Виктор Антоненко

ОХОТА НА БОГА

Допит бокал, и свечи догорели.

Последний гость давно уже ушёл,

И дождь пошёл, и заржавели двери,

И холод, наконец, меня нашёл.

Виктор Халия

Пролог

Представьте себе, что некто по воле злого случая выпал из окна: удивление, страх, отчаяние, картинка из детства — букашка в траве, синее небо. И уж совсем ненужное: — «Мне же к девяти на работу!» — и всё.

Лампочка, свет, щелчок выключателя, темнота.

Дальше?

А дальше было вот что.

Часть 1. Зверь

Глава 1. Непрошенные гости

Николай Михайлович Кашин — 33 года, шатен, рост средний, уши оттопырены, немного картавит, линия жизни на ладоне сливается с линией ума (раним, талантлив). В двухкомнатной квартире, доставшейся по наследству от бабушки, проживает один, бобылём.

Понедельник, 22 августа, семь часов утра, за окном непогода. День не задался с самого начала: противный писк электрического будильника оборвал вереницу желанных грёз на самом интересном месте. Понежившись ещё пару минут в сладкой полудрёме, наш герой нехотя встал и отправился на кухню, как вдруг, краем глаза, замечает в прихожей человека, казалось, возникшего из ничего и в ту же самую секунду, как его обнаружили.

Кашин судорожно выдохнул; сердце, нервы пошли в пляс. Он медленно повернулся и тут же наткнулся на жёсткий буравящий взгляд: так удавы смотрят на кроликов.

«Дьявол! — мелькнуло в голове Кашина. — Неужели вор?!.»

Первым заговорил таинственный господин: низким простуженным голосом; монотонно, деловито; манеры, слова, интонация, — всё было крайне странно для его положения. Со стороны могло показаться, что не визитёр, а сам Кашин был непрошеным гостем в чужом доме.

Незнакомец держался по-военному прямо, но не скованно: движения мягкие, точные, по-кошачьи красивые; умные строгие глаза светились карим огнём; загорелое лицо имело те приятно-округлые и вместе с тем чуть грубовато-резкие черты, которые обычно нравятся женщинам; лёгкий запах пота мешался с невнятным ароматом недорогого парфюма.

— …не отвлекайтесь, — бесстрастно наставлял пришлый господин, время от времени заглядывая в мятый лист коричневой веленевой бумаги. — Смотрите на меня. Вы должны…

После этих слов сознание Кашина предприняло первую попытку разобраться в абсурдности происходящего.

— Я никому ничего не должен, — собравшись с духом, категорически заявил Кашин.

— Вы правы. Должны мы. Вас непременно заменят, но не сейчас. В общем, дело спешное. Ночью выкрали список, и мы не можем…

— Кого заменят? — перешёл в наступление Кашин. — Какой список? Залезли в чужую квартиру. Городите здесь… вздор всякий. Вы кто?..

— Не стоит так беспокоиться, — увещевал незнакомец. — Обязательство о неразглашении…

— Вы, вообще, слышите меня?! — повысил голос Кашин, теряя терпение прямо пропорционально растущему в нём возмущению и уверенности в себе. — Вы не ответили! Кто вы такой? Что вам надо?! Или отвечайте, или выметайтесь, пока я вас с лестницы не спустил!..

— Кажется, я начинаю что-то понимать, — коснувшись кончиком пальца переносицы, незнакомец поправил невидимые очки и, как бы, разговаривая сам с собой, пробубнил себе под нос: — Лёгкая добыча или приманка?

«Псих? Наркоман?..» — Кашин уже не знал, что думать. С твёрдым намерением выпроводить сомнительного гостя, он шагнул к входной двери.

Незнакомец даже не шелохнулся:

— Я бы на вашем месте прежде воспользовался дверным глазком. Опасные люди, знаете ли.

В голосе чужака было столько ленивого равнодушия, что Кашин как-то невольно для себя прильнул к окуляру: с другой стороны двери в глазок тоже кто-то смотрел.

— Уфф, — Кашин в испуге отпрянул назад и упавшим голосом пролепетал. — Да что же это такое? — В эту минуту он почувствовал себя в положении загнанного в угол зверька: от необоримого волнения, сознания явной несправедливости и полного бессилия что-либо изменить на глазах навернулись слёзы.

— Кстати. Какая у вас группа крови? Ваш статус не позволяет…

— Дурдом… — растерянно пробормотал Кашин и, на минуту забыв, что перед ним, возможно, психически нездоровый человек, набрал номер ближайшего отделения полиции: в трубке запикали частые гудки.

Незнакомец неспешно прошёл в комнату, сел на диван. Проделано это было с такой обыденностью и домашней непринуждённостью, что Кашиным овладело какое-то безотчётное, давно забытое чувство детского любопытства, а человек за дверью уже не казался таким уж опасным, пугающим. Прикинув, сколько времени могут занять разборки с представителями власти, он, так и не дозвонившись, повесил трубку.

Самоуверенный господин, закинув ногу на ногу, в свободной позе сидел на диване и холодным изучающим взглядом наблюдал за действиями хозяина квартиры.

— Послушайте, — натянуто улыбнувшись, начал Кашин тоном, которым обычно разговаривают с душевнобольными, — мне безразлично, кто вы, как и зачем забрались сюда. Сделаем так. Сейчас некогда. Оставьте мне номер телефона. Вечером созвонимся и всё обсудим…

— Ну что ж, это тоже выход, — снисходительно подытожил незваный гость и, достав из бокового кармана поношенного клетчатого пиджака наручные часы с надтреснутым стеклом, подкрутил на них винтик заводного механизма.

Через мгновение у Кашина перед глазами всё поплыло: предметы поблёкли и преобразились, как в кривом зеркале; мысли были ещё ясны, но эмоций уже не возникало, даже, несмотря на столь разительные перемены в восприятии мира; смутно, как в бреду погрузившись в вязкую трясину сонливого безразличия ко всему бренному, он будто бы уподобился зрителю в кинотеатре, где на экране происходили необъяснимые диковинные вещи.

Рядом затренькал телефон. Затем включился автоответчик: певучий женский голосок просюсюкал что-то коротенькое и смолк. В потускневшем сознании Кашина затеплился, заиграл слабый огонёк интереса к жизни: из тёмных глубин угасшей памяти начали всплывать обрывки прожитого.

Звонила девушка Кашина — Настя Орлова. Вместе они не жили, предпочитая встречаться изредка, как любовники, тайком от общих друзей. Ему нравилась эта необязательность в их отношениях: свежо, остро. Планы Насти были иными: втайне от любимого, она уже который месяц вынашивала его ребёночка и с ним свою великую бабью мечту — выйти замуж и погрузиться в житейское болото простого мещанского счастья.

Кашина будто кто толкнул в спину: сонная одурь разом слетела; предметы приобрели прежний вид, а разум, как трюм напоровшегося на риф корабля, стал быстро заполняться бурлящими потоками ярких и сильных чувств.

Снаружи донёсся требовательный стук во входную дверь. Пахнуло сгоревшей проводкой. Воздух наполнился гулом и скрежетом: шум исходил отовсюду и стремительно нарастал, как звук реактивного самолёта. Стёкла в окнах мелко задребезжали.

Незнакомец с перекошенным лицом подскочил к окну, сорвал занавеску и с криком — «Ложи-и-ись!» — сбил с ног Кашина и повалился с ним на пол.

— Что-о-о?! Что это такое?! — исступлённо завопил Кашин.

— Умоляю вас! Две секунды, — накрыв себя и Кашина широким пологом, незнакомец глухо прохрипел: — Замрите и не дышите.

Подчиняясь больше инстинкту самосохранения, Кашин задержал дыхание. Через минуту всё стихло.

Незнакомец откинул занавеску и, как ни в чём не бывало, вернулся на место.

Теперь Кашину стало по-настоящему страшно. От внезапного нервного перенапряжения, отнявшего почти все силы, он не мог подняться, и некоторое время ничком лежал на полу. Увидев же в руке незнакомца те самые часы, и каким-то звериным чутьём поняв, что, скорее всего, за этим последует, он заорал с такой отчаянной силой, с какой кричат лишь люди, выпадающие из окон высотных зданий:

— Не-е-ет! Не на-а-адо! Я всё сделаю!

Незнакомец убрал зловещий хронометр и без всякого старания перекричать вежливо попросил:

— Успокойтесь.

Кашин смолк: кто этот человек и как здесь оказался — было уже не важно; главное, чтобы всё не повторилось вновь.

— А вы соображаете… — незнакомец пристально всмотрелся в лицо Кашина. — Ну что же… время есть. Попробуем. Сядьте в кресло.

Кашин безропотно сел и замер, как замирают в ожидании приказа командира молодые солдаты: всегда начеку и всегда без малейшего представления о цели очередного повеления.

Незнакомец развернул лист и аккуратно расправил.

За окном, выходящим на балкон, послышался приглушённый хлопок и тонкое затихающее шипение, как будто проткнули футбольный мяч.

— По правде сказать, — с неожиданной теплотой в голосе, никак не вяжущейся со смыслом произносимого, заговорил незнакомец, — меня интересует иное. То, что с вами случилось накануне. И желательно поподробней, если можно.

Кашин, подавшись вперёд, охотно и даже с некоторым подобострастием начал обстоятельно описывать прошедший день:

— Встал в девять. Пошёл в ванную. У меня в квартире санузел совместный… Мне всё-всё рассказывать?

— Не надо, — тоном мудрого и терпеливого наставника соблаговолил незнакомец. — Только о чём-нибудь из ряда вон выходящем. Было что-нибудь… этакое?

«Обыкновенный выходной, — Кашин окинул внутренним взором минувшие сутки: так художник иногда, сделав пару мазков на холсте, отходит от мольберта, чтобы увидеть картину на расстоянии, во всех деталях. — Ничего такого. Ерунда одна. Горячей воды не было. Лёха позвонил насчёт диска. Соседская собака за стенкой лаяла. Карман на рубашке изорвался. Одна мелочёвка. Хотя…»

— Днём кто-то в дверь стучался, — припомнил Кашин. — Не знаю, важно это или нет. Обычно все, кто ко мне приходят, звонят.

— Вы открыли?

— Нет, — затряс головой Кашин. — Я в глазок посмотрел, — и чуть ли не оправдываясь, описал человека за дверью: — Чудак какой-то. Стоит на лестничной площадке и зонт над собой держит… раскрытый.

— Вы уверены, что не отпирали? — допытывался незнакомец.

— Точно… вроде, — засомневался в себе Кашин. — Спросил: «Кто?» Тот сказал, что ошибся. Извинился и ушёл.

— После этого, — глаза незнакомца сузились, — вы не заметили никаких изменений в ощущениях?

— Да! — с прилежным старанием выпалил Кашин. — Голова заболела. Почти сразу. Я даже таблетку выпил.

— Покажите.

— Что? — растерялся Кашин. — Голову?

— Таблетки.

Кашин достал из аптечки вскрытую упаковку медикаментов и протянул гостю.

Бросив беглый взгляд на безобидное снадобье, незнакомец, вдруг, встрепенулся и закрутил головой, как если бы его окликнули: теперь это уже не был тот невозмутимый хозяин жизни, каким был вначале:

— Думаю, пора познакомиться. Антоний. Можно просто — Антон Николаевич.

— Николай Михайлович Кашин, — представился владелец квартиры.

В дверь постучали.

— Вот! — вскликнул Кашин. — Как вчера.

— Не обращайте внимание. Это не к вам, — Антоний по-хозяйски прошёл на балкон и подозвал Кашина: — Помогите перетащить.

— Чего? — удивился Кашин.

— Вот это…

Кашин заглянул на балкон и обмер: на кафельном полу лежал лысый, белый, как мел, мужчина: тощий, маленький и совершенно голый; вокруг роилась мошкара и ползали зелёные черви.

— Ну, — понукнул Антоний. — Берите за ноги.

Окончательно сломленный очередным потрясением, Кашин безвольно переступил порог балкона и опёрся о поручень, стараясь не глядеть на то, что лежало под ногами.

В дверь опять заколотили (уже настойчивей). Запах электрической гари усилился.

— Прыгай! — закричал Антоний. — Я их задержу!

— Куда? — не понял Кашин. — Шестой этаж.

Раздался треск ломающейся входной двери и жуткие звуки, похожие на крики животных, вперемежку с человеческими.

— Ур-р-р-о-о-оды! — с этим кличем, Антоний сгрёб Кашина за шиворот, рывком перевалил через перила и столкнул вниз.

В квартиру ворвались люди.

Первой вбежала высокая и очень полная гражданка в длинном вельветовом балахоне бордового цвета: её чёрные мохнатые брови были гневно сдвинуты; в глазах безумие. Вероломная гостья истошно вопила. Следом за ней вторгся приземистый господин с зонтом-тростью: коренастый, суровый, в чёрном затасканном свитере, он буквально рвал и метал, изрыгая в чей-то адрес страшные проклятия. И над всей этой жуткой какофонией, где-то под потолком, связывая всё в единый хор, нервно пульсировал визгливый голосок худосочного мужичка с бледным старушечьим лицом: мятый берет с аляповатой брошкой выдавал в нём натуру тонкую, нервическую.

Все были крайне возбуждены.

Антоний выставил вперёд нетронутые мозолями ладони и на кураже призвал шумных посетителей к порядку:

— Господа, перестаньте незаконно проникать в чужое жилище! Если вы имеете что передать моему другу…

Суматошный мужичок с брошкой обежал пышное тело дамы и, придав своему не по годам морщинистому лицу злобный вид, цепко схватил Антония за клетчатые лацканы пиджака:

— Где он?!!

— …и не надо дышать мне в лицо, — попросил Антоний. — Я вас хорошо вижу.

В ту же самую секунду второй визитёр, тот, что покрепче, больно ткнул Антония зонтом в бок, а из-за его спины наплыла, как тяжелогружёная баржа, тень ни на минуту не умокающей великанши. В руке неутомимой крикуньи болталась объёмная хозяйственная сума: увесистый дерматиновый ридикюль дымился.

Антоний, всегда знавший как поступать в таких случаях и свято веривший в это, прямым нокаутирующим ударом локтя в подбородок стряхнул с себя чахлого мужичка и, как кошка, одним прыжком, метнулся к выходу.

— Держи! Проша! — горланила обескураженная дама, нелепо раскачиваясь из стороны в сторону, как порожняя деревянная бочка: — Уйдёт!

— Не уйдёт! — грозно, как отрезал, рыкнул Прохор и, усевшись в кресло, начал откручивать от зонта бамбуковую, загнутую кренделем, ручку. — Тащи ведуна.

Дама с внушительным бюстом притихла, опустила на пол чадящую ношу и прошла к балкону:

— Тимоха, глянь, чего там?

— Подожди, Калина — Тимофей бережно ощупал пострадавшую в скоротечной стычке челюсть и прислушался к необычным ощущениям. — Не тревожь его пока. — Затем осторожно сдавил сумку: от неё, словно от перезревшего дождевика, тотчас взвился лёгкий дымок; изнутри донеслось мелкое сухое похрустывание. — И на вдохе, как задыхающийся астматик, сипло охнул: — Усохли.

Глаза Калины расширились, а грудь, настраиваясь извергнуть очередную душераздирающую арию безутешной примадонны, стала медленно вздыматься, набирая в могучие меха небольшой ураган с громом и молниями.

Отшвырнув зонт, Прохор вскочил и, сметая всё на своём пути, опрометью кинулся из комнаты:

— Убью гадину!

Калина, готовая было взреветь новой неумолкаемой сиреной, оповещающей начало бомбёжки, беззвучно сглотнула накопившийся в ней воздух и, по-бабьи зажав ладонью рот, натужно выпучила глаза.

Широкая спина Прохора мелькнула в дверях гостиной и исчезла: из прихожей донёсся грохот опрокинутой тумбочки, звон разбитого стекла; жалобно хрястнула входная дверь.

С балкона залетела бабочка: было слышно, как она мягко бьётся узорчатыми крыльями о стекло, силясь вырваться из прозрачного плена.

Тимофей замер, не решаясь притронуться к сумке; так на мгновение замирают сапёры, когда, вдруг, сделав неловкое движение, нечаянно задевают какую-нибудь тонкую пружинку во взрывном механизме.

Через распахнутую балконную дверь донеслись нестройные голоса громко разговаривающих людей: «Разворачивай! Да не отсюда! Не знаю. Беги, у Мишки возьми! Откуда? Вроде с того…»

Калине, не спускавшей с сумки глаз, уже начали мерещиться нежные переливы зеленоватого сияния:

— Тимоха, ты видишь?!

— Чего? — очнулся Тимофей.

— Ничего, — Калина недобро покосилась на зятя.

Тимофей с опаской приоткрыл сумку: на этот раз его можно было сравнить с укротителем тигра, заглянувшего в пасть свирепому хищнику. На дне лежала стопка чёрных грибов в форме лепёшек, каждый размером с суповую тарелку. Ещё с утра толстые, мясистые блинчики тёмно-зелёного цвета, покрытые нежной шкуркой из коротких ресничек, ныне представляли собой жалкое зрелище: корявые, полуразвалившиеся, с ядовитой прозеленью по обгоревшим краям. Тимофей забыл с вечера замочить их в травяном настое, и теперь они, источая едкий дым, готовы были в любую минуту вспыхнуть и озарить смертоносным сиянием всех, кто окажется рядом.

За две прошедшие ночи Тимофею удалось поспать всего часа четыре и он, что называется, сшибал углы: было не до мелочей. Грибы обычно замачивали сразу же после того, как их срывали, и одного раза хватало на неделю. Но на всякий случай он окунал их в настой каждые два-три дня, а в этот раз закрутился.

Суматоха с утерянным списком избранных поднялась ещё с прошлой ночи. Вся община буквально с ног сбилась: к батюшке бегали в молельный дом; у единоверцев доискивались; по ведунам ходили. Действовать надо было без промедленья.

Семья Сурогиных, ведшая по сектантски замкнутый образ жизни с домостроевским укладом, испокон веку скрытно выращивала эти грибы в подвале своего частного дома. В тайное дело были вовлечены все: глава семьи — Прохор; его супруга — Калина; их немного тронутая умом дочь — Глаша; муж Глаши — Тимофей; немой карлик Урвик; брат Прохора — Никодим, и невзрачный на вид, бледный и худющий, как смерть, человечек, с внешностью подростка, которого в семье звали ведуном.

Глава 2. Тайный промысел

В полуобморочном состоянии Тимофей трясущимися руками выкладывал из сумки почерневшие лепёхи; четыре года назад один из таких чадящих грибов, вдруг вспыхнувший зеленоватым сиянием, помутил разум его жены — Глаши.

— Шевелись, обглодок! Уйдёт! — с нетерпеньем понукала Калина.

— Уже… — Тимофей съёжился, — обсыпаются.

— А ты чем вчера мерекал, головешка сушёная?! — в опасной близости взорвалась Калина. — Тебе сколь раз говорено?

— Я-то здесь причём? — испуганно залопотал Тимофей. — Раньше их вона на сколь хватало, а ноне и трёх дён не прошло. С ведуна спрашивай. Он за ними следит…

— А ты на что?! — поедом ела Калина: она ещё с тех пор, как загоревшийся гриб искалечил её дочь, не могла простить зятю, что не он, а Глаша повредилась рассудком, превратившись из задорной, румяной болтушки-хохотушки в пугливое диковатое существо с редкими припадками буйства в дни полнолуния. — Когда ты их замачивал?!

— Ну, в четверг! — Тимофей понимал истинную подоплёку резкой к нему неприязни со стороны Калины: он был пришлым в их семье.

В России валгаев принимали за сектантов того или иного толка. Сурогины, к примеру, считались баптистами, а Тимофей больше тяготел к хлыстам. И единственной ниточкой, которая ещё связывала его с семьёй Сурогиных, было их общее дело.

На протяжении столетий род Сурогиных и подобные им семьи сообща с ведунами (в каждой семье был свой ведун) занимались тайным промыслом: приискивали таких людей как Кашин, именуя их «млешниками»; найдя, служили им, охраняли, заботились, но лишь до той поры, пока ведун не приводил того, кто выкупал млешника и забирал с собой.

Удивительная способность ведуна в полнолуние перевоплощаться в подобие волка легла в основу всяких страшилок из народного фольклора про оборотней. А из-за его царственной манеры держаться, крайней молчаливости, неторопливости в движениях и непостижимой тайны происхождения, к нему, умевшему говорить на многих языках, относились со смешанным чувством опаски и любопытства; только он умел отыскивать млешников и знал секрет выращивания тайных грибов, с которыми практически безвылазно жил в тёмном подвале и, возможно, ими же и питался, так как домашнюю пищу не ел.

Между ведуном и грибами имелась какая-то загадочная связь: быть порознь подолгу они не могли; если же такое случалось, то грибы вскоре засыхали, а ведун слабел и впадал в спячку.

— Быстро же они у тебе спеклись! — наседала накаляющаяся Калина.

Тимофей, нервно поглядывая на нависшую гору Калининого студня, укутанного в засаленный вельвет, суетливо выгребал из сумки грибы:

— Я что ли виноват?! Прохор вон… с кинирийцем дружбу водит и то…

— Ах ты, поганка такая! — взметнулась оскорблённая Калина. — Ты кого поносишь?!

— А я что? — поспешно ретировался Тимофей. — Откуда мне знать про его дела с Антон… — но тут, поняв, что сболтнул лишку, снова осёкся и не впопад смолк.

— Что?! Прикусил язычок-то? — Калина квашнёй бухнулась на диван и чуток поутихла. — Плетёшь незнамо чего, пустозвон.

«И кто всё это придумал? — терялась в мыслях неистовая хранительница сурогинского очага. — Обретаемся, как мыши в подполье. Ну — млешники. Люди как люди. Живут, хлеб жуют. Это по-нашему душа только у них, а по мирскому-то… у всех…»

После не продолжительной паузы Калина, удручённо вздохнув, рассудительно договорила:

— Ты, Тимоша, вдругорядь, ежели прикрикну, не серчай на меня. Это я дочку жалею. Какая умница да разумница была — сердцу радость. А ноне… Вся душенька изболелась по горемычной.

— Ничто, — охотно замирился Тимофей. — Вот остатних доберём, и Царствие Небесное, как обещано.

Из тайных проповедей местного батюшки ему было известно, что масоны руководили валгаями, те своими ведунами, и во главе всего стоял один могущественный валгайский ведун — апостол первопрестольный, ловец человеков. Наслышан был и о кинирийских ведунах: живут сами по себе; млешников от простых людей отличают по вкусу крови; что, собственно, и породило всевозможные небылицы о вампирах и вурдалаках. Кинирийцы же, вроде Антония, у своих ведунов в услужении.

Тем временем, один блин развалился: отдельные его части, налившись непонятно откуда взявшимся соком, подобно толстым чёрным волосатым гусеницам, извиваясь, бесшумно расползались по полу.

— Ну, всё не славу богу, — Тимофей сгрёб мохнатых «личинок» в кучку и переложил в сумку. — Горячие! Как бы дно не прожгли.

— Да вон она, — Калина вяло махнула рукой в сторону телевизора, — под ножку закатилась.

Тимофей достал из-под тумбочки витую ручку зонта, извлёк из неё стеклянный пузырёк, доверху набитый крупинками дымчато-синих кристалликов, и посыпал ими грибы: «червячки» затихли.

С балкона донеслось шуршание.

— Очухались, их благородие, — Тимофей немного расслабился. — Поди, глянь. Как он там?

Крякнув, Калина тяжело поднялась с дивана и прошла на балкон:

— Опять башка лопнула. Принеси чего-нито обернуть.

Тимофей, ровно на похоронах, стараясь сохранять неизменно строгое выражение лица, заботливо расправил на полу содранную Антонием занавеску.

Калина бережно, как ребёночка, перенесла подрагивающее тельце валгайского ведуна в комнату.

— Который уже раз-то? — в голосе Тимофея слышалась боязливая озабоченность.

В последнее время с ведуном действительно творилось что-то необъяснимое: в прошлом году кости на затылке разошлись, — так он головой в землю закопался; думали — помер; сволокли в подвал и оставили, а он как в воду канул. На следующий день объявился, — как ни в чём ни бывало.

Через пару месяцев та же напасть: только уже лоб треснул, а из раны газ с шипением вышел вонючий; снесли в подвал; к утру снова куда-то подевался; к вечеру воротился — тот и не тот; на руках и ногах вместо пяти — по шесть пальцев.

С той поры Сурогины и заподозрили неладное. Прежнее елейное благоговение, смешанное с тайным идолопоклонническим страхом перед непостижимым созданием, казавшимся им ранее бессмертным, — рассеялось как дым.

Калина тяжело опустилась на колени и настороженно всмотрелась в омертвевшее лицо ведуна:

— Как ты думаешь, он нас слышит?

В квартиру торопко вошёл надсадно дышащий Прохор:

— Чего расселись?! Не на печи.

— Не шуми, Проша, — прошептала Калина. — Ведун опять лопнул. Догнал ирода?

— Аа-а! — в сердцах рубанул пятернёй воздух Прохор. — Ушёл. С балкона его скинул.

— Вот, душегуб, — прошепелявил Тимофей.

— Батюшки, отец небесный, — сокрушённо покачала головой Калина.

— Он, супостат, уговор порушил, — сквозь зубы пророкотал Прохор и, недобро поведя глазом в сторону ведуна, с угрызением добавил, обращаясь к Калине: — Ты уж не держи на меня зла, Калинушка, за прошлое. Таиться мне надо было. Случись, как батюшка Аникий прознал бы — беда! По нонешним злополучным временам без общины не выжить.

— Да я что, Прошенька? — слабо проронила Калина, выцарапав из памяти давнюю обиду. — Я вон какая, поперёк себя толще. Что мне сделается-то?

— Какой уговор? — деланно удивился Тимофей, смекнув, что боле у Прохора с Антонием ничего нет.

Прохор набычился, поднял с пола зонт, покрутил в руках и рассеяно огляделся:

— Ты, Тимоха, даже если и поумнеешь когда, а всё одно так дураком и помрёшь. Где?

— Вот, — Тимофей услужливо, с преданностью побитой собаки, протянул Прохору изогнутую ручку: по спине пробежал щекочущий холодок, будто бы кто-то замахнулся, желая ударить, но, передумав, бить не стал.

Прохор раздраженно вырвал из рук Тимофея ручку и направился к выходу:

— Через чердак пойдём.

Калина подхватила куль с ведуном и, как утка, переваливаясь с боку на бок, прошествовала за Прохором. За Калиной, крутя головой в разные стороны, потащился Тимофей с сумкой. Все трое вышли на лестничную площадку. Снизу донеслись голоса поднимающихся по лестнице людей: «Да кто его знает? Не скажи. Интеллигенты, они ведь чуть что…»

Прохор крадучись устремился вверх по лестнице. За ним Калина, неуклюже подправляя в руках неудобный тряпичный свёрток. Тимофей вприпрыжку, зигзагами мелкой рысцой, то и дело, наступая Калине на пятки, потрюхал следом.

Уже через минуту все трое, вздымая из-под толстых шпал поперечных балок клубы серой пыли, с трудом пробирались вдоль чащобы чердачных стропил. Добравшись до последней двери, выводившей с чердака на лестничные марши крайнего подъезда, беглецы спустились на площадку верхнего этажа и поспешили вниз. Первым перед выходом на улицу оказался Тимофей, который вдруг резко развернулся и тут же наскочил на Прохора.

— Тьфу, скаженный! — отшатнулся Прохор. — Мечешься, как та лягуха на сковороде, — и степенно проследовал вперёд.

Навстречу шла худенькая девушка в джинсовом костюмчике. Прохор уважительно посторонился, и та преспокойно прошла мимо окаменевших Калины и Тимофея, не проявив к ним ни малейшего интереса.

— Чёрт пужливый! — выругалась Калина. — От хвоста свово убежать хотел, что ли?

Прохор вышел на улицу, за ним Тимофей и Калина с ведуном на руках.

Справа поодаль стояли машина скорой помощи и полицейский уазик. Под окнами первого этажа ходили люди.

— Поди, Тимоха, послухай, апосля обскажешь, — Прохор перехватил у него сумку и, не оборачиваясь, пошёл за угол.

Калина слегка замешкалась, приноравливаясь к неудобной ноше.

— Ну, ты чего? — ухнул, как из бочки, Прохор. — Примерзла, что ли?

Калина, как старая цирковая слониха, подстёгнутая хлыстом дрессировщика, рывком стронулась с места и потрусила за благоверным.

Прошуршав через колючую поросль шиповника, разросшегося в палисаднике, чета Сурогиных нырнула в кустистые заросли сирени и скрылась за углом. Тимофей, ощутив внизу живота тягостные позывы сходить по нужде, заскочил обратно в парадную; между ног прошмыгнул чей-то облезлый кот с рваным ухом.

«…Поди, послухай, — малодушно перебирал Тимофей. — Туды тольки сунься. Враз скрутят…»

От страха перед неизбежной вылазкой в самую гущу событий, Тимофей стал почти невидимым: обмяк, осунулся.

«Пересидеть, что ли, да уйти восвояси, — метался в сомнениях Тимофей. — А чего скажу? Надо сходить».

Из подъезда Тимофей вышел не спеша, стараясь держаться прямо, достойно, но к месту доковылял уже древним сгорбленным старичком, причём боком (шаркающим приставным шагом), не совсем понимая от затяжного испуга — продолжает он идти или топтаться на месте.

Между тем голоса стали разборчивее.

— Если бы не берёза.

— Нельзя его шевелить.

— Ну и чего? Он тут до утра будет валяться?

— Сейчас подъедут. У них ортопедические носилки…

— Ну, как он, Марин?!

— Нас ещё с тобой переживёт! Шину тащи!

— Ну, долго он там?

— У него служба. Протокол оформит и подойдёт.

— Правильно. Как на работу, так чтоб без опозданий, а домой можно и припоздниться. Хоть бы раз за сверхурочные заплатили. У меня, может, каждый день со стресса начинается, потому как встаю по будильнику.

— Михалыч! Деньги зло!

— Ага, и чем их меньше, тем они большее зло.

Подкатила вторая машина скорой помощи. Из неё вылез молодой рыжий доктор в очках: подтянутый, резкий; на правой щеке косой шрам. Он подошёл к лежащему на подмятых ветках шиповника телу и присел на корточки. Кашин сдавленно постанывал. Рядом стояли медсестра и врач, подъехавшие ранее.

— Извините за задержку. Пробки, — скупо повинился вновь прибывший и по-военному кратко осведомился: — Шейные целые?

Пожилой врач с жиденькими усиками и набрякшими мешками под серыми усталыми глазами, бесцветным голосом пояснил:

— Кажись, целы.

— Что значит, «кажись»?! — овальные стёкла очков боевитого лекаря выстрелили острыми зайчиками в засыпающего коллегу.

— То и значит, — обиженно пробубнил стареющий эскулап. — Иначе бы мы вас не вызвали.

Рыжий медик бережно, без суеты проделал над телом Кашина какие-то манипуляции и кратко распорядился:

— Во вторую городскую.

— А как же наш вызов?

Оставив вопрос коллеги без ответа, бравый доктор зычно скомандовал, обращаясь к шофёру и санитару:

— Несите!

— При деньгах, видать, раз во вторую, — запальчиво высказался шофёр первой неотложки. — Такие за один раз не помирают….

— Зато ты, Михалыч, кряк! и тама, ха-ха-ха! — из рядом стоящего уазика раздалось задорное «ржание» широкоплечего сержанта полиции.

— Смотри, не надорвись, жеребец, — огрызнулся седовласый Михалыч. — Смерть она ко всем дорожку сыщет.

— Не успеет, — не унимался жизнерадостный громила. — Говорят, через годков двадцать таблетки от старости изобретут. Дотянешь, Михалыч?

— Пока тянуть буду, — глаза Михалыча зло блеснули, — я ещё не одного богатея навещу, а там, глядишь, и тебе землицы отмежуют.

— Это в тебе классовая ненависть клокочет, — подзуживал надоедный сержант. — А ты представь, что все буржуи с другой планеты. Враз полегчает. Ты на них в телескоп, а они на тебя в микроскоп… ха-ха… Масштабы-то у тебя с ними разные. То, что ты за рубль покупаешь, им за тысячу втюхивают… ха-ха!..

— Ты чего здесь топчешься, дедуля? — проявил профессиональный интерес к Тимофею молоденький лейтенант полиции: в руках у блюстителя порядка была рулетка, ручка и несколько листков бумаги. — Ты не из этого подъезда?

— Я в магазин, — проблеял насмерть перепуганный Тимофей.

— Живёшь где, дед?! — крикнул в ухо Тимофею полицейский.

— У меня денег нет, — неожиданно для себя ляпнул Тимофей.

— Чего ты к деду привязался? — одёрнула служаку невысокая, с лихой стрижкой вороных волос медсестра, приехавшая со старым врачом, и уважительно обратилась к прохожему: — Идите, идите, дедушка.

— Забирай его с собой, Маринка, — стебался долговязый сержант. — Дед, по ходу, уже на ладан дышит. Пока доедете, сам потихоньку до нужной кондиции дойдёт, как помидор на подоконнике. В оба конца бензин сэкономите. Ха-ха-а!

— Ты, я вижу, только на поводке такой храбрый, — съязвила в ответ медсестра. — Наплёл с три короба. Хоть бы позвонил. Катька тебя что ли, эта сосулька крашеная, зацепила?

— Да, не-е-е… — растерялся сержант, вспомнив вчерашний одноразовый романчик с замужней парикмахершей из салона красоты с претенциозным названием «Золотой Диор».

— Не напрягайся, — медсестра проворно залезла в машину. — Меньше текста, больше смысла…

Машины скорой помощи разъехались.

Лейтенант напоследок бросил в сторону Тимофея быстрый прицепистый взгляд.

Тимофея словно током дёрнуло: втянув голову в плечи, он медленно отвернулся и, на плохо гнущихся ногах, засеменил обратно; хотелось поскорее укрыться от излишнего внимания.

За спиной послышался шум отъезжающей полицейской машины. С плеч Тимофея будто свалился тяжёленный мешок с цементом. Помолодев сразу лет на сорок, он со всех ног понёсся прочь от страшного места.

Глава 3. Валгаи

Яркое августовское солнышко нежно прижималось тёплыми лучами ко всему, куда не доставала прохладная тень подбирающейся осени.

Двухэтажный дом семьи Сурогиных стоял особняком в километре от поселения. Сложенный из почерневших от времени брёвен с кирчёнными боками, он величественно возвышался над тихими водами сонной речушки, оба берега которой плотно обступили непролазные заросли ивняка. Рядом рос исполинский дуб с засохшей верхушкой: его могучие ветви корявым шатром нависали над треугольным скатом вальмовой крыши. Крайнее окно первого этажа было открыто, остальные заслонены ставнями.

Вдоль тесовой стены крытого двора, примкнувшего к изъеденным венцам домины, буйно разрослась всякая дурнина: бузина, крапива, лебеда, полынь и ещё бог весть что.

Тимофей торкнулся в дощатую калитку сбоку от наглухо заколоченных ворот: она оказалась не заперта. Во дворе у поленницы дров, как маятник, взад-вперёд сосредоточенно ходила босоногая Глаша. Тимофей ласково окликнул:

— Глашенька, отец вернулся?

Глаша спряталась за поленицу и уже оттуда крикнула:

— В горнице!

В просторной комнате за столом, покрытым белой скатертью, сидели Прохор, Калина и немой карлик Урвик. Тимофей сел, разгладил перед собой грубый домотканый материал и горделиво объявил:

— Живой. В больницу свезли. Во вторую.

Калина охнула, и хотела было перекреститься.

— Будет тебе!.. суматошить-то, — властно пресёк Прохор. — Этот наболтает. Чего его вдруг во вторую-то… с бухты-барахты?

— Опять тебе не так, Прошенька, — робко проронила Калина. — Не убился ведь.

— Вроде шею сломал, — запоздало примолвил Тимофей.

— Ты сам-то его видел, нет? — недоверчиво прищурился Прохор.

— Сам и видел, — Тимофей мелко и часто заморгал. — Шевелился. Врач с ним разговаривал.

— Ну, ежели так, то и ладно, — умеряясь, закончил расспрос Прохор. — Поешь пока. Потом в морг поедем.

— Так жив же, — удивился Тимофей.

— За Антонием. Должок один спросим. Этот гопник сейчас первым делом туда поскачет.

Урвик тронул Тимофея за плечо и, проведя ладонью по своему подбородку, жестом показал в сторону кухни.

— Неси, — Тимофей подтянул к себе блюдо со шматком чесночного сала, отрезал несколько тонюсеньких кусочков и принялся укладывать их на ломтик чёрного хлеба: — Вертлявый такой, дьявол… Чуть челюсть не сломал. Надо было ему петлю на шее затянуть. Никуда бы не делся.

— Пустомеля! — Прохор стащил с себя пропотевшую льняную рубаху и кинул её через голову Тимофея на продавленный, истёртый диван, обтянутый чёрной датской кожей. — Чего ж замешкался-то?

— Ну, так я думал… — в горле Тимофея запершило. Закашлялся.

— Прожуй сперва, — вставила своё слово Калина.

Урвик принёс из кухни глубокую тарелку горячих щей с аппетитным куском варёного мяса на сахарной косточке.

— Он думал! — Прохор недовольно повёл литыми мускулистыми плечами, густо обросшими кудряшками чёрных волос. — Индюк тоже думал, да в суп попал…

— Сам же говорил, не время, — через силу, не совсем прокашлявшись, выдавил из себя Тимофей. — Чего я буду в ваши дела…

Прохор грохнул кулаком по столу:

— Какие такие дела?! Были, да сплыли!

Тимофей вздрогнул и снова поперхнулся; бутерброд выпал из рук.

— Пусть покушает, Прошенька, — проворковала Калина.

— Что вы всё с этим демоном ко мне цепляетесь?! — Прохор хрустнул костяшками кулачищ. — Ради себя одного, что ли, из кожи вон лезу?! Мы же с ним как,… — он на секунду запнулся (давящий вяжущий комок обиды подкатил к самому горлу), затем громко позвал: — Никодим!

В комнату вошёл рослый детина с лошадиными чертами лица.

— Как он там? — сбавил гремучий бас Прохор.

— Опять чудит, — Никодим широко зевнул. — Башкой в землю зарылся.

— Уползёт, — озаботился Прохор.

— А это мы ащё поглядим, — нахраписто возразил Никодим, — уползёт аль нет! Я в энтот раз засов чурбаком подпёр.

— Ты его и тогда подпирал, а он всё одно убёг, — припомнил Прохор. — Ступай, посторожи.

— В тот раз не подпирал, — заспорил Никодим.

— Ну, не подпирал! — вскинулся на брата Прохор. — Так сбёг же! Потому и говорю, посторожи.

— Зачем? — упёрся Никодим.

— Проследишь, — ноткой тише попросил Прохор, — как это он оттудова ухитряется…

Тем часом, ведун уже откопался: его обмякшее распластанное тельце киселём растеклось по сырому земляному полу, а вокруг подобно жирным слизням копошились светящиеся грибы; постепенно шевелящаяся масса слилась в один гигантский блин и вскоре распалась; тысячи крохотных червячков, извиваясь и корчась, зарылись в землю; подвал опустел.

— Так как же я прослежу, ежели запер? — снова заартачился Никодим.

— Да чтоб тебя! — с досадой фыркнул Прохор. — Иди, сказываю!

— Ладно, — буркнул Никодим, — гляну, — и нехотя вышел из комнаты.

— Ну, что ты, на самом-то деле, Прошенька? — несмело вступилась Калина. — То на Тимоху, то на Никодима?

Кроткие слова Калины мягко легли на разгорячённое сердце Прохора, и он немного поутих:

— Так вот… уговор был такой, — продолжил Прохор. — Отыщу млешника — Антонию весточку дам.

— Матушки святы! — в ужасе перекрестилась Калина.

— Тьфу ты! — опять не выдержал Прохор. — Верно говорят: баба что мешок, что положишь, то и несёт. Ну, чего ты крестишься? Он живого просил. Какая нам разница, кому? Мы и про тех ничего не знаем. А за этого полтора миллиона посулил! В долларах! Видать, и впрямь та хвороба последних добила. И ещё ведуны-отравители на нашу голову свалились. Как чума. Вот и берегусь за вас, — он с размаху влепил рядом сидящему Тимофею сильную затрещину, и тот чуть не клюнул носом в тарелку: кость, с которой он увлечённо обгладывал мясо, плюхнулась в щи; полетели жирные брызги.

— Ты чего?! — Тимофей очумело метнулся в сторону.

— О тебе, паршивце, пекусь! — Прохор сжал кулаки. — А ты тут, поросёнок нарядный, всю скатерть изгадил.

— Я, что ли, виноват?! — взвизгнул Тимофей. — Сучишь тут кувалдами своими. Чего дерёшься-то?

— Ну, будет-будет. Не дуйся, — примирительно пробасил Прохор. — Обидно, — голос дрогнул, но не ослаб. — Сколь веков валгаи верой и правдой служили масонам, а они нас… как помои… — По загрубелой щеке скатилась непослушная слеза.

Вошёл Никодим:

— Хороните кого?

— Выходит, хороним, брат, — тяжело вздохнул Прохор. — Чего опять? Просил же…

— Убёг страдалец, — Никодим сел за стол, выбрал из широкой плетёной корзинки под скамьёй крупную помидорину, обтёр о рубаху и макнул в чашку с солью. — К утру заявится. Как он это делает? Ума не приложу. Уходил — был. Вернулся — нету. Как сквозь землю провалился. Чудеса!

— Сто лет он нам не сдался! — неожиданно ухнул Прохор.

Никодим, откусив перед этим полпомидорины, проглотил сочный кусок целиком, и из его могучей груди как-то сам собой вырвался глухой сиплый стон:

— Кто-о-о?

— Тысячелетний уклад рушится!! — стоорудийной канонадой прогрохотал Прохор, величаво поднимаясь из-за стола.

Никодим отмахнул от тарелки с хлебом назойливую муху и отложил недоеденный овощ. Калина, боясь шевельнуться, опустила голову. Урвик перестал болтать ногами под столом. Тимофей, не решаясь дожевать кусочек картошки, затаил дыхание.

— Много ли валгаев на Земле осталось?! — дал волю сердцу Прохор. — В старые времена, вон… ворожеи, знахари, травники. Одних сект да общин не счесть! И это только на Руси! А по миру?! — и, хрястнув со всего маху волосатой ручищей по столу, гневно продолжил: — И откуда он взялся в этой Шамбале?..

— К чему ты это всё? — непонимающе тряхнул шевелюрой Никодим.

— А я тебе скажу к чему, — глаза Прохора налились кровью. — Мы вот тут сидим сиднем, а битва-то та… добра и зла… кончилась давно.

Никодим потянулся за недоеденной помидориной.

Прохор грозно зыркнул на брата:

— Предали нас богоборы!!

Никодима словно обухом шибануло: он отдёрнул руку и с тревогой возрился на Прохора.

— Нет больше веры, — с досадливой горечью исторг Прохор, — ни им, ни их ведунам. Кинирийцам, тем без разницы кого резать. Лишь бы платили. Для них млешники, что звери. А для нас — промысел божий…

Никодим потупился. Из проповедей батюшки он знал, что по тайному истинному писанию Бог сначала создал Царство Небесное и населил его белыми ведунами. После — Землю с Подземным Царством; изгнал туда опальных ведунов, объявив их чёрными ведунами; сотворил Адама с Евой, вдохнул в них души, превратив в млешников, и отправил на Землю плодиться, крепить дух в страданиях. Белые ведуны пасли их, охраняли от чёрных и собирали их очистившиеся в земных муках души обратно к Богу в Царство Небесное. Тем же из смертных, кои сохранят веру и помогут белым ведунам в нелёгком промысле, Бог пообещал сойти на Землю, отобрать самых истых и устроить для них Царствие Небесное на Земле. Подземные же чёрные ведуны совращают самых жадных до удовольствий людишек, берут в услужение и превращают в кинирийцев. Всё просто и доходчиво.

— …в Первой Книге о кинирийцах ни слова, ни полслова, — вошёл в раж Прохор. — Это уж когда библейские каноны переиначили, тогда только и о падшем ангеле отписали, и о нечисти всякой — чертях да бесах. Мирянам-то один леший — вампир, ведун. Было бы за что умишку зацепиться. А я постигнуть хочу, ради чего жизнь проживаю?

— Мудрено как-то, Прошенька, — не удержалась Калина.

Ноздри Прохора раздулись, как у быка, перед которым махнули красной тряпкой:

— Чёрт не поспел, а баба уж тут как тут! Богобор тебе сунул гостинец за млешника и увёл незнамо куда…

До этого Прохор никогда не сомневался в писании. Само существование ведунов с их нечеловеческими способностями, как чудо, каждый день доказывало истинность тайных заветов. Но по-прежнему оставались и не давали покоя его пытливому уму бесконечные вопросы: почему ведуны решают, — кто млешник, а кто нет? Почему души есть только у млешников, хотя произошли все от Адама и Евы?

— …сдаётся мне, — неожиданно для себя с тихой задумчивостью докончил Прохор, — берут они души млешников, да и всех в одну кучу сваливают! И тех, что кинирийцы добывают, и наших.

— Как в одну? — встрепенулся Тимофей.

Никодим и Калина переглянулись.

— А так! — мысль, озарившая Прохора, была настолько нова для него самого, что он не сразу нашёлся, что ответить, от чего неуверенно пустился в туманные рассуждения: — У них, стало быть, душа… а у нас что? Пар навозный? Мы-то куда деваемся? Царствия Небесного, его, поди, дождись. Сколько наших уже в землицу сырую сошло? Мы что же, за спасибо помираем? Когда воздастся-то? И чего?..

— Так ведь мы после смерти на Земле остаёмся. До Пришествия, — начал было препираться Тимофей.

— У тебя Тимоха, видать, ум сам по себе, а голова сама по себе, — с явным раздражением перебил Прохор. — Мумии валгаев в Египте — вот те дождутся Пришествия, а мы уж вряд ли…

— Батюшка говорит, в болотах-то тела лучше сохраняются, — принял сторону Тимофея Никодим.

— Да у нашего батюшки только что нос с локоть, да ум с ноготь, — клокотал Прохор. — Когда мы в последний раз валгаев по нашему древнему обычаю в болоте хоронили? Почитай, уж как лет двести в землю закапываем. И нас в неё уложат. И чего останется? Гниль да труха…

«Может, те гостинцы, что богоборы нам за млешников дают, и есть то самое ветхозаветное воздаяние, и ждать боле нечего? — у Прохора будто пелена с глаз спала: мыслям стало как-то разом легко и просторно. — Как же я раньше-то не додумался? Не иначе как ведун порчу напускал, голову туманил…»

— Пусть лучше этот святоша другое нам растолкует, — Прохор расправил плечи и дал волю могучему басу. — Откуда уставной список взялся?!

— Так, знамо, откуда, — брякнул Тимофей. — Из устных наказов. И будет тем спасение, о ком в книге отписано…

— А они отколь?! — гаркнул Прохор. — В Родословии их нет. Новый передел готовят?! Сызнова библейские каноны переписать хотят? Всё заветов этрусских скрижалей стерегутся! А ежели и этого млешника другим отдадут? Нам что, с голоду подыхать?! Мы его три года выискивали!

Такого от Прохора никто не ожидал.

— Богоборы всё мудрят, мутят не пойми что! — уникальный бас Прохора набирал силу, как стопудовый колокол. — Совсем головы нам задурманили. И ведун туда же. Про каких-то эфгондов, муавгаров заговаривается. Кто такие? Прав был Лёвушка юродивый. Кинирийцы, как никак, люди, а ведуны — нелюди.

«Обман! — резануло в голове Прохора: всё больше и больше он поражался и ужасался собственным мыслям; это было как снизошедшее откровение, как наваждение. — Кинирийцы за мёртвых миллионы гребут, а нам за живых подачки кидают, как собакам…»

В дверь постучались. Прохор замолчал: его и без того короткая шея стала ещё короче. В комнату ввалился дюжий дед с длинной седой бородой и усами, поверх которых возвышался крупный смуглый нос с горбинкой. Это был батюшка Аникий — наставник местных валгайских семей в округе.

— Всё о списке кумекаете? — не здороваясь, полюбопытствовал батюшка Аникий. — Сыскали. Хроминские позарились. Нечестивцы.

— Им-то зачем? — спросил Никодим.

— А пёс их знает, — грубо выругался Аникий. — Они мне давно не нравились со своими расспросами. Что да как. Всю душу вынули! Как ведун от них ушёл, так и пошло-поехало. Словно подменили. Прямо сладу нет… Ваш-то как? Не хворает? А то, может, тоже загинул где?

— Про… — заикнулась, было, Калина, вставая из-за стола.

— А про то брешут! — опередив Калину, как из пушки громыхнул Прохор. — Отдыхает божий человек.

— Ну-ну, — батюшка подошёл к печному приступку, тронул кадку с травяным отваром для грибов и, оборотившись, царапнул Прохора недобрым прищуром: — Слушок прошёл, будто вы в город ездили. Не по нашему ли делу тайному?

— Пустое всё, — Прохор отвёл глаза и, тяжко вздохнув, сел за стол. — Ты бы батюшка, пособил нам чем. Третий год мыкаемся. Ни сегодня-завтра, как медведи, лапу сосать начнём.

— А, ну-ну, — Аникий, окинув хватким взглядом дородную фигуру Калины, процедил: — Голодаете, стало быть, стражи божьи.

— Так не для себя же, — склонив чело, возразил Никодим.

— Да вас тут не переорёшь, окаянных, — сверкнул зрачками Аникий. — Накинулись! В коем-то веке погостить зашёл.

— Да что вы, батюшка, — всплеснула руками Калина. — Всегда рады…

— Ну-ну, — Аникий двумя руками довольно погладил себя по выпирающему животу. — Ты, Калинушка, не гоношись. Я только что от соседей ваших, Катафиных. Привет вам передавали. Да, я чего заходил-то? Список отыскался.

— Так вы уже сказывали, батюшка, — напомнил Тимофей, — Хроминские.

— А, ну-ну, — Аникий шагнул к двери. — Интересно им, видите ли, было, сволочам, что за список такой. Гордыня взыграла! Мне не верят! А меня в этот сан сам правитель тайной ложи… — тут батюшка споткнулся на последнем слове и сделал вид, будто закашлялся. — Кхэ-кхэ!.. Доиграются они у меня, смутьяны! И вы, смотрите! Не зевайте. Как словите, ко мне. По списку сверим. В энтом деле ошибаться никак нельзя. На вес золота… кхэ-кхэ-кхэ!.. — он снова как бы закашлялся, а, прокашлявшись, завёл речь совсем об ином: — Как Глашенька-то? Полегче ей, аль нет? Ты бы, Калинушка, зашла ко мне, или ты, Тимофей? Я с богоборами про вашу беду уже обговорил. Обещали в лучшую клинику определить. За счёт братства. Да. Ну… Прощайте пока, братья. На сбор не опаздывайте. Родословии читать будем, — и вышел.

Некоторое время все, застыв каждый на своём месте, тихонько прислушивались к удаляющимся шагам Аникия. Скрипнула калитка.

Прохор на цыпочках прокрался к окну и выглянул наружу:

— Принюхивается батюшка. Глаз алчный, как у кинирийца.

Калина опустилась на скамейку и растерянно посмотрела на Никодима. Тот лишь пожал плечами.

— Ушёл, — Прохор сел за стол. — Мы вот здесь внизу всё за старину держимся. С кинирийцами за чубы друг друга таскаем. А они там, у себя, на верху, посмеиваются над нами простофилями. И никто нам ничего объяснять не станет. Самим до всего доходить придётся, — и, помолчав, кованным эхом выдохнул: — Кончать надо!

— Кого?! — очнулся совсем ошалевший Тимофей.

— Дело наше, — трубным шёпотом отозвался Прохор. — Я от свиридовских трясунов давеча слыхал. Духоборы из Канады говорят, что с тех самых пор, как млешники пропали, среди их валгаев мор пошёл. Чую я, и наша смертушка не за горами. Не об этом ли Конце Света в Апокалипсисе сказано?

— Чего ж делать-то, Прошенька? — всхлипнула Калина. — Застращал прям…

— Млешника забирать, — прохрипел Прохор. — Я так думаю. Либо мы, либо… — он на секунду замялся, повёл ухом: из окна доносилось беззаботное пение Глаши.

— Да не томи ты, дьявол! — не утерпел Никодим.

— После уговора с Антонием, — Прохор, как мог, приглушил свой могучий бас, от чего тот сделался похожим на рычание загнанного в угол матёрого волкодава, — ко мне ещё от тамплиеров приходили. Тоже млешника просили.

— Без ведуна?! — удивился Никодим. — Не может быть!

— Деньги сулили, бешеные, — не обращая внимания на брата, заговорщическим тоном продолжил Прохор. — Голова кругом идёт. А прошлым месяцем к Аникию сапунинский ведун наведывался от адвентистов. На болоте их застукал у Маланинского ключа. У ворожеи Чумарихи таились. О млешнике сговаривались. Всего не разобрал, да и не надо. И так ясно. Виданное ли дело, чтоб ведуны от семьи к семье бродили? Что-то у них и впрямь не заладилось. Чудеса в решете да и только! И про список судачили. Я так смекаю — один он остался… млешник-то этот…

— А ведун? — прошептал Тимофей.

— Вот пока ведуна нет, и надо пошевеливаться, — катал в горле рык Прохор. — Найдём первыми — разбогатеем. Слышал, как батюшка-то о нём? На вес золота.

Урвик таращился на всех серо-голубыми ничего не понимающими глазами и лишь глотал ртом воздух (как рыба). Чего он этим хотел выразить? После такой откровенной речи главы сурогинского рода все были настроены решительно. Слова Прохора запали в самую душу, сердце: никто и так уже не верил в искренность батюшки Аникия, а ведуна сторонились, как чужака.

Мысль Прохора о кончине последнего на Земле млешника будоражила воображение: жизнь мирян манила усладами; хотелось окунуться в неё перед Концом Света и испытать запретное, желанное.

Суровое лицо Калины разгладилось, потеплело: какая-то давняя мечта хмельной поволокой затуманила взгляд; блеснули пустые бабьи слёзы; сладкая истома румянцем растеклась по выцветшим щекам.

Один только намёк, хрупкая призрачная надежда, и мерклые глаза Сурогиных вспыхнули, заиграли бесовскими огоньками.

— И куды же его тепереча? Кому? — не ожидав от себя самой такой смелости, Калина с опаской покосилась на Прохора.

— Кому захотим! — гордо заявил Прохор. — Кто больше даст, тому и сбагрим. Хоть Богу, хоть чёрту.

— А ведун? — опрометчиво ляпнул Тимофей.

— Сейчас я тебя в подвал к евоным грибам посажу, — Никодим поднялся из-за стола, — на денёк-другой, зараз и посмотришь, в какую он там дырку улез.

— Не тронь блаженного, — заступился Прохор. — Нехай себе балаболит. Своих беречь надо!

Тимофей с благодарностью воззрился на Прохора:

— Его рыжий доктор увёз. Со шрамом. Я его запомнил.

— Ты, Калина, дома оставайся, — наказал Прохор, — а я с братом в морг съезжу, за Антонием. Лучше мы его за хвост поймаем, чем он нас. А млешник пусть подлечится. Ведун придёт, скажи, на болото, за клюквой пошли. Рано нам ещё расставаться с ним. Да гляди, к кухне не подпускай. Займи чем-нибудь. Дров вон, поколет, что ли.

— Поняла, — послушно кивнула Калина.

— Ну, тогда, пошли, что ли… — тяжко вздохнул Прохор.

Глава 4. Вольнонаемный

Горевал Антоний недолго. Здоровый организм и крепкая психика сделали своё дело: островки тягостных дум и душевных переживаний улетучились без остатка; теперь в его упрямом мозгу, под ледяной коркой кондового прагматизма, вызревал новый план.

«…не простит Прохор, — гвоздём засело в голове Антония. — Упёртый бычара. И чего на меня нашло? Договорились же. Он весточку. Я… А я?.. А что я? Откуда мне было знать, кто в хату ломится? Ерунда. Полтора лимона от цены мёртвого — пятнадцать?.. Нет… десять процентов… Ха! Всего-то… Живой, мёртвый… млешак, он и в Африке млешак. Кто им ещё столько бабла за покойника отвалит? Богоборы… те их в чёрном теле держат. Кочевряжиться не станут. Не слепые. Эпидемия последних скосила. Дьявол тибетский. Такую халяву обломал! А порошочек ничего… справный. И сыпанул-то всего… с гулькин нос, а башку разнесло… Треснула, как арбуз. Не заразиться бы. Этот-то Змей-Горыныч себе новую отрастит. Мириться надо… или кончать. Всех. Разом…»

За городом руль приходилось вертеть, как на авто-родео. Затёртая до дыр разметка на изъеденном промоинами асфальте, разбитые обочины выдавали в извилистом тракте автомобильную трассу местного значения. Впереди, навстречу брёл субтильного вида человек в красной спортивной майке.

Объезжая очередной ухаб, Антоний крутанул руль влево и почти поравнялся с беспечным пешеходом, никак не ждавшим, что автомобиль выедет на встречную полосу и заявит права на остатки изрытого шоссе. От внезапности прохожий, не успев толком испугаться, не смог сразу отказаться от неравной схватки за место под солнцем и, заняв круговую оборону, не отдал ни пяди земли общего пользования. Пришлось вдавить педаль тормоза до отказа. Противный визг отечественной техники в одно мгновение вывел зазевавшегося путника из затяжного оцепенения: через секунду его как ветром сдуло — и прямо в канаву.

«Задел? Нет? — оценивающе прикинул Антоний. — Смокинга на нём точно не было. Обойдётся соткой баксов. Раззява! Лишние напряги сейчас ни к чему».

Антоний вылез из побитых «Жигулей» и подошёл к отряхивающемуся оппоненту.

— Как вы себя чувствуете? — с прохладцей в голосе поинтересовался Антоний и любезно предложил: — Я в морг еду. Вас подвезти…

— Спасибо за заботу.

— Нет, вы не подумайте. Я от всего сердца.

— Покорнейше благодарю.

— Не побрезгуйте, — Антоний протянул двадцатидолларовую банкноту вместо намеченных ста. — Все мои сбережения.

— Ну, что вы, — смутился пострадавший. — Это вы меня извините. Мне надо было сойти с проезжей части…

— Берите так, — приободрился Антоний, — на память о незабываемой встрече. Сделайте-таки себе приятное.

— Да вы даже не задели меня, — упорствовал потерпевший.

— Совсем-совсем?

— Да, нисколечко.

— Вот за что я люблю пешеходов, так это за то, что среди них чаще всего попадаются интеллигентные люди. Соблаговолите пожать вашу культурную руку.

Антоний спрятал денежную купюру в карман, обменялся с сознательным участником дорожно-транспортного происшествия коротким рукопожатием и, не оборачиваясь, пошёл к автомобилю:

— Всех благ. Даст бог, свидимся.

— Буду рад, — зачем-то брякнул потерпевший и поправился: — Как-нибудь при других обстоятельствах.

Через десять минут Антоний стоял у частного дома Алексея Бусина и стучал по пустому, как старая консервная банка, почтовому ящику, кое-как пришпандоренному к хлипкой калитке. В палисаднике бесновалась и, изводясь в самозабвенном лае, радостно отводила душу беспородная рыжая дворняга с большими добрыми глазами. На шум, лениво потягиваясь, вышел невысокий парень в застиранных семейных трусах, неряшливо натянутых на тугое, подающее немалые надежды, пузо. На небритом лице крепыша играл и развлекался завидный румянец не самого умного героя русской народной сказки.

Антоний познакомился с Бусиным на вокзале, когда, в надежде обрести временного товарища по мелким поручениям, влез не в своё дело и помог местному парнишке выпутаться из затруднительного положения: продувшись на днях в карты, заняв и снова проиграв, юный вертопрах слёзно молил навязчивых кредиторов об отсрочке; заимодавцы же, два дубоватого вида мужичка, были настойчивы и, энергично жестикулируя, уверяли просрочившего должника в том, что всегда помнят о нём и со временем даже могут полюбить, как женщину.

Расчётливый покровитель, не рядясь, отмусолил возмущённым процентщикам их кровные гроши и на корню выкупил падшего джентльмена удачи, с условием, что тот сдаст тороватому филантропу с его единоутробным братом в наем жильё в частном секторе. Новоиспечённый компаньон привередничать не стал и щедрое предложение благодетеля принял.

— Ждём, не дождёмся, — Алексей ивовым прутиком отогнал прочь беспутного кобелька по кличке Барсик и гостеприимно распахнул калитку. — А где же брат?

Антоний прошёл во двор:

— Умер. Скоропостижно.

— Какое несчастье, — грустно вздохнул Бусин, сожалея о безвозвратной потере клиента.

— Мне нужна ваша помощь.

— Я всегда! — с готовностью выпалил Бусин, помня о необыкновенной щедрости нового знакомого.

— Тогда собирайтесь, — голос Антония сделался на нотку строже. — Покажете мне дорогу в морг, и вообще…

— У меня там приятель один, — отрапортовал Бусин, — по совместительству. Поваром работает.

— Где? — не сразу разобрался Антоний.

— В шашлычной на трассе, — бесхитростным тоном пояснил Бусин, — а в морге на полставки. В медицинский институт готовится. Говорит, для практики. Чувство сострадания притупить. Дескать, врачь обязан быть безжалостным.

— Какой умненький мальчик, — отметил Антоний.

— Ему вечером как раз в ночную смену заступать с одиннадцати. Так что можно не спешить, — закончил рассказ о целеустремлённом приятеле Бусин и с надеждой добавил: — Я ему три тысячи рублей задолжал.

— Сведите меня с ним, — схватил на лету Антоний, — и я избавлю вас от этой унизительной зависимости.

«Пока неплохо, — привычно завертелось в голове Антония. — Черепушку можно в морозилку. Интрументик только… подыскать… Чем же мне её?..»

Антоний прошёл на терраску, заглянул в предбанник:

— У вас тут топора по случаю нет?

— Есть, — Бусин вытащил из-под низкой лавки, заваленной тряпками, тяжеленный колун без ручки. — Подойдёт?

— А поострее?

— Вам на что?

— Цветочков нарубить… к могилке. Идите, одевайтесь и поедем уже, а то похоронят, придётся эксгумировать.

— А топор-то зачем? — повторился Бусин, не уловив смысла последнего слова. — Так нарвём, без гумирири… рбания… Этого… Здесь же рядом.

Антоний посмотрел на Бусина, словно прицеливаясь из крупнокалиберного пулемёта, и, выдержав красивую паузу, непререкаемым тоном произнёс:

— Не сомневаюсь, человек вы, безусловно, начитанный…

— Я вчера в библиотеке… — сходу переключился Бусин.

— Не сейчас, — тут же пресёк пустословие Антоний. — Время книг ушло… безвозвратно… — и подумал: — «Дураковатый малость, зато… со старомодными привычками. То, что надо. В таких энергия заблуждения держится долго…»

— Почему? — горячо возразил Бусин. — Бывают с такими картинками…

— …и о топоре забудьте, — голос Антония стал нетерпимее. — Вы эксгибиционист?

— Нет.

— Тогда почему ещё не одеты?

Бусин послушно юркнул в дом и через минуту вернулся. Антоний уже сидел в машине.

— Учтите, Лёша, если я вам дорог, как квартирант, постарайтесь всё делать по-военному чётко, без дальних разговоров…

— Понял, — прилежно мотнул головой Бусин.

Выехав на разрыхлённые просторы районной автотрассы, Антоний сбавил скорость, памятуя о недавнем знакомстве с одним милым пешеходом в красной майке.

— Алексей, как звали вашего папу? — уважительно обратился Антоний.

— Алексеем, — не замедлил себя ждать Бусин.

— Не богатенький ассортимент, — оценил Антоний. — А как вас дразнили в школе?

— Зачем вам? — застеснялся Бусин.

— Вы мне напомнили одного моего не очень усидчивого одноклассника, которому я за мизерное вознаграждение давал списывать контрольные по физике, — обратился к далёкому прошлому Антоний. — А о своём товарище я должен знать всё.

— Буся, — признался Бусин. — Со второго класса.

— Какая бесчеловечность, — посочувствовал Антоний и скуки ради разразился длинной тирадой: — Видимо, человек, пройдя в утробе матери стадии эволюции, в добавок ко всему прочему в детстве ещё и ряд исторических формаций проживает, начиная с первобытно-общинного строя, когда проявление жестокости к ближнему почиталось за доблесть…

— А-а… — задумался вслух Бусин.

Впереди Антоний заприметил тощий силуэт красного цвета, в котором тут же разглядел добропорядочного потерпевшего.

— Это же Спичка! — радостно крикнул Бусин. — Препод наш по биологии. Александр Сергеевич Спичкин.

— Вы у него учились?

— Ещё как! — с гордостью подтвердил Бусин. — Он мне всегда двойки ставил, а на выпускном экзамене тройку. Твёрдую. Справедливый!

— Ну вот, видите, Лёша, — нравоучительно заметил Антоний, — сразу видно, сердобольный человек. А вы его, «Спичка». Александр Сергеевич! Может, он прямой потомок незабвенного Александра Сергеевича Пушкина. Какой же он вам Спичка?

— Ух, ты! — Бусин искренне удивился новому и смелому взгляду на генеалогию своего школьного наставника. — Он вообще-то из Москвы! У него там мать живёт. К нам по направлению приехал. Чудно-о-й! Всё чего-то изобретает, скрещивает.

Антоний поравнялся с возможным потомком великого русского поэта и притормозил:

— Мир тесен, Александр Сергеевич, — приветно окликнул Антоний. — Не хочу показаться навязчивым, но, по-моему, теперь мы с вами движемся в одном направлении. Предлагаю воспользоваться плодами цивилизации.

— А-а, Бусин, — без особого настроения протянул Спичкин, увидев рядом с обходительным водителем своего до боли знакомого выученика. — Спасибо, уважаемый, я пешочком.

— Садитесь-садитесь! — Антоний, не заглушая двигателя, остановил машину. — По моим расчётам с этого места, как вы выражаетесь, «пешочком» до города ещё не меньше часа топать.

— А-а, — отмахнулся деликатный Спичкин, — не привыкать.

— Ну уж нет, Александр Сергеевич, — Антоний вышел из машины и, подхватив не сильно сопротивляющегося Спичкина под локоток, усадил на заднее сиденье автомобиля. — Вам куда? В городе?

От такой любезности Спичкин, как потомственный интеллигент, растрогался до глубины души:

— Право, неудобно даже…

— Здравствуйте, Александр Сергеевич! — запоздало поприветствовал Бусин.

— Здравствуй, — удостоил вниманием Спичкин.

— Не моё, конечно, дело, — вмешался в приватную беседу Антоний. — Алексей сказал, что вы его любимый школьный преподаватель. Вы как… по зову сердца или по распределению?

— И так, и так, — честно ответил Спичкин, и собрался было возразить против заочного объяснения в любви со стороны Бусина, — и изволите ли видеть…

— Вы сами здешний? — озадачил очередным нескромным вопросом Антоний, с целью проверить оперативные данные.

— Нет, — растерялся Спичкин. — Из Москвы.

— Что ж не вернулись? — наседал Антоний.

— Здесь тихо. Лес, природа, — сбившись с первой мысли, начал расписывать Спичкин, — а в столице не прочихаешься. Воздух от множества машин такой…

— Жаль! — помешал закончить Антоний. — У меня дядя в департаменте образования. С самим министром накоротке. Они там специализированную школу открывают с углубленным изучением естественных дисциплин. Вы какой предмет преподаете?

— Биологию, химию, — оживился Спичкин, сходу переключившись на наболевшую тему: — О чём они только думают у себя… наверху? Одну спецшколу на всю страну откроют, как потёмкинскую деревню, а на местах все часы по естествознанию урезали. А без этого два-три поколения, — и о науке в России можно вообще забыть. Прямо вредительство… А, может, и правда, продался какой-нибудь чинуша и сидит там барином, козни всякие строит… в пользу Америки. На полное уничтожение нации. Я вот свой метод обучения начал внедрять, так меня чуть не уволили…

— Так вам в Москву надо, — опять не дал договорить Антоний. — Я вас со своим дядей сведу. Самородок! Таких же патриотов вокруг себя собирает…

Машина уже подъезжала к кафе «Путник».

— Понимаете?! Мой метод! — неугасимый огонь подвижнического служения Отечеству полыхнул в глазах сельского учителя, как мегатонная бомба. — Я самую суть. У каждого из нас в голове уже есть все мыслимые и немыслимые идеи, открытия, изобретения. Даже те, которые ещё никому на ум не пришли. На сотню лет вперёд! Надо лишь подумать хорошенько, извлечь нужное, подходящее. И мой метод…

— Извините, Александр Сергеевич, — бесцеремонно прервал новатора Антоний, притормаживая у кафе. — Мне с вашим воспитанником отлучиться надо. Пять минут, — и, выключив мотор, обернулся к Бусину: — Показывайте вашего процентщика…

Сбоку от кафе на крохотном заасфальтированном пятачке стоял закопчённый мангал, в котором над раскалёнными углями нависали два коротеньких шампура с нанизанными на них кусочками второсортной говядины. Рядом суетился высокий худощавый паренёк в белом халате и поварской шапочке: огрызком засаленного картона он усердно обмахивал будущее кушанье, и изредка прыскал на него какой-то бесцветной жидкостью из мутной пластиковой бутылки; вкусно пахло жареным мясом, дымом, уксусом и луком.

— Чего? Опять?! — глаза поварёнка округлились: картонка и шампур в руках кулинара в мгновение ока превратились в щит и шпагу. — Ты мне ещё те три тысячи не отдал! У тебя совесть есть?!

Совести у Бусина не было, поэтому он благоразумно спрятался за широкую спину своего щедрого сюзерена — Антония.

Не дожидаясь начала кровопролитного сражения, Антоний официальным тоном задал воинственному кашевару наводящий вопрос:

— Вы Василий?

— Да, — отвлёкся от зачинающейся битвы молодой кухмистер.

— Вот вам ваши пять тысяч рублей, — Антоний протянул Василию рыжеватую купюру. — Уделите мне полминуты.

— Да, конечно, — Василий благодарно принял исполнение обязательства от третьего лица. — Сейчас сдачи…

— Остальное, — перебил щепетильного кухаря Антоний, — в пределах ставки рефинансирования, — и кивком головы пригласил отойти в сторонку. — Как говорится, слупил лычко, а отдай ремешок. У меня сегодня брат скончался… — Антоний достал пятьсот долларов. — Это вам.

— Что вы! За что вы? — сконфуженно залепетал Василий, не решаясь взять деньги неизвестно за что.

— Слышал, вы собираетесь поступать в медицинский институт, — сменил тему Антоний. — Могу помочь с протекцией. Мой дядя в министерстве здравоохранения работает. Высокий пост занимает… Впрочем, об этом позже. Мне утром в Париж вылетать срочно, а похороны послезавтра. Поможете, вечером с братом проститься в вашей усыпальнице, получите ещё столько же. Берите-берите. У вас ведь ночью дежурство в морге? А у меня такое горе… — Антоний, так, чтобы не видел Бусин, сунул в нагрудный карман белого поварского халата Василия зеленоватые купюры и позвал: — Алексей, представьте меня своему другу.

— Антон Николаевич, м… н… — начал, было, подошедший Бусин, но тут же запнулся: с удивлением для себя он вдруг обнаружил, что совсем ничего не знает о своём таинственном покровителе.

— Ха-ха!.. — рассмеялся Антоний, умело заполняя неловкую паузу. — Кстати, у вас там ничего подгорит?

— Заказ! — Василий сорвался с места и поспешил к погибающим на жаровне шашлыкам: — Лёха покажет!..

Антоний с Бусиным удалились.

По приезду в город Антоний и Бусин распрощались с учителем и поехали дальше.

— Алексей, какая у вас зарплата? — проявил нескромный интерес Антоний.

— Никакой, — сознался Бусин.

— Как же вы живёте с такой зарплатой? — вскинул брови Антоний.

— А я с ней и не живу, — резонно заметил прямолинейный Бусин. — У меня её нет. Я шофёр по специальности, — покопавшись в карманах, вытащил водительские права и с гордостью продемонстрировал их Антонию. — Вот. А машины нет…

— Будет! — твёрдо пообещал Антоний. — Мне как раз нужен личный водитель и верный соратник. Хотели бы за штуку баксов в месяц стать моим личным шофёром и другом?

— Да я! — Бусин готов был немедля расцеловать Антонию руки, но сдержался. — Да я! Я вас даром возить буду! Вы же знаете, как я вам обязан! — и, спохватившись, поправился: — А платить можно рублями.

Антоний не сразу вник во все тонкости встречного предложения, но одно ему было ясно — оклад и должность новобранца вполне устраивают:

— Тогда с этой минуты считайте себя зачисленным в штат моих сотрудников с испытательным сроком на пять лет. Ко мне можно обращаться либо по имени… Антон Николаевич, либо просто, по-домашнему — «шеф». Я неприхотлив.

— Слушаюсь, шеф! — глаза Бусина засветились нескрываемой радостью прикормленной собачки, которая сначала потерялась, потом снова обрела хозяина.

Антоний достал из кармана тысячу долларов и показал Бусину, после чего перешёл на «ты»:

— Только не сейчас, а то в карты просадишь. Вечером дам потрогать. Садись за руль. В похоронное бюро поедем, за гробом…

Бусин перебрался на сиденье водителя и уверенно вклинился в жиденький поток разномастных автомобилей, быстро сокращая расстояние между Антонием и его целью.

Глава 5. Кинирийцы

— Не дури, — устерёг Антоний. — Пропусти тётеньку.

— Проскочим, — Бусин поддал газку.

Женщина, дойдя до середины пешеходного перехода, замерла: автомобиль пронёсся перед самым носом и скрылся за поворотом.

— Ещё одна такая босяцкая выходка, получишь по соплям, — попробовал вразумить Антоний.

— Понял, — Бусин плавно сбавил скорость.

Антоний сплюнул в окошко и достал телефон:

— Поймёшь, когда в бубен выпишу.

— Как это?

— Узнаешь ко времени…

«Сейчас заканючит, — подумал Антоний, набирая номер. — Помощничек. И комар лошадь свалит, коли волк пособит».

Антоний приложил к уху трубку и через два гудка услышал знакомый чиновный голос:

— Слушаю.

— Это я, — представился Антоний.

— Докладывай, — недовольно отозвались на другом конце провода.

— На контакт не пошёл, — хрипло выдавил Антоний. — Воспользовался запасным вариантом.

— Ты что себе позволяешь? — зашипел абонент.

— Действовал по обстановке… — слукавил Антоний.

— Что?! Прокукарекал, а там хоть не рассветай?! Почему группу не задействовал?

— Легко сказать, — вывернулся Антоний. — Территория не наша. Я ему условный код присвоил… — А внутри скрипело: — «Эк, куда махнул. Накось выкуси…»

— Самоуправствуешь?! — в трубку уже орали. — Всё строго по списку!

— Вы же меня знаете, — подобострастно заверил Антоний. — Интересы братства у меня на первом месте.

— Где он? — требовательный глас немного поутих. — Меня наверху торопят…

«Щас! разбежался, — упрямо колотилось в голове Антония. — На вас тут не напасёшься. Моя добыча! Свежак…»

— Надо уточнить, — нахально уклонился Антоний.

— Ты где?

— Да я справлюсь, Борис Викторович, — крепился Антоний.

— Не крути, — голос некоего Бориса Викторовича сделался низким и мстительным. — Ты и так дров наломал, на всю зиму хватит. Главное правило тебе известно. Млешаков брать живыми… А ты?! Говори место, время. Нужно встретиться.

Все кинирийцы на Земле были организованы между собой в тайное всемирное братство по принципу китайских триад, которые, собственно, тоже изначально представляли собой одну из восточных ветвей кинирийского ордена. Антоний возглавлял группу низшего звена из трёх бойцов, а сам вкупе с несколькими такими же, как и он, на правах рядового входил в группу среднего звена. Каждый командир низового звена знал лишь двух своих подчинённых и того, кто над ним. Остальные члены братства друг с другом знакомы не были, что позволяло на протяжении столетий сохранять втайне существование кинирийского ордена, так как один мог показать не более чем на двух или трёх братьев. Относительно полной информацией о членах братства обладали только кинирийские ведуны, занимавшие все высшие посты.

«Надо же, как неймётся, — нехорошее предчувствие стальной пружиной сдавило сердце Антония. — Кажется, я серьёзно влип с этим млешаком! Надо же, какая честь. Собственной персоной! Печёнкой чую, недоброе затеял. Ох, недоброе».

— Может, лучше я к вам, — предложил Антоний.

— Какой заботливый, — Борис Викторович был непримирим. — Куда подъехать?

«Ешь тебя мухи с комарами, — тревожные мысли бестолково роились в голове Антония, не находя выхода. — Зараза! Измором берёт. Бес с тобой!»

Антоний назвал адрес кафе «Путник».

— Через полчаса буду, — поблёкшим голосом сообщил Борис Викторович и прервал связь.

«Дёру дать, пока само в руки плывёт? — метался в поисках решения Антоний. — Куда? Земля круглая. Не набегаешься. Сдамся. Авось, отбрешусь как-нито! Не впервой. Старик, вроде, всегда за меня был…»

Телефон в руке Антония запиликал, на плазменной панели высветился номер одного из членов его кинирийской группы.

— Семён, ты?

— Я. Все на месте. Завтра…

— За завтра завтра поговорим, — Антоний повеселел. — Сиди. Жди. Сам позвоню, — и, отключив телефон, с настроением обратился к Бусину: — Ну что же, Алексей Алексеевич, считайте, что вы уже не зря прожили жизнь. Остается только выяснить точную дату вашей смерти. Вы всё слышали?

— Чего? — обернулся Бусин.

— Вперёд смотри, веретено, а то у нас с тобой сейчас одна дата будет, на двоих.

— Извиняюсь, шеф, — повинился Бусин. — Вон оно! Здесь самые лучшие гробы в городе делают. Вашему брату должно понравиться.

«Да… такими специалистами не разбрасываются, — однозначно решил для себя Антоний».

— Значит так, Буся! — бравурным тоном объявил о новых намерениях Антоний. — Планы меняются. Гони к твоему Франкенштейну. Поминки отпразднуем.

— Куда гнать?

— В кафе, — уточнил Антоний, — «Путник». Времени в обрез…

Бусин, нарушая все возможные правила дорожного движения, описал на дороге крутой вираж и вдавил газ:

— Пять секунд, шеф, и мы на месте!

«Проголодался паренёк, — догадался Антоний. — Надо покормить, а то озвереет, с цепи сорвётся».

По приезду к кафе Антоний протянул Бусину пятьсот рублей:

— Иди, замори червячка и жди там, пока не позову.

— Есть, шеф! — Бусин ловко выхватил из рук Антония пятисотрублёвую купюру. — А вы?

— Потом… — отмахнулся Антоний.

— Давайте я вам сюда принесу, — угодливо засучил языком Бусин.

Антоний смерил подчинёного долгим терпеливым взглядом гневливого папаши, уже готового всыпать любимому чаду по первое число.

— Всё. Ушёл, — сообразил Бусин и убежал.

— Спиртного не пить! — выкрикнул в спину водителю Антоний, решив, что «контрольный выстрел» не помешает.

— Понял! — на бегу откликнулся Бусин.

Через двадцать минут у кафе затормозила иномарка серебристого цвета: роскошная машина припарковалась прямо перед входом в кафе, перегородив узкую асфальтовую дорожку, ведущую к двери общепитовского заведения.

Из иномарки вышел рослый, немного полноватый, но ладно сложенный для своих шестидесяти трёх лет (по паспорту), седой мужчина в великолепном бежевом костюме и остроносых ботинках за полторы тысячи долларов: его открытый лоб, плавно переходящий в две обширные залысины, гордо возвышался над тонкими изогнутыми бровями, придавая выразительным чёрным глазам изысканную аристократичность; опущенные уголки рта, обрамлённые еле приметными полосками бесцветных губ, выдавали в нём харизматического бюрократа, на загорелом скуластом лице которого холодной бездушной (чуть ли не монументальной) маской вельможи застыло отталкивающее выражение надменного чванства. Это был Борис Викторович Медунов — руководитель кинирийской группы среднего звена, куда Антоний входил на правах рядового.

Антоний высунулся из окна «Жигулей», кашлянул и негромко окликнул:

— Борис Викторович.

Господин в модном костюме подошёл к старенькой машине Антония и высокомерно процедил:

— Что за маскарад?

— Не хочу выделяться, так сказать, из общей массы трудящихся, — Антоний приветливо улыбнулся. — Народец здесь простой, запах дорогого одеколона на дух не переносит.

— А я уж подумал, в бега приударить собрался, — поделился подозрениями Медунов.

Антоний вышел из машины и слёта напоролся на острый пронзающий взгляд мрачного старика: на секунду Антоний почувствовал себя маленьким насекомым, помещённым под увеличительное стекло пытливого вивисектора, приготовившегося к препарированию тонконогой козявки.

— Что случилось? — Медунов бесцеремонно отвернулся и прогулочным шагом направился обратно.

— Меня эти неандертальцы чуть не грохнули, — простуженным голосом пожаловался Антоний, поспешая следом. — Еле ноги унёс.

— Лучше бы они тебя убили, — вынес суровый вердикт Медунов. — Назови мне хоть одну причину.

— Ну… во-первых, — неуверенно начал Антоний, — это было только моё предположение, что он млешак. Во-вторых…

— Не юли, Антон! — прервал список веских доводов Медунов. — Я тебя уже лет двадцать знаю. Придумывать, артиста изображать ты мастак! Валгаи народ серьёзный и просто так слоняться средь бела дня с ведуном не станут.

— Виноват, Борис Викторович, — Антоний внутренне напрягся и с напускной бравадой продолжил: — Их раза в три больше, чем меня было. Вот бес и попутал.

— Брат мой, — Медунов осуждающе посмотрел на Антония, — конечно, умному человеку трудно быть искренним, потому как ложь всегда осторожней правды…

— Да я не вру, — не очень убедительно возмутился Антоний. — Провалиться мне на этом самом месте. У них экраны защитные. Вы же знаете — наши генераторы их не пробивают. А дохлые млешаки им не нужны. Сами говорили — беречь каждого…

— Какая муха тебя укусила? — подивился вслух Медунов. — Да за мёртвого… в базарный день цена полушка.

— Борис Викторович, — защищался Атоний, — лучше чуток потерять…

«Маловато я тебе за живого объявил, — отругал сам себя Медунов. — Раскидался, понимаешь, млешаками. Какая сейчас разница, миллион, миллиард долларов? Хотя, нет. О настоящей цене рановато… Прыткий больно! Чёрт тебя знает, какой ты ещё фортель выкинешь, флибустьер поганый. Ничего, дай срок и тебе кровушку пустим».

— Чуток?! — Медунов деланно вскинул брови. — А-а, ну да! Забыл. Ты же у нас только ананасы в шампанском кушаешь. Тебя за рубь-два не купишь. Чего тебе пара миллионов. А я вот тут по бедности куски на старости лет выглядываю. — Открыв заднюю дверь своего шикарного автомобиля, он пригнулся и, ёрничая, сделал Антонию приглашающий жест рукой: — Покорнейше прошу, ваше высочество!

Антоний послушно нырнул в салон роскошного авто: дверь захлопнулась; тонированные пуленепробиваемые стёкла бронированной машины притушили заходящее августовское солнышко; стало тихо и сумрачно, как в склепе; мягко шуршал кондиционер; попахивало чем-то горелым.

— Антоша, — сладко замурлыкал Медунов, — ты для меня всегда был как сын. Эх… сколько мы с твоим отцом млешаков в землицу сырую уложили — не сосчитать. А нынче нельзя. Ну что я хозяину скажу? Извините, импульсный электромагнитный генератор вышел из строя?

— Ну да!.. я его вообще посеять мог! — воодушевился подходящей мыслью Антоний.

— Подожди… — осадил разгорячившегося подвижника Медунов. — Причём здесь генератор? Ты кровь млешака пролил.

— А ведуны? — выгородился Антоний.

— Уже не убивают.

— Что так? Оскоромились? — закружил вокруг да около Антоний, уводя разговор в сторону. — Попили кровушку и…

— Придержи язык, пустозвон, — строго одёрнул Медунов, задетый за живое.

— Замороченные они какие-то, — подлил масла в огонь Антоний. — И вы всё скрытничаете. Кто они? Откуда?

«Ишь ты, прямо агнец, — зло думал Медунов. — Ну да потешься, клоун… Недолго вам осталось…»

Медунов достал трубку, раскурил:

— Валгайские ведуны млешака на расстоянии чуют, а кинирийским укусить надо, кровь на вкус попробовать. У млешаков она какая-то особенная. Тысячу лет назад, когда, почитай, каждый второй человек млешаком был, пробовали всех подряд, и на месте кончали. Либо кровь высасывали, либо так резали. Со временем зверушек поубавилось. Враги наши для защиты оставшихся организовали людей. Религии им сочинили. Позже масонскую систему, братства, секты, общины всякие… Валгайских ведунов им в помощь дали. Ну, а там и… кинирийские ведуны в кучу сбились. Свою систему создали… из лихих людишек, вроде тебя, ухореза…

— Давайте, обо мне теперь, — Антоний сделал вид, что оскорбился. — Перемалываете каждый раз одно и то же, как слабоумному, аж на зубах навязло, а кто они такие, так и не говорите.

«Настырный выродок…» — отметил про себя Медунов, затянулся трубкой, пыхнул — к кондиционеру потянулись клубы сизого дыма:

— Мне не докладывают. Валгайские ведуны, вон… как мальцы чахоточные, соплёй перешибёшь. Богоборы ими вертят-крутят, как хотят. А к нашим только сунься. Головы не снести. Знаю лишь, что валгаи и масоны за идею борются, а мы за шкуру свою. А кто такие ведуны, откуда… и зачем им млешаки, хозяин не говорит.

— А про эпидемию? — подбросил новую темку Антоний.

— Не беспокойся, — Медунов о чём-то задумался: на его лице мелькнула слабая тень усталой улыбки, — на наш век хватит. Не ко всем та зараза пристала.

— Ну, не знаю, — на секунду дух противоречия в бунтарской душе Антония возобладал над здравым смыслом, и с языка сорвались опасные слова: — Как бы не последний.

— Много ты знаешь, — Медунов по-отечески положил на плечо Антония руку. — Наше дело солдатское. Что скажут, то и знаем.

«Догадливый, змеёныш! — закипело в голове Медунова. — Так бы и удавил, гадину!»

— И я о том же, — донимал Антоний. — Только-только со списками наладилось, а тут новая напасть. Всех под корень, разом. Нет, я, конечно, без претензий. Просто, всякое болтают…

«Вот ведь привязался, — Медунов собрался с мыслями и сосредоточился на главном. — Так. Млешака уже всё равно не воскресишь. Ладно, порезвись, шавка непоседливая, авось размякнешь. Куда же ты его запрятал?..»

— Наш Верховный ведун поусердствовал, — Медунов убрал руку с плеча Антония. — Удивляюсь, как мы-то не передохли. Это такая генетическая бомба, вроде вируса. Его ген встраивается в хромосомы млешаков, чего-то там ломает и первращает их в обыкновенных людей. У наших ведунов ведь задача простая. На Земле не должно остаться ни одного млешака…

— Ну?! — мигом подсуетился Антоний. — А я что сделал?

— Ты черту переступил! — слова Медунова прозвучали, как приговор.

«Это чего, предъява такая, что ли?.. — насторожился Антоний. — Обломаешься».

— Если бы не я, — убеждённо парировал Антоний, — у Ордена и этого не было бы.

— Это ты мне! Здесь! Можешь туфту втирать! — извергнул Медунов. — Я поверю. А моему хозяину… доказательства нужны. Новую директиву никто не отменял. Млешаков брать живьём! Цену увеличили в разы, — и затаённо подумал: — «Скользкий ужина. Так и выворачивается. Кончать надо душеспасительные беседы. Волчонка только могила исправит».

— И как он стоит сейчас? — загорелся Антоний.

— Пойми, сынок, — ласково процедил сквозь зубы Медунов, — ты здорово облажался. Если я доложу хозяину так, как ты мне тут наплёл, никто даже разбираться не станет. Ты же знаешь. Есть утверждённые списки, богоборы, работающие на нас. Аникий его уже вечером привёл бы к нам целёхонького и невредимого, как телка не верёвочке. Они с каждого по нескольку миллионов долларов имеют. Представляешь, какой ты у них кусок из глотки выхватил. Так что ты и им дорогу перешёл.

— Борис Викторович, — низкий простуженный голос Антония сорвался на сиплый фальцет: по затылку пробежал холодок, словно кто-то остро наточенным топором слегка коснулся голой шеи. — Можно кондиционер выключить? Чего-то знобит.

— Можно, Антошенька, — Медунов отключил кондиционер и умиротворённо заворковал: — Всё. Забудь. Я своих не сдаю. Расскажи-ка мне лучше… как ты его уморил-то?

— С балкона сбросил, — Антоний виновато склонил голову.

— Ну, допустим, не ты его, — педантично поправил Медунов, — а он сам свалился. Случайно.

— Точно, Борис Викторович, — воспрянул духом Антоний, — умоются доказывать. Он же как обколотый был. Я генератор на самый минимум поставил, а он уже поплыл. Там их таблетки остались. Эта великанша ещё та травница…

«Не та ли это баптистка, у которой дочка умишком тронулась? — припомнил Медунов. — Уже неплохо».

— Что за великанша? — зевнув, спросил Медунов.

«Стоп, — начал перебирать в голове Антоний. — Зря я про неё ляпнул. Хотя, если Прохор ведёт двойную игру… А если нет? Есть надежда. Медунов? Бес его знает. Может, и правда я ему как сын родной. Старики с возрастом становятся сентиментальными. Нет. Честность с глупостью на одной грядочке растут…»

— Да… корова одна, — с напускным равнодушием протянул Антоний. — То ли мать этого млешака, то ли тёща его…

«Темнишь разбойник, — не поверил Медунов».

— В общем, Антоша, — вздохнул Медунов, — как говорится, беру огонь на себя. Ты уж не подведи меня!

— Да, он как пьяный был, — приободрился Антоний. — Чего ему там померещилось — не знаю. Прямо рыбкой… сам вниз нырнул.

— Опиши его, — бесстрастным тоном попросил Медунов. — Какой он? Имя, адрес?..

— Парень как парень. Шатен, ушастый, — скупо описал внешность млешника Антоний. — Фамилия… Кашин. Николай Михайлович…

«Да что со мной такое?!. — осёкся Антоний. — Совсем разболтался!..»

Медунов беспощадно вонзил в Антония два раскалённых клинка страшных немигающих глаз:

— Где он сейчас?

«Не так быстро, дедушка, — Антоний напрягся. — Ты меня ещё не усыновил…»

— Я его своему бойцу поручил спрятать, — доверительным тоном сообщил Антоний, — в каком-нибудь надёжном месте. К вечеру свяжется со мной, покажет.

«Продуманный чертёнок, — мстительно затаился Медунов. — Ничего, мы тебя не мытьём так катаньем».

— Смотри у меня, сорвиголова, — на лице Медунова проступила всепрощающая улыбка доброго папаши. — Запиши номер телефона. Свяжешься с моей второй группой.

— Это же… — не сразу нашёлся Антоний.

— Не по правилам, — довершил мысль Медунов. — Знаю. Но другого выхода я не вижу. Они помогут тебе млешака переправить. И не рискуй больше по пустякам, сынок. У меня кроме тебя на свете никого нет.

Медунов продиктовал номер телефона и назвал имя. Антоний прилежно, что называется — «тонким пёрышком в тетрадку», записал информацию в свой затёртый блокнот.

— Местный ветеринар, — пояснил Медунов. — Возглавляет мою вторую группу. Кстати, можешь приезжать за деньгами. Чемодан захвати. Купюры разные.

«А ничего старичок, — в одночасье рассеялись подозрения Антония. — Как всегда, всё конкретно, по-деловому. Ветеринар только этот… зачем?..»

— Если помощь не понадобится, — оговорил Медунов, — звякни. На… — и протянул Антонию зелёную коробочку: копию миниатюрного цифрового плеера, — ветеринару передашь.

— Что это?

Медунов посмотрел на Антония, как на чересчур расшалившегося сорванца, и сунул ему посылочку в боковой карман пиджака:

— Любопытной Варваре на базаре нос оторвали. Во сколько подъедешь?

— Ближе к ночи, — замялся озадаченный непонятным поручением Антоний. — Часикам к двенадцати. Пока упакуем, перевезём…

— Жду в двенадцать, — не дослушал Медунов. — Не опаздывай, — после чего откланялся и уехал, оставив на душе Антония гадливый осадок нехорошего предчувствия.

Уже через минуту Медунов звонил ветеринару — Сергею Константиновичу Карсухину, возглавлявшему кинирийскую группу низшего звена.

— Алё, — сухо отозвался абонент.

— Медунов беспокоит.

— Всё готово — голос в трубке ожил. — Ждём указаний.

— Сейчас тебе один человечек позвонит. Представится от меня. Вещицу передаст. По паспорту… Антон Николаевич Ратников. Кинириец. Антоний. Командир такой же группы, как и твоя. Предложи помощь и выясни… где труп млешака…

— Как труп? Разве…

— Вопросы потом, — грубо оборвал Медунов. — Он выпускник высшей школы КГБ СССР, может использовать старые связи, в совершенстве владеет приёмами рукопашного боя, тонкий психолог и, по-моему, надумал покинуть наше братство. Крайне опасен. Если не пойдёт на контакт, задействуешь второй вариант. Твой боец ещё в системе?

— Да, — односложно подтвердил Карсухин и дополнил: — В следственном комитете при…

— Если заартачится, — перебил Медунов, — задержать под любым предлогом, но в рамках закона, а то спугнёшь. Лучше сразу в камеру, от греха. Меру пресечения в виде заключения под стражей я обеспечу. Теперь спрашивай.

— Он, что, убил его?

— Похоже на то… — Медунов чуть помедлил и добавил: — В общем, действуй по обстоятельствам. И будь осторожен, сынок. У меня кроме тебя на свете никого нет.

— Всё будет в лучшем виде!

Глава 6. Необоснованное задержание

Антоний был по природе своей жизнерадостным человеком, так как его мозг работал в том оптимальном режиме, при котором новые неудобства после недолгих раздумий почти всегда гармонично вписывались в общую картину мироощущения и вскоре переставали быть докучливым источником досады и огорчения.

Вот и в этот раз, как только Медунов отъехал, Антоний довольно просто рассудил: — «Дров я, конечно, наломал… А дед ничего. Старая гвардия… Ветеринар? Ну, его мне никто не навязывает. Подарочек всучу — и привет родителям…»

Успокоенный поддержкой командира, он лёгким шагом вошёл в придорожное кафе: зал был практически пуст; Бусин сидел в служебном закутке с молоденькой официанткой и громко смеялся.

— Антон Николаевич! — призывно крикнул Бусин. — Я здесь!

Антоний подошёл к барной стойке и обворожительно улыбнулся:

— Добрый день, мадемуазель.

— Здрасьте, — скромно поздоровалась девушка.

— Познакомьтесь, Антон Николаевич, — проявил уместную инициативу Бусин. — Марина.

— Интересуюсь знать за вашего повара, Мариночка, — с ходу начал вроде бы ни к чему не обязывающий диалог Антоний. — Вася, кажется. Впрочем, не так сильно, как вами.

— Домой уехал, — нежный румянец залил яблочно-упругие щёки Марины.

Антоний театрально приподнял брови и со всей мощью своего артистического таланта обрушил на Бусина долгий испытующий взгляд, полный игры и фальши.

Бусин же, расценив вопрошающую мимику работодателя как претензию по службе, резко встал и поспешил перевести стрелки на беззащитную труженицу общепита:

— Марин, а чего он, действительно?

— Откуда я знаю? — отговорилась Марина.

— Покушаете, Антон Николаевич? — залебезил Бусин.

Проигнорировав искательный вопрос подчинённого, Антоний опять обратился к миловидной особе:

— Ваш муж, должно быть, ревнив?

— Да безмужняя она, — по-свойски осклабился Бусин. — Ха-ха! Может, вечерком ко мне? Посидим, то да сё…

— Алексей Алексеевич, — отвлёкся Антоний, — займите своё рабочее место согласно штатному расписанию. Мне надо допросить товарища по существу дела.

Лицо Бусина вытянулось по стойке смирно (здесь были и удивление, и оторопь, и ещё чёрт знает что):

— Слушаюсь, шеф!

— Идите, полковник.

Бусин нехотя покинул уютное заведение.

— А ведь генерал прав, Мариночка, — Антоний украдкой лизнул шалым кошачьим взглядом стройные ножки давно некрашенной блондинки и, сбившись с мысли, полюбопытствовал: — Так что вы мне имели сказать?

— Я знаю? — растерялась Марина.

— Прошу пардона, — Антоний прошёл за стойку и занял место Бусина. — Мы уже так близко знакомы, а я до сих пор за вас ничего не знаю.

— Сюда нельзя, — не особенно сильно воспротивилась Марина.

— Да за что тут думать, — Антоний вместе со стулом придвинулся к соблазнительной собеседнице. — Лично я готов послушать за любую вашу просьбу.

— А мне ничего не надо, — низким голосом возразила Марина.

— Тогда в другой раз, — не замедлил Антоний. — Вы живёте одна?

— Какой вы, однако, — Марина кокетливо покачала хорошенькой головкой и, немного смущаясь, вышла из-за стойки. — Мне надо столы убрать.

— Не одна, — с сожалением вздохнул Антоний, поднимаясь вслед за девушкой. — Не везёт мне с шикарными дамами. Вот и вы… уходите… как чарующий мираж… из моей одинокой жизни.

Марина оглянулась: в её глазах разлилась тёплая радуга. Антоний это заметил и решил закрепить успех:

— И позвонить нельзя?

Марина бойко прощебетала шестизначный номер домашнего телефона и смущённо удалилась к столам.

— Благодарю, хозяюшка, — Антоний расправил плечи и подался к выходу. — Надо спешить, а то мой адъютант застоялся там… на морозе. Не прощаюсь.

Довольный маленькой победой, он вернулся в машину:

— Трогай, сердцеед. Что за невеста без места?

— Классная фифочка, да?! — невоспитанно вопросом на вопрос ответил Бусин.

— Хороша, нет слов, — Антоний облизнул пересохшие губы. — Прямо сахарок в сметанке, — достав сотовый, он набрал телефонный номер ветеринара.

После нескольких гудков в трубке раздался незнакомый голос:

— Алё.

— Здравствуйте, — вяло поприветствовал Антоний. — Я могу услышать Карсухина Сергея Константиновича?

— Вы кто? — в голосе сквозил явный холодок.

— Ратников беспокоит. Борис Викторович вещичку одну передать наказал… оказией…

— Антон Николаевич?! — голос заметно потеплел.

— Давайте без титулов. Куда подъехать?

— На вокзал сможете?

— Буду через полчаса, — пообещал Антоний и описал свою машину.

— А я в синей ветровке…

— Хорошо, — недослушал Антоний, — до встречи, — и, отключив телефон, громко скомандовал: — В город!

Подъезжая к вокзалу, Антоний заприметил на стоянке такси высокого парня в синей куртке: молодой человек держался необычно прямо, как часовой на посту.

«Боец, — заключил Антоний. — Надо бы с ним как-нибудь покороче».

— Вон… — Антоний показал рукой. — Видишь того… рядом с чёрной «Волгой»?

— Вижу.

— Рули к нему.

Бусин подвёз Антония к указанному месту.

— Сергей Константинович? — строго, по-деловому осведомился Антоний, выходя из машины.

— Я, — подтвердил ветеринар. — А вы…

— Да, да, — не особенно чинясь, перешёл к делу Антоний: — У меня тут для вас…

— Я знаю, — забежал вперёд ветеринар. — Моя группа по распоряжению Бориса Викторовича переходит под ваше начало.

«Эка! куда хватил братишка, — удивился Антоний. — Что-то новенькое».

— В таком случае, трубите общий сбор, — отдал первый приказ Антоний.

— Нет, я в том смысле,… — ветеринар замешкался, — что можете полностью на меня рассчитывать…

— А-а, — вошёл в положение Антоний, — а я уж, было, подумал, что меня повысили, — и передал ветеринару зелёную коробочку.

— Антон Никола… — заикнулся, было, ветеринар.

— Идите домой, и ждите звонка, — пресёк зарождающийся диалог Антоний.

— Может быть… — попытался продолжить начатую фразу ветеринар.

— Это не обсуждается, — не дослушал Антоний и сел в машину: — Поехали.

— Куда? — слегка запаниковал Бусин.

— Прямо!

— Там же столб.

— Тогда криво! — рассердился Антоний. — Ты что, руль крутить разучился?! Чтоб через пять секунд нас здесь не было!

— Понял, шеф! — Бусин завёл мотор.

Ветеринар не уходил.

«… и глазёнки бегают, — запало на ум Антонию. — Не по душе ты мне, братишка. Ох, не по душе…»

К машине Антония подошёл представительный полицейский в звании майора и постучал в окно со стороны водителя.

— Выйдите, гражданин, — учтиво потребовал сотрудник правоохранительных органов, на поясном ремне которого мирно свисала застёгнутая кобура с табельным оружием.

Бусин заглушил двигатель и вышел из машины.

Ветеринар медленно попятился назад.

— Гражданин, — окликнул майор, — задержитесь. Ваш паспорт, пожалуйста.

Подъехал полицейский уазик.

Ветеринар похлопал себя по наружным карманам куртки:

— Дома забыл.

— И я, — радостно присоединился Бусин. — Чего я его с собой таскать должен, что ли?

— Обязаны, уважаемый, — сделал назидательное замечание блюститель порядка и обходительно предложил, указывая на уазик: — Пройдите, не усугубляйте.

— За что?! — возмутился Бусин: — Антон Николаевич! Скажите им!..

Антонию пришлось выйти из машины и предъявить бдительному стражу удостоверение сотрудника Федеральной службы безопасности.

Майор покрутил в руках грозную книжицу, на доли секунды коснулся рукой козырька фуражки и этой же рукой указал на Бусина:

— Проверка документов, Антон Николаевич. К нам ориентировка поступила. Юноша с вами?

— Со мной.

— Извините, — майор снова отдал честь. — Работа. Необходимо установить личность товарища.

— Понимаю, — Антоний напрягся.

— Не в службу, а в дружбу, Антон Николаевич… можно вас в качестве понятого пригласить? — ненавязчиво попросил майор. — Мало ли что.

— Не могу, — закапризничал Антоний. — Время позднее. Завтра вставать рано.

— Тут идти-то пару минут, — упорствовал майор. — Да там две. С этими понятыми вечно проблемы. А так, по компьютеру пробьём и, если всё в порядке, через пять минут уедете.

— Ну, что с вами поделать, — неохотно уступил Антоний. — А-а?..

— Конечно-конечно, — предугадал майор и бархатным голоском обратился к Бусину: — Товарищ, сделайте милость, дверку прикройте.

Бусин хлопнул дверцей, пикнул сигнализацией и убрал ключи в карман.

— Не тревожьтесь. Сюда две видеокамеры выходят, — майор обернулся к худенькому пареньку в форме и строго приказал: — Мальцев! Чтобы ни ногой отсюда! Скоро вернёмся.

Бусина с ветеринаром усадили в полицейскую машину и повезли к зданию вокзала.

— Пусть прокатятся, — майор мягко тронул Антония за локоть, — а мы пешочком. Здесь рядышком. На вокзале. Вы уж не обессудьте. Служба. Преступность растёт. Люди совсем страх потеряли. А всё почему? Веру в Бога верой в закон подменить решили. А кому он такой… добренький… нужен-то? Сопли в сахаре! Я вообще считаю, что становой хребет любой цивилизации — страх. Взять, к примеру, культуру еды… да с того же перепугу. Не помыл, не пропожарил — животик и заболел. Вот и приучились жарить-парить, вилочки-салфеточки… Так что должен быть страх в людях. Иначе пропадём…

По дороге Антоний лихорадочно перебирал возможные варианты развития дальнейших событий, и досужие рассуждения провожатого слушал вполуха.

Пешая прогулка до здания железнодорожного вокзала, в котором разместилось отделение полиции, действительно заняла немного времени.

На входе за облупленным столом сидел плохо выбритый лейтенант полиции: рассматривал какую-то потрёпанную газетёнку с цветными фотографиями и откровенно скучал; подле, прямо на полу, стоял грязно-красного цвета огнетушитель антикварного вида.

Майор метнул в разомлевшего полицейского тяжёлый требовательный взгляд и на самых низких тонах выдавил:

— Двоих привезли. Где?

Офицера будто током дёрнуло: вскочил, подтянул живот и громко (не по уставу) доложил:

— В дежурке, Иван Семёнович!

— Проходите, Антон Николаевич, — радушно пригласил майор: кровянистые глаза служаки покрылись масляной плёночкой. — Вы уж не взыщите. Присядьте пока в креслице, — и куда-то быстро ушёл.

Антоний прогулялся по просторному холлу полицейского участка: гулкое эхо; кафельный пол; высоченный потолок; огромные зарешёченные окна; вдоль выбеленных стен с образцами заявлений выставлены четыре колченогих стула и полуразвалившееся кресло. Справа от входа две раскрытые настежь двери: одна железная, другая деревянная. За порогом первой начинался длинный коридор; за второй — шкафы, столы, служащие (кто в форме, кто нет); деловая атмосфера.

— Антон Николаевич! — донёсся из глубины коридора голос майора. — Идите сюда! Второй не занят.

Антоний перешагнул порог железной двери: неизъяснимая безотчётная тревога бередила душу.

— Здесь посвободней, — Иван Семёнович по-приятельски махнул Антонию рукой: добродушная улыбка смягчила костистое лицо майора и чрез секунду застыла, как нарисованная. — А то там не протолкнёшься, — продолжал убаюкивать извиняющимся тоном майор. — Я их сюда приглашу, чтобы у вас много времени не занимать…

Антоний прошёл в тесную камеру следственного изолятора временного содержания: зелёные стены; зарешёченное окошко; две табуретки, стол; один из углов служебного помещения отгорожен клеткой, внутри табурет; вся мебель из железа и привинчена к полу.

— Антон Николаевич, я мигом, — майор вышел из кабинета и аккуратно прикрыл за собой дверь: в металлическом чреве врезного замка неприятно провернулась и клацнула тугая защёлка; затем послышался мерный стук спешно удаляющихся шагов.

«Так! — кровь бросилась в голову Антония: лицо обдало жаром. — Я отъезжал. Ветеринар? Коробочку принял и… А вот до свиданья-то он мне и не сказал… и улыбочка гадкая… и сразу же мент нарисовался. Надо же!! На фуфу взяли… как дешёвого фраера на привозе…»

Антоний позвонил Семёну.

— Антон, ты? — послышалось в трубке.

— Я, я! — торопливо зашептал Антоний. — Меня в ментовке заперли на вокзале. Свяжись с Пылом. Срочно! Пусть поднимает свою банду. Не успеем в морг до валгаев… Ну, ты понял. И предупреди его отморозков, на мне клетчатый пиджак, а то им, что ворон, что ворона. Да! Чуть не забыл. В дежурке парень один, Карсухин. В синей куртке. Получится — берите живым. Времени ноль. Повтори!

Семён повторил.

— Действуй! — Антоний отключил сотовый, вынул симкарту и разломил пополам.

Через десять минут в кабинет вошли трое: уже знакомый Антонию майор и два рослых сержанта. Ещё двое остались за дверью: старшина и небритый лейтенант, что до этого сидел у входа в отделение.

— Антон Николаевич, — тон майора уже не был так радушен, как прежде, — документик ваш позвольте, тот… и паспорт.

Антоний предъявил документы. Майор придирчиво рассмотрел их и небрежно кинул на стол:

— Где остановились?

— Это что, допрос? — ощетинился Антоний.

— Пока беседа, — майор обернулся назад: — Лейтенант, зайди, а ты старшина побудь за дверью.

Лейтенант шагнул в кабинет и закрыл дверь.

— Я требую адвоката! — со скандальными нотками в голосе заявил Антоний.

— Уже бежит, — майор был непробиваем. — Покажите руки.

«Время. Главное время, — стучало в голове Антония. — Надо тянуть…»

Один из коллег майора ловко защёлкнул на запястьях Антония наручники и обшарил одежду, вывалив на стол телефон, нож, блокнот, авторучку, пачку денег и наручные часы без ремешка.

— Заходи! — майор схватил Антония за шиворот, грубо затолкнул в клетку и, заперев решётчатую дверь, позвал:

— Старшина!

Дверь открылась.

— Все свободны, — приказал майор. — Далеко не уходить.

После того, как подчинённые вышли, майор сел за стол:

— Ты на кой ляд млешака пришил? Совсем сдурел?

— Даже так?! — сказанное майором изумило Антония: буквально за час он познакомился сразу с двумя новыми членами братства. За все годы служения в Ордене такое с ним случалось лишь трижды: в день посвящения, повышения и расстрела отступника.

«Неужели, казнь?! — впервые Антония пробрало до самых потрохов: в душу вполз липкий страх. — Почему здесь? Может быть, судья решил сыграть в свою игру?»

— Удивлён? — майор взял со стола наручные часы с разбитым стеклом.

— Не очень, — взгляд Антония закаменел.

— Генератор-то в порядке, — слова майора звучали как приговор. — Крысятничаешь?!

— Обижаете, Семён Иванович. Я из приличной семьи.

— Иван Семёнович, — поправил майор, рассматривая хитрый хронометр. — С такой машиной не то что млешака — чёрта уговоришь. Стеклышко-то… заменить надо. Ронял?

— Да, так… нечаянно.

— За нечаянно бьют отчаянно. Ты приказ нарушил…

«Какой приказ? — в груди Антония больно кольнуло. — А, ну да. Приказ… — и как обухом по голове: — Казнь?!!»

— Не смешите мои нервы, полковник, — стойко манкировал Антоний. — Вам это нужно? Нет, я только интересуюсь, как культурный человек. Если вы так сильно переживаете за млешака…

— Я солдат! — отрезал майор.

Дверь распахнулась: на пороге появился Сергей Константинович Карсухин — ветеринар. Майор встал, вытянулся по стойке смирно.

— Садись, Ваня, — Карсухин подошёл к столу. — Ну, что у нас тут? Ручечка, телефончик, порошочек, — и повернулся к Антонию: — А голова где?

— У Медунова спроси, братишка, — с кривой ухмылочкой посоветовал Антоний. — Он как узнал про него, сразу к тебе отослал. Или он что… и тебя швырнул? Ай да судья!

— Чего ты мелешь?!. — потемнев в лице, Карсухин выпучил глаза и отвязано заорал: — Плевать я на него хотел! Я тебя спрашиваю! Где млешак?!

«Час от часу не легче! — немало подивился Антоний. — Бунт на корабле? Не исключено. На кону миллионы. А по роже… так и не скажешь. Если старик не при делах, тогда не всё пропало…»

— С этого и надо было начинать, Серёженька, — Антоний сел на табурет, закинул ногу на ногу. — А то — Борис Викторович, передал командование… Шутник, — и заговорщицки подмигнул майору: тот в полном замешательстве опустился за столом.

«Надо тянуть время, — сверлило в голове Антония. — Тянуть…»

— Вань… — зрачки Карсухина зло блеснули, — покарауль за дверью. Остальных отошли. А то столпились в проходе, не протолкнуться. И ключи оставь.

— Гущин! — окликнул майор.

В дверной проём просунулась лохматая голова небритого лейтенанта полиции.

— Звали?

— Пошли, — майор с нескрываемым раздражением швырнул на стол ключи и, хлопнув дверью, вышел (Антоний с Карсухиным остались одни в закрытой камере).

— Я, брат, теперь сам по себе, — поделился сокровенными мыслями Антоний, — и так разумею. Одному мне этот кусок не проглотить. Подавлюсь. Млешак сейчас у моих бойцов в укромном месте. Телефонной связи с ними нет. Конспирация. Сам понимаешь. Поехали. Здесь недалече…

— Ну да, — перебил Карсухин. — Сто вёрст до небес и всё лесом. Судья говорил, ты хороший психолог. В госбезопасности служил. Вас там что, только художественному свисту обучили? Начал мне сказки венского леса…

— Не веришь, — не стал пререкаться Антоний. — Можно по-другому. Вырви пару листочков из блокнота, я тебе схемку нарисую и маляву от себя чиркану. Сам съездишь…

«Клюнет, нет? — внутри Антония всё замерло».

Карсухин взял со стола ручку, блокнот и просунул Антонию через решётку.

Заполучив ручку, Антоний незаметно крутанул на ней колпачок и, нажав тайную кнопочку, выстрелил: стальная игла с мощным транквилизатором вонзилась в шею Красухина; ветеринар дёрнулся, и, закатив глаза, упал без чувств.

Изрядно повозившись со всевозможными ухищрениями, Антоний дотянулся до ключей, освободился от наручников, клетки, отвинтил от пола железную табуретку и постучал в дверь: через пару секунд на голову вошедшего майора обрушился сильнейший удар.

Помня ещё со второго курса спецучилища о том, что голова довольно тупой и твёрдый предмет, Антоний, для верности, приложился пяткой к кадыку полицейского и надавил (всем весом): в горле несчастного что-то хрустнуло. В камере запахло смертью: кровь, дерьмо вперемешку.

«Отвоевался, — поморщился Антоний и перевёл взгляд на ветеринара: — А с тобой будет особый разговор…»

Антоний вытащил из кобуры майора пистолет, собрал со стола вещички и, готовый к любым поворотам судьбы, покинул камеру. С улицы донеслась прерывистая дробь громких хлопков, похожих на глухое тарахтенье забарахлившего мотора.

