Владимир Березин

Он говорит

© Березин В., 2017

© Камаев В., обложка, 2017

© Издательство «ArsisBooks», 2017

© Дизайн-макет ООО «АрсисБукс», 2017

* * *

Жизнь в больнице — особая жизнь. Не хуже любой другой, кстати.

А жил я тогда именно особой жизнью: по дому ходил с одним костылём, на улице — с двумя, мочился по утрам два раза — один в банку, а второй в раковину и дёргал свой хрен сам, без чужой помощи.

Нет, сначала лежал я в больнице. Лежал долго, привык, потому что возвращался потом туда ещё и ещё.

А там смотрел на разных людей, которых меняли, как блюда на званом обеде.

Рядом лежал олигофрен. Говорил он:

— Виталька, блин, завтра домой едет… Витальке, блин, костыли принесли…

Лопотал он громко и матерно, а иногда плакал. Плакал горько — выл в подушечку. Перед операцией мы ему рассказали, что нескольких больных режут одновременно, и он написал на своей ноге: «Виталькина левая нога», чтобы не пришили по ошибке чужую — какого-нибудь негра, например.

Была у него девушка — маленькая и круглая, головкой похожая на маленькую луковку.

Брат приходил к нему, немногословный и более вменяемый.

Все они были нерасторжимы в своей похожести, тягостно было слушать их горловую речь, будто была передо мной пародия на нормальную семью, нормальную любовь, нормальные отношения. А пародия эта была яркой, с цветом, запахом, и струился мимо моей койки утробный матерный строй.

Был в этой палате бывший таксист, проработавший в такси шестнадцать лет, а потом просидевший двадцать семь месяцев в Бутырках по совершенно пустяковому делу — за какие-то приписки и прочие махинации начальства. Как-то весной он шёл по улице и нёс авоську с тремя десятками яиц. Бывший таксист поскользнулся, но не разбил ни одного яйца. Правда, при этом сломал руку.

Другой сосед, ухоженный старичок, был удивительно похож в профиль на французского президента Миттерана.

Соседи менялись, а я между тем говорил с теми и с этими.

— Ты вот как влетел? — учил я олигофрена жизни. — Двинул за водкой, перебегал в неположенном месте… Материшься всё время. Вот погляди, то ли дело я — трезвый, неторопливый, сбили на пешеходном переходе.

Заведующего отделением звали «оленеводом», видимо намекая на северо-восточное имя и отчество.

На одном из обходов он представлял больных профессору.

— Поляков, олигофрен — произнёс оленевод.

— Что-о-о!? — возмутился олигофрен Поляков.

— Демьянков, военнослужащий, — не меняя тона, исправил положение оленевод.

Чем-то моё существование напоминало день рождения, потому что постоянно, хотя и в разное время приходили друзья и несли — кто закусь, а кто запивку.

Пришёл армянский человек Геворг и спросил, не играем ли мы в карты.

— Да, — мрачно ухмыльнулся я. — По переписке.

Можно, конечно, делать из карт самолётики, но нет вероятности, что они прилетели бы в нужное место. Самолётики были сочтены излишеством.

Под вечер приходила правильная медсестра, оснащённая таблетками, шприцем и чувством юмора.

— Дам всё, кроме любви и водки, — говорила медсестра, перебирая таблетки.

А вот другая история — и всё про то же. Ее мне рассказал друг, покачиваясь, как и другие, на краешке койки.

В Симферополе тогда началась новая война. Киевское правительство начало выяснять, кто здесь главный, и объявило войну преступности. С Западянщины прислали нового начальника милиции с замечательной фамилией Москаль. Как он там раньше существовал — непонятно.

Началась борьба с преступностью, заморозили приватизацию Южного берега. Четыре десятка депутатов Верховного Совета Крыма оказались в розыске. Один, самый главный мафиозный человек, был даже арестован — не ожидал от милиции такой наглости.

Всего этого наш приятель, лежащий в больнице после аварии, не знал. У него была амнезия, и вот он лежал, чистенький и умытый, со всякими грузиками на ногах и руках, абсолютно ничего не помнящий.

В эту больницу положили одного недостреленного бандита. Те, кто его недострелил, решили завершить начатое и просто кинули гранату в ту палату, где он лежал.

Недостреленный в этот момент куда-то вышел, и вместо него погибли врач и медсестра. После этого недостреленного положили прямо в палату к нашему приятелю.

И вот, завидев такое дело, приятель наш от ужаса пришёл в себя. Амнезия его прошла, и он, стуча по асфальту гипсом и гремя грузиками, уполз домой.

Вот так я и жил.

Текст этот похож на жидкость в колбе — от переписывания, как от переливания он частично испаряется, а частично насыщается воздухом, примесными газами, крохотной козявкой, упавшей на дно лабораторной посуды.

В больнице время текло справа налево, от двери к окну. Из двери появлялся обход, возникали из её проёма градусники и шприцы, таблетки и передвижная установка УВЧ с деревянными щупальцами, увитыми проводами.

Время становилось изотропным не сразу, постепенно вымывая старые привычки. Вот я и забыл, что можно спать на боку. Движение времени создавало ветер, уносящий планы на будущее. Всё покрывалось медленным слоем жидкого времени, его влажной патиной.

Я спал, и моё время стояло на месте.

Жизнь ночной больницы была особой. В тот час, когда уходили врачи, она еще не начиналась. И тогда, когда последние посетители торопились взять в гардеробе свои пальто, она только зачиналась. Вот проходили сестры, тыкая шприцами в тощие и толстые задницы, и это был ещё только первый звоночек перед ночными разговорами. Звоночек включал инстинкты, но, не имея реального продолжения, инстинкты давали движение ночным разговорам. Жизнь начиналась тогда, когда дежурные сестры и врачи прятались по своим норам. Тогда-то и шли неспешные разговоры, и длилось, длилось пересказывание собственных и чужих жизней.

Одни действительно вели разговор, а другие, со светлыми от боли глазами, старались отдалить момент, когда они поодиночке схватятся с бессонницей.

Молчать тут было трудно, потому как, когда говоришь, боль отступает.

«Не молчи, — говорит тебе всё, — Твои слова, вот что от тебя только и останется».

Вот они все и говорили.

Он говорит: «Я всегда завидовал людям, что умели брать взятки. Нет, разумеется, я завидовал не вымогателям, не упырям, что сосут последнюю, ржавую от испуга кровь обывателя. Я завидовал людям, что умеют поставить свою жизнь так, что на них сыплются земные и прочие блага за проделанную работу. И сам я делал подарки здешнему хирургу, собравшему меня по частям, благодаря которому я сохранил количество ног, обычное для человеческих особей.

Несколько раз я ожидал материальной благодарности такого рода, но оказывался в странном положении, о котором я сейчас расскажу.

Итак, всё было криво, гадко, причём в несостоявшемся меня подозревали с гораздо большим усердием, чем в настоящих грехах.

Однако случилось странное — мне обещали каких-то денег, я отработал их и стал ждать немедленного и безусловного обогащения. Но дата выплаты отдалялась, срока отсрачивались, встречи откладывались. Наконец, я увидел своего заказчика.

Мы мило поговорили, обменялись новостями и анекдотами, и вот он начал грузиться в машину. Я остался на тротуаре один, и ко мне вернулась забытая было цитата.

Однажды, когда был ещё жив литературовед Лебедев, он спросил студентов, откуда взят приведённый им текст. Студенты были образованные и сразу закричали слова „коляска“ и „Гоголь“.

Вот она: „Чертокуцкий очень помнил, что выиграл много, но руками не взял ничего и, вставши из-за стола, долго стоял в положении человека, у которого в кармане нет носового платка“».

Поворачиваясь на койке ко мне, он говорит: «А мне тогда повезло — всех, кто со мной служил, прямо из тёплых немецких квартир вывезли в Тверскую область, да и в палатки. Жёны плачут, дети в соплях. А меня послали переучиваться, да на что переучиваться, так и не придумали. Хорошо хоть довольствия не лишили. А тут германский канцлер дал нам немало кредиту для того, чтобы офицеров на предпринимателей переучивать. Затея эта, по мне, была странная — хороший офицер предпринимателем быть не может.

Исполнительным начальником — да, а вот предприниматель только из неважного офицера выйдет. Но мне всё равно делать было нечего, не мёрзнуть же посреди взлётного поля в ожидании перемен, так что и поехал я туда. Собралась нас целая группа, причём большей частью какие-то полковники синего цвета. Такой небесный цвет они имели оттого, что умело распорядились вверенным им имуществом, да так распорядились, что несколько лет протрезветь не могли. Я среди них — дурак дураком, трезвый, да ещё без денег. Опять же, за водкой меня всё время норовят послать, потому как я наблатыкался в чужом наречии и ещё кое-чего кроме „хенде хох“ и „вафен хинлеген“ знал.

Началась у нас особая жизнь — возят нас по разным предприятиям, а полковники мои головами кивают, как китайские болванчики. Как голова вниз пойдёт, так губы на фляжку попадают, а как вверх пойдёт, так кадык дёрнется. Что им все эти сахароделательные заводы и маслобойни с мельницами? Но я-то так не хочу, мне ещё жить хочется, оттого я учу чужие слова, да стараюсь так, чтобы „хенде хох“ невзначай не выскочило. А то историческая память — сложная штука, с ней не пошутишь. И тут привезли нас на завод Вюрца — даже не завод, а склад. Да не склад а город, ангар в десять вёрст да с Исаакия высотой, стоят там огромные шкафы со всякими гайками и болтами, а вокруг них снуют механические блохи и с разными верояциями из каждого ящичка, что нужно, забирают, в коробочки складывают и на продажу волокут. Зрелище, доложу вам, космическое.

Но тут меня кто-то за рукав дёргает и от этого зрелища отрывает. Это один из моих полковников, трясётся аж весь и на свой бейджик показывает.

— Вова, — говорит, — у меня чужой документ. Мне на чужую фамилию выписали — гляжу, а у него действительно написано Besuher — посетитель, значит. Я выражаю удивление этакой его скорбью и говорю: ну и что с того, фляги ваши, что ль, от этого опустеют? Мир иначе завертится? Ан нет, трясётся тот и шепчет: „Не выпустят“. Видно, немецкая водка ударила ему в край исторической памяти, и эта память наружу полезла. Смекнул я, что надо делать, и побежал к немцам. Говорю: тут у нас один господин хочет себе эту пластиковую штуку на память оставить, можно ль такое дело? Очень даже можно, отвечают немцы, мы, более того, это завсегда пропагандируем, потому что тут наши гербы и изображения, и оттого слава о нас распространяется. Пусть даже и в чужих сервантах.

Потом говорю полковому начальнику: так и так, отмазал я вас. Всё будет хорошо, пойдёте последним, а проходя, обязательно им улыбнётесь, дескать, я тот самый. Только уж потом вы меня не обидьте.

— Само собой, — говорит, — разумеется.

Ну, уезжаем, потянулся служивый народ к автобусу, а вот мой подопечный проходит местную караулку, и тут понимает, что забыл что-то сделать. И вспоминает: ах, да, матушки, улыбнуться надо! И лучше б он и вправду забыл, потому как от той улыбки охрана со своих стульев попадала, а те, кто остался стоять, принялись к стенам жаться. Что-то упало, покатилось, турникеты упали безвольно, а полковник мой, довольный, на выход пошёл.

Вот какие в старину полковники были, таких уж нынче не делают».

Он говорит: «Нам-то с вами это не актуально, но я всё же расскажу про сандалии. Оставим в стороне разницу между сандалиями и сандалетами, чёрт с ними, не в этом дело.

Я с молодости не мог понять, отчего сандалии нельзя было носить с носками. В детстве-то я видел, что все носят, и — ничего. То есть, нет, в моём детстве все только так и носили. Я не то, что с носками, на колготки эти сандалии надевал (вот тоже битва при этих глаголах, как при Марафоне — скоро учёные люди эту разницу отменят, но я бы вот не стал — о чём говорить тогда, на что вскинуться образованному человеку, как суслику в степи, встать столбиком, засвистеть протяжно?.. Но я о носках — попробовал бы кто из нас, малолетних кандальников, эти сандалики на босу ногу надеть.

Но вот вопрос, который меня всегда мучил, — когда началась эта война модников против носков?

Что это за шибболет метросексуальный, выискивать людей в носках и сандалиях?

Где корни этой охоты на ведьм?

Где истоки?

Зачем?

Почто?

Вот как-то спросили одного знатного чиновника по делам молодёжи, прямо в телевизоре и спросили: откуда взялся этот спор про носки с сандалиями?

Спросили оттого, что он запретил молодым людям их носить совместно и норовил отчислить из-за этого всякого из своего молодёжного лагеря.

Отвечал на это руководитель так:

— Есть вещи, которые человек должен чувствовать. Вот не нужно майку внутрь тренировочных штанов одевать или там надевать, если ты не Чак Норрис. Вот Чак Норрис может себе позволить себе рубашку надеть под ремень в джинсы. Но если твоя фамилия какая-то другая, то не надо этого делать. Я вообще на эту тему долго думал. Вот мужчине в трусах вообще не надо ходить. Ну, не надо, если он не на приеме у врача, может быть, на пляже. А у нас люди сидят на лекциях в трусах. На лекциях! Это означает, что у них нет мозга. Такие вещи люди просто должны чувствовать. И вот эта — одна из них. Я это давно почувствовал, и в свое время, еще на первом Селигере, когда я наблюдал этот ужас — вот такие сандалии, черные отвратительные сандалии (они на пляже обычно продаются — турецкие, разваливающиеся), вот такой же черный отвратительный носок… Если один такой человек пройдёт по форуму, форум можно закрывать. Любой профессор Стендфорда, любой уважающий себя человек, увидев такое в носках и сандалиях, может сразу развернуться и уехать. Значит, здесь что-то не так…

Вот как говорил чиновник, да правда, сразу после этой речи куда-то сгинул.

Победили его носки. Или сандалии победили — не знаю.

Я не диссидент, а циник. Если стало чуть прохладнее, но не настолько, чтобы надеть туфли — отчего нет? Мне в моём цинизме сложно поддаться общественному давлению.

Однако, одни мне говорили, что метросексуалы в этой войне показывают свою мужественность: дескать, не натрут нам сандалии ноги, как каким-нибудь неженкам. Другие же товарищи рядом увязывали проблему с необходимостью предъявить педикюр. Впрочем, достаточно толстый слой лака на ступнях может снять необходимость использования как носков, так и самих сандалий.

Спрашивают так же: „Апостолы носили сандалии. Носили ли апостолы носки?“ — на это мы отвечаем: „Наверняка! Холодны ночи в Галилее. И если бы Пётр носил, как все они, носки, не пришлось бы ему выходить к костру и отрекаться“.

Современные израильтяне уверяли, что по этому шибболету отличали неадаптировавшихся русских эмигрантов, стоящих в самом конце пищевой цепочки. Но потом вышло, что по этому принципу можно опознать любую нацию.

Очевидно, что первым марафон пробежал человек в сандалиях.

Скажу иначе — бегать в сандалиях с перевязанными веревочками, сандалиях третьего срока, действительно не сахар. А вот новенькие сандалии отлично приспособлены для бега.

Вон, Меркурий, он же Гермес — толк понимал. По хозяйственной части служил. Так он в сандалиях не то что бегал — летал. Неизвестно, носил ли он носки, но мы знаем наверняка только то, что он не носил носки из синтетики. И это, я скажу, совершенно правильный выбор.

Маршал Жуков и вовсе носил портянки.

А воевал не хуже марафонцев.

Оказалось, что большинство европейских наций считает сандалоносочников неудачниками и растяпами, и отличает именно по этой примете своих — немцев, французов, русских. Впрочем, говорит, и лоха-американца легко отличить именно по этому сочетанию.

Мне подсказывают, что Валентин Катаев в беллетризованных мемуарах „Трава забвения“ описывал Бунина весьма примечательно: „Бунин был дачник столичный, изысканно-интеллигентный, в дорогих летних сандалиях, заграничных носках…“ В аристократизме Бунина сомневаться как-то не принято, как и в интеллигентности его собеседников, которым было всё равно: „…на стуле и заложив ногу за ногу, он весьма светски беседовал с папой, одетым почти так же, как Бунин, с той лишь разницей, что холщовая вышитая рубаха отца была более просторна, застирана и подпоясана крученым шелковым поясом с махрами, а сандалии были рыночные, дешёвые и надеты на босу ногу“.

Сдаётся мне, что сандалоносочное безумие в современной России было связано вот с чем — отцы моего поколения вполне себе никого не стесняясь, носили носки с сандалиями (если не работали в горячем цеху). А для человека в НИИ это было спасением от целого букета ножных болезней.

Потом пришла Перестройка и состарившиеся отцы из НИИ, со своими кульманами и ватманами, с учёными степенями и званиями стали синонимами лузеров.

Причём и в моём Отечестве, и в странах, куда многие работники рейсфедеров и рейсшин перебрались. Привычки они свои, конечно, не меняли. Именно поэтому нынешние сорокалетние с таким ужасом глядели на это сочетание. Пятнадцатилетним на всё наплевать — они знают, что можно носить всё со всем и видели в телевизоре не только молодёжного начальника, но и показы Живанши и Прада, где по подиуму рассекают модели в золочёных сандалиях и чёрных носках с искрой.

Я, кстати, с пониманием отношусь к людям, подозревающим носки с сандалиями в общественной опасности для обоняния. Я видал случаи, когда фраза „Наденьте же ботинки, и так дышать нечем!“ была вполне уместной. Однако ж, с другой стороны, всяк может ощутить, как ужасна немытость голых ног в открытой обуви!

Меня тут стали уверять, что и мокасины нужно носить на босу ногу. Ну так про мокасины мне ничего неизвестно. Мокасины для меня что-то из джекалондона. Их надо с трудом стянуть с натруженных ног, предварительно срезав обледеневшие завязки. Я только знаю, что в тяжёлый час, в трудную годину, их нужно сварить и съесть, или просто съесть, как съел героический сержант Зиганшин — сапоги. Сначала гармонь, а потом — сапоги. Одним словом: „Когда я услыхал, как Калтус Джордж орет на перевале на своих собак, эти чёртовы сиваши уже слопали мои мокасины, и рукавицы, и все ремни, и футляр от моего ножа, а кое-кто уже стал и на меня посматривать этакими голодными глазищами… понимаете, я ведь потолще их“.

Я как раз думал об обстоятельствах вкуса. И в связи с этим вспомнил какого-то малолетнего певца, эстрадную знаменитость, подростка, что принципиально вышел на сцену во фраке и белых кроссовках. Я рассуждал о нём вполне академически (певца этого я за человека не считал совершенно по иным причинам), и вот канва размышлений была такая: есть некий костюм, который, по сути, неразрывен, просто носится в несколько частей. Разрывать его нельзя, вроде как нельзя носить неверную, неуставную форму. И общественное раздражение как раз возникает, когда форма нарушена. Но сейчас в разные части и подразделения приказы спускаются несвоевременно. Одни по-прежнему ходят в грачёвских аэродромах, другие уже нацепили каракулевые береты от Юдашкина. Где-то и вовсе ополоумевшего инспектора встречает часовой в будёновке. Интуитивно наблюдателя пугает генерал в полной форме и чешках, точно так же, как и концертный костюм с кроссовками. Такой генерал подобен бегущему по улице человеку его же звания — он сеет панику.

Но когда выясняется, что войны нет, то включается нормальная ксенофобия по признаку: „Нет, я ничего против не имею, у меня даже один друг носил носки с сандалиями, но всё-таки, лучше их всех, вместе со всей их обувью — в Дахау“.

Но придёт директива из Prada, что нужно носки под сандалии носить, пройдёт пара-тройка лет, и все будут говорить, как в тридцатые и сороковые у них, и как в пятидесятые-шестидесятые у нас: „Без носков? Фу…“

Люди стадны и мычат.

Уже пишут: „Носки с сандалиями, туфлями встречаются в свежих коллекциях Prada, Mark Jacobs, Ferragamo, Dior, Galliano, Dolce&Gabbana и других“, и я сразу верю. Всеми фибрами.

Пару лет назад даже журнал „Сноб“ разрешил нам носить одновременно и то и другое.

А уж он-то о-го-го.

Не забыть, ещё, кстати, купить сандалии. Носки у меня уже есть».

Он говорит: «А я расскажу о бытовом ужасе. В те времена я ещё, как говорят, употреблял. Тогда алкоголь продавали в любое время суток, но я и вовсе пользовался услугами одной компании, что везла мне еду к порогу. Как-то они снова приехали менять еду на деньги. В одной из коробок обнаружилась реклама говорящей водки.

„В Пробку записано пятнадцать разнообразных тостов, которые звучат после каждого открытия бутылки. Причём это не просто тосты, а целое представление с музыкой, шутками, смехом. Говорящая Пробка даже Пьянеет — тосты становятся ещё веселее“.

Вот, думаю, ёрш твою двадцать, гадость какая!

Гадость!

Гадость!

Пробка, видите ли, говорящая! С электронным писклявым, наверное, голосом, будто гонконгская расписная открытка.

Оказалось, что ответственные люди слышали одну такую — она не разговаривала. В ней что-то перемкнуло.

Поэтому она кричала, свистела и ухала. Причем такими загробными голосами, что пьяница сразу представлял себя Пушкиным в кибитке… Метель… Михайловское… Домового ли хоронят, ведьму ль замуж выдают…

Нет страшнее картины хмурого одинокого пьяницы, что чокается с бутылкой, крутит туда-сюда пробку, выкрикивает пробка тосты, за окнами ночь, и нет спасения от этого электронного ада».

Он говорит: «Я научу тебя Родину любить.

Вот ты — интеллигент, то со слезой народ жалеешь, то боишься его, опять же, со слезой.

Из левого глаза у тебя ползёт слеза сострадания, а из правого — слеза испуга.

Так ты и живёшь, с мокрыми глазами.

Я тебе расскажу, что нужно для того, чтобы приникнуть к народу — меня об этом иногда спрашивают, и ответ у меня теперь наготове.

Настоящему русскому интеллигенту нужно для утверждения в этом качестве прийти в магазин и, заняв очередь, выйти на волю, в октябрьский промозглый воздух. Закурить „Беломор“ с дембельской гармошкой. Гармошку на папиросах я научу тебя делать, не боись.

— Эй, братан, — окликнут тебя. И ты поймёшь, что пока не сделал ошибок.

К тебе подойдёт сперва один, тщательно тебя осмотрев. Он спросит, нужен ли тебе стакан. Вместо ответа ты вынешь стакан из кармана и сдуешь с него прилипший мусор. Тогда подойдёт и второй — спросит денег. Надо, не считая, на глаз, отсыпать мелочь.

И вот тебе нальют пойла, оно упадёт в живот сразу, как сбитый самолёт.

— Брат, — скажет тебе первый, — сразу?

А ты ответишь, что занял очередь.

— Не ссы, — ответит второй и свистнет. Из магазина выйдет малолетка, ты дашь ему денег (уже по счёту) и он вынесет тебе полкило колбасы, черняшку, три консервные банки неизвестной рыбы и главное — то, что в стекле.

Торопиться будет уже некуда. Вы разольёте по второй и снова закурите.

Ветер будет гнать рваные серые облака, будто сварливые жёны — мужей. И в этот момент надо понять, что ничего больше не будет — ни Россий, ни Латвий, а будет только то, что есть — запах хлеба из магазина, гудрона из бочки и дешёвого курева. И ты будешь счастлив.

В этот момент проковыляет мимо старушка и скажет:

— Ну, подлецы.

И ты улыбнёшься ей.

Если соискатель сумеет в этот момент улыбнуться старухе, улыбнуться такой расслабленной улыбкой, после которой старушке даже расхочется плюнуть ему в залитые бесстыжие глаза — то, значит, он прошёл экзамен. Всё остальное: национальность, политические взгляды, ордена и пенсия — не важно, важна лишь эта улыбка русской небритой Кабирии, воспетой Венедиктом Ерофеевым.

А уж дальше плачь вдосталь — хоть правым глазом, хоть левым.

Потому как ты пьяный, и спросу с тебя никакого нет».

Он говорит: «Я люблю смотреть телевизор.

Дело-то стариковское, мне можно в этом признаваться. Это молодые сейчас нос воротят и не признаются.

А сами смотрят.

Сейчас им в свои компьютеры смотреть эстетичнее. А те, что с подвывертом хвастаются тем, что смотрят в окно.

Телевизор становится в глазах наших детей уделом плебса, нашим уделом то есть. Но ругать телевидение вообще — занятие зряшное, вроде как ругать молодежь.

Я и не ругаю.

Но вот меня что там удручает, в телевизоре-то, так это людоеды.

Потому как я был свидетелем прихода людоедов к нам.

Тогда, уже довольно давно, появились телевизионные шоу с выбыванием — они проходили и в замкнутых пространствах, и на фоне тропических морей с пальмами по краям.

Зрелища эти были людоедские.

В них, на пути к призу, персонажи постоянно кого-то едят. Причем этот кто-то — их товарищ. Вот они, персонажи шоу, собрались в круг под софиты, выбежала перед ними тетенька с металлическим голосом — и ну они друг друга жрать. С той же серьёзностью, что и пара зэков, прихвативших в побег собрата. Зэки, задурив голову молодому недоумку, жуют корм, который так и зовется — „корова“.

Зэки хотят жить, их ведёт по тайге угрюмый волчий закон.

А телевизионных героев зовет не „зелёный прокурор“, то есть — побег, а буржуазная морковка. Я верно это чую, член КПСС с восемьдесят пятого, с того времени, когда надежды были и крепка страна. Говорят, нам это всё американцы занесли, да только про настоящих американцев я ещё расскажу.

Может, какие и американцы, конечно, но — неправильные.

И вот я, старик, видел, как под разными софитами, за стеклом и в тех местах, где стёкол вовсе нет, участники едят друг друга. И это не радостное соревнование, а волчий лагерный закон — „умри ты сегодня, а я завтра“.

Неважно, что болтается перед участниками — миллион, ключи от квартиры, выгодный контракт, они добровольно жрут.

Жрут, жрут своих же.

И никому из этих людей внутренний голос не нашептывает ничего тревожного. Потому что игроки загодя отвечают на это: „меня — завтра, зато сегодня — я“.

Глянешь на какой-нибудь обитаемый остров — красота. А присмотришься — сидит там людоедское племя и жуёт кого-то под бананом.

Мне будут говорить, что людоедство — непреложное свойство популярности. Мне дети говорили, что это необходимый камень в фундаменте строительства светлого капиталистического завтра.

Ну, так я их понял, по крайней мере.

На это я отвечу, что очень популярный писатель, отнюдь не коммунист, живший в совершенно капиталистической стране, написал книгу о людях, что тоже живут на свежем воздухе и тоже неравнодушны к богатству.

Американцы они, по Аляске шуруют.

Как-то они переправляются по горной реке, обливаясь потом от страха, а потом переправляют своего случайного знакомого.

Тот, кому помогли, хочет вручить им за это пятьдесят долларов.

Но ему отвечают, что приехали в эти места, чтобы выколачивать деньгу из земли, а не из своих же товарищей.

Золото они там хотели искать.

Так я что скажу: вот это были правильные американцы. Эти американцы — настоящие коммунисты были, будь я помоложе вписался бы куда к ним, чтобы всех этих людоедов к ногтю привести.

Да не успею, конечно.

Только телевизор смотрю. Щёлк-щёлк, только там чавкают всё время».

Он говорит: «Есть знаменитая фраза. Её приписывают Хемингуэю — она есть у него в одном из романов. Но вряд ли Хемингуэй её придумал — отцов у хорошей фразы всегда много, а глупость — сирота.

Они стоят у окон роддома и вопят в окна: Шкловский и Ильф, Шолом-Алейхем и Жаботинский. Ну и этот американец, конечно.

Ну, понятно: вам стучат в дверь, вы открываете и видите пришедшего. Гость стряхивает шубу от снега, снимает огромную шапку, разматывает шарф и стягивает свитер. Наконец, он освобождается от сапог и распрямляется.

И вы видите — он дурак.

А вот с летним дураком всё иначе. Вам стучат в дверь. Вы открываете и видите — дурак пришёл!

Мне казалось в юности, что раз опознав дурака, сразу переводишь его в разряд демисезонных.

Трудно как-то поверить, что он улучшится с выпадением снега.

Но чем дольше я живу, тем больше мне кажется, что всё в мире постоянно — и мы обречены совершать одни и те же ошибки.

Раз за разом повторяя при этом: „Никогда больше!“

И дураки сидят у нас за столом, не раздеваясь.

Несмотря на летний день, они в зипунах и шапках.

Под ними лужи талой воды.

Вот так».

Он говорит: «А у меня с социализмом отношения свои. Давным-давно, когда я был мальчиком, то посетил Кунгурскую пещеру. Урал, туда-сюда, к бабушке приехал. Эта пещера была очень странная. Говорят, что с тех пор в ней сделали ремонт и следят, чтобы она не очень уж пещерилась. Но тогда она, вместе с очередью у входа натолкнула меня на одно, уместное тогда, сравнение.

Эта пещера была действующей моделью социализма. Там было холодно и сыро, довольно темно и грязно. Я был тогда очень маленький, и всё смотрел под ноги. Боялся, что если я упаду в какую-нибудь лужу, то утону в ней, и меня навсегда оставят в темноте.

Но когда мы выползли с другой стороны, все измазанные в подземной грязи, то увидели ещё несколько десятков развивающихся стран, идущих по нашему пути.

И серп с молотом, конечно.

Меня серпимолот завораживал. В серпе и молоте есть что-то улыбающееся, смешливое.

Это странный смайлик, причудливая рожица, на самом деле, позднее дело — в восемнадцатом году, когда придумали нагрудный знак красноармейца, роль серпа исполнял плуг.

Так это и называлось — „марсова звезда с плугом и молотом“ Пентаграмма, звезда, звёздочка, прикатилась к нам колёсиком-шестерёнкой давным-давно — ещё при Николае она явилась из Франции, запоздалой контрибуцией наполеоновских войн, ибо так французы отмечали командиров. Марсова звезда укоренилась на обшлагах и околышах округлыми лучами. Она была похожа на красную лилию-мартогон, из которой вылез маленький Марс. Лилия смотрела рогом вниз, точь-в-точь, как греческая пентаграмма — поэтому убиваемые видели сверху два рога дьявола — вплоть до ордена „Красного знамени“, на котором она семьдесят лет сохраняла это положение.

Но вот пришёл серпимолот.

Кто придумал его — неизвестно, история хранит нестройный хор многочисленных, но придушенных художников. Был ли это мирискуссник Чехонин, Камзолкин или Пуни — непонятно.

Плуг — орудие земное, растущее из земли, как корешок, всё же исчезло через четыре года. Меч из герба, как известно по воспоминаниям Бонч-Бруевича, выкусил Ленин. Трио превратилось в дуэт. Но серпимолот, попавший на красное полотнище флага двумя годами раньше, чем на новые кокарды, пошёл бродить по всем поверхностям нового мира. Серпимолот сохранил единственное число — и стал склоняться не как словосочетание, а как сиамская пара близнецов, склеенных посередине.

Серп, хоть и свистел подальше от земли, чем плуг, но остался всё тем же Пнем — пассивным и женским, он шмыгнул в руку колхозницы. Ян молота остался фрейдистским хреном в руках рабочего.

Но рабочий и колхозница держат в руках масонскую пару — молоток с мастерком.

Хлопотливые и наивные, ставшие персонажами анекдотов, масоны принесли в геральдику целый ящик инструментов — зубило духовного стремления, лом сокрушающей воли, циркуль разума, угольник точных параметров, мастерскую звезду опыта и знания, черпак братства и ватерпас судейского розлива.

Среди прочего там был молоток закона и структурный мастерок.

Молоток исполнял роль заседателя, стук его был колокольным звоном собрания, мастерок, будто Троица, регулировал пространство и общество.

Вдвоём они склеивали всё той же сиамской парой пространство и время.

Серп уже становился буржуазно змеёй, обвитой вокруг молотка-жезла Меркурия.

Вскоре мастерок изогнулся и заострил свой край, Ян мёртво встал в пазы Иня, и руки рабочего и колхозницы синхронно взлетели вверх.

И пошли писать губернии, префектуры и вилайеты, писать-рисовать серпимолот, легко наносимый и трудно смываемый — вот он, гляди, улыбается за углом, на почтовом ящике, на стенке брандмауэра.

И на стене Кунгурской пещеры — вот он, похожий на удава, тянет меня к себе.

И я улыбаюсь ему в ответ».

Он говорит: «А ты никогда в психушках не был? Нет? Я был один раз — пришёл навещать приятеля, который от армии косил. Ночь, зима, холодно ужасно. Почему ночью, я уже не помню, то ли мы ему шмаль несли, то ли ещё что, давно это было. Так вот, меня страх стал пробирать, как только я к воротам подошёл. Не знаю, как сейчас, но тогда — дашь малую денюжку, и тебя пустят. И вот всё равно страшно, страх сгущается, какие-то фигуры за мутными окнами… И чувство этого липкого страха, неотвратимой беды я запомнил навсегда. А ведь по сути, я так ни одного настоящего сумасшедшего и не видел там, друг наш не в счёт, сейчас в Бостоне живёт, не тужит.

Видал я сумасшедшего человека в другом совсем месте.

Однажды нас погнали снимать фильм про Чернобыльскую зону. Ну, как — погнали? Как-как… Деньги нас туда погнали, вот как. Денюжка уже немалая, не те три рубля, что мы тогда санитарам совали.

Я в этой Зоне видал много народу из тех, что вернулись обратно в леса. Живут безо всякой власти, в земле копошатся. Странный, понимаешь, призрачный мир.

И вот там я встретил одну старуху — она всю жизнь прожила в крохотном белорусском селе, где двери, вестимо, не запирались. Все друг друга знают. А после аварии, немного спустя, пришли к ним лихие люди грабить — да что там грабить, цветмет, медные провода, и всё такое по мелочи. Ну и потом, подожгли деревню. Погорельцы разбрелись куда-то, а старушка осталась.

Дом этой старушки не сгорел, но она помутилась рассудком. То, что люди, не немцы какие-то, а наши, могут поджечь деревню, так ей в голову стукнуло, что она стала жить в одном том пожарном дне.

Никакой памяти у неё не было. Она вставала, занималась своими делами, смотрела в мутное окно, дальше был пожар — и жизнь обнулялась. И на следующий день было мутное окно, белорусский лес за ним, потом пожар, и всё. Лет тридцать она жила в одном этом дне — по сравнению с этим истории про американских сурков смешны и нелепы.

Утро, ведро воды из колодца, две картошки в кастрюльке, засиженное мухами окно, а потом — пожар.

Тридцать лет, понимаешь.

Тридцать лет».

Он говорит: «Вот мы тут давно уже лежим, ждём процедур, а пока я расскажу вам о разных ценностях.

Однажды я видел живого министра. Правда министр был бывший, но это дела не меняет. Министр читал лекцию про Вебера и протестантскую этику. Говорил он и про либеральные ценности.

Министр был из той породы людей, что были выпестованы в особое время, людей успешных, но отчего-то с жаром пересказывающих вчерашние новости и вчера прочитанные книги, забывая, что кто-то мог прочитать эти книги много лет тому как.

Министр блеснул юношеской любовью к Дос Пассосу, но отказался говорить о литературе нынешней. Такие как он, в шестьдесят прочитали то, что большинство студентов теперь читают на втором курсе, а более продвинутые их шестидесятилетние сверстники прочитали давным-давно, когда выучили иностранные языки.

И вот запоздалое открытие так удивило эту особую породу людей, что все они превратились в старинно-рекламных продавцов колбасных отделов, которые, прежде чем что-то взвесить, долго трут бляху отличника торговли. Но то, что они норовят взвесить, давно описано в истории про коньяк, что выпила преподавательница французского языка, всю жизнь воздерживавшаяся от алкоголя.

Эту историю, кстати, рассказывает Остап Бендер.

Я был готов простить правым и, кстати, этому министру, криво воплощённые программы, но вот криво написанные, плохо рассказанные — нет. Дело в том, что идея либерализма в России скомпрометирована. А успех любых радикалов не в их идеологической или эстетической красоте, а в том, что нормальный обыватель разочарован в либералах, ну, то есть, людях, что так себя называли, которым дали поруководить страной. После нашей встречи я нашёл официальную статью, которая написана примерно таким языком: „Это дополнение выводит нас за пределы смыслового поля идеального типа, но оно существенно для прояснения некоторых особенностей сознания именно российских граждан…“

Итак, министр говорил сам, говорили и другие люди, причём все говорили об этих виртуальных ценностях, хоть мой приятель и заметил тут же, что у нас часто исторические привычки называются духовными ценностями.

Тогда-то я поднял руку и спросил о том, нельзя ли мне узнать список этих либеральных ценностей. Отчего-то министр начал гнуться и ломаться как пряник. Вернее, он начал на меня глядеть как партизан на допросе, но, путая след, говорил и говорил, что сейчас их перечислять не следует, но у него есть статья — о либеральных ценностях, и о ценностях демократических.

— Да я вам вышлю, — сказал он, наконец. — Вышлю, не сомневайтесь.

Я, встав, и пройдя сквозь ряды столов, положил ему на кафедру свою визитную карточку.

И, ясное дело, хоть прошло немало времени, по-прежнему живу без либеральных ценностей.

И без демократических — тоже».

Он говорит: «Да это что? — я про предыдущую историю с либеральными ценностями.

Я другую расскажу.

Однажды я сидел на каком-то докладе в секции хлопобудов и будохлопов. Доклад, впрочем, делал городской сумасшедший. Есть такое правило — если человек выглядит как городской сумасшедший, ведёт себя как городской сумасшедший, говорит как городской сумасшедший, то он городской сумасшедший и есть.

Так вышло и здесь.

Я, впрочем, часто манкирую правилом определения городских сумасшедших, за что меня жизнь наказывает. С другой стороны, они часто становятся предвозвестниками удивительных и сакральных истин.

Итак, я сидел во втором ряду конференц-зала и слушал доклад про Россию и Европу. За свою жизнь я прослушал не менее сотни докладов на эту тему, оттого я знаю, что вся эта тема сводится к тому, что на слово „Россия“ в русском языке нет неприличной рифмы, а на слово „Европа“ — есть.

Докладчик тут же сказал, что „Европа на протяжении последнего тысячелетия была централизованным государством“ Он продолжал говорить, а я терпел. Докладчик, собственно развивал мысль, что оттого, что Россия и Европа имеют христианские ценности, они (Россия и Европа) должны объединиться.

Наконец, он сказал, что „христианские ценности сформулированы в двенадцати заповедях“. Это меня очень взволновало, потому что я как-то уже потерпел поражение с либеральными и демократическими ценностями. Теперь, подумал я, можно отыграться на христианских, что идут прямо ко мне в руки. Поэтому и я решил уточнить short list. Я честно спросил докладчика — каковы эти ценности.

Докладчик посмотрел на меня, как на лоха. Он посмотрел на меня, как на последнего лоха.

— Христианские ценности сформулированы в двенадцати заповедях Моисея, — сказал он.

Вот это было круто. Я понял, что для лохов у Моисея было десять заповедей, а ещё две — для правильных пацанов. Вместе с барабаном, да.

Тут я набрался мужества и попросил перечислить.

Докладчик перечислил.

Я понял, что не узнал в этом изложении ни одной. Это всё были другие заповеди.

Они были вообще другие, и я не мог запомнить ни одной. Не про меня была эта честь, я был помечен как шельма.

Оставалось стать в переходе со скрипочкой».

Он говорит: «Время идёт, а я не стал тем, и не стал этим. Миноносец под моим командованием не войдёт в нейтральные воды — из своих не выйдет. Помнишь, кто сказал? Нет? А я вот много помню всего ненужного. К примеру, дождь в горах зимой. И ещё помню, как был Гулливером. Но обо всём по порядку.

Дожди в горах совсем не то, что дожди в городе. Ты ближе к небу, и иногда видишь облака внизу.

Дождь не капает, капли не успевают разогнаться, покидая тучу. Этот горный дождь окружает тебя — справа и слева, он заходит снизу, всё мешается — пот и вода.

Однажды дождь шёл весь день, и весь день нужно было идти по скользким камням. Вода смыла снег, проникла всюду, а, главное, быстро намочила спину И это было очень хорошо, потому что самое главное — перестать чувствовать отдельные капли.

Но к вечеру, вернее, к сумеркам похолодало. Огня не разведёшь, и каждая веточка была в аккуратном чехольчике изо льда. Угрюмо было и сыро, будто внутри кадра из старой хроники, где мёрзнут американские солдаты в Арденнском лесу.

Мы, мальчики, устраивались в сырых норах, и на всё это падал, кружась, горный снег. Небо было неотличимо от склона, а чёрная нитка от белой.

Я по привычке выпростал руки наружу и заснул. Проснулся я оттого, что не мог повернуться. Легонько повёл руками, и почувствовал, что стал похож на Гулливера, попавшегося в плен к лилипутам. Это сравнение пришло позже, через несколько лет, а тогда я был просто маленьким животным, спящим в горах. Мыслей не было, не было сравнений, не было ничего. Накативший страх был тоже животным. Я дёрнулся ещё раз как пойманный зверёк, суетно, совсем непохоже на Гулливера, и понял, наконец, в чём дело.

Ночь холодна перед рассветом.

Дождь, обволакивавший меня, превратился в лёд. Рукава бушлата примёрзли к земле.

И я ещё раз резко дёрнулся, освобождаясь от этих лилипутских верёвок. Не было ничего — кроме дождя, который снова начинался — как предчувствие восхода.

Осталось ещё, сухим-несухим остатком, желание быть настоящим Гулливером».

Он говорит: «Раз уж все стали вспоминать о прошлом, я расскажу вам о прививке.

У меня была прививка от стриптиза.

Непонятно отчего, но стриптиз мне скушен, ничего я в нём не нахожу.

Может, это от того, что было время, когда я три раза в неделю приходил в ночной клуб — по делам. И примерно час сидел там в зале, ожидая одного человека.

В отдельной части этого клуба, куда не долетал грохот катящихся пластмассовых яиц с тремя дырками и треск яиц мелких, бильярдных, шло стриптиз-шоу. Барышни, будто медведи в зоопарке, слонялись по очереди в загончике ниже столиков. По очереди забирались на шест и висели там, словно обезьяны.

Одна из них была длинной-длинной.

Как жираф из того же зоопарка.

Она опровергала собой утверждение, что красивых ног не бывает много.

Когда я её увидел в первый раз, то случайно упал в стоящее рядом массажное кресло, которое сразу затряслось, задёргалось и начало само меня массировать. Кресло думало, что я его выбрал по любви, и старалось вовсю вилять хвостом, как ничейная собака в приюте.

Она заметила это и, проходя мимо меня, бросила:

— Красивых ног не бывает много, не правда ли?

Ноги были такие длинные-длинные, практически длиной в две комнаты. Будто жена художника Микеланджело. Но никакой радости это во мне не вызывало, а только очень странное сравнение — похожа она была на какую-то членистую и суставную машину из „Звёздных войн“, малоподвижную, с крохотной головой-башенкой наверху.

Внутри кресла, под моей спиной что-то каталось и постукивало меня по хребтине. Это напоминало землетрясение, были утеряно доверие к свойствам поверхности.

А вокруг стоял шум, гам, девушка с длинными ногами уходила на перерыв, и её ноги струились по выставочным залам, как два мультипликационных удава.

Я закрыл глаза, хотел было заткнуть уши, но руки оказались прижаты специальными ремнями этого самого кресла. Ноги мои подёргивались и, наверное, удлинялись. Всё это напоминало приключенческие фильмы, где любовника-агента с правом на убийство то и дело забывают в центрифуге.

Но это было в первый раз, а потом я бывал там часто — и кресло сидело в углу, обиженное и покинутое.

Зрителей не было, кроме меня и двух-трёх скучающих женщин. Для них стриптизёрши немного полизали друг друга, а потом подсели за их столик.

На меня там давно перестали обращать внимание.

Они знали, что я ничего не буду совать этим барышням в трусы.

Но потом, как раз за несколько минут до того, когда ко мне выходил человек с пакетом, началось самое интересное — конец смены.

Стриптизёрши шли домой — уже в свитерах, джинсах и кроссовках.

И я понимал, что скучные у них пляски, а так вот ничего.

Прививка, да.

Но, по-моему, дело не в прививке, мне бы и так не понравилось».

Он говорит: «Вот Липецк.

Знатный город, кстати.

Областной. Он, Липецк — областной, а не Елец.

Я приехал туда на Комбинат и спрашиваю одного — а что не Елец столица?

А он мне говорит:

— Видишь ли, — там, в Ельце эсеры всякие с кадетами сидели, а тут больше коммунисты.

Ну и когда спустя сорок лет области стали наново нарезать, одни старики припомнили другим прежние обиды.

Я ему поверил, да не очень. Всё-таки — Комбинат там. А потом понял, что в Липецке полно разных неожиданностей.

К примеру, там жена партийного секретаря хотела зоопарк.

А было такое правило в прежние времена, что зоопарк не всем городам положен, а только главным. Как и метро — вот если город-миллионик, или там столица союзной республики, то можно метро, а так — нет. Ну и все города пытались как-то это правило обойти.

А жена секретаря зоопарк хотела — пилила-пилила мужа, да и выпилила себе зоопарк.

А работать там, конечно, некому. Специалистов нет, симпатичных тигрят по домам разбирали. Крокодил и вовсе сдох.

Сразу-то это не поняли, мало в Липецке специалистов по крокодилам.

Дети говорят:

— Что это у вас крокодил лежит и ничего не делает?

А им отвечают:

— Он устал и спит.

Ну потом, конечно, разобрались.

Зато там тамбовский волк в зоопарке был. И всё оттого, что это рядом Тамбовщина.

Опасные места.

Да и сам Липецк, кстати, довольно опасный город.

Я-то там был недолго, но и каждый день в жару пил воду из бювета — который у них там в центре, рядом с зоопарком.

Шёл мимо и пил — каждый день.

А как вернулся в Москву, то обнаружил странные рези в сокровенных-то моих местах.

Начал томиться, потому как перед женой неудобно, и надо, вроде признаваться.

Липецкие девушки весьма знойны, подозреваю, в отличие от крокодила, и в нынешние времена.

Ан нет, это липецкая вода.

Вышли у меня камни из почек, а я о них и не подозревал.

Непростой город, да».

Он говорит: «А я, дорогие мои скорбные товарищи, больше всего люблю язык уставов и инструкций. Больше всяких художественных книг, я имею в виду.

Более всего я люблю справочники и словари. Если они врут, то прямо глядя в глаза, не прячась за эмоциями художественной литературы и лживыми ссылками документальных повествований.

Так же хороши боевые наставления.

Все они пишутся кровь, понятное дело, но дело не только в способе письма, а в том, что это всё писано для того, чтобы спастись, а не для того, чтобы развлечься, как эти ваши романы. А коли надо кого-то спасти, то уж нечего рассусоливать, место нужно экономить, не говоря уж о времени.

Вот в пору моей службы я прилежно читал чудесную книгу „Памятка лётному экипажу по действиям после вынужденного приземления в безлюдной местности или приводнения“.

Её чеканные формулировки и советы, что годятся эпиграфом к любому роману, в моей душе укоренены навечно.

Хоть прошло много лет, половину этих текстов я помню наизусть. И не могу не поделиться хотя бы некоторыми из них. Вот вам, тем, кому не выпало счастье такого чтения: „Оказавшись в безлюдной местности, прежде, чем принять какое-либо решение, сначала успокойтесь, соберитесь с мыслями и оцените создавшееся положение. Вспомните всё, что вы знаете о выживании в подобных условиях. Действуйте в соответствии с конкретной обстановкой, временем года, характером местности, удалением от населённых пунктов, состоянием здоровья членов экипажа.

Ваша воля, мужество, активность и находчивость обеспечат успех в самой сложной обстановке автономного существования“.[1]

И с тех пор я знал, что буду после приземления на парашюте следовать по курсу самолёта, так как командир покидает борт последним, я клялся себе, что буду высматривать в воде ушастую медузу как признак близкого берега, на который постараюсь выйти вместе с волной. Я клялся себе, что искусственное дыхание я буду производить до появления самостоятельного дыхания у моего товарища или явных признаков его смерти, коими считаются окоченение и трупные пятна. И поразит меня презрение и гнев членов моего экипажа, если в районе радиоактивного заражения я не стану тщательно освежёвывать пойманных животных и удалять прочь их внутренности. Если я не буду варить и жарить мясо этого зверья, избегая при этом пользовать в пищу сердце, печень, селезёнку и мясо, прилежащее к костям.

Я верен этой книге, как той присяге несуществующему государству, которую никогда не нарушал.

Просыпаясь утром, подняв голову с подушки, я сразу вспоминаю шестьдесят третью страницу Памятки „Решение остаться на месте приземления или покинуть его — один из самых ответственных элементов вашего выживания“».

Он говорит: «Знаешь, старичок, а у меня есть тоже история про инструкции. Вернее, про классификации. Среди всяко разных классификаций — самая известная классификация принадлежит Борхесу. Та самая, тут люди читающие собрались, кое-что слышали, то, значит его перечисление живых тварей — с животными, нарисованными тончайшей кистью, невидимыми для глаза и животными на вазе императора. И ещё чёрт знает, какими прочими зверюшками.

Но классификация эта избита, цитируется на каждом углу, и может служить только основой для пародий.

Когда я рассказал это одному своему приятелю (у нас Борхеса еще не всякий читал), то он внимательно посмотрел на меня, видимо взвешивая, достоин я ли лишнего сакрального знания, и рассказал свою историю. История эта была давняя и посвящена она была тому, как приятель мой стоял, недвижим, полчаса в одном почтовом отделении, что было затеряно в бескрайних просторах страны на четыре буквы.

Там, в этом почтовом отделении, среди прочих надписей, правил и указующих сведений висела жестяная эмалированная табличка, на которой белыми буквами по синей эмали было написано:

„Грузы делятся на:

— грузы делимые,

— грузы неделимые,

— и живых пчёл“

Вот это круче, чем чистая латиноамериканская мудрость, это — тропические дожди, перелитые на русскую землю и тропки, расходящиеся среди совхозной пашни. Всё маразм, кроме пчёл.

Кроме пчёл и, конечно, наших неделимых и делимых грузов».

Он говорит: «Однажды, давным-давно, когда вода была мокрее, а сахар был слаще, некоторых студентов возили на археологическую практику.

И я был промеж ними.

Студенты ковырялись в сухой и жаркой земле Тавриды, пили бессмысленное розовое вино и гуляли по набережной.

Ещё по набережной фланировала публика. Эту картину, доложу я вам, точно описал хороший писатель Коваль: „Прогулка по набережной, без всякого сомнения, — всегда любопытна. Вот курортные молодцы шастают взад-вперёд, глазами излавливая девиц. Да немного ныне на свете девиц — так, не поймёшь чего шандалит по набережной — и недоростки, и переростки, и откровенно поблёкшие бляди“. К этому, правда, Коваль пририсовал ещё рисунок с автографом: „Вот и девки, ждущие женихов. Такие, однако, толстопопые“.

Публика на набережной время от времени фотографировалась, давая пропитание целой мафии нищих фотографов. Один из них был примечателен своими фотографическими аксессуарами — вместо обезьяны у него была ручная белка. Также рядом с ним в кадке стояла помесь пальмы и ёлки. Этот фотограф всем пришедшим за фотографиями говорил, что, дескать, зайдите через неделю. Учитывая, что люди часто фотографируются в последний день перед отъездом, чтобы показать на далёком Севере увиденных толстопопых и не очень девиц, имея под рукой свидетельство побед, фотограф всё же входил в положение курортников. За небольшие деньги он обещал выслать им фото по почте.

Дело было в том, что фотограф даже не вставлял плёнку в аппарат. Отдыхающие легко забывали об отданных деньгах — они казались мздой не фотографу, а белке.

Но вот студенты-археологи, напившись бессмысленного розового вина, приходили к нему снова и снова — с квитанциями, что оставляли им уехавшие товарищами. Сезон раскопок начинался в апреле, и к сентябрю те из них, кто продолжал ковыряться в земле, приходили к владельцу белки со всё более и более толстой пачкой квитанций.

Оправдываться фотографу было всё труднее и труднее.

И вот, в середине бархатного сезона студенты обнаружили, что с набережной исчезли пальма в кадке, белка и, разумеется, фотограф.

Он покинул курортный город, славящийся лечебными грязями, и ушёл по широкой дороге, идущей через степь.

Я так представляю себе эту картину — плоское пространство до горизонта пусто и безжизненно Оно освещено закатным солнцем. По дороге бредёт человек с пальмой на спине, а рядом с ним бежит, быстро перебирая лапками, позванивая цепочкой, унылая белка.

Мне печально и горестно. Мне хочется отдать отсутствующие у меня деньги фотографу.

Ну, и белке, конечно.

Но история эта растворилась в прошлом. Её черты смыты рекой Летою, иначе называемой Салгир. Белки ушли в ту страну, где не вырублена винная лоза и молоко продаётся в пирамидальных археологических пакетах за шестнадцать копеек».

Он говорит: «Всякий посещал свадьбы — дело-то житейское, хотя наша традиционная свадьба всё равно, что традиционное кладбище с пластмассовыми цветами. Ну а свадьбы-то кое-кто посещал и свои — да по несколько раз. Я был на этих мероприятиях нечастым гостем, и первый раз — как первая любовь.

Однажды меня пригласили на одно такое мероприятие — по ошибке. Статус мой был — „лицо, состоящее при свидетеле“.

Меня везли, пока я не очутился в какой-то квартире. Там, натурально, суета, похожая на похоронную — продолжаю тему. Видал я такое на похоронах, когда все мнутся, а блины с водкой маячат в отдаленной перспективе. Приглашённые толпами жались к стенам, медленно разворачиваясь лицом к проходу, пропуская кого-то по коридорам.

Наконец, молодые проследовали в казённый дом, выйдя вместе, но потом сев в разные машины. Тогда в казённых домах они назывались „врачующимися“. На свидетелях же были надеты через плечо ленты. На лентах горела надпись: „Почётный свидетель“. Так что свидетели они не настоящие, а как чукча-академик: почётные.

К врачующимся постоянно подбегал человек и, между прочим, спрашивал:

— Фотографа не заказывали? Ваше де-е-ело.

На конце там не восклицательный знак или вопросительный, а оскорбительно-недоумённый. Что, дескать, жметесь?!

Врачующихся вызывал металлический вокзальный голос, а внутренность помещения больше всего напоминала не вокзал, а крематорий. Чаще всего я слушал Мендельсона, но кто-то заказал „Yellow submarine“. Тогда стало модно снимать выход видеокамерой — от этих услуг отказаться было невозможно. Результат тут же предъявлялся — с хрипами, шумами и бегущей у края кадра милицейской цифирью.

Мы приехали на Ленинские горы, где сновали „Чайки“, стояли пузатые туристические автобусы, толклись иностранцы, а смотровая площадка была заляпана липким шампанским.

Я когда-то учился рядом. Мокрый и грязный, пыхтя, бегал вдоль Москвы-реки по скользкому склону, уворачиваясь от хрустальных бокалов. Называлось это — физкультура.

Снова сели в машины и поехали. За окошками кончился город, пошли перелески и поля. Наконец, нас ввели в ресторан.

Тут я захотел сесть, но понял, что места-то для меня и нет.

То сяду с какой-то рахитичной девицей — придёт муж и ласково тронет меня за плечо. Примощусь рядом со старичком, похожим на иностранного пианиста Горовица — подползёт его жена, смахивающая на черепаху, и сгонит меня со стула. Все уже сели, а я болтаюсь вне строя.

Все уже накололи на вилки первый грибочек, налили большие и маленькие рюмки, звякнули тарелками. Капнули на соседкины платья, опрокинули что-то, наконец, а я всё бегаю — ищу себе места.

Уф, сел. В самом дальнем углу.

Слева сидела величественная дама, похожая на воблу в костюме, дальше — её сестрица, а справа жевал какую-то траву краснолицый человек с фотоаппаратом.

Чего бы ухватить? Вот маринованный огурчик… Ох, унесли!

Нацелюсь-ка я на колбаску. Куда, куда!

Ну да без колбаски проживем, всё равно до выпивки мне не дотянуться, а минеральная вода вокруг меня уже была выпита родственниками.

Они же неодобрительно посматривали на меня: кто, дескать, такой, и не просто ли он пришёл поесть на дармовщинку?

А мне и есть-то нечего, хрустел я единственно зелёными химическими огурцами.

— Что это вы ничего не пьёте, — спросил меня краснолицый человек.

— Служба не позволяет, — ответил я злобно.

— А где это вы… Ик!.. работаете?

— Да в одной не очень популярной теперь организации, — отвечал я.

— А-аа… — понимающе закивал головой краснолицый и, на всякий случай, отсел подальше, кого-то ещё спрашивает:

— Как зовут жениха, а?

— Денис Михайлович!

— А отца жениха?

— Сергей Львович!

— Э-ээ, — запутался краснолицый в непостижимой логической задаче и поник головой.

Но тут запели — по очереди, а потом все вместе.

— О чём дева плачи-и-ит, о чём дева плачи-и-ит… — заголосила пожилая родственница невесты. Голос её вибрировал, и в такт ему звенели бокалы на столе.

Одно крыло стола стало подпевать ей, другое затянуло ещё что-то — кажется, про степь и ямщика. В этот момент неизвестный ублюдочный человек с кривыми зубами просунул в дверь свою рожу, ухмыльнулся и исчез.

Сразу же заухал, задребезжал магнитофон, и побежали в пляс старухи, высоко задирая сухие ноги.

Больше я ничего не помню до того самого момента, пока не понесли невесту, стуча ей о стены.

Пока я не пал в какие-то кусты, вскоре заблудившись в тёмных просёлочных дорогах, что никак не выводили меня к шоссе».

Он говорит: «Сейчас все про кошек говорят, что они, кошечки, самое умилительное. Внучка вот бормочет „мимими“, и ещё говорят „няша“, и ещё как-то бормочет, не помню.

Дело в том, что кошечки доступнее всего.

А было такое время у нас, когда лемуров повезли.

Повезли к нам лемуров.

Я никак не мог в толк взять, что за звери, которые что в энциклопедиях именуются полуобезьянами. Может, они и есть загадочное промежуточное звено. У многих моих друзей лемуры были, то есть они у них живут, тут я сам запутался — кто у кого именно.

То есть, я, чуть что, в словарь гляжу, а там какие-то существа, что Парацельс называл элементалами воздуха; элементариями умерших; „стучащими и опрокидывающими духами“. И не тех существ, что производят физические манифестации.

Потом стал смотреть дальше, а там писатель Борхес в „Книге вымышленных существ“ писал, что это неприкаянные души людей, что „блуждают по земле, смущая покой её обитателей. Добрых духов называли Lares familiares, злые носили название Larvae или Lemures. Они устраивали людей добродетельных и неустанно терзали порочных и нечестивых; у римлян был обычай справлять в месяце мае в их честь празднества, называвшиеся „лемурии“ или „лемуралии“… Существовал обычай бросать на могилы усопших чёрные бобы или сжигать их, так как считалось, что лемуры не выносят этого дыма. Произносились также магические слова, и люди били по котлам и барабанам, веря, что духи удалятся и больше не вернутся тревожить своих родственников на земле“.

Но к чёрту эти бобы и барабаны, речь не о мистике.

Речь о других обезьянах наполовину — лемуры были в тех домах, куда я ходил. Не дрэзи, и не индри, короткохвостых, и не лемуры вари, галаго или даже руконожку мадагаскарскую. Тогда, среди безумств первоначально накопленного капитала, держали лори, которого не следует путать с попугаями похожего имени — разница между Lorisidae и Loriidae есть, хоть и только в одну букву.

Один лемур непростой судьбы жил в доме просвещённых и жалостных людей. Он однажды объелся, и начался у этого лемура понос. Тогда лемур забрался на унитаз и сидел на краю этого унитаза сутки, а потом ещё одни. Никто не мог его согнать с этого унитаза — хозяева и гости открывали дверь и сразу видели маленькое пушистое существо с огромными глазами.

В Макдональдс ходили.

Всё тот же лемур по ночам протоптал себе в ковре тропинки и деловито ходил по ним. Это и были действительно ночные дороги лемура.

Но однажды летом люди поставили посреди комнаты огромный напольный вентилятор.

Той же ночью хозяева услышали обычное топанье, окончившееся резким звоном. Лемур ещё немного постоял в темноте некоторое время, вращая глазами и разводя ручками. А потом вернулся к себе и не показывался наружу целую неделю.

Этот лемур больше всего любил мучных червей и внезапно обнаружил ведро с этими червяками в ванной. Он залез туда и понял, что попал в свой лемурий рай. Он стоял по колено в счастье и разводил лапками. Есть ничего не надо было, можно было просто стоять — и это было счастье.

Но вдруг пришли люди и вынули его из ведра.

В ответ маленькое пушистое существо показало, чем оно отличается от Адама. Оно прогнулось на руках, тщательно прицелилось и укусило руку, изгонявшую его из рая.

Я и сам ночевал в этом доме.

Нравы были просты, и хозяева не обзавелись ещё домом с гостевыми спальнями.

Оттого спал я на полу — в старом спальнике. Не было тогда предпринимателя без спальников, а вот без лемуров — были. Тогда всё было начерно — алкоголь лёгок, женщины — боевые подруги, а элементарии умерших ещё не выглядывали из-за всех углов, а стучащие и опрокидывающие духи ещё не поселились навсегда в наших шкафах.

Мы с хозяевами проговорили полночи, всё о душещипательных вещах.

Жестокие люди, а мы были по-юношески жестоки, всегда сентиментальны. Теперь лемуры покинули нас, не прижились. Оттого поводов для сантиментов больше.

Всё затихло, дождавшийся, наконец, тишины лемур вылез и пошёл своей ночной дорогой. Он добрался и до меня, лежащего на пути. Я увидел два огромных глаза над собой.

Помедлив, лемур протянул свою лапку и погладил меня по голове.

А потом тихо ушёл.

И я прорыдал до утра».

Он говорит: «Когда дело к закату идёт, то спишь беспокойно, а, проснувшись в ночи, уже не думаешь, как прирастить благосостояние Родины какой-нибудь внутренней Сибирью.

Лежишь тихо и тупо смотришь в потолок.

Вспоминаешь былое — ну, что-нибудь дурацкое. То, к примеру, как мы всю жизнь боялись подписей и печатей. Печати-то только вот отменили, а я слыхал, что есть страны, где и подписей вовсе нет.

— Вот представим, что приходит ко мне Чёрный Человек и предлагает подписать какую-нибудь бумагу. Перечисляет какие-то непонятные фамилии тех, кто это уже сделал, придвигает ко мне флакон.

Я сразу начинаю суетиться, спрашивать:

— Это кровь?

— Чернила, — отвечает он.

И, главное, бумага должна быть какая-нибудь дурацкая. Даже не „Волга впадает в Каспийское море“, а „Десять часов пятнадцать минут“. Или, положим, цифра „восемь“ посреди листа.

— Подписывай, — говорит чёрный человек, — смотри, сколько народищу уже подписало.

— Хули? — начинаю напрягаться я. Я ведь и в ведомости за зарплату с некоторым испугом расписываюсь. И понятно, что начинается морок общественного безумия, потому что одним цифра „восемь“ кажется светочем правопорядка, а другим — убийцей демократии. Все действия для тех и других наполнены особыми договорными смыслами, цепочками ассоциаций. А меня и те, и другие, и третьи — сразу насторожили.

— Так ты против цифры „восемь“? Да? Или нет? — угрюмо спрашивает Чёрный Человек. И я понимаю, что не против, она круглая такая, соблазнительная, с двумя кругами — только хрен знает, что это всё значит. А вокруг уже страсти бушуют, все взад-вперёд с плакатами ходят — только одни на плакатах прямо цифру восемь носят, а другие — кверху ногами. И скажешь, что тебе цифра „восемь“ нравится, одни руки не подадут, а скажешь, что испытываешь к ней сильное отвращение — душой покривишь, да и, обратно, другие говном закидают.

— Знаете, — говорю я Чёрному Человеку, — я вообще-то в коллективных акциях не участвую, разве что при посадке деревьев и в застолье. Да и то, маленькими компаниями. Может, нахер? Нахер, а?

— Серёжа?! Как так? Нахер нельзя! — с возмущением говорит Чёрный Человек. — Серге-е-ей Александрови-и-ич!..

— Какой я тебе Серёжа? — отвечаю я. — Охренел совсем? Я Владимир Сергеевич.

— Так вы не Есенин? — удивляется он. — Фигасе! Столько времени с каким-то уродом потерял.

И уходит.

Ну, а я — засыпаю. Воображение штука утомительная, а сон, хоть и рваный, всё равно сон.

А там и утро, сестра с процедурами, завтрак, обход, а там и снова сон после обеда».

Он говорит: «А я служил военным представителем — но не в военной приёмке, а по зарубежным контрактам.

В Индии служил, например.

Россия всё время дружила с Индией. Замечено, что удобнее дружить с теми странами, с которыми не имеешь общей границы.

Русиш — хинди бхай-бхай, индийское кино и мода на йогу, визит Хрущёва, как следствие этого — расплодившиеся будильники со слоном, называвшиеся „Дружба“ в пику китайским одеялам. Кстати, в тот момент, когда дружба с Китаем, благодаря общей границе в районе острова Даманский уменьшилась, китайца на плакатах, где в свальном братском объятии были изображены разноцветные пляшущие человечки, жёлтого китайца на них заместил коричневатый бесполый индус с пятнышком промеж бровей.

С Индией мы давно дружили, и дружба крепилась ракетами-носителями, дизельными подводными лодками, истребителями МиГ-21-Копьё и прочие полезными вещами.

Однажды целый самолёт разных начальников полетел продавать очередные полезные вещи в Индию. Самолёт этот принадлежал одной знаменитой компании по продаже полезных вещей. На борту были все свои — и пить, конечно, начали прямо на взлёте.

Путь был неблизкий, и не скоро они достигли пункта назначения.

Но вот уже аэропорт, переминается с ноги на ногу почётный караул, самолёт рулит к ковровой дорожке. Тут произошла минутная заминка, поскольку аэродромные люди с пятнышком между бровей не успели подать трап.

Вдруг открывается дверь, и прямо на взлётно-посадочную полосу вываливается человек с портфелем. Шлёп! Он отряхивается, подбирает портфель, и, игнорируя почётный караул, трусит к аэропорту. Пауза. Вслед за ним из дырки в борту выпадает второй человек. Шлёп! Он подбирает разлетевшиеся бумаги, и, прихрамывая, тоже бредёт к зданию аэропорта мимо ковровой дорожки.

Люди с пятнышками между бровей подписали контракт тем же вечером.

Такая вот у меня история была».

Он говорит: «Однажды наша компания отправилась в Крым. Это давно было — он тогда ещё не то, что украинский, советский он был. А мы были молоды. Деньги экономились, как экономилось всё тогда, включая удобства. Поэтому мои конфиденты тряслись в плацкартном вагоне. Много было там чего интересного, всякие интересные вещи были и вокруг. Например, цистерны с блестящими в темноте подтёками на боках. Интересными были и только что появившиеся повсюду пограничники — разномастные, но удивительно нахальные.

Поезд останавливался часто, и тогда становилось слышно сонное ночное дыхание. Стучали обходчики по буксам, и звук этот, вначале резкий, висел в воздухе, длился, сходился и расходился по составу.

Но интереснее всего был наш проводник. Он в раздражении разглядывал вагон и говорил время от времени:

— И ведь никто не прибирается!..

Среди прочих путешественников был и мой давний друг. Вьетнамист, промышляющий ныне продажей оружия, законник и человек весьма рациональной жизни. Он сразу завернулся в простыню и уснул.

Время длилось, и на звон стекла пришёл проводник. Проводник оказался обласкан нашими не спящими девушками и, опробовав жидкое, захотел обратиться к мягкому. Видимо, он решил, что если девушка ему добровольно наливает, то должна сделать и ещё что-то. Но, wer das Kleine nicht ehrt, ist des Grossen nicht wert.

Девушки возмутились, а проводник обиделся. Он начал кричать, что у одного из нас билет в другом вагоне (это была правда), и отчего-то пинать нижнюю полку, на которой спал наш товарищ (а спал он, кстати, как раз на своём месте).

Мы говорили проводнику: „Не буди его. Не буди его, брат наш проводник, повелитель простыней и король чайных стаканов, не делай этого — хуже будет“.

Но проводник не слушал нас, он кричал: „Вставай, кабан!“

Напрасно он это делал.

Мы его предупреждали.

А он нас не слушал.

Лодочник действительно встал и молча пошёл в другой вагон, но прошёл его насквозь, прошёл и следующий, и нашёл бригадира поезда. И рассказал тому о невесть откуда взявшемся пьяном сумасшедшем скандалисте.

Бригадир пришёл и начал колотить своего подчинённого на глазах у всего проснувшегося вагона. Ситуация осложнялась тем, что оба железнодорожника были грузинами и громко кричали на своём гортанном наречии. Проснулся весь вагон, побежали бессмысленные и никчемные чужие дети, упал старичок со второй полки, и вот, в начавшемся тогда бедламе я живу до сих пор».

Он говорит: «Суеты не люблю, но пуще не люблю кампаний. Дело было давнее, когда не отзвенел ещё горбачёвский указ. У нас ведь что? Страшнее, чем под трамвай — под кампанию попасть. А уж тогда, под указ, нажить неприятностей по пьяни было легче лёгкого.

В ту бездну столько народу упало, что мама не горюй.

Один товарищ наш тогда учился в институте, среди тех евреев, что опасались в разные знаменитые вузы поступать, и паслись всё в каких-то странных институтах, но на математических кафедрах. Напрасно, меж тем, говорят, что евреи не пьют — очень даже пьют, хоть и не все.

И вот товарищ наш напился как-то страшно, и хоть предлагали ему переждать до утра на матрасике, не внял он молитвам. Может, там какие иные у него резоны были, но, так или иначе, поплёлся он домой.

Метро закрыто, в такси не содют, в общем, печаль, как сообщал нам один поэт.

Однако кое-какие люди всё-таки обратили на нашего товарища внимание. Только были эти люди в погонах, и передвигались по улицам в экипаже, в просторечии называвшемся тогда „бобик“.

Останавливают они свой бобик рядом и заводят неспешный разговор.

И тут бы нашему товарищу этот разговор поддержать, отвечая кратко и односложно, но он не поддержал и не отвечал, а побежал, дурак, куда-то в сторону, но только не убежал далеко, зацепился за что-то и вовсе упал.

Тут-то его и приняли.

Протокол стали составлять прямо на капоте.

Ну, студенческий билет из него извлекли, однако для полноты картины спросили про год рождения.

Ему-то вовсе не хочется ни под трамвай, ни под компанию, опять же, институт, военная кафедра, а кому хочется делать двухгодичный перерыв в функциях Лагранжа, или что он там изучал. Он засуетился и решил милицейских людей удивить, чтобы они его за блаженного приняли, а потом и отпустили Христа ради.

Поэтому он про год рождения и отвечает:

— 11110101110.

Это он заранее в двоичную систему перевёл.

И видит: подействовало. Милицейские люди, впрочем, попросили его ещё раз назвать, сверились с записанным, и видят — стоит на своём.

Погрузили его всё-таки в машину, называемую „бобик“, да и повезли куда-то.

Выгрузили у какого-то здания в ночи, да проводят в приёмный покой. Тут-то наш математик душою воспрял.

А милицейские люди пока с врачами собеседуют.

— Вот вам, — говорят, — математика привезли.

И всё рассказывают, как есть.

Люди в белых халатах задумались, да цап нашего товарища, и повели его по тёмным коридорам. Больше он своих милиционеров и не видел.

Выждал товарищ наш ещё часок, да и говорит медбрату, что по-прежнему держит его ласково, но цепко:

— Всё это глупости, напился я, от ментов бежал, нельзя мне попадаться, институт, экзамены, сессия…

Ну и тому подобное дальше.

Смотрит, а медбрат, скучая, в сторону смотрит, да и говорит:

— Это нам без надобности знать, это всё начальство решит.

А начальство пришло и вовсе говорит, что математики-то люди сплошь сомнительные, а он так в особенности, и приняли они его по описи, с личными вещами, и без обследования уж не выпустят. Мало ли, что такой двоичный человек натворить может.

Тут, натурально, он уже и испугался.

Потому как любой у нас за сумасшедшего сойдёт, а уж математик в особенности. То, что он среди сомнительных людей учится, он и так знал. Да только всё же ему хочется продолжить там меж них учиться, особенно на военной кафедре, что позволяет ему два года в сапогах не бегать.

Но наутро его повели по разным врачам — сперва, конечно, заставив пописать в баночку.

Только в обед он как-то извернулся и позвонил домой. Но тут уж, ясное дело, в больничных коридорах появились мамаша с папашей, бренча чем-то запретным в сумках, и шурша иным в карманах… Ну, наконец, выпустили нашего товарища из его узилища.

Погрузили его родители в трамвай, да и повезли прочь, приговаривая:

— Помни, сынок, что как беда пришла, суетиться не нужно. Нассать успеешь — в баночку или мимо».

Он говорит: «А я расскажу о главном позоре. Главный позор — это совсем не то, когда ты обгадился прилюдно или заснул в ожидании барышни. Это не тот случай, когда тебя застали читающим чужой дневник или ковыряющимся в письменном столе начальника. И когда сокамерники отходят от тебя, застёгивая брюки, не это я для красоты сейчас ввернул, но всё равно, всё это — не случай главного позора.

Это всё неприятно, конечно, но некоторый стиль в этом есть.

Несомненный позор — это сходить на концерт „Аншлага“ или какого-нибудь гипотетического Петросяна. Не знаю, как это там нынче называется, но вы меня поняли. Говорят, что там сидят реальные люди, и комик Петросян на самом деле существует, а не компьютерный персонаж наподобие какого-нибудь Хрюна Моржова. Теперь-то надо объяснять, кто такой был этот Хрюн Моржов, и что там было смешного. А раньше-то полстраны в телевизоры глядело и хрюкало от смеха.

Итак, ты пошёл на этот концерт. Неважно, что привело тебя туда — ну, может, девушка позвала. Главное, что похотливое чувство с надеждой на провожание и продолжение приклеит тебя к креслу. И будешь ты сидеть в концертном зале, как в очереди к зубному врачу.

Но это ещё не главный позор.

Ведь ты улыбнёшься, хоть раз улыбнёшься — хотя бы из вежливости — среди этой толпы ржущих людей.

Главный позор начнётся тогда, когда подсматривающая телекамера выхватит твоё идиотическое лицо и покажет на всю страну.

Только представив это, я хватаюсь за сердце».

Он говорит: «Давным-давно, когда вода была мокрее, а сахар — слаще, в разных институтах существовала категория людей, имевших статус „национальных кадров“. В нашем это были люди, приехавшие с какими-то загадочными работами в качестве конкурсных-вступительных, с ними потом и получившие диплом. Потом они уезжали заведовать культурой каких-нибудь гордых горных республик и автономных областей. В пятилетием промежутке они сидели на подоконнике в коридоре общежития. Там они пребывали, сводя социальные отношения к вопросу проходящим барышням, особенно блондинкам:

— Слушай, пойдём ко мне, да? А? А!? Ну подумай, я пока здесь посижу…

Нет, наверняка, среди национальных кадров были гении и столпы мудрости — но мне достались не они, а эти.

И вот один такой человек попал на экзамен по истории западноевропейской литературы к одной знаменитой старухе. (Тут начинается легенда, а в легенде не важна точность, не нужна лишняя шелуха имён и дат, и каждый рассказывает легенду по-своему, я же расскажу её, чтобы подвести к красоте короткого иностранного слова). Эта женщина, надо сказать, написала свою первую научную работу по французской прозе во времена ОПОЯЗа. Именно на экзамене, что она принимала, Человеку, слезшему с Подоконника, выпал билет, где первый вопрос был записан как одно короткое слово — „фаблио“. Если бы там было написано „Фаблио как жанр“, это ещё куда ни шло, Человек с Подоконника, может быть, и сориентировался бы. (Если кто не знает, фаблио относится к рассказу типа как эогиппус к лошади).

Но всего этого, конечно, Человек, Сидевший на Подоконнике, не знал, и начал свой рассказ гениально и просто:

— Фаблио родился в семье бедного сапожника…

Старуха рыдала и выла, запрокинув голову.

Экзамен кончился».

Он говорит: «Ну, прошло много лет, и сам я стал преподавать. Учёное слово гендер многозначно, оно загадочно — как слово „фаблио“, как Инь и Ян, грызущие друг другу хвосты. Оно похоже на интеллектуальное заклинание так же, как слово „фаллос“. В „Записях и выписках“ Гаспаров, кстати, писал о каком-то опросе про семью и брак (несомненно, этот опрос был гендерным исследованием). В этом опросе оказывалось, что студентки „в муже ценят, во-первых, способность к заработку, во-вторых, взаимопонимание, в третьих, сексуальную гармонию. Однако на вопрос, что такое фаллос, 57 % ответили — крымская резиденция Горбачёва, 18 % — спутник Марса, 13 % — греческий народный танец, 9 % бурые водоросли, из которых добывается йод, 3 % ответили правильно“[2].

С социальным полом происходит примерно тоже — понятие гендера широко, а попыток его сузить мало. Даже разговоры о границе гендерных проблем идеально предваряются фразой „Интуитивно понятно, что…“.

Однажды я придумал простой вопрос о гендере в экзаменационных билетах. У меня не хватало тем, чтобы их заполнить, и во второй строчке одного из билетов я поставил просто слово „гендер“.

Этот билет вытянул один неплохой молодой человек.

