекли по щекам. Сами. — Не надо никуда приезжать! И уезжать никуда не надо. Здесь твой дом.

— Оформите на себя мою квартиру! — промычал он сквозь рев. — И дедов дом еще есть! Я вас всегда слушаться буду. И защищать! И детей ваших! И Джима!

— Совсем дурак! — ответила я.

Мы оба теперь ревели. Громко-громко.

Опять — ничья…

ВОЗВРАЩЕНИЕ

— Дамы и господа! Наш самолет совершил посадку в аэропорту города Владивосток. Просьба всем оставаться на своих местах до полной остановки…

Я проснулся. Я выдернул себя из пустоты. Сон — больше ничего не надо. Во сне ничего нет. Ни прошлого, ни будущего, ни настоящего. Просто время идет, и все. Виктория, молодец, не тревожила. Дала папе три часа поспать, не пищала, тоже спала. И я спал. Правда, прежде принял почти бутылку виски… Последние порции стюардессы носили опасливо, но я их утешил — я скоро усну, а ребенок у меня спокойный, проблем не будет. Проблем и не было. Я же сразу сказал, что ребенок спокойный. Всем спать!

С начала полета девчонки-стюардессы просто не отлипали от нас. Такая маленькая девочка с папой. А мама где? А нету мамы. Только папа и остался. Девчонки старались. Люльку принесли, все время за нами приглядывали.

Значит, мы — во Владивостоке. Это — хорошо. Дома. Дома…

В аэропорту никто не встречал. Некому. Из багажа выдали коляску. Виктория активно из нее взялась взирать на мир. Парень подошел:

— Такси?

Ну, подавай такси, друг, других вариантов нет.

— Куда едем?

— Сейчас узнаем. — Позвонил адвокатам, через пару минут все прояснилось.

— Некрасовская, семьдесят. Знаешь?

— Знаю.

Поехали. И опять вопросы про детей, про маму. Нету мамы, ну нету! И меня бы не было. Да кто тогда у ребенка останется? Нет, кто-то должен быть. Пришлось повременить с «нету», хотя так хотелось… Ребенок не виноват.

Черт его знает, хорошо ли, что я теперь помню все. Был бы овощем, как хорошо было бы. Ничего не знаю, ничего не вижу, ничего никому не скажу. Так нет же, знаю, вижу, слышу.

Тяжело. Жить как-то надо. Как? Да вот так.

— Приехали. — Таксист притормозил возле невзрачной панельной девятиэтажки.

Выгрузились. Второй подъезд, пятый этаж. Железная обыденная дверь. Звонок справа.

— Здравствуйте, Сергей Викторович!

Приятная пожилая женщина. Полная, добрые глаза. Это тоже хорошо.

— Здравствуйте!

Сразу Викторию из коляски выдернула:

— Котик какой маленький! Добро пожаловать домой!

Виктория охотно заулыбалась, научилась уже. Домой! Это я из Москвы с адвокатами местными созвонился, попросил снять квартиру, нанять хорошую няню, ну и вообще — подготовить все. Подготовили, молодцы. Трехкомнатная квартирка, уютненько. Спальня для папы, детская для Виктории с няней, уютная гостиная, и кухня блестит бытовыми агрегатами. Большая кладовка со стиральной машиной, ванная-туалет со всякими детскими прибабахами. Были б деньги, в общем. А не были бы? Страшно подумать…

В Москве продал все: квартиру, машины, Машкину контору. Машка всегда говорила, что это наш общий бизнес. Никогда не верил. Эх, Машкин, Машкин!.. Продал, в общем. Нет Машки. Нет бизнеса.

— Как вас зовут? — у няни спросил. Надо жить.

Она засмущалась:

— Марь Иванна.

— Хорошее имя. — Мне и правда понравилось. Вот и хорошо, что Марь Иванна. Будем жить, Марь Иванна. Глаза такие добрые… Бывает же! И Виктория у нее на руках пригрелась. Головку на плечо прислонила и помалкивает. Нравится, наверное.

Так, чего теперь делать? Не знаю, если честно.

— Я, Марь Иванна, отъеду ненадолго по делам. Вы мне список пока составьте, что в дом на обратном пути купить.

В дом… Она кивнула и растворилась за дверью. Разворошил чемодан, достал свежую одежку, подался в ванную. Надо же, шампуньки, гели, разовые бритвенные станки. Хорошие мохнатые полотенца. Дом! Молодцы, адвокаты! Ничего не забыли! Любая ваша прихоть за ваши деньги. Все равно молодцы.

Сполоснулся, переоделся. Побриться? К черту!

Вышел. На кухне няня с Викторией агукает, кормит. Полное взаимопонимание, слава богу. Протянула мне листочек. Столбиком написан список. Масло — к сыру, сыр — к колбасе, овощи — к фруктам, соки-воды… Мне Вика всегда так писала, когда в магазин отправляла. Вика… Лучше бы мне не помнить ничего!

Вышел на улицу, дернул рукой, тут же услужливо подрулила машина.

— Куда?

— В центр.

— Садись!

Сел. Приехали. Все тот же дом, все тот же двор. Входная дверь за темным стеклом. Придремавший охранник:

— Вы к кому?

— К директору.

— Записывались?

— Записывались, — соврал.

— Второй этаж, по коридору налево, вторая дверь.

Да помню я, помню, бдительный мой! Ничего не изменилось, ничего. Ни второй этаж, ни вторая дверь. В приемной все те же картины: одна от Макса осталась, батик, полевой букет в простенькой рамке, все хотели рамку поменять, да забывали. Вторая — моя, ангел-хранитель, мне Андрей Камалов на день рождения нарисовал. А потом умер. Через год. А ангел прижился… Мебель все та же. Секретарша только новая. Красивая, молоденькая.