«Никита! — догадался Антоний — Началось…»

Внезапно в конце коридора в проёме входной двери возникла квадратная фигура здоровенного увальня с автоматом наперевес.

Спинной мозг Антония, минуя головной, отдал телу первую неукоснительную команду — «ложись!», и, когда через секунду вдоль галереи пронёсся ураган автоматной очереди, Антоний уже лежал на полу и стрелял по нападающему.

Человек-квадрат, обдав низкий потолок стальным дождём пуль, рухнул: сверху посыпались осколки плафонов, ламп дневного освещения. На малое время в служебном помещении воцарился хрупкий сумрачный мир.

— Пыл! — крикнул Антоний.

— Антон?! Ты?!

— Я! Скажи своим опричникам, чтоб не нервничали!

— Всё пучком! — отозвался Никита.

Антоний отряхнулся и вышел: в холле в него тут же вонзились несколько пар волчьих исподлобных глаз до зубов вооружённых громил; все были взвинчены до предела.

— Кто шмалял?! — гаркнул кто-то из налётчиков.

— Краснопёрый, — Антоний обернулся и без особого сожаления проводил квадратного человека в последний путь. — Какого пацана загубили! Ментяра поганый. Подкинуть бы ему грамм девять за ухо… для верности. Матёрый кабан попался! Еле унял… табуретом по темечку…

— Где он?!

— В камере, — Антоний кивнул назад. — Там ещё один отдыхает. Терпила. В синей куртке. С собой возьмём.

— Кислый! — рявкнул Пыл. — Пассажира сюда! В киношку с видиокамер петуха пусти гулять… и срываемся!..

— Здорово, покойничек! — весело крикнул один из бандитов, прицеливаясь в неуклюже выбирающегося из под стола Бусина.

— Остынь, братишка, — пресёк самосуд Антоний. — Если что, я ему сам лоб зелёнкой намажу.

— Да, я… — ожил Бусин, подобравшись ближе к Антонию. — Я это… Я не отсюда. Я с шефом.

— Со мной, — подтвердил Антоний, перешагивая через трупы незнакомых людей: — Товарищ водитель, подготовьте транспорт к выезду…

— Есть, шеф! — Бусин, повинуясь природному инстинкту выживания, послушно проследовал за Антонием к выходу.

На улице сиротливо стоял неказистый полицейский уазик в окружении нескольких серьёзных джипов.

Антоний вместе с новорождённым Бусиным, не мешкая, отправились к своим «Жигулям», возле которых должен был исправно нести караульную вахту худенький Мальцев в звании сержанта, и которого, конечно же, не оказалось на месте.

— Непорядок! — не без удовольствия отметил Антоний. — Оставление поста с оружием — это уже трибуналом попахивает. Но, в связи с успешным разгромом вражеского отделения полиции, надо будет походатайствовать о послаблении…

Вдруг воздух разорвала беспорядочная стрельба.

«Дебилы! — сердце Антония прыгнуло. — Они что, в натуре день победы празднуют?»

Бусин нырнул в машину и завёл мотор:

— Можно ехать?

— Ещё как можно! — Антоний уже сидел рядом с расторопным водителем.

Машина жалобно засипела, дёрнулась и лихо рванула вперёд, опрокинув на прощание мусорную урну, доверху набитую всякой мелкой дрянью. Мимо бесшумно пронеслись чёрные тени могучих джипов без номеров.

— Куда? — задал уместный вопрос Бусин.

— В морг. Сегодня там пополнение ожидается.

— А завтра?

— А что у нас завтра? — Антоний задумался. — Кажется, пятница. Тебя объявят в федеральный розыск, как особо опасного рецидивиста-убийцу. Фотографии в газетах, интервью, гонорары, слава…

— Откуда? — засомневался новоиспечённый рецидивист. — Ни документов, ни адреса не спросили. В дежурку посадили и ушли. Потом стрелять начали. Я под стол…

— Даже так, — не дослушал Антоний. — Тогда должен тебя огорчить, мой юный борец с ментовским беспределом. Утренний брифинг отменяется.

«Шаромыжники. Даже административный протокол составить не удосужились, — с настроением прикинул Антоний. — А ведь правонарушение движитель прогресса…»

— Антон Николаевич, а какую вы этому майору корочку показали? Вы тоже полицейский?

— Не совсем. Я полицейский в кубе!

— Как это?

— Лёша, у тебя что в школе по математике было?

— Три, — слукавил Бусин и, усовестившись беспардонного вранья, уточнил: — С минусом.

— Гуманитарий?! Похвально! Объясню иначе. Полицейский исполняет письменные указы начальства, а в отсутствии таковых, руководствуется законом о полиции. Я же вне закона и подчиняюсь только устным приказам командира. Вот, к примеру, как ты мне. Так?

— Ага.

— Значит, в нашем полку прибыло, — Антоний снисходительно перешёл на «вы». — Поздравляю вас, Алексей Алексеевич! Теперь вы сотрудник Федеральной службы безопасности или КГБ… в просторечье…

— Как это?

— А вы как себе это представляли? Торжественная присяга, вручение табельного оружия? Нет, Лёша, не будет даже салюта с запуском баллистических ракет. У нас всё строго. С этой минуты ваше главное оружие — скромность.

— Это я чего, завербован, что ли? — искренне удивился Бусин.

— Вас что-то смущает, солдат?

— Нет.

— Тогда вперёд! За Родину!

Бусин поддал газку, и машину резко бросило в темноту затюканных провинциальных улочек — исконную колыбель всех разведчиков и контрразведчиков мира.

Глава 7. Под сенью морга

Высокие кусты акации густо разрослись вдоль железного забора вокруг общей территории станции скорой помощи и городского морга, разместившихся в приземистом одноэтажном здании постройки позапрошлого века.

Прохор, Никодим и Тимофей расположились прямо на волглой земле в кустах.

Вход в казённое учреждение благодаря уличным фонарям просматривался хорошо. Никакой вывески о том, что в этом стареньком, потрёпанном временем домишке ведётся ежедневный приём усопших, не наблюдалось. Кругом было уныло и тихо, как на погосте.

Скорбную безмятежность филиала районной больницы нарушила дробь далёких хлопков, раскатами многократного эха рассыпавшихся над крышами мирно спящего городка.

— Салют, что ли? — прошептал Тимофей.

— Не похоже, — заспорил Никодим.

— Да не егозите вы, — прорычал Прохор. — Загалдели…

Прошло ещё немного времени.

— А может он вообще не придёт? — хныкнул Тимофей.

— Не нуди, — Никодим легонько поддел Тимофея кулаком в бок.

— Ай! — возмутился Тимофей.

— Кыш! — ухнул из темноты Прохор. — Черти косорукие…

Яркий свет автомобильных фар на секунду окатил валгайскую троицу ослепительной вспышкой. Все трое, как по команде, уткнулись лицами в землю. Машина остановилась у входа в морг.

— Антоний… — шикнул Никодим и тут же получил сильный пинок ногой от старшего брата. — Уй-и-и! — и затаился.

— …Можно я на улице обожду? — робко попросил Бусин.

— Наружное наблюдение выставлять не будем, — тоном, не терпящим возражений, распорядился Антоний.

— Шеф, я на мёртвых не могу смотреть, — доверительно поведал о своих тайных страхах Бусин.

— Не скромничай, душегуб, — Антоний слегка подтолкнул Бусина вперёд. — Всю полицию в городе перестрелял, а теперь на мертвецов, видите ли, глаза не смотрят. Нет уж, взялся за гуж, не говори, что не дюж.

— Да я не стрелял, — принялся отнекиваться Бусин.

— Все вы по началу упираетесь, — перешёл на «вы» с подчинённым Антоний, — пока под задницу не потечёт.

— У меня даже оружия не было, — попытался выстроить железное алиби Бусин. — Вы же знаете.

— Верю, Алексей Алексеевич, верю, — отмяк душою Антоний. — Но вот поверит ли вам наш малобюджетный суд? — и, распахнув дверь (сразу же за порогом вниз уходила крутая каменная лестница), напутственно шепнул: — Ну, с Богом.

Войдя вместе с Бусиным в спец-учреждение для хранения трупов, Антоний отдал первый боевой приказ:

— Заприте дверь.

— Зачем?

— Рядовой, вы знаете, что по законам военного времени я вас сейчас должен расстрелять на месте? — тактично осведомился Антоний.

— Понял, шеф, — Бусин нервно хихикнул и задвинул засов.

— Пошли, — Прохор поднялся.

Все трое направились к моргу. Прохор торкнулся в дверь:

— Закрылись ироды!..

Спустившись вниз, Антоний и Бусин оказались в просторном помещении: тусклый свет; белый с прожелтью кафель; массивные двери, обитые листами нержавеющей стали; спёртый дух формалина. Навстречу посетителям вышел Василий, в том же пропахшем пряностями белом халате и поварской шапочке.

— Вы из чего шашлыки жарите, юноша? — с подозрением поинтересовался Антоний.

— Добрый вечер, — радушная улыбка озарила лицо усердного труженика скорбного заведения. — На счёт этих будьте спокойны. У нас здесь каждый кусочек на учёте.

— А вы циник, молодой человек, — лестным тоном отметил Антоний. — Из вас выйдет неплохой хирург. Об уговоре не забыли?

— Как можно, Антон Николаевич, — Василий занял стойку вышколенного официанта, предвкушающего щедрые чаевые. — Как фамилия вашего брата? Сколько дней назад поступил?

— Подождите-подождите, — несогласно затряс головой Антоний. — Что значит «сколько дней?» Мой брат взял от жизни всё. В том числе и вчерашний день.

— Сегодня не доставляли, — с неохотой разочаровал Антония Василий.

— Постойте-постойте, — не сдавался Антоний, — припоминается, в прошлой жизни, не далее как днём, вы были простым поваром. Откуда такие познания?

— Из журнала, — добросовестно пояснил Василий.

— Покажите! — потребовал Антоний.

— Пройдёмте, — пригласил Василий.

Ночные посетители прошли в тесный закуток в конце коридора: за фанерной перегородкой впритирку с облезлым больничным столом стояло продавленное кресло, обтянутое прожжённым в нескольких местах тёмно-зелёным велюром. На столе лежал пухлый фолиант с истрёпанными страницами мертвенно-желтого цвета; сверху толстым потёртым прессом давил солидный томик повестей и рассказов Виктора Астафьева.

— Извольте… — Василий раскрыл журнал, полистал и задержался на последней записи, исполненной плохо читаемым врачебным почерком, — смотрите сами. Поступление… 22 августа этого года. Прасковья Егоровна Бужарова, 1916 года рождения. Смерть от колото-резанной раны в область печени.

— Живут же люди! — Антоний с нескрываемым интересом ознакомился с неряшливой записью. — Мне всегда казалось, что в таком возрасте печени уже не бывает.

— Обалдеть, — по-своему резюмировал удивительный феномен Бусин.

— Вот у кого надо учиться искусству выживания, солдат, — дал дельный совет подчиненному Антоний и, пролистнув пару страниц назад, обратился к Василию: — Что… ошибка исключена? Может, смежник напутал?

— Здесь хоть и морг, но всё как в аптеке, — убеждённо заверил Василий.

— А где вы разместили самых свежих постояльцев? — выведывал Антоний.

— Желаете взглянуть? — любезно предложил Василий.

— Конечно, лучше сто раз прочитать про труп, чем один раз увидеть, — изрёк краткую сентенцию Антоний, — но… я не брезгливый. Ведите на опознание, доктор.

— Пожалуйста, — Василий повёл настойчивых визитёров в хранилище трупов.

— Антон Николаевич, — жалобно заныл на полпути Бусин, — можно я не буду. Чего-то мне муторно.

— Иди, всхрапни, — великодушно соблаговолил Антоний, — минутку другую…

— Есть! — Бусин вприпрыжку вернулся в утлую коморку с мягким велюровым креслом.

«Как же я не подумал! — осенило Антония. — Почему, собственно, он должен был непременно разбиться насмерть? Сейчас лежит себе пластом в какой-нибудь заплёванной больничке и благодарит судьбу за подаренные страдания. Тогда, как говорится, из двух зол, если они одинаковы, выбирать не приходится».

Василий открыл дверь покойницкой и щёлкнул выключателем:

— Пожалуйста.

Антоний прошёл в хранилище: на низких металлических стеллажах мертвецкой свободно в ряд покоились тела недавно умерших; номерки на ногах красноречиво свидетельствовали о том, что свою жизнь они уже прожили.

— Это и есть кузница вашего счастья? — Антоний огляделся.

— Что-то вроде того, — засмущался Василий. — Здесь, знаете ли…

— Знаю, — угадал Антоний. — Всё знаю.

«…Да, теперь набегаюсь за этим подранком, — отвлёкся от диалога Антоний, оглядывая ещё нетронутые тленом тела бывших жителей районного центра. — Рано я его похоронил. Порадую старика».

— Всё у вас будет, — уверенно предрёк Антоний, доставая из кармана стодолларовую купюру, — и ординатура, и аспирантура. Надеюсь, вы не станете в судебном порядке взыскивать с меня упущенную выгоду?

— Что вы, Антон Николаевич, — Василий мысленно вычел из обещанной мзды недостающее и со смешанным чувством сожаления выдохнул: — Понимаю…

«Если бы, — пронеслось в голове Антония, — то в этой общественной гробнице на одну мумию стало бы больше».

— В таком разе, не буду вам боле докучать, — Антоний вежливо откланялся и позвал Бусина: — Алексей Алексеевич!

Из конца зала со стороны фанерной перегородки послышался грохот падающего кресла:

— Я-а!..

— Уходим! — оповестил присутствующих Антоний, направляясь к выходу.

На улице Бусин запоздало пособолезновал, подобрав не самые удачные слова:

— Ну как там, ваш брат-то?

— А чего ему сделается? — Антоний, постарался сохранить выбранный Бусиным стиль. — Он и при жизни-то мало болел…

Со стороны кустов раздался хруст ломающихся веток, и из шелестящей темноты навстречу полночным посетителям скудельного дома, ломая боевой строй, высыпали недружелюбно настроенные Сурогины.

— Кто это? — встрепенулся Бусин.

— Дикая дивизия, — отступая назад, Антоний предусмотрительно сунул руку под полу пиджака: поближе к трофейному оружию. — Правило первое. Вблизи неудобно целиться…

— Нехор-р-рошо!.. Антон Николаевич! — во всеуслышание огласил претензию Прохор, взмахивая зонтом, как шпагой. — Своевольничаешь! Может, передумал?! А-а?! Так ты не томи…

«Прибрали-таки, — закралось в душу Антония. — Мёртвого? Живого?»

— Прохор Матвеевич, — ласково пропел Антоний, плавно снимая предохранитель, — я своего слова не нарушал…

— Не нар-р-р-уша-а-а-л?! — пророкотал в гулкой тишине обихоженного дворика колоратурный бас Прохора. — Тогда чего полез, пакостник?! Не утер-р-рпел?!.

— Я же должен был удостовериться, — Антоний нежно нащупал курок пистолета. — Деньги-то немалые.

В это время Тимофей, подцепив пальцем кожаный темляк, вытянул из рукава самодельную удавку, смастерённую из тонкого металлического троса, и уже приготовился затянуть на шее конкурента смертельную петлю:

— Проверял он его! На прочность, что ли?!

— Я таки просто изнемогаю от вас, коллега, — хорохорился Антоний, пятясь назад. — Вы же мне своими инсинуациями всю нервную систему расшатаете…

— Ты зачем его с балкона сбросил?! — Прохор угрожающе приподнял остриё зонта.

— Я-я-а?!! — Антоний, как смог, выжал на лице маску неподдельного удивления и возмущения, едва-едва заретушировав ею мелкое подрагивание под глазами и на губах. Он знал, что зонты валгаев — это не только защитные экраны от кинирийских генераторов, часто замаскированных под обычные предметы: наручные часы, брелки, сотовые телефоны и т. п., способные излучать психотронные импульсы невероятной мощности и парализовать работу нервной системы любого живого существа. Иногда, помимо прочего, валгаи встраивали в зонты самострелы убойной силы: механические однозарядные устройства, стреляющие отравленными иглами. — Причём здесь я? Спросите ведуна. Чего он у вас на балконе голышом разлёгся? Загорал? Млешак его как увидал, так и брякнулся через перила… с перепугу…

«Вражья сила! — с замиранием сердца думал Антоний. — Так и метит в глаз. А ведь стрельнет, поганец!»

— Хочешь сказать, — Прохор отвёл зонт, — ты к нему так, чайку попить забрёл.

— За дураков нас держишь, — шагнул вперёд Никодим.

— Да он насмехается над нами, Проша! — негодующе взвыл Тимофей, потрясая стальной петлёй.

— Ну-ка, подвинься, чучело замороженное, — Никодим вплотную подступил к Антонию и плечом оттеснил Бусина. — Смотри-ка, с охраной ходит.

— А ну цыц! — приструнил разгорячённых родственничков Прохор. — Ты чего там за пазухой мнёшь? Сердце схватило?

— Да с вами, лешими, — обиженно просипел Антоний, выпрастывая руку из кармана, — не то, что сердце… инсульт скрутит. Наговариваете тут напраслину всякую.

— А сюда чего припёрся?! — опять встрянул Тимофей. — Ась?!. — от нетерпенья пустить в ход орудие убийства он буквально не стоял на месте: то с одного бока забежит, то с другого; глаза страшные, безумные.

— Я шо-то плохо не понял! — с вызовом бросил Антоний, обращаясь главным образом к Прохору. — От чьего честного имени уполномочен этот нервнобольной? Я деловой человек. Товар лицом показать надо. Может, негодного подсунуть хотите? Вас сейчас не разберёшь. То нянькаетесь с ними, как с детьми малыми, то ведунами пугаете, да так, что они у вас потом с балконов на людей кидаются.

— Это чего?! — подбадривая сам себя, заголосил Тимофей, примериваясь к броску железной петли. — Прохор! Это он кого винит?! Ах ты, нечисть такая!..

— Не зуди, Тимоха! — строго осадил зятя Прохор и недоверчиво скосился на Антония: — Чего-то не верю я тебе, Антон Николаевич. Ну да не обтом. Млешник у нас. Так что, если не передумал, давай условимся, как и где рассчитываться будем. Мы его долго хранить не станем. Не сегодня-завтра завоняет.

«Убился всё-таки, родимый, — заключил Антоний. — Ну, может, оно и к лучшему. Меньше хлопот. Теперь примутся купцов искать. Сейчас на такую мертвичинку желающих, только свистни. Мириться надо».

— Перво-наперво, я должен знать, что товар в порядке, — открыл торги Антоний.

— Нечего тебе знать, — грубо прервал Прохор. — Принесёшь деньги, получишь млешника. А нет, так прощай.

— Круто берёшь, Прохор Матвеевич, — попрекнул Антоний. — Так дела не делаются. Я своё слово держу.

— Дер-р-жишь?! — Прохор недобро прищурился. — Уговор был — я найду и приведу. А ты чего? Озоровать?! По чужим огородам шастать! В одну рожу умять решил? Теперича вперёд деньги на бочку, а млешник опосля. Делец, твою раз так! Я может, тоже проверить хочу, какие ты мне там бумажки напихаешь.

— Хорошо-хорошо, Прохор Матвеевич, — пошёл на попятную Антоний. — Ваша взяла. Но и меня поймите. Надо же хотя бы убедиться, что млешак у вас.

— А ты уже и так знаешь, — прогудел над ухом Антония Никодим. — Сказано — у нас. Чего тебе ещё надо? Цыганочку сплясать, аль землицы сырой покушать?

— Только без фамильярностей, — Антоний отстранился от удушливого дыхания Никодима. — Сначала дело. Потом концерт и аттракционы…

Антоний назвал время встречи и адрес бусинского дома.

Бусин, вынесший за последний день столько треволнений, сколько не испытал за всю сознательную жизнь, включая детский сад и школу, решительно возразил:

— Ко мне нельзя. У меня не убрано.

— Они не к тебе, а ко мне, — успокоил Антоний, заодно напомнив несговорчивому наймодателю о ранее достигнутом соглашении: — На съёмную квартиру.

После этого Бусину крыть было нечем, и он снова замкнулся в мрачном омуте своих ещё не до конца рассортированных дум и думок.

— Смотри! — Прохор многообещающе упёрся остриём зонта в грудь Антония. — Не оскользнись! Будешь за нос водить, башку снесу.

— Да не изводитесь вы так, — с облегчением выдохнул Антоний. — Столько веков бок о бок…

— Жди! — срезал ностальгический монолог Антония Прохор, убирая зонт. — Завтра. Вечером.

«Пронесло, — улеглось на душе Антония, — кажись».

— Уважаемый, — высокомерно обратился к рядом стоящему Тимофею Антоний, — вы меня совсем затискали. Аж, прям, защекотали своими нервами. Уймитесь уже и дышите носом.

Тимофей сплюнул, нехотя отошёл в сторону: мелкие морщинки на его скуксившемся лице съёжились, пожелтели.

— Вас подвезти? — предложил Антоний, любезно распахивая перед валгаями заднюю дверцу машины.

— Обещала лиса кур сторожить, — Прохор невоспитанно отвернулся и побрёл прочь. Никодим и Тимофей поплелись следом.

— Я же говорил, дикие, — прошептал Антоний. — Никакого понятия о придворном этикете. Заводите карету, мой дорогой очевидец. Отпевать брата будем в вашем доме. У вас в деревне есть священник?

— Откуда? У нас посёлок, — со своим резоном пояснил Бусин и, поразмыслив, важно присовокупил: — Рабочий. Городского типа.

— Логично, — оценил аналитические способности наёмного работника Антоний. — В таком случае, тебе как жителю крупного мегаполиса положен домашний телефон. Есть?

— Угу.

— Ты просто полон сюрпризов. Вези до хаты. Сгораю нетерпеньем познакомиться с твоей мамой.

— Я один живу, — коротко поведал Бусин.

— А родители?

— Уехали.

— Куда?

— В Архангельск.

— Зачем?

— Они на железной дороге трудятся. Грузы сопровождают на поездах дальнего следования.

— Скучаешь?

— Бывает.

— Ничего, это поправимо! — обнадёжил Антоний. — Сейчас сварганим чего-нибудь пожрать. Музыку поставим. Надо же поминки отпраздновать.

— Так он же умер…

— Ах, да, — спохватился Антоний. — Никак не свыкнусь с утратой…

Глава 8. Плоды нехороших предчувствий

Подогнав машину к обветшалой теплице, самовольно выстроенной из краденого материала ещё в период всеобщего кавардака и разброда конца прошлого века, Бусин выключил фары.

За калиткой радостно протявкал приветливый Барсик, истосковавшийся по своей законной вечерней плошке рисовой каши с мелко нарубленными хрящиками из свиных хвостов.

— Пойдёмте, — скромно пригласил Бусин.

Обстановка в доме располагала к простоте и непосредственности: типовая мебель семидесятых годов комиссионного пошиба была безвкусно расставлена на дощатом полу с облупившейся краской; на окнах засаленные занавески; постель смята; из помойного ведра бил неприятный запашок.

Антоний, не разуваясь, прошёл в неприбранную комнату с давно небеленым потолком:

— Это какая по счёту?

— Большая, — своеобразным способом пронумеровал Бусин.

— Ах, да! Ты же гуманитарий. Как же я запамятовал?.. Кроме этих апартаментов другие жилые помещения есть?

— Да.

— Сколько?

— Там и там, — сосчитал Бусин.

— Ну, что же, — подытожил Антоний, — уговорил, искуситель. Арендую все.

— А я?

— Тебе, как ветерану войны, сдам одно спальное место в субаренду. Со скидкой. Оплату будем производить взаимозачётом. Не против?

— Как скажите. Только неплохо бы вперёд немного, и живите себе на здоровьице. Тут тихо.

— Можно и так, — Антоний достал из кармана стодолларовую купюру. — Это задаток за номера и аванс за работу.

— Вы говорили двести за жильё, — несмело заартачился Бусин, проявив неожиданную любовь к математике, — и тысячу за работу.

— Правильно, — подтвердил Антоний. — Сто до и остальное после. Всего тысяча двести. Согласен?

— Ну…

— Тогда показывай, где у тебя телефон.

Бусин вытащил из-под низкой скрипучей кровати дешёвенький аппарат: длинный изверченный шнур змеёй вился вдоль плинтуса к дверному косяку, огибал порог и сразу же за ним терялся в тёмной мышиной норе.

— Здесь контакты отходят, — предупредил Бусин, привычно потеребив оплётку провода, соединяющего трубку с корпусом телефона. — Если зашипит, пошевелите — перестанет. Пойду кабысдоха покормлю.

Антоний сел на кровать и начал дозваниваться до Семёна. Через пару гудков в трубке зазвучал голос:

— Кто?

— Дед Пихто.

— Антон, ты, что ли?

— Я, я, — прохрипел Антоний. — Не перебивай.

— Молчу.

— Всех сюда. Срочно! Завтра млешака привезут.

— Куда?

Антоний назвал адрес Бусина.

— Уже едем, — доложился Семён.

— С ветеринаром не тяни. Вытряхивай из этого собачьего доктора всё что можно.

— Не вопрос.

Антоний отключился и, не откладывая в долгий ящик, набрал номер телефона судьи — Медунова Бориса Викторовича. Через три гудка в трубке раздался барский голос:

— Слушаю.

— Это я. Антоний.

— Это тебя не извиняет…

— Сложились чрезвычайные обстоятельства.

— Не надо длинных слов. Докладывай!

— Скурвился ваш Карсухин. Хотел нашего млешака себе заграбастать.

— Не понял.

— Чего?

— Что случилось?

— Ветеринар свою игру затеял. Я уже не знаю, что и думать.

— А ты не думай. Такого в принципе быть не может. Жди. Я перезвоню.

— Борис Викторович… если у вас разговор до ветеринара, так он у меня.

— Как у тебя?

— Ночью мои удальцы перестреляли уйму народу в городе. Ветеринара забрали с собой, — Антоний вкратце изложил последние события ушедшего дня и добавил: — Остались вопросы.

— Значит, так! — отрезал Медунов. — Под твоё начало поступит сводный отряд по зачистке. С Карсухиным разберётся Братство.

— И всё же?

— Мальчик мой, — приватным тоном проворковал Медунов, — если ты мне ещё доверяешь, то должен понимать, что теперь лучшими объяснениями могут быть только дела.

«Какие дела? — пытался разгадать новую шараду Антоний. — Тоже мне деятель».

— Если бы не доверял, — упёрся Антоний, — не спрашивал бы. Просто, хотелось бы ясности.

— Не по телефону.

— Не спорю, — стойко держался Антоний. — Но, полагаю, другой возможности у меня уже не будет. После такой бойни на вокзале…

— Кинирийское Братство на грани развала, — попробовал воззвать к чувству долга Медунов. — Азиаты вышли из игры. Эпидемия скосила млешаков, как…

«Да, уж… — озадачился Антоний. — Земля слухами полнится. Постой. К чему бы это? Старые новости».

— Борис Викторович, вы это уже говорили, — напомнил Антоний. — Огромное не делится, а разваливается. Меня последняя неурядица заботит. Я о доверии.

— А я о чём? Ты, верно, думаешь — хитрит старик. Замутил, как ты выражаешься, шнягу… для отвода глаз. Теперь выкруживает. Угадал?

«Прямо телепат, — Антонию стало не по себе. — А может, ты ведун? Тогда хана. Пень старый!»

— Нет, — твёрдо возразил Антоний. — Скорее всего, вас предали. Цены заоблачные. Вот и польстились. А в вас я лично не сомневаюсь. Ведуны…

— Забудь о них! — нежданно-негаданно заявил Медунов, после чего его будто прорвало: — Эти твари пришли из тьмы, во тьму и уйдут, а нам жить. Я Братство хочу сохранить. Миром, сынок, правят стаи. Ты либо в стае, либо в стаде. Азиаты молодцы! Уберегли. Система та же, а идеология другая. Млешаки, ведуны для них — уже история. Азиаты вообще по природе гибче европейцев. Поэтому их и больше… и будущее не за европейской расой, а монголоидной. Лет этак через пятьдесят, а может, и раньше, наши внуки не за долларами гоняться будут, а за юанями…

«Куда это его понесло?.. — подивился Антоний: голова пошла кругом. — Типа, ход конём, и мы при нём?»

— Что-то я вас не пойму.

— А ты постарайся. С глазу на глаз встретиться не желаешь… додумывай. Мне светиться тоже нерезон. Я ведуну напрямую подчиняюсь.

— Не знал.

— Ну а… в общем и целом, ты прав. Ведуны целый аукцион устроили. Цены растут, как на дрожжах. Авансовый платёж за млешака в несколько раз превысил первоначально заявленный.

«Складно поёшь, дедуля, — прикидывал Антоний. — Хотя, какая разница? Что я, собственно, теряю? Млешака у меня нет. Так что кинуть меня ты по любому не сможешь. Привезёшь бабки, будем брать».

— Борис Викторович, всё-таки вам сегодня не удастся меня расстроить… — воодушевился Антоний.

— Рано развеселился.

— Извините.

— А если не извиню? — это уже прозвучало как угроза. — Хочешь разобраться? Давай.

— Виноват, Борис Викторович.

— Виноват! — с нарочитыми нотками заботливого папаши негодовал судья. — Ты там не забывайся! А то приеду и выпорю. Одни деньги в голове. Говори где.

Антоний назвал адрес Бусина и попросил:

— Борис Викторович, можно долларами? А то на лысых не больно-то отлежишься…

— Что за жаргон? Опять малину развёл?

— Да один я тут!

— А урки твои где?

— Уехали. Им сейчас тише воды, ниже травы…

— Вот-вот, и ты тоже погоди с гуляньями, — предостерёг Медунов. — До меня чтобы ни каких гостей. Завтра днём жди. Буду в три. Половину на кредитку переведу, половину наличкой.

«Завтра в три, — прикинул Антоний. — Пока то да сё, глядишь, и валгаи с млешаком подоспеют. Тут и сказочке конец, а кто слушал…»

— Борис Викторович, — Антоний вернулся к главной теме, — кредитная карта на предъявителя или?..

— Жди, Антон! — не удостоив ответом, прервал судья. — Не до мелочей сейчас.

В трубке раздались гудки.

«Подождём, — призадумался Антоний. — Заодно ветеринару маленький допросик учиним. С пристрастием. Посмотрим, кто из вас решил со мной в кошки-мышки поиграть. Ум хорошо, а осторожность лучше. Хотя… похоже на правду. Молодец, старик, не подвёл. Только мне с тобой не по пути. Это тебе власть всласть. Ты ей и упивайся… а моё дело сторона…»

В комнату вошёл улыбающийся Бусин:

— Антон Николаевич, пойдёмте, я там картошечки в мундире испёк…

— Лёшка! Что же ты мне сердце-то рвёшь?

— Да я… Я ничего, — не сразу нашёлся Бусин. — Помидорчики, огурчики. Свойские. Прямо с грядки.

«Домовитый ты мой, — расчувствовался Антоний. — А ведь я тебя чуть не потерял. Надо бы прикормить маненько бедолагу».

Антоний достал двести долларов и протянул Бусину:

— Держи! Это тебе премия от командарма… за верную и беззаветную…

— От кого? — Бусин почти рефлекторно взял купюры и тут же припрятал.

— От самого главного! — Антоний многозначительно показал пальцем вверх. — Веди к столу…

За окнами вспыхнул яркий свет, донёсся шум моторов.

— Так… ужин откладывается, — объявил Антоний.

— Почему?

— Кажется, к нам гости, — Антоний вышел во двор.

Неподалеку в полной тишине, сливаясь с непроглядной тьмой ночного сельского пейзажа, стояли четыре чёрных джипа. Вокруг не было ни души. Из ближайшего внедорожника выбрался высокий парень в кожаной куртке с меховым отворотом и подкрался к калитке. Антоний уже поджидал с другой стороны.

— Пиццу заказывали? — таясь, спросил ночной гость.

— Ты чего, Квас, обкурился?! Разуй шнифты.

— Братуха? Богатым будешь.

— Кончай канифоль разводить, — оборвал Антоний. — Давай за паханом по-рыхлому.

Знакомец по кличке Квас сбегал за Пылом.

— Чего не так, начальник, — примирительно оскалился подошедший Пыл (он же Никита).

— Понабрал фазанов… — недовольно заворчал Антоний.

— Не кипишись, — озираясь по сторонам, зашушукал Никита. — Ботало, если надо, за базар ответит. А нам, сам понимаешь, в захезанную хату ухариваться тоже не с руки. Пацаны и так в непонятке после слепухи. Бережённого Бог бережёт, а не бережённого конвой стережёт…

— Не гони пургу, — отмахнулся Антоний.

— А ты пошарь глазками повнимательней, — Никита, не поворачивая головы, кивнул в сторонку. — Вон, видишь, какой-то мозоль под кустиком пельмени греет.

Недалеко от изгороди, у вековой поваленной ивы, похожей на старого ощетинившегося дикобраза, валялся в дымину пьяный мужик в изодранной телогрейке и в одном резиновом сапоге: правая нога босая. Мужик время от времени приподнимал голову и что-то мычал невразумительное.

Антоний с удивлением для себя заприметил в темноте еле различимый силуэт припозднившегося гулёны.

— Квас, обшманай фраерка, — шёпотом приказал Никита. — Надыбаешь ментовскую ксиву, затыкай ему хавло и волоки сюда. На месте расчухаем.

Квас подошёл к мужику и присел на корточки:

— Ну, чего карулки вылупил, кондуктор? Куда лошадь-то подевал?

Мужик мотнул головой и, что-то промычав, обдал Кваса тошнотворным перегаром дешёвого самогона.

— Зараза! — выругался Квас, затем перевернул мирно отдыхающего труженика на живот, стащил телогрейку и проворно обшарил карманы.

Мужик встал на четвереньки и, вцепившись в телогрейку, одурело заорал:

— Не тр-р-о-онь! Моё!

— Квас! — окрикнул Никита. — Ну ты чего там, мышей ловишь? Тащи его сюда.

Квас схватил мужичка под мышки и одним рывком поставил на ноги:

— Шевели копытами, керосинщик. На смотрины пойдём.

Буйный поклонник Бахуса вырвался и угрожающе во всё горло завопил:

— Не тр-р-о-онь!

— Марануть его, падлу, — зло предложил Квас, обращаясь к Никите, доставая из куртки пистолет. — Пустой как бубен. Молока от бешеной коровы нализался, чувырло беспутное.

Мужик, шатаясь, как на палубе утлого судёнышка во время сильной качки, и пятясь назад, громко сквернословил.

— Батя, — примирительно вмешался Никита, — иди-ка ты домой подобру-поздорову. И считай, что я тебя уже очень попросил.

— А ты мне не ука-а-з!.. — мужик набычился и, приняв стойку боксёра в состоянии глубокого нокдауна, чуть ли не в падении, головой вперёд пошёл на Никиту, волоча по траве телогрейку.

— Нет, я этому звонарю сейчас точно в дыню накачу, — Квас двинулся наперерез мужику: — Фасон давишь, фраер?

— Пусть хиляет, — Никита перехватил Кваса за куртку. — Видишь, некогда ханыге.

Пыл с Квасом отошли в сторону, и мужик, как разогнавшийся курьерский поезд, без задержки проскочил мимо:

— За-а-давлю-ю-ю!..

Немного погодя фигура мужика бесследно растворилась в непроницаемой черноте соседнего подлеска, оставив за собой лишь слабый шлейф затихающей пьяной песни с неразборчивыми словами.

Пыл с Квасом вернулись к калитке.

— Вы чего там гладиаторские бои устроили? — с упрёком шикнул Антоний. — Загоняй свою танковую колонну в огород. Всю деревню разбудили…

Антоний сорвал с хлипких ворот прибитую на один гвоздь поперечную жердь и распахнул их. При этом одна подгнившая створка отвалилась и хряско опрокинулась на прущую из земли чащобу черемухи, непролазным ворохом нависшей над покосившейся оградой.

— Антон Николаевич, — хныкнул Бусин, — вы мне так весь забор повалите…

— Что за бяша? — Квас пренебрежительно сплюнул сквозь зубы.

— Кент мой, — поручился Антоний.

— Держи краба, пацан, — Квас протянул Бусину руку. — Ты, что ли, отделение полиции на вокзале разбомбил?

— Кто? Я?!. — Бусин остолбенел.

— Ну не я же! — разухабисто возгласил Квас. — Во, орёл, узлы вяжет! Всех мусоров в городе перестрелял, а теперь дурака включает.

— Антон Николаевич, — Бусин придвинулся поближе к Антонию.

— Красавец! — изгалялся Квас, закуривая сигарету с золотым ободком. — Нарисовался, хрен сотрёшь. Не чеши лохматого, плетень.

— Хорош стрекотать, — строго одёрнул товарища по оружию Никита и деликатно обратился к Бусину: — Извини, хозяин. Сейчас всё починим. У тебя водички попить можно, а то мы так проголодались, что даже переночевать негде.

— Можно, — кивнул Бусин, не до конца разобравшись в витиеватой просьбе ночного гостя. — Сейчас принесу.

— Он у тебя чего, совсем тёпленький? — нагловато ухмыльнулся Никита.

— Лёша, — окликнул гостеприимного домовладельца Антоний, — ребята шутят. Они ко мне. Чайку попьют и уедут, — и по-хозяйски распорядился: — Заруливай. Больше базаров.

Никита махнул рукой, и дом Бусина окатил водопад яркого света мощных фар. Огромные машины одна за другой въехали в ворота и, с треском, давя и ломая плодово-ягодные насаждения, проследовали за угол дома прямо по ухоженным грядкам Бусинского огорода с наливающимися на них огурчиками, помидорчиками, тыковками и молодой картошкой, оставив за собой в жирном унавоженном чернозёме глубокие «танковые» колеи.

Бусин, раскрыв рот, как заворожённый смотрел на свою новую жизнь.

Фары погасли, и джипы, как по волшебству, разом исчезли в глубине неосвещённых задворок, густо облитых мазутом августовской ночи. Через минуту из угольной темноты на изумлённого Бусина стали по одному выходить бритоголовые парни с оружием. После седьмого или восьмого Бусин сбился со счёта. Не особенно обращая внимание на поникшую фигурку хозяина, затаившегося в палисднике, здоровенные бугаи молча, не вытирая ног, прошли в дом.

— Ну, ты чего там застрял, солдат? — позвал Антоний. — Ворота сторожишь? Пошли. Никто их не унесёт.

Погружённый в тугие крестьянские думы о тяжкой доле хлебопашца, Бусин с трудом начал выкарабкиваться из уже знакомого оцепенения, подобного тому, которое пережил этим вечером под столом в отделении полиции.

— Заходи, Лёшь. Чего ты, как бедный родственник? — поторопил Антоний, не решаясь, оставлять Бусина одного наедине со своим частнособственническим горем. — Все убытки за счёт фирмы. — И покровительственно похлопав новобранца по спине, подтолкнул внутрь предбанника.

Бусин на ватных ногах прошёл в дом.

В гостиной, непонятно на чём, расположились шестнадцать угрюмых парней с мускулистыми лицами, показавшиеся Бусину близнецами от одной матери. Не заходя в комнату, до отказа забитую крупногабаритными гостями, он пугливой мышкой прошмыгнул в соседнее помещение с узким диванчиком и, робко присев на краешек, замер, чутко прислушиваясь к новым ощущениям. Потянуло табачным дымом; душевная тревога под натиском запредельных впечатлений как-то сама собой улеглась, притупилась; начал одолевать сон.

В комнатку заглянули Никита и Антоний.

— Не горюй, юннат, — бесчувственным тоном подбодрил Никита, выпустив в лицо Бусину струю сигаретного дыма. — Завтра свалим. Курить будешь?

— Не курю.

— А для меня курить, как дышать.

— Оставь его, — Антоний тронул Никиту за плечо. — Пошли, надо пару вопросиков перетереть.

В прокуренной кухоньке, куда вошли Никита и Антоний, по-домашнему без стеснений расположились три бойца: на замусоренном крошками столе стояли кружки, откупоренная бутылка водки, кастрюля, чашка со сметаной и две посудины с салатом; рядом лежали столовый нож, очищенная головка репчатого лука, гранёный стакан, приспособленный под пепельницу, пистолет системы ТТ и развёрнутый кусочек фольги с белым порошком. Вкусно пахло печёной картошкой. Было дымно, пьяно, шумно.

— Что за умат, в натуре?! — накинулся на сотоварищей Никита. — Уже жало намочили!

— Не заводись, Пыл, — бритоголовый качёк с подбитой бровью лениво смахнул пепел от сигареты в стакан. — Всё путём.

— Кто у тебя на стрёме, Лопата? — Никита свирепо зыркнул в сторону лысого подельника.

— Щас оттолкнёмся чуток и вышлем, — увернулся Лопата. — А то кишка кишке приговор пишет.

— Я чего… негромко сказал? — Никита наклонил голову, как бык, готовый к атаке: глаза налились кровью, ноздри угрожающе раздулись. — Завтра будешь шабить, ханку жрать. Неделю назад одного ишака уже накололи у хаты. Добро он в яму к нашему языку свалился. Халой обошлось.

Лопата встал и толкнул в плечо поджарого скуластого парня с наколкой змеи на шее:

— Валим, Монгол. Пыл дело базарит. Надо по теме определиться. Гони баклана на шухер.

— Кого?

— Кильку. Только передай ему от меня, чугрею карзубому, если ещё раз закемарит, как тогда, я ему в один секунд кентель свинчу.

Монгол поднялся из-за стола.

— Зелёного нельзя, — возразил Никита. — Выставь делового из чехов.

— Сделаем, — Монгол затушил сигарету об стол и вышел вслед за Лопатой.

Третий задержался: здоровенный увалень с низким покатым лбом сонно рылся в тарелке толстыми, как сардельки, пальцами, выуживая из неё скользкий ломтик помидора.

— Ну а ты чего, Боба? — переключился на последнего дружка Никита. — Вилку в салате потерял? Иди спать. Утром все чтоб, как огурчики.

Боба молча свернул кусочек фольги с белым порошком, вздохнул и потянулся за бутылкой с водкой.

— Давай-давай выпуливайся отседа, — нетерпеливо понукнул Никита, усаживаясь за стол. — Мне с корешком дельце обкашлять надо. И керогаз прибери.

— Хозяин-барин, — Боба взял со стола пистолет и, оставив бутылку, в развалку удалился из кухни.

Лопата прошёл в большую комнату, где Монгол негромко наезжал на одного из товарищей:

— …ползи на воздух, ублюдок, а то нос откушу. Потеешь тут, как кабан в бане…

— А ты меня на басок не бери, — огрызался юный бандит. — Сам ползи, кнут зачуханый.

— Порву падлу! — брызгая слюной, сипел Монгол.

— Что за кипеш? — встрянул Лопата.

— Да на рога лезет, шмакодявка, в натуре, — озлобленно прогундосил Монгол, указывая на молодого гангстера, по кличке Килька, притулившегося на полу у серванта. — По едалам ему настучать…

— У тебя с башкой всё в порядке, Монгол? — зашикал Лопата. — Тебе чего Пыл велел?

— А чего мне Пыл? — ощетинился Монгол. — Тоже мне, белая кость. Вечно вписывает нас в тёмную… в блудняк всякий, как фраеров вокзальных. Ему надо, вот пусть сам с чехами и разбирается.

На широкой хозяйской кровати, прямо поверх покрывала, в обнимку с автоматами вповалку вкушали сладкий сон три суровых мужчины кавказкой внешности, у одного из которых на веках были наколоты слова — «не будить».

Лопата с опаской покосился на воинственную троицу и раздраженно пнул Кильку:

— Тебе чего, недоделок, уши прочистить?

Килька подобрал с пола автомат и вышел во двор, где, побродив в темноте, вскоре залез в джип и уснул.

На кухне в свете неяркой лампочки за столом сидели Антоний и Никита:

— …хромает дисциплинка-то… — негромко выговаривал Антоний.

— Ля-ля три рубля, — отмахнулся Никита. — Развёл бодягу…

— За метлой следи, — зло прохрипел Антоний. — Не с пацаном балакаешь.

— Извини, Антон. Не переключился. Издержки профессии.

Антоний припал к уху Никиты и шепнул:

— Завтра днём выкуп за млешака привезут.

Никита тихонько присвистнул:

— А млешак?

— Валгаи к вечеру притащат… на катафалке, — не отрываясь от уха Никиты, секретничал Антоний. — Если старшой будет один, братву отошлёшь…

Никита отстранился и непонимающе посмотрел на Антония.

— Предчувствие у меня дурное, — поделился Антоний. — Темнит что-то старик в последнее время. Возможны сюрпризы. Но ссориться с ним нельзя. Себе дороже. Его, если валить, то сразу и наверняка.

— Кого?

— Командира. Тебе его знать незачем.

— А-а… а если пацаны закапризничают?

— Тогда я всю твою кодлу на месте положу. Хватит с ними нянькаться. И вообще пора новую жизнь начинать.

— Тебе-то что, а я второй год в федеральном розыске. Опера ко мне уже как за зарплатой ходят. Каждый месяц им по две штуки баксов отстёгиваю за тишину. Ты же хвалился, что в ЗАГСе на моё имя свидетельство о смерти оформят.

— Всё уже подмазано, и труп подходящий нашли. Сейчас на нём наколки твои копируют. Намалевал себе… иконостас с куполами…

— А это… — Никита вилкой подцепил из кастрюли румяную картошину, обмакнул в сметане, пожулькал, и, размяв в салате, перемешал, — с хирургом как? Лицо поменять?

— Говорю же тебе, с наколками возятся. И свидетельство о твоём новом рождении уже нарисовали. Похороним тебя со всеми почестями.

— А с малолеткой твоим чего делать?

— Не знаешь что?

— Замётано.

— Хорош жрать. Иди часового глянь.

— Валгаев тоже мочить?

— Ты чего, маньяк?

Никита запихал в рот несколько кусочков картошки, вылез из-за стола и, смачно жамкая дармовое угощение, неразборчиво проговорил:

— Не парься, Антош, всё будет культурно.

— Семён-то чего не приехал?

— Он там этого… живодёра колет на генераторе.

— Долго возится, — недовольно пробурчал Антоний. — Дай телефон. У моего батарейка села.

Никита передал Антонию сотовый и вышел.

Так и не притронувшись к еде, Антоний позвонил Семёну и первым делом справился о здоровье ветеринара:

— Ну, как наш доктор Айболит поживает?

— Никита, ты? — отозвался в трубке нетвёрдый голос Семёна.

— Да пошёл ты!

— Антон?

— Не тупи, Сём. Времени в обрез.

— Не нравится мне этот докторишка. Как зомби, талдычит одно и тоже. Не разобрать.

— Что именно?

— Вроде бы… Медунов крови млешака хочет.

— Как это? — озадачился Антоний.

— Не знаю. Говорю же, как заводной… бубнит своё…

— Так он чего?..

«Вот это я, кажется, попал… в переплёт… — Антоний отчаянно пытался осмыслить своё новое положение. — Неужели судья ведун? Быть того не может. Отец его ещё юнцом знал. А ведуны, вроде, не стареют. Скорее всего, кровь млешака нужна его хозяину, ведуну…»

— Ты о чём?

— А, извини. Задумался, — вернулся к разговору Антоний. — О чём он там тёр, говоришь?

— По делу ничего.

— Да что с тобой сегодня такое?! — повысил голос Антоний.

— А чего ты орёшь-то? Случилось что?

— Так, Сёма, — с лёгким нажимом попросил Антоний, — давай по порядку. Ты мне сейчас, как попугай, повторишь всё, что от него услышал. Слово в слово.

— Млешак не нужен. Денег не надо. Только кровь млешака… — Семён добросовестно пересказал всё что запомнил и добавил: — Издевается. О чём не спроси, знай себе долдонит — не хочу и всё. У меня первый раз такое.

— Может, с генератором чего перемудрил?

— Вот только не надо с больной головы на здоровую. Он как очухался, я его на среднюю частоту перевёл. Все тесты чистые. Скорее всего, его до нас кто-то заблокировал. А это у него как защита.

«Прямо Диоген какой-то, — торопливо соображал Антоний. — Ничего ему не нужно. А глазки как у мышки бегали… — И вдруг, Антония, как гром среди ясного неба, осенила страшная догадка. — Точно! Глаза! Живые глаза! А у судьи, как у покойника. Как же я раньше-то?!. Он же всегда, как кукла… уставится в одну точку буркалами своими… — Животный инстинкт Антония не дал его разуму времени соединить воедино все звенья длинной цепочки логических умозаключений и объявил всеобщую боевую готовность номер один, отдав неукоснительный приказ к бегству. — Валить отсюда!..»

— Сёмчик, родненький, — Антоний старался чётко выговаривать каждое слово. — Кончай этого коновала и срочно дуй в Москву на нашу… конспиративную. Здесь всё сворачиваем. Объясню всё при встрече. Телефон выкинь. Приеду завтра к вечеру. До меня из квартиры ни ногой. И к себе никого. Повтори!

Семён, как прилежный ученик, почти дословно пересказал краткую инструкцию.

— Красавец, — Антоний отключил телефон.

Ступая как можно ближе к стене, чтобы не скрипели половицы, он крадучись пробрался в дальнюю комнату, где на тесном диванчике, прижавшись спиной друг к другу, похрапывали два матёрых боевика. Подле, на голом полу, укрывшись полосатым ковриком ручной вязки, калачиком свернулся Бусин.

Антоний присел рядом и, крепко зажав рот своему наймодателю, шепнул в ухо:

— Вставай, солдат.

— Ы-ы… чего? — чуть разлепив веки, промычал Бусин.

— Тсс, — Антоний повертел перед лицом компаньона парой стодолларовых купюр и убрал обратно. — Тихо.

Глаза Бусина, выхватив из темноты еле уловимые очертания знакомых дензнаков, мгновенно округлились, как у совы, выследившей в ночи рыжую полёвку, блеснули внутренним хищным светом и в туже секунду закрылись.

— Угу, — слабо прогундел Бусин на языке филина.

— Иди за мной.

— Вы чего здесь вошкаетесь? — в дверях показался Никита.

— Тебя ищу, — не растерялся Антоний.

— Нашёл?

— Караульного проверил? — сходу влепил претензию Антоний.

— Нет ещё…

Антоний, как щенка, трепанул Бусина за шиворот, и, поднимаясь, рывком потянул на себя (послышался приглушенный то ли хрип, то ли храп):

— Тащи эту спящую царевну на камбуз. Там поговорим…

Никита помог Антонию препроводить Бусина (буквально никакого) в кухню и усадить за стол.

Антоний с размаху шлепнул засыпающего Бусина по спине:

— Харэ дрыхнуть, соня! Иди, умойся и заводи машину.

— Куда это вы вещички пакуете, на ночь глядя?

— Никита! — Антоний зло сжал губы и, выдержав паузу, тяжёлыми рублёными словами отчихвостил забывшегося подчинённого: — Это для этих дегенератов ты вор в законе, а для меня ты рядовой кинириец. Поэтому завтра по полной спрошу. Если доживёшь. И запомни. В другой раз облажаешься — казню на месте.

— Виноват, Антон Николаевич, — извинился Никита, перейдя с командиром на «вы». — Хотите, я их сейчас всех на уши поставлю? Зубами рвать буду!

— Верю-верю, — смягчился Антоний. — Не шуми, разбудишь.

Бусин расползся по столу и крепко спал.

— Ну, ты чего, гвардеец… опять уснул?! — Антоний снова хлопнул Бусина по плечу и обратился к Никите: — Приведи его в чувство. Я к машине. Да, ещё… Автомат с запасными рожками и пару гранат в сумочку собери. Неспокойно как-то на душе.

Через пять минут из дома вышел бодрый и подтянутый Бусин в сопровождении Никиты.

— Куда ехать, шеф? — в остекленевших зрачках Бусина застыл страх.

— Лёша, ты заводи пока, а там… куда кривая выведет, — описал новый маршрут следования Антоний и, обернувшись к Никите, строго-настрого наказал: — К утру буду. Чтоб всё чин-чинарём здесь.

— Немаленький, Антон Николаевич, — Никита передал Антонию сумку с оружием.

— Ну, заладил теперь — ваше превосходительство, ваше преосвященство, — Антоний сел в машину, на заднее сиденье. — На тебя уж и прикрикнуть нельзя. Кстати, ты какое такое заветное словечко ему на ушко шепнул? Чего-то он всклокоченный какой-то.

— Всё по понятиям, Антон Николаевич. Ничего кроме ненормативной лексики. Чистая, как слеза святой девы Марии.

Антоний улыбнулся и потрепал Бусина по голове:

— Не грусти. Жизнь — война для всех, кто хочет быть в ней первым. Такова наша «сэляви» горемычная. Трогай полегоньку.

Никита вернулся в дом.

Старенький «Жигулёнок» осветил две неровные дорожные колеи, ведущие к лесу, тронулся с места и, разогнавшись, сходу стукнулся о колдобину: автомобиль сильно тряхнуло.

— Не гони, Лёш, — Антоний зевнул и прилёг. — Приедем в город, разбуди.

При подъезде к городу навстречу медленно двигалась колонна крытых грузовиков. Бусин прижался к обочине и заглушил мотор.

— Почему стоим? — Антоний проснулся оттого, что его перестало трясти.

— Сейчас военные проедут.

— Какие военные?

— Учения, наверное.

Антоний опустил стекло и вгляделся в номера проезжающих машин:

— Ну что ж, поздравляю тебя ещё с одним днём рожденья, и себя заодно. Отгони нашего мерина в какой-нибудь переулочек.

Бусин завёл двигатель и отъехал к гаражам на краю города:

— Здесь хорошо?

— В самый раз. Всё. Спать. А то будем с тобой завтра носами клевать, — Антоний завалился на бок, поджал ноги и вскоре погрузился в долгожданный усладный сон.

Спустя некоторое время уснул и Бусин.

Тем временем в доме Бусина тоже все спали. Молодой вор по кличке Килька, выставленный для наблюдения, сладко почивал в джипе. Неподалёку дрых, перебирая во сне мохнатыми рыжими лапами, беспородный Барсик.

Со стороны леса к бусинскому домовладению гуськом подкрадывались вооружённые люди в касках и бронежилетах. В метрах ста от цели они остановились, в спешном порядке развернулись в цепь и окружили дом. Снайперы заняли удобные для обстрела позиции и ждали команды. Тихим ходом подтягивались к околице тяжело гружёные машины: можно было подумать, что идёт секретная переброска войск для проведения крупномасштабных боевых учений; посёлок был взят в тройное кольцо; на дорогах выставлены усиленные посты.

Хорошо раскормленный генерал, развалившись на заднем сиденье служебного «Мерседеса», поднёс к уху массивную трубку военной рации и обратился к соседу в штатском:

— Борис, все на местах. Начинать?

В салоне автомобиля было темно. За рулём сидел молодой офицер в звании капитана.

— Жень, ты здесь главный, — устранился Медунов.

— Не прибедняйся, ваша честь, — Грумов опустил трубку на свой необъятный живот. — Дождь, что ли, будет? Душно чего-то…

Медунов уже в который раз безуспешно пробовал дозвониться до остальных членов кинирийской группы:

— Гадёныш! Всех перебил! Надо было его, всё-таки, стервеца…

Грумов приказал шофёру выйти. Офицер вылез из машины и аккуратно захлопнул за собой дверцу.

— Шут с ним, с твоим собачником, — Грумов потёр бычью шею. — Что ты о нём печёшься? Братство уже и так по швам трещит.

— Много ты знаешь.

— Да уж не меньше твоего, — задиристо возразил Грумов. — Сдаётся мне, твой гренадёр остатнего добил.

— Дурак ты, ваше благородие, — презрительно фыркнул Медунов. — Кто ж на мёртвого позарится, если он последний?

— Не понял? — Грумов тупо выпучил на Медунова маленькие, по медвежьи жестокие и ничего не выражающие глаза.

— Мы для ведунов вроде псов охотничьих. Кормят, пока есть за кем бегать.

— И какого… я тогда здесь корячусь?! — вспылил Грумов.

— О том, что Антоний именно млешака зацепил, хозяин наверняка знать не может, пока кровушки его не изопьёт. А попробует он её только из наших рук, когда всё до копеечки…

— Тебя не поймёшь, — напыжился Грумов. — То зря стараемся, то…

— Правильно говорят, заложенное с детства направление мыслей меняется редко. Вот ты, как был деревней, так деревней и остался.

— А причём тут деревня?! — Грумов при всей своей грузности довольно ловко всем корпусом поворотился к Медунову и, упёршись пудовым кулачищем в спинку шофёрского сиденья, заносчиво бросил: — Да в генералитете почитай все деревенские, а армия такая!

— Какая?!

— Такая… — не сразу нашёлся Грумов.

— Сиди уж, вояка хренов, — не дал договорить Медунов. — Если бы не всемирный закон притяжения к презренному металлу, ты бы уже давно где-нибудь в тюряге перед блатными шестерил. Забыл, как ты со своей генеральской кодлой склады армейские обчищал?

— Какие склады?!

— Те, что сгорели. Думаешь, спалил и концы в воду? Ты сколько генпрокурору на лапу обещал? А сколько прислал?

— Ну, вот, — уши и щеки Грумова залились жарким румянцем, — сейчас разбёремся, и рассчитаюсь.

— Бедненький. Два миллиона баксов наскрести не может. Смотри, как бы всё не потерять. Если прокуратура начнёт палки в колёса совать, к млешаку вообще не подступимся. Твои там сейчас всё напалмом пожгут.

— Ну ладно, ладно, — Грумов достал носовой платок и вытер с лица пот. — Отдам. Завтра.

— Сегодня, Женечка. Сегодня, — Медунов включил сотовый телефон. — Мы этого млешака нынче же должны оприходовать. Пора менять правила…

— Ты чего, Борь? — по лицу Грумова метнулась тень испуга.

— Слушай сюда, тугодум, — с лёгким нажимом выговорил Медунов. — Млешака передадим после оплаты. У тебя три группы в подчинении. Если что, подстрахуют.

— Нет, ты точно спятил, — боязливо зашептал Грумов. — Мои на это не пойдут. Я им столько лет вдалбливал.

— Пойдут! Деньжат вперёд подкинешь — побегут.

— Ещё?! — ропот генерала усилился. — Да может, там и нет никакого млешака. Может, блефует твой Антоний. Может… эта эпидемия и правда всех млешаков…

— Затрындел, «может-может». Хозяин мне сам цену объявил.

Грумов затаился, опасаясь услышать то, против чего не сможет устоять.

— Двести миллионов долларов, — оглоушил астрономической суммой Медунов.

— Ну… кхр… — Грумов поперхнулся и натужно просипел, — если сам ведун. Лично, — лицо генерала скисло, затасканными тряпками повисли на обмякших плечах золотые погоны. — А если он узнает, что млешак уже того… прижмурился?

— Долго же до тебя доходит… Чего-то я до прокурора никак не дозвонюсь. Номер сменил, что ли?

— Дай мне, — Грумов взял у Медунова телефон и набрал другой номер.

Через несколько гудков в трубке закряхтел сонный голос:

— Медунов?!. Борис Викторович, ты совсем озверел.

— Генерал Грумов беспокоит. Судья рядом.

— Ну что опять?!

— Обожди, прокурор. Не кричи. У меня тут половинка от твоей зелёной дыни лежит. Дожидается…

— Какая дыня? А-а… эта… Сам её жри!

— Да шучу, шучу, Григорий Дмитриевич. Две дыни. Уже везу.

— Нашёл время, Жень. До утра подождать не мог?

— Я человек чести, Гриш. Сказал — сделал…

— Нет, давай утром. Перед работой. Лады?

— Как скажешь, — Грумов отключил телефон.

— Артист! — похвалил Медунов. — Можешь ведь, если захочешь.

— И где я к утру столько налички достану? Два миллиона долларов! Рехнуться можно.

— Не жмись, деревня, — Медунов взял у Грумова свой сотовый. — У тебя, поди, по лимону под каждой плиткой в туалете замуровано.

— Да иди ты… знаешь куда?!

— Не сейчас. Твой разведчик ничего не напутал?

Грумов открыл дверь и подозвал шофёра:

— Капитан!

— Я!

— Пришли Плотникова. Бего-о-ом!

Через минуту перед генералом навытяжку, чуть покачиваясь, стоял мужичок в изорванной телогрейке.

— Доложись!

— Ратников с ними. Все вооружены. Сейчас спят. Охрану не выставили.

— Ты чего пьяный, лейтенант?

— Так точно!

— Что значит, так точно?! Да я тебя ур-р-рода!

— По-другому нельзя было, — как мог, отчеканил лейтенант. — Блатные — народ продуманный. Им натуру показать надо было. Пришлось немного внутрь принять.

— Евгений Иванович, отстань ты от лейтенанта. Ему медаль дать надо, а ты…

— Дам я ему медальку! Чтобы к утру рапорт был. Филатову передашь. Пошёл вон!

— Есть!

— Бего-о-ом! — ярился Грумов. — Совсем распустились! И приведи себя в порядок! Ходишь, как алкаш последний!

Лейтенант без оглядки умчался прочь.

— Приступай, — разрешил Медунов.

— Только и ты уж прикрой потом, ваша честь. За такое по головке не погладят.

— Ой, я тебя умоляю, Жень, — Медунов отвернулся и безучастно посмотрел в окно. — Вот помяни моё слово. Сунешь прокуроришке в зубы лимон баксов сверху, и он тебя за это кровопускание к ордену представит. А завтра у нас с тобой этих лимонов, как солёных огурцов в бочке…

— Опять я?!. — глаза Грумова померкли. — Нет уж, в этот раз ты его умасливай.

— Не шуми, генералиссимус. В долгу не останусь.

Грумов, пыхтя, как старый кузнечный мех, дотянулся до рации, включил и настроился на специальную волну:

— Урал, Урал, я Иркутск, как понял? Приём.

Из динамика раздался по-военному чёткий и ровный голос:

— Я Урал. Слышу вас хорошо. Подтвердите координаты. Приём.

— Урал, я Иркутск. Координаты пять, ноль, пять, три, ноль, пять. Начинайте. Стрелять на поражение. Пять, ноль, пять, три, ноль, пять. Как понял? Приём.

— Я Урал. Вас понял. Начинать. До связи.

— Ну, вот и всё, — Грумов достал сигарету, закурил. — А дождь всё-таки будет.

Вдалеке, разрывая сырую чернь ночи, загрохотала раскатистая канонада: треск, буханье, хлопки. Через полчаса всё закончилось.

— Сколько же их там было-то?

— Не меньше дюжины или около того, — Медунов смотрел в одну точку и неспешно попыхивал трубкой. — Отморозки конченные. Ну, ты видел их работу на вокзале.

— Дерзкие ребята… были… — мечтательно протянул Грумов. — Если честно, жаль. Их бы ко мне в команду.

— Поехали, — Медунов поморщился, — пока не остыли. Зови капитана, — и, коробясь, подумал: — «Опять мертвечина. Легче медведя научить, чем этих обезьян…»

Глава 9. Нет худа без добра

Антоний в неудобной позе лежал на заднем сиденье «Жигулей» и спал: ему снился костёр; кто-то бросил в огонь обломок шифера; слоистый кровельный материал разогрелся и начал взрываться, выстреливая во все стороны раскалёнными осколками; хотелось отойти, но ноги не слушались; попробовал отползти; голова тут же упёрлась в дверцу автомобиля. Антоний проснулся. В салоне было темно и тихо. Снаружи доносился знакомый треск лопающегося шифера из недавнего сна.

Небо со стороны заводского посёлка то и дело озарялось огненными всполохами. Шум беспорядочной стрельбы и редких взрывов понудили Антония выйти из машины.

«Значит, война, — пронеслось в голове Антония. — Тем лучше. Не надо голову ломать — где враги, где друзья».

Сбоку в предутренних сумерках неуверенно очертилась рыхлая фигура Бусина, взлохмаченная недолгим безотрадным сном.

— Здорово, погорелец! Переходим на военное положение.

— А чего это там? — Бусин, видимо смутно о чём-то догадываясь, предложил Антонию найти более приятное объяснение происходящему.

— Форс-мажор, — безжалостно прокомментировал дурную весть Антоний.

— А-а, — успокоился Бусин, не до конца вникнув в смысл знакомого на слух словосочетания.

— Сгорел твой дом, Лёшка, — с садисткой прямотой опытного хирурга уточнил Антоний.

— Как сгорел? — голос Бусина дрогнул.

— Синим пламенем, — доходчиво описал процесс горения бусинского дома Антоний.

— Почему? — Бусин заметно приуныл.

— Спички не надо было разбрасывать, где нипопадя, — Антоний поёжился и залез обратно в машину.

— Куда же мне теперь? — покисшим голоском выспрашивал обездоленный Бусин.

— В полицию… с повинной, — дал житейский совет Антоний. — Смертную казнь отменили. Так что все потерпевшие от твоих злодейских рук теперь, как миленькие, обязаны будут содержать тебя… кормить, поить, одевать и даже лечить. Лафа! Большой каменный дом, личная охрана, прислуга, масса свободного времени и горя не знать…

— Я же ничего не сделал, — возроптал Бусин, явно не соглашаясь на пожизненную халяву.

— Старший следователь по особо важным делам Следственного комитета так не считает, — со знанием дела возразил Антоний. — Не удивлюсь даже, если в руинах твоего дома откопают то самое оружие, из которого ты вчера застрелил ни в чём неповинных граждан в красивой полицейской форме.

— Что же делать? — совершенно растерялся Бусин.

Антоний нащупал в кармане наручные часы, плавно подкрутил винтик и незаметно нацелил луч психотронного генератора прямо в голову Бусина.

— Сменить пароль и явку.

— Какую явку?

— Что с вами, товарищ? Вы же присягу дали, — сурово напомнил Антоний.

— Какую присягу?.. — опешил Бусин и сразу же стал к немалому своему удивлению что-то смутно припоминать.

— Как же ты мог забыть? — по-отечески отчитывал непутёвого резервиста Антоний. — Ты же её ещё в детском саду дал. Присягу служить Родине до последнего дыхания. Ты же засекреченный контрразведчик, гвардии рядовой Алексей Алексеевич Бусин. Твоё кодовое имя — Буся. И за ампулу с цианистым калием расписался. Вспомнил?

— Да… кажется… — невесть откуда взявшиеся воспоминания разношёрстной стайкой всплыли со дна мелководной памяти Бусина и заодно вынесли с собой на поверхность образ родного дома, погибшего в огне пожарища. — Антон Николаевич, а что же я родителям скажу? Дом-то сгорел.

— Забудь о них. Они не твои родители. Твой настоящий отец подорвался на мине в пустыне Сахара, а твою мать расстреляли, как врага народа.

— За что? — Бусин чувствовал себя, как после стакана водки.

— Ей запрещено было рожать, — вконец распоясался Антоний, — но она ослушалась. Тебя родила, растяпу.

— Правда? — едва ворочая языком, спросил Бусин.

— Конечно же, нет, — раскрыл государственную тайну Антоний. — У меня подписка о не разглашении, поэтому всего ты от меня никогда не узнаешь. Да тебе и незачем. Твоя первоочередная задача… выполнять приказы и не задавать лишних вопросов. С этой минуты ты переходишь в моё прямое подчинение. И помни!.. Родина в опасности! Живыми они нас не возьмут!

— Есть, не… не сдаваться, — заплетающимся языком пролепетал Бусин: тошнота подступила к самому горлу.

— Молодец, рядовой! — Антоний отключил психотронный генератор.

Голова Бусина вмиг прояснилась, и он, ощутив необыкновенный прилив энергии, неожиданно для себя прокричал:

— Так точно!

— Тсс… дурило. Едем. Надо схорониться где-нито до поры, пока не уляжется.

— В морг?

— Типун тебе на язык.

«А валгаи-то зачем туда приезжали, если труп млешака у них? — осенило Антония. — Так… интересно. Стоп! Что-то тут не то… А если нет? Тогда где он? А если?.. А если он жив?!.»

— Куда у вас увечных, калечных свозят?

— В больницу. В первую… и во вторую.

— Самых безнадёжных.

— Во вторую.

«Машину уже, как пить дать, в розыск объявили, — так и этак прикидывал Антоний, — или… не объявили. Сержант запросто мог на выстрелы припереться. Отделение рядом. Пал, наверное, смертью храбрых, бедняга. Надо рискнуть».

— Так. Всё ясно. Начнём с закупок.

Бусин привёз Антония к ночному магазинчику.

— Посиди здесь, — Антоний вышел из машины, и уже через пятнадцать минут вернулся с несколькими пакетами, доверху набитыми всякой всячиной, заботливо упакованной в красочные целлулоидные обёртки.

— Теперь во вторую, — бодро скомандовал Антоний.

Спустя некоторое время они въехали в пустынный дворик второй городской больницы и затормозили у бесхозной клумбы с увядающими кустиками декоративных ромашек. Антоний с шуршащим пакетом апельсинов вылез из машины и уверенно направился к трёхэтажному кирпичному зданию старинной постройки: там и сям, в местах, где обвалилась штукатурка, гордо проглядывали архитектурные излишества позапрошлого века.

Взойдя по оббитым мраморным ступенькам на маленькую площадку неказистого крылечка с глубокой выбоиной посередине, он оказался у высокой серо-зелёной двери с прямоугольным отверстием в центре, похожим на окошко кассира. Звонок, бережно укрытый резиновым лоскутком от велосипедной шины, не работал. Постучав в мутное стёклышко васисдас, Антоний прислушался: вскоре донеслось шарканье неспешных шагов; затем что-то брякнуло, звякнуло; лязгнул засов. Массивная бронзовая ручка качнулась вниз, и в тесном дверном проёме возникла мешковатая фигура ночного стража в мятом нестиранном халате.

Широко зевнув, охранник тупо вперил заспанный взор в пакет с апельсинами и недовольно наморщил низкий лоб, видимо, тщетно припоминая нужные для подобного случая слова, типа — «Стой, кто идёт?!» или «Стой, стрелять буду!»

— Позовите дежурного врача, — Антоний протянул мелко будирующему охраннику куль с цитрусовыми. — Что-то меня знобит.

— А это кому?

— Вам, — облагодетельствовал Антоний: лучезарная улыбка осветила его открытое лицо, и он вежливо пошёл на таран. — Один ваш приятель просил передать. Уверял, что вы всё поймёте.

Приняв дар, охранник бессильно осклабился и неуклюже попятился назад, освобождая раннему посетителю проход внутрь богоугодного заведения.

Антоний сходу втиснулся в образовавшуюся брешь и вырвался на оперативный простор широкого коридора, выложенного ровными чёрно-белыми квадратиками наполовину истёртого кафеля:

— Николай Иванович, если не ошибаюсь?

— Андрей Петрович.

— Ну да, Андрей Петрович, — Антоний по-хозяйски огляделся вокруг. — А я как сказал? Неужели вы меня совсем не помните?

— Да, как вам сказать?.. — замялся Андрей Петрович, вглядываясь в незнакомый затылок проворного гражданина в клетчатом пиджаке, уже устремившегося к своей скромной цели: единственной открытой настежь двери в конце коридора.

— Не ломайте голову, — выкрикнул Антоний. — Потом как-нибудь.

В плохо освещённом кабинете, обставленном унылой больничной мебелью, за низким столом осанисто восседал подтянутый доктор в чистеньком белом халате.

С уважением оценив все сильные стороны достойного соперника, Антоний сразу же применил тяжёлую артиллерию: властным размашистым движением он предъявил дежурному доктору удостоверение сотрудника ФСБ.

— Ратников! Антон Николаевич. Мне нужны все сведения о поступивших вчера гражданах с тяжёлыми травмами.

— Вообще-то, телефонограмму я ещё вчера отправил в первый городской отдел полиции, — с этими словами доктор с коротко стриженными рыжими усами и косым шрамом на правой щеке надел очки и неторопливо изучил удостоверение. Затем сухо разъяснил: — Нужен запрос.

— Нет времени на бумажную волокиту, товарищ, — грубо и по-военному напористо произнёс Антоний. — Вы же слышали, что в городе творится! Вопрос надо решать без проволочёк. Все службы на ногах. Даже нас, запасников, привлекли. Важна любая информация о вчерашнем происшествии… без исключения. Счёт идёт на секунды. А запросы? Запросы будут. В своё время и в установленной законом форме, когда в этом отпадёт всякая надобность. Я не требую от вас официального ответа немедля. Необходимо понимание вами чрезвычайности положения.

Проникнувшись пламенной речью патриотично настроенного запасника, доктор раскрыл регистрационный журнал:

— Вчера был только один такой. Кашин, вроде, — пролистнув несколько страниц, доктор остановился на последней регистрационной записи: — Да, Кашин Николай Михайлович. Но его вчера увезли в Москву. У него…

— Он жив?!! — вырвалось у Антония.

— Жив, — доктор с подозрением покосился на боевитого волонтёра.

— Его надо срочно допросить в качестве свидетеля, — нашёлся Антоний. — Кто забрал? Куда?

— В нейрохирургическое отделение Московской городской клиники номер… номер… — замявшись, доктор отодвинул журнал, перебрал неряшливую кучку мелких справок на краю стола и в недоумении развёл руками: — Странно. Была здесь. Кажется, говорили о какой-то центральной клинике, — затем слегка наклонился и начал вчитываться в разномастные бумажки, бережно разложенные под толстым настольным стеклом. — Удивительно. Куда же она подевалась?..

«Начинается, — с отчаянной безысходностью заключил Антоний, — круговерть…»

— Вот, — доктор вытащил из-под стекла квадратик белой бумаги и зачитал: — Орлова Анастасия Игоревна, проезд Северный, дом пять, квартира четырнадцать, телефон…

— Дайте-ка, — Антоний выхватил из рук доктора бумажный клочок и, мельком заглянув в него, убрал в карман: — Кто такая?

— Назвалась женой, но подтверждающих документов не представила.

— Вы не припомните, как выглядели те люди, которые увозили больного? — не отставал Антоний.

Доктор поднял голову, косой шрам на щеке заметно дёрнулся:

— А, собственно, с какой стати?..

— Николай Михайлович Кашин, сотрудник Федеральной службы безопасности, — Антоний нетерпеливо встряхнул головой и важно закончил, придав своему помятому виду немного лоска экспрессивной презентабельности, — был похищен неизвестными лицами с территории второй городской больницы при содействии… Ваша фамилия?!

Рыжие веснушки на лице врача в одно мгновение растворились на фоне пунцового румянца:

— Леман. Андрей Фёдорович. Но я…

— Вас пока никто ни в чём не обвиняет, Андрей Фёдорович, — оборвал пугающую мысль доктора Антоний и, не давая опомниться противнику, направил на него невидимый луч психогенератора, замаскированного под наручные часы. — Всё, что сейчас произошло, является строжайшей государственной тайной, о неразглашении которой вы дали подписку. Поэтому, навсегда забудьте и меня, и наш разговор…

— Антоний оглянулся: за спиной, переминаясь с ноги на ногу, топтался упитанный страж с апельсинами.

— Всех касается! — властно рявкнул Антоний, вскидывая руку с часами в сторону толстяка.

Охранник в испуге отпрянул назад и остолбенел: смятение и ужас отразились на его простоватом лице, как взрыв глубинной бомбы, и уже через секунду сменились непробиваемым коровьим равнодушием.

Антоний резко развернулся и, глядя прямо в глаза своей новой жертве, с чёткой расстановкой слов, приказал:

— Обо мне забыть! Навсегда!

Пакет с апельсинами выпал из рук тучного сторожа, и праздничные рыжие шары весело рассыпались по полу, распространяя вокруг тёплую свежесть солнечного юга.

Доктор и охранник, как стояли, так и остались стоять в замороженных позах с отрешенными, ничего не выражающими лицами.

Выйдя на улицу, Антоний крикнул Бусину:

— Заводи!

Звучная, как выстрел, команда эхом прогремела по уголкам захудалого дворика и в туже секунду расстаяла в нежной предутренней тишине сонного провинциального городка.

Временный друг по мелким поручениям мирно посапывал на своём рабочем месте.

Подбежав к машине, Антоний с размаху огрел ладонью по капоту:

— Р-р-ота подъём!!

Бусин вскочил и обеими руками крепко вцепился в руль:

— Кого?

— Война, солдат!

Алексей начал лихорадочно шарить зажигание:

— Какая война?

— Последняя, — уже тише уточнил Антоний, садясь на заднее сиденье автомобиля. — И что-то она мне уже начинает не нравиться.

— Куда ехать, Антон Николаевич?

— На заправку. Потом в Москву.

Бусин оглянулся на Антония.

— В Москву, — утвердительно кивнул Антоний.

Бусин завёл двигатель и потихоньку на первой передаче тронулся с места.

— Стоп машина! — внезапно поменял планы Антоний. — Союзные войска подвалили.

Прямо на «Жигулёнок», с далеко немиролюбивыми намерениями неудержимой лавиной несло толпу валгаев из трёх человек.

— Может, по газам? — предложил Бусин.

— Не торопись, Лёша, — взвесил все «за» и «против» Антоний. — Конечно, перемирие — деликатес скоропортящийся, но если уж мы его заполучили, отказываться от него прежде окончания срока хранения, было бы неприемлемым расточительством с нашей стороны. У меня такое предчувствие, что временный союз с этими варварами…

— Здорово, погорельцы! — подошедший к машине Никодим бесцеремонно рванул за ручку задней дверцы автомобиля и широко распахнул её. — Вечером, говор-р-ришь?! А сам, покамест мы в отлучке, уже шуруешь тут втихомолку, двурушник.

— Прохор Матвеевич! — Антоний вышел из машины, по-военному выпрямился и, демонстративно игнорируя Никодима, на повышенных тонах обратился к валгайскому вожаку, сделав в его сторону решительный шаг, — ответь мне на один единственный вопрос! Как так вышло?! Обещал к вечеру завтрашнего дня млешака привезти, а уже под утро, как в песне — «враги сожгли родную хату, перестреляли всю родню». И вдобавок ко всему узнаю от совершенно чужих мне людей, что никакого млешака у тебя и в помине нет!

Уловив, каким-то третьим чувством, серьёзность претензии, Никодим уважительно посторонился. Нахохлившийся, было, драчливым петушком Тимофей съёжился, поскучнел. Прохор тоже не нашёлся, что сразу ответить. Возникшая пауза, как толстая авиационная резинка, стала медленно натягиваться, готовая со скандалом лопнуть в любую секунду.

Обстановку разрядил сам Антоний:

— Решать тебе, Прохор Матвеевич. Либо веришь, либо нет. Если договор в силе, объясни.

— Перебьёшься, — занял временную оборону Прохор. — Моё дело млешника приволочь. Твоё — расплатиться. Другой вопрос, где ты меня пирожками потчевать собрался, раз домишко-то твой спалили? Куда ноне зазывать будешь?

— А то не твоя печаль, — с укоризной наступал Антоний. — Только не рановато ли в гости наладился?

— Что, не отстроился ещё? — не зная чем защищаться, съязвил Прохор.

— Ну, как же, чужому горю да не порадоваться, — притворился обиженным Антоний. — А мне вот грустно. Знаю вот, что профукали млешака, а отрады на душе нет, потому как ни мне, ни тебе от этого…

— Много ты разумеешь… — ввернул своё веское слово Никодим.

— Помолчи! — строго рыкнул на брата Прохор. — Шибко шустрый, — и, наклонив голову, всей пятерней, как бы в задумчивости, провёл по взмокшей шее: — Чё-то я не въехал про млешника.

— А ты загляни к доктору. Он тебе про него поболе моего расскажет.

Прохор нахмурил брови:

— Спроворь, Тимоха. Разузнай.

Тимофей унёсся в раскрытые двери приёмной. За ним Никодим.

— Загадками говоришь, Антон Николаевич, — Прохор приподнял зонт и нехорошо сощурился.

— Ой ли? — Антоний (в ответ) доброжелательно улыбнулся. — Это ты, я вижу, мастер загадки загадывать. По живому млешаку панихиду справил.

— Пронюхал, значит. И чего?

— А ничего, — Антоний кивнул в сторону больницы. — Упорхнула птичка. Лови её теперь по белу свету. А охотников сейчас хватает. Как у вас там в этой… Библии вашей?..

— Будет брехать, — Прохор опустил остриё зонта. — Дело толкуй.

— Вот это по-нашему, — воспользовался случаем для решительной атаки Антоний. — Договор какой был? Мне млешака, тебе бабки. Ты масонам служишь, я кинирийским ведунам. А нынче кому? Думаешь, не слышал, как вас ведуны изводят? Как тараканов! Да и моим хозяевам, видать, уже тоже не до того. Мы сотни лет жили этим промыслом. И чего? Не знаю, кому там какая шлея под хвост попала… Взяли и порешили всех млешаков. Разом. Как по Писанию. И наступил Конец Света. Вот и выходит, что не враги мы теперь с тобой, Прохор, а простые человеки. Хватит. Отвоевались. Поживём хоть напоследок, как люди, для себя. Слово офицера. Млешака приму только из твоих рук, потому что нашёл его ты. Справедливо?

— Складно баешь, — согласился Прохор. — Наверное, ты прав…

Из дверей больницы, как угорелые, выскочили валгаи.

— Нету-у-у!.. — заполошным голосом орал Тимофей. — Нету-у!..

— Увели-и-и!.. — вторил Тимофею церковный бас Никодима.

— Бей его, Проша! — Тимофей вытянул из рукава, как саблю из ножен, стальную петлю и взмахнул ею в воздухе, но, наткнувшись грудью на могучий кулак Прохора, повалился на землю.

Подоспевшего к этому времени Никодима жёстким боевым приёмом уложил Антоний.

Мотнув головой, Никодим, как резиновый мячик, вскочил на ноги, и с лёта получил встречный удар в челюсть от Прохора.

Еле устояв на ногах, Никодим недоумённо возопил:

— Ты чего, белены объелся?!.

— Шибко ты скорый, братец, — спокойно и твёрдо на самых нижних октавах прорычал Прохор. — Я ещё ничего не решил.

— Дави его, гада двоедушного! — злобно клокотал Тимофей, потрясая стальной петлей.

В мохнатых лешачьих глазах Прохора метнулась свирепая тень плохо управляемого гнева: Тимофею и Никодиму был хорошо знаком этот рысий взгляд, и они тутже угомонились.

— Говори толком! — зыкнул Прохор. — Чего там?

— Увезли, — сдавленно засипел Тимофей. — Кто? Куда? Не известно. Врач с санитаром толи пьяные в зюзю, толи обколотые. Бормочут чего-то несуразное.

На скулах Прохора заиграли тяжёлые желваки.

Никодим потупил голову:

— Всё так.

— Выкрали, гады, — Тимофей ощупал грудь и тихо кашлянул. — Кхэ… где его теперь искать-то?

— А вот он сейчас нам и расскажет, где, — Прохор повернулся к Антонию.

— Этот наплетёт, недорого возьмёт, — упредил Никодим. — Такие турусы на колёсах разведёт…

Прохор взглядом остановил задиристого брата:

— Ну, что ж, порадей, Антон Николаевич. Покуда… твоя правда.

— Ночью моих ребят постреляли. Я сюда… за доктором. От него узнаю о млешаке… что живой, в Москву увезли… Я лично… так думаю… надо его у масонов пошарить… и поскорее. Упустим время — не набегаемся. Если уговор в силе, поохотимся вместе. Цена, как условились.

— Слышали?! — прикрикнул на родственников Прохор. — Аль ум последний потеряли?

— Как у него складно да ладно получается, — подосадовал Тимофей.

— Всё! — рявкнул Прохор. — Артелью ловить будем. А ведуна на цепь посадить. Калина вчера видела, как он опять на ночь глядя шастал куда-то. Теперь ясно, куда. Антоний здесь не причём.

— Чудеса! — Никодим почти с детским любопытством посмотрел на своего недавнего врага.

— Не верь! — писклявым голоском призвал Тимофей. — Эта лживая собака!.. кх…

Никодим ткнул Тимофея локтем в бок:

— Глаза открой, малахольный. Для него млешник, что картошка на рынке. Купил, продал. Какая ему разница у кого брать? Сказано тебе — вместе, значит — вместе.

— Всё! Баста! — объявил Прохор. — Погуторили маненько и буде. Как ни повороти, одну лямку тянуть. А ты, Антоний, на Тимоху зла не держи. Он у нас блаженный.

— Сам ты блаженный, — не унимался желчный зятёк. — Икнётся тебе ещё этот ухарь. Ахнуть не успеешь.

Никодим протянул руку Антонию:

— Никодим.

— Антоний, — кинириец крепко пожал могучую длань нового сотоварища.

Никодим обернулся на Тимофея, и тот, нехотя сунув Антонию хилую ручонку, важно представился:

— Тимофей Прокопьевич.

Антоний обоими руками обхватил узенькую ладошку Тимофея и, без остатка отдавшись безудержному лицемерию, горячо затряс её:

— Рад знакомству, Тимофей Прокопьевич, много наслышан о вашей грандиозной твёрдости духа. Уважаю…

— И гдеи-то вы обо мне наслыхаться успели?

— Да вот…

— Пустобрёхи, — прервал салонный разговор Прохор, обращаясь по большей части к Антонию: — Чего делать-то?

— Догонять, — выдал потаённую думку Антоний. — В Москву… и немедля…

— Без ведуна нельзя, — как можно степенней высказался Тимофей. — Пущай служит, псина продажная, раз проворонил.

— Тебя забыли спросить, говорун зряшный, — нахмурился Прохор. — Поехали за Калиной.

Антоний не совсем понял, как это Прохор хочет всю свою родню разместить в его маленьком «Жигуленке»:

— Не влезем.

— Умнёмся, — бесшабашно объявил Никодим. — Вон у тебя какой багажник.

Прохор, молча, прошёл к машине и залез на заднее сиденье, следом потянулась родня — Никодим и Тимофей. Машина слегка просела. Антоний облегчённо вздохнул и сел рядом с Бусиным, всё это время безмолвно наблюдавшим из окна автомобиля за взрывоопасной процедурой мирных переговоров.

— Заводи, Лёша, — ласково попросил Антоний. — Наши друзья укажут.

Потрёпанный «Жигулёнок» тяжело тронулся с места и медленно выехал из больничного дворика по направлению к сурогинским владениям.

Глава 10. Генерал

Моросил дождь. На пожухлой траве недалеко от пепелища бусинского дома в ряд лежали трупы людей: обугленные, исковерканные.

— Никого не забыли? — спросил толстяк в генеральской форме (он же Грумов), обращаясь к судебному медицинскому эксперту в серой жилетке с множеством накладных карманов и карманчиков.

— Всё до последнего кусочка выковыряли, — скромно отчитался эксперт. — Вон, даже собачку рыженькую с краю приобщили…

— Животину можешь себе забрать, — раздраженно перебил Грумов, — фарша дома накрутишь. Я тебя про этих спрашиваю, умник хренов!

— Все здесь, — эксперт чуть сгорбился.

— Ну, я думаю, товарищ своё дело сделал, — Медунов отстранённо скользнул задымлённым взглядом поверх головы эксперта. — Вы свободны, Андрей Сергеевич.

— Разбирай теперь, кто из них кто, — недовольно заворчал Грумов, смачно пересыпая простые литературные слова незатейливыми словечками из нецензурной лексики. — Мои хлопцы всё перерыли… Одни синяки бритоголовые… Кашина среди них нет… Ни одна примета не совпадает… Ни по росту, ни по комплекции… Как чувствовал, блефует твой Антоний, гебист, чтоб его… Чего ты эту дрянь с собой таскаешь?!. — генерал брезгливо покосился на железную коробочку в руках судьи: в мягких поролоновых ячейках были аккуратно расставлены пронумерованные пробирки с тёмно-бурой жидкостью. — Для хозяина, что ли? Она ж варёная…

— Андрей Сергеевич, — окликнул отошедшего в сторонку эксперта Медунов, — пусть у вас побудут.

Эксперт вернулся и забрал у судьи образцы с кровью:

— Вы хотели сверить количество проб с количеством имеющихся в наличии тел…

— Вали отсюда, вурдалак косоротый, пока я тебя рядом с этими мертвяками не положил! — снова разразился Грумов. — Путаешься здесь!

— Евгений Иванович, — корректно вмешался Медунов, — сотрудник-то причём?

Но эксперта уже через секунду не было.

— Устроили Афганистан, понимаешь, — придушенным шёпотом выдавил Грумов. — А мне расхлёбывать. Прокурор, зараза, при таких картах как липку обдерёт.

— Тихо, тихо, Евгений Иванович, — Медунов легонько тронул Грумова за плечо и огляделся по сторонам. — Разорался, как потерпевший…

— А кто тебя за язык тянул?! — Грумов нервно отдёрнул плечо и сипло зашипел: — Ты что ли из своего кармана этой гниде два лимона выкладывать будешь? Он там, поди, уже весь слюной изошёлся, шкура продажная.

— С Григорием Дмитриевичем я всё улажу, — в голосе Медунова послышались повелительные нотки. — Прессе сообщишь как обычно, — мол, обезврежена банда террористов. Ну и так далее по тексту. Нам сейчас не об этом надо думать, а о Кашине. Знаешь… давай-ка сперва в Управление внутренних дел. Пробей его по базе. Кто он, что? С самого детского сада. И мигом обратно. Да, и машину мне какую-нибудь с солдатиком.

— Сделаем, — приободрившись, Грумов направился к служебной машине: — Хромов!

— Я!

— Сюда иди!

В стороне, на почтительном расстоянии от генеральского «Мерседеса», тесной кучкой топтались несколько офицеров в военной амуниции и о чём-то негромко переговаривались.

Один из вояк подбежал к генералу и вытянулся в струнку:

— По вашему приказанию…

— Поступаешь в его полное распоряжение, — Грумов опять кивнул на судью. — Вместе с транспортом.

— Есть! Разрешите идти?!

— У него спрашивай.

— Да, и в реанимациях пошарь, — пополнил список поручений Медунов. — Всякое может статься.

— Всё прочешем, — заверил Грумов.

«Да уж, потрудись, служивый. Теперь каждую норку придётся… Выскользнул всё-таки. Шакалёнок. Из-под самого носа вывернулся и млешака утащил… или увёл?..» — подумал Медунов и вслух добавил: — А начни-ка ты с больниц, пожалуй.

— Сделаю! — Грумов сел в «Мерседес» и отъехал.

— Борис Викторович, — представился офицеру судья.

— Лейтенант Хромов! — отрекомендовался молодой вояка.

— Ну, где твой танк?

— Вот, — Хромов показал на грузовую машину.

Медунов поморщился:

— Заводи. В город поедем.

Уже через полтора часа Грумов сидел рядом с Медуновым в бронированной серебристой иномарке, которая со значительным превышением установленной на трассе скорости неслась в сторону Москвы.

— …мои люди в столице уже связались с главным управлением, — монотонно излагал Медунов. — По приезду навестим нашего больного.

— Не зарекайся, Борь, — прекословил Грумов. — Ты вчера тоже много чего загадывал. А оно, видишь, как вышло.

— А как оно вышло? — Медунов упрямо приподнял подбородок. — Сколько и когда ты должен был выставить колец оцепления? Что… силёнок не хватило? Ты же похвалялся, что у тебя в центральном штабе всё схвачено.

— Ну, всё не всё, а кое-кто… — Грумов замялся. — Фамилии такие, что дух занимается. Ну, ты догнал.

— Тоже мне, государственная тайна. Все они там из одной плошки одной ложкой жрут. Чего ты застеснялся-то? Не в суде.

— Тьфу, тьфу, тьфу…

— Тебе за державу-то не обидно, генерал?! Оперативную информацию об этих бонзах уже складывать некуда. Наоткрывают фирм-однодневок на родственничков и сливают туда половину госбюджета… кредиты, субсидии… А после банкротятся… к едрене-фене. И так в год по два-три раза. Любой второгодник-двоечник из пятого класса, уж, наверное, что-нибудь поинтересней придумал. Дипломами докторов всяких там экономических наук за пучок пятачок обвешаются с ног до головы и такие умные рожи по телеку скорчат — смотреть тошно. А того, что степень свободы обратно пропорциональна количеству потребностей, усвоить не могут.

— Чего ты завёлся-то?..

— А ты чего? Наводишь мне здесь тень на плетень. Выкладывай свою военную тайну или раскошеливайся. Какая у них сейчас такса на включение в партийные списки по госдуме?

— На те или на эти выборы?.. — Грумов замялся. — Не утрясли пока. Ты же знаешь, чего мне надо. Постой… а тебе-то зачем?

— А, может, я тоже в лучах славы искупнуться хочу, — Медунов недовольно скривился. — Шучу. Заруби себе на носу, наша главная цель — млешак. Поймаем — будет тебе комитет в думе по вопросам внешней политики. Там этих закрытых бюджетных статей!.. Как в сору ройся. Всё твоё! Через год в первой десятке богатейших людей мира красоваться будешь. Так что давай, не жадничай…

— Ты не врубаешься, Борь. Политика — это, как сырой порох. Сначала, вроде, ничего, а потом… не заметишь как подсохнет — одна искорка и… бабах!..

— Политика-политика… Базар! Только побольше. Камарилья ряженная! Не хочешь говорить — не надо. Трёп один. Чего у тебя с этой дамочкой? Как её? Настя?

— Орлова Анастасия Игоревна. Работает вместе с Кашиным на одном заводе. Он инженер. Она в отделе снабжения. За ней установили круглосуточное наблюдение…

— Кто млешака увёз, выяснил? — перебил Медунов.

— Показания разноречивые. То ли два, то ли три джипа. Всего человек семь-восемь приезжало. Бумаги в порядке. Назвались от некоего религиозного фонда. Главврач на какие-то писульки ссылается. Якобы, по ним Кашина отправили в больничный центр святого великомученика Георгия Победоносца в Москве.

— Документы у тебя?

— Нет. Затерялись…

— Ну, всё через пень-колоду! Не страна, а бардак! Приехали, перекрестили, загрузили, укатили. Масонское отродье! Совсем краёв не знают. Доктор что говорит?

— С ним промашка вышла. Мычит что-то нечленораздельное. Сдаётся, Антония работа. Может, попозже очухается…

— Антоний?! — антрацитовые глаза Медунова налились ядом. — Вот, дьяволёнок. Ты не ошибся?

— Его утром во дворе больницы видели с этими… По приметам Сурогинские.

— Валгаи и Антоний? Проверял?

— Они. Мне их баба сегодня все кишки вымотала. Чуть не пристрелил, бегемотину. Такая орясина… как танк…

«Великанша! Та самая… Обошёл-таки мерзавец! — мстительно скрежетало в мозгу Медунова. — Хитёр! Недооценил я тебя, крысёныша. Неужели, напрямую с масонами?.. Нет. Исключено. Что-то здесь не сходится. Млешака масонам могут передать только валгаи, а тут… на тебе!.. собственной персоной. Хотя… откуда им знать, что Кашин — млешак? Аникий? Дед мороз — горбатый нос. Этот мог. И нашим, и вашим, и споём и спляшем. Если масоны через Аникия, в обход валгаев, на млешака вышли, то счёт пошёл на часы».

— Не думал я, что всё так закончится, — смуглое лицо Медунова потемнело ещё больше.

— Ты о чём, Борь?

— Антоний с валгаями снюхался.

— Как?!

— А как мы валгаев списками ветхозаветными дурачим?

— Выходит, Сурогины… с нами?

— Дебил…

— Ты!.. не больно-то лайся, ваша честь, — не стерпел очередной выволочки Грумов. — А то я тебе так заверну… уши отвалятся…

Медунов, не обращая внимания на отборную солдафонскую матерщину в генеральском исполнении, тихо, какбы, разговаривая сам с собой, продолжил:

— Сурогины либо разуверились… у них это сейчас как поветрие… либо Антоний улестил их чем… Плохо… Фигу с маслом мы с тобой, фельдмаршал, в первопрестольной получим, а не млешака. За ним сейчас бегать — только сапоги пачкать. Антония искать надо…

— И кончать! Пригрели змею на груди.

— У тебя пистолет при себе?

— Туточки, родимый.

— Отлично, — едва слышно проронил Медунов и холодно, без сердца, добавил: — Ещё что-нибудь ляпнешь в этом духе, пристрелю, как собаку.

Грумову была хорошо знакома эта подчёркнуто-сдержанная интонация, никак не вяжущаяся со смыслом сказанного. Когда же такое случалось — жди беды. Генерал благоразумно промолчал.

— Срочно переключи всех на Антония и Сурогиных, — в прежней тональности распорядился Медунов. — Они сейчас нужней. Через них и на млешака выйдем. Наверняка где-нибудь уже в Москве затаились. Ночью ищейку свою выпустят.

— Ясен перец, — необдуманно изрёк Грумов и, не поворачивая головы, боязливо покосился на командира.

Медунов угрожающе понизил голос:

— Делай что хочешь. Хоть комендантский час вводи, но Антония разыщи. Ты у нас запасливый. У тебя там сто пудов какой-нибудь предвыборный фейерверк с террористическим взрывом заготовлен. Заодно и патриотический дух в электорате поднимешь. Найдёшь — не трогай. Просто проследи. Мобилизуй всё. Денег не жалей. Деньги будут.

— Борис… — чуть осмелев, выдохнул Грумов.

— Пошёл вон, — устало договорил Медунов, затем плавно притормозил, вырулил на обочину и нажал кнопку разблокировки дверей.

— Куда? — растерялся Грумов.

— Попутку поймаешь. Мне кое-что обмозговать надо. Проваливай.

— Да ехать-то осталось, — заерепенился было Грумов, но тут же прикусил язык: слова застряли в горле.

Медунов по-прежнему смотрел прямо перед собой, и его лицо не выражало ничего: такое бывает у наёмных убийц в момент, когда они касаются курка снайперской винтовки. Грумов не стал испытывать судьбу: молча, вылез из машины, аккуратно прикрыл за собой дверь.

Серебристая иномарка бесшумно тронулась с места и вскоре растворилась в промозглом мареве дорожного горизонта.

Грумов достал сотовый телефон, огляделся по сторонам, набрал номер.

Из трубки вырвался бодрый голос:

— Слушаю!

— Гони мой мерс к кафе «Вкусняшка» на Горьковской. У поворота на Балашиху.

— Есть!

— И чтобы через тридцать минут был здесь, сволочь!.. — несдержанно заорал Грумов. — …живьём сожру! Ты у меня… … Всосал?!

— Уже еду!

Генерал чувствовал себя, как оплёванный. Отведя душу на безропотном адьютанте, он неуклюжей трусцой перебежал на противоположную сторону дороги и вразвалку вошёл в кафе «Вкусняшка».

Глава 11. Муавгары

Серебристая иномарка под управлением судьи Медунова на предельной скорости мчалась в Москву по сырой утренней трассе.

«Почему же он выжил? — никак не укладывалось в голове Медунова. — Не млешак? Нет, валгайские ведуны не ошибаются. Мутация? И сколько их ещё… этих мутантов?»

Медунов вытащил сотовый телефон, позвонил:

— Алё.

В ответ раздался надменный голос:

— Ты?

— Я, — подтвердил Медунов.

— Поймал?

— Не даётся в руки, зверёныш. Как в воду канул…

— Ищи.

— Нужна помощь.

В трубке заскрежетал мерзкий трескучий смех:

— Хе-хе-хе. Тебе? Хе-хе…

— Я потерял одну группу.

— А этот… мясник твой, с лампасами, из генштаба?

— Поможешь?

— Тебе? Хе-хе-хе, — опять захрипел пренеприятный скрипучий смешок. — Ты же у нас ортодокс. Переговори с Муавгарами. У них денег как грязи.

— Млешак в Москве, и он последний.

— Ну, и что ты предлагаешь?

— Парочка термоядерных бомб снимет проблему сегодня же.

— Какое самопожертвование. Хе-хе. Поживи покуда.

— С обезьянами?

— А чем они тебе не нравятся? Жадные, глупые, энергичные. Отменное стадо! Идеальные подданные. Впрочем, кому я рассказываю, Коба…

— Мне не до шуток.

— А я не шучу. Ты не хуже меня знаешь, как у них в толпе гирфийский ген бессознательной телепатии срабатывает. Как часики! А контролировать его не могут. Мозгов не достаёт. Они больше на инстинкты полагаются, чем на логику… С таким материалом горы своротить…

— Кто так решил?

— Время. Хе-хе…

— Не морочь мне голову. Ты уже попробовал один раз свой Третий рейх заделать…

— Мы не навязываемся.

— И правильно, — неуступчиво подхватил Медунов. — Сам разберусь.

— Какое самомнение. Хе-хе. Это обнадёживает. Плохо только, что и для Муавгаров мы теперь не просто тупые биомашины спецназначения…

— Думаешь, они млешаков заразили потому, что мы?..

— Не будет млешаков, не станет и нас. Мы для Муавгаров всего лишь биороботы. Как там… в Библии? Хе-хе… И сотворил Бог подручное средство, да сплоховал малость… хе-хе… Не по образу и подобию вышло… хе-хе… Конспираторы хреновы… хе-хе-хе…

— Ты говоришь, как масон…

На том конце провода уже не слушали и бесцеремонно бросили трубку.

«Машины, машины… — думы Медунова опять, как заезженная пластинка, уже в который раз, пошли по старому кругу. — Сами-то они кто, где? Призрачные Гирфийцы… Мы-то здесь… из крови, плоти. А их вообще нет. Обрывки ДНК в человеческих хромосомах и всё. Тоже мне, цивилизация. Круги на воде… да и те не нынче-завтра канут вместе с млешаками… А может, им и не нужна Земля? Неужели масоны правы? Нет-нет! Бред! Откуда этим гамадрилам знать о таких вещах? Они же дальше своего носа не видят. Не разум, а одна электрохимия. И чего они в них нашли? Вариативное мышление? Хм… Вряд ли. Сознание, загнанное в изомерные ряды гормональных циклов. На этом далеко не уедешь. Абракадабра какая-то… Одной рукой масонов с валгаями через Эфгондов приручают… сказочки про Бога насочиняли, лишь бы с их млешаками ничего не стряслось… а другой, нас к ним через Муавгаров подсылают убивать… причём всех, без разбору. Теперь опомнились. Подать им, видите ли, чтоб дышал и пукал. Для чего, спрашивается, Муавгарам живой млешак? Гирфийцев из его генов клонировать? Землю заселять? А раньше о чём думали, когда этих млешаков как муравьёв было? Вот жахнем сейчас по Москве… ядерной боеголовкой. Чтоб в пыль… И чего? Нет млешака, нет и Гирфийцев с их Эфгондами, Муавгарами… А я тут пуп надрываю. Мне-то зачем вся эта маета да хлопоты?.. Чтобы жить? Так я и так живу… Пока живу. Живу? Зачем? Программа? Машина… Живу…»

Перед глазами Медунова завертелась искрящаяся метель из разноцветных блёсток, а по спине пробежала зябкая дрожь; руки, ноги занемели. Стиснув зубы, он из последних сил сконцентрировался на руле и тормозе; съехал на обочину; остановился и замер, как механическая кукла, у которой внезапно кончился завод. — «Начинается. Только бы языками чесать». — В голове, как в детском калейдоскопе, вихрем закружились яркие пятна, а уже из них, складываясь в причудливые узоры, вереницей потянулись мыслительные образы, обрастая словами, предложениями: бесчисленные тона и полутона радужного многоцветья, мерцая и переливаясь, сплетались с хорами тонких звуков.

Обычно сей сложный язык света и музыки был доступен Медунову, но не сейчас: в этот раз зазвучала абсолютно незнакомая, неведомая ему речь; в его сознании разговаривали два Муавгара:

— …его надо менять, — обеспокоился Золтор, — незамедлительно.

— Нет времени, — отверг Дебибор. — Пусть философствует себе, сколько влезет. Потомится немного и успокоится. Лишь бы работу не забывал. Он сейчас ближе всех к этому млешнику.

— Как бы он под их влияние не подпал, — настаивал Золтор. — Логика масонов, помноженная на изощрённые установки их господ, безупречна.

— Как математика! — оживился Дебибор. — Алгоритмы человеческого языка…

— Громоздки и неповоротливы, — вывернул на свой манер незаконченную мысль Дебибора Золтор. — Любая идея, попав в лабиринт их слов, ограниченных возможностями голосовых связок, в принципе не способна к развитию.

— Не обобщай, — заспорил Дебибор. — Без речи они вообще не развились бы. Какой язык, такой и ум. Возьми, к примеру, этот… русский. Это же бездна!

— В том-то и опасность, — непоследовательно заворчал Золтор. — А ты говоришь, пусть философствует. Он тебе на этом языке такое навыдумывает…

— Вот! — убеждённо воскликнул Дебибор. — Ещё одно доказательство…

— Я тебе о языке говорю, — несдержанно перебил Золтор, огорчённый непонятливостью Дебибора. — В нём опасность. Особенно русский. Как пластилин. Лепи что хочешь. А люди — мартышки… Им что в школе вдолбят с глупых лет, с тем и носятся до конца жизни…

— Так-то оно так, да не так, — не согласился Дебибор. — Посмотри, как они быстро ко всему привыкают. Любая ложь, хаос могут легко стать для них образцом порядка. Взять туже историю. Их историю. Такое о себе понавыдумали… древние века, средние… одна их римская империя чего стоит… и ничего. Все за чистую монету…

— Так и я про то, — не дослушал Золтор. — Потребность в истине есть только у мыслящих существ. А этих, прямоходящих, она не интересует. Для них личное превыше всего. Живут исключительно ради впечатлений. Да и с теми уже не справляются…

— Ну, почему же, — заметил Дебибор. — Пока информационного коллапса в их колонии не наблюдается.

— То-то и оно, что пока, — уколол Золтор. — И то лишь потому, что решения в основном принимают неосознанно, животным чутьём.

— Не знаю, не знаю… — попробовал на свой лад перевернуть Дебибор. — У меня такое чуство, что некоторые из них нас не только слышат, но и понимают.

— Ерунда, — оборвал Золтор, раздосадованный тем, что Дебибор опять втянул его в старый и бесплодный спор о человеческом интеллекте. — Для тех редких шизофреников… ты же о них?.. наша речь как цветовые галлюцинации, лишённые всякого смысла. А зачатки разума, просочившиеся к ним из наших генов — жалкая капля… Эфгонды не для того в их хромосомы гирфийские гены поместили… как в консервные банки…

— Подожди-подожди… — прервал скучноватое повествование коллеги Дебибор, тут же разразившись собственным длинным и немного пафосным монологом: — Зачем же так упрощать? Самообман пусть и сладкий, но всё же яд. Людям для того, чтобы говорить, думать, одних гирфийских генов недостаточно. Любой разум может формироваться лишь при наличии Реликтового магнитного поля. Убери его, и их детёныши не разовьются. Нет Реликтового поля — нет речи. Нет речи — нет разума. Всем известно, как десятки миллионов лет назад перед Великим Исходом Гирфийцев с Земли после её выхода из космической зоны Реликтового поля наши новорожденные разом утратили способность к умственному развитию. Каких-то пара тысячелетий — и численность Гирфийцев сократилась в сотни раз. Вырождались, чахли без свежей крови и естественного цикла развития даже наши клонированные собратья. Цивилизация гибла! И ещё эта жесточайшая междоусобица. Пришлось срочно консервировать всю цивилизацию до следующего галактического витка. И вот оно! Настало! Благодатное время! Земля снова на десятки миллионов лет вошла в зону Реликтового поля. Теперь мы можем плодить разумных потомков и укреплять их тела новой кровью. А протечка генной информации, отвечающей за некоторые особенности человеческого мозга, была запрограммирована Эфгондами. Иначе как бы они узнали, что Земля вошла в зону Реликтового поля и пора начинать колонизацию? Собственно, для этого людей и создали…

— Сравнил тоже! — негодующе взорвался Золтор на крамольные речи Дебибора. — Гирфийцев с обезьянами! Люди деградируют. Их первобытные предки, хоть и неосознанно, но чаще пользовались более рациональным способом мышления. Мозг каждого их соплеменника был подключён к одному общему сознанию, как и у нас. Интуиция объединяла их, питала общими знаниями об окружающем мире. Они и огнём-то овладели разве что…

— Ну так… ухитрились же, — подхватил в нужном месте Дебибор. — И коллективный разум у них есть. Интернет…

— Убожество! — презрительно полыхнул Золтор. — Жалкая пародия того, на что, в принципе, способен их же собственный мозг. Один что-то накарябает, а другой каракули разбирает. Только-только познает капельку, и уже за могильной чертой. Это же тупик!

— Не спорю, — вынужденно признал Дебибор. — Рождаться со знаниями предыдущих поколений — преимущество неоспоримое. К сожалению, гирфийские гены, отвечающие за телепатию, передачу знаний от взрослых к зародышам ещё на стадии эмбриогенеза, у них не проявились…

— А их неуёмная, кипучая деятельность, лишённая смысла?! — разошёлся Золтор. — Делать простые вещи из камня, железа, стекла или природной органики вроде нефти и газа, и тратить при этом уйму сил, времени! Не легче ли смоделировать живые машины? Сами восстанавливаются, сами утилизируются. И материалы прочнее. А эти скудоумные зверушки всего за пару сотен лет так умудрились изгадить нашу Землю! Нет, всё-таки носителем полноценного разума могут быть только насекомые. Недаром Эфгонды всегда в первую очередь уничтожали колонии развивающихся насекомых. Вот те могли бы составить нам конкуренцию.

— И всё-таки удивительно, — отдал должное Дебибор. — Есть в несовершенстве их разума какая-то необузданная силища. Тысячи лет в пещерах! Без огня, света! А их третий глаз биоволновой локации! Летучих мышей ловили. В темноте! Теперь рудимент. Жаль… А задержись они ещё чуть-чуть и, кто знает…

— Ну, положим, — напомнил Золтор, — некоторые из них так и не расстались со своими убежищами, и на охоту вылезают лишь по ночам.

— Ты о снежном человеке? Вымирающий вид. Они уже давно не смешиваются с остальными приматами. Варятся там, под землёй, в собственном соку…

— Ничего, — Золтор уже откровенно скучал. — Разберёмся и с этими тихонями.

— А может?! — загорелся смелой идеей Дебибор, — они не от людей, а от нас скрываются?! Вдруг они уже настолько развились, что могут считывать наши помыслы, планы…

— Очнись, фантазёр! — не поддержал разговор Золтор. — За миллиарды лет эволюции мир насекомых и мир животных слишком далеко разошлись. Твои бредни о полноценной реализации гирфиских генов…

— Ну, положим, не так и далеко, — не преминул возразить Дебибор. — Уж, коль скоро Эфгонды создали человека — помесь млекопитающего с насекомым, то…

— Демагог! — закипел гневом Золтор. — Одно дело искусственная генетическая конструкция, в целях консервации в ней генофонда Гирфийцев и определения времени вхождения Земли в зону Реликтового поля, и совсем другое — естественный отбор. Даже, если допустить, что люди отчасти продукт эволюции… бред!.. ну предположим… то и в этом случае, они с их куриными мозгами такая же тупиковая ветвь развития, как и некоторые виды общественных насекомых. Хотя… конкретно о муравьях и пчёлах я бы такого не сказал. В конечном итоге, способность к разуму зависит не от величины мозга. Развиваться может только коллективное сознание.

— Понимаю, — сдался Дебибор.

— И вообще! — торжествующе подытожил Золтор. — Вечно ты меня в пустые споры втягиваешь. Время тратим…

— Не заводись, — не разделил тревогу Золтора Дебибор. — Наш час равен одной их секунде. Расслабься. Давай полюбуемся этой удивительной игрой природы. Потом твоего ведуна в порядок приведём.

— Почему это «моего»? — придрался к слову Золтор.

— Ну, моего, — учёл замечание Дебибор. — Какая разница? Согласись, те страсти и чувства, которые кипят в них, намного сильнее наших. Энергетика их разума… извини… зачатков отдельных способностей к разуму, потрясает! Настоящий ураган! Ни у одного живого существа на Земле в нервной системе нет такого мощного психо-энергетического потенциала!..

— Когда вернёмся на Землю, мне хватит зоопарков и музейных экспонатов, — холодно отрезал Золтор.

— Нет, нет, музеи, зоопарки — это не то, — увлёкся новой идеей Дебибор. — Сейчас кинирийские ведуны в естественной среде. Они даже думают и переживают почти так же, как люди. Практически точные их копии. Разве не интересно? Это тебе не валгайские ведуны. Эфгонды их сляпали наспех… то ли из грибов, то ли из червей. Топорная работа. Исключительно для розыска, сбора и охраны млешников. Не припомню ни одного случая, чтобы кто-нибудь из Муавгаров проник в их сознание. Видимо, у них его вообще нет. Заурядная обслуга.

— Как бы там ни было, — попытался уйти от порядком поднадоевшей темы Золтор, — цели своей Эфгонды достигли. Валгайские ведуны полностью закрыты. Так что «ляпали их», как ты выражаешься, на совесть.

— Ну, не знаю, — с сомнением протянул Дебибор. — Порошочек-то наш, последний, неплохие результаты дал. Два-три миллиграмма — и нет их ведуна. А наши? Как огурчики! Сто, тысяча лет… Только успевай внешность менять. Одна клеточка — и полное самовосстановление! За три месяца из праха восстают!

— Ну, сколько можно воду в ступе толочь, — взмолился Золтор. — Нет же млешников. Нет и нужды Эфгондам ни в валгаях, ни в их ведунах…

— Да и чёрт с ними, — Дебибор не хотел уходить от занимательной темы. — Я о наших… кинирийских ведунах. Это же шедевр генной инженерии! После войны обязательно приберегу себе парочку. Нет. Лучше людей. Выведу из них какую-нибудь разумную форму жизни. Точно! Как там у Эфгондов? Адам и Ева… Поселю их на каком-нибудь островке в океане… и станут они у меня плодиться, размножаться, а я буду их пастырем. Молиться научу. А как же? Человек без веры — всё равно что дикий зверь…

— Не о том думаешь, — вернулся к суровой реальности Золтор. — Вирус, сгубивший млешников, опасен. Если один из носителей выжил, значит, вирус претерпел…

— Да полноте, — не принял всерьёз Дебибор. — Иммунитет клонированных Муавгаров рассчитан на все возможные мутации. Так что единичный случай с каким-то ненормальным млешником…

— А вдруг, — мрачно предположил Золтор.