Он прочитал вслух в меру короткое слово, набрал воздуху в лёгкие, и начал:

— Гендер был видным немецким учёным восемнадцатого века, занимавшимся связью между природой и культурным развитием рода человеческого…

— Ну, — ответил я, — Мир велик и удивителен — тем, что он постоянен.

И рассказал присутствовавшим историю про фаблио».

Он говорит: «У меня была такая история (не помню, рассказывал ли вам). Она была про то, как я пришёл как-то к профессору Понижевскому, а у него сидели казаки. Казаков этих я не любил, потому что они были ряженые, а у одного висела на груди самопальная медаль про Линц. В австрийском городе Линце тех казаков, что воевали на стороне немцев, передали Красной Армии.

Ну, казаков это изрядно огорчило. А нынешние, в память об этом огорчении, наделали крестов.

Да только мои-то старики воевали на другой стороне.

Поэтому у меня к ним было ещё классовое чутьё.

Но только у нас была в знакомых красивая женщина, что с казаками этими якшалась.

А когда жизнь на закат поворачивает, то уж разбрасываться такими знакомствами не след.

И вот казаки приходили в гости — иногда вовсе без женщин.

Ну и в какой-то момент запели. Профессор наш любил петь, и одна красивая женщина говорила, что ад представляется в виде тысяч поющих профессоров. Запел он дурно — про то, как ехали на бричке, пострелять проклятых москалей. Всё это было ужасно, и происходило в каком-то гробовом молчании.

Понижевский пел это вдохновенно, жестикулируя и не попадая ни в одну из нот.

Казаки помолчали, а потом запели.

Были они как-то худосочны, пели несильными надтреснутыми голосами, да только всё про то, как степь нагрета солнцем, про то, что отец ушёл воевать турок, и не вернётся более.

Профессор замычал, да стих. А я чуть не заплакал, и казаков тех едва не простил — за фальшивые кресты и чужие мундиры. Даже за атамана Краснова с фон Панвицем.

Песня — это ведь молитва.

А уж если человек молится по-настоящему, то что нам за дело до их жестяных сабель, что им со смехом гнули менты при задержании».

Он говорит: «А я собак люблю. Ну, это вы помните, такая расхожая фраза, что чем больше узнаёшь людей, тем больше любишь собак.

Нет, это только фраза.

Но вопрос в том, кто заменим, а кто нет.

У многих людей есть иллюзия, что собаки заменимы.

Помер пёс, и хрен с ним.

А вот в старости всё не так — в старости ты понимаешь, что нормального пса ты уже не успеешь вырастить.

Старушку какую найдёшь, а вот пса подходящего — нет.

Когда тебе за семьдесят, ты это очень хорошо понимаешь, а вы вот не поймёте. Пока не поймёте.

В общем, с людьми масса проблем.

Я вот смотрел один фильм про ядерный апокалипсис. Земля безлюдна и пуста. Так один красивый мужчина путешествовал там с говорящим псом. Ну и, натурально, провалился в какой-то подземный город с выживальщиками.

Целый город этих сурвейверов был под поверхностью земли — и там они бродили, в своих футуристических блестящих костюмах.

Там была, среди прочих выживальщиков, упругая блондинка.

Ну, совместными усилиями, то есть, герои с ней вместе, весь фильм выбирались из негостеприимного города на поверхность.

Выбрались.

Еды нет, надо что-то делать.

И вдруг сразу показывают, как красавец идёт на закат, с псом разговаривает.

И тут зритель понимает, что упромыслили блондинку-то. Да и то — блондинки-то, поди, там ещё есть, а вот говорящего пса пойди ещё найди».

Он говорит: «Вот теперь стало очень много тестов всяких. Ну, там в журналах. Раньше-то было много кроссвордов, а тестов совсем не было. Ну, или они прятались куда-то. Кроссвордов было больше, были и такие кроссворды для особо умных, „кроссворды с фрагментами“. А были и для простых людей, так себе кроссворды. Интеллигентные люди карандашиком слова вписывали, а прочие — ручкой. Были и такие, что весь кроссворд в уме разгадывали. Так и говорили „решить кроссворд“ и даже „разгадать кроссворд“.

Специальные люди их сочиняли, целая индустрия была.

А теперь что-то я их мало вижу.

Больше тестов и всяких списков.

Ну там „Шесть свойств хорошего брака“, „Семь поводов для развода“, „Восемь обидных фраз“, „Девять слов, которые она ждёт от тебя“…

Всё построено на списках.

Тоже индустрия, чего уж там.

Я помню, сидел в Главке на совещаниях. Доставал из папки листик, чистый лист — клал перед собой, и в тот момент, когда начальник начинал речь, делал первое движение ручкой. Рисовал циферку „1“, а после неё сразу ставил точку. Начинался отчёт. Потом шла какая-то загогулина, потом слова „усилить контроль“.

Потом цифра „2“.

У меня сотни таких бумажек оставалось, пока я их на даче не спалил в печке.

Пропали все мои списки.

А сейчас мне кажется, что мир постарел вместе со мной. Распались какие-то связи.

У мира вокруг меня — маразм, он ходит под себя. Слова давно не складываются в узор, не пересекаются, а лежат грудами.

Прямо как трубы и крепёж, которыми я занимался.

Лежат и ржавеют — да и Главка нашего след простыл.

Мир изменился. Но у него, этого мира, время от времени случаются просветления, и мироздание что-то вспоминает. Слабеющий ум мироздания цепляется за надписи на стене, сделанные им же — в момент угасания сознания. Эти записи пронумерованы.

1. — усилить контроль.

2. — неразборчиво.

3. Три причины, которые губят всякое начинание.

Четыре способа похудеть.

Вот и всё».

Он говорит: «Вы вот вспоминали о кроссвордах, так я скажу, что в кроссвордах вся наша жизнь.

У меня есть один родственник. Дальний, не кровный родственник, кисель и вода были перемешаны в нашем родстве.

Как-то он позвонил мне.

Пожилой человек, лицо которого я почти забыл, долго тяжело дышал в трубку и, наконец, произнёс:

— Есть такой писатель… По фамилии… Фамилии… Полевой.

— Он умер, — печально сказал я. И приготовился что-то сказать о безногом лётчике, переноске семнадцати килограммов золота по немецким тылам и тонком литературном журнале для молодёжи.

— Он написал одну пьесу… — уточнил мой родственник. — Она может кончаться на „о“.

Дело было в том, что мой родственник был заядлым кроссвордистом. Не знаю как сейчас, но тогда общество кроссвордистов было похоже на литературоведа Виктора Шкловского, что уверял, что он и рыба, и ихтиолог в одном лице. Кроссвордисты составляли кроссворды, сами разгадывали, а неразгаданные отсылали в газеты. Это был целый бизнес.

— Он, по-моему, не писал пьес, — неуверенно ответил я.

— Нет, писал. Точно. Оканчивается на „о“.

Тут я понял, что имеется в виду не автор замечательной книги о замечательном человеке.

Здесь имелся в виду человек, которого сожрало либеральное общественное мнение, потому как оно не менее стозевно и лаяй, чем самодержавие. Причём Полевого жрали с двух концов — за нелюбовь к „Ревизору“ и поношение Кукольника. И никто не читал его теперь, кроме сумасшедших литературоведов. И я, хрен с горы, конечно, не читал этой пьесы, а помнил только об одноимённой статье Белинского. Не „б“, а „н“, нужно было телефонной трубке, а, вернее, нужно было только то, что кончалось на „о“.

Заглянув в библиографию, я, придерживая трубку телефона плечом, нетвёрдо сказал:

— „Уголино“?..

— „Уголино“? — повторил он.

— Да. Там вот про что…

Но ему не нужно было содержания. Он поблагодарил и повесил трубку. Я уже не существовал, как не существовали уже ни Борис, ни Николай Полевые.

Неистовый огонь кроссвордного творчества горел в моём родственнике. Этот огонь пожирал смыслы, он объедал слова, оставляя только их остовы — количество букв, гласные и согласные пересечений.

Я был восхищён этим огнём. Не было сюжетов и авторов, не было мук и страданий, отчаяния и радости, успехов и неудач прошлого. Было только — третье „о“ и последнее „о“.

Семь букв.

Точка».

Он говорит: «Мы поплыли в Стокгольм. Хрен его знает, зачем нам это было надо, но внезапно мы оказались на пароме, двигающемся посреди хмурого Балтийского моря.

Маленький, похожий на колобок, Оператор телевизионной камеры, его телевизионный начальник и еще несколько странных персонажей — вот, собственно, кто это „мы“. Оператор телевизионной камеры очень хотел стащить пепельницу с этого парома. У него начался приступ клептомании, а пепельницы в таком случае — лучшее лекарство.

Впрочем, лекарств у него, как у больного диабетом, была полная сумка.

Но пепельницы оказались крепко привинчены, и Оператор телевизионной камеры сломал об них швейцарский ножик.

Тогда он достал из сумки бутылку какой-то настойки из тех, что берут токсичностью, а не алкоголем, вытащил пробку и отхлебнул треть. Телевизионный начальник отхлебнул ещё треть, и тогда Оператор телевизионной камеры спрятал бутылку, объявив, что это — неприкосновенный запас. Чтобы другим было не обидно, он достал из сумки свой инсулиновый набор, вынул из него бутылочку со спиртом и разлил жаждущим.

Начальник сказал, что теперь самое время приставать к обслуживающему персоналу, но когда персонал явился, оказалось, что это двухметровый швед. Оператор телевизионной камеры ужаснулся и пошёл на палубу. Присутствующие, понимая, что человек впервые пересекает государственную границу, поддерживали его под руки. Однако Оператор телевизионной камеры не проявлял никакой радости, вырывался и кричал, дескать, куда вы меня привезли, что это за гадость, и тыкал пальцем в надвигающийся город Стокгольм.

Встреча с прекрасным не получилась, и он решил украсть рулон туалетной бумаги.

Оказалось, что туалетная бумага при клептомании помогает не хуже пепельниц, и от радости он уничтожил половину неприкосновенного запаса.

Надо было пройти шведскую таможню.

Оператора телевизионной камеры поставили впереди, потому что так его можно было удерживать за лямки комбинезона.

Человек, который должен был встречать путешественников, куда-то запропастился.

Между тем, Оператора телевизионной камеры, который к этому моменту говорил на всех языках мира, но очень плохо, проинструктировали, что нужно говорить — что он работает в телекомпании „Совершенно секретно“, и упирать на то, что всех сейчас встретят.

И вот на первый же вопрос очаровательной таможенницы он, посмотрев мутным глазом, выпалил: „Top Secret“.

Совершенно компьютеризированная девушка, у которой был телефон в ухе, еще один — на поясе, два компьютера на столе и масса техники, перемигивающейся разноцветными лампочками в окрестностях стола, повторила вопрос.

Оператор телевизионной камеры невозмутимо повторил ответ. Таможенница изменила форму вопроса, потом спросила, откуда Оператор телевизионной камеры едет, наконец, поинтересовалась гражданством, и на все получила тот же лаконичный ответ — „Тор Secret“

Тогда барышня в форме подвинула к себе операторскую сумку и расстегнула молнию. Первым делом на свет явился рулон туалетной бумаги. Она повертела его в руках и отложила в сторону.

Затем из сумки появилась бутылка с пятьюдесятью граммами неизвестной настойки, заткнутая газетой. Таможенники повертели этот коктейль Молотова в руках и поставили рядом с рулоном.

Она потеряла остатки невозмутимости, когда извлекла из сумки огромный пакет с одноразовыми шприцами. Девушка надавила на невидимую кнопку, и из-под земли выросли два таких же двухметровых, как стюард, шведа-пограничника.

Оператора телевизионной камеры унесли куда-то в боковые комнаты. Ноги его болтались в воздухе, а сам он медленно, как даун, крутил головой.

Телевизионный начальник решил заступиться за несчастного оператора и начал объяснять про его болезнь таможеннице, но та, ничего не слушая, взялась уже за его багаж. Когда оттуда извлекли какой-то пакет, телевизионный начальник похолодел. Он помнил, что это посылка каким-то знакомым, но вот что в ней — не помнил абсолютно. Пакет развернули, обнаружив там килограмм сушеного зверобоя. Шведский ароматизированный сквозняк тихо шевелил сухую русскую траву. Телевизионный начальник, впрочем, пошел в боковые комнаты без посторонней помощи. Там уже стоял совершенно голый, разительно похожий на огромного пупса, Оператор телевизионной камеры и говорил в пространство:

— Дураки вы все, дураки… Нет, дураки… Ну все-таки, какие вы все — ду-ра-ки…

Самое интересное, что прямо за нами в очереди на досмотр стоял человек, провозивший винтовку с оптическим прицелом. У него не спросили даже паспорта».

Он говорит: «Я по большей части лежу, и видимо, от этого во мне много воспоминаний. У тех людей, что бегают и вообще быстро движутся, на воспоминания нет времени.

Вот что сейчас вспомнил — как-то, попав на день рождения своего однокурсника, я обнаружил, что отвык от больших масс народа. Тогда я уже болел, передвигался лишь по коридору до туалета, и то — на костылях. Гости ко мне в то время приходили по трое, по четверо, а тут, приехав на чужую дачу, обнаружил я такое количество людей, прогуливающихся и разговаривающих друг с другом, что даже испугался. Надежда Америки, так сказать, её научное будущее — вот кто были все эти люди.

А те, кто не уехал туда, как-то довольно лихо прирастили своё богатство Сибирью. Ну и акцизами, а то и авизо.

Через какое-то время стал и я тоже говорить без умолку, но вдруг понял, как это тяжело. К слову, сказать, поразило ещё меня на этой даче огромное количество мелких детей. Но больше шума, чем сами дети, производили их родители, наблюдавшие за правильным детским поведением. Может, дело было в природной моей мизантропии или же в том, что дети отняли у меня костыли, избили ими друг друга, а потом вернули костыли обратно, потеряв предварительно некоторые их части. Молодое поколение было наглядной иллюстрацией той истины, что даже самую унылую комнату оживят обычные дети, красиво расставленные по углам.

Устав от всего этого, я присел рядом с интересной женщиной, которая начала рассказывать мне об имениннике. Надо было сознаться, что он мой друг, но я не сознался. Дело в том, что на всяком празднике есть такая женщина, которая как бы не участвует в общем веселье, но знает о присутствующих всё.

Если выпить с такой женщиной, то она совершенно бескорыстно, и в беспощадных, залипающих навсегда в память формулировках, расскажет все тайны мироздания.

Мы разговорились, и она отчего-то вспомнила, что туризм — настоящий туризм, с рюкзаками и ледорубами, консервирует людей. А именинник и другой наш однокурсник в тот год держали компанию, занимающуюся путешествиями. Да и сами они, выйдя уже из студенческого возраста, ездили туда-сюда с рюкзаками и лодками. И вот, по словам этой женщины, встретившей их после нескольких лет разлуки, они практически не изменились. Она была права — ведь и я с посетителями дачи не виделся лет десять. И те туристы, что были среди них, действительно не изменились.

Мы выпили стакана по три вина, прежде чем моя собеседница продолжила свою мысль:

— А вот те, кто в бизнесе, напротив, меняются сильно. Глаза светлеют.

Затем она сказала:

— А знаешь, как банкиры в нашей компании в девяностые покупали друзей? Тогда, в голодный год, банкиры покупали друзей в несколько приёмов. Сначала они покупали пару больших бумажных пакетов с углём для мангала. Это тогда было роскошью — ишь, уголь готовый… Потом грузили в машину эти пакеты, сам мангал и несколько сумок с шашлыком. Если хорошо расположить покупки в салонах двух-трёх машин (машины тогда всё ещё были редкостью), то там могло ещё уместиться несколько будущих друзей.

На месте банкиры позволяли будущим друзьям разжечь огонь и открыть бутылки.

И, наконец, когда все друзья основательно выпьют (вот они уже и стали друзьями), то они начинали кричать банкиру:

— Какой ты милый! Ты устроил нам праздник!

А довольный покупкой банкир честно отвечал:

— Не, это я себе праздник устроил…

Но теперь, да, рынок друзей изменился.

Немного.

Чуть-чуть».

Он говорит: «Мне сегодня приснился сюжет, который, наверное, мне кто-то рассказал.

Или он как-то сам во мне сложился. Это история о том, как престарелая супружеская пара сидит за столом, звенят чайные ложечки, передай, пожалуйста сахар, дорогой, может ещё кусочек пирога… И тут выясняется, что он уже тридцать пять лет принимал её за её же собственную сестру. Тут можно много что добавить — и повествование встанет на развилке — то ли из этого получается добротная мелодрама или что-то вроде такого рассказа „Между рейсами“ американского писателя Фицджеральда.

Мне жизнь подсовывает этот сюжет с утомляющей частотой.

Как-то покойная бабушка рассказывала, что всю жизнь делала своему мужу яичницу-глазунью.

Из года в год.

Но как-то заболела, и он сделал эту яичницу сам. Оказалось, что он ненавидит глазунью, и много лет нахваливал её из любви к жене.

При этом положение усугубляло то, что был он человеком чрезвычайно известным, приближённым к первым лицам государства, можно сказать, был одним из этих самых лиц, включая понятный и представимый быт, домработница-пайки-готовый-стол, поэтому яичница была как бы актом любви, её специальным знаком.

Готовилась самостоятельно и любовно.

Любовь вообще причудлива. Я знал женщину, что ужасно храпела во сне. Она знала эту горькую тайну, и жизнь её стала печальна.

Наконец, у неё появился друг. Роман длился, они медленно привыкали друг к другу, как привыкают люди, возраст которых клонится от сорока. И как-то она увидела, что он трамбует пальцем в ухе беруши.

— Видишь ли, — ответил он на немой вопрос. — Ты ночью немного… сопишь.

Тогда она поняла, что это — любовь».

Он говорит: «Я часто бываю в отчаянии. Ну, надо в этом признаться, ну отчаяние, да. Куда деваться? Скрывать-то мне уже поздно. Отчаяние, так отчаяние.

Я поэтому сейчас расскажу трагическую историю.

Страшных вещей на самом деле не так много в жизни. Даже смерть чаще всего бывает не страшной, а скучной и унылой.

Страшного я видел не так много, но то, про что я сейчас расскажу, впечатлило меня изрядно. Это не была сцена смерти или бабьего воя по покойнику.

Я сидел в популярном тогда заведении „Пироги на Дмитровке“.

Это было модное заведение среди тех, кто не знал ещё слово „хипстер“.

Не знаю уж, что там сейчас, но тогда за час сидения за столиком свитер так пропитывался табачным дымом, что вонял даже стиранный.

Там я и сидел: что пил, кого ждал — неважно.

А за соседним столиком нетрезвый человек средних лет пытался понравиться девушке.

И вот, заплетаясь, он совал ей в окольцованный нос главное событие своей жизни. Этот человек два дня и две ночи стоял в оцеплении вокруг Совета Министров РСФСР. Был у него в активе август девяносто первого, дождь и ворох надежд. Вот про это он рассказывал девушке за столиком, а та, видно, ждала кого-то.

Нос у девушки звенел пирсингом, но мой сверстник не замечал этого.

Будь ему лет на сорок больше, рассказы были бы понятнее. В фильмах Хуциева или в ужасных пьесах Визбора всегда появляется такой ветеран. В ранние шестидесятые это ветеранство было последним прибежищем положительного персонажа.

А этот посетитель, слышно даже для меня, рассказывал, что ему дали медаль как защитнику Свободной России, а девушка, меж тем, смотрела на него без видимого раздражения, с удивлением, как на говорящего таракана. Какой Белый дом? Что за медаль…

Текло сигаретным дымом под стол унижение, и не было мне мочи слушать этого искреннего приставалу.

Он был искренен, я полагаю.

Но жизнь его протухла, заездили его, как клячу. Надорвался.

Он был такой же, как я.

Свитер, по крайней мере, очень похож».

Он говорит: «Я вот к пьянству отношусь положительно. Одного декабриста спросили, отчего он так много пьёт, так он отвечал, что из-за трезвого отношения к жизни.

Это, правда, его спрашивали до всякого декабря.

Я зато пьяных не люблю.

А пить-то можно.

Дед мой выпить любил, и в этот момент у него просыпалась странная любовь к географии. Он любил повторять странную считалочку для запоминания названий японских островов — что-то вроде „Ты моя Хоккайда, я тебя Хонсю. За твою Сикоку я тебя Кюсю“.

Понятно, что никакого места в этой геополитической грамматике Шикотану и Итурупу не было. Как достойно напомнить о географии и политике, Халхин-Голе, рейде через Гоби и Хинган, а так же о ржавых корпусах японских танков, что ты, парень, ещё успеешь увидеть среди высокой травы Кунашира?

Про это есть история.

Я давным-давно, будучи ещё молодым офицером, полетел в командировку на Дальний Восток. На одном из Курильских островов задержался я надолго — непогода не позволяла лететь обратно и я, со своими новоприобретёнными товарищами занялся обычным военным занятием. То есть, известным занятием, которым занимается всякий офицер при плохой погоде — попросту, пьянством.

Пили в ту пору спирто-водяную смесь, в просторечии называвшуюся „Массандра“. Один учебно-боевой вылет самолёта МиГ-25 давал на сторону чуть ли не ведро, а то и два этой смеси, где в пропорции три к семи плескались вода и спирт. Говорили, правда, что в радаре она течёт через какие-то медные трубочки и пить её не стоит, но это к рассказываемой истории отношения не имеет.

На третий день фронтального пьянства товарищи мои заметили, что есть им совершенно нечего. Один из них исчез и появился вновь с двумя консервными банками — высокими и узкими.

Трапеза продолжилась, но на следующий день они задались вопросом — чем же они закусывали.

На банках ничего обозначено не было. И память не хранила даже то, была ли та закуска мясом или рыбой. Они пошли на поиски истины все вместе и, оказалось, что несколько дней назад в каком-то подземном капонире обнаружили японский неприкосновенный запас. Но ни коробки, ни петлички, ни лычки не отыскали мы и с тревогой стали ожидать последствий.

Но всё обошлось, и молодой офицер улетел в западном направлении, унося внутри себя часть Северных территорий.

Много лет спустя я пришёл в гости к своему другу, человеку добродушному и спокойному.

Тот только что женился на японке. Молодая жена сидела во главе стола и хлопала глазами.

Японка была диковиной, странным предметом — чем-то вроде хорошего телевизора или вечной электрической бритвы. Но от телевизора она отличалась тем, что хранила молчание.

Ей, казалось, были безразличны нетрезвые русские и их причудливые биографии.

Наконец, молодой муж, исчерпав описание достоинств жены, заключил:

— А ещё мы учим русский язык. Мы очень продвинулись, знали бы вы, как мы быстро продвигаемся! Сладкая, скажи что-нибудь ребятам.

Японка захлопала глазами с удвоенной силой, открыла рот, снова закрыла, и выпалила:

— Верните наши Северные территории!

И правда, в этот момент территории, до тех пор столько лет спокойно жившие внутри нас, повели себя странно. Они, восстав после многолетней спячки, запросились на волю».

Он говорит: «Я вам расскажу, почему спать нужно дома.

Давным-давно, когда вода была мокрее, а сахар был слаще, меня позвали на вручение Государственной премии. Оттого, что её вручали не одному человеку, а целой Организации, Организация эта сняла ресторан на границе маленького ботанического сада. Нетрезвые гости, зажав в руках стаканы, как гранаты, тут же разбрелись, зашуршали по кустам.

Замелькали средь стволов фрачники, зашелестели в сгущающихся сумерках вечерние платья. Тут я и подумал — а что, если кто из этих гостей заснёт, а, очнувшись, увидит над собой листву, звёзды, и трава прорастёт ему за лацканы? Ведь они вышли из дому, ехали по большому городу, вели непринуждённую светскую жизнь и тут…

Неожиданное пробуждение в чужом месте всегда опасно — недаром, оно суть многих анекдотов. Например, того, в котором человек, увидев рядом с собой женщину и всмотревшись в неё, отгрызает себе руку, будто пойманный зверёк. Один мой приятель, проснувшись, вдруг обнаружил над собой, прямо перед лицом, угрюмые гробовые доски. Борясь с наваливающимся ужасом, он поковырялся в них и занозил палец.

Было пусто и тихо, могильная чернота окружала его, крик мятым платком застрял в горле…

Оказалось, что его бесчувственное тело хозяева положили на нижний этаж крохотной детской кровати. Кровать была самодельная, двухъярусная и стояла в маленькой комнате без окон.

Я вам расскажу о другом. В шальное время девяностых я часто ходил в гости на автомобильную стоянку рядом с домом.

Посреди Садового кольца, в охранной будке сидели мои приятели и круглосуточно охраняли чужое лакированное железо. Там, под фальшивый кофе и плохой чай велись довольно странные разговоры. Компания множилась, делилась, посылали гонцов за закономерным продолжением. Ночь длилась и была нежна, как настоящая летняя ночь в Москве, когда лучше уж не ложиться и наверняка не стоит спать. А если и рушиться в кровать, то уж у себя дома — в тот час, когда васистдас уже отворён и клерки давно потянулись на биржу.

Однажды я нарушил это правило и пошёл вслед за своим приятелем — странные квартиры открывали нам свои двери, женщины за чужими столами казались всё прекраснее и прекраснее.

Я проснулся от холода. Было промозгло и сыро, над ухом кричала ворона.

Открыв глаза, я увидел скорбную старуху. Она сурово смотрела на меня с фаянсового овала. Смирнова Елизавета Петровна явно была не расположена ко мне и, к тому же умерла год назад. Я повернул голову и увидел средних лет майора, также недавнего покойника. Как меня занесло на кладбище, было совершенно непонятно — я, будто малоизвестный французский писатель русского происхождения, ночевал в склепе. Но что-то было не так — обелиски теснились как камни на Пражском еврейском кладбище. Мотая головой и сопя, я полез между ними. И скоро уткнулся лбом в кровать, на которой храпел мой конфидент.

Он, не открывая глаз, сказал:

— А, ну привет, привет. Будешь уходить — не лезь в правую дверь. Там вчера Петровича обещались побить — прям алкоголики какие-то.

Петрович был его приятель, гравёр-надомник. Его ещё звали диагностиком за безошибочное определение причин смерти, так как он аккуратно выводил на граните и мраморе „От жены, от тёщи, от любящих детей“.

Я полз по огромным комнатам его квартиры-мастерской ещё полчаса, счастливо миновал злых соседей в подъезде, пока не вывалился в грохочущее городское утро».

Он говорит: «Это поучительная история случилась давным-давно, когда вода была мокрее, а сахар слаще. И произошла она за далёким Полярным кругом, где я служил.

Там, понятное дело, ночь длится полгода, а когда день полгода подряд, то и спать неловко. Да и внешних факторов, чтобы отличить время суток, кроме радио, нет.

Но в этом месте находились ответственные люди, что берегли покой и спокойный сон нашей Родины. Им шутить со временем не приходилось, поэтому они два раза в сутки получали по радио сигнал сверки — мигала лампочка, туда и сюда отправляли группу цифр.

Но как раз северные военнослужащие люди бодро отметили День всех советских военнослужащих людей, в результате чего что-то сместилось в их рассудке. Они устроили утреннюю поверку в девять вечера, погнали личный состав в наряды и двое суток жили во времени, отличающемся от обычного на двенадцать часов.

Впрочем, электронных часов тогда не было. А стрелочные командирские показывают одну и ту же истину: солдат спит, служба идёт.

На вторые сутки к ним пришёл кораблик с едой и всякими штуками. А его никто не встретил. Можно представить себе у Копполы такой сюжет — плывут апокалиптические американцы на лодочке, а никто не стреляет. Приплывают, а там никого нет.

Нигде никого нет.

И сумасшедшего полковника, и вьетконговцев.

И марихуаны нет.

Ничего-ничего.

И никого.

Одна северная советская ночь.

И спит только на причале блохастая собака. Впрочем, это уже фантастика, поскольку в Полярную ночь на причале может лежать только обледенелая собака с обледеневшими блохами.

Да. Но тут было немного иначе».

Он говорит: «Сейчас я несколько поистрепался, а вот раньше постоянно ходил на всякие светские мероприятия. Правда, сейчас-то и этих мероприятий стало меньше, люди получше деньги стали считать. Я пошёл на чужой светский праздник — без галстуков, но с тётками в декольте. Там были всё сплошь светские люди, что вели светскую жизнь. Светская жизнь, для тех, кто не знает, заключается в протискивании своих тел мимо тел других людей со стаканом или бокалом в руках. Главная фишка — не облить никого при этом томатным соком. Это опять же, я вам рассказываю, тем, кто пока не понимает фишек светской жизни, и тех, кому про это ещё не рассказала Рената Литвинова.

Итак, меня окружали светские люди, и я, увидев знакомого воротилу шоубизнеса Б., решил спрятаться за его могучим торсом. Он, судя по всему, чувствовал себя как рыба в воде.

А его спутница мне сказала, что окружающее — вовсе не светская жизнь. Светская жизнь начнётся ровно через час (она посмотрела на часы), и я сразу это пойму.

Тогда я начал то и дело глядеть на часы. Другие гости тоже то и дело посматривали на часы, и это несколько нервировало гостей-евреев.

И правда, как только прошёл час, началась светская жизнь. Прямо перед нами встали два человека, и один быстро и сурово спросил другого:

— Ну-с, а вы чем знамениты?

Тот замямлил сначала, но всё же как-то отбился.

И сразу же мой сосед справа обратился ко мне по-французски.

Но ведь русского писателя хуй собьёшь с панталыку. Потому что один писатель завсегда помогает другому, даже если и дохлый. Писатели вместе — страшная сила. Оттого я, не слушая вопроса, сразу произнёс с иронией и вальяжностью:

— Eh bien, mon prince. Non, je vous préviens, que si vous ne me dites pas, que nous avons la querre, si vous vous permettez encore de pallier toutes les infamies, toutes les atrocités de cet Antichrist (ma parole, j’у crois) — je ne vous connais plus, vous n’étes plus mon ami…

Некоторые подумают, что дело после этого было в шляпе. А вот и нет. Франкофон сразу стал приставать к очень красивой девушке и показывать ей какие-то ветеранские документы о том, что он герой, покалеченный в сражениях. Мне стало сразу безумно завидно. Ну-ка, думаю, сейчас спрошу у него, в каком полку, типа служили — и станет ясно, что не зря я провёл боевую молодость в кавказских войнах. И понятно, красавица, стоящая напротив, заинтересуется.

Ну, спросил, как дурак. А он начал частить названиями на глобусе, а под конец говорит:

— А вообще надо ещё за войну с Польшей документы получить…

И по всему выходило, что у него командир полка был по фамилии Пожарский, а замполитом — Минин К. И.

Нет, думаю, чужой я на этом празднике жизни.

И в этот момент одна интересная дама принесла мне анкету.

Она заглянула мне в глаза и сказала:

— Я сразу поняла, что это — вам.

Впрочем, воротиле шоу-бизнеса тоже перепал экземпляр.

Оказалось, что это анкета, посвящённая половой жизни.

Первая же строчка выглядела унизительно. Там надо было вписать возраст рост и вес. На всякий случай я убавил всего на десять, но настроение было испорчено.

Для начала меня спросили, сколько у меня было женщин. Я оглянулся воровато — воротила шоу-бизнеса в этот момент закатил глаза к небу, зашевелил губами, заморгал, и, скривившись, в отчаянии махнул рукой.

Что-то во всех идущих дальше вопросах было психотерапевтическое и напоминало утешение Тютчева собственной дочери: эх, девушка, видали мы много других вещей получше счастия.

Анкета спрашивала: „Сколько половых партнёров у вас будет завтра? А через два дня? А через месяц? А через год? А через десять? А двадцать? А пятьдесят? А?“

Сначала я с надеждой написал везде единички, потом, правда, оказалось, что это общий зачёт, и всё надо суммировать, я ошибся, потом начал вычитать и дошёл до отрицательных величин. В итоге анкета стала напоминать тетрадь двоечника, где творческая грязь прикрывает несделанное домашнее задание.

Скосив глаза, я посмотрел в анкету воротилы шоубизнеса, и обнаружил, что он во всех социалистических обязательствах писал трёхзначные цифры.

Наконец, я дошёл до конца.

Там был вопрос: „Считаете ли вы, что женщина после изнасилования выглядит менее привлекательно?“.. „А мужчина?“..

Я поднял глаза от листика анкеты и увидел, что все приглашённые светские люди тоже дошли до этого пункта, и напряжённо вглядываются друг в друга.

И это меня сразу насторожило».

Он говорит: «Все принялись ездить по заграницам. Ну, некоторые повышают качество жизни — хоть на время, другие тянутся к теплу, а кто-то тянется к романтики. Пожилые, вроде меня, раньше ведь мы были пожилые, тянутся к какому-то безумству.

Одного такого я знал — у него это ещё было помножено на культурные ценности.

Этот человек вдруг стал меня расспрашивать о венецианском карнавале. Очень его этот карнавал занимал, и вот он примеривался, как туда съездить.

Ну, я ему и говорю, что никакого карнавала в Венеции нет. Другое дело, несколько десятков самых знатных венецианских семей собираются на свой карнавал в каком-нибудь дворце. И если ты, дружок, не принадлежишь к одной из этих семей, то дорога туда тебе заказана. Ясное дело, что на допущенных фамильные маскарадные костюмы, стоимость каждого из которых больше „линкольна“, те костюмы, которые передаются из поколения в поколение. И эти люди там собираются уже тысячу лет. Приплывают на гондолах, поднимаются по лестнице (в этот-то момент ты их видишь издали), а потом за ними закрываются резные двери. И всё.

А в городе в это время идёт другой карнавал, туристический. Ты лапаешь тощую венецианку, а потом оказывается, что это трансвестит из Дании, пьёшь отвратительное итальянское вино литрами, говоришь по телефону с Норвегией, отбиваешься от зазывал, разглядываешь сводный батальон самураев с фотоаппаратами и видеокамерами, сплёвываешь с мостика на голову пьяным молодожёнам, находишь правильную венецианку, которая оказывается полькой и читаешь ей Бродского, потом пьёшь отличную граппу, выезжаешь из города в чисто поле, в котором нет снега, говоришь по телефону с немного удивлённым начальником в Москве, меняешься с кем-то адресами и пьёшь неизвестную алкогольную жидкость и, наконец, со слезами на глазах смотришь в рябь воды и поздний, мутный, серый как портянка, рассвет. Только никакого отношения к карнавалу это не имеет.

Так ответил я этому моему знакомцу, а, ответив, пошёл пить свой разбавленный кефирчик. Впрочем, после кефира я подумал, что и впрямь, наверное, стоит съездить в Венецию.

Хотя бы раз».

Он говорит: «А я с писателями дружил — теперь-то писатели сплошь народ мусорный, бомжеватый, а вот в перестройку они были в самом соку — и гладкие, и даже бомжеватые.

Я их тогда много видел.

А теперь один писатель по фамилии Смуров пришёл ко мне, и мы начали вспоминать прошлое. Вспоминали „Блок-хауз“ — странное место, выселяемый и так и не выселенный дом с огромным количеством случайных и неслучайных постояльцев. Там можно было встретить очень странных людей.

Например, в седьмом часу утра на полу в коридоре обнаруживались два капитана, один флотский, другой армейский. Они спали, будто в строю, держа в левых руках фуражки — один чёрную, другой зелёную.

Среди загадочной творческой интеллигенции, которая потом понастроила себе домов по Рублёвскому шоссе, там жил и экскаваторщик, который ничего не умел в жизни, кроме как работать на экскаваторе и пить портвейн. Иногда он зашивался, но всё равно по инерции продолжал покупать портвейн, и в продолжение того месяца, пока экскаваторщик не пил, его комната уставлялась бутылками с портвейном. И когда уже не было места, куда его ставить, он начинал ходить по комнатам, говоря:

— Давай пойдём ко мне, выпьем, а если со мной что-нибудь случится, позвонишь в „Скорую помощь“?

Все, естественно, отказывались, но он находил кого-то, и всё начиналось снова.

Смуров прервал воспоминания о портвейне и начал рассказывать про своего знакомого, что после очередного диспута о Бахтине отправился восвояси из гостеприимного дома.

Этот молодой человек шёл, загребая ногами, похмельный звон бился у него в голове. Он повернул к бульвару и в этот момент увидел несказанной красоты девушку, что шла мимо него к троллейбусной остановке.

В этот момент он понял, что это девушка его мечты.

В этот момент он понял, что ему необходимо её догнать — как и зачем, он не знал.

Мимо, подъезжая к остановке, прокатила серая туша троллейбуса.

Бессмысленный молодой человек криво побежал вперёд и вбок. Ноги после трёхдневных разговоров о Бахтине не слушались, сердце рвалось наружу, но смуровский приятель не сдавался. Он в последний момент вскочил в троллейбус, и тягучие складчатые двери, закрывшись, вбросили его на заднюю площадку. Прямо перед красавицей.

И тут молодой человек понял, как он отвратителен. Отдуваясь как жаба, он стоял перед небесной мечтой в своём мятом костюме. Трёхдневная щетина и перегар дополняли образ обольстителя. Молодой человек понял также, что он должен подойти к прекрасной незнакомке и сказать, что любовь наполнила его сердце.

После этого ему хлестнут по небритой морде, но дело будет сделано. Долг перед судьбой будет выполнен, и тогда можно сойти на следующей остановке и побрести арбатскими переулками к обрыдлому жилью.

Он качнулся и ухватился за поручень. Сделал шаг вперёд и открыл рот.

Девушка посмотрела на него ласково и произнесла:

— Вы знаете, вы мне очень понравились. Вы та-а-ак бежали…

В тот день он проехал все мыслимые остановки.

Начался спорый московский роман. Дни шли за днями, встречи были часты и целомудренны. Молодой человек ходил с девушкой своей мечты по московскому асфальту, держа под мышкой томики Мандельштама и Цветаевой. Он тыкал пальцем и произносил приличествующие речи. Часовые любви тогда ещё не проверяли документы на каждом шагу, а просто пялились на эту пару. Девушка действительно была эффектна — хорошо, по тогдашним меркам одетая, она была выше своего спутника на полголовы.

Гуляния их, правда, были странны — она то и дело оставляла героя на лавочке и исчезала на час-другой, потом возвращалась, и они шли куда-то снова. Она никогда не давала номер своего телефона и не звала домой. Время от времени она исчезала на неделю и внезапно появлялась как ночной автомобиль на шоссе.

И вдруг она пропала совсем. Молодой человек ещё некоторое время кружил по Москве наподобие диплодока, голова которого уже откушена, но тело об этом ещё не знает.

Прошло несколько лет. Он остепенился и работал клерком в каком-то офисе. Как-то на корпоративной пьянке, слово за слово, он разговорился с начальником службы безопасности компании, бывшим следователем. Непонятным образом извилистый разговор привёл их к таинственной незнакомке. Молодой человек не подал виду, что догадался о ком идёт речь. А бывший следователь рассказывал ему о знаменитой проститутке, обслуживавшей какую-то из кавказских мафий.

— Теперь ему стала ясна и скрытность, и странные отлучки, — так, вздохнув, закончил Смуров свой рассказ.

И вот что я скажу: понял я всё, и, открыв потайной ящик в книжном шкафу, достал для него спрятанную бутылку водки».

Он говорит: «У каждого есть своя история про ируканские ковры. Вот я уже вижу на твоём лице недоумение — что за ковры? В моём поколении этого не спрашивали, все знали, отчего бы благородному дону не посмотреть на ируканские ковры.

Был в моём прошлом один странный человек. Он приходил ко мне без звонка, вернее, звонил прямо в дверь. И вот, когда мы с моей ничейной подругой кончили завтракать, звякнуло. Я открыл дверь, и прямо с порога, не здороваясь, он, покопавшись в мешке, протянул мне телефонный аппарат.

— Не работает, — просто сказал пришелец.

На случай, у меня в прихожей лежала отвёртка. Ни слова не говоря, я поддел заднюю крышку. В техникуме, а потом в институте разных приборов меня учили тому, что электричество — это наука о контактах. И учили меня неглупые люди. Я вставил на место отошедший проводок и сказал:

— Работает.

Он уже сидел у стола. Кофе ещё раз залил плиту, и моя подруга перестала с опаской смотреть на гостя. И действительно, после этого приветственного ритуала сумасшедших можно было подумать всякое. Гость, кстати, был весьма примечателен. Маленький, с большой головой и харизматически горящими глазами. В мешке его, кроме телефона, жили отдельной жизнью какие-то конспирологические инкунабулы.

Звеня ложечками, мы говорили с ним о мировой истории и тайных её течениях, но подруга моя засобиралась на службу. Выскользнул за ней и гость.

Скоро она позвонила.

— Знаешь, твой знакомый довольно странный. Когда я ловила машину, он предложил мне съездить к нему домой и посмотреть испанское покрывало. „Послушайте“, — сказала я — „Как вы думаете, какие у меня отношения с хозяином дома, если мы вместе завтракаем в десятом часу утра“? Он отвечал, что это неважно, ибо он — интересный человек, и может мне многое открыть в этой жизни. А покрывало, что лежит у него дома — уникально. Что ты мне посоветуешь?

Впрочем, на самом деле, моего совета не требовалось, и она отправилась в путешествие. Увы, покрывало оказалось ветхим и дёшевым, а его владелец хотел всё того же, чего обычно хотят владельцы покрывал. Подруга моя отделалась переводом какой-то английской статьи, который она диктовала с листа. И, на всякий случай, в прихожей. Одним словом, я принял эту версию событий.

Прошло какое-то время, многое переменилось в моей жизни. И вот, другая женщина позвонила мне и с тревогой спросила, знаю ли я N.?

— Да, — отвечал я, — знаю.

— Видишь ли, он очень странно и заговорщицки улыбаясь, предложил мне придти к нему в гости — смотреть испанское покрывало.

Я нервно рассмеялся, и мстительно пересказав прошлое, посоветовал не разочаровываться.

Прошло ещё несколько лет.

Совсем другая женщина вдруг сказала мне:

— Я нахожусь в недоумении… Сегодня один удивительный человек предложил заглянуть к нему домой. Он хочет мне показать…

— Покрывало!.. — выдохнул я.

— А?.. А ты откуда знаешь?! Он его только что купил, жутко дорогое, и вот… Почему ты давишься? Тебе нехорошо?»

Он говорит: «Вы, молодые люди, с какой-то неприличной бравадой говорите, как пили по дороге в Турцию и обратно. Я вот абсолютно убеждён, что алкоголь в воздухе недопустим. Однажды, давным-давно, когда вода была мокрее, а сахар — слаще, одна маленькая южная республика только становилась настоящей республикой. Поэтому она терпела ещё у себя Красную Армию, и вот жена местного командующего полетела домой забесплатно рейсом военно-транспортной авиации. Собственно, никакой другой военно-транспортной авиации, кроме той, что принадлежала Красной Армии, там, в маленькой южной республике, разумеется, не было.

И вот она полетела вместе с командировочными и прочими служебными людьми к своему мужу на юг.

А в южную республику воздушная дорога была долгая, дорога туда вела длинная, а жена командующего была женщина почти европейского, то есть среднерусского образования. Она начала пить свой дорогой припасённый коньяк. Однако ж, всё же не на Боинге она летела. Присутствовала и турбулентность, да и прочие атмосферные безобразия.

Женщину начало тошнить, да так, что она испортила платье. Борт заходил на посадку, и тут не входит, а как-то впадает в кабину лётчиков бортовой механик — и сказать ничего не может.

Оказывается, пассажирка сняла испачканное платье и теперь, накрывшись чем-то, спит. А на земле её, надо сказать, муж-генерал ждёт. Свита… Адъютант… Шофёр готовится чемоданы принимать…

Одно дело рассказывать анекдоты про стюардессу, а другое — когда в нижнем белье на полосу командующую жену выведут. Ну и лётчики как бы промахиваются мимо полосы, уходят на второй круг, а два старлея пытаются на даму платье натянуть… Сначала задом наперёд — путаясь в нестандартной молнии. Сели… Даму взяли под руки выводят, а молодой командировочный капитан из Москвы — следом. Ему-то было что, он был не лётчик. И вдруг, не дойдя до своего благоверного метров пятнадцать, жена командующего вдруг что-то вспоминает. Останавливается, ищет что-то глазами, оборачивается, и влепляет капитану звучный слюнявый поцелуй в щёку.

А потом, на заплетающихся ногах шагает к мужу.

Ну, думает капитан, — это — „…!“

И, правда, это был он.

По возвращении капитана вызвали к командованию, и он слово в слово повторил эту историю своему прямому и непосредственному начальнику.

Начальник выслушал его и отпустил с Богом.

Но когда капитан уже открыл дверь, прямой и непосредственный начальник одобрительно ухнул ему в спину:

— Молодец. Пусть знают, кто у них в воздухе главный».

Он говорит: «Я вам про женщин вот что расскажу. Когда небедные мои начальники покупали богатый комбинат „Норильский никель“, некоторые молодые люди, имевшие юридическое образование, как и я, сидели в этом городе месяцами. И через некоторое время молодая кровь, кипя, начинала мешать целеустремлённой работе.

Поэтому было принято звонить на некоторую „фирмочку“. Она, кстати, так и называлась — „фирмочка“.

Оттуда приезжали так называемые „танкистки“. То есть, по телефону сотрудники „фирмочки“ обещали длинноногую блондинку, ростом не меньше ста восьмидесяти сантиметров. Но на поверку — служить бы им всем в танковых войсках.

Или на подводных лодках.

Итак, сначала в комнату входил охранник, осматривал поле будущей сексуальной битвы, а потом сама „танкистка“.

Прозвище, как я и объяснил, было дано за небольшой рост.

Впрочем, и внешний вид барышни был такой, будто она только что отвоевала в танковом сражении. Начала бои ещё под Прохоровкой. В сорок третьем.

— Будете брать? — спрашивал охранник.

Человек с молодой кровью чувствовал, как она, эта самая кровь, внезапно стынет в жилах. Потом он ошарашено мотал головой и снова на неделю погружался в работу, стараясь не вспоминать о женщинах вообще.

А потом я уволился — тоже из-за женщин.

Но это совсем другая история».

Он говорит: «Я не про женщин даже расскажу… Про архитектуру. Началось всё с того, что давным-давно я понял — наиболее эротогенными местами во всяких клубах являются площадки перед туалетами. Что происходит внутри на фоне фаянса и унылой кафельной плитки — всем понятно и неинтересно. Недаром там всегда висит злобный автомат по продаже сантехнической резины. Но главное закладывается, вопреки физиологии, именно вне, а не внутри.

Продолжая исследования, я выяснил, что наиболее эротогенными местами в частных квартирах стали ванные. Сразу после каких-то новогодних праздников все мои знакомые, с которыми я празднично созванивался, поделились на тех, у кого был секс в эту новогоднюю ночь, и тех, у кого его не было. Я только хотел вывести из этого moralite, как вдруг мне позвонила барышня, которая, как оказалось, принадлежит к третьей категории. Она не была уверена в том, случилось ли с ней это, или же нет. Причём, количество людей, совершенно потерявших уверенность в сексусе, лексусе и прочих жизненных вещах, начало стремительно множиться. С тревогой ожидал я следующих звонков, поскольку неуверенные превратились из маргиналов в правящую партию.

Ванная в этих историях превращалась в символ неуверенности. Эта неуверенность усугублялась тем, что ванная — одна из немногих комнат, в которых свет включается (и выключается) извне.

Мой приятель неуверенно вспомнил собственную роль Деда Мороза, окончившуюся поздравлением хозяйки, что цеплялась за занавеску и ванный шкафчик. Говорил он так: „Дело в том, что в наших домах туалет невелик и часто неважно пахнет. Ванная не в пример лучше. К тому же в ней, кроме дыры (эвфемизм) есть и кран, который“…

„К чёрту, к чёрту“, — подумал я и перестал его слушать.

Очередная моя собеседница оказалась членом партии уверенных. Она-то занималась в новогоднюю ночь натуральным сексусом, а не каким-то петтингом-митингом. Но именно в ванной, и начала хвастать этим. Что-то было космическое, говорила она, два тела и…

— Помнишь, — сказала она, ты рассказывал мне про Стамбул? Ну, про цистерну в Стамбуле. Я помнил, да. Есть там такая подземная цистерна для питьевой воды, иначе называемая Йребатан-сарай — подземный дворец.

Цистерна эта многократно описана. В действительности Йребатан-сарай был отчасти похож на берлинское метро после затопления или огромную ванную. Только в этой ванной, в чёрной воде под пешеходными мостками, жили какие-то жутковатые рыбы. Беззвучно шевеля плавниками, проплывали эти рыбы по своим сумрачным делам. Когда я был в Йребатан-сарае, там шла выставка каких-то модных стамбульских художников. Страшноватая электронная музыка сопровождения подчёркивала нереальность места — отъединённость от зноя наверху, от истории по сторонам. Была лишь причастность к жутковатым мультфильмам-хентай, герои которых двигались по стенам и напольной воде. Эти герои были какими-то психоделическими трупаками, мечтой некрореализма, подсвеченной жутковатым светом. Прямо в эти картины, что проецировали в пол хитроумные аппараты под потолком, капала с потолка вода.

Немногочисленные посетители, шарахаясь от изображений, шлёпали по мокрому настилу.

И вот, моя знакомая, выплёскивая вновь переживаемое удовольствие в телефонную трубку, заявила:

— Представляешь, всё было как в твоём рассказе. Темно, потому что кто-то, проходя по коридору, выключил свет, плеск воды и какие-то существа плавают под ногами.

Оказалось, что в ванной было замочено бельё.

Трусы и носки плыли куда-то по своим бельевым делам.

Разбегались при ритмических движениях.

И это придавало уверенность в правильности происходившего».

Он говорит: «У меня тоже есть история. Пусть это будет история про полено. Я жил тогда в древнем городе, на краю одного национального квартала, который обрывался утёсом в другой, иной национальности, где по месяцу шла нескончаемая восточная свадьба.

Приятель мой, что был хозяином дома, отлучался часто и помногу. Оттого я больше видел не его, а красавицу-жену.

Она и вправду была очень красива, но это мне только мешало.

Есть старая история про жену Потифара.

Её пересказывал мой друг, буровых дел мастер, примерно таким образом: „И приходит она к Иосифу, и говорит: ‘Что бы нам немного не поджениться! А он говорит, хрен, говорит, тебе в грызло, дура — в смысле не хочу — не буду Ну тут она, натурально, рвёт на себе платье и…“. Впрочем, все знают эту историю.

Один британский писатель по этому поводу заметил, что для сюжета совершенно не важно, спал Иосиф Прекрасный с женой Потифара или не спал — всё равно исход бы был один. А умный человек не мучается этим выбором — он знает, что единственный выход из этой ситуации — собрать вещи, весом лёгкие, а ценой — дорогие, и бежать прочь из города.

Впрочем, другой, французский писатель сочинил рассказ про полено. Это был рассказ про то, как некий человек сидел перед камином с женой своего друга. И эта женщина сделала ему то предложение, которое обычно делают друг другу мужчины и женщины в рассказах этого французского писателя. Но герой не хотел рушить дружбу, он вовсе был не рад, хотя „Сделаться любовником этой маленькой, испорченной и хитрой распутницы, без сомнения страшно чувственной, которой уже недостаточно мужа? Беспрестанно изменять, всегда обманывать, играть в любовь единственно ради прелести запретного плода, ради бравирования опасностью, ради поругания дружбы! Нет, это мне совершенно не подходило. Но что делать? Уподобиться Иосифу? Глупейшая и вдобавок очень трудная роль, потому что эта женщина обезумела в своём вероломстве, горела отвагой, трепетала от страсти и неистовства. О, пусть тот, кто никогда не чувствовал на своих губах глубокого поцелуя женщины, готовой отдаться, бросит в меня первый камень… Словом, ещё минута… вы понимаете, не так ли… ещё минута, и… я бы… то есть, она бы… виноват, это случилось бы, или, вернее, должно было бы случиться, как вдруг“…

Как вдруг из камина вываливается полено, катится, роняя угли по ковру. Лёгкая паника, пожарные мероприятия, тут и муж отворяет дверь.

Но моё положение осложнялось тем, что жена моего приятеля была не только красивой, но и умной женщиной, и нравилась мне чрезвычайно.

Итак, однажды мы оказались рядом на огромном диване, похожем на мохнатого ископаемого зверя.

Между кофе и кальяном возникла пауза. Мы были одни, и время в часах застыло, переклинивая шестерёнки и пружины. Этот момент разряжается только одним — либо мужчина кладёт своей умолкнувшей собеседнице руку на колено, либо она клонит свою голову ему на плечо.

Мгновение длилось, и вдруг она разлепила губы, я видел, как легко начинает своё движение воздух, как это дуновение складывается в первые звуки.

— Да, знаете, я всё хотела вас спросить одну вещь…

Трагические последствия того, что произойдёт, мне были очевидны.

Однако камин в этих широтах заводили только сумасшедшие. Я уже прикидывал будущие сны о толстой и тощей домашней живности, обо всём том, что приведёт меня к взгляду на мир сквозь унылую сетку-рабицу, и с покорностью примерял на себя перемену участи.

— Так вот… Володя, а вы подпадаете под действие Закона о возвращении?»

Он говорит: «Знаешь, есть нелюбимые слова. Вот есть мной нелюбимое понятие „культового фильма“. Я очень не люблю это словосочетание, и меня прямо в бешенство приводит, что никуда от него не деться — оно действительно точно описывает явление. Ты ведь спорить не будешь, что „культовые фильмы“ привязаны к поколениям. Поколение, для которого культовым фильмом был „Подвиг разведчика“, скоро исчезнет, те, кто знал наизусть все приключения Шурика — на подходе.

Когда-нибудь в общую яму, где давно лежит политый поливальщик, провалятся и Штрирлиц, и неунывающий красноармеец Сухов, хотя скорость разжалования у всех фильмов разная.

Только я тебе скажу: для меня есть в этом процессе удивительные феномены. Скажем, успех „Подвига разведчика“ я себе могу, как и честный триумф „Белого солнца пустыни“. А вот с некоторыми фильмами позднего СССР — сущая загадка. Так вышло, что меня на излёте коснулись „Приключения Электроника“. Герой там был в шестом классе, когда я — в девятом, поэтому я отнёсся к нему с естественным равнодушием старшеклассника.

Единственным результатом этого было то, что мои нетрезвые друзья, открыв у меня окна, вопили в три гитары „Крылатые качели“, думая, что композитору Крылатову, живущему этажом выше, это доставит удовольствие.

Стать адептом Наташи Гусевой я опоздал на два-три года — сериал вышел, когда я уже давно сдавал в сессию матанализ вкупе с диффурами, и познакомился с ней только когда пал настолько, что принялся якшаться с фантастами.

С „Гостьей из будущего“ как раз всё более или менее понятно. Там всё было нацелено в школьный пубертат и первые попытки подрочить. С другой стороны, там присутствовало редкое для советских фильмов сочетание — школа „здесь и теперь“: школьная форма, некоторое безумие учебного процесса, и, одновременно, — подвал с тайной, мегафон-мелофон… Мелофон, йопта! Поколение делились на тех, кто говорил „миелофон“, и это были знатоки. Остальным было плевать, и они произносили „милофон“. Мой приятель пошёл регистрировать фирму с этим названием, и узнал, что их там сотни — только какая-нибудь буква добавлена, типа „Мелофон-М“… Тайные подвалы действительно тогда присутствовали в центре Москвы во множестве. Только они были зассаные, и у нас, школьников, в виде фольклора присутствовали, а тут вдруг оказались в кино. Это тот ход, который сделал популярными истории про эти сотни чередующихся дозоров вампиров и антивампиров — чудеса на фоне скуки буден, ну ты понимаешь.

А вот с фильмом Кин-дза-дза всё сложнее.

Я никак не мог посмотреть этот фильм спокойно, всё меня не оставляло чувство какой-то неловкости. Будто приходишь на свадьбу, где разгадывают шарады и проводят конкурсы.

До поры, до времени мне удавалось скрывать своё недоумение.

Я не вздрагивал от того, что адепты Электроника вдруг вскрикивали „страшным“ голосом: „Где у него кнопка?!“ Я был на рыбалке с человеком, который носил в бумажнике фотографию Наташи Гусевой — между разрешением на сотовый телефон и разрешением на ствол. И ничего — я там сома поймал, между прочим.

Я пережил разное.

Но однажды всё же испугался — когда давние мои приятели-начальники, ловко скрывавшие от меня и мира свои пристрастия, вдруг встали друг напротив друга в коридоре нашего офиса и начали приседать.

— Ку! — говорил один.

— Ку! — отвечал другой.

— Ку-ку, — невпопад сказал я.

И я понял, что меня скоро уволят».

Он говорит: «Вот вы, соседи, только что говорили о девочках. Воля ваша, но это всё называется картина „Охотники на привале“ Я тоже ведь вам что-то такое рассказывал — стареющие мужчины должны вспоминать о женщинах, как же без этого. И есть такой особый стиль, когда они, то есть, мы хвастаются молоденькими девочками. Мне, правда, всегда интересно было, ещё когда я в Афганистан попал, отчего исламскому воину так хороша была перспектива зажигать с девственницами в раю. Ну я там понимаю, как чистые салфетки, заразы нет ещё никакой. Но там-то и чума, и холера, они на невинности не отражаются. Отчего не возжелать себе утех в объятьях опытной, искусной женщины? Не понимаю.

Так мне никто не объяснил.

К тому же, через год моего лейтенантства в сапёрном взводе я как раз желтухой заболел, да больше за речку так и не вернулся.

Ну а девочки — дело такое. Сразу думаешь, что если рядом с тобой молодое тело, то и ты молод, эту иллюзию я понимаю. Понятно, что и запах у них лучше, и поутру они свежее, но тут механизм-то не такой простой. Во-первых, они — лёгкая добыча, при условии, что рядом нет более крутого стареющего мужчины. Тут сейчас, конечно, рядом с девушкой может оказаться какой-нибудь мажор… Сейчас „мажор“ говорят? Да? У меня в юности говорили. Так вот выкатится какой эффективный менеджер на кредитной машине, а там уже до него что-то красное гоночное запарковано. Но это-то ладно, тут соревнование известно. Но и стареющим интеллигентам сейчас несладко. Начнёт он своим дурацким Ходасевичем хвастаться, а рядом с девкой её сверстник, который уже во Франции пожил, итальянцев в подлиннике читал, а не как мы — в журнале „Иностранная литература“. Тут, конечно, конфуз может выйти.

Во-вторых, двадцатилетние многого не знают, и беззащитны. Оттого стареющий мужчина может выдавать недостатки за достоинства. Ведь ключевой момент в том, что сверстники и старшие знают цену стареющему мужчине, а девушка — нет. Поэтому это чистый покер. Полупокер, не побоюсь этого слова.

В-третьих, стареющего мужчину греет то, что их бросать легче, у них впереди целая жизнь, и они ещё утешатся. Оттого совесть стареющих мужчин успокоена.

Наконец, стареющий мужчина может испытать чувство власти, а это особенно сладко, когда у него нет власти в конторе или в семье. Ему подчинённые нахамят, а тут — нет. Или там начальство накричит, а тут глаза жалобные. У кого нормальная власть есть, тому это не нужно. А власть, она как наркотик, она разок по вене пошла, так ты её забыть не сможешь. Власть у школьного учителя или там у университетского препода-задрота, она и не власть вовсе, а жухлая трава. И у редактора какого на телевидении, можно подумать, власть есть — нету у него никакой. Это не от должности зависит.

А власть… Была у меня власть — минут пятнадцать была, в восемьдесят первом, на горной дороге. Кинули нас на разминирование, там ещё мин-то не было нормальных, это потом „итальянки“ пошли, жёлтые такие, ребристые. Они из пластика были, хрен их определишь миноискателем. А тогда самоделки были в основном, а они не то, что у нас, у них самих в руках рвались. Послал я одного сержанта вперёд и чувствую — ссыт. Ну кому помирать хочется? Никому, и мне тоже. Только он — сержант, а я лейтенант. У меня власть была, а у него нет.

А потом плюнул и пошёл за ним.

Потому что я всё-таки училище закончил, а он — с грехом пополам шесть месяцев учебки.

Дрянь эта власть, вот что. Никогда у меня потом её не было, а я и не жалею».

Он говорит: «Вот тут начали говорить про дохлых котят, так я расскажу своё. Дело это давнее, да забыть его нельзя. Я в молодости был крепкий, как говорят, имел силёнку, на автобазе работал. Ну там веселье кипело, хмельное рекой текло, да и веселились мы с друзьями немеряно. Но грянули новые времена, всё переменилось. А дружок у меня набольший — еврей. Им, евреям, эти новые времена, тревожны, и я их понимаю.

Не поймёшь ведь, чем кончится, станешь ли каким абрамовичем, а погромы завсегда будут.

Ну и решил он ехать.

Нормальное, я считаю, решение.

Но тут он приходит ко мне и говорит:

— Знаешь, среди моих друзей ты один такой. К тебе обращаюсь я, прям как Сталин к братьям и сёстрам. Беда у нас.

Выясняется, что муж его будущей жены, вестимо, тоже еврей, не даёт развода. То есть, не то, что не даёт, а ему наш гуманный советский суд даёт месяц за месяцем размышлений на то, чтобы хрупкую советскую семью обратно склеить, а у этих-то уже билеты куплены.

— И что я-то должен? — спрашиваю я хмуро.

— А мы с тобой его побьём!

— И как это ты себе видишь?

— А вот, — говорит, мы его встретим у подъезда, — ты дашь ему в морду, а тут уж я вступлю.

И такая тоска меня, знаете, взяла: ну, я-то знаю, человек хороший, что ж за такого не подраться, у нас на автобазе кого хошь и за меньшее монтировкой уделают.

Но как-то неловко в этаком погроме участвовать. Да и непонятно, есть ли толк в нём — в нормальном человеке от такого сговорчивости-то поубавится.

И, к тому же, как-то стало мне обидно от такого предложения: что это я один такой? Разве для такого я только годен? Но сомнения в себе подавил, а от него ни слуху, ни духу. Наконец, сам ему позвонил, а он радостный такой: оказалось, что его жена, мудрая женщина, тихо сходила к судье, разъяснила положение, и безо всякого мордобоя гуманный советский суд всё устроил.

Я это качество в еврейских жёнах давно заметил, и сам потом на такой женился.

Удивительно другое — в тот же день, что я их проводил, я познакомился с тем самым недобитым. И оказался ничего мужик! Мы даже подружились, и вместе в баню ходили.

Тот не горевал особо, а женился, прошло много лет, и вдруг он мне звонит:

— Знаешь, среди моих друзей ты один такой. К тебе обращаюсь я, прям как Сталин к братьям и сёстрам. Беда у меня.

И тут меня память в прошлое вернула, и аж дыханье перехватило, а ведь прошло лет без малого двадцать.

Оказывается, у него с женой драма. Та ненавидит старого кота, что к его матери прибился и долгую жизнь прожил, а вот теперь помирать собрался. Я этого кота сам видел, и то правда — не жилец. Шерсть клоками сходит, и лапы подгибаются.

Но молодая жена отчего-то решила, что она от того кота заразится страшными болезнями, и вовсе решила из дома уйти. Я, подозревал, однако, что дело тут не только в коте, но виду не подал.

— И вот, — заключает он — ты этого кота убьёшь.

— То есть, как убью? — опешил я.

— А вот так. Ты, — говорит, — его того-с, а маме мы скажем, что Васенька ушёл гулять и не вернулся.

И опять меня тоска взяла: ну, он-то человек хороший, да и кот, по всему видно, мучается, но обратно неловко в смертоубийстве участвовать.

И, опять же, как-то стало мне обидно от такого предложения: что это он меня из всех своих друзей для этого выбрал? Разве для такого я только годен? Нет ли тут чего национального? Стереотипов каких-нибудь? И обидно, конечно, и за кота этого несчастного — ему бы как намекнуть, что нужно из дома бежать и тихо отойти где-нибудь у рыбных отходов ресторана „Якорь“, ан нет, он животное бессловесное — не выйдет.

Прошла неделя, а товарищ мой пропал.

Позвонил ему, а он мне и говорит: помер кот. Своей смертью и прилюдно. Никаких, мол, ни к кому претензий, извини за беспокойство.

Вот я и говорю: трудно среди евреев русскому человеку жить.

Но интересно, конечно».

Он говорит: «Знаете, давным-давно, когда милиция была полицией, мне рассказали про одного милиционера, что работал в московском метрополитене и делился со всем миром историями со своей службы. Ну, благодаря международной сети Интернет делился.

Однажды он поведал о чуде — так прямо и писал он в международной сети: „На одной из соседних станций произошло чудо. Так сказать, задержанный ответил за все свои угрозы, то есть, почувствовал их на себе“.

Там какие-то другие милиционер со своими товарищами задержал молодого хулигана, что хватал женщин за попы и ругался. А как его свели в кутузку стал грозится папой-генералом. Ну ему дали позвонить папе. Папа приехал, прочитал протокол, а потом как выхватит у милицейских резиновую палку и ну сына охаживать. Сына своего генерал забрал, а к милицейским прислал адъютанта с бутылками.

Я в эту историю верил, да не очень. Нет, понятно, что там всё начиналось с предупреждения: произошло, дескать, чудо. Ну, что чудо, конечно, это важно. Но ещё и то — что на одной из соседних станций. То есть тебе эту историю рассказывает не очевидец, а человек, к которому она пришла через долгие разговоры в милицейских курилках. Что не отменяет того, что похожий случай мог быть, и то, что милиционер на самом деле — красивая девушка с филологическим образованием.

Я вам так скажу: эта история была посвящена тому неизбывному чаянию, что люди внутри класса неодинаковы. Это бродячий сюжет — все боятся барина, а он никого не выпорол, дал по целковому и в город уехал. Идут люди из бани, а милиционер спрашивает их:

— В каком году вышли „Чётки“ Ахматовой?

И те, ответив про 1914 год и издательство „Гиперборей“ шествуют в смятении дальше.

— А чего нас бояться? — говорят прохожему на кладбище и провожают до выхода.

Дедушка Ленин всех чаем напоил, а мог бы бритовкой полоснуть…

Всё это вечный рассказ о том, что произошедшее лучше предполагаемого. Рассказ из того времени, когда в метро пускали за пятачок.

Где найдёшь нынче человека, что греет в кулачке пятачок? Это что-то вроде римского воина с гладиусом или свинопаса с волшебным горшком. Разве что — напьётся кто как свинья, и нос-пятачок куда засунет.

Это что-то вроде милиционера, интересующегося издательством „Гиперборей“».

Он говорит: «Один мой друг, ныне покойный, говорил: „Я вот всё мучаюсь, когда с девушкой знакомлюсь, то рассказываю ей про науку, Брамса играю, а сам всё думаю, как бы ввернуть, что у меня хер большой“. И правда — большой был.

Мы с ним вместе учились радиоэлектронике — он гений был, да только умер. А я — жив, только стал инженером по звуку. А мог бы учёным быть.

Ну, вы мне скажете про эти дела: „Хер большой, а сам как маленький“.

Так я вам вот что отвечу: нам действительно тогда было лет по двадцать, но и во всякие времена есть такой формат отношений — беззаботное перепихивание. Он был всегда, а тогда-то уж точно. Тогда у нас случилась сексуальная революция, Макдональдс, и оказалось, что молодость наша, и этот его большой хер, совпали с тем, что можно стало снимать квартиры и в гостиницах перестали спрашивать штамп в паспорте при заселении.

Да-да, я застал, когда спрашивали, и если ты с чужой женой был или с незамужней подругой, то в паспорт вкладывали красненькую десяточку, а то и лиловую двадцатипятирублёвку.

Я сейчас вспоминаю это время с нежностью, но без восторга. Много мы наделали всякой дряни — на первом шаге воспоминания как-то тепло, а потом — стыдно. По разным причинам стыдно, чего уж — иногда просто от того, что помнишь свои глупые речи и напыщенность.

А уж про тех, кому мы сделали больно, и говорить не стоит.

Но как у мужиков похуже со здоровьем, так сразу начинаются воспоминания о былых амурах и прочей сексуальной революции. Не паяльники же вспоминать с запахом канифоли и старую элементную базу — это теперь стыднее прочего.

Так вот об отношениях. В том формате, про который я вам рассказываю, были свои требования — мы же не пристаём к футболисту с вопросами, читал ли он „Анну Каренину“. Мы предполагаем, что он доставит нам, не выходя из телевизора, иное наслаждение, а там и дело с концом.

Ну, и в Макдональдсе? Который тогда нам казался космической станцией, и сейчас смысл есть, не всё ж в „Пушкине“ обедать.

Недаром эти два заведения стоят друг напротив друга в конце Тверского бульвара.

Тогда в отношениях много нового было.

То есть, не нового, а просто произнесённого вслух.

К примеру, был у меня друг, у которого был роман с одним профессором. Натуральный роман, не весёлое перепихивание. Драмы. Расставания и встречи.

Статью за это ещё тогда не отменили, и я с удивлением вдруг понял, что это и есть гомосексуализм. Слово длинное и неудобное.

Но времена поменялись, и даже паяльники стали использовать по-другому.

В коммерческих, так сказать, целях.

Я, кстати, всегда завидовал женщинам, что у них может быть опыт промеж собой, и это им люди прощают, и бисексуальность эстетична, а вот с мужчинами всё иначе.

Причём большинство моих подруг, которые уже бабушки, а одна, кажется, дедушка, этот опыт имели, а будь со мной такое, я, поди, не сознался б. Девочки с детства целуются встречаясь-прощаясь, а у наших мальчиков это не в чести. Даже такого повода к тактильным контактам нет…

Так вышло, что я всю жизнь звуковиком работал.

Аппаратура, провода, и, как правило, музыка рядом. А музыканты разные бывают. Бывало, обнаруживалось, что мужчина в меня влюблён — нечасто, но такие случаи были. Это, правда, как-то само собой рассосалось — на теоретическом уровне, когда я был уже не молод, кстати.

И, знай себе движки на пульте гоняю, вида не подаю.

Другое дело, я всё же могу представить себе всё, что будет, так что мне можно зачесть этот опыт. Тут есть хорошая история: „Один могущественный и благородный король, явившись на исповедь к монаху, сказал: `Как-то раз пошел я в покои одной придворной дамы, чтобы с ней согрешить, но дамы не было, постель ее была пуста, и, стало быть, греха я не совершил`. `Напротив, мессер, — ответил ему монах, — это все равно, как если бы дама была в постели`. `Но разница все же есть`, — сказал король“.

Тогда же другой мой приятель мечтал спознаться с негритянкой. Наконец, когда границы открылись, он поехал в Париж и снял там проститутку. Даже двух. И вот, в восторге рассказывал, как сбылась его мечта: „Ах, эти дочери Ганга…“

Его подвела география и произношение.

Но решительный был человек, да.

Я же не решительный, я — звуковик. Вот в старом кино Паратов был решительный — шубу в лужу положил перед бесприданницей.

Расточитель.

Я бы не положил.

Можно на руках девицу перетащить: в том-то и дело — это ведь такой случай женщину обхватить. Я бы нипочём не отказался. Тем более, что шубы-то у меня и нет.

Надо было готовить шубы летом.

Ну и как всегда у нас, лужи вокруг.

А теперь нужно облюбовать какую-нибудь лужу.

Встану рядом. Авось».

Он говорит: «Если уж пошла у нас такая пьянка, то я расскажу вам про динамо.

Вы, по сравнению со мной молоды, а я ведь ещё пятидесятые помню хорошо, и, если напрягусь, то вспомню и сороковые.

А слово динамо — знатное.

Вы его все употребляете, а сути его не знаете.

Ну, сейчас все стали образованные, в интернетах обо всём справляетесь, а я помню ещё как ксероксами пробавлялись.

Ну там кто порнографические рассказы множил, кто индийскую гимнастику, а кто — Солженицына.

Я так видал отксеренную книгу иностранца Флегона „За пределами русских словарей“, так там была специальная статья, где говорилось: „…обман мужчины, заключающийся в отказе женщины на совокупление после подачи надежд, введших мужчину в определенные расходы“.

Умри, лучше не скажешь.

А лучше не умирай.

Друг моего брата, а брат меня был почти лет на десять старше, был — стиляга.

И вот этот человек, казавшийся мне тогда напрочь убитым стариком и называвший себя настоящим стилягой, то есть образца ещё пятидесятых годов, рассказывал мне историю про динамо.

Он рассказывал, что тогда они приглашали к себе на хаты девушек из Кунцево и Люблино. Девушки приезжали, и стиляги с вожделением ждали часа, когда перестанет ходить городской транспорт. Однако, некоторые девушки, несмотря на то, что жили в Кунцево и Люблино, оказывались состоятельнее, чем о них думали стиляги. Они, улучив момент, выскакивали из квартиры и ловили такси. А такси раньше звалось „динамо-машиной“ — из-за щёлкающего счётчика.

И, — говорил он, — именно таких барышень, наевшихся и напившихся, а потом уехавших на такси, звали „динамистками“.

Впрочем, другие знающие люди потом говорили, что всё это неправда.

Они говорили, что настоящие стиляги, ещё пятидесятых годов, с барышнями, а, правильнее — чувихами из Кунцева и Люблина, как теперь принято писать, никаких дел не имели.

Во-первых, в ту пору эти места были деревнями относительно Бродвея, сокращенно Брода — улицы Горького, вернее, ее отрезка от Охотного ряда до Пушкинской площади (плешки), по которой прошвыривалисъ настоящие стиляги, никогда не общаясь с деревенскими.

Во-вторых, оставлять чувиху у себя на ночь было небезопасно, поскольку предок мог поздно вечером после работы вместо дачи нагрянуть на свободную хату.

Знающие люди утверждали, что все эти байки про динамисток с таксистами придумали пришлые люди, которые хотели примазаться к настоящим стилягам. Заключали знающие люди свою речь так: „Динамой“ называли одну из манекенщиц то ли из Дома моделей на Кузнецком мосту, то ли из ГУМа, которая имела обыкновение очень быстро напиваться…

Выражение же „крутить динаму“ появилось значительно раньше.

За этими знающими людьми приходили третьи и опровергали предыдущих. Сдавалось мне, правда, не в одной манекенщице было дело.

Всё равно — мои знания о пятидесятых годах были избирательны — о боях под Пусаном я знал больше (сам двигал флажки на карте), чем об улице Горького, на которой жил.

А динамо всё крутилось — вечное и неостановимое».

Он говорит: «Как заболеешь, так начинается в голове торговля — я бы это дал, я бы то дал, чтобы только выздороветь… Ну, психологи тут подключаются, а они те ещё дармоеды.

Давным-давно, когда вода была мокрее и сахар слаще, я лежал точно так же, как и сейчас, только в другом месте и тупо глядел в гостиничный телевизор. Номер мой был типовым, похожим на миллионы гостиничных номеров по всему миру — всё было так интернационально, что я не помнил, как называется местная валюта.

Переключая каналы, я нашёл, наконец, фильм на понятном мне языке. Если отвлечься от тарабарщины субтитров, что ползла внизу экрана, то можно было вполне спокойно посмотреть фильм „Непристойное предложение“. Сюжет этого фильма известен, известна и проблема.

Постановка проблемы там мне напомнила известную историю про Льва Толстого. В Ясной поляне к нему пристал некий человек с критикой теории непротивления злу.

Этот диалог протекал так: человек приставал к Толстому с тем, что, вот если на него нападёт тигр, как в этом случае он будет следовать непротивлением злу насилием?

— Помилуйте, где же здесь возьмётся тигр? — отвечал Толстой.

— Ну, представьте себе тигра…

— Да откуда же возьмётся в Тульской губернии тигр?…

И так до бесконечности.

Понятное дело, нормальному человеку — такому, как я, и такому как ты, изо дня в день нужно решать сотни проблем, которые отфильтрованы, выкусаны, извлечены и вырезаны из жизни кинематографических героев. Понятно, что мы с тобой, дорогой друг, воем на луну и на её отсутствие, считаем деньги и ковыряемся в носу, ненавидя эти простые операции. И уже понятно желание проститься с этим безобразием, и как-нибудь, хоть задёшево, продать душу.

Раньше для этого звали дьявола, а он всё не приходил и не приходил.

Теперь зовут Роберта Рэдфорда.

Ну откуда же возьмётся Роберт Рэдфорд с миллионом долларов? Ниоткуда.

Это даже не назидательность — это неуклюжая попытка свести концы с концами. Загнать джинна в бутылку.

Поэтому некоторые моральные выборы просто выдуманы».

Он говорит: «Вот у нас посетители ушли, капельницы уж поставили, время ночь. Тем, кто с бессонницей, самое пора поговорить о печальном.

Расскажу вам своё такое наблюдение.

В прежние времена я встречал разных интересных людей, собранных в компании. В каждой из этих компаний, был один человек, который служил в ней чем-то вроде замкового камня.

Это был не самый богатый человек — впрочем, что мы тогда понимали в богатстве. Не самый могущественный — тогда нам вовсе не нужно было покровительство. Пожалуй, не самый остроумный. Вовсе не обязательно, чтобы у него было своё жильё, съёмные квартиры становились убежищами.

Одним словом, по каким-то причинам, вокруг этого человека, как вокруг ядра конденсации, и возникала компания.

И все эти люди внезапно пропали, будто какой-то могущественный архитектор вынул — почти одновременно — эти замковые камни, и все постройки рухнули. Один из них погиб в автокатастрофе, другой исчез при невыясненных обстоятельствах, а третий — и вовсе повесился. Компании по инерции продолжали собираться, но они двигались подобно тем диплодокам, которым откусили голову, но они, ещё не зная об этом, продолжают двигаться.

Люди собирались вместе, всё так же стучали о столы стаканы, но всё уже было решено: чуть-чуть больше водки, чем обычно, чуть-чуть меньше красивых женщин, а они быстрее прочих понимают, в чём дело и бегут с тонущего корабля. Одновременно возникал культ покойного друга — мы собирались на памятные даты, посещали памятные прошлые места и возносили тосты во славу мёртвых.