— Слушаю вас.

Дрессированная!

— Мне бы до директора. На месте?

Глазом в мохнатых ресницах блеснула.

— На месте. Как представить?

— Скажите: Сергей приехал.

— Какой Сергей?

— Да вот такой. Скажите, приехал, и все.

Плечиком передернула, но кнопочку на телефоне нажала:

— Ирина Игоревна, тут какой-то Сергей к вам приехал. Игоревна. А я и забыл, что Игоревна. Дверь в кабинет распахнулась через секунду, и Ирина Игоревна повисла на моей шее собственной персоной:

— Сережка! Сергей Викторович, родненький!

Впервые так меня назвала.

— Ирка, задохнусь!

А она плакала. Я бы тоже плакал, если бы в детстве научили. Щемило внутри со страшной силой. Глаза секретарши округлились, как блюдца. Плевать мы на нее хотели!

— Сережа, какой ты!

— Какой?

— Понатворил всякого!..

— Молодой, исправлюсь.

Иру еле от себя отклеил. Тоже ничего нового. Оборочки, рюшки какие-то. Ирка! Я — дома.

— Прекрати реветь!

Она послушно протерла глаза и закомандовала:

— Наташа, чаю нам завари. Зеленого. Большой чайник. И еще чего-нибудь. Мармелад есть? Сбегай купи. Скорее, Наташа! Это хозяин наш приехал. Безуглов. Сергей Викторович!

Наташа офонарела совсем, а мы наконец-то забрались в кабинет.

— Я тебя убью! — пообещала Игоревна первым делом, но я почему-то не поверил. — Ты с Викой виделся?

— Нет. Я тебе сначала все расскажу. А потом уже Вике и Гришке.

И я рассказал. Все от начала и до конца. И мне стало легче. Хотя по-прежнему щемило. Но уже не так.

— Я сама ей позвоню, — решила Ира. — Нет, я к ней съезжу. А ты двигай домой. И не пей больше!

Это она заметила, как я опрокидывал коньяк, который услужливо подносила нам Наташа.

— Оставь телефон, я перезвоню тебе.

Я оставил и поехал на Некрасовскую. Ира не звонила. Я, конечно, забыл купить по списку Марь Иванны. Пришлось бежать в ближайший супермаркет. Ира не звонила. Я паниковал, но не подавал виду. Пожелал Виктории спокойной ночи, оставил ее с няней и открыл бутылку виски. Телефон наконец-то ожил.

— Приезжай завтра с утра в офис, — мрачно сообщила мне Ира, и внутри у меня все оборвалось. — Я до Вики едва дозвониться смогла, она — в командировке в Находке, вернется почти ночью. Я сказала, что ты приехал, но без подробностей — плохо слышно было. Приезжай с утра за мной, вместе и поедем.

Я закрутил пробку на бутылке и больше не откручивал.

Утром меня приветствовала Марь Иванна с Викторией на руках. Обе были явно довольны друг другом. Это хорошо. Хорошо! Я принял душ, наконец-то побрился, плотно позавтракал и вызвал такси. Садясь в машину, я назвал адрес нашего загородного дома.

Пробок не было, и мы доехали быстро. Хотел купить букет, но подумал, что это будет неуместно.

За забором взялась лаять собака, но потом радостно завизжала. Джим! У тебя память не хуже моей! Ворота автоматически щелкнули и открылись. Я вошел. Джим облизал меня с ног до головы. Красивый пес! А такой смешной был пацаном шесть лет назад! Я помню, как мы с ним приехали из Серышева.

Вика стояла на крыльце и ждала меня, кутаясь в куртку. Я продвинулся на два шага и побежал. Я бежал и бежал. А потом схватил Вику так, что она ничего не смогла сказать.

А я в общем-то и слушать ничего не собирался!

Джим радовался и прыгал вокруг нас.

Внимание!

Текст предназначен только для предварительного ознакомительного чтения.

После ознакомления с содержанием данной книги Вам следует незамедлительно ее удалить. Сохраняя данный текст Вы несете ответственность в соответствии с законодательством. Любое коммерческое и иное использование кроме предварительного ознакомления запрещено. Публикация данных материалов не преследует за собой никакой коммерческой выгоды. Эта книга способствует профессиональному росту читателей и является рекламой бумажных изданий.

Все права на исходные материалы принадлежат соответствующим организациям и частным лицам.

Примечания

1

Господи, спасибо за пятницу (англ.).

2

Улыбайся (англ.).

3

Ш н я г а — здесь ерунда, чепуха (сленг).

Content

Наталия Яровая
Тень Казановы

МЕЧТА СБЫВАЕТСЯ…

ЗНАКОМСТВО

БАБА ЮЛЯ

ЧЕБУРАШКА

ХРАНИ ТЕБЯ ГОСПОДЬ!

МАЛЕНЬКАЯ ИСТОРИЯ

ДАМЫ ПРИГЛАШАЮТ КАВАЛЕРОВ

ПО МЕСТАМ СТОЯТЬ, С ЯКОРЯ СНИМАТЬСЯ!

В ДЖАЗЕ ТОЛЬКО ДЕВУШКИ

В ИЗГНАНИИ

С ЛЮБОВЬЮ. ИРА

ПАПА

МОСКОВСКИЙ ГАМБИТ

АМНЕЗИЯ

ШИЗА

СЫН РОДИЛСЯ…

ПОДКИДЫШ

ВОЗВРАЩЕНИЕ

Примечания