— Тогда и Эфгондам не до того будет, — парировал Дебибор. — К тому же они вон где… а мы рядышком. Тибет, Антарктида, это тебе на Марс с Луной. Выкрутимся…

— Как бы ни так, — сгустил краски Золтор. — Эфгонды не для того шестьдесят миллионов лет создавали бесчисленное множество видов животных-млешников, заселяли ими Землю и отбирали к себе на базы наиболее удачные образцы. Им клонировать Гирфийцев незачем. У них достаточно…

— Скажешь тоже, «заселяли», — ерепенился Дебибор. — Сколько они за миллионы лет новых видов животных-млешников на Землю забросили? Не счесть. Мы же почти всех истребили…

— В том-то и дело, что «почти», — зацепился Золтор. — Эфгондам каждый раз что-то оставалось. Ты посмотри на животный мир. Как он стал многообразен за последние десятки миллионов лет. Прямо, можно подумать — эволюционный взрыв.

— Это-то здесь причём? — запутался Дебибор.

— А притом! — Золтор в свойственной ему манере взялся горячо отстаивать свою старую позицию. — Два миллиона лет назад, когда подошло расчётное время вхождения Земли в зону Реликтового поля, и между Муавгарами и Эфгондами было заключено второе временное перемирие, вирусы против млешников не применялись. Короткой передышки хватило Эфгондам, чтобы создать человекоподобных млешников. А те уж расплодились, просто сверх всякой меры. Пришлось изобретать кинирийских ведунов…

— Подожди… — Дебибор попробовал, было, вернуться к ускользнувшей от него нити разговора, но тутже увлёкся новой темой: — Всем же было выгодно, чтобы Эфгонды заселили Землю людьми-млешниками. По ним можно было легко определить — вошла Земля в зону Реликтового поля или нет. То, что генетическая способность к разуму проявляется исключительно при наличии этого поля, уже никем не оспаривается. Как только у них стали рождаться разумные дети…

— Какие?!! — Золтор чуть ли не взбесился.

— Смышленые, — мягко поправился Дебибор. — Не придирайся к словам. Сначала Гирфийцы все вместе радовались… и Эфгонды, и Муавгары. У людей появились разумн… прошу прощения… умненькие детишки. Реликтовое поле стабилизировалось…

— И на этом перемирие закончилось, — злорадно подвёл черту Золтор. — Как выяснилось, коварные Эфгонды зря времени не теряли. Теперь наши ретро-вирусы для людей-млешников что-то вроде насморка. Так что так называемая эволюция шла полным ходом.

— Ну, мы — Муавгары тоже не сложа руки, сидели, — Дебибор, как ему представилось, уловил суть сказанного Золтором. — Новые эписомы за тысячи лет изрядно проредили в них гирфийские гены. А новый вирус… так… остатки добить. Чтобы уж наверняка.

— Какое легкомыслие!! — гневно взорвался Золтор, вернувшись к обличительной речи против Эфгондов. — Они неспроста наделили людей врождёнными склонностями к вере, поклонению, стадному образу жизни… Придумали для них религии, всякие там тайные ордены, общества, валгаев с ведунами, объединили в одну мировую систему под руководством масонов. Считаешь, всё это для охраны млешников? Всего за несколько столетий Эфгонды с помощью масонов собрали миллионы млешников…

— Что за манера?! Валить всё в кучу? — выслушивать дальше занудную лекцию Дебибору уже было невмоготу. — Ну, организовали их. Ну и что? Млешников-то уже нет.

— До тебя что, совсем не доходит? — недовольно забрюзжал Золтор. — Эфгонды обладают неисчислимыми запасами разнообразнейшего генетического материала.

— Не драматизируй, — отмахнулся от старого довода Дебибор. — Наш вирус сожрёт все их резервы в один присест…

— Если не мутирует, — желчно добавил Золтор. — И кто тогда окажется уязвимей? Наши клоны — близняшки… или Эфгонды?

— Но… — попытался обосновать Дебибор.

— Что «но»?! — непримиримо вспыхнул Золтор. — Отсрочка колонизации Земли до прояснения вопроса с последним млешником…

— Я эту точку зрения не разделяю, — отмежевался Дебибор. — Считаю…

— А тебя никто не спрашивает, — не дал договорить Золтор. — Либо млешник мутировал, либо вирус… Короче, после заселения проверять будет поздно. Ослабнем, Эфгонды перебьют всех. Поэтому ведунов…

— Без них не найти, — заупрямился Дебибор.

— А если они опять бунт учинят, как в прошлом веке? — ядовито поддел Золтор.

— А-а, вот ты о чём, — догадался Дебибор. — Тебя что… действительно наши ведуны беспокоят?

— Дошло, наконец, — Золтор немного приутих. — Говорю, менять его надо. И не только его. Покуда…

— Стоп. Давай по порядку, — решил прояснить Дебибор. — Во-первых, накопленный ими генетический материал недолговечен. Поэтому он нуждаются в непрерывном пополнении и обновлении с Земли…

— Совсем необязательно, — воспротивился Золтор. — Иначе как объяснить обновление генома динозавров, без которых естественный жизненный цикл Гирфийцев в принципе невозможен?

— Ну… видимо, в океане… — начал выкручиваться Дебибор. Они же вымерли-то совсем недавно…

— Ты это сейчас придумал? — съехидничал Золтор.

— Чего ты всё цепляешься? — хныкнул Дебибор. — Я о том, что уже собрано… ну, в смысле… который…

— На летающих тарелках привезли? — не без сарказма помог Золтор.

— А что? Неплохой образ для гравитационных биомашин Эфгондов, — не понял насмешки Дебибор и на секунду замешкался: — Опять ты меня с панталыку сбил. Вот, о чём я сейчас?!.

— О генетическом мониторинге, — ироничным тоном напомнил Золтор. — О том, как Эфгонды шестьдесят миллионов лет собирают с Земли млешников и переправляют на Лунные и Марсианские базы для обновления своего генофонда.

— Всё сказал? — обиделся Дебибор, утратив интерес к тому, о чём только что сам начал говорить. — Никак не простишь мне, что не поддержал тебя на Большом Совете… в вопросе клонирования? Два миллиона лет прошло, мог бы уже и…

— Забыть? — с вызовом бросил Золтор. — Если бы мы использовали отказ Эфгондов от клонирования ещё тогда, перемирия не потребовалось. Их просчёт…

— Несомненно, — с неохотой включился в стародавний спор Дебибор, — млешники, собранные Эфгондами до эпидемии, угроза серьёзная, но…

— Но ей пренебрегли ради перемирия, — злопамятно подпустил Золтор. — Отказаться от превосходной стратегии! Что нам мешало захватить Землю клонами Муавгаров, минуя все промежуточные стадии развития Гирфийцев? Генетические матрицы Муавгаров были надёжно защищены…

— Опамятуйся! — вскинулся Дебибор. — Забыл, как перед Великим Исходом с Земли после её выхода из Реликтового поля, клонированные Гирфийцы, не прошедшие естественного цикла развития, вырождались? Причём все. И Эфгонды, и Муавгары. Это сейчас легко рассуждать, когда точно известно, что Земля уже давно в зоне Реликтового поля. А тогда, два миллиона лет назад, кто мог гарантировать, что, засели мы Землю клонами, они бы не выродились, как и шестьдесят миллионов лет назад, во время гражданской войны с Эфгондами?..

— Брось! — загнанный вескими доводами оппонента в тупик, Золтор, всё же, предпринял отчаянную попытку выкрутиться: — А тридцать тысяч лет назад?.. когда у людей тоже, как и сейчас, были города, нука… такие пирамиды отгрохали!.. Да если бы не сместилась ось Зели и их колонию не смыла океанская волна… Да что там говорить?.. Это ли не показатель вхождения Земли в зону Реликтового поля?.. О чём тогда думал Большой Совет?.. Эфгонды и в те поры не помышляли о колонизации. За пару столетий можно было заново воссоздать могущественную цивилизацию Гирфийцев, но уже под управлением Муавгаров, а не Эфгондов, где бы Гирфийцы не делились на господ-Эфгондов и рабов-Муавгаров. Наш новый мир — мир равных граждан, состоял бы из одних Муавгаров. А с космическими базами Эфгондов как-нибудь сладили бы…

— И после этого ты меня называешь мечтателем, — с колкой иронией подковырнул Дебибор. — Ты даже не слышишь самого себя. Одни «если бы, да кабы». Никакой конкретики. Сплошная утопия.

— Разумеется, соперничать с Эфгондами нелегко, — Золтор слегка смутился. — Глубина их познаний о структуре изомерных рядов на всех биохимических этапах развития живой материи…

— Правильно, — нетерпеливо подчеркнул Дебибор, вдохновлённый маленькой победой. — Расчёт Эфгондов на то, что по поведению человека можно будет судить о степени вхождения Земли в Реликтовое поле, оправдалось. Интеллектуальная активность людей возросла многократно. Следовательно… Земля действительно вошла в стабильную зону Реликтового поля.

— В самую точку, — попытался взять реванш Золтор. — Заселяя Землю людьми-млешниками, Эфгонды рисковали будущим всех гирфийцев. Вот о чём в первую очередь должны были думать в Большом Совете перед заключением перемирия. Теоретически, умственные способности человека в условиях Реликтового поля могли развиться до неприемлемого уровня. И кто знает, не пришлось бы нам сейчас воевать на два фронта, и с людьми и с Эфгондами. Удалось же нам сделать кинирийских ведунов, которые, пусть и примитивно, но всё же мыслят…

— Всё-таки ты оценил их, — удовлетворённо подметил Дебибор и с театральной иронией продекламировал: — Этих зловещих вампиров, повелителей мрака и ночи…

— «Оценил» — не то слово! — с сарказмом прервал Золтор. — Эти туполобые недоделки уже давно выказали свою лживую сущность. Думаю, теперь, кроме внезапности, нам не осталось ни одного преимущества перед Эфгондами. В противном случае нас либо снова поработят, либо просто пустят в расход.

— За чем дело? — подладился под несговорчивого собеседника Дебибор. — Если ты считаешь, что ведунов надо заменить, предложи это на Большом Совете Муавгаров. Только имей в виду, менять придётся, как говорится, со всеми потрохами. Это тебе не внешность подправлять…

— Так, ты со мной? — сразу же попробовал заручиться поддержкой Золтор.

— Ну, ты же меня знаешь, — ушёл от прямого ответа Дебибор. — Но учти… упустим млешника…

— Ты не ответил.

— Как ты не поймёшь? — Дебибор занервничал. — Джин выпущен из бутылки и… если наш вирус изменился, то защитные силы организма клонированных Муавгаров с ним не справятся. А иммунитет последнего млешника…

— Ты мне зубы не заговаривай, — наседал Золтор. — Ишь, как извернулся. Об этом я тебе и сам уже устал вдалбливать. Говори прямо.

— Прямо?! — терпенье Дебибора лопнуло. — Можно и прямо. Лично я всегда выступал против массового умерщвления людей-млешников с помощью вируса. Быстро — не значит хорошо. Теперь пожинаем. И перемирие с Эфгондами нарушено.

— Это было общее решение, — Золтор не хотел затрагивать неприятную для него тему.

— Общее?! — распалился Дебибор. — Мы поступили, как спесивые Эфгонды! Мнение миллионов Муавгаров, сознание коих законсервировано сейчас в хранилищах Тибета и Антарктиды, не учли…

— Я говорю о смотрителях хранилищ, — уточнил Золтор.

— Поддержка Большого Совета Муавгаров парой тысяч голосов смотрителей, — не унимался Дебибор, — совсем не означает, что воля подавляющего…

— Во-первых, — начал за всех оправдываться Золтор, — на это ушло бы не меньше тысячи лет. Выращивание отдельно для каждого Муавгара целого организма-клона, и только для того, чтобы на пару дней переместить в него сознание, и выяснить его личную точку зрения по вопросу второстепенной важности — слишком расточительно.

— Вопрос войны и мира, по-твоему, второстепенный?! — возмутился Дебибор.

— Это не вопрос войны и мира, — парировал Золтор, — а вопрос тактики… ведения войны. Перемирие всего лишь один из инструментов её продолжения. К тому же, Эфгонды могли бы заметить столь масштабную операцию…

— Чепуха, — заспорил Дебибор. — Наши базы на такой глубине, что…

— Эфгонды были готовы к захвату Земли… — поторопился с очередным доводом Золтор.

— Вот именно! — перебил Дебибор. — Готовы. А если бы они после того, как мы нарушили перемирие, первыми заселили Землю?

— Это вряд ли, — не принял всерьёз Золтор. — Не самоубийцы же они, в конце концов. Наоборот… Мы выиграли время. Эфгонды осторожны, да и нас всерьёз не принимают. Мы для них по-прежнему толпа взбунтовавшихся рабов. Надеюсь, пока они будут возиться с нашим вирусом, мы успеем добраться до их центральных хранилищ на Луне и Марсе.

— Наконец-то! — акцентировал на главном Дебибор.

— Что? — не понял Золтор.

— Достучался! — оживился Дебибор. — На поиски баз осталось ровно столько, сколько на поиски млешника.

— Так и я об этом, — даже и не думал перечить Золтор. — Нужно…

— Поймать млешника, — продолжил за Золтора Дебибор. — Любой ценой.

— И цена эта — кинирийские ведуны, — невольно развил спорную мысль Золтор и добавил: — А ну как они снова взбунтуются?

— Надорвутся, — отговорился Дебибор. — Пробовали уже… в прошлом веке. Все их знания о мире ограничены тем минимумом, который мы в них вложили. Справимся. Кстати, можешь потом смело рассчитывать на поддержку моего Комитета в Большом Совете Муавгаров.

— Спасибо, — недовольно поблагодарил Золтор. — Какая трогательная забота. А ты не подумал, что, если ведун отдаст млешника Эфгондам…

— С чего ради? — на секунду поколебался Дебибор.

— Так кто его знает, — удовлетворённо протянул Золтор. — Просто, возьмёт и отдаст. Ни с того, ни с сего. Он же у нас философ. Такой же полоумный шизофреник, как и люди…

— Если бы, да кабы… — не сдавался Дебибор. — Эфгондам нужен широкий вариационный ряд Гирфийцев, как вида, и стопроцентная уверенность. Педанты… Не уничтожь мы млешников, они бы ещё тысячи лет собирали их, перед тем как приступить к колонизации…

— А разве нам это не на руку? — подгадал удачный момент Золтор.

— Ну, как посмотреть, — не сразу найдясь, Дебибор пустился в длинные и пространные рассуждения. — Для сформировавшейся цивилизации, у которой впереди сотни миллионов лет нахождения Земли в зоне Реликтового поля, вряд ли имеет значение, когда начать. На две, три тысячи лет позже…

— Так ведь, млешников уже нет, — опять по-своему повернул Золтор. — Что им помешает?

— А этот?.. — уже твёрже выразился Дебибор. — Пока у них есть хоть малейшая надежда заполучить его, они будут искать — живого, мёртвого. Им один чёрт. А вот после… их уже ничто не остановит. Начнётся заселение Земли, но уже без нас.

— Вот и хватит уже раскачиваться, — стоял на своём Золтор. — Без динозавров, в которых развиваются личинки Гирфийцев, им всё равно не заселить Земли. Пока восстановят их популяцию, истребят людей, создадут иммунитет против нашего вируса, у неповоротливых Эфгондов уйдёт не меньше ста лет. За это время вполне можно занять все подземелья и сокрушить их космические базы.

— Нет! — Дебибор был непреклонен. — Пока Большой Совет Муавгаров до конца не разберётся в этом странном деле, мы тоже…

— Перестраховщики! — окончательно вышел из терпения Золтор. — Генетическая основа его иммунитета такая же, как и…

— И-и… тем не менее, — безапелляционно докончил Дебибор, — Большой Совет не начнёт колонизацию до тех пор, пока не исследует хотя бы образец ткани последнего млешника.

— Знаю я, к чему ты клонишь, — Золтор уже почти был готов уступить. — Пойми, этот ведун опасен. Его ход мыслей…

— Да будет тебе, — не придал значения Дебибор. — Сам же говоришь, запрограммированная машина…

— Программа программой, — переиначил Золтор, — а сбой может произойти когда угодно. Ему уже четыреста лет.

— Ну и что? — хмыкнул Дебибор. — Младенец.

— Младенец?! — не отступал Золтор. — Забыл, чем закончилось их восстание в прошлом веке? Мы ведь тогда в сознание их верховного ведуна так и не пробились, и всех заговорщиков не выявили.

— Да полно тебе, — убаюкивал Дебибор. — Они же как на ладошке. Всё до единого словечка считывается. Ничего серьёзного. Так… болтовня одна. Пусть себе в революцию играют. Они нам уже не очень-то и нужны. Скоро так и так всех в утиль за ненадобностью…

— Если не они нас раньше, — предостерёг Золтор.

— Исключено! — категорически возразил Дебибор. — Все старые установки кинирийских ведунов надежно заблокированы на гормональном уровне. Сбоев быть не может. Их мозг — точная копия человеческого. Гормоны направляют ход их мыслей, как и у людей. К тому же у этого ведуна безупречный послужной список. Когда он был Сталиным, до трансформации…

— Да у тебя вечно тишь да гладь, да божья благодать, — вспылил Золтор. — То, что он не примкнул к восставшим, ещё ничего не значит. Это машина. Лучше бы их Верховному ведуну хорошенько мозги промыли. Какой-то он квёлый в последнее время. Как подменили.

— Проверим, — принял к сведению Дебибор и напомнил о Медунове: — Пора приводить нашего старичка в чувство.

— Пора, — согласился Золтор.

Медунов очнулся от стука.

«Зачем я живу?.. — по инерции размышлял Медунов. — Просто живу… Ещё одного доброхота нелёгкая принесла».

Медунов нажал кнопку на панели управления, и боковое стекло плавно приспустилось, приоткрыв узкую щёлку:

— В чём дело?

— Мимо ехал… — круглолицый молодой человек в спортивной ветровке немного помялся. — Думал… случилось что.

— Да… вздремнул чуток. Возраст, знаете ли.

— Понимаю.

— Всех благ, — Медунов нажал кнопку, и затемнённое стекло наглухо отгородило его от участливого водителя.

Уже через полчаса Медунов был в Москве.

Глава 12. Переезд в Москву

Погодка понемногу разгулялась. Легкокрылый ветерок, весело врываясь в открытые окна автомобиля, по-доброму трепал нестриженные шевелюры угрюмых пассажиров. Давя раскидистые заросли смородины и ежевики, опутавшие чуть приметную тропинку, машина Антония тяжело, с хрустом въехала на отлогий пригорок и затормозила рядом с мрачным обиталищем Сурогиных: снаружи двухэтажный сруб казался необжитым, покинутым.

Разношёрстная компания выкарабкалась из тесного салона и с удовольствием окунулась в ласковые лучи приветливого солнышка, выглянувшего к их приезду из-за обтрёпанных туч, ещё с утра мелко поливавших утопающие в лапушистом бурьяне окрестности соседней деревушки.

— Настоящая крепость! — Антоний с уважением оглядел неприступные стены добротного сурогинского жилища, ладно сложенного из неохватных брёвен вековых сосен.

— Да! — искренне подивился Бусин. — Такую домину никакой пожар не возьмёт.

— Замолола безголова, — грозно цыкнул Прохор. — Ступайте в дом. Чего рожами зазря наружу трясти.

Бусин, в тай и с опаской глянув на гневно сдвинутые брови Прохора, зябко поёжился: по спине прокатилась нервная волна мурашек.

Тимофей отворил калитку и первым прошмыгнул внутрь: просторное, чисто выметенное подворье было заботливо выстлано некрашенным тёсом.

На высоком крыльце недвижно, как изваяние, подбоченись, громоздилась, под стать дому, ухватистая Калина, похожая на степного истукана, высеченного древним мастером из неподатливого гранита.

— Чего с грязью по сухому шлындаете! Отряхивайтесь, обалдуи, — тут Калина увидела Антония; её глаза округлились и она примолкла.

— Собирайся, хозяйка, — басом протрубил Никодим. — В Москву поедем. Времени мало.

— Чего это вы удумали? — ещё сохраняя некоторую степенность, поинтересовалась Калина.

Перешагнув через половик, Прохор прямым ходом направился к крыльцу:

— Поговори у меня…

— И не откушаете даже? — угодливо залопотала Калина.

— Некогда, — набирающим силу голосом отрезал Прохор. — С собой возьмём…

В глубине двора у поленницы дров метнулась быстрая тень полоумной Глашки:

— Кто это, тятя?

— Гости, дурёха, — отозвался с крыльца Прохор, ступая в дом.

Калина поджала зло губы и подвинулась, давая дорогу.

Антоний проследовал за Прохором: так иногда маломерное коммерческое судно проходит за кормой могучего ледокола в широкой размоине расколотых льдин.

— Не стоит беспокоиться, хозяюшка, — на ходу пропел Антоний. — Я хоть и некрещёный, но обычаи уважаю. И на дорожку присядем…

— А здесь все некрещёные, — ядовито заметила Калина, косясь на нежеланного гостя. — Да только и чертей у нас отродясь не водилось…

— Не ерепенься, Калинушка, — умерил строптивую хозяйку Прохор. — Попривыкнешь… Ведун-то не объявился?

— Хватился, — то ли с обидой, то ли с упрёком попеняла Калина. — Тут, пока вас бесы носили, матерщинник какой-то нагрянул. Может, и спугнул. Важный такой, пузатый — не подойдёшь. Чтоб ему лопнуть. С полицией. Сам не меньше генерала. Излазили всё, истоптали, охальники. Насилу прибралась. Глашка вон, до сих пор по углам хоронится…

— А ну их, — без всякого интереса перебил причитания Калины Прохор и коротко наказал о деле: — Урвик с Глашкой останется. За домом доглядит.

— Может… и я пока с ними? — робко предложил Тимофей. — Надо бы ведуна встретить. Урвик-то что? Немой. Его хоть головой об пол стучи, не достучишься, а я растолкую, что да как.

— Захлюпал, — сурово одёрнул Никодим. — Ведун и без тебя сыщет…

— Ага, — зароптал Тимофей, — и грибочков сам себе насбирает…

— Ты уже насбирал давеча, — припомнил случай с грибами Никодим. — Мобыть, у него от твово радения башка-то и лопнула…

— Оставайся, Тимоха, — отрубил Прохор, не обращая внимания на придирки Никодима.

Тимофей с превосходством глянул на Никодима, вышел из горницы, и едва ли не сразу из сеней донёсся его тонкий, режущий слух, командный голосок:

— Урвик! Ну, где ты там?!

— Ишь, ты, — пренебрежительно фыркнул Никодим, — какой командир пошёл, а широкие штаны не нашёл. Характер показывает…

— Калина! — позвал Прохор.

— Да, здесь я! — откликнулась из соседнего помещения Калина.

— Еды сверхом укладывай! — приказал Прохор. — Документы, какие надо незабудь! В тайник не лазь! Деньги сам выну! Слышишь, нет?!

— Да слышу-слышу! — отругнулась Калина. — Разорался!

— О тратах не тужите, — присоединился к шумному диалогу домочадцев Антоний. — Беру всех на полный пансион.

— Куда? — переспросил Никодим.

— Не куда, — уточнил Антоний, — а на что? На содержание значит, — и предусмотрительно оговорил: — В долг…

— Как это? — захлопал глазами докучливый Никодим.

— А вот так! — расплывчато пояснил Антоний и добавил, фамильярно закончив краткую лекцию по финансовому праву: — Сначала всё, что моё — ваше, а потом всё, что ваше — моё. По справедливости чтоб.

— Это правильно, — одобрил простоватый Никодим, не особенно вникая в хитросплетения устных договорённостей.

— Не морочь брату голову, — вмешался обстоятельный Прохор. — Ты по делам куда-то собирался.

— Да! Чуть не забыл! — Антоний погрозил Никодиму пальцем: — Ох, и ушлый же ты.

— Я?! — Никодим привстал из-за стола.

— Сядь! — рявкнул Прохор. — Не видишь, балагурит. Развесил уши. На-ка лучше… прореху подлатай. — Сняв с бронзового, потемневшего от времени литого крючка потрёпанную кожанку с ободранным рукавом, швырнул брату. — А то ходишь, как оборванец. В Москву едем, не куды-нибудь.

— Пошли, лишенец… коней седлать, — Антоний кивнул Бусину на выход. — Учителя твоего навестим, Александра Сергеевича Пушкина.

— Спичкина, — поправил Бусин.

— Ну да, Спичкина, — принял поправку Антоний. — Хотя какая разница. Ты же божился, что они родственники.

— Я?!

— Ну, не я же, — ни секунды не колеблясь, отмежевался Антоний. — Говорил, что у него мама в Москве живёт. Арина Родионовна. Говорил?

— Да-а… — смутно припомнил Бусин.

— Её тоже проведаем, — развил план Антоний. — Надо же где-то перекантоваться. От сынка её алхимика весточку передадим. Глядишь, сжалится старушка — приютит погорельцев. Ну, ты чего… ещё здесь?..

— Бегу, — Бусин охотно сорвался с места и стремглав умчался к машине.

Низенький домик сельского учителя утопал в вишнево-яблоневых зарослях и с улицы был почти неприметен.

Бусин посигналил.

На крылечко вышел Спичкин в своей неизменной спортивной майке.

— Александр Сергеевич, вы, конечно же, слышали о ночном пожаре, — начал издалека Антоний.

— Да, да, — обречённо покивал отзывчивый Спичкин и со светской учтивостью посторонился. — Лёша, может быть, вы с товарищем в дом пройдёте?

— Как вы это верно подметили! — вторя приятному бонтону преподавателя, ухватил нужную нить разговора Антоний: — Ещё вчера окно в цветущий сад, очаг, уют… Эх… Где теперь это всё?! Но… мы, всё-таки, не станем злоупотреблять вашим гостеприимством. Возьму Алексея в Москву. Едем прямо сейчас. Мечтает стать кулинаром.

— Да, что вы говорите?! — оживился Спичкин, радуясь обещанию погорельцев не обременять своими проблемами.

— Кстати, — на голубом глазу продолжил Антоний, — вам бы тоже не мешало о себе подумать. Не знаю, говорил — нет. У меня дядя в министерстве просвещения. Высокий пост занимает. Вы же не собираетесь до конца жизни в школе за еду батрачить? Вам, батенька, в науку надо. Если не возражаете, я поговорю с дядей насчёт вашей кандидатуры на место заведующего отделом экспериментальной биотехнологии? Там позарез нужен такой самоотверженный для науки человек, как вы.

— Но… вы же меня совсем не знаете, — залился краской молодой учитель биологии.

— Мне достаточно рекомендации вашего любимого ученика, — отрезал Антоний, похлопав по спине рядом стоящего Бусина, слегка оторопевшего от услышанного. — Кстати, Александр Сергеевич, можете тоже посодействовать, внести свой посильный вклад в становлении юного таланта. Мы с Алексеем решили, что он некоторое время пока у меня побудет. Надо только комнату освободить. Ну и, само собой, кроватку подкупить… То да сё… Быт обустроить. Думаю, за денёк-другой управимся. Ну, а до завтра… Вы говорили, у вас мама в Москве скучает. Может, Лёша одну ночку…

— Конечно-конечно, — мелко засуетился Спичкин, разгорячённый сверкающей перспективой нобелевского лауреата. — Мама будет очень рада. Её частенько бывшие ученики навещают. Бывает, и на ночь остаются.

— Вы бы черканули записочку маменьке, — подсказал Антоний. — Так, мол, и так.

— Да вы заходите! — пригласил Спичкин и юркнул куда-то в глубину дома.

— Спасибо, — Антоний перешагнул порог и, чуть задержавшись, строго обратился к Бусину: — А ты останься. Лошадёнку посторожи, а то у вас тут неспокойно. Бандитские разборки всякие.

Подойдя к столу, за которым уже сидел Спичкин, подыскивающий подходящий лист бумаги, Антоний достал наручные часики с хитрой начинкой, повернул регулятор и начал диктовать письмо сына к матери.

Вскоре письмо Спичкина с адресом мамы и настоятельной просьбой приютить на ночку-другую семью погорельцев, лежало в кармане Антония.

А ещё через пару часов Антоний, Бусин, Прохор, Никодим и Калина, объезжая бесконечные автомобильные пробки и вконец добивая дряхлый изболевшийся организм старенького «Жигулёнка», неумело крутились в тесных проулках одного из старых районов Москвы недалеко от Чистых прудов. Узкие проходы между громоздкими сталинскими домами и дизайнерскими трупиками мёртворождённых новостроек были плотно заставлены иномарками: Бусину приходилось выделывать немыслимые пируэты, торя путь к пенатам Спичкина.

— Кстати, Алексей, — ненавязчиво пестовал Антоний, — эта весёлая московская традиция — строить вкривь и вкось тоже мрачное наследие одного стародавнего пожара, после которого улицы, во избежание быстрого распространения огня, высочайшем повеленьем было запрещено прокладывать по прямой…

— Антон, — не уставал дивиться Никодим, — откуда у тебя в башке всё это берётся?

— У меня в детстве сиделка была начитанная. Арина Родионовна, — Антоний снова свалил все издержки воспитания на мифическую гувернантку. — Сама из деревни. Четыре класса образования, а читать любила, за уши не оттянешь. Всё подряд и без всякого понимания. По уму, ну хоть с какого бока подойди — дура дурой. А память! Феноменальная. Все прочитанные книжки наизусть помнила, и на ночь мне их пересказывала. Вместо сказок…

— Мели, мели, Емеля, твоя неделя, — ревниво пробурчал Прохор, задетый излишним вниманием брата к неистощимой эрудиции Антония в вещах, в целом, мелких и незначительных: так, верно, куча разноцветных бусинок, предложенная коварным негоциантом, влекла и манила наивных папуасов, завораживая их неискушённые души дешёвым блеском пустых безделушек. — Язык — он без костей…

Постепенно, за время поездки и непринуждённых разговоров Антоний, конечно же, не без помощи психотронного генератора, понемногу сдружился с, как оказалось, донельзя прямодушными Сурогиными и окончательно проникся их доверием.

Машину слегка тряхнуло: за окном заверещала сигнализация белого седана, который Бусин легонько задел при очередном манёвре.

— Совсем охамели, москали зажравшиеся! — с провинциальной откровенностью костерил местных жителей Бусин, безжалостно униженный и растоптанный московским изобилием. — Машин уже больше, чем людей…

Никодим высунулся из окна и нарочито залихватски гикнул:

— Дави их, Бусыга!

— Ты чего, пьяный? — сердито одёрнул Прохор, немало дивясь выкрутасам брата.

— Это у них от городского воздуха, — ответил за Никодима Антоний, сообразив, что тайные часики пора уже отключать. — Обвыкнут. Москвичи этими продуктами сгорания с младенчества дышат и ничего. С утра до вечера носятся в этом смоге, как угорелые.

— Вот это точно, — согласился наблюдательный Прохор. — Все они здесь, как дурные. Уже себя не чуют. Одна толкотня, аж в глазах рябит.

Так слово за слово, стукаясь то задним, то передним бампером «Жигулей», то об одну, то о другую иномарку, вся компания Антония добралась до нужного дома.

Затем, под нестройные крики юных мамаш и моложавых бабушек с детками, дружной стайкой облепивших потрёпанный «жигуль», разморённые пассажиры десантировались прямо в центре игровой площадки, заняв собой и багажом значительную часть миниатюрного московского дворика.

Шум поднялся невообразимый: разгневанные мамаши, бабуси разом, вперебой загомонили, как встревоженная колония чаек.

— Граждане, внимание! — во всеуслышание, тоном начальника средней руки, призвал Антоний: склоки у дома Спичкина ему были ни к чему. — Сейчас разберёмся! Пригласите на собрание председателя товарищества собственников жилья. Скажите, комиссия из префектуры. Будем решать вопрос по обустройству вашего двора. Он занял одно из призовых мест на конкурсе города «Московский дворик». Город выделил победителю средства в размере двести тысяч рублей. Необходимо их, так сказать, вложить в окультуривание и благоустройство…

Получился целый митинг. Неравнодушные обитатели мегаполиса немного поутихли.

— А он в Грецию по турпутёвке уехал, — выступила какая-то информированная бабуля лет шестидесяти в коротенькой кокетливой кофточке, едва-едва прикрывавшей дряблый морщинистый животик с проколотым золотой серёжкой пупком.

— Нехорошо, — Антоний укоризненно посмотрел на фривольную осведомительницу. — Придётся деньги другому двору отдать. А ведь его уведомляли — до подведения итогов конкурса быть на месте.

— Как это, другому?!. — почти хором возмутились уязвлённые жители дружного кондоминиума. — Мы столько труда…

— Понимаю, граждане! — возвысил начальственный голос Антоний. — Всё понимаю. Несправедливо! Я переговорю с префектом. Беспременно переговорю.

— Да уж, — посыпалось со всех сторон. — Похлопочите.

Успокоенные женщины расступились, давая дорогу высокой комиссии из префектуры.

— Какой код в первом подъезде?! — простым житейским вопросом, не целясь, стрельнул в поредевшую толпу Антоний.

И всё та же молодящаяся старушка-тинейджер с горящими глазами тотчас выдала самый страшный секрет ТСЖ.

— Пройдёмте, товарищи. Надо осмотреть состояние технических этажей. Оборудование не забудьте, — Антоний, как наведённая торпеда, устремился в нужном направлении. — А жильцов дома прошу пока не мешать работе комиссии!

Сурогины и Бусин, одним волевым решением включённые в состав представительной группы особо-уполномоченных, похватав нехитрые пожитки, важно прошествовали за своим руководителем.

Комиссия поднялась на третий этаж.

Антоний деликатно тронул кнопку дверного звонка.

Вскоре из-за двери донёсся дежурный вопрос, заданный голосом смертельно больного человека:

— Кто там?

— Елена Юрьевна Спичкина здесь проживает? — вежливо осведомился Антоний.

— Я, Елена Юрьевна, — простонал слабый голосок. — Вы по какому делу?

— У меня письмо от Александра Сергеевича, — известил Антоний. — Мы с вами разговаривали полчаса назад, по телефону.

Дверь открылась и на пороге появилась маленькая седая старушка — божий одуванчик — в лёгком домашнем дезабелье китайского покроя из чёрного атласа, ярко расцвеченного золотистыми крылышками порхающих бабочек. Добрые подслеповатые глазки поклонницы восточной экзотики прищурились и сразу же округлились: на площадке стояла толпа незнакомых людей.

— Слу-лушаю в-вас, — заплетающимся языком выговорила старушка.

Антоний приторно улыбнулся, потёр переносицу и протянул Спичкиной письмо со словами:

— От Александра Сергеевича. Просил прочитать в нашем присутствии.

Спичкина приняла из рук Антония письмо и вскрыла:

— Я сейчас… очки…

— Мы не торопимся, — поспешил успокоить Антоний.

Спичкина удалилась. Через пару минут вернулась и упавшим голоском пролепетала:

— Ну, раз уж так вышло. Ненадолго…

— Не извольте беспокоиться, уважаемая Елена Юрьевна, всего на пару часиков, пока не снимем какую-нибудь комнатёнку, — Антоний отшагнул в сторону и жестом пригласил всю компанию зайти внутрь. — До вечера. — Когда же все переместились с лестничной площадки в квартиру, добавил: — В крайнем случае ночку переспим… другую. Такая беда, знаете ли. Такое горе…

— Конечно-конечно, — пригорюнилась гостеприимная хозяйка, напрочь выбитая из привычного ритма жизни ежесекундно возрастающими запросами погорельцев. — Где же мне вас разместить?

Гости непринуждённо разбрелись по огромной четырёхкомнатной квартире, вычурно обставленной всякими разными вещичками. Увлечённые экзотическим восточным интерьером, они с интересом разглядывали причудливые напольные вазы, бронзовые статуэтки, резную мебель, искусно инкрустированную перламутром морских раковин, картины в роскошных рамах, деревянные маски и всевозможные там и сям развешанные китайские фонарики.

— Недурно, — нетактично цокнул языком Антоний.

— Это я сама из Китая привезла, — с гордостью похвасталась Спичкина. — Я там в школе при нашем посольстве работала… учительницей химии.

— Не перекусите с нами, Елена Юрьевна? — предложил Антоний и крикнул: — Калина! Тащи провизию!

— Уже накрываем! — откликнулась из соседней комнаты громогласная Калина.

Антоний заметил, как в застывших глазах хлебосольной пенсионерки мелькнули мятежные просверки разгорающегося восстания:

— Вы где накрываете?!

— На столе! — разнёсся по квартире мефистофельский глас Прохора.

Спичкина пулей влетела в гостиную:

— Что вы! Что вы! Ни в коем случае! Только не здесь!..

В зале на широкий овальный стол с массивными изогнутыми ножками в виде когтистых лап дракона были щедро вывалены дары сурогинского дома: квашенная капустка с клюквой и острым перчиком в пузатой эмалированной кастрюле; ароматный копчёный окорок, натёртый чесноком; сочные охапки укропа, зелёного лука, сельдерея и петрушки; душистая россыпь сладкого перца, вяленая рыбка, налитые огурчики с помидорками, колбаска домашнего копчения, варёная картошка, тушка печёной курочки и прочая, прочая снедь. Одним словом, — столик получился нескучный.

Спичкина чуть не споткнулась на ровном месте: бунт был подавлен в самом зародыше.

— Господи! — ахнула мадам Спичкина, потрясённая невиданным натюрмортом.

— Не погнушайтесь скоромненьким, бабуля! — громыхнул Никодим. — Камня на зуб не положишь.

Бусин предусмотрительно пододвинул разволновавшейся Спичкиной тяжёлый стул, обитый чёрной теснённой кожей. Та села и растерянно вымолвила:

— Надо бы на кухне. Там у меня…

— Уместимся как-нито, — Прохор положил перед собой на бумагу запечённую курицу. — У тебя, хозяйка, полотенце есть, руки обтереть?

— Я сейчас, — Спичкина вскочила со стула и мелкими шажками торопливо засеменила в кухню. — У меня салфетки…

— Да вы не гоношитесь, — навстречу Спичкиной вышла домовитая Калина с высокой стопкой тарелок китайского фарфора. — Я потом сама всё приберу.

Спичкина слабо охнула и, окончательно смиряясь с неуправляемыми новосёлами, тоскливо проводила в последний путь расписные тарелочки.

Застолье набирало силу. Отходчивая Елена Юрьевна очень скоро прониклась неподдельной симпатией к простым в обращении и в тоже время серьёзным, степенным постояльцам. Кушали молча. Слышны были лишь смачный хруст, чавканье да хлюпанье. Старенькая учительница, не в силах больше выносить эту тихую пытку, под пустячным предлогом решила ненадолго оставить гостей:

— Пойду. Прилягу.

— Идите, бабушка, — одобрила хлопотливая Калина. — Я присмотрю.

— Можно вашим телефоном воспользоваться? — справился Антоний. — По городу.

— В прихожей, — подсказала Спичкина и удалилась в спальню.

Хлебнув кваску, Антоний вышел в коридор и позвонил Семёну:

— Алё, — раздалось в трубке.

— Антоний.

— Наконец-то! Удосужился…

— Хвоста не было?

— Чистый. Жду тебя. Есть новости.

— Еду.

Антоний положил трубку и вернулся к столу:

— Господа, должен вас оставить. Неотложное дело. До вечера… из квартиры ни ногой. К хозяйке со всякими глупостями не приставайте…

— Много говоришь, — сделал короткое замечание Прохор — Не маленькие.

Антон подпихнул в плечо Бусина, азартно обсасывающего косточки вяленого леща:

— Пошли, гурман.

Бусин отодвинул тарелку с аппетитными объедками, вытер о брюки жирные руки, икнул и послушно встал:

— Я готов.

Во дворе их встретили две опрятно одетые общественницы, одна из которых деликатно поинтересовалась:

— Какие работы планирует осуществить ваша организация?

Не дав активистке закончить развёрнутый вопрос, Антоний, как по бумажке, обнадёживающе затараторил холодным казённым речитативом:

— До десятого сентября на территории вашего двора планируем ввести в эксплуатацию детский комплекс «Теремок» и две оборудованные игровые площадки. Одна для детей от трех до десяти лет, другая для детей от десяти до восемнадцати лет. Будут так же высажены хвойные и лиственные среднерослые деревья и высеяны газоны. Но, в отсутствие вашего председателя, к сожалению, ничего решить не могу. Попробую переговорить с префектом. Я сейчас как раз еду к нему.

Неравнодушные дамочки с довольными просветлёнными лицами отступились, и Антоний с Бусиным, сев в машину, безнаказанно покинули осквернённый дворик, оставив после себя развороченную клумбу переломанных астр.

Через полчаса Антоний с Бусиным подъехали к новенькой панельной высотке, наспех сляпанной в одном из просторных до этого скверов спального района Москвы.

— Останешься в машине, — сухо распорядился Антоний.

— Подзаправиться бы, Антон Николаевич, — напомнил Бусин.

— На… — Антоний передал Бусину денежную купюру среднего достоинства. — Не заблудись только.

— Да вон она, заправка-то, — Бусин показал в сторону низких построек промышленного типа.

— Безобразие! — возмутился Антоний, видимо ещё не совсем выйдя из роли ответственного работника префектуры по благоустройству дворов. — Скоро под окнами жилых домов начнут бензоколонки строить. Меньше места — меньше совести…

Через минуту Антоний на лифте поднялся на десятый этаж и позвонил в одну из своих московских квартир.

Дверь открыл Семён:

— Привет.

— Здорово, — Антоний прошёл в комнату, плюхнулся в стильное кожаное кресло. — Фу, жара…

Семён включил верхний вентилятор, опустился в соседнее кресло напротив журнального столика в виде цельного куска голубоватого стекла неправильной формы, похожего на отколовшуюся льдину. На столе лежали два новеньких смартфона.

— Бери любой.

— Оба забираю, — Антоний сгрёб телефоны, распихал по карманам, — и ещё парочку надо. С защитой от прослушки…

— Никите?

— Нет больше Пыла. Судья его и всё его бандформирование перестрелял…

— Как?!

— Как куропаток. Сегодня ночью.

— Во агрессор!

— Опять всё наперекосяк пошло.

— А говорил, нормальный мужик.

— Да я много чего говорил… — Антоний нахмурился и о чём-то на секунду задумался. — И ведь чувствовал же. Иной раз, всего-то парой слов с ним перекинешься, а ощущение гадливости, будто в собачью какашку вляпался. Вроде ничего, а неприятно.

— Ты это к чему?

— А к тому, что такому волчаре лучше не попадаться. Не сегодня-завтра может и на Москву выйти, если уже не вышел.

— Так, надо набирать срочно. У меня ж тут для тебя, залюбуешься…

— За тех не думай. Уже набрал. Упадёшь — не встанешь. Говори. Чего у тебя?

— Тут, в одну клинику какую-то важную птицу привезли. То ли мэр города, то ли сын его изувечился. Джип под грузовую попал. Лоб в лоб. Кстати, из нашего городка. Я даже подумал — не наш ли? Не стали бы вокруг какого-то задрипанного мэра столько возни устраивать. Охрана в три кольца. Цитадель! Завтра в Израиль переправлять собираются… на лечение… к их тамошним светилам.

— Тамплиеры?!

— Их почерк, — разделил смелую догадку друга Семён.

— Где ты это всё надыбал — кого, куда?

— Через дружка. Он там заместителем главного по делопроизводству. Так… позвонил по старой памяти.

— Я тебе что велел?! — взорвался Антоний. — Никаких звонков!

— Да ладно тебе. Интересная же картинка вырисовывается.

— Ещё какая! Эта важная птичка — наш покойничек.

— Сурогинский?!

— Он самый. Кашин Николай Михайлович, собственной персоной. Воскрес.

— Как же они узнали?

— Как-как? Не знаешь, как? У них деньжищ немерено. Забыл, в какой стране живём? А в Москве так вообще всё на бабло заточено. Плати, и можешь хоть каждый день заново рождаться. При этом все записи актов гражданского состояния будут в полном ажуре…

«…им-то на кой хрен это всё сдалось? — подспудно ворочалось в голове Антония. — Ребус, да и только. А слухи ходили, что после эпидемии от дел отошли. Вот тебе и отошли. Накрылось, кажется, всё медным тазом. Как же всё-таки неприятно, когда кому-то везёт…»

— И чего теперь?

— А ничего. Давай-ка, лучше отметим это.

— Что?

— Уход на пенсию, — невесело заключил Антоний. — Я так полагаю, беле млешаков не предвидится, а этот… нам уже не по зубам. Не того мы с тобой полёта. С тамплиерами даже богоборы стараются лишний раз не вязаться.

— Другого поищем.

— Нет других! Я же тебе русским языком говорю. Передохли все! Ты чего, газет не читаешь?

— Каких газет? — не понял юмора Семён.

— Никаких. Нос по ветру держать надо. Что ты, как маленький?

— Ну, так, может, случайно где…

— Завалялся, — докончил Антоний. — Да? Завязывать надо.

— Чего так резко-то?

— Нехорошее какое-то затишье. Нутром чую — если не отстанем… хлебнём с этим млешаком горюшка… по самые ноздри.

— Тебе видней.

— Значит так, — Антоний встал, подошёл к раскрытому окну. — Скидываем побырому парочку квартир из запаса, пока они в цене не упали, и в Австралию. Косточки на пляже погреем. Оторвёмся… напоследок.

«Во, волки, — закрутилось в взбудораженной голове Антония. — Всё мало. Храмовники неуёмные. Последний кусок и тот… прямо из глотки… как у собачонки бездомной на верёвочке вытянули. Нет… постой. Что мы имеем? Семён, Бусин, валгаи, ведун их… Медунов?! Морда судейская! Если он не кинирийский ведун, то можно и повоевать. Этот коршун мимо рта не обнесёт. Сторговались бы. А если… ведун? Тогда, пиши пропало. Маловато будет для открытия второго фронта…»

— … такой настырный, — о ком-то говорил Семён. — Как кот мартовский.

— Ты про кого?

— Про Данилина Лёву. Я же тебе только что про него…

— Извини. Отвлёкся. Про какого Лёву?

— Из больницы. Ну, где этот, млешак наш лежит.

— А кот причём? — решил до конца прояснить Антоний.

— Ты же сам мне сказал, — напомнил Семён. — До приезда из квартиры ни ногой, и сюда никого.

— Ну?

— Хотел подъехать ко мне, — Семён спрятал глаза. — Встретиться. Понравился, наверное.

— Он что, гей?

— Вряд ли. Скорее бисексуал. Да я с ним всего-то разок…

— А сколько ему лет?

— Уже за полтинник. Опасный возраст. Всю жизнь примерный семьянин, куча детишек, а потом — бац! — и добро пожаловать в клуб по интересам. Кому мальчики грезятся. Кому хлысты с ремнями. Короче, крыша съезжает конкретно. Сдвиг гормонального баланса…

— А знаешь, неплохая задумка. Когда его увозят?

— Кого? Данилина?

— Млешака.

— Завтра.

— А сейчас четыре часа, — загорелся Антония. — Целый день впереди, Сёма!

— И чего?

— Негоже старых друзей забывать, — взыскательным тоном пожурил Антоний. — Непременно позвони своему сумасброду. Пусть приезжает. Судя по тому, что ты у нас убеждённый трансвестит-гетеросексуал, он, я так понимаю, пассивный гомосексуалист.

— Пассивный.

— Замечательно! Пассивные — они азартные, но жутко пугливые. Поэтому не перестарайся. Ты как, в форме?

— В каком смысле?

— В прямом. Забыл, как мы с тобой в тамбуре ночной электрички под стук колёс обжимались, а потом я чуть до твоей беленькой попки не добрался? Я же тогда, правда, тебя за девчонку принял. Чулочки, юбочка, серёжки. А как нащупал, мне аж дурно стало.

— Помню, — Семён опустил глаза. — Только, ты же знаешь… я нормальный. А платья так… для палитры впечатлений.

— Ну, ты мне глазки-то не строй, фетишист. Я не железный. У меня две недели женщины не было. А эти твои шалости…

— А чего? Давай напряжение снимем, как тогда…

Округлые, почти идеальные формы ладного Сёмкиного тела призывно манили своей беззащитной расслабленностью.

— Я тебе сниму, — пригрозил пальцем Антоний, — развратник…

«Вот, зараза красивая! — мысли Антония спутались и разлетелись, как карточный домик. — Не доведут до добра все эти переодевания в бабское. Ох, не доведут. Надо будет ему дурь из башки выбить, пока не поздно, а то пропадёт пацан ни за грош».

— Сделаем так, — инструктивным тоном начал Антоний. — Заманивай своего извращенца сюда, и сажай на психогенератор. Поглядим, что за фрукт. Подвалы, канализация, запасные выходы. Вытряхивай из него всё, что знает. Подземка рядом. Авось прорвёмся. В крайнем случае, можно млешака по кускам из больнички перетаскать. В общем, придумаем чего-нибудь. Валгаи помогут…

— Какие валгаи?

— Те самые.

— Неужели Сурогинские?

— Пока они уши развесили, я их на психогенераторе, как слепых котят окрутил, — нехорошо ухмыльнулся Антоний и мягче добавил: — Кстати, неплохие ребята оказались.

— Ну, ты скажешь тоже.

— Ладно, не расслабляйся тут. Душ прими.

— Сволочь ты бессовестная.

— Не бранись, Сёмушка, — примирительно улыбнулся Антоний. — В нашем деле мелочей не бывает. А природа запахов — вещь тонкая, неизученная…

— Звонить?

— Щас позвонишь… Я здесь к одному диггеру смотаюсь. Без него — вилы. Ты тогда… если задержусь, начинай без меня. Главное, незаметно в больницу пройти.

— Звонить?

— Звони.

Семён набрал номер:

— Алё, это клиника?

— Да, — в трубке раздался хорошо поставленный женский голос. — Я вас слушаю.

— Мне Данилин нужен. Скажите, Семён спрашивает. Я с ним разговаривал недавно.

— Минуточку, я вас по внутренней линии соединю.

— Сёмка?!

— Я.

— Ты же говорил, улетаешь срочно.

— Не срослось. На послезавтра перенесли.

— Ну, так… целый же вечер впереди. Правильно, что позвонил.

— Дуй ко мне, где мы в последний раз…

— Не сейчас, Сём. К часикам шести. Идёт?

— Как скажешь, львёнок.

— Постараюсь пораньше управиться. С собой что-нибудь взять?

— Ничего не надо. Всё есть. Тебя только нет. Очень скучаю.

— Скоро буду.

— Жду.

Семён отключил телефон:

— К шести часам подгребёт.

— Прекрасно! — приободрился Антоний. — Теперь не упустим. Я к диггеру.

— Как новичок?

— Внизу дожидается, — бросил Антоний и без дальних сборов вышел на улицу.

Бусин сидел в машине, крутил в руках какую-то штучку.

— Что это? — поинтересовался Антоний.

— Свеча зажигания. Запасную купил. Чего-то барахлит…

— Ну, ты ж молодец, как я не знаю, — поощрил полезную инициативу Антоний. — Едем к владыке подземного царства.

— Куда?

— Заводи. По дороге обскажу.

Глава 13. Организационные мероприятия

Грумов сидел в полупустом кафе и нервно грыз ногти. Из электронного чрева бочкообразного динамика под навязчивый аккомпанемент какого-то жалостливого музыкального инструмента изливалась заунывная восточная песенка; подпорченный туалетный воздух мешался с запашком из кухни; шаткие пластмассовые стулья, плохо вытертые столы настроения не прибавляли.

«Паскуда! — некультурно переживал Грумов. — У самой Москвы… вышвырнул, как последнюю… Ну, тварюга! Вражина пархатый! Раскомандовался. Ты у меня за всё ответишь! Посмотрим, чего ты на кинирийском совете запоёшь в группе разбора, когда млешака профукаешь. Умник долбанный. На брюхе ещё передо мной ползать будешь…»

В кафе вошёл высокий, хорошо вышколенный капитан внутренних войск:

— Машина ждёт, товарищ генерал.

— Ты где лазил, шельма?! — гневно заорал Грумов.

— Виноват! В автомобильную пробку попал…

— Лучше бы ты себе в… попал, скотина! — Грумов отпихнул стол и грубо выкрикнул чернявой кассирше за барной стойкой: — Передай своему трактирщику нерусскому, я его гадюшник, свинарник вонючий, завтра же прикрою! Уроды недоделанные! Всю Россию заполонили, как тараканы. Не продохнуть.

Выйдя из кафе, он ещё продолжал яростно, беспрестанно материться, пока не сел в служебный «Мерседес» и не захлопнул за собой дверь.

По пути в Москву Грумов обзвонил нужных людей, сговорился о встрече; по прибытии к означенному месту все были в сборе.

— Что за спешка, Жень? — по мраморным ступенькам широкого крыльца с роскошными перилами ручной ковки спускался импозантный толстяк, чем-то смахивающий на маленького чисто выбритого кабанчика, приодетого в дорогой муаровый костюм.

— О-о-о!.. — развязно воскликнул Грумов, широко раскидывая ручищи навстречу холёному кабанчику. — Александр Петрович! Зар-р-раза такая!..

Александр Петрович ловко увернулся от медвежьих объятий генерала и недовольно переспросил:

— Что случилось? Сорвал всех по тревоге, как оглашенный. Целый синклит мне здесь устроил.

Грумов, почувствовав лёгкий холодок в тоне старого приятеля, понял — надо срочно объясниться:

— Беда, Сашка! Пошли в дом. Все приехали?

— Все, — Александр Петрович насупился.

— Я с этим, — Грумов кивнул на капитана, — обалдуем.

— А-а, — махнул рукой Александр Петрович. — Чего с тобой поделаешь.

Грумов с капитаном прошли в шикарные апартаменты загородного дома, миниатюрную копию старинного французского замка эпохи Возрождения.

— Лепота! — искренне позавидовал Грумов, и не без злорадства добавил: — Хоть прячь. Загрызут.

— Не дотянутся. Сейчас наша власть. Да и людишки ноне жиденькие пошли, дрянные да никудышные. Мелкота одна. Спасибо товарищу Сталину. Селекционер божьей милостью был. Так прополол…

Грумов вошёл в просторный зал с мозаичным паркетом из наборного дерева разных пород и, не здороваясь, заорал, как на весёлой пирушке:

— Драгоценные мои! Как же я по вам, засранцам, соскучился! Знаю-знаю, государственные дела, всё такое!..

— Чего надо? — сухо оборвал приветственную речь генерала серьёзный бородач в сером полосатом костюме с депутатским значком. — Мне на самолёт через сорок минут.

— Действительно, — присоединился громила в прокурорской форме. — Кончай трепаться.

На мягких кожаных диванах, в удобных креслах свободно разместились важные напыщенные гости: по манере держаться, по одежде, по некоторым официальным знакам отличия каждый представлял собой что-то особенное, независимое, как целая империя. Никто ни с кем не переговаривался. Все выжидающе смотрели на «виновника торжества».

— Человечка одного в Москве отыскать надо! — четко, как на параде, изложил самую суть Грумов. — Вопрос жизни и смерти! Плачу наличными. За информацию сто тысяч долларов, за самого миллион.

В зале повисла оглушительная тишина.

— Делов-то, — пренебрежительно хмыкнул смуглолицый господин с вычурным перстнем, в платиновой оправе которого гордо сверкал голубой бриллиант весом не менее двадцати карат. — Начать да кончить. Сыщем мы твоего человечка. Хоть завтра…

— Завтра будет поздно. Он мне сегодня нужен.

— Сегодня? — толстяк в строгом чёрном костюме осуждающе покачал головой. — Это надо всех на три буквы послать и заниматься только твоим делом. Ты вчера башкой нигде не ударялся? — Лоснящееся лицо полного господина, примелькавшееся за последние десять лет в телевизионных передачах, заметно набрякло, покрылось пунцовыми пятнами.

— Да какие у тебя дела?! — окрысился Грумов. — Мясо молодое на тусовки сгонять для богатеньких пердунов, чтоб слюнки пускали… и на всякую твою благотворительную хренатень раскошеливались…

— Много говоришь, — не вытерпел пустой перепалки депутат.

— Он бы сказал короче, да ума не хватает, — с ехидцей ввернул сановитый прокурор.

— Или запаса словарного, — не преминул присовокупить задетый за живое делец от телевидения.

— Двести тысяч за информацию и два миллиона за человека! — на одном дыхании выпалил Грумов.

«Что я несу?!. — сам себя испугался Грумов, — Дёрнул меня чёрт. Хотя… его же слова — денег не жалей. Чьих денег? Сколько братство за млешака отстегнёт? Что значит, не жалей? Мне чего, из своего кармана докладывать? Может, ты меня кинуть хочет?.. Нет… это вряд ли. С прокурором по полной за меня расплатился. Надо созвониться. Вот тварь! Совсем запутал!..»

— Миша, сколько у него там? — пожилой господин с неброской внешностью, до этого незаметно сидевший на краю полосатого диванчика, вежливо обратился к соседу, на коленях которого лежал раскрытый ноутбук.

Сосед с компьютером, не отрываясь от монитора, поправил очки и тихонько присвистнул:

— В принципе, мог бы не жадничать. У него только в швейцарском банке раз в тридцать больше…

— Может, тебе ещё резинку от трусов снять! — рассвирепел Грумов.

— А причём здесь трусы, — вмешался бородатый депутат. — Сам же сказал, вопрос жизни и смерти. Тебя за язык никто не тянул. А по-христианскому обычаю хоронят лёжа. Так что в гробу тебе резинка без надобности. Ты уж давай, определись, чего тебе дороже, жизнь или кальсоны…

— Волчары ненасытные! — окончательно вышел из себя Грумов. — Тоже мне хозяева жизни… Прихвостни! Устроились у америкосов на побегушках, принеси-подай. Халдеи дранные! Чуть ли не с рук жрёте… А ты, подло батистовое, избирателям своим фуфел впаривай, а мне…

— Закрой пасть, свинья! — прикрикнул на Грумова седовласый великан в генеральском кителе. — Разорался как баба базарная! Пятьсот тысяч долларов за информацию и пять лимонов за человечка твоего. И это по дружбе. Работы будет невпроворот. Принимаешь предложение — начнём хоть сейчас, а нет — до свиданья. Нам тоже нерезон из-за твоих делишек лишний раз в пролёте оставаться. Сейчас из-за этого мирового кризиса у всех своих заморочек хватает, выше горла…

— Да не обращай ты на него внимание, Семёныч, — уверенно присоединился к жёсткому диалогу прокурор. — У него организм такой. Чего ты, не знаешь его? Ему, горлопану, поорать, как тебе с бабой по обниматься. Привык у себя на плацу солдатиков в харю тыкать…

«Стервятники! — Грумов готов был лопнуть от злости. — А без них никак. Надо судье звонить…»

— Ну, ты чего, уснул там, что ли? — поторопил лысый толстяк, обращаясь к Грумову. — Мне, к твоему сведению, через полчаса в эфир выходить на Первом канале.

— Чего?! Звёздная болезнь осложнение на мозг дала? — брызнул остатками нерастраченной желчи Грумов. — Вроде трепачей твоих малолетних. Как в телек попали — всё! Задымление в башке пошло. Или опять скелет у кого-нибудь из шкафа спёр? Чего молчишь? Язык проглотил? Колись.

— А ты напрасно иронизируешь, — самодовольно парировал толстяк. — Народец любит, когда знаменитостей за ушко да на солнышко… для релаксации. Первое средство против бунта…

Грумов бесцеремонно отвернулся от собеседника и, достав сотовый, позвонил Медунову:

— Алё, Борис Викторович?

— Говори, — послышался вкрадчивый голос Медунова.

— Тут проблемка одна нарисовалась. Финансовая.

— Сколько?

— Десятку просят.

— Чего?

— Миллионов. Долларами. Оплата по результату. Всё на доверии. Начнут хоть сейчас. Люди серьёзные. Все командные высоты в Москве…

— Где твой ареопаг собрался? Сейчас подвезу.

«Ничего себе! — удивился Грумов. — Мало попросил».

— Сюда не надо. Скинь на мой счёт, в Германии. Я их сам обналичу.

— Через пятнадцать минут вся сумма будет переведена. Через двадцать свяжись со мной. Кое-что изменилось.

— Что?

— Переключайся на Кашина. Он в Москве.

— Понял.

В трубке раздались короткие гудки.

— Во, как! — депутат вскочил со своего места. — Ай да Грумов, ай да красавец! За пятнадцать минут десять лимонов! Силён! Это у кого же ты кормишься, мохнатый?

Пропустив мимо ушей скользкий вопрос депутата, Грумов переключился на очкарика, деловито перебирающего паучьими пальцами по клавиатуре ноутбука:

— Смотри не прозевай, ковырялка лупоглазая. Через пятнадцать минут птичка вылетит.

— Адмирал, — разнузданно обратился к Грумову господин с голубым бриллиантом, — ты бы пока ввёл в курс дела.

— Капитан! — позвал Грумов.

— Я! — откликнулся подтянутый офицер.

— Тащи сюда свою канцелярию, — приказал Грумов.

Капитан подошёл к Грумову, протянул папку с документами.

— Не мне, болван, — Грумов показал пальцем на прилизанного старичка с чёрной тростью. — Вон тому доброму дедушке.

Капитан чётко выполнил команду и передал материалы указанному Грумовым лицу.

Неприметный дедок отставил в сторонку изящную трость, украшенную резной ручкой филигранной работы из кости мамонта, и начал не спеша перебирать страницы:

— Кто такой Антон Николаевич Ратников?

— Бывший, — Грумов напрягся. — Из ваших. Опасный тип.

— У нас бывших не бывает, — назидательным тоном напомнил придирчивый дедуля и перевернул очередную страничку. — Кашин?

— Он, — выдохнул Грумов.

— Что за птица? — по-другому сформулировал вопрос прицепистый дед.

— Так себе, — уклонился Грумов. — Ни то, ни сё…

— Не финти, Женька! — неожиданно ополчился тихий дедушка, в одну секунду превратившись в противного, зловредного старикашку. — Подставить нас хочешь? Пять миллионов баксов абы за кого направо-налево не разбрасывают.

— Ну, истинный бог, не знаю, Василий Трофимович, — совсем заврался Грумов. — Хоть режь. Не для себя. Приятелю из Албании. Из этих… мафиози. Имя назвать не могу. Они там нервные какие-то… чуть что — сразу кровный враг. Кашин ему дорогу где-то перебежал, а я возьми и ляпни по пьяной лавочке — у меня здесь всё схвачено, подмазано… Пообещал найти этого придурка, привезти… на тарелочке с голубой каёмочкой. Жизнью своей поклялся, что найду. Я-то по пьянке, а они, мусульмане, чтоб им… этого не понимают. Короче, устряпался с ними по уши. Ни дыхнуть, ни охнуть. Сам себя наказал.

— Трепло, — холодно отчитал Василий Трофимович и отложил папку. — Я вне игры. На тёмных лошадок не ставлю.

— Трофимыч, — смиловался обладатель голубого бриллианта, — а я ему верю. Восток — дело тонкое. Он же всегда со всяким отребьем заморским путался. Помнишь, как он несколько лет назад ворованные зенитные комплексы земля-воздух арабам хотел втихаря впарить? Думал, не заметим? Связался там с какой-то шушерой, пьянчуга поганый…

— Сам ты пьянчуга! — полыхнул в ответ Грумов, брызгая слюной на красивый паркет. — Тоже мне, трезвенник! Харя блатная! Поди, из ресторанов не вылезаешь?

— Я, между прочим, туда не водку жрать хожу! — вздыбился господин с бриллиантом: злобный прищур испортил его в целом приятное лицо; южный акцент усилился; в энергичной жестикуляции появилась характерная распальцовка. — Я вор в законе! Меня за Москвой поставили смотреть! Без нас давно бы кровью умылись!

— Помолчи, Ваха, — властно одёрнул горячего горца Василий Трофимович. — Может ты и прав. От этого подонка всего можно ожидать…

— Да чего вы все собачитесь?! — набычился Грумов: сердце щипанула обида. — Нашли крайнего. Зенитные комплексы. Ты на себя оборотись, пень старый. Труха уже сыплется. Ладно, этот, рожа уголовная. Он по своим законам живёт. А ты-то, контрразведчик хренов? У тебя под носом целая министерская шатия у америкосов подъедается, а твои даже не чешутся. Тоже, что ли, на содержании?

— Ну вас к лешему, — прокурор резко встал, направился к выходу. — С вами тут спалишься и каши не сваришь.

— Сядь, Мишка, — негромко окликнул прокурора Василий Трофимович, превратившись обратно в доброго дедушку. — Будем выручать. Пошумели немножко. С кем не бывает. Лучше вот так, в глаза, чем по углам шушукаться. Этим дружба и проверяется. Главное — товарища в беде не бросить.

— Трофимыч! — растрогался Грумов. — Ну, ты человек! Сашка! Тащи коньяк!

— Потом обмоем, — Василий Трофимович протянул папку прокурору: — Миш, размножь и раздай нашим. Подъеду, распишу, кто, чем займётся. Времени ноль. Давай бегом.

Прокурор взял папку и вышел. За ним потянулись остальные, по пути доставая сотовые и выходя с кем-то на связь. Компания сановитых приятелей заработала, как хорошо отлаженная машина.

Грумов позвонил Медунову:

— Борис Викторович?

— Я.

— Порядок. Выезжаю.

— Жду.

Через полчаса Грумов прибыл по условленному адресу. Домашний кабинет Медунова представлял собой что-то среднее между жилым помещением и присутственным местом: из высокого окна открывалась дивная панорама на летнюю Москву; потолок, стены обиты красным деревом; на паркетном полу большущий шёлковый ковёр с замысловатым орнаментом; новомодная мебель неплохо сочеталась с парчовыми занавесками.

Прохладный ветерок из кондиционера, смешанный с ароматами хвойного леса, наполнял воздух терпким амбре и приятно холодил красный мясистый лоб Грумова, время от времени утиравшего влажным носовым платком пот со своей бычьей шеи:

— Пока сюда ехал, сообщение прислали. Сурогиных нашли. На частной квартире. Хозяйка — некая Спичкина Елена Юрьевна. Антония с ними нет.

— Уже что-то, — похвалил Медунов, перебирая стопку каких-то бумажек. — Но, надо бы поторопиться. Загранпаспорт Кашину уже оформили. Визу на выезд готовят.

— Визы не будет, — поспешил поделиться свежими новостями Грумов. — Все каналы легального выезда уже перекрыты…

— Оперативно, — Медунов отложил бумаги.

Улучив подходящий момент, Грумов решил подластиться, дабы сгладить недавнюю размолвку:

— Борь, ты извини. Я в тот раз… Нервы совсем развинтились…

— Воровать надо меньше, — непримиримо отрезал Медунов, — и нервы будут в порядке.

— Легко сказать, — виновато запыхтел Грумов. — Выборы на носу. Это тебе не млешаков ловить. Десятью лимонами не отделаешься.

— Вот и постарайся, — посоветовал Медунов. — Тут тебе и на выборы, и кубышку пополнишь…

— Много дают? — как-то само собой вырвалось у Грумова.

— Полмиллиарда устроит? — Медунов оценивающе прищурился.

— Полмиллиарда?!. — не поверил своим ушам Грумов.

«Кретин меднолобый, — думал Медунов. — Жить осталось как мыши полевой, два дня, две ночи, а намеривает себе… Да я тебе сейчас хоть триллион отвалю. Обезьянье отродье…»

— Можно и миллиард огрести, — расщедрился Медунов. — Поговаривают…

— О чём? — Грумов весь превратился в слух.

Медунов задержал на Грумове клейкий немигающий взгляд:

— О том, что мы с тобой млешаку на хвост наступили. Теперь слетятся. Вороньё.

— Это же наша территория, — Грумов нахмурился.

— Не о них речь, — поправил Медунов. — О наших.

— А я здесь причём?! — испугался Грумов.

— Не знаю, не знаю…

— Да их там, может, как собак нерезаных, — начал выкручиваться Грумов, — этих кинирийцев. Откуда мне…

— Нехорошо, — как-то равнодушно вздохнул Медунов. — Ладно, не бери в голову. Всё улажено. Ты, главное, не скупись. А то я тебя знаю, жилу.

— Как это, улажено?! — изумился необычайным возможностям командира Грумов.

— А вот так, — не особенно утруждаясь объяснениями, отговорился Медунов. — В общем, работай спокойно. Языком только поменьше молоти. Мало ли сейчас «Антониев» по Москве шныряет. Им, отщепенцам, без разницы кому товар сбрасывать. Нам или богоборам…

— Неужто миллиард?! — занозой засело в мозгу Грумова.

— Уже перевели, — небрежно уточнил Медунов. — Ждёт, дожидается… нас с тобой.

«Старая гвардия! — возликовал Грумов. — Такой не продаст! Миллиард долларов! Да я за тебя, Борис Викторович, кому хочешь глотку порву! Золотой ты мой!»

— Ты бы не рассиживался здесь, — устало намекнул Медунов, поёжившись в своём шёлковом стёганом халате.

— Всё, убегаю, — с подобострастием выдохнул Грумов и вскорости удалился.

Оставшись наедине, Медунов расслабился: кожа на лице оплыла и обвисла; бесформенная каша дряблых старческих складок смазала до этого благородные черты; невесть откуда взялись багровые волдыри и бородавки безобразного отталкивающего вида; искривившиеся губы обнажили хищное остриё жёлтого клыка.

«Как же им, в сущности, мало надо… — размышлял Медунов. — А мне? Если млешак последний… — на этом его мысли померкли и канули в глубоком беспамятстве».

В сознании Медунова опять заговорили два Муавгара.

— Ну?.. Убедился?

— В чём?

— Его вопросы…

— Да будет тебе. Он же почти человек. Трепет перед неведомым у них в крови и… любопытство единственное лекарство…

— Ты что?! Нарочно зудишь?

— То есть?

— Если следящий отрицает утверждённую доктрину…

— Да ни боже мой.

— Не юродствуй!

— Не сходи с ума. Способность людей…

— Это вы там, на базе ополоумели совсем от скуки! Их, как ты выражаешься, незаурядная способность гибельна для всей вселенной. Трансформировать неорганику! Всё одно, что костёр разжигать на бочке с порохом. Дикари! Они что о себе возомнили? И кто их надоумил этот огонь добывать?..

— Как ты сейчас хорошо сказал — огонь! Разве это не достойно внимания? Наша цивилизация миллионы лет вообще не знала, что это такое. Представь…

— Уже! Вообразил. Бабах!.. — и новая вселенная. Забыл, как они на Новой Земле ядерную бомбу испытывали? Чуть всю планету не подорвали? Ни в чём меры не знают…

— Да уж! Крутилось бы сейчас вокруг нашего Солнышка второе Солнышко…

— Наконец-то дошло! Взбесившиеся твари! За каких-то пару сотен лет столько экспериментов умудрились поставить с неорганикой, сколько мы за миллионы лет не дерзнули. Самоубийцы! За ними смерть по пятам ходит. В любой точке вселенной сходятся силы всего космоса. Малейшее смещение равновесия, и такой ящик Пандоры откроется! Копошатся там на своём андронном коллайдере, как мартышки с очками. Материю и ту до сих пор в виде частиц представляют. Смех! Элементарного в толк не возьмут! Видимая материя — пустота. Ничто! Волны от взаимодействия силовых точек настоящей материи, никогда не меняющих своего места в пространстве. Атомы они, видите ли, расщепляют. Пузырьки в воде они делят. Идиоты! Вся материя Вселенной — единый и неделимый кристалл, не имеющий границ. Выйти же за пределы своего эмпирического опыта…

— Обожаю, когда ты злишься! Прямо трибун. Ещё таблицу умножения мне перескажи. Никто не оспаривает, что те ничтожные зачатки разума…

— Разума?!

— Хорошо-хорошо. Некое свойство психики…

— Извини, но я должен обратиться в Большой Совет Муавгаров с требованием, чтобы тебя лишили статуса Следящего.

— Ты уже обращался шесть тысяч лет назад. Зануда.

— Сейчас не то время.

— А что изменилось?

— Люди.

— Между прочим, резолюция Совета о разработке вируса была принята…

— Я не об этом. Сегодня несколько ведунов не вышли на связь с Верховным кинирийским ведуном в Гималаях. Мы даже не знаем, где их сейчас искать. Известно лишь, что они живы и ведут какие-то тайные переговоры с высшим руководством Ордена Тамплиеров. Очень богатая и влиятельная организация. Даже масоны их побаиваются. По последним данным, тамплиеры тоже вышли на след млешника.

— Так вот ты чего… как с цепи сорвался. Ерунда это всё! Их век закончился вместе с людьми.

— Большой Совет Муавгаров не начнёт колонизацию Земли, пока не разберётся в механизме мутации.

— Ладно. Может, ты и прав. Тебе решать. Только помни — Медунов сейчас ближе всех к нашей цели. Сам сказал — как ни крути, а без млешника не обойтись. Да и Эфгонды тоже… наверняка, не сидят без дела.

— Успокойся. Не трону я твоего старика. Пусть охотится.

— Закругляемся. Договорим потом. Кажется, нашему дедуле звонит кто-то.

Медунов очнулся и машинально взялся за трубку телефона:

— Слушаю.

— Это я, Грумов.

— Не тяни.

— Все московские квартиры Антония под наблюдением. На самого пока не вышли, но есть хорошая новость. Кашин у тамплиеров.

«Уже неплохо, — оценил сообщение Медунов. — Богоборам они его не отдадут. Значит, будут выходить на нас. Чего-чего, а денежки они любят».

— Где? — голос Медунова окреп.

— Пока не известно, но скоро узнаем.

«Надо выходить на тамплиеров, — решил Медунов. — За пару миллиардов долларов эти ростовщики сами себя зарежут».

— Узнаешь — не трогай. Поторгуемся для начала.

— А кому они их сбагривают, вообще?..

— Да кто их, крохоборов, знает? Помнишь, сколько они перед эпидемией млешаков набрали? Всё придерживали. Холили, лелеяли, как поросят. Хотели цену поднять. А они у них все передохли. Разом. Торгаши они и есть торгаши. Что-то у меня голова гудит. Ты там давай, поднажми. Я сейчас на твой счёт в Германии ещё десяточек миллионов подброшу.

— А можно в евро? — неожиданно для себя (как на автопилоте) попросил ошарашенный Грумов.

— Можно.

Медунов повесил трубку.

Глава 14. Диггер

Подъезжая к дому знакомого диггера, Антоний заметно нервничал: телефон приятеля не отвечал.

«Только бы застать, — крутилось в голове Антония. — Беда, если в какую-нибудь каменоломню забурился. Времени в обрез! Надо же… В детстве ума не приложишь, куда день с утра деть, а к старости не знаешь, где бы ещё лишнюю минуточку прихватить…»

— Приехали, Антон Николаевич, — побеспокоил Бусин.

— Толку-то?! — охотно сорвал досаду Антоний. — Новостройка. Может, даже и не вселился ещё. Дал мне сотовый… Сегодня человек есть, а завтра… «абонент не отвечает»… и нет человека. Растворился в эфире. Хоть вешайся. То ли дело, в старые… приснопамятные. Домашний телефон. Живая, надёжная связь. Даже когда трубку не берут, всегда перезвонить можно. А сейчас? Ну не желает абонент отвечать, хоть ты тресни! И иди… гадай… куда он, падла, свой мобильник зашкерил?

Через минуту они выехали на перепаханный пустырь, усеянный обломками бетона, битого кирпича и прочего строительного мусора. Впереди громоздилось новёхонькое тридцатиэтажное здание. Вокруг — ни деревца, ни кустика.

— Не удивлюсь, если ко всему прочему ещё и лифт не пашет, — предположил Антоний, показывая Бусину направление движения: — Подкатывай вон к тому подъезду и жди в машине.

Лифт не работал. Антоний с трудом взобрался на двадцать шестой этаж. Ноги, с непривычки, будто налились чугуном. Входная дверь любителя московских подземелий была приоткрыта.

«Будь ты проклят, крот говённый!.. — воодушевился Антоний. — Одно радует…»

Немного уняв отдышку, Антоний, окрылённый удачей, без стука чуть ли не ворвался внутрь и сразу же за порогом остановился, как если бы перед ним разверзлась пропасть.

В совершенно необжитой квартире (без мебели, обоев и всего того, что обычно придаёт помещениям жилой вид) в пустой ванной комнате на голом бетонном полу копался маленький человек в замызганном комбинезоне.

— Хозяин дома?! — отчаянно рявкнул Антоний.

Человечек вздрогнул, как воришка, застигнутый на месте преступления:

— Вам кого?

— Правообладателя квартиры, — хриплым срывающимся голосом потребовал Антоний.

— Какого обладателя?

«Ещё один имбецил… — разочарованно подумал Антоний».

— Живого и здорового… по возможности, — подчёркнуто вежливо пояснил Антоний и перешёл к нападению: — Я из Росархстройнадзора. Разрешение на переустановку сантехники есть?

— Это не моё, — растерялся наёмный работник.

«Точно, дефективный, — с грустью подытожил Антоний».

— Собственник кто? — уже без особой надежды продолжил опрос Антоний. — Мне что, полицию вызывать?

— Сейчас позвоню, — рабочий достал из кармана заляпанный мобильник, потыкал в него грязным пальцем и приложил к уху:

— Степан Аркадьевич, тут вас спрашивают… из этого… рос… страх… надзора…

Антоний бесцеремонно вырвал из рук гастарбайтера сотовый телефон и вышел на прямую связь с абонентом:

— Стёп, я тебя замотался по Москве вылавливать! Ратников…

— Антон, ты?! — приветливо откликнулись из трубки. — Меня не по Москве, а под Москвой…

— Вылазь, давай, из своей… Не знаю, где ты там, — начальственным тоном перебил Антоний. — Срочный заказ на десять тысяч долларов. Работы всего на пару часов. Если занят, говори сразу.

— Я рядом. В Раменках. Под университетом, — затараторил Степан, торопясь акцептировать выгодную оферту. — Никуда не уходи. Через полчаса буду. Дай трубку этому…

— Жду, — Антоний передал телефон рабочему: — Тебя.

— Алё, — дал о себе знать маленький человек.

— Бросай все дела, — строго-настрого наказал Степан, — и не отпускай его! Зовут — Антон Николаевич. Через час приеду. Удержишь — триста баксов с меня, за простой… как с куста…

— Постараюсь, — мастеровой довольно шмыгнул носом.

— Держись, Костюха! — подбодрил Степан и отключил связь.

— Антон Николаевич, — не задержал себя Костюха, — вы не сомневайтесь, Степан Аркадьевич, если пообещал, обязательно подъедет…

— Подъедет, — ворчливо передразнил Антоний, гулко прохаживаясь по коридору. — Не подъедет, а подползёт где-нибудь по трубе и вылезет здесь… из унитаза. Знаю я этих детей подземелья. Ты чего крапаешь-то?

— Нулевой цикл… — обрадовался вниманию солидного гостя временно освобождённый от работ подрядчик.

— Звать как? — без особого интереса спросил Антоний.

— Костя, — скромно представился паренёк и вернулся к начатой теме: — Вы не думайте, это всегда так. Результатов, вроде, не видно, а на самом деле… это и есть самая трудоёмкая, важная часть ремонта. Нулевой цикл…

— Да я и не думаю ничего такого, — Антоний окинул удивлённым взглядом худосочного паренька и дипломатично поддержал праздную беседу. — Говорю… сейчас чего делаешь?

— Гидроизоляцию, — моментально воспламенился юношеским энтузиазмом Константин, разом переведя диалог в длинный, скучный для Антония монолог: — В новых квартирах всегда с сырых объектов начинают. Туалет, ванна, кухня, а потом только прихожая, комнаты. Главное — очерёдность соблюдать. Взять, к примеру, мокрые помещения. Так там порядок такой: пол, стены, потолок. Снизу вверх. А в комнатах наоборот — сверху вних. Вперёд потолок, затем стены, пол. Кроме того, нельзя забывать и о золотом правиле любого ремонта. Ну… чтобы удобно, прочно и красиво. И только в таком порядке. А то у многих шиворот-навыворот всё…

— Не майся, доцент, — прервал длинную речь Антоний. — То, что этот чёрт печной не раньше чем через два часа заявится — к бабке-гадалке не ходить. Сделаем так. Я пока втою лекцию переварю, а ты делом займись. Договорились, профессор? — и, не дожидаясь обстоятельного ответа, без лишних церемоний удалился в кухню, откуда сразу же позвонил Семёну: — Чего молчишь?

— Жду пока ты позвон…

— Правильно делаешь.

— Ты скоро?

— Задержусь, наверное. С доктором начинай без меня. Узнай, в какой палате? Кто как охраняет? Короче… выворачивай наизнанку…

— Уже.

— Что уже?

— Вывернул. Полный тюфяк. Я ему установки исполнителя загрузил. Поможет сверху подобраться. Ночью на неотложке. Тебя забинтуем, как мумию, и в палату к тяжелобольным на один этаж с нашим пациентом. Деревенских твоих под медперсонал закамуфлируем… Да! Бинтов купи. Побольше…

— Не пыли, стратег. Храмовники не дураки. Сам же говорил, что там охраны… мышь не проскочит. Обмозгуй лучше темку с пожаром. Под шумок да дымок оно как-то спокойнее.

— Подумаю.

— И с генератором там… поаккуратней… а то вывалится у твоего Лёвы язык в самый неподходящий момент… не из того места. А вообще ты молодец! План, вроде, дельный. Покумекай ещё, а я диггера дождусь. По верху из этой мясорубки не выбраться, по любому.

— Бинты захвати.

— Куплю, куплю. Оружие проверь.

— Может, пару баллончиков с газом? Того, без запаха?

— Нету. Я его через судью доставал, а он теперь сам знаешь…

— А через наших?

— Некогда, Сём. Много чего можно. Крути пока свой вариант. Над мелочами поработай… и не забудь про огонёк с дымком. Ну и всё такое. Мне не звони. Медунов тоже без дела не сидит. Может, уже наружку выставил.

— Тогда по обычной схеме?

— Да.

Антоний отключил телефон.

Через три часа в квартиру вбежал запыхавшийся и сильно пахнущий туалетом Степан в грязной одежде и с огромной сумищей через плечо:

— Антон!

— Наконец-то! — облегчённо выдохнул Антоний. — Бегом вниз!

Антоний хватанул Степана чуть ли не за шиворот, и потащил обратно к выходу:

— Объясню по дороге.

Антоний и Степан подошли к «Жигулям», в которых мирно посапывал Бусин.

— Рота подъём! — крикнул Антоний и со всего маху шлёпнул ладонью по крыше автомобиля. — Едем!

Пока Антоний со Степаном усаживались, Бусин спросонок успел наделать столько лишних движений, что было совершенно непонятно — как машина вообще завелась.

— Вот, смотри, Стёпа, — поучающим тоном прокомментировал Антоний, — к чему приводит спешка. Классическое броуновское движение.

— Извини, Антон, — повинился Степан. — Хотели срезать, а там вояки из Службы спецобъектов бетонную заглушку воткнули. Неделю назад был лаз, а сейчас стена. Пришлось в обход, через новый дюкер переть…

— Всё город теней штурмуешь, — догадался Антоний и по-дружески предостерёг: — Отрежут тебе когда-нибудь уши, Стёпка, или ещё что поважнее. Пятнадцатое Главное управление КГБ в своё время не зря поставили заведовать этим подземным хозяйством.

— Прорвёмся! — с ребячливым задором заявил Степан.

— А куда мы денемся, — Антоний достал толстенькую пачку стодолларовых купюр. — Пять штук сейчас. Остальное — как вырвемся, то есть… тьфу ты… наверх выведешь.

— Откуда? — Степан с благодарностью принял из рук Антония американские деньги.

— С одного режимного объекта в центре Москвы, — скупо поделился информацией Антоний.

— А точнее?

— Из больницы, — Антоний раскрыл атлас Москвы на заранее заложенной странице и, ткнув в неё пальцем, указал нужное место: — Что скажешь?

— Ха! — самоуверенно хмыкнул Степан. — Знакомый домик, — и повёл пальцем по карте. — Метро. Оттуда через воздуховод в вентиляционный штрек. Попадаем в водоотводный горизонт и… в подвале.

— Тогда делаем так, — сердце Антония учащённо забилось. — Я ночью туда еду. Ты меня встречаешь в подвале. Снизу подлезешь. Потом все вместе уходим под землёй. По идее тебе уже вчера надо было быть там. Врубился?

— А почему такая срочность и… такая цена? — не удержался от пары лишних вопросов Степан.

— По кочану, — исчерпывающе разъяснил Антоний. — Ещё вопросы есть?

— Есть, — снахальничал Степан. — А если ход завален? В тех местах порода мягкая. Воды много.

— Тебя что, цена не устраивает? — Антоний извлёк из кармана вторую пачку иностранных денег и передал Степану. — Здесь десять тысяч. Пусть пока у тебя полежат. Выберемся, оставишь себе, как премиальные.

Бусин закашлялся и невольно нажал на тормоз. Машину тряхнуло.

— На дорогу смотри, майор! — строго прикрикнул Антоний. — Вон, рытвина впереди. По почте свои сверхурочные получишь. Сухим пайком.

— Виноват, Антон Николаевич, — собрался Бусин.

— Контрактник, — представил своего завистливого компаньона Антоний. — Зарплата аховая. Это вы тут на московских хлебах жируете. Еда уже не пропитанием, а развлечением стала…

— Антон, — по делу перебил Степан, — надо к моим ребятам заехать.

— Зачем? — насторожился Антоний.

— Времени мало, — объяснил Степан. — Маршрут знакомый, только… ну, мало ли… У одного моего другана компьютерная система спутниковой навигации есть. Легче под землей ориентироваться будет. Берёт даже на шестом уровне. Арендую у него иногда.

— Ну-ка, ну-ка, — заинтересовался Антоний. — Поподробней.

— Последний научный писк, — пояснил Степан. — Карты подземелий у меня есть, но они неполные. Не на всех глубины залегания ходов обозначены. Бывают сложности. Бумага — она ведь плоская. Под Москвой двенадцать уровней. На сотни метров вниз. Это тебе не Париж с четырьмя уровнями и даже не Лондон с его восемью. Говорят, есть такие шахты, куда можно две Останкинские телебашни засунуть…

— Стёп, ты бы полегче с образами, — попросил Антоний. — А то у моего ординарца голова закружится. Он высоты боится, и вообще… давай так… Мы тебя сейчас к твоему приятелю подбросим. Экипировка с собой?

— Вот, — Степан похлопал по сумке.

— А я-то думаю, — Антоний поморщился, — откуда это воняет. Чего у тебя там?

— Амуниция. Лопата, фонарь, верёвки…

— Где ты всю эту хурду-мурду берёшь?

— Сейчас, — Степан расстегнул сумку и принялся в ней копошиться, — адресок нарисую. Здесь поблизости магазинчик есть. Уже лет десять на нашей братии специализируются. Укомплектуют по полной программе, как на Марс. Консервы за счёт заведения. Список только составлю…

— Подожди, не шебурши, — остановил Антоний. — Сначала запомни, что я тебе скажу. Возьмёшь компьютер — сразу ныряй под больницу. Обязательно войди внутрь и назад. Отобьёшь мне эсэмэску на сотовый — «Пришёл». Я пойму. Сиди и жди. Подъеду, звякну. В подвал поднимешься только после звонка. Встретишь. Повторить?

— Да незачем, я понятливый, — отмахнулся Степан и легонько коснулся плеча Бусина: — Товарищ майор, сейчас у того светофора направо поверните, а дальше я покажу. В магазин заедем. Это по пути.

Бусин доехал до светофора, повернул направо.

— А на какое расстояние можно под землёй уйти от центра Москвы? — выуживал Антоний.

— Да хоть на пятьдесят километров.

— Не может быть! — искренне удивился всеведущий Антоний. — Что-то новенькое…

— Всё новенькое — хорошо забытое старенькое, — с увлечением пустился обрисовывать удручающую перспективу подземных скитаний Степан. — По идее, если, к примеру, отсюда небольшой крюк сделать, вниз по подземной речке, не доплывая тухлого озера, и через бомбоубежище пробраться в катакомбы, то оттуда можно в подземные ходы Боровицкого холма пройти. Поднырнём под дом Пашкова и выйдем к секретному рельсовому пути. Его после войны как начали строить, так и не достроили. В тупик ведёт, но тянется далеко за кольцевую. У него раньше система вентиляционных штолен была. Их засыпали, когда строительство консервировали. А одну размыло. Сейчас там провал в пещеру. Спелеологи недавно наткнулись. Они в неё в Подольском районе вошли из оврага. К рельсам не ходили… побоялись. А мы их уже до этого излазили. Самокаты на перегонах стоят, как новенькие. А ещё можно через хозяйственные подвалы Замоскворечья в каменоломни зайти и в монастырские подземелья на выработки, а там по вонючему ручью до водопада рукой подать…

— По рельсам пойдём, — решил Антоний.

— Блин, сестра карту забрала, — опомнился Степан. — Она у меня тоже фанатичка этого дела. Два раза туда ходила.

— На месте покажет? — спросил Антоний, уже обдумывая какую-то новую идею.

— Да не вопрос, — поручился за сестру Степан и, помедлив, добавил: — Только бы дома была.

— А ты, — Антоний обратился к Бусину, — остаёшься со Степаном. Сегодня же вечером с его сестрой поедешь в Подольск к логу. Будете нас там ждать, — и как факир вытащил из кармана пиджака ещё одну пачку дензнаков, но уже в рублях, тысячерублевыми купюрами, и небрежно закинул её в бардачок машины: — Пятьдесят штук тебе, пятьдесят ей, не перепутай. И не забудь перезвонить по приезду. Усёк?

— Обижаете, — с настроением откликнулся Бусин.

— Стёп, — подстраховался Антоний, — объяснишь майору по карте, как до оврага добраться?

— Сделаем, — рьяно мотнул головой Степан и указал на громоздкое здание сталинской постройки: — Вон, в том доме. Въезд со двора. Они в подвальчике.

Бусин свернул во двор и, бережно протиснувшись между плотными рядами автомобилей, подогнал машину поближе к неприметному магазинчику со скромной вывеской «Спецодежда».

— Степан, — Антоний пристально посмотрел приятелю в глаза, — наша служба и опасна, и… В общем, если что, кадык вырву. — Не попрощавшись, вышел из машины и направился к магазину, ступеньки которого уходили глубоко под основание дома.

«Жигули» с Бусиным и Степаном отъехало.

Через час усатый продавец магазинчика с пышными кудрявыми бакенбардами и с цветной наколкой на шее в виде желто-чёрной саламандры услужливо помогал Антонию выносить наверх тяжелые сумки с рюкзаками. Когда вся кладь была перенесена на улицу, продавец предложил вызвать грузовое такси.

— Лучше скорую, — не преминул воспользоваться вежливым предложением Антоний.

— Вам плохо? — продавец с изрядной долей сомнения вгляделся в румяное (кровь с молоком), энергичное лицо Антония.

— Сердце что-то прихватило, — хрипло пожаловался Антоний, медленно оседая на стопку прорезиненных костюмов.

— Я сейчас. Мигом, — заметался продавец. И умчался в магазин.

Антоний, не мешкая, связался по сотовому с Семёном:

— Алё!

— Антоний? — отозвался Семён.

— Да, я, я… Слушай, не перебивай. В целом… действуем по твоему плану. Я сейчас на скорой подъеду. Наряди Лёву во что-нибудь женское. Из твоего гардероба. Сам приоденься. Накрасься, реснички подведи. Чтобы, как в песне… губки бантиком, попка крантиком. Давай, входи в образ и жди звонка.

Антоний отключил телефон, спрятал в карман.

Через минуту прибежал продавец и сообщил:

— Сейчас подъедут. Может быть, к нам? Приляжете.

— Спасибо, — отклонил заботливое предложение Антоний. — Я здесь подышу. Вы идите. У вас покупатели…

— Я Наташу пришлю, — продавец поспешил в магазин. — Побудет с вами…

— Это можно, — страдальческим голосом одобрил Антоний, прикладывая левую руку к груди.

Вскоре из магазина вышла миловидная девушка.

— Здрасьте, — озабочено выдохнула Наташа, одетая в коротенькое легкомысленное платьице: молоденькая и аппетитная, как пасторальная овечка; от юной фемины, буквально, пахло красотой.

Антоний почувствовал, как одна из самых волнующих частей его тела помимо воли и по мере возрастающего в ней давления стала неудержимо наполняться приятной теплотой, погружая сознание в сладкую и до одури пьянящую негу ни с чем несравнимого блаженства: в мечтах уже рисовалось тайное и запретное.

— Садись, дочка, — широко улыбнулся Антоний, обнажив в хищном оскале крепкий ряд белых зубов. — В ногах правды нет.

— Спасибо, я постою, — поблагодарила Наташа и с подозрением всмотрелась в сияющее лицо Антония: — Вам как, полегче?

— Кажись, отлегло малость, — Антоний жадно впился сладострастным взглядом в юное девичье тело. — Тебе сколько лет, дочка?

— Девятнадцать, — выдала страшную женскую тайну застигнутая врасплох Наташа.

— У меня жена твоего возраста, — покривил душой Антоний и, спохватившись, поправился. — Была. Месяц назад. Гражданская. Разбежались. Характерами не сошлись. Да и интересами тоже. Я потомственный диггер. Мой прадед в 1913 году был ведущим консультантом при издании Атласа подземелий Москвы.

— А что, есть такой?

— Эх, молодежь, — по-стариковски посетовал Антоний. — Телек да сотовый — вот и все ваши книжки. Скоро вместо слов картинками думать начнёте.

— Было бы что читать, — заспорила Наташа. — Тягомотина одна. Мухи дохнут…

— Тут ты права. Компьютерный век. Век графоманов. Ты сама-то замужем?

— Нет ещё, — не без гордости поделилась Наташа. — Чего торопиться-то? Мама говорит, свадьба — похороны любви.

— Да уж. Что есть, то есть. Мамы в этом толк знают, — с галантерейным обхождением согласился Антоний и с ходу атаковал желанную собеседницу вопросом стратегического значения: — У тебя сейчас парень есть?

— Есть, — разоткровенничалась Наташа.

— Солидный мужчина? — начал наступление по всему фронту Антоний.

— Так, малолетка один, — пренебрежительно скривила губки Наташа. — Тридцати нет.

— Большая любовь, — осторожно прощупал обстановку Антоний, продолжая гнуть генеральную линию. — Неплохая тренировка для сердца…

— Тоже мне тренер, — Наташа засмущалась, видимо вспомнив что-то очень личное, царапнула острым каблучком туфельки разогретый на солнце асфальт и как-то совсем по-взрослому погоревала: — По пьянке закрутилось. Теперь таскается за мной, воздыхатель, как на привязи, с нежностями своими… телячьими. Зануда. Не знает, с какого боку встать.

— Ну, опыт — дело наживное, — вкрадчиво намекнул на возможные перспективы коварный Антоний. — Главное желание. Тяга к учёбе…

— Было бы у кого, — понурив пригожую головку, не зло фыркнула Наташа.

— У какого-нибудь почтенного мужчины с толстым животиком и дорогим авто, — описал портрет опытного наставника Антоний, искушая нестойкую юную душу.

— Эти принцы не для нас. Как говорит моя мама… легко достаются только большие деньги, а маленькие тяжело зарабатываются. Я целый день как белка в колесе. Работа, учёба. Не жизнь, а каторга.

— Ничего. В трудной жизни мечтам просторней, — ласковая улыбка осветила открытое лицо Антония. — Да и роскошь честной жизни можно себе позволить. Кстати, прошу прощения, что сразу не представился. Моё полное имя — Генрих Карлович Голицын. Можно по-домашнему — Гена. Ты черкани мне телефончик. Пару уроков могу дать бесплатно.

— Запишите, — обронила Наташа, заворожённая красивой фамилией нового ухажёра, и как под гипнозом произнесла заветные цифры своего сотового телефона.

— А домашнего нет? — полюбопытствовал окончательно зарвавшийся Антоний, раскрывая видавший виды блокнотик. — Как любил поговаривать один мой знакомый — самый тупой карандаш надежней самой острой памяти…

— Вот ещё, — опомнилась Наташа. — Какой вы шустренький…

— А я всегда такой, — прихвастнул Антоний. — Живу, как дышу. Как экспрессионист. Крупно, не мелочась…

Спустя некоторое время, после задушевной беседы, прибыла реанимационная машина скорой помощи жёлтого цвета, из которой вышли двое в белых халатах: пожилой замотанный делами врач со спецчемоданчиком и старенькая медсестра, лет шестидесяти; и прямиком направились в магазин мимо громко хохочущих Антония и Наташи.

— Ой, Генрих Карлович… — Наташа прикрыла ладошкой рот. — Приехали.

— Доктор! — зычно окликнул Антоний. — Это я вызывал.

Врач обернулся и, выдержав выразительную паузу, с подковыркой спросил:

— Вы что, развлекаетесь?

— Нет, — Антоний посерьёзнел. — Просто отпустило немного…

— Отпустило у них, — проворчала старенькая медсестра.

— Тут ещё два вызова по списку, а вы!.. — в тон медсестре возмутился врач, разочарованный непредвиденной поправкой «больного».

— А что вы кричите?! — встала на защиту симпатичного волокиты Наташа. — Человеку действительно плохо было. Он, может… умирал уже.

Врач скептически посмотрел на пышущего здоровьем «сердечника»:

— Никто на вашего больного не кричит, девушка.

Антоний подошёл к врачу и, взяв под руку, повёл в сторону, одновременно вытаскивая из кармана три стодолларовые купюры:

— Коллега, я сам врач. Хирург. Всё понимаю. Сам несколько лет в ординатуре на скорой отпахал. Вы меня сейчас очень обидите, если не возьмёте за беспокойство. Вы даже не представляете, какой я буян и вздорщик.

Просветлевший врач с неожиданной лёгкостью принял из рук Антония мзду, как заслуженную, и заискивающе предложил:

— Может, вас подвезти куда, коллега?

— Приму как одолжение, — поблагодарил Антоний. — Как раз хотел просить вас об этом.

— Садитесь, — разрешил врач. — Нам всё равно сейчас по Москве мотаться.

— Я не один, — оговорил дополнительные условия Антоний. — С вещами. За багаж плачу отдельно. Ещё двести…

— Ну, какие мелочи, — успокоил пациента врач и предупредительно кинулся к сумкам. — Вам сейчас следовало бы избегать лишних физических нагрузок. Валера! Помоги!

Из кабины со стороны водителя вышел молодой парень с серьгой в ухе и с длинными давно немытыми волосами, собранными сзади в неопрятный хвостик. Он, молча, открыл заднюю дверь машины и начал вместе с врачом перетаскивать тяжёлое снаряжение в салон, как будто бы с утра до вечера только этим и занимался.

После погрузки Антоний передал врачу обещанную доплату и, уже не особенно чинясь, сел в кабину к шофёру:

— Теперь домой!

— Поехали, Валера, — подтвердил команду Антония посвежевший врач, покорно втискиваясь с престарелой медсестрой в неудобный салон, почти доверху забитый громоздкой поклажей.

— Куда прикажете? — задался новым маршрутом водитель скорой.

— Пока прямо, — в общих чертах объяснил дорогу Антоний и, высунувшись из окна, галантно обратился к Наташе: — Как мне нравятся в вас эти тонкие английские линии. Впрочем, дозвольте откланяться, милая пани Наташа. Сегодня ночью улетаю в Венецию. По казённой надобности. Через два дня буду в Москве. Посидим в каком-нибудь злачном местечке, поболтаем.

Антоний послал Наташе воздушный поцелуй, который, быть может, так и не долетев до её бархатной щёчки, камнем упал в общипанный газон и, наверное, пришиб там в зарослях пожелтевшей травы парочку влюблённых паучков.

Машина скорой помощи выехала со двора и с включённой сиреной втиснулась в непрерывный поток автомобилей, несущихся по центральной трассе. Антоний позвонил Семёну:

— Ну, ты как там?

— Всё готово.

— Тогда встречай. Скорая. Жёлтая. Я к кафе подъеду… у почты.

— Выхожу…

— Ты в чём будешь?

— В красном платье. Ты меня видел в нём…

— С высоким воротничком?

— Не забыл, котяра…

— Да, и… тот паспорт не забудь. На Лидию Николаевну, кажется. Помнишь?

— На рыжую?

— Да.

— Блин, а я уже чёрный парик нацепил. Он так к платью подходит.

— Ты на той фотке натуральней. У тебя же есть рыжий…

— Может, все взять?

— Бери и выходи. Я уже подъезжаю.

— Иду. Парик только поменяю.

Антоний отключил телефон и доверительно перекинулся словечком с малознакомым водителем:

— Супруга. Захватим её с мамой и домой.

Глава 15. Больница

Через полчаса машина скорой помощи подъехала к указанному Антонием месту.

Под зелёным парусиновым шатром открытого летнего кафе сидели две привлекательные особы: одна лет двадцати пяти, рыжеволосая, в красном демикотоновом платье; вторая, постарше, в длинной чёрной юбке и сереньком жакете в стиле «шанель» с изящной цветной вышивкой на плече.

— Вон, видишь тех красоток? — задал почти риторический вопрос Антоний, указывая Валере (водителю скорой) на даму в ярко красном платье. — Давай к ним.

Валера уверенно подрулил к кафе.

— Доктор, будьте так любезны, — попросил Антоний, — заднюю дверку. К нам гости. — После чего вышел из кабины и окликнул Семёна: — Миледи! Карета подана!

Рыжеволосая красавица, ловко перекинув через плечо спортивную сумку, помогла своей нетвёрдо стоящей на ногах спутнице подойти к машине.

— Кто это? — спросил озадаченный врач.

— Тёща, — с импровизировал Антоний, небрежно протягивая доктору ещё три стодолларовые бумажки, тем самым непринуждённым движением, которым обычно дают щедрые чаевые швейцарам, открывающим двери в фешенебельные рестораны. — Опять напилась. Бальзаковский возраст, знаете ли. Женщина без привязанности, чувствует себя одинокой. Уж не оставьте. Довезите мое безалаберное семейство до дома, — и чуть было не оговорился, но вовремя исправился, обратившись к Семёну: — Се-е… Софочка, котёнок, устрой её тут поудобней.

— Мама, садись сюда, — по-хозяйски распорядилась девушка в красном и протолкнула обмякшее тело мамаши в узкий проход салона, заваленного багажом. — Пусть поспит.

Медсестра, видимо, уже успевшая получить законную долю от жирного левака, охотно потеснилась вглубь салона.

— Вам помочь? — услужливый доктор взялся за ручку объёмной сумочки, свисавшей с плеча девушки, приподнял и, выпучив от натуги глаза, с немалым удивлением выдавил:

— Что у вас… вэ?..

— Косметичка, — нашлась красотка, — носик попудрить, — затем кокетливо потупившись, перехватила из рук врача тяжеленную ношу и плавно перенесла её в кузов. — Я уже как-то свыклась с ней.

— Нет, ну, правда… что? — повторил нескромный вопрос оторопевший доктор. — Такая тяжесть.

— По дороге покажу, — дюжая девица легко, как горная козочка, запрыгнула в машину и уютно разместилась среди клади.

Врач задумчиво влез за Семёном, закрыл дверь. Антоний вернулся в кабину.

Уже через минуту реанимобиль с включённой сиреной нёсся в новом направлении.

— Чёрт! — занервничал служитель Асклепия. — Два вызова! Инфарктники…

— Да не казнись ты, — утешила бывалая сестра милосердия. — Может, им и не до нас уже.

— Ну, ты тоже скажешь, Петровна, — слабо возразил врач и, переключив внимание на таинственную незнакомку, с ещё не угасшим интересом истинного естествоиспытателя напомнил: — Так что же у вас там всё-таки такое?

Попутчица грациозными движениями расстегнула свой неподъёмный ридикюль, достала пистолет и направила его прямо в лицо пытливому медику:

— Не пугайтесь, милый доктор. Это всего лишь похищение. Сейчас свяжетесь с больницей и сообщите, что попали в аварию, ждёте гаишников и… расслабьтесь, а то устанете.

— Господи, мамочка, — запричитала старенькая медсестра.

— Не бойтесь, сестричка, — ядовито промурлыкал Семён. — Вы, я вижу, гражданочка не взбалмошная…

В то же самое время Антоний, нацелив в висок шофёра свои «коцаные часики», неспешно вразумлял:

— …не дёргайся, следи за дорогой, шибко не гони. Транспорт задействован в совместной операции Федеральной службы безопасности и Центрального Управления внутренних дел города Москвы. И не забывай. От твоей выдержки зависит весь успех операции. Сосредоточься. Ты меня хорошо слышишь?

— Хо-ро-шо… — простонал Валера, чуть ли не на автопилоте управляя машиной.

— Молодец, — похвалил новобранца Антоний. — Теперь налево. Рули к лесопарку.

Через двадцать минут реанимобиль съехал с трассы и по просеке углубился в лесную чащу.

— Стоп машина, — приказал Антоний.

Валера нажал на тормоз, заглушил двигатель и завалился на бок.

— Ну, как они?! — озаботился Антоний, вылезая из кабины. — Живы?

— Пока дышат, — констатировал Семён. — Усыпил их от греха. Опасный народ интеллигенты. Им, если бзик какой в ум зайдёт, хоть гранатометом в морду тычь — всё нипочём. Могут случайно и на амбразуру лечь. По недоразумению, конечно. Избыток информации мешает трезво смотреть на вещи. Оттого и простота претит. То ли дело — обыватель. Мозг чистый, как у собаки. Работает чётко, слажено. Одни голые рефлексы. Ничего лишнего…

— Хорош трепаться. Вытаскивай свою подружку. Будем из неё обратно мужика делать.

— А водила где?

— В кабине. Вырубился. Слабак. Халаты где?

— Вот, — Семён показал на снятые с врача и медсестры халаты. — И в кузове один. Что за баулы?

— Снаряжение для подземной проходки, — объяснил Антоний. — Тут на всех.

— Может, без валгаев обойдёмся? — расхрабрился Семён.

— Вот это вряд ли, — дальновидно заметил Антоний. — Лучше подумай, как нам их забрать. У Медунова большие связи среди силовиков. Квартиру наверняка уже пасут.

— А пусть в какое-нибудь тихое местечко подгребают… своим ходом, — предложил простой план Семён. — Там и посмотрим — следят, нет. А в случае чего, хвостик можно и отрезать.

— Дело, — подхватил идею Антоний и позвонил в диспетчерскую московского таксопарка:

— Это такси по вызову?

— Да. Вам куда?

Антоний заказал такси на домашний адрес Спичкиной и, отключившись от абонента, набрал номер её телефона:

— Алё-о-о, — надломлено пропел угасающий голосок.

— Елена Юрьевна, позовите Прохора Матвеевича к телефону. Погорелец. Он сейчас у вас с семьёй гостит. Я им жильё в Москве подыскал.

— Сейчас, — радостно пискнула старушка, — не кладите трубочку.

— Ты кто? — ухнул грубый бас в трубке.

— Антоний, — представился Антоний. — Слушай и не перебивай. За квартирой следят. Ваш батюшка Аникий нашим продался…

— Вот подлюка! — выругался Прохор. — И как теперь?

— При встрече доскажу, — укоротил инструктаж Антоний. — Не по телефону. Я вам такси заказал. Поближе к вечеру. Приедут, позвонят. Сразу же выходите, садитесь в машину…

— С собой чего?

— Деньги, документы, — перечислил самое необходимое Антоний и назвал адрес, куда подъехать.

— Сделаем.

— Жду, — Антоний отключил телефон, осмотрелся: — Этих здесь оставим. Одёжку для твоего Лёвы у доктора займём. Они, вроде, одной комплекции.

Вытащив бригаду скорой помощи из машины, кинирийцы раздели врача, и отволокли всех в кусты, подальше от просеки.

— Не застудятся? — обеспокоился Антоний, облачаясь в белый халат. — Ночи прохладные.

— В обнимку не замёрзнут, — Семён кинул поверх тел ещё пару сухих веток. — К утру очухаются.

— Ладно, зашвыривай нашего делопроизводителя. Поближе к месту разбудим. А чего ты ему ресницы-то не оттёр? Кто же его такого красивого в больницу пустит?

— С мылом надо, — в двух словах объяснил Семён. — Фирменная тушь…

— Балуешься всё, — Антоний нахмурился.

— Да незаметно ночью-то, — отговорился Семён и перевёл разговор на другую тему: — Может, снизу попробуем?

— Ну… до тебя, как до жирафа, Сень, — покачал головой Антоний. — А если заблудимся? Так и будем сидеть там, куковать, в какой-нибудь вонючей трубе, а млешак с утреца тю-тю, и ищи ветра в поле.

— А если подземного хода вообще нет? — усложнил задачу Семён.

— В таком разе, — развил беспросветную мысль Антоний, — судя по соотношению сил, дорожка останется только одна. На тот свет. А это дело добровольное.

— С тобой хоть к чёрту в зубы, — не колеблясь, высказался Семён. — До гробовой доски…

— Тогда закрывай двери, — скомандовал Антоний, — и погнали.

Было уже темно, когда Антоний с Семёном, лёжа на пачкающейся рубероидной крыше частного гаража, скрытно наблюдали за местом встречи. Со стороны им было хорошо видно, как вдоль длиннющего бетонного забора, щедро размалёванного доморощенными райтерами целой галереей причудливых граффити, ехала машина с горящими шашечками такси, а следом на приличном расстоянии кралась неприметная легковушка: в ней сидели двое.

Миновав пустошь, такси притормозило у автобусной остановки — «Гаражи». Вторая машина тоже встала: фары погасли.

Из такси вышли три крупных пассажира: двое мужчин и женщина.

— А вот и наши клиенты, — прошептал Антоний, показывая рукой в сторону неброской легковушки с потухшими фарами. — Дай-ка винтарь.

— Я сниму, — Семён раскинул пошире ноги, упёрся и, прильнув к окуляру прицела, приспособленного для ночного видения, затаил дыхание.

— Я тебе сниму, — сдавленно просипел Антоний, хлопнув Семёна по мягкому месту. — Настреляешься ещё, паршивка такая.

— Да пош-ш-шёл ты… — обиженно прошипел Семён, передавая винтовку, увенчанную длинным глушителем. — Убивец.

Антоний дождался, пока уедет такси, поудобней приладился к прикладу и как на стрельбище в три секунды двумя выстрелами в голову уложил водителя и пассажира легковушки.

— Какая красивая смерть, — философски произнёс Антоний. — Думаешь себе о чашечке горячего кофе, какой-нибудь шаловливой нимфеточке и вдруг — бац! — и всё. Приехали. Как бы я хотел умереть вот так, внезапно, полным сил, здоровья. Ты, вообще, веришь в загробную жизнь?

— Нет там ничего, — без настроения заключил Семён. — Темно и холодно.

— Безбожник, — понарошку осудил Антоний.

— Религия — прибежище толпы, — задиристо и совсем не в шутку парировал Семён. — А я человек творческий. Мне одному скучно не бывает.

— Поднимайся, циник, — Антоний подошёл к краю крыши. — Не все же такие талантливые, как ты. Кому Бог, кому закон. Пусть каждый своего боится. Я вот, к примеру, тоже не верю в Бога… нисколечко, но… за то, чтобы другие могли верить, молиться, пожалуй, и жизнь бы отдал…

— Чью? — ироничная усмешка искривила бархатистые губы Семёна.

— Балбес, — хотел, было, закрыть тему Антоний, но задетый за живое, всё же ответил: — Я образно. Так сказать, фигурально выражаясь. О серьёзных вещах говорю, а ты… — в кармане зажужжал телефон, пришлось отвлечься: — Алё?

— Это я, Степан, — прошептал голос в трубке. Я в больнице. В подвале.

— Ты откуда звонить должен был, балда?!

— Не берёт оттуда.

— Ладно, потеряйся там, где-нибудь. Сейчас подъедем.

— Жду.

Антоний отключил телефон и с настроением сообщил:

— Живём, братуха! Теперь по самую макушку в говне искупаемся. Есть лазейка. Давай пулей к нашим клиентам. Засвидетельствуй кончину.

Семён слез с крыши, надел халат, проверил пистолеты и убежал в темноту, к легковушке.

Антоний же этим временем на машине скорой помощи подъехал к валгаям:

— Здорово, полуночники!

— Привёз?! — прогремел Прохор.

— Не так быстро, — остудил горячего компаньона Антоний, вылезая из машины. — Сначала надо пройти краткий курс молодого бойца.

— Чего пройти? — Никодим бросил на Антония тяжёлый затуманённый взгляд.

— Ты кроме арбалета и лука ещё из чего-нибудь стрелять умеешь? — самоуверенно подсмеялся Антоний.

— Говори дело, — выдвинулся вперёд Прохор.

Антоний открыл заднюю дверь машины, достал короткоствольный автомат Калашникова с глушителем:

— Такую штуку видал?

Прохор молниеносным движением выхватил из рук Антония автомат, взвёл затвор и выпустил длинную очередь по бетонной стене.

«Вот тебе и деревенщина… неотёсанная… — поразился Антоний. — Бедовые ребята! С такими ухо востро…»

К месту несанкционированного стрельбища из темноты вышла высокая, стройная сестра милосердия в белом распахнутом халатике, с двумя внушительными пистолетами в руках.

— Больше вопросов не имею, — Антоний осторожно забрал из рук Прохора оружие и указал на друга: — Познакомьтесь. Семён…

— Мало нам одной бабы… — не сразу разобрался Прохор.

— Я извиняюсь, — вмешался в разговор Семён, сбавив голос на пару октав ниже. — Баба, конечно, слово необидное, но в данном случае лучше называть вещи своими именами. Честь имею представиться… Семён Григорьевич…

— Да парень это, — запоздало уточнил Антоний. — Наш внештатный сотрудник по конспирации. Работает под легендой медсестры. Не мешало бы и вам… Вот только рожи ваши никаким макияжем не замажешь…

— Сам ты рожа! — огрызнулся Прохор. — Говори толком.