Нас убивало время, клетки нашего организма постепенно и незаметно замещались другими. Мы с недоумением вглядывались в фотографии прежних времён. На них определённо были мы, но, одновременно, там скалились совсем чужие нам люди. Верность себе на этих снимках сохраняли лишь мёртвые — оттого культ их был так важен.

Всегда находился один из друзей, что нёс тяжкий груз организатора: он извещал остальных об очередном собрании, и понемногу становился похож на жреца этого культа. А жизнь вела нас дальше и дальше — к естественной старости. Она, казавшаяся нам такой бурной в двадцать, нескончаемо прекрасной в двадцать пять и просто нескончаемой в тридцать, обрастала обстоятельствами, как днище корабля ракушками. Эти ракушки были величиной с гору.

Или, вернее, величиной с дом.

Нормальные люди ведь начали строить себе дом — ну, даже, если этот дом был квартирой в панельном доме.

Мы были немы, и о прошлом нам напоминал только жрец культа мёртвых.

Так вышло, что я состоял сразу в нескольких таких сообществах и исправно сдавал деньги в пользу каких-то родственников, посещал кладбища и так же исправно пил на могилах.

Ума не приложу, отчего я это я вам рассказываю, быть может, просто хочу обратить внимание на этот странный феномен. Вдруг кому-то пригодится.

Компании были разные, а сценарий — один. Друзья в моём возрасте уже не приобретаются. Разве партнёры по шахматам на бульварах или те, с кем начинаешь здороваться, выгуливая собаку. Вот появился кто-то новый с эрдель-терьером, а вот вы уже друзья — ровно на те двадцать минут перед сном.

Я иногда думаю, отчего мы так любим наших мёртвых. Они не совершили наших ошибок, вот в чём дело. Так мне кажется. Нет, они были не умнее нас, но остались навсегда такими лёгкими, быстрыми, как в том, навеки отменённом прошлом. Они не болели и не старились на своих фотографиях. Поэтому они оставались прекрасными — и оставались прекрасной частью нас».

Он говорит: «А вот вы, молодые, тут лежите со своими телефонами и компьютерами. Я давно хотел вам сказать — о компьютерах и о смерти. Ну, то есть, я вам о Стиве Джобсе скажу. Меня-то давно занимает феномен выговаривания общества в момент смерти публичного человека. То есть, всякая тварь, имеющая голос, в момент чужой смерти бормочет что-то, а в момент собственной — кричит.

Если хватает сил, конечно.

То есть, что-то нужно сказать, но непонятно что.

Это я видел задолго до вас — когда умер Брежнев, у магазина на станции Манихино такие разговоры велись, что Боже мой. Но как царь умрёт — жди перемен, а в сравнительно спокойный период тоже хочется выговаривания, и вот. Джобс этот для меня как раз идеальный пример.

С одной стороны — не спрашивай, по ком звонит колокол, звонит он по тебе и всё такое. Ужас, да?

С другой стороны с публичными фигурами всегда много неясного. Большая часть народонаселения совершенно не знает рядом живущих человеческих особей, их качеств и свойств. И, чуть что, оказался наш отец не отцом, а сукою.

Мужья не знают привычек своих жён, а родители не понимают жизни своих детей.

Да только все выговариваются.

С Джобсом тоже непонятно — и слова „Ну, Джобс… Ну он — гений… Ну, он — айфон!“ ясности мне не прибавляют. Вдруг Джобс — это не единственный творец айфона, вдруг мы вообще мало что знаем об этом приборе, и Джобсе как о руководителе. Может он был туповатый начальник, хороших людей гнобил, себе чего присваивал. Всё оттого, что он плох, а оттого, что там всё по-другому.

У меня, кстати, друзья сына, как Джобс помер, всё орали на кухне:

— Я вообще-то продукцию „Apple“ не люблю, но должен сказать…

Джобс это символ ваших гаджетов, а эти некрологи были символом сопереживания.

История с покойником всегда развивается по классическим лекалам. Сначала публика выбирает объект переживания, а затем приходят люди, доказывающее, что новопреставленный был нехорош и нечист на руку, потом вовсе становится непонятно, то ли он украл, то ли у него шубу украли.

Через неделю всё забывается.

А вы что скалитесь?

С вами тоже самое будет, только в масштабах коммуналки.

Чёрт, коммуналок-то теперь мало.

В мелких масштабах, говорю вам, в мелких».

Он говорит: «Ко мне сегодня сестра приходила. Мы по парку гуляли — до ворот. И я неожиданно услышал от неё оборот прямо из девятнадцатого века. Мы о Толстом говорили, о „Крейцеровой сонате“, так она вдруг и произносит о герое: „допускает себя до истерики“.

Это мне напомнило мою двоюродную бабушку, что была выпущена из Смольного института с шифром, и всю жизнь говорила, что никакого ПМС нет, а есть только дурное воспитание. С тех пор я стал куда мягче к картине ПМС, но уважение к людям прошлого сохранил.

Тут дело ещё вот в чем: в бессословном обществе правила поведения размыты. Сдерживаться не модно, а уж социальные сети для того и придуманы, чтобы жаловаться кому-то — просто так, даже… В пространство…»

Он говорит: «Я давно родился. Оттого застал ещё диковинные имена — две Сталины в жизни моей были.

Дядюшку моего Вилорием звали.

Но я вам вот что скажу — как начинается народное творчество с именами, так прям святых выноси.

Нельзя имена изобретать.

Можно только запустить руку в какой-то мешок, как с бочонками лото, достать что есть и пользоваться.

А то вот мне рассказывали про то, как в честь первой космической ракеты какого-то армянина назвали Перкосраком. Но на Кавказе-то можно, у них индульгенция, там все персонажи Шекспира отметились — не знаю уж почему.

Куда удивительнее, когда в нашем среднерусском Отечестве то и дело возникает странная любовь к экзотическим именам, и вот пишется в метриках что-то вроде Изольды Деревянкиной или Дианы Подмышкиной.

Может быть, родители и хотели лучшей доли для своей дочери — может быть. Они хотели ей добра и счастья, думали, что красивому имени будут завидовать девчонки из соседней деревни. Вот писец в сельсовете выводит на красивой бумаге „Антуанетта Сидорова“

И сгущается из тьмы веков помост, суровый мужчина в колпаке и с литературными склонностями, а так же лезвие в деревянной раме.

Волнуются, суетятся вокруг Сидоровой какие-то неразличимые пока призраки. Такова магия чужого имени на русской земле. Нужно бежать от этого предопределения.

Я думаю, что просто писарю нужно писать это диковинное имя с одним „т“, и всё образуется».

Он говорит: «А я прямо вот так переживаю, когда ко мне по отчеству обращаются. Я к отчеству привыкнуть не могу. У нас ведь в Отечестве отчество появляется, когда надо о пенсии подумать, ну или уж ты так плохо выглядишь, что тебе в транспорте место уступают.

Кстати, с этими обращениями — сплошная срамота. Я помню, как был потрясена общественность, когда прогрессивные молодые начальники стали звать друг друга и всех по имени: „Вы, Михаил, уже произвели калькуляцию лизинга“? — „… Да, Аркадий, я всё сделал и даже факснул нашим брокерам“. Это казалось внове и свежо, и если даже человека увольняли, обращаясь к нему по имени и на „вы“, он чувствовал себя окрылённым.

Меня, правда, попросту уволили, без чинов.

Просто не пустили на завод, и дело с концом.

„Иди с Богом, отец, — говорят. — И дорогу сюда забудь. А то ведь знаешь, что у нас демократизатором зовётся“.

А сам мне в окошко проходной резиновую дубинку показывает.

Была, впрочем, и другая традиция, как мне говорили, идущая от обкомовских начальников — на „ты“ и с именем-отчеством: „Что, Никифор Сергеевич, ты придумал, что нам с показателями делать?“ — „Да что делать, что делать, Владимир Павлович, просрал ты все показатели за второй квартал, сука ты, Владимир Павлович, гнать тебя надо“.

Эти меня погнали вовсе без слов, я про акции свои и пискнуть не успел. Эти красные директора на руку были тяжелы — со своими старыми привычками.

Был ещё один странный тип обращения — это обращение женщины к мужу по фамилии: „Ну, Фролов, ты что же, опять на рыбалку?“ Причём, даже в фильмах и пьесах женщины говорили о своих мужьях в этом странном третьем лице: „А Фролов не пришёл с рыбалки, вот ведь штука, Маня“

К нам как-то приезжал лектор, про разные чудеса рассказывал. А потом и говорит: „Отчество — что-то вроде шубы. Весной и летом жизни его носить нелепо и стеснительно, но когда дело поворачивает на осень, а она в наших краях ранняя, увы, — уже и стоит примерить“.

Но я вот так скажу, попросту. Хитрый этикет нужен в сложных обществах. Именно поэтому и придумали знаки различия на одежде и всякие заковыристые обращения. Вы, дескать, глубокоуважаемый, а вы — вагоноуважатый. Вы — целое ваше превосходительство, а вы — всего лишь ваше благородие. А у нас Отечество простое — в нём есть только начальники и подчинённые — одни с отчеством, другие без. Этикет ведь придумали, чтобы люди в страхе не метались, не зная, как обратиться.

А мне вот просто кричали:

— Дед, пиво будешь? Да не, не ты, вон тот дед, что с рыбой стоит!

Мне отчество не нужно.

Мне вот медсестра говорит: „Дедушка, давай в процедурную“ — я и доволен».

Он говорит: «Много лет назад я попал в лес вместе с компанией сверстников. Мы пошли в поход, был у нас и руководитель, да вот беда — оказался он сумасшедшим. Причём это не сразу выяснилось. В городе он был — ничего так, представительный, а вот в лесу вдруг стал пугаться каждой треснувшей ветки, вжимал голову в плечи, дрожал… А потом вовсе убежал в чащу. Ну, его ловили, поймали и отвезли в казённый дом. Мы оказались на несколько дней предоставлены сами себе, причём, кроме палаток у нас никакого снаряжения не было, начальник наш ещё дома уже витал в своих облаках сознания, и нас ни о чём не предупредил. Места были не то, что глухие, но мобильных телефонов тогда не было, погода стояла дождливая, и вот тут со мной случилось превращение. Товарищи мои промокли под дождичком и дрожали, пока я разжигал костёр. Потом я нашёл жестянку, отмыл её, приделал ручки, подвесил над костерком, заварил чаю и с брезгливостью оглядел мокрых спутников. Я очень хорошо помню это чувство — вот я такой, а они — такие.

А кто мы были? Обычные советские школьники. Комсомольцы, кстати. Тогда в комсомол с четырнадцати лет принимали.

Ты понимаешь, дорогой товарищ, дело-то в другом было — государство всем нас тогда обеспечивало — ну, дурно, плохо, но обеспечивало. Это потом оно вдруг замахало руками убежало куда-то в лес.

А, вот ещё — тогда была одна повесть, по ней потом фильм сняли. Там герой пришёл к мажорам на вечеринку, и девочки там такие расфуфыренные, и джинсы эти… Ты ведь не понимаешь, что такое джинсы были. По телевизору показывали комедийный спектакль, и там знаменитый актёр говорил: „Настоящий ковбой не будет покупать джинсы за сто рублей. Он застрелит спекулянта“. Но на вечеринке были мальчики в джинсах и всё такое. И вот герой там притворился, что сидел. „Сидел“ среди мажоров было ново, и все на него стали смотреть.

И тогда, в сыром лесу, я видел, что на меня смотрят, и я крутой.

Потом-то я видел много сидельцев, ничего в них такого не было — попадались и мажоры: по двести шестой, по сто семнадцатой, и по другим статьям. Те, кого папы не сумели отмазать. У меня такой одноклассник был — стал первым кооператором. Варёнкой торговал, джинсами этими варёными.

Его и застрелили какие-то ковбои, которым он не оказал должного уважения.

А когда он был ещё жив, то я как-то отправился с ним на день рождения.

Тогда много было странных вещей. Вот консервная банка в лесу — вещь простая, а вот тонкие сигареты — вещь была необычная, со множеством смыслов. Или вот напитки из „Берёзки“. Магазин такой… А, ну ты знаешь. Но напитки из „Берёзки“ это были не просто напитки — это сейчас они в любом сельпо, а тогда всякую некруглую бутылку в горку ставили, среди хрусталя берегли.

Приятель мой был с электронным синтезатором наперевес — он ещё и левые концерты давал. Синтезатор был похож на огромную гладильную доску. Знаешь, что такое рубель? Ладно. И приятель бормотал, оправдываясь: „Зачем мне большой инструмент — я пользуюсь портативным — вдруг какая-нибудь фраза придёт мне в голову, когда я буду в машине…“

Я тогда очень хотел понравиться этому жулику. Люди простых вещей всегда хотят понравиться тем, кто обладает вещами сложными.

Всё потому что меня окружали простые вещи, тушёнка, а за спиной — работа на пилораме. Это другое время было, тогда уж не похвастаешься тем, что у тебя зеки работали. И мы поехали по ночному городу, приятель мой хвастался тем, что в метро не ездит и стрельнул у меня пятак. Поезд нёс нас под аккомпанемент синтезатора, гулко отдающегося на пустых станциях. Мы смотрели какую-то унылую порнуху на вокзале — тогда были такие самопальные кинотеатры с телевизором вместо экрана. Под утро одноклассник упал в какую-то щель чужой квартире и тут же уснул. А я курил чужие, сидя на кухне.

Утром, знаешь, такой щебет летом — это птицы отрываются, потому что днём их никто слушать не будет.

Вдруг вышла девка похмельная и уставилась на меня, как на милиционера.

Тоже, видать, чужая была в этом доме. Я тогда представил себе, как я её накормлю, а она мне скажет, такая:

— Не будешь возражать, если я буду курить в постели?

Потому что я хороший, я лучше, лучше всех, и могу разжечь костёр и завтрак сделать.

Да пропала эта девка где-то в коридоре, и время это утекло по трубам.

Не нужно разжигать теперь костёр с одной спички — разве, с одной зажигалки. И завтраки другие стали, многому я ещё потом научился, но много чего я упустил в жизни, пока не понял, что нужно быть не лучше всех, а надобно быть на своём месте».

Он говорит: «А я физруком в школе работал. А физрук по школе известно как ходит — в спортивном костюме. Во всех старых фильмах, как увидишь человека в олимпийке, так значит, физрук.

Мне ещё старые друзья по сборной всё время эти костюмы, да кроссовки подгоняли, на это я денег не жалел. Джинсов у меня сроду не было, а вот кроссовки были. Как у нас школьники говорили „Кто имеет `Адидас`, тому любая баба даст“. Ну. Не без этого.

Но тогда ведь что главное было — чтоб никто не убился. Как у тебя школьники бегают — неважно, всё равно все бегают плохо. Нужно просто отобрать нескольких, что и так в секциях занимаются, и отправлять их на соревнования. Сейчас не знаю, как с этим, а тогда это вполне работало. А потом пришли новые времена, и все начали в спортивных штанах ходить.

У меня даже несколько конфузов вышло. Меня все принимали за бандита средней руки, и никто — за человека с потугами на интеллектуальность.

Как-то я встретился с одной супружеской парой, что из Лондона прилетела, они там по линии Совфрахта сидели. Их и не узнать — когда мы все в институте учились, то они выглядели бедновато, а тут в своих английских костюмах, что он, что она. Ну и я… Пришли ко мне в школу, а у меня, как на грех, только спортивный костюм. Да и с деньгами стало не так, чтобы очень.

Всё равно, пошли в ресторан. Друзья кричат, что они угощают.

Пришли. И вот официант разбегается, и, минуя этих британцев, подбегает ко мне:

— Что ваши друзья будут пить?

Так вот всегда, и инкунабулу со счётом тоже всегда мне несут. Со всеми вытекающими из кармана последствиями.

Друзья мне под столом стали деньги совать, а сами стали с уважением смотреть.

Но потом всё вернулось на круги своя.

Теперь, как выбежишь из школы в магазинчик неподалёку, так на всякий случай паспорт берёшь. Тех, кто в спортивных штанах, чаще проверяют.

Но я всё равно доволен — за сорок лет ни разу галстук не надевал.

Ни разу.

Как для кого, а для меня это достижение».

Он говорит: «У каждого есть в знакомых какой-нибудь богатей. Ну, просто так мир устроен — богатеев не так мало, да и воспитание у нас такое — раньше-то мы в одних школах учились. Ведь откуда богатеи взялись? Да всё оттуда — не хватало всяких специальных школ для них, и они, ещё бедные, жили среди нас. Ну и у меня есть такой. Человек он нестарый, но уже стал персонажем книг, газетных статей и просто сплетен.

Времена были тогда для богатеев суровые — мы-то просто недоедали, а их то и дело в „Мерседесах“, как в крематориях жгли. Мы как-то с ним столкнулись (буквально на улице) и решили, что нам неплохо бы встретиться.

— Знаешь, — говорит он, — давай вместе позавтракаем. Вечерние встречи — это всегда пьянка, а мы ведь с тобой люди занятые. То на заседание нужно, то на гражданскую панихиду.

Я даже крякнул от такого о себе мнения, ну и возгордился немножко. Потому как я без работы второй год, и дел моих было только купить свеколки и лука нам с женой для борща.

И, продолжаю я думать, что очень всё это хорошо, тем более, что раз работы у меня нет, то, как начнёшь есть с утра, так можно этим бесконечно заниматься, без оглядки на то, когда метро закроют. Договорились, что я к нему утром заеду, причём я знаю, что олигарх мой все свои деньги уже заработал, и посему раньше одиннадцати не поднимается. Бурная ночная жизнь опять же.

— Во сколько звонить? — спрашиваю.

— Звони в девять, — отвечает.

Я подивился, но позвонил-таки. Однако мой знакомец поутру начал говорить со мной женским голосом, да и им-то сообщал, что находится вне какой-то зоны, да и вообще, может быть, выключен из этой жизни.

Интересоваться, почему в нашей стране олигарх находится вне зоны — дурной тон.

Вздохнул я, но гордость у бедняка — известное дело, что вода в пустыне. Перезвонил ему по служебному, один секретарь переключил на другого, тот продиктовал мне адрес.

На следующий день сел я на велосипедик и поехал по утреннему городу, и думаю, питаются олигархи дурно, всё вечером на презентациях тарталетки жуют всухомятку. Лишь иногда наклонится к нему официант с бутылкой и забормочет как киллер: „Бланманже-профитроль шестьдесят девятого года, а?“. Хорошо, что я ему на завтрак еду.

Приехал на место, позвонил снизу — никого нет. Позвонил снова — опять никого. Огляделся: стреляных гильз на газоне нет, и что случилось — непонятно. Вдруг, думаю, длинноногая секретарша запуталась ногами в простыне, и они типа заняты, выпутываются.

На меня уже дворник с метлой начал странно смотреть. Когда я ему объяснил — куда, дворник насупился, и клочкастая метла задрожала у него в руке.

Тогда я притворился курьером. Мы закурили с дворником и преломили с ним хлеб. Добрый дворник посоветовал позвонить олигарху. Время тогда было переломное, неустоявшееся — это сейчас мобильные телефоны у всех, да и не по одной штуке, а тогда всё не так. К примеру, один человек приехал в Москву из Ленинграда и пошёл в гости к москвичам с пельменями и бутылкой водки. Но забыл он спросить про пароль от кодового замка в подъезде. Ночь, холод, нет никого — и пришлось этому ленинградцу на московском пустыре самому выпить эту бутылку водки, да мёрзлыми пельменями закусывать. Так всю пачку и съел.

А потом в свой Ленинград уехал.

Ну а мне пришлось снова сесть на велосипедик, покатиться по улице. Нашёл какой-то заблудившийся телефон с кнопками, набрал номер.

А в этих старых телефонах есть такое свойство — они четыре секунды дают возможность поговорить бесплатно. Олигарх сразу смекнул, что лучшая защита — нападение, и ну мне в отведённые четыре секунды гадости говорить.

— Да ты последний… — произносит он и отключается.

Я ещё позвоню, думаю, может, догадается мне олигарх сказать, стоит мне его под окнами ждать, а он сразу в трубку:

— Да, не ожидал от тебя… — и снова пропадает.

— Эх, у меня каждая минута расписана… — а сам пыхтит, видать, секретарша крепко застряла.

Подождал я, плюнул, да и поехал восвояси.

Поехал по улицам павших, сгоревших и утонувших народных героев, поехал мимо мясокомбината, на гербе которого братаются корова и хряк, доказывая межвидовое скрещивание, поехал по Огородной улице, на которой не пахнет ни мокрой редиской, ни кресс-салатом, на которой нет ни круглобоких помидоров, ни пупырчатых огурцов, а есть на ней только чад, пыль да запах горячей жести.

Так поехал я по улицам самого лучшего города в мире, сам про себя рассуждая — что это со мной? У меня вот жена дома борщ варит, а я ещё сейчас бутылочку маленькую куплю, и сын вечером придёт…

И повеселел даже».

Он говорит: «Я считаю, что богатство скоро будет определяться только продолжительностью жизни. Вот у меня в прежние времена был в соседях дирижёр.

Дирижёры живут долго.

Я думаю, что всё дело в их профессиональных обязанностях. Ведь они занимаются установлением гармонии повсюду — в оркестре, между знаками партитуры и внешним миром.

Они живут долго.

А век писателя короток, потому что он не может заниматься своим делом, пока ему хорошо. Для того, чтобы писать, большей части писателей необходимо противостояние с миром, страной или женщиной.

Чувство потери или напряжение нелюбви усаживают за стол.

И художники, наверное, живут мало. Впрочем, художники сильно отличаются от писателей оттого, что художник не должен знать, а должен видеть.

Их жизнь так же недлинна, как моя, и не мне глумиться над кем-то. Куда нам до дирижёров.

Душа племени дирижёров таинственна и недосягаема.

А вот авиадиспетчеры, должно быть, мрут как мухи — хотя они тоже устанавливают гармонию. Не установишь в нашей работе гармонию, так смерть придёт и ужас, причём не только для тебя, но и для всех.

Я-то, впрочем, не авиадиспетчером работал, но всё же в аэропорте. Работа нервная, и вот начал я болеть.

Я всегда воспринимал себя как очень здорового человека. Дело было, наверное, в том, что по физической силе я выделялся из своих сверстников.

Выглядел я лет на пять старше, чем на самом деле.

У моих друзей бытовал культ раблезианства. Надо было, в частности, есть много мяса. Надо было просто много есть.

Пьянел я медленно, и это прибавляло уверенности в собственном здоровье.

И вот, возникло убеждение, что уж чем-чем возьмём, так это выносливостью, это силушкой, потянем, потянем, да ухнем…

Сама пойдёт.

Ну и спал я мало.

Всё шло хорошо, но тут появляются врачи (а у нас медосмотры постоянные, хоть я и не диспетчер), и улыбка сходит у тебя с лица. Готовишься перетерпеть мелкую неприятность, досадную помеху… Месяц, наверное.

А тут говорит мне человек в белом халате, что не месяц, вовсе навсегда.

Попутно узнаешь о себе много нового.

Болезнь живёт с тобой, как пёс или кошка, и вот уже хозяин начинает понимать значения медицинских терминов. Термины звякают как инструменты в кипятильной ванночке, вызывая невольное мышечное содрогание.

Самое противное в этом — регламентация жизни. Нельзя. Этого, того. Всегда нельзя. Навсегда. Я знал одну девушку. Это была хорошая девушка, и она была больна. Спала она специально на досках, что-то специальное ела, что-то специальное пила. Болезнь придавала ей в моих глазах какое-то странное очарование.

А потом-то я понял, что очарования нет. Я говорил с одним художником, так тот воспевал механические повреждения. Мужчинам след глупости, заключённый в шраме, часто тоже придаёт очарование. Крепкий одноногий пират — фигура нестыдная, а как гнить начинаешь, так стыдно.

Разум бессилен перед стыдом.

Ну я стал хроником — печальная профессия, хоть не хуже прочих.

Одна радость — полюбил симфоническую музыку.

Лежу себе на обследованиях, наушники всегда при мне.

На старости лет всех дирижёров выучил.

Всех по именам знаю.

И живых и мёртвых.

Только не нравится мне, когда звук самолёта за окном. Это гармонию нарушает, напоминает о прежней жизни.

Но это только когда наушники снимаешь».

Он говорит: «А я не верю в предзнаменования. И гадалкам не верю. Один мой приятель работал в газете, в которой как-то наладились печатать гороскопы — так он обзванивал друзей, что родились под разными знаками Зодиака и спрашивал, что бы им хотелось. Ну и это и записывал в газетной колонке. Потом, правда, он перешёл в другую газету, где, ради веселья, перепечатывали старые гороскопы, чтобы читатели сличили их с произошедшим. Рубрика эта успехом не пользовалась — кому охота расстраиваться?

А суть предсказания одна — нужно сформулировать его так невнятно, чтобы каждый узнал в нём свои тайны и грехи. Это как вопрос жены об изменах — признаваться нельзя, даже в шутку, а предсказатель куда хуже.

Хуже жены, я полагаю.

По-разному, впрочем, выходит.

Был голодный год — из прошлой череды тощих лет, потому что ныне тощие и тучные коровы ходят не по семи, а дюжинами.

Я тогда попал в одно странное место, что называли подвалом.

Подвал, куда мне нужно было пойти, находился в огромном доме постройки сороковых годов прошлого века. Когда я брёл вокруг него в поисках нужной двери, к нужному подъезду причалил „Мерседес“ и два кожаных человека вывели из него третьего, тоже кожаного, и, деловито пристегнув к себе наручниками, увели в нутро подъезда.

Но дело не в этом эпизоде, который, впрочем, меня весьма насторожил.

В искомом странном подвале посетители играли в странную игру. В результате этой непонятной джуманджи мне выпало, как в китайском печенье с записками, нести домой лист бумаги с красным рисунком и текстом, озаглавленным: „Красная стена. Часть двенадцатая“.

Итак: „Один китайский студент в детстве играет в игру под названием „Критика Линь Бяо и Конфуция“. Когда он учится в Пекинском педагогическом университете, профессор Чжоу Гучэн предостерегает его от чрезмерного увлечения Западом. Студент пишет большое дацзыбао и вывешивает его на университетской стене.

Молодой китайский революционер Цзи Чжи приезжает в Страну Советов учиться. Он влюбляется в свою первую учительницу русского языка. Их сына зовут Леонард Сергеевич Переломов. Он пишет книгу „Конфуций: учение, жизнь, судьба“. Леонард Сергеевич стоит перед стеной Пекинского педагогического университета и читает дацзыбао. Там написано: почётному советнику Фонда Конфуция профессора Чжоу Гучэну нужно сделать кэн. Кэн по-китайски означает, конечно, „погребение заживо! Леонард Сергеевич Переломов стоит перед стеной Пекинского педагогического университета в дни Больших снегов года Красного тигра“.

Ночью мне приснился красный рисунок, на котором ветер шевелил кривые деревья, а с горы, осыпая лужайку брызгами, лился маленький водопад.

Двенадцатая часть символизировала, несомненно, двенадцатый год лунного календаря. Но при чём тут были эти современные китайцы, какое отношение они имели ко мне?

И пошёл я по жизни озадаченный.

Я не люблю всей этой магии, гороскопов там, как-то это меня беспокоит. Вот я и беспокоился — что-то тут было не то. Вроде как моим бизнесом (я тогда газетами торговал оптом) заинтересовалась налоговая, но человек за деньгами отчего-то не приходит.

Но вот прошло несколько дней, и у меня на пороге появилась девушка.

— Здравствуйте, — говорит. — Я ваша дочь. Я приехала из Китая и знаю китайский язык.

Тут у меня от сердца отлегло, и мы пошли пить чай“».

Он говорит: «Ты вот хоть и пожил, но не понял того, что всякая власть должна быть с чудесами. Нет чудес — нет и власти. Власть должна быть загадочной, а не будет, так в Ганину яму её. Сразу туда — народ это очень хорошо чувствует.

Я ещё Брежнева помню, как он написал книгу про Целину, так она, его книга, значит, и называлась. У нас в школе поэтому приключился литературно-художественный монтаж. Это когда пионеры стоят полукольцом в актовом зале и по очереди стихи читают или поют какую-нибудь возвышенную песню. Хлеб всему голова. В нашей стране, что никогда не повышала цены на хлеб… Есть хлеб — будет и песня. Я там Маяковского читал: „А если в партию сгрудились малые — сдайся враг, замри и ляг“. К целине и хлебу это не имело отношения, но зато к Брежневу — непосредственное.

Ну а потом я на флот попал, в Севастополь. Там меня сразу в самодеятельность отобрали — я читал со сцены да на плацу всякие патриотические лозунги, читал хорошо и громко — поэтому меня к этому делу и приставили. Если тебе комсомолец имя, имя крепи делами своими, ну и всё такое. Меня, конечно, приписали к какой-то лодке, да я на ней всего раза два и был — так-то больше стихи и лозунги вопил.

И вот однажды приезжает к нам Брежнев. Наше начальство решило гостей порадовать и на площади им показать всё то же — что-то литературно-художественное. Ну, время такое было, всё из себя литературно-художественное, чего там.

Надо мне было пройти по площади одному, прямо перед трибуной встать и речёвку двинуть. Текст я сразу выучил, у меня никогда с этим проблем не было, ничего иного я не боялся. Вот отревели репродукторы „Малая земля, великая земля, братство победивших смерть“, поставили меня, толкнули в спину, и пошёл я, печатая шаг. И тут же облился холодным потом — не помню, где остановиться надо, где встать-то.

Трибуна всё ближе. Там как раз Брежнев стоит, орденами сверкает, и этот… Устинов, кажется. И орденов у него тоже хватает, хоть и чуть меньше. Не помню, Устинов или не Устинов. Но мне не до того — только холодный пот под форменкой.

И тут вдруг мне голос такой в ухо — „Стой!“ Негромко так, но вот не захочешь — остановишься.

Я встал, отбарабанил речь, да убрался прочь.

Потом специально на эту площадь пришёл — ну нет, нет там ничего, микрофонов специальных ещё не придумали. Крутил-вертел головой, пока не понял, в чём дело. Так я тебе скажу — это голос власти был, не какого-то там особиста, какой там особист за тридцать метров. Особиста такого в цирке надо показывать.

Нет, это власть со мной говорила.

Правда, один только раз в жизни.

Всё, что хотела, сказала и теперь — молчок».

Он говорит: «У меня была вот какая история, когда я ещё в Строгино жил.

А Строгино тогда вовсе не часть Москвы была.

Даже не пригород. Рабочие посёлки да деревни, на меня, когда я в университет поступил, на улице пальцами показывали. Ишь, говорили, дурень.

Лучше б в Красногорск пошёл, на оптический завод.

Фестиваль молодёжи помню, какое-то веселье… На гитарах модно было играть. Гитара в моду входила — раньше-то это был инструмент парикмахеров, так Горький про неё сказал. И вот один мой приятель по десятилетке умел, а другой пришёл к нему в гости. Тот собирался было в магазин, но гость, перехватив инициативу, сказал:

— Костян, ты меня обещал на гитаре… Научить играть на гитаре.

Это была правда — действительно обещал. Но здравомыслящий одноклассник пытался опираться на то, что, дескать, не время, сметана-сыр-хлеб, да бабушка яиц просила купить. Приятель его заметил, что сейчас обеденный перерыв (тогда, молодые люди, в магазинах был перерыв на обед — с часу до двух в продуктовых, и с двух до трёх в остальных), и у них есть ещё полчаса. Он был настойчив, и тогда один одноклассник сказал другому, сняв гитару со шкафа:

— Смотри: вот „звёздочка“ вот „баре“ вот „треугольничек“[3]… Видел? Ну, всё, пошли!..

Это, я вам скажу, очень правильная история. Потому что в ней были правы все. Прав человек, защищающийся от лупоглазого профана, обуреваемого жаждой знаний. Прав человек, тянущийся к струнам, потому что человек создан для того, чтобы затыкать всякую бочку и долетать до самого Солнца, чтобы никогда не вернуться домой. Все правы. Все виноваты. И виноватых нет.

Мы тут все озабочены своим здоровьем и мечемся из крайности в крайность. Поэтому я буду говорить вам о спекулятивном знании — всё же скоротаем время. Спекулятивное знание не хуже любого другого. Просто к нему есть повышенный интерес у общества. И ещё — этот интерес можно удовлетворить простым объяснением.

Сейчас время демократии, а демократия — это именно простые объяснения. Потому что демократические объяснения должны быть понятны всем. Строятся пирамиды золотого сечения, и святится, будто в храмах, в этих пирамидах вода.

А учёные, которых наняли профаны для обучения, рисуют графики кислотно-щёлочного баланса из телевизионной рекламы — сине-красные, со звоном врезающиеся в ослепительный зуб.

— Что у вас по осям?!! — я сперва так хотел крикнуть в телевизор. Ну, когда в первый раз увидел. Да я знаю, что промолчит телевизор, не даст ответа.

Или вот я всегда, когда мы давали интервью (к нам часто приезжали из газет, всё-таки мы биофизикой занимались), так я своим подчинённым людям грамотным, все почти кандидаты были, говорил, что есть запретные слова. Это выражения „Известно“ или „Понятно“, которыми предваряется всё неизвестное и непонятное, навязли в зубах. Или чудесное „американцы посчитали“ — где, как, какие американцы… Потом британские учёные пошли. Потом снова американцы… Ну, да они всегда что-то считают.

Я говорю о профаническом знании общества целиком. Процесс получения знаний трудоёмок, он требует усилий, работы — иногда в охотку, а иногда и нет. А демократия в рамках своей справедливости следует Уставу морской службы. В этом Уставе, в частности, говорится: „Скорость каравана определяется скоростью самого тихоходного судна в нём“.

Я человек по природе не демократический. Как бы я отделом руководил, спрашивается? Мне не надо, чтобы дошло до всех слушающих. Мне не интересны все слушающие. Я не продавец бисера. Мне интересен диалог, когда оба тратят силы, пыхтят, морщат лоб и корчат рожи. Мне иначе не интересно, тем более, круг моих знаний весьма ограничен, и я со скорбью это понимаю. А современное демократическое, постиндустриальное, западное, восточное, северное (нужное вы подчёркивайте, подчёркивайте) общество устроено так, что члены его равны — вне зависимости от умственных способностей и желания учиться. Современный обыватель считает, что ему должны объяснить, а никто никому ничего не должен. К тому же, современная культура создаёт у всякого потребителя иллюзию того, что он и есть Главный Герой — безо всяких усилий с его стороны.

Начинается игра в плацебо. Плацебо, знаете что такое? А, да все у нас тут теперь знают, что такое плацебо. Массовая игра в доктора и пациента, аналог которой описан ещё одним психологом — доктор делает вид, что он лечит, а пациент делает вид, что он лечится. И все довольны, все хотят продлить это состояние как можно долго. Потому как врач получает деньги, пациент облегчает совесть.

Так же и с учением. Вот учитель, который учит, понимая, что „не в коня корм“, вот ученик, что делает вид, что учится. То есть, ученик думает, что он стал лучше, не затрачивая усилий.

Короче говоря, я против создания такой иллюзии.

Я говорю об этом угрюмо, потому что говорю об этом для себя. Никто не обязан меня слушать, я не вкрадчивый голос проповедника или глас поднимающего на борьбу оратора.

Я одинокий монах-пустынник. Давно отделом другие люди заправляют.

Моё отношение с миром не несёт прозелитической функции.

Идеалы Просвещения для меня сомнительны. Я не стал бы отстреливать энциклопедистов и народников, но раздача адаптированного Толстого профанам — не моя задача.

А теперь ругайте меня, пока я пойду сейчас по коридору в больничный сортир.

Я слушать этого не хочу, слушать этого не буду, а вам как-то легче будет».

Он говорит: «Пока наш доктор гадить ушёл, я вам вот что скажу. Скажу о познаваемости мира. Вернее, наоборот, о его непознаваемости. За эту непознаваемость ответственны несколько десятков учений. Это я знаю точно — из билетов по философии.

Но я-то просто математик.

Не учёный, а так, прикладной. Почти инженер.

Но и не инженер.

Раньше щит создавал, щит Родины. Оттого я человек весёлый, потому как если без юмора к жизни относиться, то тебя этим щитом обязательно придавит.

В мире ничего не познаваемо, всё на доверии.

Это я вам как математик говорю, хотя иные подумают, что мне так говорить не положено.

Везде всё на доверии, особенно если человек простой и радио слушает.

Удивительно другое — как человек реагирует на новость. Вон, говорят, где-то в Средней России два бегемота сбежали, воровали улов у рыбаков, разгромили два ларька и отняли у тётки сумочку.

А я — что? Я — верю. Потому как в Средней России тяжело бегемоту жить. В зоопарке — тюрьма зверей, на воле — не кормят.

Потом, правда, сказали, что никаких бегемотов не было. И этому я верю тоже. Какие, помилуйте, у нас бегемоты? Да и бегемотов вовсе нет никаких, а в московском зоопарке бегемота изображают два дворника, говно от слона приносят, морковку с капустой налево пускают.

Я ничему не удивляюсь, как идеальная скорая помощь, которая всё равно на вызов поедет. В эту скорую помощь позвонят — рога, скажут, выросли. И скорая помощь берёт ножовку, садится в свою раздолбанную таратайку и едет, ножовкой размахивая, на вызов. Если есть рога, можно отпилить. Нет рогов — тоже радость, чего ж хорошего — с рогами по городу таскаться. Я так думаю.

Или вот нищие. Я им однозначно верю — что дом сгорел, документы украли, и они на инвалидной коляске, отстреливаясь, прошли афганские горы и чеченские ущелья.

Я, правда, им денег не даю.

И всё оттого, что мир непознаваем. Нечего туда соваться — и если расспросишь эту молдавскую беженку с дохлым тельцем на руках, уличишь её в незнании географии, дат и событий, что — радостно будет? Не радостно совсем. Потеряешь веру в людей, начнёшь пить и потеряешь самообладание.

Но чаще всего люди сомневаются в исторических вещах — ну, там убили шесть миллионов евреев во время последней большой войны, или меньше. Очень многие люди приходят с радостными лицами и говорят, что меньше. Я им сразу верю — что ж, разве хорошо, когда шесть миллионов-то? Мне оттого что больше — радости никакой нету. Мне было бы очень приятно, если, скажем четыре. Или два. А ещё лучше — совсем никого. Но мир, увы, так устроен, что — совсем никого нельзя.

Потом, правда приходят другие люди, что говорят — определённо шесть, а может и больше. Все они шелестят какими-то бумажками, произносят непонятные цифирьки — и я, человек цифр, им всем верю, потому что они все жутко нервные. За ними приходят ещё какие-то люди и начинают хвастаться уже другими своими погибшими, мериться — у кого больше, и если у них, то радоваться.

За ними, топоча ботинками, идут специалисты по торсионным полям. Знаете ли вы, что такое торсионные поля? Не знаете? Никто не знает. Поэтому всё-таки надо вернутся к наукам историческим, которые издевательски зовутся гуманитарными.

Есть довольно небольшое количество тем, по поводу которых у каждого есть своё эмоциональное мнение. Выйдешь в людное место, предположим, и скажешь: „А всё-таки, Ленин болел сифилисом“. Или там — „А Маяковского — убили!“ — и уже бегут к тебе со всех концов этого людного места — кто согласиться, кто разубедить, а кто просто дать по морде. И каждый норовит мне дать ссылку — гляди, дескать, академик Клопшток сказал. А другой человек кричит, что фуфел этот ваш Клопшток, а вот Гримельсгаузен-то, он всю правду сказал.

Проверить ничего при этом невозможно — как на бракоразводном процессе. То ли он шубу купил, то ли ему шубу купили. Убили Маяковского — однозначно. И Блока убили. Отравили воздухом.

Я верю.

Причём все эти убеждения интересны именно тем, что они непроверяемы. Потому что врачи запуганы, а потом расстреляны. Оттого про ленинский почин с сифилисом нам ничего не известно. Тут кто-то кричит — позвольте! Академик Клопшток глядел ленинские мозги и говорит: сифилис! Однозначно! Но оппоненты не унимаются и говорят, что Клопшток был куплен русофобами… Собственно, он и сам русофоб. Немчура. Упырь. Наиболее дотошные тащат блюдце, устраивают ночное чаепитие в Мытищах со столоверчением, вызывают Ленина.

Ну, вот скажи, дорогой друг, тебе вот в дверь позвонят среди ночи и спросят, болел ли ты сифилисом — что ты ответишь? То-то же.

Поэтому выходит из этого всего сплошной агностицизм.

Вот была печальная история — прошло время, и я могу говорить о ней более спокойно. У одного нашего сотрудника убили сына. Убийц, вроде бы, поймали — и оказалось, что среди них несовершеннолетний.

Как только свершиться какая-нибудь гадость, люди, особенно далёкие от события, начинают кричать „Распни!“ Такое впечатление, что стоишь в толпе алёш карамазовых, которые хором бормочут „Рас-стре-лять!“ Это всё понятное, но несколько пугающее поведение.

Сейчас я попью, отвлекусь от агностицизма и расскажу, почему оно меня пугает.

…Вовсе не из-за кровожадности.

Возьмём, к примеру, сов.

Совы очень симпатичные, но при этом известно, что в случае бескормицы они скармливают младших детей — старшим. Это не хорошо и не плохо — у них такая жизнь. А внучок мой ужасно переживал, узнав о такой повадке, и говорил, что смотреть на них теперь не может.

С людьми то же самое. Когда случается какая-нибудь мерзость, все вы начинаете прыгать у своих компьютеров, крича: „Надо бы расстрелять мерзавцев, убивших маленького мальчика, я бы убил, я бы своими руками задушила, на порог не пустил бы, манной каши не дала бы“.

Ну так надо купить билет в чужой город, подобрать на пустыре арматурный прут, проломить негодяю голову, а потом либо уйти в бега, либо сдаться правосудию.

Никто, правда, никуда не едет. Все сидят по домам, волнуются.

А в нашем случае, с нашими-то душегубами, случилась загвоздка — расстрелять надо было, но один из негодяев был несовершеннолетний. И тут у меня произошёл разговор, что напомнил мне все эти философские билеты на экзамене. Короче, агностицизм.

Одна дама из соседнего отдела, даже не из отдела, а из бухгалтерии, сообщила, что расстрелять можно запросто. Дескать, ещё несколько назад за множественное убийство с особой жестокостью двенадцатилетнего засранца все-таки расстреляли.

— В России? Несколько лет назад? — тут не только я, но и многие наши удивились.

— Именно-именно. Или в девяностые, — говорит она. — Судили, приговорили и расстреляли. За убийство женщины и маленького ребенка (тетки и ее маленькой дочери) детдомовцем. Достаточно известный случай был, поройтесь в спецархивах.

Во мне началось смятение. Внутри моей гностической системы можно было придумать объяснение — ну там, что имеется в виду, что его задавили в камере, малолетнего убийцу могли поставить к стенке в подъезде какие-нибудь мстители. Или там — сталинский режим. При сталинском режиме, известное дело, всякое бывало. Но речь шла о девяностых, статья пятьдесят девятая, про смертную казнь там было всё написано довольно однозначно. Не говоря уж о том, что в любом учебнике было написано (да, мы посмотрели), что только с четырнадцати лет судить можно. А тут двенадцатилетнего не только осудили, но и привели приговор в исполнение и в тот год, когда уже был мораторий. Одним словом, этот был отвратительный разговор, который лучше не вспоминать. Концы не сходились.

Да и дама противная такая была, а ещё они у нас на Восьмое марта из лаборатории стаканы взяли, да так и не отдали. Я заходил, видел — стоят стаканы наши. Чисто помытые.

В общем, я почувствовал себя полным говном. Оказалось потом, что история имела место — как в старом анекдоте армянского радио: „Правда ли, что Казанджан выиграл автомобиль в лотерею?“ — „Правда, только не Казанждан, а Алабян, не в лотерею, а в преферанс, не автомобиль, а три рубля, и не выиграл, а проиграл…[4]

Но расстреляли, да.

В пятнадцать.

В шестьдесят четвёртом.

Спросите себя: видели вы все уголовные дела своего Отечества? И честно отвечаешь себе же: не видел. Спроси себя: а помнишь, про дело Рокотова, Файбишенко и Яковлева? И честно отвечаешь — помню. Я-то помню, современник, можно сказать. Правда, дело было довольно громкое, знаменитое, и не сколько суровым приговором, а обратной силой нового закона. И ты начинаешь оправдываться перед этим своим внутренним спорщиком, что раз об этой истории говорили все газеты мира. А что это при первом российском Президенте шлёпнули мальца и правозащитники не свистнули, журналисты в бубен не стукнули?

А ещё мой внутренний голос говорит мне:

— Вспомни теорему Ферма.

А что её вспоминать? Я и не забывал эту историю. Дело в том, что когда мне было лет двадцать, я серьёзно считал, что теорема Ферма недоказуема. Это было для меня чем-то вроде вечного двигателя. В наш математический институт приходили одинаковые сумасшедшие — одни с вечными двигателями, а другие — с доказательствами теоремы. И тех и другие отличали прозрачные полиэтиленовые мешочки, в которых они таскали растрёпанные стопки чертежей и выкладок. Я их ненавидел, серьёзно думая, что теорема недоказуема.

После того, как теорему Ферма доказали, я осторожно отношусь к своим убеждениям, что можно объединить как „этого не может быть, потому что этого не может быть никогда“.

Мне неизвестна судьба мальчика-убийцы, летающей тарелки, Маяковского и путь сифилиса.

Я всё принимаю на веру.

И вам советую“».

Он говорит: «А я науку очень уважаю. Не какую-нибудь конкретно, а науку вообще.

В науке много поэзии.

Вот я в науках точных, скажем так, много не превзошёл, и от того всё тамошнее воспринимаю как музыку.

Кто-то прислал мне задачу, условие которой завершалась словами: „Для упрощения расчёта диск Солнца считать квадратом“.

Сдаётся мне, что обсчитывать излучатель прямоугольной формы гораздо труднее, чем круглый. Впрочем, есть такая история, кажется — про Чебышева. Знаменитого математика Чебышева пригласили читать в Париже, столице типа моды, какую-то популярную лекцию по теории математического моделирования одежды. Он начал с фразы: „Предположим для простоты, что человеческое тело имеет форму шара“.

Договаривал он уже в пустоту.

А я считаю, что правильно сказал.

Шар и есть шар».

Он говорит: «А я вот в Дубне жил.

Город знатный, сосны, Волга. Наука из-под каждого куста фонит.

„Территория Незнаемого“ как один журналист написал. Ну, это он с Россией перепутал.

Но у нас тут много чего на букву „н“.

Это был такой рассказ у какого-то фантаста, в котором машина производила любые вещи, только б они начинались на букву „н“.

Она поэтому произвела даже „науку“. Наука состояла из спорящих о чём-то толп людей, костров, где кого-то сжигают и там и тут вырастают ядерные грибы.

Грибов у нас полно было, хоть и не ядерных. Подосиновики там и белые — особенно за Волгой.

Наука у нас была.

И ещё была история про две штуки на букву „н“.

Жил у нас итальянец Понтекорво.

Он был знаменитый физик, чем занимался — не знаю, но приучил всех кататься на водных лыжах. Хороший был человек.

И вот, этот Понтекорво много лет назад, гуляя в окрестностях Дубны, заблудился. Однако учёный встретил тракториста, который взялся подвезти Понтекорво в сторону дома.

В пути они поддерживали разговор, и, тракторист спросил, чем именно Понтекорво занимается.

Тот ответил предельно точно — „нейтринной физикой“ (собственно, Понтекорво был одним из её создателей). Тракторист возразил:

— Вы иностранец, и не совсем точно употребляете некоторые слова. Вы же имеете в виду не нейтриную, а нейтронную физику!

Понтекорво, рассказывая об этой встрече, всегда приговаривал:

— Надеюсь, я доживу до времени, когда уже никто не будет путать нейтроны с нейтрино!

И вот, сейчас, уже на пенсии, я стал думать об этом желании.

Понтекорво до этого не дожил, но предсказание, пожалуй, сбылось — сегодня никто ничего не знает не только о нейтрино, но и о нейтроне.

Колесо истории провернулось, и трактористы смешались с бывшими физиками.

Нет ничего нигде на „н“».

Он говорит: «А я всю жизнь бананами занимался. Бананы ведь для нас была такая диковинка — праздничный фрукт, похожий на кривой огурец. Это ведь — ягода, как и арбуз, об этом многие в школе узнали. Но что бананы разные, многие не ведали. Жрали всю жизнь кормовые бананы, так до смерти и не узнав, что они — кормовые. А, вообще-то, их сотни сортов. Меня ещё при прежней власти перевели в Эквадор — так, доложу я вам, там бананы что-то вроде нашей нефти, ну и розы конечно, в Москве все розы были эквадорские, но я про бананы рассказываю. Причём, там своя мафия.

Ты поди, попробуй, сам там бананы выращивать, всё уж поделено, еле ноги унесёшь, вот что я тебе скажу.

А то и не унесёшь. Но и этих хозяев жизни можно прочувствовать, как дозревающий банан. Взять в руки и понять.

Не пальцы гнуть, не гоношиться, а сделать потихоньку своё дело.

Так что лучше меньше, да лучше.

У меня за забором одна пальма — хоть это не пальмы вовсе — была, но так, для забавы. Дочь приезжала, и говорит: „А что это они у тебя такие маленькие?“ Не знала, что маленькие — это самое то.

Мы-то к кормовым привыкли.

А больше — не значит „лучше“.

Нам и красные бананы были неведомы, и с яблочным вкусом, и прочие, и вовсе не имеющие у нас названия.

Ну, тут у нас всякая перестройка случилась. Я к этому был подготовлен — в моих банановых рощах раз в год революции случались, мало — в два. Да только тем, у кого бананы в руке, революция — не помеха.

Тут бананы и пригодились. Я по цвету мог многое сказать — вот сероватый, к примеру, подмороженный, а зеленоватый никогда не дозреет. Или видно, в какой плёнке бананы везли — в полипаке или в хайденсити. А у нас тогда и слыхом не слыхивали, зачем в процессе этилен, скажу я вам.

И страна такая, вместо какой своей валюты на руках привычные нам баксы. Только металлический доллар им чеканить разрешили — на нём индианка с младенцем, с надеждой в глазах. Бананы б нарисовали.

Но и не в этом мой рассказ.

Был у меня одноклассник, в смутные времена стал он риелтором. Занятие это было не легче, чем у лётчика-испытателя. Вон, у нас в Жуковском полкладбища таких рисковых.

Испытателей, конечно.

Впрочем, вторая половина, кажется, уже из риелторов.

И решил этот мой одноклассник, от греха подальше, переменить участь. Захотел бананами торговать. Я ему объяснял, что хуже нет, от тоски и страха бананами заниматься. Бананы нужно чувствовать. Это не смешной фрукт, не праздничный дуралей, а фрукт хитрый, Фрукт себе на уме.

Но меня этот риелтор не слушал.

Продал какую-то квартиру, может статься и свою, наверное, ещё что-то продал, купил большую партию бананов и погнал куда-то в Сибирь.

В Томск. Или, может, в Новосибирск.

Поезд едет себе, едет, а этот бывший риелтор, знай себе, прибыль подсчитывает.

Да только на наших железных дорогах может всякое случиться, ну и, разумеется, случилось.

Встали его рефрижераторы посреди Сибири на запасном пути.

По неизвестной, а значит, обычной причине.

Стали посреди сибирской жары, где тридцать градусов и плавится асфальт, если бы он был.

Ну и через некоторое время перестали холодить холодильники.

А в Томске жара. Или там, в Новосибирске.

И товарищ мой ловит по телефону новости, и думает, прямо так сразу повеситься, или дождаться того момента, когда за ним владельцы квартир придут.

Потому что бананы — хитрый фрукт. Отрицательных температур они вовсе не терпят, при плюс восемь полчаса проживут, при девятнадцати — трое суток. А выше двадцати одного бананам и вовсе очко наступает, вернее — перебор. Превращаются они тогда в жидкую чёрную массу.

Я же говорю — особый фрукт.

Можно сказать, ягода.

Ну и покрылся мой риелтор крупным потом и впал в ступор.

Даже звонить на железную дорогу перестал.

Три дня стояли его рефрижераторы на какой-то станции, а потом — ничего, подвели тепловоз, дёрнули и приехали в Новосибирск. Ну, или в Томск.

Но все эти три дня стояла вокруг его состава аномальная погода в тринадцать градусов.

Вокруг пожары, жара, озёра сохнут, великие реки мелеют.

А там — тринадцать градусов. Ну, или тринадцать с половиной.

Самое то, что бананам нужно.

То, и больше ничего.

Получил мой одноклассник свои деньги. Пришёл, поблагодарил за наводки и советы, а потом и говорит:

— Нет, ну их, эти твои бананы, я лучше квартирами буду заниматься. С квартирами как-то проще, там этих твоих плясок с бубнами не нужно. Там, коли можешь сталинку от панели отличить, то всё хорошо. Ну, а хрущоба всё равно больше моей жизни простоит, не испортится.

С тем и пошёл.

Правда, через год его застрелили.

Ну дело-то житейское.

Я не только в Эквадоре такое видел.

Я честно скажу — возникло у меня тогда недоверие к этой его риэлтерской простоте.

Наверняка и с квартирами вдохновение нужно.

Но с бананами его нужно, разумеется, больше».

Он говорит: «А вот чего я боюсь, так это свадебных праздников.

Даже на расстоянии.

Вот как-то ехали мы из заповедника к Серпухову и наткнулись на приметное место.

Карпова поляна называется.

Натурально, вышли пописать, а там щит.

Перед поворотом, значит…

На щите, несколько, правда, помятом, нам написали: „Вы находитесь на Поляне невест.

В сезон сюда приезжают около 80 пар молодоженов ежедневно.

Достопримечательности Поляны невест:

1. Массивная цепь между двумя столбами, которую по традиции должны поднять гости.

2. Качели-лодка. Их надо раскачать до тех пор, пока не ударится носиком в одно из висящих сбоку металлических сердец.

3. „Корабль любви“.

Жители окрестных сел приводят лошадей“.

Александр Николаич наш оживился очень, а мне вот как-то не по себе стало.

Лошадей зачем они приводят?

А Александр Николаич отмахивается:

— Кому и кобыла — невеста. Сворачиваем, Петя!

Петя — это шофёр наш, молодой ещё парень, заартачился:

— Да зачем нам, Александр Николаич, корабль-то? Нешто мы матросы какие.

Но тот упёрся.

— Ждите меня здесь, — говорит. И ломанул в кусты, навстречу цепям и лодкам.

Час прошёл, потом второй. Подождали до вечера.

Как уж совсем стемнело, Петя и говорит:

— Сам он выбрал-то, путь свой. Нечего кручиниться.

Да и поехали по домам.

Действительно, сам он этого хотел. Лошади… Невесты…

Сам».

Он говорит: «Жизнь наша так устроена, что для развлечения нужно жить долго.

Если долго живёшь, то развлечения тебя рано или поздно настигают. У актёров с этим, правда, сложности — от репертуара никуда не денешься. Пожилых играть не всегда, скажу тебе, радостно.

Фирсом выходить — не велика охотнику добыча.

Да и на ёлках лучше поздоровее и помоложе — там естественная борода не ценится.

Ну, конечно, тут начинают острить, дескать, вот если достаточно долго ждать, то тебя понесут, а ты глядь — мимо тебя проплывает дом твоего врага, и он сидит на крылечке.

Разные бывают жизненные успехи, но одно тебе скажу — нужно достаточно долго жить, потому что жизнь набрасывает сюжеты, будто кольца на палку. Была в своё время такая игра, не помню, как называется.

Я вот однажды попал на день рождения. Было это уже много лет назад, и вокруг была дачная местность уже после первого набега богатых людей. Выросли, как грибы, какие-то дома с канализацией, вылупили зенки дорогие машины из-за заборов. Сейчас-то уж канализация везде, а заборы стали глухие, но это давно было.

Пили мы, по молодости, крепко, и вот к вечеру многие полегли.

А я набился в попутчики молодой интересной женщине из мира кинематографа. Ей, впрочем, машину уже набили бесчувственными телами сзади, а вот меня, как ещё соображающего, посадили спереди.

И вот мы едем, ведём светскую беседу.

Я рассказываю, как там в театре у меня, женщина эта слушает и вдруг говорит:

— А вот у моей двоюродной сестры был муж-актёр. Такой козёл, прости Господи, я с тех пор думала, что все актёры такие. А вот смотрю — ты вполне нормальный.

Я как-то замер.

Какое-то у меня предчувствие произошло.

Слово за слово понимаю, что она-то сестра моей бывшей жены. Как мы не виделись, ума не приложу. И сижу — ни жив, ни мёртв. Слушаю, про то, какой козёл я и прочие подробности. Не то, что плохо, если меня высадят посреди дороги, а как-то ностальгия меня обуяла.

Ну, кое-как до метро на какой-то окраине доехали, я раскланялся, выгрузил три тела, что там, как дрова лежали, да и попрощался.

Вот проживёшь подольше — авось о тебе лучше думать будут.

А, вспомнил, как эта игра называется. „Серсо“. Точно — „Серсо“, ну с кольцами, помнишь?»

Он спускает ноги с койки и говорит: «Ты знаешь, сынок, у меня была профессиональная прививка от разговоров о нравственном выборе. Я ведь историк — ещё советской закалки.

Поэтому я обожаю чужие крики души, как вещь мне недоступную, и вовсе не обидчив, когда мне говорят о гражданской нравственности.

Ну я ведь перегорел ещё в пятьдесят девятом, когда ещё аспирантом начал заниматься реабилитированными. Тогда ещё вышел пятьдесят первый том Большой советской энциклопедии. Это был такой специальный том, в который засунули все новости — и, в частности, ворох статей о реабилитированных. Сын меня тогда ещё спросил, почему у них один год смерти — будто какой-то грипп скосил этих красных командиров.

Несколько лет нам всем казалось, что в тот год своей смертью вообще не умирали.

Расскажу такое: я занимался одним красавцем. Четыре ордена Красного знамени, три Георгиевских креста, за прошлое — ещё немного, и был бы полный кавалер. И вот этот человек в тридцать втором году приходит на Новочеркасское кладбище и пускает себе пулю в лоб.

Об этом говорилось как-то глухо, среди коллег, которые писали про разных маршалов возникла традиция — на предпоследней странице биографий мы писали о планах перевооружения, о тревоге перед войной. А потом, на последней — „пал жертвой несправедливости, доброе имя его было недавно восстановлено“

Самоубийство тоже не жаловали — застрелиться можно было только в окружении, как сделал генерал Ефремов, а тут кладбище. Комкор приходит туда 2 мая, на следующий день после праздника. Что это было? И вот возникла мысль, что это из-за восстания на Кубани, что было в том же году — такая романтическая мысль, в духе „Тихого Дона“, только с другими, кубанскими казаками — и вот человек стреляется, чтобы не воевать против своих. Но это глупости, конечно, никаких „своих“ там не было, комкор был из-под Уфы, восстание было в ноябре, и знать он ничего не мог. Сразу возникает версия про белую горячку, про душевную болезнь — но всё это было зыбко, непрочно.

Общество хочет заговора, я ведь помню времена, когда в любой книге было написано, что Горького отравили, Менжинского и Куйбышева — умертвили, умертвили — да, вот хорошее слово. Общество ищет некого смысла в смерти, чтобы не просто умер, а умертвили. Это как-то даже приподнимает ладью над доской.

Но уже тогда я начал понимать, что есть что-то выше всей этой истории. Мой бывший однокурсник занимался Востоком — и перед его глазами проходили судьбы каких-то безвестных визирей при дворе шаха.

Я-то небольшой специалист в этих дворцовых делах, но понял тогда, что со стороны не кажется удивительным — ладья исчезла с этой персидской шахматной доски, или там пропал офицер. Это всё ожидаемо в Азии, да и везде, где играют в шахматы.

Это я тебе, парень, рассказываю оттого, что в этот момент я засомневался в своей специальности историка. То есть, в том, есть ли история. Я читал доносы, аккуратно подшитые в папочки, и этих доносов было множество. Потом масса людей, согласились с тем, что виноват только Он, проклятый.

Он, Он нас всех попутал.

Потом я видел, как в этом винят строй, потом вовсе бесов каких — я прожил много лет, и видел, как это общество переваривает внутри себя вождей и их визирей, и стал понимать, что именно общество тот самый Левиафан, а вовсе не государство. Это расплывчатое общество придумывает себе обстоятельства неодолимой силы, чтобы оправдать своё пищеварение.

Так и станешь вмиг мизантропом, и уж очевидно, что в человеке более от зверя, и куда менее божественного начала.

Об этом, кстати, с тоской ещё Достоевский замечал.

Я тебе, парень, больше скажу — я не судья этим эмоциональным взрывам: „доколе!“ „ужас!“ „господа, вы звери!“ Потому как действительно ужас и звери. Но человек искренний, который серьёзно так вскрикивает, редко останавливается на справедливой эмоции, он норовит как-то всё продолжить, обобщить, сделать какой-то вывод, решить, кто прав, кто виноват, и тут как раз засада.

Прямо капкан какой-то.

Но моё дело о капкане предупредить, а там хоть не рассветай — звёздное небо-то мизантропу завсегда приятней».

Он говорит: «А я вот не сожалею о том, что перестал путешествовать. Да и слово это такое обязывающее. Это в прошлом человек фигачил на заводе, а потом ехал на юг. Вернее, на юга. Он отъедался там, грелся, напивался впрок. А как пошли садовые участки, нормальный работяга, такой, как я, ездить перестал.

Я участок получил, когда стал мастером. Бригада у нас была хорошая, без слизи. Правда, на садовых участках было запрещено строить настоящие дома, можно было только летники. А что отличает настоящий дом от ненастоящего? Не знаете? Я вам расскажу: отличает его печка. Вот мы сварили на заводе чудесные буржуйки, лёгкие, приёмистые — и чуть что, как проверяющий какой приедет, их прятали. Ну а потом просто прикормили проверяющих — приедет такой фанфаронистый, а уползает от нас на четвереньках.

Спирта для протирки оптических осей у нас на заводе хватало.

А за границу в поздние времена съездил пару раз — в Турцию съездил, а потом в Египет.

Утомительно мне это показалось, пусть молодые ездят.

А ещё лучше — мальчишки мои. Ездить мальчишкам нужно, потому что им голову встряхивает.

Я в Египте, в той самой Хургаде, наблюдал старика. Его вывезли взрослые дети — видимо, вся семья была на отдыхе, потому что по старику ползали внуки. Он был чрезвычайно недоволен — я так сразу понял, что он домосед, как и я.

И вот мы сидели как-то с ним рядом, была экскурсия в пустыню. Валился в Магриб фантастический закат, мы сидели в шезлонгах, и я обнаружил, что старик смотрит на запад и бормочет „Ненавижу, ненавижу“ Я как-то несколько подивился такой неприязни к родным, но отнёсся с пониманием.

Перелёт, потом суета всякая, а ты сиди тут, сторожи выводок, пока молодые на дискотеке пляшут.

Но старик мне всё объяснил.

Его прибрали в 1950-м, нет, не по политике, а за ларёк у станции.

Строил он Главный Туркменский канал, это была знаменитая стройка, которую не потянула даже сталинская директивная экономика. Канал этот бросили копать в после смерти Сталина, потому что уж мочи не было. Сам Берия отступился, развёл руками, херня какая-то вышла, говорит. А уж Берия не такой человек был, чтобы легко сдаваться. Ну, в общем, котлован тот оказался бездонным. Не знаю уж, засыпали его обратно, или пустыня сама затянула эту прореху.

Но с тех-то пор этот старик возненавидел пустыню, а путешествовать как раз очень любил, и хотел в Турцию. „Бананы ел, пил кофе на Мартинике, курил в Стамбуле злые табаки“ — вдруг пропел он неожиданно красивым, хоть и старческим голосом.

Но табаки остались за бортом, дети взяли семейный тур в Египет.

И вот он сидел рядом со мной в шезлонге, наблюдая, как солнце исчезает в Царстве Мёртвых, и тихо ненавидел все пустыни мира.

Имел право, я считаю».

Он вдруг что-то вспоминает, усмехается и говорит: «Я вот что хотел рассказать — про преодоление неловкости. Про тот восторг безумия, который начинается за этим. Вы знаете, у меня недавно сбылась мечта — я построил себе дом, среди старых дач — на участке, принадлежавшем моему покойному деду.

Добротный крепкий дом, за время строительства весь обросший сливовыми деревьями и калиной.

Я уже тогда начал болеть, и мне был нужен свежий воздух.

Ко мне должны были приехать друзья на новоселье, и вот я пошёл за сливами.

Обрывая сливы, я как-то разговорился с соседским мальчиком. Мальчик этот был шести лет, симпатичный и чем-то напоминал Ральфа, сына полицейского, ну, знаете, из сериала „Симпсоны“.

Он рассказал мне, что в детстве (в том, что он считал детством), он очень боялся старой двери, что была прислонена к моему сараю.

Действительно, когда я начал строить дом, то у меня возникла романтическая мысль поставить туда входную дверь от квартиры моего детства — старую деревянную дверь образца 1946 года, с почтовым ящиком на ней.

Да что там, дверь эта переместилась за сарай задолго до дома, ровно в тот момент, когда ушлые кооператоры стали промышлять стальными дверями.

Конечно, ничего из моего плана не вышло, и дверь гнила за сараем со времени либерализации цен — если кто из вас помнит, что это такое. Ну и вида эта дверь стала такого, что винтажнее не бывает.

А соседский мальчик боялся этой чужой двери, прислонённой к стене чужого сарая.

Мать мальчика говорила ему, что она украдёт эту дверь и сожжёт, и это была очень душещипательная деталь, особенно из уст маленького мальчика, стоящего под сливами.

Я обливался слезами, представляя его, тогдашнего, и его бесстрашную мать.

При этом я чувствовал себя виновником этой трагедии. Я совсем забыл про эту гниющую груду дерева. Оттого я решил спалить эту дверь сам. Вытащить её на садовую дорожку через заросли калины и слив было невозможно, и я решил перекинуть её через забор. Дверь оказалась чрезвычайно тяжёлой. Она набухла водой — и, всё-таки, в ней было несколько лет сталинизма, влага хрущёвской оттепели, весь застой и даже немного свободной России. Она вобрала в себя всё — и груз этот вдавил дерево в палую листву. Я тужился, и, наконец, поднял её над головой, как штангист, чтобы перекинуть через забор.

И в этот момент у меня упали штаны.

Я и не верил, что так бывает. Штаны упали как во французских комедиях с Луи де Фюнесом.

Штаны упали, а у меня над головой — дверь.

Это было немыслимо дурацкое зрелище (я думаю). К тому же, я сэкономил на нижнем белье.

Надеюсь, что мальчик меня не видел, это была бы для него травма похуже облезлого монстра за сараем, помнящего похороны Сталина.

Я сделал несколько шагов, стреноженный штанами, и всё же кинул дверь через забор.

Тут мораль в том, что это, конечно, неловкая ситуация, но прошедшая в своей неловкости ту грань, когда тебе стыдно.

Становится даже как-то весело.

Я предупреждал, что начну издалека.

Приехали мои друзья. Приехали пьяницы и трезвенники, успешные люди и те, кто спрятался от жизни в кокон стариковских квартир.

Приехал и один наш бизнесмен с супругой. Они жили образцовой семьёй — с детьми-полуиностранцами, с домом где-то в Италии, где у них стояла яхта, и мы, подчиняясь насилию, разглядывали снимки под звучные рассказы про стаксели и бом-брамсели.

Они оба были красивы, и оба — чуть подправленной дорогой красотой.

И машины у них были какие-то особенные, чуть не гоночные — как раз новая застряла рядом с моим дачным посёлком и мы совместно выковыривали её из глины.

В этот момент они начали ссориться. Они стали ссориться уже в тот момент, когда лежали в этом своём лаковом гробу на колёсах, будто Пётр и Феврония. Да, знаете, есть такие автомобили, где не сидят, а лежат.

Есть ситуации в обществе, когда тебе неловко, например, когда при тебе ругаются твои друзья. Ты чувствуешь себя неловко просто от того, что стоишь рядом. К тебе претензий нет, но ты в это вовлечен. Однако есть ссоры, что перерастают в безумный скандал, всё — на люди, летает пух взрезанных перин, ты узнаёшь тайны чужой жизни не потому что хочешь узнать, а потому что они летают мимо тебя, будто посуда, которой перекидываются супруги.

Был такой у нас приятель X., что ходил с супругой ссориться в гости, потому что она в раже била посуду. У них в доме давно, кажется, случился дефицит тарелок, отчего они били чужие — в гостях.

И вот, слово за слово, эти мои знакомые чуть не вцепились друг в друга.

Мы, оставшиеся, стояли молча, застыв в странных позах — я с тарелкой слив, другие — кто со стаканом, а кто с вилкой в руке. Кто-то попытался свести дело в шутке, да какое там!

Исповедальный накал нарастал, мы узнали, что жена согрешила с пасынком, а муж прятал на яхте кокаин. Мои пьяницы забыли прихлёбывать, и рюмки дрожали у них в руках. Муж уже обещал застрелить жену, а потом застрелиться сам, благо оружия в их доме хватало. Жена отвечала, что прокуратура узнает всё, и родственники супруга будут разорены до седьмого колена.

Это примерно как с моими штанами — была пройдена грань, отделяющая неловкость от священного безумия, в котором мы все, знавшие их давным-давно, стали актёрами второго плана на полянке перед моим домом. Перестало быть страшно — можно было всё. Ссора протекала через нас, будто толпа гопников мимо статуй в Летнем саду.

Это уже было уже не случайно подслушанными тайнами, не шорох чужого грязного белья, а фейерверком безумия, водопадом страсти и лесным пожаром сгорающих репутаций.

И в этот момент я увидел соседского мальчика, который смотрит на нас, стоя под сливами.

Он смотрел на нас огромными от ужаса глазами.

Мама у него, видать, отлучилась.

Она сожгла бы нас всех».

Он смотрит перед собой и говорит: «Ты вот подумай, как странно мы помним прошлое. Ну, странно, какой-то анекдот помнишь, а то, как, казалось, помирал — не помнишь совсем. Было что-то, картинка мутная, всё будто в тумане. Меня как-то под суд отдавали — вернее, так только говорится, следствие было. Светило мне года три — один паренёк у нас на буровом станке нарушил правила техники безопасности, ему ногу и зажевало. Кого под суд? Бурового мастера. Мучился я страшно, а прошли годы — не помню ничего. Следователь был, красивая кажется, женщина. Но что и как — не помню. Будто бредёшь в тумане на рыбалку, сыро как-то и зябко, и ничего больше. А вот была у меня девушка, ну, то есть, как была — я её любил, а у неё было сперва одно замужество, потом другое. Мы с ней даже не… В общем, глупо довольно было, а время шло, подвалили новые времена. Она работала в какой-то конторе. Ну, бизнес там, деньги зашелестели. Появились новые привычки — ну там корпоративные пьянки. У нас-то всё было по-прежнему. Как-то решили всей бригадой не пить. Два дня не пили, а потом, как выходили за ворота рабочей площадки (мы тогда на Парке Победы бурили), Павел Митрич наш и говорит, а давайте, дескать, по баночке пивка. Ну, это ж вроде и не пить, да только потом такое началось, что я по дороге домой я до Рязанки восемь пересадок насчитал.

А те, кто в чистоте работал, пили по-другому, почище, значит. И вот девушка эта, про которую я рассказываю, тоже в них не крайняя была. Возвращается, значит, она как-то домой, машины у неё тогда не было, выходит из метро и ждёт троллейбуса. Троллейбуса всё нет, время идёт, и тут она решает, что живём однова, работает она в офисе и поймает машину.

Ну, вышла на полосу, руку протянула, и останавливается перед ней успешное авто. Он всё ж немного пьяна была, оттого не сразу поняла, что и водитель был хорош. Он был пьян куда больше и не падал оттого, что держался за руль. Со знакомой моей хмель мгновенно слетел — ветер свистит, машина летит, а водила ей про жизнь рассказывает.

Про то, как на брата Лёху наехали менты, и надо б откупиться, да не поймёшь как.

Или вот сестра залетела, да непонятно, делать аборт или нет. Залетела она от начальника, и, может, что срастётся. Ну и сам-то он думает, как с правами быть — права-то он потерял, и хрен поймёшь — ездить так, или что другое придумать.

Девушка сидит не жива, не мертва, и, как её довезли, дрожа вылезает прочь. Машина газует, и, стукнув урну, исчезает.

Однако ж прошёл месяц, и настала пора нового корпоратива. В этот раз она едет домой совершенно пьяная, какой там троллейбус — надо ловить, как тогда ещё по инерции говорили — частника.

Поймала. Едет.

Но вдруг понимает, что в тот же час, в том же месте поймала ровно того же мужика.

Только он теперь трезвый и её, очевидно, не помнит.

Да она-то всех разговоры запомнила, и заходит с козырей:

— А Лёха-то как? Откупился от ментов?

Тот с ужасом на неё смотрит.

— А сеструха-то как? Я бы ребёнка оставила! Вот режь меня, ешь, а оставила бы.

А водила-то уж покрылся крупным потом.

Ну, и, наконец, она про права спросила. Строго так — с правами, дескать, едем? А? А?!

Её довозят до подъезда, не взяв никаких денег, разумеется, и, сбив урну, уезжают.

Вот я тебе и скажу — хорошую я девушку знал, хорошая девушка, даже пьяная интересная. Вот явись она из того давнего прошлого, помани, всё бы бросил.

И помню её очень хорошо.

Да, наверное, на улице уж теперь не узнал бы».

Он говорит: «Сейчас яблоки пошли. Яблоки — это жизнь моя, двенадцать яблонь у меня. Сок, варенье — всё это у меня с детства. Дед варил, отец гнал. В это дело даже ватные яблоки годятся. А жевать — так хрустящие, конечно. У кого зубы есть, хе-хе.

Ватных, летних яблок, конечно, больше. За ними численное преимущество.

Если ватное яблоко кусает хрустящее за бочок, то обращает его в ватные, хе-хе.

Я и спал-то в колясочке под сенью яблонь. С одной стороны была летняя мельба, там — штрифель, а с другой — осенняя антоновка и Богатырь. Богатырь — это было такое большое яблоко, что заворачивали в газетку и потом ставили на новогодний стол, как выпечку.

Как торт ставили, да.

Ну, конечно, меня яблоком как-то и приложило — отец говорит, с этого всё и пошло. Приложило, да. Ну, как этого англичанина-учёного. Правда, его не в коляске, конечно. Но яблоко мелкое было, китайка.

Но вмятинка вот осталась, хоть мне и говорят, что это не от яблока. А я думаю, что от яблока.

А в Сибири, говорят, только мелкие яблоки вызревают, „ранетки“ называются. Глянешь — так вишенка вишенкой.

Но ранеток кто ж не знает. У меня внучка телевизор смотрела, там „ранетки“ были.

Я не очень помню. Там, по-моему, сюжет о школьницах, что музыку играют. Раньше это ВИА называлось. Что? Ничего хорошего? Ну смотря кому. Всем может быть хорошее. Продюсеры озолотились, девушки заработали на квартиры, малолетние зрители оторвались от вредных привычек, хе-хе.

А вообще-то, это сорт такой. Ранет или ренет, чёрт его поймёшь теперь, как называется. Раньше так на черенках и писали „ранет Семиренко“, а теперь вроде ренет надо писать. Но это уже не для меня.

Может, я знаменитый ботаник? Мне былочи под утро снятся цветы. Правда, сухие. Темнота и теснота, что меня окружают — но это не загробное, а будто я в коляске под яблоней.

И сейчас на меня яблоко свалится.

А внучка у меня не на ранетку похожа, а на мельбу. Рыхловатая такая, знойная. В какой-то конторе, продающей мерседесы, работает. У них там какой-то странный режим, будто у врачей — три через один или что-то вроде. Или не мерседесы… Мерседесы в Китае не делают? Точно? Чёрт! У меня потеря памяти, да и раньше с памятью было неважно — может, с того самого яблока.

Я фотографии видел с начальством её — будто китайка рассыпана — жёлтенькие такие, а впереди стоят русские бабы. Круглые. Статные такие — мельба да антоновка».

Он долго ворочается, устраивается, кряхтит, и, наконец, говорит: «…А вот я знал одного примечательного человека. Был он сыном известного антиквара. Тот был богат, даже знаменит в своём роде. И сын у него, понятно, не в бедности жил, веселье било вкруг его, как сказал поэт.

Но на веселье нужны были деньги, а денег не хватало. С этой золотой молодёжью всегда так — сколько им денег родители не дают, всё как в прорву падает. И вот этот юноша стал вытаскивать книги с полок и потихоньку продавать букинистам. Причём делал он хитро, оставлял от старинных фолиантов только корку, а листы продавал. Отец его был стар и болен, так что вовсе не замечал воровства. Открыли его сами букинисты — они крепились-крепились, но, как не хотели расставаться с золотой жилой, всё же проговорились.

Натурально, в благородном семействе скандал, крики и проклятья.

Антиквар, впрочем, не дожил до конца этой истории.

Прошло время, и вот этот молодой человек уехал в Европы и прижился в тех местах, где говорят на языке Гёте и Шиллера. Купил дом, женился и, что самое интересное, стал собирать книги. Он собирал их со страстью, неистово, будто во искупление того давнего греха. К нему приезжали консультироваться, стал он знаменит поболее своего отца.

У него самого родился сын.

И тут случилась неожиданная беда — началось наводнение. Наводнение это было страшное, несколько стран покрыли водой, как твоим саваном. У чехов в ту пору слониха в зоопарке утонула, вернее, её застрелили, чтобы уж не тонула долго. Впрочем, у этих европейцев в зоопарках странные порядки — то они жирафа по инструкции замучают, то ещё что придумают новенькое.

Так или иначе, этот букинист приехал со службы, а навстречу ему — волна.

Дом его, красивый и увитый плющом, стоял у самой реки. Раньше ему нравилось сидеть у окна и глядеть на реку, высматривая след какой-нибудь Лорелии, но теперь было не до сантиментов. Проехать уже было нельзя, и он вбежал в дом, когда вода уже бурлила у ступеней.

Он вбежал в дом и посадил сына на шею. Жена сдерживала слёзы — всё же она была потомком тевтонских рыцарей.

Букинист в последний раз оглядел дом — вода уже покрывала нижние полки. Листы старинных книг выплывали в коридор.

Букинист с сыном на плечах и женой, тащившей мешок с детскими вещами, поднимались на высокий берег реки. Он единственный раз оглянулся — времена были иные, и никто не превратился в соляной столб. Однако именно в этот момент он понял, что, наконец, избыл давнюю вину».

Он говорит: «Ты знаешь, я вот автодорожный заканчивал. Мы тогда думали — так себе институт, а потом власть сменилась и самые хитрые стали при деньгах. Это ведь дороги. А дороги и дураки у нас в стране неиссякаемые источники обогащения. Многие у нас поднялись.

Ну и те, кто прочими машинами занимался, в накладе не остались.

Я вот тогда стал сертификацией заниматься и до сих пор иномарками заведую. На зарплату не жалуюсь.

Но вот был у меня тогда в институте дружок, он не инженером должен был быть. Ему в радость было именно гонять. Он и до института в ралли участвовал, а как границы открылись — стал ездить в Европу. И вот, со второго захода получил какой-то кубок.

К кубку ещё деньги прилагались, да всяк у нас понимал, что ввозить валюту в страну — дело хлопотное.

А у дружка моего, впрочем, проблем таких не было — он, наоборот, что-то доложил и прикупил там кабриолет.

Машина красивая, красная, и пригнал он её сам, через все границы.

Была весна, тёплый месяц май — и весь этот май он катал девчонок по городу.

А ведь машин тогда и вовсе мало было — пробок-то настоящих не найти.

И вот три недели он катался, а на четвёртую машину у него угнали.

Ну, мамаша его и так покупку не одобрявшая, стала его поедом есть.

Сам он чуть не плачет, а делать нечего.

Милиция на него смотрит как на идиота, надежды, говорят, никакой.

Правда, оказался у нас в группе один странный человечек. Мы уж три курса вместе отучились, а всё имени его запомнить не могли. И вот он как-то подошёл к дружку моему и говорит:

— А хочешь, устрою тебе встречу?

И устроил.

Пришёл мой погорелец в обычный дом в центре, а там, безо всякой вывески, работает контора.

Кооперативов тогда много было, но они всегда с вывесками, а тут — вовсе ничего. Но люди солидные ходят, не в кожанках, а в нормальных костюмах, с галстуками.

— Мне бы, — говорит мой дружок, — Игоря Николаевича.

Может, конечно, он никакой и не Игорь Николаевич был, но и не Иван Иванович. Ведь Иван Иванович — заведомый аноним, а тут, какое-никакое имя отчество, не как из анекдота.

Оказался Игорь Николаевич таким уставшим немолодым человеком, выслушал печальную повесть о кабриолете, задал какие-то вопросы, и они простились.

Прошёл день, второй, третий. А на четвёртый позвонили в дверь моему дружку, а на пороге милый такой молодой человек — брелок с ключиками передаёт. А машинка — вот она, во дворе.

Ну, мама рыдает, сам хозяин подпрыгивает от радости — купил самого дорогого коньяку и снова побежал в эту контору.

Но в этот раз как-то ему и не рады, сперва вовсе пускать не хотели, но он всё же проник к этому Игорю Николаевичу. Бутылкой стук об стол, да и говорит:

— Спасибо вам, благодетель! Стесняюсь спросить, сколько мы вам должны?

Игорь Николаевич посмотрел на него устало, да и отвечает:

— Господь с вами, какие там деньги… Знаете, вот лучше что — лучше как-нибудь и вы мне какую-нибудь услугу окажете. Я позвоню, если что.

И тут дружок мой, стоя в чужом кабинете, понял, что лучше б его кабриолет теперь водил какой-нибудь сын гор — вдали от столицы, а то и ещё лучше — сгорел бы этот шарабан синим пламенем прямо под окнами».

Он говорит: «Вы меня спрашиваете, раздражают ли меня песни молодёжи? Так я вам расскажу, что ничего меня уже не раздражает.

Давным-давно, когда вода была мокрее, а сахар слаще, я был молод и глуп, то часто глумился над согражданами, что, выпив, упирают скулы в кулаки, а кулаки в скулы и вслушиваются в магнитофонное пение. Раньше они слушали трагическую и дождливую песню „Осень“, что исполнял символический человек Юрий Шевчук, теперь слушают тягучую историю, развёрнутый тост под музыку за десант и спецназ. И потом, наслушавшись, они угрюмо говорят друг другу:

— Да, жизненная песня….

Время длилось, жизнь была сумбурна, и вот, в какой-то момент я вернулся в наше Отечество как школяр из Сорбонны в гасконскую деревню. Оказалось, что аленький цветочек вручать некому, купеческое дело продано на сторону, а доход ещё предстоит поискать.

Мой старый приятель предложил мне сторожить миллионеров. Эта идея мне понравилась, но я с некоторой опаской спросил его, что мне делать, если какого-нибудь миллионера всё-таки украдут. Ведь (я тут же подсчитал на листочке бумажки) мне придётся выплачивать за него четыреста тысяч лет.

— Не беспокойся, — отвечал приятель. — Тогда тебя просто прикопают в лесополосе.

Успокоенный, я решил скрепить сделку и понял, что пришло время магарыча.

— Сходи за алжирским вином в ларёк. Это здесь, за углом. А вино замечательное.

— Чем? — спросил я.

— Ценой, — и он назвал сумму с каким-то странным количеством нулей, от которых я отвык в Северной Европе, и которые так характерны для Европы Южной.

Потом я ещё раз сходил за этим вином, потом снова — мы вели неспешные разговоры на крыльце миллионерского дома, и вдруг я обнаружил, что в руках у меня мобильный телефон моего приятеля. Это был такой характерный телефон, что назывался тогда „лопата“ — раскладной телефон с выдвигающейся антенной.

Этими телефонами дрались в барах как булавами, держа их именно за тонкий антенный хвостик. И вот, я обнаружил, что держу его в руках и жму на огромные светящиеся кнопки. Я звонил девушке, которую любил в прежней жизни. Кажется, я договорился о встрече — прямо здесь и теперь, но всё же надо было дойти до соседней станции метро, дойти по слякоти и грязи начинающейся осени, через уныние переулка с пустыми домами, картинной галереи и мрачные здания каких-то атомных институтов.

Потом я ощутил себя бредущим по этому маршруту. Товарищ мой куда-то потерялся, и я начал с ужасом осознавать, что договорился о встрече в час ночи. Постепенно трезвея на ветру, я понимал, что меня влечёт по улицам алкогольный бред и отчаяние, разум покинул меня навсегда, но бессмысленное путешествие должно быть завершено.

И вот я вышел к метро и, отдуваясь, как жаба, остановился. Вдруг я икнул: ко мне приближалась галлюцинация.

Девушка вышла откуда-то из темноты и остановилась передо мной. Я не верил своим глазам — было холодно и сыро, ночь упала на Москву плащом прокуратора, жизнь её вполне удалась — а о моей не стоило и рассказывать.

— Ты знаешь, — сказала она. — Ко мне сейчас не очень удобно заходить…

— Ещё бы, — подумал я про себя — ещё бы. Жизнь её вполне удалась, и — не только профессиональная.

— Тут у нас, правда, есть одно заведение… — продолжила моя любовь. — Но оно не самое дешёвое…

Эта фраза, кстати, всегда падает в гулкую пропасть на встречах старых возлюбленных — будто катализатор в спокойный пока раствор. Я замотал головой вверх-вниз и вправо-влево одновременно. А потом прошёл за ней через череду грязных дворов, и, наконец, начал спускаться по лестнице в углу одного из них. Лестница была мокра и заплёвана.

Но вот с визгом отворилась стальная дверь, и перед нами открылась кинематографическая картина: там был свет в конце тоннеля, высокие технологии, полированная сталь, антикварная мебель и иная жизнь. Ещё там было несколько бильярдных столов — вокруг них плавали странные существа, похожие на персонажей звёздных войн. Один был с голым пятнистым черепом, другой с фиолетовым ирокезом, третий — злобный с виду карла. Клянусь, там даже была официантка с тремя грудями! Хотя это, кажется, из другого фильма.

Мы прошли мимо этого зверинца в соседнее помещение и уселись за деревянными столами точь-в-точь, как в немецкой бирштубе.

Разговор не клеился. Сбылись все мои мечты — видение из прошлого сидело рядом со мной, а я не в силах был вести себя весело и непринуждённо. И тут мерзавец-бармен прошёл через всё пространство комнаты с кассетой в руках. Он сунул её в щёлкнувшую пасть музыкального центра — компакты были тогда не в чести.

Раздались знакомые звуки. На кассете подряд были записаны Yesterday, а затем — „Осень“ Шевчука. И тут я поплыл, мышцы моего лица искривились, и оно рухнуло на подставленный кулак…

Так что братков — не трогать! Это — святое.

Жизненная песня».

А ещё он и говорит: «Знаешь, у нас был начальником КЭЧ один гуран. Ну, гуран — это у нас в Забайкалье так зовётся сын казака и бурятки, они все упёртые. И этот не просто упёртый, а такой, что я ему и говорю: нарвёшься ты, нарвёшься. И точно: надо было принимать военный городок, а этот гуран всё не подписывает. Не так там уклоны какие-то, не так там откосы, труба канализационная не так проложена. Он-то понимает, что всё это ему потом эксплуатировать. Да не он один на свете, шестерёнки завертелись, вызывали его к командиру дивизии. То сразу на него стал орать:

— Ты, что ли, не подписываешь? Много ты в этом понимаешь! Что закончил?

А гуран и говорит:

— Институт строительных дел, факультет водяного снабжения и канализации.

— Ах, понимаешь?

— Понимаю!

Тут как командир дивизии закричит:

— А тогда напиши прямо тут уравнение Бернулли!

Тот растерялся.

— А, твою мать, — кричит генерал. — А говорил, что понимаешь, как говно по трубам течёт! Да чтоб ты знал, это уравнение всякое движение жидкости описывает, а раз ты таких самых главных вещей не знаешь, то иди и акт подписывай. А то мигом у меня на точку поедешь.

И пошёл этот бывший студент всё подписывать. Всё оттого, что учился плохо, уравнений не знал.

Хотя, с другой стороны, спросили бы его тогда, ньютоновская ли жидкость течёт по этим трубам, или вязкость её зависит от градиента скорости. Тут не угадаешь».

Он говорит: «А я всю жизнь работал с газом. Потом к нам в контору пришли люди со словами „сланцевый газ“. Они произносили эти слова так, будто это магическое заклинание. Мы все недоумевали — слова эти нам всем были знакомы, и никаких сказок в них не было. Мы и сланцевым газом занимались ещё при Советской власти, но тут был не сланцевый газ, а ёжик. Не газ, а ёжик, который лучше всего описали мне какие-то друзья в байке про пионера Петю и его находку в лесу. А нашёл он ёжика.

Ёжик был смешной и смешно топал ножками в доме, и трогательно пил молоко из блюдца. Осенью Петя увёз ёжика в город, и тот стал жить в его квартире. Там он стал больше спать, а когда прошла зима, у ёжика отрасли перепончатые чёрные крылья и глаза стали фасеточными. И тогда все поняли, что Петя нашёл в лесу не ежика, а неизвестно что.

Я сначала думал, что людям хочется чудес. И какой-нибудь журналист им подкидывает нового ёжика, то есть что-то, что изменит мироздание и скучную жизнь. Мы-то ладно, а начальники наших начальников — простые люди, ни в сланцевом газе, не просто в углеводородах ничего не понимающие. И читают они журналистов, колют ладони об этих ёжиков. Экономическая целесообразность — штука сложная, и сланцевый газ, что мы и раньше пробовали добывать, вещь непростая — будет обычный подороже, будет тогда выгоден сланцевый. Но ёжики — вещь колючая, на читателей слова „гидроразрыв пласта“ как мантра действуют. Потом оказалось, что это всё даже не профессиональные журналисты.

Тут я тебе так скажу: в те времена все жутко радовались и говорили, что это очень хорошо, когда, такой же тупой как мы человек, пытается разобраться в сложной проблеме. То есть, он нам всё объяснит с позиции нас самих.

Кончилось это тем, что и профессионалы стали туповатыми — и я то и дело наблюдаю в телевизоре глуповато хихикающего человека, который ходит по колбасной фабрике или по станции очистки говна.

Понятно, что мы не можем опытным путём всего достичь сами, и обращаемся к референтам. Понятно так же, что большинство людей не задумываются над этим вопросом, а доверяют всему. Или ничему не доверяют, или ориентируются на интонацию или внешний вид оратора — так даже честнее.

Тут как с цыганским гипнозом и телефонными предложениями — сразу надо смотреть на финансовые потоки. Если приходит человек с дипломом и начинает говорить, что твоей конторе будет счастье, если только вложиться в его ценные бумаги, и вот, кстати, они — то мы примерно знаем, как с ним говорить. Есть и иная картина: на пороге скромного научного института появляется человек в костюме и предлагает почитать святые книги, потому что кризис неотвратим.

Но про капитализацию и всякие обоснования хорошо спрашивать всех. Меня как-то остановили хорошо одетые люди, чтобы поговорить о пейзажах Сторожевой Башни, так я сразу попросил отчётов и капитализацию. Но это так, для развлечения — я не очень понимаю, отчего не повесить трубку на словах „дорогие граждане пассажиры“, а нужно дожидаться „извините, что мы к вам обращаемся“, а то и терпеть до „наш дом сгорел“.

Но я отвлёкся.

Ты знаешь, в моей жизни был один писатель, из-за которого я и стал заниматься геофизикой. Он умер давно. Хороший писатель, всегда я так про него говорил.

Фамилию, вот беда, сейчас забыл, на языке вертится — вспомню потом.

У него в книге был важный эпизод.

Один такой говорит, что у геологов собачья жизнь. Всё время в дороге, неудобства, а какая цель? Ну и тогда герой ему так и отвечает: нам, говорит, платят большие деньги. Он так говорит, потому что если некоторым людям сказать про деньги, для них всё становится ясным, а объяснять честно герою не хочется. Но вот прошло много лет, и я всё чаще вспоминаю этот разговор в книге. Тогда-то, конечно, сланцевый газ, за туманом и за запахом тайги.

Я, впрочем, всё больше в Эстонии работал с этим сланцевым газом.

Теперь, когда передо мной какой-то непонятный ёжик, я проверяю его деньгами.

И всякий непонятный ёжик при такой проверке оказывается хрен знает чем.

Я и про журналистов тебе так скажу.

Со временем я убедился, что финансовые потоки, их направления и скорость объясняют всё или почти всё. Но я силён только в подземных потоках.

Я состарился — и что в итоге я знаю?

Ну, слово „гидроразрыв“ знаю. А кто у меня его спросит? Ты вот, что ли? Или медсестра?»

Он говорит: «Я был однажды влюблён в балерину. Это очень сложное дело — быть влюблённым в балерину, потому что через некоторое время ты понимаешь, что балет она всегда будет любить больше тебя. Не в том дело, что у них детей не бывает, и не в том, что времени мало, но ты понимаешь своё место.

Мы, врачи, тоже женаты на работе, но тут какая-то высшая степень.

Если, конечно, хоть что-то в жизни понимаешь. А я хоть был молод и глуп, к тому моменту что-то понимал.

Компания у нас была большая, сбродная.

Есть в давних компаниях такое свойство — в них должен быть человек, похожий на замковый камень.

Я был вхож в несколько таких сообществ и везде был такой человек — не самый богатый, не самый успешный, но он умирал, и всё разваливалось. Людей начинало разносить по жизни.

Не то, чтобы они теряли интерес друг к другу, но компании уже не было. Были люди, что хорошо друг к другу относились, но шли по жизни уже розно.

Но не в сентиментальности дело — это закон жизни, будто взятый напрокат из какой-то кристаллографии.

Я, впрочем, в кристаллографии пронимаю мало, я всё же врач, а не химик.

Но кристаллография эта меня не оставляет — живут вот люди, знакомые с детства, одноклассники там, или однокурсники. Есть в этой компании центр — четыре-пять человек, ближний круг. Есть периферия — там люди появляются, исчезают, там всё подвижнее.

Но случится что-то с замковым камнем, всё сооружение сыпется, остаётся какой-то Стоунхендж в чистом поле.

И вот погиб наш товарищ, погиб нелепо, в автокатастрофе.

Шёл за годом год, мы собирались на такие „ирландские поминки“, годовщины без слёз, обычные пьянки, разве только — чаще обычного вспоминали какие-то истории из прошлого. Туда, на эти годовщины, и приходили люди из прошлого — разные, я не помнил их имён, а лица у них давно переменило время.

Однажды я произнёс: „Сейчас я суставами занимаюсь, ни к чёрту у всех суставы, а вот помню я девушку одну, сидели мы вместе, так она вдруг, тем же движением, каким мы все небрежно почёсываемся, вдруг заложила ногу за спину. Вот суставы, так суставы“.

И тут вдруг подаёт голос моя визави — какая-то высохшая до полной мумиобразности женщина, как я только что выяснил, живущая где-то на французских пляжах.

— Наверное, это была я, — говорит.

А она страшная, как сама смерть.

Немудрено, что я её не узнал.

При этом у меня в памяти, как я понимаю, всё это время не было её лица — что-то размытое, кажется, фигура, движение руки. Балет этот чёртов.

Уехала она к лягушатникам давно — и меняла мужей и квартиры, пока не опустилась достаточно глубоко. Есть такой тип людей, что как птички божьи, живут, не зная горя и труда. В некоторой нищете — но нищете, длящейся годами.

— Господь, — думаю, а я-то, поди, жуть как изменился. Она ведь меня тоже не помнит, совсем не помнит — мы ведь сегодня наново познакомились.

Но балета, слава Богу, у меня в жизни не было».

Он говорит: «Мы все боимся смерти. Я боюсь, и ты боишься. Медсёстры боятся — не твоей, так своей.

Я вот видел одного человека, что смерти не боялся.

Тогда я на Камчатке работал.

Камчатка тогда никаким туристическим местом не была, закрытая зона, для того, чтобы в командировку поехать, нужно было в своём отделении милиции разрешение брать.

Из-за того, что там закрытая зона была, там медведи расплодились.

Их только местные охотники били, да офицеры из тамошних частей.

И всё равно, много их было, медведей, в смысле. Один наш начальник просто ошалел, когда они к нему в лагерь вышли — сбежал, вышел на шлюпке в океан, бросил якорь, и так двое суток просидел. Глупость, я считаю — медведи плавают хорошо. Они вообще умные. Знаешь, как они сгущёнку едят? Нет, банки не открывают, не смейся. Медведь кладёт банку на оду лапу, и второй — хлоп!

А потом начинает вылизывать то, что получилось.

У меня медведи много закладок вскрыли — лежишь так с биноклем, смотришь, как он твою сгущёнку лопает.

Обидно, да.

Ну так вот, был у нас в экспедиции такой морячок.

Не поймёшь, с чего его морячком звали — в тельняшках-то половина там ходит. Кажется, он там сидел, а потом и зацепился за эти места — так и кочевал из экспедиции в экспедицию. Сделал себе ружьё из водопроводной трубы. Вот клянусь тебе, из водопроводной! Загнул один конец, просверлил дырку. Причём заряжал он его с дульной части, как в старинные времена.

И вот на этого морячка вышел медведь.

Я на дерево забрался — тоже, конечно, глупо. Медведь, если захочет, и на дерево влезет.

А морячок наш внизу остался. С ружьём своим.

Медведь к нему идёт, а он как бахнет из своей пищали, да только попал медведю в лоб. А лоб у медведя, что башня у танка т-34, скруглённый, пуля его самодельная вверх и ушла. Медведь заревел, встал на задние лапы… Думаю, конец морячку.

А тот снова насыпал пороху, забил пулю с пыжом из газетки и чуть не в упор в медведя выстрелил. Зверь и завалился. Так он сразу же взял нож и ну, шкуру снимать. А медведь ещё не помер, задёргался. И как двинет морячка лапой в ухо. Тот и отлетел в сторону.

Но подобрал ружьё, снова набил ствол, да медведя и кончил.

Сидит, снова шкуру снимает. А у самого пол-уха нету.

Я потом долго в него всматривался, как у него голова устроена. Не в смысле, как ухо зарастает, а как вообще он жизнь понимает.

И вот что я тебе скажу — совершенно неинтересный человек.

Никакой загадки в нём не было.

И того, что учёные люди называют рефлексиями, тоже не было. Ни грамма.

Да и вообще ничего не было.

Оттого он и смерти не боялся.

Потом, правда, простудился и умер. Но это уже в Петропавловске. Поехал осенью в Петропавловск, попил пивка на десятом километре, простудился и умер».

Он смотрит в окно и говорит: «У нас воровали всегда. Просто в разные времена это было по-разному.

К примеру, у нас в день завод получал тысячу вагонов, и имел три миллиона единиц тары, которую гнал обратно. Часто охрана видела пустую тару, заполняющую вагон и физически не могла найти внутри зарытые запчасти. Иногда в вагоны залезали люди с запасом пищи и воды, и они раскрывали ящики, доставали крестовины и валы и выбрасывали под откос и прыгали за ними.

Схему поняли только в тот момент, когда кто-то из похитителей разбился.

Ты может, понимаешь, что этого не могло не быть. У нас, понимаешь, средняя зарплата у нас была сто сорок рублей, а крестовина с подшипниками стоила двадцать пять. Распредвал стоил 39 рублей 90 копеек, а уголовная ответственность наступала с сорока рублей.

Или же рабочие сговаривались между собой и несчастные охранницы в своих шинелях на выходе слышали писк металлоискателя, но толпа продавливала несуна через проходную.

На крыше главного корпуса мы находили катапульты, которые стреляли запасными частями за забор.

Или делали так — отправлялся вагон с тремя машинами, скажем, в Ташкент, а другой, с двумя, в Новосибирск. Ушлые люди меняли их местами, вскрывали пломбу и забирали одну машину — из того вагона, где должно быть три. Ну, в Новосибирске получали свои две и не рыпались. А в Ташкенте начинали возмущаться, но машины-то не их, а новосибирские. Начинала вертеться бюрократическая карусель и могла вертеться месяцами.

Была другая история — на наших заводах возникли спортивные центры и команды. И вот, у спортсменов были дармовые автомобили, они, эти автомобили, стояли на территории. И рядом стояли машины, в которых не хватало комплекта — ну там смежники не прислали зеркала заднего вида — и вот стоит две сотни машин, готовых, а зеркала у них нет, и они его ждут. Ну и спортсмены приходили со своими номерами, привинчивали их, и выезжали на этих машинах. Прямо через проходную.

Я из-за этих спортсменов прямо покой потерял.

Я понял, что будет дальше — это мне такое видение было. Я увидел всё в деталях, будто в волшебном телевизоре. Ведь у нас особое производство: прибыль на танках может и больше, но и контроля там больше, с кастрюлями контроля меньше, но и прибыль невелика.

Ведь о чём мечтал советский человек? Получить квартиру, построить дачу и купить автомобиль. Получить квартиру — тяжело, с дачей чаще всего тоже сложно. А с машиной — другое дело.

Потом ведь пришли гении. Ну, реально гении — вот один появился, и началось всё очень красиво — совместное предприятие с итальянцами по логистике, которое перевооружит центр запасных частей, создаст нам пятьдесят или семьдесят центров технического обслуживания по всей стране и всё такое. Под это попросили разрешения у Правительства беспошлинно ввезти как бы импортные автомобили (в кредит, разумеется — никто ничего не покупал), с тем, чтобы всю выручку пустить в производство. Понятно, что эти ребята многих уговорили пообедать на этом деле, а кого не уговорили, те вдруг обнаружили себя на иных должностях или с ними ещё что произошло.

К тому моменту наш завод пятьдесят процентов автомобилей поставлял на экспорт.

И вдруг это экспорт обвалился на хрен. Дистрибьюторы шлют нас на хрен, это прежде всего соцстраны, потому что капиталисты продолжали брать. Наши бывшие братья хотели ездить не на новых наших, а на подержанных — ихних. Плюс к этому — обязательства дилеров раньше гарантировались правительствами этих стран, а правительства эти теперь смотрят на сторону. А, между прочим, поставки записаны у нас в плане по две с половиной тонны грина за машину. При том, что на внутреннем рынке машина стоит пять тонн. При этом у западных дилеров была ещё отсрочка платежа по контракту в девять месяцев! Что такое девять месяцев в то время, при инфляции в две тысячи процентов? А? Понимаешь? Ты платишь в рублях, а потом получаешь…

Только глупому человеку это не внушит интересную мысль.

А уж ребята эти глупыми не были. Один был снабженцем в Тбилиси. А глупых снабженцев не бывает, не бывает по определению.

Западный дилер должен купить у нас машины, и если он отказывался, то обязан был платить неустойку. И вот к этому замученному дилеру приходил человек, и предлагал простить половину или всё, если он перепишет товар на неких лиц. И дилеры с той стороны просто прыгали от восторга. Сначала ещё скромничали — выгоняли в Чопе эшелон из страны, а потом загоняли его обратно под стук таможенных штампов, освобождающих машины от налогов как реэкспорт.

К машинам в девяностые годы относились как к полезным ископаемым — понятно, что мы ничего не вложили в производство нефти или угля, а только в их добычу.

Ну, я и ушёл на пенсию.

Нет, не надо гнуть пальцы, будто мне за державу обидно — ничего мне за державу не обидно. Она всех вырастила — и меня, и их. Это всё она, как гусеница, превратившаяся в бабочку, а потом бабочка, превратившаяся в гусеницу. Вечная такая.

Причём эти, новые, приезжают к сыну на дачу, куда хуже. Машины у них хорошие, немки да японки. Но сядут на веранде выть — прямо Конец Света. Страшные годы пришли, деньги кончились. Надо ехать к тёплым морям, спасаться от террора.

А я ведь их насквозь вижу — они ж никому не нужны.

Они не то, что деталь не выточат, они её подмышкой не вынесут. Обосрутся.

Я выхожу тогда в сад курить.

Как-то вышел, слышу: трещит что-то.

Это соседский мальчишка, у меня яблоки тырит. Я его знаю, безотцовщина. А у брата две ходки. Ну, поймал, в глаза смотрю. А глаза у него, как у волчонка — глядит, не мигает.

— Молодец, — говорю. — На тебя, пацан, вся надежда».

Он садится на койке прямо, не спуская ног, и говорит: «А знаешь, что самое обидное? Это когда кого-то разочаровываешь. Мы, художники, вообще народ мнительный, и, к несчастью, ещё наблюдательный.

Всё время подозреваешь, что кому-то ты не понравился. Рецензии вообще душу вынимают, спать невозможно.

Недавно вот я разочаровал женщину. Просто я вижу — вот женщина мной заинтересовалась, мы разговорились, а потом она решает: нет, а… ну его. Ну, по каким-то своим причинам, решает. Может, она вспоминает, что у неё муж есть, или, что она не любит толстых, или ещё что, и — охладевает к предмету.

Со мной это было несколько раз уже. Несколько обидно, хотя умом ты понимаешь, что тебе и не нужно это было.

Это такая мужская жадность.

Обычно люди этих стадий очарования, затем заинтересованности, потом — разработки, и, наконец, разочарования… Всех этих стадий не замечают. А вот мы, художники, замечаем. Потому что человека выдаёт всё, но, в первую очередь, мимика. Дело, конечно, не в том, что ты художник, тут я тебе не хочу говорить глупостей, чтобы не показаться каким-то фанфароном.

Важно просто видеть общую картину мира перед собой — а многие люди видят только фрагмент. Именно поэтому русские не различают китайцев.

Но всё равно, разочарование — это как напросился на ненужный тебе экзамен, да ещё и не сдал.

Вот ненавижу разочаровывать, а ведь постоянно кого-то разочаровываю.

Тут мелкая моторика жизни.

Такие разочарования… Они от того, что вот у людей друг о друге есть более-менее сложившаяся картина. Образ. И когда мы из него выбиваемся, оно и происходит. А кто их поймет, чего они там насочиняли. И наоборот — чем больше совпадения с представлениями, тем больше очарования.

Но ведь всё равно — обидно, вот в чём штука.

Это, кстати, я видел с заказчиками — вот тебя нанимают, чтобы делать дизайн чего-то. Заказчик тобой очарован (вернее, он очарован какой-то своей мыслью, видением, что у него возникло в ресторане или во время прогулки на яхте). Ты начинаешь исполнять свою работу и объективно понимаешь, что делаешь её как надо (бывают случаи, когда ты понимаешь, что работа не клеится, но не в этом дело). И вот ты пишешь, а заказчик уже пришёл в иное состояние. От него жена ушла (или, наоборот, пришла), ну или он просто стал другим. Смотрит на тебя, как на говно, и понимает, что ему всё это уже не нравится.

Поэтому теперь ему нужно в этом признаться самому себе, но лучше не заниматься анализом, а просто сказать, что исполнитель не справился с работой. Всё это проносится у него в голове, и я это вижу, и, потому что я много лет работаю с изображениями, я вижу, как струятся разноцветные потоки в голове у заказчика — это как краски, опущенные в ручей.

Ну и в какой-то момент заказчик перестаёт с тобой встречаться. В лучшем случае секретарша выносит конверт.

Так и с женщинами — в голову никому не залезешь. Нельзя же женщине сказать: „Не разочаровывайтесь, вы, конечно, взвешивали меня на невидимых весах, но, я хоть и не прохожу по вашим параметрам, зато меня можно пригласить на дачу и я чудесно помогу вам с шашлыком и буду травить байки с вашими друзьями на веранде. Им будет комфортно, обещаю. Или мы все поедем в Крым, и всё будет хорошо. А красавца-мачо вы обязательно потом найдёте“.

Но я вижу цепочку её мыслей — потому что мной владеют не обычные эмоции, а профессиональные — я вижу изображение.

Изображение универсально — текст очень требователен, а вот изображение к тому же более доступно.

Всем доступно, именно поэтому я стал заниматься картинками, а не буквами, а ведь в детстве хорошо писал сочинения, и вообще был книжным мальчиком.

А тут женщину разочаровал».

А потом он вдруг говорит: «Я про огурцы хочу сказать. Беда с огурцами, впрочем, с огурцами давно беда.

Днём с огнём не сыщешь хорошего огурца.

Это вот раньше огурцы были. Раньше вот один такой мог выхватить из кошелки самый большой огурец и ударить им товарища по голове. Тот, значит, схватился руками за голову, упал и умер. А ещё кто-то мог воскликнуть: „Вот какие большие огурцы продаются теперь в магазинах!“

Сейчас огурцы тоже большие, но ими не то, что убить, замахнуться не получится. Хрень толерантная это, а не огурцы.

Ну вот я купил в своём магазине с идиотским названием „Я — любимец фортуны“ огурцы. Уж как изворачивался — выбрал те, что из Луховиц, среднеплодные, трогал их и поглаживал, нюхал и всматривался.

А всё равно — через два дня огурцы эти покрылись слизью, а на третий обратились в жижу и зелёное говно. Да иное говно и покрепче будет. Нет, и раньше я видал этакие превращения, но чтобы уж в три дня управились… Такого не видал.

Понятно, что некоторые предметы в полночь и вовсе в тыкву могут превратиться, а в говно превращается весь мир, но огурцы…. Огурцы! От луховицких огурцов я такого не ожидал».

Он и говорит: «А мне в городе жить не интересно. Я на даче живу, у нас там посёлок дружный, всё сообща делаем. Денег на дорогу собрали — на других участках хрен денег соберёт, на дорогу-то.

Всё оттого, что у дачников особый коллективизм и взаимовыручка. Но вот беда, Трофимов продал свой домик новому русскому. Мы ж ему говорили — не продавай, не надо. Да куда там, кто ж такие деньги перешибёт? Ну, натурально, на трофимовский домик набежали таджики, как муравьи — набежали, а как схлынули — нет домика. Пусто и голо, а потом выстроили забор в два нечеловеческих роста, а за забором — замок. Натурально, замок — с вострыми башенками, с окошечками-бойницами, с флюгером в виде иностранного дракона, а под флюгером — часы с боем.

Вот из-за этих-то часов с боем у нас началась беда. Сначала это даже интересно было, и детям нравилось — блям-блям, трень-брень, тили-бом.

Но мы быстро обнаружили, что часы днём и ночью звякают. То есть, конечно, это целые часы они так — блям-блям, трень-брень, тили-бом. А четверть часа только как тили-бом отбивают. Но тут уж у нас нервы не железные — проснёшься ночью, а над посёлком — блям-блям, трень-брень, тили-бом. Рухнешь обратно перину — тебя тили-бом догонит, потому что ты осоловело целые пятнадцать минут озирался. Собрали собрание, да так ничего и не решили. Как кто слово возьмёт, так ему поверх слов: блям-блям, трень-брень, тили-бом. Делать нечего, решили подать этому новому русскому петицию. Собрались как на смерть, Николай Петрович хотел даже своё ружьё взять, да мы ему объяснили, что тут уж нас точно из пулемётов всех выкосят, как сорную траву.

Старики ордена надели, прочие — чистое исподнее.

Пришли к воротам, кнопочку нажали и ждём. А Николай Петрович и говорит: а вдруг этот новый русский давно умер, сидит там как мумия, в одной руке пистолет, а в другой — высохший бокал с мартини. Этот сухой бокал в мёртвой руке всех нас впечатлил, особенно женщин. Известно, как они мартини любят. И тут над нами снова блям-блям, трень-брень, тили-бом — мы только головы втянули.

Втянули, значит, натурально, головы, а оттого не сразу заметили, что калиточка в сверхчеловеческом заборе открылась, а там — старичок в линялой тельняшке.

— Нам бы хозяина, — говорим.

— Я, — отвечает, — хозяин.

Мы на него смотрим недоверчиво, а потом и говорим, что нет больше мочи его часы слушать. Сказали, и сразу часы нам в такт: тили-бом!

А старичок вдруг как заплачет:

— Братцы, — причитает, — а уж как я измучился! Только я ведь и сам хочу их отключить, да как это сделать — не знаю. Выписал швейцарского мастера, а он уж вторую неделю не едет. Давайте, братцы, их ломать вместе. Тащите лом и верёвки!

Но тут как-то всем стало жалко их ломать. Всё же работа иностранная, люди делали, мучились, к тому же небедный человек страдает. А как узнаешь, что богатый человек страдает, так на душе как-то веселее.

— Нет, — сказали мы, — ломать ничего не будем. Ишь, ломать! Ни у кого таких часов нет, а у нас есть. Красота!

И, повернувшись, пошли по домам.

А нам в спину так:

— Блям-блям, трень-брень, тили-бом!

С удвоенной силой.

Но тут уж совсем другое дело, потому что у нас коллективизм и взаимовыручка.

Мы в посёлке все заедино. И, натурально, в город меня не тянет».

Глядя в потолок, он произносит: «А вот меня была такая история: мы как-то приехали на Верхнюю Волгу и стояли там у воды. Рыбаков среди нас, впрочем, было мало. Да какая там рыбалка — наливай да пей. Да и молодая кровь играла. Девки пригожие с нами были, как раз столько, чтобы одни гордились, а другие — завидовали.

Но мне там, конечно, ничего не светило.

Как-то встал я рано и решил поплыть на лодочке туда, где ловил рыбу отец нашего товарища. Когда я сталкивал лодку в воду, из палатки вышла жена другого нашего друга и попросила взять её с собой. Она была женщина видная, и мне нравилась. Но кто был я — и кто она? Много промеж нами лежало, как меч между Тристаном и Изольдой — не говоря уж о том, что она из богатых была. Но, даже понимая это, я всё нервничал, на неё глядя. Грёб так, что приплыли мы раньше, чем я думал.

Забрались мы по крутому склону на остров и переговорили со стариками. Есть такие старики, — молодым сто очков вперёд дадут. Они вполне ещё бодры, но уже познали толк в жизни. Они помнят строгие правила прежней жизни, их учили ещё по-старому.

Эти были как раз из таковских.

Над Волгой был туман, и пахло рыбацкими кострами.

А потом мы вернулись, я затащил лодку на берег и вынул вёсла. Мы вышли на поляну с палатками, и я понял, что как раз все наши друзья проснулись и высунули головы из палаток.

Смотрели на нас опухшие с утра люди, что не имели сил выползти из-под пологов. И вот тогда моя спутница подняла палец, назидательно так подняла и сказала, смотря мне прямо в глаза: „Уж лучше грешным быть, чем слыть“.

На этом всё и кончилось.

Был давний год, никто в нашей компании ещё не умер, и молодая кровь играла».

А потом он говорит: «Мы довольно хорошо умели дырки делать. Бурить то есть. По разному — и так, и наклонно, и горизонтально, и по-всякому. Бывало, конечно, по-разному — как-то в Средней Азии не рассчитали, буровая колонка изогнулась и выскочила с другой стороны холма. На следующий день мы её дёрнули, и нашли в головке остатки уздечки — это какой-то таджик привязал своего осла. Думал, видимо, что это столбик такой торчит.

Но потом много что было. В голодный год грех я на душу взял — шли с женой со станции, волокли сумки с едой. На месяц еды, нам да детям. А на нас гопники навалились, один на меня, другой у жены сумку рвёт. Жена-то визжит, как свинья, но сумку не отпускает: там ведь жизнь наша семейная. Ну, я изловчился и вытащил обрезок арматуры из-за пазухи. Огрел первого, а второй уж в раж вошёл, не смотрит по сторонам, и жену мою на снег валит. Ну и дал я ему со всей дури.

Отряхнулись мы и ушли. Кругом ночь, ветер воет.

А потом снова бурить стал — на нефть.

Одного олигарха, как тебя, видел. Молодой был, гладкий. Только не очень умный — он попутал, что перед кем говорить можно, и вот нам начал толкать речь о том, что после сорока лет человека ничему не научишь. Молодая кровь, бизнес-мышление, то-сё. А у нас-то самому молодому сорок два, и каждый станок, как жену, знает. Он на буровом станке, как на скрипке, играет. Тут ведь ещё надо угадать куда и как — в старые-то времена миллионы экономили.

Ну, пригнал к нам, сиволапым, американца. Молодой такой, гладкий — сорока, конечно, нет ему. Или им впрыскивают что-то такое, что у них вечные тридцать. Американец бодро нам так и говорит: будем наклонным бурением заниматься, я вас научу. Мы так в сторону смотрим, потому как что ему в глаза бесстыжие глядеть. Он получает в мильон раз больше, а наше дело простое: барину не перечь. Американец говорит: бурить будем так-то и так-то. Тут один из наших набрался смелости и говорит, что нельзя тут так бурить, разломаем всё к чертям. А у нас бешеные тыщи всё стоит, бур там алмазный и прочие дела.

— Нет, — отвечает, — делайте, как я сказал.

Ну, йопта, расхерачили колонку, как мы и думали.

Мы американцу и говорим: мы тебе говорили, а? Ну нельзя здесь бурить, говорили ведь?

А он отвечает, что уже всё новое заказал, и бурить будем здесь.

Пришло оборудование, стали бурить наново, ну и, ясен перец, снова всё расхерачили.

Мы опять американцу говорим: ну нельзя так, бешеные ж тыщи убытку.

Тут приехал олигарх, и мы ему: ну душа болит, хоть не наше, а твоё имущество, убери ты этого ирода.

А он, наоборот, даже загорелся: экого я правильного американца выписал — может постоять на своём. Вот она, молодая кровь, вот надежда страны. Так что третий раз мы колонку порвали уже у него на глазах, показательным образом.

И ничего. Обнялись они, сели в вертолёт и улетели, весьма довольные друг другом.

А через месяц мне на площадке кричат: „Слышь, Толя, а олигарха нашего за цугундер взяли“.

Ну и я, не сказать, что расстроился. Ежели он такое со своим делал, так уж про чужое я и думать не хочу. За прошлые времена я ему не считаю, тут уж каждый как может за свой харч бьётся, у кого какая арматурина припасена. Ведь на самом грех есть, молчит тут моя корова.

Но вот то наклонное бурение я ему не прощу — тут он был весь как на ладони.

Избави Бог нас от такого».

Наконец, он говорит: «А я бизнес начинал давно, в первых рядах. Варёнка-туалеты, потом как все — ваучеры-компьютеры. Да только это не бизнес вовсе — просто повезло мне с товарищем. А товарищ был мой из восточных немцев, учился здесь, да и по-русски хорошо говорил. И так мы с ним на пару хорошо развернулись, да вели себя тихо. Потому как — чем выше залезешь, тем больнее падать. В ту пору многие высоко залезли.

А потом порскнули по земле в разные стороны — будто тараканы по кухне, если свет включить.

Немец мой всего этого чурался, в бизнесе был за честность и, чуть что, рассказывал такую историю: он поехал отдыхать куда-то в Карибское море, где острова, как фрикадельки в супе. Туда не то что русский человек, не всякий европеец добирался. И вот плывёт он на пароме между какими-то бермудскими фрикадельками и вдруг слышит, что рядом с ним говорят по-русски. А говорят два неприятных человека, которые думают, будто их никто не понимает. Да и этот виду не подал, и правильно сделал, как оказалось.

Потому что он слышит, как эти двое толкуют, как бы им попроще завалить своего соотечественника, который тут, на островах прячется. Тут не поймёшь, что это было на самом деле — неловко переспрашивать.

Тогда люди только начали ударяться в бега. Кто с чужой женой, а кто с ценными бумагами. Был к тому же порог цены, ниже которой искать не будут. Да и за некоторых жён, подозреваю, приплачивали.

Вот у меня товарищ торговал нашими джинсами в ларьке, так рассказывал, что в соседнем сидела супружеская пара — он и она, спокойные такие люди, сын им иногда помогал. Сама честность и образец для подражания.

Так как-то в назначенный день пришла пора хозяину снимать выручку, он пришёл, а никого нет. И тряпок никаких нет, и денег, да и продавцы куда-то подевались. Хозяева с братками к ним домой — а там квартира месяц как продана. Только соседка, как потрясли её хорошенько, говорит, что всей семьёй эти деятели в Австралию уехали.

Тут уж ничего не поделаешь — далеко, там кенгуру прыгают, да и по слухам все в этой Австралии из таких приезжих. Правда, всё же некоторые под охраной приезжали.

Но я отвлёкся — стоит честный немец на палубе парома ни жив, ни мёртв, потому как, если догадаются, что он по-русски понимает, так его прямо в море и кинут, акулам на съедение.

Но обошлось.

Однако этот мой немец, как человек порядка, всё же пошёл в полицию и всё негритянским полицейским рассказал. Полицейские в ту пору ни одного живого русского не видели и даже очень заинтересовались этой коллизией.

Приехали на тот остров, покрутились, да только что нашли, так два трупа в прибое. Ну, колото-резаные у них наличествуют, а вот документов нет никаких.

Видать, не по зубам оказался колобок. А сам пропал, как в Бермудский треугольник прыгнул — тем более, что вот он, рядом.

Немец всё крутил головой: „Никакого криминала у нас в бизнесе не будет, никакого. Мы должны честно — честно“. А потом он у меня жену и увёл. Честно так.

Осталось мне руками разводить, а она уже в Кёльне.

Ну, честное слово, немного обидно.

И ведь с топором туда не поедешь. Будешь во всех рамках звенеть, людей пугать.

А так — поехал бы. Если честно».

Он говорит: «Эту историю многие рассказывают, кто про один корабль, кто про другой.

Правды нигде нет, правду я только знаю. Никому не верь, только мне. Это с яхтой Денница было.

Денниц — это такой фашистский адмирал, ну, и, разумеется, была у него яхта. Мы её по репарациям отобрали и перегнали во Владивосток. А на яхте этой всё очень благородно — медь горит, полированное дерево тускло мерцает… Посуду, правда, сразу побили, потому что она со свастиками была. Все названия по-русски надписали, правда, кривовато, на мой взгляд. Но то и дело при каком-нибудь ремонте старина вылезала — сунутся в дизель, а там на каждой гайке какой-нибудь хайльгитлер изображён.

Ну и выходил на этой яхте комфлота, да и то, только когда к нам из Москвы кто-нибудь приезжал. Ну, натурально, тогда в море, с коньячком, да ещё певицу из ёперного театра прихватят. Рояль в кают-компании бренчит, амурские волны переходят в хоровую гибель „Варяга“, а адъютант уже с бумагами наготове.

И ручку в зубах держит, как пират свой ножик.

Потом, конечно, укатали сивку крутые горки. Ходовая часть ни к чёрту стала, и пили уже на берегу.

Наконец, постигла яхту участь всех пушных зверей — пошла она под списание. Так не только медяшки свинтили, но и гайки с хайльгитлером себе народ на сувениры разобрал. Но это уж е удивительно — в те времена „Аврору“ на ремонт поставили, так кто-то у неё всю тиковую палубу подпёр. Так что сидит нынче какой новый русский со своими девками на бывшей адмиральской даче, а у него под ногами поскрипывает революционная палуба, по которой ещё комендор Огнев свой холостой заряд к баковому орудию тащил.

Ну так то — в Ленинграде, а у нас — Дальний Восток, нравы провинциальные. Ну и фантазия соответствующая: „Во время цунами утрачена хрустальная люстра, смыто за борт зеркало из каюты капитана“.

Принесли акты и на мебель — там кресла такие были, что говорили: не то, что Денниц, два Геринга поместятся. Ну и их волной за борт смыло.

Проверяющий прочитал, крякнул и приписал аккуратно: „И рояль — тоже“.

Верь мне, это у нас история была, на ТОФе, не где-нибудь.

Про рояль не скажу, а эти кресла своими глазами в одном доме видел. Два Геринга, может, и не поместятся, но один — точно войдёт».

Он говорит: «Мне часто приходит на ум мысль, — кем надо быть, чтобы чувствовать себя уверенным в жизни? Вот есть у меня стоматолог знакомый — никогда не бедствовал, ни при каком кризисе. Но это частности. Я вам вот что скажу: самый главный человек — это инженер, потому что круг замкнулся.

Сейчас никто ничего делать не умеет. Продавать худо-бедно научились, тратить деньги — тоже. Поэтому инженеру — любые двери открыты.

А я вот всю жизнь с механизмами дружу.

После института поехал в Европу — всё равно у нас работы не было. Через некоторое время оказался в Париже. Там ещё всё было по-другому, но негры с арабами уже тогда шалили… Ко мне пару раз на улице ночью подходили — всё как у нас есть, сигаретку дай, деньги есть, а если найду. Но я стал носить с собой разводной ключ. Как спросят закурить, я сразу ключ показываю — такая у меня инженерная смекалка.

Причём когда денег у меня сначала было немного, я в гостинице жил, а как завелись — проживал на барже. Ну, на Сене баржа стояла. Правда, не на фоне собора наши-дамы-из-парижа, где, по слухам, только бессмертные живут, да актёр Пьер Ришар. Нет, далеко, за Южпортом, если говорить по-нашему.

Я там познакомился с девчонками — всё как у нас, одна пострашнее, другая посимпатичнее.

У одной из них и была баржа — настоящая, ржавая.

— Можешь, говорят, нам движок починить?

— Да посмотрим, чего ж нет?

Вот я и живу у них, работа — „не бей лежачего“.

Да только симпатичная на меня внимания не обращает, впрочем, и та, что пострашнее — тоже.

Я только по ночам слышу, как они за переборкой любятся.

Думал, что они как-нибудь дверь отворят. Нет, не отворили.

Правда, как дизель я починил, они мне спасибо сказали и даже билет домой купили.

Ну и ладно, думаю, встречи были без любви, разлука будет без печали.

И поехал на Родину.

У нас-то инженеру все двери открыты.

Это всё потому, что никто ничего делать не умеет».

А ещё он говорит: «Была она девушка видная, красивая — спортсменка, комсомолка. И послали её в Берлин со всяко-разной культурной делегацией. И отчего-то вступило ей в голову посетить могилу Бертольта Брехта. Ну, бывает — он тогда был популярен очень. Да и то, отчего бы не посетить какую-нибудь могилу? Очень даже посетить. Могилы очень красивые бывают.

Ну так вот, выходит она из гостиницы и садится в трамвай. Отчего-то эта комсомолка решила, что всякий берлинский житель знает, где оная могила обретается. Да и то верно — к примеру, редкий москвич не знал, где могила Высоцкого. Как поймает его провинциальный житель, как спросит, где Высоцкий лежит, так тот сразу и отрапортует: на Ваганьковском кладбище, прямо у входа. Ну, и тут схожие ожидания, хотя дело много раньше было.

И вот эта комсомолка выбрала бюргера посимпатичнее и подсела к нему. Тот сразу насторожился, но виду не подал. А она и говорит, мобилизуя свой немецкий язык: Ich suche nach einer… ээ… Platz… wo… И тут забыла ключевое слово friedhof, то есть — кладбище. Ну, и как все мы, начала его объяснять, через имеющиеся слова:

Ich schuldigung, говорит, bitte Ich suche einem Platz, wo gefallen… toten schlaffen!

Бюргер несколько стал отливать в бледность, потому что эта красавица ищет место, где спят мёртвые.

А она, видя, что дело не клеится, продолжает, чтобы понятнее было:

— …Meine Mutter, dein Vater!

Тут немец совсем побелел, а она, наконец, выпаливает:

— …und Bertolt Brecht!

Тут старичок начинает обратно отходить в розовое, оживляется и называет ей не только номер трамвая, на который нужно пересесть, остановку, но и трёхзначный номер кладбищенского участка.

Тут, — ты понимаешь, — мораль в том, что у немцев во всём порядок.

Но с кем спят мёртвые, им дела нет».

А потом он ещё говорит: «А вот племянник у меня, знаешь, какой упёртый? Страх, какой упёртый. За неделю выучился на гитаре играть. Раньше ни бум-бум, а потом, слышу — играет. Ля-ля-ля, клён ты мой опавший и прочие интеллигентные песни. Выучился на программиста, а потом ещё на экономиста. Устроился, значит, на железнодорожную станцию — программирует, то есть, вагоны сортирует. В конце месяца программа полый отчёт даёт. Мы как-то интеллигентно сидим с братом, ну так селёдочка, картошечка и другие удовольствия, так и он подсел. Я племяннику и говорю: „Ты сходи к начальству, посмотри ему в глаза, честно так посмотри и спроси, какой у тебя тут карьерный рост будет? А то и за программу твою тебе чего-то не доплатили“. Сказал я и забыл. А мне брат потом рассказывает: „Сынок мой пришёл к начальству на следующий день, а начальство ему бряк сразу — хрен тебе в грызло, а не карьерный рост. Тут у нас у самих родственников много непристроенных, и всё такое. Сиди ровно, да и вагоны сортируй. Скажи спасибо, что мы тебе на подработке позволяем ещё цистерны считать“

Тут он на этот бряк — фигак, и заявление на стол. Так и уволился, а через месяц программа стала в конце месяца все вагоны обнулять. Эти-то хотели ему денег дать, отступного, да поздно. Племянник мой в это время поехал в Китай — то ли за барахлом каким, то ли посмотреть на что. И увидел, что там можно в университет поступить. Поступил и начал язык учить — он ведь упёртый. А русских там много, но больше дети каких-то начальников, что жрут да пьют вонючую местную водку. После его на работу взяли — ничего себе работа, потому что он не только на разных языках говорит, но и разные предметы считать умеет. Потом он в Шанхай переехал, стал каким-то филиалом заправлять, поселился в гигантской башне. Женился на ихней девке — родители у неё сильно во время культурной революции пострадали, потому что интеллигенты были. Зажил нормально, нас всех в Китай вывозит. Хоть в той жизни мы ничего не понимаем, а только пьём вонючую китайскую водку, а уж о правильной селёдке там и речи нет.

Но, как бы то ни было, племяш мне всё отдельно кланяется — потому что понимает: главное в жизни вовремя спросить: „А какой у меня тут будет карьерный рост?“»

А тогда он говорит: «Я сумасшедших боюсь и сумасшествия боюсь — тут ведь всегда так, чего в себе подозреваешь, того и боишься. А у меня ведь пару раз припадки были — сижу я этак на стуле, а потом ощущаю, что весь в крови и лежу на полу. А кровь оттого, что у меня нос разбит и губа. А так больше ничего не помню. Ну и панические атаки у меня были несколько раз — как-то разбирал я старые газеты, складывал в стопочки. Ночью дело было, а ночь — глухая, никого со мной нет, и тут такой ужас подкатил, прямо беги вон, в морозную темень: „Кто я, откуда, зачем прожил так бестолково свою жизнь?! Как это всё стыдно, как нестерпимо, что нужно прямо разом кончить всё это!“ Но побегал по комнате и успокоился.

Тут всегда надо что-нибудь поделать: побегать, тяжесть какую-нибудь поднять. Чтобы, значит, кислород в себе уменьшить. Или подышать в пакет, но это ещё пойди, найди пакет подходящий.

А так я докторам не верю. У меня при этом даже было несколько психоаналитиков в друзьях, и как закон, как аксиому, вывел я такое правило — ни копейки! Ни копейки этим жуликам!

А то вот приходит он ко мне и говорит: такой, говорит, сеанс был тяжёлый, прям с ума схожу! Дай водки!

Хлобыстнёт сто пятьдесят грамм и видно, как ему полегчало. Ну, думаю, вот жук — для того, чтоб пациентам полегчало, он с них несметные тыщи дерёт, а верное лекарство, значит, для себя припас. Меньше пятидесяти рублёв, да и те — мои.

Ни копейки, говорю!

Или вот прислали к нам в городок инженера для насосной станции. Хороший инженер, грамотный. За границей побывал, в Париже жил. А так вижу: тоже малахольный. У него тоже панические атаки были, так он своим умом пришёл к тому, что это физическими упражнениями надо лечить. У него кеды наготове стояли, чуть что — он выпрыгивает из дома как физкультурник, и ну вокруг своей котельной круги нарезать. Так у нас собаки повадились за ним бегать — бежит он спереди, за ним целая свора, шум, лай. А как нагонять начинают, так он штакетину из забора выламывает и ну от них отмахиваться.

От такого лечения его панические атаки враз проходили.

Ну, а я так скромно лечился.

Меня настоящие врачи хвалили. Настоящие врачи — это, значит, психиатры. Вот их — уважаю. Они действительно лечат.

Мне и жена-покойница перестала являться.

Простила, значит.

В общем, как мне на суде сказали, так и вышло».

Он говорит: «Я расскажу вам, пока не подействовало снотворное, почему все ваши жизненные неудачи и человеческие обиды — фуфло. Я расскажу вам историю о том, что уважение к начальству дороже денег, а бояться мне давно надоело. И ничего мне не надо — потому что я, слышите, вы, козлы, слышал звон славы.

А вы не знаете, что это такое.

Итак, я жил однажды в иностранном городе К.

Жил не в центре, а на окраине, у леса.

Внезапно оказалось, что мои честные деньги, деньги довольно большие, вдруг завязли между винтиков чужой бюрократической машины. Мои руководители, а они были именно руководителями, а не начальниками, и хорошими людьми, пытались ссудить мне этих разноцветных денег. Но я, питаясь мюслями, давно дружил с отребьем третьего мира — с иранцами и реликтовыми тунисскими евреями одновременно, с китайцем и пакистанцем, а также крохотным человеком неизвестной народности. Он-то как раз и увидел, что я нашёл на помойке телевизор и довёл его до ума. Потом он смотрел, как я воткнул в антенный ввод витую пару и привесил на разведённые концы пару пивных банок. Мой знакомец, с трудом поменявший привычное направление письма, восхитился этим. Дело в том, что за легальную антенну нужно было платить налог, да и стоила она дорого. Скоро я делал самодельные антенны приятелям-арабам — они несли мне пока ещё полные банки, зная, что они быстро будут подготовлены к заоконной инсталляции.

И вот однажды, выйдя во внутренний дворик, я обнаружил, что из большей части окон моего дома свешиваются парные банки из-под пива, раскачивающиеся на проводах. Ветер тихо пел в них, и банки звенели.

Звенели…

Это был звон славы, слышите вы, гады! Поэтому мне ни хрена не страшно терять, и ничего никому не надо доказывать.

Всё, уснул».

Потом он говорит сурово: «А ты, парень, евреев держись. С евреями не пропадёшь. Кто за нас заступится, когда прижмут, когда обвинят в том, что мы все войны развязали из народной любви к душегубству.

И вот тогда евреи выйдут, старые такие, со своими медалями и орденскими планками, и нас защитят.

Потому что у евреев нынче сила.

Они повсюду. Тут с кем коньяку выпьешь, а после коньяка-то и не такое полезет.

Так-то беседуешь с кем в поезде — чистый татарин. И за Казань-то ему обидно, и чувствуешь, как в нём кровь татарская играет, рука к кривой сабле привычна.

А хватишь по двести из железнодорожных стаканов — глядь: он по-прежнему сидит напротив тебя, а уж чистый хасид, и шляпа на нём откуда-то взялась чёрная, и борода в крошках.

И сам у не разливает, а тебя просит, потому что вечер пятницы настал.

У них-то всё по-быстрому — у тебя ещё пятница, а у них уже суббота, и коньяк быстрее кончается.

Я евреев знаю, у меня синагога в соседнем доме.

Вот у меня рядом с домом магазинчик, знакомая продавщица — я у неё всякую мелочёвку покупаю.

Лампочки, веревочку, клей, который всё клеит. Пальцы сожмёшь с этим клеем — до смерти со щепотью, как Иуда, ходить будешь. Не разожмёшь.

Эта продавщица рассказывает, что пришёл к ней хасид, хотел купить скотч.

— Нет, — говорит, — у нас сейчас скотча. Не подвезли. Но я вам могу дать свой, только принесите обратно.

Принёс через десять минут. И, в подарок, — две пачки мацы.

— На сколько просрочена? — спрашиваю я свою продавщицу. Спрашиваю с пониманием, деловито.

— На три года, — мгновенно отвечает она.

Вот я тебе и говорю — с ними всегда договориться можно».

Он садится на стульчик у больничной койки, смотрит мне в глаза и говорит:

«Пойми, мальчик, никаких злых людей нет. Люди ровно такие, какими им позволено быть.

Вот бабка у меня была баечница. Анекдоты, значит, рассказывала, да не просто так, а будто пела. Что там твой Райкин. И жена у брата, Машенька, тоже певунья. Да и дед мой — тоже.

Один я такой — ни слуха, ни голоса.

Брат и тот, поёт — на трезвяк и сухонький.

Но поднялись все как-то. Внуки у самих скоро будут — только дети в городе живут, нос к нам не кажут.

Сейчас богато стали жить, по заграницам ездить, никто на зиму огурцы не солит — купить проще.

А я прежнюю угрюмость помню — прожили между деревней и райцентром, как в щели за комодом.

Дед мой помер рано, а бабка мне его историю рассказала. Пришёл он с войны t приехал домой вместе с другом-однополчанином. Мой, значит, из райцентра был, а тот-то из району. Городскому голодно, деваться некуда, а деревенский сразу кур завёл, начал обживаться — откормился, одним словом. Ну а городской мой дед понял, что дело труба, да вспомнил, что у него гармонь от отца осталась. Надел медали, чёрные очки и сел с гармонью на рынке. Так лето и перебился.

А как пришла осень — смотрит, его приятель с яйцами на рынок приехал.

Деревенский-то дружок к нему подбегает, всё никак понять не может: как, говорит, мы ж с тобой вместе с фронта ехали, и у тебя с глазами всё в порядке было! Тому деваться некуда, и он начинает врать: что, дескать, в последнем бою его чуть контузило, а потом и постепенно слепота пришла. А пришла слепота, отворяй ворота, карманы нараспашку, жизнь — промокашка. Деревенский дал другу яичко, да попросил, чтобы потом он спел что-нибудь для него лично. Сидят они рядом у входа на рынок, а слепец поёт жалобные песни. Но тут присмотрелся деревенский к дедовой шапке — и видит, что туда не только медь сыпят, а некоторые бабы и бумажки кидают. Да он со своими курами за неделю такого не заработает! И цап четвертную из шапки! А дед мой видит это, да что же тут поделать? Но всё же не сдержался — стал на гармони наяривать и петь: „А я всё вижу, вижу, Микола, сраное твоё дело, товарищ мой боевой!“

Голодно было, чо.

Но выжил как-то, устроился, женился на бабке моей.

И всё оттого, что люди помогли — не один кто-то, а так, каждый по копеечке. Так и вылез из нищеты, стал работать при автобазе, да и я туда за ним.

Он машины чинил, и отец там обретался, да я тоже. Потом я в рейсы стал ходить, а он уж старенький был, и, наконец, ослеп по-настоящему.

Стал на рынок так выходить — для души. Руки гармонь держат — и ладно. Его было доведут, усадят на табуретку, а он им поёт, да слова всякие вставляет, напоминает им, что о ближнем думать надо. Жизнь-то давит, помогать надо, хоть люди и такие, какими им быть дозволено.

Станет им страшно, так поедом мать свою съедят, а чуть отогреются, разживутся хлебом, так и подобреют.

Вот мне рассказывали, как замёрзла мать с детьми в поле, потому что их никто в дом не пустил. Не открыли. Нет, дети, кажется, выжили. Ничего хорошего в той истории не было, не спорю, а уж зачем баба ночью в чисто поле подорвалась, вовсе непонятно.

Но вот, что я тебе расскажу: у меня брат с женой купили дом в деревне. До столиц у нас далеко, да и до трассы не так, чтобы близко.

Работа у меня сезонная, строительная, брат дальнобойщиком был, да тоже ко мне на летние шабашки подался. Когда работа есть — хорошо, кум королю, как нету, так сидим на запасах. Жена у брата оказалась практическая женщина, во всём толк знает, и в человечьей жизни, и в том, кто под землёй редиску красит.

А в перерывах между плотницким делом сидим мы втроём в избе, вокруг снега.

Спим, да телевизор смотрим.

Вокруг не то, чтобы нет никого, а так, в деревне десять домов — старухи понемногу отходят. Мы им воды принесём, или за едой сгоняем — вдруг кто и нам в другой раз поспособствует. Дети-то хрен приедут в этот край.

В общем, в зимнем сияньи путь серебрится, сидим как-то, вечеряем — и тут нам стук-стук в дверь.

Кто-то на ночь глядя прётся.

— Не открывай, — Маша аж побелела вся.

Ну и говорит нам, что цыганы так делали — запустят девочку в дом, она дождётся, когда все заснут, да своим дверь откроет. Они семью вырежут, подгонят „Газель“ и вывезут всё.

Я сразу в эту историю не поверил: проще цыганам наркотой торговать, чем в деревнях так живиться. Ну что возьмёшь там — микроволновку да телевизор, три тыщи гробовых денег? Да три — и то много.

Недолго мялись, откинули крюк, да и открыли, а там — девочка.

Так у меня сразу холодок по спине.

Сразу она мне не понравилась, и не в том дело, что у неё что-то во внешности такое. Как раз, наоборот, соплёй перешибёшь. Но глаза неприятные — а ведь так не поймёшь, сам, может, замёрзнешь, так будешь смертью глядеть.

А девочка явно не русская, блеет что-то на своём-то языке. Деваться некуда — напоили и спать положили.

Но ведь, понимаешь, будто сами себе чёрта за пазуху пустили.

Брат мне и говорит, давай, дескать, не спать, а сам вытащил „Сайгу“ и у стола попрятал. Достали мы водки и пустили по маленькой.

Сидим, телевизор одним глазом смотрим, а девочка в соседней комнате не спит. То там шаги к двери, то обратно к кровати. Так до утра время и скоротали, мы — тут, а она — там.

Наутро она ушла — не прощевайте, ни спасибо, ничего. Посмотрела так косо, и в сторону трассы потопала. А туда ещё полтора километра.

Вот и пойми что это было — с одной стороны, людям помогать надо, да и, может, ребёнок нас сам боялся… А с другой стороны, я потом своих знакомых шоферов спрашивал — правда, говорят, было дело. И три тыщи гробовых кому-то ведь нужны, и микроволновка кому-то не лишняя. Но не на „Газели“ они были, и не цыгане.

Тут ведь страшно что — мы с братом поутру стоим, шатаясь, смотрим, как девочка эта валеночками топ-топ на взгорок, и оба понимаем, что ежели этим вечером сам Иисус Христос нам в своём небесном сиянии постучит, то не откроем.

Такая вот тебе, мальчик, история».

И он, порывшись в сумочке, начинает доставать гостинцы.

А потом он говорит: «Мужчины как-то не очень стесняются. Женщины вроде стесняются больше. Это вовсе неправильно — перед болезнью все равны.

Я вот когда первый раз в больнице лежал — был здоровый такой.

И хер у меня был здоровый.

А тогда врачи не понимали, что со мной, стали путаться в показаниях, рассматривая мои анализы, тем более, что вышедшая из отпуска заведующая раздала всем люлей, так, что все доктора средних лет стали бегать в два раза быстрее и с выпученными, как у варёных раков, глазами.

Заведующей я заранее боялся.

И вот она пришла в палату и принялась меня осматривать.

Первым делом она обнаружила, что на мне нет трусов.

— О! — сказала она, несколько зардевшись. — Немного нескромно.

И, представляешь, как я загордился.

Сразу настроение поднялось, и самочувствие улучшилось, и лечение как-то быстрее пошло».

Или вот ещё он говорил: «А вот знал я одного дедка на Колыме, что чеченцев это… эвакуировал. Он так рассказывал, что это было очень ловко организовано, ему, сержанту, выдали бумагу на две семьи и говорят, твоё дело только эти, пусть другие хоть с пулемётом по улице бегут, не твоё это дело. И действительно, человек тридцать убежало — от тех, кто отвлекался. Их потом месяца два ловили, но уже иными методами. А в бумаге все члены семьи перечислены, да ещё пометки, где оружие лежит, стукачей-то там тоже хватало. Ну, в два часа и управились, сдали на станции под расписку А потом этот дедок вохрой служил на Колыме, да и женился на зечке. Дети у них такие пошли, что с зоны не вылезали. В общем, он мне рассказывает, что как-то в их лагерь попал один его родственник, а родственника этого он страсть как не любил. В общем, война промеж ними была, пополам с взаимной обидой. И тут смотрит этот дедок — он, точно он, с этапом пришёл в ватничке новом. Дедок в то время на вышке стоял, ну и думает: „Сниму гада, уж найду за что“. А тот, видать, тоже увидел и обо всём догадался — и ну между людьми шнырять, хотя тот его раза два целил. Ну а потом родственника этого и вовсе услали на какую-то дальнюю командировку. Порядка оттого что не было вовсе — куда захотят человека, туда и пошлют. Туда или сюда, с неправильными бумагами, а то и вовсе без бумаги, в которой всё перечислено: кто чей родственник и где оружие лежит».

Вспомнив что-то, он рассказывает: «А я мимо Мамонтовки с тоской проезжаю. Я-то теперь в Абрамцево живу. Там у меня участок тридцать соток, дом, септик… Тот, кто септик себе отрыл, тот, почитай, на землю сел. Пока у него будочка для сранья, он гость тут, а как септик — всё. Так я о Мамонтовке: там жил наш мальчик знакомый — Коля Дмитриев. Я как-то для детей решил купить детского писателя одного пятитомник. Там смешные повести такие, но потом читаю — так это ж про нашего Колю. А Коля художник и вся родня его — художники. Женщины холсты делали, дядя красил, так он и вырос. И стало у него всё получаться, он такой был правильный, а поехал с другом, тоже мальчиком на охоту — тогда и в пятнадцать лет можно было пацану с ружьём. Дружок его в яму провалился, Коля к нему бросился, да зацепился ружьём за ветку — так и не стало Коли. А он в Мамонтовке жил, — как все мы. Голодно было, сортиры на ветру, в баню раз в две недели. А сейчас — септики и всё такое. Только Коли нету».

Он говорит: «Во время переходного периода я занимался политикой. Тогда я обнаружил, что политика построена на запоминающихся фразах.

И ещё в ту пору был у меня приятель-анархист. Тогда хлопотливый и деятельный, он, говорят, стал спокойнее — ведь с тех пор прошла целая жизнь. А было и иное время и в нём, этом времени, была у нас одна общая знакомая.

Я был влюблён в неё безнадёжной тоскливой любовью.

И вот к этой девушке анархист часто приходил в гости. И вот, однажды, наевшись борща, анархист развалился на диване и произнёс:

— Хорошо у тебя, Таня. И вообще, ты мне нравишься. Что бы нам не соединиться…

— Э-э, — отвечает она. — Я уже была замужем, и мне не понравилось.

На что он ответил:

— Да кто же говорит о замужестве?!! Я имею в виду лёгкий необременительный роман!

Мне, надо сказать, очень понравилось эта фраза, и я долго катал её на языке.

Завистливо щурился.

Лёгкий, необременительный роман…

Отчего её сказал не я?»

Или вот он говорит: «А я тогда в фаворе был, работал в администрации. У меня одних референтов штуки три было. Мы мост хотели через Амур строить, очень суетились по этому поводу, к столице нервно дышали. Вдруг нам говорят: едет к вам дочка писателя Шолохова делать фильм о вашем нелёгком труде и героической обороне. Про эту дочку Шолохова я давно слышал, и губернатор о ней что-то говорил, и прочие — она не первую неделю у нас ездила. Вызвали меня и говорят: тут дочка писателя Шолохова хочет в Китай поехать — нормальное дело, многие хотят. Прикупят всякой дряни и радостно потом в столицах ей распоряжаются. А у меня пропуск был, и с начальником заставы я на короткой ноге. Ну, пришёл я к начальству: приходит такая круглая, но видно — с бодуна. Вежливо говорю, что, дескать, „Тихий Дон“ меня перепахал, а „Судьба человека“ переменила. Слово за слово, оказалось, что она с нашими генералами накануне в бане пила. Но держится хорошо — только где-то свой паспорт оставила заграничный. Да не беда, кликнул я своих, дескать, принесите чей-нибудь паспорт, чтоб лет на сорок — принесли. Правда, какой-то страхолюдины, да и то тоже не беда — эта похмельная, та страшная. Поехали к китайцам, там стол накрыли, выпили водки китайской с едким запахом, и тут она зачем-то захотела купить китель маоцзедуновский и значок старого образца. Потому как артист Буйнов в таком кителе у них в Москве ходит туда-сюда, а всем завидно. Но оказалось — нету такого значка. Китель нашли — правда, грудь у неё с этого кителя вперёд прёт, как Амур в половодье. Узковат, стало быть, китель.

А вот значка этого старого вовсе нет. Мы в такие кварталы за этим значком лазили, что мне самому страшно стало, а ей — ничего. Правда, видно, что она уже не первую неделю пьёт. Пьёт, да помнит всё — с кем встречалась, фамилии, имена. И стало у меня сомнение закрадываться, может, это шпион какой, а не дочь писателя Шолохова. Я ей сам подливаю, а потом ещё ящик в машину взял, да как переехали границу, так у речки и присели. Слово за слово — вижу, точно — не та, за кого себя выдаёт. И съёмочная группа должна приехать вот-вот, а всё нету, и оператор один как-то на обрезе карты топчется. Укатали эту сивку наши крутые горки, начала она проговариваться, да и сама сомлела. Гладкая такая, впрочем, ухоженная. Как груша прям, и эта груша передо мной — шлёп! Ну а потом отвёз я её в гостиницу, а на утро у нас шум — сама дочка писателя Шолохова в гостях! Все вокруг неё хлопочут, как нерадивые шофёры вокруг вскипевшего уазика.

Мне Семёныч и говорит:

— У тебя к ней поход, а я хочу сфотографироваться, уж сделай ты мне такую милость.

— Нифига, говорю, Семёныч, ты с ней не снимайся, потому как она аферистка какая-то, а тебе в следующем году на выборы идти.

— Как так аферистка?

— Натурально аферистка. Это пусть губернатор с ней снимается, ему терять нечего. А ты подожди. Эти, вишь, вокруг неё пляшут, колёса на машине меняют, кормят-поют, а наше дело — сторона.

И точно — уехала она куда-то, а на следующий год Семёныч на выборах своего конкурента и ущучил — тиснул фотку, где тот с этой бабой обнимается, да она ещё в кителе чёрном, да с красным значком бывшего вероятного противника на выпуклой груди. С подписью — „Самозванцы“. Ну и понеслось.

А ведь нужно было только внимательнее посмотреть — да что там: вот разве дала бы мне настоящая дочь писателя Шолохова? Да ни в жизнь не дала бы! Сразу видно — аферистка».

Он говорит: «А мне позвонила как-то дочь друга моего, она на телевидении работает. Позвонила и говорит: у меня такая просьба — мы тут передачу про лысых делаем, так давайте вы в ней поучаствуете.

Ну, отвечаю, передачи — дело хорошее, да только при чём тут я?

А мы, говорит, снимаем передачу про то, что лысые люди — такие же как мы. И замолчала на минуту.

Я только открыл рот, чтобы сказать, что отец у неё куда круче, чем я. А она меня упредила и отвечает: „Папа стесняется“. „А за это, — продолжает, — я вас проведу на пароход, который по речке плавает, и там лысые встречаются. Бомонд, шампанское и баранина на шпажках“.

А у меня на заводе как раз зарплату срезали, и так это она про шпажки ввернула, что прямо саблей по горлу. Как пикой в сердце. Я хоть и какую-то простуду в себе чувствовал, но нервно сглотнул, да и поехал по адресу в назначенное время.

Ну, речной трамвайчик, а рядом толпа. Меня, значит, встретили, махнули охране, и я взобрался по трапу на борт.

А там народа видимо-невидимо. Лысых действительно много, и каждого постоянно снимают. Лысые уж какие-то умученные, и видно, что им шампанское не в радость. Вот и меня спрашивают, не имею ли, дескать, я отчаяния от жизни. „Да какое отчаяние, — отвечаю. — Что Бога гневить?“ Очень им это понравилось, и я пошёл искать бараний запах. Действительно, обнаружил буфет, но сразу же откуда-то выскочил строгий человек и говорит: „Вам туда нельзя, вам для здоровья вредно, при тех таблетках, что вы принимаете“. Я-то, конечно, вспомнил, что с утра арбидолу наелся, но какое тут препятствие, понять не могу. Да и откуда они это всё знают, ума не приложу.

Тут кораблик и причалил обратно. Причём рядом со сходнями обнаружились две скорых, куда сразу же каких-то лысых погрузили. Видать, они настойчиво шампанского требовали.

Я сошёл на набережную и в последний момент поймал какую-то распорядительную девку за рукав. Спрашиваю, когда в эфир эта передача про лысых пойдёт? Она смотрит на меня, как на барана без шпажки, и недоумевает: „Каких лысых? Мы снимаем передачу `Рак — это не приговор`“.

Перекрестился я, да и побрёл домой.

А воздух вокруг такой, будто яблочный сок.

Весна, природа, жизнь вокруг.

Хорошо».

А дальше он и говорит: «А как-то нас повезли за границу. Ну, я — руководитель делегации, у меня ещё несколько человек, всё люди солидные, крепкие хозяйственники. Однако ж эти азиаты приняли нас по высшему разряду, но поскольку я с ними был знаком, выставили нам ещё и девок местных. Я, правда, говорю: день тяжёлый был, мы с вами намучились, да и ужин обильный был, так что эти дела мне не в коня корм. Тут мне мой партнёр косоглазый хитро подмигнул и говорит: „А я вам средство верное предложу“. Что, думаю, за верное средство? Он мне флакончик показывает: „Вы, говорит, как встанет, побрызгайте этим на ваш Лотос Власти и Столб Желания, и не пожалеете о результатах“. Ну, я и решил, что уж лучше три раза получить, чем раз не попробовать, выбрал трёх самых длинных девок, и отправился к себе. Ну, в момент они меня раздели, хохочут басурманки, но я шмыг в ванную, и Лотос свой опрыскал, как велели. И, действительно, результат впечатляет, я и начал веселье. Откуда что взялось, да только через шесть часов девки и говорят: „Спасибо, господин-товарищ, у вас до трёх только оплачено, и продлять нельзя, профсоюз не велит, с этим строго“. И остался я даже в некотором недоумении.

Но на утро с этим флакончиком побежал в местную аптеку, смотрю, сличаю иероглифы. Вижу — ба! Всего по два доллара это чудо стоит! Ну, я десяток и прикупил сразу.

И надо же, сразу по приезде протрепался. Приятель мой, как про этакое волшебство услышал, так сразу затрясся. Дай, говорит, а то у меня счастье рушится, жизнь не мила и баба на сторону смотрит. Ну, дал ему флакончик. Он его одной рукой к сердцу прижал, а сам уже номер набирает.

Я на следующий день его в офисе встречаю, а он на меня волком смотрит:

— Что ж, ты, гад, не нашёл лучше способа надо мной посмеяться?

— Да ты что, — говорю, — может ты что не так сделал? Рассказывай быстро!

Тот и поведал мне скорбную историю — сделал всё как надо, подняли его трудолюбивый шлагбаум, а как начали прыскать, обкапали всю простыню чем-то чёрным и странным. А яростный лев спрятался в пещеру, и хрен его оттуда кто мог выманить.

Я побежал к себе, начал из флакончиков прыскать. И точно — везде соевый соус. Тут-то я понял, что там за всякие эксперименты с веществами — смертная казнь. Вот они во флакончик и добавили чудесного эликсира. Да поздно уж.

Одно хорошо — жене соевый соус понравился. Когда его не расточительно льёшь, а экономно в салат брызгаешь. Вкус такой необычный. Терпкий».