— Млешник в больнице, — перешёл к делу Антоний, — под неусыпным оком тамплиеров…

— И молчал?!! — глаза Никодима округлились. — Да хоть озолоти, не пойдём!

— Вот уж страсти-то! — одновременно с Никодимом охнула Калина и тоже засобиралась домой. — Вертаться надо…

— Тихо вы! — приструнил родственников Прохор и обратился к Антонию: — Ну?

— Охраны много. Вооружены… до зубов, — скупыми штрихами обрисовал пугающую картину Антоний, после чего поставил конкретную задачу: — Под видом медперсонала проникаем внутрь и берём млешака… силой.

— У тебя с башкой всё в порядке?! — бранчливо прогудел Никодим и, не дожидаясь ответа на остро поставленный вопрос, невежливо тыкнул пальцем в сторону Семёна: — Вот с ней… с ним и иди, а мы на свежем воздухе обождём.

— Ты можешь хоть на минуту заткнуться? — устало попросил Прохор. — Зря, что ли, в такую даль притащились.

— Да он псих! — не успокаивался Никодим. — И медсестра его психическая. Ты-то чего, Прохор, тамплиеров не знаешь?

— И то верно, Проша, — согласилась с деверем Калина. — Нехорошо это, супротив своих-то…

— Закудахтала! — Прохор гневно сдвинул брови. — Ещё кто встрянет, в ухо получит!

Родственнички присмирели.

— Уходить будем через подвал, — невозмутимо продолжил Антоний. — Подземным ходом…

— Ты чего, — не удержался Никодим, — уже и ход прорыл?

В туже секунду Прохор саданул брата в грудь. Никодим поперхнулся, пару раз кашлянул и замолк.

— Запрыгивай! — приказал Прохор.

Валгаи неуклюже полезли в машину.

— Поаккуратней там устраивайтесь, — поспешил упредить Антоний. — На врача…

— А-а-а! — вскрикнул придавленный доктор: Калина, пролезая вглубь салона, случайно наступила ему на живот.

— Ну вот, — посетовал Антоний. — Разбудили. Семён, пригласи товарища на собеседование.

— Лёва! — позвал Семён. — Иди сюда.

Данилин растерянно ворочал глазами по сторонам и что-то бессвязно бормотал, ощупывая новую неудобную одежду:

— Иду-иду… Что это? Где я? Кто?..

— Познакомься… — Семён взял врача за плечи, развернул к Антонию, легонько встряхнул. — Антон Михайлович Шандрин. Полковник юстиции. Тот самый, о котором я тебе рассказывал. Не забыл, что ты должен сделать?

— Да, конечно, нет, готов, — сумбурно выразился Данилин и представился: — Лев Яковлевич Данилин.

— Шандрин! — Антоний крепко пожал протянутую руку врача. — Вам бронежилет выдали?

— Уже на нём, — Семён бережно похлопал новобранца по спине. — Теперь он у нас, как…

— Да-да… — Данилин сосредоточенно пытался что-то расправить под халатом. — Семён мне всё рассказал. Спецоперация…

— Вот и ладушки, — как-то уж совсем по-домашнему закруглился Антоний: — Семён Григорьевич, раздайте сотрудникам оружие и начинайте инструктаж. Мы с доктором поедем в кабине.

В центре между домами ночная Москва мало чем отличалась от дневной: такая же стремительная, грохочущая; ночь можно было узнать только по звёздам, неряшливо рассыпанным по чёрному бархату августовского неба, и тёмным провалам кривых улочек, сплетённых между собой в один гигантский, дышащий лабиринт.

Перед пропускным пунктом у железных ворот больницы Антоний посигналил.

Из низкого кирпичного домика, прилепленного сбоку от ворот, вышли трое: два бравых парня в форме вневедомственной охраны и тусклый старичок в гражданском.

— Добрый вечер, Лев Яковлевич, — признал начальника штатный работник.

— Да уже скорее доброй ночи, — поправил Данилин. — Открывайте…

— Убился кто? — полюбопытствовал сторож.

Оставив досужий вопрос подчинённого без внимания, Данилин обратился к охраннику:

— Медицинское оборудование привезли…

— Это же наш заместитель, — залебезил угодливый привратник: — Лев Яковлевич, я бы рад открыть, только главный отстранил меня до утра. Самолично. У них тут какой-то… то ли посол, то ли ещё чёрт его знает кто…

— Знаю-знаю, — недослушал Данилин, опять переключаясь на охранников: — Мне что, обратно всё везти?

— Зачем же? — обнадёжил один из охранников. — Проверим документы, машину. Внутри кто есть?

— Я сегодня уже пятый раз проезжаю, наверное. Неужели так трудно запомнить? — не очень сильно возмутился Данилин, выбираясь из кабины и передавая охраннику паспорта — свой и Антония, после чего извинительным тоном добавил: — Там со мной, в кузове, ещё медсестра с бухгалтершей, два грузчика. Да… и… медицинское оборудование…

— Их тоже… приготовьте, — охранник придирчиво изучил предъявленные удостоверения и, вернув, подошёл к задним дверям: — Откройте.

Антоний вылез из кабины, постучал:

— Лидия Николаевна…

— Откройте-закройте! — из распахнувшейся двери высунулось миловидное личико донельзя рассерженной рыжеволосой девушки в белом халате. — Ну, что, так и будем стоять, красавец? — кокетливо подмигнула красотка в белом халатике и, сменив гнев на милость, расплылась в обольстительной улыбке. — Снимай штаны, воин. Щас уколы будем делать…

— Извините, — опять было потянул служивую лямку охранник. — Документики бы посмотреть. Служба.

— А вот не извиню! — неожиданно взорвалась и зашлась в чисто женской истерике медсестра. — Час ночи! У вас совесть есть?! То бухгалтерша эта… корова старая, всю плешь мне проела! То эта бумажка ей не так, то та… Теперь ты здесь роешься! Документики ему, видишь ли, занадобились. Прямо не могу с ними.

— Лидия Николаевна, — попробовал образумить сотрудницу заместитель главврача, — человек при исполнении…

— Работничек! — не успокаивалась сварливая медсестра, протягивая паспорт: — На тебе документики, бдительный ты мой.

Из глубины кузова показались смурые лица Никодима и Прохора. За ними выглянула важная Калина. Сурогины по одному, молча, передали охраннику паспорта.

— Шёл бы лучше вон, воров ловить, незыблемый ты наш, — задиралась склочная сестричка, и сию же минуту со скандалом накинулась на Данилина: — Не дам я ему аппараты распаковывать, хоть режьте меня, хоть увольняйте! Завхоз примет по описи, тогда пусть хоть себе домой забирает, сколь душа возьмёт. Такому гусару… ничего не жалко!..

— Тихо, тихо, — как мог, успокаивал разбушевавшуюся медсестру Данилин, стараясь отвлечь внимание охранника на себя: — Вы не сердитесь на неё. Лидия Николаевна у нас женщина с огоньком. Вы бы действительно, как-нибудь побыстрее, что ли… с этими формальностями. Мы же не вывозим, а наоборот…

— Всё в порядке, — сжалился охранник и, пренебрегая инструкцией, вернул паспорта. — Проезжайте.

— Какой приятный мужчина, — вспыхнула обезоруживающей улыбкой переменчивая, как дуновение вешнего ветерка, сестра милосердия и, игриво стрельнув глазками во второго охранника, громко засмеялась: — Ха-ха! А мой муженёк тютя тютей. Ни рыба, ни мясо. Эх, соколики, подержаться бы за ваши пушки хоть разочек. Чужое-то оно ох как слаще. Ха-ха-ха!..

— Вот баба! Вулкан, — не по уставу заметил один охранник другому. — Передай на контроль. Медицинское оборудование везут. Пусть пропустят. Разгрузятся, уедут.

— В какой корпус везёте? — уточнил охранник с рацией, обращаясь к Данилину.

— В травматологическое отделение. На четвёртый этаж.

— Проезжайте, — охранник с рацией, связываясь с внутренними постами, разрешающе махнул рукой.

— Не понимаю, — уже сев в машину, вслух выразил недоумение Данилин, — почему с сегодняшнего дня к нам такой интерес? Можно подум…

Антоний больно ткнул Данилина в бок и, растянув губы в бездушной стоматологической улыбке, чуть слышно процедил сквозь сжатые зубы:

— Не переигрывай, лицедей…

— Мы люди маленькие, — один из охранников отомкнул замок и распахнул ворота.

Машина скорой помощи въехала во двор.

Через пятнадцать минут неразговорчивые грузчики под присмотром могучей бухгалтерши, постоянно порывавшейся что-нибудь поднести, перетащили тяжёлую кладь в подсобное помещение хозяйственного отдела на четвёртом этаже травматологического отделения и сели передохнуть.

Данилин, пока шла разгрузка, сходил в свой кабинет на третьем этаже: узнал по компьютеру точное место нахождения Кашина.

— За оборудование не тревожьтесь, сегодня охра… — один из четырёх вооружённых верзил, наблюдавших за работой, обернулся на подошедшего Данилина, но, так и не договорив, резко, всем телом качнулся вперёд и плашмя упал навзничь: влетевшая в затылок пуля вышла аккурат в области переносицы.

Данилин даже не успел понять, что произошло: в лицо брызнуло что-то тёплое, липкое. А уже в следующие две секунды Антоний и Семён холоднокровно, как в тире, в упор расстреляли остальных.

Калина, чтобы ни вскрикнуть, в ужасе прикрыла руками рот. Прохор и Никодим застыли, как вкопанные.

— Господа, у нас одна минута, чтобы забрать то, что нам принадлежит по праву, — торжественным шёпотом возвестил Антоний, после чего доверительно обратился лично к Данилину: — Проводите меня к пациенту, доктор. — В глазах кинирийца блеснул металл.

— Ну, чего уши прижали? — понукнул Семён. — Забыли что делать?

Валгаи неорганизованной гурьбой бросились в хозяйственное помещение и стали лихорадочно нагружаться сумками, рюкзаками.

— Энергичней, энергичней, граждане, — сняв туфли, Семён босиком прошлёпал в комнату и первым делом подхватил свою белую «косметичку» с походным арсеналом. — Стоянка — одна минута. — Выйдя в коридор, он на цыпочках побежал к лестнице: — Антон, я вниз.

— Глушители… глушители не забывай менять… — только и успел прохрипеть вдогонку Антоний, отвлёкшись от телефонного разговора со Степаном, и снова приложил к уху трубку: — Поднимайся в подвал.

— Я уже тут, — шушукал голос в трубке.

— Где тут?

— Моторы какие-то, трубы… вроде, жёлтые. Кажись, котельная. Канализационный люк широкий, в центре подвала. Увидишь. Я крышку снял…

— Подожди, Стёп, — попросил Антоний и горячо зашептал Данилину: — Как в подвал пройти, к моторам? Трубы жёлтые.

— Вентиляция, — показал рукой куда-то в пол и по диагонали ещё не пришедший в себя Данилин. — Направо у раздевалки.

— Веди к больному, — подогнал Антоний. — Потом туда, — и жарко просипел в трубку Степану: — Всё. Ныряй обратно. Мы идём. Посветишь снизу.

В это самое время Семён, как дикая кошка, бесшумными прыжками перемещаясь от одного угла к другому, безжалостно расчищал дорогу вниз.

Антоний не отставал: перешагивая через лежащих в крови стражей, добивал их контрольными выстрелами в голову, чем окончательно ввергнул исключительно мирного Льва Яковлевича в глубокий душевный ступор.

— Что с вами, доктор? — ласково спросил Антоний и, как бы, невзначай, навёл на врача дымящееся дуло разогретого в бою оружия. — Вы хотите остаться с ними, с этими бандитами? Вы же законопослушный гражданин. Зачем вам связываться с этой уголовщиной? У вас вся жизнь впереди…

— Да, да… — слабеющим голоском пролепетал Данилин, косясь на страшное отверстие глушителя, крепко навинченного на воронёный ствол пистолета. — Иду, иду…

На второй этаж Антоний, Данилин и Семён, одетые в белые халаты, спустились вместе.

— Что случилось? — из-за стола у двери, ведущей в одну из палат, навстречу медперсоналу поднялся здоровенный детина с автоматом.

— Вы что, не слышите?!. — Антоний ускорил шаг. — В соседней палате больному плохо!

— Где? — охранник передёрнул затвор. — С этого этажа ещё днём всех развезли…

Вскинув оружие, Семён отскочил к стене и, присев на одно колено, прицелился. Антоний в падении увлёк за собой Данилина. Охранник выстрелил: пули просвистели выше. Семён два раза нажал на курок и стрелок упал, замертво, как подкошенный. В конце коридора послышались клацанья затворов: простучала автоматная очередь. Кинирийцы вели огонь прицельно, как на учении: через три секунды в проходе лежала груда тел. Но уже в следующее мгновение из двери, где стоял стол, кубарем выкатился ещё один смельчак и, используя ненадёжное укрытие, открыл огонь в сторону нападавших: несколько пуль сразу прошили халат Антония в области груди. После скоротечной схватки отважный охранник с дыркой во лбу боком вывалился из-за стола.

— Какая дверь в подвал?! Кхэ-кхэ! — задыхаясь под искорёженным бронежилетом, прохрипел Антоний.

— Та… — не в силах что-либо вообще выговорить, Данилин (совсем очумевший от треволнений) вяло вытянул руку, указав нужное направление.

— Семён! — окликнул Антоний.

— Понял! — Семён уже нёсся к лестничным пролётам; на месте, походя, добил какого-то тяжело раненного, подготовил дымовые шашки и запалил: — Прохор! Разбирай оружие!

Никодим, Прохор бросились к спасительной «косметичке» Семёна.

— Кашин где?! — крикнул в ухо врачу Антоний.

— Там, — Данилин указал на стол, рядом с которым в луже крови лежали поверженные стражи.

— Сёма! Лифт взорви! — что есть мочи орал Антоний. — Подвал налево! — Подтащив Данилина к нужной палате, он с силой втолкнул его внутрь. Врач упал; над его головой просвистела автоматная очередь, а ещё через пару секунд на полу валялись два трупа в камуфляжной форме и доктор, чуть живой от страха.

Антоний подошёл к окну: к зданию со всех сторон многочисленными группами сбегались вооружённые люди.

— Как самочувствие, — Антоний потёр пальцем переносицу, — болезный вы наш?

— Вы?!. — испуганно выдохнул Кашин, узнав своего мучителя.

— Извините, — Антоний приветливо улыбнулся. — Не хотел будить…

Снаружи раздался оглушительный взрыв, пол задрожал, в открытую дверь палаты влетели куски щебня с цементной пылью. Антоний сгрёб Кашина в охапку и взвалил на плечо:

— Побеседуем по дороге.

Кашин вскрикнул и от боли потерял сознание.

— Вы с ума сошли! — закричал Данилин, кое-как переваливающийся на четвереньках через убитого охранника. — У него же кости сломаны. Позвоночник. Его нельзя трогать…

— Коллега, я ему потом сам диагноз поставлю, — пообещал жестокосердный Антоний. — Какой у вас там ставят на все случаи жизни? Возрастные изменения? — и, направляясь к выходу, предложил Льву Яковлевичу подготовить курс лечения: — Соберите здесь какие-нибудь таблетки и догоняйте.

Пошатываясь из стороны в сторону от чрезмерных переживаний, Данилин собрался, наконец, с духом и из последних сил поднялся с колен; набил карманы халата упаковками лекарств, одноразовых шприцев. После чего поспешил за руководителем операции: в грохот пальбы и клубы едкого дыма.

В конце коридора на пороге распахнутых дверей за бруствером, сложенным из крупных тел убиенных охранников, лежал Прохор и вёл ожесточённую перестрелку. Неподалёку за кучей сумок, рюкзаков укрывались Никодим с Калиной.

Антоний сбросил с плеча ценный груз и, переведя дух, протрубил:

— Отходим!

Подоспевший Данилин попытался оказать пациенту первую медицинскую помощь.

— Бего-о-ом! В подвал! — грубо гаркнул на врача Антоний. — К вентиляторам!

Данилин дуром кинулся к противоположным дверям служебной лестницы. Антоний снова взвалил Кашина на плечо и продублировал команду к отступлению:

— Прохор! Оглох что ли?! Поднимайся! Уходим!

— Нико-о-ди-и-м! — не прекращая отстреливаться от противника, страшным голосом взревел Прохор. — Уводи Калину! Я догоню!

Никодим с Калиной похватали вещи и, сгибаясь под непомерной ношей, поплелись за Антонием. Внизу в образе разъярённой и прекрасной в своём гневе огненно-рыжей медсестры их встречал Семён, сжимая в каждой руке по автомату.

— Веселей! Веселей! Капуши! — подгонял Семён. — Патроны кончаются! Их там, как муравьёв! — прикрывая сотоварищей, он вертелся, как чёрт на углях, метко укладывая короткими автоматными очередями одного бойца за другим.

— Подвал где?! — крикнул Антоний.

— Сюда, — Данилин спустился по узкому проходу в цокольный этаж, ткнулся в запертую дверь. — Закрыта.

— Уйди! — Антоний выстрелил в замок, затем одним ударом ноги вышиб непрочную дверь: — Таблетки взял?!

— Шприцы… — Данилин похлопал себя по оттопыренным карманам халата, — обезболивающее, снотворное. Ему покой нужен…

— Снимай!

— Чего?

— Халат! Сюда давай.

Данилин послушно выполнил команду:

— Антибиотики в левом. Жёлтенькие такие…

— Смотри! — Антоний показал рукой куда-то за спину врача.

Данилин обернулся и в тот же миг получил сильнейший удар по голове: рукоятка тяжёлого пистолета угодила в самое темечко; колени врача подогнулись; и он упал, потеряв сознание.

Уже через минуту Прохор перекидывал Никодиму в колодец остатки снаряжения, что удалось донести. Антоний отстреливался у двери. Степан помогал Калине в тесной канализационной трубе оттаскивать млешника. Семён крепил взрывчатку.

Закинув в люк последний рюкзак, Прохор влез в узкую каменную трубу и уже оттуда позвал Антония:

— Всё! Антон! Уходим!

Антоний поджёг припасённую дымовую шашку, зашвырнул её в дверной проём, за ней гранату и откатился за бетонный выступ: грянул взрыв; подвал начал быстро заполняться пышным белым дымом. Выпустив длинную очередь из автомата, он подбежал к колодцу, бросил в преследователей вторую гранату и прыгнул вниз: почти в свободном падении, жестоко обдираясь о железные скобы лестницы, торчащие из кирпичной кладки, он (относительно) благополучно приземлился на что-то мягкое. Прогремел второй взрыв: сверху посыпалось песчаное крошево.

Из тёмной глубины вырвался надсадный крик Семёна:

— Анто-о-он! Сюда-а-а! Скорей!

Антоний, ориентируясь на зов, вслепую, на полусогнутых протрусил несколько десятков метров и слёту врезался в Семёна.

— Ложись! — Семён сбил Антония с ног и вместе с ним повалился на землю. — Ща рванёт!..

Прогрохотал очередной взрыв, более мощный, чем предыдущий.

В тугом затхлом воздухе повисла мёртвая тишина; чёрная удушливая пыль покрыла одежду беглецов грязной земляной порошей.

— Валим, пока не поздно, — высказал опасение Степан.

— Куда? — Антоний сплюнул: на зубах скрипело.

— Туда, — Степан посветил мигающим фонариком в проход. — Пролезть можно. Только, боюсь, после такой встряски как бы свод не рухнул. Лучше обойти, — и перевёл дрожащий луч света в противоположном направлении туннеля. — Здесь порода крепче.

— Смотри, Сусанин, не ошибись, — Антоний поднялся, расправил спину, насколько это было возможно, и придавленным шёпотом скомандовал: — Подъём, орлы. Манатки в зубы и за мной… на цыпочках. Я млешака потащу.

— Какого млешака? — спросил Степан.

— Недужного.

— А-а, — протянул Степан. — В бинтах который. А чего с ним?

— Упал, — сухо изложил историю болезни пострадавшего Антоний. — Тебе чего?.. На закорках покатать хочешь?

— Нет, я так, — взвешенно оценил щедрое предложение Антония дошлый Степан и, не будь дурак, подцепил первую случившуюся под рукой ношу. — Я пока вперёд. Идите на свет.

— Я понесу, — неуступчивым тоном заявила Калина. — Как бы не помер…

— Неси, сестра, — утверждающе громыхнул Прохор.

— Да тихо ты, труба иерихонская, — свистящим шёпотом прикрикнул на Прохора Антоний. — Слышал, чего специалист сказал? И так всё на соплях. Пусть тащит. Никодим где?

— Вон, — придавленным басом шепнул Прохор. — Хребтом мается. Пулей, кажись…

— Он же в бронежилете был, — удивился Антоний.

— В бронежилете, — подал недовольный голос Никодим. — По рёбрам так настучали…

— Тьфу ты, — отлегло на душе Антония. — Давай поднимайся, страдалец. Носильщиков нет.

— Кирпичами ты их, что ли, набил? — закряхтел Никодим, взваливая на себя рюкзаки и сумки, какие попадались под руки.

— Сёмка! — окликнул фронтового друга Антоний, вытягивая шею, пытаясь хоть что-то рассмотреть в кромешной тьме.

— Здесь я, — шепнул в ухо Антонию Семён.

— Ух, дьявол! — отпрянул Антоний. — Где тебя черти носят? Поставь растяжку с гранатой. Мало ли… Мы пока дальше потопаем.

— Далеко не уходите, — попросил Семён.

— Хорошо, — Антоний принялся добирать оставшееся.

Местами подземный канал водоотливного горизонта сужался так, что приходилось ползти на четвереньках: ноги увязали в топкой зловонной жиже канализационных стоков; испарения резко били в нос — дышать было почти нечем.

Вскоре за поворотом мелькнул отсвет фонаря, послышался спокойный голос Степана:

— Идите сюда.

Один за другим все перебрались на тесную отмель глинистого заплёска: неширокая полоска земли, усеянная мелким камешником, вытянулась вдоль кирпичной кладки с жирными натёками непонятного вещества, похожего на заплесневелый студень; сверху непрерывно сочилась вода; воздух посвежел.

— Аккумулятор сел, — просительным тоном сообщил Степан, обращаясь к Антонию.

— Халявщик, — нелицеприятно отозвался Антоний, но оспаривать жизненную позицию ценного проводника не стал.

— Да я не успел… — начал было оправдываться Степан.

— Ладно, не гоняйся, — Антоний нащупал в одной из замаранных нечистотами сумок какую-то массивную железку и извлёк наружу. — Это что за штукенция?

— Самое оно! — Степан обеими руками ухватился за портативное устройство. — Дорогая. Переносная газорезка. Теперь мы везде…

— Ну, коммерсант! — подивился Антоний. — Загрузил как на Луну…

— А аккумуляторы? — заканючил Степан.

— Не гунди! — вспылил Антоний, вляпавшись во что-то скользкое, противное. — Семён! Прохор! Вытряхивайте всё из мешков! Обновки мерить будем.

Через полчаса возни с вещами экспедиция снарядилась: прорезиненные костюмы из тонкого шуршащего брезента с войлочной подбивкой поверх чистых хлопковых комбинезонов; на ногах шерстяные носки и длинные резиновые штаны (одно целое с сапогами); толстые подошвы подбиты металлическими шипами; на головах лёгкие каски из слоистого пластика с закрепленными на них фонарями. У каждого из-под каски свисал длинный брезентовый наплечник, как у пожарных, плотно закрывавший шею и скрепленный спереди лентой липучкой. Все мужчины, кроме Степана, у которого имелось своё немалое снаряжение, взяли по автомату и рюкзаку. К поясу каждый прикрепил альпинистскую оснастку, раскладную сапёрную лопатку, кирку и жёсткий пластмассовый футляр с компактно уложенной надувной лодкой и запасом патронов со сжиженным газом для быстрого надувания плавсредства. Кашина укутали в лёгкое походное одеяло на синтепоне и, поместив в спальный мешок из непромокаемого материала, уложили на импровизированные волокуши из бронежилетов.

Впереди лежал длинный извилистый туннель, которому, казалось, не было конца.

Глава 16. Москва подземная

Калина, похожая в новом наряде на былинного богатыря в доспехах, с трудом протискиваясь в очередную трубу, упрямо тянула за собой млешника:

— Что б вас всех чёрт подрал!..

Кашин издал еле слышный стон.

— Проша! — радостно вскрикнула Калина. — Дышит…

— Подожди, не тормоши пока, — попросил Антоний, всё это время неотступно следовавший за Калиной: — Где болит, Коля?

Кашин застонал громче.

— Понял. Везде, — сообразил Антоний. — Будем лечить. — Достав шприц с анальгетиком, он сделал Кашину внутривенную инъекцию. — Сейчас полегчает.

Кашин затих.

— Не помрёт? — забила тревогу Калина.

— Не должен, — успокоил Антоний. — Млешаки, они живучие.

После того как Антоний вколол Кашину снотворное, Калина заботливо застегнула спальный мешок и осторожно потянула на себя.

— Чего ты его как младенца нянькашешь, — поторопил Антоний. — Говорю тебе, ещё нас с тобой переживёт.

Через полчаса беглецы выбрались из узкого водостока и очутились в широком канализационном коллекторе с низким сводом, облепленном рыжими сосульками сталактитов. От коллектора в противоположные стороны отходили два длинных туннеля, бугристые стены которых были сложены из красных ноздреватых кирпичей, покрытых чёрной слизью с резким неприятным запахом. Донёсся шум проходящего поезда. По глянцевой поверхности дёгтярной лужи, густой антрацитовой массой застывшей перед входом в один из туннелей, пробежала мелкая рябь; с рыжих сталактитов закапал крупный дождик.

— Направо, — уверенно подсказал Степан. — Там за водостоком река. Сплавимся по ней до бомбоубежища и передохнём…

— А когда твой Боровицкий холм будет, лоцман? — спросил Антоний.

— У-у-у… — со знанием дела начал описывать предстоящие мытарства Степан, — это не скоро. Надо ещё по вентиляционной штольне до технической перемычки подняться к заброшенной шахте. По ней через выработки спустимся в каменоломню к отводной стрельнице под дом Пашкова. В подземные ходы…

После долгого, утомительного сплава на лодках по холодной подземной речке перед самым входом в бомбоубежище Степан всех остановил:

— Всё. Назад. Туши лампы.

— Почему? — Семён с неохотой, следуя примеру остальных, выключил фонарь. — Открыто же.

— Вон, видишь, стопку автомобильных колёс? — Степан показал рукой в сторону лестничного перехода, уходящего вверх под бетонную арку. — Машины краденные привезли. Сейчас лучше не соваться. Даже с вашими пулемётами. Отойдём пониже к тухлому озеру. Переждём. Разгрузятся, уйдут.

В глубине коридора мелькнул слабый отсвет, и вскоре в дверном проёме появился низкорослый человек с комплекцией борца в лёгком весе. Отходить было поздно. Все затаились. Чужак, совершив ряд нехитрых манипуляций, начал писать прямо с порога. Вдалеке послышался всплеск от обвалившегося в воду кома земли. Справив маленькую нужду, коротышка заправился, достал фонарик, посветил вокруг и замер в растерянности, заприметив невдалеке от себя группу людей, молча стоявшую вдоль противоположной стены канала.

— Который час, хозяин? — вежливо спросил Антоний.

— Вчера было восемь… — хамоватым тоном отговорился борец в лёгком весе и, видимо, уже хотел разразиться скабрёзной тирадой в адрес непрошеных гостей, но не успел. Глушитель, навинченный на ствол автомата, сделал одиночный выстрел почти бесшумным; грубиян нелепо взмахнул руками и упал, шмякнувшись головой о бетонный пол; из-под каменных сводов гулкой дробью выкатилось тугое долгое эхо.

— Потрон почти не осталось, — придавлено шепнул Семён. — Может…

— Поздно, — Антоний решительно двинулся вперёд. — Ты со мной в бункер. Никодим к дверям, а ты, Стёп с Калиной и Прохором дуйте к озеру.

Кинирийцы вошли в бомбоубежище и по загромождённому ящиками коридору прокрались до первой двери: из щели выбивался яркий электрический свет.

Антоний припал губами к уху Семёна:

— Пробегись вперёд.

Пройдя дальше, Семён свернул за угол: через некоторое время послышались далёкие, погашенные глушителем, хлопки частых выстрелов.

«Пора!» — тяжёлым молотом стукнуло в голове Антония. Рванув на себя дверь, он прямо с порога ураганной автоматной очередью уложил трёх застигнутых врасплох парней.

В конце длинного помещения, плотно заставленного стеллажами, чернел овальный проход.

Взяв с полки увесистую болванку, Антоний бросил её в глубину проёма: та прогромыхала по бетонному полу и, ударившись обо что-то металлическое, жалобно звякнула (словно кто-то легонько железным молоточком стукнул по камертону); через секунду всё стихло.

— Антон… — сипло позвал Семён.

— Стой, где стоишь! — пробравшись вдоль стеллажей, Антоний оказался в полутёмном зале среди громоздких агрегатов неясного назначения: людей не было. Вернувшись, обошёл низкий стол в центре комнаты и легонько присвистнул: на ярко освещённой столешнице вперемежку с деталями от каких-то моторов лежали два автомата, пять полных рожков, четыре пистолета, гранаты и два сотовых телефона. — Серьёзные ребята. Земля им пухом… Заходи!.. Склад у них тут, что ли?

— Похоже на отстойник, — предположил Семён. — Угонщики. Я там, за углом, тоже двух придурков ухлопал с полным боекомплектом. Дальше целый лабиринт.

— Плохо, — Антоний озабоченно вздохнул. — Судя по количеству награбленного, народец здесь злой и прилежный. Следовательно… мстительный. Надо срочно заблудиться, пока не очухались. Всех сюда…

На общем сборе Антоний поставил перед Степаном конкретную задачу:

— Веди. Чего встал?

— Туда нельзя, — не порадовал Степан. — Говорят, в дни привоза их до ста человек бывает. Много товара. Это бомбоубежище — целый подземный город. Бандиты его как свои пять пальцев знают, а у меня даже приблизительного плана нет. Наши сюда не ходят.

— Чего же ты раньше-то не сказал?! — сорвался Антоний.

— Можно обойти, — попытался восстановить подмоченное реноме Степан. — Нам же главное… до вентиляции добраться.

— Ну? — воодушевился Антоний.

— Через метро, — начал описывать новый маршрут Степан. — Надо только обратно по речке спуститься. Оттуда по кабельному туннелю, где-то с километр, и через подпольные цеха к нашей вентиляционной шахте…

— Какие цеха? — полюбопытствовал Семён.

— Вьетнамские, китайские… — неуверенно пояснил Степан. — У них здесь вдоль линий метро подземные заводы с невольниками. Ещё со времён черкизовского рынка остались. Дребедень всякую клепают. Хапугам чиновным… самая кормушка…

— Напрямки пойдём, — перебил рассказчика Антоний и обратился к Семёну: — Взрывчатка есть?

— Мало, — не стал обнадёживать Семён, — и запалов… раз-два и обчёлся. А проводов, так тех вообще метров на сорок. Не больше. Ты бы не горячился. Лодки есть…

— Поплавали уже, — прервал список Сёмкиных доводов Антоний. — Мелок бродок, да по самый роток. Добро, Прохор подхватить успел.

— А что я могла сделать? — виновато заголосила Калина, принявшая на свой счёт упоминание о недавнем происшествии, когда, попав в сильный водоворот, чуть не утопили млешника. — Перчатки склизкие…

— Гранат сколько? — продолжил внеплановую ревизию боеприпасов Антоний.

— С трофейными восемь, — отчитался Семён. — В больнице почти все разбросали…

— Негусто, — в голосе Антония, озадаченного новой трудно разрешимой проблемой, появились нехорошие металлические нотки.

— Можно попробовать через местный Лост-Лейк, — осторожно предложил Степан.

— Чего?! — напрягся Антоний. — Говори по-русски.

— Тухлое озеро, — как-то не совсем уверенно промямлил Степан, — а за ним муравейник, — и чуть твёрже добавил: — Зато не придётся в каменоломню спускаться. Так даже короче.

— Красавец! — разразился Антоний. — Чего же мы тогда сюда-то припёрлись?! Реки, горы, буераки. Ну, ты точно Сусанин…

— Там у бомжей… целое государство, — слабо оправдался Степан.

— Ничего, шуганём пару доходяг, — недооценил опасность Семён. — Остальные сами разбегутся.

— Среди них заразных много, — не поддержал вдохновенный порыв Семёна Степан, — и крыс немеряно.

— Идём к озеру, — решил Антоний. — А почему оно тухлое?

— Тухлыми яйцами пахнет, — лицо Степана заметно поскучнело.

— Пахнет?!. Воняет! — поделился безрадостными впечатлениями Прохор, уже побывавший со Степаном рядом с необычным водоёмом. — Вообще дышать нечем. Как в преисподней.

— Принюхаемся, — поставил последнюю точку в выборе маршрута Антоний и твёрдым шагом направился к выходу. — В Северной Корее вон мясцо с тухлятинкой только дай. За милую душу уплетают. Прямо с опарышами…

Сплав по подземному руслу занял немного времени. Высадившись на крохотном пятачке песчаного обмыска, вся компания с ценным грузом по приплёску двинулась к месту, где норовистая речка с кружливыми пенистыми омутками, врезавшись в скалу, словно разрубленная топором, так и не попав в озеро, через бурлящую стремнину с шумом уносила свои нечистые воды в бездонный карстовый провал.

Преодолев бурный водопад, сотоварищи вступили на узкую тропу обрывистого дефиле: отвесный карниз из крошащегося известняка высоко нависал над береговой кромкой тухлого озера, которое, как в пасти сказочного василиска, пузырилось и клокотало на дне широкой каменной горловины, источая из зловонной пучины ядовитые пары отвратного сероводорода.

— Куда дальше? — прохрипел Антоний, давясь смердящими испарениями.

— Туда, — Степан показал на булькающую кашу жёлто-серой жижи. — Видишь, слева, кхэ… пролом в стене? Туннель. Метров двадцать. В соседнее озерцо ведёт. А там наверх по разлому… в карстовые пещеры, кхэ… к бомжам… в муравейник…

Задыхаясь от нестерпимого смрада, похитители млешника на лодках подгребли к указанному Степаном месту, и по туннелю приплыли в соседнюю пещеру. Первыми сошли на берег Антоний и Семён. Они бросили Прохору конец верёвки и дружно потащили.

— Сёма, я сейчас, — Антоний отпустил охвостку, натужно закашлялся. — Кхэ-кхэ-э! Звонят, кхэ-кхэ-э… Неужели берёт?.. — Вытащив телефон, приложил к уху: — Слушаю, кхэ-э…

— Антон Николаевич Ратников? — в трубке послышался еле пробивающийся сквозь сильное шипение требовательный голос.

— Давайте без церемоний, кхэ-кхэ… Я в сауне парюсь, кхэ-кхэ. Чего надо? Кхэ-кхэ…

— Антон Николаевич, вы украли нашего млешника.

— Извините, кхэ… сейчас кхэ-кхэ… не могу говорить, — Антоний посмотрел на дисплей: номер определился. — Через полчасика, кхэ-кхэ… перезвоню, кхэ… — и, отключив телефон, с удвоенной силой потянул лодку с млешником: — Кхэ-кхэ! Быстрей! Кхэ…

— Кто кхэ… звонил? — забеспокоился Семён.

— Тампл… кхэ… хли… хе… плиеры,… — выкашлял Антоний.

— Зараза! — выругался Семён. — Кхэ! Кхэ…

Примерно через полчаса полуживой Антоний, лёжа в грязной луже в окружении изрядно потрёпанных компаньонов, тяжело дыша, наслаждался прохладным вонючим запашком, доносившимся из мелкой сточной канавки, на дне которой уютно журчал гаденький ручеёк, обтекающий вздувшееся тельце мёртвой крысы.

— Степан, где тут можно принять душ? — начал понемногу приходить в себя Антоний.

— Не знаю, — Степан достал ноутбук: репутация бывалого диггера таяла на глазах. — Я здесь не был. По навигатору пойдём.

— Антон, — окликнул Прохор, показывая на млешника. — Не дышит, вроде.

Антоний подполз к Кашину, нащупал пульс:

— И правильно делает. Всё равно дышать нечем. Надо идти. Всем подъём! Тамплиеры уже на подходе…

— Какие тамплиеры?! — Никодим скорее удивился, чем спросил.

— Те самые, — скорее напомнил, чем ответил, Антоний. — Уходим.

— Подожди, Антон, — Степан уже вовсю тыкал клавиши ноутбука, высматривая на мониторе выход наверх. — Рядом недостроенная станция метро.

— Что за станция? — живо заинтересовался Антоний.

— Правительственная, — выдал государственную тайну Степан.

В кармане Антония настойчиво запищал сотовый.

— Идём туда, — не обращая внимания на непрестанное пиликание телефона, Антоний встал, поправил фонарь на каске. — Кажется, я знаю, что это. Её в пятьдесят восьмом законсервировали…

После краткой передышки и недолгих сборов команда двинулась в путь: нескончаемый туннель сужался и снова расширялся, петлял, изгибался, уходил то вверх, то вниз, иногда разветвлялся на два, а то и на три новых рукава. Местами приходилось продираться сквозь слежавшиеся завалы всяческого хлама: тряпья, камней, бутылок, дерева, железа. Вскоре потянуло ветерком: запахло дымом, плесенью, больницей; донеслись приглушённые голоса.

— Ну-ка, Сень, — шепнул Антоний, — прогуляйся. Что там за шалман?

Погасив фонарь, Семён крадучись обогнул скальный выступ. То, что он увидел в следующую секунду, поразило воображение: взору открылась громадная пещера с массивной чугунной печью в центре; всполохи пламени выхватывали из темноты контуры каких-то лохматых существ, отдаленно напоминавших людей; в нос шибанул резкий спёртый дух, замешанный на целом букете убойных «благовоний» мочи, кала, сивушного перегара, пота и гноя.

— Здорово, бродяги, — как можно обыденнее начал Семён и тут же запнулся: из непроглядного мрака на него смотрели подземные жители с изуродованными лицами: человеческими в них были лишь глаза, полные страха и ненависти.

— Сидите-сидите, ребята. Я так, на огонек зашёл. У камелька вашего погреться. От поезда отстал.

В ответ гробовое молчание: никто даже не шелохнулся.

Семён громко свистнул:

— Можно!

В туже секунду все, кто сидел у печки, разом повскакивали с утрамбованных мест и, как встревоженные мыши, бросились врассыпную по тёмным щелям и норам: стены пещеры, подобно швейцарскому сыру, были буквально источены многочисленными дырами.

Семён предпочёл отступить назад; в темноте наткнулся на Антония.

— Ты чего пятишься? Привидение узрел?

— По-моему, прокажённые. Культяшки греют.

Антоний прошёл вперёд, огляделся: кругом громоздились кучи бытового мусора: разбитая рухлядь, бутылки, окровавленные бинты с комьями слипшейся ваты, огрызки раскисшего в труху картона и прочей гниющей дряни.

— Где?

— А леший их знает, — Семён, недоумевая, посветил фонариком по углам пещеры. — Испарились. Я таких рож в жизни не видел.

— Потопали. Не фиг здесь отираться, — внутреннее чутьё подсказывало Антонию, что в таких гиблых местах лучше не задерживаться.

В пещере, не считая множества мелких щелей и норок в издырявленных стенах, было ещё два относительно крупных лаза: узкий вёл вниз; широкий под небольшим уклоном уходил выше.

— Нам туда, — ткнул в карту Степан, наметив новое направление.

Утопая в месиве сырой глины, все, один за другим, начали осторожно спускаться вглубь карстового разлома.

Вскоре впереди послышался шум обваливающейся породы, а спустя какое-то время сверху покатились увесистые булыжники. Один из камней задел Калину. Та охнула и повалилась набок, чуть не придавив своей тяжестью Кашина.

— Калина! — окрикнул Прохор.

— Ништо! — эхом откликнулась сильная женщина. Превозмогая боль в подшибленной ноге, она поднялась и, прихрамывая, как подбитая медведица, поковыляла дальше, упорно волоча за собой мешок с млешником.

Семён передёрнул затвор автомата и выстрелил вверх. Камнепад прекратился.

— Просил же не стрелять, — отругал Степан. — Особенно на таких спусках. Завалит…

Семён, не слушая Степана, опрометью кинулся обратно вверх:

— Я щас!..

— Никодим, — сориентировался Антоний, — побудь здесь с Калиной, а мы со Стёпой и Прохором дальше пробежимся. Эх! Сейчас бы с этой горочки да на саночках…

В конце туннель сузился и разошёлся на два рукава: один был забит камнями, другой, свободный, круто уходил вниз.

— Нам куда? — задал почти риторический вопрос Антоний, осознавая, что иного пути, кроме как в пропасть, нет.

— Туда, — указал в тупик Степан.

— А там чего? — Антоний поддел ногой камушек и спихнул в чёрную глубину бездонного колодца.

— Пунктир, — Степан боязливо покосился на Антония.

— Какой на хрен пунктир?! — дал выход смятению Антоний. — Чего ты всё, как папуас, междометиями изъясняешься?!

— Ими подзем… ходы обл… обозначают, — глотая слова, пролепетал Степан. — Их видели, но не проходили.

— Так и говори, — сменил гнев на милость Антоний. — Идём назад. Чего-то не нравятся мне эти туземцы…

К этому времени Семён уже вскарабкался наверх. Теперь он не был для подземных жителей нежданным гостем: пещера была пуста. С досады он наугад выпустил автоматную очередь по стенам враждебного логова.

Из одной норы у самой земли раздался жалобный голосок:

— Не стреляйте, дяденька, не стреляйте! Меня Шабан заставил!

— Ползи сюда, крысёныш! — грозно приказал Семён, радуясь нежданной удаче. — Пристрелю, подлюга! Бегом сюда!

Из норы, безостановочно хныча, вылезло что-то маленькое, лохматое и стало боком приближаться к Семёну:

— Я больше не буду, дяденька. Это Шабан. Он…

Как только хныкающее существо приблизилось, Семён подскочил и крепко схватил за шкирку:

— Стоять! Зовут как, аника-воин?

Взъерошенное создание слабо трепыхнулось и громко заплакало:

— Шаба-а-ан! А-а-а!..

— Тебя как зовут, пионер-недомерок, — переспросил Семён и немилосердно встряхнул пленённого оборвыша.

— Труба-а-а, а-а-а… — заныл не погодам щупленький малец лет двенадцати и, шмыгнув носом, грязной ладошкой размазал на закопчённом мальчишеском лице светлые бороздки от пролитых слёз.

— Тьфу ты, — смягчился Семён, продолжая крепко удерживать дрожащую добычу за ворот разодранного пальто. — Да не кличка. Имя у тебя есть?

— Есть, — мальчик перестал плакать, затих.

— Ну?!

— Миша.

— Ты чего, местный, что ли?

— Я не кида-а-ал! — опять залился горючими слезами мальчуган. — Это Шаба-а-ан а-а-а! О-о-н!

— Не реви! — приструнил Семён. — Распустил нюни. Кто такой Шабан?

— Козёл, — мальчишка утёр рукавом мокрый нос. — Пообещал печенье принести и обдурил.

— Нехороший человек, — согласился Семён. — А что он здесь делает?

— Живёт. У него два раба есть.

— А у печки кто грелся?

— Грымза, Чавка, Галоша… — Мишка принялся перечислять прозвища своих соплеменников по несчастью.

— Стоп. Расскажи лучше, за что Шабан печенье обещал?

— Камни вниз пулять.

— Зачем?

— Ему Хобот велел.

— Какой Хобот? — терпение Семёна заканчивалось.

— Детей ловит. У него пистолет есть, противогаз. Я с Чангой прячусь. Другие тоже. Жиродав говорит, что он, кого поймает, на куски режет и продаёт. Там… сердце, ещё чего пригодится. Шабан сказал, если ослухаемся, к Хоботу отведёт. А сделаем, печенье даст. Мы кидали, кидали, а потом фигу съели. Токо губы помазал…

— Ты можешь кого-нибудь из взрослых позвать? Не обижу. Еды дам.

— А у тебя конфеты есть?

— Найдём.

— Чанга! — поманил Мишка. — Конфету хочешь?!

Сверху из неприметной трещины, цепляясь за невидимые выступы, подобно ящерице, спустилась совершенно голая девочка-подросток с негритянскими чертами лица и, пригнувшись, стала прокрадываться вдоль стены. Девочка не выглядела худой. Чёрная кожа её тела была покрыта мелкими чешуйками задубевшей коросты (как рыбья чешуя), а на голове грязной шапкой торчала копна чёрных кудряшек.

— Не бойся, Чанга, — подманил Мишка. — Он конфеты принёс.

От такого невиданного зрелища Семёна передёрнуло:

— Взрослого позови.

— А она взрослая. На два года старше меня. Хочешь, она тебя поласкает? Её Безносая научила. Ты ей конфетку или печенку дай…

— Миш, мне бы дедушку какого-нибудь, — вконец измучился Семён, — с бородой.

— Старики не услышат. Далеко, — разоткровенничался Мишка и крикнул: — Поп! Выходи! Он не тронет.

Из-под плоского камня, как из-под земли, вылез долговязый паренёк, крепко сжимавший в руке длинный металический прут; подросток был лет пятнадцати, лысый, одет в латанные-перелатаные лохмотья.

— Здорово, рубака, — улыбнулся Семён.

— Здоровей видали, — дерзкий оголец с железкой в руке смерил Семёна исподлобным взглядом, отхаркнулся и остался стоять.

Семён, утратив интерес к малолетнему Мишке, отцепился от его ворота и, приветственно вытянув руку, направился к бритоголовому недорослю:

— Будем знакомы. Семён Григорьевич. Спелеолог… Чего же у вас, мужики, девчонка-то… совсем раздетая?

— Никита, — с достоинством представился ершистый парнишка, пожав руку Семёна. — Чанга дикая. Говорить не умеет. Понимает только. А платье на неё пялить — пустое дело. Она от него бесится. Срывает…

— А знаешь, дядь, как она в темноте бегает? — бесцеремонно вступил в разговор Мишка.

— Труба, засохни, пока зубы торчат, — цыкнул на пацанёнка Никита.

— Чанга, — не унимался Мишка, обратившись к странной девочке. — Дядя тебе конфету даст. Пымай ему крысу.

Дикарка тут же сорвалась с места и исчезла в верхнем туннеле.

— Щас мыша принесёт, — радостно хлопнул в ладоши Мишка. — Она их прямо живьём ест…

— Труба, ещё раз пискнешь, по черепу вмажу, — грозно шикнул Никита, — и для острастки стеганул Мишку прутом по коленке.

Мишка ойкнул, схватился за ушибленную ногу и, молча, отошёл в сторону.

— Строго ты с ним, — с уважением отметил Семён.

— Они, зверёныши, по-другому не въезжают. Чанга, та вообще наверху никогда не была. Её на теплотрассе с собаками-крысоловами нашли. Сейчас с нами прижилась. Говорят, она от собаки родилась.

— И много таких?

— Каких?

— Детей.

— Мало. Прошлым годом крысы поели. Как вода поднялась, так они через нас полезли. Ужасть сколько! Взрослые, кто ходить мог, убёгли, а остальных, больных, старых, малых — всех поели. Даже костей не осталось.

— Ты сам-то давно здесь?

— Я с отцом. Второй год. Мы отсюда не выходим. Нам нельзя.

— Почему?

— У отца надо спрашивать.

— А Шабан кто такой?

— Самый что ни есть главный. Он здесь всех в кулаке держит. Наказывает. Еду делит. У него несколько пещер до каменного болота. А дальше другие живут. Тех я не знаю. Отец знает.

— Ты лучше скажи, зачем Шабан бомбёжку затеял?

— Замуровать хотел. Там, если в нижний ход камни бросать, можно в два счёта обвал устроить. Один раз даже само рухнуло. Говяшку слепого убило.

— Шабану-то мы чем помешали?

— Ничем. Просто сказал, если мужики с оружием придут и с ними лежачий будет, ходы завалить.

— Кто такой Хобот?

— Бандит. Он сюда мёртвых таскает, а Шабан закапывает. Хобот ему за это жратву хорошую носит, лекарства, рабов его бьёт. Сам Шабан немощный…

— Каких рабов?

— У Шабана два. Они здесь у многих. Ходы копают. Воду носят. Моего отца тоже хотели в рабы… за грибами лазать. Насилу отбился.

— Какими грибами?

— На сосульки похожи. Светятся. Вкусные, пальчики оближешь. Только опасные. В них ядовитые муравьи живут.

— Весело у вас тут. Прямо зоосад…

— Здесь даже змеи есть. Безглазые. Сам видел. Отец говорит, они крыс ловят.

— А батя где?

— С остальными ушёл крепёж сбивать.

— Где?

— Внизу на горной выработке. Оттуда два пути. К метро, направо, и глубже, к каменному болоту. Там сейчас газ скопился. Плохой воздух. Шабан вас поверху обошёл. По змеиной норе. Перед вами спустился и сваи выдернул. Он это умеет.

Первым в пещеру вошёл Прохор. За ним остальные.

— Что за мальцы? — спросил Прохор.

— Свои, — Семён положил руку на плечо Никите и отрекомендовал: — Никита. Правильный пацан. Дорогу знает.

— Местный? — Антоний подошёл ближе.

— Да… — оробел Никита.

Откуда-то сверху спрыгнула чернокожая девочка с дохлой крысой в зубах, на четвереньках подбежала к сидящему у стены Мишке и курчавой головкой ткнулась ему в плечо. Мишка нежно обнял подружку за шею и щекой прижался к её щеке.

— Батюшки! — шарахнулась Калина. — Кто это?

— Это что за чудо-юдо?! — вытаращил глаза Никодим.

— Маугли, ха-ха!.. — засмеялся Семён. — Чанга! Брысь!

Чанга отскочила в сторону, проворно, как обезьянка, вскарабкалась по стене вверх и спряталась в какой-то щели.

— Сестрёнка твоя? — спросил Антоний Никиту, грязное лицо которого было таким же чёрным, как и у негритянки.

— Нет, — замкнулся Никита.

— Антон, — вмешался Семён. — Надо торопиться. Тут какой-то Хобот… его проделки. Ему сверху команду дали — нас тормознуть.

— Что за Хобот? — не понял Антоний.

— После расскажу, — пообещал Семён и обратился к Никите: — Давай так. Ты нам змеиную нору показываешь, а мы тебе жратву и нож. Идёт?

— Угу, — охотно согласился Никита.

Семён достал из рюкзака две банки тушёнки, красивый охотничий нож с костяной ручкой, протянул Никите. Тот, недолго думая, отбросил прут, сунул консервы за пазуху, и, вооружившись тесаком, остриём лезвия указал на узкую дыру в стене:

— Вот она.

— Эта?! — удивился Семён. — Туда же голову не просунешь.

— Отец с Шабаном пролезли, — возразил, довольный состоявшейся сделкой, Никита. — Они, как и я, худенькие. Чавку безносую тоже пропихивали, и Пырю. Только Шабан и этот лаз засыпал…

— Ну, ты прохвост! — Семён еле сдержался, чтобы не дать ушлому пацанёнку оплеуху. — Мы к нему со всей душой, а он…

— Стёп, покаж карту ребёнку, — Антоний присел на корточки перед Никитой.

Степан подсел рядом и, раскрыв перед сметливым подростком ноутбук, показал по электронной карте, где они находятся, а потом на значок в виде красного треугольника, обозначавшего недостроенную станцию правительственного метро:

— Вот здесь железная дорога. Знаешь, как туда пройти?

— Да, — выдохнул маленький хитрец, терпеливо выжидая предложения очередной авантажной сделки со стороны неосмотрительных коммерсантов.

Предложение последовало незамедлительно. Антоний крепко взял Никиту за руку с ножом, и вежливо объявил условия новой сделки:

— Сынок… проводишь до станции, оставишь себе… насовсем. Лады?

— Как это? — захлопал глазами Никита.

— А вот так… — Антоний отобрал у Никиты нож и банки с тушенкой. — Пусть пока у меня полежат…

— А ты не брешешь? — Никита с тоской посмотрел на утраченное богатство.

Антоний, заметив живой интерес подростка к холодному оружию, вернул банки и посулил:

— Нож отдам, когда на место придём.

— Договорились, — вздохнул Никита и показал куда-то вверх: — Туда надо.

Над входом в один из туннелей зияло большое чёрное отверстие. Никита, цепляясь за видимые только ему неровности в стене, ловко взобрался вверх и растворился в темноте:

— Дяденьки, айда сюда!

Никодим полез следом: получилось. За ним остальные. Некоторое время ползли по-пластунски по относительно сухому, но очень тесному лазу.

Миновав несколько поворотов, все переместились в небольшую пещерку с покатым деревянным настилом: кое-где сучковатые еловые доски прогибались и подозрительно поскрипывали под ногами. Свода видно не было, поэтому пещера скорее напоминала проходческий забой или дно пересохшего колодца. Сверху, непонятно откуда, тянулся двужильный провод с тускло горящей лампочкой. Небогатый домашний скарб лежал прямо на полу: стопки тряпья, ветоши; корявая железная бочка с водой; два добротных ящика из-под артиллерийских снарядов и кучка разномастных баночек, бутылок, наполненных коричневатой жидкостью. От стены к стене протянуты тонкие бечёвки с пучками повядшей травы: пахло лекарственными сборами, смолой, хвоей.

Антоний выключил фонарь и присел на ящик рядом с Никитой:

— И много по счётчику нагорает?

— Задарма, — похвастался Никита. — Тут у многих свет. Даже самодельные электропечи мастерят. С ними теплей, воду кипятить можно. Провода от подземных кабелей отводят. — Поднял голову, он призывно прокричал: — Гном! Не бойся! Я тебе тушёнку принёс!

— Иду-у-у, — донеслось снизу.

В углу за бочкой ворохнулась пара досок, и из-под них вылез тщедушный лысый старичок ростом с пятилетнего ребёнка: костлявый горб, длинная борода на непропорционально крупном лице придавали согбённому карлику вид сказочного персонажа; из оттопыренных ушей колючим мехом торчали ости седых волос; глаза лучистые, добрые.

Вместо приветствия кривобокий дедок по-лягушачьи смешно растянул беззубый рот в подобие улыбки и вопросительно уставился на Никиту:

— Где?

— Гном, проводи их к Марам, — Никита передал хозяину пещеры пузатую банку, — Шабан змеиную нору завалил… и внизу тоже.

— Пошли, — деловито прошамкал Гном, поправляя перекинутый через плечо кожаный ремень широкой перевязи, надёжно удерживающей у пояса объёмистую брезентовую суму. — Здесь недалеко.

Все поползли обратно следом за горбатым карликом.

— Мары теперь какие-то! — громыхнул зычным басом Прохор. — Чтоб тебя разорвало!

— Это на станции, дяденька… — испугался Никита.

— Там строители нелегалов прячут от полиции… во время облав… — Гном мелко засуетился, торопливо припрятывая дарёный деликатес; переложил его из сумы за пазуху. — Вам же туда?

— Туда-туда, — кивнул Антоний. — Веди, не отвлекайся.

Через пятьдесят метров Гном свернул в ещё более узкий проход, такой тесный, что рюкзаки пришлось снять. Дальше ход стал понемногу расширяться, пока не вывел в просторный прямой туннель с ровными стенами из белого камня старинной кладки.

Никита подобрался к Антонию и легонько щипнул за рукав:

— Дядь, дай ножик.

— Что, уже пришли? — Антоний недоверчиво посветил вглубь туннеля.

— Нет, — нахохлился Никита. — Через кладбище не пойду. Они на той стороне. Тут от монастырского хода рукой подать.

— Вот тебе раз, — пристыдил юного аборигена подземелий Антоний. — Покойников убоялся.

— Это они горную выработку так называют, — объяснил за Никиту Гном. — Туда в старину трупы сваливали. Всех подряд. От чумы, оспы. Пока до краев не заполнили. А через двести лет дорогу прорыли. Стены из одних человеческих костей. Земли не видно. Бывает, заражаются…

— А дальше? — спросил Степан.

— А дальше… Мары живут, — невнятно прожевал беззубый Гном. — Они там тоже не ходят. Страшатся.

— Ну, ты завёл, пострел! — накинулся на Никиту Семён.

— Ничего, больше грязи — шире морда, — Антоний протиснулся поближе к словоохотливому Гному: — Далеко отсюда?

— Да не так чтобы, — почти слитно прочавкал Гном. — Как до проводов порезанных дойдёте…

— Провода? — разобрал одно слово Антоний. — Какие провода?

— Разные, — Гном часто заморгал, — телефонные, электрические. Откуда я знаю. Это Чокнутый в них разбирается.

— Какой Чокнутый? — заинтересовался Антоний.

— Да обретается тут один, — карлик криво усмехнулся, — певун с придурью. С Боровицкого холма через каменоломню таскается. Чудной такой. Этой весной речка между бункером и техническим туннелем промоину в тюбинге пробила. Теперь он присосался там, к проводам, как клещ, и болтает со всеми, кому не лень.

Антоний вымерил говорливого гнома долгим взглядом и поучительно провозгласил:

— Ну-ка, Степашка… доставай свой планшет и неси Гному на экспертизу.

Степан развернул бумажную карту, запаянную в целлофан, осветил фонарём и показал Гному место, до которого дошли.

— Нет, — затряс головой Гном, — вот где мы, — и уверенно ткнул в карту жёлтым скрюченным ногтём, окаймлённым чёрной полоской земли.

Степан достал компьютер, включил навигатор, сравнил:

— Точно. Как же так?..

Гном скромно пожал плечами.

— Ты москвич, что ли? — Степан был заметно обескуражен.

— Москвич… — понурился Гном и, вспомнив о былом, поведал новым знакомым свою прискорбную историю: — У меня квартиру отняли, потом зарезали, в сточный колодец сбросили, а я выжил. Добрые люди помогли. Теперь мой дом здесь. А чего?.. Не каплет и ладно. Друзья появились. Наверху не было. Больных лечу, по мере возможности. Я раньше в тюремной больнице фельдшером работал… Вот только по солнышку скучаю. Хоть бы глазком одним…

— Тебя как зовут? — участливо спросил Степан.

— Гном, — представился карлик. — А-а, то есть, Максимилиан. Да зовите Гном. Я уж свыкся…

— Он не обижается, — подхватил Никита.

— Макс! — вероломно вмешался в тёплую беседу ценителей подземелий прагматичный Антоний. — Покажи этому дилетанту, — и кивнул на Степана, — по плану, как к Боровицкому холму пройти.

— Это не доходя кладбища, — Максимилиан внимательно всмотрелся в затейливый чертёж и начал кропотливо водить грязным указательным пальцем по путеводным линиям, пунктирам, шепеляво приговаривая: — Сюда, сюда. Здесь под крепостную стену свернёте…

— Кладка из таких громадных камней, — Степан широко развёл руки в стороны, показывая размер строительных блоков и заодно меру своей осведомленности. — Да?

— Угу, — подтвердил Максимилиан и снова чиркнул ногтём вдоль какого-то извилистого пунктира. — Потом спуститесь сюда…

— Там же воды доверху, — не согласился Степан, тыча пальцем в какой-то картографический знак. — Вот же, отмечено.

— Сейчас нет, — со знанием дела заспорил Максимилиан. — Вот весной, когда грунтовые воды поднимутся…

— Так! С Боровицким холмом, кажется, разобрались! — впервые за всё время скитаний под землей Антоний свободно вздохнул полной грудью: — А Чокнутый где, Макс?

— Выше, — Максимилиан опять провёл заскорузлым перстом по переплетениям линий и меток. — Если через каменоломню, то мимо бункера не пройдёте.

— Всё, сворачивай путеводитель, — бодро распорядился Антоний, и с должным почтением обратился к Максимилиану по имени: — Максимилиан, если проводите до бункера, выделю вам наградную банку тушёнки из неприкосновенного запаса…

— Антон, — отвлёкся от компьютера Степан, — там я знаю.

— Давай тушёнку, — поспешил Максимилиан, боязливо скосившись на молодого конкурента.

Антоний вынул из рюкзака две консервы и отдал обе:

— Бери, дед. Заслужил. Провожать не надо. Иди домой.

Старик спрятал банки и торопливо прожамкал:

— Отсюда вниз до водопада метров шестьсот. По прямой. За ним повернёте направо и пойдёте по ручью. Он вас к бункеру выведет. А от него прямая дорога.

Антоний передал Никите обещанный нож и зло на низких тонах прохрипел:

— Смотри, пацан. Если с Гномом что случится, я тебе этим же ножичком уши отстригу.

Максимилиан и Никита ушли.

У водопада мешок с млешником, зачерпнув солидную порцию холодной воды, разъехался по швам. Кашин, придя в себя, громко застонал. Калина перетащила его на приплёсок и некоторое время, не зная, что предпринять, просто бестолково суетилась возле, подзывая своих:

— Прохор! Никодим!..

Первым на крики о помощи подоспел Антоний; присев рядом, пощупал пульс на шее Кашина:

— Кажись, внутреннее кровотечение открылось. Надо скорую вызывать.

— Какую скорую? — спросил прямолинейный Никодим.

— Подземную, мой удивительный Голиаф, — Антоний освободился от рюкзака. — Всё. Привал. Мы со Степаном дальше… налегке. А вы пока тут поскучайте.

— Я с тобой, — с готовностью заявил о себе Семён.

— Здесь останешься, — Антоний выразительно посмотрел на Семёна и, переведя взгляд на млешника, уточнил: — С млешаком. Поможешь, если что.

— Не вопрос, — сообразил Семён.

— Плохо дело, гвардейцы, — объявил Антоний. — Прямо скажем… плачевное. Загибается наш млешак. Надо срочно выходить на покупателей, пока товар не испортился.

— На кого? — Прохор заметно нервничал.

— Только без паники, господа, — Антоний на всякий случай, как бы невзначай, положил руку на цевьё автомата. — Тамплиеры уже ждут моего звонка. Но… по сотовому им звонить нельзя. Вычислят координаты, не отобьёмся. Попробуем со Степаном выловить этого Чокнутого с телефоном…

Кинирийцы, прихватив с собой верёвки, ходко пошли вдоль длинного, путанного, со многими поворотами и ответвлениями туннеля. Пройдя лабиринт каменоломен, выдолбленный в массиве белого песчаника, они приблизились к предполагаемому месту нахождения бункера.

— Замри, — шепнул Антоний. — Слышишь?.. Гаси иллюминацию.

Вдалеке кто-то заливисто напевал:

— Па-ра-ра, дэ-дэ-дэ, ра-ра-ра…

Крадучись в кромешной тьме, они на ощупь двинулись вперёд вдоль стены и через метров двести упёрлись в тупик.

Снизу широко и вольно неслись разудалые припевы.

Антоний на секунду включил фонарь и обмер: короткая вспышка высветила у самых ног чёрный провал колодца; в груди захолонуло. Он спустился в извилистый ход и подобрался к месту, откуда лились свет и песня: тесная ниша разлома, куда вывел каменный штрек, открывалась на высоте четырёх метров под самым сводом ярко освещённой пещеры с гладкими ослизлыми стенами — не уцепишься; внизу громоздилась свалка сломанных электроприборов, в центре которой в автомобильном кресле сидел худющий парень, обмотанный шерстяным платком, и увлечённо ковырялся в остове какого-то разбитого технического устройства.

Остатка верёвки достало ещё на пару метров: соскользнув вниз, подобно ниндзя, Антоний передёрнул затвор и грозно выкрикнул: — Ложи-и-ись!!. — После чего, для вящей торжественности появления салютовал автоматной очередью в потолок, но из-за глушителя залп получился не очень убедительным.

Худосочный парнишка даже ухом не повёл: перестал лишь петь.

— Юноша, я к вам обращаюсь, — уже не так навязчиво упомянул о себе Антоний.

Молодой человек не шевелился.

Антоний, перешагивая через нагромождения искорежённых останков всевозможной электрической техники, пробрался поближе к примолкшему пареньку.

Насмерть перепуганный обитатель свалки судорожно прижал к себе железяку и, неестественно выкатив глаза, напряженно смотрел в одну точку; на лбу поблёскивали капельки пота.

— Понятно, — Антоний отвёл дуло автомата и миролюбиво, не снимая резиновой перчатки, протянул вымазанную в нечистотах руку. — Антон. — Рука повисла в воздухе.

Антоний ударил подземного жителя по щеке и строго спросил:

— Ты чего, чокнутый, что ли?

— Чокнутый.

— А имя у тебя есть, чокнутый?

— Есть.

— Ну?

— Чокнутый, — нараспев, потихоньку приходя в себя, назвался молодой человек.

— А отчество твоё как?

— Данила Петрович.

— Данила значит.

— Ага.

— Данила, если вы будете так много работать, то скоро состаритесь и превратитесь в глупую больную обезьяну. Расслабьтесь. Гном сказал, что от вас позвонить можно.

— Какой гном?

— Обыкновенный. Маленький, горбатый, с бородой. Они чего… другие бывают?

— А-а! Максимилиан! — радостно воскликнул Данила, полностью выйдя из оцепенения. — Гном! Так бы и…

— Мне бы пару звоночков на волю.

— Да сколько угодно, — ещё больше оживился Данила, протягивая Антонию телефонную трубку, и простодушно добавил: — Там у самого верха бетонная труба с кабелями. Я от них отводы сделал. У меня здесь целая автоматическая телефонная станция. Интернета завались…

— Чш-ш… — придержал разговорившегося умельца Антоний. — Распушился. Я же не спрашиваю… чего у тебя, откуда. Нашёл, храни, молчи. Знаешь такую буддийскую поговорку?

— Нет.

— Теперь знай да помалкивай себе… в тряпочку, — великодушно поделился жизненным опытом Антоний. — Дисциплина здорового образа жизни у человека должна быть на первом месте. Пей кефир и не сутулься… Где тут чего нажимать-то?..

Глава 17. Тамплиеры

Новый день, набирая силу, мягко подступил к белокаменным стенам солидного загородного особняка, выстроенного в смешанном романо-греческом стиле, и плавно перелился через невидимые ниточки лазерных лучей слежениия, охранной сигнализации в уютный дворик, укутанный пышными лианами дикого винограда. В углублении роскошного грота, обрамлённого дорическими пилястрами и фризом с рельефным изображением восьмиконечной звезды Давида, нежно чирлюкал изысканный фонтанчик, высеченный из цельного куска розового родонита. Лёгкий ветерок вместе с утренними лучами солнца пробежал по резному фронтону, нежно обогнул мраморные торсы кариатид и весёлой волной окатил цветной витраж с мозаичным панно двух рыцарей, скачущих на одной лошади: калейдоскоп разноцветных лучиков прихотливо раскрасил дорогое убранство дома.

У открытого окна на массивном резном стуле осанисто восседал широкоплечий старик; в надменном взгляде старца холодным огнём пылали две стальные колючки:

— …в крошечном замкнутом мире вещи кажутся крупней, значительней, как в кривом зеркале. Поэтому деньги, как эквивалент человеческой мечты…

— Антоний не простой кинириец, — приятным баритоном возразил высокий молодой человек в холщовом, чуть помятом однобортном костюме свободного кроя. — Не повиноваться воле ведуна. Как его?..

— Медунов.

— Да… Заключить союз с валгаями. Млешника… из-под самого носа… Кто-то за ним стоит. Масоны…

— Вряд ли, — старик поёжился. — Их уже не исправишь.

— Выходит, наши новые друзья что-то недоговаривают.

— Тсс… — старик приложил к губам указательный палец.

— Извините, брат.

— Ничего… у молодых часто действие опережает мысль. С возрастом это проходит, — на громоздком старинном столе, заставленном изящными антикварными безделицами, затренькал телефон.

Человек в холщовом костюме включил громкую связь, поднял трубку:

— Вас слушают.

Из динамика сквозь непрерывный треск, монотонное гудение прорвался еле слышный, но ровный, уверенный голос:

— Антон Николаевич Ратников…

— Здравствуйте, Антон Николаевич. Как банька?

— Спасибо. С кем имею честь?

— Андрей Александрович. Орден Российских тамплиеров.

— А-а… что-то припоминаю. Вы говорили, я у вас какой-то мешок умыкнул. Так вот, чтобы вы знали, я законопослушный гражданин. Занимаюсь мелким продуктовым оптом…

— Антон Николаевич, давайте по существу. До вечера млешник, скорее всего, не доживёт. Насчёт больницы у нас к вам претензий нет. Вы делали свою работу. Я, видимо, не так выразился. Ваши условия?

— Триста миллионов долларов сегодня до двенадцати часов дня на мой личный счёт. И… с меньшими суммами просьба не беспокоить.

— Побойтесь Бога! Да ему красная цена…

— А шо вы кричите? Вам предлагают интересное дело…

— Антон Николаевич, теряем время. Я слишком хорошо знаю историю его болезни. После того, что вы с ним сотворили, до полудня он вряд ли не дотянет…

— Это поправимо. Переведите всю сумму до десяти часов дня и получите…

— Вы меня не слышите. Цена приемлема, но только за живого. Поэтому для начала хочу предложить безвозмездную помощь. Медицинскую. Есть средство, которое его восстановит. Через пару часов своими ножками побежит. Полагаю, это устроило бы всех.

— А чего ж вы его у себя в больничке-то… за пару часов?

— Ну, кто же знал, что нам придётся иметь дело с вами, Антон Николаевич.

— Что за средство?

— Ведун.

— Спасибо. Не нуждаемся.

— Сурогинский не поможет. Восстановлением млешников занимаются другие ведуны.

— Неужели? Что-то новенькое.

— Они отшельники, с валгаями не живут.

— И как вы себе это представляете?

— Назовите место. Ведун придёт один. Поверьте, мы уже оценили ваши возможности, и рисковать не станем.

— Разумно. И, все же… для полноты картины… Мне всё равно, кто его купит и в каком виде. Цена не главное. Я этим занимаюсь из любви к искусству. Охота, знаете ли, пуще неволи. А с мёртвым даже хлопот меньше. Оторву ему башку, в норку заныкаю и объявление в газету — ищу покладистого покупателя. Живой, мёртвый млешак, — какая разница? После эпидемии никаких не осталось.

— Не спорю. По всему видно, вы человек сведущий. Поэтому сойдёмся на ваших условиях, как приемлемых. До двенадцати часов деньги переведут на указанный вами счёт. Назовите время, место, куда подойти ведуну? Чего тянуть. Насколько мне известно, у вас сейчас тоже какие-то неприятности. В городе чёрт знает что творится. По-моему, вас даже под землей ищут. Надеюсь… наверх вы выбрались благополучно?..

— Я перезвоню. Через десять минут.

— Антон Николаевич, если вы через десять минут не перезвоните, придётся встретиться лично. Только условия сделки, как вы догадываетесь, могут измениться, и не в вашу пользу.

— Не извольте беспокоиться, через двадцать минут обязательно дам о себе знать. Мне надо кое с кем посоветоваться. Буквально двадцать… ну… максимум тридцать минут. На дорогах такие пробки…

— Жду.

— Не прощаюсь.

— Надеюсь.

Связь прервалась.

Андрей Александрович повернулся к сидящему у окна старику:

— Через полчаса…

— Не спеши, брат… — старик встал и равнодушно добавил: — Время — условность, определённая перемещением материи. Из простых движений — сложные… Как дом из кирпичиков. Мы не знаем, из каких действий сложится его время, и куда оно его приведёт…

— К деньгам конечно. Это ж кинириец. Я займусь переводом…

— А ты ничего не пропустил?

— Ещё… он хочет с кем-то переговорить.

— Вот!.. Даже если млешник умрёт, мы его купим… — старик сел за стол. — За любые деньги. А вот наши новые друзьями… Если он советуется с ними, то… — придвинув телефон, он набрал номер.

Из трубки вырвался нутряной кашляющий голос:

— Ты? Кхе-кхе…

— Я, — отозвался Алексей Константинович.

— Где он?

— Ищем, Михаил Анатольевич…

— Вот найдёшь, тогда и звони.

— Но… ваши тоже молчат.

— Значит, тоже ищут.

— Я подумал, может… в плане обмена информацией…

— Знаю, чего у тебя там на уме, — послышался отвратительный трескучий смех. — Хе-хе-хе… Информация ему нужна… хе-хе… Не пужайся. Если что, первым узнаешь.

В трубке раздались бесцеремонные гудки.

— Мокрица! — выругался Алексей Константинович и чуть хладнокровней добавил: — Не обращай внимания, брат. Для стариков сварливость — как крепкий кофе. Бодрит.

— Что вы, Алексей Константинович! Напротив… я удивляюсь вашей выдержке. Омерзительное существо. Представляю, как они будут нами править.

— А они нами уже правят. Одни наивные масоны всё надеются на что-то. Любовь, братство. Человек же в основном руководствуется страхом. Чувством неизмеримо более стойким, сильным. Все великие цивилизации создавались исключительно на нём. И… похоже, наши друзья неплохо усвоили эту истину. Контролируемый страх созидает, а неуправляемый разрушает, изнутри крошит…

— Не все же масоны фанатики. Среди них есть и думающие люди. Почему бы нам не попробовать воспользоваться их помощью?

«Юнец… — поймал себя на мысли Алексей Константинович. — Раньше ты таких вопросов не задавал… Рассказать про тайную ложу новых масонов?.. Нет. Рано тебе ещё на эту войну, сынок».

— Ты меня разочаровываешь, брат, — старик недовольно скривил рот. — Масоны от ужаса перед смертью настолько уверовали в загробную жизнь, что, уподобившись мусульманам, совсем перестали ценить настоящую… С таким настроем можно погубить не только себя, но и всё человечество…

— Всё-таки их вклад в сохранение млешников…

— К несчастью, для них это стратегия. Тогда как для нас всего лишь тактика. Муавгары не будут ждать, как Эфгонды… тысячи лет…

— Жаль. Масоны хорошо организованы.

— И толку?! — старик всё более раздражаясь, оживился: темп речи ускорился. — Одна нелепая случайность! И всё коту под хвост! Будем молить судьбу, чтобы масоны не перехватили млешника. До них никак не дойдёт, что, как только они передадут его Эфгондам, человечество обречено. Землю колонизируют, а людей изведут. Уж лучше кинирийцы. Пока их ведуны плетут против Муавгаров заговор, они наши союзники. Ни они, ни мы не заинтересованы в том, чтобы млешник попал к Эфгондам. Надо выиграть время. Кинирийские ведуны уже подобрались к центральным хранилищам Муавгаров в Тибете, Антарктиде. И… как только они покончат с ними, одним противником станет меньше…

— Алексей Константинович…

— Что Алексей Константинович?! — старик в запале резко поднялся из-за стола и начал нервно прохаживаться по залу взад-вперёд. — Ты думаешь, кинирийцы ничего не знают? Не обольщайся! Просто пока Эфгонды им не по зубам, они вынуждены сотрудничать с нами…

— Ваши мысли летят быстрее, чем бьётся сердце, — немного запоздало пикировал недавний укол наставника Андрей Александрович.

— Да-да, — старик вернулся за стол. — Нам всем надо быть осмотрительней. Свяжись с Хатха Банга.

— Что с Медуновым делать?

— Ничего. Если он… — старик осёкся, после секундной заминки продолжил: — Уверен, наши новые друзья найдут способ его остановить.

Зазвонил телефон.

Андрей Александрович, мягко ступая, прошёл к столу, поднял трубку:

— Вас слушают.

— Ратников беспокоит, — хриплый голос вперемешку с треском, шипением с трудом выбивался из дребезжащего гула посторонних шумов. — Записывайте… — Антоний назвал номер своего счёта в немецком банке, обстоятельно описал место, где встретит ведуна, и спросил: — Когда ждать?

Андрей Александрович прикрыл трубку ладонью и тихонько шепнул Алексею Константиновичу:

— Сколько у нас времени?

— Где он?

— У дома Пашкова, в коллекторе.

По лицу старика пробежала снисходительная ухмылка:

— Конспиратор… Полагаю, полчаса хватит. С запасом. А деньги переведём через десять минут. Триста миллионов долларов, если не ошибаюсь. Через полчаса сможет удостовериться.

Андрей Александрович снова обратился к Антонию:

— Ведун будет через час. Перевод поступит раньше.

— Жду, — Антоний отключил телефон.

Глава 18. Знакомство с собой

Струйки мутной дождевой воды непрерывно сочились сквозь щель канализационного люка и вилючими ручейками, журча, стекали по кирпичным стенам колодца. Снаружи моросил мелкий сыпкий дождь. Бетонная труба выходила у самого дна сливной ямы, упираясь в морхлые кучи полусгнившего мусора.

Вдруг сырой полумрак городского стока взбаламутила мелодичная трель сотового телефона: на дисплее отобразился номер Антония.

— Ты? — выдохнул Семён.

— Я.

— Ну, как?

— Порядок. Всё до копеечки перевели. Веди.

— Не подошёл ещё.

— Дорогу обратно не забыл?

— Помню.

— Всё, закругляемся, а то засекут.

Связь оборвалась.

Спустя некоторое время дремотную тишину разрезал металлический скрежет, какой бывает при волочении одной чугунной железки о другую: тяжёлая крышка люка качнулась и сдвинулась; узкое пространство коллектора наполнилось мерклым дневным светом.

— Занято! — грозно крикнул Семён.

— Ратников здесь живёт? — видимо, не без юмора полюбопытствовали сверху.

— Заходи! — Семён плавно снял автомат с предохранителя. — Я за него!

Худенький лысый мужичок неопределённого возраста бесстрашно нырнул внутрь; легко подтянул на себя крышку люка и водворил на место: колодец снова погрузился в сумерки. Гость, цепляясь за ржавые скобы шаткой лестницы, проворно спустился вниз, поздоровался и на негнущемся языке витиевато представился:

— Мой звать Хатха Банга. Я надо говорить с Антона Николая?

— Говори, — разрешил Семён и, секунду подумав, добавил: — Я передам.

— Мой нужен лично, — настаивал гость. — Я врачевать млешника.

— Ну, тогда ползи сюда, врачеватель, — Семён, скептически осмотрел незнакомца: куртка, фуфайка, новенькие джинсы из денима.

Плюхнувшись прямо на колени в густую кашу канализационного стока, Хатха Банга влез в боковую трубу и преспокойненько, как по паркету, на четвереньках подполз к Семёну:

— Мой надо очень быстро.

Холоднокровие, с каким Хатха Банга в одну секунду извозился в вонючей чёрной жиже, настолько поразило Семёна, что он неожиданно для себя обратился к Хатхе Банга на «вы»:

— Вы доктор или?..

— Я «или». Где млешник?

Семён мгновенно напрягся, хотя именно этого или что-то вроде этого он и ожидал:

— Ведун?

— Мы ещё кто-то ждать? — в голосе Хатха Банга уже послышались отчётливые нотки нетерпения.

— Нет, — Семён поставил автомат на предохранитель и пополз вдоль трубы.

Через полчаса многотрудного плутания по подземному лабиринту Семён привёл ведуна-врачевателя в низкую пещерку, где над бездыханным телом млешника бестолково хлопотала растрёпанная Калина. Неподалеку прямо на каменистом крошеве вповалку отдыхали донельзя измотанные братья Сурогины. Степан с Антонием понуро сидели на рюкзаках и дремали.

— Прошу любить и жаловать, — отрекомендовал новичка Семён. — Хатха Банга. Ведун-врачеватель.

Сурогины приподнялись и степенно закивали.

— Антон Николаевич, — нехотя представился порядком подуставший Антоний.

— Мой уже знать, — выказал осведомленность Хатха Банга. — Тот самый, который…

— Давайте без чинов, — не дал договорить Антоний.

— Надо раздеть его одежда, — Хатха Банга кивнул в сторону млешника. — Бинты, гипс, всё снять. Нет никакой время.

Сурогины переглянулись.

— К сожалению, вы опоздали, — блёклым голосом констатировал Антоний. — Десять минут назад потерпевший официально признал себя умершим…

— Тем более, — не особенно вникая в чёрный юмор Антония, поторопил Хатха Банга. — Мой нужен его голый тело.

— Прохор, вытряхивай своё сокровище из мешка, — устало велел Антоний. — Доктор желает лично засвидетельствовать кончину последнего на Земле млешака и… я так понимаю, совершить обряд омовения усопшего… перед тем как оплакать…

Через несколько минут мертвенно-бледное тело Кашина лежало поверх скисшей кучи грязного, отвратно пахнущего человеческими испражнениями тряпья и вороха окровавленных бинтов. Рядом стоял обнажённый Хатха Банга:

— Надо вода.

— Живая или мёртвая? — спросил Семён.

— Любая, — шепнул Хатха Банга.

Семён откупорил фляжку и предупредил:

— Два глотка. Не больше.

Хатха Банга взял флягу и, не колеблясь, опрокинул горлышком вниз, начав щедро обливать тело Кашина с ног до головы.

От такой расточительности Семён чуть не потерял дар речи (считали каждый глоток воды, пригодной для питья, а тут какой-то залётный устроил из его последних запасов целый водопад):

— Ты… ты… Антон… Нет, ты только посмотри!

— Не мешай доктору, — не придал значения Антоний. — Пусть покуражится напоследок… над новопреставленным.

Хатха Банга ничком лёг на Кашина и еле слышно попросил:

— Накрывать мой и млешник. Надо греться. Очень надо много тепло. Четыре часа мой и млешник никто не трогать.

Калина, Никодим заботливо укрыли Кашина и Хатху Банга всем, чем пришлось под руку и отошли.

— Прохор, — позвал Антоний. — Засылай Калину вверх по ручью к узкому лазу. Там отоспится. Она у нас дама масштабная. Закупорит эту лисью нору как клейтухом, — и тихонько тронул за плечо Семёна: — Надо на перепутье посторожить. Гранаты остались?

— Парочка имеется, — Семён похлопал себя по поясу. — Растяжку поставить?

— За поворотом, — Антоний протянул Семёну ещё одну из трофейных боеприпасов, — на спуске, поближе к впадине и… повнимательней там.

— Глаз не смокну, — заверил Семён.

— Я с ним? — вызвался Никодим.

— Нет, Никодимушка. Тебе особо важное задание, — доверительно просипел Антоний. — Срочно выспаться. Через два часа Семёна сменишь.

— А мне что делать? — дал о себе знать Степан.

— Дрыхни, — скупо отговорился Антоний, подсаживаясь к Прохору: — Ну, а нам с тобой, Проша Матвеевич, глаз да глаз за этим кудесником. Посмотрим, чего он нам наколдует. Не получится — делаем млешаку секир-башка и наверх. Голова тоже денег стоит, не малых…

— Двоих сморит. В этакой-то темнотище… — дельно заметил Прохор. — Ты бы тоже вздремнул. Попозже растолкаю, сам прикорну, сколь бог даст…

— Нет, сначала ты, — предложил Антоний, — а я покараулю…

Прошло три с половиной часа.

«Может быть, этот медиум тоже уснул? — раскидывал умом Антоний. — Кислятиной какой-то воняет. Кончать надо этот сеанс воскрешения. С того света ещё никто не возвращался…»

Антоний подошёл к груде тряпья, слегка поворошил: сверху лежала фуфайка ведуна; сквозь крупную шерстяную вязку проступила липкая слизь с неприятным горьковато-кислым запахом.

— Фу, гадость… — с омерзением выдохнул Антоний, отдёрнув руку; затем надел перчатки и, задержав дыхание, разгрёб осклизлую кучу: Кашин лежал на месте, а Хатха Банги не было.

Вид млешника настолько поразил воображение Антония, что он внутренне содрогнулся и иступлёно во всё горло заорал:

— Семё-о-он!!.

Поднялась жуткая сумятица: первым вскочил Семён и сразу схватился за оружие; Прохор спросонок лягнул в бок лежащего Степана, от чего тот с диким воплем перекатился к ногам Семёна; Семён выстрелил.

— Стоять! — властно выкрикнул Антоний.

Все замерли.

— Дуй к Никодиму! — начал раздавать отрывистые команды Антоний, обращаясь поочерёдно к Семёну и Степану: — А ты наверх, к Калине! Проверишь — там она, нет.

— Что случи… — хотел, было, спросить Степан.

— Бего-о-м! — взревел Антоний. — Пристрелю!

Семёна и Степана как ветром сдуло.

— Не шуми, — пробасил Прохор. — Толком можешь сказать, что…

— Пока не знаю, — Антоний осветил млешника. — Глянь сюда.

Всё тело Кашина, будто вывернутое наизнанку, было покрыто зеленоватой с прожелтью слизью и плотно, как в коконе, опутано тонкими непрерывно пульсирующими жилками синюшного цвета.

Из темноты донёсся сухой шорох обсыпавшейся известняковой породы.

Антоний и Прохор обернулись: в дальнем углу пещеры, привалившись к стене, голышом сидел щупленький мальчик небольшого росточка, на вид лет десяти, как две капли воды похожий на взрослого Хатха Банга:

— Мой просил, четыре часа не трогать.

— Хатха Банга?! — изумился Антоний. — Ты?

— Надо давай тепло млешник, — спокойно попросил чудесным образом уменьшившийся в размерах Хатха Банга. — Он замерзать, я буду не лечил. Мой надо час сидит… — голова ведуна мелко затряслась, и он уже совсем обессиленным голоском (как перед смертью) просипел: — Мой сильно холодно. Надо греть млешник. Нет тепло — мой умирал.

Прохор укутал Кашина и вернулся на место:

— Ты бы это, не трогал его пока, а то, не ровён час, череп прохудится…

«Не боись… — Антоний вспомнил о смертоносном для валгайских ведунов порошке, от которого у тех и лопались головы; тайком нащупал в кармане маленькую металлическую коробочку с остатками яда. — Всё под контролем…»

Хатха Банга перестал трясти головой, прикрыл веки и, свалившись набок, еле слышно прохрипел:

— Убирать свет мой глаза. Очень надо темно.

— Моя твоя понял, — Антоний выключил фонарь. — Чёрт нерусский… Слышь, Прохор Матвеевич? Кто они вообще такие?

— Не знаю, — тяжело выдохнул Прохор. — Ведун говорит, они всегда были.

К этому времени Кашин уже очнулся, и первое что ощутил — необыкновенная ясность мысли и бодрость духа, но ни что-либо увидеть, ни пошевелиться не мог: тела будто не было. В сознании звучали лишь два голоса: бас и мягкий, хрипловатый баритон.

— Выходит… ведуны до людей жили… — просипел баритон.

— Знамо дело, — отозвался глухой бас.

«Может, я уже умер? — всё больше и больше поражался непривычным ощущениям Кашин. — Интересно! Тела вроде нет. Точно! Нет! С ума сойти! Меня нет, а я думаю. Значит, душа есть? Очуметь!..»

— А мы-то когда народились? — захрипел ломкий баритон.

— После. Из млешников…

— Ну-ка, ну-ка, Прохор Матвеевич, если можно, здесь поподробней. Это что, официальная валгайская версия?

— А ты не нукай. Не взнуздал ещё.

— Не обижайся, Матвеич. Я ж не просто так. А то бьём друг дружку сотни лет… без счёта. А чего ради?

— Уж ты не знаешь.

— Ну, я ладно. А вот за что ты? Хоть убей, ума не приложу. Просвети. Может, я твою сторону приму. Что это за правда такая у валгаев, за которую живота не жалеют?

— Ведал бы, ни сидел тут с тобой.

— Ну, во что-то же ты верил… раньше?

— Верил.

— Ну?

— Чего ну?! Ну да ну, баранки гну… Одурачили нас. А мы такие же, как и все. Только вот бегаем, незнамо зачем.

— Почему же «незнамо»? Вот он, рядышком. Не счесть алмазов в каменной пещере или, как поэтично выразился один весёлый классик — пальмы, море, белый пароход. И всё в одном флаконе.

— Несерьёзный ты человек. Одни деньги на уме. А я разуметь хочу. Для чего это всё надо?

— И я хочу. Так ты же молчишь, как рыба об лёд.

— А о чём говорить-то?

— О нашем, кровном. Так сказать, в порядке обмена опытом. Надо же разобраться с этим… А то водят нас за нос. Тебя масоны, меня кинирийские ведуны. Может, этот млешак дороже стоит…

— Опять двадцать пять. Я ему о душе толкую, а он…

— Валгаи же не верят в загробную жизнь, — заурчал сиплый баритон. — Или я ошибаюсь? Чего там в ваших апокрифах… про млешаков? Кто они?

— Экий ты скорый, — упрямо протрубил бас.

— Не жмись, Матвеич, — увещевал настойчивый баритон. — Хватит уже тень на плетень наводить. Расслабься. Охота закончилась.

— А в твоих книгах что пишут? — ухнул гробовой бас.

— В каких книгах? — взвился неровный баритон. — У меня лично одна директива на все времена и для всех народов — отстреливать млешаков по всему белу свету, как бешеных псов. За это нам и платят. А что это за зверьё? Откуда? Нам не докладывают. Поэтому и спрашиваю. С виду, вроде, люди как люди…

— А кто тебе за них платит?

— Стоп. Давай так. Я тебе о своих, а ты мне о своих. По рукам?

— Добро, — пророкотал густой бас. — Чтоб им пусто было. Пусть тоже в дураках походят, а то заносливые больно.

— Только смотри, Прохор Матвеевич, чтоб всё по-честному.

— Когда это я обманывал? — возмущённо загудел утробный бас.

— Верю-верю, — примирительно зашелестел простуженный баритон. — По правде, я и сам мало чего смыслю в этом. Кому они? Зачем? Почему за них такие деньжищи отваливают? Вот этот млешак, к примеру… Ну, кто он такой? Да никто. Колька Кашин. Голова, два уха. Жил бы себе и жил дальше, как и все, если бы на него ваш ведун не показал…

«Кашин, Кашин,… — постарался сосредоточиться на знакомом слове Кашин: в голове царил беспорядочный и какой-то совершенно беспричинный праздник эйфории; множество бурных ярких переживаний непрерывными волнами накатывали на сознание; обрывки мыслей с трудом выстраивались в логические цепочки несложных размышлений: — Это же я! Обо мне! А млешак кто? Я?! Может, так после смерти души умерших называют? Так они меня что… видят? Ничего не понимаю! Почему я их не вижу? Может, слышат, о чём я думаю?..»

— …для меня один чёрт, — продолжал надтреснутый баритон, — что млешак, что прохожий с улицы. Я в них как свинья в апельсинах, ни ухом, ни рылом. Вот ведуны наши, те по вкусу крови распознают. А как ваши… не знаю. Вот, как, к примеру, твой ведун этого распознал?

«Точно! Про меня говорят, — по наитию озарило Кашина. — Я млешак!»

— Того не ведаю, — глухо проскрипел унылый бас.

— Ни ведаю, ни чую, — обиженно передразнил въедливый баритон. — О чём не спроси — «не знаю» и точка. Ты же божился, что всё, как на духу…

— Так, ты о своих не досказал. Забыл уговор?

— А, ну да. Так вот. Сдаётся мне, наши ведуны хотят, чтобы на Земле ни одного живого млешака не осталось…

— Это я и без тебя знаю, — недовольно прорычал бас.

— Да ты не перебивай. Тоже мне знаток.

— А ты не тяни. Накапываешь тут, в час по чайной ложке. То, как ты, разбойник, млешникам головы резал, мне неинтересно. Ты сказывай, кто у тебя их покупает, зачем?

— Кто-кто! — хрипатым эхом откликнулся трескуче-сухой баритон. — Они. Ведуны. Прилетают, бес знает — откуда, на летающих тарелках. Мы им головы, они нам — золотишко, и вся недолга…

«Выходит, я жив… — Кашин начал понемногу ощущать отдельные части своего тела: осторожно пошевелил пальцами рук; согнул кисть. — Что со мной? — ломал он голову. — Какой знакомый голос. — И вдруг, как удар грома. — Это же тот самый!! Псих! Который меня с балкона сбросил. Точно! Антоний! И в больнице он был. Садюга!..»

— …вернее, — повествовал Антоний, — не мы. Мы ведунам отдаём, а они на НЛО…

— Куда?

— Неопознанные летающие объекты. Слышал про такие?

— Да… вроде…

— Забудь. Насочиняли про них хрень всякую. Человечки зелёные… Ну, как дети…

— Выходит, твои ведуны их тоже на небо забирают?

— Ну, можно сказать и так, — не стал оспаривать Антоний, — и уже лет пять — только живых.

— Живых?! — догадка Прохора о том, что самые главные кинирийские и валгайские ведуны давно замирились меж собой, нашла ещё одно подтверждение.

— Чему ты так удивляешься?

— А про валгайские списки ничего не слышал?

— Липа это всё, голимая, — поделился ненужным секретом Антоний. — Наши ваших подкупили и подсунули…

— Демоны!.. — воинственным кличем разнеслось по пещере. — Всю жизнь испоганили! Отступники!

— Кто?

— Не твоя забота! Рассказывай дальше.

— Всё. Теперь твоя очередь.

— Погодь. Богоборы говорят, когда всех млешников на небо соберём, на всей Земле для посвященных и избранных Царствие Небесное настанет. Какая же тогда разница, кто их туда отправит? Мы или вы?

— Тебе видней. Есть она, эта разница, или нет. Здесь ведь как?.. Что сову об пенёк, что пеньком об сову. Всё одно сове не жить.

— Выходит, во все времена у валгаев и кинирийцев одна цель была… Чтобы млешников на Земле не осталось. Чего ж мы тогда бережём-то идола этого?

— Какого идола? — сбился с мысли Антоний.

— Этого! — чугунным эхом прокатилось под сводом пещеры. — Холера его задери! На кой леший он нам нужен, если после его смерти на всей Земле Царствие Небесное настанет? Утопить зверюгу и конец мучениям.

— Лихой бы из тебя кинириец вышел, да поздновато. Мусора в башке много. Царствие небесное… Какое к дьяволу царствие? Разуй глаза. Где ты и где царствие? Вон он, лежит с вывернутыми кишками, и чего? Изменилось что-нибудь в твоей треклятой жизни? Сидим здесь в дерьме по уши. Не о том думаешь. Живой бы стоил дороже… — тут Антоний осёкся.

— Это сколько же ты мне теперь намерил? — в тоне сметливого Прохора было что-то нехорошее. — Чего язык прикусил?

— Как договаривались. За живого полтора, а за мёртвого… на сто тысяч сбавлю.

Прохор, ожидавший услышать половину оговорённой суммы, успокоился:

— Понимаю.

— Ну, а раз понимаешь, тогда кончай эту свою большевистскую пропаганду. Утопить, расстрелять, повесить. Сто тысяч тоже на дороге не валяются. Обождём малёк. Кстати, ты о своих грозился поведать.

— По-нашему, — согласно достигнутой договоренности начал Прохор, — по тайному писанию всё человечество на Земле состоит из обыкновенных людей и млешников. У простых смертных души нет, а у млешников есть. Вот… Чего ещё?.. Мы ищем, масоны забирают… А дальше… дальше их… уж и не знаю как… отправляют на небо…

— Известно как. Ножичком чик по горлышку и на небеса.

— Тьфу, безобразник! Не буду говорить.

— Не сердись. Я же так, к слову.

— Во-во, ради красного словца не пожалеешь мать-отца. Сиди, слушай. Дело нехитрое. По нашему писанию, тайному, по которому Библию сочинили, Коран… и Тантры эти буддийские… да много всего… валгаи собирали души млешников в Рай, а кинирийцы — в Ад Сатане… в Гималаях. Так считалось. А выходит, и вы их тоже наверх отправляли. И Царствие… Тьфу ты! прицепилось! Не знаю, чего тебе сказывать.

— Ладно, не томись. Ни рожна мы с тобой в этом не смыслим, и дело наше телячье. Что потопаешь, то и полопаешь…

«Так вот значит, кто я для них, — краем сознания ухватил Кашин. — Млешник… какой-то. Зверь. Почему? Во! попал! И главное — не болит ничего. Такие переломы были! А сейчас… Чудеса! Вот только двигаться не могу. Наркоз? Анестезия?.. А эти-то кто такие? Валгаи, кинирийцы, ведуны, летающие тарелки? Стоп! Точно! Об НЛО говорили. Может, меня инопланетяне похитили для опытов? Ноги!.. Чувствую! Мои ноги!..»

В пещеру вошёл Семён:

— Порядок!

— Тихо, — шикнул Антоний. — Колдуна разбудишь. От него и так уже одни уши остались. Вон, — и направил фонарик в сторону ведуна, — комочек к стенке прилепился.

— А чего это с ним? — Семён с интересом посмотрел на крохотное тельце ведуна.

— Медитирует, — Антоний перевёл луч на Семёна. — Как там Никодим?

Неожиданно прогрохотал далёкий взрыв, за ним треск, шум обваливающейся породы.

— Теперь не знаю, — насторожился Семён.

Прохор вскочил на ноги:

— Твои гранаты?!

— Вроде, — неуверенно подтвердил Семён. — Надо глянуть.

— Стой, где стоишь! — рявкнул Прохор. — Глянул уже.

Простучала автоматная очередь. В ответ приглушённые хлопки, и снова выстрелы. Бабахнул второй взрыв.

— Никодим!.. — забыв себя, Прохор неустрашимо бросился на выручку брату вглубь туннеля, откуда доносился шум боя.

— Присмотри за чудиком… в оба глаза, — кивнул на ведуна Антоний и протянул Семёну коробочку с ядовитым порошком. — Если что, сыпь ему прямо на темя… всё что осталось. По-моему, нас вычислили. Я к Никодиму, — и выбежал следом за Прохором.

Спустя какое-то время Семён подошёл к ведуну проверить — как он там, посветил и буквально шарахнулся назад: ведуна на месте не было, то есть он был, но это уже был не он, а нечто, похожее на необъятный вздувшийся пузырь, внутри которого ворочалось что-то живое, непонятное. Голова закружилась, земля начала уходить из-под ног. Теряя сознание, Семён вскрыл коробочку с порошком и бросил перед собой. Невидимая сила, будто упругая волна сжатого, горячего воздуха ударила в лицо: он упал; фонарь, прикреплённый к каске, разбился. Пещера погрузилась в полную темноту. Раздался хлёсткий шлепок, как от удара мокрой тряпкой о пол: пузырь лопнул; тягучая обволакивающая слизь шевелящейся массой растеклась по пещере; затем собралась в одутлый бесформенный ком и постепенно обрела вид прежнего Хатхи Банга.

— Кто здесь?! — вскрикнул Кашин.

— Друг, — смиренно представился Хатха Банга. — Сильно уходить надо. Они будут идти этот место назад. — Ведун помог Кашину подняться.

— Я ослеп.

— Это не ослеп, — успокоил Хатха Банга. — Это темно. Скоро твой видеть много хорошо, чем любая человека. Свет не надо. Твой будет смотреть ночь как день. Твой мно…

Мерная речь Хатха Банга внезапно оборвалась на полуслове: послышался хлопок, свистящее шипение, похожее на шум сдувающегося мяча; запахло горелой проводкой; пещера заполнилась тяжёлым угарным мороком.

Перед глазами Кашина вспыхнул силуэт обнаженного человека, кожа которого неровно мерцала зелёноватыми всполохами.

Ведун дёрнулся, запрокинул назад голову и упал, ударившись затылком о камень: шипение стихло; исходящее от тела сияние угасло, и пещера погрузилась в непроницаемый мрак.

Тут Кашин с удивлением заметил, что, несмотря на полное отсутствие света, он различает очертания стен.

«Где я? — недоумевал Кашин. — Подвал какой-то. Стены святятся, что ли? Чудеса, да и только! А это ещё кто? Скафандр?! Точно инопланетяне! Чего же я стою-то?! Сейчас как очухаются! Сматываться надо…»

Осмотревшись, он обнаружил под собой груду грязного тряпья; надел первое, что подвернулось под руку, и босиком, прямо по острым камням, не ощущая боли, поспешил в верхний туннель, откуда чуткое ухо уловило вплеск воды.

Вскоре беглец вышел к маленькому ручью: тонкие струйки мутной водицы лениво стекали в узкую проточину; там и терялись в крошеве пористого известняка. Впереди что-то ухнуло, застучало, посыпалось. С грехом пополам Кашин втиснулся в неудобное укрытие, затаился. Мимо протопали два циклопа: один из них был настолько крупным, что передвигался чуть ли не на четвереньках; глаз каждого, величиной с блюдце, горел белым слепящим огнём.

«Инопланетяне! — первое, что пришло на ум Кашину. — Какие же они огромные! А может быть, я уже на другой планете? Вот влип так влип. И не болит ничего. Да какие к лешему инопланетяне! Этот… Антоний, психопат припадочный, уж точно не инопланетянин. Как он меня назвал? Млешак? Зверь? Нет… млешник… или млешак? Может, сектанты? Душа, рай, ад? Мракобесия какая-то…»

Когда ужасные создания прошли мимо, Кашин вылез из убежища, скинул набухшую от воды куртку и, очертя голову бросился вверх по ручью. Под ногами всё время попадалось что-то скользкое, а сверху то и дело лилось, валилось, сыпалось. Местами приходилось ползти чуть ли не на брюхе. Но, несмотря ни на что, не чувствуя ни боли, ни усталости, он, как заведённый, упорно, без роздыху продвигался вперёд.

Степан и Калина вошли в пещеру, в центре которой лежали Семён и Хатха Банга с исковерканной головой.

— Батюшки, — всполошилась Калина и сбивчиво запричитала: — Опять головушка треснула. А ваш-то… никак задохнулся? От ведунов завсегда воздух плохой. Эвон, вонища какая…

В отдалении протарахтели автоматные очереди, донёсся гул взрыва.

— Воюют… — Калина озабочено покачала головой. — Чего Прохор-то сказал?

— Не знаю, — Степан пожал плечами. — Мне велели…

В пещеру ввалился расхристанный Никодим:

— Чего торчите тут?!

— Тебя ждём, — буркнул Степан.

— Этот где? — Никодим показал на место, где лежал млешник.

Ответа не последовало: Калина и Степан в недоумении переглянулись.

— Где он?!! — не своим голосом заорал Никодим. — Чего у вас тут такое?!.

В пещеру вошли Антоний, Прохор: усталые, запыхавшиеся.

Антоний откинул в сторону покорёженный автомат:

— Гадство, такую технику загубили. Семён, руби ему башку к чёртовой матери! Налегке пойдём…

— Семён умер, — замогильным тоном известил Степан.

— Сбежал! — гаркнул Никодим.

— Так умер или сбежал? — запутался Антоний.

— Сбёг, — уже не так уверенно повторил Никодим и тихо добавил: — Аль уволок кто.

— Говори толком! — взорвался Прохор. — Чего мнёшься?!

— Да не знаю я! — зло огрызнулся Никодим, кивнув в сторону Калины и Степана. — Вон, у них спрашивай.

Уже еле сдерживаясь, Антоний, больше обращаясь к Степану, почти по слогам задал простой вопрос:

— Что… здесь… случилось?!

— Мы пришли. Они лежат. Больного не было, — без затей описал сложившуюся обстановку Степан.

— О-о-о-х змей, — донёсся стон Семёна. — Вот змей, о-о-х…

— Живой! — Антоний подскочил к Семёну. — Млешак где?

— Зде-е-сь, — стенал Семён. — О-ох…

— Где? — Антоний приподнял Семёну голову.

Семён огляделся:

— Нету…

Антоний посветил на Хатха Банга: во лбу ведуна зияла глубокая рана, как от удара саблей.

— Башка раскалывается, — превозмогая тошноту, головокружение, Семён встал. — Чем-то он меня по кумполу… Ведуна не видел. Тварь какая-то в яйце… Я её…

— И где он?! — вскипел Прохор. — Мы у себя все ходы-выходы подорвали вместе с вояками. Только через вас…

— Мимо нас никто не проходил, — возразил Степан.

— Никто, — присоединилась Калина.

— Он что?! Испарился?! — Никодим широко развёл руками.

Антоний навёл фонарь прямо в лицо Степану:

— Впереди по ручью есть ещё какие-нибудь лазы?

— Нет, — неуверенно проблеял Степан, но тут же поправился: — Одна щель… куда вода уходит. Но там не пролезть.

Антоний молча сорвался с места и побежал в верхний туннель. За ним остальные.

Куртка ведуна лежала на узкой бровке разлома, куда стекал ручей. Антоний поднял её, повертел в руках и с досадой бросил в ноги Степану:

— Когда возвращались, была?

— Нет, — Степан, не совсем понимая, о чём идёт речь, присел к краю трещины, посветил: — Да сюда даже ребёнок голову не просунет.

— Вот здесь он и переждал, — подытожил Антоний, — а потом дальше рванул. Охота продолжается, господа промысловики. На удивление живучий зверёныш попался. Вот тебе и Хатха Банга, йог его мать…

— Так он чего, живой? — наморщил лоб Никодим.

— Живее не бывает, — устало на самых нижних нотах пробасил Прохор. — Забыл, как такой же знахарь нашего Архипа излечил, старика-млешника?

— Да… — покачала головой Калина. — Я уж думала, не выкарабкается сердешный. Шутка ли, под грузовик попасть. Голова, как яйцо… всмятку…

— Цыц, дура! — прикрикнул Прохор. — Курья твоя башка…

— Ну, ты партизан! — разразился попрёками Антоний. — И молчал?

— А чего прежде времени-то, — оправдываясь, пробубнил Прохор. — Там видно было бы.

— Увидал?!! — окончательно вышел из себя Антоний. — А ведь уговаривались!

Прохор виновато склонил голову и тяжело засопел:

— Так мы сами не чаяли, что выживет…

— Не чаяли, не чуяли, — брюзжащим тоном передразнил Антоний, протискиваясь поближе к Семёну: — Как ты, Сёмчик?

— Отпускает потихонечку, — Семён, обхватив голову руками, сидел у стены, слегка раскачивался. — Ну, гад! Ну, аспид…

— Вертайся-ка ты, Прохор, со своими взад, — принялся за дело Антоний. — Соберёте манатки, догоняйте. Степан с вами. Мы с Семёном вперёд. У развилки подождём. Не может он в темноте быстро идти. Нагоним.

Антоний помог Семёну подняться и пошёл вверх по туннелю. Семён поплёлся следом.

Через полчаса кинирийцы добрались до первого перепутья.

— Посиди пока, — шепнул Антоний, — а я пробегусь, — и скрылся в одном из туннелей. Через пять минут вернулся, втиснулся во второй проход и через сотню метров упёрся в завал. Возвратившись, обявил: — Всё. Приехали. Здесь не пролезть, а там дальше целый лабиринт…

Дождались остальных.

— Слышь, Прохор Матвеевич, — поинтересовался Антоний. — Как твой грибной человек на счёт подземного сыска? Потянет?

Прохор устало сбросил с себя два тяжёлых рюкзака и с хрустом распрямил спину:

— Ему без разницы.

— Тогда поднимаемся наверх, — твёрдо решил Антоний. — Без ведуна нам здесь всё равно ничего не светит. Будем надеяться, что млешак до нашего возвращения отсюда не выберется. Кажи путь-дорожку, Стёпа.

— Хорошо бы ведун к этому времени… — осторожно (как бы не накаркать) пожелала вслух Калина.

— Да куды он денется без наших грибов, — самоуверенно высказался Никодим. — Сидит уже, поди, поджидает, как паук.

Степан достал карту, включил ноутбук и, сверив указанные в них маршруты, подытожил:

— Направо.

Ближе к ночи Антоний с командой с превеликими трудами выбрались наверх в Подольском районе, в том самом месте, где их дожидались Бусин и сестра Степана.

— … и не запамятуй, — уже в который раз напомнил Антоний, обращаясь к Степану. — Завтра вечером жди. Детишкам на молочишко будет…

До Сурогинских владений добрались только под утро.

Умывшись, переодевшись во всё чистое, Прохор, Никодим, Калина улеглись почивать. Тимофей на цыпочках ходил по дому и время от времени без особой на то нужды шикал на Урвика, то и дело шмыгающего носом:

— Тихо, ты. Видишь, умаялись. Скоро уже будить велено…

Глашка забилась на печку и, молча, следила за жирной мухой, похожей на шмеля, с жужжанием пикировавшей низко над полом во все углы комнаты, выделывая в полёте замысловатые пируэты.

Ведун, которого все ждали, ещё не вернулся.

— Тимофей, — шёпотом позвал Антоний. — Мы отъедем ненадолго. Тут, в местечко одно, по делам, а ты ведуна не пропусти. Ночью позарез нужен будет.

— Не пропущу, — пообещал Тимофей.

Антоний, Семён и Бусин уехали в районный центр.

А немногим ранее, ночью, Кашин, выбравшись из вентиляционной шахты метро недалеко от одного из железнодорожных вокзалов Москвы, залез в порожний товарный вагон и, сморённый утомительными скитаниями по подземным коммуникациям, задремал, повторяя перед сном, как в бреду:

«Млешник, зверь. Почему зверь? Что им от меня надо? Кто они?..»

Через несколько минут Кашин, лёжа на грязном деревянном полу грузового вагона, крепко уснул.

Часть 2. Охота

Глава 19. Цена тайны

— …Если ведун не вернётся, — раскладывал по полочкам Антоний, — Сурогиных побоку. Лишняя обуза.

— И чего тогда? — озадачился Семён.

— Дедулю навестим, — поделился соображениями Антоний.

— К Аникию? — засомневался Семён. — Судья же с нами в контрах.

Бусин управлял машиной и в непонятный для него разговор не вмешивался.

— Не думаю, что Медунов ему о делах докладывается, — неуверенно предположил Антоний, скорее уговаривая самого себя, нежели Семёна, в довольно туманной перспективе нового предприятия. — А хотя бы и так. Чего ты, Аникия не знаешь? Надо будет, мать родную продаст. Да и не то у него сейчас положение — носом воротить. Это раньше валгаи ему в рот смотрели, а сейчас…

— Значит, к Аникию?

— К нему. Но сперва к девчонке Кашина. Как её?

— Орлова. Настя.

— Во, во. Настенька. А то мы тут с тобой предполагаем, а Бог располагает. Кашин, может, уже сидит у неё и чаёк попивает…

— Сидит, как же. Вот засада у неё точно сидит.

— Ну, мы не сразу. Походим, понюхаем. Время терпит. Ты девчонку постережёшь, а я пока деда проведаю. Может, чего и срастётся. Слушай, я же часы у Сурогиных забыл!

— Какие часы? — удивился Семён и тотчас же сообразил. — А-а… генер…

— Наручные, голова садовая, — Антоний постучал пальцем по виску и сухо обратился к Бусину: — Поворачивай назад.

Подъехав к воротам Сурогинского дома, Бусин бибикнул: призывный гудок автомобильного клаксона громко икнул и через секунду заглох в вязкой могильной тишине.

Антоний окатил инициативного подчинённого долгим осуждающим взглядом:

— Ты зачем это сделал?

— Не знаю, — виновато потупился Бусин.

— Сёма, пригляди тут за ребёнком, — попросил Антоний, — а я в дом быстренько.

— Он больше не будет, — пообещал Семён и, нахмурив брови, наиграно строго наказал Бусину: — Сиди, ничего не трогай.

— Понял, — Бусин послушно убрал руки с руля.

Пройдя во двор, Антоний взошёл на крыльцо и задержался: во всём, что его окружало, была какая-то неправильность. Пахло древесной гнилью. Надоедно жужжала мухота. Он потянулся к двери, но тут же отпрянул назад. Только сейчас он заметил, что всё вокруг было, как будто, слегка поддёрнуто тончайшим слоем рыхлого инея. Со всеми предосторожностями он ступил в дом и сразу же наткнулся на безжизненное тело Глаши, лежащее прямо в сенях: лицо девушки, словно изъеденное оспой, покрывал белый пушок, вроде того, что обычно появляется на заплесневелом хлебе; в широко открытых глазах застыло удивление; по всему было видно, что смерть застала её врасплох.

Что-то близкое к панике пружиной сжалось внутри Антония и застучало в висках, готовое в любой момент разорвать тонкую цепочку мыслей. Во всех помещениях была одна и та же, пугающая своей неестественностью, картина: все Сурогины были мертвы.

Наручные часы с замутнённым, словно, припорошенным белой пудрой стеклом лежали на столе и чуть слышно тикали: секундная стрелка нервными рывками ползла по матовому циферблату импульсного электромагнитного генератора, придавая ему сходство с бомбой замедленного действия.

Антоний завернул страшный хронометр в носовой платок и, не помня себя, выбежал с ним наружу, где, забыв о находке, принялся лихорадочно обтирать травой дрожащие руки: вид его был крайне взволнован, движения сумбурны и размашисты, как у человека, который не до конца понимает что делает.

— Что случилось? — сердце Семёна ёкнуло.

— Заводи, Буся! — крикнул Антоний. — Стой! Подожди. Семён! Едем!..

Бусин, окончательно запутавшись в командах старшего по званию, съёжился и, крепко вцепившись в руль, замер, как перед стартом: напряжение Антония передалось и ему.

— Живём, братуха! — с радостью близкой к истерике, выпалил Антоний и, скрипнув зубами, зло процедил: — Чтобы я ещё раз с валгаями связался… Лучше застрелиться. Буся! Ко мне!

Предчувствуя нехорошее, Бусин нехотя вылез из машины.

— Лёш, я где-то здесь часики обронил. В узелочке. Пошарь, — дружелюбно попросил Антоний. — Найдёшь, пусть у тебя пока, а платочек выкинь.

Антоний сел в машину и захлопнул дверь. Семён, поняв, что произошло нечто-то из ряда вон выходящее, последовал его примеру.

Бусин отыскал часы и направился к водительскому месту, по пути отряхивая запылившийся платок:

— Пригодится…

— Я тебе что велел сделать? — в округлившихся глазах Антония метнулась тень смертельного ужаса. — Выбрось.

— А можно я его себе возьму? — прижимистый Бусин деловито потеребил в руках кусочек батистовой ткани: от помятой тряпицы поднялось белое облачко пыли.

— Пошё-ё-л во-о-н!! — на срыве голосовых связок заорал Антоний. — Уво-о-олю!! К чёртям собачим!

Совершенно опешивший от такой внезапной перемены в настроении работодателя, Бусин выронил из руки платок и задал сакраментальный вопрос:

— За что?

— Было бы за что, вообще убил! — авторитарным тоном объяснил одну из самых распространённых причин увольнения Антоний. — И будильник этот… выбрось.

Бусин вынул из кармана часы и бережно положил на землю.

Антоний с автоматом в руках вылез из машины и встал напротив Бусина:

— Жить хочешь?

— Да, — выпучив глаза, Бусин в страхе попятился назад.

— Тогда раздевайся, — приказал Антоний.

Бусин разулся, снял верхнюю одежду до исподнего и стыдливо замялся:

— Трусы тоже?

— Всё! — гневно рявкнул Антоний и двинулся на Бусина. Поравнявшись с лежащими на земле часами, он одиночным прицельным выстрелом разнёс их вдребезги.

Бусин поспешно стянул трусы и, полностью оголившись, выпрямился по стойке смирно.

— Сень, — тень сочувствия тронула бестрепетное сердце Антония, — одень дурашку.

Семён достал из-под сиденья рубаху, брюки и кинул Бусину:

— Туфлей нет. Походи так пока, в кожаных лаптях.

Бусин оделся, сел за руль и, вдавив босой ногой педаль сцепления, завёл двигатель.

Ехали, что называется, не размыкая уст. Через некоторое время тягостного молчания первым заговорил Бусин:

— А что случилось-то, Антон Николаевич?

— Лёшка! — сердито прикрикнул Антоний. — Заруби себе на носу. Я сказал, ты сделал, и никакой самодеятельности.

— Нет, ну правда, — не вытерпел уже и Семён. — Какая тебя муха укусила?

— Какая-какая. Такая. Масоны тайны хранить умеют.

Домыслив своё, Семён негромко присвистнул:

— Так бы сразу и сказал. И куда теперь?

— Купаться, — поставил новую задачу Антоний. — До посинения.

— Думаешь, они?.. — Семён смешался, так и не окончив мысль.

— Нечего я не думаю, — Антоний сплюнул в окно. — Как карта ляжет. Где валет там и дама.

— К Орловой? — догадался Семён.

— К ней, красавице, — окончательно утвердился в своих резко поменявшихся планах на будущее Антоний. — Последняя наша надежда, и не только наша, — и весело, во всё горло пропел: — Спря-я-чь за-а-а высо-о-оким забо-о-ором девчонку, выкраду вместе с заборо-о-ом!!..

— Антон Николаевич, впереди поворот к речке, — угодливо сообщил Бусин, немного осмелев после весёлого куплета грозного командира.

— Заворачивай!

Приехав на место, Антоний поручил Бусину хорошенько вычистить и проветрить салон машины, а сам с Семёном, не раздеваясь, залез в воду и поплыл на другой берег.

Первым переплыл реку Семён:

— Заболеем.

— Обязательно! — с настроением поддержал Антоний. — Главное живы, а… живому всё хорошо.

— А на Лёху-то чего взъелся? — Семён дрожал всем телом.

— Да, так. Нервишки шалят. При нём не хотел. Дуралей он, конечно, редкий. Типичный синдром мозговой непроходимости, но если приручить, преданней собаки не найти. Есть в нём что-то такое, крестьянское, от сохи. Надо бы поберечь лишенца. Обратил внимание на платочек?

— Ну… запылился малость.

— До тебя чего, ещё не дошло? Ведун приходил. Отравитель. Никого в живых не оставил. Там этой известкой всё выбелено. Целый рассадник. Ты бы видел этих несчастных.

— Да понял я всё. Часики жалко.

— А-а, — досадливо отмахнулся Антоний. — Забудь. Рисковать тоже с умом надо.

Семён зашёл в воду.

— Погодь, — придержал Антоний. — Я сейчас к бороде. Разведаю, что да как. А ты к Орловой. Походи там… вокруг да около. Приглядись. Только сильно не топчи…

— Поплыли, — недослушал Семён, — потом обговорим, — и с головой окунулся в холодную воду.

Антоний нырнул следом.

— Красавец! — похвалил Бусина вышедший на берег Антоний и отдал новую команду: — Завязывай её драить. Иди, ополоснись.

— Зачем? — Бусин неуверенно потеребил пуговицу на рубашке.

— Считай, что я тебя не очень понял, солдат. Это приказ.

— Давай его за руки за ноги, — предложил Семён, — а то он нам опять стриптиз устроит, искуситель.

Семён и Антоний подскочили к Бусину, схватили под руки и, разогнав, толкнули в реку. Бусин испугано заорал, неуклюже барахтаясь в воде:

— Я плавать не умею!!

Антоний бросился на выручку и вытащил захлебывающегося Бусина:

— Какой-то ты не жизнеспособный, Лёха. Твои папа и мама случайно не родственники?

— В браке, — Бусин обтёр лицо и высморкался в ладонь. — В законном.

— Ну, теперь понятно, чего ты такой неувязанный, — Антоний подтолкнул Бусина к машине и, подмигнув Семёну, поучительным тоном произнёс: — Вот, Сень, до чего близкородственные связи доводят.

Дрожа всем телом, Бусин занял место водителя:

— Куда ехать-то?

— В город, — Антоний снял отяжелевший от воды пиджак и кинул на сиденье рядом с автоматом Калашникова.

По дороге «Жигуль» остановили два вооруженных сотрудника дорожно-постовой службы.

— Ваши документы… — не совсем по форме обратился к Бусину один из представителей власти и по-хозяйски заглянул в салон автомобиля, но тут же отпрянул назад.

Через пять секунд изрешечённые пулями тела блюстителей порядка лежали на асфальте.

Кинирийцы выскочили из машины и проворно отволокли тела убитых с дороги в густые заросли ивового кустарника.

— Ты становишься популярным, — Семён показал Антонию листовку, отпечатанную на ксероксе: на плохо пропечатанной копии угадывался мужественный анфас Антония. — Думаю, в городе тебя будут встречать с оркестром.

— Чего-то не праздничное у меня сегодня настроение, — озабоченно посетовал Антоний. — Слышь, водила, сильно не гони, — и нехотя полез в багажник: — Ума не приложу, как мы вообще сюда добрались?

— Дуракам везёт, — Семён легонько кивнул головой в сторону Бусина.

Кое-как в три погибели свернувшись вокруг запаски с истёртым протектором, Антоний недовольно проворчал:

— Надо будет избавиться от этой колымаги…

Семён захлопнул багажник и сел рядом с Бусиным:

— Трогай потихонечку. У меня тут одна квартирка на примете имеется. Потом в магазин смотаемся. Жратвы, шмоток подкупим.

Уже во второй половине дня Антоний, Семён и Алексей, переодевшись в сухое, сидели в тесной уютной кухоньке и за обе щёки уплетали ароматную тушёнку из красивых жестяных банок с яркими наклейками — «Белорусская».

— …аппаратик слабенький. Жёсткий диск всего на сорок часов записи, — Семён говорил и одновременно жевал. — Если начнёт с подружками болтать… Это их… маленькое бабье счастье — посплетничать…

— А-а, не ломай голову, — Антоний увлечённо доскрёбывал со дна банки остатки мяса. — Млешак, если и звякнет, то скорее всего сегодня, или в ближайшие два-три дня, не позже, или… уже позвонил. Чёрт! Некогда рассиживаться.

Опустошив консерву, Бусин принялся за следующую.

— Вот это по-нашему! — Антоний, вставая из-за стола, поощрительно хлопнул Бусина по спине. — Настоящий боец.

Бусин, целиком поглощённый содержимым второй ёмкости, закашлялся:

— Едун напал, кхэ-кхэ…

— Антон, — Семён тоже поднялся, — давай я прослушку поставлю. Новые паспорта только завтра будут. А я юбочку отглажу, реснички подведу. Ни одна собака не узнает. Глянь, какие я платьица надыбал.

— Видал? — Антоний положил руку на плечо Бусина, — в каком мы с тобой у них почёте?! Федеральный розыск — это уже не шуточки.

Бусин поперхнулся и закашлялся сильнее прежнего.

— И кто я теперь? — поинтересовался Антоний. — Маша, Наташа?

— Ты Смирнов Михаил Сергеевич, — окрестил новым именем боевого друга Семён. — Я Лукин Александр Иванович, а Бусин… Городец Николай Борисович.

— Годится, — Антоний выпрямился и кратко изложил новый план действий: — Лёшка дома останется. Ты к Орловой. Я к Аникию. Он хоть и не богат, зато нос горбат. Потом к Кашину. Понюхаю там, что к чему. Подбери мне чего-нибудь из твоего гардероба, поскромнее.

Переодевшись в женское, Антоний с Семёном вызвали по телефону две машины такси.

— Ты точно уверен, что Медунов про эту квартиру не знает? — Антоний, загримированный под немолодую женщину лет пятидесяти, старательно ковылял за Семёном походкой многодетной матери.

— Её Никита полгода назад у одного негоцианта в карты выиграл. Ключи мне передал, — Семён в бессовестно-коротенькой юбчонке был неотразим: каблучки, неширокие бёдра аля-травести, виляющая походка.

— Переоформили?

— Не успели. Хозяин по жизни неудачник оказался. Занялся наркотой, а от оперов откупиться — денег не хватило. Теперь надолго в тюряге застрянет…

Такси уже стояли у подъезда.

— Всё. Расходимся, — Антоний придирчивым взглядом проводил статную фигурку Семёна и, сев на заднее сиденье пробурчал себе под нос: — Сойдёт.

— Куда говорите? — не разобрал таксист.

— В город, — прохрипел Антоний.

Батюшка Аникий, наставник местных валгайских семей, жил на краю города в каменном частном доме, огороженном высоким бетонным забором.

Выходя из машины, Антоний протянул таксисту тысячную купюру:

— Подожди, не отъезжай. Я на минуточку и обратно. Ещё покатаемся.

— А чего не в церковь, мать?

— Всяк крестится, да не всяк верит, — простуженным женским голосом отозвался Антоний.

— Ну ты даешь, тётка…

Антоний подошёл к железной двери с табличкой — «Молельный дом», и позвонил.

Дверь отомкнула согбённая временем старушка в чёрном платке:

— Вам кого?

— Мне бы гостинец батюшке передать. Издалека я. Дома ли, сам-то?

— Проходите.

Антоний переступил порог и оказался в прибранном дворике. Старушка задвинула засов и, шустро обогнав Антония, прямиком направилась к дому.

Проследовав за проворной старушкой, Антоний прошёл в просторный зал с высоким сводчатым потолком: узкие, как бойницы в крепостной стене, окна; вдоль стен широкие деревянные скамьи; в центре на чисто выскобленном некрашенном дощатом полу громоздился большой круглый стол, покрытый серой льняной скатертью, поверх которой лежала толстая книга в старинном переплёте. По отштукатуренным стенам висели вязаные пучки каких-то растений. Пахло свежестью и разнотравьем.

Через минуту к Антонию вышел дед Аникий в мятом белом балахоне из простой хлопковой ткани:

— По какому делу, матушка?

— По тайному, батюшка, — Антоний раболепно согнулся в низком поклоне.

Аникий подал знак, и старушка бесшумно удалилась, затворив за собой дверь.

— Слушаю, — Аникий вгляделся в лицо прихожанки и вдруг резко отшатнулся назад: — Ты?! Фу, дьявол…

— Тихо, поп, не шуми, — Антоний на секунду прижал указательный палец к губам и, озорно подмигнув, приглашающее кивнул: — Посидим рядком, поговорим ладком. — После чего перешёл на шёпот. — Я от хозяина. Интересуется, что это у тебя тут за катавасия такая с уставным списком приключилась.

— Уф-ф, я то думал, — Аникий степенно пригладил холёную бороду. — Нашёлся списочек. У Хроминских. Самолично изымал. Целый тарарам учинили, бесстыдники.

— Распустил ты их, Аникий. Возгордились.

— Если бы. Вера угасает. Млешников уж который год нет. Ведуны совсем от рук отбились. Своих травят. Валгаи целыми семьями в бега подаются. Не от хорошей жизни…

— И Хроминские?

— Нет, те сидят, надеются. Ведун ихний объявился и даже, кажись, нащупал кого-то.

— Далеко?

— Далече. Сегодня ночью от Покрова в сторону Петушков ходили.

— На восток?

— Да не поймёшь. Плутает ведун. То на запад, то на восток водит. Чудеса, да и только.

— И то ладно, — Антоний достал пять тысяч долларов и передал Аникию. — Не побрезгуй батюшка, от нашего стола вашему столу… за беспокойство. Пора мне.

Аникий принял щедрое подношение и поднялся со скамейки:

— А-а, ну-ну.

Антоний вышел из молельного дома и сел в такси:

— В центр. Там покажу.

Подъезжая к дому Кашина, Антоний сразу же обратил внимание на одноликих парней в штатском.

— Этот? — притормаживая, спросил таксист.

— Нет. Тот панельный, а этот кирпичный.

— Так ты же, вроде, кирпичный сказала, — набрав скорость, таксист проехал дальше.

— Перепутала, — пожаловался на память Антоний. — Вези обратно.

— К сектантам?

— Домой. В посёлок.

Примерно в это же время Семён, пробравшись на чердак дома, в котором жила Настя Орлова, установил на крыше дистанционное подслушивающее устройство и уже выходил во двор.

— Стой, стрелять буду, ха-ха-ха! — дорогу Семёну преградил здоровенный краснощёкий детина в синем спортивном костюме. — Юбочку запачкали, барышня. Дозвольте отряхнуть?

«Зараза! — сердце Семёна толкнулось и замерло; потом, прыгнув, бешено заколотилось. — Дебил безмозглый!»

— Юбочка понравилась, котик? — сладко промурлыкал Семён.

Разухабистый угодник просиял иезуитской улыбкой и предъявил Семёну удостоверение лейтенанта полиции. К подъезду подходили ещё два атлета.

— Маланин! — громко окликнул весёлого детину один из атлетов. — Что у тебя там?!

— Да вот, — Маланин обернулся, но договорить не успел.

— Товарищи, помогите! — тонко забазланил Семён. — Хам какой-то! Я тут, между прочим, замужняя, а он у меня паспорт средь бела дня спрашивает! Что обо мне люди подумают?!

Прохожие стали оборачиваться.

— Маланин! Отставить. Идите девушка.

— Не девушка, а женщина, — Семён кокетливо повёл плечиками и, виляя бедрами, с гордо поднятой головой поспешил удалиться прочь.

— Смотри у меня, — начальственным тоном предуведомил один из подошедших. — Забыл, где находишься?

Семён прибавил шагу и вскоре скрылся за углом дома, где его дожидалось такси.

— Поехали, — строгим низким баском приказал Семён, забираясь на заднее сиденье. — И хватит пялиться на меня. Дырку протрёшь.

На конспиративной квартире дверь Семёну открыл Антоний:

— Ну, как?

— Сейчас покажу, — Семён прошёл в комнату. — Такая зверюга. — Он вытащил из сумки приёмное устройство и поймал нужную волну: из динамика вырвалось мерное гудение, время от времени прерывающееся приглушёнными щелчками. — Работает. Межгород соединяет. Её телефон пока молчит. Когда ей позвонят, здесь… В общем, треск услышишь. Значит — звонят. Я на входящие настроил. Остальные нам ни к чему. У тебя-то как?

— Обложили. Не подойти.

— У меня тоже.

— Своевольничаешь? — нахмурился Антоний.

— Красота — страшная сила, — Семён поправил набивную грудь и, закусив нижнюю губу, томно посмотрел на Бусина: — Лёшенька, я тебе нравлюсь?

Бусин опустил глаза и смущённо засопел.

— Не растлевай ребёнка, — одёрнул Антоний. — Я тебе что сказал сделать, если…

— Подумаешь.

— Выпороть бы тебя по заднице твоей красивой.

— Да пожалуйста, — хмыкнул Семён. — Только сначала расскажи, чего сама разузнала, мамаша?

Подобрав длинную юбку, Антоний устало плюхнулся в кресло:

— В городе млешака нет. Аникий говорит, их ведун на восток показывал…

— На восток?! — удивился Семён. — Ещё один?

— Наш это, — Антоний попытался ладонью оттереть с губ тёмно-вишнёвую помаду с привкусом персика, но лишь неумело размазал по щеке. — Куда его теперь черти занесут? Чувствую, набегаемся за ним.

— А если не позвонит? — выдвинул пессимистичную версию Семён. — Ну, там… номер её телефона забудет.

— После таких стрессов немудрено. Подождём пару деньков и поедем к Аникию валгаев на прокат брать. Другого выхода нет.

— А может, послать их всех? — предложил дерзкий план Семён. — Снимем денежку и на дно.

— Нет, Сень, — здраво рассудил Антоний. — Ну, представь. Тебе в ресторане деликатес принесли, а ты его хвать и дёру. Куски на бегу заглатываешь, а за тобой свора разъярённых поваров. Орут, ножами машут. Согласись, никакого удовольствия… Да и не те это люди, тамплиеры, у которых вот так за всяко просто можно что-нибудь с тарелки сцапать. А вот договор они исстари чтят. Это у них в крови. Так что давай-ка млешака отловим, а там видно будет…

Бусин на цыпочках ушёл в кухню, подальше от непонятного и от того скучного для него разговора.

Глава 20. Новые масоны

Юркий, гибкий сомик, маленькая аквариумная рыбка с длинными усиками у краев рта, никак не хотел вылезать из густых зарослей урути, пресноводной водоросли с пышными перистыми листьями на тонких стебельках.

Профессор Бардаяр уже начал злиться. Предпринимая очередную попытку изловить увёртливую рыбёшку, он сачком подцепил декоративный остов затонувшего фрегата и придвинул его в самую гущу водорослей. Пятнистый сомик метнулся в сторону и исчез в воротах игрушечного замка, погружённого на дно аквариума для создания более привлекательного антуража.

— Собака! — распугав стайку неоновых рыбок, убелённый сединами мэтр с досадой бросил орудие лова в воду.

В кабинет вошла стройная дама лет пятидесяти:

— Адам Рудольфович, опять вы его мучаете.

— Это он меня мучает, — профессор отошёл от аквариума и сел за стол. — Зажарьте мне его, Ольга Николаевна.

— Не сейчас, — Ольга Николаевна подошла к столу и подняла телефонную трубку внутренней связи: — Миша, у нас совещание, обеспечь третий уровень защиты.

— Что случилось? — профессор Бардаяр встал и застегнул пиджак на обе пуговицы.

— Нет, пусть идут домой, — оставив вопрос профессора без ответа, Ольга Николаевна продолжала говорить в телефонную трубку. — Четвертый этаж блокировать полностью. Все, кто нам нужен, уже здесь.

— Ольга Николаевна Браун! — повысил голос профессор. — Потрудитесь…

Браун положила телефонную трубку:

— Сядьте, Адам Рудольфович. Совет ложи уже собрался.

Первым в кабинет вошёл высокий подтянутый мужчина в старомодном костюме британского стиля. На остром лацкане его широкоплечего пиджака, слева, красовался крошечный изумрудный крестик, обрамлённый чёрными бриллиантами. Это был Герман Абрамович Краузе.

Вторым ввалился Георгий Вольфович Лозовский, седовласый, похожий на старого сельского бухгалтера пузан в мятом двубортном костюме из мериносовой шерсти. Толстые линзы очков неприятно уменьшали его и без того малюсенькие чёрные глазки.

За тучным Лозовским вихрем влетел стройный и подтянутый Адам Семёнович Винер с вдохновенным лицом: высокий лоб, ясные глаза. Молодящийся старичок в чёрной визитке из ткани в «ёлочку» современного покроя, сером жилете и полосатых брюках. Неестественный румянец на его щеках совсем не вязался с пергаментным оттенком старческой кожи, безжалостно стянутой пластическим хирургом под париком на затылке и снизу под обрюзгшим подбородком.

За Винером, немного застопорившись в дверях, боком, появился улыбчивый бородач, Альберт Карлович Бергсон, в пробковом шлеме эпохи колониальных войн и демократичной безрукавке из двухслойного хлопка. Седобородый весельчак попытался вежливо пропустить вперёд Милену Марковну Эйбельман, чопорную даму в платье Бальмэн с палантином из джерси в виде широкого шарфа, подбитого золотистым каракулем искусной выделки. Убежденная феминистка Эйбельман, так и не воспользовавшись приглашением добродушного Бергсона пройти первой, вошла за ним.

Следом за престарелой парочкой в кабинет стремительно ворвался Александр Павлович Бутов, лысый великан в генеральской форме Ракетный войск стратегического назначения. Все присутствующие сразу же почувствовали тяжёлую поступь его уверенных шагов, ударные волны от которых с хрустом распространились по старому ореховому паркету.

Последним прокрался неприметный мужчина в потасканном костюме. Его ничего не выражающие глаза были почти незаметны на таком же блёклом и скучном лице. Это был Бугерман Яков Львович.

Все девять участников собрания, включая профессора Бардаяра и доцента кафедры социальной психологии, Ольгу Николаевну Браун, свободно расселись на удобных стульях, креслах и низких диванчиках.

— Мне кто-нибудь объяснит, что за срочность такая? — Бергсон пригладил всклокоченную бороду и вытер со лба пот. — Амазонские джунгли, знаете ли. Чтобы выбраться…

— Да уж, — присоединился профессор Бардаяр. — Извините, что интересуюсь…

— Сейчас всё узнаете, — пообещал Краузе, расслаблено откидываясь на спинку элегантного кожаного кресла на крутящейся ножке. — Хотя не вам бы, Адам Рудольфович, досаждать такими вопросами. Альберту Карловичу ещё простительно. Бразилия, болота. Не самый ближний свет. Информация могла и запоздать.

— Если вы об этом беглом млешнике, Герман Абрамович, то это не повод… — Бардаяр не успел договорить.

— Возьмите себя в руки, Адам Рудольфович, — прочеканил генерал Бутов, занявший собой весь диванчик у большого окна, из которого открывался красивый вид на шпиль Московского государственного университета, — и не забывайтесь. Вы не у гроссмейстера в ложе, и здесь вы не Великий Провинциальный Мастер. А мы не члены Капитула вашей Директории. Сейчас это всё осталось там за дверью, для масонской толпы.

— Тихо, Александр Павлович, — Эйбельман сдержанно улыбнулась и, сверкнув на генерала огромными чёрными глазами, полными мёда и яда, обратилась к профессору Бардаяру: — Адам Рудольфович, положение непростое…

— Разрешите мне, Милена Марковна, — бесцеремонно вклинился в разговор Лозовский.

— Прошу вас, Георгий Вольфович, — Эйбельман недовольно поморщилась и, слегка тронув на шарфе изящную платиновую заколку с крупным изумрудом, с напускным равнодушием добавила: — Только по существу. Пожалуйста.

— Достопочтенный Адам Рудольфович, — с язвительными нотками в голосе начал Лозовский, — насколько известно, ваши переговоры с западной Директорией масонов в прошлом году так и не увенчались успехом. Передача Эфгондам млешника, найденного два года назад в Намибии, всё-таки состоялась…

— Позвольте! — взвился Бардаяр. — Это уже переходит всякие границы!..

— Не позволю! — язвительным тоном продолжил Лозовский. — Тогда тоже думали, что это последний на Земле млешник. И что же? На следующий день настал апокалипсис? Избранные масоны за свою многовековую службу Эфгондам получили вечную жизнь? Кукиш с маслом они получили!..

— Опять вы за своё? — строго одёрнула Браун.

— Не за своё, а за наше! — ощетинился Лозовский. — Покажите, кто здесь не еврей? Хотя бы так, для удовольствия?

— Лозовский, я вас умоляю, по сути, — устало перебила Эйбельман. — Ну сколько можно?

— Прошу прощения, несравненная Милена Марковна, — щека Лозовского заметно дёрнулась. — Не хочу расстраивать ваши тонкие нервы, но… дьявол прячется в деталях. Почему поставляемые Эфгондами ведуны-убийцы в первую очередь засылаются к валгаям новообращенных масонов? Или это уже не тайна?

Бардаяр вскочил с кресла, губы задрожали:

— Вы, вы…

— Сядьте, Адам Рудольфович, — попросил Краузе, метнув в Лозовского ледяной укоризненный взгляд: — А вы, Георгий Вольфович, ведите себя корректно. Мы сюда не для того собрались…

— Да как он смеет?! — прорвало Бардаяра. — Я! Я в Российской ложе новых масонов со дня её основания!

— Адам Рудольфович! — Краузе тоже встал: но его уже никто не слушал.

— А что это вы так вдруг разволновались, милейший Адам Рудольфович?! — крикливо вымещал обиду Лозовский.

— О чём вы, господа?! — попытался усовестить историк Винер. — Разве не Аненербе?..

В кабинете стало шумно. Каждый горел желанием высказать своё особое мнение по наболевшему вопросу, за исключением неприметного Бугермана.

— Лозовский! — Краузе уже кричал. — Вы! Все! Ни сегодня-завтра на Земле вообще может не остаться ни одного человека?! Понимаете?! Ни-ко-го! Устроили! балаган! Постыдились бы!

После этих отчаянных слов воцарилась относительная тишина. Все, кроме профессора Бардаяра, вернулись на свои места.

— Новые масоны собирают млешников с середины двадцатого века. По всей Земле! И ни один из них, ни живой, ни мёртвый, не был отдан Эфгондам! — Краузе чуть ли не орал. — Да! Эпидемия убила многих! Даже наши убежища их не спасли. А в джунглях Южной Америки выжили! Кстати, этот подземный лагерь опекает не один Альберт Карлович, но и наш уважаемый Адам Рудольфович! Да если бы профессор… — тут он осёкся и, не окончив начатую было фразу, устало проворчал: — Думать надо, Лозовский, когда говорите.

Профессор Бардаяр удовлетворённо опустился в кресло.

— Если и искать предателей, Георгий Вольфович, то не здесь, — с упрёком, но уже спокойнее продолжил Краузе. — Наш вынужденный союз с изменниками тамплиерами…

— Господа, поимейте совесть! — возмутился дотошный Винер. — Где бы были масоны, если бы не клирики тамплиерского ордена, по крупицам собравшие и сохранившие тайные знания Эфгондов? Будем объективны. Разве не Орден Тамплиеров своей непоколебимой верой в истинность тайных знаний Эфгондов объединил разрозненные ложи вольных каменщиков Европы в единую систему?

— Изволите видеть, Адам Семёнович, — Браун горячо вступила в давний хрестоматийный спор летописцев масонского движения. — Масоны Европы объединились ещё до…

— Время, время, господа, — Эйбельман нетерпеливо похлопала холёной ладошкой по подлокотнику кресла. — Оставьте вы тамплиеров в покое. Они уже двести лет служат не нашему делу, а золотому тельцу. Но и в одну кучу тоже, знаете ли… Вам не хуже меня известно, что их высшее руководство уже несколько десятилетий, между прочим, рискуя собственной жизнью, в тайне от рядовых членов братства сотрудничает с нашей новой масонской ложей. Так что они Эфгондам не помощники. Просто, Лозовский как всегда слишком доверился статистике. Гибнут не только наши валгаи. И вообще, Герман Абрамович, перейдём уже к делу.

Бардаяр и Бергсон переглянулись.

Краузе вышел в центр кабинета: в вытянутых руках он держал цепь с тяжеловесной подвеской в виде треугольного медальона с изображением глаза.

Все встали, кроме Бугермана.

— Прошу вас, Яков Львович, — Краузе торжественно расправил цепь с медальоном.

Бугерман поднялся, подошёл к Краузе, бережно принял из его рук цепь с медальоном и надел на себя:

— Адам Рудольфович, вы хотели знать, зачем я собрал нашу ложу. Так знайте… Кинирийские ведуны, восставшие против Муавгаров, выдвинули дополнительное условие, при котором их союз с нами может быть сохранен.

Бергсон и Бардаяр переменились в лице.

— Они требуют гарантий, — Бугерман неторопливой походкой вернулся на место. — Садитесь, садитесь, господа, разговор будет долгий.

— Дожили, — Бардаяр взял со стола остро наточенный карандаш: тонкая кедровая палочка в руке профессора хрустнула и переломилась. — Какие такие гарантии?

— Они хотят иметь своего представителя в лагере млешников, — бесстрастно разъяснил Бугерман.

Новость стала для всех полной неожиданностью, кроме двоих: Бугермана — Верховного Мастера тайной ложи новых масонов и Эйбельман — куратора по внешним связям с высшим руководством Ордена Тамплиеров.

— За горло берут! — возгласил порывистый Винер.

— Давайте без истерики, — призвал Бутов. — Если хотите что-то предложить…

— Хочу! — с вызовом выкрикнул Винер. — Помнится, в тридцатые годы прошлого века кинирийские ведуны уже пробовали бунтовать. И что? Забыли, что нам обещал их верховный кинирийский ведун перед Второй мировой… этот прохиндей Гитлер?.. «Новые масоны сменят старых. Найдём базы Муавгаров. Третий рейх. Всеобщее процветание». И что? Всех скопом. Масоны, не масоны. Как скот! В лагеря, в печи. Млешников, валгаев вообще не считали. А сколько их хвалённое Аненербе базу Муавгаров искали… этот святой Грааль? Где только не лазили. В Гималаях, в Антарктиде. Всю Европу перерыли. И толку? Всё прахом пошло! По-моему, они уже ясно высказались — «Гирфийцы вернутся на Землю». И млешники для них всего лишь биологический ресурс. Последние генетические исследования уже подтвердили… гипотеза о том, что ДНК млешников содержит законсервированный генотип какого-то чужеродного человеческому организму создания… может быть, именно Гирфийца… совсем не миф. Видимо, из ДНК людей действительно хотели вывести сверхсущество, и… надо думать,… совсем не человека. Вот о какой сверхнации говорил Гитлер. Так что… править они собирались не нами, а создавшими их Гирфийцами. Типичная психология рабов. Занять господское место, а самого хозяина обратить в рабство. Верить таким…

— Короче! — не выдержал длинных изъяснений генерал Бутов. — Ваше предложение?

— Извините, Александр Павлович, я не военный, — заносчиво предварил Винер. — Я не могу короче.

— Александр Павлович, — Бугерман сделал генералу вежливое замечание, — если вам что-то не по душе, можете тоже выразить своё неудовольствие.

Бутов молча положил натруженные ладони на колени и низко склонил голову, похожую на неразорвавшееся пушечное ядро.

— Прошу вас, Адам Семёнович, — предложил Бугерман.

— Да, собственно… — неуверенно продолжил Винер. — Я против.

— Почему? — терпеливо спросил Бугерман. — И без этих ваших исторических экскурсов.

— Мало найти базы Гирфийцев, — пыл Винера немного унялся, речь стала чуточку лаконичней. — До них ещё добраться надо. А для этого нужно время. Пока млешники на Земле, можно хоть на что-то уповать. А после контакта их посланника с нашим материалом, останется один Кашин, которого того и жди кто-нибудь прихлопнет, как букашку. Вспомните, сколько по окончании Второй мировой войны у нас было лагерей млешников? На всех континентах. Даже в Антарктиде. Тысячи. Всё прахом пошло! Лагерь в Южной Америке, — Винер снова сорвался на крик, — последний бастион человечества!..

— Достаточно, Адам Семёнович, — сухо прервал Бугерман. — Ваша позиция ясна, — и задержал выцветший взгляд на напряженном лице Браун: — Ольга Николаевна, я вижу, вам определённо есть что сказать.

— Я ещё не готова, — Браун посмотрела в сторону Эйбельман. — Может быть, Милена Марковна?

— Ну, что ж, — Эйбельман свободно облокотилась на мягкую спинку дивана, — позиция Адама Семёновича заслуживает внимания. Но, прежде, хотелось бы кое-что уточнить. Если уж обращаться к урокам истории, Адам Семёнович, то не надо забывать, что восстание кинирийских ведунов против Муавгаров во время Второй мировой войны было подавлено не потому, что Гитлер кому-то что-то недоговаривал, а потому, что наш тайный Орден новых масонов, только-только созданный ведунами, был слишком слаб. А Муавгары, Эфгонды и старые масоны выступили единым фронтом. Поэтому Вторая мировая война стала такой кровопролитной. Я их не защищаю. Мы все прекрасно понимаем, что произойдёт после того, как кинирийские ведуны с нашей помощью устранят Эфгондов и Муавгаров. Фашисткая Германия по сравнению с тем режимом, который они устроят на Земле — цветочки. Зато, человечество хотя бы выживет. В случае же поражения кинирийских ведунов, Эфгонды истребят всех и заселят Землю своим видом — Гирфийцами. Травля валгаев наверняка как-то связана с подготовкой Земли к колонизации. Бунт кинирийских ведунов — величайший исторический дар всему человечеству.

— В смысле? — Лозовский упрямо наморщил лоб.

— То, о чём думают все, — мгновенно парировала Эйбельман. — Без кинирийских ведунов мы пока не в силах отыскать на Земле все базы Муавгаров, а ведуны без нас не доберутся до лунных и марсианских баз Эфгондов. Пусть наши технологии не так безупречны, как у Эфгондов, но ядерного оружия нет даже у них. Осталось проверить пару планет солнечной системы. Если базы Эфгондов лишь на Луне и Марсе, то…

— Милена Марковна, голубушка, — взмолился генерал Бутов, порядком подустав от излишнего многословия коллег. — Пощадите хотя бы вы.

— Извольте, генерал. Самая суть, — Эйбельман плавным движением небрежно поправила на груди изысканный палантин. — Чтобы человечеству выжить, необходимо уничтожить все гирфийские базы, и Эфгондов, и Муавгаров. Без кинирийских ведунов с этой задачей не сладить. Следовательно, их условия необходимо принять, а не дрожать над млешниками…

— Это же фашисты! — разгневанно возопил Винер.

— Да хоть с самим дьяволом, — неуступчиво бросила Эйбельман.

— Благодарю вас, Милена Марковна, — глаза Бугермана прояснились, и он повернулся к Браун: — Ольга Николаевна, прежде чем выскажется Адам Рудольфович, хотелось бы…

— Не хитрите, Яков Львович, — Браун метнула в Бугермана недовольный взгляд. — Вряд ли Адам Рудольфович на этот раз согласится с тем, что я скажу. Милена Марковна права. Если в ближайшее время не взорвать базы Муавгаров, то человечество обречено. Впрочем, я о другом. Эфгонды слишком уверены в себе, и к Муавгарам относятся так же, как Муавгары к своим биомашинам — кинирийским ведунам. Для Эфгондов Муавгары не более чем прислуга, низшая каста. Они не воспринимают их как достойных противников. Мы же для них вообще дикие твари. Что-то вроде муравьёв или пчёл.

— Вы нам ещё о Реликтовом космическом поле расскажите, благодаря которому обезьяна превратилась в человека, — с сарказмом выговорил Лозовский. — Нельзя же верить всему, о чём болтают ведуны. Им вообще нельзя…

— Лозовский! — зрачки Бугермана расширились.

Лозовский запнулся и, поджав губы, поник. В такие минуты перечить Бугерману было опасно: голос он повышал редко.

— Кстати, о поле, — невозмутимо продолжила Браун. — Эфгонды считают, что Земля несколько тысяч лет назад уже вошла в область Реликтового поля. Они убеждены, что генетические задатки к разуму могут проявляться исключительно в сочетании с этим полем. И… коль скоро мы для них просто животные, вряд ли они будут торопиться с захватом Земли. Эфгонды ждали своего часа десятки миллионов лет. Не думаю, что пара сотен лет имеют для них какое-то значение. Для них сейчас важнее разобраться с вирусом Муавгаров. Недаром они так озаботились поимкой Кашина. Десять миллиардов долларов за одного млешника! Это, знаете ли!.. Это во-вторых. Так что, я полностью согласна с Миленой Марковной, но с одним дополнением. Надо серьёзно заняться поиском Кашина. Может так статься, что от него одного пользы будет поболе, чем от всех млешников в Южной Америке. И… сердечно извиняюсь, Адам Рудольфович. Я должна была это сказать.

— Ну, какие могут быть извинения, — грустно вздохнул Бардаяр. — Вы совершенно правы.

— Да вы сума сошли?! — вспыхнул Бергсон. — Об этом даже речи быть не может! Какое-то Реликтовое поле, низшая каста, высшая. Откуда мы вообще можем знать, что у этих ведунов на уме? Они соврут, недорого возьмут. Мы тут сидим, головы ломаем над их кознями, а им лишь того и надо. Пробраться в лагерь и делу конец. Ну никакой же логики. С одной стороны, говорят, «пока жив млешник, есть время на поиски Муавгаров», а с другой… Абсурд! Кинирийские ведуны — такие же носители вируса, как и мы. Да их туда на пушечный выстрел подпускать нельзя. Они же перезаразят всех.

— Одним словом, вы против? — подвёл черту Бугерман.

— Категорически! — воинственно бросил Бергсон.

— Вы, Адам Рудольфович? — глаза Бугермана недобро сузились в две маленькие тёмные щелки.

— Я не против, — приуныл Бардаяр, — но… хотел бы…

Бергсон фыркнул и демонстративно отвернулся.

— Конечно-конечно, Адам Рудольфович, — лицо Бугермана разгладилось и прояснилось.

Бардаяр поднялся:

— Вряд ли Эфгондам что-либо известно о нас и о бунте кинирийских ведунов. Да и наши млешники в Южной Америке, надо полагать, большой погоды в их планах не делают. Им нужен Кашин. Вернее, его иммунитет. Это очевидно. Сотни лет они собирали млешников к себе на базы. На Луну, Марс. Здесь кинирийские ведуны, вероятней всего, не врут. Млешники и Эфгонды как-то связаны. Может быть, Гирфийцы действительно древняя цивилизация насекомых, когда-то населявшая Землю, а в млешниках законсервированы их гены. Не знаю. Всё может быть. И, если это так, то медлить нельзя. Биологического материала для начала колонизации у них достаточно. И кто бы они ни были, мы-то с вами знаем, что миром правят именно они, а не люди. Все войны на Земле — брани между Муавгарами и Эфгондами. А мы… жалкий инструмент в их руках. По сию пору сбылись лишь те пророчества, которые записаны в их тайном писании. Я имею в виду те… первые апокрифы, на основе которых составлялись Библия и прочие священные книги. Осталось сбыться последнему предсказанию. О том, что с уходом всех млешников с Земли на небо настанет Конец Света. Во всяком случае, старые масоны верят обещаниям Верховного валгайского ведуна Эфгондов. Великого Магистра вех времён и народов, как они его величают. Верят в то, что скоро для избранных на Земле настанет Царствие Небесное. Какова может статься цена этому заблуждению, думаю, все понимают, как и то, какова будет плата за нашу нерешительность.

Бардаяр сел в кресло и больше не проронил ни слова. В кабинете повисла напряжённая тишина: пауза затянулась.

— Прошу вас, Георгий Вольфович, — Бугерман довольно откинулся на спинку стула и закинул ногу на ногу.

Лозовский вытер носовым платком пот со лба и, стараясь не глядеть на Бугермана, осторожно изъяснился:

— Полагаю, условия ведунов надо принять, но не сразу.

— Что значит, не сразу? — лёгкая волна любопытства освежила неподвижное лицо Бугермана. — Ответ нужно дать сегодня.

— Надо поторговаться, — убеждённо предложил Лозовский. — Уверен, сотня-другая миллиардов долларов в таком деле для них сейчас не вопрос, если деньги для них вообще ещё что-нибудь значат. Вы же видите, что творится с мировой экономикой. Они практически пустили всё на самотёк. А космические проекты, которые я курирую, безумно дороги. Почему бы заодно не проверить серьёзность их намерений? После того, как они разберутся с базами Муавгаров, им срочно понадобятся наши космические ракеты с ядерными боеголовками. Не будут же они откладывать подготовку такого дела на потом. Время поджимает не одних нас.

— Разумно, — поддержал Бугерман. — Надо использовать их страсть к коммерции. Сколько вам нужно, Георгий Вольфович?

— Двести миллиардов долларов, — тут же нашёлся Лозовский.

— Вы с ума сошли, Лозовский! — вскрикнул Краузе. — Почему всё только вам! Тысячи валгайских семей бедствуют по всему миру. Буквально по крохам…

— Я правильно вас понял? — Бугерман внимательно посмотрел на разволновавшегося Краузе. — Вы не против представительства кинирийских ведунов в лагере млешников и поддерживаете предложение Георгия Вольфовича?

— Нет, — сломился Краузе. — Но я требую, чтобы для валгайских семей…

— Герман Абрамович, — перебил Бугерман, — у кого и что именно вы требуете? У меня? У Лозовского? У нас пока ничего нет…

— Я… в том смысле,… — Краузе замялся.

— Я тоже за, — немногословно высказался генерал Бутов. — И тоже прошу учесть, что для обеспечения безопасности космодромов…

— Господа, господа, — Бугерман расплылся в благодушной улыбке. — Ну что мы сейчас шкуру неубитого медведя делить будем?..

Но Бугермана уже никто не слушал. В кабинете Бардаяра стало опять шумно: все заговорили о финансовых трудностях и каждый о своих.

Бугерман встал и поправил на груди цепь с медальоном.

Все затихли. Бугерман громко объявил:

— Решение принято. Теперь наша главная цель — Кашин. Руководство Ордена Тамплиеров ещё вчера предложило объединить усилия по его поиску…

Глава 21. Заговор

Эльвира Ивановна Пострюг, полная женщина средних лет, торопливо перелистывала страницы толстого обвинительного заключения. Её пухленькие ухоженные пальчики были нескромно украшены изящными золотыми перстнями с вызывающе крупными бриллиантами; помощник прокурора блистала в модном брючном костюме из дорогой ткани и пребывала в благодушном настроении.

На скамье подсудимых за решёткой понуро сидел небритый черноглазый паренёк в мятой синей футболке. По другую сторону заграждения на стульях томились два «снулых» конвоира.

В зал грациозно вошла молоденькая секретарь суда в белых бриджах и коротенькой оранжевой кофточке с глубоким декольте:

— Встать. Суд идёт.

Присутствующие поднялись.

Вошёл Медунов в судейской мантии:

— Садитесь.

Все сели.

— Давайте, что у вас там? — Медунов занял судейское кресло с высокой спинкой. Над головой председательствующего к стене, обитой неказистым коричневым пластиком, был прикреплён слегка покоробленный пенопластовый барельеф с изображением герба Российской Федерации.

— Адвоката найти не можем, — пожаловалась государственный обвинитель.

Медунов небрежно полистал том уголовного дела и, запинаясь, прочитал:

— Аловит… Аловиддин Мухамд…Мухаммадиевич…

Обвиняемый (худенький смуглолицый юноша) встал.

Медунов отодвинул увесистый том на край стола и с нескрываемой агрессией обратился к подсудимому:

— Тебе что, адвокат нужен?

— Да, — робко заявил о своих правах предполагаемый преступник.

— Чего же ты его сразу с собой не захватил, когда в квартиру полез? — Медунов раздраженно забарабанил пальцами по столу. — В России, поди, не первый год подъедаешься нелегально. Мог бы уже и собственным обзавестись. Тебя сюда звали? Плохо тебе у себя в кишлаке сиделось? Будешь у нас в тюрьме хорошо сидеть…

— Я не грабил, — как мог, защищался от нападок подслеповатой фемиды незадачливый нелегал.

— Не грабил, — Медунов выдержал недобрую паузу. — Все вы здесь белые и пушистые.

Дверь в зал суда приоткрылась, и в проёме показалась подобострастная мордочка гладко выбритого мужчины:

— Можно?

— Нужно, Андрей Юрьевич, — уточнил Медунов. — Ордер взяли?

— Я потом занесу, — Андрей Юрьевич на цыпочках прошёл в зал и сел напротив обвинителя: — Здрасьте. Какая статья?

— Грабёж, — лениво обронила Пострюг.

— Ну, вот тебе и бесплатный адвокат, — Медунов придвинул к себе том уголовного дела. — Теперь ты у меня точно лет десять огребёшь. Права и обязанности объяснять не буду. Не маленькие. Отводов не принимаю. Перейдём к делу. Вы не против, Андрей Юрьевич?

— Да, полагаю, нет никаких препятствий приступить к рассмотрению дела по существу, — бойко протараторил адвокат.

— Так, — начал Медунов. — Защитник не против. Прокурор, вижу, тоже в бой рвётся. За десять минут должны уложиться. А то не грабил он, видишь ли.

Дверь в зал суда чуть-чуть отворилась, и из коридора донёсся громкий женский шёпот:

— Борис Викторович, вас к телефону. Грумов.

— Я сейчас, — бросив на прокурора строгий взгляд, Медунов объявил: — Совещаясь на месте, суд определил. Возвратить уголовное дело для устранения существенных нарушений уголовно-процессуального закона, препятствующих рассмотрению.

— Каких? — удивилась Эльвира Ивановна, уже приготовившаяся к оглашению обвинительного заключения.

— Вы что думаете? — Медунов встал. — Я у вас там нарушений не наскребу? Да если бы следователи не фальсифицировали доказательства, они бы ни одного дела в суд не передали. Завтра всё прочитаете в постановлении. Хватит попустительствовать!

Эльвира Ивановна заметно скисла.

В коридоре Медунов встретил свою секретаршу:

— Наташенька, меня не беспокоить. Я в совещательной комнате, а ты пока возьми дело этого… Алавиди… Махади… чёрт, язык вывихнешь.

— Масманбек Аловиддин Мухаммадиевич, — помогла Наташа.

— Ишь ты, — на мрачном лице Медунова промелькнуло подобие улыбки. — Покопай чего-нибудь в деле. У него бесплатный адвокат по назначению был. Наверняка нарушений мешок. Сама знаешь, как следаки с этими верхоглядами работают. На живую нитку. Тяп-ляп — и в суд, а мы потом разгребай за них. Подготовь постановление о возврате дела. Попрактикуйся. Я подпишу. И не забудь — с компьютера распечатаешь, обязательно перечитай с листа. Так описки заметней.

— Сделаю, Борис Викторович, — приняла к сведению Наташа.

— Только, — Медунов перешёл на шёпот, — ни-ко-му.

— Обижаете, Борис Викторович, — кокетливо надула губки Наташа. — Могила.

— Умница, — похвалил Медунов. — Скоро будешь такую же мантию носить, как у меня. Ну, беги, красавица.

Медунов заперся у себя в кабинете и, достав сотовый телефон, набрал номер генерала Грумова:

— Медунов.

— Борь, поговорить надо. Срочно! — вырвался из трубки натужный голос Грумова.

— Ты где?

— У Орловой.

— Что опять?

— Девка эта… заболела…

— Ну и радуйся, дурень. Не сбежит.

— Беременная она. Какие-то осложнения у неё по женской линии. Психует. В больницу просится.

— Ты ей растолковал, что и как?

— Да я ей чего только не плёл! И про террористов, и спецоперацию… Говорю, психует. Баба она и есть баба. Как детей заведут, всё… мужики на второе место.

— Ты чего, девок никогда не охмурял? Уласть как-нито. Они же ушами думают. Скажи… доктор из Москвы едет… и всё такое.

— Понял.

— Ещё новости есть?

— Пока нет.

— Плохо, — Медунов отключил телефон.

«Ну вот, кажется и всё, — взгрустнул про себя Медунов. — Интересно, сколько мне деньков осталось? — Он с тоской посмотрел в окно на могучий клён: вспомнилась прошлая осень, октябрь, когда в торжественной кроне царственного древа, объятой золотым пожаром увядающей листвы, тихо догорали последние утлые островки летней зелени; впервые за четыреста лет вдруг остро захотелось снова полюбоваться этим великолепием. — Какое странное ощущение. Наверное, именно близость смерти и придает людям остроту чувств. Докатился! А ведь он прав. Муавгары бояться нас. Мы сила! Мы? Ну, вот, и я созрел. Надо бы тебя навестить, смутьяна».

Медунов поднял трубку обычного телефона и привычно набрал номер генерального директора одной крупной компании по добыче нефти и газа:

— Медунов.

— Ну, Медунов, — неласково отозвались в трубке, — и что дальше?

— Я согласен.

— Ко мне! Живо! — властно прогремел голос и через секунду сменился короткими гудками.

«Ренегат! — зло подумал Медунов. — Как же тебе неймётся. Ну, да ладно. От меня не убудет. А там поглядим».

Через полчаса Медунов подъехал к помпезному многоэтажному зданию из стекла и бетона, выстроенному в смелом авангардистском стиле. Перед входом висела, сверкающая начищенной бронзой, вывеска известной нефтегазодобывающей компании.

За порогом полуавтоматических дверей Медунова окликнул высокий охранник респектабельного вида:

— Вы к кому, господин?

Медунов, даже не повернув головы, уверенно проследовал дальше, как к себе домой.

— Стоять! — гаркнул рослый страж, намериваясь применить к своевольному посетителю все дозволенные и не дозволенные средства задержания.

По широкой лестнице в центре просторного холла, искусно преображённого в пышный зимний сад, торопливо спускался второй охранник:

— Отставить!

Первый охранник, повинуясь приказу старшего, послушно ретировался. Медунов, так и не сподобив вниманием ни того, ни другого, прошёл к лифту.

— Здравствуйте, Борис Викторович, — второй охранник сбежал с лестницы и угодливо нажал кнопку вызова лифта. — Вас уже ждут. Позвольте проводить?

Медунов не ответил. Поднявшись на самый верх, он твёрдым выверенным шагом пересёк пространство округлого зала со стеклянным потолком в виде гигантской полусферы и подошёл к массивной никелированной двери, похожей на дверцу сейфа.

— Хе-хе, — неприятно хихикнули за спиной.

Медунов обернулся: рядом стоял Платов Михаил Игоревич, генеральный директор нефтегазодобывающей компании: жилистый, посадистый старик в строгом деловом костюме и дешёвеньких шерстяных тапочках на ногах. — Не думал, что так скоро. Проходи.

Медунов молча толкнул дверь и вошёл в знакомый кабинет: деревянный потолок из красного дерева был украшен искусной резьбой в восточном стиле; инкрустированный паркет; роскошная мебель; картины, бронза.

— Рад, что ты с нами. Присаживайся, разговор будет долгим. Никитин сейчас подъедет.

Медунов опустился в кресло напротив Платова.

— Кто он такой? — Платов изобразил на мало подвижном лице что-то отдалённо напоминающее улыбку.

— Кто? Кашин?

— Да нет. Этот… твой Антоний, — искусственная улыбка Платова сменилась ледяной маской вежливого участия.

Медунов напрягся:

— Странно, с каких это пор тебя стали интересовать обезъяны?

— Уж больно ловок для простого-то смертного, бестия, хе-хе… — усмехнулся Платов.

— Да человек, — пренебрежительно заверил Медунов. — Обыкновенный кинириец.

— Как же так? Хе-хе… Тебя, бессмертного кинирийского ведуна, вокруг пальца обвёл?

— Стечение обстоятельств.

— Да не стечение это… обстоятельств, а люди. Пойми, они научились думать. По-другому. Не как мы или Муавгары…

— Чушь собачья, — надменно скривился Медунов.

Костяшки в крепко сжатых кулаках Платова глухо хрустнули.

— Не горячись, Мишка, — в кабинет бодро вошёл Никитин Олег Александрович: поджарый, лет пятидесяти; открытое лощённое лицо, будто отлитое из прочной оружейной стали, излучало неиссякаемую энергию и силу. — Потом с людьми разберёмся, — он подкатил к Медунову высокое полосатое кресло на колёсиках и легко начал: — Как говорится, чтобы не тянуть кота за хвост, давай сразу быка за рога. Либо ты с Муавгарами, либо с нами. Мишка сказал, что ты…

— Согласился, — пробурчал Медунов. — Только вот невдомёк пока… с чем.

— Ну, про то, что Муавгары планируют нас в расход пустить после того, как заселят Землю, Платов тебе, наверное, уже все уши прожужжал. А вот про то, что их противники планируют, Эфгонды…

— Эфгонды? — удивился Медунов. — Какая разница?

— Ты вот что, — ушёл от ответа Никитин. — Обожди пока с вопросами.

— Что значит, обожди? — в глазах Медунова блеснул металл. — Муавгары…

— И чего?! — запальчиво перебил Никитин. — Муавгары-Муавгары. Для них мы — всего лишь биомашины. Тупые исполнители. Да? Пока мозгами не шевелишь. А чем они лучше? Ничем. Такие же, как и мы с тобой. Из плоти и крови. Пусть их разум какой-то там особенный. Допустим. Ну и что? Что нам теперь, помирать ради них? Они даже не Эфгонды.

— Ты меня чего, агитируешь? — не дослушал Медунов. — Я свой выбор уже сделал.

— Да переделал, хе-хе… — с откровенной издёвкой передразнил Платов. — Ты прямо скажи. Жить хочешь?! Избавиться от этих слизняков и стать настоящим хозяином Земли? Или подождёшь, пока они…

— Я уже сказал, — твёрдо повторил Медунов. — Согласен. Мне что, на лбу у себя написать — «смерть Муавгарам»?

— Наконец-то, — лицо Платова просветлело, — разродился.

— Ну, что ж. Превосходно! — Никитин резко встал. — Сегодня тебя познакомят с некоторыми из наших, кто в Москве.

— Погоди, — остановил Медунов. — Как?…

— Что как? — уже на ходу бросил Никитин. — Скоро всё узнаешь.

— Как это понимать? — вопрошал Медунов. — Муавгары не Эфгонды.

Никитин закатил глаза и, тяжело вздохнув, вернулся на место:

— Полчаса. Не больше. Существует общепризнанное представление о Гирфийцах как о виде, состоящем из двух биологических форм — Эфгондов и Муавгаров. Как, например, у пчёл. Рабочие пчёлы, трутни, матка. Муавгары — бесполые особи. Они, как и рабочие пчёлы в улье, кормили Эфгондов, а те лишь откладывали яйца. Эфгонды питались веществом, которое выделяли специальные железы Муавгаров.

— Я не об этом, — Медунов в упор смотрел на Никитина.

— Спросил?! — с возрастающим нетерпением прикрикнул Никитин. — Сиди и слушай! Всё гораздо сложнее. По своей биологии Гирфийцы — вид насекомых-паразитов с невероятно изощрённым циклом развития. Их жизнь неразрывно связана с вымершими динозаврами…

— Откуда сведения?

— Вопрос преждевременный, но я отвечу, — на миг лицо Никитина застыло в таком неимоверном напряжении, как если бы он в ту же самую секунду произвёл миллионы математических вычислений. — Совсем недавно мы научились управлять процессом, в ходе которого Муавгары, используя наше сознание, общаются промеж себя. И даже изучили их язык. Не тот, машинный, придуманный ими для общения с нами, а их, родной.

— Никогда не мог в толк взять, — опять отвлёкся Медунов. — Почему через нас? Встретились бы сами. Поговорили с глазу на глаз. По душам.

— Это мы с тобой можем туда-сюда, — отклонился от основной канвы Никитин. — Приехал, уехал. А они, как кроты, закопались на своих базах. Тибет, Антарктида. Другие в океане. На такую глубину забурились… Да и светиться, наверное, лишний раз не хотят. Про их летающие тарелки и так уже… А мы для них что? Передатчики. Машины. Кстати, справились с этой задачкой… расшифровкой их языка, между прочим, люди. Среди них есть по-настоящему одарённые экземпляры. Мы их уж многие годы собираем в специализированных центрах. Сохранена и организация новых масонов.

Глаза Медунова ожили; на лице заиграла каждая жилочка.

— Да-да, те самые, — продолжил Никитин. — Это тебе не банальный подкуп всякой там мелкой сошки из подмастерьев, а целая система. Наши глаза и уши во враждебном лагере старых масонов.

— Новая религия? — попробовал угадать Медунов.

— Можно назвать и так, — согласился Никитин. — Мы рассказали им кое-что о Гирфийцах. Люди не так глупы. Самые сообразительные из них уже осознали, что одним им не выжить.

Медунов покосился на Платова.

— Да, Боренька, — маслянистый взгляд Платова заволокло тёплой дымкой. — Скоро не Муавгары, а мы с тобой будем править этим миром…

— Мне уже бежать надо, — Никитин озабочено взглянул на часы. — Самая суть. Цикл их развития таков. Муавгары, будучи нелетающей формой, вели подземный образ жизни, где у них в своё время имелась разветвлённая сеть городов со сложной инфраструктурой жизнеобеспечения, а Эфгонды — летающие гермафродиты. Раз в год они мигрировали в места наибольшего скопления динозавров, где откладывали на их кожу неоплодотворённые яйца. Из каждого такого яйца выходили тысячи одноклеточных личинок. Через кровь они проникали в половые органы динозавров и сливались с их сперматозоидами и яйцеклетками: в результате развивалась первая промежуточная стадия разнополых Гирфийцеф, представлявших собой гибрид Гирфийца и динозавра. У этой переходной стадии была примитивная нервная система беспозвоночного. Через несколько лет червеобразные Гирфийцы-паразиты, превратившись в половозрелых самцов и самок, покидали тела хозяев. При удачном стечении обстоятельств некоторые из них, оказавшись в воде, спаривались между собой. Самцы умирали сразу, а самки после откладки яиц. С водой яйца попадали в кишечник различных животных, где развивалась вторая, паразитарная стадия червеобразных Гирфийцев-паразитов, но уже кровососущих. Напитавшись, они окукливались подобно гусеницам перед превращением в бабочек, и вместе с фекалиями выходили наружу. Из куколок вылуплялись Гирфийцы с крыльями — Эфгонды и Муавгары. Они сбивались в неоглядные стаи, как саранча, и улетали. Вернувшись в колонию, Муавгары теряли крылья и уползали под землю, а Эфгонды оставались порхать, но питались тем, что давали им Муавгары. Когда Гирфийцы ещё не обладали разумом… это были просто огромные скопища общественных насекомых со сложной организацией. В ходе эволюции, благодаря их способности общаться друг с другом с помощью биомагнитных импульсов, у них развился поразительно высокий интеллект. Каждый Гирфиец в отдельности представлял собой развитую личность, способную мыслить независимо от остальных, но при этом мог использовать единный разум колонии, вобравшей в себя опыт и знания всех Гирфийцев. Мозг каждого Гирфийца работал как отдельная нервная клеточка одного супермозга. Таким образом, все Гирфийцы были связаны между собой. Это что-то вроде человеческого Интернета. Новорожденные Гирфийцы, выходя из куколок, уже обладали всеми познаниями цивилизации, так как их единение с колонией устанавливалась на эмбриональной стадии. Но как личности они формировались только после рождения.

Медунов буквально пожирал Никитина глазами.

— Всё, опаздываю, — Никитин встал и посмотрел на часы. — С остальными вопросами к Платову. — И, не прощаясь, спешно удалился.

— Так…. сначала дело… — начал Платов.

— Не понимаю… — перебил Медунов, — зачем же они мешают друг другу?

— Мешают?! — Платов громко расхохотался: — Ха-ха-ха! Мешают. Хе-хе…

— А ты не зубоскальничай, — обиделся Медунов. — Умник.

— Хе-хе, — ядовито хихикнул Платов. — Я посмотрю, как ты сам над собой будешь смеяться, когда всё узнаешь.

— Да чего всё-то?! — было видно, что Медунов недоумевал.

— Не хнычь, глядеть тошно, — Платов осторожно двумя пальцами подцепил со стола крохотный приборчик, похожий на игрушечного паучка размером с копеечную монетку, и протянул Медунову. — Держи.

— Что это? — с настороженностью спросил Медунов, не решаясь взять непонятную вещицу в руки.

— Свобода, — Платов загадочно улыбнулся. — Стены кабинета экранируют наше сознание от Муавгаров. А за его пределами приходится пользоваться этими.

Медунов положил тонконогую букашку на ладонь: паучок ворохнулся, шевельнул лапками и замер; ведун почувствовал лёгкое головокружение и покачнулся.

— Сейчас пройдёт, — пообещал Платов. — Он на твою частоту настраивался. Теперь твои мысли для Муавгаров закрыты. Не потеряй, смотри.

— Вот почему вы такие смелые, — в голове Медунова прояснилось: застарелая, гнетущая тяжесть улетучилась без остатка, как истаявший морок.

— Не только, — Платов сел в кресло, закурил. — Всё сложней или проще. Чёрт его знает. Вначале цивилизация Гирфийцев развивалась, как единый организм, и, как говорится, ничто не предвещало. Но, однажды… В общем, приоритеты их подвели. В основном всё внимание уделялось генетике и математике. Ну и, видимо, доигрались. Хотели бессмертия, а… Короче, в один прекрасный день Муавгары и Эфгонды утратили способность к телепатическому обмену знаниями между собой. Колония раскололась на две части. Общими остались цикл развития и биологическая необходимость Муавгаров кормить Эфгондов. Вскоре Эфгонды обогнали Муавгаров в науках. Стали относиться к ним как к дикарям и поработили. Зато Муавгары научились размножаться клонированием, минуя паразитарные стадии, и перестали зависеть от Эфгондов. Взбунтовались. Разгорелась гражданская война. Эфгонды атаковали их генотип, а те динозавров. Потом Земля вышла из зоны Реликтового поля, и Эфгонды получили преимущество, поскольку к тому времени уже решили проблему старения…

— Что за поле? — в глазах Медунова вспыхнули жадные огоньки природного любопытства.

— Я не об этом, — отмахнулся Платов. — Ты главное уясни. Нам без разницы, кто там кого. После войны мы им всем будем, как кость в горле. Поэтому избавляться надо и от тех и от этих. И начинать с Муавгаров…

— Почему не с Эфгондов? — сорвалось с языка Медунова.

— Тут свои нюансы, — Платов стряхнул пепел от сигареты прямо на ковёр. — Интеллект людей…

— Интеллект? — Медунов ухмыльнулся. — У обезьян? Ты говоришь о них, как…

— Как о мыслящих существах, — убеждённо парировал Платов. — Вбей себе в башку, раз и навсегда. Это просто иной разум, иной способ мышления.

— Ну, не знаю. У животных хотя бы мотивация стабильная.

— Ничего, — заверил Платов. — Эфгонды тоже поначалу нос воротили. Потом приноровились, религию им придумали, масонов. Теперь верёвки из них вьют.

В чёрных провалах мертвящих глаз Медунова сверкнул колючий лёд презрения:

— Толку-то от этих масонов? Бегают со своей тайной книжкой, как со списанной торбой.

— А ты зря надсмехаешься, — Платов прошёлся по кабинету, разминая ноги. — Масоны, они разные. Старые служат Эфгондам, как псы цепные. Новые нам. Тамплиеры…

— И эти? Они же отошли от дел.

— …и подобные им, — ровным тоном продолжил Платов, не обращая внимания на реплику Медунова, — тоже помогают. Одни за Эфгондами следят, другие ракетоносителями, оружием занимаются.

— Ну, и… зачем же дело встало? — брови Медунова слегка приподнялись.

Платов сел и отрешённым взглядом уставился куда-то в пустоту, в одну точку:

— Для нанесения ядерного удара по Эфгондам нужна реальная политическая власть над людьми, которой у нас, увы, пока нет. Во-вторых, Муавгары уже догадываются о нашем заговоре. Поэтому, времени осталось ровно столько, сколько уйдёт на поиски млешака. Так что первыми найти его должны мы. И сжечь. На атомы распылить. Чтобы не одна клеточка не попала ни к Муавгарам, ни к Эфгондам. Без него с колонизацией обязательно повременят. Они же педанты. Пока не выяснят, почему он выжил, не успокоятся. Вот и пусть побегают за ним, а мы пока к базам Муавгаров подберёмся в Гималаях и Антарктиде. А там, глядишь, и людишкам укорот дадим, и Эфгондов к ногтю прижмём.

— А ты не думаешь… — хотел, было, спросить Медунов.

— Не думаю, — Платов уже не желал вступать с Медуновым в диалог. — Недосуг. Твой боец сейчас ближе всех к нему. Вот и действуй. Дай ему… Чего твоему костолому надо? Денег? Дай денег. Не скупись.

— Значит, — Медунов встал, — говоришь, можно млешака… того…

— Не можно, а нужно, — поправил Платов. — Кстати, ты его квартиру зачистил?

— Так ведь… — Медунов замялся, — как бы, разговора не было. Ждём пока. Вдруг забредёт.

— Никаких «пока», — прошипел Платов. — Муавгары его из одной кожной чешуйки могут клонировать.

— Стало быть, дело не только в иммунитете? — задал неудобный вопрос Медунов.

— Да не знаю я!! — озлобился Платов. — Нельзя сейчас рисковать! Все места, где побывал млешак, выжечь! Калёным железом! Со всем скарбом. Всё, к чему он прикасался. И не сиди ты здесь, как замороженный!

— Успею, — недовольно буркнул Медунов.

— Надо успеть, Борис, — смягчился Платов. — Иначе всё псу под хвост. Ядерные заряды уже подвозят к базам Муавгаров. Поймаем млешака — королями будем! Хватит уже у Муавгаров на побегушках…

— Сделаю, — лицо Медунова заметно потемнело.

Глава 22. Глоток свободы

Проснулся Кашин от холода: знобило. Свернувшись калачиком, он лежал на полу закрытого грузового вагона и в полудрёме пытался подоткнуть под себя какую-то изодранную, скользкую на ощупь тряпку. Глаза открывать не хотелось; сладостная нега обволокла все косточки, катала и перекатывала их в медовой истоме, не давая расправиться, налиться силой.

Снаружи донёсся грубый мужской голос:

— Гони на вторую!

Кашин подкрался к дверному стыку и заглянул в зазор между створками: вдоль крытой железнодорожной платформы тянулся приземистый пакгауз; весь дебаркадер был заставлен штабелями картонных коробок, уложенных на деревянные поддоны.

Когда состав остановился, к вагону, где находился Кашин, подошёл мужчина в синем комбинезоне и стал плоскогубцами откручивать проволоку, намотанную на дужки накидного замка:

— Гадский папа! Вот, падлы! Накрутили! Уроды!..

Кашин испуганно метнулся в самый дальний угол и затаился.

Двери раздвинулись: вечерний сумеречный свет выхватил из центра замусоренного пола ошмёток осклизлой ветоши.

— Ну и вонища, — вошедший с отвращением вытолкнул пахучую тряпицу наружу и чуть не поскользнулся: — Скоты! Рвань подзаборная! Гадят, где хотят! Петровна! Иди сюда! Опять не убрали!

Издалека донёсся низкий женский голос:

— Ну, чего ещё?!

— А ничего! — разбушевался радетель чистоты. — Я их говно убирать не буду! Трудно проверить было?! С утра порожняком стоял!

— Ну, и пёс с ними! — крикливо огрызнулась женщина. — Чего разорался?! Грузи так! Нет у меня других! Заказчик из Красноярска уже обзвонился весь!

— Раскудахталась, корова, — пробубнил привереда в комбинезоне и вышел на платформу.

Через пару минут в вагон въехал электрокар, гружённый огромной стопкой коробок: стена из картона надвинулась прямо на изумлённого Кашина. На какое-то мгновение он замешкался, затем резко поднялся на ноги, но отскочить не успел: массивный тюк с ходу придавил его к дощатой стене; запахло печеньем и фруктами.

«А чего мне бояться? — испугано заметался в мыслях Кашин. — Я, что, вор какой? Выйти, нет? А чего скажу? Документов нет. Сдадут в полицию, а там разбираться не станут. Незаконное проникновение в хранилище, и доказывай потом с пеной у рта, что ты не верблюд. По дороге выберусь…»

Через полчаса вагон был доверху загружен вкусно пахнущим товаром. Створки дверей сомкнулись: снаружи что-то неприятно лязгнуло, щёлкнуло.

«Заперли! — чугунной гирей опало в нутро Кашина. — Как же отсюда?..»

— Отправляй! — крикнул грузчик.

Вдалеке раздался короткий тепловозный гудок. Вагон тронулся и покатился, набирая скорость: навалившиеся коробки сдавили грудь Кашина — ни охнуть, ни вздохнуть.

«Так! Пора! — собрался с духом Кашин. — А то я здесь точно задохнусь».

Извиваясь всем телом, как ящерица, он промял податливые бока картонных коробок и выкарабкался наверх, под самый потолок.

«Выбрался? Бестолочь! — сам себя отругал Кашин. — Теперь точно полный состав преступления. Хранилище есть. Чужое имущество тоже…»

Кашин осмотрелся: его глаза видели в полной темноте.

«Вот это да! — к нахлынувшему чувству восторга тонкой щемящей струйкой примешалась досада от собственной глупости. — Два шага до двери было, и домой. Ну, тупица!»

Лёжа на спине, он с удивлением рассматривал в кромешной тьме мельчайшие щербинки на шероховатом потолке, прочно склёпанного из плохо прокрашенных листов железа:

«Что же это было? Сон? Да нет, вроде. Больницу точно помню. Антония этого. Да-а уж! Такой полёт с собственного балкона! А почему зверь? Млешак. Или млешник? А эти? Неужели я от инопланетян удрал? Ну, дела! И выздоровел как быстро! Ведь живого места не было. Инопланетяне, точно! А кто ещё такое может? Рассказать кому, не поверят. Пожрать бы. Ну и запашёк от меня».

Стянув с себя извозюканные донельзя фуфайку и джинсы, он оказался совершенно голым.

«Во! дошёл, — Кашин зашвырнул провонявшую нечистотами одежду в дальний угол. — Лежу здесь, как последний бомжара, в чём мать родила! Еду Бог знает куда. А-а! Семь бед, один ответ. Не с голоду же подыхать. Мимо полиции, видать уж, всё равно не пройти. Правильно говорят, от сумы и от тюрьмы не зарекайся. Пропади оно всё пропадом. Главное — жив, здоров! На станции сдамся. Эхе-хе, водички бы, горлышко промочить…»

Кашин с интересом раскурочил первую, попавшуюся под руку коробку, и вытащил из неё хрустящую пачку ароматного печенья. В соседних он нашёл жестяные банки с импортным пивом, конфеты, упаковки вяленых кальмаров, сушёную рыбу, картофельные чипсы и многое-многое другое, аппетитное и духовитое.

В пути после нескольких выпотрошенных коробов его желание сдаться на милость победителю потихоньку ослабло, а вскоре и вовсе растаяло: боевой дух, взбодрённый крепким пивом, уверенно подавил последние робкие поползновения разума отыскать хоть какой-нибудь цивилизованный выход из щекотливого положения.

По прошествии нескольких дней Кашин полностью освоился в новом пристанище: в верхней части вагона будто взорвали противотанковую гранату; скверный спёртый дух уборной успешно соперничал с пищевыми ароматизаторами, сочащимися снизу; дышать было буквально нечем.

По пути следования состав много раз останавливался, но вагон так ни разу и не открыли.

Зарывшись по самую шею в бумажный ворох разодранных упаковок из-под всевозможной снеди, обожравшийся и опившийся, с вздувшимся пузом Кашин возлежал в центре изгаженной воронки и с ужасом думал:

«Вот, хомяк! Что же я натворил?! Сколько дней прошло? Вроде, что-то про Красноярск кричали. Да… там люди серьёзные. В капусту порубят. Надо выбираться».

Уже в который раз он подполз к наглухо завинченному вентиляционному окошку: проржавевшие гайки на железной раме будто срослись с резьбой и никак не поддавались голым пальцам.

«Нет, так не отвинтить, — настроение было ни к чёрту. — Нужно что-нибудь тяжёленькое».

Он начал аккуратно перебирать содержимое коробок, переставляя их с места на место. Везде, куда ни сунься, было одно и тоже: печенье, чипсы, пиво, сушёная рыба и прочая съедобная мелочь, на которую уже глаза не глядели.

Через некоторое время азарт взял своё: хлипкая картонная тара рвалась и разлеталась в клочья, а её содержимое тут же рассыпалось, топталось и приходило в негодность.

Стараясь как можно плотнее утрамбовать стремительно накапливающийся упаковочный мусор под потолок, он, вместе с тем, подобно личинке жука-короеда, всё глубже и глубже вгрызался в саму сердцевину чужой собственности.

«Что я творю?!! — с каким-то отчаянным остервенением он нещадно вдрызг раздирал непрочные упаковки: необоримый страх перед возможным наказанием всё сильней и сильней овладевал его метущимся сознанием. — Я с ума сошёл! Это же бессмысленно. Они все одинаковые. Что я творю? Что?! Что это?! — рука упёрлась во что-то жёсткое: сердце взыграло, как если бы он откопал клад с сокровищами. — Только бы не жратва!»

Расчистив верх фанерного ящика с крупной надписью — «Не кантовать!», он несколько раз с силой ударил по нему пяткой: наружная древесная пластина хрястнула и надломилась, открыв широкую щель; внутри под толстой хрустящей обёрткой лежало нечто объёмное, гладкое и твёрдое.

«Железо?! — Кашин обрадовался нечаянной находке, как ребёнок. — Свобода!!»

Разорвав целлофан, Кашин обнаружил под ним мощный лодочный мотор, крепко зажатый в деревянный каркас из неструганных брусков. Пространство между стальным корпусом двигателя и стенками ящика было тесно забито пакетами разной величины: пахнуло промасленной бумагой.

С восторженным содроганием он извлёк из ближайшего свёртка какую-то изогнутую железяку непонятного назначения и сразу же полез с добытым орудием обратно наверх, к вентиляционному окошку.

«Вот это что надо! — ликовал Кашин. — Теперь я им покажу…»

Он принялся методично и с силой колотить по одной из гаек, с надеждой присматриваясь к результату прилагаемых усилий: мало-помалу гайка провернулась вокруг оси.

«Пошла милая!! — наверное, за всю свою жизнь Кашин не был так счастлив, как в эти минуты. — Пошла!»

Через час упорных стараний рама с наглухо приваренной к ней металлической заслонкой со звоном слетела с креплений и провалилась куда-то вниз в непроглядную темень: в лицо дунуло холодной таёжной прелью хлябистых болот и непролазной лесной чащи.

Товарный поезд на курьерской скорости с грохотом мчался в непроницаемой мгле чёрно-фиолетовой ночи.

«Хорошо-то как! и умирать не надо! — Кашин был наверху блаженства. — Как мало, оказывается, нужно для счастья. Немножко страданий, немножко везения, — только сейчас он постиг всю философскую глубину простой человеческой истины: ценна не сама свобода, а её осознание. — Теперь можно и не спешить».

Насладившись вволю новыми ощущениями и порядком озябнув, он загородил окошко обломком фанеры с надписью — «Не кантовать!», придавил нераспечатанным коробом и осмотрелся в поисках одежды. Отыскав, брезгливо помял её в руках: фуфайка и джинсы, буквально, стояли колом и походили на два рассохшихся куска коры, отодранных от старого полусгнившего пня; в нос ударил отвратный душок скисшейся блевотины.

«Фу-у! Пивом побрызгать, что ли? — подумалось Кашину. — А что?! Неплохая идея. Отмокнет, просохнет…»

Он увлечённо смастерил из целлофана нечто вроде корыта и приступил к стирке: слил в импровизированную ёмкость десятка три банок первоклассного пива; погрузил в пенящийся напиток задубевшую одежонку; тщательно прополоскал, отжал (как смог), разложил на коробках. Затем, непонятно с какой цели, затеял уборку: складывал, перекладывал, сортировал и рассовывал по углам и щелям завалы хрустящей продукции.

Вскоре ему наскучило это занятие, и он, зарывшись с головой в мусор, стал с интересом обдумывать планы на будущее:

«На станции опасно — заметут. На ходу спрыгну. Поближе к утру надобы… Жратвы запасти…»

С трудом натянув ещё волглую, сочащуюся пивом одежду, Кашин начал впопыхах вышвыривать из вагона конфеты, печенье, рыбу, кульки с жареным картофелем и банки с пивом.

«На обратном пути соберу, — самонадеянно прикинул Кашин».

В следующую секунду его слух резанул отрывистый тепловозный гудок.

«Станция! — пугающая догадка раскалённой иглой ткнулась в мозг Кашина и предательской слабостью разлилась в похолодевшем животе. — Пора».

Взяв себя в руки, он решительно сунул голову в вентиляционное окошко и чуть не задохнулся от порыва свистящего ветра: мощная струя мозглого воздуха с силой ударила в лицо и отбросила назад.

«Ну, вот и всё», — малодушно подумал Кашин, трусовато обмякнув после первого же крепкого глотка свободы.

Гудок повторился, и Кашин, будто подстегнутый плетью, теряя самообладание, зажмурившись, одним рывком подался наружу, ухватился за край крыши и, как насмерть перепуганная зверушка, стал лихорадочно протискиваться в узкое отверстие. Но тут рука соскользнула, и он сорвался вниз: шмякнулся о твёрдую насыпь и с самой кручи кубарем скатился под откос в канаву с болотной жижей.

Выбравшись из топкой трясины, он обессилено распластался поверх росистой травы.

Через минуту всё стихло: состав с рёвом унёсся за розовеющий горизонт; взбаламученный, было, туман снова сгустился, окутав водянистой ватой неприступные склоны железнодорожных путей.

Кашин заставил себя подняться и, раздирая в кровь босые ноги о цепкие иглы ежевики, как колючей проволокой опутавшей каменистые отвалы дороги, упорно полез вверх.

После мучительного восхождения он, прихрамывая, спотыкаясь и матерясь во всё горло на чём свет стоит, устало побрёл обратно, высматривая сброшенный провиант. Но мглистый зыбучий туман быстро сделал это занятие бессмысленным: в чащобе высокого кустарника разглядеть что-либо было невозможно.

«Пенять не на кого, — смирился Кашин, не очень-то и сожалея об утраченных продуктах. — А-а… сухомятка одна, — и сытно икнув, не совсем здраво рассудил: — Будет день, будет и пища».

К утру он настолько вымотался, что еле-еле доковылял до первой железнодорожной станции, посадочная платформа которой упиралась в подгнившее основание бревенчатого домика: единственный оконный проруб казённого домишки был неряшливо заколочен берёзовыми горбылями; на двери, изрешечённой ружейной дробью, табличка с надписью — «Касса» и ржавый замок. А весь перрон — две неровно уложенные на земле бетонные плиты, поросшие мхом, и поваленная ветром кедровая сухарина.

Кашин привалился к бабистому комлю палой валежины и с наслаждением вытянул избитые ноги: кое-где из посечённой мякоти рваных ран, порезов и нарывов, буревших сохлой кровью, вяло сочилась желтоватая сукровица.

«Надо же! — не переставал удивляться сам себе Кашин. — Заживает, как на собаке. И не болит! Чешется…»

Спустя некоторое время он заслышал длинный гудок подходящего поезда.

Подъезжая к станции, тепловоз с шестью пассажирскими вагонами затормозил и, протащив почти весь состав мимо коротенькой платформы, остановился. Дверь последнего вагона открылась, и из неё показалась утробистая женщина в полинялом зелёном платке:

— Ну, чего рот разинул?! Давай бегом, турист! Ждать не будем.

От такого везения усталость как рукой сняло: он послушно подбежал к благодетельнице и резво вскочил на подножку вагона. Проводница пропустила попутчика в тамбур и, взмахнув несколько раз сигнальным флажком, закрыла дверь:

— Чего встал? Проходи.

Вагон был пуст.

— Здравствуйте, — запоздало поприветствовал Кашин.

— Здорово, коль не шутишь… — смотрительница вагона смерила залётного пассажира намётанным взглядом и, широко зевнув, села к окну.

— Я билет не успел купить, — зачем-то начал оправдываться Кашин.

— Потом купишь.

— Где?

— Где вытолкнут, — провожатая с подчёркнутым интересом посмотрела на Кашина: — Издалека?

— Потерялся, — невпопад пояснил Кашин.

— Оно и видно, — по-бабьи вздохнула мягкосердечная женщина и поправила платок. — Пропащий.

— Как это, пропащий? — Кашин робко присел напротив пышногрудой спасительницы.

— Нездешний, значит, — бесхитростно объяснила добрячка. — От того и пропащий. Ты вот что, турист, особенно здесь не рассиживайся. До вокзала я тебя довезу, а дальше своим ходом. С уборкой поможешь. — Хозяйка вагона нехотя поднялась и побрела в тамбур. — Пошли, горемыка.

— Куда?

Сотрудница обернулась и сердито отчитала непонятливого пассажира:

— Ну, ты точно турист. Я тебя чего… за здорово живёшь катаю? Метлу в руки и вперёд. Вон… мусора после вахтовиков скопилось. Как раз на билет себе наскребёшь. А не хочешь, силком держать не стану. Можешь хоть прямо щас выколупываться, а можешь до вокзала обождать. Там тебя полицаи враз приберут. Только у этих вертухаев одной метлой уже не отвертишься.

Кашин моментом смекнул что к чему:

— Где инструмент?

— Молодец, — похвалила строгая работодательница, показывая на утлый уборочный инвентарь: куцую стёртую до корней берёзовую метлу и мятое ведро. — Смышленый. Вон, в тамбуре возьми инструмент свой. Таких, как ты, мотыльков, тут за лето знаешь сколько набирается? Полное лукошко и так немножко. А по весне, когда снег сходит, закапывать не успевают. Резанные, стрелянные, так сгинувшие.

От этих простых слов по спине Кашина мелкой дрожью пробежала холодная волна колючих мурашек:

— Откуда начинать?

— С первого, — властная тётка грузно села у окна и, притулившись к узкому подоконнику, сонливым голосом проговорила: — Закончишь, растолкай… Чуток подремлю. Подскажу тогда, где сойти, чтобы на полицию не нарваться. Иди-иди, проверю потом.

За окнами мелькала зубчатая стена непроходимых таёжных «джунглей».

Кашин ушёл в начало состава, где принялся старательно вычищать мусор из-под лавок. Когда же все вагоны были прибраны, он вернулся к дремлющей женщине, и легонько тронул за плечо:

— Готово, хозяюшка.

— Ну, готово и готово, — лениво сквозь дрёму отозвалась разоспавшаяся проводница. — Садись. Подъедем, скажу.

— Вы проверить хотели, — настойчиво напомнил Кашин, уверенный в качестве выполненного поручения.

— Садись, говорю! — прикрикнула служащая, не открывая глаз. — Сон разгонишь, окаянный. Перед станцией проверю.

Кашин тихонечко присел рядом. Поезд шёл экспрессом.

Через полчаса не шибко усердная труженица железнодорожного транспорта открыла глаза:

— Ну, вот и приехали. Как встанем, сразу выгребайся.

— Куда?

— А куды хочешь, — раздобрилась толстуха. — Тайга, она большая. Для тебя сейчас главное — в лапы к полицаям не угодить. Потому на вокзал не суйся. У светофора выйдешь, перед станцией.

— Понял, — прилежно кивнул Кашин и зачем-то спросил: — А работу-то примите?

— Да иди уже, бедолага, — по-доброму поторопила проводница. — Я уже вашу породу знаю.

Поезд остановился.

Кашин пошёл к выходу:

— Спасибо.

— Ишь ты, культурный какой, — благодарно и едва заметно улыбнулась женщина. — Из девок вас, интеллигентов, делают, что ли?

Кашин сошёл с поезда, перебрался через железнодорожные пути и что есть духу, припустился к прозрачному леску из кривых осин, сквозь который тоскливо проглядывали несколько серых пятиэтажек с плоскими крышами.

«Да, с нашей полицией лучше не связываться, — здраво рассудил Кашин. — Документов нет, денег нет. Кто его знает, на кого нарвусь. Сначала до Насти дозвониться…»

Миновав чахлую рощицу, он оказался в неухоженном малобюджетном городишке: жиденький поток плохо помытых автомашин вяло тянулся по узким раздолбанным дорогам; по грязным тротуарам сновали озабоченные горожане с замкнутыми однообразно-напряжёнными лицами; перед однотипными жилыми домами беспорядочно громоздились разношёрстные строения торгового назначения, без меры обляпанные пёстрой рекламной продукцией местного пошиба.

«…нет, этот удавится за свой телефон, — впервые за последние дни Кашин почувствовал себя в своей тарелке: не проходящая, ноющая, как зубная боль, тревога поутихла. — Во! Этот даст. Объясню. В беду попал. Один звоночек, на минуточку. Не откажет».

Навстречу Кашину шёл пожилой, помятый жизнью мужчина в старой спортивной куртке с замусоленными рукавами. Круглое скучное лицо прохожего вызывало доверие.

Кашин поравнялся с мужчиной и вежливо поинтересовался:

— Извините, вы не подскажите, как называется этот город? Мы с друзьями…

Мужчина испуганно отшатнулся от Кашина, как от прокажённого, и лишь прибавил шагу.

Примерно то же самое повторилось ещё пару раз.

Единственным трофеем, который Кашину удалось добыть в этой неудавшейся компании, стала информация о том, в каком городе он находится и какой сегодня день недели.

У одной из витрин он с ужасом наткнулся на своё отражение: многодневная щетина; слипшиеся космы нечёсаных волос; босой, в грязной изодранной фуфайке и таких же непотребных джинсах.

«Ну и образина! — неясный страх обуял душу Кашина. — Надо помойку найти, приодеться во что-нибудь… поприличней…»

Мимо прошла маленькая девочка в бело-розовом комбинизончике, лет двенадцати, увлечённо болтавшая по сотовому телефону.

«Ну!.. — страстная порочная мысль молнией прожгла сознание Кашина. — Вырвать, бежать! Лес рядом. Тайга. Не найдут».

Девочка прошла за дом. Кашин мелкой трусцой засеменил следом.

«Эх, уйдёт! — обидно кольнуло в сердце Кашина. — Всего-то один звоночек, на одну минуточку».

Завернув за угол, он сходу чуть не сшиб намеченную жертву с ног.

— …напрягает, — сурово поясняла кому-то в трубку юная особа. — Сама ты долбанутая. Кайф обломала. Я тебе этот заподляк…

Девчушка запнулась: её карие глаза широко округлились, как у встревоженного зайчонка, а узенькие ладошки подобно трепетным ласточкиным крылам, скрестившись на груди, готовы были в любой миг вспорхнуть и улететь вместе с телефоном.

Кашин разъял малосильные ручонки и легко отобрал у ребёнка вожделённый аппарат. Какое-то время грабитель и потерпевшая молча стояли друг против друга. Первой опомнилась девочка и отчаянно закричала:

— А-а-а!!

Зазывной клич подростка, плавно перешедший в пронзительный визг праздничной петарды за секунду до салютующего взрыва, подействовал на Кашина, как выстрел стартового пистолета, и он сломя голову понёсся, куда глаза глядят.

Раз за разом ноги Кашина сами собой заворачивали во всё более безлюдные закоулки и вскоре вынесли его на окраину города: среди скудных огородов с полинялой ботвой там и сям в беспорядке были натыканы невзрачные домишки частного сектора, а за ними лес, глухомань.

Забравшись в непролазную чащу ельника, в самый гибник, он заполз в кучу полусгнившего бурелома и, укрывшись под выворотнем, озираясь, набрал номер любимой девушки.

— Алё, — вздохнул тихий грудной голос в трубке.

— Настюха, привет, это я! — радостно зашушукал Кашин.

— Кто «я»? — переспросила Настя Орлова и тут же вскрикнула: — Колька!

— Я, я, — горячо зашептал Кашин. — Я под Красноярском у наших смежников.

— Ты та-а-м?! — в памяти Насти всплыла история одной незабываемой командировки двухлетней давности: зима, завод и первая настоящая животная страсть, навсегда и бесповоротно растопившая лёд её романтических иллюзий о вечной любви и всеобщем братстве.

— Пока нет, но через пару дней, наверное, буду, — торопливо заговорил Кашин. — Не забыла, где мы с тобой ночью в первый раз поцеловались? Шапку свою на крышу забросил…

— Да помню, помню, — живо откликнулась Настя. — Ты тогда как малахольный был.

— Подожди. Времени нет. Я буду туда каждый день приходить. Утром и вечером. В восемь. Ждать буду по часу.

— Конспиратор, — усмехнулась Настя.

— Паспорт мой не забудь, — торопился Кашин. — И… и одежду. Чего-нибудь… Ну, типа… там… одеться. У меня вообще ничего нет.

— Ты в больнице, что ли? — попробовала угадать Настя.

— Потом расскажу, — Кашин вспомнил о чудесном выздоровлении. — Обалдеешь!

— Ой, Колька, — охнула Настя. — Чего-то ты темнишь. На меня здесь и так жути нагнали, и ты ещё. Выкладывай всё, как на духу.

— Правда, Настенька, — взмолился Кашин. — Ну, чего я тебе сейчас по телефону буду? Приедешь, сама увидишь. Я тут на минутку телефон одолжил.

— Приеду, по шее накостыляю, — в шутку пригрозила Настя, радуясь долгожданной весточке.

— Спасибо, родненькая, — скороговоркой выпалил Кашин. — Выручай. Целую. Жду. Надо бежать. Жду.

Кашин отключил телефон и воровато осмотрелся вокруг.

Раздалась ритмичная мелодия какой-то песенки-однодневки: сотовый телефон завибрировал и высветил на экране ультимативное сообщение: — «Явка с повинной облегчит ваше наказание».

Как ужаленный, Кашин отбросил телефон, и тот, шлёпнувшись в мох, тревожно жужжа и вибрируя, начал зарываться в высокий ворс лесной подстилки.

Выйдя из леса к городской окраине, Кашин, ориентируясь на звуки, стал крадучись задками, огородами пробираться к железнодорожным путям.

— Стоять! — ухо Кашина резанула короткая властная команда.

Кашин вздрогнул как на окрик часового — «Стой, стрелять буду!» и, оглянувшись, увидел позади себя медведеподобного бугая в просторной брезентовой куртке грязно-зелёного цвета. Гневно сдвинутые брови незнакомца не сулили ничего хорошего.

«Бежать! Бежать! — барабанной дробью застучало в голове Кашина: сердце трепетало, как у загнанной лани; ноги буквально подкашивались от страха. Он затравленно огляделся: от сильного волнения в глазах померкло, затуманилось. — Куда?!»

— Не вздумай драпать, босота. Удавлю, — мужик, не спеша, в раскоряку подошёл к Кашину и мёртвой хваткой вцепился ему в волосы.

— Я-а-а… а-а… — голос Кашина, захлебнувшись в горловом хрипе, сорвался и дал сиплого петуха.

— Огородик присматриваешь, злодей, — мужик пригнул Кашина и бесцеремонно потащил за собой. — Щас ты у меня, бичуга подзаборная, все грядки на зиму перепашешь.

Мужик, громко матерясь, выволок оцепеневшего, совсем не чуявшего под собой ног Кашина на грунтовую дорогу, по обе стороны которой тянулись сумрачные ряды унылых изб, дворов и огородов.

— Здорово, Санёк! — поверх соседней изгороди показалась голова соседа. — Куда тебе их столько?

— Солить, — мрачновато отшутился медведеподобный битюг, обращаясь к востроносому мужичку в истрёпанной кепке, и без особой на то нужды встряхнул Кашина за шиворот, как поношенное пальто. — А то вон, Серёге-барыге на прииски втюхаю. У него на прошлой неделе два забулдона издохли.

— А может, мне уступишь обмылка этого? На денёк, — заклянчил мужичок в кепчёнке. — У меня конопля за кедровой заимкой неубранная стоит. О цене сговоримся. Ты меня знаешь.

Мимо проехал зашарпанный полицейский «Уазик». Через полсотни метров «Уазик» резко затормозил и здал назад. Старенькая кепи востроносого мужичка мелькнула поверх замшелого штакетника и пропала из виду.

Из машины со стороны водителя выглянул весёлый парень в толстом шерстяном свитере и в полицейской фуражке, залихватски сдвинутой на затылок:

— Саня! Опять работорговлей занимаешься!

— Отвали, — огрызнулся Саня, цепко держа Кашина за шиворот фуфайки.

— Ты это… не шуми, Александр Фёдорович, — из машины вышел рослый смуглолицый детина в форме майора полиции, но без головного убора. — Тут у нас ориентировочка одна имеется. Босой, грязный, в рваной фуфайке. Ребёнка ограбил.

Отойдя от Кашина, Александр Фёдорович хватким крестьянским взглядом окинул добычу с ног до головы:

— Да не, не похож вроде.

— А может ты, Санёк, в сговоре с ним? — въедливо ощерился не по уставу одетый блюститель.

— Нужен он мне, — с досадой пробурчал Александр Фёдорович, отступив от Кашина ещё на пару шагов. — Я его вообще в первый раз вижу.

Майор взял Кашина под локоть и подвёл к машине:

— Залазь. Явку с повинной будем оформлять. Телефон при тебе?

— Потерял, — честно ляпнул Кашин и надломленным голосом, в надежде на снисхождение, чистосердечно сознался: — Я всего разок позвонил. Не больше минуты.

— А чем от тебя так несёт? — майор поморщился. — То ли пивом с воблой, то ли дерьмом. Не поймёшь.

— Пивом, — не стал выворачиваться Кашин, — и дерьмом.

— Ладно, разберёмся, — завершил опрос задержанного майор полиции. — Погнали.

Полицейская машина уехала.

— Ну, ты даёшь, Александр Фёдорович, — хихикнул курносый сосед, вынырнувший поверх тесовой городьбы. — Героя Советского Союза заработал. Не меньше. Такого матёрого бандюгана отловить.

Александр Фёдорович развернулся и зашагал восвояси, не обращая внимания на ехидное подтрунивание соседа.

— Всё, Саня! — резвился вдогонку неотвязный сосед, отводя душу. — Теперича тебе одна дорога. В органы. Знаешь, где у них органы-то?

— Да пошёл ты, рожа неумытая, — в сердцах выругался Александр Фёдорович и через плечо сплюнул в сторону досужего балагура.

Уже через пятнадцать минут Кашин смирно сидел на хроменьком драном стуле под крохотным зарешёченным окошком с запыленными стеклами. Напротив, в тесном неприбранном кабинете с низким потолком, за поцарапанным письменным столом расположилась молоденькая девушка в погонах. Она старательно записывала объяснения задержанного, в которых подробно излагалось о том, как его похитили инопланетяне, упрятали в подземелье, вылечили и теперь ищут.

В кабинет вошёл смуглолицый майор полиции вместе с маленькой девочкой в бело-розовом комбинезончике.

— Этот? — майор указал пальцем на Кашина.

— Да, — робко подтвердила девчушка.

— Заполняй опознание, Катерина, — приказал майор девушке в форме. — Пусть подписывает. Понятых с подставными я тебе завтра организую.

— Ну опять вы, Адам Викторович, — закапризничала девушка в погонах.

— Кать, ну где я тебе их сейчас наберу?! — начал запальчиво отговариваться майор полиции. — Меня уже с утра на куски рвут! Себе на жизнь времени не хватает!

— Адам Викторович, — просительно напомнил Кашин, — вы обещали явку с повинной оформить.

— Оформим-оформим, — скупо отрезал майор. — Сейчас подпишешь, и оформим.

— Наверное, — Катя встала, — экспертиза нужна будет.

— Какая экспертиза? — удивился майор.

— Посмотрите, — дознаватель протянула майору недописанный листок.

Майор, скрепя сердце, через строчку, бегло прочитал объяснения задержанного с середины текста:

— Какие инопланетяне?

— Подземные, — живо дополнил Кашин.

— Не лепи горбатого! — выходя за рамки дозволенного, рявкнул майор. — Телефон у ребёнка отнял?!

— Отнял, — поник головой Кашин.

— С какой целью?! — не дочитав бумагу, майор с размаху припечатал её к столу и придавил пятернёй.

— Позвонить.

— Всё, Лидочка, беги домой, — ласково велел майор, обращаясь к ребёнку. — Маме скажи, чтобы с утра с твоим классным руководителем к тёте Кате зашла. Надо заявление написать и в протоколах расписаться. А телефон твой сыщем.

— Спасибо… — поблагодарила девочка и вышла.

— Ты чего мне здесь фуфел гонишь, гнида?! — развязно заорал майор, как только за ребёнком закрылась дверь. — Какие на хрен инопланетяне?! — схватив Кашина за волосы, он больно стукнул его несколько раз головой об стол. — Это что за белиберда?!

Из носа Кашина закапала кровь. Он судорожно уцепился за руку разъярённого полицейского и закричал:

— Не надо! Не надо! Не бейте!

Майор отпустил подозреваемого и чуть спокойней обратился к подчинённой:

— Катька! Ты мне тут революции не устраивай! Пиши, как положено, по форме. Открытое хищение чужого имущества с применением насилия. Украл, выпил, в тюрьму, и точка. И никаких чтоб у меня марсиан!

— А как же? — неопределённо заикнулся Кашин.

— Что «как же?!» — снова взбеленился майор, готовый задать подозреваемому очередную трёпку.

— Явка, — всхлипнул Кашин, утирая рукавом невольные слёзы и расквашенный нос, — с повинной.

— Будет вам явка с повинной, Николай Михайлович, — паче чаяния и даже как-то деликатно посулил майор, как будто бы минуту назад не волтузил задержанного головой о столешницу.

— А можно я родственникам позвоню? — отважился Кашин, не решаясь поднять глаз на грозного стража порядка. — Скажу, где я. Про инопланетян ничего говорить не буду. Честное слово.

Не найдя слов, майор молча опустился на место дознавателя.

— Я же говорю, психбольница по нему плачет, — не преминула воспользоваться кратким замешательством начальника молоденькая лейтенант юстиции. — Представляете, чего он в суде может вытворить?

Майор пододвинул к себе замаранный кровью лист с объяснениями Кашина и вдумчиво прочитал, от корки до корки, после чего устало распорядился:

— Отправляй в психушку. С глаз долой. Валандаться с ним здесь, только чернила переводить. Возбуждай по факту и приостанавливай.

— Есть! — радостно пискнула дознаватель.

— Чего есть?! — разгневанно гаркнул Адам Викторович. — Заегозила! Никакой экспертизы! Отвезёшь в психушку и сдашь в приёмный покой. Пусть они его у себя, как вновь поступившего, в книгу «неизвестных» заносят. Бредятину им эту отдашь, вместо анамнеза, — майор недовольно ткнул пальцем в объяснения Кашина. — Заодно и отмоют, а то воняет чёрт знает чем.

— А мама девочки? — опомнилась дознаватель.

— Скажешь, обозналась её дочурка. Грабителя пока не нашли.

— Жаловаться будет.

— А-а, — отмахнулся майор. — Попишет, попишет и устанет.

Дверь кабинета приоткрылась и в проём, без стука, протиснулась мясистая голова рослого сержанта полиции с маленькими нагловатыми глазками:

— Товарищ майор, у меня всё готово. Провода, противогаз. Вчерашнего жмурика со сломанной шеей тоже будем на этого вешать?

— Отбой, — майор поднялся из-за стола. — Не твой сегодня день, Малюта.

— Не понял, — жадные маслянистые глазки верзилы заискивающе лизнули суровый лик майора и враз потупились. — Понял.

— В дурдом с Катькой поедешь, — дал новое поручение майор. — Этого отвезёте. И чтобы через десять минут им здесь не пахло!

— Так точно, товарищ майор! — отчеканил сержант, услужливо распахивая дверь перед старшим по званию.

На пороге возникла худосочная фигура местного адвоката — Свиркина Якова Соломоновича, взъерошенного и запыхавшегося.

— Опять без меня приступили?! — негодовал защитник, потрясая изношенной полиэтиленовой сумкой, доверху набитой ярко рыжими мандаринами. — Вот мой ордер. Я же просил подождать.

Майор кисло улыбнулся:

— Не волнуйтесь, Яков Соломонович. Ему адвокат не нужен.

— В России адвокат нужен всем! — убеждённо возразил Свиркин и без удержу затараторил: — Как вы не понимаете?! За одного невинно осуждённого двух бандитов получаете. Настоящих! Того, которого не поймали, и этого… Он же из тюрьмы выйдет, обязательно начнёт счёты сводить с обществом. За несправедливость… Не доказали вину — отпустите. Пусть даже преступника. Так хоть как был один, так один и останется. А вы? Абы кого. Облыжно. Виноват, не виноват — лишь бы на бумаге всё сошлось. Вот, преступность и растёт, как снежный ком.

Майор вышел в коридор, вплотную подступил к адвокату, потуже затянул на его тонкой нервической шее выцветший галстук и по-отцовски нежно, едва шевеля губами, процедил:

— Очнитесь. Ни вы, ни следствие, ни суд, ничего не решают. Вот ваша работа в чём? Подобрать слова и выстроить их в нужном порядке…

— А кто решает?! — петушился Свиркин, отстраняясь от пугающе заботливого майора полиции.

— Ну, вы как ребенок, — миролюбиво пожурил майор и показал большим пальцем вверх. — Это же Россия. Здесь одна царица. Прокуратура. И один царь. Руководитель следственного комитета.

— Закон превыше!.. — патетически воскликнул апологет правопорядка, но не окончил.

— Закон! — с ненавистью зарычал «ревностный» блюститель просто хоть какого-то порядка, — пишут не для исполнения, а для пр-р-рименения! А кто не врубился, — майор запнулся и, заглотнув рык, устало добавил: — В общем, кто не спрятался, я не виноват. Да, кстати. Вы действительно сейчас не понадобитесь. Обозналась девчушка.

— Что, уже опознание провели?! — расшумелся неугомонный правозащитник, перехватывая в руках сумку с цитрусовыми.

— Да боже упаси, — утихомирил прилипчивого заступника майор. — Гражданин дал объяснения. Выяснилось, что он не причём. Ну, что вас опять-то не устраивает?

Свиркин недоверчиво покосился на подозрительно доброго полицейского:

— Вот так вот, просто? Взяли и отпустили? Бродягу без паспорта?

— Драгоценейший вы мой, Яков Соломонович, — майор натренированной ручищей бережно сгрёб узкую спину защитника и легонько подтолкнул к выходу, — я, конечно, не супермен, но, по мере сил, стараюсь жить по совести.

Долговязый сержант, ожидавший неподалёку, неосторожно шмыгнул носом.

Майор обернулся и свирепо раздул ноздри:

— Ты ещё здесь, голубь?

Сержант звякнул стальными наручниками и исчез в кабинете дознавателя.

— Адам Викторович, — Свиркин, как брыкливый ослик, упёрся спиной в тяжёлую длань майора и решительно не желал продвигаться дальше по коридору, — распорядитесь передать моему подзащитному мандарины. Парнишка маленький. Саша Погодин. Меня к нему вчера бесплатным защитником назначили…

— Какой Погодин? — нахмурился майор и, вспомнив, официально объявил: — Не положено. Молодой, да ранний. В молчанку надумал играть. Впредь неповадно будет…

— Адам Викторович, — с укором заныл сердобольный адвокат, — ему же шестнадцати нет. Несмышлёныш. Рос один, без отца, а тут два месяца назад мать скончалась. Родственников нет. Опека наша, сами знаете, так занята защитой прав малолеток, что до беспризорных у них уже руки не доходят. Деньги у пацанёнка закончились. Оголодал. Ну, вырвал сумку с едой. Его бы этой самой опеке под присмотр, так ведь нет, сразу в кутузку упекли. Одним росчерком пера.

— Ну, что вы за человек, Яков Соломонович? — смягчился майор. — Возитесь со всякой швалью. Вам-то от этого какой прибыток? Кому сейчас нужны хорошие, честные адвокаты?

— Хорошим, честным людям,… — раззадорился Свиркин.

— Тем что без гроша в кармане, — рубанул правду матку понюхавший пороху мирной жизни майор. — Работать бесплатно… безнравственно.

— Я понимаю, о чём вы, — мелко зачастил Свиркин. — Конечно, многие на нас смотрят, как на посредников… мздоимцев да стяжателей разных. Не буду спорить. Возможно. Как говорится, кое-где у нас порой. А с другой стороны. Посудите сами. Я же эти мандарины…

— Да идите вы, Яков Соломонович, со своими мандаринами! — незло побранился майор. — Распоряжусь.

— Тут у меня ещё шоколадка, — робко заикнулся Свиркин. — Мальчишка совсем.

— Да несите, несите, — окончательно капитулировал майор. — Только из фольги её выньте. Не положено.

— Всенепременно, — твёрдо пообещал Свиркин и благопристойно, без скандалов удалился.

Глава 23. Смелый план

У дома Насти Орловой, окружённого частоколом высоких берёз с голыми, как фонарные столбы, стволами, Медунова встречал неискренне улыбающийся Грумов. За спиной генерала по ранжиру вытянулись шесть бравых парней в синих спортивных костюмах: пузатый, неповоротливый военачальник на фоне рослых крепышей смотрелся как пожилой тренер сборной команды легкоатлетов по многоборью.

— Порадовал ты меня, Евгений Иванович, — Медунов казался в добром расположении духа. — Где она?

— У себя, — отчитался Грумов и с готовностью испросил нового соизволения: — Оставляем или в расход?

— С собой возьмём. Как наживку, — Медунов слегка подцепил Грумова под локоть: — Отойдём.

Грумов насторожился: натянутая улыбочка на мясистом лице старого солдафона в миг угасла, как перегоревшая лампочка. Увлекаемый Медуновым, он обернулся и через плечо выкрикнул:

— Майор! Выводи её! С документами. Вещи не брать.

— Маланин! — заправски скомандовал один из легкоатлетов и поспешил к подъезду Насти Орловой. — За мной!

От группы спортсменов отделился ещё один плечистый участник многоборья с армейской выправкой и, не мешкая, ринулся за старшим.

— …меня тоже можешь поздравить, — Медунов протянул Грумову миниатюрную флэшку на тридцать два гигабайта. — Здесь все данные о твоих новых подручных.

— Каких подручных? — не понял Грумов.

— На повышение с тобой идём, Женька, — Медунов глазами показал наверх. — Завтра возглавишь все кинирийские группы среднего звена, которые были у меня в подчинении, а я дальше.

— Борис Викторович! — лицо Грумова застыло в маске верноподданнического экстаза, а в уголках злых медвежьих глазок блеснули сентиментальные слёзы благоговейного восхищения. — Ты… Вы… — шумно засопел пылкий служака, надвигаясь на Медунова с серьёзным намерением заключить в свои душные, паркие объятия и троекратно облобызать. — Настоящий человек! Человечище!!

Медунов поморщился, отстранился от не в меру расчувствовавшегося генерала и холодно осведомился:

— Тротил завёз?

— Да, — Грумов замялся. — Вот, только, думаю, не многовато ли? Соседние дома близко.

Медунов удивлённо приподнял бровь:

— Слушай, ты, пацифист…

— Понял, — быстро сообразил Грумов. — Воронка после взрыва будет двести метров в диаметре и пятьдесят глубиной.

— Ну вот, — Медунов одобряюще похлопал Грумова по плечу. — Это уже речь не юноши, но мужа. Информацию по Кашину проверил?

— Всё сходится, — с придыханием загудел Грумов. — По факсу фото прислали. Кашин. Точно.

— Неужели рехнулся? — то ли спросил, то ли подумал вслух Медунов.

— Вроде того, — Грумов пожал плечами. — Сказали, за грабёж взяли. Начали допрашивать, а он, как бы, не в себе. Дельце по-тихому замяли. Задержанного в психушку сбагрили. Мои люди уже вышли на главврача. До вашего приезда пылинки с него сдувать будут.

— Чудесно, — благостно выдохнул Медунов. — Снимай оцепление и на аэродром. Нам уже рулежную полосу держат. С Ространснадзором всё согласовано. Твои как?

— В ВВС тоже в курсе. Коридор в небе с утра очистили, — важно отрапортовал Грумов.

— А что там, ты говорил, за незадача вышла? — Медунов испытующе посмотрел на Грумова.

— А-а, этот. Дельтапланерист, — недобро ухмыльнулся Грумов и казённым речитативом доложил: — В целях предотвращения угрозы терроризма был сбит с земли, как неустановленное воздушное судно. Полёт производился без соответствующего на то разрешения.

Медунов поощрительно кивнул головой и направился к своей серебристой иномарке:

— Молодец, хоть во дворец.

Из подъезда в сопровождении четырёх детин вышла стройная, русоволосая девушка а-ля травести. Её светло-зелёные джинсы удачно сочетались с белой свободного покроя курточкой, скрывающей округлый животик будущей мамы.

— Да, сколько можно, в конце-то концов?! — громко возмущалась Настя Орлова. — Что вы мне голову морочите? Совсем меня за дурочку…

— Майор, чтоб тебя! — похабно заорал Грумов. — Заткни эту… б… на… Устроил здесь митинг, твою за ногу!

— Вы… вы что себе такое позволяете, Евгений Иванович?! — изумлённо вскричала совершенно опешившая Настя: до сего времени генерал был предупредителен и вежлив.

Грумов даже не взглянул на Орлову:

— Смотри, майор, не проморгай. Головой за неё отвечаешь!

Майор в мятом спортивном костюме вытянулся по стойке смирно и громыхнул:

— Так точно, генерал-полковник!

— Бар-р-ан! Не на параде, — рыкнул Грумов. — Бегом к машине!

— Маланин! — выкликнул майор. — Выполнять!

Маланин на пару с другим воякой, молча, подхватили Орлову под руки и чуть ли не волоком подтащили к неприметному автофургону грязно-зелёного цвета.

Через несколько секунд Настю буквально зашвырнули в салон машины, и надели наручники. Такого поворота событий она никак не ожидала.

— Нехорошо, гражданочка, — отчитал Грумов. — Мы вам лучших докторов из Москвы выписали. Жениха вот, вашего от террористов спасаем, а вы хулиганить.

— От каких террористов?! — перешла на крик Орлова. — Сейчас же снимите наручники!

— Значит так, недоделки, — скрипнул зубами Грумов, обращаясь к конвоирам. — Услышу от этой шалавы хоть один писк, вместе с ней в одной братской могиле закопаю.

Один из молодчиков, сделав молниеносный выпадом, нанёс пленнице в область шеи сильный удар ребром ладони: девушка поперхнулась и, ударившись затылком о стенку кузова, как подрубленная, повалилась в проход между сиденьями.

— Дубина ты стоеросовая, — пожурил Грумов и опасливо обернулся назад: Медунова поблизости не было. — Разве можно так с беременной бабой?

— Да чего ей станется-то? — виновато промямлил инициативный подчинённый. — Они ж, когда на сносях, живучие, как кошки.

— Много текста, солдат, — перебил Грумов. — У тебя сейчас одна задача: чтоб жила, но тихонько. А сейчас пулей на аэродром и в самолёт. До вечера должны расквартироваться на новом месте, — и, хлопнув дверью фургона, вернулся к своему служебному «Мерседесу».

Тем временем Антоний, как матёрый зверь, запертый в тесной клетке, ещё не отвыкший от привольной жизни, беспокойно прохаживался из угла в угол крошечной комнатушки, готовый растерзать любого, кто подвернётся: о недавнем звонке Кашина ему уже было известно.

Обычно болтливый Бусин затаился на маленькой кухоньке и, остерегаясь попасть под горячую руку командира, не подавал признаков жизни.

Послышалась мелодичная трель. Антоний поднёс к уху сотовый телефон:

— Кто?

Из трубки вырвался сбивчивый голос Семёна:

— Орлову увозят! В Москву! По трассе. Я у них на хвосте.

— Выезжаю. Машины какие?

— Две. Зелёный автофургон с мигалкой и грузовая с бойцами.

— Медунов с ними?

— Нет.

— А Орлова-то где?!

— В фургоне!

— Ну, так и говори!

— А чего ты орёшь-то?! Ты спросил, я ответил. Если не в духе…

— Извини. Не выспался.

— Может, ну их к чертям собачим? Откуда звонил, знаем. Берём Аникия с каким-нибудь ведуном, на самолёт и в дамках. Вдвоём не отбить. Там целая машина отморозков.

— Не таких видали! Кстати. Они могут на какой-нибудь военный аэродром свернуть. Если что, звони.

— Зачем она тебе нужна? Поехали за ведуном.

— А им она зачем?

— Не знаю.

— Вот и я не знаю. Только шепчет мне сердечко, что не срастается у них что-то без неё. Короче, надо вызволять девчонку.

— Подумай, Антон.

— Пока будем мозгами скрипеть, от нашего млешака рожки да ножки останутся. Не упусти их.

Антоний отключился и набрал номер такси по вызову:

— Девушка, мне такси в Москву.

— Это дорого, — вкрадчиво объявил цену медовый женский голос.

— Не дороже денег, красавица! Был бы конь хороший, а полцарства наскребём как-нибудь.

— Сделаем, — приятно хихикнул сладкий голосок. — Выходите, перезванивать не буду.

Антоний отключил телефон и заорал, как на пожаре:

— Буся! В ружьё! Свистать всех наверх!

Через полчаса немолодой кряжистый таксист, громко матерясь и лихо выкручивая руль при очередном обгоне, с азартом приговаривал:

— Ничего, ребятки, догоним и перегоним. Да за такие деньжищи!..

— Только догнать, — осадил ретивого водилу Антоний, — и вторая половина штуки баксов твоя.

Ещё через десять минут впереди замаячила белая «Нива» со знакомыми номерами, которую Семён купил накануне взамен старых «Жигулей». Антоний позвонил Семёну и, не здороваясь, скомандовал:

— Тормози, Шумахер.

Седовласый таксист вдавил педаль тормоза, и Антоний, стукнувшись лбом о приборную доску автомобиля, чуть не выронил телефон.

Справа пронеслась качнувшаяся в сильном крене новенькая иномарка, за рулём которой мелькнуло перекошенное лицо какого-то некрупного мужичка.

— Да не ты, дед! — поправил чересчур расторопного водителя Антоний. — Езжай дальше. И помедленней. Вон, видишь, «Нива» к обочине жмётся?

— Ну? — утвердительно спросил догадливый таксист.

— Швартуйся к ней.

— Не вопрос, — хмыкнул бывалый бомбила.

В телефонной трубке колокольчиком перекатывался смеющийся голос Семёна:

— Ха-ха-ха! Прямо сальто-мортале. Ха-ха!..

Такси подъехало к белой «Ниве». Антоний отсчитал пятьсот долларов:

— Жаль, вышел ты, дед, из призывного возраста, а то бы я тебя в разведку с собой взял.

— Ладно, бывайте, ребятушки, — ласково попрощался пожилой таксист и небрежно закинул честно заработанные в захламлённый бардачок машины. — Понадоблюсь, позывной мой знаете. Хорошим клиентам завсегда рады.