А потом он и говорит: «А, знаешь, я на корейском радио служил. На корейском. Хоть я корейского языка и не знаю, но там это было не нужно. Только там ведь все корейцы говорили по-русски, с разной степенью успешности. Да и корейское радио было условно корейским — вещало оно на русском языке, да и хрен поймёшь, вообще для кого вещало. На нас, что ли? На тех корейцев, что у нас тут родной язык позабыл? Не знаю, как сейчас, но у нас тогда много их, присланных с ихнего Севера, в тайге сидело — целые леспромхозы. Валили нашу тайгу и, значит, к себе в социалистическую Корею отправляли. Какая нам с этого была выгода, кроме братской дружбы и политического взаимопонимания, ума не приложу. Да я и не прилагал — работал у них на радио, что на русском языке рассказывало о хорошей жизни — что в Корее хорошей, что у нас. Моё дело было простое — смотреть, чтобы не очень смешно это в итоге выходило. А то ведь соотношение культур — вещь тонкая, не всякому доступная. Вот я в Германии служил, в нашем представительстве в аэропорту, так одна старушка из репатриированных пришла просить один билет на Люфтваффе. Смешно, конечно, а немцам, так даже и не очень смешно. Или как раз один германский человек говорил, что его соотечественники всё время падали в бассейн в каком-то мексиканском зале прилёта. Там бассейн с низким бортиком был посреди зала, у него встречи и назначали. И вот стоит себе немец-перец-колбаса, важный такой, а к нему мексиканцы бегут, раскрыв объятья. Немец один шаг назад делает, другой, — и оппаньки, уже в бассейне плавает, визитные карточки вместо утят пускает по волнам.

А корейское радио это было странное, с экономией на заглавиях. Так диктор и говорил: „Сейчас вы услышите заметку“. Подождёт немного и говорит „Заметка“.

Всё бы хорошо, но стала на меня заглядываться секретарша. Ничего такая, бойкая, мне тоже понравилась. Но она нравилась главному редактору с их стороны. И случилось оттого какое-то напряжение в наших братских социалистических отношениях. Запад, восток, всё едино тварь человеческая об одном мыслит. Только воплощает по-разному. Это ведь у нас всё просто — запер кабинет, поднос с кофе в сторону — и на диван, а там у них это было обставлено очень сложными церемониями. Не просто поднос в сторону, а с тремя приседаниями. Как-то не учёл я этой специфики, и через недельку мне позвонили из Конторы.

— Извини, Василий Петрович, тут какая-то накладка, культурное непонимание, мы тебя пока в резерв отводим.

Ну, я недолго горевал. Собрал вещички, сдал ключи, да и пошёл на волю. Дверь закрываю, а сам слышу, что в приёмной бормочет наша радиопередача из репродуктора. Новая, уже без меня сделанная, и говорит там диктор задушевно: „Двое рабочих — Пак Сон Чи и Ли Сын Мун работали на валке древ. И на них упало древо. Их отвезли в советскую больницу, и советские врачи спасли их. Ли Сын Муну советские врачи перелили крови даже больше, чем у того было раньше“.

По-разному, говорю, люди говорят. Хоть и думают об одном и том же».

И потом он говорит: «Смекалка — незаменимая вещь. На флоте так в особенности — я в училище попал после войны, некоторые курсанты ещё с медалями ходили, особенно, если кто из местных, ленинградских. А жили голодновато — не то, что сразу после Победы, но всё равно тарелки оставляли как мытые.

Летом те, кому ехать некуда было, оставались в казарме.

Можно было выписать увольнительную в город, да и идти по своим делам.

Так мы устроились на молокозавод. Молокозаводу нужен был для каких-то своих целей чистый песок, вот надо было его возить с карьера — разбитый грузовичок ещё с дырками от пуль, да мы трое с лопатами. Нам что понравилось на этом молокозаводе — там подъедаться было можно. То есть, к молоку тебя, конечно, не подпускали, а вот масло кое-где на ёмкостях перед очисткой оставалось, да и сыром можно было разжиться. Но правило строгое — никакого хлеба. Поймают с хлебом, и пинком за ворота. Потому как если молоко где скиснет, так убытку на тысячи рублей.

Мы неделю в этом раю жили, пока чёрт не дёрнул нас показать смекалку. И всё дело в том, что увидели мы на нашем песчаном карьере экскаватор. Хороший, мощный, ещё ленд-лизовский — да только копается он по своим делам, и до нас ему дела никакого нет.

И вот тогда мы, ребята технически подкованные, сняли аккумулятор с грузовика, привертели его в другое место, но сам ящичек не тронули. И вот в этот ящичек как раз входила небольшая головка сыра. Сейчас, может, на такую никто и не взглянет, но тогда время другое было. И вот за эту головку экскаваторщик стал нам засыпать песком весь кузов минут за пять. А потом мы ещё купались, да курили, чтобы уж совсем быстро не приезжать. Да и шофёру это в радость было — ему чем больше поездок, тем лучше.

Это уж совсем рай был, да сгубила нас зависть. Оказывается, шофёрский лишний червонец старыми стал обидой его братии. Они-то на нас настучали. Но смекалка и тут нас спасла — дружок мой Никифоров, красавец, он потом стал командиром БЧ-5 на атомной лодке, от рака умер в восемьдесят восьмом… Ну так вот, он красавец был, в первый же день подбил клинья к секретарше, она-то нас и предупредила.

Мы даже аккумулятор на место ставить не стали, забили короб всякой дрянью, да в электролите — так что поимщики наши долго матерились, всё отчиститься не могли. А нам и заботы нет — уже учебный год начался.

И мы такие сытые, гладкие, две недели сыр ели, да пахтой намазывали. Правда, ни у кого отцов нет, а у половины и матерей».

Затем он говорит: «А я в Америку поехал, к брательнику своему. Дело молодое — двинулись мы через всю страну в Лос-Анжелес, всё хорошо, все правила движения прямо на дороге написаны, да только у них светофоры не перед перекрёстком, а за ним — очень я за братца переживал, даже глаза закрывал. Это меня сперва немного путало, но потом пообвык. Приехали туда — всё как положено, бульвар, следы былой славы на асфальте, закат в океане. Брательник мой спать пошёл, а я решил прогуляться — да только оказалось, что в местных барах больше трёх рюмок не наливают. Дальше, говорят, с вами может неприятность случиться, да ещё вы и на машине не поедете. А как скажешь, что я машины водить не умею, так на тебя смотрят, будто ты сказал, что у тебя ног нету.

Ну и стал я перемещаться от бара к бару, да только места вокруг меня становятся всё пустыннее и пустыннее. Поля какие-то, с одной стороны, уже ввиду голубятня, с другой — склады. Жалкая лампочка горит, будто свечка на могилке, и тут вижу, что стою перед баром, а там негры, человек пять или шесть. А один пошёл ко мне, что-то лопочет, да я ничего не понимаю.

Сделал ему рукой так, дескать, отвяжись.

Ну, тут он мне нож показал — это язык интернациональный, это мы с пониманием. Недолго думая, я ему сразу с ноги и двинул. Так он собака, лёжа меня за штаны ещё укусил. Тут уж я ещё добавил.

Но вот что удивительно — пятеро его дружков за него не вступились. Так и стояли у стены, глазами хлопали. У нас на Братиславской так нипочём бы не было, обязательно за своих вступятся — азербайджанцы за азербайджанцев, дагестанцы за дагестанцев. Русские покряхтят, а тоже вступятся. Нет, гнилой народ в этом городе ангелов.

Так я им и сказал, плюнул и даже в бар не стал заходить».

Он говорит: «Вы люди пожившие, маленьких тут нет, и все мы знаем пословицу о бесплатном сыре. Мы знаем всё, но платный сыр горек. Его вкус горек от пота и слёз, которыми его надо приправить, прежде чем подать к столу. И при этом добыча платного сыра происходит с утратой средств и финансов. То есть, процесс покупки бесплатного сыра сопровождается производством огромного количества безвозвратных долгов и унылых убытков — с сыром напрямую не связанных.

Например, нужно не просто купить сыр, но собрать команду охотников на мышей, нанять бандитов, которые будут отгонять от сыра кошку, заплатить чиновникам Министерства Сырной промышленности за лицензию на покупку сыров, а потом оказывается, что сыр просрочен и нужно, отбиваясь от голодных конкурентов, искать новый.

Как-то, много лет назад, рядом с домом у меня стояло несколько фургончиков на колёсах. Оскальзываясь на льду, обмахиваясь газетами в летнюю жару, ёжась от дождевой воды межсезонья, покупали в них граждане всяко разную еду.

Среди прочих продавцов там был старик, похожий сразу на все народности Закавказья. У него были кривые сильные пальцы грузинского виноградаря, глаза Параджанова, щетина армянского крестьянина и куртка бакинского нефтяника. Я любил этого старика, и вот, накануне, покупал у него сыр.

Я купил у него шестьсот граммов этого сыра, а придя домой, обнаружил, что старик, отсчитав мне круглый, жёлтый и белый металл сдачи, обвесил меня на сто граммов.

Я обнаружил, что меня лишили этой шестой части суши, будто лишили боевой славы канувшей в небытие Империи. И вот, милые мои товарищи, рухнула в моей душе вера в кинематограф и грузинское вино. Печаль и уныние посетила меня, заместив сто граммов недостающего сыра.

Но шутки в сторону. Эта историю, вам моим печальным спутникам, я рассказываю потому, что самые главные для человека истории — истории частные. Плевать обывателю на экологию, пока не начнёт он задыхаться, пока не опухнет его ребёнок, пока не захрустит у него на зубах горелый производственный шлак, и не вырастут у него в горшках гигантские радиоактивные цветы.

Поэтому разговор о демографии чем-то похож на разговоры об экологии. Вернее, те из них, что стали популярными разговорами, построенными по принципу „разверзлись небеса, стали горьки воды, и Звезда Полынь уже упала на землю“.

Человека пугают демографическими изменениями, а ему не страшно.

Ему не страшно, потому что пока никаких страшных изменений не произошло. Тем более, он понимает, что экологи объединяются в загадочные бюрократические организации, выбивают себе бюджеты и пожертвования. Как жуки-древоточцы сидят они на своём экологическом дереве, а правительства откупаются от них деньгами и парламентскими креслами.

Панические крики о падении нашей рождаемости становятся похожи на кампанию по защите мелеющего Каспия. Кто её сейчас помнит, а ведь оказалось, что уровень Каспия сам по себе, а всякие дамбы сами по себе, и озоновые дыры оказались сами по себе, и фреоны сами по себе, и специалисты, что радостно пугают обывателя — сами по себе.

Но если человека пугать достаточно долго, он впадает в апатию. Потому как никаких действий не предпринимает, а угрюмо пьёт водку за столами и по подворотням.

У меня — особое поколение. Отцы и матери этого поколения родились именно тогда, когда миллионы ложились в землю. Сорок третий, сорок четвёртый года были мало приспособлены для родов.

Будто в пропасть провалились мои нерождённые сверстники. Но это дело давнее.

Падение рождаемости, о котором так много говорят, не российская проблема. Вон в тех странах, которым завидует обыватель, где мыты тротуары и обвешивают да обсчитывают мало, тоже падает рождаемость.

И тогда приходит туда третий мир — суетится, убирает мусор, моет эти самые тротуары, и плодится на окраинах.

Сытое общество индивидуально. Дети в нём не сырьё для экспансии в мир, не корпоративная ценность, а ценность частная. Никакой из путей цивилизации не хуже другого, и маленькие семьи не хуже больших. Ничто не хуже другого — это следствие демократического принципа, когда голоса равны и всех считают по головам.

А ответственность всегда дело частное, это не дело поголовья.

Важнее всего частные случаи — твои решения.

Тут есть одно личное обстоятельство моей прошлой жизни. Я в силу биографии знаком с хитрыми словами вроде „гиперболическое решение“ и „нелинейные функции“ и прочее. Дело в том, что мне близки все эти численные радости и вполне доверяю математикам, которые говорят, правда, не о России, а о человечестве в целом с позиции сингулярности. Учёные говорят, что скорость роста населения Земли около две тыщи седьмого года должна была пройти максимум. То есть некоторые особенности этой функции должны влиять на жизнь людей. Не обязательно начнётся глад и мор, но во время всякого перехода начинается брожение человеческой закваски, разрушение традиции и другая напряжённость.

Вот в это я верю. То есть, в экстремум производной, что за руку приводит какие-то проблемы, будто погода приводит головную боль, я верю. А в абстрактное экологическое завывание — нет.

Тем более, что вопросы демографические начинают превращаться в вопросы национальные. То есть не только почему нас так мало, но и почему их так много. А как по слухам говорил на своих лекциях один учёный, которого я слушал, что не скажешь по национальному вопросу, так всё окажется большая гл-у-упость.

Вот мне говорили, что демографическую ситуацию в России улучшит приток мигрантов и эмигрантов. Только я так рассуждаю — тут так же, как и в случае с сыром.

Мои друзья не могли открыть ларёк у метро, потому как им смеялись в лицо — каждый метр площади там принадлежит одноплеменникам старика, продавшего мне сыр. И вот объяснять, что народ тут не при чём, бессмысленно.

И талдычить мне, что мои друзья ошибаются — не надо. Как писал один специалист по кардинальному решению демографических проблем: „Что касается моих информаторов, то, уверяю Вас, это очень честные и скромные люди, которые выполняют свои обязанности аккуратно и не имеют намерения оскорбить кого-либо. Эти люди многократно проверены нами на деле“.

Какой-то японец, руководитель большой корпорации говорил о том, что хорошо, что брак в его фирме составляет всего одну тысячную процента. Но, замечал он, для покупателя, купившего неисправный прибор, этот брак составляет сто процентов.

Частный случай для человека важнее, чем ворох академических объяснений. Он с недоверием относится к этим объяснениям. Человек смыкает недоверие к объяснениям с недоверием к власти. Ведь разговоры о демографии связаны ещё и с тем, что скоро побегут по квартирам и домам учётчики-переписчики и нас всех посчитают. И обычному человеку как-то от этого неспокойно. Вот его „Ниву“ приписали к военкомату, вот описали его самого…

Это обычного человека несколько тревожит, а уж продавца сыра с мятой справкой о временной регистрации — и подавно.

Я понимаю, что надо старику платить тем и этим, и приходят к нему менты и берут сыр задаром, а потом берёт этот сыр пожарный человек и надзорный врач, но я-то тут при чём?

В другой жизни я бы пришёл к старику и пил бы с ним сладкое, как патока, армянское вино. А в этой, старый и больной, я рассуждаю о демографии.

Да и кто я такой? Меня всего лишь лишили когда-то пяти бутербродов с сыром».

Он говорит: «Я Мурзилку помню. Сейчас есть „Мурзилка“? Не знаете? Я тоже.

Удивительно, почему Мурзилка не на слуху. Почему он не раскручен, как Чебурашка.

Да, я понимаю, что про него снят мультфильм… Впрочем, я не уверен…

Но был, и, кажется, есть ещё известный журнал „Мурзилка“, хоть мы с вами так и не знаем это наверняка. Зато есть роман „Мурзилка против технопупсов“ Я вот в нашей конторе пробил по базе — масса АОЗТ, ООО, и АО с таким названием.

И всё-таки Мурзилка в загоне.

Мурзилка и Незнайка происходят из одной братвы — не то из лапландской тундры, не то из чухонских болот.

Но всё-таки: на голове у него берет — как у спецназовца, а шарф — как у Айседоры Дункан.

Фотоаппарат есть у него, больше не знаем о нём ничего. С ремешком фотоаппарат-то, единственное, что есть на нём из одежды.

Или нет — был, кажется, берет…

Он мохнат, как персонажи порнокомиксов.

Это он, в то время, когда у нас никакого секса не было, сурово спрашивал: что это такое? Туда-сюда обратно, тебе и мне приятно — что, что это? Все про качели подумали, все? В Мурзилке кипит жизнь, он в каждой бочке затычка, у него тоже есть боевые товарищи, правда, неразличимые в тени самого Мурзилки, как спутники Маяковского.

Имя твоё — птица в руке, щелчок аппарата, шевеленье губ.

Имя твоё — восемь букв.

Имя чудесное — сродни „мурзик“, „мурзать“ и „МУР“.

Но он забыт.

Нет, отчего?»

Он говорит: «А я сюда из-за тоски попал. От меня кот ушёл. Вот я и был в печали, а потом врачи говорят, печаль тебя ест, худо тебе, надо лечить, иначе съест тебя печать совсем. Кот у меня был странный, большой и абсолютно чёрный.

Не знаю, люблю ли кошек. Ничего не знаю насчёт кошек. Ни-че-го. Потому как всегда имел дело только с котами.

И, казалось мне всегда, что домашние звери должны приходить в жизнь случайно, как люди. Поэтому и коты у меня появлялись случайно.

Одного, старого, я получил в наследство, будто сын мельника. Сапог у этого кота, правда, не было. Зато уже был замок — огромная квартира, временно, но безраздельно принадлежавшая попавшему в наследство коту. Долго я жил в этом замке с кривыми стенами и скрипучими полами — не по чину. Дети мои разбрелись кто куда, и я много за излишки платил. А работа на автобазе у нас не то, чтобы хлебная.

Но наследный кот давно умер и похоронен у лесного пруда.

А второй, тот, что жил со мной потом, сам вышел из того самого леса и сказал:

— Буду у тебя жить.

В моём доме, кроме постоянно живущих котов, были непостоянно жившие мыши. Потом мыши ушли. Видимо, им не понравилась водолазная участь их сестёр и братьев, что я отправил на изучение мирового океана прямиком через унитаз. Прежний мой старый кот боялся мышей. Как-то я принёс ему мышь, попавшуюся в мышеловку. Он недоверчиво посмотрел на неё, склонив голову. В этот момент мышь взмахнула хвостом и хлопнула мышеловкой об пол. Кот прыгнул на шкаф и больше в тот день не показывался.

Так что я вам рассказал историю мыши, заслужившей свободу. Но на самом деле это-то куда более важная история, чем может вам показаться. Это история по то, как мышь ловит кота. Суть погони в постоянной перемене мест. В том, что беглец и ловец постоянно меняются местами.

Звали его Василий Тёмный. Вскоре, впрочем, переименован он был в Василия Пыльного. Не мог Василий Второй оставить своих лесных привычек — валялся по пыльному полу будто по траве. Любили его женщины, да он их не любил.

Однажды он оцарапал руку вдовушке, за которой я долго и безрезультатно ухаживал, и, когда она после этого случая перестала заходить, пришлось мне напиться. В результате мы с Василием устроили даже пьяный дебош. Налил я ему валерьянки в пробочку, а себе — коньяку. Василий оказался буйным во хмелю, начал драться. Меня на следующий день на автобазе спрашивают:

— Чё это ты в крови?

— Да вот, — отвечал я. — Подрался с котом.

— Из-за чего? — спрашивали они, не отставая.

— Из-за женщины.

Несмотря на это у нас с котом установилась некая связь.

И вот этот толстый и домашний кот вышел вместе со мной из дома, а, выйдя из дома, увидел кошку и погнал за ней. Вылез из шлейки пошёл знакомиться. Давно с кошками, значит, не общался. Судьба его вперёд позвала.

Сначала-то, правда, за день до этого, ко мне влетел мокрый голубь. Не влетел даже, а впал как-то во время дождя, что стоял стеной за окном. Впал голубь и сел на руку.

Я давно знал, что есть такая примета — влетит птица, значит, к смерти. Так бабы у нас на автобазе говорили. Здесь я вам продолжаю тему охоты, о которой читал в книгах. Это тема жизни и смерти, движения к западне, птички к клетке. Жизнь-смерть, любовь-морковь, голуби — птицы мира.

Сначала я по поводу голубя несколько расстроился, но мне сказали, что если птица начинает о стены биться, то это плохо. А вот если о стены не бьётся, то ничего, все будут живы.

Так этот голубь не то, что не рвался никуда, больше того — этого голубя я два часа выгнать не мог. Он залез под стул и выглядывал оттуда. Всё глазом косил. Даже кота моего этот мокрый голубь не боялся.

Кот смотрел на голубя задумчиво, всё размышлял, что ему, коту, нужно теперь сделать.

И вот голубь высох и прыгнул с карниза.

Меня потом спросили на автобазе (там у нас диспетчер была в этом деле продвинутая), не нагадил ли мне голубь на руку. Потому как, говорят, это к деньгам.

Я отвечал, что вроде — нет. Но тут не поймёшь. Он был таким мокрым, что вообще ничего понять было невозможно. Впрочем, рукав он мне всё же намочил — значит, всё же к деньгам, но — небольшим.

В результате на следующий день я лишился кота. Можно сказать, что он был красив, только к жизни не очень приспособлен.

Так и мой кот.

Тогда я даже напился и на потеху добропорядочным соседям горланил из окна, да устал быстро.

Но, прошло несколько дней, и я поймал своего кота. Вышел из дома с твёрдой решимостью ловить котов и поймал. Притихший кот сидел дома.

В ту же ночь приснился мне умерший дедушка. А дедушка был святой. Я тоже теперь дедушка, но святости у меня нет. Нет и кота, но об этом потом.

А дедушка мой во сне был он одет в пальто с каракулевым воротником и в руке держал маленькую сумочку для провизии. Дед был уставшим, но, видимо, там, куда он попал, жизнь требовала не безмятежности, а какой-то хлопотливой пенсионной деятельности.

Видимо, ему досталось в ином мире то же, что и в мире людей.

Мне было очень грустно, что дедушка мой озабочен какими-то бытовыми проблемами. Однако он говорил, что у него всё нормально, и живёт он очень даже неплохо.

Тут я начал предлагать ему помощь, и спрашивал — нельзя ли передать ему посылочку, собрать каких-нибудь продуктов. Он отвечал, что нет, нельзя, да я и сам понимал неуместность и глупость своего предложения.

От встречи с ним, помимо грустного, у меня осталось особое впечатление — я понял, что дедушку не изменила даже смерть, и в загробном мире он живёт теми же привычными и поддерживающими существование заботами, что и прежде.

Проснулся я, пошёл по комнатам, глядь — а кота нет.

На этот раз совсем.

Хотел я водочки попить — а бутылочка у меня совсем пустая, хотя никто из неё не пил. Значит, кот уходил куда-то, отнёс туда водки и привёл оттуда деда встретиться. А потом и сам исчез — окончательно и бесповоротно, будто крылатые голуби-пограничники наглухо закрыли границу между тем миром и этим.

Ну, об этом я на автобазе не стал рассказывать, и так они хотят меня на пенсию выдавить. Только тоска меня взяла, и бок заболел.

Ну и привезли меня сюда. Тут хорошо, не так одиноко. У охранников кошка есть, но, кажется, кошек я не люблю. Во всяком случае, не так как котов».

Он затем и говорит: «А градусников я боюсь, особенно, если они ртутные. Эта ртуть просто ужас — как представишь, что она где-то в щелях паркета лежит и тебе дыхание отравляет, так просто судороги у меня начинаются. Я вот работал на заводе, что на Рогожской заставе, так у нас инженер умер. И умер-то он, даже не когда у нас работал, а на пенсии. Его стали вскрывать, а он весь внутри красный — и ртуть там. Красная ртуть. К нам сразу на завод комиссия, туда-сюда. Вскрыли пол в нашем цеху — и точно: красная ртуть. У нас были какие-то специальные приборы с резиновыми колбами. А в колбах как раз эта ртуть была — ну вот кто-то её нечаянно, а, может, по злому умыслу, под пол пустил. Нам — два дня отгула, а как пришли снова в цех, там уже полы новые.

Я теперь часто на себя в зеркало смотрю — как гляну поутру, вижу: красные глаза, в уголках особенно.

А к вечеру вроде проходит.

Но эта красная ртуть уже никуда из меня не денется, так и помру с ней.

Но хочется, чтоб не так скоро. Оттого я и градусник купил себе нормальный, то есть, электронный».

Он смотрит в потолок и вспоминает: «А я на плавбазе ходил. Матросом. Сильный был такой, крепкий, и жизнь тогда была хорошая справная, блестящая, как селёдка. А когда кошельковый лов, селёдка поздняя, то…

Но я не об том. Была у меня тогда официантка одна — из „Арагви“. Летала ко мне, прям ждала из рейса. А как-то мы пришли раньше, она по всем ресторанам во Владивостоке ездила, меня высматривала. Ещё посылки мне присылала, прям на плавбазу: ну коньячок там, сало, всё для нас тогда было редкостью и дефицитом.

Зато с селёдкой у нас хорошо было. У меня как-то в комнатке остановился рыбмастер с Сахалина, так потом прислал мне полный бочонок селёдки, да такой, что вот целиком достаёшь из бочки, так её без хлеба можно кушать.

А официантка эта была при деньгах, мы с ней как-то полетели из Владика до Хабаровска, потом в Новосибирск, потом в Сочи, потом в Крым, а потом к ней в Москву. И всё гуляли — двое „Жигулей“ прогуляли. Пили крепко, да как-то выходим с ней на улицу Горького, так ей показалось, что ей кольца тело давят. И тогда ну она всё золото с себя срывать — браслеты, серьги — я думаю, полкило на ней этого добра было. Я ползаю, подбираю, а она всё бросает и бросает. Да толку-то — всё жмёт и давит.

Но потом я её бояться стал. Она страстная очень была. Лет на десять меня старше, но сила была в ней необыкновенная. На рыбу-калугу она была похожа, а калуга-рыба особая, редкая. А вот селёдка — рыба глупая, её как дрифтерным ловом берёшь, то в каждой ячейке носом застрянет, шевелится тупо. А по осени видишь сверху косяк, стоит, не двигается, пока ты его кошельком обмётываешь. Кинешь гайку в море, и видно, как стукнет она селёдку по носу, но та лишь хвостом вильнёт и снова стоит на прежнем месте.

Мы с моей официанткой где только не были, что не попробовали, но начал я ею тяготиться, и даже бегать от неё принялся. Уж больно много женской силы в ней, и всё она хочет праздника, а праздника ей всё мало. Это как с долгами — занимаешь снова, чтоб прежнее отдать. А у меня тогда деньги текли, как селёдка по палубе — без счёта, только серебро на солнце играет. Но тяжко, тяжко мне становилось — вдруг она меня ещё и кончит, от чувств своих, от их переполнения.

А потом и вовсе на полгода ушёл, а затем уволился. По рыбколхозам работал, а затем на краболов пошёл. Но краб — не рыба, его полюбить нельзя. Просто краба берёшь, пообрываешь ему там, что надо, и в банку с морской водой, она ведь солёная, и — под пар с машинного. Вот и ешь, как хлеб.

А как-то из рейса пришёл, встретил знакомого:

— Помнишь меня? — спрашивает.

— Что ж не помнить? Здравствуй, Гриша.

— А Галю помнишь?

Забудешь её, как же.

— Знаешь, — говорит, — что с ней стало?

И рассказывает — дескать, началась у неё новая любовь, да только мужик там был не как я, — с большим окладом да всякими надбавками, — а какой-то хлыст, всё деньги с неё тянул, а потом бросил. Так она его зарезала. Пять лет ей дали и химию потом довесили.

Ну а я что-то так загрустил, что стал криль ловить. А криль — вовсе без души, существо полезное, да только неинтересное».

Он говорит: «Да женщины вообще — чудо. Я вам вот какой случай расскажу: одна моя знакомая скорбно рассказывала о своей печальной любви. Любовь прекратилась, мужчина её мечты снова вернулся в исходное положение мечты, и надежды на возврат не было.

И вот она, из последних сил сдерживая слёзы, говорила:

— Он сейчас едет по улицам в своей очень дорогой, да, очень дорогой машине… А я… Я — здесь и реву. Ну, Господи, за что мне всё это… Я же не влюблялась никогда, мне это не свойственно. А мужик-то дерьмо, и я это понимала, а теперь состояние влюблённости достало меня в самый последний момент, когда надо было праздновать День независимости от мужчин… И вот теперь он едет в своей машине… Такой дорогой машине, да. Нет, ты не представляешь, какая офигенно дорогая у него машина!.. Мне от этого плакать хочется, точно».

Он говорит: «А вот ещё — была у меня светская знакомая. И был у неё роман с одним иностранным гражданином. Вообще, она тяготела к изысканным персонажам, желательно — иностранного производства. Нашёлся очередной представитель этого племени — из-за океана, из Четвёртого, значит, Рима. Иностранный гражданин признался ей в любви и предложил брак. Предложил он это по телефону, а барышня, слушая это признание, наблюдала по телевизору многократно умноженные в новостях, в который уже раз рушащиеся небоскрёбы в Нью-Йорке.

Она мрачно спросила:

— А как у вас Доу-Джонс?

— Что? — не понял иностранный человек.

— У вас упал Доу-Джонс.

— Ты понимаешь, надеюсь, — спросил иностранный человек, — что второй раз я этого предложения не сделаю.

— У вас упал Доу-Джонс. Как встанет, так и поговорим. Пока лежит — я ни о чём говорить не буду.

В этот момент на экране к небоскрёбу в сотый раз подруливал Боинг.

Вот ведь круто, вот она Россия. Отказать мечте своей жизни из-за нестояния какого-то там Доу-Джонса.

Есть женщины в русских селеньях, которым нужно, чтобы у любимого стояло всё — от волос дыбом до Доу-Джонса в бегущей строке новостей.

А вы тут говорите о неразборчивости».

Он говорит: «Знавал я одну молодую женщину, что, занимаясь наукой, часто путешествовала с одной конференции на другую, с семинара на семинар. У неё был особого вида спорт — на конференциях она заводила стремительные романы и у всех мужчин, с которыми переспала, отбирала бейджики.

Попав к ней в дом, я поразился разнообразию её коллекции.

Создавалось впечатление, что с некоторыми докладчиками она спала исключительно ради пополнения собрания. Мускулы и деньги пасовали перед бликами пластика, логотипами и разнообразием шрифтов.

Очень странное впечатление производила эта стена между двумя шкафами. Как бабочки, приколотые и распятые, жили там разноцветные прямоугольники — символы мужского достоинства и успеха.

Я там был третий — в нижнем ряду».

Он говорит: «Мы вот тут все люди пожившие, оттого помним спор про физиков и лириков — кто, значит, круче. Мне это всегда радостно, потому что я как раз из физиков был. Дело ещё в том, что в середине прошлого века соотношение зарплат „физиков“ и „лириков“ было удивительным. В пользу, разумеется, первых. Ну и из-за этого, а ещё из-за того, что в этой условной „физике“ ты мог искупить недостаточную преданность результатами, народилось большое количество „физиков“ по формальным критериям имевших отношение к точным наукам, а на деле были скучающими „лириками“. У нас ведь ещё эрудиция была — вместо нормального образования.

Средний физик был более информирован, чем средний лирик. Английский язык был естественен у людей технического склада, Вот, к примеру, среди моих друзей было больше прочитавших историю про Кольца Всевластья, чем у филологов.

Да ладно — никакого „среднего гуманитария“ и „среднего физика“ нет. Кто он — средний физик? Лаборант? Неудачливый инженер? Лузер-мнс? С гуманитарием ровно тоже самое. Лёгкость тут кажущаяся — в лингвистике сплошь математические методы, а инженерные расчёты могут быть вполне туповаты — с использованием программ автоматического проектирования. Но я вернусь к финансам. Жизнь меня приучила к тому, что во всяком непонятном явлении в первую очередь первым делом нужно смотреть на финансовые потоки. В области естественных наук у нас нынче не очень велики зарплаты, меж тем, в „лирической“ области коэффициент отдачи куда больше. Вот физическая область и скукожилась — перетекла куда-то через терминалы Шереметьево.

Ну вот тут наш сосед начал нам рассказывать про то, что есть люди с аналитическим мышлением и без такого. А я скажу по-старому — есть люди с дисциплиной мышления и без дисциплины.

Самое интересное сейчас — „лирики“, паразитирующие на „физике“. Учёные в области гуманитарных наук, жонглирующие математическими и физическими понятиями, как заклинаниями, непонятными обывателю или чиновнику.

Но, в общем, разговор о бывших физиках и бывших лириках, припрятанные в памяти как свинчатка, интегралы, послевкусие семидесятых-восьмидесятых давно протухли.

Я же вам расскажу жизнеутверждающую историю о пользе знаний и радости спасения от опасности.

Однажды я ехал по иностранному городу Парижу в метро.

Район глухой, поздно. В вагоне я один, и вдруг — входит негр. Большой негр, страшный. И явно собирается меня грабить. Сначала грабить, а потом — убивать. Потому что лицо у него зверское-зверское. А в руке бумажка — значит, явно киллер со списком.

Сейчас спросит: „Вы из каких?“.. И не разбирая мой плохой французский язык про то, что я тут у вас физической теорией занимаюсь в своём пожилом возрасте, подытожит: „А, неважно… Получай!“..

Я притворился, что сейчас выйду, и встал рядом.

Приготовился биться.

Дескать, не на таковских напали.

Вспомнил я тогда хриплый голос Высоцкого, „ударил первым я тогда — так было надо“, дворовые драки и драки в школьном сортире вспомнил, вспомнил про Патриса Лумумбу зачем-то — видно, оттого, что нам всем объяснили, что французов надо за Пушкина лупить, а неграм можно разве что их же Лумумбу приписать.

Но в последний момент заглянул к страшному киллеру в бумажку — а там какая-то функция разложена в ряд Фурье. Негр посмотрит в бумажку, ужаснётся, и ещё не успев стереть эту ненависть с лица, взгляд свой бросает в окружающее пространство. Попадая злобным взглядом по случайности на меня.

И я успокоился.

А ведь сначала жутко насторожился».

А затем он говорит: «А я в телохранители устроился. Впрочем, это только так тогда называлось, потому что все насмотрелись иностранных фильмов, и форс был важнее смысла слов. Мать всё равно боялась ужасно, плакала: „Ты из огня, да сразу в полымя“. Но, по правде, я ведь слугой тогда устроился — к одной актрисе, чтобы, значит, в ресторанах к ней не приставали, или на улице кто-нибудь нескромно не кинулся. Платил мне её папик, человек странный, к тому же я не сразу понял, что он её просто ревнует, но ревнует по-новому. Дескать, пусть гуляет, только чтоб он знал, а другие не знали.

Поехали мы как-то ранней весной в Сочи, где было два прекрасных, по советским ещё меркам, международных отеля. У меня номер был с раздвижной дверью на балкон, где море и прочая красота, виды и дали, то есть не сэкономили на мне, спасибо. Ну и работы почти нет, оттого что хозяйка моя занемогла желудком и третий день из своего номера не вылезает.

А я крепкий был такой, от прежней резвой службы не отошёл, и на рассвете всё выходил поразмяться. Бегал там по пляжу и даже окунался. А на пляже — никого, кое-где ещё снег лежит, и только стоят недопитые бокалы на столиках, оставшиеся от прошлого вечера. Ну, я и макался на свою короткую минуту „по-взрослому“, с экономией одежды.

Да только оказалось, что в это же время там происходила сходка грузинских воров — это у них принято, на нейтральной территории встречаться. Мужчины там дела обсуждают, а жёны их, затянутые в чёрное, ходили как призраки. Впрочем, под настоящей охраной.

И вот одна такая оказывается рядом. Стоит она сверху, а я ещё в воде. А за ней два здоровых лба при стволах. Ну, думаю, даже с мороженым хреном меня застрелят за неуважительность.

— Хорошая вода? — спрашивает она вдруг.

— Хорошая, — говорю, — прелесть, что за вода. Лучше не бывает, рекомендую. Практически как в раю себя почувствуете.

А сам льдинки всё отталкиваю.

Вот было самое опасное, что я на этой службе испытал.

А потом актриса с папиком поругались, да меня и рассчитали».

Он долго молчит, трогает стену, а потом говорит: «Я американцев не любил никогда. Не то, чтобы уж так не любил конкретно, или как вероятного противника, а вот не лежала у меня душа. Ну и, действительно, я двадцать пять лет с ними воевать готовился, а они со мной.

А потом, когда я в банке работал, нас, в качестве оплаченной радости, в Непал повезли. Там модные всякие слова говорили, тимспирит какой-то, но я так понимаю, это всё обычный туризм за банковский счёт. Какой у меня в службе безопасности тимспирит? У меня и с обычным спиритом не забалуешь.

А всё же поехал. Горы, красота, усиленное питание.

Мы гусиным шагом взад-вперёд ходим — от одного горного отеля до другого. И вот увидел я американца — меня ещё ткнули локтем в бок: „Смотри, Иваныч, на тебя похож“.

И правда, похож. Невысокий, крепенький, а с лицом известная штука — все люди смотрят не на лицо, а на что-то немногое — на разрез глаз, форму носа. Оттого при проверке документов мы всех китайцев за одного принимаем, а они нам тем же отвечают. Не умеют люди на документы смотреть.

Смотрю я — американец такой собранный, аккуратный, идёт по тропе не быстро, не медленно.

С выправкой, я бы сказал. Видно — не из гражданских.

Мы на привале с ним стыкнулись. Он там в камнях сидел, поставил себе газовый примус. Грамотно так поставил, с подветренной стороны. Его и не видно вовсе.

Я подошёл и к нам зову. Это секретарши меня попросили, они им очень заинтересовались. „Русское гостеприимство, — говорю. — Добро пожаловать к нашему шалашу“. А он улыбается и отвечает, что нет, девки у вас пригожие, я оценил, но не в этот раз.

И понятно мне стало, что он сам по себе, без баб этих глупых идёт, и без дурацких этих мантр в голове. И без пенсионных восторгов, как разные европейские старушки.

Вот думаю, молодец какой.

За нами джипы приехали — на ночлег везти, а он покрутил головой, на звёзды глянул, вижу — определился. Кинул рюкзак за спину, да и ушёл.

И потом я его в отеле видел.

Ему говорят: „А вы на дискотеку сходите, у нас хорошая дискотека“. А он всё улыбается: „Я, — говорит, — танцую со звёздами. Что мне ваши дела“.

Говорят, американцы — дрянь. Но мне-то достался этот.

Вот те, что к нам в банк приезжают, действительно неважные. Вроде бы всё как у нас, разрез глаз, рот, нос — а видно, дрянь. Но я никому, конечно, не говорю, зачем?

А вот тот был — настоящий.

С таким и воевать бы было — одно удовольствие».

Он говорит при этом: «Я рано начал за границу ездить. Ну, ты помнишь, первый раз в школе, когда нас всех в ГДР повезли. Ты не ездил? А я поехал, конечно. Там смешно было. Немцы все сексом были озабочены. И ещё таблички на туалете поменяли — мужской с женским.

Да не в этом дело — когда ездить можно стало, я всей семьёй катался. А я на машине люблю — самолёты это не для меня.

Да только тогда можно было копейки какие-то поменять. На гамбургеры — и то не хватит.

Но у меня был однокурсник-узбек, а сеструха его в Париже жила.

Вот мы и договорились — я ему рублей на пять тонн грина, а сеструха его в Париже мне местными отдаст. Или — зеленью, неважно.

Вот и поехали — правда, деньги у меня, что я с собой взял, ещё в Германии кончились. Но до Парижа я дотянул, на остаточном бензине. Я уже с некоторой тревогой, у меня ведь жена, двое детей на заднем сиденье, а эту сеструху я в глаза не видел.

Ну, покружил по Парижу, нашёл улицу — не в самом центре.

Притормозил.

Стал на звоночек жать.

Долго мне не открывали. Вдруг дверь заскрипела и выходят: мужик довольно пожилой и с ним девка. Ну, действительно узбечка, я в этом понимаю. Ах, говорит жаль, что вы не позвонили, мы сейчас уходим, у нас тут приём, но вы проходите в дом, располагайтесь, потом поговорим.

Мы и прошли. Оказалось, что это огромный трёхэтажный дом — нашли там на втором этаже комнаты, в одну мы с женой заселились, в другую дети.

Выспались, да как-то жрать охота, а в доме никого, да и денег не прибавилось.

Нашёл я кухню, там пустовато, но я обнаружил макароны, так варёными макаронами с солью и закусили. Детей наново уложили спать, да я смотрю — не спят, о чём-то спорят. Пошёл я к ним, а они в окно пальцем тычут. Глянул я в это окно, а там лес, да не простой. На прогалине стоят трансвеститы в ряд, а дети мои спорят, кого из них первого выберут. Ну и выигравший проигравшему щелбаны лупит.

Прекратил я это дело, задёрнул шторы и пошёл спать.

Хозяева в ту ночь вовсе не появились.

Мы проснулись — и ну снова в кухню, провиант искать. Нашли что-то, грызём. Но вдруг стенка в кухне раздвигается в самом неожиданном месте, и входят парень с девушкой.

„Салют, салют“, — говорят. Ну, мы им тем же отвечаем.

Эти двое в комнаты куда-то ушли, а вышли с огромными сумками. А парень ещё какое-то блюдо со стены снял, да в сумку до кучи сунул. Мы сидим на ровной попе, что это такое — не понимаем. Чувствуем, что на нас ещё не только это блюдо навесят, но ещё и всё остальное.

Стал я тогда своему узбеку звонить в Москву.

Дозвонился.

„А, — говорит, — не парься, братан. Всё тебе будет. Ничего не бойся, у этого француза, говорит, просто весь дом описан за долги перед бывшей женой. А парень этот — его сын от другого, первого брака. Он блюдо не спёр, а по договорённости с отцом, наверное, вынес“.

Продолжаем ждать. Погуляли вокруг дома с детьми, да так, чтобы особенно к трансвеститам на рабочую площадку не заглядывать. Но делать нечего. Снова спать легли.

Слышу, посреди ночи дверь хлопнула, шаги какие-то, а потом из дальних комнат крики раздаются — и не поймёшь, режут хозяева друг друга, или всё же любятся. Вышел я в коридор и гадаю — любятся или режут. Непонятно.

Но от усталости и отупения махнул рукой и решил не вмешиваться.

А проснулся — опять никого нет.

Принялся я тогда снова в Москву звонить.

„А, — говорит узбек, — не парься, они поругались просто. Сестра в Бельгию уехала“.

„Ну, твою ж мать, а где деньги-то мои?“

„А, — спокойно он мне говорит, — не парься. — Я позвонил его пацану, он тебе всё отдаст. Записывай адрес“.

Записал я адрес, взял дочку с сыном, потому что они уже начали чужой дом разносить, и пошёл за деньгами.

Дошёл до этой улицы, спрашиваю у полицейской женщины, правильно ли я иду. А полицейская, такая здоровая негритянка, смотрит на меня с некоторым осуждением, и говорит — правильно, дескать. А сама — то на меня посмотрит, то на детей, и всё именно с некоторым осуждением.

Пошли мы по улице, и тут я понял, отчего так на меня местные правоохранительные органы топорщились. Всё оттого, что в каждом доме, как в витрине, пожилые некрасивые бабы стоят, а мои отпрыски в них пальцами тычут и подмигивают. Но как-то, тем не менее, добрался я до нужного дома — смотрю, а там на первом этаже будто магазин готового платья. Да только платье какое-то странное, висит на длиннющих палках от стены до стены, и снять его, главное, оттуда никак нельзя. Ясно, что эти брюки с куртками там только для отвода глаз. Я только попытался подняться на второй этаж, но из воздуха сгустился какой-то амбал и говорит: „Вам туда не нужно, месье. Просто скажите, кто вы и к кому“.

Я имя назвал, амбал и исчез. Потом возвращается и суёт мне конверт.

Я сунул туда руку, пересчитал. Пять штук, всё как обещано.

Подхватил детей, да и ходу оттуда.

Позвонил потом и своему узбеку, а он отвечает: „А, ты не парься. Только не парься, да? Этот чувак там в качестве фашиста политикой занимается, ну нормально, да?“

Хрен, думаю, с этим Лувром, завезли детей в Диснейленд, а потом и ломанулись прочь.

От добра добра не ищут.

Я это тебе вот к чему рассказываю — ничего лучше, чем пластиковые карты, человечество ещё не изобрело. Ответственно тебе говорю».

Он ставит стакан на тумбочку и говорит: «А друга моего одна гражданка пригласила на Новый год к себе в общежитие. Танцы-шманцы, море пойла, и, самое главное, он уже с дамой, то есть искать ничего не надо, можно расслабиться. Ну и расслабился он — литра на полтора. Потом она притащила его в комнату, упала на кровать, повалила, и давай целовать, да так настойчиво, что у него это вызвало рвотный рефлекс.

Пришёл он ко мне, неудовлетворённый и печальный.

Чтобы утешить его, я ему рассказал историю про искусственное дыхание.

В одной медицинской организации я как-то видел манекен, на котором отрабатывают навыки искусственного дыхания.

— А что это он у вас какой-то странный? — спрашиваю.

Сотрудники медицинской организации мне печально рассказывают, что вот была тут медсестра нетрезвая, начала, извините, „рот в рот“ делать, да не сдержалась.

Очень извинялась, потом вымыла манекен, попробовала снова.

И с тем же результатом.

До белизны его замыли.

Ну а переживать-то что?

Житейское-то дело — будешь болтаться между жизнью и смертью, так что тебе до чистоты и благоухания.

Так и в любви — любовь ведь, что смерть. Не бойся ничего, да только умойся, конечно».

Он говорит:

«А я пью мало, хоть всю жизнь водкой занимался.

И больше всего ненавидел застолья. Приду куда-нибудь, так обязательно хозяева говорят: а вот Анатолий Петрович, он водкой занимается. И все так сразу начинают меня расспрашивать, правда ли её Менделеев придумал. А как скажу, что Менделеев не придумал, так они начинают спорить, сколько водка в 1955 году стоила. Ну, как повымерли эти, так на смену пришли те, что спорят, почём она была в 1975 году.

Или заведут разговор о гранёных стаканах и кто-то, закатив глаза, спросит:

— А знаете ли вы, сколько граней у гранёного стакана?

И через паузу обращаются ко мне, как к арбитру изящных искусств.

Отвлекают от салата, или там, от селёдки под шубой.

И про Менделеева я им рассказывал, и ответ про гранёный стакан, и про ректификационные колонны.

Это всё было донельзя утомительно.

А водка строгий напиток.

Вот коньяк менее требователен, а водка требует температуры и закуски… Впрочем, что это я.

Ну, привык, да.

Но я ведь не производил водку, я ей торговал. Но у нас, кто вообще к ней имеет отношение — тот вроде как к культу причастен. Что-то вроде посвящённого.

А водка такой продукт, что в ней много от этикетки. Ну ещё от бутылки. Вот как-то давно у меня были клиенты, что выпустили водку в виде снаряда. Я тому не весьма удивился — торговал я водками и в виде мечей, и в виде ружей, и даже редкими бутылками в виде самовара.

Приехал к ним в офис, там, на видном месте стоял стенд, где сверкала этикетками их жидкая продукция. Среди прочих была знаменитая бутылка в виде снаряда. Мне, правда, говорят, что это не снаряд, а патрон.

Говорю:

— Мне рассказывали про эту бутылку странную историю…

— А какую именно? — насторожились хозяева.

— Ну, — отвечаю, — было несколько братков, один убил другого на разборке, а третий заказал в память убитого производство водки. И её в честь покойного назвали.

— О, нет! Совсем нет, — ответила мне тогда начальственная женщина с улыбкой, — Как вы могли подумать! Это всё было совсем по-другому…

— А как же?

— Их было трое, и они были учредители одной фирмы. И один из них действительно… хм… пал.

— Пал? В смысле?

— То есть, погиб. Кто-то его заказал. И вот тогда его жена придумала про водку… Тут, главное, придумать что-то трогательное — сначала мы думали загадки какие-нибудь, но про то, сколько граней у гранёного стакана, про Менделеева… А теперь мы придумали водку, где на этикетке птицы летят. Ну, помните, — в строю там промежуток малый, быть может, это место для меня. Не помните? Ну, песня такая, Бернес её ещё пел. Мы когда эту водку придумали, так плакали. А один наш начальник так пел даже.

Пел и плакал.

А мы подпевали, знаете как трогательно? Про погибших потому что.

— Ну, разумеется, — поспешил согласиться я, — конечно».

Он говорит: «Мы с друзьями любим собираться без жён.

Как-то сошлись за столом как державы-победительницы, как герои анекдотов, как три товарища и три поросёнка.

Начали говорить о былом.

Один из нас предпочитал играть в компьютерные игры, которые, знаешь, предназначены для ломки клавиатуры. „Doom“ пел в его телефоне, а по улицам он двигался как Дюк Ньюкем. Другой предпочитал медленный онанизм стратегических игр, он часами мог смотреть на шкалы в углу экрана и улыбаться своим достижениям — два пункта вверх на зелёной и полная стабильность на красной.

Я вот любил ночное очарование квестов, запутанные интерьеры чужих комнат, затхлые лестницы старинных особняков и лесистые местности, обильные магическими предметами. Квесты были играми, что обросли правилами и ритуалами — от медлительного коньяка и шерлокхолмсовского пыхтения трубкой до неписанного этикета. Думаешь, можно подглядеть в солюшене? Нельзя, нельзя! Подглядишь один раз, будешь как жена, подделывающая оргазмы. Настоящим никогда больше не поверит. Сам себе не поверишь.

Оттого можно в любое время дня и ночи совершить звонок другу, спросить его о чём-то, обрисовать ситуацию, и, путаясь в числительных, описать свои шаги. И вот уже, если решение не подсказано сразу, на разных концах города два человека, дыша в телефонные трубки, бродят по одним и тем же комнатам.

Это нормально.

Это правильно.

Я часто рассказывал об этом и ещё полдюжины иных правил игры, но однажды, впрочем, это привело к неожиданным последствиям. Как-то ночью меня разбудил телефонный звонок — так, кстати, начинаются все мерзкие детективные романы. Кругом струилась слякотная зимняя ночь, снег хлюпал под шинами редких автомобилей, а в трубке раздался печальный голос моего друга:

— Знаешь, ко мне пришла смерть, но я не знаю, что ей предложить.

Я сразу все понял. Я представил, как одеваюсь наспех, и оскальзываясь в снежной воде останавливаю попутную машину, думая: успеть — не успеть, закрыты ли там окна… Прошли несколько томительных секунд, и голос снова зазвучал в чёрной пластмассе:

— Видишь ли, смерть хочет паштета, а у меня нет ничего, чтобы его приготовить…

Тут я снова понял всё, но — иначе.

Я как-то подарил другу игру имени Монти Пайтона, в которой страшная смерть приходила к бестолковым сквайрам и клала их рылами в тарелки. Лососёвый паштет был несвеж, лососёвый паштет протух, и ничего с этим нельзя было поделать. Перед гостями было неудобно, и перед американскими друзьями было неудобно, но конец и в этом ролике, и в этой игре был один — души, отделённые от тел, садились в души автомобилей, отделённые от жестяных коробок, и все летели за смертью точь-в-точь как в известном фильме режиссера Бергмана „Седьмая печать“.

Однако тухлый паштет не складывался в компьютере моего друга — укроп был забыт на одном уровне, а луковица — на другом. Придя в себя и чувствуя, как втягиваются мурашки обратно в кожу, я начал уныло и монотонно перечислять рецептуру паштета, которую требовали остроумцы, сочинившие игру.

Затем засунул телефон под подушку и заснул. Плыву себе среди московской ночи на встречу с голыми тётками в шлемах для регби, протестантами с презервативами и многодетными католиками, а также сварой старых офисных пердунов, вообразивших себя пиратами».

Он говорит: «Я во всем люблю порядок и точность, а ещё, чтобы опечаток не было.

Когда я школу закончил, то считал себя довольно грамотным человеком. Так, собственно, и было — и вовсе не потому, что я хорошо помнил правила. Просто я очень много читал и запоминал верный вид слова или предложения. Как иероглиф. У нас-то везде корректоры были — целая армия.

С тех пор много воды утекло, и вообще все переменилось.

Мы как-то поехали в Китай, почетные гости, всё-таки трубу туда тянем. Там торжественные мероприятия: с их стороны — балет, с нашей — хор.

У них человек двести на сцене, ясно, что людей там много, даже избыточно много, я бы сказал.

Но надо своих граждан чем-то занять, отношусь с пониманием.

Так что наблюдаем мы с главным инженером танец „Река Хэйлудзян длинная“, и понятно нам, что в нем ни одна камышинка не забыта, да и все рыбы этой реки представлены. Длилось это бесконечно, как бесконечно на заднике лазерами рисовали русско-китайский узор. Он все разворачивался, как какой-то бесконечный жостовский поднос, и меня он вконец загипнотизировал.

Но тут и наши подоспели. Наших тоже немало было — двести не двести, но человек пятьдесят точно.

Тут я и увидел русский хор во всем его изобилии.

С ай-люли и ой-держите-меня-семеро.

Китайцы им довольно смешно подпевают, однако ж и тут я с уважением.

Смеяться над тем, как китайцы по-русски говорят и пишут? Я и сам видал в Харбине вывеску „Отелище Санкт-Петербург“. Петербург тоже с ошибкой, но не помню какой. А уж сколько ошибок я в документации насчитал — не счесть. За такие ошибки русский человек своего соотечественника полжизни поедом будет есть и все не насытится. А китайцы — ничего, для них время главнее. Чем больше, тем лучше. Смешки на вороту не виснут, а пока ты будешь ошибки исправлять, да правильно их иероглифы писать, они тебе лишние сто тысяч чайников продадут. И мильон отверток в придачу.

Под конец наши спели „Катюшу“ и вызвали у публики сущий восторг. „Катюшу“ тут пели все — радио на улице, телевизор в автобусе и женский военный оркестр по звучанию, правда, похожий на выводок резиновых утят.

Но тут приехали настоящие. Специалисты приехали, что не только нот, но и падежей не путают.

Это как если бы в восьмидесятом году прошел слух, что к нам с гастролью пожаловал человек, правильно поющий „Шизгару“. „Шизгару“ помнишь? А, ну да неважно.

Даже мой главный инженер, что на просмотр не отвлекался, а всё чертил да прикидывал что-то про нашу трубу в блокнотике, ручку бросил и голову в плечи втянул.

Ай, держите меня семеро, ай люли, и всё такое се тре жюли.

Одним словом, начался такой рев, что его не сразу заглушил залп фейерверка.

В общем, как не криво у китайцев с чужими языками, а проняло их правильное пение. Придет к ним точность и русская грамматика, чую я.

Хотя, может в этом и погибель для их небрежной империи.

Как для нашей как-то случилось».

Он говорит: «А с Петровичем неприятная история получилась. И всё потому что ему было неподвластно метафорическое рассуждение. То есть, оно владело им, а не он им пользовался. Во всём он видел какое-то иносказание, а как начнёт дорогу в туалет спрашивать, то вечно его то в храм посылают, то в библиотеку.

Мы на англичан тогда работали в одном среднеазиатском аэропорту.

Прибегает он как-то к нам и кричит, что пришла телефонограмма: „Никаких обезьян на борту“.

— Это ещё как? — кричит. — У нас полборта таких, надо ссаживать!

А поскольку он был мужчина заполошный, то у нас началось бурление и ужас.

Дело, оказывается, было в том, что в Африке вышла у англичан заковыка с обезьянами. Повезли они обезьян из Африки куда-то в прочие, высокоразвитые места, где на обезьян смотрят за деньги. Ну, повезли, разумеется, в клетке, не так чтобы в салоне. Но беда в том, что тем же бортом в грузовом трюме повезли бегемота. Бегемот большой, везут его, как трактор — ноги закрепляют, а под брюхо подводят брезент, и висит бегемот как весёлые женщины в неприличных фильмах. А чтобы бегемот чего лишнего не сделал, то ему обматывают пасть специальным скотчем.

Ну и висит бегемот в этаком виде, да только ему поставили клетку под нос. А в клетке обезьяны.

Обезьяны бегемота увидели, и ну веселиться. А бегемот только глазами зыркает и переживает.

Обезьяны прыгают, и хоть достать бегемота не могут, радуются его униженному положению, а потом и вовсе стали его какашками закидывать.

Гадят, хохочут, кидаются.

А самолёт летит.

Бегемот повисел в своей косынке, а потом и обвис. Умер от обиды.

Или от инфаркта, как сказали ветеринары.

Поэтому решили англичане больше никаких обезьян не возить. Ни под каким видом, нигде и никогда — и издали строгий циркуляр.

А Петровича с его неуместной исполнительностью, конечно, остановили, всех успокоили, да только всё равно со службы выгнали.

Метафорист хренов, нам его долго поминали».

Он говорит: «…Сейчас все слишком много ездят. Бессмысленность этого понимаешь, только если достаточно долго лежишь на одном месте. Больше тебе скажу, никто не знает, что смотреть в чужих местах. Вот я живу в Москве и иногда показывал мой город приезжим людям. Тут есть два способа: ну, надо человеку увидеть Красную площадь. Или что-то в похожем стиле — и вот ты тащишься туда вместе с гостем.

Иногда тебе жалко денег на билеты или там жалко времени.

Со мной такое бывало и с другой стороны — вот идёшь по улице, и понимаешь, что твой троюродный брат тебя потихоньку начинает ненавидеть, а тебе-то ни за каким хреном не сдалась наша художественная галерея.

Мне, кстати, легче всего было с мизантропами из других городов. Мы с ними мрачно выходили в их утренние города, выветривая вчерашний праздник моего появления.

— Это — Саныч, — мрачно говорил абориген. — Знаменитость.

— Почему? — спрашивал я.

— Не разбавляет, — отвечал мой абориген. — Один на всём побережье не разбавляет. Мы садились под тент с полустёртыми надписями и пили разбавленный рислинг Саныча.

Или я приезжал в странную местность, и новый знакомый брезгливо тыкал пальцем в разрушенные ракетные шахты.

— Чё там?

— Бесы, — отвечал хмурый человек. — Туристы ещё тут пропали. Аномальная зона.

— А как это вышло? — невежливо спрашивал я.

— Да хрен его знает, — говорил он, предоставляя мне на письме заменить существительное. — Ты знаешь, поедем лучше к ребятам, они тут сома поймали.

— В шахте?

Тут он молча поворачивается, и я тороплюсь за ним к трактору, надеясь, что он разрешит мне ехать внутри, а не снаружи.

Я не буду тебе рассказывать те истории, которые случались со многими — когда в гости приехала подруга дальней родственницы, которая тебе нравится. Второй способ — показать гостю что-то тайное. Солнечные часы на Мясницкой, скверик со странным памятником, Люблинские фильтрационные поля, наконец. Нормальному человеку нечего показывать дом Пашкова в Москве. Во-первых, человек средних лет дом Пашкова может найти сам, видел его неоднократно, да и тут надо о нём что-то интересное рассказать (а не лезть в Википедию украдкой и с телефона). Нет, если у вас знакомый сторож в зоопарке, который может пустить туда ночью, если можно доставить гостя в тайные ходы туннеля на Алабяна или заброшенную усадьбу. Или всяко куда-то без билетов провести, тогда — да.

Меня как-то провели на маленький завод. Там кузнечный молот, поднимается-поднимается — и… фигак! фигак!

А болванку под ним даже не видно.

Ты голову втягиваешь так, что каска врезается в плечи, а он снова — фигак!

Красота.

Или вот на сыроварне я как-то был — впечатлён был несказанно».

Он говорит: «А когда очень больно, думаешь, конечно, о смерти. Но эти мысли довольно быстро уходят, человек вообще сильно к жизни привязан.

Для того, чтобы к смерти прийти, нужна долгая школа одиночества.

Вот был у меня друг, что давно уехал — да не на Брайтон или там в Тель-Авив, а в совсем далёкую страну, под пальмы.

Жил там один, семейная жизнь у него не заладилась.

Я приезжал к нему и думал, что, несмотря ни на что, жизнь его неплоха.

Только однажды, когда мы ехали в ночи и остановились на какой-то заправочной станции в Андах, он пошатнулся, и пришлось его поддержать.

Был раньше он высок и тяжёл, можно сказать, грузен.

А за время жизни вдалеке стал похож на какого-то конкистадора. Загорелый, с бородкой, красавец, — но, оказалось, точила его болезнь.

Он пришёл в себя и начал мне пистолет свой показывать.

Там было разрешено свободное ношение оружия, и, первое, что он сделал, приехав туда, так завёл себе этот пистолет.

А главное, пистолет этот я в руках держал.

— Хочешь, — говорит он мне, — пострелять?

— Ну его, — отвечаю. — Настрелялся.

А пистолет был такой большой, под рост ему. Удачная модель, бразильский аналог „Беретты“.

И я ещё несколько минут помнил, какой у него магазин — двухрядный или нет, и какова скорострельность, с такой гордостью он говорил о нём — поневоле запомнишь.

А сам уже тогда был болен; и как его повело на бензозаправке, и вес его большого тела, я потом часто вспоминал.

Ну и поехали дальше.

А дальше был океан, и будто бы всё хорошо».

А ещё он говорит: «Она не придёт. А Фролов и вовсе во Францию уехал. До Фролова сейчас не достучишься, гон у него сейчас. Негритянок, поди, французских ловит. А она… Не, она не придёт — у меня с ней странная история приключилась. Она меня приревновала. Пришли все они ко мне в гости: жена, понимаешь, уехала, родители — на даче. Фролов пришёл с коньяком. Пришла ещё такая прекрасная девушка — из бухгалтерии, ну к ней она и приревновала. „Нет, — позвонила и говорит, — не надо нам больше видеться“. И главное, какую глупость ещё уделала — она босоножки этой девушки зачем-то спрятала.

Что, говоришь, Фролов их мог по пьяни, одеваясь, куда-то запинать? Нет, шалишь.

Она их под одеяло в соседней комнате засунула.

Мы их еле-еле наутро нашли».

Он провожает гостей до лифта и говорит, распределяя продукты в тумбочке: «Я гостей люблю, я одиноких женщин с прицелом опасаюсь. Одинокие мужчины ещё страшнее — если они не находят женщин, то вкладываются в мужскую дружбу, состоящую из разговоров под водочку.

Ты, наверное, знаешь, что есть такой жанр — поиски пары для кого-нибудь из друзей.

Чаще всего это делается на выпасе — где-нибудь на природе, среди трав и чадящих мангалов.

Вот эта подруга моего приятеля, что сейчас приходила, как-то, ощупывая меня взглядом, как помидор в „Пятёрочке“, сказала, что если я займусь собой, то могу на что-то рассчитывать у женщин. Ну и похудею… Тут она сделала неопределённое движение, которое означало, что мне нужно уменьшиться вдвое.

Но я был мудр и не острил по этому поводу.

Это был тот случай, когда хозяйка придирчиво смотрит, чтобы все за столом прилежно ели. Когда кто-то рассеянно смотрит в окно, это хозяйку настораживает. Мне, впрочем, нужно сказать честно — мужчине льстит, когда им интересуется сводня.

Это поднимает самооценку, даже у такого, как я.

Как-то эта милая дама придирчиво спрашивала меня, понравилась ли мне её подруга, что я видел в прошлый раз. Мне хватило милосердия не касаться темы усов и того, что не только я могу уменьшаться в размерах.

Подруга эта шла в бассейн, и её уговорили поехать кататься, потому что там будет интересный мужчина. Не представляю, до какой степени отчаяния можно дойти, чтобы не пойти в бассейн в таком случае. Но, так или иначе, мы оказались в одном автомобиле, и оказалось, что она из Тольятти. Я сказал, что работал с Тольятти лет десять назад, а мой однокурсник был членом совета директоров Автоваза. Тогда она мне рассказала, что её родной город разорили москвичи, чемоданами вывозя оттуда деньги, и она была вынуждена переехать в Москву.

Нет, я знаю, чем кончаются все эти прогулки для случки. Нет-нет, только хардкор и айпад.

Но я то и дело среди своих стареющих друзей встречаю вопрос — где теперь знакомятся с женщинами?

Это начинается, дружок, после полтинника.

Причём и у мужчин тоже. Я так вообще считаю, что если человек научился дрочить, то такой суетливости у него возникать не должно.

Главное, не сам вопрос, а подтекст в разговоре о том, где теперь знакомятся с женщинами немолодые люди. Он в том, что жизнь должна предоставить человеку немного удовольствий, в том, что где-то наверху всем выписана пайка.

И для её получения нужно знакомиться.

Но — зачем?

Это правильный вопрос — „Зачем?“

„Зачем?“

Вот важное свойство мироздания, и это „Зачем?“ не обойти, не объехать, можно только умереть возле его подножия. Зачем встречаться, зачем — всё? Продление рода, наследники, командующие таджиками, что выносят твой скарб на помойку, или наслаждения, что всё менее и менее доступны, для лучшего получения которых придумано пол-интернета, зачем?

Тут нужно встать в позу пророка и начать вопить посреди какой-нибудь дачной местности:

— О, иллюзия чужой теплоты, временные радости приживала!

Зачем, чем это всё лучше ночного отчаяния и всего известного всякому стареющему мужчине набора, где характер крут и, посверкивая циркулем железным, кто-то замыкает круг, не внемля увереньям бесполезным?

Прежняя любовь лучше новой, особенно если любовь пропустить между пальцев, как песочное время.

Где же жёны твои? Пытками затравлены, зельями отравлены.

Оно, конечно, в девятнадцать, хочется вырваться из циркульного круга, но когда за сорок, разве заглядывать в пропасть не милее?

Место встреч?

Музей, говорите? Театр с его экспериментами?

Катание на горных лыжах? Можно оценить всю стать партнёра. Крепость, так сказать, членов.

Горные лыжи устанавливают, кстати, и имущественный ценз.

Для этого годится так же и дайвинг.

Но рынки садоводов! Буйство рассады, лопаты, не нюхавшие земли и горящие на солнце, дачное дикорастущее счастье! Бойкая бабулька — награда тому, кто поддержит разговор о луховицких огурцах и поправке к закону о пенсиях.

Мы — жители Шеола, а вот у свах и советчиков кровь ещё тёпла — оттого и советы такие.

А надо пристальнее оглянуться — и делов-то.

Шеол».

Он говорит: «Мне сперва мешало, что я пьяных не люблю. Пил как-то с ними наравне, но всё время как-то грустнел.

А грустнел я от того, что мои собеседники нравились мне всё меньше и меньше, с их нетвёрдой уже речью, с дурацкими шутками… А ведь это были те люди, с которыми я полвека отмахал по жизни, и иных уже не будет.

Среди ночных разговоров с алкоголиками я пытался запомнить некоторое наблюдение: мне стали интересны человеческие судьбы, судьбы старых знакомых. За много лет судьбы эти поворачивались, дёргались из стороны в сторону, и живой человек, с которым я был неблизко (важно, что неблизко) знаком, превращался в персонажа. И моя судьба виляла, происходило то, что один удавленник точно описал „Жизнь моя, иль ты приснилась мне?!“ — с таким оттенком недоумения и ужаса. Но вот дальние знакомые — да, с ними всё выходило ужасно интересно — как на сцене. Вышла замуж за француза, Работает главой представительства. Лежит на Донском. Уехал в Новую Зеландию — удивительно, к каким коротким предложениям сводима чужая жизнь, и ты-то думаешь, что твою жизнь так просто не опишешь.

Ан нет, опишешь.

Очень даже опишешь.

Некоторый и вовсе одним словом — пьёт.

Пока ещё с моими алкоголиками интересно, и я обнаружил ещё одно (то есть, я это и раньше замечал, но в эту ночь как-то особенно заметил) — это особенный тип суетливости пьяного человека.

Пьяный человек, в своей средней, промежуточной стадии опьянения, очень хочет быть полезен обществу, и начинает кормить окружающих.

Вернее, пытаться кормить.

То есть, он развивает какую-то утомительную активность, причём алкоголик в этот момент забывает, что он не дома, и принимается командовать. Он норовит кормить женщин сложной судьбы, оказавшихся за столом, но, обессиленный, требует этого от меня, как от владельца трактира.

Это какое-то очень странное сочетание настойчивости и бессилия.

Я им дивился.

Всё было бы ничего, только с течением времени неизбежно развивается алкогольный делирий.

Суетиться приходится уже по поводу жизни и смерти самих алкоголиков, с их сложной и интересной судьбой. Долг прежней дружбы заставляет.

Хорошо, когда есть знакомые на скорой помощи и в „психушке“.

Это, как правило, недолго.

Тем более, если жить на разных концах города, это становится лёгкой и необременительной ностальгией, а не тяжким трудом обречённого родственника.

А? Мои проблемы? Нет, мои не из-за этого.

Мои чёрт знает от чего, врачи гадают. Я сейчас больше ссусь в эти банки, чем в унитаз.

Но это не повод полюбить пьяных, нет.

Не люблю и всё там».

Он говорит: «Мы тут все с телевизорами лежим, да каждый второй с компьютером.

А я как лежал в прошлый раз, видел одного — так тот всё боялся, что помрёт, а медсёстры его почту прочитают. Ну, нормальный страх.

Стирал всё сразу, суетился. Заговорили мы с ним о взломах частной и рабочей почты — рабочей, это совсем другое дело, но вот частное нас, несмотря ни на что, тревожит больше.

Но дело не в этом — каждый раз, когда случается мелкое в масштабах человечества наступление на приватность, люди вздрагивают.

Хотя казалось, что день за днём окружающий мир доказывает нам, что никакой приватности в нашей жизни нет.

Но когда происходит такая история, я всегда думаю, что она послана мне в какое-то назидание.

Назидание тут как раз не в том, что мы все живём как на ладони.

Человек религиозный, так вообще должен начинать с этого ощущения каждый день и с этим же чувством засыпать. Но есть ещё одна тема — вот добрый К. говорит, что всё это ужасно, и люди пишут о кошечках и пусиках, кто-то зовёт возлюбленную Писей, и на этом фоне нынешняя и будущая власть должна вызывать сочувствие. Эким народом ей приходится управлять, а он ещё время от времени голосует.

Я так в отличие от того напуганного — форменный мизантроп, и никакого сочувствия никакая группа у меня не вызывает. Я довольно давно, ещё до появления сайтов, где выкладывают фотографии котят, догадывался о том, как в этом смысле устроено человечество — как под властью Генеральных секретарей, так и под властью президентов, кондукаторов и кормчих.

Однажды я прикупил на Савёловском рынке коммуникатор — новенький, прямо в коробке, однако оказалось, что им год пользовался один милиционер. SMS свои он стёр, однако ж оставил мне на память свои логи ICQ.

Мне нечего ломаться — читать-не-читать, у меня профессия такая, я в прокуратуре служу, вижу много, хотя никогда не расскажу того, что сам считаю ненужной обществу чужой тайной.

Тут главное даже произвести впечатление, что не расскажешь — а то подозревать безвинно будут, а это уже совсем обидно.

Знаешь, на что это похоже? Расскажу сейчас — мне как-то достался чужой бушлат от неизвестного человека. И вот ты обнаруживаешь чужую жизнь в крошках табака, монетке из чужой страны, таблетке для обеззараживания воды, две гаечки, завёрнутые в клочок письма из дома.

Вот, кстати, милиционер тот был молодым парнем, его гонят из подмосковного города на усиление, а у него свидание, начальство не отпустило в отпуск. Нормальная жизнь со своими котятами в шкафу.

Наша частная переписка одинакова, мои частные письма не многим интереснее, чем телефонная переписка молодого милиционера. Мы все такие.

Случаи, когда муж нечаянно узнаёт, что Машенька не его дочь, а Виктора Петровича — всё же редки и чаще встречаются у Достоевского. „Наивны наши тайны, секретики стары“, как пел один бард (эти стихи плохие).

Жизнь не густа.

Придираться к котятам нечего.

Он ворочается в койке и вдруг читает наизусть стишок: „Других не зли и сам не злись. Мы гости в этом бренном мире. И если что не так — смирись, будь умнее — улыбнись, холодной думой головой, ведь в мире всё закономерно: зло, излученное тобой, к тебе вернется непременно“.

Этот стишок я видел на стойке сестринской в отделении хирургии в прошлой моей больнице. И здесь он есть.

Они его везде вешают. Это у них что-то вроде оберега.

Все сёстры, кого я спрашивал, говорят, что это Омар Хайям.

Интересно, кстати, действительно ли это Омар Хайям. Я тебе так скажу: есть у нас традиция всякую многозначительную херню в стихах приписывать Хайяму, а всякие короткие сентенции о смысле жизни — Конфуцию.

Я соседа попросил в интернете найти, так он нашёл не в каком-нибудь собрании Хайяма, а только в книге „Полезные заговоры и исцеляющие заговоры“.

А злятся всегда на своих. На чужих что злиться? Они пришли и ушли.

Я расскажу, на кого я злился. На незримый корпоративный сговор, который я ощущал и на себе.

Вот говорит кто-то: „Как можно ругать N за то, что не вернул деньги? Ведь кровавый режим пришёл к нему с обыском“. „Как можно упрекать NN в супружеской неверности, ведь он борется за нашу свободу“. „Ты не смеешь укорять NNN в пошлости — ведь он пригласил нас в гости и вкусно кормит“.

Этих запретов множество.

Я как-то наблюдал изнутри жизнь одной конторы, что радостно тырила деньги из бюджета.

Это были довольно большие деньги.

Однако среди сотрудников этой конторы, что читали Мураками и Пинчона, ездили во всякие правильные страны греться, а потом ходили на прогрессивные мероприятия на открытом воздухе.

Но просто цинично признаться в источнике денег было нельзя.

Это была фигура умолчания.

Будто мироздание должно было обеспечивать их кофе и авиабилетами точно так же, как гравитацией.

Деньги брались откуда-то — просто откуда-то брались.

И от того, что они про это молчали, про всё другое они говорили с удвоенной силой.

Просто ветер шёл от их разговоров.

Это было именно то, за что я не люблю тех, кто называет себя интеллигенцией — нравственный компромисс.

Он происходит из объединительного желания, из возьмёмся-за-руки-друзья, из звериного чувства свой-чужой.

Вот он откуда происходит.

И ещё он происходит из чувства страха перед миром: вот мы заплатим компромиссом, и тогда мир испугается нашей сплочённости — разом нас багато, нас не подолати.

Разговоры у моих молодых коллег были чисто как из сборника „Вехи“, при этом все болтали, будто на разных языках, и обсуждали термины, не договорившись об их общем значении.

Но, как говорилось в одном неполиткорректном анекдоте — „донорская жопа отторгла чукчу“.

Я, видимо, был измучен своими бесконечными желудочными проблемами и не сразу это заметил.

А они сразу меня вычислили — ну и выперли.

Да я и не возражал, зло излучённое тобой, собой-гобой, отбой-пробой, ну их к чёрту. Ну, и эти споры о том, что есть свобода хорошая и плохая. И если нам она не нравится, то её надо назвать плохой, а коли нравится — но необходимой.

Я получил свои личные бумажки (деньги там давно на руки не давали), и снова вспомнил этот дурацкий стишок — других не зли и сам не злись.

Пришёл и ушёл.

И сейчас вот вспомнил — накануне операции.

Кому какое дело, всех ожидает примерно то же, эти ребята вполне достойны Омара Хайяма. Да и я достоин, чего там.

К тебе вернётся непременно.

Правда, потом вспомнил свою преподавательницу научного коммунизма.

Была она необъятная, что твоя певица Зыкина.

Вышла как-то к доске, встала перед нами и рассудительно так сказала:

— Говоря о демократии, нужно всегда помнить — это демократия кого над кем.

Восемьдесят второй год был, Брежнев ещё жив.

Ну, права была, что там».

Он возвращается из туалета и прячет в тумбочку рулон бумаги, а потом говорит: «Я вот думаю, что человек устроен так: внутри он полый (с этим многие согласны), а в этой пустоте, на специальном коромысле, висит ведро с говном.

Ну, размеры разные бывают и у ведра и уровень разный.

Но если человек живёт безмятежно, если у него есть кусок хлеба с маслом и никаких бомбёжек, то он проживает всю жизнь и ложится в гроб с этим ведром, ни разу его не потревожив.

Но вот если кругом обстановка нервная, все толкаются, куда-то бегут, бьют себя в грудь, отнимать кусок хлеба, не говоря уже о масле и кидаться бомбами, от всех этих дел всякий человек тоже начинает суетиться, ведро раскачивается, всё плещет… Одним словом, страх и ужас, выпустили джина из ведра».

Он говорит: «А я в Бауманке учился. „Мы-тут-вас-всех-угробим-имени-Баумана“. Тогда многие названия переделывали, МНИТ был „Московский институт имитации труда“, а МАТИ — „Московский авиационный тоже институт“. Потом-то кто куда — за границу, кто — колготками торговать, а кто — ракетами. Или вот как Ведерников — датчики для Трубы мастерить.

Бесплатная жизнь кончилась.

А когда при прежней власти я на инженера учился, то на физкультуре меня заставляли бегать в Лефортовском парке.

Так сказать, отсюда — и до обеда. То есть, до сортира.

Там, на высоком берегу Яузы, стоял обычный советский туалет, каких много тогда ставили в парках.

И вот мы обегали его, и возвращались обратно к тренеру, задыхаясь и семеня по дорожкам парка. Некоторые, правда, прятались внутри — если бежать надо было несколько кругов.

Потом туалет этот стал платным, но я тогда уже обретал в других местах, и это стало проблемой других студенческих поколений.

Несколько лет спустя мы с Ведерниковым, который стал тогда уже поставлять датчики для Трубы, шли через Лефортовский парк. Тут-то мы увидели, что туалет наш закрыт, но закрыт как-то странно, свет там горит — и в маленьких окошках под крышей наблюдается даже какое-то разноцветное мелькание, будто на дискотеке.

Я это про себя отметил, но как-то забыл потом.

И вот встречаю я своего однокурсника, что как-то поднялся на наших ракетах, или чем там он занимался. Зовёт он меня на встречу выпускников.

И, оказалось, в этот самый туалет.

Вышло так, что из этого туалета, ставшего платным, сделали баню — какие-то военные. Военных в Лефортово полно, не знаю уж, какие из них возлюбили веники и мочалки над рекой.

Потом в этой бане, как водится, от сырости завелись какие-то девки.

А где пригожие девки, там и скандалы.

И вот Министерство обороны решило от бани избавиться.