Перегрузив багаж в белую «Ниву», Антоний и Бусин расстались с темпераментным таксистом.

— Семён, уступи место профессионалу, — попросил Антоний и уважительно обратился к Бусину: — Теперь всё от вас зависит, Николай Борисович. Покажите нам мастер-класс.

Семён перебрался назад, Бусин сел за руль, Антоний рядом.

— Гони, Лёха, — тихо и как-то проникновенно проговорил Антоний, взводя длинноствольный пистолет с глушителем. — Жми так, чтоб чертям тошно стало. Будем по колесам бить. На ходу. Авось не прочухаются.

— Уверен? — озадачился Семён.

— Я чего, дурак? — укрепил сомнения друга Антоний. — Конечно, нет. Попробуем. Сбоку стрельнем и на скорости уйдём вперёд. Ты, главное, пулемётики расчехли.

— А мне что делать? — разволновался Бусин.

— Башкой почаще крути в разные стороны, — дал ценный совет Антоний. — Чтоб не отвалилась. За рулём пялиться в одну точку вредно для здоровья. Полицейский разворот умеешь делать?

— Нет, — Бусина кинуло в пот.

— Сейчас будем учиться, — безжалостно объявил Антоний.

На обгоне Антоний без колебаний, практически не целясь, прямо через дверцу «Нивы» два раза выстрелил в заднее колесо автофургона. Раздался пронзительный визг тормозов. Подбитую машину понесло юзом: она опасно накренилась, но через несколько метров, чудом удержавшись, упёрлась передним бампером в топкую хлябь неглубокого болотца, поросшего пожолклым камышом. Шедший следом грузовик с солдатами, прижался к обочине и остановился: из кабины выпрыгнул подтянутый, выше среднего роста офицер в форме подполковника десантных войск и подошёл к автофургону, из которого уже начали организовано, по одному выходить шкафообразные парни в спортивных костюмах.

— Ну что у тебя тут, майор?! — гаркнул подполковник.

В это же самое время белая «Нива», дерзко описав в крутом вираже рисковый полукруг, с нарастающей скоростью рванула по трассе в обратном направлении, выехала на встречку и, поравнявшись с группой вояк, затормозила: её левая дверца распахнулась, и на замешкавшихся служак обрушился шквальный огонь из автомата Калашникова.

Подполковник, стоявший поодаль, присел и ловко скатился в кювет.

Укрывшись за Бусиным, как за окопным бруствером, Антоний веером рассыпал вокруг себя водопады стреляных гильз.

Семён, уже успевший выкарабкаться из неудобной «Нивы» (с противоположной стороны), примостился к её тёплому капоту и без меры опустошал магазин своего безотказного калаша, направляя всю его убийственную мощь по кузову грузовой машины, укрытого брезентом.

В следующие секунды Антоний быстрыми, отточенными движениями сменил автоматный рожок, затем пинком вытолкнул из машины Бусина, и, выбираясь наружу, крикнул Семёну:

— Прикро-о-ой!!

Семён, расширив сектор обстрела, выпустил по залёгшим на обочине спортсменам длинную автоматную очередь.

Бусин, повинуясь древнему инстинкту самосохранения, на брюхе заполз под «Ниву» и так прижался к сырому асфальту, что практически слился с ним в одно целое.

Мимо боевых действий местного значения с рёвом на сумасшедшей скорости в обе стороны непрерывным потоком проносились мирные автовладельцы, благоразумно не принимая чьей-либо стороны в кровопролитной схватке.

Тем временем, Антоний, возобновив ураганный огонь, бесстрашно бросился вперёд, в лобовую атаку.

Семён тоже покинул укрытие и подскочил к грузовику, из которого наружу рвались вопли, проклятия и запоздалые выстрелы; зашвырнул под брезент одну за другой две гранаты, и с криком «Ложись!» повалился на землю.

Антоний бухнулся рядом с уже павшими от его пуль «спортсменами».

С интервалом примерно в секунду прогрохотали два мощных взрыва: кузов разнесло в щепки.

Семён и Антоний одновременно, как по команде, вскочили на ноги и, не сговариваясь, подбежали к автофургону: задняя дверь машины была открыта; в пассажирском салоне на полу между сиденьями неподвижно лежала маленькая женщина с ангельским личиком.

Семён мельком взглянул на Настю и, отвернувшись, с сожалением выдохнул:

— Готова.

Антоний наклонился к девушке и дотронулся до шеи:

— Берём. Вроде, жива.

— Ложись!! — Семён в падении ловкой подсечкой сбил Антония с ног и увлёк за собой на землю: из камышовых зарослей прогремели одиночные выстрелы.

Семён и Антоний откатились друг от друга и разом открыли ответный огонь. Затем, не переставая стрелять, они поднялись и ринулись к кювету: студёная осенняя вода вокруг подполковника кипела от пуль; потом всё стихло; в грязной канаве лежало растерзанное автоматными очередями красивое и сильное тело российского офицера.

Послышался слабый женский голос:

— Вы кто?

Антоний и Семён обернулись: на земле, подле покачивающегося автофургона, готового в любую минуту завалиться на бок, сидела Настя Орлова и растерянно смотрела на шумных незнакомцев.

— Полиция нравов, Анастасия Игоревна, — бодро представился Антоний. — Очень уж нам ваши ухажёры не по нутру пришлись.

Настя закашлялась и ощупала шею:

— Мне тоже как-то не глянулись.

— Давайте их снимем, — Антоний присел рядом с Настей и помог ей освободиться от наручников. — У вас есть к кому позвонить?

— Есть, — Настя похлопала себя по карманам, нахмурилась и с досадой проворчала: — Нет, как вам это нравится? Сотовый спёрли. Гады. Какая полиция, говорите?

— Тайная, — до кучи приврал Антоний.

— Я вас за серьёзное спрашиваю, — Настя встала, — а вы… А откуда вы меня знаете?

— Анастасия Игоревна, — ушёл от ответа Антоний, — вы извините, конечно, за интимные подробности, но, здесь, если вы не заметили, кое-кто на минуточку богу душу отдал и уже совсем не разговаривает…

— Ходу давать надо! — короче изъяснился Семён, утирая рукавом залитое кровью лицо.

Только сейчас Настя обратила внимание на не совсем обычную для мирного времени обстановку: искорёженное железо, оружие, трупы, запах гари.

Перехватив испуганный взгляд Насти, Антоний решил боле не испытывать слабые женские нервы:

— Незачем вам на это глядеть, Анастасия Игоревна. Лучше подсобите моему другу. Если бы не он…

— Пустяки, — Семён притронулся к рваной кровоточащей царапине над ухом. — Зар-р-раза!

— Что вы! — предупредительно вскрикнула Настя. — Не трожте! Кожа под волосами — самое грязное место. Рану надо срочно обработать, иначе…

— Анастасия Игоревна, — поторопил Антоний, жестом приглашая Настю к белой «Ниве», — садитесь на заднее сиденье. Там аптечка. Окажите нашему сотруднику первую помощь, а мы вас с ветерком, куда прикажите.

— А кто они такие? — поинтересовалась Настя, забираясь в машину спасителей. — Евгений Иванович этот? Генерал? Скотина.

— Оборотни в погонах, — развеял последние Настины сомнения Антоний и громко позвал: — Ваше превосходительство! Не запачкались?

Из-под «Нивы», кряхтя и смущаясь, вылез до неприличия перепуганный Бусин; молча уселся в кресло водителя, дрожащими руками завёл машину и поставил на ручной тормоз.

Антоний сочувствующе вздохнул и с цинизмом провинциального хирурга заметил, обращаясь к притаившемуся у руля шофёру:

— Товарищ Городец, вы, когда волнуетесь, глупеете прямо на глазах. Носите вы уже с собой капли валерианы, что ли.

Бусин неуверенно взялся за рычаг ручного тормоза и, как оловянный солдатик, застыл в ожидании более ясной команды.

— Ты почто машину на тормоз поставил? — задал наводящий вопрос Антоний.

Бусин, неотрывно глядя в одну точку перед собой, плавно опустил ручник.

— А вообще ты молодец, — отдал должное Антоний. — Не каждый может из своего страха извлечь максимальную выгоду. Объявляю тебе благодарность за то, что выжил.

В это время Настя, уже распотрошила дорожную аптечку и готовилась к перевязке.

Антоний сел рядом с Бусиным и захлопнул продырявленную в нескольких местах дверцу «Нивы»:

— Не дрейфь, Лёха. Сейчас отдышимся. Давай в лес.

— Зачем? — Настя удивлёно вскинула брови.

— За грибами, — уже не особенно заботясь об ореоле бойца невидимого фронта, безобидно соврал Антоний. — Ни с пустыми же руками возвращаться. Да вы не тревожьтесь, Настенька Игоревна, главное, что все, кому надо, живы, здоровы. Вы бинтик-то в перехлёст кладите, а то слетит.

— Откуда вы меня всё-таки знаете? — вернулась к первоначальному вопросу Настя, старательно обматывая голову Семёна широким бинтом.

— Разве Колька вам обо мне ничего не говорил? — Антоний, как ему казалось, искусно изобразил на лице неподдельное удивление.

— Нет, — уловив в интонации Антония неискренние нотки, Настя насторожилась.

— Вот это мужик! — уважительно покачал головой Антоний. — Даже своей любимой девушке ни слова, ни полслова. Кремень.

— А вы кто? — в очередной раз полюбопытствовала Настя.

Антоний радушно улыбнулся и вкрадчивым мурлыкающим голосом начал неспешный рассказ о верной службе отечеству, о продажных чиновниках, и, конечно же, о Кашине — простом смертном, попавшем под жернова грязной политики, как кур в ощип…

Кое-как белая «Нива» с пассажирами выбралась на раскисшую просёлочную дорогу и еле-еле, с пробуксовками, поползла к близлежащему селению.

— …а уж с водочкой, — разливался соловьём Антоний, щедро сдабривая сухую прозу жизни незатейливыми бытовыми сценками. — Бывало, опрокинешь хрустальную рюмочку с запотевшим бочком, а за ней рыбка солёненькая да жирненькая с лучком репчатым. Ты их хрусть зубками…

— Куда дальше, Антон Николаевич? — оборвал гастрономические изыски командира Бусин.

— Михаил Сергеевич, — поправил забывчивого товарища Антоний.

— А я-то кто? — обратил внимание на возникшую после смены паспортов путаницу Бусин. — Вы меня то Городцом, то Лёхой.

— Виноват, Николай Борисович, — искренне извинился Антоний и вдохновенно продолжил прерванное повествование, но уже с существенными купюрами в тексте: — Вот и пришлось сменить документы и… как говорится, залечь на дно. Семён стал Лукиным Александром Ивановичем, я Смирновым Михаилом Сергеевич, а Лёшка… Городец Николай Борисович. Считай заново родились.

— Какой ужас, — прошептала Настя, до глубины души потрясённая рассказом Антония. — Получается — там, наверху — одни бандиты…

— Почему сразу бандиты? — мягко возразил Антоний. — Нормальные пацаны. Вспомни былинных богатырей. Те же рэкетиры. Кто дань платил, тех и не давали в обиду. Кто только не хаживал на Русь. А тут наши дружинники, что называется, не щадя живота своего. Раз отбились, два.

— От татар, — вставила неудачную реплику Настя.

— У-у, как всё запущено, — отвлёкся Антоний. — Жертва ликбеза. Как бы тебе это попроще… Татары в те поры входили в состав русской армии.

— Как это? — выпучила глаза Настя.

— А-а, не заморачивайся, — отмахнулся Антоний и вернулся к прежней теме. — В общем, по понятиям ребята жили. Написали законы, церквушек понастроили, домишки казённые… Так, худо-бедно, жизнь и наладилась. Та же история и с развалом СССР. Просто, во все времена анархии и разрухи воры да разбойники были самой живучей и сплочённой частью населения. Вон, как быстренько порядок навели. Теперь пусть только кто сунется к их нефтяным вышкам. На ремни порежут. Одна напасть, — Антоний тяжело вздохнул. — Россияне. Уж больно в них всего слишком. Прямо через край. И ума, и дури. Это тебе не какая-нибудь средненькая Европа или Америка. В России уж если тупят, так тупят. Пока кости не хрустнут. А потом героически преодолевают. Нам бы в России закон построже. На дураков да подлецов всяких. Чтоб в бараний рог их, мерзавцев. Глядишь, и порядку бы поприбавилось. Коррупция, как раковая опухоль, всю нервную систему в теле государства уже настолько разъела, что при такой запущенности недуга скоро никакие законы не помогут, какие бы золотые они не были…

— Не понимаю вас, Антон Ник… Извините, Михаил Сергеевич. Вы… — запуталась Настя.

— Кто мы? — Антоний обернулся. — А я, — и, не чинясь, предложил: — Можно просто, Антон… и предпочтительней на «ты». Поверь, Настенька, старикам приятно, когда хорошенькая девушка им тыкает. Это их бодрит.

— Ну, какой вы… ты старик, — не согласилась Настя. — Вы ещё тот шутник. То есть ты, Антон…

— Михаил Сергеевич, бензин кончается, — довёл до сведения рачительный Бусин.

— Разворачивай, — не растерялся Антоний.

— Куда? — уточнил Бусин.

— Мимо дач каких-то проезжали, — подсказал Антоний.

— Садовое товарищество, — поделился наблюдениями Семён. — Там указатель стоял. Клубничка, кажется.

— Вот-вот, — конкретизировал команду Антоний, — туда. Сейчас у какого-нибудь куркуля разживёмся.

Через пять минут «Нива» с рёвом подкатила к полосатому шлагбауму, преграждавшему въезд на территорию садово-огороднического хозяйства.

Снаружи поселение походило на хорошо укреплённое городище времён средневековья: вдоль высокой городьбы тянулась глубокая канава, доверху заполненная мутной водой коричнево-чёрного цвета.

Антоний вылез из машины:

— Сень, ты пока со своими боевыми ранами в машине посиди. Дачники народ бдительный. Развлеки мамзель нашу. А мы с Лёшкой за бензином смотаемся.

Антоний подошёл к ветхой дощатой сторожке и заглянул внутрь: охранника на месте не оказалось.

— Убирай! — самоуправно распорядился Антоний.

Бусин поднял шлагбаум.

— Вы чего здесь хуланствуете?! — строго окрикнул недружественный голос.

Из корявых кустов козьей ивы к нарушителям границы вышел угловатый дедушка: на лацкане его кургузого пиджачка, надетого поверх толстого свитера домашней вязки, красовался начищенный орден красной звезды.

— Электросеть! — ещё строже рявкнул Антоний и, не мешкая, перешёл в контрнаступление: — К нам поступила информация о том, что ваше товарищество производит несанкционированный отбор электроэнергии с соседней линии электропередачи.

— У нас всё в порядке, — стушевался пожилой ветеран. — Зачем же напраслину наговаривать. Можете проверить.

— Проверим, — многообещающим тоном пригрозил Антоний. — И с мусором вдоль дороги разберёмся. Устроили тут помойку в неположенном месте. Всю природу изгадили. Пригласите председателя.

— А его сейчас нет, — занял глухую оборону старый вояка.

— Ничего, время терпит, — объявил о начале затяжной осады Антоний и, обратившись к Бусину, нарочито громко спросил: — Николай Борисович, бланки протоколов у вас с собой?

Бусин вытаращил глаза и, приоткрыв рот, хотел что-то ответить, но Антоний опередил, снова обратившись к пожилому ополченцу:

— Проводите нас с инспектором на территорию.

Антоний смело вступил на обетованную землю, вдоль и поперёк истоптанную многочисленными проверяющими организациями.

— А я чего? — мелко заегозил дряхленький старичок, еле поспевая за нахрапистым проверяющим. — Я человек маленький. У меня тута дачка своя. Помидорчики, картошечка. Куда же без неё? Пенсия не ахти какая. Мы у караульной будки по очереди дежурим. Сегодня я.

— Ваша фамилия? — Антоний требовательно посмотрел в глаза исполнительного пенсионера.

— Матвеев, — втянув голову в плечи, доложил честный труженик дачного фронта, — Михаил Фёдорович…

— Так мы с вами тёзки, — тоном подобревшего начальника заметил Антоний. — Меня тоже Михаилом зовут. Михаил Сергеевич… Как же так, Михаил Фёдорович? Электричество — продукт рукотворный. За него денег платить надо.

— Да, ей Богу, наговаривают, — неистово перекрестился бывший фронтовик-коммунист. — Кому вы верите? Да вы у людей спросите. Васильевна!

Из-за соседнего забора донёсся хруст: колючие ветки боярышника раздвинулись, и из кустов высунулась сухощавая бабуля.

— Здрастье, — скромно поприветствовала престарелая дачница.

— Вот, из электросети опять приехали, — наябедничал Михаил Фёдорович. — Говорят, электричество мы у них воруем.

— Мы не воруем, — за всех начала оправдываться отзывчивая бабуся. — Нам, как сказали, по чётным дням…

— Ты чего?! Чего ты?! — остановил пожилую подельницу по дачному бизнесу Михаил Фёдорович. — Буробишь тут несуразное! Чётным, нечётным! Иди, вон… эта… капусту свою добирай. Несёт, сама не знамо чего. Вы её не слушайте, Михаил Сергеевич. Пойдёмте, я вас к председателю провожу.

— Вы же божились, что его нет, — напомнил Антоний.

— Правильно, нет, — не моргнув глазом, подтвердил неустранимое противоречие попавший впросак Михаил Фёдорович, и сию же секунду уточнил, изъяснившись в менее лапидарном стиле: — На работе нет. У него сегодня выходной. А так он здесь. У себя. На огороде копается. У него в этом году хорошая картошка уродилась…

— А машина у него есть? — как-то врасплох и совсем не по теме задал каверзный вопрос Антоний, учуявший ядрёный запашок компромата.

— Есть, — проговорился Михаил Фёдорович и спохватился: — А вам зачем?

— Так, бензинчику подзанять, — как бы невзначай обмолвился Антоний, — если есть. Так-то с утра по плану не вы, а соседи ваши. Сменщик, разгильдяй, не заправился с вечера. Вот мы и решили с вас проверку начать. Вы поближе. А то в баке уже на донышке.

— А-а-а, — мигом смекнул Михаил Фёдорович и, немного расслабившись, льстиво затараторил: — Так это вам в «Богатырь» надо. Вот там воруют, так воруют. Сговаривались же. Их нечётные дни, наши — чётные. А они, поганцы такие… — тут говорливый дедушка осёкся и как-то невпопад умолк: точно муху проглотил.

— Это вы о чём, товарищь?

— О чём? — заюлил Михаил Фёдорович. — А-а, это… Это после инсульта. Так-то рукой двигаю, а получается не точно. Вещи совсем перестали слушаться. Прямо из рук валятся. И в голове непорядок…

— Кто такие?! — донёсся властный окрик: по широкой дороге из утрамбованного гравия навстречу к Антонию печатал шаг огромный рыжебородый мужик со штыковой лопатой наперевес.

— А вот и наш председатель, — с облегчением выдохнул малость оплошавший Михаил Фёдорович и трусцой выбежал вперёд к рыжебородому: — Максим Павлович! Всё в порядке! Это из электросети. Им бензин до зарезу нужен. В «Богатырь» едут с проверкой…

Запыхавшийся Михаил Фёдорович притиснулся к председателю и скороговоркой засипел в самое ухо:

— Дай им бензину, кровососам, Палыч, и пусть уматывают. У них «Богатырь» по плану. Беды не оберёмся. Мишка, дерьмо всмятку, опять, как на грех, провода с ночи не убрал.

Максим Павлович широко улыбнулся и приятным баритоном проворковал:

— Слышал, слышал я про вашу беду. Поможем, чем можем. Бензин, так бензин. Михаил Фёдорович, организуйте господам из электросети. Наш долг, так сказать.

— Николай Борисович, — Антоний сделал скучное лицо, — помогите товарищу с ёмкостями.

Через полчаса белая «Нива», с неимоверным трудом продравшись через заросшие просеки неухоженного подмосковного леса, выехала на тряскую коряжистую дорогу и повезла своих пассажиров подальше от места недавнего побоища.

— … и лежал бы сейчас твой фиолетовый трупик, Настюха, в какой-нибудь грязной канаве, — не преминул сгустить краски Антоний.

— Вот, гады, — только и оставалось приговаривать Насте.

— Но, не отчаивайтесь, — покровительственным тоном утешил Антоний, заканчивая душераздирающую историю про то, как все они волей случая оказались втянутыми в смертельную игру сильных мира сего. — Пока мы вместе, есть надежда…

Опустошённая и подавленная Настя Орлова потерянно смотрела на новых друзей и тихо, про себя, видать уж навсегда, прощалась с прошлой немудрёной жизнью: рассказ Антония о тайных превратностях судьбы Кашина был для неё ошеломляющим откровением.

— Как же теперь? — чуть слышно проронила Настя.

— Ну, сперва, — разважничался Антоний, окончательно освоившись в новой для себя роли героя-спасителя, — надо Кольке помочь.

— Он ещё одежду просил, — вспомнила Настя.

— Привезём, всё привезём, — задумчиво проговорил Антоний и вдруг, ни с того ни с сего, выпалил: — Генерал знает, где тебя Кашин будет ждать?!

— Нет, — затрясла головой Настя. — Он и не спрашивал.

— Стой, Лёха! — крикнул Антоний.

Бусин остановил машину. Все затихли.

— Так! — Антоний ладонями сжал виски. — Так, так, так… Спокойно. Так! Давай вперёд! Возвращаемся.

— Куда? — совсем сбился с толку Бусин.

— На трассу! — Антоний хлопнул Бусина по плечу. — Хватит по лесам партизанить.

Облепленная до самой крыши ошмётками глины и подвядшей листвой, изрешечённая пулями «Нива», как раненый зверь, взревела и вприпрыжку запетляла между нескончаемыми ухабами и колдобинами исконно российского бездорожья.

— Не полетит, — догадался Семён. — Федералы из Минтранса всю частную авиацию в Росси задавили. Получить «добро» на такой перелёт от Ространснадзора? Дохлый номер.

— Моисей не полетит?! — лицо Антония осветила озорная улыбка, и он с удовольствием, смакуя подробности, освежил в памяти давние события: — Помнишь, когда шахиды самолёт взорвали? Тогда ещё под эту дуду частников шерстить взялись. Всех под одну гребёнку. Невзирая на лица. Ну, и он попал под раздачу. Пилотское удостоверение аннулировали. Птеродактиля его вообще с регистрации в ФЛА сняли. Так вот он после этого уже через месяц без спецзаявки в знак протеста поднял с подмосковного аэродрома арендованный Як-18Т и целый час… прикинь… целый час утюжил Пироговское водохранилище. Тамошние владельцы самолетов-амфибий на него потом коллективную жалобу настрочили, а я его после отмазывал от всякой чиновной шушеры.

— Да это когда было-то? — пораженчески закряхтел Семён. — На его чудо-юдо смотреть-то страшно. Он же этот гроб с музыкой из трёх списанных военных моделей слепил. Войдём в штопор…

— Сёма! — спустил полкана Антоний. — Не расчёсывай мне нервы! Я сейчас в ударе. Мы с тобой уже давно в штопоре. Не заметил? — и на секунду прислушался. — Тишина, какая. А?.. Ни одной вертушки в воздухе. Да если бы он до конца всё пронюхал, тут такое бы началось. Настенька-то с нами.

— Ребята, вы о ком? — Настя была совершенно растерянна.

Антоний потёр переносицу и вкратце без затей поведал Насте всю подноготную о судье Медунове:

— Один злой дядька, который спит и видит, как вырывает сердце твоему суженному. Этот людоед может маму родную живьём сожрать. С потрохами. И уже ни сегодня-завтра будет за Уралом в гостях у нашего дражайшего Николая Михайловича Кашина.

— За Уралом? — удивилась Настя. — Я же никому…

— Настенька, ты прелесть, — умилился Антоний. — Думаешь, почему я каждую неделю покупаю новый сотовый телефон и желательно с рук?

— С жиру бесишься, — соскочило с языка у Насти. — Ой, извини, Антончик. Не хотела.

— А вот и не угадала, дурёха, — снисходительно возразил Антоний и раскрыл Насте ещё одну государственную тайну: — Все сотовые — это неформальные осведомители Федеральной службы безопасности России. Выражаясь канцелярским языком, на них лежит неукоснительная обязанность ежемесячно по ключевым словам с ярко выраженной семантикой составлять краткий отчёт о личной жизни его владельца.

— Хи-хи, — звонким девичьим смешком прыснула Настя. — Нашёл дурочку с малого переулочка.

— Да я серьёзно, Насть, — Антоний устало откинулся на спинку сиденья. — Такое поганое время. Ну никуда не скрыться. Они тебя прослушивали. Мы их. Не забыла, где ты в первый раз с Колькой поцеловалась? Где он шапку на крышу забросил?

Вопросы Антония застали Настю врасплох, и она, не задумываясь, назвала примерный адрес: город и улицу.

— А дом какой? — не удовлетворился ответом Антоний.

— Не знаю, честно, — извиняющимся тоном призналась Настя. — Одноэтажный, из бетонных плит. Как магазин, окна во всю стену. Там рядом ель такая, раскидистая, с двойной верхушкой.

— Вот, это уже теплее, — последние слова пришлись Антонию, как маслом по сердцу. — На месте узнаешь?

— А то, — заверила Настя и, немного смутившись, объяснила причину своей уверенности: — Я эту ёлочку на всю жизнь запомнила.

— Вот и ладненько, — Антоний повернулся к Бусину: — Перед трассой тормозни. Осмотримся.

— Может, звякнуть Моисею? — предложил Семён. — Денежку там… Ну, чтобы уже готовился.

— Обидится, — рассудил Антоний. — Профессионалу главное внимание к персоне, уважение. Они без этого, как орхидеи на морозе, хиреют и чахнут. А деньги что? Деньги — мусор. Тут особый подход треба. Личный. У него одних патентов на разные изобретения под сотню штук. Короче, он на этом драндулете, не поверишь, на Камчатку летал. Без посадки, как «Боинг767».

— Ему-то всё трын-трава, — снова заладил Семён.

— То, что надо, — поставил точку Антоний и, потянувшись, мечтательно добавил: — Неплохо бы конечно «Аэрофлотом» или «Трансаэро» рвануть. Домодедовской авиалинией Москва-Красноярск… в бизнес-классе с нашими доморощенными стюардессочками. И не надо никакого Люфтганза. Сгодился бы и наш старичок Ил-86.

— Только не на нём! — живо и сбивчиво запротестовала Настя. — Один раз Москва-Новосибирск как зафигачили через Минводы с аварийной посадкой. У них транзитный зал пустой, а они нас, как зверей… в накопитель загнали и лапшу всякую на уши. Подождите полчасика, потерпите часик. А эта, хабалка с фиолетовыми волосами, у трапа, ещё и хамит. Сама корешок оторвала не так…

— Куда заворачивать-то? — по делу вмешался Бусин.

— Налево, — подсказал Семён. — Здесь недалеко.

Ближе к ночи белая «Нива» уверенно въехала на территорию частного аэродрома и нахально разместилась прямо в центре неогороженного лётного поля. В начале взлётной полосы, у края леса, высился капитальный тёмно-зелёный ангар, напоминающий военный склад времён Второй мировой войны. Рядом приткнулся одноэтажный кирпичный домик с низким крылечком, на котором стоял приземистый человек в унтах, лётном шлеме и тёплой кожаной куртке типа «Пилот». Это был Моисей — потомственный лётчик-испытатель и несгибаемый борец полулегального фронта частной авиации России. Седые, ухоженные усы неукротимого воздухоплавателя аккуратно переходили в такие же бакенбарды, образуя собой нечто одно целое и пушистое. Его огненно-чёрные, налитые кровью глаза, окружённые густой сетью старческих морщин, извергали потоки кипящей лавы:

— Кого чёрт несёт! — неистовствовал Моисей.

— Не высовывайтесь пока, — заговорщическим тоном наказал Антоний. — Я сейчас. — Выйдя из машины, он широко раскинул руки и, не спеша, направился к домику, весело выкрикивая: — Соболь! Соболь! Я хорёк! Как слышно!

— Антоха! — Моисей по-молодецки спрыгнул со ступенек и тоже приветственно распростёр руки. — Сволота рваная! Наконец-то, вспомнил старого ворона! Туды твою растуды!..

Старые приятели крепко обнялись, поматерили друг друга от души и зашли в дом.

— Беда у меня, Моисей, — пожаловался Антоний. — Большая.

— Поня-я-тно, — обиженно протянул Моисей. — Приехал бы ты ко мне с радостью за семь вёрст киселя хлебать.

— А для чего они ещё-то… закадычные друзья? — подмешав толику грусти в хорошо поставленный голос, излил душу Антоний. — Такой край, хоть в петлю.

— Да знаю я тебя, оторву неотмолимую, — дружелюбно проурчал Моисей. — Куда лететь?

— Тебе? Никуда, — Антоний прицелился в Моисея беззастенчиво оценивающим взглядом прожжённого продавца поддержанных автомобилей. — Маршрут сложный. Сам полечу. Я у тебя твой самолёт в аренду без экипажа возьму. На пару дней. По цене, за которую ты себе потом новенький Ли-2 купишь. Пополнишь свой дряхлеющий авиапарк. С сертификатом лётной годности тоже помогу.

— Чего-о-о! — яростным вихрем взметнулся Моисей. — Ты чего сюда припёрся?! Тоже мне, асс-керогас! Гуляй отседова, шкура!

— Ну, ладно тебе, Моисей, — примирительно замурлыкал Антоний. — Уж и пошутить нельзя. Обои полетим. Арендую с экипажем. Цена та же.

— Засунь её себе… знаешь куда?! — не на шутку осерчал старый приятель. — Цену свою. И туда же и вали.

— А я оттуда ещё и не вылезал, — Антоний горестно вздохнул. — Ты не въехал. Мне сейчас так плохо, как тебе никогда хорошо не было.

Моисей слегка замялся, затем сухо спросил:

— Стряслось что?

— Дело дрянь, — открылся Антоний. — Людей спасать надо.

— Тебе? Людей? — Моисей от души и громко расхохотался. — Ха-ха-ха! Ну, порадовал старика. Бродяга! Ты, часом, не заболел? Нет, постой. В монахи, что ли, постригся? Ха-ха-ха! Спаситель! Ха-ха! Ты же, чертила, только убивать умеешь. Пакость такая…

— Ты говоришь обидно, — Антоний картинно насупился и, старательно ссутулившись, неторопливо развернулся к выходу. — Счастливо оставаться. Я старость уважаю.

— Стоять, морда бандитская! — взревел Моисей. — Ты чего, правда, обиделся? Надо же, обиделся. Может, с тобой и правда что хорошее сделалось? Сколь годков-то не виделись?.. Куда летим-то?

— За Урал, — поставил задачу Антоний. — Прямо сейчас.

— Ой-ой-ой, — с презрительной ухмылкой продекламировал Моисей, — умирает зайчик мой. Напужал! Прямо щас. За Урал. Да иди ты! Иди вон… машину лучше с поля убери. Тут тебе не «Мячково». Устроил здесь ралли. Много народу-то спасать?

— Со мной четверо, — в глазах Антония вспыхнули бесовские огоньки неисправимого браконьера.

— Можно, — Моисей пнул ногой дверь и, выйдя на крыльцо, не оборачиваясь, отдал первую команду: — Чего, застрял?! Отгоняй колымагу! Пока дождичек, надо взлететь. Нам ещё в Рязань переться. Там наши, РОСТО-вские. Помогут с керосином.

Моисей сплюнул и пошёл открывать ангар с самолетом.

Через полчаса свирепого вида самолёт, любовно раскрашенный под дикую зебру, с воинственными надписями на помятом фюзеляже вместо опознавательных знаков — «Осоавиахим — Да» и «Чикагской конвенции — Нет» почти на бреющей высоте, не выше пятидесяти метров над землей, в зоне, недоступной для слежения радаров, с бешеным рёвом бесстрашно рассекал густеющие сумерки зарождающейся ночи.

Глава 24. Час от часу не легче

— Где Кашин? — елейным голоском пропел Игорь Карлович Курепов, щупленький дежурный врач-психиатр с мягким, ничего не выражающим лицом старого библиотекаря. Глаза доктора были пусты и прозрачны, как искусственно выполненная имитация двух стеклянных муляжей, не совсем ровно ввинченных таксидермистом в усохшее чучело безобидного грызуна из семейства хомяковых.

— В отделение для беспокойных хроников перевели под усиленное наблюдение, — невнятно отозвалась старшая медсестра, гигантским айсбергом восседавшая на месте дежурного. — Лечащий врач ещё с вечера распорядился. — Она вытащила из кармана мятый засаленный листок, ткнула в него своим дебелым пальцем и медленно повела им вдоль длинной строчки, — предположительный диагноз… импульсивный подтип эмоционально-неустойчивого расстройства, — жирный палец застрял где-то на полпути сложного текста. Медсестра что-то сосредоточенно дожевывала; пахло копчёностью.

— Так уж и эксплозивный? — расстроился Курепов. — Дайте-ка журнал…

— Ой, — грудным басом икнула медсестра и величаво поднялась из-за стола. — Он у Смагина. Михаила Александровича.

— Странно, — Курепов с облегчением покосился на освободившийся стул. — Он же сам вчера при мне историю болезни заполнял. Типичная диссоциативная фуга. Приехал из Москвы. Как? Не помнит. Городит бог весть что. Странно.

— Игорёк, — в приёмный покой неслышно прокрался пухлощёкий мужчина в белом халате с осанкой постового полицейского и повадками молодого волчонка, — зайди к главному.

— Михаил Александрович… — требовательным тоном выговорил Курепов, обращаясь к вошедшему Смагину.

— На секундочку, — Смагин поманил Курепова за собой и выскользнул обратно за дверь.

Курепов неторопливо, сохраняя достоинство, вышел из приёмного покоя в просторный вестибюль с зарешёченными окнами.

Смагин уже стоял у санпропускника и нетерпеливо держался за ручку двери, ведущей в помещение для дежурного персонала:

— Ты чего, не проспался?

— Не видишь? — Курепов кивнул в сторону приёмного покоя и сердито зашептал: — Меня же эта медведица одним бюстом задавит. Ей только волю дай. На голову сядет. Где журнал?

— Игорёк, тут такое дело со вчерашним, вновь поступившим. С Кашиным,… — Смагин боязливо заозирался по сторонам. — Москвич какой-то по его душу с чемоданом денег подвалил. Давай сюда. Здесь пусто.

Курепов на цыпочках подбежал к Смагину:

— От кого?

— Всё через главного, — Смагин показал глазами вверх. — Заходи.

— Не, Миш, — Курепов немного замедлился, но порог всё же переступил. — Я в такие игры не играю. С ним свяжешься, потом не развяжешься. Пусть вон, Ромка, этот кандидат наук штопаный. В доверие втёрся…

— Чего ты до него докопался? — перебил Смагин, прикрывая за собой дверь. — Чуть что, сразу Ромка. Ежу понятно, что он свой диплом с диссертацией на базаре купил. Время такое. Раньше к знаниям тянулись. Сейчас к дипломам. Зато он на подъём лёгкий.

— Ну, и я об этом, — попробовал прощупать неясную обстановку мнительный Курепов. — Чем он рискует? Уволят? Отряхнётся, дальше полетит. А у меня стаж двадцать лет. Репутация. Мне с москвичами связываться нельзя. Они, как приедут, так кто-нибудь из подопечных обязательно от сердечной недостаточности помирает.

— То-то и оно, — начал уговаривать Смагин. — Профессионал нужен, чтобы комар носу не подточил.

— А журнал поступления больных ты за меня переписывать будешь? — почти уже согласился Курепов.

— Без тебя переписали, — ошарашил приятеля Смагин. — Ты зайди к главному. Он тебе всё разжуёт.

— Сколько? — Курепов упрямо наклонил голову и настроился на серьёзный торг.

— Дело нешуточное, — Смагин озабочено выглянул в окно. — Прозектор…

— Не-е-е! — деланно закочевряжился несговорчивый Курепов, учуяв реальную близость солидного куша, как заслышал о патологоанатоме. — Без меня. Я на прошлой неделе с одной посмертной судебно-психиатрической экспертизы тысячу баксов выжал. Легко. И никакого риска.

— А кто тебе её провести поручил? — подковырнул Смагин. — Главный.

— Да плевать я на него хотел, — расхорохорился Курепов.

— Смотри, не просчитайся. Снизу вверх целить придётся. Не доплюнешь, к тебе же и вернётся. А ему на тебя сверху сморкнуться труда не составит. Само прилетит. Потому как начальство.

— Меньше чем за пять штук баксов я под эту мокруху не подпишусь, — поспешно, но по-прежнему твёрдо заявил Курепов, в глубине души уже готовый поучаствовать в сомнительном предприятии и за более скромное вознаграждение.

— А тебе меньше никто и не предложит, — тоном сытно покушавшего человека огорошил Смагин. — Этот Кашин крупной птицей оказался. Скажу больше, только между нами. Как другу. Мелко плаваешь.

Завидущие глазки Курепова наполнились фосфорическим светом:

— Тебе много отвалил?

— Ну, так, — важно хмыкнул Смагин, — на мне вся работа.

— Жучила ты, Мишка, — Курепов бросил на подельника завистливый взгляд и придушенно выдавил: — Он у себя?

— Давай-давай, в темпе вальса, — поторопил Смагин. — Чего ты, как муха сонная? Он тебя уже часа полтора ищет.

«Не-е-е, — с энтузиазмом прикинул Курепов. — Шесть тысяч. Не меньше».

Курепов суетливо выскочил в вестибюль и снова вернулся:

— Миш, я вчера этой бабке из геронтологии галоперидол вколол и феназепам дал. Родственникам приспичило. Они к ней с нотариусом должны подъехать. Завещание подписать. Сам понимаешь. Теперь Раскольниковы к бабушкам не с топорами ходят, а с нотариусами.

— Да беги уже, либерал, — благосклонно потворствовал Смагин. — Посторожу.

— Деньги я уже взял, — уточнил существенную деталь Курепов.

— Дуй, говорю! В три ноги! — потерял терпенье Смагин. — Будешь сейчас эти копейки считать.

Через пять минут Курепов робко приоткрыл дверь в кабинет главного врача областной психиатрической больницы:

— Можно, Натан Андреевич?

— Подождите в коридоре, Игорь Карлович, — медоточивым тоном попросил Натан Андреевич. — Главврач был не один.

Курепов бережно прикрыл дверь и встал подле, с ненавистью впившись в красивую табличку, на которой каллиграфическими буквами было выведено — «Турыгин Натан Андреевич».

«Ничего, турыга, — мятежно рисовал в голове картину праведной мести Курепов, со злорадством унимая уязвлённое самолюбие. — Я тебе пятки лизать не буду. Много чести. Не меньше семи и точка. Тоже мне, профессор кислых щей…»

Через двадцать минут подошёл Смагин:

— Ну, ты чего? Не определишься никак?

— Посетитель у него, — Курепов недовольно скривился.

— А-а-а, — сообразил Смагин и почтительно пропел: — Москва-а-а.

Смагин, приниженно согнувшись, проник к главврачу и уже через минуту вышел в компании дородного седовласого старика выше среднего роста.

«Десять тысяч! — тяжело стукнуло в голове Курепова. — Пусть увольняет. Они там жируют, скоты, а мы здесь, как негры…»

— Сюда, пожалуйста, Борис Викторович, — Смагин сделал приглашающий жест представительному господину, и походя обратился к Курепову: — Игорь Карлович, зайдите к Натан Андреевичу.

Набравшись духа, Курепов твёрдым решительным шагом вошёл в кабинет, но, тут же сникнув, искательным голоском спросил:

— Звали, Натан Андреевич?

— Вот, — без обиняков начал Турыгин, и выложил на стол пять толстых пачек стодолларовых купюр по десять тысяч долларов США в каждой, и для вящей убедительности пододвинул их к краю стола. — Твоя доля. И больше никаких вопросов. Всё надо делать быстро. Просто слушай и запоминай. Сейчас объявим общий карантин. Никого не выпускать, не впускать. Справку о смерти Кашина для представления в ЗАГС я уже подготовил. Оформим как несчастный случай… с тем диагнозом, который у него в истории болезни…

— А-а?.. — заикнулся, было, не совсем пришедший в себя, Курепов.

— Результаты вскрытия и патогистологического исследования — не твоя забота, — предвосхитил Турыгин. — Я же тебе сказал! Рот на замок, а то сам через семьдесят два часа вместе с этим Кашиным в крематорий поедешь… в одном ящике. Значит так… книгу регистрации несчастных случаев и травм заполнишь ты. И не трусись. Заведующую отделением с ординатором я на обход во вторую сельхоз-колонию отправил. Водитель в доле. На обратном пути машина сломается. Раньше ужина не вернутся. Успеешь…

— А случай где? — осмелился подать голос Курепов.

— Да где хочешь, — отмахнулся Турыгин. — Хоть в водолечебнице.

— А может, у рентгенографии, — предложил Курепов. — Там вчера яму вырыли. От новой котельной трубу прокладывают. Не огородили ещё. Упал, сломал шею. С кем не бывает.

— Ну, вот, — одобрил Турыгин. — Иди. Да! Стой! Забеги в отделение для буйных к Риме Павловне. Подскажи ей, как лист регистрации припадков заполнить, чтобы потом разночтений не было. Я позвоню. Санитары тебя пропустят. Беги.

Глаза Курепова горели, как две маленькие электрические лампочки от переносного фонарика. Он трясущимися руками сгрёб со стола пачки долларов, затолкал их за пазуху и как очумелый вылетел из кабинета.

В строго охраняемом отделении для беспокойных хроников Курепов нос к носу столкнулся со страшноватого вида санитаром, похожим на исполинского орангутанга: такого же медлительного, длиннорукого и рыжего.

— Вася, — с нарочитым хладнодушием обратился Курепов, — тебе Натан Андреевич насчёт Кашина звонил?

— Только что, — прогудел Василий. — Уже отмываем.

— Чего с ним? — апатичным тоном поинтересовался Игорь Карлович.

— Понос и недержание, — бесхитростно поведал Василий. — Ему вчера Верка какую-то дрянь вколола. Вуайеристка хренова. Думала, онанировать начнёт, а он вместо этого башкой о стены колотиться начал. Мы его в смирительную рубашку обрядили. Помяли, конечно, немножко. Так… не очень сильно. Верка ещё чего-то впрыснула. Он и уснул.

— Вась, как помоется, отведи его до завтрака на рентгенографию, к Наталье Сергеевне, — предписал осмотрительный Курепов. — Я сейчас подойду туда.

«Бережённого Бог бережёт, — так и этак прикинул Курепов. — Пусть рядышком пройдётся. Если что, Наталья Сергеевна подтвердит… был у неё, следовательно, и через канаву эту переходил».

— Игорь Карлович, — Василий замялся, — Натан Андреевич приказал, чтобы я его в лазаретное отделение к Смагину отвёл. Срочно.

— Ну и отведёшь, — тоном искусного переговорщика согласился Курепов. — После рентгенографии. Чего там идти-то? Через один корпус. А то Наталья Сергеевна уже заждалась.

— Хорошо, загляну, — добродушно пробурчал Василий. — Сто вёрст не крюк для бешеной собаки.

— Спасибо, Василий, — уважительно поблагодарил исполнительного санитара Курепов и довольный удалился.

Василий ещё несколько секунд потоптался на месте, медленно осмысливая новое поручение, затем неторопливо побрёл в душевую, где его напарник Андрей мыл Кашина.

Мордастый санитар (живой портрет мясника) в белом халате и широком фартуке из прорезиненной ткани возвышался в дверях просторной душевой кабины, и, крепко сжимая в жилистых ручищах ствол пожарного брандспойта, похабно орал:

— Не вихляй задом лярва мозглявая! Держи ровно!

На сыром кафельном полу на четвереньках, совершенно голый, упершись головой в стену, стоял дрожащий Кашин, в промежность которого непрерывно хлестала струя леденящей воды из шланга.

— Андрюха! — крикнул Василий. — Сделай напор тише. Застудишь…

Хамоватый медбрат крутанул вентиль, и перекрыл подачу воды:

— Чего?!

— Ничего, — лениво отозвался Василий. — Одевай его. Смагин ждёт. Как бы не заболел. Вон, замёрз совсем.

— Этот?! Ха-ха! — гыгыкнул Андрей. — Забыл, как сам его вчера по почкам дубасил? Глянь. Даже синяков не осталось.

Кашин, обессиленный, завалился набок, подтянул к голове колени и, свернувшись калачиком, обхватил голову руками.

— Ползи сюда, падаль! — подозвал больного Андрей.

Кашин не шевельнулся.

— Вот, курва! — возмутился медработник в фартуке. — Человеческого языка не понимает.

Василий подошёл к Кашину и на отмах шлёпнул ладонью по спине:

— Поднимайся, маломерок, пока тебе пожарную кишку вместо клизмы не вставили…

В дверях помывочной показалась молоденькая медсестра Вера. Небрежно швырнув пациенту рваный затасканный халат с дерматиновыми тапочками, она беззастенчиво погладила пышную, вкусно взбитую грудь:

— Ой, какой чистенький. Яички блестят. А чего он у вас дрожит-то весь? Что? Уже? Я же просила меня позвать…

— О-о! — неприлично кривляясь, воскликнул Андрей. — Припёрлась королева! Прям щас так соком и брызнет.

— Припёрлась, вот, — ласково огрызнулась Верка. — Тебя не спросила. Сам-то, когда за мной плетёшься, небось, с попы глаз не сводишь. Пёс зудливый. Поди аж млеешь весь.

— А нормальный мужик завсегда с неё начинает… так сказать, осмотр женских достопримечательностей, — запихав рулон пожарного шланга в красный железный ящик, Андрей привалился к Верке и нахально облапил её упругие ягодицы, — мы же не психи какие-нибудь. Попа, если она красивая, может, самое главное украшение в человеке…

— У вас у всех на уме только одно, — Верка даже и не думала отстраняться, — или деньги, или секс.

— Так это нас и сближает, — Андрей обнял Верку за талию и прижал к себе. — А в остальном мы разные, разнообразные. К примеру, мужикам больше нравится, когда у них просят, а бабам наоборот. Когда от них требуют.

— Ну, прямо не могу, — жеманно повела плечиками Верка. — Ты мне чего, в любви объясняешься?

— Заворковали, голубки, — беззлобно прогундосил Василий. — Чего с этим-то делать? На руках потащим?

— Отказывается идти, — звонко пропела Верка. — В коечку и укольчик.

Кашин, с ужасом вспомнив о вчерашних невыносимо болезненных процедурах, сделал над собой усилие и сел.

Василий подобрал с пола халат и помог Кашину встать на ноги:

— В смирительную пеленать будем?

— Да куда он денется, доходяга, — Андрей запустил свободную руку под халат Верки и засопел. — Слыхал? Карантин объявили. Сейчас вся лечебница, как зона строгого режима. Веди так, а то опять обделается, возись тут с ним, говнюком.

Чувствовал себя Кашин отвратительно: всё тело ломило, как пропущенное через мясорубку; тошнота волнами подкатывала к горлу; в голове что-то без устали стучало, звенело.

«Где я? — бессвязные обрывки мыслей Кашина с трудом выстраивались в хрупкую цепочку размышлений. — Какой-то кошмарный сон! Врачи? Разбился. Реанимация. Ну да, врачи. Лечат. Подземелья, чудовища… Вагон! Да! Полиция… Вчера бока намяли. В психушку привезли. А сегодня я где? Здесь. Где? В больнице? Уколы делали. Чуть не сдох от них! Или били? Нет, кулаками в полиции кормили. Или здесь? Почему они целуются? Дурдом какой-то…»

— А если он окочурится по дороге, — Василий подпихнул под ноги пошатывающегося Кашина тапки. — По инструкции…

— Ну, Васенька, — с жаром выдохнула Верка, извиваясь в руках Андрея. — Ну, чего ты, котёночек, с инструкцией своей дурацкой. Вернёшься, можешь тоже меня без всякой инструкции… Прямо на кафеле. Хоть как. Я на всё согласная, рыженький. Сходи с ним один, а то у моего пожарного сейчас брандспойт лопнет.

— Бесстыжая ты баба… — зарделся похотливым румянцем Василий, грубо подталкивая Кашина на выход.

«Нет, это не больница, — страшная догадка кольнула Кашина в самое сердце. — Психушка! Отсюда ещё никто здоровым не выходил. Эти своё дело туго знают. Бежать? Пока силы есть? Да что же это со мной такое?! Сколько можно скрываться-то? С ума сошёл?.. Да после такого падения не мудрено… галлюцинации… инопланетяне, вагон… Нет! Вагон точно был. Пока ещё в разуме… Я же с Настькой договорился! Бежать!..»

Тело Кашина, повинуясь направленному толчку медработника, уткнулось в обнимающуюся парочку.

— В очередь, мужчина. Ха-ха!.. — утробисто загорготала Верка, обращаясь к Кашину. — Какой вы, однако, ха-ха!.. нетерпеливый. Прикрылись бы чем.

Василий укрыл плечи Кашина халатом и протолкнул дальше в коридор:

— Вы тут посматривайте по сторонам-то, придурки. Дежурный к Римке пошёл.

— Посмотрим, Васенька, — прозрачно намекнула Верка, бесстыдно шаря у Андрея под фартуком. — Обязательно посмотрим.

— Распутники, — по-доброму обругал Василий и нехотя повёл Кашина к лестнице.

На улице Василий крепко держал Кашина за руку: пешеходная дорожка пролегала вдоль высоченного бетонного ограждения, увенчанного мотками колючей проволоки. Вскоре путь преградила неглубокая траншея, на дне которой лежала толстая труба, уходящая вместе с канавой прямо под основание забора. Для прохода через ров был переброшен узкий мостик в виде трапа, наспех сколоченный из двух досок. Между трубой и забором виднелся просвет.

Василий отпустил Кашина и легонько подтолкнул к мостику:

— Шагай вперёд. Не оглядывайся…

«Сейчас! — обожгло Кашина. — Пролезу. Потом не вырвусь. Лапищи, как тиски. Аж рука занемела».

Как только Кашин ступил на хлипкий мостик, то сразу же спрыгнул на дно ямы и буквально рыбкой нырнул в узкую щель между трубой и основанием забора, но, зацепившись за торчащую из бетонной плиты арматуру, застрял.

Василий добрался до беглеца, схватил за подол халата и с силой потянул на себя:

— Куда-а-а?! Назад!

Раздирая в кровь кожу на спине, Кашин вывернулся из своего одеяния, ужом подлез глубже в дыру, выскочил наружу и нагишом опрометью сиганул в близлежащий лес.

Поначалу обескураженный Василий с халатом в руке, растерянно стоял на дне траншеи, не понимая, что произошло. Затем, опомнившись, резано завопил во всё горло:

— Буйный сбежа-а-ал!

В больнице поднялся переполох.

Спустя немного времени автоматические ворота лечебницы открылись, и с её территории на скорости выехал роскошный джип с затемнёнными окнами. В машине сидели Грумов и Медунов.

Через пару километров асфальтовое покрытие дороги сменилось гравием и перешло в раскисшую хлябь лесного коряжистого тракта. Джип сбавил обороты.

— …ну ты даешь, Борис! — горячился Грумов. — Чего-то я никак в толк не возьму. Миллион баксов! За что?! Плакали наши денежки…

— Заткнись! — грубо приказал Медунов. — И слушай. Здесь ночи холодные. Днём, пока солнышко, он ещё побегает… среди ёлочек, а к вечеру куда-нибудь выйдет. Поднимай по тревоге всех местных вояк. Пусть округу прочешут. Лес, деревни. Скажи, маньяк, убийца. Живым не брать, ну и всё такое…

— А миллион? — заупрямился своенравный Грумов.

— Если не грохнут, — проскрежетал сквозь зубы Медунов, — в тот же дурдом вернут.

— Точно! — Грумов хлопнул себя ладонью по лбу. — Ну, ты, голова, Борис Викторович…

— И-и… — добавил Медунов, — чтоб через час в каждой забытой богом деревеньке наши… В общем, всех сюда!

— Понял-понял, — Грумов достал сотовый телефон и, дозвонившись до кого-то, прокричал в трубку: — Спишь, скотина! Всех в ружьё!

Джип сильно тряхнуло: переднее колесо сходу угодило в глубокую водомоину и забуксовало; тяжёлая машина просела, накренилась. Вывернув руль, Медунов поддал газу: внедорожник взревел, с натугой пополз вперёд и выбрался из коварной промоины. Далее ехали осмотрительней.

В это же самое время Кашин, не разбирая дороги, ломился через безлюдные таёжные дебри как можно дальше от страшной больницы.

Было уже далеко за полдень, когда он, наконец, вышел к светлой лесной прогалине, поросшей кустистым молодняком. Из мшистой земли беспорядочно торчали корявые сучья, корневища поваленных ветром деревьев; всюду, сколько хватало глазу, щетинились кусты морошки с ярко-жёлтыми плодами-малинками и краснели гроздья брусники.

Часы изматывающих плутаний по каменистым косогорам, буреломам и болотистым перелескам лишили последних сил. Кашин с жадностью накинулся на лесную ягоду. Вдруг под ногами что-то подломилось, хрустнуло (казалось, разверзлась земля), и он провалился в глубокую охотничью яму, вырытую местным браконьером, и застрял на её дне между острыми кольями. Сверху посыпались земля, еловые ветки, сухие листья со мхом; запахло прелой древесиной.

Б…! — крепко выругался Кашин.

«Всё!! — ошпаренное сознание Кашина захлестнуло отчаяние. — Добегался! Надо было к людям выходить. Балбес! Подохнуть… и так глупо…»

Осмотревшись, он попробовал пошевелиться.

«Кажись, не поранился, — настроение Кашина заметно улучшилось. — Надо же, как удачно».

Он осторожно пролез между кольями к краю ямы, встал и посмотрел вверх:

«Плёвое дело. Отрою кол и по нему вверх. Пожрать бы. Нет, попить. Кровищи-то сколько!»

Осмотрев себя, Кашин ужаснулся: на животе, груди, ногах виднелись многочисленные ссадины и царапины; в нескольких местах кожа свисала клочьями и из рваных ран сочилась кровь. Разом осознав дёргающую и ноющую боль, он пошатнулся и чуть не впал в беспамятство.

«Да что же это такое?! — Кашину стало себя до крайности жалко, и он заплакал, навзрыд. — Как зверя! Что им от меня надо? Кому — им? Утихло, кажись. Чудеса! Болит, когда смотрю. Какие жуткие раны! Лучше не глядеть. Саднит немного. Ничего, терпимо. Вот. Так… Только не чесать. Здорово же я тогда головой приложился. Неужели свихнулся? Зря я убежал. К людям надо…»

Послышались шаги. Кашин поднял голову и увидел на краю ямы бородатого человека с ружьём. На плече незнакомца висел маток верёвки.

— Не ушибся?! — участливым тоном поинтересовался бородач.

— Нет, — из вежливости соврал Кашин.

— Ха-ха-ха! — сотрясся в громком хохоте бородач с ружьём. — Точно, больной! Ха-ха! Не тебя там ищут? Говорят, какой-то особо опасный из психушки дёру дал. Солдатня под это дело уже двух бродяг пристрелила.

— Я здоровый, — начал неубедительно изворачиваться Кашин. — Заблудился.

— Не гоняйся, приятель, — бородач спустил в яму конец верёвки с петлёй на конце. — Мне без разницы, кто ты, откуда. Был бы человек хороший. Суй руку в узел и затягивай покрепче. Вытяну.

Кашин так и сделал, и вскоре оказался наверху. Но тут бородач с наскока бросился на Кашина, заломил ему назад руки и туго скрутил за спиной, примотав верёвкой к туловищу.

— А вдруг ты и впрямь бешеный, а у меня дети малые дома. Ха-ха-ха! — снова развеселился мужик. — Будем знакомы. Кирилл Павлович. У меня пока пересидишь, а там поглядим. Лады?!

— Кирилл Павлович, да никуда я не денусь, — заныл Кашин. — Я нормальный. Развяжите…

— Знаю, — буркнул Кирилл Павлович и, не оборачиваясь на пленника, ходко пошёл вперёд. — Психу оттудова не улизнуть. Ума не достанет. Не дрейфь, паря, я тебя не сдам. Какая от тебя польза от мёртвого-то? Лисицам да волкам разве что пожива. А мужик ты, видно, тёртый. Не отставай!

— Кирилл Павлович, — канючил Кашин. — У меня руки затекли.

— Потерпи малость, — посочувствовал бородач. — Тебя как кличут-то?

— Коля, — отчество Кашин назвать не осмелился и не потому, что не хотел всего о себе рассказывать, а как-то неловко было величать себя по отчеству, пребывая в столь неприглядном виде.

— Тут недалече, — подбодрил Кирилл Павлович. — Километра четыре. У меня они уже искали. Разрешили, коли встречу, пристрелить тебя, а труп им сдать. Деньги посулили. Жаль, не сказали сколько…

— Зачем?! — оторопел Кашин.

— А леший их знает, зачем, — пожал плечами Кирилл Павлович. — Я не спрашивал. Думаю, пристрелить дело нехитрое. Только чего торопиться-то. Правильно я кумекаю, псих?

— Правильно, — отозвался Кашин на краткое прозвище.

«Час от часу не легче, — забеспокоился Кашин. — Это ещё неизвестно, кто из нас псих… Мутный какой-то…»

Через полтора часа они вышли к светлой таёжной поляне, в центре которой возвышался бревенчатый двухэтажный дом с просторным огороженным подворьем. К дому из леса вела наезженная грунтовая дорога с глубокими раскисшими колеями, доверху заполненными чёрной жижей. У обочин горели костры. Жаркие языки пламени лизали мятые алюминиевые чаны с прокопчёнными днищами: в них кипело какое-то варево, распространявшее по всей поляне аппетитный грибной дух. Рядом с кострами вяло копошились грязные бородатые люди в изодранных одеждах. Их измождённые лица были черны от дыма. Отовсюду доносилось потрескивание, позвякивание и постукивание.

Кирилл Павлович провёл Кашина через настежь распахнутые ворота во двор: с внутренней стороны высоченного тына тянулся пристроенный навес; под ним штабелями громоздились сотни пустых деревянных ящиков.

— Трегуб! — позвал Кирилл Павловича.

Из дома вышел кряжистый детина в лисьем полушубке.

— Одень паренька, — распорядился Кирилл Павлович. — Накорми и определи в нору, пока облаву не закончат.

— Обмазать бы его, — ненавязчиво предложил Трегуб.

— Одень сперва! — приподнял голос Кирилл Павлович. — Успеешь обмазать.

Трегуб бережно подхватил Кашина под руку и провёл в дом, приспособленный скорее под мини-заводик, нежели под жильё: какие-то агрегаты, инструменты, бочки и прочая производственная утварь; на неопрятном полу, заляпанном мазутом, валялась грязная ветошь; вдоль стен просторного, как цех, помещения корявыми кучами громоздился металлический хлам; пахло керосином и уксусом.

Трегуб подвёл Кашина к низкому столу, столешница которого представляла собой цельный кусок толстого листа железа.

— Вы меня развя… — только и успел вымолвить Кашин: Трегуб рывком опрокинул его животом на стол и придавил.

От неожиданности и болезненного соприкосновения кровоточащих ран с холодом стали, Кашин вскрикнул и дёрнулся всем телом.

— Не брыкайся, а то покалечу, — Трегуб намотал на шею невольника кусок стальной проволоки, продел её концы в небольшую проушину, высверленную в столе, и зацепил где-то внизу. — Сейчас одену тебя… и покормлю. Ногами не лягай, когда ковать буду, а то обожгу. Будешь разговаривать — побью, — одновременно с этими словами он хлёстко на отмах стеганул пленника по спине чем-то тонким и твёрдым.

От жгучей нестерпимой боли и запредельного напряжения у Кашина перед глазами вспыхнул сверкающий рой мелких белых искорок. Он сломлено завыл.

— Не кричи, — властно потребовал Трегуб, — а то опять побью.

Кашин всхлипнул и, закусив губу, умолк. Слёзы ручьями лились из его глаз. Он готов был разрыдаться от боли, страха, стыда и сознания своего полного бессилия.

Трегуб ловко заковал ноги Кашина в кандалы, помог слезть со стола и освободил руки от пут.

— Пойдём, — Трегуб грубо толкнул Кашина к выходу, — травяным сбором тебя помажу, а то заболеешь.

— Вы зачем это сде… — заикнулся было Кашин и сразу же получил сильный удар кулаком в ухо, от которого, как подкошенный, рухнул на пол.

— И разговаривать не надо, — беззлобно поучал уму-разуму Трегуб. — У меня рука тяжёлая. Могу и зашибить ненароком. А калеки нам ни к чему.

Только теперь Кашин понял, что с ним произошло.

«Рабство?! — с ужасом и каким-то необъяснимым облегчением подумал Кашин, изрядно истосковавшийся за последние дни по простым и понятным вещам. — Дикость какая!»

Рано поутру Кашина подняли, покормили, подлечили травяной мазью на медвежьем жире, приодели и, закованного в цепи, отвели далеко в тайгу к заброшенной горной выработке.

Трегуб сделал Кашину последнее строгое наставление:

— Харч экономь! Тебе здесь на четыре дня. Керосин тоже впустую не жги. Вода там есть. Услышишь. Не нарубишь руды, сколько надо, будешь ещё день горбатить. Без еды. Не бездельничай.

Кашину дали брезентовую котомку со съестными припасами, сунули в руки кирку, керосиновую лампешку, и со всем скарбом спустили на верёвке в глубокую шахту.

Глава 25. Спасение

— Вот она! — радостно вскликнула Настя, показывая на старую корявую ель с двойной верхушкой: нижние разлапистые ветви лесной красавицы упирались в обшарпанный цоколь невысокого здания, окна и двери которого были наглухо заколочены потемневшими от времени досками.

— А где сам? — Антоний огляделся.

— Не вижу, — Настя повертелась на месте. — Обещал к десяти подойти.

— Сейчас… — Антоний глянул на часы, — пять минут одиннадцатого. Подождём. Колька мужик ответственный. Раз сказал…

— Колька?! — не согласилась Настя. — Шалопай ещё тот.

Прождав понапрасну около часа, они вернулись на съёмную квартиру, арендованную Антонием на втором этаже трёхэтажного дома.

Дверь открыл Семён:

— Нашли?

— Нашли, — пошутил Антоний, — ёлку, а под ней иголку. Не пришёл. Настька, вон, продрогла вся.

— Я чайку разогрею, — засуетился Бусин. — Мы тут рядом колбаски, ветчинки прикупили. Без вас не садились.

— Молоток! — похвалил Антоний расторопного компаньона и обратился к Насте, кивая в сторону кухни: — Пригляди там за ним, чтобы не обожрался. У него после переживаний чувство меры в еде пропадает, как у коровы.

— Антон, — окликнул Семён.

— Иду, — Антоний прошёл в дальнюю комнату к Семёну.

Глаза Семёна горели, как у голодного кота, высмотревшего мышь:

— Я тут недалеко от вокзала один хитрый домик приметил. Махонький такой, с голубой башенкой, типа бельведера. Сектанты. Нутром чую.

— Так! — нетерпеливо перебил Антоний. — Лёшка пусть дома сидит, барахлишко караулит. Ты с Настькой у ёлочки погуляешь, а я навещу наших друзей. И приведите себя с Лёхой в порядок. Побрейтесь, постригитесь, а то полицейские на вас скоро как мухи на мёд слетаться начнут.

— Менты что, — остерёг Семён. — Вот здешние валгаи — те народец непростой.

— Ничего, мы тоже не лыком шиты, — Антоний ощупал в кармане пистолет и вздохнул: — Эх! Генератор бы сейчас.

— Может, вместе, Антон? — с готовностью предложил Семён. — Заодно домик покажу.

— Сам найду, — тоном, не терпящим возражений, прервал Антоний. — А если что, созвонимся. Пойдём, перекусим.

Через час Антоний вышел из квартиры.

Отыскав домик с голубой башенкой, Антоний позвонил Семёну, сверил приметы, затем устроился неподалёку так, чтобы не бросаться в глаза.

Ближе к вечеру из молельного дома вышла увалистая прихожанка неопределённого возраста: на ней были серое драповое пальто, чёрный платок и резиновые сапоги. Неторопливо, чуть припадая на левую ногу, она добралась до вокзала, дождалась электрички и села в неё. Антоний заскочил следом: по опыту он знал, что валгаи живут наособицу и, как правило, прячут ведунов за городом в каком-нибудь захолустье, подальше от чужих глаз.

Через полчаса на одной из станций хромая гражданка сошла с электрички. На коротенькой платформе, сложенной из просмолённых железнодорожных шпал, стоял мотоцикл «Урал» с коляской: за рулём сидел веснушчатый подросток лет пятнадцати; светлые пшеничного цвета волосы на голове отрока были взлохмачены.

Подойдя к белобрысому недорослю, женщина с размаху влепила ему сильную затрещину:

— Сколько раз тебе говорено, неслух, без шапки не ездить?

— Чего ты бесишься?! Тепло ещё.

— Тепло, из носа потекло! Скажу вот батьке-то. Отымет у тебя мотоциклет.

— Ноги обобьёшь.

— Напужал, — требовательная мамаша удобно уселась в коляску мотоцикла. — Не впервой.

Ершистый парнишка обиженно шмыгнул носом, достал из-за пазухи меховую ушанку и натянул на голову:

— Батьке не скажешь?

— Поехали, — хмурая улыбка мягко коснулась губ строгой женщины, — горе ты моё луковое.

Мальчишка завёл мотоцикл.

В этот момент электричка тронулась, и начала медленно набирать скорость. Антоний вышел в тамбур, раздвинул створки входных дверей и на ходу выпрыгнул из вагона с противоположной стороны поезда.

Через пару минут было слышно только неровное чуфырканье удаляющегося мотоцикла.

Сумерки сгущались. Антоний, ориентируясь на шум работающего двигателя, что есть духу припустился следом: лесная ухабистая дорога постоянно виляла, но шла в одном направлении без ответвлений; по обочинам густо разрослась крушина, усыпанная чёрно-фиолетовыми ягодками.

Спустя некоторое время тарахтенье мотора постепенно стихло.

После долгого и быстрого бега Антоний, тяжело дыша, уже еле волочил ноги. Остатки лунного света с трудом проникали сквозь плотный строй вечнозелёных пихт; лужи покрылись тонкой корочкой льда. Вскоре дорога привела к глухой таёжной деревушке из шести дворов. Пригибаясь, он прокрался со стороны задворок к крайней избе, в окнах которой горел свет, и услышал голоса.

— Не видишь, текёт, пачкун сиволапый! — костерили кого-то низким гранитным басом.

— Я их, что ли, укладывал, — хрипел мужской голос повыше.

— Оботри! — пророкотал уникальный профундо.

— Пошёл, пошёл, — запричитала какая-то бабёнка.

— Тихо всем! — ухнул громовой глас. — Самсон, отойди от него. Пусть покрутится.

Антоний, сторожась, подобрался к изгороди и, раздвинув кустистые ветви калины, увидел знакомую картину: в центре двора на четвереньках стояло безобразного вида существо, что-то среднее между голым человеком и обритой собакой. С каждой секундой уродливое создание всё больше походило на матёрого волка: рыло вытянулось, заострилось; руки, ноги превратились в когтистые лапы; тело обросло вздыбленной шерстью. Оно по-собачьи село на задние лапы, задрало морду и протяжно завыло.

«…оборотень, — Антоний затаил дыхание. — Всё правильно. В полнолуние ведуны превращаются в волка. Сейчас выведут. Как бы не зачуял…»

Антоний вернулся в лес и стал ждать.

Через полчаса свет в доме погас. С заднего двора вышли три дюжих валгая: у одного за спиной мешок; второй держал на поводке здоровущего пса; третий нёс ружьё.

«Неужели ещё млешак? — с удивлением подумал Антоний. — Или всё-таки… Кашин? На Север идут. Надо Семёну позвонить, — телефона на месте не оказалось. — Эх! Маша-растеряша, — обшарив карманы, понял, что выронил, когда бежал. — Точно. Посеял! Растяпа! Ладно. Что мы имеем? Пистолет. Две обоймы. Управлюсь. А может, и не приведут никого…»

Антоний посмотрел вверх: громадное ночное светило в окружении мерцающей россыпи звёзд-колючек торжественно застыло в чёрной вышине холодного небосвода.

«Через денька два на убыль пойдёт, — прикинул Антоний, глядя на бледный диск полной луны. — До утра будут бродить. Не околеть бы».

Он повалил несколько сухостоев, наломал хвороста, елового лапника для подстилки и смастерил лежак; затем воткнул в изголовье толстую рогатину, опёр на неё ветвистое древко молодой осины и сверху всё закидал мхом и валежником. Получилось что-то похожее на шалашик с треугольным входом.

«Покемарю часок, — решил Антоний, приноравливаясь к неудобной лежанке. — Ночку-другую как-нибудь перекантуюсь. Всё, спать, а то буду завтра, как варёная курица. Без сна нельзя. Без воды, еды ещё куда ни шло. Спать, спать. Э-эх, пожрать бы щас!»

Антоний повернулся на бок, закрыл глаза и немного погодя чутко задремал. Пару раз за ночь просыпался от чьих-то жутковатых уханий. Ближе к рассвету его разбудил громкий собачий лай. Разворотив шалаш, он вскочил на ноги и помчался на шум, к деревне.

«Раззява! — пушил сам себя спросонок Антоний. — Ну, если проспал! Ну, обормот!..»

На краю леса он остановился: издалека было видно, как в деревню возвращались три валгая с собакой; пёс прихрамывал. Лай доносился из соседних дворов.

«Стало быть, тоже… не солоно хлебавши, — как-то само собой пришло на ум Антонию. — Так, так… Что мы имеем? Направление! Север. Уже теплее. Ведуны на млешаков как по компасу ходят. Теперь дня два будет отлёживаться. Волчара! После таких превращений обычное дело. Надо поспешить».

Только к полудню Антоний добрался до города.

Дверь открыл радостный Бусин:

— Антон Николаевич! Здравствуйте! То есть, я хотел сказать… Михаил Сергеевич…

Не здороваясь и не вытирая ног Антоний прошёл в кухню:

— У вас здесь чего, тиф?

Бусин сконфузился и погладил себя по выбритой голове:

— Семён Григорьевич,… то есть Александр Иванович…

— Постричься велел, — угадал Антоний, заглядывая в эмалированную кастрюлю на остывшей газовой плите: в нос пахнуло кислятиной; грязноватая ёмкость была наполовину заполнена картофельными очистками и осклизлой мезгой, оставшейся от приготовления пищи.

— Ага.

— Это чего? — Антоний недовольно поморщился.

Бусин подошёл поближе и тоже заглянул внутрь:

— Остатки. Забыл…

— Дожили…

— …выбросить, — закончил предложение Бусин. — Я тут картошечки круглой сварил, а Настя щей сготовила.

— Где-е-е?!!

— Там, — Бусин показал рукой в сторону прихожей. — Накрыто уже. Вас дожидались…

— Веди, изверг! — Антоний сглотнул слюнки: перед глазами возник упоительный мираж большой тарелки горячих щей. Отпихнув Бусина, он стремительно вышел из кухни.

В гостиной на обеденном столе громоздилось пышное сооружение из ватного одеяла и двух пуховых подушек.

Антоний понял: его ждали.

— Скидывай эту рухлядь! — Антоний с задором хлопнул в ладоши. — Семён с Настькой где?

— Запаздывают, — Бусин аккуратно снял подушки и одеяло: стопка тарелок, кучка ложек с вилками, три сковородки, чугунная утятница, кастрюля, хлеб и пара свёртков в фольге были горкой собраны в центре стола. — Позвонить?

— Не суетись, — Антоний потянулся к кастрюле со щами. — Приземляйся. — В состоянии, близком к гастрономическому экстазу, он приподнял крышку и аж задрожал. Из кастрюли вырвались умопомрачительные ароматы наваристого борща: неописуемый букет дразнящих запахов клубящимся парком взвился вверх и защекотал в носу. — Убийца! Какие же это щи?! Варвар! Это же амброзия…

— Чего? — не понял Бусин.

— Забудь, — легонько взболтав половником содержимое пузатой посудины, Антоний бережно до краёв наполнил духовитым варевом тарелку Бусина. Потом себе. — Ну, не томи, родной. Новости есть?

— Навалом. Тут это… — сбивчиво начал Бусин, наполняя жильё целым оркестром живых звуков; он говорил, ел, чавкал, хлюпал, шмыгал носом, утирался, и всё это делал почти одновременно.

Примерно через минут сорок Антоний, подцепив вилкой последний кусочек тушёной картофелины, переспросил:

— Во сколько? В час?

— Угу, — подтвердил Бусин, продолжая ненасытно наворачивать и уминать всё, что попадалось под руку. — Через десять минут…

Раздался стук в дверь.

— А чего, — встрепенулся Антоний, — звонок не работает?

— Работает, — Бусин положил ложку. — Это Семён Григорьевич… то есть, Александр Иванович…

— Значит так, Буся, — покровительственным тоном объявил плотно откушавший Антоний. — Ты мне эти старорежимные замашки брось. Давай определимся. Раз и навсегда. Мы теперь друзья по несчастью. С этой минуты я для тебя просто Антон. Без всяких отчеств и ваших превосходительств. А Семён — Сёмка. Уразумел?

— Да, — кивнул Бусин. — Семён Григорьевич сказал, что постучит.

Удары в дверь возобновились.

— Я пойду, — Бусин заметался, — открою?

— Можно, — соизволил Антоний и, сняв, на всякий случай, пистолет с предохранителя, с лёгким сердцем откинулся на спинку стула.

Из прихожей донёсся сердитый голос Семёна:

— Спишь, задрыга!

— Антон Николаевич вернулся, — причмокивая, доложил Бусин, явно не успевший что-то дожевать.

В квартиру прошли Семён и Настя. Навстречу им вышел Антоний.

— Привет, — поздоровалась Настя.

— Здорово, Настюха, — весело подмигнул Антоний. — Со свидания?

— Как же, — безутешно вздохнула Настя. — Опять не пришёл.

— Семён, разговор есть, — кивком поманил Антоний и напоследок, ловко подхватив Настину руку, нежно поцеловал: — Настенька, я только сейчас понял, что такое настоящее человеческое счастье. Это твой борщ. Ты волшебница.

— Антон, — нетерпеливо вмешался Семён, — я звонил…

— Всё нормально, — Антоний отпустил Настину руку. — Пойдём, потрещим.

Кинирийцы прошли в одну из комнат и закрылись в ней. Через полчаса вышли.

Антоний обратился к Насте:

— Сегодня с Лёшкой пойдёшь. Мы с Семёном по делам, в тайгу, на два-три дня. Денег оставлю. Вопросы есть?

— А если Коля придёт? — спросила Настя.

— Сразу звони, — разъяснил Антоний и с сомнением добавил: — Хотя, не знаю, как у них тут с сотовой связью. Короче, объявится — до нашего возвращения носу не высовывать. Всё. По коням. Через пару часов стемнеет. У нас с Семёном ещё дел невпроворот.

Уже поздним вечером Антоний сидел на своём лежаке, сооружённом прошлой ночью недалеко от таёжной деревушки, и дожидался Семёна, отошедшего проведать валгаев.

Рядом хрустнули сухие ветки черёмухи.

— Дома, — из кустов появился Семён: его голос сбивался вместе с дыханием. — Спать укладываются.

— Вот и славно, — Антоний встал. — А мы пока прогуляемся. Готов?

— Готов, — Семён замялся. — Может, поутру тронемся? Куда в такую темень?

— Заправь штанину в голенище и шнурком затяни потуже, — Антоний надел рюкзак, включил фонарик и, не оглядываясь, пошёл в направлении, в котором накануне рыскал валгайский ведун. — Не отставай…

По тайге шли не торопясь и осмотрительно, через каждый километр пути сверяя по компасу и карте выбранное направление. Два часа шли, час отдыхали.

Во время третьего привала, почти под утро, они проснулись не от звонка сотового телефона, поставленного, как обычно, на один час, а от доносившегося издалека мерного тюканья.

— Слышишь? — Семён вытянул шею и замер, чутко внимая потревоженной тишине леса. — Долбят.

— Слышу, — хрипло отозвался Антоний.

Стук прекратился.

Кинирийцы выбрались из спальных мешков.

— Рядом где-то.

— Почудилось, — Антоний развернул карту и сверился с компасом. — С недосыпу ещё и не то поблазнится.

Вокруг стояли редкие кривые сосны, среди которых низкими волнами стелился частый кустарник вереска с мелкими трёхгранными листочками.

Снова раздался стук.

— Ну?! — приободрился Семён.

Антоний, не отрываясь от карты, безучастно пробубнил:

— Нам в обратную сторону. Километров пять осталось. А это… дятел, наверное.

— А вдруг он там? — привязался Семён. — Чем чёрт не шутит?

— Чего ты предлагаешь?! — с досадой вспылил Антоний, сворачивая карту и с трудом борясь с собственным природным любопытством. — По всей тайге на каждый шорох бросаться? Давай уж сперва куда шли. Дальше на сотню вёрст одни леса да болота.

— Э-эх, — огорчённо вздохнул Семён, прислушиваясь к недалекому тюканью. — Рядышком совсем.

— Всё, хватит душу рвать, — окончательно определился Антоний. — Десять к одному, что млешак в городе.

Через час Антоний и Семён добрались до небольшого городка, население которого согласно топографическим обозначениям на карте должно было быть не меньше десяти тысяч жителей. В действительности же перед ними предстала удручающая картина полного запустения безлюдного и разорённого города-призрака, одного из тех, коих за годы перемен по всей необъятной Сибири возникло превеликое множество.

Жёлто-зелёная пена берёзовых шапок затопила дряхлеющие окраины заброшенного города. Очертания дорог и тротуаров угадывались с трудом: молодой прозрачный лесок, взломав асфальтовое покрытие, смело ворвался на оставленные людьми улицы и уже начал забираться в полуразрушенные строения; кое-где поверх буйной древесной поросли возвышались фонарные столбы с обрывками проводов. На некоторых крышах уже топорщились целые рощицы искривлённых осин и берёзок. Окна в домах были одинаково пусты: без стёкол и рам. Там и сям чернели обугленные руины сгоревших зданий. Непривычно гулкая тишина ватным звоном отдавалась в ушах.

Антоний и Семён забрались на одну из панельных пятиэтажек.

— Смотри, дым, — Семён показал на двухэтажный дом, к которому через кусты дикой смородины вилась еле приметная тропинка.

Антоний достал бинокль:

— Никого не видно, но, судя по всему, живут. Надо пошарить. Снаряжение оставляем. С собой только оружие.

— А чего за дела такие? — Семён плавно передёрнул затвор автомата. — Эпидемия, что ли?

— Она самая, — убрав бинокль, Антоний выложил несколько ручных гранат. — Всеобщее умопомрачение по причине острой финансовой недостаточности, как у нас с тобой. Деньги — наркотик тяжёлый. Подсядешь — не слезешь. Новое поколение к нему с малолетства уже пристрастилось. Кино, телевидение. Целая идеология, — засунув руку в рюкзак, он никак не мог нашарить нужное. — Вот, у кого-то здесь в глуши и случилось… разжижение мозгов. Заводик хапанул, кредиты обналичил, станки на металлолом, обанкротился и рванул в столицу нашей Родины. Сейчас держит какой-нибудь узбекско-японский ресторан-суши, народ травит. А здешние кто загнулся, кто на чужбину подался… от бескормицы. Скоро вся Россия до размеров Московской области скукожится, а остальное само отвалится. По Уральскому хребту переломится, как льдина, и в Китай отплывёт…

— Какой-то у тебя в последнее время настрой нездоровый, — легкомысленно прервал бичующий монолог Семён.

— Душа болит, Сеня, — Антоний продолжал рыться в вещах. — Так-то, когда в своё уткнёшься, вроде жизнь как жизнь, ни плохая, ни хорошая, а присмотришься — сразу видишь, всё дерьмо всплыло наверх и слиплось там… Бултыхается у тебя над головой, и ни одного лучика сквозь это говённое месиво. Даже проблеска малого. Такая тоска берёт. Застрелиться…

— Чего ты делаешь? — не выдержал Семён, глядя на то, как Антоний вытряхивает содержимое вещмешка.

— Да гранаты куда-то…

— Ну вот же они, кулёма слепая, — Семён взял упаковку кураги, лежавшую поверх боеприпасов, и закинул в рюкзак.

— Как же я их не углядел-то?

— Да потому что о деле надо думать, а не о фигне всякой.

— Это фигня?! — горячо заспорил Антоний, показывая на разрушенный город.

— Не ори, — Семён понизил голос. — Рыбу распугаешь. У тебя чего, осеннее обострение злосчастной любви к Отечеству? То начхать на всё, то вперёд, за Родину, за Сталина. Каждый выживает, как может, и всегда за счёт кого-то.

— Всё, всё, — примирительно зашептал Антоний, — не ворчи. Подыщи чего-нибудь, вещички прикрыть.

Через пять минут, закидав снаряжение кусками трухлявого рубероида, охотники за млешниками спустились вниз и вышли на улицу.

Подобравшись к зданию, со второго этажа которого поднимался сизый дымок, они вошли в подъезд и обнаружили, что лестничные пролёты внутри дома обрушены: на уровне второго этажа зиял дверной проём; порог и стена под ним были густо обляпаны человеческими испражнениями.

— Может, сверху попробуем, — Семён брезгливо поморщился. — Снаружи пожарная лестница есть.

— Давай, — Антоний, осторожно ступая по бетонным обломкам лестницы, направился к выходу. — Я здесь покараулю.

Через пару минут в окне второго этажа показался Семён:

— Пусто.

Поднявшись наверх, Антоний прошёл в грязную комнатёнку, в центре которой нежарко топилась скособоченная буржуйка: рыжие язычки дрожащего пламени мелко метались в её утлом чреве, доедая обуглившиеся остатки берёзовых дровишек. От неказистой печурки к окну тянулась хлипкая конструкция из закопчённых водосточных труб: кое-где на стыках колен просачивались тонкие струйки едкого чада.

— Подождём, — Семён плюхнулся в изодранное кресло напротив печки. — Ноги уже не держат. Гудят…

— Ты бы не рассиживался где ни попадя, — дал ценный совет Антоний. — В этих бомжатниках любую заразу можно подхватить.

Наваленная в углу куча хлама задвигалась: из-под перевёрнутого ножками вверх разломанного дивана вылезло маленькое косматое существо, заходящееся в надсадном туберкулезном кашле. От тряпья, в которое было обряжено нелепое создание, исходило убийственное зловоние давно немытого человеческого тела.

Мощная ударная волна нестерпимого смрада на некоторое время оглушила незваных гостей, перебив собой даже тяжелый дух угарного газа.

— Ты-кх… хы!.. хэ… — Антоний натужно закашлялся: здоровое чувство омерзения тошнотой подкатило к самому горлу, — хык-кхэ— кхэ…

Семён, как ошпаренный, вскочил с кресла и отбежал к окну.

Отвратный хлюпик в пахучих обносках, непонятного пола и возраста, беспрерывно кашляя и не обращая ни малейшего внимания на присутствующих, вышел в коридор: кашель прекратился; послышалось характерное журчание, перемежающееся серией непристойных звуков, обычно сопровождающих действия человека при оправлении естественных нужд.

Через пару минут расхристанный оборвыш вернулся, отвязано развалился в кресле, приспустил штаны и, сладко зажмурившись, без зазрения совести начал себя ублажать.

— Вот падаль шальная! — сорвался Семён: нервы были уже на пределе.

Раскосые глаза нахалёнка широко открылись, но лицо, почти чёрное от копоти и грязи, осталось неизменно спокойным и даже приобрело немного надменный вид:

— Хайло закрой, чмарина позорный. Потрох дёрганный…

От этих гнусных слов палец Семёна, до этого мирно покоившийся на курке автомата, машинально дёрнулся, и над головой неприветливого хозяина комнатушки просвистело несколько пуль.

— Ты чего, пёс дранный, совсем припух?.. — ещё не расправившимся после сна голоском просипело развязное дитя природы, нехотя подтягивая запашистые складки замурзанных одеяний.

Антоний мягко положил на плечо Семёна руку и увещевательным тоном, насколько дозволяли экстраординарные обстоятельства, обратился к негостеприимному обитателю коморки:

— Милорд, не будете ли вы так любезны…

— Закрой пасть, мямля полоротая, — не особо чинясь, изрыгнул оторвыш. — Твой номер шестнадцатый…

— Дай я жахну по этой нечисти, — Семён нацелился в грудь отпетого грубияна.

— Подожди… что-то тут не то… — задержав дыхание, Антоний подошёл к неутомимому сквернослову ближе: несносный охальник, не обращая внимания, продолжал без устали исторгать из себя немыслимые нагромождения самой изощрённой брани.

В этот момент из коридора послышались шаги. В дверях появился низкорослый мужичок в драном бушлате и оторопело уставился на гостей:

— Опять?!

— Что поделаешь, — мгновенно сориентировался Антоний, поняв, что его явно приняли за кого-то другого. — Вот… коротаем время в светской беседе.

— Я сейчас, — мужчина в бушлате схватил бойкого на язык бесстыдника за шиворот и потащил к выходу: — Я тебе сколько раз говорил, михрютка, что б ты дорогу сюда забыл?! В психушку захотел, козявка пакостная?! Иди к Маруське своей…

Неукротимый похабник, до этого с такой дерзостью и нахрапом выводивший умопомрачительные пируэты, искусно сплетённые из самых непотребных образов ненормативной лексики, вдруг обиженно насупился и, сжавшись в крохотный комочек, жалобно захныкал, как напуганное дитя:

— Не хочу в больницу, Артёмушка-а-а-а! Не хочу! К бабе Марусе хочу-у-у! Хы-хы-ы-ы! А-а-а!..

Новоявленный хозяин комнаты выволок хнычущее существо в коридор и вернулся:

— Больше не сунется, побо-о… — мужчина запнулся на полуслове, побледнел и, закусив губу, попятился назад.

— Стоять! — гаркнул Семён. — В кресло! Живо!

Мужчина безропотно выполнил грозный приказ вооруженного гостя и обречённо поник головой.

— Не бойся, — попробовал разрядить обстановку Антоний. — Мы чужих не трогаем. Как тебя… по имени?

— Артём, — назвался мужчина, не решаясь поднять глаза.

— А этот… — Антоний улыбнулся, — юный собиратель фльклора… кто такой?

— Сашка-дурачок, — Артём приподнял голову и сходу расписал целую историю: — В дурдоме родился. Подрос — вытурили. Сейчас бегает по городу, как собачка приблудная, на проезжих лает… А так… мухи не обидит. Матерится, конечно, крепко. Где только выучился, негодник?

— И много в городе жителей? — прервал говорливого рассказчика Семён.

— Да все тут, — Артём боязливо покосился на Семёна. — Человек двести будет. Одни старики да старухи. А вас я сначала за военных принял. Вы ведь не с ними?

— Нет, — Семён опустил дуло автомата. — Мы сами по себе, а государство само по себе. А чего тебе военные? Дезертир, что ли?

— Не-е, — протянул Артём. — Просто им лучше не попадаться. Беспредельщики. Не знаешь, чего ждать.

— Не парься, — успокоил Семён. — Мы товарища ищем. В ваших краях заплутал. Если что слышал… — в носу засвербело: он громко от души чихнул и подобрел, — отблагодарим, как полагается.

— Не… — Артём чуть помедлил. — Кроме вас, новеньких не было. Не сезон. А давно потерялся?

— На этой неделе, — уточнил Антоний.

— Точно не было, — уверенно мотнул головой Артём. — У нас все пришлые как на ладони. Бандиты заезжали…

— А этим чего? — заинтересовался Семён.

— Привозят что-то, увозят, — Артём пожал плечами. — Мы к ним не лезем. Убьют. А так не трогают, не то что… военные. Вот те — зверьё отъявленное. Винища ужрутся и давай по местным пулять. Забавы ради. В одно это лето Кузьминичну подстрелили почём зря, бабку Нюрку, Мишку-рыбака. И рука не дрогнула. Это у них, паразитов, санитарной чисткой называется.

— Сурово живёте, — скупо прокомментировал Антоний.

— Да мы уж привыкшие, — обыденным тоном лопотал словоохотливый Артём. — Бандитам до жителей дела нет. Спрашивают — говори как есть. Кто, что, где? Сбрешешь — пришьют. Тем летом Гришку-криворуку за лажу по шею в землю закопали и муравейник на голову высыпали. Орал жутко. Через несколько дней от него поверх земли одна голая черепушка осталась. Мураши весь мозг выели. До косточек обглодали.

— Зато зимой отдыхаете, — расчувствовался Семён.

— Какой там, — Артём нахмурился. — Совсем худо. Военные и уголовники до лета сюда носу не кажут. За зиму столько сброду набивается. Бродяги, беглые с зон, нелегалы. Всякой твари по паре. Китайцев — что комарья в лесу. Кишмя кишат. До холодов в тайге скитаются. Снег выпадет — сюда, греться. Злые, как черти. Да и свои не лучше. Прошлым годом, в морозы, с голодухи как свиней друг дружку резали и жрали от пуза. Нешто это люди? Нелюди. Гори оно всё…

— А чего не сваливаешь? — подивился Семён. — Вроде не старый.

— Мамку парализовало, — излил душу Артём, понемногу обвыкшись в новой компании. — Четыре года с ней возюкался. Не бросать же. Мать, как-никак. А две недели назад дух испустила. Слава Богу, отмучилась. Теперь один, как перст. Могу хоть куда. С людоедами этими, что ли, оставаться?..

— Подожди, — остановил не в меру речистого паренька Антоний. — Ты припомни хорошенько. Шатен, среднего роста, «р» плохо выговаривает.

— А может, вам этот… беглый нужен? — спросил Артём.

— Какой беглый? — радостно колыхнулось в груди Антония.

— Солдаты на днях приезжали, — начал новую историю общительный Артём. — Весь город перетряхнули. Какого-то психа искали, маньяка-убийцу. Говорят, по лесу бегает, людей губит. А нам что? Ну, бегает и бегает. Здесь, почитай, каждый второй уже маньяк-убийца. Кому до них-то дело? Ни милиции, ни полиции. Как в каменном веке. Так вот, про него тоже так спрашивали. Шатен, картавит…

— Ну! — победоносно вскликнул Семён, обращаясь к Антонию. — А ты — десять к одному, десять к одному…

— Погодь, Сём, не горячись, — Антоний подошёл к Артёму: — Тут неподалёку, километров пять, есть кто?

— Фермер, — Артём вдруг заметно оробел и умолк, но, так и не выдержав длинной паузы, снова разговорился: — Частенько сюда наезжает… зимой, летом. За свеженькими. У него рабы на хозяйстве как мухи дохнут. Вот он и рыщет. Всех бродяг в округе подбирает. Золотишко моет. Грибы, ягоды заготавливает… В общем, всем помаленьку, до чего руки дотягиваются. Летом здешние ему туески с дарами леса носят, а он им от щедрот своих муку червивую да соль каменную горсточками отсыпает. Кровопивец, каких свет не видывал. Поговаривают, всех, кто у него помирает, рабам и собакам скармливает.

— Это ещё что за рабовладелец такой? — от нетерпенья Антоний уже не мог стоять на одном месте.

— Кооператор. Ягоды, грибы закупал, — продолжил сыпать словами Артём. — Целый замок себе за городом отгрохал. Плантации под коноплю распахал. Земли кругом завались. Есть, где развернуться. Разбогател. Всех за глотку взял. У затона раньше серу добывали. Какая знатная шахта была! Весь город кормила. Он её выкупил за бесценок и разорил. А когда остатнее растащили, всё захирело. Жители разъехались… кто куда. Теперь в тайге верховодит. Там у него целое царство. Никто не трогает. Платит и военным, и блатным.

— И много у него рабов? — вернулся к главному вопросу Антоний.

— Кто ж его знает… Я если в ту сторону и хожу, то только летом на сортировку, где грибы скупают. Дальше опасно. У него там везде ловушки нарыты. Капканы стоят.

Антоний и Семён переглянулись.

— Покажешь его ферму, — то ли спросил, то ли приказал Антоний. — Денег дадим. Поможем на большую землю перебраться. Жизнь новую начнёшь…

— Покажу. Чего не показать, — изъеденное тревогой лицо Артёма расправилось, как после сытного ужина, а глаза наполнились тёплым светом. — Я здесь каждый распадок, расщелинку знаю. Вы на старой выработке посмотрите, у Чёрной речки. Он, если кого отловит, то сначала туда… в шахту отводит. Воспитывает…

— У реки много охраны? — озорные глаза Семёна заиграли весёлыми огоньками.

— Не-е… — тряхнул головой Артём. — Вообще никого. Та шахта глубокая. Они их на верёвках спускают. Самому оттуда не выбраться.

— На верёвках? — зачем-то переспросил Антоний.

— А-а, верёвки-то? — догадался Артём. — Они их у шахты прячут, чтобы не таскаться с ними.

— Так. Всё ясно, — твёрдо определился Антоний. — Показывай!

К полудню Артём вывел Антония и Семёна к излучине Чёрной речки.

Шахта представляла собой неохватный бетонный колодец: метров пять в поперечнике. Отвесные стены; вход укрыт тесным рядом толстых сосновых брёвен, поверх которых лежали измятые листы кровельного железа, придавленные увесистыми валунами.

На одном из камней притаилась маленькая серая ящерица. Узорчатая спинка лесной жительницы хорошо маскировала её на рисунчатом фоне обомшелого гранита.

Под ногой Семёна хрустнула сухая ветка. Юркая ящерка проворно сбежала с камня, вёртко пронеслась по ржавым прокалённым на солнцепёке листам железа и, мелькнув в примятой траве, скрылась из виду.

Приятная тишина кедрового леса с неровным подлеском черёмухи и жимолости располагала к безмятежному покою и отдохновению.

— Чисто! — запыхавшийся Семён устало опустился на край суковатого бревна.

Антоний вышел из своего временного укрытия:

— У речки был?

— Ни души, — с трудом переводя дыхание, отчитался Семён. — Всё обшарил.

— Артём! — позвал Антоний. — Чего там копаешься?!

— Тут я, — донёсся ломкий голосок, — это…

— Сюда иди! — нетерпеливо прикрикнул Антоний.

— Фу-у… Ну и духотища! — Семён утёр рукавом пот с лица. — То мороз, то жара. Чокнуться можно. Давай разбирать, что ли.

— Подержи, — Антоний передал Семёну автомат. — Отдышись пока, а то запурхался совсем. Мы с Артёмкой раскидаем.

Вскоре их глазам открылась циклопических размеров шахта, дна которой не было видно.

Семён бросил вниз камешек.

Несколько секунд было тихо, затем со дна донёсся далекий еле слышный всплеск.

Семён присвистнул:

— И как туда… на парашюте?

— Раньше над ней техническое здание было, — Артём с опаской подошёл к краю шахты. — Лифт ходил. А когда на лом разбирать начали — всё рухнуло. Нижние уровни завалило. Новичков на верхнем держат. До него метров тридцать. Вон, видишь? Ход в стене.

— Не слепой, — подтвердил Семён и напомнил: — Ты, вроде, про какие-то канаты, тросы заикался?

— Так я вот это, как раз… это здесь… — Артём услужливо кинулся куда-то в заросли карликовых берёзок, и через пару минут вернулся, волоча за собой большой затрёпанный до дыр мешок: — Там ещё есть. Тяжёлая. Вдвоём надо.

Приспособление для спуска в шахту оказалось простым и удобным: рельс и длинная верёвочная лестница из капрона.

Семён заглянул в шахту и призывно крикнул:

— Э-э-эй?!!

В ответ из глубины шахты выкатилось дробное эхо.

Семён с подозрением посмотрел на Артема:

— Ты, часом, ничего не попутал?

— Чего? — Артём нервно поёжился. — Я чего? Откуда мне знать, есть там кто или нет? Я говорю…

— Подожди, Сень, — Антоний присел на корточки и начал что-то внимательно разглядывать в примятой траве. — Пошуми ещё.

Семён наклонился к шахте и только собрался кликнуть, как вдруг услышал слабое металлическое позвякивание.

— Есть! — Семён качнул свисающую вниз лестницу. — Эй, бродяга! Живой, нет?! Цепляйся! Вытащим! Мы геологи! Не тронем!

Вскоре наверх, бренча цепями, вылез затравленного вида невольник, облачённый в изодранное тряпьё. Зажмурившись от яркого солнечного света, освобождённый узник на четвереньках отполз от края страшной ямы, обессилено вытянулся на земле и уткнулся в траву. Худоба, грязь и многодневная щетина изменили Кашина до неузнаваемости.

— Щас обвыкнешь, — подбодрил Семён. — Ты один?

— Один, — Кашин перевернулся на спину.

Семён чуть не подпрыгнул от радости:

— Ты?!

— Николай Михайлович, экий вы неугомонный, — ласково пожурил Антоний. — Насилу вас отыскали.

Кашин сразу же узнал знакомый голос:

— Вы?!

— Ну, кому же ещё быть-то, — озабоченно вздохнул Антоний. — Анастасия Игоревна вот… привет просила передать.

— Настя?! — изумился Кашин. — Вы?!

— Ничего не хотите… суженой своей отписать? — сладко урчал Антоний: так иногда кошка играет с мышкой, перед тем как съесть.

— Кто вы? — растерянно вопрошал Кашин. — Что вам от меня надо?

— Лично мне… ничего, — с лёгкой прохладцей пояснил Антоний. — Я просто мимо шёл. Мне уйти?

— Нет-нет — поспешил Кашин, со всей остротой осознавая всю отчаянность своего бедственного положения и готовый уже поверить кому угодно и во что угодно, только бы избежать возвращения в шахту. — Я всё понимаю…

— Даже так, — Антоний с любопытством всмотрелся в исхудалое лицо Кашина. — И что именно?

— Ну, в смысле, — несвязно промямлил Кашин, боясь ляпнуть лишнего, — не то, чтобы всё, — и, сев на камень, всё-таки отчебучил: — А зачем вы меня с балкона толкнули?

— Я?! — вознегодовал, было, Антоний и тут же кротко сознался: — Ну да. Я. Иначе бы вы погибли. Поверьте. Я знаю, о чём говорю. А сейчас вы живы, здоровы. Да, кстати. Как вы себя чувствуете?

— Ну, как бы вам… — попробовал передать внутренние ощущения Кашин.

— Вот видите, хорошо, — с укоризной покачал головой Антоний. — А я… вместо того, чтобы как все нормальные люди… дома у телевизора… здесь, с вами… у чёрта на куличках…

— Извините, — Кашин немного стушевался.

— Может быть, перейдём уже на «ты», — предложил Антоний и без стеснений отрекомендовался: — Антон. Полковник Федеральной службы безопасности. Особый отдел. — И поочерёдно представил своих соратников: — А это мои заместители: Артём, Семён.

— Коль, дай-ка ногу. Надо тебя расковать. — Семён запихал под кандальное кольцо на правой ноге Кашина плотный пучок травы. — Только ногой не дёргай. — Упёр в заклёпку дуло автомата и выстрелил: железная скрепа вылетела, и обод разомкнулся.

Кашин протяжно заорал, валясь на землю и хватаясь обеими руками за ушибленное место.

— А кто сказал, что будет легко? — безучастно заметил Семён и, разжав ножом тугой обруч, высвободил ногу Кашина.

Точно таким же способом Семён избавил от оков и вторую ногу Кашина:

— Идти сможешь?

— Смогу, — недовольно буркнул Кашин, превозмогая острую боль в лодыжках.

Глава 26. Похищение

К вечеру следующего дня все четверо: Антоний, Семён, Кашин и Артём благополучно добрались до города, где на съёмной квартире терпеливо дожидались возвращения товарищей Орлова и Бусин, после чего скромное жилище быстро наполнилась многоголосым гомоном и весёлой суетой. Все радовались, и у каждого на то была своя особая причина.

За поздним ужином Кашин рассказал новым друзьям о своих злоключениях, а Антоний, расставив, наконец, все точки над «и», поведал о том, как он, простой российский офицер, беззаветно преданный Отечеству, стал разменной монетой в грязной игре продажных политиков. При этом, Кашину в новой душещипательной истории была отведена одна из главных ролей.

— …осталось лишь переждать, — на светлой ноте окончил удивительное повествование Антоний. — А теперь спать. Завтра дел невпроворот. Николая вон… в божеский вид привести. В таком рубище… разве что на паперть…

Утром, чуть свет, кинирийцы уже были на ногах.

— …я за сотовыми смотаюсь, — шептал Антоний. — Прикуплю пяток-другой. С этой минуты не больше двух звонков с одного аппарата, а то вычислят. Как говорится, хорошо прожил тот, кто хорошо спрятался.

— А я за одеждой? — Семён низко наклонил носик заварного чайника к себе в чашку: пусто. — Всё выдули. — Фарфоровая крышка соскочила и со звоном упала на блюдце.

— Да уймись ты, — шикнул Антоний. — Никакой одежды. Из квартиры ни ногой. Шмотки его вонючие выкинь, вон… хоть, в окно. Мне надо на электричке прокатиться. Звякну кое-кому. Со зверя глаз не спускай. Если что, кончай на месте. Хватит, набегались.

— А с этими как? — резанул по живому Семён.

— Не знаешь, как? — Антоний нахмурился. — Думаешь, мне их не жалко? Смотри, гуманист, второго такого случая…

Спустя некоторое время Антоний сел в пригородную электричку и, отъехав от города на добрую сотню километров, набрал нужный номер телефона:

— Алё! Андрей Александрович? Ратников.

— Антон Николаевич. Отрадно слышать. Надеюсь, вы в добром здравии…

— С кем имею честь?

— Алексей Константинович, к вашим услугам. Андрей Александрович ещё не подошёл, но он о вас не забыл. Помнится, вы ему кое-что пообещали, да запропастились куда-то.

— Он мне тоже кое-что обещал.

— Неужели?

— Вы кто?

— Один из тех, кто принимал участие в пополнении вашего банковского счёта в Берлине на триста миллионов долларов. Так что ко мне у вас претензий быть не может.

— Ведуна тоже вы прислали?

— Ах, вот вы о чём. Врачеватели млешников — это особый вид ведунов. Они призваны не только лечить их, но и защищать. А вы?..

— А что мы?

— Зачем вы его убили?

— Он набросился на моего друга.

— Этого не может быть. Скорее всего, ваш друг попал под воздействие ударной волны его энергетического поля. В конце сеанса биотерапии случается….

— Оставьте эти свои мудрёные штучки. Если бы не ведун…

— Млешник выздоровел?

— Да.

— Тогда в чём, собственно?

— Одну минуту. Я перезвоню, — Антоний отключил телефон и, достав второй, ещё раз перепроверил счёт в банке: на личном счету Антония в Берлинском отделении Коммерцбанка уже несколько дней числилась крупная денежная сумма свыше трёхсот миллионов долларов США.

Антоний снова вышел на связь:

— Ратников. Извините…

— Это лишне. Ближе к делу.

Антоний назвал точные место и время передачи млешника и спросил:

— Кто за ним придёт?

— Их вам представят.

— Кто?

— Ваш командир, Медунов.

— Медунов?!

— Что-то не так?

— Нет. Меня смущает…

— То, что Медунов…

— Ведун… — по-своему продолжил чужую мысль Антоний.

— Медунов?! Вы уверены?

— Нет, но…

— Медунов сотрудничает с нами.

— Что-то не похоже. Я и мой друг по сей день в федеральном розыске.

— Уже нет. Впрочем, если вы намерены изменить условия сделки… Не забывайте, мы заплатили за живого млешника.

«Дьявол! — с досадой спохватился Антоний. — Как бы Семён сгоряча дров не наломал».

— На счёт этого не беспокойтесь, — поспешил заверить Антоний. — Вот только, Медунов…

— Да какая разница, ведун, не ведун? Рядом будут наши люди.

— По острию ножа ходите.

— А вы как хотели? Больших денег без риска не бывает.

— Хорошо-хорошо, убедили. Жду.

— Постараемся без опозданий.

В телефонной трубке раздались гудки.

Антоний сразу же позвонил Семёну:

— Алё, Семён?

— Кто спрашивает?

— Ну кому ты ещё нужен, обормот?

— Ты что ли, Антон?

— Слушай и запоминай. Лицензия на отстрел млешака отменяется. До вечера чтобы ни один волос с его головы… Повтори.

— Доктор сказал, в морг не надо, будет жить.

— Сёмка! Не зли меня.

— Беречь как зеницу ока.

— Скоро буду.

Антоний отключил телефон и посмотрел в окно: моросил дождь.

«Почему Медунов? — никак не шло из головы Антония. — Как всё запуталось. Станция! Так. На выход и домой. Вот только когда теперь следующая электричка назад пойдёт?..»

Подойдя к дому, Антоний почувствовал что-то неладное: небольшой дворик уже не казался таким уютным и чистеньким, как прежде; там и сям топтались неорганизованные группки местных жителей и о чём-то негромко переговаривались; пахло сгоревшей электропроводкой.

«Валгаи! — бросилось в голову. — Прознали?!!»

Вбежав в подъезд, он ринулся вверх по лестнице и чуть не упал на осклизлых деревянных ступеньках: всё вокруг было перепачкано кровью. Входная дверь в квартиру открыта на распашку. С оглядкой он ступил внутрь: в прихожей на полу в липкой луже крови лежал Артём с размозжённым черепом; в большой комнате у разбитого окна, сжавшись в комок, хрипло дышал Семён; возле валялся истерзанный бронежилет.

Решительно всё: потолок, стены, мебель — изрешечены пулями и забрызганы ошмётками какой-то зелёной слизи; пол усыпан множеством стреляных гильз.

Антоний подскочил к Семёну:

— Живой! Живой, чёрт! Куда тебя?!

— Затылок.

— Где?

— Внутри.

— Где внутри?

— Болит. Тут у них… грибы…

— Какие грибы? А… грибы. Ты лежи, лежи. Где болит?

— В голове… и рука… немеет.

— Ты ранен?

— Нет. Полиция… там… Валгаи… — сбивчиво заговорил Семён. — Они… засветились. Я пальнул по ним. По грибам. Взрыв. Ведун на меня. Белый, как мел. Валгаев туча. Бабы, дети. Орут. Визжат. Сколько я их здесь положил! Всех с собой унесли. Потом копы откуда-то нарисовались. Вопросы всякие. Голова… Антон… чего-то у меня с башкой? Гражданские пришли. Полицейские уехали…

— Млешник где?

— Валгаи забрали, — Семён попытался встать. — Догоним. Они… только-только… Я… я в порядке.

— Да плевать на него! — Антоний помог другу подняться. — Главное, цел…

— Слушай, я раньше даже не замечал, как много мы руками всего делаем. Вот, так оторвёт…

В комнату почти неслышно вошёл Медунов в сопровождении двух вооружённых мужчин.

— Опять безобразничаешь, брат? — лицо Медунова было одновременно суровым и грустным. — Заставляешь меня, старика, лишний раз волноваться. Не стыдно?

Антоний усадил Семёна на стул и тихо шепнул: — О млешаке ни звука. — Затем подошёл к Медунову, и, как ни в чём ни бывало, поздоровался: — Извините, Борис Викторович. Для братства старался.

— Для братства? — Медунов крепко пожал руку Антония. — Или для этих?

— Для кого? — Антоний, недоумевая, округлил глаза.

— Хватит ваньку ломать, Антон, — с укоризной побранил Медунов. — Чего ты, ей Богу, как с цепи сорвался? Не доверяешь — скажи прямо. Облегчи сердце.

— Я?.. — неподвижный магнетический взгляд Медунова никак не давал Антонию сосредоточиться. — Ну, вы просто железный человек, Борис Викторович. Это не я. Это ваш Грумов с цепи…

— Ну, во-первых, — не полез за словом в карман Медунов, — он уже не мой. Ты бы ещё полицию вспомнил…

— И полицию, и Орлову, — продолжил список претензий Антоний.

— Не спеши с выводами, сынок, — Медунов по отечески бережно приобнял Антония за плечо и увлёк к окну. — Одно дело — наши с тобой личные отношения, и совсем другое эти…

— А что, между нами остались какие-то отношения? — занозисто спросил Антоний.

— Тебе решать, — Медунов устало вздохнул, и в его чёрных умных глазах блеснули тёплые стариковские слёзы. — А я для себя уже всё решил. Один ты у меня, паршивец. Вся эта карусель-неразбериха началась, когда Грумов мою группу возглавил.

— Грумов?! — опешил Антоний.

— Он, шкура барабанная, — нутряным эхом отозвался Медунов и на своём обычном, вывернутом, ужином языке добавил: — Сволочь редкая. Твои ребята его подручных завалили, а крайним я оказался. Пришлось переметнуться. Закончилась моя охота.

— Что, уже не нужен? — Антоний прищурился: в душу закралось сомнение.

— Кому? — Медунов слегка приподнял брови.

— Не знаю, кому, — состорожничал Антоний.

— А-а, — равнодушно махнул рукой Медунов. — Хочешь в прятки играть? Играй. Осточертело. Мне своей каши в голове хватает.

— Понимаю, — губы Антония тронула едва заметная улыбка, голос смягчился.

— Много ты понимаешь, как я погляжу, — непримиримо заворчал Медунов. — В одну харю сожрал млешака и стоит, сияет, как блин масляный. Аж лоснится от удовольствия… Сдавай им свою добычу, и пусть валят на все четыре стороны.

— Не рановато ли? — Антоний пружинящим шагом приблизился к одному из тамплиеров: — Разве Алексей Константинович не сказал, когда?

— Да мы так, — тамплиер перехватил пистолет из одной руки в другую и растерянно пожал плечами, — полюбопытствовать. Уж больно шумно тут у вас было.

— Это моя личная жизнь! — встал в позу Антоний. — И не машите мне пистолем, а то сами застрелитесь и на меня же обижаться будете…

— Весело живёте, — попытался разрядить обстановку второй тамплиер. — Труп, кровь, мозги на стенах…

— Послушайте, милейший, — сходу перешёл в атаку Антоний. — Как вас там — не знаю. Я таки с вас просто рыдаю. Это ж какое надо иметь каменное сердце? Слабый закон толкает честных граждан на криминал, а ему весело…

— Господа, господа, — вмешался Медунов, — подождём означенного часа. Антон Николаевич, конечно, человек немного эксцентричный, но, поверьте, слово держать умеет. Ручаюсь. С полицией, как вы видели, я уже всё уладил.

Медунов спровадил тамплиеров на лестничную площадку и вернулся:

— Да, чуть не забыл. Дверь не закрывай. Сейчас санитары труп заберут. Ты бы прибрался здесь, что ли, а то как на скотобойне. Когда ты только с блатными развяжешься? Приятелю твоему помощь нужна? Чего он у тебя какой-то отсутствующий?

— А щас рожу ему набью, — Антоний подступил к Семёну, — оклемается. Кокаина нанюхался, щенок…

Медунов осуждающе покачал головой и молча ушёл.

— Как ты? — невесело подмигнул Антоний: на душе было тревожно; состояние друга оставляло желать лучшего. — Идти сможешь?

— Всё нормально, — твёрдо ответил Семён. — Дай руку. Башка, как чугунная.

Антоний помог Семёну подняться на ноги:

— Уверен?

— Автомат… — Семён опёрся о шкаф.

— Надо рвать когти, — Антоний передал другу оружие, — пока не чухнулись. Дом наверняка оцеплен. Если до вечера не выберемся отсюда, ночевать будем в морге.

— Точно… рвать… — Семён безвольно опустился на корточки и закрыл глаза, — когти…

В прихожей послышался шум. В дверях комнаты появились два молодых парня с носилками: один худой, длинноволосый, с перекинутой через плечо серой простынёй; второй толстый, лысый, с синей наколкой паука на короткой опухлой шее.

Вошедшие положили носилки рядом с телом Артёма, и один из них, не здороваясь, спросил:

— Этот, что ли, окно с дверью перепутал?

— Этот, — живо откликнулся Антоний. — Белая горячка. Вы на машине?

— Мы что, на верблюдов похожи? — ухмыльнулся толстяк. — Для таких траурных случаев труповозка есть.

Антоний протянул толстяку руку и представился:

— Валера.

— Глеб, — толстяк нехотя пожал руку Антония и нагловатым тоном спросил: — Помочь, что ли, хочешь?

— Что-то вроде того, — Антоний достал солидную пачку долларов, перетянутую резинкой, взлохматил её перед носом Глеба и небрежно швырнул на носилки. — Ты, я вижу, пацан правильный. Въедешь. Внизу менты чего-то банкуют, а у меня кореш только раскумарился. Вывезешь — половина пачки твоя.

— Нет базара без самовара, — Глеб потянулся за деньгами. — Сейчас лётчика оприходуем.

— Ты не понял, — Антоний вынул из-за пазухи гранату и лениво пояснил: — Противопехотная. Осколочная. Радиус поражения двести метров. Сейчас мой друган ляжет на носилки, а я сверху. Накроешь нас своим саваном, в катафалк и за город, в лес. По приезду рассчитаемся. Вопросы есть?

— Хм, делов-то, — смекнул Глеб и, покосившись на грозный боеприпас и деньги, прикрикнул на приунывшего напарника: — Ну, Макс, чо варежку разинул?! Мне чего, одному капусту рубить?

Макс послушно прошёл в комнату и, подойдя к Семёну, тронул за плечо:

— Парень, пойдём.

Семён выронил из рук автомат и повалился сам.

— Глеб, помоги товарищу, — вежливо попросил Антоний.

Глеб и Макс аккуратно переложили Семёна на носилки. Антоний, прихватив оружие, лёг сверху и накрылся простынёй. Санитары, проклиная всё на свете, с неимоверными трудами дотащили тяжеленную ношу до машины, загрузили в салон и отъехали от дома.

За рулём труповозки сидел насмерть перепуганный Макс.