А наш товарищ как раз оказывал министерству некоторые услуги в торговле ракетами и стал владельцем этого места.

Такая, значит, плата ему была.

Стал он там просто жить.

Пришли мы на праздник, там всё забавно так.

К примеру, пришёл хозяину какой-то спам на телефон (или на почту в телефоне).

Он горестно подпёр голову рукой и говорит:

— Боже мой, ну вот отчего я должен читать письмо с заголовком: „Научу, как быстро взять в кредит сумму до миллиона“?!

Посмеялись мы, и пошли вместе курить.

И вот, стоим мы все, растолстевшие и постаревшие, на крыльце, курим.

Жизнь пройдена больше, чем до половины.

Да что там — дважды пройдена.

Перспективы неясны, уверенность в завтрашнем дне уже больше не мешает.

И в этот момент перед нами появляется настоящая интеллигентная женщина в шляпке.

— Это ведь был туалет, — произносит она задумчиво.

Ведёрников, который про свои датчики для Трубы нам в этот момент рассказывает, говорит ей несколько застенчиво, что и сейчас как-то так.

— А отчего же закрыто? — спросила женщина, обводя взглядом несколько припаркованных „кайенов“.

— Он — платный, — отвечает Ведерников, — И очень дорогой».

Он говорит: «А я как-то был на собрании настоящих витаминных сектантов.

Кстати, у кого структура спасения на случай Конца Света, так это у них. И протеинового коктейля лет на десять запас.

Товарищ мой, значит, позвонил:

— Съезди к нам, измерь своё тело.

— Денег, — отвечаю, — нет.

— Это не беда, — говорит. — Ты приезжай, а сам всё увидишь. Прибор японский.

К тому же — одно дело ехать куда-нибудь в Жулебино измерять, а тут повод был — родные с детства места, да ещё я там давно не был. Опять же, японский прибор.

Приехал я и сразу этот прибор увидел — тут мне главное было не произнести „бля“ громко.

Потому что японский прибор — это весы. Ты на них становишься и вытягиваешь из краёв два шнура — будто в эспандере. Я думал, что это они так пропорции тела (по длине рук) считаю, но допускаю, что просто для красоты.

Рост эти весы мерить не умеют, его нужно сказать самому. А потом тебе дают рекомендации.

Рекомендации-то несложные. Тебе говорят:

— У вас большой потенциал, вам только нужно больше пить.

Я, правда, в этот момент я заржал совершенно без стеснения.

Но для того, чтобы пить, тебе предлагают за тридцать тыщ купить набор растворимых порошков и воду. Или без воды, не помню.

Это сейчас у нас такая мода пошла: многие компании продавали рационы на месяц с какой-нибудь медицинской идеей. Я как-то ходил к скучным врачам, выпивал с ними неконвенционные напитки и имел беседы. И скучные врачи говорили, что все эти рационы из коробок имеют действительно сильный оздоравливающий эффект — если питаться по часам витаминной жижей и размолотой овсянкой, то за месяц будет тебе улучшение.

Ну, с этим травяным бизнесом круто было в девяностые, а сейчас просто предсказуемо. Люди ведь реально хорошие, помогают друг другу, за детьми присматривают, вместе куда-то ездят. Нормальная гражданская секта.

Старики и старухи в этой комнатке при ЖЭКе переварили всю идею этого сетевого оздоровления. Это у нас в двадцатые годы как-то решили, что дети должны играть только в идеологические куклы и изготовили каких-то безобразно толстых попов и помещиков со страшными усами. А потом увидели, что девочки этих попов пеленают и баюкают.

Так и здесь — старики и старухи устроили из этого дела обычные посиделки. Пьют воду с алоэ и протеиновый коктейль, рассуждают, сколько кому осталось.

Так бы и чай с вареньем пили, коли бы страна не развалилась.

Ну, когда поскачут по улицам четыре конных милиционера с разными сельскохозяйственными инструментами в руках, про науку забудут. Что тебе метаться, жизнь выторговывать? Тут нужно с близкими людьми сесть и чай пить, или эту дрянь витаминную — неважно.

А? Что?

Да бесплатно. Но тут надо выстроить правильно разговор. Я в таборе у цыган как-то два дня жил — мне ещё денег на дорогу дали».

Он говорит: «В конце восьмидесятых, когда у нас упали все запоры, в нашем институте яростно спорили о политике. Была, правда, пара-тройка молчунов, что ни о чём не спорила, а сжав зубы, проходила курс молодого бойца — английский язык, водительские права, си и юникс. А мы-то, кто постарше, пили чай и ругались — знал имярек о репрессиях, не знал он о репрессиях. Ещё не ушли на пенсию те, кто эти самые репрессии застал.

Время-то давнее.

Я слушал своих коллег, что отвлеклись от проектирования трансмиссии, слушал, как скрежещет резко отодвинутый стул, и как от крика дрожат ложечки в наших кружках.

Глухо дрожат, не то, как в железнодорожных стаканах.

Я это всё слушал и вспоминал одного нашего завлаба.

Это был такой настоящий технарь — с некоторым блеском. Альпинизм и горные лыжи, Эльбрус и Домбай, кандидатская диссертация — тогда это было важно — ну и красавица жена.

Из-за этой жены всё и вышло. Действительно красавица, переводчица. Ездила за границу — а это было как кандидатская. И вот, у этой молодой успешной женщины начался роман с подчинённым своего мужа. Он маленький такой был, сутулый. В очёчках… Или не сутулый? Понимаешь, я могу начать придумывать, потому что до сих пор меня не оставляло чувство нелепости этого человека.

Но роман приключился, с год они скрывались, а потом перестали таиться.

У нас был дачный посёлок от института, ну не дачный, так — садовое товарищество. Так половина наших слышала, как они любятся, пока муж в городе.

Всё ж на виду, всё на расстоянии вытянутой руки на этих шести сотках. Слышимость — два метра через кусты.

Да что там, они в отпуск вдвоём ездили. Домбай-Эльбрус, Терскол-Казбек.

И мы думали про себя — как это всё муж терпит. Наиболее циничные говорили, что он боится партийных взысканий и переживает за должность. Так тогда говорили в упрёк рогоносцу: „Не сумел сохранить советскую семью“. И ату его.

Но не сказать, что мужу нужно было держаться за должность. Он был из тех, на ком держится работа.

А, знаешь, разговоры о том, что без партийности было никуда, такой же миф, как наоборот.

Так или иначе, вдруг — бах! Очкарик подал документы на выезд, а переводчица эта вместе с ним. Сначала развелась, конечно. Муж ходит на работу весь чёрный от горя, то-сё.

Оказалось, что он ничего не подозревал. Ни-че-го.

Ну, это он так при мне говорит, а я сам думаю — ну на глазах же у тебя жену драли, у тебя ж любовник ночевал через два дня на третий, да не в дальней комнате замка, а в квартире, двухкомнатной, малогабаритной, в такой, какая у всех. Что ж ты мне сейчас-то лепишь, я же к тебе с „Двином“ пришёл утешать?

Заглянул ему в глаза и чувствую — не врёт.

Видишь ли, он усилием воли заставил себя думать, что ничего нет.

Вот заставил — щёлкнули там какие-то шестерёнки в коробке, схватились, и дальше — хоть кол ему на голове теши: ничего не было и всё тут.

Да если б он в этот момент жену за руку держал, так всё равно — ничего не было и нет.

Так что все эти истории про то, кто что видел и что там переживал интересные, конечно, но ты им не верь.

Потом, как митинги пошли, видел я двоих наших — один там интервью давал, как его травили при прежней власти, а другой рубаху рвал за рабочее дело и всё подкреплял это историями про родной завод. И оба искренне так, не за деньги. Так первого не травили, больше сам он кого-то со свету сживал, а второй ни на каком заводе сроду не работал, весь стаж у нас.

Они верили, верили, верили в то, что говорят.

Я каждый раз вспоминаю — угол лабораторного стола, „Двина“ бутылка, тонкая такая, высокая, колбасы я принёс ещё, краковской. И этот мой герой — такая неожиданная вещь у него случилась. Трагедия».

Жена его, рассовав по тумбочке еду, выходит покурить. Он оглаживает одеяло и говорит: «Брак должен быть скреплён ритуалами.

Тебе они могут показаться дурацкими, меж тем они обязательно нужны.

Мне тоже американские свадьбы с этими букетами и подвязками, танцем под „нашу песню“, всё то, что я видел в кино, кажутся дурацкими.

Я три раза женился и три раза этого избежал. Сейчас-то я думаю, что, наверное, обделил своих женщин — белым платьем, лимузином, всем этим безумием.

Но у них потом другие браки были — было из чего выбирать. А я и сейчас доволен — хоть и считаю, что хорошо куда-нибудь съездить, конечно.

Ну там на Оку, сесть с ней, обнявшись, на бугре, где-нибудь у Старой Рязани. Мы и сейчас с женой так ездим — возьмём пузырёк, да вдаль смотрим, ветер слушаем. Ока течёт, горя мало.

Но мы-то старые, навидались всякого.

Вот у американцев чего нет, так поклонения предкам на свадьбе — я, правда, опять же по кино сужу.

А у нас кому только не поклоняются.

Во всякой русской местности есть какой-то магический предмет, к которому ходят женихи и невесты после того, как их союз признан Богом или людьми. Они идут к мятущемуся Вечному огню, или ломятся на какую-нибудь смотровую площадку.

Ходят на могилы писателей.

По субботам на могилу Пушкина — очередь.

Говорят, что байкальские жители ходят на могилу Вампилова. С могилами всё ясно и довольно символично — это древний обычай — чуть что, ходить на могилы предков, спрашивать совета и предъявлять приобретения.

Отсюда и могила у Байкала, и Ясная Поляна, и Вечный огонь — повсеместно.

К Достоевскому, правда, не подлезешь. Да и какой совет, он, Достоевский, молодым даст? То-то.

Некоторые жители Москвы и Московской области ездят по Ярославскому шоссе в сторону Радонежа. Там есть памятник Сергию Радонежскому — фигура человеческая, хоть и из гранита, с врезанным в неё силуэтом мальчика.

Я как-то поехал покупать туда Святую Простоквашу и разговорился с каким-то жителем, что означает этот мальчик во чреве святого.

Житель уверял меня, что это символ плодородия. Оттого, говорил, его так привечают нерожавшие и бесплодные.

Но я не к этому тебя подвожу, не к этому… Тульские жители, свершив обряд брака, едут в Ясную поляну. Там, рядом с музеем, протекает река Воронка — так вот, обычно через реку Воронку женихи носили невест.

Носили, правда, по мосту, не так, как наши деды — станковый пулемёт.

Река символизировала жизнь. Понятное дело, жизнь прожить, не через Воронку пронести, но всё же.

Я это наблюдал из года в год.

При этом женихи были изрядно выпившие. Невесты, впрочем, тоже.

Я видел таких немолодых молодых, что медленно брели по мосту. Невеста тревожилась по понятной причине и громко орала шатающемуся жениху в ухо:

— Ты, блядь, смотри, не ёбнись, смотри…

А жених сопел ей в ответ:

— Не боись, сука, не боись. Не ёбнемся…

Это была идеальная пара. Да».

Он говорит: «Я давно живу и помню разные запрещения — при мне пьянство запрещали, а до этого — строить зимние домики на садовых участках. Потом запретили целоваться в метро, распивать слабогорячительные напитки и ещё что-то, что я не упомнил.

Я тебе так расскажу — в ту пору я ездил за деньгами, которые я заработал давным-давно. Выдавали мне их в день по чайной ложке — но тут уж сам виноват. Нашёл с кем связываться — не говоря уж о том, что нужно было долго искать эту разоряющуюся контору Нужно было, выйдя из метро, повернуться задом к Кремлю. У нас в Отечестве, чтобы сделать что-то своекорыстное, часто надо поступить именно так. А потом мне предстояло идти по этому району, где много интересных вещей — памятник Хо Ши Мину, в просторечье называемый „копейка“ и изображающий вьетнамца, несущего огромное блюдо с головой их вождя, там во дворах стоят Ленины в натуральную величину и обросшие терновником. Там прячутся у подъездов вазы с иероглифами, помнящие советско-китайскую дружбу.

В этих местах я прожил несколько лет, разглядывая в окно Акустический институт, которым заведовал тогда дед моего друга, а рядом была отчасти примечательная своей избранностью школа. Ещё там была какая-то библиотека с поэтическими вечерами, в двух шагах Музей Дарвина и Математический институт, в котором я что-то складывал и вычитал. Много там всего интересного, не говоря уж о том, что оттуда по свету пошли пятиэтажки — именно из этих экспериментальных кварталов. Ещё там был в каком-то закутке парк имени Фёдора Ивановича Тютчева. Парк там маленький — величиной с песочницу, но очень странный. В нём лежали три камня с полированными латунными табличками. На первом камне было написано: „В честь двухсотлетия поэта“ на втором значилось: „Нам не дано предугадать“, на третьем — „Умом Россию не понять“. В центре садика стояли три трубы, идущие из центра Земли, а на каждой из них сидело по маленькому ангелу. В натуральную величину, разумеется. Один ангел — с лирой. Другие с какими-то продолговатыми фрейдистскими предметами — не то с флейтами, не то с луками. Один из них — как огнегривый лев, другой исполненный очей, а третий вовсе не разлей.

— Воды, — я сразу захотел, впечатлённый этим зрелищем. Впрочем, куплен был херес.

За ангелами оказался барельеф с тётьками. Тётек было несколько, и одна из них, как Саломея, держала огромное блюдо с головой в очках. Почти Хо ши Мин, да только под головой написано, чтобы не перепутали — Тютчев Ф. И. Я получил денег, заработанных денег и решил выпить хересу прямо там.

— Холодненького? — заинтересованно спросили меня невидимые ангелы.

— Холодненького, — злобно ответил я, потому что понимал, что всё равно надо поделиться.

Место было крохотное, и, когда я выпил, на меня сразу стали смотреть дурно — какие-то люди из почтового отделения, бомж с чёрными акульими зубами, и девочка с дохлой мышкой на верёвочке. Тогда я полез в метро как крот.

Ты вот думаешь, что всё это легко, а всё это нелегко, совсем нелегко.

Там я выпил ещё хересу — между станцией „Академическая“ и „Ленинский проспект“ — и обнаружил, что все целуются. Все стали целоваться впрок — как перед Концом Света. Я немедленно выпил, уже между „Ленинским проспектом“ и „Шаболовской“. Все вокруг чмокали, стонали, чавкали чужими языками и губами, с шумом втягивали в себя воздух и слюни. Я утешал себя тем, что пить херес уже нельзя, а целоваться — ещё можно, а значит, я иду в авангарде своих сограждан. Пришлось допить основную часть хереса на перегоне „Октябрьская — Третьяковская“, в поисках сочувствия, благодати и общего аршина. Я понимал, что люди торопятся, но ощущал себя чужим на этом празднике жизни.

Не говоря уже о том, что было непонятно, как на практически трезвую голову доехать до станции „Маяковская“ среди этого ада.

Наконец, рядом со мной стали зажёвывать девичье ухо. Как-то мне стало неловко — и начинало казаться, что вслед за моим поездом летит маленький ангел с луком, стукаясь о стены тоннеля.

Наконец, херес у меня кончился, и это меня сразу насторожило.

А будь я пьяный, ни на что бы не отвлекался, ничьи поцелуи меня б не занимали.

Не, я не то, чтобы за нравственность, но запрещать у нас кое-что надо.

Чего они меня мучают? А?»

Он говорит: «Самое лучшее, это когда выпускают из больнички. Нет, потом, конечно, плохо становится. Но первые два дня — это рай на земле. Меня как-то друзья повезли в это время в загадочную местность, где один из них провёл детство. Мы ехали — как лемминги, потому что приятель мой не помнил дороги и руководствовался вдохновением. Выпив пива, он уже перестал слышать путеводные голоса, и стал голосить сам. Это была настоящая песня странствий. В ней сплетались казахские мотивы и русская тоска, в ней была пыль азиатских дорог и грохот тамтамов. Так, под пение, мы продвигались в его прошлое.

Но особенно хорош был мой приятель, когда спрашивал дорогу. Он как-то стремительно напился уже в машине, держал перед собой карту кверху ногами, тупо водил по ней пальцем, и, глотая слюни, свешивался из окна.

Наконец, мы остановились перед глухой бабушкой. Лоцман наш не очень старался что-либо произнести, а старушка и не особенно старалась что-то услышать. Она махнула рукой в сторону ведра с клубникой. Приятель мой воспринял этот жест как искомое направление, и через пять минут мы въехали в тупик, развернулись и снова остановились перед старушкой. Старушка поняла, что покупатели могут уехать, и махнула рукой в сторону своего огорода. Дескать, у неё там ещё есть. Лоцман кивнул, и мы поехали в этом направлении.

Через несколько дней мы действительно нашли странное место — рядом с заброшенной фабрикой, у реки, где из воды торчали металлические конструкции неясного назначения.

Медленно журчала мутная серая вода. Среди травы чернело кострище с оплавленной бутылкой.

В этом месте приятель мой освоил новый метод жарки куриц. Он кидал их в костёр и исполнял вокруг нетрезвый танец шамана. В результате верхняя часть курицы превращалась в окись углерода, центральная оставалась сырой, но прослойку между ними можно было есть.

Я тебе забыл сказать, что друзья мои прихватили своих знакомых, которых они называли „рыжими“. Что в них было рыжего, убей Бог, я не помню. Лоцман наш, дорвавшись до своего прошлого, норовил хлопнуть какую-нибудь из них по попе, но, к собственному сожалению, всё время промахивался.

Я же, отбросив костыли, смотрел на закатное небо и лежал себе в лысой траве.

И было мне тогда счастье.

А что ног нет, так это ничего. Первые два-три дня после больнички ты этого не чувствуешь, говорю тебе».

Он говорит: «А я по утрам кипяток пью. Для меня загадка, откуда взялась эта привычка. Сначала я думал, что это след от моей первой любви, давней моей с ней встречи, когда она с ужасом посмотрела, как я пью кофе. К тому моменту она давно жила в другой стране, приехала сюда на время и ужаснулась, как можно пить кофе на пустой желудок. Тогда я её пощадил — не стал говорить, что я ещё и курю. Это, понимаешь, попытка внести романтическую ноту в пищеварение.

Потом я вспомнил одного знаменитого врача, что научился пить кипяток у африканских детей. „Вкусно!“, — говорили дети, и врач следовал за ними, потому что он был настоящий детский врач. Правда, мне рассказали о нём ещё одну хорошую историю, когда одной девушке непростой судьбы и многих знакомств вдруг понадобились деньги — и она обратилась к этим своим старым знакомцам, среди которых было немало знаменитостей. Знаменитый скульптор, автор множества каменных и бронзовых уродцев дал денег весело и мимоходом, а вот этот доктор не дал вовсе. Вместо них он предложил пройти обследование в своей клинике. Наверное, это из-за утреннего кипятка.

Потом, помнишь, у Тарковского есть такой фильм, где всё начинается с того, что человек говорит молчаливому мальчику, что если каждым утром набирать стакан воды и потом выливать его в раковину, то и из этого что-то выйдет, что-то стронется в мироздании. Нет, нет, я не о том — идея ещё старше.

Был такой рассказ писателя Маканина „Отдушина“, что я читал ещё студентом. Знаменитый был рассказ, с повышенной духовностью — как два немолодых любовника делят бабу. И вот в этом рассказе есть один эпизод — вполне успешный математический учёный прогуливается по коридору со своим старшим товарищем. И старик ему рассказывает про гимнастику йогов. И о том, как полезно пить кипяток поутру. А младший думает про себя: „Вот что это за поколение, они умеют увлекаться чем угодно. Веры в старом смысле нет, однако способность верить ещё не кончилась и не сошла на нет, отсюда и чудаковатые“… И понял, что про кипяток — это именно оттуда. Одним словом: прочитал в вашем журнале статью про онанизм. Попробовал — понравилось, именно, попробовал — понравилось, сплав из романтических воспоминаний, запретного кино и старых книг. Дни идут за днями, каждое утро, почистив зубы, я тупо смотрю в красный глазок электрического чайника.

А что? Полезно. Кто скажет, что нет?»

Он отрывается от планшета и говорит: «Мне везде хорошо. Везде, где Интернет есть. Знаешь, когда я первый раз попал в больницу, то меня друзья подсадили на Интернет. Никто ещё им у нас не пользовался, а у меня он был. Ну, дороговато, конечно, но друзья мои не экономили. А там всё чаты, да объявления. Ну я и читал всё, что придётся: „Молодая, симпатичная девушка без комплексов продаст вагон цемента“.

Так вот, что касается вагона цемента, так сразу порносайты включились. Они такие невинные были, как порнография начала века. И объявления там такие же: „…мулатка, с карими глазами, студентка, посещает библиотеки, цирк…“. Я, помню, тогда задумался, какое маркетинговое значение должен иметь цирк в этом ряду. Так ничего и не понял. Синтетическое искусство, чего там.

Или вот ещё: „Создаю группу для занятий групповым сексом, нужно 4 парня и 4 девушки (4 пары). (Это довольно забавное пояснение. Интересно при этом раскладе составить две или три пары)…Обязательно не должно быть комплексов и обязательно вы должны жить в Москве, от парней — обрезанный член, от девушек — приятная внешность. К письмам желательно фотки. Пишите до 1 октября“… С внешностью — всё более или менее понятно, но причём тут обрезанный член? Дальше читать было не интересно, не в том дело, что хрен не коцаный, а в том, что я не то, что выйти, пошевелиться не могу — палата для лежачих. Зато, конечно, простор для фантазии. Ну что-то вслух своим зачитывал: „брюнетка, внешность порнозвезды, высшее…“. Один мой сосед с осуждением забормотал: „Внешность немецкой порнозвезды“ — это ноздреватая кожа, силиконовая грудь, пергидрольные волосы и небогатый словарный запас». Мы ещё тогда думали, что там настоящие люди, в Интернете-то. Потом я нашёл личную страничку какой-то девушки. Там была история о том, как она ломала руки насильнику, пристававшему к ней на улице: «Сначала я сломала ему левую руку… Пришлось сломать ему и правую руку». Она писала так: «Мужчины, как выяснилось, избегают сильных женщин. Имеется в виду даже не физическая сила (средний мужчина на самом деле сильнее меня — просто я знаю некоторые приёмы), а то, что я не нуждаюсь в „опоре“, в „руководстве“. Большую же часть мужчин привлекают безропотные женщины, которые позволяют всё за себя решать. Мне нужен не господин, не повелитель, а друг. То есть „муж-любовник-друг“ — идеальное соединение всех трёх в одном. Друзья как таковые у меня есть, и очень хорошие, но они и относятся ко мне чисто по-дружески. А те, кого я привлекаю как женщина, пытаются полностью подчинить меня своей воле — тут уже ни о какой дружбе речи идти не может (я, заметив подобные поползновения, сразу проникаюсь чувствами прямо противоположными).

Боюсь, что, в конце концов, придется остановиться всё-таки на американце — они там привыкли к равенству полов. Но неужто наши мужчины так измельчали?! Ведь желание иметь жену-рабыню — это не что иное, как проявление комплекса неполноценности, неуверенности в себе. Страх, что женщина хоть в чем-то может превосходить своего супруга. А так ли это страшно на самом деле?

Или вот было ещё: „Два женатых бисексуала из Москвы, хотят познакомиться с девушкой (женщиной) или семейной би-парой для занятий сексом. Очень любим би-секс во всех его проявлениях. Есть место для постоянных встреч. Чистоту и порядочность — гарантируем!!! Игорь — 40/187/89/16, Евгений — 20/175/75/18“.

Я тогда всё никак не мог догадаться, что такое — „чистота и порядочность“. Не мусорят? Бычки под кровать не запихивают? Ноги моют? Столько всего в мире непонятного… И эти цифры 16 и 18 — что могут обозначать? Возраст? Видно, первая позиция — возраст, вторая — рост, третья — вес. Боюсь, что последняя — это длина. Мы-то были простые люди, много не знали в жизни. Сосед мой порывался написать этой бабе, что руки ломала. Ему-то что, у него обе руки в металлических накладках — хрен сломаешь теперь.

Мы-то что видели — потолок да кусочек неба в окне. А тут люди живут, сходятся, трясут своими обрезанными и нет хренами, расчёсывают крашеные перекисью волосы и гарантируют друг другу чистоту и порядочность. Всюду жизнь, как на картине художника Ярошенко».

Он говорит: «А я вот люблю больничную еду. Ты не понимаешь, что это за любовь, если не тырил горбушки в школьной столовой. А я тырил. И едой этой вскормлен, в пионерском лагере её любил, и в армии. В ней какая-то простота и отчаяние. Ешь больничную еду и становишься ближе к земле.

Я вот ещё капусту люблю — и вот однажды я тушил капусту. Я стал владельцем кочана капусты, которую принесли в мой дом две возвышенные барышни. Впрочем, они принесли мне ещё и бутылку вонючего самогона, который сами и вылили в кухонную раковину. Потом они пытались играть в жмурки, делать самокрутки из моих документов, озарять пионерскую ночь синими кострами моей мебели. Однако вскоре они растворились в ночи, а я остался наедине с мирозданием, в котором храпят лидеры мировых держав — попеременно, правда: то один, то другой. В этом мире всё связано — семантика и поэтика, еда и философия, предназначение и ирония. Мирозданием, в котором природоохранительные организации сидят с удочками на берегах океанов, пожарники тупо корчат рожи в начищенные медные каски, физкультурники пилят гантели в ожидании золотого клада, службы спасения ловят единственную старушку, которая не хочет переходить улицу, дети душат друг друга в песочницах. Один я стою на страже мира, прогресса и человеческого счастья, поэтому и принялся я, как поэт Бродский, утилизовать трофейное, предаваясь той самой поэтике. Но тут возникли другие ночные люди и говорят: пойдём, братан, есть итальянской еды. Я только хотел им сказать о больничной еде и тушёной капусте, да уж поздно.

Ну, отвечаю, пойдём.

Пошли.

Там, значит, жареные баклажаны в томатном соусе на фарфоровой сковородке прыгают, телятина по-тирольски, сложенная горкой, а там и итальянские конвертики подвалили… Ну, в общем, вкус капусты я и забыл — а вынешь простую тушёную капусту из русской идеи, так всё затрещит по швам.

Несколько раз я хотел сказать сотрапезникам слово о больничной еде, да собеседники мои всё ругались всякими учёными словами. Это, видать, меня мироздание предупреждало, как масоны Моцарта — не болтай, Иван Николаевич, о тайнах, не дуди в волшебную флейту где ни попадя, не шляйся по ночам, а то придёт Папа Гена и прекратит дни твоих блужданий, пресечёт углекислый выброс, прикроет тебе зенки лакановские и наступит тебе Иван Николаевич, полная деррида».

Он говорит: «А мы всё работали со старообрядцами. На них какая-то мода пошла — не хочешь пить в гостях, скажешь так мрачно: „Я придерживаюсь старой веры“. Тут все зубами клацнут, но и рюмки уберут.

Так всегда бывает, когда в больших городах в чём-то простом разочаруются, и хочется людям не совсем другого, а того же самого, да только с рюшечками.

Но с настоящими старообрядцами было интересно — друзья мои их изучали, а я больше финансовой стороной занимался.

Один наш товарищ, фотограф, поехал на Белое море фотографировать пейзажи для альбома.

Ну и нужно было ему для этого альбома, всё ж он посвящён старообрядцам, этих самых старообрядцев сфотографировать. Ну и решили сделать коллективный снимок всей деревни, благо она небольшая. Однако ж старообрядцы фотографироваться страсть как не любят, даже на паспорт. Оттого их уж уговаривали-уговаривали, уламывали-уламывали, насилу уговорили и уломали.

Вытащили на берег моря лавки, чтобы молодёжь на них стояла, а старики сидели, собрали детишек по избам.

Ну, выстроились они, наконец, на этой конструкции, фотограф ставит аппарат на штатив, и тут самые зоркие в первом ряду видят на нём надпись Nikon.

И все молча расходятся».

Он говорит: «А мне пришлось отца хоронить. В Белоруссии. А белорусы, они упёртые — священник мне говорит: „А он ето делал? А ето делал?“ Я ему говорю: „Зачем ты мне это говоришь, зачем меня-то спрашиваешь? Я ведь только сегодня к тебе в Гродно приехал. И его не спрашивай. Его на Курской дуге никто не спрашивал, вопросов не задавал“. Ну, обрядили его в китель его ветхий, на спине, правда, разрезали. А священник ко мне подходит и говорит: „Снимите грех с души, делал ли он ето?“ — „Ну, как я вам скажу, — отвечаю. — Делал ли? На Курской дуге делал“. „А в Бога верил?“, — спрашивает. „В Бога верил“, — отвечаю твёрдо.

„А, — говорит, — ну и хорошо. Тогда я спокоен“ — „Да и я, — говорю, — теперь спокоен. Спасибо, батюшко“.

И поехал из той Белоруссии.

Хорошо, когда русскому слову верят, вот что. У нас-то самих и не всегда верят».

А ещё он говорит: «Ну, а один готовил нас расстреливать. Прямо так готовил, да. Построили нас друг напротив друга, как для тренировки — я думаю, что командир полка был у нас сумасшедший, потом его убрали куда-то. Сумасшедший-то, сумасшедший, но идея у него была верная. Стоишь напротив своего товарища и смотришь на него через прицел карабина Симонова, и обойма у тебя не пустая, и при этом думаешь — если скомандуют, то надо стрелять.

И палец у тебя стынет, холодно.

Теперь я думаю, что этот наш комполка был очень правильный человек — важную вещь сделал. Не всякому это выпадет, такую важную вещь для людей сделать.

Только потом ещё круче было — потом он нас поменял.

И теперь я сам стою, будто голенький, хоть в своей шинели первого срока, мимо меня снег летит, холодно, а товарищи в меня целят.

Тут дело в том, тебе объясняю, что этот наш комполка говорил, что вот-вот китайцы нас захватят, и сначала отступим к Чите, а потом к Омску, и вот тех, кто отступит, военно-полевой трибунал в расход пустит. Привыкайте, дескать.

А я тогда стоял и думал, что вот дрогнет палец у сержанта Нагматуллина, дрогнет, мать, палец у него, дрогнет с какого-то хрена, так мне конец.

Но я тебе скажу, эти три или четыре минуты были самое главное, что я вынес с военной службы. Из двух лет, да.

Да что там со службы — с жизни всей моей.

Иногда и сейчас во сне приходит ко мне этот осенний день, рассеянное солнце, и целит в меня сержант Нагматуллин.

А больше ничего в жизни у меня и нет.

Семидесятый год, октябрь.

Забайкальский, мать твою, военный округ».

Он говорит: «А я полжизни в печали пребывал, только сейчас жить начал. Мы в прошлое своё, как в зеркало смотрим, и только себя и видим. Я тебе так скажу, я от сверстников своих часто слышу, что детство наше было ужасным и страшным. Трупы там валялись на улице, или в овраге заводские резали тех, кто из железнодорожного посёлка. Ну, некоторые начинают спорить, и говорят, что детство у нас прекрасное, нас выпускали гулять в любое время дня, драки шли на пользу, а ещё было можно пить воду из-под крана.

Так вот, не верь — ничего нет, кроме зеркала.

Я-то жил в Москве, на улице Горького, но дело не в реальности, а в нашей памяти. Одному ребёнку хватит травмы на всю жизнь, если он увидел девушку, вывалившуюся из окна по своей или чужой воле (и всё его детство отныне усеяно мертвыми девушками), другому привычны драки арматурой на пустыре. Детское время сжимается, плотность его увеличивается, а потом пересказывается, да не попросту, а поэтически. Ну, тут кто-то стукнет стаканом в стол и закричит, что „всё в нашем детстве было хорошо, абсолютно всё“ и „наше детство усеяно следами ужаса“ Спорят-то именно с этими крайними точками зрения. Поверх всего ложится наша мифология — Мосгаз. Этого убийцу по кличке „Мосгаз“ расстреляли, когда меня ещё на свете не было, а бабки мои ещё много лет не открывали газовщикам дверь, да и мне наказывали — никому, слышишь, никому, а Мосгазу особенно. Или там, в этой яме детства, были иностранцы, фарширующие жвачку бритвенными лезвиями. А вот ещё убийца Фишер (я это имя запомнил, потому что оно — хорошее имя для убийцы. „Убийца Фишер“ — почти как шахматист). Для меня все эти убийцы были Фишеры. Кстати, в пионерлагере вожатые нас как-то собрали и напомнили, что из лагеря нельзя удирать, потому что в районе — маньяк-убийца. И уже невозможно понять, это было средство поддержания дисциплины или натуральный Фишер, или, понятно, его предшественник… Этот, как его… Ну, Фишер, в общем.

А нет ничего, ни Фишера, ни детства, а есть только зеркало. И один из нас рассказывает о драке с заводскими, показывает, как старый солдат, свои заросшие диким мясом раны, потому что нет ничего у солдата к старости, кроме того скромного факта, что он выжил. И чем там страшнее было, тем ценнее его спасённая жизнь. Значит, будет пострашнее. Другой говорит о битве с железнодорожными с ужасом, потому что в этом ужасе оправдание его кривой жизни и горького пьянства. Вот оно — то, из-за чего он не стал тем, и не стал этим. Со сладким испугом рассказчика, пугающегося своей же байки, глядит он в это зеркало, а там только он сам.

Ты верь мне, там, в прошлом, вовсе всё пусто. Всё прах, прошлое давно превратилось в ту часть осыпавшейся амальгамы, что на старых зеркалах пузырится по краю.

Есть только несколько лет будущего. Медсестра вот есть, обход и градусник.

Нечего дальше загадывать — я как это понял, так счастье ко мне пришло.

Ну и, типа, просветление.

Вот про Раису Ивановну мы можем сказать, что она ставит капельницу хорошо.

И можем это сказать определённо.

А Вера — ставит плохо. Убийца, а не медсестра.

Прямо Фишер какой».

Он говорит: «Я вот однажды пришёл на свадьбу к дружку своему. Посадили меня рядом со странной барышней.

Я ей представляюсь, честь по чести, говорю, что военнослужащий человек, имею право на военную пенсию, а пока храню покой нашей Родины от воздушного нападения, ну и ожидаю всякого к себе интереса.

А она в ответ произносит длинное и странное имя.

Не помню, какое. Скажем, Гладриэль.

— Очень приятно, — говорит эта мне барышня, — познакомиться. Я — фея.

Я уже немного принял, но как-то шутить поостерёгся. Ещё в крысу превратит, если я вовремя торту ей не передам. И не то, чтобы сидел как на иголках, но на дальнейшем знакомстве не настаивал.

А потом я на Воробьёвых, во втором их замужестве — Ленинских горах, сидел в совершенно свободное от службы время и похмелялся.

Никого не трогал, сидел на полянке да смотрел на спортивные арены.

Вдруг на меня из кустов вываливается толпа, потрясая всяким дрекольем. И при этом орут вроде:

— A-а! Убей его, Шилов!

Испугался ещё больше и, несмотря на то, что меня уверяли, что эти толкинисты — люди мирные, всё никак успокоиться не мог. Как человек взял в руки меч — пиши пропало. Если ружьё раз в год само по себе стреляет, то, значит, меч одну голову должен срубать.

Раз в год.

Просто так.

А вот и ещё одна история. Мне её подчинённые рассказали. Говорят, что туристы какие-то не остереглись, и в голодный год толкинисты на туристов напали. Всех перер-р-резали!

Вот такая история приключилась с этими туристами.

Как говорят образованные люди — нуар произошёл.

Я так верю. Можно себе представить горожан, которые, типа, на шашлыки выехали. С детками. Детки, натурально, разбрелись окрестную живность мучить, а взрослые — шашлык готовить. А тут их двуручными мечами самих пошинковали.

Когда я это рассказал в присутствии одного толкиниста, то он аж на дыбы взвился:

— Да молчи ты! А то на нас и так постоянно кто-нибудь наезжает, типа журналистов, которые, ни в чём не разбираясь, хотят делать сенсации из простого, хоть и кровавого ритуала. А тут еще ты…

Я ему честно и отвечаю:

— Да какие там сенсации… Вот однажды я просто пошёл на Мальцевский рынок, где, по слухам, одному слепому подарили вязаную шаль. Вижу, в рядах толкиенисты барахлом детским торгуют. Присмотрелся: всё в кровищ-щ-ще! Ну, спрашиваю так осторожно — откуда, дескать. А они не отвечают. Свежее мясо стали предлагать. Свежатинки, говорят, поешь.

А у самих глаза пустые. Я пригляделся, среди антрекотов — палец с обручальным кольцом.

И это меня сразу насторожило».

Он рассматривает странный медицинский прибор, что висит на стене, и говорит: «Вот я вам расскажу о главном своём открытии — эпоху определяет то, кто долговечнее: люди или вещи.

Раньше вещи переживали несколько поколений. Люди судились за кровати, спорили о праве на шкаф.

Теперь мебель и салфетки оборачиваются за одно время.

Я заметил, что в жилищах знаменитых людей есть вещи, намертво привязанные ко времени — это, собственно, очень хорошо видно по той бытовой технике, что попадает в кадр, когда знаменитость фотографируют — для интервью или для будущего некролога.

У ракетного конструктора Королева в доме стоял приемник „Телефункен“. Приемник, а, вернее, радиола — не работал. Он был памятником сумрачному германскому гению и тем машинам, где дышит европейский интеграл.

Впрочем, Королёва фотографировали мало. Но когда снимают современных ученых, особенно пожилых, то сразу видно, когда они шагнули в признание.

То есть, ты глядишь на снимок и сразу замечаешь — вот он, музыкальный комбайн „Радиотехника“.

А вот у другого академика на специальном комодике телевизор „Рубин-714“.

Расставаться с вещами трудно. Вещи живучи — и часто бывает так, что они „зажились“.

Но мебель не так беззащитна, как аппаратура звука и вида.

Неважно, добытый ли это по закрытому списку „ВЭФ“ или привезенный из командировки „Грюндиг“ что ловит ФРГ. У многоуважаемых шкафов несомненно существует душа, но вот какова душа всех этих серебристых и черных монстров?

Они исчезают стремительно и быстро.

Днём с огнём не найдёшь теперь микрокомпьютера „Микроша“.

Но как нелепо он выглядит на старых снимках. Граммофон — нет, а вот советский проигрыватель „Аккорд“ — печален и обречён.

Тогда я решил избавляться от вещей — прочь всё, ничего не надо. Меня многие принимали за психопата, а я был счастлив — сероватые стены комнаты, дощатый пол.

Я лежал на нём и вставал, кажется, только когда мне приносили пенсию. Потом её стали переводить на карточку, и жизнь стала совсем прекрасна.

Я истребил вещи, этих ненадёжных союзников в наших битвах за выживание.

Я пережил их.

И тут попал в больницу — в ад мелких предметов, набитых гниющей дрянью тумбочек, баночек с таблетками, что оставляет медсестра каждое утро с твоим изголовьем, недоеденные яблоки, вязка мёртвый и живых проводов по стенам — в общем, масса предметов.

Да, есть стимул скорее выздороветь».

Он улыбается, глядя в потолок и продолжает: «Неловкие моменты могут существовать где угодно — я вот проговорил с одной дамой минут пятнадцать о свингерах, пока не оказалось, что мы понимаем под этим словом совершенно разные вещи.

А в лихие девяностые годы я более внимательно, чем ныне, наблюдал коловерчение столичной жизни. Одна моя знакомая была любительницей группового секса, и на её вечеринках присутствовал специальный негр.

Этот негр учился у нас на инженера-строителя, да как-то задержался. Был чрезвычайно нравственный, и (по его словам) страдал от своего приработка.

Мой приятель, что ему платил, так и звал его — „Мармеладов“.

Приятель этот был странноватый. Безработный пильщик бюджетов, колесил на роскошной машине, но денег у него вечно не было.

Семей у него было несколько, он менял их вместе с работой — мы все начинали на продуктовых рынках, так и жена у него была продавщица, владелица пары контейнеров. Ты наверняка помнишь — раньше на рынках торговали не с лотков, а именно из контейнеров.

Потом была жена-риэлтор, и он торговал квартирами на Гоголевском бульваре. Ну, вообще на бульварах.

Затем жена из банковского мира, но тут с ним случилась засада, и он стал устраивать эти вечеринки с негром. Я всё никак не мог понять, что там случилось, пока не встретил его бывшую жену — одну из первых.

Бывшие жёны часто начинают дружить — особенно, когда их накапливается много.

Оказалось, что этот мой приятель он ехал на машине с уже новой семьёй, причём в салоне сидели тёща, тесть-банкир, жена этого человека и их маленькая дочка. И вдруг девочка говорит: „Ножка!“

Никто не может понять, что это значит. „Ножка!“ и „Ножка!“, девочке уже осмотрели сандалики, проверили, не натёрли ли, и, наконец, она показывает наверх.

И вся семья видит, что на потолке салона аккуратный отпечаток маленькой женской ноги.

Я это выслушал, и сказал, что не видел его давно.

Пару лет назад случайно встретились, и меня подвозил в город с какой-то чужой дачи. По дороге он расспрашивал о моей жизни (для того, по-моему, и подвозил).

Его бывшая жена оживилась и спросила, нормально ли доехали.

— Потолок чистый, — отвечаю».

Он говорит: «Есть такая замечательная игра „пти жё“, я недавно узнал. Мы бы тут сыграли, да водки у нас нет.

Но, к делу — оказалось, что её, эту игру, описал известно кто — светоч русской культуры. Там у него в романе, ты-то, наверняка все читал, а я их по названиям путаю, есть такой выкатывающийся колобком человек Фердыщенко, который предлагает собравшемуся обществу разные разности. И общество раскрывается как мусорное ведро — поскольку нужно рассказывать о самых гадких своих поступках, да так, чтоб без обману. Мне потом, правда, говорят, это у Набокова тоже есть. Правда, чёрт поймёт, „о“ там везде или „ё“ на конце.

Но, я так понимаю, в широкий оборот эту игру ввел тот сумрачный самый литературный гений. Взял он целую кучу салонных игр с общим названием petit jeu и сделал из неё одну, щекочущую обывательское сознание опасностью. Я, правда, столкнулся с её современной версией.

Выглядит это так: сидят люди за столом, разливают водку. Потом замирают, смотрят гипнотически на рюмки, но пить им пока нельзя. Наконец, один говорит: „Я никогда не прыгал с парашютом“… Или она (потому что игра эта далека от мужского шовинизма, и водящим-разводящим может быть лицо любого пола) говорит: „Я никогда не изменяла мужу“. Или он, опять же, говорит: „Я никогда не управлял автомобилем в нетрезвом виде“. И тогда… И вот, тогда те, кто прыгал, изменял или водил должны выпить свою водку. Остальные пропускают, угрюмо смотрят по сторонам, запоминают чужие грехи. Автор этого праздника публичного обнажения мне неизвестен, да и хрен с ним, собственно, с автором.

Не Фёдор Михалыч, чай.

Эта игра замешана на честности, доказательств в этом карнавале ни у кого нет. Можно признаться в тайной страсти. Или с удивлением узнать, что твой близкий друг был близок с твоей женой.

Ну, а если никто, как и водящий, не прыгал и всё такое, то должен пить тостующий. При некотором стечении народа и достаточном количестве смазывающей воображение жидкости, игра скоро становится забавной. При этом вышло, что игра эта абсолютно филологическая.

Один мой приятель и говорит: „Я никогда не целовался с мужчинами“. Ну, а я про себя быстро думаю — считать ли поцелуем то, что делал полковник Литвиненко перед строем после учений. Был он суровый мужчина — брал за плечи и засасывал по самые ботинки. Потом, правда, сплёвывал.

В общем, мне всё это очень понравилось. Правда, собравшиеся друзья, лесники и огородники, прокляли всё. Наконец, один из них наклонился ко мне и сказал:

— Хватит пить, чмо бывалое!»

Он говорит: «А меня из терапии быстро выписали. Потому что, сказали, вы у нас не профильный. А воспаление легких вам и в другом месте полечат. Теперь я лежу в урологии. Тут ходят старики с мешками для мочи на животе. Один и вовсе сумасшедший — блеет и трясет головой. Лондонский бедлам собственной персоной. Но можно обмануть судьбу — рехнуться гораздо раньше.

Опередить, так сказать. Я думаю, что тут пол-отделения так сделало.

Тут ведь что: полежишь три дня, и у всех уже диагнозы общие. Чуть врач за порог — все утыкаются в свои планшеты и ну искать подробности, повышать осведомлённость.

Я по этому поводу расскажу тебе такую историю: в середине девяностых к нашей компании приблудился один человек, что поражал нас своей осведомлённостью. Например, набивался в гости и говорил: „Не надо адреса, я так найду“. И действительно приезжал вскоре с каким-то дорогим виски. Или, когда мы сидели в Строгинской пойме, выходил к нам из кустов. Довольно быстро мы поняли, что он никакой не чекист, а просто работает в банке, только работает в службе безопасности банка и имеет доступ к базам данных и телефонной пеленгации. Как-то общение сошло на нет, да и сам он исчез.

Фокусы у него были простые, конечно, не для рядового человека, но и не для Штирлица. Да я и сам как-то, не затратив ни копейки, находил людей в Москве вплоть до номера домашнего телефона и адреса. Просто в банке, понятно, возможности шире. Но разумные люди этим не хвастают, и то, что он больше не появлялся, мне показалось закономерным. Жизнь жестока к людям, которые покупаются на внешнюю оболочку профессий. Прекрасно быть красивым офицером и сплясать с Наташей Ростовой в белых лосинах и прекрасном мундире, но непременной составляющей является сначала ядро под Аустерлицем, а потом гнойная смерть в каких-то съёмных комнатах в Ярославле. То есть, сплясать — прекрасно, но это минут пять.

Так и с этими медицинскими знаниями — оно, конечно, хорошо, но лучше без этого знания как-то прожить до старости. А то у меня был сегодня диалог с медсестрой.

— Ничего, — говорит, — поможет укольчик-то. А не поможет, так завсегда у нас топор есть.

— Лучше уж веревочка, — отвечаю.

— С веревочкой долго мучиться будете.

— Нет, нет, — говорю, — у толстяков таких проблем нет. У них сразу шейные позвонки ломаются.

Она сомлела и выдохнула:

— Вы такой понимающий! Прямо как доктор!».

Он говорит: «…Я сейчас вспомнил, как моя сестра с брезгливым удивлением рассказывала про мужчину, что гордо произнёс за столом, такие вещи чаще всего за столом произносят, в середине вечера, что никто от него не делал абортов. Сестра моя тут же вспомнила, как забирала его подругу из больницы.

— Он примчался после, спустя два, что ли, часа, — какая-то была у них история, что-то было очень непросто, я уж не помню, я помню факт. Я молчу, конечно, и ничего ему не говорю. Но сейчас-то? Забыл, что ли?

Я ей тогда начал говорить, что именно забыл, и был в этот момент абсолютно искренен. Просто забыл.

Это не ложь. Сестра вычленяла из общей мировой лжи какую-то неглавную разновидность и думала, что это особый случай. Онанист Лёша может врать самому себе, что ему хорошо. Вася врать подруге Маше, что он втайне — гомосексуалист, но боится попробовать, Маша может врать ему, говоря, что она его любит. А пара любовников — Саша и Шура — давно надоели друг другу, но зачем-то не расстаются и врут, что завалены работой и сегодня не встретятся. Всех нас окружает пелена лжи, от мелочей до крупной трагической неправды, и выделить из этого тумана горсть воздуха невозможно. Это неразрешимая оптическая задача.

Ты проживаешь ещё год, потом другой — и смотришь на те же события совсем по-другому. Видишь, что тебе открылись новые обстоятельства, совы опять не то, чем они кажутся. А потом проходит ещё пять лет, и калейдоскоп перекладывает картинку ещё раз.

Так я рассуждал тогда. А сейчас я чувствую, что всё ещё удивительнее — вглядываюсь в обстоятельства своей жизни, и думаю, со мной ли это было вообще. Видимо, к какому-то возрасту события накапливаются настолько, что уже могут вызывать удивление. Я тебе рассказываю не о скелетах в шкафу, которые сознание пытается забыть, а вообще о событиях — теснятся передо мной какие-то люди, прожившие без тебя, после вашей дружбы, длинную параллельную жизнь. Лезут из кастрюли, как мишкина каша.

Очень странно, да».

Он говорит: «А я, знаешь, много думаю о непрожитых жизнях. Вот живёшь и понимаешь вдруг, что просиди чуть дольше в гостях или там отправься на каникулах с однокурсниками вместо стройотряда в байдарочный поход — стал бы совсем другим человеком.

Я так пару лет назад поехал как-то в лес — к таким людям из прошлого.

В лесу, куда я приехал, было множество людей и комаров. Комары пели свою протяжную песню, понемногу замерзая. Будто древние племена, комариный корм чадил кострами на высоких берегах реках реки. Сотни костров перемигивались в этой пересечённой местности.

Лежали у сосен груды велосипедов, где, будто дохлые рыбы, сушились каяки, и вёсла торчали как странные саженцы.

И я потому это тебе рассказываю, что этих людей я знал давно, да только не стал одним из них. Их технический навык вызывал во мне уважение, но круг их был замкнут почище масонского. Как-то я попал на какой-то день рождения, подсел на угол стола и уставился в телевизор. Все сидевшие за этим столом внимательно смотрели в этот телевизор. Грохотала горная речка, прыгали по ней байдарки, мелькали в белой пене оранжевые каски. Минут через двадцать я почувствовал себя неловко, а через сорок — во мне прибавилось мизантропии. Картинка на экране не менялась — грохотала река на порогах, и бросало в экран белой пеной. И тут, парень, понял я, что чужой на этом празднике жизни, потому как слеплен был из другого, не водяного теста.

А в лесу я слонялся среди друидских костров, зашёл на поляну, где тарахтел электрогенератор. Там была лесная дискотека, бренчали стеклом продавцы пива, а в углу, на возвышении, мерцал телевизор. И как в настоящем баре, картинка не имела никакого отношения к музыке. На экране было всё то же — вода, движение вёсел…

После этого, размазывая комаров по шее, я пошёл к своему жилью, где давно копошились мои знакомые. Немолодой мой приятель ворочался со своей престарелой подругой. Нравы были простые, как у всех стареющих туристов. Они мокро и звучно целовались, и я задремал, пропустив продолжение. Мужья и жёны остались в городе, а тут была совместная память о водяной пене и оранжевых касках….

Но прилетели, жужжа, комары. Я съел трёх из них, самых назойливых, и заставил себя уснуть.

Как только я закрыл глаза, на меня обрушился грохот горной речки, и прямо мне в лоб из сонного марева выскочил нос байдарки. Надо мне, чёрт, было тогда с ними в поход ехать, по рекам плыть, а так что — всю жизнь лётчиком, кроме неба и полосы ничего не видел».

Он задумчиво и перебирает складки одеяла и говорит: «Ты пойми, что меня всё время бесило, так история с авиакатастрофами. Людям всегда хочется узнать, отчего упал самолет, прямо в тот же день. Нет, я понимаю, есть родственники и друзья погибших. Есть множество людей, которые воспринимают катастрофу как личную обиду, да беда — расследование катастроф идёт месяц или два и даже тогда остаются вопросы. Я вот работал с инженером, что в комиссиях этих заседал, так он подтверждал. Смешливый, правда, был. Говорил, что если пассажир не пристёгнут, то лежит чёрти где, а если пристёгнут был, то сразу понятно кто где сидел. Только голые все, с них всё от удара срывает.

Но, главное, говорил, всё равно ничего не понятно.

А людям ведь во всякой беде нужно виноватого назначить. Как назначили виноватого, так все и успокаиваются. Вроде как радость и спокойствие в людях разливаются. Инженер этот говорил, что главное разу под каток этот не попасть — потом не отмоешься, даже если не виноват вовсе».

Он говорит: «Чему ты улыбаешься? У нас совсем другое время было. Например, никаких педерастов я не видел и ужасно удивился, когда Хрущев их где-то нашёл. Думал, что просто ругательство какое-то, вроде „мудака“.

Потом, конечно, расспросил своих и узнал-понял, что такое.

Сейчас вот дочь одного полковника за иностранную теннисистку вышла. Ну, у них там так можно, ну так — совет да любовь. Не знаю уж, что там полковник по этому поводу чувствует.

А у меня вот история была: мы с братом ухаживали за девушками как-то и одна мне уж больно нравилась.

Но ничего не выходило, как ни ухаживай, только траты одни. Она красивая была и, кстати, теннисом занималась. Тогда, знаешь, теннис этот был как фигурное катание… А, не то я говорю, ты не понимаешь, что тогда было фигурное катание. Что тебе про этот теннис объяснять. Но моя красивая была, и я как пёсик за ней бегал. А только спустя лет двадцать, понял, что она мужчинами вовсе не интересовалась. А приметы ведь были, да я не замечал. Она с подружкой всюду в обнимочку ездила — у нас вот разнополых… Разнополые, да — слово такое было. Так их, то есть нас, вместе в гостинице не селили. Способ, правда такой — сунешь в паспорт двадцатипятирублёвку, фиолетовую такую, и — селят. Ну так это ж какие деньги были. А этим — можно было, потому что, знаешь, их не было вовсе. Но потом нас жизнь развела, и вдруг она появилась, и как-то даже мной заинтересовалась, да только у неё что-то с головой стало. Странные какие-то вещи говорила, к какой-то подруге своей отправляла. Я работу искал, так она мне адрес дала, а там — зоопарк. Потом в гости к кому-то позвала, а там её нет, только другая подруга заплаканная. На меня волком смотрит.

Наконец, и вовсе пропала.

И тут недавно у меня дома звонок.

— Здравствуйте, — говорят, — я, говорят, старший дознаватель истринского ровэдэ такая-то.

Ну, у меня сердце обмерло, у меня ж там дача. Думаю, дом сгорел, или там мёртвого бомжа под кустом нашли, а старший дознаватель продолжает:

— Знакома вам эта… — и тут я охнул.

— Несколько лет, — честно отвечаю, — не видел. Да уж чего, лет десять. А так, говорю, знакомы, конечно.

Ну дознаватель мне говорит — понятно, спасибо, извините за беспокойство.

— Погодите, — я так заблажил. — Девушка, милая, да что ж с ней случилось?

— Пропала, — мне отвечают.

— А давно ли?

— Да года четыре назад.

Тут я всё понял. Ну четыре года, значит — всё.

— Знаете у неё с головой было… — говорю.

— Да всё мы знаем, — отвечают. И трубку повесили.

Такая вот у меня грустная история была с этим племенем.

Как вспомню, так печалюсь.

А ведь жениться хотел, не знал, что нельзя».

Он говорит: «А я в педучилище преподавал. В тот момент у нас церковное возрождение началось.

Девки были пригожие и щеголяли крестиками, которые лежали у них промеж грудей. Носили и поверх блузок, то и дело совали под нос названия праздников, но без чёткого представления, когда они значатся в календаре. Эти учительницы гуляли с братками, и то и дело я видел, что их подвозит новый парень на вишнёвой „девятке“. Я как-то спросил, так одна мне сказала про своего прежнего: „Усоп“. И глаза потупила скромно так.

Мне одноклассник, он дьяконом после Афганской войны стал, рассказывал, что им часто ребятишек с окраин привозят на отпевание. Некоторые честно говорили, что усопшие — некрещеные. Так батюшка его придумал в таких случаях исполнять над мёртвым телом „чин на освящение всякой вещи“.

Ну а я этим студенткам прочитал однажды Блока, не называя, впрочем, его имени:

Её спелёнутое тело

Сложили в молодом лесу.

Оно от мук помолодело,

Вернув бывалую красу.

Уже не шумный и не ярый,

С волненьем, в сжатые персты

В последний раз архангел старый

Влагает белые цветы…

Ну и далее, поёт ручей, цветет миндаль, и над открытым саркофагом могильный ангел смотрит в даль. Прочитал я это, да и предложил объяснить в чём там дело своими словами. Аудитория (говорливая её часть) сошлась на том, что эта история про изнасилованную и убитую женщину, которую маньяк закопал в лесополосе.

Вот так у нас дела обстояли».

Он говорит: «Во всяком деле важна субординация и строгий порядок. Одним положено одно, а другим — другое. Кому поп, кому попадья, а кому попова дочка, как гласит русская народная мудрость. Кому колени портить в экономическом, кому пьянствовать в бизнесе, а кому принимать душ в собственном самолёте. И двигаться по этим ячейкам туда-сюда, нечего, только вспотеешь да людей потревожишь.

Я вот однажды по ошибке полетел бизнес-классом. Это много лет назад было, когда власть переменилась. Тогда всё перемешалось, субординация нарушилась и строгий порядок затрещал по швам. Так или иначе, меня сунули за бархатную занавеску в специальный закуток. Оказалось, что на этом самолёте летает Президент Северной Осетии. Бизнес-класс в таком самолёте совсем не то, что в обыкновенном. Спать там невозможно, а только пить, потому как только ты цапнешь зубами край воздушно-пластмассового стакана, как стюардессы у тебя его отнимают и доливают в него осетинской водки „Исток“. Если ты пил шампанское „Исток“, то его выливают, и льют туда вино „Исток“, а если ты вино „Исток“ пил, то вместо него льют водку „Исток“. А уж если там водка была, то плещут туда коньяк „Исток“. И всё из-за того, что Северная Осетия тогда делала половину российской нормальной водки, и семьдесят процентов всей палёной водки на свете. А насчёт процентов вина и коньяка ничего не скажу — не знаю. К тому же в президентском самолёте лететь было тяжело ещё оттого, что к тебе всё время подбегают стюардессы и тычут тебе в бок шампуры с шашлыком из осетрины.

Всё как-то непросто в этом бизнес-классе.

Но такие промашки случаются у меня редко. Обычно я к таким местам и вовсе близко не подхожу. Зачем туда соваться? Я обычный консультант. Да и избежать ненужных мест легко — от того места, в котором ты не нужен, исходит особый запах, его очень просто отличить поэтому от места, в которое тебе нужно сунуться. Но, к сожалению, иногда ветер меняется, и этот запах сложно учуять.

Ты думаешь, что идёшь куда, куда пустят, и охрана, видя твой уверенный вид, тоже проникается, и тебя пускает. Охрана ориентируется по запаху, она может учуять от тебя неправильный запах, когда от тебя пахнет, скажем, селёдкой или банными вениками, или, к примеру, свежесмазанными сапогами. Шучу, да.

Но они чаще реагируют на особый запах — смесь запаха страха и запаха неуверенности. И тут же — цап! — того самозванца за шиворот, а потом выводят на улицу. Так восстанавливается субординация и порядок вещей.

Однако, иногда охрана ковыряется антеннами своих раций в носу, и, поковырявшись достаточно долго, теряет обоняние. И всё, ты оказался в том месте, где тебя совершенно не ждали, и куда тебя не пустили бы в нормальном раскладе. Тут, ясно, нужно быстро напиться. Но это тоже не всегда удаётся: шампанское тёплое, если ты берёшь по третьей, на тебя смотрят волком…

Поэтому я стараюсь не ходить по улицам, а ездить на велосипедике. Велосипедик охрана сразу хватает за рога и кричит, что, дескать, с велосипедиками нельзя, с велосипедиками отставить. А в самолет с велосипедиком не пускают — так я избегаю ненужных встреч и безобразного тёплого шампанского, которым напиться совершенно невозможно.

Но в бизнес-класс я всё же попал. Одного раза хватило.

Мне рассказывали про человека, который однажды летел (без велосипедика, что характерно) в бизнес-классе, и рядом с ним посадили Демиса Руссоса. Это был такой певец, которого одни советские люди считали пидорасом, другие — бородатой женщиной с ярмарки, а третьи — кастратом Фельтренелли. Или Ферарри, не помню, как его.

Всё это, мои скорбные здоровьем друзья, конечно, неверно. Просто человек не мог поставить себя на нужное место, из-за чего и произошли всякие ужасы. Я бы с Демисом Руссосом не полетел. Факт, не полетел бы. Потому как Демис Руссос не сядет в проходе, а уж коли не сядет там, на пол, ровно посередине, то будет перевешивать справа или слева, а значит, самолёт из-за его туши может правым или левым крылом задеть за землю. Шучу.

Ну, а человек, про которого мне рассказывали, натерпелся страха и трепета, что там какой Кьеркегор. Хотя это был обычный Демис Руссос.

Вот что происходит, когда всякие певцы и вообще обеспеченные люди экономят на собственном самолёте и летают общественным транспортом. В результате этого полёта Демис Русосс — трах! — и похудел, потерял голос, но только о последнем ничего не знает. И оттого поёт всё то же самое, но — без голоса.

Так он и прочие люди, я вам про них не говорю, сами догадаетесь, порочат имя бизнес-класса, и теперь многие относятся к этому классу с недоверием. Стройная система разладилась, охрана дезориентирована, запахи перепутались, а я нахожусь в недоумении.

Жду, когда мне компот принесут, одинаковый для всех».

Он говорит: «А я всю жизнь в университете преподавал. Замечу, между прочим, что у меня никогда не менялось, так это неопрятность студентов — в области теоретической физики человек становится опрятным, только когда он в во фраке предстаёт перед шведским королём.

Но в моё время неопрятными были молодые люди в свитерах, брезентовых штормовках и со станковыми рюкзаками „Ермак“ через плечо. Знаете, что такое „Ермак“? Нет? Это была такая помесь детской коляски, раскладушки и рюкзака. Да Бог с ним.

Теперь у студентов неопрятность проявлялась по-другому — стохастически развешаны по лицам серьги, дырки в джинсах и привычка бросать ёмкости от пива под ноги.

А так-то ничего не изменилось. У меня, правда, никогда не было поточных лекций, даже на замене — я только на факультетских праздниках видел студентов в области больших чисел.

Точка общественного интереса и общественного признания сместилась от нас к пограничным наукам. Обывателю про частицы уже не интересно, он уже восхищался физиками, пугался физиков пятьдесят последних лет — после Бомбы. А теперь он пугается и восхищается, скорее биологами и химиками. Я сужу это даже по фантастической литературе — мыслящие полимеры, какие-нибудь чудо-мембраны в организме, коллоидный раствор-убийца… Впрочем, все убийцы, как и их жертвы, отчасти коллоидные растворы.

Химики устраивали свои праздники напротив, и, если мне нужно было ждать своих постаревших друзей, то из-за утреннего холода я поступил так же, как Пётр. Ещё не крикнул невидимый петух, не пробили ни единого удара часы на одной башне Главного здания, не качнулся на другой барометр, а я продал за тепло двух истуканов у входа. В этот момент мне казалось, что я продал их — Лебедева со Столетовым — оптом и каждого — в розницу.

Перешёл к химикам и стал греться у их стен.

А так-то ничего не меняется.

Разве теория струн превратилась в теорию мембран. Не тех, про которые знает обыватель, конечно.

Кстати, я на пятом этаже диплом защищал. Во время этой защиты будущий декан сказал мне:

— А я ничего не понял…

Я тогда ответил:

— Если кто-то чего-то не понял, то я могу ещё раз зачитать основные положения и выводы.

И зачитал.

А потом в ней же читал статистическую физику.

До этого в ней мне читали статистическую физику умный человек Грибов. Однажды Грибов вошёл в аудиторию, а за окном был серый месяц октябрь нерушимого и развитого социализма, жизнь текла медленно и безрассудно. Грибов прошёлся вдоль доски и сказал:

— Напоминаю вам, что вы живёте уже по зимнему времени.

И мы оценили эту фразу, потому что зимнее время — это зимняя сессия, и нечего хлопать ушами. Это был, кажется, первый год этого верчения стрелками.

Потом я аспирантом пришёл туда вести семинар, вышел к доске и произнёс эти слова.

И затем много лет произносил их, потому что круг замыкается, жизнь удалась, потому что зимнее и летнее время чередуется как смена преподавательского состава.

А то, что я не вечен, так ничто не вечно.

Даже магнитосфера Земли не вечна».

Он говорит: «А у меня с одним олигархом родство. Ну не родство, а таинственная связь. Мы в один день родились. Он ведь в Белоруссии родился, и я. Правда, я — в Минске, а он где-то рядом. Потом он в Ленинграде учился, и я. Только я раньше в Москву переехал. Он инженером был, и я был. Тут, правда наши пути разошлись. Как он в правительство пошёл, у нас на заводе дела разладились. Как он мне „Волгу“ за ваучер пообещал, так у меня „Москвич“ угнали. Или две „Волги“, не помню.

Потом и вовсе у меня завод загнулся, жена говорит: ты как к финансовому делу негодный, сиди дома, мне быт обеспечивай. Ну и детям тоже.

Ну я и стал обеспечивать — трое детей, как никак.

И вот сразу понял — моё.

В прошлой жизни был бы дворецким. А сам временами вспоминаю — как там Толя, что там у него? Суета, поди, интриги.

Вот как-то встал, я накормил младшенького горькой крупинкой таблетки бессмертника. Сменил его майку, испачканную частью выплюнутой таблетки. Напоил младшенького кефиром. Выяснил, что уборщица повредила телефонный провод, и теперь ясно, почему мне никто не звонит. Починил провод, пошёл мыть посуду. Нашёл, что вода не сливается. Разобрал трубу, вытер лужу и вынул из трубы говно. Вынул младшенького из говна и сменил ему носки. Убедился, что вода всё равно вода не сливается. Позвонил матушке и узнал, что у отчима воспаление седалищного нерва. Записал названия лекарств в два столбика. Вынул младшенького из лужи, отвинтил другой сегмент трубы, отшлёпал младшенького, укравшего болтик от хомутика. Нашёл новый болтик в своих запасах, попробовал поставить всё обратно, и убедился, что вода всё равно не выходит. Выяснил, что матушка моя купила не Ядовитого Крота, а ароматизатор, непригодный для чистки засоров. Нашёл в шкафу за унитазом труп прежнего Ядовитого Крота. Отрезал ему намертво заклиненное горлышко и залил в трубу Ядовитого Крота, подождал, и убедился, что ничего не изменилось. Начал работать сантехническим змеевиком. Отмыл говно от змеевика, отмыл младшенького, утащившего змеевик, сменил ему всё. Подождал, собрал трубы, убедился, что вода сливается. Вытер лужи. Посмотрел из окна, как старшенькая целуется с каким-то уродом у подъезда. Средненькую накормил. Поставил её смотреть за младшеньким, а сам в сберкассу — платить за всё. Пришёл и обнаружил, что сорвало прокладку в другом месте, и вода льётся под раковину. Поставил новую прокладку, вынул из лужи младшенького, вытер лужу и привернул уголок, который держал подставку для мясорубки и сломался полгода назад. Заменив уголок, вытащил младшенького из-под раковины, накормил его котлетами. Вынул пережёванную котлету из-за батареи, собрал другую котлету, размазанную по полу, накормил младшенького кашей. Придвинул обратно холодильник и вынул сгнивший картонный ящик. Посмотрел, как младшенький ссыт в коридоре. Вытер лужу, подобрал объеденный батон, спрятанный под столом. Уложил младшенького, решил со средненькой пример со сложными дробями. Написал жалобу в управу. Проверил раковину и выяснил, что труба подтекает в третьем месте. Слазил, осмотрел, вытер лужу и понял, что она подтекает только в момент резкого слива. Обнаружил, что в доме нет герметика. Собрал трубу наживую. Снова всё вытер, отжал тряпки, сел за стол и, наконец, навалил на тарелку пельменей.

И тут думаю: а как там Толик?

Включил телевизор — оба-на!

А всё это время Чубайс лежал в снегу, будто майор Вихрь, и отстреливался от каких наёмных убийц. Прямо вот так — машина в кювете, убийцы за деревьями, пули по берёзам щёлкают. Чубайс им в глаз целит из винта и своего телохранителя одновременно перевязывает.

Ну, думаю, Толик, за тебя.

Всё же мы с тобой вровень по жизни живём, ноздря в ноздрю.

И водки выпил».

Он говорит: «Я с годами стал думать, что самая главная вещь, это всё же понимание. Прав был мальчик из одного старого фильма, который писал в школьном сочинении „Счастье — это когда тебя понимают“ В жизни-то счастья мало.

Я вам вот что расскажу.

Однажды я ехал на тракторе. Дело происходило под Вязьмой, в местах, где на килограмм земли в лесу приходится полкило солдатских костей. Место неприятное, да ещё и дорогу развезло.

Тракторист подхватил меня между деревнями, и вот я трясся в душной кабине между единственным креслом и дверцей.

Надо было в благодарность разговаривать с трактористом. А говорил он невнятно, хотя и смотрел мне в глаза, отвернувшись от дороги. Видимо, у него была нарушена функция речи. Непонятно и ожесточённо бормотал что-то тракторист, а я, чтобы не показаться невежливым, говорил „да-да“, и ещё говорил „конечно“, а ещё „ну да“. И прибавлял потом: „Ясное дело“.

Но вдруг я заметил, что мой благодетель темнеет лицом, меняется как-то, и вдруг он остановил трактор, толкнул дверцу и спихнул меня на дорогу.

Я выпрыгнул, закинул за спину вещмешок, и зашагал вслед дизельному выхлопу. В тот момент мне стало понятно, что говорил тракторист что-то типа: „Ну неужели я такая сволочь? Скажи, да?!“

А я подтверждал: „Да, да — ясное дело“.

Это — наша жизнь.

Вот это-то и есть — наша жизнь».

Он говорит: «Давным-давно, когда вода была мокрее, а сахар слаще, мы как-то на автобазе выпивали. Народ подкованный был, у всех видеомагнитофоны „Электроника ВМ-12“, так и зашла речь о том, отчего не продают резиновых мужиков. Отчего, например, резиновые женщины есть, а вот мужчин — нет.

Действительно, тогда женщин стали продавать, но каких-то страшных, с ними, по-моему, только спьяну можно. А поскольку у нас народ пьющий… На автобазе у нас был народ серьёзный, чай, не клоуны, половина с высшим образованием, хоть и не без пристрастия к алкоголю. Ну, всяк понимает, что иногда дешевле одно, иногда другое, а экономия на резине вовсе дело зряшное.

Вот, скажем, один на резине экономил, а по ледку…

Но не об этом я.

Я о резиновых людях.

Я задумался над этим вопросом. Провёл опрос знакомых, почитал соответствующую литературу.

Уж точно это не потому, что у женщин нет фантазии. Скорее из-за того, что она избыточна.

Оказывается, мало кому нужен резиновый мужчина целиком. Поэтому его и продают больше по частям. Эти части разного вида и цвета можно легко обнаружить в магазинах.

Тоже, понятно, что среди женщин много образованных, понимают, что дороже, а что дешевле.

Зачем им резиновый мужик целиком?

Мне, как мужчине, было немного обидно, но, видимо, такова логика развития цивилизации.

Но потом вдруг оказалось, что продают — продают-то резиновых мужиков. Правда, в меньших количествах, чем женщин, но продают.

Мир стал мягче — во всех смыслах.

Ну и если ты не годен быть клоуном, то есть всё же шанс».

Он говорит: «Я вот — теплотехник. Про нас шутили, что мечта пожарных — превратить все предметы в негорючие, а мечта теплотехников — наоборот. Да только я скажу, что теплотехники бывают разные — я вот котлы всю жизнь проектировал, ещё при прежней власти. В новые времена мне подпёрло — стали строить дачи, да такие дачи, что с отоплением и прочим весельем, что каким-нибудь дворянам и не снилось. Ну и я строил — не на первых ролях, конечно. Там ребята подобрались правильные — строители, электрики и архитектор даже один.

Только ведь отопление в нашем климате первое дело. Богатый человек страсть не любит мёрзнуть. У него тело белое, рассыпчатое — он в своём домике должен жить как устрица в раковине, пока его прокурорские не выковыряют.

Ну я и работал — за совесть. Я своё дело сохранения и производства тепла хорошо знаю.

К примеру, вот задачка: какой уголь в топке лучше горит — сухой или мокрый? Я так своих подручных адресовал к книге „Руководство паровозному машинисту“.

А там сказано, что смачивание угля надо производить при очередных подкачиваниях воды в котёл, избегая специальных закачиваний только для поливки. Смачивая уголь, необходимо его перемешивать, доводя массу угля до состояния однообразной крутой, тестовидной кашицы. Чем больше в угле содержится мелочи, тем обильнее он должен быть смочен. Однако не следует забывать, что чрезмерное смачивание вредно.

Смачивание угля имеет своей основной задачей уменьшить унос мелкого сухого угля в трубу. Кроме того, вода, содержащаяся в смоченном угле, попадая вместе с ним в топку и испаряясь, оставляет в горящем слое мелкие воронкообразные каналы. Эти каналы увеличивают поверхность соприкосновения воздуха со слоем топлива и тем самым способствуют хорошему, активному горению.

Но всё же — смачивание угля перед засыпкой не одно и то же, что поддон, который стоит внизу. С поддоном всё не так очевидно.

Вот чем наши отцы и деды занимались.

А на дачах котёл и похуже паровозного будет, но задачи — те же.

Ну, я отвлёкся.

Тогда все в моей компании приподнялись. Мы — банные любители, в баню ходили каждую неделю, а тут дачи появились с печками знатными, с банями — сам я некоторые рассчитывал.

Подоспела и пора вторых браков — кого жёны бросили за безденежностью, кто бросил жён за женским увяданием — а я жил, как и живу бобылём.

И вот появилась в нашей компании бабёнка, не помню, кто уж её привёл. Сначала она с одним из наших якшалась, да он её отставил, и жениться стал собираться. Так она пришла по старой памяти на свадьбу — тогда свадьбы на квартирах играли.

Выпила рюмку, вторую, третью — и вдруг пропала.

И тут слышу крик, шум: оказывается она ушла в комнату, да и затошнилась на брачное ложе.

Мы-то, расходясь, всё гадали — это у неё просто так организм взыграл, или же это тонкая месть была.

Но через некоторое время она к нам снова зачастила. И баней нашей не брезговала — у нас, правда, всё прилично там было, старшой наш даже говорил: „Я вам верю, приводите с собой, кого хотите, но помните, мы в баню париться ходим, а не для какого баловства“. Баловства у нас, и правда, никакого не было, но поймал я как-то на себе взгляд этой бабёнки. Какой-то странный взгляд, оценивающий.

Да об этом я и вовсе не думал, мы тогда на одной новопостроенной даче отдыхали — там водохранилище, гладь до горизонта, ранняя осень. Бултыхнёшься в студёную воду после парной, сядешь за стол, хватишь чутка водочки — и понеслась душа в рай.

Но взгляд я этот запомнил.

Оказалось, что она тогда спутника жизни себе выбирала.

Причём доход у ней самой был, а нужна ей была мужская стать.

И подруге она потом призналась — смотрела того, этого, и всё как-то не то выходило.

И меня отвергла.

Так потом и признавалась подруге:

— Видала я его, как он из озера вылезал, маленькое там всё у него… Нет, не то!

Подруга вскоре пересказала историю мне — тем более, что в тот момент как раз изучала обсуждаемый предмет при комнатной температуре.

В нормальных, так сказать, условиях.

И я, как теплотехник, вам скажу — вот где засада с невежеством и школьной физикой.

Знала б та баба о том, что с нагреванием тела расширяются, может, иначе б у неё жизнь обернулась.

Но я не ропщу, нет.

Подруга всякого интереснее оказалась. Она пневматикой занималась — насосы там всякие… Так с ней и живём с того давнего года — я за тепло отвечаю, а она за пневматику.

Инженерное дело ведь, серьёзное».

Он говорит: «А я не люблю домашних животных. То есть, тех, что в городе — ну вот попал я с улицы в больницу, кто их тогда кормить будет? Соседи, что, две недели будут писки из-под двери слушать? А потом на запах будут жаловаться? Баловство это одно, их заводят от неуверенности — чтобы минимизировать риски.

Заведёшь человека — и масса проблем. А животное можно, в случае чего, на улицу выгнать. Много ты видел в судах истцов-котов? То-то.

Или вот люди куда-то едут с кошкой больной. Сами недоедают, а операцию ей за бешеные тыщи делают. Ну, я понимаю, детям своим денег не пожалеть, а кошке — не понимаю. В больничку через ночь, а потом ждать исхода операции. И вот кота выносят, как ребёнка.

У меня знакомая завела таджика. „Ничо так“, — говорит. Но я-то знаю, что она просто оголодала, мужа выгнала лет десять как, детей нет, и не в сексе дело, а в чьём-то присутствии. Знаю, так бывает — я для этого телевизор держу в положении „нормально включён“ Были у нас на сейсмостанции таблички такие на тумблерах: „Нормальное положение — включён“

Ну так ладно: я даже к ней в гости сходил, ожидал там воплощение мужественности увидеть. Басмача, на кривой сабле которого ещё не обсохла кровь неверных, и (пока сабля эта сушится) он взял в руки гаечный ключ.

А увидел я тонкого юношу (хотел сказать „изнеженного“, но уж врать не буду). Очень изящный такой. На лемура похож. Тьфу, пропасть, думаю — в гареме ему было самое место, а не на кухне у взрослой бабы.

Домашний мальчик, домашний зверёк. Она, наверное, думает, что если существо водки не пьёт и не говорит почти, то это вроде как кот.

Но ты пойми, тут действительно как с котами.

Заводят люди кота, а как изменится обстановка — что с ним делать? Таджика, к примеру, не усыпишь. Или вот приживется, его кормят, и вот он уже альфонс, но у него в сознании никакого неудобства нет. Он же восточный человек, считает, что так положено, баба вокруг него суетится, кормит, спит с ним, это так у него ловко на менталитет ложится. И неизвестно, кто кого завёл: она таджика, или таджик её. Кот, поди, тоже много чего о себе думает, но с котом иллюзий нет.

Нельзя никого заводить, беда будет. Прикормили его, а ты в ответственности за тех, кого прикормил, и неизвестно, что будет, когда ты его кормить перестанешь.