— Сбавь обороты, лихач, — Антоний легонько ткнул Макса в бок дулом автомата. — Видишь, джип догоняет? Сейчас подрежешь его… нежно, без смертоубийства, и глуши мотор. Я разберусь с водилой, а ты с Глебом перетащишь моего братана к ним в машину. Потом получите вольную.

Антоний подобрал с носилок пачку долларов и бросил её на колени Глеба:

— И без фокусов.

Как только цель поравнялась с труповозкой, Макс резко крутанул руль и плавно затормозил, прижимаясь к обочине.

Громоздкая иномарка на полной скорости шаркнула лощёным боком о передний бампер дорожного хулигана, пронеслась метров пятьдесят вперёд и остановилась. Из джипа вылезли два ослеплённых от гневной силы мордоворота. Сжимая в руках увесистые бейсбольные биты, они уверенно двинулись к виновникам пустяшной аварии.

Навстречу разъярённым «бейсболистам» вышел Антоний с автоматом наперевес и дурным голосом заорал:

— Лежать, барбосы! Рыло вниз, жопу вверх! Кто перепутает — покойник! Живо!!.

Бравые парни остолбенели.

Антоний сделал предупредительный выстрел в воздух: начинающие бейсболисты, как по команде, попадали на асфальт.

— Руки на голову, ублюдки! — метал громы и молнии Антоний, боком продвигаясь к приглянувшемуся транспорту. — Глаза закрыть! Петушня драная! Не шевелиться!

Салон внедорожника был пуст, ключи зажигания торчали в замке.

Макс и Глеб перенесли Семёна в трофейную машину и без промедления укатили прочь. За ними на угнанном джипе покинул место ДТП и Антоний.

«Вот теперь мне точно хана! — углубился в раздумья Антоний. — Этого старик уже не простит, и тамплиеры спуску не дадут. Беда! Хотя, до вечера далеко. Нырнём поглубже, отлежимся, отдышимся. Лишь бы с Сёмкой всё обошлось».

Глава 27. В логове доброжелателей

Массивная дубовая дверь отворилась и в тесную, без окон, комнату, согнувшись, чтобы не удариться о низкий притолок, вошёл страшноватого вида седобородый старец с изъеденным оспинами лицом:

— Не потревожил, ребятушки? Ежели кому по нужде, так вы не стесняйтесь. Посудина от туточки, под лавкой. Наполнится, кликните. Никифор сменит.

Настя Орлова лежала на широкой лежанке, заботливо укрытой в три слоя чистыми стёгаными одеялами:

— Прокоп, когда Николай придёт? Позавчера ещё обещался.

— Почивает батюшка, — благостным голоском проблеял старичок. — Подымется, навестит, — затем поправил висевшую над узким дощатым столом тусклую керосиновую лампу, подкрутил в ней фитиль и сдержанно кашлянул: — Кхэ-кхэ… Слава тебе Господи, жив-здоров. Покушал вчера хорошо.

Из притемнённого уголка, занавешенного лёгкой узорчатой камкой, донёсся беспечный голос Алексея Бусина:

— Дедушка, а есть ещё пирожки с брусникой?

— Как не быть, — обнадёживающе крякнул приветливый дедуля.

— И печёнку всю доели, — разохотился Бусин.

— Доели, — передразнила Настя. — Об одной жрачке и думаешь. Утроба ненасытная.

— А я, может, от нервов, — начал оправдываться Алексей.

— Сейчас, касатик, принесу, — Прокоп вышел и затворил за собой дверь: некоторое время было слышно, как старик с обратной стороны возится с неподатливым засовом.

Алексей встал, натянул на плечи пёстрое лоскутное одеяло и, обиженно покосившись на Настю, подошёл к столу.

— Проглот, — фыркнула Настя.

— Чего ты всё цепляешься, придира? — незлобиво огрызнулся Алексей, усаживаясь за стол. — Я тебя сюда запер, что ли? Мне, может, хуже, чем тебе. Ты вон, отряхнулась и поехала. А мне куда?

— Домой, — не задумываясь, присоветовала Настя.

— Нет у меня дома, — пожалился Алексей. — Да и в розыске я, как особо опасный.

— Ты в розыске? — удивилась Настя. — Лёшка, ты только мне не заливай. Ладно? У меня на таких, как ты, нюх. Ты же никчёмный. Как тебя-то угораздило?

— Да… — опечаленно вздохнул Алексей, — Антон Николаевич меня во всё это втянул.

— Во что, в это? — поинтересовалась Настя.

— А я знаю? Во что? — Алексей пожал плечами. — Говорит, задание…

Дверь скрипнула и приоткрылась. На пороге появился чернобородый мужичок с маленькими слезливыми глазками:

— Анастасия Игоревна, вас Николай Михайлович к себе зовут.

Настя, не заставив себя долго ждать, спешно собралась и вышла.

— Сюда, милая, — щуплый мужичонка с жиденькой бородкой проводил Настю вниз по крутой дощатой лестнице к железной двери, похожей на крышку старинного сундука. — Дальше сами ступайте. — И передал спутнице керосиновую лампу. — Я здесь посижу. Там направо повернёте.

За тяжёлой кованой дверью обнаружилась крутая лестница.

Настя с лампой в руках осторожно спустилась по каменным ступенькам, завернула за угол, прошла по длинному туннелю и вскоре оказалась в просторном хорошо освещённом зале без окон: стены и сводчатый потолок выбелены; деревянный пол заботливо выстлан ткаными половиками ручной выделки.

Навстречу Насте из-за стола, заваленного всякой съедобной всячиной, неуклюже вскочил Кашин и радостно бросился к ней навстречу:

— Настька!

Орлова и Кашин обнялись.

Кашин, постепенно распаляясь, осыпал Настю жадными поцелуями, бормотал ей бессвязные слова нежности, безудержно тискал, трепал и мацал её по-всякому, как мог, наслаждаясь уже немного подзабытым и пьянящим ощущением упругой мягкости тёплого женского тела.

— Да подожди ты, коршун, — придушенно прошептала Настя, стараясь не выронить из рук керосиновую лампешку. — Охолонись…

— Орлица ты моя ненаглядная, — страстно и ласково нашёптывал любвеобильный Кашин, увлекая упирающуюся Настю ближе к постели с примятой пуховой периной.

— Пусти, задавишь, — начала уже всерьёз вырываться Настя и больно укусила отца своего ребёнка за ухо.

— У-уй!! — вскрикнул Кашин. — Блин! Настька! Ты чего?!

— Ничего, — Настя высвободилась из жарких объятий, поправила курточку и, довольная встречей, отошла к столу. — Налетел, как оглашенный. Совсем одурел от радости? Говорю же, ребёночек у нас.

— А-а-а! — спохватился Николай, вспомнив о недавнем признании Насти. — Какой же я остолоп! На, откуси второе.

— И откушу, — кокетливо пригрозила Настя и, сев за стол, с любопытством оглядела необычное помещение, со вкусом обставленное добротной резной мебелью. — Прямо хоромы царские.

Николай подсел к Насте и увлечённо поделился последними впечатлениями:

— Настька, я офигиваю, чего здесь делается! Они меня точно с кем-то перепутали. Дремучие. Чуть что, сразу на колени бухаются, прощения просят. Говорят, я им ниспослан. Избранным меня называют. Спасителем каким-то.

— Сектанты, — предположила Настя. — У меня всё из головы не идёт. Семён им такую кровавую баню устроил, а они, как муравьи, лезут и лезут.

— Фанатики, — Кашин облокотился на стол. — Я пару раз выйти пробовал. Какое там. Сбегаются всем табором. Плачут, молятся, в ноги бросаются. До истерики себя доводят. Такой бедлам поднимают… А сегодня не стерпел — наорал на них. Сказал, пока тебя не увижу…

— Молодец, Коль, — благодарной улыбкой просияла Настя. — Нас с Лёшкой тоже не выпускают…

В проёме двери появился высокий человек богатырского сложения, одетый как монах-схимник. Из-за спины великана, сбоку, высовывалась голова чернобородого мужичка: скорбный домик мохнатых бровей обрамлял его мокрые подслепые глазки; взгляд пронзителен и трагичен.

— Николай Михайлович? — напыщенно обратился исполин в рясе и поклонился.

— Я, — подтвердил Кашин.

Чернобородый мужичок, аккуратно придерживая керосиновую лампу, проворно выскочил вперёд, подошёл к Насте и, нахраписто подталкивая её к выходу, монотонно, как обычно просят милостыню, плаксиво запричитал:

— Пора, матушка. Отцу Иломею потолковать надо с батюшкой нашим. О своём. Как поговорят, так и вернётесь. Пойдёмте, пойдёмте, матушка.

Настя не успела опомниться, как очутилась за дверью. Юркий мужичок, продолжая на ходу распевать свою непрерывную мольбу — «следовать за ним», увлекал Настю всё дальше и дальше вглубь нескончаемого прохода, к лестнице.

Представительный гость в монашеском одеянии остался наедине с Кашиным, слегка наклонил голову и с достоинством представился:

— Братья зовут меня отец Иломей.

— Куда он её повёл?! — Кашин вскочил и, опрокинув стул, кинулся к двери, порываясь догнать Настю, но угодил в распростёртые объятия монаха.

— Она сейчас вернётся, — умиротворяюще пропел отец Иломей, преграждая дверь. — Что вы так волнуетесь?

— А вы не догадываетесь?! — с вызовом бросил Кашин, отступив назад.

— Ну, почему же, — отец Иломей заботливо подобрал полу холщевой рясы и скромно присел на краешек стула, рядом с дверью. — Поймите, все ваши враги…

— Какие враги?! — клокотал Кашин, поглядывая на приоткрытую дверь. — Где?! Только и слышу в последнее время…

— Вы должны знать… — смиренно увещевал отец Иломей.

— Про заговор генералов?! — горячился Кашин. — Слышал уже от одного ухаря. И что я млешник…

— Как?! — отец Иломей открыл рот, и на его умном лице застыла глупая маска жестоко одураченного человека.

— Что — как?

— О млешнике, — отец Иломей еле справился с нахлынувшими на него эмоциями. — Кто вам об этом?..

— Не знаю, — отмахнулся Кашин, не придав значения сказанному. — Вы лучше объясните, почему нас здесь держат? То какой-то Антон меня спасает неизвестно от кого. Теперь вы на нашу голову.

— Странно, — задумчиво протянул отец Иломей.

— Я ухожу, — Кашин решительно шагну к двери.

— Вы можете меня выслушать? — каким-то печальным и проникновенно трогательным голосом попросил отец Иломей, не предпринимая ни малейшей попытки преградить Кашину путь к выходу. — Без сердца.

— А у меня есть выбор? — обречённо сверкнул глазами Кашин, остановленный миролюбивым настроем богатыря в рясе.

— Думаю, что нет, — честно ответил отец Иломей.

— Спасибо за откровенность, — язвительным тоном поблагодарил Кашин. — Ну и от кого меня спасают?

— От людей, — вкрадчиво начал неторопливый рассказ отец Иломей. — Судя по всему, в Бога вы не верите. Все, кому открыта истина, тоже не верят в Бога на небе…

— Подождите, святой отец, — попробовал угадать Кашин. — Кажется, я понял. Вы хотите спасти мою заблудшую душу?

— Души нет, — безапелляционно заявил отец Иломей. — И не называйте меня «святым отцом». К католической церкви я не имею никакого отношения, а в православной традиции такое обращение недопустимо. И вообще, я масон и во все эти поповские байки о загробной жизни не верю. Бог не на небе. Он на Земле, внутри вас…

— Понятно, — не дослушал Кашин. — Бог внутри нас. Это я уже где-то слышал.

— Не внутри нас, — поправил отец Иломей, — а внутри вас, Николай Михайлович. А все остальные — обыкновенные.

— С чего это вдруг мне и такая честь? — опять прорвало Кашина.

«Сектанты, — пришло на память Кашину, — или того хуже. Настька как в воду глядела».

— Прошу вас, — взмолился отец Иломей, — не перебивайте. И без того трудно.

— Да ради бога.

«Пусть выговорится, — рассудил Кашин. — Заодно узнаю, чего им надо».

— Почти всё, о чём написано в Библии — правда! — попытался пробить стену непонимания отец Иломей. — Кроме одного. Библия — это не повествование о прошлом. Это одно из древнейших пророчеств, в котором предсказано будущее человечества. Близится Конец Света. Очень скоро с небес на Землю сойдёт Бог. И этим Богом станете вы, Николай Михайлович.

— Полагаю, дело за малым осталось, — не отказал себе в злой иронии Кашин. — Отправить меня на тот свет. И как вы планируете это сделать? Пристрелить, утопить или… распять, как Христа?

— Да не было ещё никакого Христа, — твёрдо возразил отец Иломей. — Это же пророчество.

— Ну, так будет, раз пророчество… — заспорил Кашин. — Крест, копьё, вознесение…

— Ну, что вы! — воскликнул отец Иломей. — Нельзя же древние тексты толковать так буквально. Это же аллегория. Так сказать, отвлечённый образ одного из центральных событий будущего. Если вы погибнете, то библейское пророчество уже никогда не сбудется. Вы должны жить! В Библии речь идёт не о кресте и не об ударе копья… в прямом значении этих слов. Крест — всего лишь символ. Он подчеркивает важность события. Главное… в ударе копья. Знак величайшего озарения и наделения вас божественной силой, после чего вы и свершите Страшный суд на Земле…

«Так, — спутанные мысли Кашина, как стайка бестолковых рыбок, попавшаяся в прочные браконьерские сети, беспорядочно заметались в вывернутых наизнанку привычных ещё со школы образах. — Это уже полная клиника. А может быть, я сам сошёл с ума?! Психи так и липнут. Что я не так делаю?»

— Ахинея какая-то! — уже с неприкрытой и близкой к истерике агрессией загнанного в угол человека вспылил Кашин. — Несёте здесь… околесицу…

— Попробуйте вы, — непоследовательно вымолвил отец Иломей, отвернувшись от Кашина.

— Что попробуйте? — не понял Кашин, постепенно теряя чувство реальности. — У меня тут с вами точно крыша съедет.

— Я не вам, — устало обронил отец Иломей.

— А это что?!! — в комнату стремительно, как вихрь, ворвался коренастый мужчина: гнев и ярость пылали в его чёрных глазах. Он чуть ли не подбежал к Кашину, сунул под нос кулак и разжал: из ладони высвободилась пылающая сфера величиной с теннисный мячик и застыла в воздухе.

Новоявленный гость отступил назад.

Огненный шар начал ритмично раскачиваться из стороны в сторону. Затем поднялся над головами присутствующих и, описав круг, вернулся к Кашину.

— У-у-у… бе-е… рите… её… — заикаясь, еле выдавил из себя Кашин: изумление, страх и ужас овладели всем его естеством.

Незнакомец подскочил к Кашину и, брызгая слюной, заорал прямо в лицо:

— Что-о-о её?!! Что убрать?!

— Шар-р-ровую… молнию, — одеревенелым голосом выговорил Кашин.

— Правильно, — необычный господин, как ни в чём ни бывало, сел за стол и скромно представился: — Полонский. Пётр Фёдорович Полонский. Как, по-вашему, человеку подвластна шаровая молния?

— Да уберите вы её от меня! — Кашин уже находился на гране нервного срыва.

Полонский взмахнул рукой: шаровая молния задрожала и, ярко вспыхнув, через мгновение угасла; запахло электричеством.

— Как косточки-то? — осведомился Полонский. — Срослись? Вы думаете, нам ничего не известно? Снюхались уже, поди, с этими чертями? Теперь дурака здесь валяете. Тоже мне, Иисусик нашёлся. В психушке хотели отсидеться? Не выйдет! Чего молчите? Дар видения появился?

— Чего? — нетвёрдым голосом спросил Кашин, ещё не отошедший от первого впечатления.

— В темноте видите?! — Полонский буквально буравил Кашина огневым всепроникающим взором чёрных немигающих глаз.

— Вижу, — прохрипел Кашин и неожиданно поймал себя на мысли о неоспоримой реальности того, о чём кричит этот экспансивный человек.

«…в абсолютной темноте, — в который раз подивился своей новой сверхъестественной и ничем необъяснимой способности Кашин. — И самочувствие отменное. В лесу всю кожу на теле разодрал, а сейчас… даже шрамов не осталось…»

— Вижу, — передразнивая, скривил губы Полонский. — И я вижу. А вам не кажется это странным?

— Ну… — замялся Кашин, — вообще-то…

— Оставь нас, — обратился к отцу Иломею Полонский.

Отец Иломей покорно вышел из комнаты.

Полонский опять беспощадно упёрся раскалённым взглядом в переносицу Кашина и без церемоний перешёл на «ты»:

— Времени мало, а сказать надо многое…

— Понимаю, — зачем-то ляпнул Кашин.

— Что ты понимаешь?!! — Полонский аж прозеленел от злости. — Сопляк! Я ничего понять не могу!

— Ну, в смысле, — неуверенно промямлил Кашин. — Хочу разобраться.

— Ладно, — взял себя в руки Полонский. — Не извиняйся. Если начистоту, то ты здесь вообще ни причём. Ты — просто, избранный. Почему? Не ведаю. Для масонов и их валгаев ты уже Бог, а для меня нет. Во всяком случае, пока нет. Так… — Он встряхнул головой. — Давай по порядку. Начнём с того, что я не совсем то, о чём ты думаешь. Я ведун. Хотя, всё равно не поймёшь. Об этом знают лишь самые высокопоставленные масоны. Я уже сотни лет возглавляю их братство. Они знают ровно столько, сколько я им дозволяю. Ты же… другое. Ты — будущий властелин мира. Скрытая в тебе сила так велика, что шаровые молнии скоро покажутся тебе детской забавой…

Вспомнив о шаровой молнии, Кашин напрягся и непроизвольно икнул.

— Чего? — на секунду отвлёкся Полонский.

— Да… как-то… это всё… — запинаясь пролепетал Кашин.

— Не похоже на правду? — догадался Полонский. — Сам бы не поверил, если б наверняка не знал. Дело в том, что человечество… как бы тебе это, межеумку, объяснить попроще… Это один цельный организм. Ты — новая ступень в его эволюции. Людишки вроде такой тонюсенькой плёнки плесени на Земле… — левая щека Петра Фёдоровича заметно дёрнулась, — прямо как зараза какая! Завелись…

«Шаровая молния… — постепенно собирался с мыслями Кашин. — Мистификация. Говорят же, что это вообще галлюцинация…»

— Как это понимать? — чуточку оклемавшись, поинтересовался Кашин.

— А никак, — отмахнулся Полонский и, не меняя интонации, добавил: — Да тебе и не надо. Мозгов не наскребёшь. Здесь вера нужна.

— Как же в это можно поверить? — уже заспорил рассудительный Кашин.

— Ну, ты же веришь в реальность вещей, которых даже в глаза не видел? — Полонский нетерпеливо заёрзал на стуле. — Веришь. Тебе в школе картинку в книжке показали, ты и развесил уши. А почему? Да потому, что впервые в жизни об этом узнал. Теперь морду воротишь. Новые картинки не совпали с теми… школьными. А ты пошевели извилинами, вообрази обратное. Вот, зри, — он схватил со стола нож и с силой вонзил широкое лезвие себе в ухо по самую рукоятку, затем рывком выдернул и швырнул Кашину: крови не было. — Ну, как тебе это? Впечатляет?

«Как это?!! Дичь какая-то! — зрелище ошеломило Кашина: мысли окончательно смешались и расползлись по тёмным уголкам памяти, ища защиты; давясь и ворочаясь под спудом помутнённого сознания, они быстро ослабли и уже почти не противились очевидному и невероятному. — Зря я, наверное, из психушки драпанул…»

— Просто допусти и поверь! — наседал Полонский, не давая раскрыть рта. — Не сегодня-завтра тебе откроются все тайны мира, и ты сотворишь Ад на Земле, а после Страшного суда Рай.

— Ну, знаете… — такого кощунства Кашин уже стерпеть не смог: на удивление здравая и ясная мысль вдруг поразила, как молния. — «Гипноз! Секта! Надо бы как-нибудь похитрее с ними, а то ведь и правда, принесут в жертву какому-нибудь своему идолу рогатому». — И, не окончив начатое, дипломатично предположил: — Впрочем, Бог может воплотиться в ком угодно.

— Именно! Хотя… Станешь ли ты Богом или Бог тобой, — горячился Полонский. — Не знаю. Тысячу лет назад… или около этого… было написано две Библии. Белая, предсказавшая твоё появление, и Чёрная, в которой о тебе нет ни слова.

— Всё, всё, достаточно, — подыграл Кашин. — Думаю, скоро я и сам обо всём узнаю.

— Вы умница, — похвалил Полонский, снова перейдя на «вы»: при этом его лицо как-то вдруг потускнело, осунулось, и он торопливо пробормотал совершенно бесцветным голосом. — Я сейчас. Не уходите. — Он вышел из комнаты, из последних сил задвинул тяжёлый засов и упёрся головой в дверь: в глазах потемнело; сердце было готово вырваться из груди.

«Какая же… это… пытка!!.. — нечеловеческая боль расплавленным свинцом растеклась по всему телу Полонского, проникнув в каждую его клеточку. — За что?!.»

Глава 28. Эфгонды

«За что мне всё это?! За что?! За что?!. — яростно стучало в раскалённом мозгу Полонского. — Мне-то теперь какое до всего этого дело?! Провались оно всё пропадом! — в голове зазвучала знакомая музыка, которая предыдущие двести лет всё чаще и чаще проникала в него, принося с собой невыносимые физические страдания. — Ненавижу!..»

Полонский судорожно сжал виски, ноги подкосились, и он упал: сверкающие огни разноцветных искр ворвались как всегда нежданно и свирепым вихрем закружились в такт сумасшедшей какофонии нестройных звуков всех возможных тонов и оттенков. Ему было ведомо, что мучительная светомузыка, так внезапно вспыхнувшая в нём, была ничем иным, как голоса Эфгондов — его хозяев.

«Будьте вы прокляты! — постепенно жестокое пламя болезненной агонии окутало ведуна с головы до ног: тело выгнулось и забилось в конвульсиях; изо рта пошла пена. — Твари ненасытные! Я же нашёл его! Чего вам ещё от меня надо?!.»

В сознании Полонского разговаривали два Эфгонда.

«Он нас не слышит? — тонким искрящимся аккордом на языке Эфгондов прозвенело в голове Полонского, неплохо владевшего их языком. — Вряд ли, — мелодично отозвалось из глубины быстро меркнущего рассудка. — Боюсь, как бы…»

Адская грызущая боль терзала Верховного валгайского ведуна, и, наконец, достигла своего апогея: его лицо почернело; из ушей и носа появилась пенящаяся слизь тёмно-зелёного цвета. Полонский потерял сознание.

— Опять ты за своё, Эйган? — выказал недовольство один из Эфгондов по имени Герсус.

— Не сердись, — устранился Эйган. — Просто жалко. Совсем его не щадишь…

— Ты неисправим, — упрекнул Герсус. — Совет…

— Кстати, — вспомнил Эйган, — как наш план?

— Заседание Высшего Совета Эфгондов отложено и перенесено на Марс, — с неохотой сообщил Герсус.

— Как отложено?! — ахнул Эйган. — Мы же предоставили им всю документацию…

— Они решили перепроверить, — Герсус выдержал небольшую паузу. — Лично. На рассмотрение Совета представлен параллельный план.

— Как?! — новость крайне неприятно удивила Эйгана. — Кто?!

— Не знаю, — без затей отговорился Герсус. — Его представила секретная поисковая служба с Лунной базы.

— Это же смешно! — Эйган был уязвлён. — Заурядный отчёт.

— Не скажи, — мудро заметил Герсус. — У прошлого тоже есть своё не всегда предсказуемое будущее, и менять его можно сколько угодно и как угодно.

— Ну, если только в этом смысле, — умерился Эйган. — Тогда поделись, что они там накопали новенького из нашего старенького?

— А ты не ёрничай, — не разделил легкомысленного настроя товарища Герсус. — Всё очень серьёзно. Сотни миллионов лет назад на Земле, задолго до нас, уже была цивилизация…

— Неужели? — съехидничал Эйган.

— Не перебивай! — строго одёрнул Герсус. — Древняя цивилизация разумных морских моллюсков так же, как и мы в своё время, сталкивалась с проблемой Реликтового поля, и по той же причине на десятки миллионов лет вынужденно покидала Землю.

— Как? — растерялся Эйган. — Получается, Палата Бессмертных Высшего Совета Эфгондов…

— Дошло, наконец, — сбавил тон Герсус. — Знали и утаили. Они же всё исключительностью происхождения кичатся. За привилегии свои трясутся. А теперь не до жиру, быть бы живу.

— И что Совет? — заволновался Эйган.

— Тишина, — не стал замалчивать Герсус. — Полная. Как будто бы ничего не случилось.

— Тогда, что изменилось? — Эйган немного утихомирился.

— Всё! — Герсус был непреклонен. — На Луне в зоне туннелей на глубине четырёх километров археологи нашли заброшенную базу моллюсков…

— Когда?! — Эйган обомлел. — Почему наш отдел всегда узнаёт в последнюю очередь?!

— Новость запоздала, — бесстрастно разъяснил Герсус. — Совет уже заседал. Собственно, поэтому и перенесли. Видимо, Бессмертным есть ещё что скрывать. Они направили в Совет запрос на предмет передачи в Палату Бессмертных всех материалов по раскопкам…

— С каких это пор?! — возмутился Эйган. — Бессмертные вмешиваются…

— Это не всё, — подлил масла в огонь Герсус. — На Совете стало известно, что цивилизация моллюсков так же, как и мы, перед исходом с Земли, законсервировала генетическую информацию о себе в организмах других видов. В том числе и… в некоторых насекомых…

— Мы — они! — поразился собственному выводу Эйган.

— Если бы, — продолжил плести кружева Герсус. — Дело в другом. Увы, история повторяется. Цивилизация моллюсков тоже оставила на Земле свои биомашины для отслеживания Реликтового поля. Догадываешься, о чём я?

— Мы, Эфгонды, их «ведуны»?! — изумлению Эйгана уже не было предела. — Биомашины моллюсков?!

— Создав кинирийских ведунов, жалкие Муавгары даже не подозревают, какого джина выпустили из бутылки, — ещё больше напустил туману Герсус.

— Нет! Это уже слишком! — отчаянно запротестовал Эйган. — Этот недоумок Полонский… Этот примитивный биомеханизм… и я!.. Выходит, ведуны молюссков и Гирфийцы — звенья одной эволюции! Только задом наперёд. Деградация?! Не может быть!

— Бессмертные тоже так говорят, — флегматично заметил Герсус. — И, тем не менее, моллюски доверились биомашинам. Оставили их… наших предков, без присмотра на десятки миллионов лет и… Результат тебе известен. Мы построили свою цивилизацию. А когда они захотели вернуться на Землю…

— Началась война, — нетерпеливо вставил Эйган. — Ты можешь по сути?

— Если не интересно… — с прохладцей обмолвился Герсус.

— Извини, — Эйган умолк.

— Они подняли дно океана, и затопили сушу. Города Гирфийцев оказались под водой. Должно быть, моллюскам была подвластна гравитация Земли.

— Я так и знал! — сорвался Эйган. — Я раньше никак понять не мог, почему Мэлфос из отдела информационного прикрытия, когда составлял для людей Библию, так настаивал на включение в её текст описания Всемирного Потопа. Значит… у него всё-таки был допуск в Центральный архив Палаты Бессмертных. Вот разбойник! Знал и молчал…

— Нашёл о чём горевать, — посетовал Герсус. — Ну, честное слово, ты прямо как дитё малое.

— Молчу, молчу, — овладел собой Эйган. — Говори.

— А чего говорить? — охладел к наскучившей теме Герсус. — Бессмертные, как обычно, сразу же всё засекретили. Нам одни крохи достались.

— Ну! — загорелся Эйган. — Не тяни.

— После наводнения, — нехотя продолжил Герсус, — мы выстроили космический флот, собрали генетический материал животных, растений… какой успели, и переселились на Марс. Он тогда ещё пригодный был. А когда моллюски сбросили на нас какую-то дрянь, вся вода на планете затвердела. Не лёд, а… даже не знаю что… В какой-то тугоплавкий минерал кристаллизовалась. Так и не разобрались. Вдобавок, как-то остановили вулканические процессы. Бури начались, ураганы. Моря, океаны — всё песком замело. Пришлось добывать воду из комет. В космосе перехватывали и переправляли на Марс. Позже эту технологию в войне с моллюсками использовали. Астероиды вирусами заражали и на Землю. Лет двести, наверное, бомбили, пока они все не передохли. Потом Гирфийцы переселились обратно на Землю. Часть марсианских баз законсервировали, а часть перенесли на Луну…

— Те самые?! — в очередной раз подивился впечатлительный Эйган. — Где сейчас филиалы Палаты Бессметных разместились?!

— Устроились там, как боги, — с заметной неприязнью в тоне подтвердил Герсус. — Если бы мы, Эфгонды, не довели Муавгаров до такой степени деградации, может быть, и гражданской войны не было…

— Умоляю, — встревожился Эйган, — только не о политике.

— Это же ведун, — съязвил Герсус. — Его мозг мало чем отличается от человеческого. Чего ты так испугался?

— А ты не догадываешься? — ощетинился Эйган. — У людей этот дар от природы, а нам для того, что думать тайно от всех остальных Эфгондов… Сам знаешь. Такая роскошь дозволительна лишь Бессмертным.

— Ой ли? — подначил Герсус.

— К твоему сведению, — с неохотой открылся Эйган, — меня скоро выведут из секретного проекта и лишат этой привилегии. Так что, можешь злорадствовать.

— Да разве дело в тебе, — попробовал объясниться Герсус. — Никто не спорит, что у закрытого способа мышления есть свои плюсы и эволюционная перспектива. Несправедливость, вот что бесит.

— Ради всего святого, — взмолился Эйган, — не надо о политике. У меня чистая анкета.

— Хорошо! — обозлился Герсус и сухим канцелярским речитативом протарабанил: — Докладываю, так чтоб тебе не замараться. После того, как Земля вышла из космической зоны Реликтового поля, новорождённые Гирфийцы утратили способность к интеллектуальному развитию. Эфгонды и Муавгары заключили перемирие. Сознание Эфгондов переписали на информационные носители и отправили в Марсианские хранилища. Трансформации избегли лишь Члены Высшего Совета и некоторые рядовые Эфгонды… вроде нас с тобой, придурков, оставленных для сбора млешников.

— А если серьёзно, — перебил Эйган.

— Как?! — с наигранным пафосом вскликнул Герсус. — Это же официальная версия истории Гирфийской цивилизации.

— Ну что ты хочешь? — заныл Эйган. — Меня контролёры после каждого разговора с тобой буквально наизнанку выворачивают. К каждому слову цепляются.

— Расслабься, — смягчился Герсус. — Не буду тебе карьеру ломать. Да, чуть не забыл. Самое главное. По какой причине заседание Высшего Совета Эфгондов перенесли на Марс…

— Почему? — снова проникся живым интересом Эйган.

— Точно не знаю, — оговорил Герсус. — Я к этой версии не имею никакого отношения. Слухи ходят разные. Если мы прямые потомки биомашин, которые были созданы моллюсками, то надо менять всю концепцию колонизации Земли. Иначе есть риск, что кинирийские ведуны уничтожат Гирфийцев так же, как мы в своё время стёрли с лица земли древнюю цивилизацию моллюсков, и… Разум во Вселенной, как явление в целом, скатится ещё на одну эволюционную ступеньку вниз, а, может, и вовсе исчезнет.

— Ну, что ж, — с оптимизмом подметил Эйган, — как бы сказал Полонский, предупреждён — значит, вооружён.

— У людей может и так, — заспорил Герсус. — Сперва решат с кондачка, потом думают. А когда концы с концами не сходятся, начинают крушить, ломать. Их мысли тянутся за рефлексами, как ниточка за иголочкой. У нас же, как обычно, всё шиворот-навыворот. Возможная угроза кинирийских ведунов на Совете даже не обсуждалась. Бессмертные этот вопрос зажевали, а членов других палат сейчас больше заботит закон о роспуске палаты Бессмертых.

— Ух, ты! — всполошился Эйган. — Это же настоящая революция!

— Пока одна мышиная возня, — прокомментировал Герсус. — Вот если верх возьмёт Палата Независимых Общин, полагающих, что Гирфийцы произошли от биомашин моллюсков, то на избранности Бессмертных можно смело ставить крест. Продление жизни будет доступно всем. Но члены Правительственной Палаты…

— Не хотят ссориться, — Эйган заметно поскучнел.

— Угадал, — безжалостно добил Герсус. — По закону некоторые из них могут рассчитывать на членство в Палате Бессмертных. За выслугу лет. А надежда, как говорится, умирает последней. Да и со вторым проектом не всё так безоблачно.

— В смысле? — совсем скис Эйган.

— Тебя же политика не интересует? — подковырнул Герсус.

— Чего уж там, — сдался Эйган. — Выкладывай…

— Мне кажется… — Герсус, тщательно подбирая слова, попытался вкратце выразить личное мнение относительно параллельного плана, предложенного на Совете Эфгондов, — какая-то путаница здесь есть. Вот смотри. Гирфийцы, как и разумные моллюски, в своё время, поместили информацию о себе в ДНК обитателей Земли. Появились млешники-животные… насекомые, рыбы… И пока ведуны миллионы лет отлавливали их, Муавгары деградировали…

— Это ещё не доказано, — парировал Эйган.

— Но и не опровергнуто, — не отступал Герсус.

— Чушь! — решительно отринул Эйган. — Десятки миллионов лет развивались. Кинирийских ведунов создали. А после заселения Земли людьми-млешниками вдруг одичали? Да мы даже не знаем, где их базы. То ли в океане, то ли подо льдами Антарктиды. Неувязочка.

— Да они тупо выкрали наши технологии, — не сдавался Герсус. — Это же самовоспроизводящаяся биосистема. Она этих ведунов пачками штампует. Сама и каких угодно.

— Как знаешь, — стоял на своём Эйган. — Только не забывай. Переговоры с представителями восставших Муавгаров о заселении Земли людьми-млешниками велись на уровне Высшего Совета Муавгаров. И… беспилотные корабли с биогравитационными двигателями не мы им дали. Вспомни, на чём они к нам на Марс прилетали…

— Нет, я не настаиваю, — уступил Герсус. — Я просто пытаюсь быть объективным.

— А-а и так всё ясно, — смирился с неприятным для себя выводом Эйган. — Зарубили наш план.

— А вот и нет, — неожиданно возразил Герсус. — В сложившейся ситуации Бессмертные сделают всё, чтобы Высший Совет Эфгондов утвердил именно наш план. В противном случае им придётся признать не только свою неполноценность, но и то, что задолго до Великого Исхода Гирфийцев с Земли им было доподлинно известно о существовании Реликтового поля…

— Это же!.. — потрясённый Эйган чуть помедлил, — Государственная измена!

— И наказание одно, — подхватил Герсус. — Смерть! Представляешь?! Каково это для бессметных Эфгондов! Да они скорее от Земли откажутся, чем…

— Теперь понятно, — уверился Эйган, — почему Палата Бессмертных была против заселения Земли ведунами типа кинирийских. Опасались, что история повторится и…

— То-то и оно, — по-своему развил мысль Эйгана Герсус. — Людишки что? Сами вымрут. А вот кинирийские ведуны, те себя из одной единственной клеточки восстановить могут. Как бессмертные.

— Тебя послушать, — прервал Эйган, — страшнее зверя нет. Примитивные биороботы.

— Вот-вот, — гнул свою линию Герсус. — Примерно также говорят и члены Палаты Бессмертных. И это не беспечность. Это заговор!

— Надеюсь, — насторожился Эйган, — ты не ляпнул об этом на Совете?

— Я ещё с ума не сошёл, — заверил Герсус. — Просто обидно.

— Ерунда, — повеселел Эйган. — Радоваться надо. Если Палата Бессмертных одобрит наш план… Это же прямая дорога в Высший Совет Эфгондов. И… чем чёрт не шутит… может, и в Палату Бессмертных прорвёмся.

— Разбежался, — не разделил радужного настроения товарища Герсус. — Если кинирийские ведуны…

— Опять двадцать пять, — не дал договорить Эйган. — Ну, чем они тебя так напугали?

— Забыл, для чего их создали? — прицепился Герсус.

— Убивать, — на автомате выдал Эйган.

— Ну, и как успехи? — откровенно свредничал Герсус.

— А-а, ты об этом? — Эйган всё понял, но ворошить старое не хотелось, и ушёл от прямого ответа, пустившись в пространные рассуждения: — Не спорю, время сложное. Хранилища с генофондом Гирфийцев… ну, если не под завязку, то уж для колонизации предостаточно. Так что, перебив наших млешников, Муавгары, конечно же, облегчат нам задачу…

— Не увиливай, — продолжал уедать Герсус. — Помнишь, когда мы обратились в отдел информационного прикрытия при Высшем Совете Эфгондов за поддержкой?

— Ну, говорю же тебе, — начал отпираться Эйган. — Откуда я мог тогда знать, что Библию списали с истории борьбы Гирфийцев с моллюсками? Работали по проверенной формуле универсальной детерминанты — мифы-мировоззрение-дела-реальность. Меняешь мифы — управляешь реальностью.

— Да, славно вы с Мэлфосом порезвились, — слегка подтрунивая, поддел Герсус. — Как там у вас? Загнали на ковчег зверушек и спасли? Кстати… а почему не на летающую тарелку? Кажется, так люди наши космические корабли…

— Давай, измывайся, — не разделил настроение товарища Эйган.

— Ладно… кто старое помянет… — сжалился Герсус, забыв старую обиду. — А правда… как Библию-то писали? Почему — «Вначале было Слово»?

— Да, собственно… — Эйган задумался, — на этом вся Библия и построена. Обезьяна ведь как стала человеком? Сначала сформировалась речь. На её основе — разум. Условный, конечно. Потом уж… началась их сумасшедшая деятельность, как побочная. А главное — появление «Слова». По степени развития речи можно было судить, насколько глубоко Земля вошла в зону Реликтового поля. Индикатор…

— А почему только две обезьяны? Как их? Адам, Ева. Их же на Землю тысячами забрасывали.

— А-а, эти… ну, это… — не сразу собрался с мыслями Эйган, — обезьяны, конечно. Те самые, но не совсем те. Это, как бы, прообраз Гирфийцев в обличье людей-млешников. Собирательный образ. А генная информация о Гирфийцах, законсервированная в их ДНК,… в библейских книгах обозначена как «душа». Мы отлавливали млешников и переправляли на Марс для обновления генофонда, а в Библии это было описано как вознесение души после смерти. А если, скажем… взять всю информацию о нашей цивилизации, то это — «Бог-Дух». Мэлфос выдумщик… А довольно забавно вышло…

— Ну, и? — увлёкся рассказом Герсус.

— Ну, и… — продолжил Эйган, — как говорится, жили-были эти млешники, то есть… Адам и Ева, на одной марсианской базе, где их создали наши генетики,… на небе… в раю, значит. А потом «Бог-Отец», ну… наш Высший Совет Эфгондов, принял Закон о заселении Земли клонами людей-млешников, чтобы точнее рассчитать время вхождения Земли в область Реликтового поля.

— А вечная жизнь после смерти? — привязался Герсус. — Это о чём?

— О законном праве каждого Эфгонда на членство в Палате Бессмертных, — пояснил Эйган. — Ну, при определённых условиях, конечно.

— А Конец Света?

— Колонизация Земли, — кратко растолковал Эйган. — Чего тут не понятного?

— Ну и как? — выпытывал Герсус. — Поверили эти обезьянки в вашу писанину?

— Полонский полагает, что поверили, — сослался Эйган и добавил: — Он для них апостол Пётр… первопрестольный. Только в Библии не всё так просто. Мэлфос им несколько Библий написал. Черную, Белую… ещё какие-то. Чтобы, так сказать, разделять и властвовать. У них на Земле теперь религий не счесть.

— Надо понимать, — догадался Герсус, — Муавгары и есть то самое библейское зло, с которым борется наш Полонский?

— Пожалуй, так, — подтвердил Эйган. — А добро — интересы Эфгондов.

— Кто тогда этот-то… в Библии? — припоминая, спросил Герсус. — Как его? Последний на Земле млешник?

— Мессия, — Эйган задумался. — По евангелиям он одновременно Бог и человек — «Бог-Сын». По идее, его пришествие на Землю пока не состоялось. В Библии изложены лишь пророчество о пришествиях мессии, а люди всё переиначили. Там у них такая каша из-за этого заварилась! Как только не называли своего Бога — и Аллах, и Будда, и… одним словом, не разберёшь. Я уже не говорю о священных книгах. Тех вообще тьма-тьмущая. Это у нас один язык на всех, а у них тысячи. Ни понять друг друга, ни договориться меж собой не могут. Чуть что, сразу резня. Дикари! Мы уж не стали вмешиваться. Если им так нравится, пусть считают, что одно пришествие миссии уже состоялось. А второе мы им устроим, когда отловим этого мутанта, и займёмся «воскрешением»… ну, в смысле, созданием наших тел. «Вдохнём» в них, так сказать, «души»… В общем, всё как в Библии. Ну, ты понимаешь. Потом…

— Так, хватит, — остановил Герсус. — Совсем задурил. Путано очень.

— Так получилось, — закруглился Эйган. — Если бы знали, что в их психике проявится такое свойство…

— Какое? — заинтересовался Герсус.

— Биологическая предрасположенность верить в высший разум и объяснять им всё и вся, — тяжеловато сформулировал Эйган. — Непонятное их пугает, давит, изнутри гложет. Могут даже заболеть от этого и умереть. Поначалу-то они от страха сами себе божков всяких понавыдумывали, кто во что горазд…

— Короче, — невесело подвёл итог Герсус. — Не выловим «мессию», не будет и «Конца Света».

— Можно и так сказать, — не стал оспаривать Эйган. — У него иммунитет против вируса Муавгаров. Палата Бессмертных настаивает, чтобы в воспроизводстве Гирфийцев обязательно учли особенности его генотипа.

— Они дождутся, — заворчал Герсус. — Как бы кинирийские ведуны нам самим Конец Света не устроили. Всего за пару сотен лет человечество так развилось… Генетический код расшифровали! Так, глядишь, и до эпигенетических механизмов доберутся?

— Кто? — не понял Эйган.

— Ну, не люди же, — уточнил Герсус. — Муавгары, конечно. Они им через своих кинирийских ведунов идейки разные ворованные подбрасывают.

— У тебя уже паранойя, — запальчиво перебил Эйган, не желая поддерживать пустой разговор. — Развёл антимонии. Главное, чтобы наш план утвердили.

— Так ты ничего и не поня… — тут Герсус запнулся и неожиданно выпалил: — Транспортный корабль на околоземную орбиту вышел!

— Знаю, — буркнул Эйган и предостерёг: — Не торопись. Дай ему в себя прийти, а то опять инсульт хватит. Жди потом, пока восстановится. Час точно потеряем. Он в последнее время плохо блокаду наших мыслей переносит.

— Не бери в счёт, — холодно отрезал Герсус.

— Почему? — удивился Эйган.

— Полонский не просто Верховный валгайский ведун… — Герсус замялся. — Он генетическая бомба.

— Мне что, уже не доверяют?!! — взорвался Эйган. — Почему я впервые об этом слышу?!

— Информация четвёртой степени секретности, — отчеканил Герсус и мягче добавил: — Была… до недавнего времени. Из всех, кто работал с Полонским, к ней был допущен только я.

— Как это?! — недоумённо воскликнул Эйган. — Ты же открыт!

— Нет, — огорошил Герсус. — И это тоже была информация четвёртой степени секретности.

— Что же изменилось? — терялся в догадках Эйган.

— Всё, — важно объявил Герсус. — После того, как млешника привезут на базу, в организме Полонского включится генная программа «Отец».

— Что за программа? — притих Эйган, увлёкшись необычной новостью.

— Видимо, библейский персонаж, — не без удовольствия предположил Герсус. — Ты же только что мне все уши прожужжал…

— Не томи, умник, — поторопил Эйган.

— Когда млешника заберут, Полонскому в кровь введут специальную сыворотку, — раскрыл государственную тайну Герсус, — и оставят на Земле. Его организм распадётся на мириады клеток, подобных бактериям. Они проникнут в хромосомы половых клеток людей-самок и активируют механизм партеногенеза. Будут рождаться одни самки. Без всякого оплодотворения. Самцы очень скоро вымрут…

— Матриархат в неолите, часом, не… — осенило Эйгана.

— Угадал, — признался Герсус. — Эксперимент дал неплохие результаты…

— А как же наш проект?! — упрямо взъелся Эйган. — Столько сил потрачено!

— Остальное доделают твои любимцы, — утешил Герсус, — иксодовые клещи. Люди по сравнению с нами гиганты. Мы не можем заселять Землю, не уничтожив их полностью. Так что, в ход пойдёт всё.

— И ты только сейчас мне об этом… Ну, знаешь! — негодовал Эйган. — Подумаешь, четвёртая степень! Как ты мог?! Мы же друзья…

— Между прочим, — с обидой заметил Герсус, — млешник ещё на Земле, а я тебе уже всю подноготную выложил. Снимаю блокаду…

— Сто-о-й! — запротестовал Эйган. — Он не выдержит!

— Не развалится твой ведун, — оборвал Герсус. — Достал ты меня уже своими охами да ахами!

Полонский дёрнулся всем телом и очнулся: перед глазами плыли красные круги; страшная нестерпимая боль железными челюстями нещадно грызла, рвала и выедала его мозг.

«Садисты! Как же вы мне опостылели с вашими млешаками! Придуш-ш-шу зверёныш-ш-ша…»

— Что-о-о?!! — надменный голос Герсуса колокольным гулом разнёсся в голове Полонского.

— Вы?! — вздрогнул ведун.

— Веди его к посадочной площадке, — повелел Герсус. — Быстрее! Корабль уже на подлёте.

— Иду, — с зубовным скрежетом процедил Полонский. С трудом поборов тошноту, головокружение, он встал, прислонился к двери и обречённо подумал: — «Скорей бы сдохнуть. Обрыдло всё. Устал…»

В голове Полонского опять зазвучали властные слова Герсуса:

— Терпи, ведун. Сейчас пройдёт. На Марс полетишь с млешником. Ты нам ещё нужен.

Полонский дрожащими руками отомкнул засов и, шатаясь, вошёл в комнату.

— Собирайся, К-колька Михайвл-лович, — заплетающимся языком потребовал Полонский, снова перейдя на «ты». — Ух-ходим. Они уже з-здесь. Убивать идут… те-тебя…

— А Настя? — Кашин не двинулся с места. — Я без неё…

— Будет те-тебе Нас-ст-стя, — прервал Полонский и срывающимся голосом прикрикнул: — Шевелись! Ну!

Почувствовав неладное, Кашин бестолково засуетился, пытаясь сообразить, чтобы ещё такое прихватить с собой.

— Там всё есть, — просипел Полонский. — Пойдём уже, — он схватил Кашина за плечо и с силой потянул к выходу.

Внезапно в дверях, как из-под земли, выросла согбённая фигура здоровенного мужика под два с половиной метра роста: уродливое лицо нескладного великана полностью заросло густым чёрным волосом.

— Тебе чего, Трифон? — Полонский задержался.

— Отец Иломей прислал, — великан покорно склонил голову.

— Веди девку, — приказал Полонский.

Трифон молча отвернулся и потащился обратно, нелепо болтая, громадными, свисающими до колен, ручищами.

— Стой, дурень! — раздражённо окликнул Полонский. — Дослушай.

Трифон нехотя обернулся к Полонскому и застыл, скосив на него маленькие злые глазки, налитые кровью.

— Остальным скажи, чтобы из обители ни ногой, — договорил Полонский. — Сам отведу.

— Не можно, — прорычал Трифон.

— А тебя никто не спрашивает! — теряя последнее терпенье, прокричал Полонский. — Марфе передай, пусть машину к входу подгонит. Иди.

Трифон ушёл.

Полонский и Кашин, преодолев несколько подземных туннелей, дверей, лестниц и путаных коридоров, наконец выбрались наверх: пахнуло душистой прохладой утреннего леса, напоённого одуряющими ароматами багульника. Вековые ели, с нижних лап которых косматыми клочьями свисали седые бороды лишайника, величественно вздымали свои острые верхушки высоко к небу. В подтаёжье, сплетённом из жёстких кустиков вереска и черники, царил полумрак.

Сооружение, из которого вышли Полонский и Кашин, снаружи ничем не отличалось от обыкновенного охотничьего домика: стены из нетёсаных, поросших мхом брёвен, крытая гнилой дранкой крыша и неказистая обитая ржавым железом дверь.

Послышался шум мотора. Со стороны покатого пригорка показалась громоздкая военная машина на гусеничном ходу, что-то среднее между трактором и речным катером с крытым верхом.

Из бревенчатого домика вышли Орлова, Бусин и отец Иломей.

— Настя! — обрадовался Кашин.

— Верните нам наши документы?! — в ультимативном тоне потребовала Настя, обращаясь к сопровождавшему её отцу Иломею.

— Отдай, — прохрипел Полонский, сдавливая ладонями виски.

Иломей вынул из-за пазухи целлофановый пакет с документами и протянул Орловой:

— Примите, матушка.

— Безобразие! — Настя взяла пакет и подошла к Кашину: — Ты как, Коль?

— Нормально, — Кашин обнял Настю и тихо шепнул ей в ухо: — Не шуми, Настька. Тут такое…

Тяжёлый вездеход пропахал во мху глубокие колеи, с грохотом обогнул охотничий домик и подкатил к самому входу; за рулём сидела молодая крепко сбитая бабёнка в синем платке; она заглушила двигатель и ловко выпрыгнула из машины.

— Куда тебя, Марфа, черти несут?! — закричал отец Иломей.

— Трифон сказал — у двери поставить, — огрызнулась Марфа.

— Ты ж смотри, как землицу раскурочила, злыдня… — сокрушаясь, запричитал отец Иломей.

— Залазь, Николай Михайлович! — скомандовал Полонский, усаживаясь на место водителя. — Некогда!

Кашин, Орлова и Бусин забрались в транспорт. Полонский захлопнул дверь и завёл двигатель.

— Постойте! — опамятовался отец Иломей. — Пётр Федорович! Меня-то!..

— Жди здесь, Гришка! — властно прокричал Полонский. — Один поеду! Так надо!

Стальная махина взревела, дёрнулась и вскоре, набрав ход, скрылась из виду в щетинистых зарослях можжевельника.

Марфа и отец Иломей, не зная как поступить, ещё некоторое время оторопело стояли и прислушивались к удаляющемуся гулу мотора.

— Поднимай всех, — глухо прошептал отец Иломей. — Предчувствие у меня.

— Какое, батюшка? — Марфа суеверно перекрестилась.

— Тьфу, ты, нечестивица! — дал нагоняя отец Иломей. — Сколь раз тебе повторять! Грех это.

— Как же грех? — заблажила Марфа. — То ж раньше было, а сейчас… Вон же он… поехал.

— А я тебе говорю, предчаяние у меня… нехорошее, — насупился отец Иломей. — Ох, нехорошее. Где это видано?! Один! С чужаками! Всех подымай! Следом пойдём.

— Так ведь… Пётр… апостол наш первопрестольный с ним? — заупрямилась Марфа. — То есть… с ними… с ним.

— Вот баба бестолковая! — закричал Иломей. — Потому и чую! Он тогда тоже вот так виски свои тёр, тёр… и припадок с ним начался. Аж почернел весь. Забыла уже? Беги, созывай всех! Потеряем!

Тем временем машина на предельной скорости неслась к месту назначения: рёв мотора покрывал слова.

— Куда едем?! — что есть мочи выкрикивала Настя.

— Не знаю! — орал Кашин. — Увидим!

— Как приедем, надо сразу в полицию! — надсаживала горло Настя.

— Зачем?! — встрепенулся Бусин.

— Помогут домой вернуться! — надрывалась Настя. — Обязаны!

Вскоре они выехали из лесной чащи и остановились на краю кочковатой заболоченной поляны, поросшей зарослями остролистной осоки.

— Тихо всем! — Полонский выключил двигатель, вылез из машины и позвал: — Николай Михайлович, выходите.

— Куда? — удивилась Настя. — Здесь же нет ничего.

— Смотрите! — крикнул Бусин. — Летающая тарелка!

В центр опушки прямо с неба медленно и бесшумно снижалось блюдцеобразное тело серебристого цвета диаметром примерно тридцать метров, от которого вниз под углом отходили три ярких луча.

Все, как заворожённые, неотрывно смотрели на поражающее воображение зрелище.

— Николай Миха… ахл… овл… — Полонский пошатнулся, обхватил голову руками и упал: кожа на его лице потемнела и покрылась волдырями; из ушей и носа выступила пузырящаяся слизь тёмно-зелёного цвета. Запахло гарью.

— Мамочка, — испугано пискнула Настя. — Что это?

— Инопланетяне, — убеждёно заявил Кашин и взволновано шепнул Бусину: — Лёша, завести сможешь?

— Смогу, — Бусина колотила мелкая дрожь. — Кто это?

— Потом расскажу. Заводи, пока эти твари нас тут не прикончили.

Бусин пересел на место водителя и завёл двигатель.

— Ну! — чуть ли не в истерике взвизгнула Настя. — Едем!!

Машина взревела и, развернувшись вокруг оси, с разгону ухнула в уремную чащобу нехоженой тайги, подминая и перемалывая под собой колючие заросли непролазного подлеска.

Глава 29. Сделка

— …Знакомая картинка, — суесловил Семён. — По-моему, кружим.

Антоний мельком глянул в тёмный иллюминатор самолёта:

— На посадку заходим.

— Тоже мне, хвалёная Америка, — Семён вольготно откинулся на удобную спинку кресла. — Пурга метёт, как на северном полюсе.

— Не волнуйся, дорогая, — Антоний тоже запрокинулся назад. — Эмоции гибельны для тихих и неспешных мыслей, — и, подражая диктору, негромко шутливым тоном возвестил: — Международный аэропорт Линкольна работает в любую погоду.

«Боинг-707» авиакомпании «Аэрео-Мехикан» уже в третий раз запрашивал посадку, но безрезультатно: командно-диспетчерский пункт временно ограничил приём самолётов; просили подождать, пока не разблокируют взлётно-посадочную полосу, и пообещали подогнать после приземления прямо к борту лайнера для пассажиров и команды целый «пикап» с горячими обедами.

— Надо было в Германию лететь, — посетовал Семён, открывая миниатюрный розовый ноутбук.

— Забудь, детка, — посоветовал Антоний, заботливо пригладив свои пышные чёрные усы с благородной проседью. — Мы с тобой не для того три месяца отсиживались. Нам надо так затеряться…

— У тебя уже мания преследования, — отмахнулся Семён.

— Дура ты крашеная, — прошептал Антоний. — Думаешь, поменял паспорт на женский и свободен, как ветер? Наивный. У них на нас полные биометрические данные.

— Откуда? — отмахнулся Семён.

— Оттуда, — Антоний показал глазами вверх. — Сам не могу поверить! Медунов и тамплиеры вместе. Мир перевернулся.

— Нет, точно кружим, — Семён провёл кончиком пальца по щеке и достал пудреницу. — Надо побриться.

— Посадят. Куда они денутся, дорогая, — Антоний осторожно положил ладонь на гладкое колено Семёна, обтянутое золотистым капроном.

— А в глаз? — Семён нервно передёрнул плечами и с притворным высокомерием предупредил: — Засужу. За домогательство.

— Какое же это домогательство, Симона?! — деланно возмутился Антоний, убирая руку. — Мы же с тобой в законном браке.

— А в глаз всё равно схлопочешь, — ласково шепнул Семён. — Тут тебе не там, милый.

Антоний сладко потянулся:

— Вот язва попалась!

— Через полчаса «Боинг-707» всё-таки получил разрешение на посадку и удачно приземлился. У аэровокзала на рулежных дорожках стояло необычно много самолётов. Не переставая, валил мокрый снег и дул ярый пронизывающий ветер. Мощные снегоочистительные машины с трудом справлялись с непрерывно растущими сугробами.

Обещанный «пикап» с горячими обедами, конечно же, не подвезли. Недовольных пассажиров препроводили к автобусам и, минуя галерею-гармошку, отвезли на аэровокзал, главное здание которого походило на огромный кипящий котел. Как говорится, курице клюнуть негде: тысячи пассажиров, ожидавшие вылета, беспрестанно сновали с места на место между неряшливыми кучами багажа; было шумно, тесно и очень замусорено.

Зарегистрировавшись, Антоний и Семён направились в кафе, расположенное в центральном зале. Вдруг путь им преградила стройная блондиночка в форменной юбке и блузке с золотой нашивкой на рукаве: будто ожившая кукла «Барби»; длинноногая и изящная, как обещание любви.

На ломанном русском языке «куколка Барби», как могла, вежливо разъяснила, показывая куда-то в сторону:

— Вас очэн поросят… очэн бистрей… туда… тот господин.

Антоний и Семён посмотрели по направлению, куда указывала нежная ручка белокурой американки.

У стойки справочного бюро в окружении четырёх молодцеватого вида полицейских стоял, опираясь на чёрную трость, солидный господин: белый потасканный костюм из льняной ткани был сильно помят; излишняя полнота не портила незнакомца; напротив, в сочетании с прямой осанкой придавала ему некий аристократический лоск и вальяжность.

Толстяк с тростью обаятельно улыбнулся и приветственно кивнул.

— Это ещё что за шиш с горы? — удивился Антоний.

— Не очэн понимат вас, — тщательно выговаривая каждое слово, с трудом произнесла девушка в форме.

— Подожди здесь, дорогая, — елейным голоском пропел Антоний, обращаясь к Семёну, и танцующей походкой праздношатающегося туриста в сопровождении миловидной служащей аэропорта подошёл к пожилому мужчине в белом костюме:

— Хэлоу, мистер! Ин вот бизнес?

— А что, Семён Григорьевич стесняется? — осведомился загадочный господин. — Напрасно. У него неплохой вкус.

Антоний оглянулся: кругом царила невообразимая толчея.

— Антон Николаевич, — театрально-умоляющим тоном призвал господин с тростью, — ну посмотрите на меня. Я старый, больной человек. Мне вас не догнать. Уделите моей скромной персоне хотя бы пару минут, а мои молодцы пока скрасят общество вашего… пардон, вашей очаровательной супруги.

— Мы не знакомы, — безучастно заметил Антоний.

— Марк Савельевич Берзин к вашим услугам, — любезно отрекомендовался господин в белом костюме. — Здесь я в качестве официального представителя Ордена Российских Тамплиеров. Думаю, нет нужды объяснять…

«Надо же! — передёрнуло Антония. — Не успели нос высунуть, а кошка уже тут как тут. Серьёзная контора. Ладно бы только деньгами отделаться».

— Не стоит, — сходу перешёл к делу Антоний. — Все ваши капиталы в целости и сохранности…

— Помилуйте, — кротко, но напористо перебил Берзин. — Какие мелочи. Разве дело в них. У вас, если вы не забыли, имелось одно невыполненное обязательство перед Орденом.

«Кажись, пронесло, — перевёл дух Антоний. — Будем жить! Вопрос, сколько?»

— Не отрицаю, — признал Антоний. — Хотите обсудить это при свидетелях?

— Не извольте беспокоиться, Антон Николаевич, — с тёплой доброжелательностью заверил Берзин и слегка приподнял трость, видимо, подавая кому-то знак временно не предпринимать никаких действий.

Полицейские и блондинка тут же смешались с толпой пассажиров и вскоре потерялись из виду.

— Вы оказались правы, — сверх всякого ожидания раскаялся Берзин. — Медунов действительно кинирийский ведун. Наш недосмотр…

«Есть! — тотчас сообразил Антоний. — Теперь ещё разобраться надо, кто из нас напортачил…»

— Такая солидная организация, и такой ляп? — расхрабрился Антоний. — Что-то не верится…

— Так бывает, — с грустью поведал Берзин, — когда приходится выбирать из решений, каждое из которых тебе кажется неверным. И уже волей-неволей думаешь не об истине, а о том… в какую сторону тебе лучше ошибиться, чтобы избежать необратимых последствий.

— Издержки большой системы, — понимающе изрёк Антоний. — А ведь я предупреждал Алексея Константиновича.

— Не будем ворошить старое, — попробовал сменить тему Берзин.

— Почему? — заупрямился Антоний. — Давайте уж сразу расставим все точки над «и». С Медуновым я не договаривался, и триста миллионов не его. А за млешаком пришёл он. Как я должен был поступить? Копеечку взял у одного дяди, а товар другому? У меня не две головы. Поэтому я и рассудил. Деньги ваши. Жизнь моя. Млешник ничей. А Медунову? Ему я ничего не обещал. Так что, я чистый. Забирайте свои гроши и идите куда шли.

— У вас всё? — Берзин был спокоен, как удав.

— Всё.

— Теперь послушайте меня, — почтительно попросил Берзин. — Повторять не буду. Орден признал свой промах и намерен выплатить компенсацию в размере одного миллиона долларов из тех самых трёхсот, которые сейчас находятся на вашем счету. Остальное, конечно же, придётся вернуть.

«Ничего себе выкрутасы! — опешил Антоний, постепенно теряя контроль над чётким ходом мыслей. — Благотворительная акция? Не похоже. В чём подвох?»

— Все формальности по взаимным расчётам может взять на себя здешний банк, — ровным тоном продолжил Берзин.

— Ну… так… пошли… — спотыкающимся голосом предложил Антоний.

— Пойдёмте, — без особого энтузиазма согласился Берзин и, чуть заметно пожав плечами, не двинулся с места.

«Нет, так не бывает, — путаясь в клейкой паутине тревожных предчувствий, размышлял Антоний. — За последнего млешака… Понять ещё можно. Тут и трёхсот лимонов, пожалуй, маловато. Но, чтобы тамплиеры так просто деньгой разбрасывались?.. Целый миллион! Да ни за что ни про что! Вот ведь, туману напустил, шельма».

— Не мотайте уже мне душу, — Антоний вымученно улыбнулся. — Говорите. Что вам от меня надо?

— Сотрудничество, — Берзин долгим щупающим взглядом вкрался в неспокойные глаза кинирийца.

— В смысле? — сконцентрировался Антоний, твёрдо для себя решив: — «Если обратно в Россию, то ни за какие коврижки!»

— Наше предложение остаётся в силе, — отчеканил Берзин. — Цена та же. Триста миллионов долларов по-прежнему на вашем счету. Правда, пока он заблокирован…

— Кто бы сомневался…

— А в качестве безвозвратного аванса, — невозмутимо продолжил Берзин, — предлагаем вам десять миллионов долларов. Не справитесь — они ваши. Отчёта не потребуем.

«Вот это размах! — изумился Антоний, забыв о недавнем решении — не возвращаться в Россию. — Эх! Где наша не пропадала! Ну, Кашин! Ну, красавец! — Полнилась удалью душа кинирийца. — Теперь не уйдёшь…»

— Что-то я с авансом запутался, — решил до конца прояснить условия сделки Антоний. — Десять входят в триста?

— Нет, — снова порадовал Берзин. — И миллион долларов в качестве компенсации… Здесь и сейчас. Наличными. А десять будут перечислены на ваш личный счёт в России.

— Лады, — хрипло выдавил Антоний и, забыв о конспирации, крикнул Семёну: — Сёма! Вали сюда!

— И вы… — Берзин немного замешкался, — ни о чём не хотите меня спросить?

— О чём? — самоуверенная ухмылка слегка покоробила губы Антония. — Я кинириец. Вы тамплиер. Вам млешак. Мне… по прейскуранту. А вопросы… вопросы будут. Потом. Сначала компенсация.

— Ну, что же, — одобрил Берзин. — Это деловой подход.

К Антонию и Берзину парящей походкой подошла стройная брюнетка в элегантной серебристой шляпке и восхитительном шёлковом платье цвета нежной сирени, идеально сидящем на её мальчишеской фигурке: в одной руке модная сумочка, в другой коротенький полушубок из шиншиллы.

— Антонио, ты меня звал? — низким играющим голоском проурчал Семён, жеманно поправляя на шее розовый шарфик с ажурной бриллиантовой брошью в виде птички.

— Познакомься, Сём, — представил Антоний. — Марк Савельевич Берзин.

Семён округлил глаза и тупо уставился на Антония, растерянно хлопая длинными накладными ресницами.

— Всё нормально, Сень, — успокоил Антоний. — Товарищ из Ордена Российский Тамплиеров… в курсе. Доставай машинку. Денежки переведём.

— Фи, — не выходя из роли, капризно фыркнул Семён. — Да забирайте. Нам чужого не надо.

— Дура! — грубо оборвал Антоний. — На наш счёт.

— За что?! — глухо спросил Семён, на секунду забыв об образе.

— Дорогая, — ласково прошептал Антоний, воровато оглядевшись по сторонам, — заткнись, пожалуйста, и делай, что я тебе говорю. Нюансы обсусолим дома… у камина. Контракт подписан.

Семён с предосторожностью извлёк из розовой сумочки миниатюрный ноутбук такого же цвета.

— Не так быстро, — придержал Берзин. — В целом вы, конечно же, правы. Задача остаётся прежней. Но вам, всё же, не мешало бы узнать о некоторых существенных условиях нового договора.

— Хотите гарантий? — догадался Антоний.

— Разумеется, — подтвердил Берзин. — За эти деньги мы могли бы нанять целую армию таких как вы, и всю Сибирь прочесать…

— Что? Валгайские ведуны нюх потеряли? — Антоний по старой привычке потёр указательным пальцем переносицу.

— Время, — признался Берзин. — Его уже почти не осталось. Вы единственный, кто несколько раз выходил на этого млешника. Я вас не спрашиваю, как вам это удаётся. Может, просто везение. Пусть так. Но мы и не сумасшедшие. Вы меня понимаете?

— Думаю, да, — Антоний ловил каждое слово Берзина, будто боясь упустить нечто крайне важное.

— Безвозвратный аванс, — монотонно выговорил Берзин, — будет переведён на ваш счёт, когда отыщете Кашина и сообщите нам его точное место нахождения.

Не в силах скрыть лёгкого разочарования, Антоний кисло улыбнулся.

— …И не забывайте, Антон Николаевич, — поспешил подсластить горькую пилюлю Берзин. — Компенсация в размере миллиона наличными и прямо сейчас.

— И кто его заберёт? — чуточку оживился Антоний.

— Никто, — в который раз ошарашил Берзин. — Вы доставите его туда, куда мы укажем, и передадите нашим людям.

— То есть? — Антоний тряхнул головой.

— Это и есть вторая часть вашего задания, по выполнении которой счет в банке на триста миллионов будет разблокирован, — ледяным тоном окончил Берзин.

— А если я не соглашусь? — осторожно прозондировал почву Антоний.

— Значит, не договорились, — без тени сожаления сообщил Берзин и добавил: — Только… компенсацию вы получите немного позже. В банке. После того, как вернёте нам наши триста.

Антоний слегка расслабил галстук, и, сверкнув расширенными зрачками, жадным пылающим взглядом вонзился в окаменевшее лицо Берзина.

«Умылись, что называется, — со скрытой досадой подумал Антоний. — Чёрта тебе лысого, а не денег! А что я, собственно, теряю? — В голове мелькнула озорная мысль. — Лимон уже в кармане. Прилетим, посмотрим. Не найдём — вернёмся. А может, и вовсе искать не будем. За так обуем».

— А-а, была ни была! — с азартом и уже без колебаний выпалил Антоний, и деловито предложил: — Обсудим детали.

— Вот и чудненько, — сладко проворковал Берзин. — Билеты в Россию для вас уже готовы.

Семён небрежно захлопнул ноутбук и кое-как запихал обратно в сумку.

— А Медунов? — напомнил Антоний.

— А что Медунов? — Берзин даже бровью не повёл. — Пусть себе рыщет. Впрочем, случись с ним что… Ну, скажем, безвременная кончина… Я бы не стал по нему убиваться.

— Как вы себе это представляете? — ухмыльнулся Антоний. — Он же ведун.

— Ерунда, — отмахнулся Берзин. — Их бессмертие — миф. Фильмы про вампиров смотрели? Так вот, прообразом этих сказочных персонажей были ваши кинирийские ведуны.

— Враки, — пренебрежительно обронил Антоний.

— Но чеснок помогает, — Берзин чуть понизил голос. — Парализует их на некоторое время. Так что, можно надеяться…

— Вы это серьёзно? — было видно, что Антония явно занимали совсем другие мысли.

— И серебро не выдумки, — заверил Берзин. — Ведуна можно сжечь. Золу пересыпать серебряным порошком и переплавить в печи. После этого они не восстанавливаются.

— Странно… — Антоний на секунду задумался. — Разве Медунов не с вами?

— Хороший ведун — мёртвый ведун, — цинично выразился Берзин: — Вы не согласны?

— Как вам сказать? — уклонился от прямого ответа Антоний. — Смотря, какой.

— Оставим эту тему, Антон Николаевич, — Берзин нетерпеливо пристукнул тростью о пол. — Самолёт отлетает через сорок минут. В России вас встретят кришнаиты.

— Зачем? — насторожился Антоний.

— Им вас уже представили как наблюдателей от масонской ложи, — наставительным тоном объяснил Берзин. — Кришнаиты — те же валгаи. У них есть ведун…

— А масоны-то здесь каким боком? — не дал договорить Антоний.

— Вы меня не дослушали, — Берзин взглянул на часы. — Они не должны знать, что вы кинириец.

— Ну, это-то, положим, понятно, — Антоний недобро усмехнулся. — Мы не самоубийцы. Неясно другое. Если вы с масонами заодно, почему кришнаитов не нанимаете? Чего-то вы не договариваете?

— Так вы ж мне рта не даёте раскрыть, — слегка повысил голос Берзин. — Масон масону рознь. Эта отдельная тема. Как-нибудь в следующий раз. Ваша задача найти Кашина и передать нам.

— А он точно в Сибири? — запоздало поинтересовался Антоний. — Столько времени прошло…

— Если бы мы знали наверняка, где он, — Берзин начал заметно нервничать, — я бы с вами сейчас не разговаривал.

— Давайте билеты, — Антоний с готовностью протянул руку. — Чего там рассусоливать.

Берзин с облегчением вздохнул и, вручив Антонию авиабилеты на самолёт в Россию до Красноярска, предупредил:

— Антон Николаевич, и… с ведуном… у кришнаитов… будьте поосмотрительней. Масоны уже не принимают участия в их замене.

— Спасибо, в курсе, — поблагодарил Антоний и расправил плечи. — А теперь главное, ради чего, собственно, мы все здесь и собрались…

— Главное… что?.. — не сразу дошло до Берзина. — Ах, да! — Расслабленной рукой он махнул кому-то из толчеи.

От мельтешащей толпы пассажиров отделился плечистый уворотень с внешностью боксёра-тяжеловеса (хоть поросят об лоб бей): атлет нёс в руке небольшой аккуратненький чемоданчик.

— Пут, — властно распорядился Берзин.

Здоровяк оставил ношу у ног Берзина и отошёл.

— Прошу вас, — Берзин указал тростью на чемоданчик. — Компенсация. С таможней всё улажено. Кстати, мы там для Медунова подарочек положили.

— Какой подарочек? — полюбопытствовал Антоний.

— Спецсредство, — Берзин деликатно кашлянул в кулак. — Как газовый баллончик от хулиганов. Только вместо газа в нём чесночная эссенция.

— А-а-а… — вспомнил Антоний. — Вы что, серьёзно верите в эти небылицы?

— Нет, не верю, — убеждённо заявил Берзин. — Знаю. Сила и скорость кинирийский ведунов превосходят человеческие. Даже после остановки сердца он ещё полчаса будет прыгать и ставить мировые рекорды. Поэтому желательно до того, как вы его сожжёте, каждые десять-пятнадцать минут прыскать ему в морду чесночную эссенцию. Да… и порошка…

— Серебряного? — в глазах Антония промелькнули насмешливые искорки.

— Да нет, — Берзин уже не скрывал своего нетерпения, — это уж вы сами там, как-нибудь… Порошок против валгайский ведунов.

— Вот за это спасибо, — Антоний ловко подхватил с пола ценный чемоданчик. — От всей души! — затем обратился к Семёну: — Ну что? Потопали, краля заморская?! Опять нам с тобой, не жрамши, не спамши в дальнюю дорогу.

— Вы забыли, — Берзин торопливо достал из кармана блокнот, с вложенными в него водительскими правами, страховками и российскими паспортами на имена Антона Николаевича Ратникова и Семёна Григорьевича Лагутина.

Антоний неуверенно принял из рук Берзина документы и, открыв один из паспортов, прочитал вслух:

— Лагутин Семён Григорьевич.

— Тише ты, балда, — шикнул Семён. — Интерпол накличешь.

— Забудьте как страшный сон, господа, — уведомил Берзин. — Все уголовные дела в отношении вас на днях закрыты за отсутствием в ваших деяниях состава преступления.

— Послушайте, как вам это удаётся? — подивился Семён. — Прямо мафия какая-то…

— Деньги, Семён Григорьевич, — исчерпывающе пояснил Берзин и украдкой взглянул на чемоданчик. — Они правят миром. Так что в России маскарад не обязателен. Но в самолёт вы сядете как миссис Симона Роллингтон, урождённая гражданка США.

Антоний внимательно просмотрел авиабилеты и веером пролистал несколько страниц блокнота, исписанных бисерным почерком:

— А это что?

Берзин прислушался к голосу диктора, объявлявшего посадку на очередной рейс:

— Для связи…

— Ладно, не кашляйте, — холодно попрощался Антоний. — Семёну ещё в туалет надо забежать, побриться.

На следующий день Антоний и Семён уже были в Красноярске.

У центрального выхода из здания аэровокзала, скромно переминаясь с ноги на ногу, стоял лысый мальчуган в смешных белых штанах и нелепом балахоне, поверх которого вызывающе топорщился дешёвый китайский пуховик ядовито-зелёного цвета. На шее молодого человека висело несколько коротких бус из мелких коричневых камушков неправильной формы, а на лбу были прочерчены три белые полоски.

Пройдя мимо чудаковато разодетого паренька, чета Роллингтон вышла на улицу.

— Эт-т… т-то… чего?! — захлебнувшись от внезапного порыва морозного ветра, выкрикнул Семён.

Леденящие вихри неприветливо швыряли навстречу всем выходящим из здания большие охапки жгучего снега: сыпкого и колючего, как металлические опилки.

Антоний с Семёном вернулись в зал ожидания.

— Это чего? — риторически вопрошал Семён. — Из самолета выходили, вроде…

— По-моему, минус сорок, — предположил Антоний и кивнул в сторону лысого подростка: — Как думаешь, наш?

— Как два портрета с одной газеты, — Семён облизнул напомаженные губы и направился, было, к юному приверженцу Кришны.

— Стоять, Зорька, — Антоний придержал Семёна за локоть и, оттеснив назад, сорвал со своего лица накладные усы. — Вспугнёшь малолетку. — Подойдя к бритоголовому адепту, он благожелательно поприветствовал: — Харе Рама, товарищ кришнаит. Сегодня что, среда? Вы весь в зелёном. Хотите Венеру с Меркурием поссорить?

Парнишка расплылся в открытой беззащитной улыбке и бережно пригладил полу затасканного пуховика:

— Я Вайшнав, Антон Николаевич.

— Кто? — Антоний на секунду растерялся.

— Вайшнав, — улыбчивый отрок достал сотовый телефон и начал набирать номер. — А можно и кришнаит. Нас тут как только не обзывают.

— Нет, я не про это, — уточнил Антоний. — Кто Антон Николаевич?

— Вы, — расторопный хлопчик прижал телефон к уху, — наблюдатель. А я Вася.

— Правильно. Вася, — повторил Антоний и обернулся к Семёну: — Свои!

— Привет, малыш, — кокетливо поздоровался подошедший Семён.

Паренёк учтиво кивнул в ответ и продолжил разговаривать по телефону:

— …рядом.

В ответ, из трубки донеслись чьи-то тихие, неразборчивые слова.

— Добро, — Василий отключил телефон и обратился к Антонию: — А где Семён Григорьевич?

Кинирийцы переглянулись.

— А чем тебе эта тётка не подходит? — показал на Семёна Антоний.

Василий вынул из наружного кармана куртки фотографию Семёна, внимательно посмотрел на подошедшую даму и смущённо заулыбался:

— Извините, Семён Григорьевич, не признал. Вы в платье.

— А сам-то ты в чём, мальчик-праздник? — хмыкнул Семён. — Во фраке, что ли? Ты лучше скажи, где здесь перекантоваться можно?

— Тагир! — голосистым тенорком позвал Василий и махнул кому-то рукой. — Вам у нас понравится.

Из конца зала подошёл крепенький мужичок в волчьем полушубке:

— Чего так долго?

— Всё, едем, Тагир, — Василий вытащил из-за пазухи обтрёпанную заячью шапчёнку. — Подгони к входу. Видишь, в чём они.

— …замотали, — недовольно ворчал Тагир, гремя связкой ключей. — Я бы уже две ездки туда и обратно сделал. С вами, бедуинами, свяжешься…

Примерно через час таксист высадил экстравагантную троицу у обветшалого одноэтажного здания с высоченной толстой трубой из красного кирпича, опоясанной в нескольких местах, как старая бочка, ржавыми железными обручами. Из трубы неровной жиденькой струйкой тянулся сизо-белый дымок.

Секта кришнаитов под вывеской Общественное объединение «Содействие и инициатива» обосновалась в старой полуразрушенной котельной.

Василий по сугробам пробрался к низкому залепленному снегом окошку и постучал в стекло. В мрачной глубине оконца мелькнула чья-то быстрая тень. Входная дверь открылась.

Ещё через некоторое время Антоний и Семён в компании нескольких смуглолицых людей неторопливо попивали горячий крепкий чай в прикуску с домашними лакомствами. Широкий овальный стол был щедро заставлен множеством разноцветных тарелочек: на них горками лежали сдобные творожные пышки из слоёного теста, румяные пирожки с шиповником, шоколадное бурфи и прочие, радующие глаз, вкусности.

— …Бог Вишну, великий Охранитель, уже принимал земное воплощение, по-другому… аватар, — нравоучительно, нараспев вещал одетый как панк, горбоносый старик с пронзительно голубыми глазами и с лицом, похожим на худосочную курицу-гриль, пересушенную в духовке. — Каждый раз, когда надо было спасать Вселенную от катастрофы, он являлся на Землю в различных образах. Являлся он не только в виде рыбы и черепахи, Рамы и Кришны, но и в виде Будды, и в виде Христа. Так всегда было и всегда будет…

— Дедушка, — перебил горбоносого старичка Семён, — а правда, что индусы в Индии своих божков из коровьего навоза лепят?

— Спасибо, учитель, — поспешил вмешаться Антоний, — за хлеб-соль. Надо в город съездить.

— Правда, — пробубнил голубоглазый наставник. — В деревнях часто…

Антоний ткнул Семёна локтём в бок и встал:

— Не слушайте вы его. Это у него после контузии. Не оправился ещё.

Горбоносый старец, опёршись на зонт-трость, с которым до настоящего времени не расставался ни на минуту, степенно вышел из-за стола и слащаво воззвал:

— Помолимся, браться.

Все дружно поднялись и, захватив барабаны с бубенчиками, отправились в соседнюю комнату, от потолка до пола увешанную бронзовыми колокольчиками и глянцевыми картинками в дешёвых рамках с изображением разных божеств в виде змей, быков и многоруких обезьян. На самом видном месте незатейливого святилища среди ярких пластмассовых, видимо, позаимствованных с кладбища, цветов и курительных палочек возвышался глиняный столбик, сильно смахивающий на крупный фаллос мужчины. Рядом извивалась искусно вырезанная из дерева чёрная кобра.

— Иди, — Антоний подпихнул Семёна в полутёмные сени, — этнограф, что б тебя.

Через минуту из обихоженной молельни раздались монотонные песнопения.

— Во, малахольные, — Семён присел на корточки и начал перебирать валенки, отыскивая свою пару, позаимствованную у Василия. — Опять свой кошачий концерт затянули. Ты видел картинку в коридоре? Мужик такой… синий, с четырьмя руками, и у него прямо из пупа червяк вылезает?

— Ну ты и дикий, Сень, — покачал головой Антоний. — Это нераспустившийся цветок лотоса. Из него Брахма появится. А синий мужик — самый главный бог у индусов. Вишну.

— Слушай, — Семён приложил пару валенок, схожих по цвету, и примерился, — откуда у тебя в башке это всё берётся?

— Чего ты там копошишься? — поторопил Антоний. — Бери любые. Я такси уже вызвал.

— У меня чуть крышу не снесло от их трескотни, — Семён напялил первый попавшийся валенок. — Как с другой планеты.

— Тебе какое до них дело? — Антоний снял с вешалки чью-то подвернувшуюся под руку шапку и нахлобучил на голову. — Мы здесь наблюдатели от масонской ложи. А ты с вопросиками гнилыми лезешь, как контра недобитая. Ты не смотри, что у них рот до ушей, хоть завязочки пришей. Доведётся, во сне прирежут и глазом не моргнут. Зонтик-то свой, хрыч старый, из рук не выпускает.

— Я хотел… — заикнулся Семён.

— Чего ты хотел? — не дал договорить Антоний. — Сколько тебе раз повторять? Психика человека не приспособлена для переубеждения. Хотел он, видите ли… Кураж ты свой выказать хотел. Пошли такси встречать. Сказали, перезванивать не будут. Чемодан не забудь.

— Да вот он стоит, — Семён заправил штанины ватных брюк в валенки и притопнул ногами. — Справная обутка.

В городе кинирийцы приобрели в дорогом автосалоне здоровущий американский джип, и буквально за пару часов, за солидную мзду, без всяких хлопот и проволочек зарегистрировали его в местном ГАИ. Затем проехались по магазинам: закупили снаряжение, тёплую одежду и еды.

— Жить будем отдельно, — Антоний уверенно и ровно вёл тяжёлую машину по плохо расчищенной дороге. — Не по душе мне их гуру. Пару ночек с ними походим, а после, если их ведун след не возьмёт, свалим по-тихому. У меня тут одна семейка валгайская на примете имеется. Живут в лесу, молятся колесу. Может, не передохли ещё. Кстати, ведун их мне тоже не понравился.

— И мне, — присоединился Семён. — Ни единой кровиночки в лице. Как мел. Не знал, что такие бывают.

— Да есть-то они разные, — Антоний поддал газу и в два счёта обогнал старенький обрюзгший «Мерседес» с помятым бампером. — И белые, и чёрные. Только у этого глаз какой-то… нехороший. Злой. Они обычно так не смотрят.

— Чует оборотень, — Семён поёжился. — Говорят, что они… если через зеркало смотрят, на отражение… могут наших ведунов от простых людей отличать.

— Может и так. Не слышал.

Когда кинирийцы подъехали к котельной, было уже совсем темно.

— Они чего, уснули? — Антоний посигналил.

На шум вышел Василий:

— Кто там?!

— Дед Мороз, подарки всем привёз! Кликни кого-нибудь ещё, пособить.

Через десять минут всю поклажу из джипа перенесли в котельную.

— …Завтра парочку грузовиков с углём подвалят, — разливался соловьём Антоний, старательно обхаживая предводителя кришнаитской общины. — Мука, сахар, крупа. Всё будет. Не пропадёте. Извините, забыл ваше отчество…

— Калистрат Егорович, — без тени обиды напомнил старец и сдержанно спросил: — Вы к нам надолго?

— Как придётся, — неопределенно ответил Антоний. — Братья попросили помочь вам… отыскать млешника. Слышали, наверное?

— Да уж, наслышаны, — задумчиво протянул Калистарт. — Далеко он сейчас. Не достать.

— В смысле? — в глазах Антония вспыхнули жаркие ненасытные огоньки, как у гончей собаки.

— Пешком не дойти, — вывернулся Калистрат. — Экспедицию снаряжать надо…

— Так за чем дело стало? — бодро предложил Антоний. — Снарядим!

— Зима, — упрямо буркнул Калистрат. — Наш ведун ни сегодня-завтра уснёт.

«Опля! — удивился про себя Антоний. — Они что, на зиму в спячку впадают? Это что-то новенькое. Хитришь, дед».

— Как медведь, ха-ха! — притворно рассмеялся Антоний, скрывая растерянность. — Ничего, мы его вместе с берлогой переправим. Договоримся так. Я вам пятьдесят тысяч долларов от братства на личные нужды, а вы мне ведуна напрокат… с полным пансионом, так сказать.

Расчётливый старичок чуть заметно качнул бронзовой головой и еле слышно пробормотал:

— Сто тысяч. Хлопотное это дело… зимой в тайге…

Антоний округлил глаза, и с преувеличенным пиететом польстил:

— Сразу видно, человек дела. Уважаю. Направление известно?

— Разумеется, — лицо старика потемнело: было видно, как он прилагает изрядные усилия, чтобы скрыть бурную радость в предвкушении удачной сделки.

— Где он? — попытал счастья Антоний. — Примерно…

— Сначала… с ценой бы решить, — со смиреной непреклонностью напомнил Калистрат.

— Не вопрос, — легко возобновил торги Антоний. — Сбавьте малость, ваше степенство.

— Зима, Антон Николаевич, — неуступчиво заканючил Калистрат. — Могу только набавить.

«С этого куркуля станется, — с опаской подумал Антоний».

— А то… как помрёт ваш ведун, — стойко рядился Антоний. — Что тогда? Тю-тю наши денежки. Пятьдесят вперёд и по две в день, сверху, пока не найдём. Идёт?

Кришнаит сладко прижмурился и мотнул головой:

— Можно.

Утром Антоний наведался в местный штаб регионального центра МЧС, где приватно встретился с одним очень влиятельным человеком из Главного управления МЧС России по Красноярскому краю.

Колоритного вида мужчина в отутюженной форме недвижно сидел за массивным столом из красного дерева и, практически не шевеля губами, утробным басом цедил сквозь зубы:

— А на Луну тебе не надо? Здесь таких ходоков,… как гнуса в лесу. И всем срочно.

— Друг в беде, — немного театральным тоном прервал ничего не сулящий монолог упёртого чинуши Антоний и велеречиво произнёс: — Ради него готов принять самое горячее участие в пополнении внебюджетных средств по части финансового обеспечения вашей многотрудной деятельности…

— О, це добре, — не меняя выражение лица, государственный служащий в красивых погонах благосклонно кивнул, черканул что-то в маленькой бумажке и придвинул к Антонию. — Потянешь?

На листочке были начертаны цифры и корявые буквы — «50 000 евро».

Антоний с готовностью сунул руку во внутренний карман пиджака.

Брови нечистого на руку бюрократа грозно сдвинулись и на скулах резко очертились натренированные мышцы.

Антоний перехватил неодобрительный взгляд сановного чиновника и, достав из кармана вместо увесистой пачки денег скомканный носовой платок, поднёс ко рту и деликатно кашлянул:

— Кхэ! Дорога ложка к обеду.

— Вот именно, — согласился особо уполномоченный и величественным движением приподнял трубку телефона. — Иди вниз к командиру поисково-спасательной службы. Я распоряжусь.

Антоний вышел из кабинета и спустился на второй этаж, где скоро уладил все финансовые вопросы. Через час он уже стоял в большущем ангаре и рассматривал внушительного вида грузовой вертолёт «Ми-26».

— Ты не смотри, что он старенький, — задорно увещевал молодой офицер МЧС, уже успевший сдружиться с общительным и нежадным Антонием. — Крейсерская скорость двести пятьдесят километров в час. С полными баками восемьсот километров срежет в один перелёт.

Антоний обернулся на джип, затем скептически примерился к габаритам вертолёта.

— Ты про это, что ли? — усмехнулся офицер. — Ну, сколько в нём? Тонны три. От силы. А этот орёл двадцать тонн в клюве поднимет и ещё попросит.

— Ну, ты, Игорёк, ври-ври, да не завирайся, — усомнился Антоний. — Двадцать тонн. Мне бы тонн десять переправить, уже хорошо. Сдюжит?

— Да говорю тебе, двадцать. В лёгкую, — загорелся Игорь. — Слово офицера! Он БТР таскает как пушинку. Погоди! А может тебе точно… БТР взять? Болота ещё не промёрзли. Потонет твой джип. Даже по зимнику. Или в сугробе увязнет. Там дорог нет.

— Вот так вот просто? — не подал виду Антоний: предложение было заманчивым. — Раз и в дамках. Да?

— Нет, ты только не подумай, — смутился Игорь. — Я тебя не развожу. Мне в принципе… по барабану.

— Цена? — поставил вопрос ребром Антоний.

— Джип дашь? — выдвинул неожиданное условие Игорь.

— Не обижайся, — Антоний по-дружески улыбнулся. — Я его в автосалоне…

— Да ла-а-дно! — не дослушал Игорь. — Сравнил тоже. Это же БТР-90. Водные преграды преодолевает без предварительной подготовки. Плавает даже при шторме в три балла.

— Со скоростью черепахи, — уточнил тактико-технические характеристики колесного бронетранспортера Антоний.

— Это в воде шесть километров в час, а на суши все шестьдесят выжимает, как арабский скакун, — бойко наседал Игорь. — А тебе чего вообще надо-то? Скорость или проходимость? В тайге, знаешь, особенно-то не разбежишься.

Антоний подошёл к джипу и бережно похлопал по никелированному шноркелю. — Это, конечно, не броня, но…

— Да видел я твой джип! — Игорь завистливо посмотрел на дорогую машину и, с трудом отведя жадный взгляд, слегка позевывая, сказал: — А-а, понты это всё дешёвые. Кенгурин, лебёдка, люстра. Гроша ломанного не стоят. Смотри, дело твоё. Здесь один крупнокалиберный пулемёт на башне чего…

— То-то и оно — пулемёт.

— Всё путём, Антон, — Игорь понизил голос и, лукаво подмигнув, заверил: — Списан. Вчистую. По бумагам — затонул в болоте. Позапрошлым летом на учениях. С полным боекомплектом.

— Давай так, — предложил Антоний. — Меняемся, но на время… пока я в тайге. Списанный, не списанный, а случись что — разбираться не будут. Даю десять тысяч баксов за аренду. Прямо сейчас. Идёт?

— По рукам, — недолго думая, согласился Игорь. — Только условие. Потеряешь БТР — джип мой. — Игорь показал глазами вверх: — Доля начальства. Святое.

— Двадцать тонн говоришь? А БТР сколько весит?

— Пятнадцать, — охотно просветил Игорь и, не давая опомниться, затараторил: — Не дрейфь. Вагончики с БТРом на внешней подвеске подцепим. Провизию, топливо в грузовой отсек. Людей туда же. Долетим.

Глава 30. Волки в овечьих шкурах

Уже к полудню следующего дня Антоний, Семён и трое молодых кришнаитов во главе с престарелым гуру спешно обосновывались на новом месте в семистах километрах от Красноярска вверх по течению Енисея (на его правом берегу выше устья речушки Подкаменная Тунгуска).

Два походных вагончика установили на заранее расчищенных площадках, поодаль друг от друга (на всякий пожарный), и с немалыми трудами намертво прикрепили тросами к мёрзлому каменистому грунту.

— Кому они нужны? — ворчал Семён. — На сотни вёрст ни души. Снежком присыпали бы снизу, и хватит.

— Через пару деньков узнаешь кому, — пообещал Игорь, помогавший перетаскивать ящики с тушёнкой к одному из вагончиков. — Поговаривают, здесь в эту пору такие медведи-шатуны гуляют, что не приведи Господи. Здоровые, как мамонты. Ему любой из ваших скворечников одной лапой смахнуть, что щепку…

— Они же это,… спят зимой, — засомневался Семён.

— Спят, ха-ха! — покатываясь со смеху, передразнил Игорь. — Кого не разбудили. Тушёнку жрать начнёте, сбегутся… криволапые, ха-ха!.. У них на это дело нюх… За километр учуют.

— Ну, ты сказочник, Игорёк, — не поверил Антоний. — Иди-ка лучше место на карте поточнее пометь, а то будете потом нас с фонарями искать.

— Не промахнёмся, — успокоил Игорь. — Енисей речка серьёзная. Я вас аккурат за перекатом перед большими порогами высадил. Быстрина пристрелянная. С разгрузкой не затягивайте. Лететь пора.

— Егорыч! — нетерпеливо крикнул Семён. — Кончай там заклинания читать! Гони своих янычар на субботник!

— Не шуми, Сень, — шепнул Антоний. — Они ведуна распаковывают.

Из ближнего вагончика выглянул Калистрат:

— Что случилось?

— Всё нормально. Семён дуркует, — Антоний запрыгнул в вертолёт: — А чего их тягать? Вываливай прямо в снег. Потом разберём.

— Точно, — поддержал Семён и залез следом. — Ну, набрали! Как на зимовку.

— Запас карман не тянет, — Антоний навалился всем телом на неподъёмную железную бочку с топливом и покатил к выходу. — Неизвестно ещё, сколько нам здесь куковать придётся.

К вечеру лагерь был разбит: бочки с соляркой предусмотрительно расставили порознь; ящики с консервами штабелями сложили на крыши вагончиков, укрыли брезентом и туго перетянули прочными капроновыми верёвками; отхожее место соорудили недалеко от стоянки БТР, окружив укромный уголок высоким снежным бруствером.

Антоний с Семёном заняли меньший вагончик: с инструментами и оружием. Кришнаиты обосновались во втором: с печуркой, двухъярусными нарами и основным запасом сухих продуктов; ведун с грибницей — в подсобке (за фанерной перегородкой).

Ближе к ночи Калистрат зашёл в вагончик к Антонию за вознаграждением.

— Здесь ровно, — Антоний передал оговорённую сумму за первый день.

Старик послюнявил узловатые пальцы и начал неумело пересчитывать хрустящие, прилипающие одна к другой стодолларовые купюры.

— Егорыч, кончай мурыжить, — Семён макнул недоеденный огрызок овсяного печенья в чашку с горячим молоком. — Дома посмотришь. Не хватит, добавим.

— Там нельзя, — на секунду отвлёкся Калистрат. — Искушение.

— Семён! — для вида одёрнул Антоний. — Имей уважение. Калистрат Егорович тебе в отцы годится.

— Ништо, — потрафил Калистрат. — Меня все так зовут.

— Ну, — Семён целиком положил в рот размокшую в молоке печенку и неразборчиво прошамкал: — А я… чего… я как все.

— Балбес ты, Сенька, — Антоний отстругал охотничьим ножом от шматка копчёного сала тонкий ломтик с мясными прожилками и уважительно обратился к Калистрату: — Как ведун? В порядке?

Калистрат, не отрываясь от занятия, молча, кивнул; пересчитав, неторопливо проговорил:

— Завтра выведем. Лыжи камусные подладим и поищем. Пойду. Время мантры читать.

Старец сунул деньги за пазуху и вышел из вагончика: снаружи в белой слепящей мгле бесились и кружили подгоняемые порывистым ветром клубы секучего снега; разненастилось.

— Чего ты с ним цацкаешься? — напустился Семён. — Расшаркиваешься, как перед английской королевой.

— Вежливость — первый закон конспирации, — Антоний обмазал сало горчицей, громко икнул и положил аппетитный кусочек обратно на стол. — Всё, уже не лезет. Дай запить. В глотке пересохло.

— А чего он про «завтра» заикнулся? — Семён передал Антонию свою чашку.

— Не заморачивайся, — Антоний отхлебнул молока и, в чём был, не раздеваясь, не разуваясь, растянулся на лежанке. — Пусть себе лазят… пёхом, если охота. Мы на БТРе. Ложись спать. Утра вечера мудреней.

А между тем, вернувшийся в соседний вагончик Калистрат тайно нашёптывал сбившимся вокруг него подвижникам план новых действий:

— …чужие они, и заявились неспроста. Делаем, как условились.

— Не отдадим, — здоровенный парень в стёганной чёрной куртке на собачьем меху сжал (до хруста в костяшках) волосатые кулачищи и, наморщив мясистый лоб, сдавленно засопел: — Только бы сыскать…

— Теперь уж сыщем, Антипушка, — заверил Калистрат. — Ведун говорит, до млешника часа три ходу.

Дверь скрипнула, в тесный вагончик ввалился Василий, сбросил меховые рукавицы и присел к печке.

Старик обернулся:

— Ну, как они?

— Угомонились, кажись, — Василий с удовольствием поднёс к пышущему жаром чугуну замёрзшие ладони. — Свет загасили.

— Вась, останешься здесь, — в глазах старца разлился приторный елей, но ледяной голос не оставлял никаких иллюзий: — Отогреешься, выспишься. Если ведун к утру вернётся один… Что делать, знаешь. Главное, грибы подготовь. Эти мы там бросим. Ему тогда без тебя никак…

Василий сел на рюкзак с пшённой крупой и несмело заспорил:

— Холодно. Не выдержит. Забыл, как его на прошлой неделе в сугробе крючило?

— Это уже не твоя забота, — прервал Калистрат. — Если что, сам до скита доберёшься. Не забыл, где ты у деда Матвея оленей пас? Два дня обождём. Опоздаешь — у них зазимуешь. На обратном пути заберём. Денег за тебя оставим. Про нас молчок. Мы с млешником на их оленях в болота уйдём, в озимицы к водяному шаману.

— Привстань-ка, братка, — парень в чёрной стеганой куртке легонько потянул из-под Василия рюкзак с крупой.

Из-за загородки донёсся шум, похожий на возню матёрого, то и дело обирающегося и встряхивающегося пса.

— Ну, пора, братья. Больше никаких разговоров, — напутствовал Калистрат. — В этих местах в сильные морозы шёпот за сотню метров разносится, как по рупору. И не растягиваться. Тропу не спрямлять, след в след идти. Погодка нам помогает.

— Ты, Егорыч, осаживай его маленько, — попросил длинный кришнаит. — Ему, лешему мохнатому, на четырёх лапах легко. А снегу, вишь, сколь намело, и темень… хоть глаз коли.

— Придержу, — пообещал Калистрат. — Отойдём подальше. А то как бы не завыл.

Ближе к утру Семён и Антоний проснулись от настойчивого стука в дверь.

— Во! Долбят уже, индусы, — недовольно закряхтел Антоний, — с утра спозаранку. Выспаться не дадут. — Продрав глаза, он поднялся, откинул щеколду и толкнул дверь коленом.

На пороге появился запыхавшийся Василий:

— Антон Николаевич кхэ-кхэ… ведун!.. Кхэ…

— Что, ведун?! — Антоний отступил назад, давая дорогу: сон как рукой сняло. — Проходи, не топчись. Избу выстудишь.

— Помер… кхэ… кажись кхэ-кхэ… — зайдясь в утробном глухом кашле, Василий с натугой выхаркивал из себя отрывистые слова. — Ведь кхэ-кхэ… упреждал кхэ… не выдержит кхэ-кхэ…

Семён подскочил к Василию, схватил за меховые отвороты побитого молью полушубка и с силой встряхнул:

— Ты чего несёшь, придурок?!

Антоний выглянул из вагончика и поначалу ничего не увидел: за порогом, застилая глаза, кружилась снежная кутерьма.

От соседнего вагончика по сугробам вилась неровная цепочка еле приметных следов, оставленная Василием.

— Где он?! — гаркнул Антоний.

— К нам кхэ-кхэ… — Василий опять забился в тягостном кашле, — перетащил кхэ-кхэ-кхе-е…

Семён отпустил Василия и выскочил наружу. Антоний кинулся следом.

— Стой! Кхэ-кхэ… — давясь жестоким кашлем, выкрикнул Василий. — Там плохой кхэ… воздух! Кхе-кхе…

Кинирийцы подошли к вагончику кришнаитов: из приоткрытой двери низом стлался кудлатый тёмно-зелёный дым и медленно расползался поверх хрусткой пороши.

Семён, сторожась, ступил внутрь. Леденящая душу картина сжала сердце: на полу у печки бился в конвульсиях здоровущий, безобразного вида пёс с разорванным брюхом; из раскрытой пасти истекала чёрная зловонная жижа, которая шипела, пенилась и чадила клубами удушающего дыма. От невыносимого смрада перехватило дыхание. Звероподобное чудище метнулось и, ударившись об печку, опрокинуло её на пол: из топливного отсека выплеснулась солярка и тут же вспыхнула.

Выпучив глаза, Семён пулей вылетел из вагончика и, пробежав несколько метров, упал в снег, заходясь в надсадном, выворачивающем всё нутро кашле.

К этому времени подоспел Василий:

— Нельзя кхэ… туда… кхэ-кхе…

Антоний мельком обернулся на Василия и с лёгким холодком в голосе спросил:

— Твои там?

— Нет, кхе… с млешником, — Василий стоял поодаль и отрешённо наблюдал, как разгорающийся огонь жадно пожирал вагончик кришнаитов: внутри выл и метался ведун.

— С кем?! — Антоний резко развернулся.

— С ним, кхэ-кхе… Рядом, — Василий махнул куда-то в сторону и, с трудом оторвавшись от страшного зрелища, более-менее внятно заговорил: — Ведун ночью учуял, взбесился. Вас уж не стали будить. Недосуг было. Ведуна… кхэ-кхэ… по следу погнали. Нельзя было такой случай упускать. Он сейчас ниже по реке, в заброшенном рыбацком поселке с какими-то бродягами. Сам идти не может. Ноги отморозил. Егорыч меня с ведуном срочно за вами услал, чтобы вы их вывезли оттуда. Я говорил ему, замёрзнет ведун, а он всё быстрей и быстрей…

Антоний крепко обнял Василия и радостно прокричал над самым его ухом:

— Семё-о-он!

— Я Вася, — слабо возразил Василий, в испуге отстраняясь от Антония.

— Знаю, — Антоний отпустил Василия и повернулся к очумело сидевшему в сугробе Семёну: — Сёмка! Нашли!

— Не ори, кхэ… не глухой, — сипло выдавил из себя Семён, обхватив горло. — Вот, тварь. Видел бы ты его.

— Да чёрт с ним, — отмахнулся Антоний. — Поднимайся. Заводи машину и вперёд к светлому будущему.

После нескольких часов тщетных поисков среди заснеженных сопок в обход скалистого Енисейского кряжа, преодолев несколько больших и малых притоков Енисея, БТР выехал на простор пойменной террасы: пустынный берег могучей сибирской реки был непорочно чист и гладок, как в день сотворения.

— Куда теперь? — с нескрываемой угрозой в голосе спросил Семён.

— Не знаю, — Василий потупился. — Заблудились, наверное.

— Заблудились, говоришь? — Антоний достал пистолет и, передёрнув затвор, приложил холодную воронёную сталь к виску незадачливого проводника. — Выбирай, сучий потрох. Исповедуешься — отпущу твоей испачканной душонке все прегрешения. А нет — примешь смерть лютую…

— Чего ты его обхаживаешь, недоумка! — одним резким ударом Семён расквасил Василию нос и за шиворот притянул к себе: — Курва!

— Раздевайся, погань малолетняя! — Антоний наотмашь саданул Василия рукояткой пистолета по голове. — И не буди лихо, пока оно тихо.

От сильного удара Василий непроизвольно клацнул зубами: перед глазами поплыли круги. Дрожа всем телом, шумно сопя, он начал лихорадочно стаскивать с себя залитый кровью полушубок.

— Надо же так лохануться! — Семён с силой ударил Василия в лицо. — Давануть бы тебя, гниду шкодливую, прямо здесь, да боюсь, обгадишься. Дерьмо твоё потом нюхать.

— Всё снимай, — Антоний ткнул Василия дулом пистолета в скулу, — пакость гадючья.

Василий заплакал. Хлюпая разбитым носом, он продолжил покорно раздеваться.

— Думай, думай, вражина приблудная, — зло хрипел Семён. — На куски резать начнём, поздно будет сопли на кулак наматывать.

— Портки стягивай, — грозно приговаривал Антоний, — валенки. Малёк посидишь в снежке голым задом, остынешь, и Семён тебя ножичком начнёт чикать. Сразу язык развяжется. Одно ушко, второе, носик, пальчики. Пока всё не отрежет.

— А-а-а! Они-и-и с млешником а-а в скит подали-и-сь, — залился в три ручья насмерть перепуганный Василий. — К карамыкам а-а!.. Лесным людям. А-а-а оттуда в озимицы на болота а-а! К водяному шаману-у-у!..

— Дорогу знаешь?! — крикнул Антоний.

— Зна-а-а-ю-ю! — пуще прежнего разрыдался Василий. — А-а-а! Они там два дня ждать меня-а-а… а-а-а обеща-а-а-ли-и-и!

— Ты чего, местный? — Антоний щёлкнул предохранителем.

— Тутошни-и-ий, — глотая слёзы, признался Василий.

— Скажи, пожалуйста, — Антоний убрал пистолет и всей пятернёй с размаху припечатал Василия по спине: — Ну?! Язык отнялся? Досказывай. Где это?

— У вороговской заимки, — Василий всхлипнул, но уже не ревел. — Отсюда километров сто до Тунгуски. Мы её час назад переплывали. А от неё ещё километров сто…

— Ну, тормоз, в натуре! — ощетинился Семён, готовый устроить Василию очередную взбучку. — Дешёвка паскудная!

— Уймись, Семён! — строго осадил Антоний и, сменив гнев на милость, мягко положил руку на плечо Василия: — Значит, говоришь, два дня обещались ждать?

Василий с опаской взглянул на зло сжатые губы Семёна:

— Сказали, если ко времени не обернусь, то в болота уйдут.

— Какие болота? — Антоний больно стиснул плечо Василия.

— До Чунки, — пискнул Василий и, вобрав голову в плечи, замер в ожидании удара.

— Как же ты меня утомил! — опять накинулся Семён.

Василий невольно вскинул руки и загородил голову.

— Не буянь, Сём, — упредил расправу Антоний. — Совсем пацана зашугал. Давай в лагерь, пока не стемнело. Переночуем, а там решим.

Семён завёл двигатель:

— Ну, варнак, если солярки не хватит…

— Кажись, улеглась погодка, — Антоний шлёпнул Василия по голой дрожащей спине. — Ну, чего скукожился? Накинь свитер, что ли, собачья твоя душа, застудишься, — помолчав, тяжело вздохнул: — Эх, чует моё сердце, нахлебаемся лиха мы до этой Чунки.

Семён обернулся и вопросительно посмотрел на друга.

— Да речка это, — объяснил Антоний. — Отсюда до неё вёрст пятьсот переться, как до Луны. А по зигзагам и вся тысяча наберётся. Ищи-свищи их теперь, — и влепил Василию крепкий подзатыльник: — Кажи дорогу, шкет! И попробуй только заблудись мне ещё. Печень вырву!

— Та-а-м! А-а-а!.. — ревмя заревел Василий, не в силах что-либо выговорить.

— Не скули! — приказал Антоний. — Распустил нюни! Рассказывай, что за скит?

— Община, — Василий подобрал с пола шапку, утёрся ей и надел. — Сами по себе живут. Я у них оленей пас.

— А мать с отцом где?

— Не знаю, — Василий пожал плечами. — Померли, видать, а меня в скит забрали.

— А чего ж ты не там? — выспрашивал Антоний.

— Мордовали да забижали по всякому, — разоткровенничался Василий. — Всё у них не пойми как. Женщины, дети общие. Спят, кто с кем хочет. Кто с бабами, кто с мужиками. Я раз удрал, так меня словили и так отлупцевали… Кровь горлом шла. Занедужил. Дядя Калистрат выкупил меня у них. К делу приучил.

— Учитель, — закипело в груди Семёна. — Волчара в овечьей шкуре. Смотри, сладенький, если жрачка сгорит, на строганину пойдёшь, вместо тушёнки. Нам тебя на месяц хватит.

К вечеру добрались до лагеря. Маленький вагончик стоял цел и невредим. Другой сгорел дотла.

— Живё-о-ом! — заорал Семён: наверное, матросы так не кричат, когда после длительного плавания в океане замечают на горизонте узкую кромку долгожданной земли. — Шоколад, тушёнка!

— Отоспимся по-человечески, — поделился сокровенным Антоний. — Веки уже как утюги виснут.

Семён заглушил двигатель, подтянулся к люку и мимоходом ткнул Василия коленкой в челюсть:

— Лезь за мной, кришна-харя неумытая.

— Чего ты его всё шпыняешь? — вяло заступился Антоний. — Мог бы уже и амнистировать по такому случаю.

— Щас! Стреножу! — отозвался снаружи Семён и, ухватив Василия за шкирку, дёрнул на себя. — Жирный, поросёнок.

Антоний подтолкнул Василия снизу:

— Накорми сперва охламона.

— Надо бы тебя, конечно, попотчевать, затейника, — Семён грубо спихнул Василия с брони БТР в снег, — стеклом толчённым. Топай в вагон, чучело.

Утром кинирийцы поднялись ни свет, ни заря.

Семён выволок Василия из-под кровати, распутал руки, ноги и вытолкал из вагончика:

— Ступай до ветру. На всё про всё минута. И делай у порога, чтоб я видел.

— Извращенец, — Антоний широко зевнул и сладко с хрустом потянулся.

— Скользкий он какой-то. С душком, — Семён включил фонарик и посветил в проём открытой двери на копошащегося в сугробе Василия. — И врёт, как сивый мерин…

Антоний запахнул полушубок и зябко поёжился:

— У тебя есть выбор?

— Ну, где?! — Семён перевёл свет фонарика на развёрнутую топографическую карту, оставшуюся на столе с вечера. — Здесь же на сотни километров хоть шаром покати.

— Не скажи, — не согласился бывалый Антоний. — Это на карте ничего, а ты пешёчком полазай — столько нарисуется. Одних промысловиков летом, как комаров.

— То-то и оно, что летом, — заспорил Семён.

— Всё! — Антоний был непреклонен. — Погнали. Больше разговоров.

К полудню кинирийцы выбрались к руслу замёрзшей реки, на другом берегу которой за крутояром стояло несколько крепеньких изб, огороженных одним общим тыном из врытых в землю толстых заострённых брёвен.

Тяжёлая бронемашина, взломав неокрепший лёд, с ходу форсировала неширокую речушку, обогнула обрывистый склон и, разорвав стальным грохотом вековую тишину, по заснеженному косогору подъехала к таёжному обиталищу лесных людей.

У наглухо затворённых ворот молча, переминаясь с ноги на ногу, топталась тесная кучка мрачных мужиков с ружьями.

— Этот? — спросил Антоний.

— Да, — ответил Василий.

Антоний вытащил из-под сиденья пачку долларов, сунул её во внутренний карман своего роскошного полушубка и, проверив пистолеты, напутственно распорядился:

— Если что, вали всех.

— Ты у меня первым будешь, слизень, — Семён бросил в Василия шапку и взвёл затвор крупнокалиберного пулемета, установленного на башне БТР. — Ползи в угол, чтобы я тебя видел.

Антоний вылез из машины и с сияющей улыбкой направился к мужикам:

— Здоровья вам, уважаемые!

Низкая башенка на корпусе броневика пришла в движение: теперь пулемёт был наведён точно в цель.

— И тебе не хворать, — пожелал неприветливый голос.

— Еще гостей примите? — хитро начал Антоний, выцелив намётанным глазом из всей группы высокого седобородого мужика: справные кожаные унты с меховыми чулками; полы, ворот и рукава суконной чуйки аккуратно оторочены рыжеватым мехом; ухоженное ружьишко поблёскивает маслицем.

— Погрейся, ежели озяб, — пригласил седобородый, поймав на себе внимательный взгляд опасного незнакомца.

— Благодарствую, добрый человек, — Антоний почтительно поклонился. — Не за себя прошу. Пацанёнок тут один заплутал. Попросил до карамыкского скита подвезти. Вот, думаю, не сюда ли?

— Это самое место и есть, — подтвердил седобородый. — А малец-то чей будет?

— Да кто ж его знает, чей, — Антоний приблизился. — Лопочет всякое. Говорит, его здесь какие-то кришнаиты ждать должны. В общем, не в себе паренёк.

— Наезжали давеча… цыгане какие-то, — седобородый важно пригладил окладистую бороду. — Взяли четырёх оленей с упряжью и пополудни съехали.

— А сколько их было?

— Пятеро, — седобородый прищурился одним глазом, как бы прицеливаясь, и в свою очередь спросил: — А тебе почто?

— Кумекаю вот… не они ли? — в тон деревенскому говору загуторил Антоний. — Парнишка говорит, товарищей его трое было.

— Так тех цыган трое и было, — картаво встрянул в разговор другой мужик: ростом пониже; борода чёрная, как смоль; просторный шерстяной армяк поверх чёрного тулупа из грубой овчины подпоясан широким армейским ремнём. — Их-то давно знаем. А чужак с бабёнкой брюхатой к ним с Выгорки прибились. Выгорские-то лиходеи… сами на большую землю подались, а энтих на рыбьей заимке бросили, чтобы не тратиться, значит.

— Паренька-то не Васькой кличут, нет? — оттесняя плечом картавого мужичка, повысил голос седобородый.

Антоний громко свистнул и позвал:

— Василий! Выходь к дядькам своим!

Из верхнего люка БТР показался Семён:

— Чего?!

— Да, не тебя! — Антоний махнул рукой. — Ваську! А ты оставайся! Обратно поедем!

Антоний подошёл к мужикам вплотную и спросил, обращаясь главным образом к говоруну в армяке:

— Вы оленей, чего… всем кому не попадя раздаёте, аль на выбор?

Седобородый мужик шагнул в бок и заслонил говорливого мужика:

— Ежели деньги есть, и с тобой сторгуемся. Только тебе-то они к чему? У тебя вон, танк какой.

Антоний рассмеялся:

— Разбираешься.

— Здоровье тебе, дед Матвей, — скромно поприветствовал седобородого мужика подошедший Василий и, неуклюже поклонившись, робко добавил, обращаясь к остальным: — И вам всем…

— И ты не кашляй, — сдержанно поздоровался дед Матвей, пытливо всматриваясь в лицо Василия. — Чего у тебя под глазом-то? В берлоге у мишки переночевал?