Я телевизор завёл — с тумблером. Всегда работает — открываешь дверь домой, он там бормочет. Как живой, только жрёт электричество всё-таки.

А так, я бы вообще никого не прикармливал. У нас на Камчатке как-то две экспедиционные девочки медведя конфетами прикормили, ходили-ходили, кормили-кормили, а как-то вышли без конфет.

Забыли, типа. Медведь же справедливо решил, что источник конфет где-то у них внутри. А? Что, выжили ли они? Ну, если встретишь постаревших студенток за полтинник безо всякого внутреннего содержания, то это, верно, они.

Прикормил, всё — жди беды.

Нет, телевизор я иногда выключаю. Впрочем, он сам выключается — у него внутри такая штука, что он сам выключается, если его долго не трогать. Загадка вообще, что он там внутри думает».

Он говорит: «А цветов здесь нет специально, да? Против антисанитарии, то есть, для санитарии? Странно. Они вроде кислород выделяют, то-сё. Что, подоконники нельзя занимать? Ну, ладно. Но это я так спросил. Цветы ведь — животные. Ну, типа домашних животных. Я вот соседа раньше спрашивал, отчего он на дачу не ездит, так он отвечает, дескать, кто цветы поливать будет, ты что ли? Я ему отвечал, что хоть бы и я. Но он язык прикусил, видать, боялся мне ключ от квартиры дать.

Ну да наше дело стариковское. Я моложе тридцати никого не знаю, кто бы цветами интересовался.

Я, правда, тоже раньше ничего этого не понимал. А потом — раз! — и понял.

Потому что наследство получил. И теперь у меня вместо домашнего животного — гибискус. То есть, китайская роза.

Она стояла в квартире, куда меня дети отселили — они-то по заграницам шмыгали, да и я чувствовал, как-то я не к месту у них. Жена-покойница хоть за малышами смотрела, а теперь внуки подросли, я как-то особо и не нужен.

Заселился в сестрину однушку, сам всё покрасил. Особо не старался — ведь, когда помру, квартиру кому-то сдадут. Так всегда бывает — как помрёт родственник, так квартиру на время сдают, чтобы выветрился покойницкий дух, будто санитария какая. Или санация. Для себя дети всё равно всё переделают.

Перед тем вывез с помощью таджиков лишнюю мебель.

Оставил только кровать и эту розу.

Её, розу-то, дед мой году в 1946 привёз с какого-то оборонного завода в Сибири. Ему там в столовой отщипнули, и вот он прямо на теле привёз бабушке горшочек. Дед её поливал, мать поливала, а потом я уж поливал. Я в детстве в этом большом горшке играл — поселил в корнях этой розы каких-то пластилиновых человечков.

Потом горшок ещё увеличился.

Потом я и вовсе узнал, что это не горшок, а кашпо называется.

Ну, а пока ремонт делал, я перетащил розу в коридор, но она туда не влезла, и я поставил её у лифта.

Да вот, не учёл, что теперь у нас везде курить запрещено, но все курят. И у лифта курят, и вот, в эти морозы, что случились в январе, кто-то мне её заморозил — оставил открытой форточку.

Запах хотел выветрить, наверное.

Форточка всю ночь была открыта, и она, натурально, все листики свернула. Кроме маленькой веточки внизу.

Затащил я её обратно, да заплакал.

Нет уже никого, и тот танковый завод в Сибири, поди, закрыт.

Стал отогревать. Мне старухи говорят: кропи её эпином, с эпином даже швабра заколосится. И я как, опять же, Брюс Уиллис, не дышал, зажигая спичку. Это я в фильме видел, у него всего одна спичка была, а нужно было там в пирамиде что-то поджечь. Прыскаю этим эпином да молюсь на неё.

Ну и порскнули по толстым веткам зелёные листочки.

Начала, милая расти, обпиленная.

А как меня сюда прибирали, так соседу стукнул в дверь:

— Вот те ключ. Поливай ты мою розу, Христа ради. А хочешь, кури здесь, только с форточкой не балуйся.

Это ведь домашнее животное, только не мявчет».

Он говорит: «…Ты вот работал в газете и, поди, знаешь, что такое „универсальная новость“. Это такая новость, которую куда хочешь можно впихнуть — и в раздел „наука“, и в раздел „общество“ и во всякие забавные новости, которыми обычно заканчивают дело — ну там, что ежи стали страдать от алкоголизма, или обнаружился говорящий пёс. Мне всё не даёт покоя старая история о том, что люди, похороненные в последние десятилетия, разлагаются очень медленно или не разлагаются вообще. Правда, был такой режиссер Ромеро, что тоже последние десятилетия это исследовал, Эдгар Аллан наш По начал эти исследования куда раньше. Так или иначе, умирать сразу стало как-то бессмысленно. Вернее, умирают-то сразу, но уходить не хотят, напоминая такое старое выражение „загостились“.

Я думаю, если сходится несколько факторов — бальзамировка тела в морге, отчасти питание, то отчего бы не мумифицироваться. К тому же лекарства пошли такие, что и из-за них тело разлагается с трудом. Если человек достаточно долго болел и лечился, то процесс идёт небыстро. Говорят, что греки от этого пострадали: у них в связи с недостатком земли выработался веками обычай вынимать останки через три года и смотреть, очистились ли кости, и если да, то складывать в оссуарий и перезахоранивать — для экономии места. Но кости очищаться не торопятся, и наследников умерших, которые наготове стоят с полотенцем в руках и которым на руки выкладывают из гроба останки, приходится чаще всего видеть всякие ужасы.

Обычай этот вполне православный, а если вспомнить Афон, то там всегда именно так и хоронили. Я как-то беседовал с батюшкой, и он разъяснил мне по поводу кремации. Смысл был в том, что можно всё — однако ж прах должен смешаться с землёй.

То есть, урны не должны стоять в нишах, и пробки препятствовать смешению праха с окружающей средой. Хотя это дело тонкое, а я не специалист.

Знаешь, ещё что: работники очистительного огня жалуются — у клиентов то кардиостимуляторы взрываются, то пепел жирный пошёл, то какие иные вложения жизнь портят.

Но представляешь, какой простор для ассоциаций — вот, скажем, ставят через полвека Гамлета, и могильщик достаёт из земли не череп, а голову. Гамлет всматривается во всё ещё искрящиеся юмором глаза шута — ну и всё такое. Хотя у нас-то, в угрюмой нашей истории, и покруче бывало. У одного советского писателя была такая история: строят что-то на Чукотке и находят могилу ревкомовцев, которых зарубили белые. И вот к могиле сбегаются старухи, которые были жёнами и невестами этих ревкомовцев — только старухам уже за семьдесят, а убитые лежат в вечной мерзлоте как живые. И вот старухи вдруг видят своих возлюбленных такими, какие они были шестьдесят лет назад. И то, что их (и тех, и других) довольно много.

Это очень сильная история, и уже совершенно не важно, было ли это на самом деле. Вот, доложу я тебе, настоящая литература. Но не советский писатель это придумал, а природа. Вот Джек Лондон написал, если точно вспомню: „А там, весной или летом, отогрев мерзлый грунт, вырывают где-нибудь могилу. В неё опускают труп и, прикрыв его сверху мхом, оставляют так, свято веря, что в день страшного суда сохраненный морозом покойник восстанет из мёртвых цел и невредим. Скептикам, которые не верят в физическое воскресение в этот великий день, трудно рекомендовать более подходящее место для смерти, чем Клондайк. Но это вовсе не означает, что в Клондайке также хорошо и жить“».

Он говорит, глядя в потолок: «А я вот Пасху больше люблю. Пасха — хороший праздник, а Новый год — неловкий. Новый год всегда случается в одно и то же время, а Пасха — всегда по-разному. Ну и на Новый год все чуда ждут, а вместо него одни песни прежних времён, да все — про тюремное заточение. А на Пасху всегда чудо есть. Однажды, накануне Пасхи были у меня всяко разные неприятности. Была, например, тогда пятница, к тому же тринадцатое число, к тому же эта пятница была страстной, ещё началась и не могла кончиться какая-то магнитная буря, а, вдобавок, я больной, почки болят, которые мне братва ещё двадцать лет назад отбила.

Но, я тебе, брат, скажу, что у меня было и предчувствие, что это угрюмое время должно кончиться. Ну, поехал я в гости к моему приятелю. Ехать нужно было на окраину, где он в парке и готовился встретить день рождения — так у него, значит, в этот год совпало. Рядом с костерком, стоял его джип с открытыми дверями. Из джипа неслась музыка Баха — он, когда ещё палатки на Арбате держал, этим славился. Все как нормальные люди, про конвой заводят, про воронёный зрачок, про зелёного значит прокурора, а он требовал свои прелюдии. Ну, так на то у соседа музыкальный ларёк был, а я джинсами торговал. Ко мне он только с долгами приставал. А теперь он мне и говорит: „Перейдёшь по тропинке овраг и пойдёшь на Баха. На Иоганна, значит, Себастьяна“. Прав оказался — видел я по дороге каких-то людей в сгущающихся сумерках, но подходя ближе, понимал, что там все про рюмку на столе, и, опять же, конвой.

Честные люди, чо. Не извращенцы какие, хоть вокруг тьма египетская. Но вышел я на звук этого католика, а тут ночь и осветилась. И вдруг побежал по тёмному лесу упитанный молодой человек, крича „Братва-аа! Христос воскрес!“ да и началась прочая в человецех радость. А радость у нас в народе выражается известно как. В церкви стоять скучно, а отметить надобно. Поздравили мы приятеля, стукнулись яйцами в лоб, да и поехал я домой. А на Пасху автобусы тоже особенно ходят, долго. Люди вокруг радостные. Сзади сидела троица. Девочка взасос целовалась с одним мальчиком, а другой сидел, смотря в сторону. Но вот пришло время пересадки, зацелованный вышел, и девочка принялась целоваться с другим — также самозабвенно. И я понял, что пасхальное настроение накрыло город, как плащ прокуратора. А вокруг из храмов — тонкий звон, у царских врат ребёнок плачет, месяц светит, жизнь наша наново начинается.

Сердце моё и католика заунывного принимает, и приятеля я своего простил, что тогда мне по почкам бил. Это ж наша общая молодость была, счастливое время.

А Новолетие я не люблю. Мало в нём любви, не то, что на Пасху».

Он говорит: «…А, знаешь, я помню, как умер великий учёный. Когда умирает великий человек, а человек этот был без сомнения великим, сразу начинается масса воспоминаний, выплывают мистические совпадения. Это происходит оттого, что очень много людей увлечено профессиональным и личным притяжением, множество разных путей изменяется в этом поле.

Много лет назад, когда я только начинался как теоретик, далёкий от прикладных задач, у меня был знакомый — учёный крупного калибра. Такой, понимаешь, учёный старого образца. Типа Тихомирова, я застал ещё Тихомирова, да. А Тихомиров был велик — он рассказывал о своих учителях на мехмате, и, в частности, о Дмитрии Евгеньевиче Меньшове, который говорил о рождении Московской математической школы так: „В 1914 году я поступил в Московский университет. В 1915 году мы занимались функциональными рядами, а в 1916 году — ортогональными рядами. А потом наступил тысяча девятьсот семнадцатый год. Это был очень памятный год в нашей жизни, в тот год произошло важнейшее событие, повлиявшее на всю нашу дальнейшую жизнь: мы стали заниматься тригонометрическими рядами…“

Так вот, это был человек немолодой, и многих его сверстников я чаще видел не на семинарах, а в виде увеличенной паспортной фотографии в вестибюле факультета. Однажды, после очередной внезапно-ожидаемой смерти, мы сидели в лаборатории.

И, слушая этого старика, я почувствовал его раздражение. Это было раздражение чужой смертью.

Потом, я увидел у хозяйственников старого образца, да-да, я застал ещё хозяйственников старого образца, что ходили ещё во френчах табачного цвета. И у них я наблюдал другое раздражение — их возмущали подчинённые, дезертировавшие с трудового фронта в могилу.

Здесь было другое.

Это было раздражение неправильностью мироздания. Старик сидел напротив меня и спокойно пил чай из чёрной внутри чашки — его не пугала смерть оппонента, он не примерял её на себя (он был слишком стар), но и не сокрушался — как сокрушаются близкие люди, знающие оборотную, личную сторону жизни умершего.

На похоронах этот старик стоял в задних рядах, и вот сейчас вернулся с холода. Теперь он, как и всегда, пил чай мелкими глотками, но было видно, что эта смерть его ужасно раздражает. Из мира выпала существенная деталь, и ни вернуть, ни заменить её невозможно. И вот пришло к нему раздражение, которое сильнее пафосных переживаний. Теперь я понимаю, что он чувствовал. Именно раздражение.

Ничего больше».

Он говорит: «…Я смерти не очень боюсь, просто дело это неприятное. Вот похороны у нас — тоже дело неприятное. В моём возрасте часто бываешь на похоронах — сначала ты ходишь туда редко, тебя зовут туда в качестве сильного мужчины, который может вместе с другими такими же таскать скорбный деревянный ящик. Потом всё чаще — оттого, что умирают сверстники, потом, наверное, ты перестаёшь ходить, потому что вовсе ходить не можешь. Ну, я уже и не хожу.

Помню я немного похорон — кроме родственников, разумеется. Как-то один мой знакомец выпал из окна. Говорили, что по глупой случайности. Видел я там молодую вдову, что пробыла женой две недели. Знакомец мой был разным. Лучше всех про него сказал мой друг — был он лысый и смешной человек. За таких выходят по любви — видно потому, что он был толстый, весёлый и быстрый человек. Не самый богатый. Лучше всех про него сказал мой товарищ по ноше — он был, сказал этот человек, смешной и лысый. Видел я там его сослуживцев из прежней жизни. Офицеров в штатском — эту породу я узнаю сразу — по тайным масонским знакам этого общества. Они, угрюмо обнимаясь, гулко били друг друга по кожаным курткам. Гроб был странный, казалось, глазурованный, пальцы мои скользили по гладкой поверхности.

Но то, что было внутри, не имело к весёлому человеку отношения. Стоял у нас славный солнечный денёк.

Потом погиб у меня другой друг. Стали мы его хоронить, и жизнь моя пошла криво. Оттого, собственно, что друг мой был градообразующим предприятием — есть такой термин в экономике. Градообразующие предприятия, например, нельзя закрывать — целый город залихорадит, пойдут слоняться по улицам побирушки, завизжат младенцы, лишённые молока. Друг мой был главным узлом в сетке, которая включала в себя какое-то безумное количество людей. Из людей, вспомнивших его тогда, можно было составить город — наверняка можно.

Десяток дел был им начат, и ни одно не закончено. Чем-то это напоминало старый кинофильм, в котором музыкант так же исчезает из жизни — и непонятно: то ли он упустил свою мелодию, то ли на его суетливой беготне держался мир. Я любил этот фильм за то, что в нём непонятно, что осталось от музыканта — гвоздик, вбитый в мастерской приятеля, чтобы было куда вешать кепку, или вся его жизнь.

На похоронах, где я таскал тяжёлое, бывшие жёны стали на минуту настоящими. Было много других зарёванных женщин, что изображали с моим другом животное с двумя спинами — и этих тоже уравняло что-то чёрное и газовое. Плакал даже мой знакомец — Volksdeutsche, человек всегда сдержанный. Он рыдал — и лицо его было точь-в-точь похоже на греческую маску с дырками для рта и глаз. Я даже удивился, насколько правдива эта общеизвестная и повсеместная маска.

Ты слушай, слушай, может, это потом тебе пригодится. Потому что новая жизнь после похорон в сжатой компании стала похожа на переноску бревна, когда вдруг падает один — на плечи остальных приходится больший вес. После этого, пройдя немного, бревно либо бросают, либо, с некоторой тоской принимают на плечи усилившуюся тяжесть.

Оттого я всегда много думал о смерти, которая наверняка и есть самое интимное событие жизни.

Или вот был у меня знакомец. Нас за внешнюю похожесть считали родственниками. Даже братьями. А ведь как мало было у нас общего. Мы виделись по чужим поводам, а иногда он таскал ко мне в гости длинные, как обойные рулоны, свои сочинения. В текстах сновали гоблины и орки. Я относился к ним скептически, всё это литературой не считая. Они до сих пор могли бы лежать на антресолях в давно проданных квартирах, если бы не расцвет ремонтного дела. А я уже был гордым филологом со степенью, занимался Тыняновым и Шкловским, ОПОЯз катил свои буквы-круги в моих рукописях, и оттого одинаковые слова у нас значили — разное. Но вот он напечатал с десяток книг и стал известным в своём кругу. Была у него прочная гномья слава.

А ещё через десять лет я увидел его в Казани, где ему вручали какую-то премию. Я туда приехал на конференцию и случайно столкнулся с ним, окружённым его персонажами, на улице. Мимо нас тогда сновали всё те же хоббиты и гномы, про которых он писал. Они, овеществлённые, бренчали жестяными мечами, а болезнь уже журчала в нём.

Ещё в мае мой одноклассник ездил к нему в больницу. Ничего не предвещало скорого конца, хотя он уже тонул в реке свой бледной крови. В Москве, кстати, есть улица его имени — имя, впрочем, принадлежит одному старшему лейтенанту, что мёртвым посадил свой бомбардировщик на своём аэродроме.

Я тебе всё это рассказываю, потому что рассказать больше некому — я умру, и кто о них расскажет».

Он начинает говорить, оторвавшись от выпуска новостей, а ведь он смотрит все новости по маленькому автомобильному телевизору, что стоит у него на животе: «Вы ничего не знаете об этом, ничего. О крестьянской войне ничего не знаете, для вас крестьянская война — это „Свадьба в Малиновке“ или какой-нибудь Гайдар. Крестьянская война жестока, потому что крестьянин привязан к земле, он боится сдвинуться в сторону.

Раньше дрались за горшки в подполе, теперь за банки в подвале.

А городской житель же легко перемещается из одного мегаполиса в другой.

У него нет подпола, а только холодильник на съёмной квартире.

Ну и романтика.

Я защищался по европейскому рабочему движению — и кандидатскую, и докторскую.

С трудом, меня ругали за фронду, но это была не фронда, а романтика, не эта, с дурацкими комиссарами в пыльных шлемах, а настоящая.

В тридцатые годы, они для меня навсегда тридцатые, потому что до тридцатых годов нынешнего века я не доживу, по Европе прокатилась волна восстаний, я писал про некоторые из них, и вот сейчас вспомнил историю про человека, что стрелял с чердака, но вот по лестнице уже грохочут сапоги, винтовка выброшена в соседний двор, и стрелок судорожно пытается смыть собственной мочой пятна ружейной смазки и порохового нагара. Это такое смутное воспоминание, и мне казалось, что это про Вену 1934 года, с хеймвером и пальбой на улицах. И, кажется, это Хемингуэй…

Нет, вот сейчас нашёл — это была у него такая маленькая заметка „В защиту Кинтанильи“, напечатанная в февральского номера „Эсквайр“ за 1935 год. Луис Кинтанилья был художником и сидел в тот момент в мадридской тюрьме за участие в астурийском восстании.

Ты знаешь такого художника?

Я — не знаю.

Мы с тобой его знаем только потому что я сейчас нашёл эту ссылку, и там написано, что американец выступил в его защиту.

Так вот, Хемингуэй писал: „Пусть не говорят о революции те, кто пишет это слово, но сам никогда не стрелял и не был под пулями; кто никогда не хранил запрещённого оружия и не начинял бомб; не отбирал оружия и не видел, как бомбы взрываются; кто никогда не голодал ради всеобщей стачки и не водил трамвай по заведомо минированным путям; кто никогда не пытался укрыться на улице, пряча голову за водосточную трубу, кто никогда не видел, как пуля попадает женщине в голову, или в грудь, или в спину; кто никогда не видел старика, у которого выстрелом снесло половину головы; кто не вздрагивал от окрика `руки вверх`; кто никогда не стрелял в лошадь и не видел, как копыта пробивают голову человека; кто никогда верхом не попадал под град пуль или камней, кто никогда не испытал удара дубинкой по голове и сам не швырял кирпичей; кто никогда не видел, как штрейкбрехеру перешибают руки ломом; или как вкачивают в агитатора кишкой сжатый воздух; кто никогда — это уже серьезней, то есть карается строже, — не перевозил оружия ночью в большом городе; кто не бывал свидетелем этого, но знал, в чем дело, и молчал из страха, что позднее поплатится за это жизнью; кто никогда (пожалуй, хватит, ведь продолжать можно до бесконечности) не стоял на крыше, пытаясь отмыть собственной мочой черное пятно между большим и указательным пальцем — след автомата, когда сам он закинут в колодец, а по лестнице поднимаются солдаты; по рукам вас будут судить, других доказательств, кроме рук, им не надо; впрочем, если руки чисты, вас все равно не отпустят, если знают точно, с какой крыши вы стреляли; кто сам, может быть, поднимался вместе с солдатами“.

Это городское восстание, горожане всегда романтичны. Они романтичны и говорливы.

Я занимался немцами — теми, что дрались властями в Гамбурге, и теми, что стреляли в полицейских в Мюнхене. В Мюнхене была совсем другая история, конечно.

А? Кто спорит, другая, но не совсем.

Ну, я не об этом. В Вене дрались коминтерновцы, а в Астурии был Второй интернационал, ПОУМ и троцкисты. Там очень сильны были шахтёры, у которых не было оружия, а были только украденные в шахтах динамитные шашки, в которые они вставляли короткие обрезки бикфордова шнура. Через две недели их перебил Франко — ещё верный правительству. Ложная связка у меня была из-за немецкого „штрейкбрехер“ — уж не знаю, насколько оно стало интернациональным, и пользовались ли им в промышленной Астурии. Восстание в Вене — неделя в феврале 1934, в Астурии — две недели в октябре. Количество погибших примерно одинаково, и там, и там арестовано примерно столько же. В общем, Хемингуэй описал мои тридцатые — но с городской романтикой. Это была романтика дилетантов — одно дело бегать с винтовкой, а другое — водить танк. Даже снайперу нужно годами учиться…

А я там был — в Вене. С трудом прорвался, тогда это было сложно — комиссии, ходатайства. Райком, партком… Хотя у меня биография была что надо — в армии был снайпером, в партию ещё там вступил, но всё равно душу вынули.

Я занимался рабочим движением, именно поэтому я любил петь „Заводы вставайте, шеренги смыкайте…“, проверьте прицел, заряжайте ружьё, на бой пролетарий за дело своё. Не сломит нас белый фашистский террор, охватит все страны восстанья костёр…

Мы это пели на кладбище Вены, у могилы погибших в 1934 году, и всё это было. Я пел вместе со стариками — уцелевшими. Пели тихо, стариков было человек десять. Может, меньше. У меня было чувство исторической вины — восстание было подавлено.

А оно было наше, агентурная акция в чистом виде, поверьте.

За спиной у меня тогда были могилы воевавших в Испании, и понятно было, что все воины проиграны. Мы держали правые кулаки сжатыми, но несколько стариков уже не могли поднять руки в „рот-фронте“.

Мы пели и в этом не было вранья, поверьте мне.

Но это не наследуется, молодой человек.

Это кануло навсегда.

Спекулянты будут реанимировать романтику тридцатых, а добьются только того, что по улицам будут ходить кадавры в юнг-штурмовках.

А с крестьянскими войнами всё иначе — там таких песен нет, там вырезают чужих — не из ненависти к ним, а из чувства самосохранения. Крестьянам не нужно романтики, им нужно, чтобы их оставили в покое.

Если это настоящие крестьяне, конечно.

Может, таких уже и не осталось.

Мне хочется надеяться, что когда я сдохну, то вернусь не в свое детство, а в те тридцатые, которые я знал, как тропинки на отцовской даче в Красково. Не на крестьянскую войну, где дерутся за урожай в погребе и приплод в хлеву и на печке, а в подъезд, который описал американец, не говоривший по-немецки. Я был хороший снайпер, и сейчас ничего — недавно проверил.

Куда-нибудь всё провалится, все обязательные цитаты из вождей, комиссия в райкоме, комиссия в горкоме, предзащита, защита, докторская, дипломники, вопли внуков и ссоры детей.

Ты один, и шаги всё ближе и ближе».

Он говорит: «Я вот лежу, слушаю радио, и мне рассказывают про мужчин и женщин, что сошлись и разошлись. Меня вот как-то навещали, и рассказывали, что над улицей у нас висел огромный плакат: „Я вернулся! Мойша Киселевич“. Ну, имя и фамилию я не помню, но национальность верная. Откуда он вернулся, этот Киселевич, было непонятно. Как непонятно было — зачем он уезжал? Загадка.

А как-то я сам видел длинную простыню, что привлекала внимание к приезду какого-то, наверное, турецкого певца. Его зовут, кажется, Тупак Европак.

Много странных людей в моём городе, да чужие они мне все.

Не хочу про чужих, мне чужие не интересны.

Вот один поэт… Короче, есть такая фраза, что свобода — это когда забываешь имя и отчество… Нет, не своё, хотя, если вдуматься, это высшая свобода. Нет, свобода — это когда забываешь имя отчество тирана. Ну, или там, правителя. Эту знаменитую фразу я бы перефразировал так: свобода — это когда не знаешь подробностей личной жизни актёров и певиц. Когда не знаешь имён их жён и мужей. Так что я давно обнаружил, что тяжело мне слышать семейные новости знаменитостей, узнавать, есть ли у них собака, что они посадили рядом с загородным домом и сколько в нем комнат. Мне это как-то даже оскорбительно. Не хочу я этого знать.

Но другой пример приведу: одноклассник мой поселился в Лондоне. Может себе позволить, небедный человек. Нет-нет, криминального не больше чем у других — без всякого особого шика, домик величиной с нашу дачку, даже, может, меньше.

Подстригает свои кусты в садике.

В саду у него есть лиса. Ночью лиса подходит к самому дому и смотрит сквозь ночь жёлтыми немигающими глазами. У него есть собака ещё — вот интересно, как собака ладит с лисой. Он мне фотографию прислал — сидит собака на крыльце, смотрит в сад. А на неё издалека лиса смотрит.

Да что там, лисы не видно. Только горят у куста два жёлтых глаза.

Вот это — интересно. Я прям сроднился с этой лисой, тоже смотрю сейчас в потолок, почти не мигая.

А чужих свадеб мне не нужно».

Он говорит: «Я раньше любил День космонавтики. Был жив мой начальник Черток — вот и любил. Интересный праздник, хороший — потому что искренний, причём и тогда он был искренний, и сейчас это что-то вроде Нового года. Черток был у меня не настоящим начальником, он был где-то в вышине, а я — простым инженером.

Потом я его продал и предал, как трусливый солдат — мёртвого царя.

И праздник предал, чего уж там мяться.

За это космос мне и мстит — бедностью и болезнями.

Но, обо всём по порядку. Правда при этом смотреть телевизор совершенно невозможно, потому что медиа устроены так, что в случае большого события надо сказать что-то оригинальное.

Теперь во время этого праздника в телевизоре начинается космическая гонка оригинальностей.

Новые тайны — это вновь открытые новые тайны космоса, ракет, космонавтов, Сталина и Берии, Королёва и Гагарина, новые тайны того как Гагарин сел, а потом встал.

Новые тайны и новые очевидцы.

А ничего оригинального говорить не надо — и про МиГ-15 про Киржачом, и про прыжки с балкона, и про пистолет в бардачке космического корабля.

Но я-то этих людей понимаю — поставь надо мной какого телевизионного начальника, испытаю то же ленивый бунт на коленях. Не захочешь, а сделаешь.

Пока Черток был жив и вполне бодр, то он казался оправданием всему этому безобразию.

Кремень образца 1912 года.

Творец ракет, чо.

На него глянут, и стыдно становилось.

А вот умер Черток, и у меня в телевизоре интервью взяли. На экране я себя не узнал, вроде ж я совсем не то говорил. А тут Киржач, тайны Берии, от нас скрывали… Напился б, если врачи мне тогда уже не запретили. Потом снова позвали в передачу — за деньги. Маленькие, правда, да кто ж выбирает.

Ну я уже про космос и пришельцев. Ну, не я первый — один дважды герой всё время о них рассказывает. Так это дважды герой, а у меня и орден-то всего один — Знак Почёта, что называли „Весёлые ребята“, потому что там рабочий с колхозницей изображены.

Потом я статью написал, аумную. Аумность — это слово такое, что мой товарищ придумал.

Лет тридцать назад.

Он к нам в лабораторию притащил журнал „Аум“. Журнал повествовал о вещах странных, больше сверхъестественных и был посвящён восточному Знанию. Ну, мы издевались, конечно, я первый. Там ведь что было — подмена взгляда на мир, что у всякого технаря должна быть. А меняли его на религию, парапсихологи и йоги, уфологи и ловцы барабашек. Тогда мы глумились, над ними, а потом, вишь как обернулось. Пророщенный рис, йопта. Ешь пророщенный рис, и тебе откроются тайны Космоса. Прорасти рис в менгире.

Ну и я стал растить этот проклятый рис.

Я такой импозантный, с орденской колодкой — растил его в телевизоре.

Говорю про Космос и менгиры. Что такое менгиры?

Без меня узнаете.

Может, какой верующий пню молился, золотой ветвью махался, и притом силён физически. И сознание у него развито, и духом он чист, и телом крепок — но всё не то.

А помрёт он, положат его в менгир, и тут-то главные чудеса и начнутся.

Ну и обычно завершаю тем, что Арлингтонское кладбище самое большое сосредоточие менгиров на свете. Причём рядом там стоит дольмен с овальным медитативным помещением.

Оттого тамошний народ и рулит всем миром, суёт пальцы во все дырки. А нам, ещё живым наблюдателям с раскосыми и жадными очами, остались водка и пулемёт — чтоб с ног валили.

И все, значит, радуются.

Я отъелся, наконец.

Смерти не боюсь, мне-то уж недолго осталось. Я другого боюсь — как сдохну, так первый, кого увижу, будет академик Черток.

Посмотрит на меня Борис Евсеевич, да ничего не скажет.

Отвернётся.

И вот от этого я и плачу иногда ночью.

Ну а потом про Космос пишу и про менгиры.

Но плачу, правда».

Он говорит: «А я вот Бэрримором работаю. Да-да, не смейтесь. Это всё из-за внешности, потому что у меня борода красивая, и голос такой.

Где? Где-где, известно где, это в одном месте у нас.

Всякий знает. Это трасса А-105.

Рублёво-Успенская взлётно-посадочная полоса.

Раньше география была другой, и не только потому, что одна шестая часть суши была закрашена на картах розовым. Тогда ещё страна была монолитом — кроме, разумеется, столицы. Там жили с матерью два брата, в огромном городе, лучше которого и нет на свете. Днем и ночью сверкали над башнями этого города красные звезды. И, конечно, этот город назывался Москва.

Потом Чук и Гек съели всю колбасу в СССР и их за это порядком отметелили в сортирах и гальюнах Советской Армии и Военно-Морского Флота, а затем, через много лет, эти братья-москвичи украли все деньги. Страна перестала быть одной шестой, доли рассыпались, нерушимым остался только берег Северного Ледовитого океана. И, наконец, у нас сменилась география самой столицы. Да вы слушайте, всё равно спешить нам некуда.

Так вот, если раньше можно было услышать просто: „Я живу в Центре“, с лёгким нажимом на заглавную и этого хватало. Теперь всё разделилось. Окраины разделились на обычные и страшные. Есть те, про которые нужно говорить твёрдо и чётко, глядя в глаза собеседника, как коммунист на допросе:

— Я живу на Люблинских фильтрационных полях…

Или вот хороша Капотня.

— К нам ночью менты даже на машине боятся заезжать, — говорил один тамошний житель, выпучив глаза. В моём-то детстве географию престижа первым воспел Булат Окуджава. По странному совпадению Арбат тут же оказался утыкан престижными тогда „цековскими“ многоэтажками — высокими домами из жёлтого кирпича — улучшенная планировка, и космическая невидаль — консьержка в подъезде. Сейчас, друзья мои, эти дома может считать целью в жизни только скромный работник нефтяной отрасли, приехавший с Севера. Кутузовский проспект был, безусловно, престижен — там Брежнев жил. Другим географическим символом успеха стало начало Тверской — залитое бензиновой гарью, с герметически, будто отсеки на подводной лодке, закупоренными квартирами, такими же гигантскими, как наши подводные лодки. Ничего добротнее и удобнее, чем дома сталинского ампира при Советской власти так и не было придумано. Но всё таки в сочетании „Она с Тверской“ было что-то скользкое, неприятное — как в коротких юбках из кожзама.

Наконец, возникла новая крайняя точка пространства — совсем не Центр, с какой буквы его не пиши. Тогда крайняя точка в Москве была — Рублёвское шоссе, хоть это место формально и не Москва вовсе. Так вот, у меня хозяйка была — с Рублёвки. Там я и служил.

Понятно, что сейчас крайняя точка Москвы где-то в Ницце или там в Майями, а тогда это место, по мне так довольно унылое, было мечтой каждой девушки. Это у неё мечта такая была — светлый шоссейный путь, как в фильме, где Любовь Орлова какую-то прядильщицу играла.

Был такой давний путь русской девушки-мышки с острыми зубками, что пыталась прогрызть себе путь в лучшую жизнь. Она рождалась в каком-то промышленном захолустье, потом перемещалась в областной центр. Второй марш-бросок совершался в Москву. И следующий — в Париж или Лос-Анджелес. Ну или Ниццу с Майами, про которые я уже рассказал.

Иногда на этом пути девушка попадала в мышеловки разного типа. Теряла товарный вид, уставала от жизни или случалось что похуже. Иногда она оказывалась в неправильное время в неправильном месте. Тогда у новых Золушек появлялись лишние, совершенно не эротические, дырки в теле или они отжимались на горящих сухожилиях во взорванных „Мерседесах“. Это были неизбежные издержки пути. Долетевшие до цели бомбардировщики садились на извилистое Рублёвское шоссе девяностых. Это не отменяло синего брачного свидетельства — американского паспорта, Лос-Анджелеса и прочего.

Это конец московского пути для Золушки того времени.

А я там и пригодился — впрочем, не сразу сообразил, как это случилось. Меня выперли из МИДа, и первый месяц я был счастлив, потому что отпустил бороду — бриться я с юности не любил, у меня раздражение от этого. Ну, занялся переводами, но работа эта каторжная и я как-то затосковал.

Приятель мой строил там дома — мы-то привыкли ещё к дачам, где сортир у забора, а помыться в город ездят. А тут красота. Я застал ещё то время, когда старые дачи сносили.

Теперь новые сносят.

Итак, меня сперва сосватали торговать новыми дачами — ну это звучит красиво, а на деле — как в автосалоне ходить в хорошем костюме.

И тут баба одна меня присмотрела и купила вместе с домом.

Я и не сопротивлялся — борода, костюм. Жена меня тогда полгода как из дома выгнала, а тут кормёжка и комнатка. Два года я там прослужил, да только с мужчиной, который за всё платил, случилась неприятность.

Поутру постучали мне в дверь, да полезли в щель как тараканы ребята в чёрном с заметными надписями на спинах.

Хозяйка моя тогда на пляжах была, так что в доме только повар и две филиппинки в пристройке, что уборкой ведали. Врать не буду, меня не обижали, лицом в ковролин не совали. Спросили только, где ценности. Про то, отвечаю, мне неизвестно, но по комнатам провёл, чтобы они ничего не ломали.

Хозяйки я, кстати, с тех пор не видел, только явился от неё уполномоченный. Денег нам всем, конечно, недодали, повар исчез, как капелька воды на сковородке, а филиппинки сами собой рассосались. Водитель выехал куда-то, да и пропал вместе с машиной.

Дом продали, но опять вместе со мной — подруга купила. Ну и начал я наново хозяйство вести — а гости всё те же.

Это вам так может показаться, что дворецкому платят за какое-то унижение.

Всё это глупости — работа эта сложная, будто управляющего в гостинице. Нужно и про ремонт думать, и конфликты с прислугой разруливать, и смотреть, чтобы садовник хорошо себя вёл. Тут главное — в себе фанаберии не вырастить. Ну, это когда своих хозяев воспринимаешь, как досадное обременение к своему дому. Вот даже я сейчас говорю „своему“ дому — потому, конечно, он не мой, но я его ещё котлованом помню. Я знаю, где там плывун в углу, где вторую баню строить хотели. Все твои трещинки, как говорится. Я знаю, когда ремонтников вызывать и какие из них на совесть сделают, а от которых трещинки только множатся.

Но я видел своих коллег, которые начинают ненавидеть хозяев. Ну, убийца — дворецкий, известное дело. Я встречал таких, что даже своё классовое чутьё выказывали — родившиеся без СССР, родившиеся в СССР, рефлектирующие сорокалетние — это всё разные ощущения и разные реакции. Ну, ненавидеть есть за что, видал я их, разных. Если ты дистанцию держать умеешь, то всё нормально — а вот если сблизишься, то беда. Некоторых хозяин заставлял за хозяйкой шпионить, а потом их из хозяйской постели и вынимали. Или вот оба изменяют друг другу, но при этом делали вид, что озабочены чужой верностью. Уставят дом видеокамерами и ну потом просматривать в разных комнатах, кто кашу съел и постель помял. Кто лучше — хозяин или хозяйка? Не знаю. Девушки, что замужем за Рублёво-Успенским шоссе, просто пошли кучно в девяностые. Они оттого заметны, что высший свет в Европе формировался медленно, а у нас то, что его заменяет случилось быстро, как первый блин на Масленицу.

Я видал разных — вот были среди гостей туповатые воры. Ну, обычные чиновники на откатах, у них внутри сидел страх. Им до стиля не было дела. Были иностранцы, которые к местным относились как каким-то латиноамериканским папуасам. Ну, да я в отделе протокола служил, у меня к этим басурманам ключик был.

Но ещё были люди средних лет, что помнили Советскую власть, пионерские дружины и комсомольские собрания. Но это было не так важно — они помнили джинсы „Верея“ (Мой покойный друг даже написал про них песню), у них на губах не обсох молочный коктейль за десять копеек. Вот для этих людей стиль был особой темой, они всё время расчёсывали его, как ссадину. Они относились к стилю с иронией. Они иронизировали над золотой пылью, поднятой их девушками, но именно для этих вполне разумных людей эта жизнь с прислугой стала не только удобством.

Она стал индикатором правильности выбора. Эти люди средних лет до сих пор не уверены, правильно ли они поступили когда-то.

Ну а демонстрация предмета — стоящего на колёсах или одетого на тело, крепит дух.

И демонстрация гостям меня — тоже.

Я для них был чем-то вроде экзотической пальмы в зимнем саду. Свидетельствую о том, что хозяин ещё жив, успешен и не надо ругаться заграничным словом „лузер“. Впрочем, гламур бывших младших научных сотрудников, эта ярмарка тщеславия — особая тема. Но я не судья, все идут по жизни розно.

У меня работы много, как у директора школы — чтобы все не передрались и парты на месте были. И это мне ещё повезло, все хозяева мои бездетные были или со взрослыми детьми. Но одни меня звали дурацким словом „батлер“, другие — „дворецким“.

А последний хозяин зовёт меня „Бэрримор“ — и я откликаюсь.

Это честное имя.

Вот говорят, многие прислушиваются к смеху в соседней комнате — там он громче.

— Э, нет, — говорю я себе, когда утром расчёсываю бороду. — Делай, что должен, будь что будет. Нет у меня зависти, хотя честно вот вам скажу — я хозяев своих не любил никогда. Я просто умею решать их проблемы.

А смех громче в твоей собственной комнате».

Он говорит: «Мы тут в палате все вместе лежим, слышно как пердим, да кашляем, ужас ведь какой, а вот мне от того не так страшно — подохнешь, так хоть услышат твой всхлип смертный. А, Бог даст, услышав тебя как-нибудь, и спасут.

Но человек-то ищет уединения.

Смерть-то дело одинокое.

Мне однажды рассказали историю о русском миллионере, что ловил голых девок, которые купались рядом с его дачей и, отобрав одежду, фотографировал. Это происходило в Эстонии, где купаться можно прямо где хочешь, и оттого начался большой скандал.

Так я вам вот что скажу: это напомнило мне другую историю про писателя Солженицына. Правда, рассказали её журналисты — а они народ подлый, веры им нету никакой.

Я бы журналиста даже „Который час?“ не спрашивал.

Ответит хуже, чем Батюшков, даже „Вечность!“ не крикнет.

Но, тем не менее, история про писателя запала мне в душу.

Дело в том, что когда Солженицын был выдворен и лишён (или как некоторые говорят — вырвался из кровавых лап), то перебрался в американскую глубинку и купил дом в Вермонте. Дом хороший, основательный — но оказалось, что прямо через участок (я, конечно, сразу представляю себе унылый участок садово-огороднического товарищества), так вот, прямо через участок течет ручей. А по местным законам всякий человек может ходить вдоль ручьев и рек. Полезли, значит, по склизлым берегам упыри-журналисты.

И взвыл великий русский писатель от соглядатаев — но поздно.

Я — доверчивый, верю в этот рассказ. Ведь, поди, не заглядывали бы в окошки незваные гости — совсем по-другому, может быть, покатилось бы красное колесо. Или плюнул бы писатель и сидел до сих пор в своем Вермонте. Потом он, правда, в Серебряном бору, или где там рядом, в Троице-Лыково, живет, где хрен пройдешь. Там только не то, что журналист не может пройти, а и тот, кто инспекцию дачам проводит.

Тишь там и благодать.

Да только напротив срамота нудистского пляжа с пригожими девками.

И вот тут наступает то, что очень бодрит — если удается скопить денег на дом, то наступает настоящая „privacy“, как иностранцы говорят — частность, уединенность. Потому как никому ты в этом бревенчатом раю не нужен, даже если пустишь по участку рукотворный ручей.

Может, зайдет за топором сосед или там наш председатель за деньгами. Одно — добро, другое — зло неизбежное, но всё явления, данные нам в ощущениях.

Но если увидишь на своей территории голую красивую девку, то это значит, что ты не слил верхние фракции из самогонного аппарата, да оставил в стакане нижние.

А вот не надо жадничать — сливай дрянь, сиди да пей, да вечер длинный кой-как пройдет, а завтра то ж…»

У него на тумбочке целая стопка книг с крестами и ликами святых на обложках, и, отложив одну из них, он говорит: «Вот хроники часто спорят — когда лучше лежать, летом или зимой. У каждого есть свои резоны, это ведь не война, когда солдат точно знает, что летом лучше, чем зимой. Я раньше в августе всегда лежал. Август у нас не то чтобы не любят, его опасаются. Это, парень, ты может, и не знаешь, была такая песня — „Вот если бы только не август, не чёртова эта пора!“ Это про Ахматову, ей в августе не везло — то мужа расстреляют, то сына арестуют, то в постановлении пропечатают. Другие мужья у неё сгинули просто так, без месяца, но про август у начитанных людей отложилось.

Но мы как-то августа не боялись, а вот у вашего поколения случился дефолт (нам-то, старикам, что до вашего дефолта), утонула подводная лодка, пожары были, наводнения и прочие трагедии. Множество людей сообщали нам о причинах этих августовских неприятностей — ну, там отпуска и время работы резервных команд, особенности мировых и отечественных финансовых каникул…

Но я тебе вот что скажу: есть такое явление, как выкликание августа.

Вроде бы все ничего, видимых признаков катастрофы нет, буревестники сидят по своим гнездам, а людям неспокойно. Не всем, конечно, людям, а тем, чья жизнь размеренна и даже скучновата. Нет, в ней полно суеты и разных тревог, но это тревоги белки в колесе. А самое кровожадное существо на свете — белка в колесе, то есть, мирный обыватель. Это он кричит „Распни!“ и питается кровью из телевизора. Конечно, обыватель не настаивает на том, чтобы несчастья случались с ним самим, но вот как-то совсем без несчастий ему скучно. И если какое несчастье случилось, то ему теплее на душе, потому что его мелкие ошибки и крупные жизненные неудачи становятся не так важны. Когда большая беда — кому дело до неудач?

А ещё обывателю нравится самому быть буревестником. Причём это не свойство какого-то отдельного человека, а свойство человеческого общества вообще. В августе это просто становится особенно заметно — всё по тем же причинам: некоторая расслабленность и временное отсутствие новостей.

И тут начинается выкликание.

Если ты читал русских классиков, то помнишь: „Идут мужики и несут топоры, что-то страшное будет!“ А, ну читал, хорошо… Кроме энтузиастов, есть профессиональные выкликатели несчастий, но набор общий: вот придет фашизм, вот придет распад, а война уже на пороге. На пороге, точно-точно. Солью запаслись? А? А!? Запаслись солью, лежебоки? А спичками? В глаза смотреть! Спичками запасся?!

Ты-то понимаешь, что нельзя сказать, что кризисы и войны нас минуют — все это, увы, случается регулярно. Но в этом и сила выкликателя: если беда приходит, то он предупреждал, а если не пришла, то никто на ней не настаивал. Это такая одиночная молитва, впрочем, можно и скопом. Август требует не чтения классиков и не прочего самообразования, а того, чтоб собраться приличным людям в кофейне, нарядившись в черные балахоны, разложить на столе красивую голую девушку, измазав ей живот если не нефтью, так шоколадным тортом, и отслужить ночную мессу: гибель всему миру — иди, власть — уйди, что-нибудь новое — приди.

Господь милостив, он, если долго просить, всё сделает.

Что нам делать-то? Спросил, тоже. Ты парень начитанный, знаешь, что на это отвечают. Ягоды собирать, варенье варить, а потом пить с ним чай. Ну и что, что он в девятнадцатом году помер? Что в восемнадцатом году без варенья ему надо было жить? Правильный у него совет был. Нет, я бы сказал тебе — молиться надо, да ты молиться не будешь, так будешь литературу какую-то свою бормотать. Главное, не выкликай — ни августа, ни сентября.

Ну и похудей, что ли, а то сдохнешь. До августа не доживёшь».

Он говорит, и только по побелевшим костяшкам пальцев, которыми он сжимает раму кровати, видно, что ему больно: «А ещё у меня шинель есть. Голубая. Угадайте, чья? И тут мне сразу с боков кричат, неужто, дескать, лермонтовская?.. Или лунинская?.. Или уже прямо гумилевско-асеевская?.. Хрен вам, дорогой товарищ, отвечаю я на эти голоса. Эта шинель раньше Гоголю принадлежала. Я её на Тишинском рынке купил, в уценённых рядах, поскольку вся отечественная литература её затоптала сапогами, когда ходила в народ и обратно. Лана-лана, будете мне тут бухтеть с недоверием. Шинель-то у меня. Да с неё погоны ещё не спороты. Вы мне ещё расскажите, что лучше меня знаете, как с фабрики „Дукат“ бракованные сигареты воровать. И за „писателя“ ответите. И не фальшивая шинель у меня вовсе, нет, хоть нынче и никому верить нельзя… Это у вас пенсионное удостоверение фальшивое и проездной билет акварелью нарисован. А у меня шинель самая настоящая. И под воротником так и написано: „Гоголь“. А вот „Пушкин“ там зачёркнуто. Вы, разве не знаете, что эту шинель Пушкин Гоголю подарил, что бы только тот от него отвязался. Гоголь, что тебе каменный гость — придет в гости и сидит, как статуя Комендора. Так Пушкин ему ещё подарил ему китайский сервиз, двух дворовых девок, борзого щенка и сюжет для „Ревизора“… Не уходит. Тогда Пушкин ему шинель в зубы и говорит: „Проездись, падла, по России. Тогда и поговорим“ Тот уехал, а дороги у нас известно какие. Так и не свиделись больше. Так, кутаясь в пушкинскую генеральскую шинель, Гоголь ездил себе и ездил, а потом проездился, и второй том „Капитанской дочки“ сжёг, в землю закопал и надпись написал. Правда, потом выяснилось, вместе со вторым томом и его самого закопали. А когда откапывали и смотрели, не перевернулся ли он в гробу от всего о нем написанного, то, перевернув обратно, шинельку-то и сняли — не пропадать же добру… вот из этой шинели мы и выходили. И не надо мне тут со стороны кричать о фальшивках, что, дескать, надо спросить в портновско-адвокатской конторе „Белинский, Добролюбов и Ко“, их работа. Потому как вот фуфла-то не надо, не надо нас тут фуфлом кормить. Всё это история подлинная, дочка была в связи с Екатериной Великой — они в парке познакомились. Для отвода глаз дочка взяла фамилию Дашкова. И шинель стащил из гроба писатель Лидин, который ещё и ботинки подпёр, а какой-то комсомолец пуговицы срезал. Или подмётки срезал с исторических ботинок — они же и голову у Гоголя спёрли — до сих пор найти не могут. Но это была шинель одного чиновника, казённая шинель, гробовая. А дарёная шинель — та, моя, настоящая, самим Гоголем Некрасову завещана. Потому как лиры у Гоголя не было. Лиру-то Жуковский в Баден-Бадене не скажу с кем профукал. Именно поэтому моя шинель историческая, проверенная. Со справкой. Я в неё Шишкина однажды одел, и с тех пошла ему пруха и везука. Деньги потекли, и за книжку ему на десять долларов больше, чем мне заплатили. И вот про Некрасова не надо. Не трогайте святое — как он сказал однажды, что, дескать, лиру просветил народу моему, то все заплакали и простили ему кутежи с Достоевским Фёдор Михалычем в деревеньке Саксон, что в кантоне Вале. А шинели у него быть не могло — в руках-то трясущихся ничего не держалось, о чем он неоднократно сообщал Полине Виардо, полюбовнице своей, в Париж до востребования. Мне путеводитель по Швейцарии пересказывать не надо — я там на второй странице значусь. Потом Некрасова прижали в тёмном углу за шулерство и били канделябрами. Он прикрывался, сука, шинелью. В результате шинель отняли. Я нашёл её следы в Ясной Поляне. Но об этом в следующий раз. Ясную Поляну спалили агенты швейцарской Сигуранцы, и обменяли шинель на водку — она совершила долгий путь, прежде, чем попала на покойный ныне Тишинский рынок к беззубому цыгану, что продал мне её за шесть рублей тридцать копеек».

Он говорит быстро, но каждый раз с чуть заметным колебанием в ударениях, отчего становится понятно, что наркоз ещё не совсем прошёл: «Есть, дорогие товарищи, история про переходящее красное знамя. Но, одновременно, это история про конец русской поэзии.

Вот Пушкин передал перстень Жуковскому, Жуковский кому-то ещё, но потом началась смута, перстень подпёрли, и кончилась русская поэзия. Нет у неё переходящего перстня, а часть без знамени должна быть расформирована.

Вот какая это страшная история.

Но тут обнаруживается несколько обстоятельств.

Во-первых, Лермонтов-то, наивный офицер, кривлялся, дескать, погиб поэ-э-эт, невольник там и все дела, а перстень не ему, а Жуковскому. Но это и правильно — Лермонтов ведь ещё быстрее на баб профукал бы это народное достояние, и пошли бы косяком сплошь евтушенки с Вознесенскими, аж с позапрошлого века. Онто Пушкин, подумавши. Он подумать-то любил.

Во-вторых, это был перстень не собственно Пушкина. Он принадлежал Боратынскому. Перстень-то именно был переходящий. Как переходящее Красное знамя. А Боратынский его, как известно, украл — за что и страдал полжизни. Боратынский был тогда маленький, ничего не понимал и поэтому учился в Пажеском корпусе. Однако его быстро нашли, отняли ворованный перстень, насовали в рыло, и отправили на финскую границу. Потом, правда, вернули. Собственно, Боратынского застукали, когда он пытался вывести его в Финляндию и торговать его там финикам среди хладных скал. Тогда с него сорвали лычки, а в качестве наказания заставили стоять на советско-финской границе и в стихах описывать всё, что происходит на блок-посту. Там же на перстень положил глаз Ленин в шалаше, и с помощью перстня создал соцреализм. Да-да. Я изучал этот вопрос. Даже посетил Разлив и у меня есть письменные свидетельства. Ленин действительно держал перстень в руках. Именно поэтому первая глава „Государства и революции“ написана верлибром. Но потом к нему приехали в гости Троцкий и Зиновьев, все выпили, после чего Ленин безобразно проиграл перстень в „три листика“. Итак, Боратынский его спёр, а Ленин — профукал. Лежит теперь перстень где-нибудь в говнище, а поэзия тю-тю… Охотники б нашлись из говнища-то выковыривать — координаты неизвестны. Некоторые уверяют, впрочем, что умирающий Александр Сергеевич передал свой золотой перстень с изумрудом не кому-либо из родных, а Далю со словами: „Даль, возьми на память“ А когда Владимир Иванович отрицательно покачал головой, Пушкин настойчиво повторил: „Бери, друг, мне уж больше не писать“ Даль по отцу датчанин, по матери — француз, по рождению — украинец, по вероисповеданию — лютеранин (лишь в конце жизни принял православие), по мировоззрению — демократ. То есть, некоторым понятно теперь, что во всем демократы виноваты — они вместе с Чубайсом и Гайдаром перстень, передававшийся из одного демократического поколения в другое, и пропили! Но это неверно, Даль тут абсолютно не при чём, он в этот момент уже написал свой словарь и принял буддийский приход в Луганске. Впоследствии даже изменил фамилию. Поскольку он жил в буддийской схиме, перстни ему были ни к чему. В общем, как говорят нам старшие товарищи, бильбо кольцо профукал, фродо кольцо завещал, фродо его не сберёг — выкинул в багровый рок. Веневититнову розу, Баратынскому — лозу, Бенедиктову — стрекозу, ну а Брюсову — козу.

Ах, нехорошо что-то мне…

Однако есть и оптимистичные вести про этот переходящий перстень. Перстней у Пушкина хватало, много у него было перстней — небедный был человек-то. Небедный. Вот был у него перстень с сердоликом, купленный в Коктебеле у непьющего татарина, перстень с агатом, купленный у трезвого еврея в Одессе, ну и перстень с аметистом, купленный у пьяного русского во Пскове.

Все они лежат в музее Пушкинского дома. Непонятно, правда, как его проводили по балансовой ведомости — как, скажем, „Символ поэзии напальцевый № 4556/2“… А, может, и „знак“. Писали же в наградных листах: „знак ордена Святого Георгия“.

Сестру позовите, вот что».

Он говорит: «Многие спорят, а я вот знаю, когда всё началось. Нам всем было знамение однажды ночью, в марте.

Я пошёл тогда в баню. В баню сейчас мне вовсе не с кем ходить — перемёрли все, а кто не помер, так врачи запретили.

А тогда пошёл я в баню с давними друзьями. Много лет назад я точно так же туда с ними пошёл, а в воздухе висела комета — предвестником дурных перемен. Так и вышло — началась война, и трёх моих друзей смолотило в её механизме.

Итак, мы снова выбрались в баню — уже тогда сильно поредевшим составом — и тут заполыхал Манеж.

Встало факелом пламя, а углём завалило все улицы до Центрального телеграфа.

Президент наш тогда в Кремль въехал.

Остановились мы, поставили в снег сумки.

Картина для меня была безотрадна.

Я сначала думал, что это небольшой пожар, да куда там.

Будто прибежал какой-то неизвестный мерзавец, сломал дорогую вещь и убежал.

Мне Манеж было жалко, как детскую игрушку, которую ты всю жизнь хранил, а нелюбимая жена выкинула на помойку. Гостиницу „Москва“ — мне не очень жалко. Это, конечно Большой Стиль, но всё же. У меня район проредили, дома, как на войне, выкосили целым поколением.

Но на войне всегда несправедливо и ужасно. Сам видал.

А Манеж погиб как старичок — сидел на солнышке, щурил слепенькие глазки на солнышко.

Тут его и упромыслили.

Вот мы встали с вениками, а кум мой забормотал, что, дескать, Бетанкур был архитектор так себе, и что, дескать, хорошего в конюшне, что потом гаражом был. „Приличного человека, — говорит, — только затем туда могли позвать, чтобы ногами натопать и пидорасом назвать“.

— Ах, — говорю, — милый, да при чём тут это? При чём? Это ведь нам знамение! Знамение!

Да, вижу, он сам-то испугался. А как вспомнил о лиственничных пролётах, меж которых махорка была, так сам по карманам стал шарить.

Махорку эту, что была для отвода влаги, скурили не то в восемнадцатом, не то в сорок первом.

Да только у кума своя была, он сигарет не признавал, потому что сиделец был — по зряшному делу, за валюту.

Как засмолят вокруг, так доставал он из кармана мыльницу пластмассовую с резаной бумагой и махоркой, проворачивал между губами листик с просыпкой, продувал и вкладывал в уста, совершенно не говорившие по-фламандски.

Все эти дела занимали у него ровно столько же времени, сколько ты достаёшь сигарету из пачки.

Смотрю, нашёл свою мыльницу да и закурил. Искры полетели.

Достали мы банную водку, какая уж тут баня.

А кругом пляшут, фотографируются. Ад, короче.

Ещё пару дней в моё окно несло сырой гарью.

А жил я, понятно, в десяти минутах от пожарища.

А потом вернулся весёлый март, капель, косое пьяное солнце…

Все забыли про Манеж, а я вот не забыл.

Знамение, потому что».

Он говорит: «А я хипстеров твоих стал лучше понимать. Не твоих? Да это не так уж важно. Твои-мои, какая разница. Ну вот смотри, меня учили, что надо хорошо работать, и тогда тебе будет хорошо. Нет, ты что, причём тут коммунизм наступит? При мне уже в коммунизм не очень верили. Но верили, что если ты работал хорошо, не залётчик, если у тебя стаж трудовой непрерывный, то и пенсия большая. Были ещё персональные пенсии — союзного значения и республиканская. Ну и было обидное звание „пенсионер местного значения“ — это, типа, когда тебе местный райсовет решил прибавку в червонец платить.

А так-то — ого! — люди за непрерывный стаж душу продавали.

Иной какой и уйти хочет, и начальник его тиранит, а ему всё бросить нельзя — стаж прервётся. Персональную-то пенсию не всем давали — например, если ты рабочий и у тебя орден Трудового Красного Знамени, то давали, а если инженер — то нужен не один, а два таких ордена.

Люди, повторяю тебе, из этих причин жизнь свою строили. Время своё на такие обстоятельства переводили, да не дни, а годы. Ай, да не говори глупостей, при чём тут коммунисты. Люди просто знали, что есть такие правила игры. Раньше другая игра была — в церковь нужно было ходить, не ходишь в церковь, так тебя после смерти в аду на сковородке зажарят.

А если ходишь и не грешишь, то вечно пиво в белой облачности пьёшь.

Такая тебе, по-старому, выходила пенсия.

И люди годы тратили, ужимались, и уж только в белых тапках, печалились, что вера у них слабая, и уж лучше было не в церковь, а по бабам.

А твои хипстеры пришли и говорят: да и хер бы с ней, с пенсией-то. А им наше старичьё так изумлённо: да как же хер? И тут же осекается — ведь, если вдуматься, действительно — хер. А если хер, что так горбатиться-то? Нет, ну некоторые свою работу любят, им прям не жизнь, если они за смену полтонны болтов не нарежут.

Но я тебе больше скажу — другие люди говорили: не, ну хер с ней, с пенсией. Прочь эти все ваши дурацкие ордена, надо детей рожать-ростить, они наше спасение, они потом прокормят, оденут-обуют. И вот смотрю я сейчас на своих сверстников, вижу, как их обули. И всё оттого, что они, может, и детей не по внутренней причине заводили, а их страх заставил — „заводи, — страх им говорил, — а то будешь в гробу без белых тапочков лежать“. Необутый, значит.

А им судьба — херак! — то сына-наркомана, то дочь… Ну, не будем о грустном.

Это ведь тоже внутренние правила игры.

Люди заводили детей, ломали себя под них, мучились. А судьба им — хрясь по сусалам. Да и снова — хрясь! И — поделом, я считаю, потому что они с судьбой торговались, у неё цыганили на пенсию. А ты не цыгань, не мелочись — делай то, к чему душа лежит.

Хипстеры же эти мне нравятся — что им до пенсии? И на детей с прибором клали. Они — естественные, вот в чём дело, дружок. Вот не заводит он детей, живёт перекати-полем, а ему хорошо. Другой-то тоже, может, хотел, как птичка жить, а боится — пенсию не дадут, стаж прервётся. Дети не похоронят.

А вот хипстеры твои смекнули — хер с ними, с похоронами, да и с детьми, живём однова. И живут по совести.

Тут, правда, может выйти конфуз, состарятся эти дети, да заплачут о пенсии. Таких — да, в мешке топить надо.

Но в остальном ведь хорошо выходит: вот человек дачу строит, потому что ему сказали, что без дачи не старость, а хипстер твой ему — налоги, дурак, за всё за это заплати, а потом думай, чтоб дачу твою не обнесли. Или чтобы не сгорела она.

И хипстер, как не крути, выходит натурой цельной, подвижнической.

Сам такой фыр-фыр-фыр, честная стрекоза.

Повеселился, да и сдох к зиме.

Уважаю».

Он говорит: «Меня как-то послали на совещание. Ну там хренации-инновации, комплексное развитие, экономическое районирование и городское зонирование.

А у нас в области такое зонирование, что треснут заборы, так такое вылезет из этих зон, что только держись.

Мне-то — что, мне начальство приказало из нашей дорожной конторы. Отметься, говорят, в списках там, а после делай, что хочешь. Но расскажи только, что с бюджетами.

— Да что с бюджетами, — отвечаю, — будто вы не знаете.

Начальство только вздохнуло, потому как все знают, что с этими бюджетами.

Но ведь в русском человеке всё живо верой — вдруг объявят что-то, что нас возвеселит.

И приехал я в областную нашу столицу, где шли бесконечные заседания, и все докладчики начинали речь со слов „Мне кажется…“ Так вот, в конференц-зале этого огромного здания, где всё это происходило, обнаружил я большую карту, которая называлась „Религии нашего федерального округа“.

Это была знатная карта, можно было даже без натяжки вам скажу, что это была сакральная карта.

Я остановился зачарованный и, опоздав всюду, застрял, разглядывая разноцветные пятна и значки.

Список религий потряс меня — я ощутил собственное невежество.

Оказалось, что собственными значками обладают ортодоксальные иудаисты (контур шестиконечной звезды) и иудаисты-хасиды (звезда закрашенная).

У нас в конторе три еврея было, да и те сало ели, как не в себя.

Старообрядцев на карте оказалось десять разновидностей, и каждая имела условный значок, похожий на косой андреевский крест.

Не говоря уж о множестве значков мусульманских фракций, включая пограничную фазу крещенов.

Чёрный треугольник вершиной вниз достался обществу Сознания Кришны, а треугольник остриём вверх — коммуне синьясинов Раджиши. Вместе они образовывали песочные часы, в которых Кришна перетекал в Раджиши. Пестрели по карте пятиконечные звёзды молокан и субботников, лучи множились, да так, что мунистам достался маленький ёжик.

Товарищ мой ткнул пальцем в свой родовой город, и, вглядевшись, я понял, что он из харизматиков. Туз треф достался последователям истинной православной независимой поместной церкви. Длинное название просто прихлопнули этим тузом.

Но круче всех оказались трезвенники, которые шли по разряду „маргинальные секты“.

При этом трезвенники оказались главнее и маргинальнее хлыстов — шли выше в списке.

Велика и обильна моя страна.

Много в головах её обитателей всякой всячины.

— Какие уж тут бюджеты, — говорю я начальству, вернувшись. — Знаете, что у нас в райцентре гнездо трезвенников?»

Он говорит: «А у меня вот доча стала гадалкой. Мы с женой сперва переживали, всё-таки — институт, помню, как мы надрывались, на репетиторов собирали, а толку. Он говорит: это, говорит — моё. Ну и гадает. И ничего так, доход идёт, люди довольны. Тут ведь главное, чтобы люди не убивали и не мучили друг друга, а остальные профессии очень даже ничего.

Но я её услугами не пользуюсь. Как-то мне кажется, что это лишнее, с тех пор ещё, как я фантастику читал. Уже тогда я понял, что будущее активно сопротивляется описанию, оно упруго и ускользает от пера, как яблочный мусс от вилки. Мне принесли такой мусс, так я его потом из-под койки полчаса доставал. Одним словом, чем более очевидным предполагается оно, тем неожиданнее результат. В одном научно-популярном журнале, что я читал в детстве, объяснялась теория вероятности — и журнал сообщал, что в закромах Вселенной найдётся всё, в том числе и уже написанные приветствия к столетней годовщине Великой Октябрьской революции. Популяризаторы были правы — приветствия-то найдутся, а вот нам столетие так, как об этом думали в семидесятые, уж не отметить.

Я уже в нынешние времена стал читать рассказы из сборника „Мой день в 2017 году“. Ну, там устроители этого дела хотели рассказов про высокие технологии, и десять лет просто механически прибавили к тому году, седьмому, стало быть. И не ошиблись — почти никто и не вспомнил про столетие „главного события XX века“. Все написали про то, как герой в муках просыпается от квантового будильника и опаздывает на работу. Будильник (квантовый, нейтронный или ещё какой) — это кошмар в веках, и предсказывать его зловещую роль в будущем — что у ребёнка конфету отнять. Но как быстро забылась дата 7 ноября — вот что удивительно.

Заглядывать вперёд страшно, потому как всякий благоразумный человек, проживая в области тучных годов, конечно, подозревает, что за ними последуют года тощие. Так и выходит. И тут уж держись, прибегут мужики и принесут топоры, и вообще что-то страшное будет. Был такой поэт Мандельштам, так он хотел вступить в сделку с веком-волкодавом (все века имеют хищную породу) и попросить, чтобы укрыли какой-нибудь жаркой шубой на смертном сквозняке. И я так хотел, а потом понял, что никакой шубы никто не принесёт. Но пока-то можно порыпаться, вырыть себе нору. Можно приникнуть к корням, построить дом с печью, купить самогонный аппарат и ружьё. Завести себе обрезанные валенки, и если кто постучит — сжимая цевьё, кричать изнутри дребезжащим старческим голосом: „Ни-ка-во нет дома“!

Я, как из газеты ушёл, так домик себе построил. Жена туда ездить не любит — ну, я её понимаю, удобства минимальные. Зато речка, печка, лес и книги, что остались от уехавшего писателя.

Он там свои еврейские фалафели ест, а я его книги читаю.

Его книги мне, впрочем, не очень понравились, а вот бумаги его прочитал. Правильно он их бросил, потому как если тебя, старика, везут умирать на историческую родину, то прошлая жизнь тебе ни к чему.

Вот он писал, что всякий человек, производящий внутри головы тексты, имеет определённый тип поведения. Есть любители Бродского — они должны между стихов пить виски и презрительно оглядывать водяные города, стоя на мокрых набережных в долгих пальто. Есть любители Набокова (шуршащие шины на серпантине близ Монако или снятый посекундно полёт бабочки). Есть безумцы-самоуничтожители в духе Берроуза, есть деловитые подобия Некрасова, что не прочь передёрнуть в карты.

И этот писатель следовал Юрию Казакову, был такой хороший писатель, помню его — бревенчатые стены, осень в дубовых лесах… Я отнёсся к этому с уважением, только аппарат по производству огненной воды.

Оказалось, кстати, что в отличие от Советской власти, что душила-душила самогонщиков, да так и не смогла задушить, власть новая довела их до ручки. Перевелись народные умельцы, производящие конструкции, легко помещающиеся в тумбы письменных столов. А ведь лет двадцать назад, или там тридцать — выйди на улицу, прошепчи заветное желание — и из каждой подворотни манили тебя, оглядываясь воровато, мастера аргоновой сварки и конструкторы оборонных заводов. Сгубила промысел дешёвая водка-паленка по тридцать рублей. Та же участь постигла печников, которых сменила порода каминных дел мастеров, и вот уж не поставишь приличной печи, готовясь к тощим годам.

А так-то живу без будущего и без предсказаний.

Просыпаешься, а пустой дачный посёлок покрыт первым снегом — мечта. Правда, нужно придти к этой сельской уединённой жизнь самостоятельно, а не как Овидий. Живёшь себе, капусту садишь как Гораций, разводишь уток и гусей и учишь азбуке детей. Предсказываешь по птицам, ветру и дыму погоду, а не будущее.

Кто-то мне рассказал про человека из Гидрометцентра, что жаловался, что жизнь у него тягостная — он всегда знал, когда будет какая погода, но природа навстречу ему не шла. Такова судьба всех предсказателей. Мне самому в прошлой жизни на лекциях говорили: „хотите точный прогноз погоды на завтра, приходите послезавтра“ — поскольку точно предсказать погоду пока невозможно, как и будущее вперёд лет на десять-двадцать. Точно так же невозможно предсказать землетрясения — единственное, что добились японцы, известные знатоки геофизических наук не от хорошей жизни, так это быстрого оповещения, чтобы понять, будет ли цунами. А, касаясь земных чудес, так в Турции, говорят, есть место, где из расщелин пышет какое-то чёртово пламя, в воздухе висит пепел и под ногами дрожит земля. И всё это длится тысячелетиями — а что это, как, никто не знает. Ходят вокруг учёные и только кряхтят от недомыслия.

Доча моя, гадалка, как-то заехала ко мне с мужем. Выслушав эту турецкую историю, он вдруг оживился и говорит:

— Эко невидаль! У моей маменьки с батюшкой такое под Шатурой много лет идёт. И ничего — живут люди, огурцы содют, как у вас тоже самогон гонют — только в дыму и пламени. Три власти пережили — и ничего.

И сразу стало понятно, что моё будущее определено верно.

Тут дочины свечки и шары вовсе не пригодились».

Он говорит: «Я много думаю о смерти. Время такое, возраст ещё. На самом деле о смерти вообще надо думать, особенно, когда работаешь с напряжением. А я всю жизнь контакты замыкал да провода сращивал — дело своё знаю.

Но тут дело не только в этом — я заметил, что смертей стало больше. Это нормально — людей стало больше и смертей стало больше. Ещё все стали осведомлённей о чужих смертях. Телевизор, интернеты — раньше только по слухам узнаешь, что какой-то актёр помер. Лет десять смотришь с ним фильмы, а он, оказывается, уже того. А теперь всё сразу известно.

Но я тебе расскажу о другом — вокруг смерти довольно много прилипал. Прилипли и на ней живут и выражают соболезнование — и слово-то это довольно гадкое. „Соболезнование“ — сабли в нём какие-то и лизание.

Длинное слово, неприятное.

Что-то в нём тухлое, как в похоронах на деньги собеса.

Я довольно много видел в своей жизни людей, что оживлялись от чужой смерти. Они сразу начинали соболезновать и шикали на тех, кто недостаточно печален. Были и другие, хорошие-то в общем, люди, что останавливались в своей жизни удивлённо, и не знали, как на всё это реагировать. И начинали ныть в телефонные трубки. „Какой ужас, какой ужас“. У меня дед когда умер, я чуть одну девку не прибил. Она всё блажила: „Да он такой прекрасный был, такой милый, я с ним говорила, а как он по телефону отвечал…“

Но это не только со смертью связано. Вот пришла женина подруга, как у меня сын не поступил, так она ну выть: „Ах, в армию теперь возьмут, так это теперь так страшно, ах, ужас“. Я на неё тупо так смотрю и думаю: „Дура ты, дура. Ну что вот тебе до этого? Жизнь твоя пустая, вот ты её моим сыном и заполняешь. Думаешь, мне это вот приятно слушать? Это ты мне таким своим воем настроение поднимаешь, что ли?“

Тьфу, пропасть!

Как-то дом у меня под снос пошёл, так ко мне мои престарелые друзья повадились за рюмкой ныть: „Ах, Михалыч! Родное ведь место, ты к нему прикипел, а уж мы сколько тут пили, тут дети твои выросли, здесь молодость наша прошла, а теперь тебя в Коровино-Фуниково выселяют, ах как горько это всё“…

А Лидия Михаловна и вовсе говорит: „А я ведь тут у тебя в коридоре… Тут меня Петя и зажал, десять лет как с ним развелась уж, а всё это помню“.

Мне, что, не жалко дома моего, вида из окна на Моховую? Качелей во дворе, намоленных, к которым я в мороз языком… Ну, ладно, впрочем, что об этом.

Много жалостливых.

Нет, когда надо реально помочь, то это одно. Я, в силу физической комплекции, довольно много покойников перетаскал. Теперь, впрочем, это как-то стало автоматизировано. Теперь всё иначе — я вот как весной приехал на похороны, так думал — понесу. А там оказалось, что прям из морга дело специальные работники увозят. Попрощались — и в ресторан.

Ну вот теперь и вовсе ничего не надо тащить, если договоришься. Просто потом за урночкой заехать.

А раньше часто нужно было употребить грубую силу. Пятый этаж без лифта, а одна крышка от гроба килограмм двадцать весит.

Конечно, и раньше все эти плакальщики были, хер им на рыло.

Я своим сказал — как помру, чтоб меньше шума было. Ну помер, так помер.

И могил бы я этих не хотел — высыпали б меня куда под куст в симпатичном месте у реки. Растворился бы я среди жучков и паучков, пророс сорной травой, да и ладно.

Эта суета от пустоты внутри людей — они её чувствуют, и ну её заполнять.

Нет уж, ходите так. С дыркой внутри.

Проводку лучше новую сделайте, а то проводка у всех на соплях, а всё туда же.

Жалостные».

Он говорит: «Сейчас гуляют совсем не так, как в наше время. Скупо гуляют, устало, деньги экономят.

У нас не так было. Я тогда в Питере жил.

И вот как-то товарищ мой, фотограф Митрич из Москвы, собрался сходить в питерский клуб „Манхеттен“. Однако местный житель, которого для простоты мы назовём Серж, стал его отговаривать, да так, что всем сразу стало интересно, чем это там таким намазано. Москвичам всегда жутко интересно, как там всё устроено — в стране поребриков и булок. Клубная жизнь в особенности.

Оказалось, что друг самого Сержа как-то ему сообщил:

— Во все клубы ходи, только не надо ходить в клуб „Манхеттен“ там охранники очень плохие. И вообще всё плохо. Нет, просто очень плохо, — говорит Сержу этот друг. — Мой приятель защищал диссертацию о Набокове, и потом отмечал там защиту. Мы, говорит он, говорили о Набокове, потом к нам подошли охранники, им Набоков не понравился, и они нас побили.

Но через некоторое время эти петербургские люди пренебрегли запретом. Нет, они колебались и сам Серж с чужих слов рассказывал что там всё плохо, охранники не любят, дурно относятся к литературе и разное другое.

— Нет, нет, — отвечали ему, — мы не скажем ни слова о литературе, о Набокове даже и думать не будем, всё будет очень хорошо.

Они зашли в этот клуб, и этот друг, не отклоняясь от прямой линии, тут же вышел на середину и громко сказал:

— А у вас музыка — говно. У меня есть с собой компакт-диск, поставьте его.

Охранники, как автоматы, берут его за шкирку, а он, вырываясь, удивлённо кричит:

— Ну ни хрена ж себе?! Вам наша музыка не нравится?!..

Все, натурально подрались. Вышел, как всегда в случае с высокими материями, конфуз. Всё плохо, очень неловко.

Но проходит лечащее все раны время. В какой-то момент сам Серж знакомится с девушкой по имени Жанна. Жанна, не стюардесса, кстати, но девушка весьма привлекательная. Перемещаясь с ней по городу, Серж начинает размышлять о культурном досуге, таком досуге, что возвысил бы его в глазах барышни.

И они случайно, совершенно случайно, попадают в клуб „Манхэттен“. И вот они сидят, уже достаточно поздно, вернее, поздно по меркам Северной столицы. К ним подходит охранник и говорит:

— Мы очень извиняемся, но очень поздно, поздно по меркам нашего славного города на Неве…

— О, да… — отвечает наша пара. — Да, мы скоро уходим.

Но через полчаса охранник появляется снова и начинает канючить голосом нищего из электрички:

— Такая неловкая ситуация у нас возникла, метро у нас до двенадцати работает, а девушкам надо возвращаться… Не могли бы вы покинуть нас…

— Хоро-о-ошо… Вы, конечно, нас тоже простите, что мы вам доставили такое неудобство, мы сейчас вызовем такси и тоже обязательно покинем вас… — отвечают Серж с подругой.

Они вызывают такси, а пока продолжают сидеть за столиком.

Через какое-то время охранник подходит снова и произносит:

— Мы ещё раз очень извиняемся, но очень поздно, поздно по меркам нашего славного города-героя…

— Да, — отвечают те, — мы уже вызвали такси, и вот-вот оно подъедет.

— Но, — продолжают охранники, — действительно очень поздно, и нам так неловко…

— И нам ужасно неловко, — говорит Серж, — но такси скоро подъедет, и мы…

Проходит ещё полчаса.

Охранник подходит к столику снова.

— Я вам, наверное, надоел, — говорит он, — я очень извиняюсь, но уже чрезвычайно поздно по меркам нашего города, а вы хотели уехать… Нам нужно закрыть наше заведение, а девушкам, что у нас работают, чрезвычайно далеко ехать, они молодые и им страшно.

— Хорошо-о-о, — произносит Серж. — Но поймите и нас, такси ещё не приехало, на улице холодно, моя спутница может замёрзнуть. Давайте мы перейдём в холл.

— Спасибо-спасибо, — рассыпается в благодарностях охранник.

Серж выбегает на улицу и видит, что такси нет. Но Жанна уже переместилась в пространство перед гардеробом и стоит там — бессмысленно и никчемно.

Рядом с ними возникает всё тот же охранник.

— Извините, — начинает он всё ту же песню. — Извините, ради Бога, но дело в том, что наша гардеробщица — тоже молодая девушка и ей тоже очень далеко ехать, а сейчас уже поздно, очень-очень поздно…Вы, конечно, меня простите…

— Нет, это вы меня простите, — отвечает Серж, — мне ужасно неловко, и я вам уже надоел, но на улице холодно, а такси всё нет… Можно мы постоим здесь?

Они стоят одетые ещё полчаса, и, наконец, перед ними снова вырастает тот же охранник.

Он, еле сдерживаясь, начинает:

— Извините, пожалуйста…

Но для третьего слова его хладнокровия не хватает и он с чувством говорит:

— Слышь, ты, хуйло, а ну, уёбывай отсюда!..

— Ага! — радостно кричит Серж, и коротким ударом бьёт охранника в лоб.

Но охранник большой, а Серж — человек маленький. Его как-то обхватывают и выносят на улицу. Тогда Серж подбегает к звонку и начинает яростно звонить.

Готовый к отпору охранник открывает дверь, но Серж уже наготове, рвёт дверь на себя, и тут же толкает обратно. Охранник с грохотом рушится в вестибюль. Тогда торжествующий Серж с тревогой оборачивается к своей спутнице:

— Жа-а-анна! Вам эти люди ничего не сделали?

Выясняется, что Жанны рядом нет. Тогда Серж поворачивается к двери, которую служащие клуба уже успели захлопнуть, и снова начинает давить на кнопку звонка.

Минут десять за дверью нет никакой жизни. Но потом дверь медленно открывается, и Серж повторяет ту же процедуру. Кто-то с глухим звуком падает на пол.

Заглянув в вестибюль, он видит, что там лежит молодая девушка из обслуживающего персонала.

Тем временем Серж пробегает по залам, протяжно и страстно крича: „Жанна! Жанна! Жанна!“ Добежав до кухни, он спрашивает каких-то людей, не видели ли они девушку по имени Жанна.

Те говорят, что да, видели. И прибавляют, что за ней гонялся охранник, и она спряталась от него в ларь с бельём. Открывают ларь — там никакой Жанны нету.

— Ну у вас и охранник, — замечает Серж.

— Да, у нас безумный охранник! — не перечат ему непонятные люди.

Но Жанны всё равно нигде нету, и Серж через чёрный ход выбегает на улицу и грустный и потерянный, идёт по двору. И вдруг видит Жанну.

— Жанна! Жанна! — кричит он. — Как я рад вас видеть! Всё ли у вас хорошо?

— Да, — отвечает Жанна. — Да, у меня всё хорошо. Но, Серж! Кажется у меня небольшая проблема… Кажется, я в этом клубе забыла свою сумочку.

Они возвращаются ко входу и принимаются снова звонить в дверь. Снова никто не открывает.

Очевидцы говорят, что на следующий день клуб был закрыт.

И, кажется, навсегда.

Вот как устроена была клубная жизнь в Северной столице в наши времена».

Он говорит: «А вот ещё история, как раз про девяностые годы. Я думаю, что девяностые годы это такой бренд, вроде ковбоев на Диком Западе. Модно сейчас про них вспоминать — то, как мы были хороши, и даже с некоторыми деталями бандитского шика. Про девяностые любят вспоминать те, кто тогда был молод, у кого кровь кипела, а пиписька не висела уныло, а, как заметил американский писатель Миллер, была похожа на кусок свинца с крыльями. Кто тогда был постарше, вспоминают это не очень радостно, а уж те, кто ещё старше — вовсе не вспоминают. Не вспоминают от того, что просто перемёрли. Уж больно девяностые ускорили этот процесс — безо всякой красивой пальбы из револьверов. Но, впрочем, и на Диком Западе было вовсе не так, как в кино. Не кольты, а дробовики, не романтика, а антисанитария.

Но это я отвлёкся. Вот вам музыкальная история, которую мне поведал один питерский человек.

Жил-был певец, историю жизни которого рассказал человечеству всё тот же наш товарищ, о котором я говорил в прошлый раз. Этот певец взял у бандитов десять тысяч иностранных денег, потратил их на что-то бессмысленное — на что и сам не помнил. Помнил только, что сшил себе голубой пиджак с люрексом.

Но время длилось, и он, наконец, понял, что отдать долги не в силах. Тогда певец решил переметнуться к другому знаменитому человеку. Мирзоеву — назовём его так, потому как имена, фамилии, а также структура акцента в этой истории совершенно неважны.

К певцу пришли за деньгами, и он ответил, что все вопросы переведены на Мирзоева.

Что ж, бывало и такое. Тогда кредиторы пришли к Мирзоеву. Они немного трусили, но дело их было правое.

— Сколько он вам должен? — первым делом спросил Мирзоев, да так, будто не знал этого раньше.

Те ответили, что десять тысяч.

— Шамиль, мальчик мой, — сказал Мирзоев, — открой сейф.

Здоровенный громила открыл сейф, и всем стало видно, что он до отказа забит зелёными американскими деньгами. Люди, пришедшие за этими деньгами, невольно привстали со стульев и протянули свои ручонки к своему и чужому богатству.

— Слушай, подожди, да? — остановил их Мирзоев.

Кредиторы замерли. Их руки зависли бессмысленно, как гипсовые конечности садово-парковых пионеров.

Обращаясь к старшему из гостей, Мирзоев произнёс:

— Подожди, я сейчас тебе один история расскажу. Вот у тебя, скажем, был женщина. Ты его в ресторан водил, торт покупал, мороженое ей покупа-а-ал, шубу покупа-а-л… Вы год жили счастливо, потом он от тебя ушёл. Ушёл к уважаемый человек. Может такое быть, да?

Кредиторы с глухим стуком закивали головами, роняя их на грудь.

— Так вот. Женщина ушёл к уважаемый человек. И ты приходишь к нему и говоришь: „Я с этой женщиной год жил, мороженое ей покупа-а-ал, шубу покупа-а-ал, вот тебе, уважаемый человек, чек из магазина раз, чек из магазина два, вот тебе ещё чек. Заплати мне?“ Да? Ты, конечно, прав будешь… Но ведь уважаемый человек потом об этом людям расскажет.

Мирзоев откинулся в кресле, и, помолчав, продолжил:

— Я, конечно, могу отдать тебе эти деньги. Я пилевал на эти деньги. Но меня могут спросить, зачем вы ко мне приходили. А я ведь уважаемый человек, потому что я не вру. Я скажу, зачем вы приходили и скажу, что дал вам денег.

А вы знаете, кто такой артист. Ведь артист — он кто? Он как женщина, да. Купил себе платье — и пляшет, радуется. Артист купил себе пиджак — и тоже пляшет, радуется. Он чисто женщина, понимаешь?

Гости уже были не рады, что пришли, они сидели на чёрной коже стульев как на сковородках. Они обливались потом и порывались покинуть Мирзоева, но тот остановил их жестом.

— Ты, конечно, можешь взять эти деньги, да… Только вот представь, сидишь ты в кабаке, с друзьями, сидишь и видишь этот артист в телевизор. И ты друзьям говоришь: „Видишь этот голубой пиджак? Это я ему купил!“. И гордишься — потому что ты уважаемый человек. А вы, конечно, правы… Конечно, правы, когда хотите денег…

А они, эти деньги, уже выложены на стол грудой резаной бумаги. Хозяин делает над ними несколько широких пассов, будто фокусник на манеже. И зелёная бумага пугает гостей не хуже, чем огненные кольца — тигров.

— Да, вы правы, вы правы. Эти деньги — ваши. Но подумайте сначала…

Кредиторам не надо было думать, они, уронив пару стульев, оттянув толстыми пальцами цепочки на отсутствующих шеях, покинули кабинет.

После того, как эта история была рассказана, к нам подошёл музыкант Балабанов и сказал:

— Надеюсь, вы понимаете, что это враньё?

— Ну да, — отвечали мы ему.

— Враньё, враньё, — продолжил серьёзный человек Балабанов. — Я их всех знал. Пиджак был совсем не голубой…»

Он говорит: «Нет, я-то в домике живу. Не в сельской местности, а в дачной, садово-огородной. Там по зиме лучше, чем летом.

Это старые дачи веселы по лету — там сосны за высоким забором. Тишина и спокойствие.

Мне так один сторож говорил в Красково:

— Еврей, — говорит, — он сосну любит. У нас тут самое оно. Сосны…

Я тебе скажу, как приборист со стажем: по евреям надо всю окружающую действительность калибровать.

Еврей плохого не захочет.

А наш человек возьмёт, что даёт, или, на худой конец, что плохо лежит.

Поэтому у нас — что? Суглинок и сорная берёза, комары.

Но я люблю эту жизнь.

Я там круглый год живу. И, что важно: не в сельской местности, не в дачной, а садово-огородной. Там по зиме лучше всего — огородники дома сидят, в квартирах.

Летом как сосед для душеподъёмности на грядке Лепса включит… Лепса у нас слушают ещё, это в городе перестали.

Лепса этого хорошо слушать головой вниз, во время прополки. Когда я его слушаю головой вверх, смотря на соседа с приёмником, мне дурно становится.

А раньше-то на грядках-то Аллегрову слушали, если кто ещё помнит, что это такое.

Вот поэтому я люблю зиму и позднюю осень. Тогда у нас там нет никого, и только забытые яблоки — фигак! — бьют в мёрзлую землю.

Огородники в эту пору дома сидят, в квартирах.

А у нас в эту пору народа мало, только в лабазе разве.

Как-то пришёл я в лабаз за всякой мелочью и увидал, как готовится народ к празднику. Прям как к войне.

Вдумчиво брали бухло — тоннами. Иначе смысла нет — Новый год же на носу.

Тренируются.

Некоторые вот философствуют о таких делах — где, думают, будут пить — в городе или на даче. Раньше-то, в праздники бухло ограничивали, а то и запрещали к продаже.

Я раньше на Маяковке жил, у нас и в магазинах-то не продавали. Рядом — парад, праздник, победа, день города, страны, мира. Да и то — с какой водкой лучше выйти — с магазинной, тёплой, или полежавшей в морозильнике.

Хотя, что это я? Просто вернуться с демонстрации неясного назначения и забухать за столом.

По праздникам, впрочем, у нас всё-таки старух много затаривалось. Но это примета того, что на кладбища поедут.

Хотя многие не доедут.

Но я отвлёкся — так вот, пришёл в лабаз в полдевятого вчера и увидал перед магазином на станции парад зомби, будто из фильма какого-то.

Молча идут. На негнущихся ногах, ползут к девяти вечера (им продадут всё равно, там у нас мимо кассы пробивают).

Но зрелище безумное. Будь у меня помповое ружьё, начал бы стрелять чисто профилактически.

На станции у нас вообще — жизнь. Везде уже осенний мёртвый сам, а на станции теперь такси самопальное у перехода через пути всегда тусуется. Там, где остановка автобуса на Лукино. А раньше там сортир стоял — вот где ад был. Полвека уж его помню, а как вспомню, так запор у меня.

Ну, так я всю жизнь там жил — и дед мой жил, и мать моя.

Помню, кроме сортира, разное: вот, древний дачный ритуал походов к телефонной будке.

Вечерний светский раут, когда спадет жара.

И я там был, и прижился в той жизни. Ушлые мои товарищи делали дырку в пятнадцатикопеечной монетке, продевали в неё нитку — и звонили до опупения. Это деньги тогда были немалые.

Правда, иногда нитку пережимало, да.

Обман, да. Правда, везде нынче обман.

Никто никому не верил.

Ни правительство народу, ни народ — правительству.

Да и оппозиции кто верит?

Народ-то оппозиционным деятелям не верит. Народ вообще себе на уме. Взять любое дачное товарищество — кто-нибудь верит правлению или председателю?

Мне ещё десять тыщ ещё за новый трансформатор внести надо. Но в каждом садовом (у меня садовое) товариществе есть ещё нелюбовь к правдолюбцам, что ну сраться на собрании, из идейных соображений на дорогу не хотят скидываться, когда все уже договорились, причём сами поперёк этой дороги навалят кучу компоста и съедут в город. И вроде бы они правы в том, что председатель пустил пожить украинских шабашников и деньгами не делится, да только мне как генералу Чарноте, всё хочется вписаться к большевикам, чтобы этого Парамошу расстрелять.

Но потом — выписаться.

Жизнь зла».

Он говорит: «Я вот ездил в одну маленькую, но гордую республику. Там есть один маленький, но гордый министр. Сидит под своим собственным портретом — причём в том же костюме, что и на портрете. А напротив, тоже в полный рост, портрет жены. Масло маслится на солнце, сверкает. Такое впечатление, что жена сейчас выйдет из дверки и сядет напротив мужа. Я всё хотел разгадать эту психологию.

Каково этому министру сидеть в окружении таких портретов. Под сумрачным взглядом жены решать дела внешней политики.

Мне это очень интересно».

Он говорит: «Вот у нас на автобазе был случай. Один слесарь завёл любовницу, но по бедности это была резиновая женщина. Ну, натурально, жена прознала — всё же там помада на шее, тальком пиджак обсыпан, да и деньги стали утекать. Ворвалась на автобазу и истыкала соперницу ножницами.

Слесаря только к стенам жались».

И тут же сам хохочет. Трясётся кровать, звякает ложечка в стакане, что-то падает внутри тумбочки.

Он говорит: «Я всю жизнь по строительной части, причём самой негероической. Я по канализации специалист. Палат каменных много не нажил, нажил бетонную двушку, сейчас на пенсии. Читаю в основном, а что ещё делать?

Перед внуками за все книги в ответе. Они меня как-то спрашивают, насколько велика книга „Чёрный лебедь“

Я впал в ступор, оттого, что считал, что „Чёрный лебедь“ уже давно протух.

Ещё я думал, что вот этот мужик написал следующую книгу, у нас её перевели — „Антихрупкость“, кажется — и долго мусолили, и вот теперь уже и эту, новую, забыли.

Ну, у лебедей судьба одна — лебедь вновь поднялся к облаку, песню прервал. И, сложив бесстрашно крылья, на землю упал.

Автор всего этого дела, по имени Талеб, со всеми его книгами был певцом успеха — не в прямом в смысле „Как заработать миллион“, но из этой схемы.

Вокруг этой книги странное облако. Дело в том, что бывают такие книги, которые тебе хвалят заведомо странные люди.

Например, так мне хвалили Ричарда Баха — то есть, вот книга, что объяснит тебе всё. И не то, чтобы я не верил в то, что бывают книги, объясняющие всё, но как-то велик риск нарваться на сектантов. (Сектанты, как я тут вам говорю, это такое расширенное понятие).

Я сектантов не люблю, потому что у них не бывает чуда, сколько бы тебе не твердили, что перед тобой небо в алмазах, только оторви попу от стула и сделай пятнадцать приседаний. Чуда нет. Алмазов — тоже. И если ты смотришь внимательно, то видишь только нейлоновый полог палатки и сплющенных комаров на нём.

В обществе устойчивый спрос на книги-рецепты, написанные бодрым убеждающим тоном.

Но этот бодрый тон на меня не действует.

Я понимаю, что просто так уже не могу читать книги, написанные в этом ключе. Мне нужно его читать с таким внутренним арбитром, чтобы и внутренний сектант высказался, и внутренний экзорцист. А арбитр их должен рассуживать.

Но разбираться с этими деталями — труд, труд тяжелый — ну его.

У этих книжек-объясняющих-жизнь-как-она-есть наличествует такая особенность — пройдёт волна ажитации, и все начинают говорить „Эко мы повелись, это же не кровь, а клюквенный сок“.

И все говорят, что давным-давно подозревали, что это смесь Коэльо с Карнеги, а хвалили из вежливости. Или потому что им нужно было написать рекламную рецензию, а дома дети некормлены.

Кстати, Карнеги действительно учит жить — и советы его толковы — включая запомнившийся мне — „поздравляйте людей с днём рождения, потому что вы можете оказаться единственным человеком, что поздравил кого-то, кто в этот день оказался одинок“. Мне безо всякой прагматики это показалось верным, да социальные сети сильно упростили это дело.

Так и с прочими такими книжками — я всё время рядом с ними чувствую себя в магазине на диване.

В общем, нужно было бы их спросить:

— А это точно, что книга, а не фильм про балерину?

Но не спросил.

В общем, чудны дела Твои.

Я думал, что этот лебедь уж где-то там, в омуте, воркует с чайкой по имени Джонатан Ливингстон.

Отчего-то вспомнил стишок, рассказанный мне ещё в конце семидесятых.

Сколько я помню, Зотов был у нас заместителем, а начальником отдела строительством канализации.

В этом я, впрочем, не уверен, память сбоит.

Уверен в другом — удивительной силе этого стихотворения, созданного его подчинёнными, которое, пронесённое памятью через года, не утратило своей силы:

Средь говна и сточных вод

Лебедь белая плывёт

В галстуке, заботах…

То — товарищ Зотов.

И он, откинувшись на подушки, переводит дух».

Он говорит: «А я книги пишу. Заработок — так себе, да и славы немного. Я и при жизни от своих-то книг пытаюсь избавиться. „Молчите, проклятые книги, я вас не писал никогда“, и всё такое.

Помрёшь, всё равно дворники-таджики снесут их на помойку, и он будут там печально шелестеть страницами, пока не намокнут.

Правда, мне грех жаловаться — я однажды понял, зачем книги нужны, и особенно, книги с фотографиями авторов.

Я как-то ездил по Америке. От одного океана до другого.

И вот в одном городе случился у меня конфуз — карточка-ключ перестала открывать дверь.

Я пошёл вниз и спрашиваю негритянских красавиц у стойки этого гигантского отеля: „Во-первых, не видали ли вы моего зонтика, а, во-вторых, я к себе в номер попасть не могу“.

„Да отвалите с вашим зонтиком. Вы про него в шестнадцатый раз спрашиваете, — отвечают мне (но вежливо так, всё время улыбаясь, как у них это принято), — Что до карточки, так всё очень просто, сейчас мы карточку вам перемагнитим, только покажите нам ваше ID, господин N“.

И я понимаю, что номер зарегистрирован не на меня, а на старшего группы товарища N., а он ушёл куда-то по делам.

И сейчас я никакого N. я не изображу с помощью своего паспорта. Без паспорта — изобразить могу, а вот паспорт — это совсем другое. А пока идём мы с охранником ко мне в номер.

Он открывает и говорит — теперь найдите в этом бардаке свой паспорт.

А я ему под нос сую свою книжку, где я во всю обложку: „Видите, видите, — говорю, — какой я красавец?! Узнаёте?“

Он же, упорный, всё паспорт требует: „Очень хорошо, рад за вас, но где же паспорт“?

А потом, как удар в поддых: „А в каком жанре это написано? Эти, типа, ваши Dialogues“?

Но я храбро бросился вперёд: „Это драматургия!?“

„А вы точно знаменитый писатель?“ — спрашивает тогда меня негритянский красавец, и чувствую, что лёд тронулся.

„Офигеть, — говорю, — какой знаменитый. С самим Путиным чай пил“.

„Йопта, — говорит. — Сильный аргумент. Практически нечем крыть. А Бейонсе видали у нас вчера?“

„Да видал, клёвая чика, она ведь тут в баре матч смотрела. Ключик-то отдайте, дядя Том. Я волшебное слово знаю. Пожалуйста…“

„Ну ладно, лысенький, — отвечает он. — Потом покажешь. Если что“.

А затем охранник спустился вниз и по редкому совпадению натолкнулся на господина N, который там прогуливался: „Вы ведь, — спрашивает он его, — из России? Тут такой лысенький… По виду — знаменитость. Правда, что ли?“

Ну, тот шанса не упустил: „Такая, — говорит, — знаменитость, что не приведи Господи! Узник совести и свободы“.

Негр тут крякнул и говорит: „Ну, круто! Я и Бейонсу в один день увидал, и какого-то вашего лысого Солженицына“

Так вот зачем на задней части обложки печатают портреты авторов. Вот как раз за этим».

Он говорит: «Мы тут все лежим, думаем о вечном. О здоровье, конечно мечтаем.

А я как-то со своим приятелем Ваней Синдерюшкиным, стал рассуждать, что бы мы попросили у волшебника[5].

Я сказал, что попросил бы знание всех языков мира, и сам бы себя перевёл бы на них, потому что это, может, не обильный, зато — хлеб. Или там переводчику с экзотических языков на этот хлеб с маслом хватит — пока машины не подсуетились.

Ваня выслушал это и сказал:

— А я бы хотел, чтобы женщина испытывала бы от одного моего прикосновения оргазм.

Я вылупился на него и возразил: ну какая тут семейная жизнь, когда ты руку подашь жене, выходя из трамвая, а тут…

Он меня не слушал:

— Ты, дурень, ничего не понимаешь. Руку подал в транспорте, и тут… Попрощался с девушкой в метро, и — вот. Что от нас останется? Только эти воспоминания!

Я, впрочем, нашёл какие-то аргументы, выставил его идиотом, и каким-то радужным раздолбаем навроде прочих.

Но сердце моё было неспокойно».

Он говорит: «Я люблю письма. Звонить не люблю. Мне всегда было трудно звонить куда-то — в ЖЭК, в справочную или просто родственникам. Как-то тревожно мне было слышать чужой незнакомый голос — проще было дойти до конторы, посмотреть на вывеску и убедиться, что всё там закрыто. А как началась эта революция с компьютерами, так мне прям карта и пошла. Сперва ведь у нас никакой рекламы в них не было.

Знакомые писали, только знакомые.

Потом я по больничкам стал лежать — ну, а как там стало можно письма получать, мне и горе не беда стало.

Или вот мне сегодня пришло письмо. Начиналось оно так: „Итак, сейчас я задам вам несколько вопросов. Отвечая на них, вы поможете не только мне лично, но и социуму вообще. Уверяю вас, также вы получите и личное удовлетворение, однако это будет зависеть от вашей искренности“.

И я подумал, что в жизни есть такое правило — если что-то хорошо начинается, то добра не жди».

Он говорит: «А меня реально бесит, когда люди мне рассказывают о себе. Ненавижу. Вот спросишь кого-то: „В котором часу встречаемся?“ — А он тебе: „Значит, так… В пять я заканчиваю, там у нас ещё на мосту пробка… А потом мне заправится надо — это ещё… Десять, нет пятнадцать минут до тебя“. Я тебя, твою мать, что спросил? Я спросил тебя, когда мы встречаемся. Мне про твою жизнь знать не надо. Мы с тобой уже десять лет знакомы, мне надо знать, когда ты документы привезёшь.

Ты должен сказать: в шесть часов.

И привезти, твою мать, наряды, в шесть часов. А если ты скажешь мне, что привезёшь в шесть тридцать, то я это дело тоже пойму, но ты, твою мать, передо мной устным счётом занимаешься и рассказываешь ненужные подробности. И так у нас везде.

А этого ты, твою мать, наоборот, твою мать, спрашиваешь: „Ты им отделку сделал?“

А он тебе: „Виктор Иванович, тут у нас такая беда была, гайцы нас тормознули, и мы вместо рынка с ними расплатились, а ещё у меня жена беременная“. Мне, твою мать, неинтересно, что у тебя жена беременная, ну беременная, так ты уйди в декрет тогда. Я тебя спросил, сделал ли ты отделку, и ты мне, во первых словах своих уже ответил. Понял я со второго слова, что отделки ты не сделал, ну и зачем ты мне свою жизнь рассказываешь? Нет, я, твою мать, знаю — зачем. Причём ты ведь не для меня это всё рассказываешь, ты же знаешь, что я тебе скажу, беременная у тебя жена или не беременная, ты ж меня не первый день знаешь.

Ты это всё себе рассказываешь, чтобы себя убедить, что так жить можно.

А так жить нельзя.

Или вот жена мне говорит, что я её разлюбил, наверное, потому что стал холоден.

И теперь у неё тоска, твою мать. Но я-то знаю, что никто никого не разлюбил, ни я её, ни она меня, просто, твою мать, у нас у всех кризис, и нам страшно, и за себя и за детей, потому что хрен они нас прокормят, а уж про то, что вылечат, я и вовсе не заикаюсь. А за детей страшно, потому что они бестолковые, были б толковые, я бы и бровью не повёл, а так мне страшно, да. Но я молчу, меня спросят: „Когда наряды будут?“ так я отвечаю: „Привезу завтра в десять“. Меня спросят, как там с отделкой, так я честного говорю, что не успели. Будет через неделю, ручаюсь.

Ну и лежу с женой и говорю ей: „Милая, всё будет хорошо, только устал я очень, и не по себе“. А в боку что-то ноет, прям мочи нет, правда, но я говорю: „Потом, милая, всё и будет, потом. Потерпи“. Что мне ей, подробности рассказывать? Этого не надо».

Он говорит: «Мы тут все лежим в безделье, а время течёт мимо нас. Так я расскажу, что видал людей, которые управляли временем. Не то, чтобы они вертели им как хотели, но пытались — точно. Это довольно странная история про юбилей одного самодеятельного коллектива, который я давно знал и даже дружил с некоторыми основателями. В моей стране отношение к ученым было когда-то особым — сродни наполеоновскому желанию поместить их в середину вместе с ослами.

Правда, Бонапартий их хотел спасти, а меня, инженера, они раздражали.

Да только это всё обычная ревность.

Я-то инженером служил в разных конторах, и меня принимали за учёного.

Я даже защитился — хоть и по техническим наукам.

Ученые на воображаемых картинках моего детства всё время были с какими-то зверями — то с лягушками в банке, то превращались в священных коров, то возвращались в стойло к ослам.

Потом как-то разом учёные стали не в цене, и я, окончательно перестав быть одним из них, разглядывал развалины подмосковных институтов, опутанные старой колючей проволокой — ржавой и ломкой.

Два места меня всегда занимали в этом ряду — санаторий „Узкое“ и Дом Ученых на Кропоткинской. Это был консервированный быт науки даже не собственно советского, а вымышленного имперского времени: Бомба создана только что, приборы в лабораториях стоят на дубовых столах, сверкают начищенной медью.

Балясины на лестницах помнят княжеских детей.

Рояль — обязательная деталь обстановки.

Деревья в парках шелестят по-прежнему, и те хозяева, что уцелели, все так же пьют на верандах чай — прислуга в наколках (в исконном, разумеется, понимании этого дурацкого слова „наколка“), а на столе — варенье, сваренное не по способу семьи Левина, а по способу семьи Китти.

А теперь я обонял запах стариков, собранных в одном зале.

Были, впрочем, внуки и внучки. Среди них, привлеченных для транспортировки старшего поколения, мне более нравились внучки.

Пожилые ученые пели удивительно фальшиво, пожилой ударник был похож на дождь, равномерно молотящий по жестяной дачной крыше. Но тут на сцену выбежали пригожие внучки в гладких черных колготках — это был беспроигрышный вариант.

Вот пригожие девки меня всегда занимали.

Меня один человек научил этому, и я поделюсь секретом с вами — критерием правильного мероприятия всегда было присутствие пригожих девок. Ведь у пригожих девок каждый вечер — тендер, и дурного они не выбирают.

В некоторых случаях пригожих девок можно заменить на телевидение.

Итак, у них там выбежали пригожие девки. Зачем, что там у них за капустник, и что это за кордебалет я не выяснил. Значит, не всё так плохо.

Я видал много капустников — пионерских и комсомольских, поставленных по методичке, видал кавеэнщиков, шутки которых за два года обычно опускаются ниже на метр, видал и корпоративное самодеятельное веселье.

Я вам так скажу: политические шутки ведь — особая статья. Рецепт этого юмора прост — это были переделанные песни. Какие-то странные остроты вроде романа „Приподнятая целина“ и денежной единицы „Тридцать паскудо“.

Репризы, в которых шелестят прошлые имена: Завеюрха… Что за Заверюха? Куда? Сосковец… Зачем Сосковец, чего? Собчак… А уж Собчак стал теперь окончательно женского рода. Стариковский запах этих шуток был как визит к родственнику в Коровино-Фуниково, где жирные кастрюли и загнутый линолеум на кухне. Это были шутки периода Перестройки. Особые словоформы эпохи коллективных просмотров Сессии Верховного Совета.

Когда точка общественного интереса на чем-то сосредоточена, как была когда-то на физиках, а потом на писателях, а теперь на артистах, то и капустники из этой кучи ещё в цене.

Но жизнь прихотлива — и запоздавшие капустники несчастны, как стихи на юбилей завотделом, как кошка под дождём.

Тут вот еще что важно — удивительно, как беззащитна политическая сатира, если к ней относиться серьезно. Если политические шутки недавних времён перебирать как увядшую листву и швырять в камин по тютчевскому завету — куда ни шло. Но вот серьёзность…

Это проблема личного восприятия, впрочем. Но зал был полон, всем билетов не хватило.

— Замечательно! Просто прекрасно, — бормотали старики, ёрзая в креслах.

Но кто бросит камень в этих людей? Уж не я.

А потом у них была дискотека — от тех, кому за шестьдесят, и кому за восемьдесят — и было у меня впечатление, будто я попал на сходку друидов, и подсматриваю их обряды из-за куста.

Старикам было похрен, впрочем, кто на них смотрит.

Одна старушка обмахивалась веером, и было понятно, что её учила работать веером бонна, а не кино из заграничной жизни. И был старик со слуховым аппаратом, что вёл партнёршу в вальсе сквозь угрюмое диско. Нет, у них была своя правда, как ни крути.

У стариков был свой круг и слава, а я сам был тот ещё гондон — с меня спрос особый, и оправдаться мне невозможно. Эти старики частицы на около световых скоростях сталкивали, у них время текло попеременно, они временем в своих теориях распоряжались. У них была Бомба, диссидентская фронда и цэ-пэ-тэ диаграммы, а у меня хрен чего было.

Что я выну из кармана, если спросят? Именно что хрен.

Даже девки были не мои».

Он говорит: «Я очень Гайдара любил. В детстве любил, и потом. Так вот, у Гайдара есть такая фраза, её Тимур говорит: „Тише, Женя, не надо кричать, тише…“

Эта фраза меня преследует по жизни.

Преследует потому что она — верная.

Потом, уже в нынешние времена, я часто видел знаменитую картину про крик — ну это вы знаете прекрасно. В нынешние времена кричат много.

А тогда всё тише было. Тогда была у меня жизнь, что только Сэлинджеру описывать — жизнь с пионерским летним лагерем, набитым традиционными железными кроватями с вислыми сетками, казёнными запахами и унынием. Унынием, которое для вас уныние, а для нас — жизнь и норма жизни. От подъёма до вечерней дискотеки. Голос ломается, и ломаются представления о мире. Девочки рядом и непонятны, непонятны и ощущения от того, как они стоят рядом. Непонятны впечатления от их круглых коленей и плеч.

От взросления хочется закричать, открыть рот в этом мунковском крике. Или заплакать — чем, собственно, дело и кончается.

А кричать многим хочется, они думают, что крик Бога призывает. И этот Бог все их дела разрулит.

Поэтому я расскажу свою историю, хоть меня никто и не спрашивал. Нельзя кричать ни в счастье, ни в ссоре. Иногда кажется, что можно кричать от горя. Но опыт показывает, что от этого легче только в момент крика. Как только воздух в лёгких кончается, и ты осознаёшь себя в тишине, становится только хуже.

Женщине нельзя кричать, потому, как она становится безобразна. А мужчине особенно нельзя кричать, потому что он теряет лицо. А мужчина, потерявший лицо, вроде как и не существует вовсе.

Когда начальник начинает орать, он теряет лицо.

Когда набухают на его лбу жилы и кривится рот, лицо его растворяется в слюне и ветре, в свете и тумане, в сумраке кабинета и лица его уж нет.

Много лет назад я работал в одной организации и допустил серьёзную ошибку. Я бы даже сказал, непоправимую ошибку. Мой начальник позвал меня на разговор, мы минут пять пробыли наедине. Собственно, на меня пришлось около двух минут — перед дверью я собрался и изложил суть дела коротко и печально. Начальник говорил три минуты — очень тихим голосом.

Я вышел от него на еле гнущихся ногах. Это было сильное впечатление — мне говорили, что интересная бледность у меня прошла только через двое суток.

Кричать не надо. Это некрасивая самопсихотерапия, не несущая воспитательных функций.

То, что некоторые женщины кричали на меня, привело к разрыву многих многообещающих отношений. Женщины кричали и превращались в иных существ, будто инопланетная зараза из фантастических фильмов выела у них все внутренности. Я понимал тогда, что любил не их, а то, что улыбалось и говорило раньше. И вдруг оказывалась передо мной — оболочка, действующая модель человека.

Ну, там в детстве я думал, что можно кричать в фильмах: „Командир, танки справа! Вызываю огонь на себя!“ или там: „Ты горишь, прыгай!“

Но — только там, в фильмах.

А сейчас, когда я в больнице лежу, тоже хочется кричать, но я знаю — нужно просто потерпеть. Недолго, мне сказали, года полтора.

Поэтому вплетается в моё повествование шелестящий шёпот, шипящий строй согласных.

Вот он: „Тише, Женя, не надо кричать, тише, тише…“»

Он говорит: «У меня тоже есть история про Бомбу. Я это видел изнутри, но немного сбоку — потому что не был секретным физиком, а просто жил в их семье, мать вышла замуж и привезла меня в закрытый городок среди лесов.

Но, кроме физиков, там были тысячи людей. В общем, была особая порода людей, так или иначе связанная с Бомбой — лет сорок она жила особой жизнью, вне стиля страны.

Вне времени и привычек других людей.

Причём, раз окунувшись в эту масонскую причастность, уже невозможно было лишиться благ и льгот — вне зависимости от проступков. Мне рассказывали, про то, как знаменитый правозащитник в своё время приходил в магазин „Березка“ и требовал отоварить его за рубли. Сотрудники этого магазина, торговавшие только за доллары, жутко нервничали и начинали звонить во всякие соответствующие, как тогда говорили „компетентные“ организации. Оттуда спрашивали: старичок лысенький, дохленький, в очках? Немедленно отоварьте. О-то-варь-те! Пусть возьмёт и будет ему счастье.

Но мой рассказ не о нём.

Жил да был на свете Человек-извлекатель. Он им был за каким-то хуем (без этого слова никак не обойтись, потому что, понятно, что служить человеком-извлекателем за каким-то хером — невозможно, невозможно им состоять за каким-то хреном, нельзя этого делать за деньги или убеждения. Это можно сделать только за каким-то хуем).

Впрочем, сейчас станет ясно — почему.

Этот Человек-извлекатель после ядерного взрыва на казахском ядерном полигоне лез в подземную шахту, где это всё произошло и извлекал всякие образцы, может, отвинчивал от важных приборов особые измерительные гайки.

Когда я подрос, то тоже отдал дань физике, но всё равно эта часть истории Человека-извлекателя приводила меня в нервный трепет.

— Да, — говорил Человек-извлекатель, — ощущение довольно странное. Будто выпил, и плывёшь через пластилиновый воздух. Волосы шевелятся — не на голове, а так — все маленькие волосики на теле.

За каким-то хуем он это делал.

Несомненно.

Шли годы — этот человек стал столпом общества в своём знаменитом закрытом городке, где он жил. Теперь он уже реже ездил на полигон, а потом и вовсе всякие ядерные взрывы отменили. Он организовал местную ячейку общества „Память“, стал казаком или даже предводителем казаков.

И вот в город привезли обретённые мощи святого.

Вдоль дороги стояли, все в чёрном — памятливые казаки под командой бывшего Человека-извлекателя и держали оцепление.

Потом они охраняли храм, где находились мощи на манер Хомы Брута. В этот храм внезапно полезло огромное количество бесноватых. Они лезли в него как в известном произведении Николая Васильевича Гоголя. Казаки в своих чёрных мундирах, взявшись за руки, заняли круговую оборону, и поняли, что вот это и есть край.

Что мундиры у них, казаков, может, и самосочинённые, но бесы вполне реальные.

Бесноватые выли и хрипели. Кто-то лаял. Рты мужчин и женщин сочились дрянью.

Звякнули стёкла. Высунулись отовсюду страшные рыла.

Человек-извлекатель вдруг оглох и ощутил вокруг себя густоту мягкого пластилина. Всё было так же, как во время его путешествий в жерло шахты после взрыва. Волосы зашуршали под одеждой.

Казаки были пьяны без вина, но на рассвете бесноватые схлынули, а казаки побрели по домам. У всех дрожали колени, и цвет их лиц был зелен.

Потом я наводил о Человеке-извлекателе справки, но его пластилиновый туман дополз и до меня. Я даже не помню, узнал ли я в конце концов, чем нынче он занимается.

Может, узнал, да забыл.

Или это всё лишь приснилось мне?»

Он говорит: «Мы тут много о смерти распинаемся, ну и это понятно.

Это тема тревожная — тех, кто ещё жив, всегда заводит. Но вот есть ещё самоубийство — вот странная штука. В детстве моём только один тип самоубийства допускался — это если последний патрон оставить для себя. Ну там, фашисты-то пытать будут, чтобы не выдать чего важного.

Про самоубийства особо не говорили, хотя я знал, что у нас соседка повесилась.

А потом ещё говорили, что наш участковый от любви застрелился — прямо так вышел из дому, сел на детской площадке и застрелился. Потому что от него жена ушла. Все прям об этом говорили, но теперь я понимаю, что детали были фантастические — то ли от любви, то ли что-то наделал по службе, да и сам ли он застрелился? Так я с этой тайной и уйду.

Ну, потом ещё в армии стрелялись — помню. У меня товарищ был, затосковал на втором году службы, а служить ему надо было три, да только стреляться надо было из карабина. Пока он штык откинул, пока сапог снял, портянку несвежую размотал, пока палец свой грязный в скобу вставил, пока стал дуло в рот совать, так и расхотел. Представил, говорит, как меня найдут, а выгляжу я в этом виде довольно по-дурацки. Твёрдых эстетических правил был человек.

Ну от боли — это я понимаю. От боли человек может вообще превратиться в животное, тут уж не до сантиментов. Не то, что стреляться — в окно выйдешь.

Сейчас — кризис, а в кризис, говорят, народу много стреляется.

Сейчас у бизнесменов стволов много на руках. Чиновники, кстати, стреляются редко. У них как-то по-другому голова устроена.

А вот жена мне говорит: „Как так, в себя палить?! Что, красивый автомобильчик отобрали?! Нулей поубавилось?! Это, дескать, глупости какие-то, Анна Каренина, а не повод хвататься за неясного оформления пистолет“.

Ну, а я так думаю, что как раз понятнее. Было у человека две жены и трое детей, и вот разорился он.

Кредиторы преследуют, и эти, дети с жёнами, превращают жизнь в ад. Выйдет он к завтраку, а сынишка ему вместо бутерброда: „Папа, папа, нам трындец! И всё из-за тебя“ Старушка-мать, обескровленными губами шевелит, спрашивает, почему пересадки почек, сердца и печени ей не будет.

На день рождения никто не идёт, лузеров-одноклассников разве звать.

Водка осталась, а уважения к тебе нету.

Соседи-миллионеры ржут и пальцами показывают. А сбежишь в Таиланд, так и там достанут.

И все радости твоей жизни исчезли, а обязанности остались, даже приумножились.

Тут и задумаешься.

Сымешь со стены коллекционное ружьё, а с ноги изысканный носочек. Смотрите, дескать, какой я нелепый, вам назло в гостиной лежу, в одном носке. Без портянок».

Он говорит: «А я им, соседям своим, в ответ на это заметил, вот вы котов любите, это я понимаю, это — хорошо. Коты у вас в городе бестолковые, мышей боятся, умеют только на колбасу охотиться. Потом, конечно, вспоминают что-то о жизни — особенно, если их на зиму бросить.

Но это ладно. У нас тут, знаете, птиц было полно.

А всех кошки пожрали. Потому что у нас раньше четыре кошки было, а теперь сорок, да ещё те, кого привезли тут, да бросили.

И перевелись-то птички у нас. Пеночек всех пожрали, от дрозда только прошлогодняя скорлупа синеет. Овсянок съели, славки исчезли.

Раньше соловьи пели у каждого дома, а нынче — тьфу!

Я ведь вашим говорил — вы хоть на дачах кормушек не делайте.

У вас же кошки.

— Фу, — отвечают, — это в вас жалости к птичкам нету. Они же бедненькие.

Ну, у меня, может, жалости нет вовсе, и, к тому, же я сам бедненький, но как у них всё ловко получается. Сперва смотрят, как птичка клюёт, умиляются. А потом пойдут по своим делам, а у них уже на смену кошка радуется, перья всюду мечет.

Коты ходят, шашлык больше у городских воруют, птичек давить уже не выходит.

Нет птичек-то.

Разве залетит кто случайно.

Да их кошки-то и так не ели, для баловства давили.

Дятла вот на дорожке нашёл. Зазевался дятел, да ему голову и скусили.

И вот я так скажу — вам-то котики, потому что в городе у вас только голубь сраный да ворона вороватая. Приехал я как-то — даже воробьёв не увидел.

Куда воробьёв дели? Попрятали?

Котов консервированными воробьями кормите? Из банок с чекой?

Не дам я вам бензопилы, вот что».

Он говорит: «А я лежу и вспоминаю свои путешествия. Мы-то — не чета молодым, что шастают по земному шару взад-вперёд, сами не зная зачем. Посмотреть они хотят… Чего они хотят? Зачем им?

У нас в Управлении был один начальник, что жил в самолётах. Подписывал договора — то в Чили, то в Сингапуре. Нет, выбегал из аэропортов, ездил по чужим городам на такси, а зачем — объяснить не мог.

Я думаю, что это от страха смерти, старость меня дома не застанет, я в дороге, я в пути. Вместе на пенсию выходили, ну у него уже на каких-то тёплых островах был домик прикупленный, а у меня шесть соток под Шатурой, там, где гарью каждое лето тянет.

Он мне говорит: „Да ты в аду живёшь, под тобой пожар вечный“.

Я ему отвечал, что русскому человеку к аду не привыкать, оттого страха во мне нет.

Пожил.

Сам много поездил — в Алжире порт строил и во Вьетнаме налаживал, но больше, конечно, на Севере работал.

Я-то путешествовал по казённой надобности — на кораблях под красным флагом.

Море и берег, то есть портовые сооружения.

Ведь что остаётся от путешественника? Не фоточки эти ваши дурацкие, не хвастовство закрашенной картой мира. Не бутылки из аэропортов.

Сооружения остаются — да и те не вечны. Я смотрел в Средиземное море — только камни на дне от старых причалов.

Слова одни и остаются.

Наши путешествия обрастают словами, как днище корабля обрастает ракушками. Потом время счищает их, как рабочие в доках.

Только ничего не исчезает совсем — путевые термины приклеиваются к нашей речи.

Эти слова — случайная картина в вагонном окне — переезд, собака под дождём, женщина в оранжевой куртке, паровоз на запасном пути…

Ты проезжаешь мимо путевого термина, не задумываясь о его прошлом значении. Как не задумываешься о прежних маршрутах паровоза, не заметив заброшенной железнодорожной ветки.

Бурьян, трухлявые шпалы, дорога в никуда.

Но это сухопутное сравнение.

Путевые слова бывают заброшенными как железнодорожные пути, бывают высохшими и звонкими, как перевёрнутые старые лодки на берегу.

Иногда путевой термин остаётся на обочине, а иногда притворяется новым, будто переименованное судно.

Поскреби свежую краску, так под ней обнаружатся буквы древнего шрифта, стоит тебе выдвинуть нижний ящик комода, отгрести носки с трусами, как под истлевшими тряпками блеснёт медный бок старинной подзорной трубы.

У тебя труба подзорная в детстве была? А у меня вот была, от деда осталась.

Труба и книга Кампанеллы, „Город Солнца“ со старинным шрифтом издательства „Академия“.

Там как в учебнике астрологии — то хороший аспект Юпитера, то благоприятный Дом, то генитура, то афеты, твёрдые знаки в Зодиаке, эксцентрики, эпициклы и многое другое.

Но есть там и звучное, похожее на заклинание, слово альмукантарарат.

Это круг небесной сферы, дружок.

Круг, параллельный горизонту. Круг, все точки которого имеют одинаковое зенитное расстояние. Угловое расстояние от небесного солнца до светила, дополняет высоту светила до девяноста градусов и считается по дуге большого круга.

Морские путешествия особые — там надо чаще определять свою координату, а для этого — постоянно смотреть в небо.

А вот слово „маточка“ имеет множество значений — потому что корень его от жизни, её начала и продолжения, а навигация и есть управление жизнью. Верные координаты залог спасения этой жизни. И среди прочих значений у маточка — компаса.

У меня ещё старый компас есть. Ну, это я сам купил, в антикварном магазине на улице Марата. Старинный компас, компас поморский. Коробочка величиной со спичечный коробок, что висела у кормщика на поясе в специальном мешочке. В центре этой коробочки болталась картушка с параллельными намагниченными иглами. Была ещё раньше матка-ветромёт — диск в полметра, со стержнями по числу румбов. Восемь высоких — „ветры“, восемь средних — „межники“, а шестнадцать остальных были „малыми палками“. Слова-то какие, чуешь?

Днём это — солнечные часы, а ночью поморы ловили в прицел ветромёта Полярную звезду.

Матка образца одиннадцатого века была первым пеленгатором.

Это её помощью были картирована земля, покрытая холодным морем, справа от которой острова Новой Земли сдавливают пролив Маточкин шар.

Катятся загадочными шарами эти слова — всё потому что раньше путешествовали не бездельники, а рабочие люди. Не от скуки, а по делу.

Слова от них остались правильные.

Не дай Бог кому попробовать нас их лишить.

Трёх дней не проживёт.

А ты мне тут рассказываешь про скидки и каких-то, прости Господи, лоукостеров.

Я тебе про лобстеров, могу рассказать, да не хочу.

Нет, не надо никуда летать.

Кто не может жизнь понять на шести сотках, то её с твоими лоукостерами не поймёт, хоть каких десятиногих не ешь».

Он говорит: «Мужчины так устроены, что преувеличивают испытания, им выпавшие. Вот был у меня приятель, что считал всех баб своих за жён — и не в том дело, что вёл себя с ними, как с жёнами, а так, в воспоминаниях.

То есть у него выходило, что вот у него семьи были, а на деле — просто разврат и суетливое перепихивание. Мы-то думаем, что у него там жизненный опыт: любовь-морковь, пьяная свадьба с родственниками из Саратова, потом мучительное семейное строительство, поездка в Хургаду, ссоры и, наконец, развод. А у него только Хургада и стёртый из мобильного телефон этой бабы. Ну, так ведь это общее свойство памяти — свезли мальчика в туристический поход, а у него в памяти покорение Ермака Сибирью. Или там наоборот. Продавал человек в лихое время носки на рынке, а как подстарился, так ему кажется, что он инвестиционным фондом заведовал. А менты, которые с него за место трясли, уже кажутся частью криминальных войн с киллерами и взорванными мерседесами.

Да, собственно, я против, что ли?

Не против.

Каждому хочется, чтобы у него событий в жизни побольше было, когда старость подойдёт. Вот и превращается даже стыдная неприятность в античную трагедию. За неимением удач в ход идут неудачи. Гляньте люди, что со мной было, как я был отмечен судьбой.

Это всё называется — аберрация.

Знаешь, что такое аберрация?

Аберрация — это отклонение. У биологов такое есть понятие, есть у психиатров, ну и, конечно, у астрономов — я ведь всю жизнь в телескоп „Любитель-3“ глядел. Глядел я, глядел, и довольно быстро понял, что самая главная ошибка — это твоя уверенность. Как говорят „Своими глазами видел“ — да ничего ты не видел, а в действительности всё не так, как на самом деле. Даже свет по миру ходит криво, а уж человеческая память-то и подавно.

Вот нужна человеку радость от жизни, так он с чувством будет вспоминать, как его в подворотне били. Лицо его раскраснеется: вот уж били, так били, теперь-то не так бьют! А нужна гордость человеку, так он что-нибудь этакое выдумает в своём прошлом, что хоть стой, хоть падай.

Причём повторит три раза, и вот уже сам верит.

Мне так адвокат говорила: вы, говорит, повторите несколько раз у себя дома, что говорить будете, а в суде по накату пойдёт. И точно, по накату… Впрочем, это уже другая история».

Он говорит: «Вы тут про Гоголя говорили. Так это совершенно верно, что „Вий“ у нас был единственным фильмом ужасов, и фильмом очень хорошим. Но верно ещё то, что Гоголь описал всю нашу жизнь прежде Лескова. Лесков-то, конечно, гений, и сюжеты у него особые, но Гоголь описал не собственно сюжеты, не истории про чиновника или там учётные души, он описал саму интонацию нашей жизни.

Как-то меня послали на конференцию в соседний областной центр. И вот я шёл по берегу могучей сибирской реки. Вдоль реки раскинулся богатый губернский город, и прогуливался по набережной я не просто так, а вместе с тайным властителем этих мест.

Ему принадлежали баржи, пароходы и фабрики по обе стороны водной глади. Тайга шумела в отдалении, холопы выносили из неё соболя с куницей и прочую пушную рухлядь. Сквозь болота текли газ и нефть в своих стальных венах, и всему этому он был господин — маркиз сибирских полей и лесов.

Между разговорами о высоком, он указал мне на филармонию, которая здесь по совместительству являлась дворянским собранием.

Однажды в филармонии, среди красного плюша кресел и золотой лепнины, проходил конкурс красоты, на котором должна была победить любовница губернатора. Ну, нормальное дело — так проходят многие мероприятия в моём Отечестве. Проблема была только в том, что девушка, несмотря на юный возраст, была любвеобильна.

Она попробовала уже со всем городом. „Даже я как-то отметился“, — с некоторым смущением сказал мой конфидент. Одним словом, об этой особенности восемнадцатилетней претендентки знали все — кроме губернатора.

— А что же Лепорелло из службы безопасности? Что не подал знак? — спросил я.

На меня посмотрели как на больного.

— Видишь ли, у нас тут люди простые. У нас любят гармонию и спокойствие. Суетливых неприятных вопросов у нас не любят, оттого, что они вызывают суетливые неприятные ответы.

И я согласился, а он продолжил:

— И вот корона водружена на девичью головку, казалось бы, всё закончилось. Вдруг победительница выхватила из рук ведущей микрофон. Зал втянул в себя воздух, образовав в филармонии технический вакуум.

Никто и не подозревал, что она умеет говорить! У неё всегда рот был занят!..

В разреженном воздухе повеяло бедой, как озоном. Для начала девушка сказала в микрофон пару невинных слов — „спасибо маме, спасибо киноакадемии“ — и присутствующие решили, что всё обошлось. Но не тут-то было. Новая королева красоты развела руками и продолжила:

— Но теперь я хочу сказать, что есть человек, без которого ничего этого бы не было. Именно ему я благодарна за сегодняшний день, — и, повернувшись к ложе, где сидел губернатор с супругой, крикнула:

— Спасибо! Я люблю тебя, Коленька!..

И в этот момент, чиновники в зале бросились бежать. Они видели, как привстаёт губернатор, вглядываясь вниз, выискивая свидетелей своего позора, и бросились по проходам, давя друг друга. Свидетелями они быть не хотели, а хотели завтра, придя на службу, заинтересованно спросить:

— А что вчера было? А то я заболел и не пришёл. А?

Чиновницы тоже ломились в двери, теряя туфли и, несмотря на жару — норковые палантины, а мужчины — забыв барсетки на креслах.

Эта история была мне чем-то знакома. И точно, что-то похожее рассказывал мой дед.

Как-то в конце сороковых, в далёком Магадане справляли Новый год. Зал Дворца культуры был наполнен сиянием погон и шелестом ленд-лизовских платьев. Цвет „Дальстроя“ собрался на концерт, и внимание всех будоражил огромный букет алых роз, что держал ведущий. Все думали, что он преподнесёт сейчас эти цветы жене генерала, начальника „Дальстроя“.

Ведущий начал объяснения сам:

— Вас, наверное, интересует, кому этот букет? — спросил он. — Сейчас вы увидите нашего следующего выступающего…

И на сцену вышел Козин.

Все, в общем, знали, по какой статье сидел Вадим Козин, и по залу прошёл шелест.

Вдруг зал наполнили раскаты громового голоса. Это орал начальник „Дальстроя“ — прямо из своей ложи:

— Вон!.. Все — вон!..

И начальники лагерей, звеня своими медалями, побежали вон. Их жёны, семеня, тоже проваливались в колючие магаданские сугробы, потому что знали — лучше так, в лодочках по снегу, чем прожить лишние пять секунд в тепле, но на глазах у генерала-начальника.

Бегство из театра — абсолютно гоголевская история. Она могла произойти и в восемьсот тридцать пятом году, и в сорок девятом, и в прошлом. Что, собственно, доказывает величие и гений знаменитого русского писателя.

А теперь я посплю, чего уж там».

Он говорит: «А есть у нас предметы сакральные… Знаешь, что такое — сакральные? Ну, вот. Калашников, матрёшка, гранёный стакан… Сапёрная лопатка ещё.

Вообще, культ сапёрной лопатки у нас возник много позже угасания военного поколения.

Предки наши этими лопатками махались, отбросив опустевший пистолет-пулемёт системы Шпагина. При известной сноровке, можно было ей какого-нибудь эсэсовца зарубить, особенно в тесной траншее.

А дедушка мой по полю бежал, прижав лопатку к животу — тогда думали, что, может, спасёт от осколка на излёте.

Многие думали, может, кого-то и спасло.

Людей военного поколения мало чем можно было удивить, а уж сапёрной лопаткой во всяком случае.

Так что сапёрными лопатками ужаснулись люди, которые услышали о них, вовсе не державши их в руках.

Это произошло в 1989 году — во время известных событий в Тбилиси. Ты, поди, не знаешь, а там история был дурная, мутная, до стих пор непонятная, а теперь и вовсе всеми сторонами додуманная.

А тогда всё однозначно казалось — солдаты лопатками мирных грузин порубали.

И сразу стало понятно, что это очень Страшный Предмет, Несущий Смерть и Разрушения.

Ну, так бейсбольные биты — тоже.

Бейсбола у нас нет, а вот биты — есть.

Сапёрная лопатка, которая по уставу называлась „малая пехотная лопатка“ —… Но, впрочем, не об этом.

Я однажды познакомился по переписке с одной девушкой, что жила в Италии.

Так она пригласила к себе в гости. Всё хорошо, но она попросила меня привезти из России сапёрную лопатку.

В этом случае меня смутило то, что она не хотела в итальянский магазин идти. А там они тоже есть, как же не быть в Италии сапёрных лопаток? И пехота там есть, и сапёры, и лопатки.

Я справлялся.

В общем, следы моя знакомая путала.

Сразу мне, безо всякой Италии, прожившему здесь все девяностые годы, казалось, что она собралась прикапывать кого-нибудь в лесополосе.

Я и спрашиваю, отчего везти-то надо, сходи в свой лабаз, нашёл даже ей интернет-магазин, но она как-то заюлила.

Ну, думаю, лысенький, тебе не сюда.

Ах, знал бы кто, сколько разных приключений я упустил, руководствуясь осторожностью».

Он говорит: «Сейчас как-то принято считать, что книги ничему не учат.

Может, их просто стало много.

А вот в моё время говорили иначе, говорили „В книжках дурному не научат, плохого не скажут, гадости не напечатают“.

Нынче всякий книжный магазин — не просто книжный.

В одном наливают кофе, и пахнет тушёной капустой, в другом шелестят топографическими картами и пускают зайчики компакт-дисками. В третьем ноутбуки отвоевали место у обычных книг. На месте книжной страны расположилась канцелярская радость, царство ластиков, герцогство фломастеров и королевство тетрадей с уроками лепки из пластилина и радостным мазюканием гуашью.

Но самое страшное — не это.

Самое страшное происходит тогда, когда в книге рекомендуют написать или нарисовать что-то прямо на страницах. Старый мир треснул вовсе не тогда, когда по московским улицам начали кататься на танках. Всё началось с того, что в книгах разрешили рисовать. И это было покушение на святое — добавить своё к печатной санкционированной истине.

А ведь было святое время, когда книги учили нас жизни.

Была такая книжка, случайным образом попавшая в мою жизнь. Я вынул её из кучи других книг, списанных из университетской библиотеки.

Собственно, она и называлась: „В. Г. Архангельский и В. А. Кондратьев. Студенту об организации труда и быта“.

В этой книжке, которая может быть предоставлена любому желающему студенту для сверки своего быта и труда с образцом, было много чего интересного. Был там и фантастический распорядок жизни, и расписанные по таблицам калории, и комната общежития с крахмальной скатертью и ребристым графином.

Там был распорядок угрюмой жизни страны с запоздалым сексуальным развитием. Однако была там, нет, не глава, а абзац, про то, что называется это.

Самое главное, что в этой книге на странице девяносто пятой значилось: „Можно считать, что лучшим периодом для начала половой жизни является время окончания вуза“.

А вот не ха-ха-ха, а я так и сделал».

Он говорит: «Моя жизнь и образование были построены на страхе. Это был не страх наказания, а страх позора. Страх стать неудачником не для себя, а расстроить родителей товарищей и соратников.

А что вы хотите?

Я советский человек был. Ну, им и остался, конечно.

Это как у самураев — просрал своего господина, да всё равно остался его подчинённым, или как там ещё.

А потом всё изменилось — и страх перестал быть управляющей компанией.

Надо сказать, что жить вообще без управления оказалось трудно и не очень успешно.

Чего я боялся в жизни? Ну вот, кроме позора?

А я много чего боялся.

Сначала — страшных иллюстраций в детских книжках. Это были сибирские сказки Нагишкина, по которым по ним читать учился в пять лет.

Вы Нагишкина помните? Нет? А мы все помнили. Это так и спрашивали в библиотеке: „Нагишкин есть? Как — на руках?“ Что-то в этом имени было японское, ну, по крайней мере, азиатское.

Среди чёрно-белых иллюстраций в книге Нагишкина жил один болотный демон, что стоял в трясине на одной ноге. Звали его Боко и нарисован он был в книжке „Храбрый Азмун“. Страшные иллюстрации рисовал сам Нагишкин, и у меня всё время было желание узнать — кто он, человек, который заставил меня так бояться, не зная ничего ещё о страшном слове импринтинг.

Кстати, по этим сказкам, о которых я говорю, был сделан мультфильм. Тоже очень страшный — лес раскидывал загребущие ветви, а кроме болотного демона-головешки были ещё страшные каменные люди.

Впрочем, был ещё очень страшный модернистский мультфильм, снятый по мотивам знаменитой „Синей птицы“.

Этот мультфильм был ещё политическим. Там был мультипликационный капитализм, и война щёлкала зубами.

По-моему, какие-то документальные кадры туда были введены.

Ещё я боялся во сне.

В тех детских снах я боялся резинового бублика, с заключённым в него терновым венцом.

Что это был за бублик, и что за венец — ничего не знаю.

Потом, конечно, боялся тёток на улице — особенно многоюбочных цыганок, что шипели на меня и звали с собой. Я был тогда маленьким глупым бандерлогом, и их шипение для меня было властным голосом Каа.

Но потом пришла пора перевода страхов в фобии — да, я нескоро узнал, что это такое, но узнал, как и слово импринтинг.

При этом переводе страхи меняли свой смысл.

Я возненавидел яркий электрический свет в комнате ночью, что жёлтый — от ламп накаливания, что белый — от люминесцентных ламп, что трещат сверчками под потолком.

Началось это с детства — когда зимой надо было просыпаться рано и идти в школу. Я просыпался зимой и видел тонкую полосу света между косяком и дверью, свет вытекал, сочился как жидкость.

Раздавался долгий вой электрической кофемолки — это отец собирался на работу.

С тех пор я и не люблю зимнего желткового света. Лампа должна стоять на столе и выхватывать круг из чёрной комнаты. Как-то с этим связана привычка спать ногами к окну, чтобы, проснувшись, заглянуть в небо — не вставая.

Странная вещь воспоминания.

Вы ещё слушаете, да?

Там, в воспоминаниях, много ещё что есть. Журналы старые — смазанная графика трёхцветной печати „Крокодила“ и „Наука и жизнь“. В „Науке и жизни“ были мистические советы как из катушки для ниток сделать дирижабль. А потом ещё сотню полезных в хозяйстве вещей.

Называлось это, конечно „Маленькие хитрости“.

Большие хитрости — это был, разумеется, кроссворд с фрагментами. „Кроссворд с фрагментами“ был, конечно, абсолютно борхесовским описанием мира — животное, нарисованное бамбуковою кистью (восьмое по горизонтали), мохнатое северное животное (десятое по вертикали).

И тут же — фрагмент печени единорога в разрезе.

Как тут не повредиться рассудком?

А мне самому разгадать было невозможно — поскольку разгадывание это было семейным мероприятием. Примерно таким же, как игра в лото — где-нибудь на дачной веранде, под абажуром, где все в парусиновых пиджаках.

Поэтому одному заняться этим было совершенно невозможно, страшно и бессмысленно как поход на кладбище в одиночестве.

А потом уж эти кроссворды исчезли как динозавры.

Я как-то всё отвлекаюсь, но вы дослушайте.

Потом наступила пора детских школьных страхов-неврозов — того времени, когда шариковая ручка учителя ползёт по школьному журналу сверху вниз, и ищет себе жертву.

А потом и вовсе страхи стали пошлыми — что не хватит денег, что потеряешь билеты или паспорт, что не пустят туда или сюда, что придут таможенники и всё отберут. Страхи эти были мелкие, как тараканы, и, как тараканы, они были подавлены, потому что я знал про себя, что настоящий страх — там, в детстве.

И в час перед концом вернётся.

А пока он только томится в духовке.

Готовится.

Подходит.

Страх очень питателен».

Он говорит: «Подруга моя, она верстальщицей работает, сказала, что всякая женщина должна порвать со мной отношения, если я покажу ей нашего профессора. Всё потому что она поймёт, в какой бездне с такими друзьями я нахожусь.

По секрету скажу, что она считает, что никого из живущих нельзя к профессору.

Она слышала, как он пел.

Но так-то профессор — единственный, кто из наших в люди выбился.

Пьёт, конечно. Но кто без греха?

На помин пьёт и за здравие.

Ну, а какое доброе здравие у алкоголиков?

Одна беда — я научил его покупать хороший виски. Дело в том, что когда наш приятель перебрался в Англию, то спросил меня как-то, что привезти. Я ему и сказал, что мне нужен для подарка виски „Гленморанж“. „Давай, — говорю, — я у тебя его выкуплю. В Москве он сумасшедшие деньги стоит, а у тебя в три раза дешевле“.

Пришёл за ним, а мне наш новый англичанин и говорит:

— Ты знаешь, профессор наш нашёл бутылку и всё выжрал. Из горла.

— Ладно, — не обиделся я, говорю, — в следующий раз.

В следующий раз случилось, впрочем, то же самое.

И в третий — то же.

Наконец, сам профессор съездил на скалы туманного Альбиона, или что там ещё в тумане, да и сам привёз бутылку.

И вот испытывал я смешанные чувства — сидит твой друг и „Гленморанж“ этот „Пепси-колой“ разбавляет.

Глотнёт и маринованный опёнок в рот кинет. Глотнёт и кинет — я бы ему за такое веточку повилики в зад сунул.

Но терплю.

Ну, подруга-то моя считает, что он человек конченный, и ничего тут уже не поделаешь.

Я-то с ней отчасти согласен и иногда тоскую по прежним годам, когда это веселье было основано на молодости и свежести, а мы были пьяны воздухом, а не водкой.

А тут — иные времена.

Не всякий примерится.

Особенно к тостам под просмотр кассеты „Мы на байдарках в 1985 году — промокли, сушимся и поём“.

Я уж на что крепкий, в морге работал полгода, а этого не выдерживаю.

На байдарках… И скупая мужская слеза в рюмку капает.

Другое дело, что у профессора, когда туда приходят старички в товарных количествах, всё не так ужасно.

В общем, там тогда — жизнь, только причудливая, конечно. Опять же, живое пение на разных языках.

Тут я тебе вот что скажу: есть, к примеру, пьянки бодрых людей, где знают толк в закусках, и не мешают „Гленморанж“ с колой, но такое самодовольство сочится из них, что прибежишь к нашему профессору и заснешь у него на плече, рыдая.

Дело в том, что у алкоголиков интереснее, когда у них кворум.

А вот когда один Шляпник, без Сони и Мартовского зайца, то создаётся искажённая картина.

Тяжесть и байдарки.

Мы — уходящая натура. Вымирающие алкоголики имени Венедикта Ерофеева.

Хороши в малых порциях. С голодухи».

Он говорит: «Смотри, что в газете пишут: „В 1942 году молодая парижанка, опасаясь преследований нацистов, была вынуждена бежать на юг Франции, оставив роскошную квартиру в Париже, в которую с тех пор она так и не вернулась. Спустя 70 лет квартиру, наконец, открыли“.

Представляю себе, что там — пылищи скока. Семьдесят лет — стало быть, две тыщи двенадцатый.

Что, говоришь, у нас такого не могло бы быть?

Почему? А, типа, тридцать седьмой, совслужащая, опасаясь внезапного ареста, бежала в архангельскую деревню, оставив квартиру в Москве? Сгинула, и вот квартиру открыли?

Да может, легко. Легко. Слышал о композиторе Богословском? Есть известная жестокая шутка приписываемая Богословскому, про то, как он гербовой частью пятака опечатал квартиру своего товарища Владимира Хенкина, и тот неделю где-то прятался.

Так что — легко.

Опечатай, да и дело с концом до новой власти простоит. Если бы в моём любимом романе комната лётчика Севрюгова была отпечатана пятаком, вся Воронья слободка ходила бы мимо на цыпочках. Советский человек любой сложности замок мог сломать, а вот эта бумажка была, что броня.

Другое дело, что в этом случае — ну, чтобы простоять семьдесят лет — бумажка должна быть розыгрышем.

Ну или там какая иная бумажка с распределением жилплощади новым хозяевам под шкаф завалилась.

Годы идут, соседям в коммуналке радость — меньше по утрам очередь в сортир, ЖЭК информации не имеет, пауки в углах мирно едят мух, а музей советского быта ждёт открытия.

Ну — это когда бумажку снимут.

Кстати, парижская история мне представляется довольно невероятной. Потому как шурин мой имел дело с французскими налоговыми органами, они какой-нибудь налог и с того света настанут, а за недвижимость, так уж наверняка.

Так что можно предположить, что кто-то его платил (так и общую коммуналку), а это уже не так поэтично.

Ну, конечно, она могла быть съемная, но тогда нужно допустить, что что-то случилось с хозяевами, что её сдавали. К примеру, поручили дела адвокатской конторе, а банк автоматически перечислял деньги по обязательным платежам. Теоретически можно допустить, а практически не очень. Мне кажется более вероятным, что состоятельная женщина платит за всё, а не едет домой по своим психиатрическим (скажем) причинам. Отрадно то, что сосед сверху её ни разу не залил.

Всё может быть у нас.

И, одновременно, ничего нигде быть не может».

Он говорит: «Дело в том, что есть определённый возраст, когда мужчины начинают помирать.

Это примерно так же, как с военными ракетами.

Большинство из них устроено так — там сначала что-то подбрасывает их в воздух, а уж потом стартует основной движок. На подлодках обычно их сжатым воздухом выбрасывают, ракета подлетает над водой, а потом у неё включается маршевый двигатель.

Так вот, с мужчинами — то же самое. Есть нормальный возраст (сейчас это около сорока-сорока пяти), до которого дотягивают те, кто не имел никаких явных патологий. То есть, на игле не сидел, стритрейсером не был и т. п.

А потом организм начинал сыпаться — если ты, конечно, не начал бегать по десять километров через день. Ну, или если ты не фанатик, что верит в своё предназначение, в свою церковь, в свою музыку, свою науку или что-нибудь подобное.

Тут не только в чистом здоровье дело, а в том, что внутри головы.

К примеру, начинают мужчины нервничать, бросаются во всякие приключения, и нате — лежат они на горном склоне, похожие на карасей в сметане.

То есть, время от времени организм спрашивает: „Ну, что, пора?“ — такой вот внутренний диалог происходит. В кино он обычно закадровым голосом озвучивается.

И если подсуетиться, упредить, то следующий раз он спросит лет через двадцать. Ну, или там через десять.

Так что видал я много людей, что были людьми постепенными. Ставили в жизни по маленькой, начинали бегать по утрам и вечером, не когда нужно было сбрасывать вес, а задолго до сорока. Если кто-то, очертя голову, бросался в какую-то восточную брахмапутру, то был не жилец, но вот те, кто сочетал липовый цвет и пророщенный рис, немного алкоголя и пробежки по утрам — те, да, жили долго.

Тут главное было — миновать опасную зону календаря, когда мужчина вскидывается, вспомнив, что он недолюбил и недожрал.

А так — те, кто минуют эту черту, так живут дальше без особых забот.

Жизнь-то сделана.

С внуками гуляют, лечатся от постепенно наступающих болезней».

Он говорит: «Получил я как-то наследство. Никогда в жизни наследства не получал, а вот случилось.

Умер мой отец, и начался вокруг его завещания какой-то нехороший делёж.

Я же, вслед Онегину, довольный жребием своим, устранился от этой склоки.

И вот, когда для симпатичных мне родственников дело разрешилось положительно, мой дядюшка повёз меня в давно осиротевшую квартиру.

Положил он передо мной красную коробку с орденами и курительную трубку с янтарным мундштуком.

Вот это было королевское наследство. Настоящее, мужское.

Я приехал домой и докурил табак в трубке, что жил в ней много лет, потеряв хозяина.

И тут начал рыдать.

Ты ведь читал О. Генри? Читал, да?

Есть у него такой рассказ, что называется „Попробовали — убедились“. В нём спорят о литературе редактор модного журнала и некий беллетрист. Последний издевается над мелодраматическим стилем в духе „Да будет всевышний свидетелем, что я не успокоюсь до тех пор, пока бессердечный злодей, похитивший моё дитя, не испытает на себе всей силы материнского отмщения!“ Они решают поставить натурный эксперимент и бредут к беллетристу домой, чтобы напугать его жену и посмотреть что выйдет. Но они не знают, что жёны их обоих дружили и только что убежали вместе, покинув и нищего беллетриста и преуспевающего редактора.

Тогда редактор, хватается за сердце, а беллетрист, став в позу, произносит:

— Господи Боже, за что ты заставил меня испить чашу сию? Уж если она оказалась вероломной, тогда пусть самые прекрасные из всех твоих небесных даров — вера, любовь — станут пустой прибауткой в устах предателей и злодеев!

Я не верю в сентиментальность стареющих мужчин. Это от избыточной любви к себе.

От того, что они вдруг осознают, что они — тоже смертны и эта мысль приводит их в панику.

Я тебе скажу честно: я эту опасность знаю, и умею с ней обращаться, как сапёр со ржавым снарядом.

Но тогда я, лишённый особой сентиментальности, принялся пить, разглядывая дар судьбы.

Всё это было грустно и непоправимо.

Впрочем, чистота этой истории нарушена, поскольку потом я, помогая разбирать квартиру отца, перевёз к себе множество книг своего детства, бумажек, открыток, фотографий, и прочих никому, кроме меня, не нужных вещей».

Он говорит: «Сын приходил навещать. Рассказывает, что у них в компании начали говорить о смерти. В сорок пять это, я считаю, нормально. Сдохли первые друзья, болезни какие-никакие появляются. Человек понимает, что не вечен.

Спросил его, о чём говорили. Он говорит, что стали обсуждать, кого нужно уведомить, если что.

Нормально, думаю — готовятся. Это хорошо.

Я-то помню, как в газетах всегда был старичок, у которого наготове был некролог на всякого, и вообще — как на могильных плитах после года рождения была такая чёрточка — чтоб родственники вписали.

Говорят, что сейчас, как самолёт грохнется, всех специально оповещают, ну там специальные люди приходят, чтобы не репортёры первыми пришли.

А сын говорит, что у него другое — заведёшь роман, ну такой быстрый, случайный, а потом разобьёшься на машине. А девка эта думает, что ты её бросил, обижается и всё такое.

Согласен, неприятно.

И молодёжью этой (они-то для меня молодёжь) восхитился — предусмотрительные. Хотя, конечно, смешно, что они представляют сразу аварию на дороге, а не тромб в сердце, скажем.[6]

Я ему и говорю: ты вот не читаешь ничего, а это у Бунина было. Да не так, как у вас, не то, что вы боитесь, а по большой любви. Там, у Бунина, женщина заболела воспалением лёгких и умерла. Да только велела, чтобы от героя её смерть скрывали как можно дольше — ну он её и любил лишнее время.

Она к нему во сне приходила, но они давно были в разлуке, и, в общем, это грустная история.

Сын ответил, что это нечестно. Чувак, говорит, мучился лишнее время, страдал своей виной — они ведь расстались, а, значит, поссорились.

Я не стал объяснять, что вовсе не значит.

Сын-то и говорит, что лучше знать всё, и знать заранее — ну это у него надежды, которые время вычистит ещё. Я ему опять про литературу, про то, как классик говорил нам про одного больного раком крестьянина. Тот явно должен был сгинуть, а пока ходил по больничке и вспоминал своих деревенских стариков, что не пыжились они, не отбивались, не хвастали, что не умрут, принимали смерть спокойно. Не оттягивали ничего, а готовились потихоньку и загодя, назначали, кому кобыла, кому жеребёнок, кому зипун, кому сапоги.

Я сыну сказал, что этот идеал мне кажется несколько надуманным — как будет, так будет.

И списки мне эти не по нутру.

Я бы ни в коем случае не заводил такого списка.

Смерть — дело одинокое.

Не надо ничего, никому ничего знать.

Раньше это было нужно для организации похорон, а теперь и подавно не нужно. Вот я представляю, как я помер и фейсбук, к которому сын меня приучил, это понемногу узнаёт, и какие-то знакомые пишут пост (то, что называется — „статус“). Они чувствуют, что им нужно сказать что-то, меж тем, ничего говорить не надо.

Для меня было бы идеальным исчезновение — тихое и незаметное, как растворяющийся в воздухе сигаретный дым.

Тут не хуже и не лучше.

Во-первых, как помрёшь, так всё равно.

Во-вторых, в оповещении есть какой-то добавочный смысл к твоему бытию — это вроде как человек действительно думает, что мирозданию он более интересен, чем на самом деле.

В-третьих, это я понимаю, как в деревне — ну там кого-то гроб надо позвать носить, деревенский пьяница норовит выпить, родственники приехали за мотокультиватором, чтобы он случайно не затерялся. Двоюродная сестра интересуется, как в права наследства ей вступить, и что осталось.

А тут-то что? Я клоню к тому, что в какой-то момент должен приходить возрастной оптимизм — не заигрывание с концом, не какое-то натужное ёрничание, а спасительное благодушие».

И давно я понял, странность восприятия многих людей, забывающих о том, что их тела обладают обычными физическими характеристиками настоящих физических тел. Тела обладали упругостью и твердостью, их части, подобно частям механизма, можно было привязать веревочками, стянуть болтами или отпилить.

Текла новая весна, не зеленела разве что коричневая арматура на здании за окном.

Теперь в больницу ко мне приходило гораздо меньше народа, потому что часть гостей остепенилась, кто-то женился, а кто-то устроился на редкую после финансовых потрясений высокооплачиваемую работу.

В посетителях моего соседа было то общее, что соединяет людей после шестидесяти в моей стране. Особенно тех, кто делал боевое железо или его применял. Особое незатейливое чувство юмора, рассказы из прошлого, свидетельствующие о том, что они были на «ты» с чем-то важным.

Но при этом было в них что-то цельное, как в людях уходящей цивилизации.

Когда шли войны, то каждый вечер, одновременно с вылетом бомбардировщиков, мы собирали военный совет. Сползались, стуча костылями, к телевизору, и поближе к тем из нас, кто вообще не мог двигаться.

Положили к нам и солдата — не настоящего, а милиционера, что упал с полки в бане. Он был совсем мальчишка по виду, хотя, призванный год назад, уже дослужился до старшего сержанта. Вместо того, чтобы стоять в оцеплении, он теперь хлебал манную кашу чужой ложкой, глядя в экран.

Скоро была моя операция, и я думал о ней без страха, но с тоской — потому что от меня уже ничего не зависело. То есть, распорядиться чем-нибудь, чтобы улучшить свое положение, я уже не мог.

Время брало меня за руку и вело от прежней боли, связанной с воспоминаниями, к боли настоящей, непридуманной.

Уже можно было представить ту боль, что обрушится на меня потом и вдавит в койку.

Этими словами я как бы заклинал эту боль — дескать, не надо, я сделал всё за тебя.

Как-то я вышел ночью в коридор, чтобы по стенке добраться до туалета.

В этот момент дверь палаты напротив отворилась, и оттуда вышел священник с дароносицей. Он посмотрел на меня скорбно и устало, а потом исчез в полумраке лестницы.

А вот я — живу.

Примечания

1

Памятка лётному экипажу по действиям после вынужденного приземления в безлюдной местности или приводнения. Издательство министерства обороны. — М.:, 1975. Без указ, тиража. Бесплатно, с. 3.

2

Гаспаров М. Записи и выписки. — М.: Новое литературное обозрение, 2001. с 299. Опрос студенток о браке и семье «Аргументы и факты» 1996, к 8 марта.

3

Музыкальные термины. Баррэ — приём игры на гитаре, когда указательным пальцем зажимается несколько струн.

4

Сажнева Е. Смерть в зелёном пальто. «Московский Комсомолец» от 19.06.2004. Там (с некоторыми, правда, передержками) рассказывается история Аркадия Нейланда, которого пятнадцатилетним казнили в 1964-м году.

5

Один человек небольшого роста сказал: «Я согласен на все, только бы быть капельку повыше». Только он это сказал, как смотрит — перед ним волшебница. А человек небольшого роста стоит и от страха ничего сказать не может.

«Ну?» — говорит волшебница. А человек небольшого роста стоит и молчит. Волшебница исчезла. Тут человек небольшого роста начал плакать и кусать себе ногти. Сначала на руках ногти сгрыз, а потом на ногах.

Читатель, вдумайся в эту басню, и тебе станет не по себе.

6

Хармс Д. Басня // Малое собрание сочинений. — СПб.: Азбука-классика, 2005. С. 410.

Content

Владимир Березин
Он говорит

Примечания