— С братом моим повздорил, — ответил за подопечного Антоний. — Тот его и помял чуток. Молодёжь. Слово за слово…

— Васёк, догонять будешь, аль у нас зазимуешь? — опять выступил вперёд картавый мужик. — Они уже, верно, до Чапы добрались, к оленным людишкам.

— Мне бы… — Василий шмыгнул носом, ссутулился и просительным тоном пролепетал, — к нашим, дядя Филарет, — после чего виновато посмотрел на Антония, ища одобрения.

— Соскучился, — улыбнулся в ответ Антоний, и снова обратился к картавому мужичку: — Далеко отсюда?

— До стойбища-то? Дак, ежели энтим берегом по урезу, то… — живо откликнулся словоохотливый Филарет и тут же запнулся, — ак… кр…

Дед Матвей ткнул болтуна под ребро и гаденько хихикнул:

— Хе-хе, мелет вечно, хе-хе, не знамо чаво, дурачина. Стойбище… оно… вона где. Ежели тебе олешки нужны, так наши не хуже.

— Спасибо, — Антоний перешёл с седовласым забиякой на «ты»: — Ты бы лучше проводника толкового дал до того стойбища, а я уж не обижу. Заплачу как за оленя.

— Человек не олень, — вступил в торг Матвей. — Да и толковых мало.

— Назови цену, — предложил Антоний.

— Цена-то невеликая, — начал осторожно выгадывать Матвей.

Антоний сдвинул брови и не по-доброму глянул на плутоватого старика:

— Короче так, дед. Покупаю у тебя стадо оленей в пятьдесят голов с погонщиком. Плачу вперёд и полцены сверху. Пастуха беру сразу, а олени пока у тебя побудут. Весной заберу. Если до мая не обернусь, себе оставишь, на память. Деньги тоже можешь не возвращать. А нет — прощай.

— Вот и столковались, — согласился Матвей. — А вам-то эти цыгане пошто?

— А тебе что за дело? — Антоний расправил плечи и распахнул полу шубы, из-под которой обнажилась чёрная рукоять массивного пистолета.

Седая борода Матвея дрогнула, и он снова противно хихикнул:

— Хи-хи, договор дороже денег. Двоих дам. Если надо, до самого моря тебя…

После недолгих денежных расчётов Матвей снарядил для Антония двух опытных провожатых на оленьих упряжках, и уже через час экспедиция тронулась в путь.

Ближе к вечеру бронетранспортёр, пропустив вперёд лёгкие оленьи упряжки следопытов, благополучно преодолел реку Чапу, по мысу выбрался на её невысокий берег и на спуске с увала попал в глубокую ложбину: сел на брюхо, забуксовал и основательно увяз в снегу.

Антоний вылез, осмотрелся: из-под чистых наносных сугробов там и сям проглядывали остовы печных труб, обуглившиеся и корявые, как гнилые зубы. Посёлок, к которому они с такими трудами добирались, выгорел дотла.

Остановив нарты рядом с одной из уцелевших печей, проводники распрягли оленей и, не теряя времени, принялись обосновываться на ночлег.

Антоний пробрался к занятым работой мужикам:

— Это, что ли, стойбище-то?

— Не-а, — угрюмо, не отвлекаясь от занятия, буркнул один из мужиков с изрытым оспой лицом. — Стойбище уже проехали.

— Как проехали?! — изумлённо воскликнул Антоний, — Нам же…

— Тебе кто нужен-то? — бросил через плечо рябой мужик в широкой парке, добротно пошитой из выпоротков оленьей шкуры с рыжеватыми подпалинами. — Эвенки, аль эти… цыгане?

— Цыгане.

— Ну, а раз цыгане, — невнятно разъяснил конопатый, выпуская изо рта густые клубы белого пара, — тогда начинай потихоньку… снежком забрасываться. Наполовину-то, я вижу, ты уже окопался. Ночью мороз вдарит, только держись. А цыгане твои до Енгиды подались.

— Ты чего о себе в голову забрал, Сусанин? — не на шутку осердился Антоний. — Я куда тебе сказал?!

— Туда одна дорога, — нестройно влез в разговор второй, что помоложе, одетый в такую же просторную парку и меховые штаны, как и его товарищ. — На стойбище они и не заезжали. Сразу свернули.

— А вот и не сразу, — старший, Тихон, сунул молодому сыромятную шлёбку от оленьей упряжки. — Поди-ка лучше, Захар, загон оленям наладь и… постромку вон… оленихе почини. Надорвала-таки, чертяка бестолковая. Не надо было эту двухлетку безрогую брать. Добро бы у неё ума было столько, сколь норову…

— А ну, ша! Оленеводы! — прикрикнул Антоний. — Предупреждаю! У меня в обойме остался последний нерастраченный нерв. Енгида! Это чо за хрень?

— Речка это, — снизошёл Тихон. — Тайга, она лишь для глазу привольна, конца-края не видать, а для ног тесная. Захар верно подметил. Там и наст понизу промеж сухостоя лежал неровно.

— Во-во, — поддакнул Захар, переминаясь широкими снегоступами в глубоком сугробе. — Я и говорю. Если бы они по берегу, скажем… мимо оленьего камня… тогда да. Видно было бы, что до Тунгуски к Вельминским порогам навострились, а так…

— Да иди уже, — подпихнул товарища Тихон. — Не видишь, смеркается. Стемнеет, не управимся.

— Тихон, — терпенье Антония быстро таяло: мороз делал своё дело, — ты, вообще, понимаешь, о чём я тебя спрашиваю?

— Чего говоришь? — отозвался Тихон. — А-а… Цыгане. Так те уже, поди, чечен обошли.

Промёрзший до самого мозга костей Антоний закатил глаза и вне себя заорал:

— Я тебя про кришнаитов спрашиваю! Какие к дьяволу чечены?!!

— Какие? Обыкновенные. Разбойники они и есть разбойники. Их способнее будет по косогору обойти.

— Кого-о-о их?!! — вконец раздосадовался Антоний: хоть караул кричи. — Какой к дьяволу косогор?!

— А-а, ну да, ты же не местный, — Тихон, тяжело сопя, начал устанавливать длинные жерди, делая из них треногу для походного чума. — Выше золотые ручьи, — и, махнув куда-то рукой, продолжил: — Чечены туда всех встречных-поперечных сгоняют, без разбора. Мимо тех урочищ даже эвенки перестали стада в тундру гонять на зиму. Лютуют, злодеи! Оно, может, конечно, напрямки-то, через ручьи, на денёк-другой и пораньше вышло бы… только шкура, поди не казённая. А цыгане что? Видать, приехали к стойбищу-то, а оленных людишек уже и след простыл. Им-то чего? Откушали своего деликатеса — варёной оленьей крови, чумы посбирали и дальше покатили. Цыгане, знамо, за ними. А куда же им ещё? И мы за ними. Ночку вот отогреемся. Уж коли они к водяному шаману в гости собрались, то переправу у оленьего камня им никак не миновать. Там по горячим следам и нагоним.

— Стало быть, можно срезать? — стуча зубами, выговорил Антоний.

— Вона как сопля в ноздре стынет, — Тихон смахнул с усов образовавшуюся от дыхания наледь и сделал вид, что не понял вопроса. — Щас как завернёт градусов с полсотни, вот тогда и попрыгаем. Ты бы не топтался тут без толку на ночь глядя. Обморозишься. Обутка-то на рыбьем меху поди.

Окончательно ошалев от жестокой стужи, Антоний равнодушно отвернулся и, утопая по колено в снегу, побрёл к машине: ноги совсем окоченели.

— Наконец-то, — Семён стоял на башне БТР и слегка пританцовывал, выбивая по крышке верхнего люка негромкую чечётку. — Я уж хотел за тобой идти.

— Выгоняй индуса, — Антоний с трудом вскарабкался на броню. — Надо борта снегом закидать. Пропади оно всё пропадом! Завтра к чеченам в гости едем…

Глава 31. Схватка

Медунов подошёл к окну: белёсое солнце, похожее на издохшую медузу, застыло в прозябшей толще серого стылого неба; бесформенным комком холодного студня оно безжизненно нависало над кривыми московскими улочками и совсем не грело. Внизу железной рекой проползал поток бокастых машин, наполняя промозглую атмосферу города ядовитой угарной изморозью. Толпы горожан миллионами ног месили в раскисших сугробах грязную снежную кашу. Как неутомимые муравьи, они шли, шли и шли, каждый к своей мечте — всем были нужны деньги, много денег.

— Дурачьё… — с презрением прошипел Медунов. — Здесь, говоришь?

— Зуб даю! — поклялся Грумов и как-то совсем ни к месту истово перекрестился. — Мой человек из Главного управления МЧС…

— Да мне хоть из Управления делами Президента России, — Медунов резко развернулся и, подступив к Грумову, нервно черканул себя ладонью по шее: — Ты у меня вот где уже со своими суконными однокашниками! Больше месяца мне мозги полощешь. То он в Германии, то в Америке…

— Точно говорю, — Грумов, не спуская глаз с Медунова, предусмотрительно отступил назад. — Он у них на прошлой неделе в Красноярске вертолёт фрахтовал.

— Откуда сведения?

— Да говорю же, — глубокие складки на красном мясистом лбу Грумова слегка расправились, — у меня кореш в Главном управлении МЧС России по Красноярскому краю. Антоний с ним лично договаривался.

— Где он? — еле слышно просипел Медунов.

— Кто? — толстые губы генерала мелко дрогнули.

Медунов сощурился и с тихой ненавистью выдавил:

— Антоний.

— К…как где? — залепетал Грумов. — В тайге… наверное.

— Где?! — глаза Медунова медленно расширились, обнажив чёрные озёра дымящейся кислоты.

Грумова прошиб пот: на лбу выступила холодная испарина. Он подобрал, сколько смог, бочкообразный живот, вытянулся по стойке смирно и чётко по-военному доложил:

— Антоний в составе группы из шести человек мужского пола высадился в семистах километрах от Красноярска вверх по течению реки Енисей. В их распоряжении БТР-90 с полным боекомплектом, два передвижных вагончика и запас провианта ориентировочн…

Медунов с остервенением сгрёб Грумова за ворот и прохрипел (прямо в ухо):

— Что же ты, сволота такая, жилы-то из меня тянешь?! Долдон безродный! Совсем сбрендил?!

— Никак нет, ваша честь, — глухо выдавил из себя побледневший Грумов. — Кашина с ним не было.

— Вот с этого и надо было начинать, — Медунов выдержал угрожающую паузу, — а то развёл здесь антимонии, — и примирительно добавил: — Ладно, не обижайся. Опаршивело всё.

Грумов немного расслабился и услужливо забубнил:

— МЧС, военные — все подключены. Землю роют. Шутка ли, целый БТР из-под носа упёрли.

— Всем отбой.

— Как отбой?! — выпучил глаза Грумов.

— Точно не было? — Медунов подозрительно скосился на генерала.

— Чего? — растерялся Грумов, но, спохватившись, уверенно затряс головой: — А, его. Нет-нет, не было. Точно. Млешака не было.

— Значит, — неспешно начал расставлять слова Медунов, как если бы размышлял вслух, — нашёл-таки покупателя. За товаром едет волчонок. Иначе бы не вылез из норы. Теперь мы знаем, где он, а он, видимо, знает, где млешак. Вот, пусть пока всё так и остаётся.

— Не понимаю, — Грумов напыжился: жилы на висках вздулись.

— И не надо, — отмахнулся Медунов, затем на секунду замер и вдруг дико во всё горло заорал: — Тупая скотина! Опять чеснока обожрался! Просил же! Аллергия у меня!

— Да… это… вчера было, — испугано залепетал Грумов, пятясь назад.

Медунов с омерзением отвернулся и флегматично продолжил:

— БТР у него, говоришь? С полным боекомплектом? Ну бардак! Как вы ещё с такой армией умудряетесь такую территорию удерживать? Генерал, в штаны наклал…

— Это в МЧС вольница, — выгородился Грумов. — А у нас…

— Заткнись и слушай! — ошпарил Медунов. — Антония не трогать! Учует — уйдёт. Заляжет на дно и поминай, как звали. Просто найти! Проследить! И доложить! Всё уяснил?!

— Сделаем, — подобострастно выдохнул Грумов.

— Звони прямо сейчас, — приказал Медунов, — и вылетай в Красноярск. Сегодня же. А я завтра… первым же рейсом. Доделаю здесь… кое-что.

Вечером следующего дня Грумов представил Медунова своему давнишнему приятелю из Главного управления МЧС по Красноярскому краю Андрею Викторовичу Рукавишникову, приземистому и корявому, как низко спиленный пенёк столетнего дуба, после чего кратко ввёл в курс дела.

— Ну… — Грумов смачно крякнул и рывком, как штангист, берущий вес, выдернул себя из глубокого кожаного кресла, — вы тут пошушукайтесь трошки, а я пойду, Петровича проведаю.

— Успеешь! — властно прогудел Рукавишников и, пригладив куцую щёточку коротко стриженых усиков, нелепо торчащих из-под нескладного, как большая прошлогодняя картофелина, носа, поинтересовался: — А что это за история там… с БТР?

— Всё, Андрюха, — поставил точку Грумов, — проехали. Нет никакого БТР. Был да сплыл. Мне сейчас только вертолёт нужен с экипажем. Желательно из глухонемых.

Глаза Рукавишникова широко округлились:

— Где я тебе глухоне… а-а, ну да, понял. Будут тебе глухонемые. Проверенные ребята. Утром в девять.

— Вот за что я тебя люблю, — Грумов растопырил ручищи, намереваясь заключить Рукавишникова в свои медвежьи объятья, — так это…

Облечённый высокой властью чинуша отгородился локтём от не в меру порывистого приятеля и повысил голос:

— С бабой своей обжиматься будешь! Ты сейчас водку жрать укатишь, а мне по твоей милости здесь до часа ночи сидеть, бумажки всякие выдумывать. Теперь всё строго. За каждую тонну солярки отчитываемся. По полной…

— Бумажки, ха-ха! — загоготал Грумов. — Мы тебе вон, сколько этой макулатуры подвалили. До конца жизни…

— Чеши отсюда! — Рукавишников вскочил из-за стола и животом упёрся в пузо Грумова. — Не в бане. Греха тут с тобой не оберёшься.

— Борис Викторович, — потешался Грумов, — ты с ним ухи на мокухи держи. Он у нас антилигент, пополам с квасом. Ха-ха!

— Иди, иди, мурло обмороженное! — забиячливо выпятил грудь Рукавишников. — Пока в харю не заехал…

— Андрэ, что за манеры? — Грумом показал глазами на Медунова. — Напился, веди себя нормально. Ха-ха!..

После этих слов Грумов, ухохатываясь, как нашкодивший мальчишка, выскочил из кабинета и с треском хлопнул за собой дверь.

— Мамон плешивый, развеселился! — раскрасневшийся Рукавишников вернулся за стол: — Не обращайте внимания, Борис Викторович. Мы с ним с училища знакомы.

— Я в курсе, — острые скулы Медунова на секунду напряглись и тотчас сгладились. — Выходит, мы с вами тёски… по отчеству.

— Выходит, — улыбнулся Рукавишников и без лишних слов перешёл к делу: — Вам надолго?

— На недельку-другую, — перебрал возможные варианты Медунов. — Как пойдёт…

— Ладно, — Рукавишников поднял телефонную трубку, — не спрашиваю. Можете хоть до весны кататься, — и рявкнул в микрофон: — Зайди!

Рукавишников убрал деньги в сейф:

— В иной раз езжайте прямо ко мне домой. Женька знает. В баньке попаримся.

В кабинет вошёл рослый парень в форме полковника и вытянулся в струну:

— По вашему прика…

— Погоди, Костя, — перебил Рукавишников. — Познакомься. Борис Викторович Медунов. Поступаешь в полное его распоряжение, со всем своим хозяйством. Подписку о неразглашении оформишь перед вылетом. Надо одного человечка в тайге разыскать. Задание сложное, ответственное. Премиальные будут. Утром в семь общий сбор. У меня. Всё. Иди.

Полковник развернулся (по-военному) и удалился, не проронив ни слова.

— Молчун. Надо — в лепёшку расшибётся, — охарактеризовал вышедшего офицера Рукавишников и обратился к Медунову: — Непосредственно с вами будут работать майор Соколов и капитан Курябов. Полковник Ивлев с отрядом поддержки останутся на базе. Для подстраховки. У него два боевых вертолёта. Третий, гражданский, будет у вас. Связь спутниковая. Нос в ваши дела никто совать не будет. Об этом я позабочусь. Завтра в девять жду на лётной площадке.

— Если всё пройдёт без сучка и задоринки, — Медунов встал, — доложу о вас в Москве.

— Буду признателен, — поблагодарил Рукавишников. — У меня этот Красноярск уже в печёнках сидит.

— Скоро всё изменится, — Медунов вяло пожал алчную руку чиновника и вышел из кабинета.

Спустя месяц неустанных поисков Медунов, наконец-то ухватился за кончик той единственной ниточки, которая вывела его прямо туда, где Антоний должен был встретиться с одним из уголовных авторитетов, известного в местных кругах под кличкой Крюк.

— Прикинь, дед, — тонкие злые губы сухопарого мужичка с острым как бритва, взглядом, скривились, — ну, ваще не втыкает, — причмокнул, втянул через длинный мундштук из раззолоченного кальяна глоток сизого дурманящего дыма и выдохнул на Медунова. — Такой фуфел впарить… как соплёнышу последнему. Теперь ты мне здесь туфту втираешь. Уши от твоего клахтанья вянут.

Медунов вытащил из внутреннего кармана ярко красной куртки пачку стодолларовых купюр и положил на низкий китайский столик, инкрустированный цветным игристым перламутром:

— Тут дело принципа. У меня с ним свой базар. Старый должок.

Крюк словно упругий канат, туго сплетённый из прочных бычьих жил, напрягся всем телом и, наигранно кривляясь, заорал:

— Какой у тебя с ним может быть базар, гражданин начальник?! Я вор в законе! А от тебя, падаль, за версту ментом смердит! Он сперва мне должен! А на эти фантики можешь своим фраерам зачуханым мороженное купить.

— Извини, — Медунов, сохраняя непроницаемое выражение лица, ленивым движением расстегнул лежащую на полу сумку (она была доверху набита толстыми пачками американских денег) и ногой пододвинул к дивану, на котором сидел Крюк.

Вор уважительно покачал головой:

— Сильный аргумент.

— У меня к Антону всего пара вопросов.

— Кучеряво живёшь, дед, — Крюк полоснул по невозмутимому лицу Медунова злым затаённым взглядом и крикнул: — Стас! Похлопочи там пошамать чего-нито! И самовар этот мусульманский забери! Не втыкает! Давай нашу!

— Сведи меня с ним, — с лёгким нажимом попросил Медунов.

— Шустрый ты, дедуля… не по возрасту, — Крюк вальяжно откинулся на диване, широко зевнул и непринуждённо потянулся. — Прямо на ходу подмётки режешь. Может, ты Антоху грохнуть хочешь, и свалить… а у меня к нему за его прибабахнутого дружка предъява имеется. Я евоного полудурка у чечен на Золотых ручьях отбил с его лахудрой пузатой. Как родного, обогрел, накормил, работёнку дал… на руднике. А он чего учудил? Жлоб неблагодарный. Золотишко моё тихой сапой намыл и в тайгу ломанулся. А то и посерьёзней чего надыбал, оглоед вшивый. Антон зарекался за него ответить… если найти помогу. У него с ним тоже напряги какие-то…

«…по времени должен уже быть, — думал о своём Медунов. — И где тебя черти носят? Любые условия. Миллиард, два, сто…»

— Со мной проблем не будет, — отвлёкся от мыслей Медунов. — И в прогаре не останешься.

— Не спорю, бабки немалые, — в глазах Крюка появился волчий блеск. — Только здесь другая закавыка. Антон пацан правильный. Я его через Пыла знаю. А ты гусь залётный. Да ещё на таком шикарном вертолёте… И какая такая сорока тебе на хвосте принесла, что у меня с Антоном на сегодня стрелка забита? А?! Которая из ментовки прилетела? Так там все наши местные стукачи харчуются. Вот… и я говорю… уж больно рожа у тебя протокольная. Понт может и есть, да как бы на… не сесть.

«Обезьяна, — хладнокровно раскладывал в уме Медунов. — Шею тебе свернуть? Нет, рано. Дождусь Антония».

— Выходит, — Медунов потянулся за деньгами, — ладом не вышло.

— Не шебурши, дедок, — Крюк поставил ногу на сумку. — Надорвёшься. Чего ты? Обиделся, что ли? Покалякаешь ты со своим корешом. А с этим… как его?… Овсянкин? Гречкин? Я сам разберусь.

«Кашин?!! — верная догадка деранула сознание Медунова. — Точно! И девка его! Постой! Так… выходит… Антоний его сам разыскивает?! Ах, ты ж… солнышко ты моё каторжанское! Да я тебе сейчас сто, двести таких сумочек подарю. И доллары, и евро».

— Какой Гречкин? — Медунов сделал вид, что не понял о ком идёт речь.

— Да говорю же, чудило этот, за которым Антон гоняется, — Крюк смачно высморкался в полу своего китайского халата.

«Ищет! — тяжёлые мысли Медунова одна за другой медленно сгущались в нехорошее предчувствие. — Упустил или не нашёл? Оба пока сгодитесь. Рядом зверёныш. Затаился. И ниточка от тебя где-то тут болтается. Разберёмся…»

— Крюк, — в комнатку с низким потолком, безвкусно украшенную китайской мишурой, ввалился долговязый парень с кастрюлей в руках. — Это… этот… танкист…

— Сиди здесь, дед, пока не свистну. Бабки мои сторожи, — нагло указал Крюк, обращаясь к Медунову, после чего вскочил с дивана и, страшно вытаращив глаза, закричал на парня с кастрюлей: — Я тебе чего сказал, чмо болотное?!

Из соседнего помещения повеяло морозным воздухом.

Крюк грубо схватил парня за ворот и увлёк за собой из комнаты. Дверь захлопнулась, но сверхчуткое ухо кинирийского ведуна, всё же, успело уловить обрывок сумбурного диалога:

— А чо за кипешь такой? Сам же велел — придёт Антон…

— Хлебало закрой, пёс, а то я тебя точно об угол стукну…

— Да чо за дела?

— Удавить тебя мало, вахлак позорный…

— Да чо такое? Кручусь здесь, как падла последняя, на износ без продыха…

— В лом — скажи, а трескотня твоя мне на…

Минуты Медунову хватило, чтобы осознать случившееся.

«Гнида ненасытная! — с каменой злобой подумал Медунов. — Сколько не дай, всё мало. Увести хочет…»

Пробравшись через подсобку, заставленную разной кухонной утварью, Медунов оказался в длинном полутёмном коридоре, по которому, не спеша, вышагивал по направлению к выходу Крюк и с ним ещё трое крепких парней приблатнённого вида.

В проёме настежь распахнутой входной двери в студёных клубах морозного пара стоял человек в расстёгнутой шубе и весело похохатывал:

— Ха-ха! Там такой дубак заворачивает!

— Дверь закрой, обормот! — рявкнул Крюк.

Весельчак в шубе присмирел и прикрыл дверь: лицо его стало серьёзным, сосредоточенным, устремлённым куда-то поверх головы Крюка.

Крюк обернулся: за спиной почти бесшумно, ускоряя шаг, мягко ступал Медунов.

— Какими судьбами, Антон?! — выкрикнул Медунов, не сбавляя темпа.

— Проездом… кхэ-кхэ, — Антоний неторопливо сунул руки в карманы.

— Ой ли?! — на каменном лице Медунова проступила ядовитая ухмылочка.

— Пацаны! — взревел взбешённый Крюк. — Меня что, разводят тут, в натуре?!

Один из приспешников Крюка с приплюснутым носом навёл на Медунова пистолет:

— Куда прёшь, бивень?

Крюк закатил глаза и, брызгая слюной, заорал на Медунова:

— Я тебе где сидеть сказал, чушок трухлявый?! Ты же, свиристелка дешёвая, уже столько своим помелом натрепал, что теперь до конца жизни мне должен! Гнилушка, твою…

В следующую секунду Медунов неуловимо быстрым движением вырвал из рук кривоносого пистолет; коротким, точным ударом ногой в горло сбил с ног рядом стоящего братка с синяком под глазом и приставил дуло трофейного оружия ко лбу Крюка:

— Ты же умный человек. Давно всё просёк. Хочешь с МЧС силами помериться?

В это время третий парень, успевший отскочить в сторону, передёрнул затвор автомата и нацелился в Медунова.

— Ша, братишка, не дёргайся! — остановил расторопного сотоварища Крюк и на кураже зашёлся в истеричном хохоте, постепенно отходя назад: — Ха-ха-ха! Ну, давай ха-ха-ха! Жми, трюфель жёванный! Чего телишься?!

— Братан! — уверенно вмешался Антоний, направляя на подручных Крюка два пистолета. — Чего ты к моему свояку прицепился?!

— Опаньки! — Крюк презрительно ощерился, обнажив редкие жёлтые зубы. — Ты же чесал, что сирота казанская…

— Говорю, сродственник, — угроза в голосе Антония стала явной. — К тому же в Афгане контуженный.

— Точно! — в глазах Крюка зажглись озорные огоньки. — Портяночник! Они же тогда всей шоблой в МЧС на хлеба подались, — вызывающе паясничал вор, пытаясь сохранить лицо. — То-то я гляжу, вертолётик знакомый. Извини, брат, обмишурился малость.

— Ну, чего? — Антоний расплылся в дружелюбной улыбке. — Так и будем стоять, как бараны? Руки уже зачумели.

— Всё, пацаны, расслабтесь, — глаза Крюка налились кровью. — Спрячь пукалку, братишка.

Понятливый браток послушно опустил автомат.

— Не устал, своячок? — поганенько осклабился Крюк. — Волыну пришли.

Медунов вернул пистолет и равнодушно кивнул на лежащее в лужи мочи бездыханное тело парня с подбитым глазом:

— Кажется, я ему кадык сломал. Механическая асфиксия.

Крюк мазнул осатанелым жалящим взглядом непутёвых дружков и свирепо рыкнул:

— Ну! Чего зенки вылупили, бздуны косорукие?! Тащите этого обделка на мороз.

Бандиты подхватили за ноги тело упокоившегося приятеля и поволокли к выходу.

— Ухайдохали пацанёнка почём зря, — Антоний, тщательно скрывая волнение, лёгкой походкой подошёл к пахану местных воров и протянул руку: — Мир?

— Да пошёл ты! — Крюк пренебрежительно сплюнул на пол, но руку пожал. — Чего? Неужели пальнул бы?

— Обижаешь, Крюк, — Антоний заговорщически подмигнул. — Всё будет путём.

— Брехун, — недовольно пробурчал Крюк. — Если бы не Пыл, земля ему пухом, я бы тебя ещё тогда на куски порвал, свистуна драного. Накуролесил, аж вся Сибирь гудит. Иди, побалакай со своим делягой. Он мне про тебя уже все уши прожужжал. — Затем обернулся и с ненавистью покосился на Медунова: — Опять за спиной трёшься, индюк старый? Гляди, лазутчик, если что… столько же добавишь, сколько притаранил, — и, присовокупив к угрозе ещё пару солёных словечек, ушёл.

— Давненько не виделись? — лицо Медунова подобрело. — Ну, и какую на этот раз сказочку приготовил?

«Быстро же ты до меня добрался, — с замиранием сердца отметил Антоний: под ложечкой засосало. — Ох, не по нутру ты мне сегодня. Кончать с тобой упырём надо».

— Виноват, Борис Викторович, — Антоний покаянно вздохнул и смиренно склонил голову. — Упустил. Валгаи отбили. Не хотел тогда, на квартире говорить. Думал, сам маху дал, сам и…

«Вот оно что! — Медунов припомнил залитую кровью квартиру на окраине небольшого городка под Красноярском, куда он с тамплиерами несколько месяцев назад приезжал к Антонию за млешником. — Боишься? Хорошо. Ищешь? Тоже неплохо. А может, нашёл? Пощупаем. Теперь не уйдёшь, чертёнок».

— Вечно ты на рожон лезешь, — незлобиво проворчал Медунов. — Всё сам да сам. Гордый. Ты сам, я сам. Так и будем сами с усами? Конечно… куда мне старику за тобой угнаться?..

«Надоже!.. Одним ударом!.. — с опаской оценил нузаурядные возможности Медунова Антоний. — Парень-то вроде не хлипкий был. Секунда — и нет человека! За вторую… хотел бы — всех положил. Но… не положил. Почему? Значит, моя смерть пока не входит в его планы. Пожалуй, другого такого случая может и не представиться».

— Борис Викторович, вы же знаете, как я вас уважаю, — Антоний поднял глаза и тут же отвёл в сторону. — Мне бы ещё недельку… Я уже рядом. Надо только… это…

«Ну и зверюга! — с содроганием думал Антоний. — Аж мороз по коже… Вытаращился, как удав. Человек так не смотрит. Как я раньше не замечал?..»

— Если нужда какая, скажи, — вкрадчиво предложил Медунов. — А то всё тишком да молчком…

«Баллончик с чесноком здесь… — собравшись с мыслями, Антоний лихорадочно обдумывал план дальнейших действий. — Прыснем. Может, и правда… Так! Главное!.. Пистолеты! В наружных карманах шубы. Коридор узкий. Да! Предохранители! Один снять, другой поставить. Не перепутать бы!..»

— Там… — глаза Антония засветились почти неподдельной благодарностью, — вертолёт. Ваш?

— Мой, — подтвердил Медунов. — Нужен?

— Сгодится! — Антоний потёр руки. — Валгаи его на Колыме прячут. Они сейчас туда со всей Сибири валят! Целое паломничество. Злые, как собаки. Крюк помочь обещался.

— Забудь, — твёрдо отрезал Медунов. — Всё есть. Люди, оружие. Перебьём, как куропаток. Давно надо было…

— Да… думал, поймаю, ну и… как говорится, победителей не судят, — нарочито неумело оправдывался Антоний.

— Оболтус! — в тон Антонию отчитал Медунов. — Толковая голова, а такому дурачку досталась. Когда ты только остепенишься? В общем, так… Летим за млешаком. По дороге доскажешь…

— Борис Викторович, — заискивающе осклабился Антоний, — а зря вы Крюку пушку вернули. Он же отмороженный на всю голову. Шмальнул бы, и маму не спросил. Сейчас сто пудов кодлу сбивает. Вы его пацана грохнули. Он такого не прощает. Возьмите мой… — Антоний сунул руку в карман (ведун напрягся), одним пальчиком подцепил пистолет за спусковую скобу и услужливо протянул Медунову. — Мало ли.

Медунов прищурился, взял оружие и с презрением подумал: — «Ишь ты… заботливый какой, гадёныш… Поздновато выслуживаться начал…»

— И магазинчик с патронами… к нему… — с этими словами Антоний улыбнулся и, выхватив взведённый пистолет, несколько раз выстрелил в Медунова: одна пуля угодила в шею и раздробила шейные позвонки; две другие — в грудь, в самое сердце. Но ведун не упал; костяшки на сгибах его пальцев, сжимавших рукоятку, побелели.

В следующие пару-тройку секунд, отступив на шаг, Антоний расстрелял остатки обоймы (всё до последнего патрона); вынул баллончик и выпустил в лицо смертельно раненого ведуна мощную струю липкой жидкости: безрезультатно.

В ужасе затаив дыхание, Антоний буквально врос в землю: душа, что называется, ушла в пятки, и неодолимый, животный страх сковал волю; ведун стоял, как скала, и с ненавистью смотрел прямо в глаза.

В это самое время в коридор шумливо ввалилась целая орава вооруженных людей во главе с Крюком.

Медунов подался вперёд, споткнулся и, не удержав равновесие, рухнул в ноги Антонию.

— Чего, Антоха?!. — выкрикнул Крюк. — Никак не определишься?! То впрягаешься за него, то мочишь…

— Всё путём, братан! Не кипешуй, — напряженно-хриплым голосом отговорился Антоний. — У меня с ним свои счёты…

— Ну, ты баламут, конкретный, — Крюк замедлил шаг. — Мне твои закидоны уже…

За спиной Антония распахнулась дверь, и на её пороге появились двое рослых парней, которые несколько минут назад вынесли на улицу труп товарища.

— Ладно! Баш на баш, пацаны! — объявил Крюк, обращаясь ко всем. — Базара не будет! Вытряхивайте старикашку на воздух, пока не протух!

— Я помогу, — Антоний присел на корточки и, незаметно прибрав с пола второй пистолет, схватил Медунова за ноги. — Сам намусорил, сам и приберу.

— Слышь, ты, чистильщик? — по-хозяйски бросил подошедший Крюк. — Ты и так уже на час опоздал.

— Я мигом, — Антоний привстал и потащил тело Медунова к двери. — Где у вас тут крематорий?

Парни, вошедшие с улицы, посторонились. Один из них подсказал:

— На речке. Там селяне с утра ледовину прорубили. Ещё не затянуло. Увидишь.

Крюк повернулся к одному из молодчиков, на голове которого красовалась роскошная рыжая шапка из лисьего меха, и тихонько обронил, показывая глазами на Антония:

— Проследи.

Здоровенный хлопец в лисьем уборе не мешкая предложил Антонию помощь:

— Не пыхай. Помогу.

Крюк притянул за рукав сметливого доброхота и зашептал прямо в ухо:

— Хотя нет, Гарик. Тормозни. Какая-то нездоровая канитель замутилась. Отошли с ним Веньку-недотыку. Сам с братвой к вертушке сгоняй, пока не упорхнули. А то шухер поднимут, кровью умоемся. В МЧС ребята серьёзные. Вали всех. Чтобы ни одна крыса не сбежала. Давай, не стой.

Сообща с малосильным пареньком в облезлой дублёнке Антоний подволок грузное тело Медунова к БТР и постучал по заиндевевшей броне.

Из верхнего люка БТР высунулся Семён, который сразу же обратил всё внимание в сторону невысокого одноэтажного домика с непритязательной вывеской «Чайная»:

— Мать честная! Это чего за манёвры такие?

Антоний обернулся и, завидев, как из дверей местного общепита выбегают вооруженные люди, с удивлением спросил, обратившись к хилому парнишке в куцей дубленке:

— Куда это твои намылились?

— К вертолёту, — бесхитростно поделился дохленький хлопчик, смахивая с глаз навернувшуюся от леденящего ветра слезу.

«Вертолёт! — взбудоражился Антоний. — Как это не кстати. Или кстати?»

— Заводи! — гаркнул Антоний и стал торопливо затаскивать Медунова на броню.

— А я и не глушил, — только сейчас Семён разглядел то, с чем возился Антоний, и с изумлением, не веря глазам, выговорил: — Так бы сразу и сказал…

— Пулемё-ё-ёт готовь! — с надрывом исторгнул Антоний.

Семён мгновенно исчез в люке: чрез пару секунд донеслось металлическое клацанье спешно заряжаемого оружия.

Забравшись на броню, Антоний кое-как, с рывка да с тычка, придавил закостневшее тело Медунова стальным тросом и крикнул:

— Поехали-и-и!

— Куда?!

— К вертолету! Люк не закрывай! — поставил конкретную задачу Антоний, после чего как можно строже рявкнул на трясущегося от холода шпанёнка: — А ты к мамке дуй, заморыш. Бегом!

Тяжеловесная машина взревела, дёрнулась (Венька-недотыка еле успел отскочить) и, набрав скорость, уже через пару минут нагнала бандитов.

— Куда-а-а прё-ё-ёшь?!! — на бегу прокричал запыхавшийся Гарик.

— Не парься, рыжий! — весело крикнул Антоний. — Крюк в курсах! Лупанём по этой птичке из крупнокалиберного для верности, чтобы не упорхнула! Ха-ха!..

БТР пронёсся мимо лихих людишек, выехал на окраину рыбацкого посёлка и подкатил к шестиместному транспортному вертолёту с броским логотипом на фюзеляже — «МЧС России».

— Мужики! — на пределе возможного заорал Антоний. — Открывай! Аборигены вашего шефа подстрелили! Еле отбили! Кажись, дышит!..

Из салона вертолёта показалось чисто выбритое лицо пилота:

— Что случилось?

— Ва-а-аш?! — перекрывая рёв двигателя, надрывался Антоний, показывая на Медунова.

Пилот, ещё не совсем понимая, что происходит, заприметив ярко красную куртку Медунова, утвердительно мотнул головой.

— Забирайте! и уматывайте! — надсадно орал Антоний. — Пока гопники не подоспели! Стрелять начнут, не взлетите! — и, ухватив задеревенелыми от стужи руками трос, накинутый на Медунова, потянул на себя: — Семён! Сдай задом! Осторожно только!

Семён развернул машину и подогнал впритык к вертолёту. Люди Медунова перебрались на броню БТР, подхватили тело своего шефа и понесли к себе.

Антоний заглянул в люк БТР и торопливо, стараясь как можно тише, вполголоса заговорил:

— Смотри в оба, Сень. Щас банда Крюка подгребёт. Как увидишь, стреляй. Патронов не жалей. Не давай головы поднять. Я пока пожитки в вертолёт покидаю…

— Эй, парень! — окликнул Антония один из членов лётной команды, высовываясь из салона вертолёта. — Ты как?

— Мы остаёмся! — решительно заверил Антоний и, дружелюбно протягивая руку, направился к распахнутой двери геликоптера. — Пока! — С этими словами он в крепком рукопожатии дёрнул пилота на себя, два раза в упор выстрелил ему в живот и, столкнув в снег, грозно рявкнул второму: — Бегом отсюда!

— Не стреляйте! — Напарник послушно вылез наружу. — Не стре…

— Прости, друг, некогда, — Антоний безжалостно одним метким выстрелом всадил в голову незадачливого пилота пулю и принялся спешно перетаскивать вещи.

Раздалась пулемётная очередь: стрелял Семён.

Погрузив в вертолёт самое необходимое, Антоний занял место пилота и включил двигатель: несущий винт пришёл в движение; длинные лопасти раскрутились; вокруг вертолёта вздыбилась стена снежного бурана; фильтры воздухозаборника начали быстро забиваться.

— Семён! — позвал Антоний. — Уходим!

На какую-то минуту стрельба стихла, но вскоре возобновилась: Семён с двумя автоматами перелез в вертолёт и уже оттуда открыл ожесточённый огонь, расстреливая в сторону плохо организованного противника последние патроны.

В это время Антоний плавно приподнял рычаг «шаг-газ», отклонил от себя ручку управления и заставил тяжёлую машину оторваться от земли: подгоняемый ветром, вертолёт по наклонной траектории взмыл в небо и на фарсаже, набрав крейсерскую скорость, лихо унёс кинирийцев прочь от опасного места.

Через десять минут, пролетая над одной из заснеженных сопок, Антоний спохватился:

— Чеснок!

— Кто?! — не сразу понял Семён. — Крюк?

— Баллончик где?! — крикнул Антоний и уточнил: — От вампиров!

— Оно тебе надо? — небрежно улыбнулся Семён.

— Где-е-е! — почти на срыве голоса исторг Антоний.

— Чего ты разорался-то, как резанный? — Семён достал баллончик с чесночной эссенцией и протянул Антонию. — На. Успокойся уже…

За спинами кинирийцев что-то шаркнуло. Они обернулись. Из пассажирского отсека к ним, еле переставляя ноги, шёл Медунов: один глаз заплыл; во лбу чернели два пулевых отверстия; кожа на лице вздулась, покрылась пузырями; из тех, которые лопнули, вытекала зеленоватая слизь, вроде гноя. Ведун беззвучно открывал и закрывал рот, пытаясь, что-то сказать.

Семён, впавший в немое оцепенение, судорожно сжал в кулаке спецсредство и как завороженный, с безумно вытаращенными глазами неотрывно смотрел на изуродованного командира: кровь в жилах застыла.

Антоний больно схватил Семёна за ухо и, подтянув вверх, что есть силы, прокричал:

— Дави ему в рожу! Давай! Дави!..

Семён неуверенно нажал на колпачок баллончика: из маленького отверстия прыснула слабая струйка белой жидкости.

Медунов шагнул вперёд и оказался рядом с кабиной пилотов.

Семён встряхнул ёмкость и поднёс её чуть ли не к самому лицу ожившего мертвеца: на этот раз брызнула мощная струя пахучей жидкости.

Ведун остановился.

Антоний зафиксировал рычаг «шаг-газ» в положении автопилота, вскочил с кресла и одним ударом ноги опрокинул Медунова на пол:

— Терпеть ненавижу, когда он так стоит и смотрит! Спускаемся. Надо его огню предать.

— А серебро?

— Нету, — севшим голосом выдавил Антоний: горло внезапно пересохло. — Так спалим. — Вернувшись в кресло пилота, он устало добавил: — Золу с собой заберём. Придумаем чего-нибудь.

Так и сделали: приземлившись в подходящем месте, они расчистили от снега площадку для костра, нарубили дров, завалили тело ведуна сухим валежником, облили керосином и подожгли. Через пару часов, когда костёр прогорел дотла, собрали всю золу в большой полиэтиленовый мешок из-под макарон и погрузили в вертолёт.

— Всё, — с облегчением выдохнул Антоний. — Летим за Васькой, пока он там не окочурился на морозе. Печку-то ему не оставили.

— Невелика потеря. Чечены его кришнаитов перестреляли. Лишняя ноша…

Вдруг откуда-то донёсся тонкий пикающий звук.

— Сотовый? — удивился Семён. — Чудеса…

На стенке пассажирского отсека в метре от пола висел простенький с виду чемоданчик: звук исходил от него. Открыв его, Антоний присвистнул:

— Знаешь, что за бандура? Автономная станция слежения за наземной целью через космический спутник. Цэ диковина, наверное, не одну кучу денег стоит. Смотри на экран. Видишь, красная точка на карте? Это тот, за кем следят.

— А мы где? — Семён достал крупномасштабную карту, поднёс к экрану и сверил. — А мы… мы…

— Это мы, — озадаченно подытожил Антоний, ткнув пальцем в красную точку. — Они чего? Сами за собой следили?

Семён отложил карту:

— А как тебя Медунов нашёл?

— Мне почём знать? — пугающая мысль ноющей занозой защемила в здоровом сердце Антония.

— Пробегись вокруг вертолёта. Без вещичек. Проверим их… на вшивость.

— Ты дурак? — неуверенно возмутился Антоний, кивнув на дверь. — Там за бортом минус сорок. Не меньше. Хотя… пёс его знает. Смотри на экран. — Он разделся догола, укутался в одеяла и в одних унтах обречённо потрусил по утоптанному снегу.

— Есть! — крикнул Семён. — Скакнула! В твою сторону!

Антоний опрометью кинулся обратно.

— Назад пошла! — радостно заорал Семён. — Назад!

— Чего ты скалишься? — Антоний закутался в шубу и, дрожа всем телом, опустился на мешок с рисом. — Ещё один такой марш-бросок, и детей у меня точно не будет…

Семён посмотрел на унты Антония и задумчиво проговорил:

— Помнишь, неделю назад мы у Тукан Барши в стойбище оленину закупали? Два дня гостили. К ним какой-то директор интерната из центра приезжал. Беглых детей забирать.

— Не может быть… — догадался Антоний.

— А ты сам посуди, — сопоставил Семён. — С какого такого перепугу он тебе унты подарил? Ненадёванные вовсе. Им же цены нет. Смотри, какая выделка, мех… а подошвы…

— Да спьяну, — пожал плечами Антоний, подозревая нехорошее. — Ужрался в зюзю, вот и… Чукча он и есть чукча. Они же, как напьются, так для них все люди братья. Привязался со своими унтами. Возьми да возьми, а то обижусь… — и, не выдержав, взорвался: — А сразу не мог сказать?!

— Антоша, последний разочек, — ласково попросил Семён, — и всё.

— Перебьёшься. Смотри на экран, изувер, — совладав с собой, Антоний снял унты, открыл дверь и со злостью зашвырнул их как можно дальше от вертолёта. — Ну, чего?

— Ничего, — не отрываясь от экрана, буркнул Семён.

— Раздевайся! — скомандовал Антоний. — Теперь ты побегаешь, экспериментатор хренов…

— Есть! — вскрикнул Семён. — Прыгнула!

— Тащи их сюда, — Антоний подошёл к станции слежения.

Семён сбегал за унтами.

— На место встала, — Антоний помял в руках унты. — Ну, Медун! Ну, волчара! Выходит, он нас уже давно пас.

— Вот бы их Кашину, — с азартом предложил Семён.

— Не тот размерчик, — Антоний подышал на ладони. — Когда же эта зима кончится?

— Слушай, погнали к староверам за млешаком, — загорелся новой идеей Семён. — Вертолёт есть. Три часа, и мы там. Всем стоять, проверка документов. Отобьём как-нибудь…

— Застрекотал, — ворчливо перебил Антоний. — Полетели за Васькой. Темнеет уже.

Глава 32. Добыча

На следующий день трофейный вертолёт с Антонием, Семёном и Василием на борту, преодолев (буквально одним махом) несколько сотен километров, ближе к вечеру благополучно приземлился в пятидесяти километрах от Медвежьего затона на реке Омолон, где по последним уточнённым данным старообрядческая община укрывала беглого млешника (Кашина).

— Топливо почти на нуле, — озабочено сообщил Антоний. — Осталось только на взлёт и до ближайшего селения…

— Тогда чего сели? — не сразу разобрался в новых планах друга Семён. — Летим дальше.

— Куда? — Антоний развернул карту и внимательно всмотрелся в изгибы извилистой реки, на которой в километрах ста от Медвежьего затона (в противоположную сторону) маленькой точкой был обозначен таёжный поселок. — К затону или в посёлок? В оба конца одинаково.

— К валгаям, конечно, — рубанул с плеча Семён.

— А если там никого? — озадачил Антоний. — Застрянем до навигации…

— Как никого?! — встревожился Василий. — Это их место…

Антоний тяжело положил руку на плечо Василия:

— Вот с Семёном сходишь и…

— С ним? — глаза Василия округлились. — Вы же говорили…

— Что говорил?! — Антоний повысил голос. — Полсотни вёрст по зимней тайге — это тебе не прогулка в летнем парке. Вдвоём, оно… сподручней…

— Вась, ты не юли, — строго предупредил Семён. — Мы тебя не неволим. Захочешь, останешься… если примут. Ты, я вижу, больше о себе печёшься, а нам о млешнике думать надо.

— Так и мы тоже… — заикнулся, было, Василий.

— Кто вы «тоже»?! — нарочито возмущённо вмешался Антоний. — Хранители? Хороши защитнички. Сами не убереглись, и млешника чуть не сгубили.

— Ведун сказал, что вы чужие, — ватным голосом промямлил Василий.

— Пустому слову ведуна, значит, поверили, — по-своему повернул Антоний, — а делам нашим — нет. Сколько ведуны в этом году валгайских семей перетравили?

— Много, — Василий совсем сник.

— Вот, то-то и оно, — наставническим тоном пристыдил Антоний, набрасывая на неискушённую душу юного валгая ещё одну тонко сплетённую сеть нового замысла. — А ты?!

— Я помогу! Верьте мне! — клятвенно заверил Василий, окончательно размякший от справедливых, как ему казалось, попрёков Антония. — Всё сделаю, как договорились. Кровь из носу…

— Да уж, окажи милость, — снисходительно одобрил Антоний, — или не мешай хотя бы. А на Семёна зла не держи. Для всех хорошим не будешь, как ни старайся. Он наблюдатель. Для него главное, чтобы млешник в лапы кинирийцам не угодил.

— Я не обижаюсь, — отходчивый Василий шмыгнул носом и расплылся в добродушной улыбке.

— Ну и славно, — воодушевился Антоний. — Собирайтесь-ка в дорогу, ребятки. День короткий, — и обратившись к Семёну, добавил: — Спутниковый маячок не забудь. В тайге в трёх соснах заблудишься, не заметишь как…

За четыре дня томительных ожиданий Антоний понемногу обжился на новом месте: соорудил рядом с вертолётом скромный шалашик; печку наладил; нарубил дров; к суковатому стволу соседней лиственницы прибил несколько толстых веток, сделав из них удобные для лазанья ступеньки.

Ближе к полудню взобравшись, в очередной раз, на верхушку дерева, Антоний с надеждой всмотрелся в немую бескрайнюю даль.

«Пока погостят, обвыкнутся, — тешил себя необременительными мыслями Антоний, — пока обратно… как раз со дня на день…»

Тут его блуждающий взгляд наткнулся на еле приметную вдалеке фигурку человека, бредущего в сторону, куда до этого ушли Семён и Василий.

«Это ещё что за явление? — начал так и этак прикидывать Антоний. — Охотник? А-а какая хрен разница!»

— Э-э-й!! — душераздирающий клич Антония раскатистым эхом разнёсся в ломком морозном воздухе.

Было видно, как человек остановился, некоторое время постоял, видимо прислушиваясь, затем развернулся и двинулся на окрик.

Антоний спустился вниз и поспешил к одинокому страннику.

«Что я делаю?! — необъяснимая радость захлестнула учащенно забившееся сердце Антония. — Тьфу ты! Оружие забыл! Надо же так одичать! К валгаям идёт? Может, знает что».

Увязая по пояс в глубоких сугробах, Антоний с трудом пробирался вперёд к случайному путнику, который так же упорно, борясь со снежным покровом, шаг за шагом, рывками продвигался навстречу.

Вскоре Антоний с удивлением различил в приближающейся фигуре знакомые очертания и в изнеможении повалился в снег.

«Васька! — дошло до Антония. — Плохо дело».

Примерно через час обессиленный Василий забрался в вертолёт и ничком плюхнулся прямо на лежащий у двери полиэтиленовый мешок, плотно набитый древесным углём вперемежку с пеплом сожжённого Медунова.

— Потом отоспишься! — Антоний приподнял Василия за шкирку, хорошенько встряхнул и усадил прямо. — Дальше что?

— …кругом одни трупы, — перескакивал с одного на другое Василий. — Лица у всех страшные, как будто черви изъели. А так, всё целое. Собаки скулят. Много собак. И дед этот… по избам ходит, как заведённый и бормочет чего-то. Ходит и бормочет. Без шапки. Уши, наверное, отморозил. Семён его еле в чувство привёл…

— Точно всех посмотрели? — ещё раз уточнил о главном Антоний.

— Вх… всех… — заплетающимся языком выговорил Василий: усталая дрёма неудержимо клонила ко сну. — Этот брехать не станет. Один остался. С сыном в тайгу ходил. На медведя. Матёрый попался. Сначала сына помял, потом его. Плечо повредил. Хорошо двустволка была. Со второго выстрела одолел. Так оба у берлоги и остались. Сын со сломанной шеей и косолапый. Собак только покормил и медвежьего сала набрал. Целую торбу. Зверь большой, и сын большой. Тяжёлый. Не дотащить. Сало-то еле донёс. И то… попробуй с покалеченной рукой…

«Странно, — задумался Антоний, в пол-уха слушая нескладную речь Василия. — Что же там вверх по течению? Может, на карту не нанесли?»

— Когда млешника забрали? — перебил Антоний, жёстко направив длинное повествование Василия в нужное русло.

— В этот же день… наверное, — с усилием произнёс Василий. — Как он с сыном в тайгу ушёл, так и забрали. Или нет. Масоны приехали, а уж за ними дед… за медведем. Утром он, этот дед… то есть, из тайги вернулся… и мы тут с Семёном подоспели. Дед сказал, что масоны на какой-то адской машине приезжали. Он такую машину в жизни не видывал. Ведуна привезли. Нового. Оставили. А млешника и его женщину с собой увезли. Вверх по реке. Омолон, кажется.

— Сколько времени до затона добирались? — нетерпеливо оборвал Антоний.

— Дня два, — Василий, беспрестанно ёрзая, то и дело чесался. — Ни много, ни мало. По первости-то заплутали малость.

— Да уж видел, — ухмыльнулся Антоний, — как ты здесь круги нарезал.

— Места… такие, — Василий прикрыл глаза. — Сразу и не разберёшь, где ты. Вроде, прямо идёшь… ничего, а как сопку начнёшь огибать, стрелку компаса будто заклинивает, и непонятно куда дальше…

— Семён-то чего?! — Антонию уже становилось лихо: всё, о чём он узнал от Василия, никак не складывалось в одну общую картину, от которой можно было бы оттолкнуться и принять хоть какое-нибудь решение.

— …если бы не заблудились… то могли бы до масонов успеть… — заторможено продолжил Василий, после чего дёрнул головой, нервно ковырнул пальцем в ухе и добавил: — Сказал… чтобы я к вам… а он за масонами, пока следы не замело… Ещё… что вы его найдёте, и чтобы скорей за ним… летели…

— И молчал?! — гневно взметнулся Антоний. — Битый час мне здесь про каких-то медведей заливаешь! Чего ты всё обираешься, как тифозный?! Хвост тебе перцем посыпали, что ли? Сиди спокойно.

— Не знаю… — Василий снял шапку и энергично почесал в волосах: с головы обильно посыпались крупные хлопья перхоти.

«Чесоточный, — с неприязнью подумал Антоний и вдруг его будто обожгло. — Зараза! Неужели подцепили?! Оба?!»

Опустошающее чувство горя в один миг затуманило ясный разум Антония и с бешеной злобой вырвалось наружу:

— Уроды!..

— Кто? — слабо выдыхнул Василий.

— Сиди, где сидишь! — грубо приказал Антоний и перебрался в кабину управления в кресло пилота.

Василий знобливо передёрнул плечами и с остервенением поскрёб щёку.

— Сам-то чего делал?! — задыхаясь от отчаяния, не оборачиваясь, крикнул Антоний.

— Бегал… везде… — дряблым гнусавым голоском отозвался Василий, усердно расцарапывая нестерпимо зудящую шею. — Искал…

— И Семён?!

— Не… — Василий закрыл глаза. — Сказал… боится мертвяков. Набросятся… Обходил их…

«Красавец!! — радостно взорвалось в груди Антония. — Сообразил!»

— Значит, говор… — обернувшись, Антоний запнулся на полуслове.

Лицо Василия было бело, как мел. Схватившись обеими руками за шею, он широко открыл рот и ритмично раскачивался всем корпусом из стороны в сторону: из носа, ушей и рта вытекала пузырящаяся жидкость белого цвета, схожая с мыльной пеной.

«Всё! Отмучился», — по спине Антония холодной волной прокатилась нервная рябь мурашек; под ложечкой неприятно засосало; лёгкая паника дробью застучала в висках.

Антоний в ужасе выскочил из кабины управления, вытолкал взашей из вертолёта Василия и следом выкатил мешок с пеплом Медунова.

«Недотёпа, — с искренним сожалением подумал Антоний о Василии. — Как это всё не вовремя. И печка в шалаше осталась. Нет, фиг с ней… — мысли, как загнанные в угол зверьки, бестолково метались в поисках выхода. — Что же делать? Лететь? Куда? Тоже мне, следопыт… „Пока следы не замело“. Где я теперь тебя? Керосину кот наплакал. Станция!»

Приведя в рабочее состояние станцию спутникового слежения, Антоний отыскал на экране красную точку.

«Недалеко же ты ушёл, бродяга», — на душе Антония немного посветлело: он вернулся в кресло пилота и включил двигатель.

Примерно через десять-пятнадцать минут полёта Антоний завис над обширным взгорьем, на пологом уступе которого отчаянно прыгал и махал руками Семён, стараясь изо всех сил привлечь к себе внимание. Снизиться Антоний не решился: топлива в баках практически не осталось. С высоты птичьего полета было видно, как далеко впереди по заснеженному руслу замёрзшей реки, зажатой между крутыми склонами горных хребтов, поднимая клубы белых вихрей, мчался вездеход на воздушной подушке.

«…молодчина, Сёмчик! — охотничий инстинкт целиком овладел Антонием. — Потерпи, родненький. Потерпи, а то уйдут. Сердце чует — они это».

Буквально за пять-семь минут, с лёгкостью перемахнув через раскинувшийся внизу каменный лабиринт, сложенный из невообразимого нагроможденья скалистых отрогов и выломов гор, Антоний обогнал вездеход и приземлился в пяти километрах перед ним в узкой горловине высокого ущелья. С обеих сторон излучистой реки тянулись неприступные утёсы, у подножья которых из-под снежных завалов чернели груды причудливых валунов.

Через десять минут из-за крутого уступа зубчатой скалы, прихотливо изогнувшей ледовое русло в тугую подкову, показался вездеход. В ста метрах от вертолёта он остановился; вертящиеся струи снежной пыли, вырывавшиеся из-под его днища, улеглись, и над ущельем повисла ломкая тишина.

Из машины вышли три вооружённых человека. От берега в их сторону полетел круглый предмет, похожий на булыжник; через мгновение извечное безмолвие снегов вспорол оглушительный взрыв; все трое, как подкошенные, попадали в сугроб. Река ожила: вспенилась, зажурчала.

Выждав секунду, Антоний, не поднимаясь, швырнул вторую гранату вдогон первой: тучи игольчатых снежинок разом взметнулись вверх и искристым облаком бриллиантовой пыли зависли в остекленевшем от мороза воздухе. Речной покров треснул ещё в нескольких местах, и бурлящие потоки, взламывая и кроша ледяной панцирь, хлынули к вертолёту, обдав его лыжеобразные опоры брызгами студёных бурунов.

«Пропади оно всё пропадом! — мысли Антония ураганном понеслись по проторённой тропе войны, подчиняя все действия только одной логике: выжить и победить. — Стрелять по верху! Млешак и мёртвый сойдёт. Девка не в счёт. Главное — баки с топливом не задеть. Без них всем хана!»

Сразу же после взрыва Антоний поднялся в полный рост и прицельно выпустил по кабине управления длинную автоматную очередь; затем, перезарядив оружие, стремглав, насколько позволял глубокий снег, бросился вперёд. Вблизи вездеход даже с просевшей покрышкой гибкого ограждения оказался довольно высоким. Кой-как вскарабкавшись на его борт со стороны движущих двигателей, Антоний осторожно заглянул внутрь: в кабине на полу лежали два бойца; один не шевелился; второй пытался трясущейся окровавленной рукой поднять пистолет. Раздался одиночный выстрел: раненный дёрнулся, выронил оружие и обмяк; пуля вошла в самое сердце.

Антоний залез внутрь и настороженно замер: было слышно, как недалеко плещется вода, и бьются друг о дружку хрупкие ледышки, беспомощно бултыхаясь в свинцовых волнах разбуженной реки; залитый кровью пол ещё дымился тёплым прозрачным парком; дверь в соседнее машинное отделение с подъёмным двигателем была чуть приоткрыта. Стрельнув (наугад) в узкую щель, он перекатился с места на место и снова затих.

— Не стреляйте!! — умоляюще запричитал визгливый женский голос. — Здесь ребёнок! Ребёнок!

Антоний узнал голос Насти Орловой.

«Выкидыш, что ли? — ворохнулось в голове Антония. — Ты же, вроде, на шестом месяце должна быть… Или на восьмом?»

— Ты когда успела-то, Настюха?! — нарочито весело крикнул Антоний, осматриваясь по сторонам.

— Антон Николаевич?! — послышался радостный возглас Кашина. — Это вы?!

— Мы, мы! — Антоний еле сдержался, чтобы не заорать, не завопить во всё горло от нахлынувших чувств: наконец-то добыча у него в руках. — Много вас там ещё?

— Двое! — откликнулась Настя.

— А ребёнок?! — сбился со счёта Антоний.

— Ха-ха-ха! — залился рассыпчатым смехом Кашин. — Не родился ещё!

— Чего вы мне голову морочите! — не очень сердито ругнулся Антоний. — Вояк этих сколько было?!

— Пять человек! — не замедлил с ответом Кашин.

— Тьфу ты! — Антоний расслабился. — Я-то думал… Выходи строиться!

— Нас тут наручниками пристегнули! — пожаловалась Настя.

— Понятно, — деловито оценил обстановку Антоний и начал проворно обшаривать карманы лежащих на полу бойцов. — Разберёмся.

Целый час ушёл только на то, чтобы обойти бурные разливы потревоженной реки и по раскисшей снежной хляби, торосам разбитого льда подобраться к вертолёту: подъёмный двигатель вездехода был всё-таки повреждён одним из осколков гранаты и восстановлению не подлежал.

Следующие два часа Кашин старательно помогал Антонию подтаскивать к вертолёту канистры с керосином, взятого с вездехода.

Взлетели с неплохим запасом топлива. Полчаса вертолёт, кружа, раз за разом облетал пологий склон, где остался Семён.

Завьюжило: мелкий летучий снег кружливой позёмки окутал мглою и без того неясные очертания причудливого рельефа. С каждой минутой Антоний становился всё мрачнее и неразговорчивее.

В скором времени внизу в одной из ложбинок сквозь мутную пелену белёсого сумрака мелькнула жиденькая ниточка синеватого дымка, плавно вившегося между заснеженными склонами двух невысоких холмов.

«Живой! — неудержимое ликование радостным спазмом сдавило изболевшееся по другу сердце Антония. — Держись! Братишка!»

Вертолёт приземлился рядом с местом, откуда сочился скудный дымок: вокруг, сколько хватало глаза, лежал чистый, нетронутый наст. Антоний спрыгнул в глубокий снег и надсадно крикнул:

— Семё-ё-ён!

Рядом зашевелился снежный ком, и из раздвинувшегося сугроба, медленно разгибаясь, поднялся чумазый, как трубочист, Семён: сильный озноб колошматил всё его тело; спёкшиеся кровенящие губы потрескались, вспухли.

— Ан… то… ша… — остуженным голосом прохрипел Семён. — Ты… чего?.. Я тут… чуть… дуба… не… дал…

— Опять снег ел, дурень? — Антоний протянул Семёну руку. — Говорил же, нутро только сожжёшь…

— Пить, — жадно выдохнул Семён, хватаясь за руку Антония. — Знобит чего-то кхэ… кхе…

— Беда с тобой, — ворчал Антоний, отворачиваясь от едкого морочного дыма. — Полчаса кхэ-кхэ… и угорел бы в своей норе кхэ-кхэ… Кто же так костёр разводит?

Антоний помог другу дойти до вертолёта и залезть внутрь.

Укутав Семёна в тёплые одеяла, Настя и Николай заботливо хлопотали над ним, и без умолку, перебивая друг друга, рассказывали о своих нескончаемых мытарствах. Поведали они и о несчастном Лёшке Бусине, которого один пьяный уголовник пырнул ножом и полуживого бросил на съедение собакам.

Стемнело.

— Сядем здесь, — разумно решил Антоний, всматриваясь в относительно ровную площадку, свободную от деревьев.

— Устал? — неокрепший голос Семёна с трудом пробился сквозь шум двигателя. — Давай порулю.

— Ну, ты глянь, — довольно усмехнулся Антоний, — не успел оклематься, а уже ручонки тянет. Не хватало ещё в этих потёмках на какую-нибудь скалу или ёлку налететь…

— Тут до ближайшего городка осталось… всего ничего, — заспорил Семён, тыкая пустой кружкой в развёрнутую у себя на животе географическую карту.

— Нам теперь только один город нужен, — металлическим тоном оборвал Антоний. — Владивосток. А там на корабль… и на все четыре ветра. Заправляться будем на нефтедобывающих комплексах у вахтовиков. Сейчас этих буровых вышек по всей Сибири понатыкали, плюнуть некуда. Охрана у скважин, можно сказать, никакая, а горючего хоть пруд пруди. В общем, огородами полетим…

Через несколько дней нелёгких скитаний с вынужденными остановками в пути то из-за мелких поломок, то из-за нехватки топлива, все четверо благополучно долетели до Владивостока. Выправили всякими правдами и неправдами загранпаспорта; приобрели супердорогие и очень «горячие» туристические путёвки; и пересели на гигантский тихоокеанский мега-лайнер класса «Люкс», где разместились в двух роскошных стометровых сьютах, оказавшихся свободными в связи с отказом каких-то двух важных персон из России подтвердить на них свою бронь. От пассажирского терминала круизный лайнер водоизмещением более ста тысяч тонн должен был отчалить уже на следующий день и продолжить кругосветное путешествие через воды Тихого океана к берегам Северной Америки.

А тем временем, далеко в Сибири, под толстой плёнкой полиэтилена в прелом месиве угля и пепла, надёжно защищённого увалистыми сугробами мёрзлого снега, пробудилась и начала возрождаться новая плоть Медунова. Кучка чудом уцелевших в огне клеточек кинирийского ведуна, впитав влагу, налились жизненными соками, и, подобно мицелию подземного гриба, стали быстро прорастать своими хрупкими белыми нитями во все поры плодородного субстрата.

Глава 33. Последний круиз

Посетив очередной бутик на борту круизного лайнера и хорошенько приодевшись, Антоний, сияющий и довольный, неспешно возвращался к себе в изысканную трёхкомнатную каюту с овальным балконом, джакузи и персональным сейфом.

— Добрый день, Антон Николаевич, — вежливо побеспокоил услужливый батлер, по обе стороны которого расположились два плечистых сотрудника из службы бортовой безопасности. — Я ваш персональный дворецкий. Необходимо уладить одну нетерпящую отлагательств формальность.

— Весь во внимании, — приподняв уголки рта, безучастно отозвался Антоний. — А-а… в чём, собственно?

— Пассажирам корабля не положено иметь при себе оружие, — бархатным голоском проворковал дворецкий.

— И чего?! — неубедительно возмутился Антоний, обращаясь, по большей части к одному из представителей службы безопасности. — Сами же вчера наш арсенал в камере хранения закрыли. Электрошокеры, травматику…

Тактичный дворецкий чуть подался к Антонию и доверительным тоном уведомил:

— Прошу прощения, Антон Николаевич. Он по-русски ни бельмеса.

— Ну, так переведи, — нетерпеливо велел Антоний. — Как тебя там?

— Павел, — скромно, без тени обиды напомнил персональный дворецкий, и ещё раз попробовал деликатно вразумить строптивого пассажира: — Антон Николаевич, лучше бы сдать. Ваш спутник, Семён Григорьевич, утром на восьмой палубе у пятой спасательной шлюпки пистолетик обронил. Стюард палубы доложил.

От досады Антоний закатил глаза и с шумом выдохнул:

— А чего ты тогда до меня-то дое… докопался?

— Потому что он сейчас у вас, — с тихим смиренным упорством объяснил Павел, — в кармане. Семён Григорьевич вам его сегодня в лифте передал.

— У них тут что… везде видеокамеры? — с заметным неудовольствием в голосе спросил Антоний.

— Кроме туалетов, — взболтнул лишнего Павел.

Порывшись некоторое время (для приличия) в карманах новомодного клубного пиджака, Антоний извлёк на досмотр дамских размеров револьвер системы Вальтер и протянул одному из служак:

— Я недавно в Интернете прочитал, что пираты один туристический лайнер в Тихом океане из гранатометов расстреляли. Вот… вооружился.

Паша почти синхронно перевёл устное объяснение Антония на английский и преданно воззрился прямо в рот старшему офицеру. На что тот, выдержав недолгую (немного туповатую) паузу, в ответ что-то неряшливо прожевал на своём наичистейшем американском диалекте.

Паша добросовестно перевёл:

— В настоящий момент на борту лайнера находится самое современное звуковое оружие. Это устройство дальнего действия, генерирующее направленные звуковые волны, невыносимые для человеческого слуха. К тому же около пятидесяти человек из четырёхсот членов экипажа — профессиональные военные. В случае необходимости им будет роздано автоматическое оружие.

— Серьёзные ребята, — отдал должное Антоний и не очень любезным тоном обратился к Паше: — Пойдём, полиглот, цветочки в каюте заменишь.

Учтиво откланявшись, дворецкий ввернул офицерам ещё пару английских словечек, и те, растянув губы в долгой, бессердечной улыбке, удалились восвояси.

— Что… вчерашние чаевые не вдохновили, или я не поглянулся? — с обидой в голосе спросил Антоний. — Мог бы и пораньше ввести в курс дела. Между прочим, насколько мне известно, чаевые уже включены в цену услуг по сервису класса люкс. А ты их слопал… и не поперхнулся.

— Это конфиденциальная информация, — извинительным шёпотом вывернулся Паша. — Я вообще не имел права об этом…

Антоний достал стодолларовую купюру и небрежно запихал её в нагрудный карман Пашкиного пиджака:

— Студент, что ли?

— Факультет иностранного языка. Четвертый курс Московского педагогического института…

— Растёшь, сынок, — неискренне подольстился Антоний. — Давно здесь подъедаешься?

— Второй рейс, — похвастался Пашка. — На корабли такого класса только с лицензией берут, а её выдают, если уже отплавал на лайнерах класса «Стандарт» или «Премиум».

— Чего-то ты не договариваешь, пацан, — Антоний прищурился и замедлил шаг. — У них что, своих со знанием русского не нашлось?

— Честное слово, второй, — почему-то начал горячо оправдываться Пашка. — Я через Интернет. Как о наборе прочитал, сразу академический отпуск купил, то есть… взял. На четвёртой палубе русские туристы плывут, так там вообще вся обслуга из одних наших укомплектована. Кто из Воронежа, кто из Саратова. Отовсюду. Других дураков нет за шестьсот баксов корячиться…

— Корячиться, говоришь, — суровым тоном перебил Антоний, обрушив на не по годам пронырливого дворецкого всю мощь своего артистического негодования. — А не твою ли задницу вчера в бильярдной один массовик-затейник Семёну за четыреста долларов сватал? Знаю я, чем и как вы тут карьеру себе делаете.

— У них такая подработка поощряется, — Пашка раскраснелся, потупился. — Эта услуга в цену билета войти не может… по известным соображениям, а клиенты разные попадаются. Задача экипажа — соответствовать заявленному сервису. Мы подумали, что раз вы с Семён Григорьевичем в одной каюте, то… наверное… эти…

— Геи? — многозначительно улыбнулся Антоний.

— Нет, я не это хотел сказать… — толерантно ретировался Пашка и предусмотрительно перешёл на шёпот.

— Гомосексуалисты! — нарочито громко помог с нужным словом Антоний и расхохотался. — Ха-ха-ха! Ладно, не тушуйся. Я лично стопроцентный натурал. А вот Семён Григорьевич, тот любитель… остренького. Молодой, горячий. Балуется иногда, паршивец, скуки ради. Можешь с ним пообщаться на досуге. У него этих обезьяньих гормонов на всех хватит. Вас здесь проверяют? Ну… в смысле здоровья? СПИД, коклюш, ангина, скарлатина…

— Проверяют, — окончательно саморазоблачился Пашка.

— Первую ходку не со стариками-нудистами из Америки на Каррибы плавал? — подтрунивал Антоний.

— Нет, — подавленный проницательностью Антония, дворецкий совсем сошёл с лица и погрустнел: на душе закрапал мелкий холодный дождик.

Антоний сжалился и покровительственно потрепал Пашку по загривку, как породистого щенка:

— Всё нормально, Пашуня. Не можешь изменить мир, измени себя. И вообще… живи по сердцу. А то, о чём в книжках пишут… моралисты-гуманисты… так это их личные страхи и всякие там сублимации несбывшихся желаний. Не жизнь, а жалкое тление. Гуманизм, мораль — оружие слабых. Сможешь дек-план технических палуб этой посудины раздобыть?

— Смогу, — с рвением мотнул головой Пашка.

— Ну, беги тогда, — Антоний по-отечески хлопнул Пашку по плечу. — А с цветочками ко мне какую-нибудь девчонку пришли. Не сильно капризную. У вас же, говоришь, это поощряется.

— Брюнетку или блондинку? — заговорщическим шёпотом спросил Пашка.

— Молоденькую, первого сока, — с нетерпением уточнил Антоний. — И чтобы под юбкой всё было правильно, а то знаю я… эти ваши таитянские фокусы.

Пашка с достоинством отменно вышколенного дворецкого развернулся и важно удалился выполнять новые поручения состоятельного клиента. Антоний продолжил путь в каюту, где его ждали Семён, Николай и Настя.

— О-о! — восхитился Антоний, едва переступив порог. — Как же всё-таки одежда меняет людей! Особенно женщин! Настенька, ты само очарование.

— Антон, всё готово, — Семён подправил нацеленную на диван видеокамеру от компьютера. — Можно начинать.

— Будешь сегодня первой героиней нашего фильма… — Антоний бережно усадил Настю на софу, подоложил подушечку и галантно обратился к Кашину: — Ну, а вы, товарищ будущий папа, тоже сюда. Поближе. Хорошему бриллианту хорошая оправа.

Кашин послушно сел рядом с Настей.

— Ой, — жалобно пискнула Настя, — чего-то меня подташнивает.

— Морская болезнь, — успокоил Кашин. — Укачало.

— Это не от качки, а от Кольки, ха-ха!.. — грубовато скаламбурил Семён. — Здесь стабилизаторы…

— Господа! — высокопарным слогом начал Антоний. — Чудеса спутниковой связи, которую нам любезно предоставил капитан корабля, наконец, позволят нашим друзьям в Америке увидеть нас всех вместе живыми и здоровыми. Тысячи людей влачат свои жалкие дни в комфорте, без потрясений, а в конце… так и умирают, даже не почуяв вкуса настоящей жизни…

— Антон! — прервал выспреннею речь Семён. — Выходят.

Антоний тут же переметнулся на диван.

На экране компьютера появилось одутловатое лицо старого знакомого — Марка Савельевича Берзина.

— Вижу, вижу, — вещал из узенького динамика, вмонтированного в панель монитора, одобрительный голос старого тамплиера. — Можете ничего не говорить. Кстати, Антон Николаевич, забыл вас вчера спросить. Вы захватили с собой банковскую пластиковую карту какой-нибудь международной системы?

— Разумеется, — подтвердил Антоний. — Только стоит ли о таких мелочах в такой день?

— Вы правы, — согласно кивнул Берзин. — Обсудим это позже. Но кое-что хотелось бы выяснить прямо сейчас. С нашим другом прелестная особа в интересном положении… М-м…

— Извините меня, невежду, — Антоний, как смог, изобразил на своём нагловатом лице смущение и, показывая рукой на экран, представил Насте Берзина: — Настя, это Марк Савельевич Берзин. Тот самый, легендарный, о котором я вам много рассказывал. В прошлом тоже советский разведчик. На данный момент возглавляет в США фонд оказания помощи политическим беженцам из России…

— Антон Николаевич, — в мудрых глазах Берзина отразилась тихая усталая грусть всё понимающего человека. — Время.

— Умолкаю, — Антоний выразительно взглянул на Настю и предупредил: — От Марка Савельевича у нас нет никаких секретов.

— Анастасия Игоревна, — Берзин сделал смущённый вид, — ваш ребёнок от Николая Михайловича?

— Да, — загадочная улыбка Джоконды нежно тронула чувственные уголки Настиных губ. — А вам зачем?

— Я, конечно, сильно извиняюсь за мою назойливость, — Берзин изобразил ответную улыбку и перешёл на более тёплый тон, — и прошу простить меня, старика. Это необходимо для оформления вашего гражданства в США. Если его отец остался в России, могут возникнуть…

— Поверьте мне, Марк Савельевич, — мягко, но с некоторым нажимом, на секунду прикрыв глаза, заверила Настя в той известной манере, с которой обычно говорят женщины касаемо вещей, целиком и полностью зависящих только от них. — Отец моего ребёнка — Кашин Николай Михайлович.

— Чудесно, — улыбающихся морщинок вокруг глаз Берзина прибавилось, и он задушевно обратился к Кашину: — Извините меня ещё раз за доставленное неудобство. Необходимо было удостовериться. Такие правила. Я могу вас, Николай Михайлович, попросить с Анастасией Игоревной ненадолго оставить меня наедине с моим другом? Не сердитесь. Это личное.

— Моя сестра?! — сходу с импровизировал Антоний. — Что с ней?!

— М-м… с ней всё хорошо… м-м… дело в том, что… м-м… — попробовал подыграть Берзин и, замявшись, растерянно увяз в штопоре затяжной паузы.

Семён перехватил взгляд Кашина и глазами показал на выход. Николай помог Насте подняться, и они, попрощавшись с Берзиным, вышли из каюты.

Семён подкрался к двери и прислушался:

— Ушли.

— Марк Савельевич, — перешёл к делу Антоний, — надеюсь, вы не забыли, что им ничего не известно о наших с вами договоренностях. Для них у меня другая легенда. Вы спрашивали, какая у меня банковская карта. Сбербанка России.

— Сойдёт, — лицо Берзина приобрело обычный усталый вид. — Счета вашего любимого германского Коммерцбанка корреспондируются со счетами Сбербанка России. Так что в первом же порту Америки можете обналичить свои десять миллионов долларов.

Семён сел на диван к Антонию:

— Спасибо, мы уже воспользовались услугами местного банкомата. Час назад еле вырвали из этой твари кровные две штуки баксов. Как будто мы у него в долг просили.

— На лайнерах в банкоматах обычно не так много налички, — объяснил Берзин. — На берегу…

— Марк Савельевич, — холодноватым тоном вмешался Антоний, — как насчёт наших трёхсот миллионов, которые вы заморозили в Коммерцбанке? Назовите уже, куда доставить товар…

— Антон Николаевич! — с фальшивой непосредственностью воскликнул Берзин. — Такие милые молодые люди, а вы — товар! Завтра всё узнаете. И… одна маленькая просьба до вас. Не разлучайте эту прекрасную пару.

— Вот только не надо меня так тяжело уговаривать, — нахраписто парировал Антоний. — Давайте не будем делать вид, что ничего не произошло. Через месяц на планете Земля может появиться ещё один млешак.

— Может, — с ядовитой любезностью согласился Берзин и тут же оговорил: — А, может, и нет. Даже, скорее всего, нет. Чудес не бывает. Хотя, кто знает. Один миллион долларов сверху. Наличными, вас устроит?

«Вот ты и показал себя во всей красе, харя тамплиерская, — с недобрым азартом завертелось в голове Антония. — Дай срок. Ты у меня раскошелишься. Я не я буду, если не вскрою тебя на пять миллионов баксов за эту пустышку!»

— Забудьте, — задиристо перешёл в контрнаступление Антоний. — Миллионом больше, миллионом меньше. За эти деньги я и сам посмотрю, кто у неё внутрии. Впрочем, если вы действительно желаете растопить мою душу…

— Сколько? — надменно спросил Берзин. — И не забывайтесь. Вы…

— Это вы не забывайтесь! — победоносно остерёг Антоний. — Если за млешака…

— Вы с ума сошли! — возмутился Берзин. — Что вы всё в кучу валите? Впрочем, если вам так будет угодно, Орлову мы можем и сами забрать. Пятьдесят миллионов. Наличными. Это окончательные условия.

«Чёрт! — мысленно засуетился Антоний. — Вот рожа тамплиерская! Чего же ты мне про миллион начал загибать? Не прогадать бы…»

— Евро! — чугунным голосом выпалил Антоний. — И Орлова ваша. Не заберёте в первом же порту… через два дня начну искать другого покупателя. Всё по-честному. Сами сказали — доставка ваша.

— По рукам, — с неожиданной лёгкостью согласился Берзин. — Думаю, что вопрос с доставкой мы решим раньше. Там где-то рядом с вами авианосец США должен курсировать. Пожалуй, завтра вышлем за Орловой вертолёт.

«Однако! — дался диву Антоний. — Ладно. Пусть подавятся. Зато, если швырнут в Коммерцбанке, пятьдесят миллионов евро наличными… неплохой утешительный приз».

— А чего бы вам сразу и Кашина не забрать? — разохотился Антоний.

— Ждите, — бесцеремонно попрощался Берзин: экран монитора опустел.

Семён выключил компьютер и с восхищением посмотрел на друга:

— Я всё правильно понял?

— Есть!! — Антоний вскочил с дивана и, сжав кулаки, подпрыгнул высоко вверх. — Пятьдесят секунд! И пятьдесят миллионов евро в кармане! Новый мировой рекорд! О-о-лео-лео-лео! Россия! Вперёд! — Он в припляс обошёл низкий столик (при этом чуть не свалил на пол хрустальную вазу с фруктами) и, немного успокоившись, сел на место. — Родит, не родит. Какая нам разница?

— А если тройню? — предположил Семён.

— Да пошёл ты! — в зародыше пресёк всякое вольнодумство Антоний. — Поздновато ты их разведением занялся. Самец уже продан, да и самка уже на выданье…

К полудню следующего дня могучие машины в чреве круизного лайнера по приказу капитана были остановлены. Бурливая волна кильватера постепенно улеглась, и тяжёлое судно, не меняя курса, легло в дрейф. Третий помощник капитана отдал команду сигнальщику, нёсшему вахту на верхней палубе, отправить сообщение о возможности принять гостей на свободную вертолётную площадку со стороны кормы.

Боевой вертолёт США, ощетинившийся крупнокалиберными пулемётами и ракетами лазерного наведения, зашёл на посадку и сел точно в центр расчерченного как мишень круга, высадив на укрытую пеньковой сетью палубу двух гражданских с группой навороченных десантников с объёмным багажом.

Внизу о белый борт корабля с уханьем, шипящими всплесками неутомимо бились грузные волны: они то откатывались, разбиваясь в мелкую зыбь, то вновь тяжелели и набегали с новой силой.

С высоты десятой палубы в хороший бинокль можно было без труда рассмотреть стадо кашалотов, царственно бороздящих безкрайние воды Тихого океана.

В каюту Антония деликатно постучали.

— Какого чёрта?! — грубо отозвались из-за двери.

— Антон Николаевич, тут к вам в гости, — приторный голосок Пашки в этот раз был чересчур предупредителен. — Два господина.

Антоний встретил гостей в элегантном дорогом костюме из чёрного бархата:

— Марк Савельевич! Вы?! Ах, да…

— Я могу пройти? — не дожидаясь ответа, Берзин, тяжело опираясь на трость, протаранил своим крупным телом проход в каюту так, что Антоний еле успел посторониться.

За Берзиным скромно проследовал малорослый японец в белом халате и с компактным чемоданчиком в руке.

— Приведите их, — по-хозяйски распорядился Берзин, опускаясь в кресло: было видно, что чувствовал он себя неважно.

— Решили-таки забрать обоих? — Антоний с надеждой взглянул в осунувшееся лицо Берзина.

— Нет, — не оправдал чаяний Антония Берзин. — Надо образцы ткани взять. У всех. Для экспертизы. Убедиться, что ребёнок от Кашина.

Антоний потёр указательным пальцем переносицу, как если бы поправлял очки, и, не двинувшись с места, задал второй вопрос:

— Может быть, сначала покажите деньги?

Берзин с нескрываемым раздражением окатил Антония леденящим, как жидкий азот, взглядом:

— Вы хотите посмотреть на них или получить?

— Сейчас будут, — кратко пообещал Антоний и вышел из каюты.

Через десять минут Антоний привёл Настю:

— Марк Савельевич, это не ваши там люди… в коридоре столпились?

Лицо Берзина озарила приветливая улыбка. Он встал и, абсолютно проигнорировав Антония, заискивающе обратился к вошедшей Орловой:

— Анастасия Игоревна! Рад вас снова видеть. А где же Николай Михайлович?

— Скоро будет, — ответил за Орлову Антоний.

— Да, — присовокупила Настя. — Он сейчас подойдёт. За ним Семён пошёл. Где-то гуляет.

Берзин царапнул Антония колючками сузившихся зрачков и ласково заворковал:

— Анастасия Игоревна, поскольку гражданство США вы получаете в упрощённом порядке, мы должны представить ваши полные биометрические данные. Ваши и вашего ребёнка. Для этого необходимо пройти один несложный тест. Это займёт всего пару минут.

— Но он же ещё не родился, — удивилась Настя.

— Такое правило, — не моргнув глазом, солгал Берзин. — В США много странных законов.

— Как это вообще возможно? — усомнилась Настя.

— Сейчас увидите, — без всякого зазрения совести врал Берзин. — Для женщин США это уже давно стало рутиной. Как прививка от гриппа. Пройдите к доктору.

Настя зашла в спальню, где прямо на широкой кровати обходительный японец неопределённого возраста развернул из своего чемоданчика целую походную лабораторию, состоящую из множества портативных приборчиков и всевозможных инструментов, запаянных в стерильные вакуумные упаковки. Человек в белом халате закрыл дверь и вежливым жестом пригласил Настю подойти ближе.

— Как это понимать? — прошипел Берзин.

— Всё в рамках конвенции, — ничтоже сумняшеся, напомнил Антоний. — Разве не так? Уговор был только об Орловой.

— Договор был о ребёнке Кашина, — злым шёпотом поправил Берзин. — Нам нужна его кровь.

«А ведь он прав, — признал Антоний. — Что я, в самом-то деле, копытом бью? Упёрся, как баран. Понятно же, что не Орлова ему нужна, а её ребёнок. Вот хохма будет, если он не млешак. Стоп! А если этот японец прямо сейчас узнает, кто у неё там? Бред. На такое лишь ведуны… А японец кто?! Ах ты, старый лис! И оружия под рукой нет».

— Всем нужна кровь Кашина, — лицо Антония сделалось непробиваемым, как танковая броня. — Орлова у вас. Прошу рассчитаться…

«Пока денег не увижу, — затаённо решил Антоний, — Кашина не отдам. Настьке, в случае чего, горло бутылкой перережу…»

Берзин подошёл к входной двери и выглянул в коридор:

— Гершон, мальчик мой…

Антоний подскочил к бару, извлёк оттуда бутылку с шампанским и крепко ухватил её за горлышко, на манер дубины.

…принеси, — Берзин обернулся, и на его лице промелькнула пренебрежительная усмешка: — Антон Николаевич, не сходите сума.

— О чём вы, Марк Савельевич, — дружелюбно оскалился Антоний, еле справляясь с боевой дрожью в коленках. — Может быть, отметим? Всё-таки… такое дело…

В каюту одним за другим молча ввалились трое дюжих парней с необъятными, как тюки с хлопком, сумищами, и поставили их на пол. Берзин лениво повёл тростью: парни удалились.

— Будете пересчитывать?

Антоний убрал бутылку в бар, расстегнул одну из сумок и замер: так много денег, разом в одном месте, доселе он никогда не видел.

С трепетом в сердце Антоний надорвал целлофановую упаковку и бережно провёл пальцем по розоватому торцу крайней пачки, плотно набитой пятисотенными евро-купюрами: запахло свежей типографской краской.

«Вот и верь после этого людям, что деньги не пахнут, — немного успокаиваясь, подумал Антоний. — Ещё как пахнут! Аж воняют!»

Антоний подошёл к телефону внутренней связи:

— Алё! Это ты?

— Я, я, — назвался Семён. — Ну?

— Тащи его сюда, — распорядился Антоний и, повесив трубку, сел на диван.

Через пять минут в каюту вошли Семён и Николай.

Берзин поприветствовал Кашина и предложил сдать кровь для экспресс-анализа. Николай с Семёном прошли в спальню.

Через полчаса вышел японец и на своём языке скороговоркой что-то сообщил Берзину, после чего вернулся обратно.

— Вы бы просветили своего хунвейбина, — осуждающе выговорил Антоний, — что шептаться в присутствии посторонних неприлично.

— Ещё минут сорок, — на лице Берзина появилось благостное выражение полной умиротворенности. — От силы часик. Думаю, самое время…

— Вы о чём? — не понял Антоний, прикидывая, куда бы припрятать такую вызывающе большую наличность.

— О вас, Антон Николаевич, — Берзин с неподдельным интересом вгляделся в лицо Антония. — Вы удивительный человек.

— Спасибо, я знаю, — поблагодарил Антоний.

— Выслушайте меня, пожалуйста, — с какой-то неизбывной печалью в голосе попросил Берзин. — Наверное, я не должен этого делать, но что-то мне подсказывает… вы меня поймёте. Во всяком случае, это не помешает. Нам всем… — он как-то невпопад замолчал и прикрыл глаза.

— Марк Савельевич, вы что-то хотели сказать, — странные слова Берзина слегка заинтриговали Антония.

— Да… да… — Берзин медленно открыл глаза и с грустью посмотрел на Антония: так иногда смотрят дедушки на любимых, озорных внуков. — Полагаю, это будет правильно, — и, как бы в раздумье, сам себя спросил: — Да и что мы, собственно, такое? — И негромко продолжил. — Разум… всего лишь результат случайной комбинации генов в ДНК хромосом. Одно из редчайших проявлений или… свойств, если хотите… жизни, которая и сама-то что-то вроде крохотного лоскутка мимолетной ряби на поверхности безбрежного океана неживой материи. Ветерок пролетел, и гладь воды снова чиста и безжизненна… на долгие, бесконечно долгие времена… — его голос звучал глубоко и ровно, как на гипнотическом сеансе.

Антония будто опоили: как зачарованный он слушал Берзина, всё больше и больше проникаясь его кроткой всесветной скорбью.

Берзин образно и ёмко рассказал Антонию о новых и старых масонах, о древней цивилизации Гирфийцев, раздираемой гражданской войной между Муавгарами и Эфгондами, о бунте кинирийских ведунов, валгаях и подземельях Южной Америки, где новые масоны прячут уцелевших после пандемии млешников, не имеющих иммунитета от вируса-убийцы. Поведал и о готовящейся Гирфийцами колонизации Земли, грозящей гибелью всему человечеству.

… иной бы счёл это всё полным бредом, блажью, — неспешно подытожил Берзин, — но вы непростой человек. Вы кинириец. Вам ведомы тайные знания. Теперь вы знаете всё. И не только о себе.

— Да вы маньяк! — Антоний вскочил с дивана и с силой пнул сумку с валютой. — Не могли сразу сказать?!

На шум из спальни выглянул Семён.

— Извини, Сём, — перешёл на шёпот Антоний. — Всё нормально.

— Дверь открыть? — побеспокоился Семён.

— Сёма, исчезни! — шикнул Антоний. — Как будто тебя вообще не было.

— Всё, — не заставил себя долго уговаривать Семён, — меня нет, — и плотно прикрыл за собой дверь.

— Честное слово, Марк Савельевич, — горячо зашептал Антоний, — мне со всего этого так же смешно, как вам, наверное, грустно. Я же его мог и убить… по недомыслию. Нет, думки, конечно, были… разные. Как-никак последний млешак. Потом этот мор среди валгаев. Слухи о скором Конце Света. Но, чтобы такое! Короче, забирайте деньги, Кашина с Орловой и мотайте в свою Южную Америку, пока не поздно. И здравствуйте себе там, сколько я сам нежил.

— Поздно, — выдохнул Берзин. — Как такового союза между Орденом Тамплиеров и новыми масонами нет. Масоны наши враги. О существовании тайного братства новых масонов известно только высшему руководству Ордена.

— Судя по осведомлённости, — догадался Антоний, — один из руководителей…

— Ваш покорный слуга, — осанистый старик приподнял подбородок и с достоинством представился, но уже в ином качестве: — Извольте, так сказать, лицезреть воочию. В другое время вам бы это стоило жизни.

— А попроще, — высокомерные слова тамплиера явно пришлись не по нутру Антонию.

— Скажу иначе. В середине двадцатого века группа кинирийских ведунов учинила бунт. Фашисткая Германия — их затея. Гитлер был кинирийским ведуном. Они ещё тогда планировали сделать оружие, способное поразить базы Гирфийцев на Земле и в Космосе. Но не успели. Муавгары в союзе с Эфгондами руками людей подавили восстание. Были объединены почти все мировые ресурсы масонов. В Европе, в Америке. В общем, перебили всех бунтарей, подчистую. А лояльных Муавгарам ведунов… кстати, Сталин был один из них… решили не трогать. Да те, собственно, о новых масонах ничего и не знали. И кинирийская система устояла. Но семя было брошено. Мятежники успели создать тайное братство новых масонов. Дали им тайные знания и внедрили во всемирную масонскую организацию. В результате той беспрецедентной операции погибло очень много евреев. Отбор был жесточайший. Хотя, надо отдать должное, выбор был точен. Только из евреев, с их природным фанатизмом, исторически традиционным консерватизмом и абсолютной замкнутостью на свои духовные ценности, внутри мировой масонской организации и в тайне от неё же самой можно было выпестовать братство новых масонов, идеология и задачи которых полностью отрицали идеологию и задачи старых. Наконец, брошенное семя проросло. Среди кинирийских ведунов зародилась новая смута. И знают об этом лишь новые масоны, кое-кто из высшего руководства моего Ордена и вы, Антон Николаевич. Тайна, из-за которой миллионы сложили свои головы.

— И что мне теперь делать с этим богатством? — с едкой иронией спросил Антоний. — В прах обратиться за светлую радость тайного знания? Харакири подойдёт?

— Ну, зачем же? — в тон Антонию возразил Берзин. — Ваша смерть стоит дороже.

— Не понял, — Антоний насторожился.

— Сейчас поймёте, — убежденно заверил Берзин. — Когда в конце девяностых годов двадцатого века среди кинирийских ведунов вызрел новый заговор, обстановка на Земле была уже совсем иная. Мощная разветвлённая организация с огромными человеческими и финансовыми ресурсами, собранная в один кулак братством новых масонов, была готова к новому восстанию. Кинирийские ведуны чрезвычайно живучие и умные твари. Они не умирают, а лишь перерождаются, меняют облик. Их память…

— Ну, об этом вы мне можете не рассказывать, — согласился Антоний и тут же попытался разобраться в одном не до конца ясном для себя вопросе. — Лучше растолкуйте, как новые ведуны о новых масонах узнали? Вы же сказали, что всех опальных ведунов истребили.

— Я же говорю, — Берзин с неохотой отвлёкся от основной темы разговора, — у них генетическая память. Это мы познаём мир с рождения, а кинирийским ведунам то без надобности. Они размножаются клонированием, и клону передаётся память предыдущего ведуна. Видимо, кто-то выжил. Короче… несколько лет назад кинирийские ведуны заключили с новыми масонами союз, к которому присоединились и члены высшего руководства Ордена Тамплиеров.

— Им-то зачем?

— Кому?

— Ведунам, — только сейчас Антоний заметил, что Берзин начал изредка и нетерпеливо постукивать тростью о пол.

— Цель кинирийских ведунов в этом союзе — власть над человечеством, — разъяснил Берзин, — Цель новых масонов — спасти само человечество. И не более того. Цель руководства Ордена Тамплиеров — выжить и уничтожить кинирийских ведунов. Мы воины, и, в отличие от новых масонов, никогда не смиримся с тем рабством, которое кинирийские ведуны уготовили людям в своём новом мире тоталитарного фашизма. Вот по этой причине я и не могу прямо сейчас забрать с собой и Кашина и Орлову вместе. Все яйца в одной корзине не хранят.

— И вы думаете, мне стало яснее? — Антоний осоловелым взглядом тупо упёрся в крупное лицо Берзина.

— Видите ли, Антон Николаевич, — в голосе Берзина прошелестели нотки разочарования. — Посвятив вас в тайные знания, я ступил на очень тонкий лёд. И вынудило меня к этому одно новое обстоятельство, изменившее всё. Ну, или почти всё. Ребёнок Насти — млешник, и у него тоже есть иммунитет. И об этом знаем только вы и я…

«Так и знал! — пронеслось в голове Антония. — Японец. Япона мать! Ведун валгайский. В кошки-мышки со мной поиграть хочешь, Марк Савельевич. Ну-ну, доиграешься. Старый пень».

…ребёнок, — продолжал Берзин, — позволит выиграть время. Найти базы Муавгаров — полдела… их ещё надо взорвать. Будем надеяться, что кинирийские ведуны не ошибаются, утверждая, что Эфгонды не начнут освоение Земли, не отловив Кашина. Так что ваша кончина пока не входит в мои планы. Я реалист. В ваших руках два уникальных млешника. А вы слишком умны и к тому же вам чертовски везёт. Прямо-таки прёт! В чём вам моё искреннее восхищение.

— Польщён. Весьма, — взгляд Антония снова затвердел, тело напряглось, как натянутая тетива боевого лука.

— Как видите, я с вами до конца честен, — подчеркнул Берзин. — Когда речь идёт о судьбах человечества, законы морали превращаются в песок, предательски подсыпанный в тонко настроенный механизм жизни…

— Короче, — не разделил философского настроя Антоний, задетый циничной откровенностью тамплиера.

— Пожалуй, всё, — ледяным тоном закруглился Берзин. — И не забывайте. Мы не прощаем…

— Ой, я вас умоляю! — дал яростную отповедь Антоний. — Зачем так шуметь?! Здесь хватит за всё. С лихвой. Насколько я понимаю, жизнь налаживается. Уже ни у вас, ни у меня нет никакого выбора. А посему… это чтоб вы знали… лично моя цель… теперь… любой ценой уберечь Кашина. Потому что пока он дышит и хорошо кушает… живу я, Сёма, и куча симпатичных девчонок. Да! Я прагматик.

— Помилуйте, Антон Николаевич! — не скрывая радости, воодушевлённо воскликнул Берзин. — Я совсем не хотел вас обидеть.

— Да ладно вам, не хотели, — обиженно отмахнулся Антоний. — Разжёвываете мне тут, как умственно-отсталому. Я кинириец. Ставьте задачу. Не пойму — спрошу.

Глаза Берзина засветились боевым огнём, и он сжато изложил план действий:

— Орлову сейчас отправим на авианосец, с него на истребителе в Южную Америку, и там передадим новым масонам. Они попробуют сделать вакцину от вируса. Если получится, подкинем Гирфийцам новых млешников… с иммунитетом. Пусть ловят. Время дороже. А вы, Антон Николаевич, отвлечёте неприятеля от ребёнка.

— То есть? — уточнил Антоний.

— Вам придётся принять огонь на себя, — лаконично пояснил Берзин. — Будете с Кашиным колесить по миру…

— Стоп! — прервал Антоний: чёткая, ясная до этого цепочка мыслей вдруг оборвалась и смешалась. — Что-то мне никак на ум не идёт, аж башка вскипела. Если всё дело в моём млешаке, чего бы его не туда… в Южную Америку, и концы в воду, чтоб уж, как говорится, во всём мире красота и гармония?

— Нельзя, — сухо отрезал Берзин. — Это моя личная позиция. Кинирийский ведун, допущенный в подземелья новых масонов…

— Как?! — окончательно запутался Антоний. — Ведун с млешаками? Это ж всё равно, что козла в огород…

— Я сам уже многое перестал понимать в логике новых масонов, — честно признался Берзин. — Но одно знаю твёрдо. Стоит Кашину задержаться на одном месте, его сразу же вычислят, и время будет упущено. Поэтому, пока не началась война…

— Какая война? — опешил Антоний.

— На базы Муавгаров будут сброшены термоядерные бомбы, — будничным тоном пояснил Берзин, — и… начнётся война. Сработают автономные системы противоракетной защиты ведущих ядерных держав. За ней… долгая, долгая зима. Океаны замёрзнут…

— И это, по-вашему, решение задачи, — изумился Антоний. — Тогда какая к чёрту разница? Муавгары или ядерная война?

— Эфгонды перед тем как высадиться на Землю перебьют всех людей, до единого, — терпеливо втолковывал Берзин. — А вот после войны непременно кто-нибудь да выживет. Ведуны об этом уже позаботились. Без нас для них всё теряет смысл. Да и новые масоны не сидят без дела.

— Да уж… Чего может быть хуже ядерной войны? — обуреваемый сомнениями протянул Антоний.

— Может, — потухшим голосом усугубил Берзин. — Биологическое оружие.

— Вирусы? — блеснул эрудицией Антоний.

— Нет, — не порадовал Берзин. — Гораздо страшнее. То, что даётся нам с рожденья.

— Чушь, — скривился Антоний.

— Если бы, — мягко возразил Берзин. — В нас есть группа спящих генов, которая… Хотя… что я вам рассказываю? Достанет одного факта. Люди не происходили от обезьян, а были созданы из них… Эфгондами, для каких-то своих целей. А уж они-то загодя предусмотрели…

— Ладно, фигня это всё, — вернулся к главному Антоний. — Если я правильно понял: пока Кашин со мной, можно надеяться, что атомная война не за горами. Потеряю… — кинириец задумался.

— Человечество будет обречено, — помог Берзин. — И кое-кто… этого не понимает.

— Я в том числе, — присоединился к кое-кому Антоний. — Накрыли бы всех этих тварей… разом.

— Мы бы так и сделали, — не со всем согласился Берзин, — но, увы, миром правят не только люди. Кроме того, если о базах Эфгондов на Луне и Марсе нам сейчас известно достаточно, то с базами Муавгаров на Земле сложнее. Как выяснилось, Гималаи — не единственное место их базирования. Пробы воды, которые удалось достать из подлёдного озера, под четырёхкилометровой толщей льда в Антарктиде, дают основания полагать, что… — тамплиер посмотрел на часы и, не закончив мысль, с какой-то безысходностью заговорил совсем о другом: — Здесь кинирийские ведуны правы. Если сначала разбить базы Эфгондов, то Муавгары ликвидируют кинирийских ведунов и захватят Землю. Тогда нам уже никто не поможет. А так… может, улыбнётся удача, и мы с помощью ведунов уничтожим все базы Гирфийцев. В первую очередь Муавгаров, потом Эфгондов, а там и… даст Бог, с кинирийскими ведунами поквитаемся. С ними, родными, будет проще. Их разум устроен так же, как и наш… или почти…

— Как же всё запущено, — сокрушенно покачал головой Антоний.

— В общем, — подытожил Берзин, — где бы вы ни оказались, валгаи, кинирийцы — все должны знать — млешник жив. Дразните, маните их, но не попадайтесь. Об Орловой и её ребенке забудьте. Кашину я вкратце всё объясню.

— А без этого никак? — высказал опасение Антоний. — Закатит истерику…

— Не закатит, — заверил Берзин. — Тот японец, которого вы видели…

— Вы о ведуне? — поделился подозрениями Антоний.

— Как? — в замешательстве спросил Берзин. — Откуда вам?..

— Марк Савельевич, — снисходительно улыбнулся Антоний, — я вас умоляю. Часто догадка ближе к истине, чем свидетельство очевидца.

— Ну, да, конечно. Вы же кинириец…

— Так вот… неувязочка. Выходит, о ребёнке знает и…

— А-а, вы про это, — Берзин подался вперёд и заговорил тише. — Пустяки. Для этого существует специальный порошок. Ну… вы же кинириец. Понимаете. А пока, пусть занимается своим делом. Кстати, думаю, он их уже подготовил. Пора бы уже…

— В каком смысле, подготовил? — забеспокоился Антоний. — Кого — их? К чему?!

— К гипнотическому сеансу, — не разделяя тревоги Антония, исчерпывающе объяснил Берзин.

Антоний (как громом поражённый) вскочил с дивана:

— Кого?!..

— Не волнуйтесь, Антон Николаевич, — Берзин тоже встал. — К вашему другу это не относится…

Антоний с криком «Семё-о-он!» перескочил через сумки с деньгами и ворвался в спальню: Кашин и Орлова спокойно сидели на краю кровати, а Семён с японцем стояли у окна и о чём-то непринуждённо беседовали по-русски.

— Чего? — встрепенулся Семён.

— Да так… — Антоний внимательно вгляделся в лицо японца: — Шпрехин зи дойч, парле ву франсе или абле испаньоле, сеньор самурай?

— Всё равно на каком, — проговорился ведун.

Антоний подхватил Семёна под руку и потянул за собой:

— Поди-ка сюда.

Семён оглянулся на японца:

— Извини, братан. Дела.

В это же самое время в спальню вошёл Берзин.

Антоний вывел Семёна и закрыл дверь:

— Пусть пошушукаются…

— Чего, всех забирает? — спросил Семён.

— Сядь, — Антоний пихнул Семёна на диван, а сам плюхнулся в кресло. — Кажется, это наш последний круиз. Знаешь, с кем ты сейчас разговаривал? С ведуном.

Семён подскочил с дивана как с раскаленной сковородки:

— Во! Тварь!

— Сядь! — грубо приказал Антоний. — Это не всё.

Семён подчинился, поняв по яростному взгляду товарища, что только этим дело не ограничится.

— Пока они там нашим подопечным мозги промывают, — тоном, не терпящим возражений, произнёс Антоний. — Я тебе здесь твои вправлю, — и кратко изложил Семёну суть дела: про Эфгондов, новых масонах и бунте кинирийских ведунов.

Потрясённый услышанным, Семён приуныл и капельку обмяк:

— Значит, хэпиэнда не будет.

— Ты-то чего изводишься? — не разделил настроение друга Антоний. — Можешь забирать свою долю и сваливать. Ты никому ничего не должен.

На скулах Семёна заиграли острые желваки:

— Тебе сразу в харю заехать или подождёшь, когда гости разойдутся?

— А вот грубить не обязательно, — широкая улыбка без края расплылась на довольном лице Антония. — Чего он тебе там втирал-то?

— Не помню… — озадачено почесал затылок Семён. — Чего-то интересное…

Из спальни вышли Берзин, ведун и Орлова. Антоний встал, приосанился.

— Кстати, — мимоходом обронил Берзин, — на вашем счету в Коммерцбанке уже не триста миллионов долларов, а три миллиарда евро. У вас могут быть расходы. Денег не жалейте. Закончатся — добавим.

— Вот за это премного вам благодарен, — ещё больше приободрился Антоний. — Так надоело копейки считать…

— Прошу вас, — Берзин посторонился, пропуская вперёд Орлову, после чего тихонько шепнул Антонию: — Там Николай Михайлович… Пусть поспит. Через часик разбудите. Он уже в курсе. Да, и… чтобы ни о чём не думалось. До Америки вас будет сопровождать авианосец США.

Слегка пошатываясь, с полузакрытыми глазами, Орлова, бережно поддерживаемая за руку валгайским ведуном, вышла из каюты. Берзин проследовал за ними.

Вскоре Берзин с командой сопроводили Настю Орлову на военный вертолёт и покинули корабль.

Погода испортилась. Стылое небо затянуло тяжёлыми низкими облаками. Надвигался шторм.

С юга наперерез круизному лайнеру величественно дрейфовал гигантский айсберг площадью пять тысяч квадратных километров…

Эпилог

— Он там, часом, материки не перепутал, Колумб хренов, — ворчал Антоний, тыча босой пяткой в пол мимо тапочек: утро не радовало; бессонная штормовая ночь выжгла все душевные силы на три дня вперёд. — Антарктида голимая. Носа не высунешь…

— Айсберг, — Паша, он же персональный дворецкий при каюте Антония, дыхнул в стекло иллюминатора и привычно тиранул фланелевой тряпицей.

— А мы, типа, Титаник, да? — Антоний скривился: острая, нервно-визгливая нота, выдавленная из-под тряпицы, резанула тонкий слух, как иголкой. — С таким капитаном точно хлебнём. Двенадцать часов дня, а у него за бортом как у шахтёра за пазухой…

— Не понял! — дворецкий вгляделся в далёкую кромку исполинской льдины. — Что это?

Антоний подошёл, но кроме черноты ничего не увидел:

— Слышь, ты, бдун косорукий!..

— Да вон же! — дворецкий попятился назад: глаза округлились.

Антоний ткнулся в стекло, прищурился. Сквозь мутную пелену сумрака он с трудом различил на горизонте рыхлую ниточку льда. Минута — и уже струна, лента, полоса…

— Семён! — позвал Антоний.

— Да здесь я, — вяло откликнулся Семён, всматриваясь в непробиваемую темень соседнего оконца. — Как думаешь, далеко?

— Порядком, — Антоний обернулся к дворецкому: — О нём, что ли, оповещали?

— О нём, — мотнул головой Павел. — Говорят — гигант. Потому и стоим.

— А он, значит, сам к нам решил… — Семён зевнул. — Своим ходом… — и неожиданно заорал: — Смотри-и-и!..

Во всю ширь безбрежного окоёма на корабль стремительно надвигалась нечто огромное и величественное. Мертвенно-белая гряда зубчатых скал вздыбилась к самому небу. Бурливые волны перед основанием отвесной стены отяжелели и сгладились, укатавшись в один могучий оседающий куда-то ко дну вал.

Корабль накренился и по наклонной заскользил навстречу ледяной глыбе.

Снаружи послышался гул. Лайнер тряхнуло. Мебель в каюте сдвинулась.

— Амба! — огласил Антоний. — Приплыли!

Гудение за бортом переросло в пушечную канонаду. Казалось, вершины плавучих гор врезались в небосвод и вместе с ним развалились на части. Целые континенты кусками уходили на дно взбаламученного океана, поднимая на сотни метров ввысь грохочущие фонтаны мёрзлой воды. Из-под обломков айсберга вздыбилась и набрала силу невиданных размеров волна. Океан и небо смешались. Круизный лайнер взмыл вверх: неодолимые силы природы крутили, бросали его как щепку; в каюты и трюмы ворвался смерч. Несколько секунд и всё стихло.

Первым очнулся Семён:

— Это чего было?

— Опять тапок потерял… — Антоний помял ушибленную ногу. — Как там наш этот… придворный дворник?

Семён пробрался по обломкам мебели к лежащему на полу дворецкому:

— Жив, нет?

Павел ошеломлённо глядел в никуда и, видимо, ещё не совсем понимая своего положения в пространстве, промычал:

— Мы-ы… вы…

— Дышит, — Семён подцепил служащего за шкипок и приподнял: — Что, укачало, боцман?

— Не… — заторможено мотнул головой Павел.

— Тогда дуй на палубу, — Семен помог дворецкому подняться на ноги и подтолкнул к выходу. — Разузнай, чо там за кипешь. Давай, давай, греби ластами, матрос. Не видишь, ко дну идём.

Павел пошатываясь вышел из каюты.

— Нет, ну ты глянь, Сём, — Антоний снял с ноги оставшийся тапок и запустил в Кашина. — Тут, блин, как космонавт, все углы в кубрике башкой отметил, а этот второй день без просыпу. Медведь в дупле так не дрыхнет, или кто там… сова в берлоге. Может, ты ему две дозы всыпал, аптекарь? Ты инструкцию-то читал?

— Мелко. Я на глаз…

— Тьфу! Бестолочь! Я тебе сколько раз говорил — читать сначала, а потом сыпать, тыкать! Это же — снотворное.

— А чего он? Зануда. Ему же объяснили. Планида его такая. Ну, хочешь, разбужу?

— Ладно, чёрт с ним. Пойдём тоже… на воздух, понюхаем. Где ботинки?!

— Вон, на диване один…

Выйдя из каюты, друзья сразу же окунулись в невообразимую атмосферу всеобщей паники и разрухи: толчея, давка; крики о помощи, ругань, плачь; кровь, раненные; всё раскидано, разбито, переломано.

— Куда прёшь, скотина?! — сразу же взял нужную тональность Антоний, отпихивая от себя метущегося у лестницы толстяка в пижаме.

— Пробоина что ли?

— Сень, не каркай, — Антоний схватил пробегающего мимо паренька в расстёгнутой униформе и рявкнул: — Давно тонем?!

— С чего вы взяли? — парнишка энергично затряс головой. — Всё на плаву.

— А чего народ волнуется?

— Цунами прошла…

— Ступай, — не дослушал Антоний и повернулся к Семёну: — Иди к Кольке. А я здесь пошарю. — Вбежав по лестнице, обернулся: Семён не уходил. — Ну, чего ещё? Иди, говорю. Я быстро.

Семён ушёл.

Антоний поднялся на верхнюю палубу. То, что он увидел, поразило воображение.

Уступы рублёных глыб сдавили побитые борта могучего судна железными тисками. Выполнялась команда — «Полный назад!» Надрывное гудение могучих моторов слилось с дрожью корабельного корпуса. Стальные винты крошили подводные пласты спрессованного снега в труху. Щетинились, скрежетали и скалились о тугую броню острые края плавучих островов. Океан, скованный нагромождением причудливых торосов преобразился до неузнаваемости. Подвижный панцирь укрыл ледяной кашей всю поверхность до самого горизонта. Открытая вода лишь изредка мелькала антрацитовым отсветом в узкой полынье фарватера и тут же затягивалась. Рукотворный колос, ведомый опытным капитаном, уверенно набирал скорость, давя и тараня надвиги массивных льдин. Постепенно непроходимая россыпь дрейфующих обломков сменилась зыбучей хлябью мёрзлого крошева. Гул моторов стал тише и ровнее. В толпе шевельнулся протяжный вздох одобрения. Сгрудившиеся у бортов люди, начали потихоньку расходиться. Необычный для этого времени года и широт холод крепчал. Наконец, морозный ветер разогнал с палубы последних зевак.

Антоний тоже вернулся в каюту.

— Ну, чего там? Тонем? Нет? — встретил с расспросами Семён.

— Да кто чего, — отмахнулся Антоний. — То ли полюса у Земли сместились, то ли война ядерная началась…

— Ух, ты!.. А корабль? — выпытывал Семён. — Корабль в порядке?

— До Владивостока дотянет.

— Как до Владивостока?

— Возвращаемся. Вперёд не пробиться. Если только на лыжах…

— И чего теперь?

— А я знаю?

Content

Виктор Антоненко
ОХОТА НА БОГА

Пролог

Часть 1. Зверь

Глава 1. Непрошенные гости

Глава 2. Тайный промысел

Глава 3. Валгаи

Глава 4. Вольнонаемный

Глава 5. Кинирийцы

Глава 6. Необоснованное задержание

Глава 7. Под сенью морга

Глава 8. Плоды нехороших предчувствий

Глава 9. Нет худа без добра

Глава 10. Генерал

Глава 11. Муавгары

Глава 12. Переезд в Москву

Глава 13. Организационные мероприятия

Глава 14. Диггер

Глава 15. Больница

Глава 16. Москва подземная

Глава 17. Тамплиеры

Глава 18. Знакомство с собой

Часть 2. Охота

Глава 19. Цена тайны

Глава 20. Новые масоны

Глава 21. Заговор

Глава 22. Глоток свободы

Глава 23. Смелый план

Глава 24. Час от часу не легче

Глава 25. Спасение

Глава 26. Похищение

Глава 27. В логове доброжелателей

Глава 28. Эфгонды

Глава 29. Сделка

Глава 30. Волки в овечьих шкурах

Глава 31. Схватка

Глава 32. Добыча

Глава 33. Последний круиз

Эпилог