Питер Джеймс

Атомный ангел

Peter James

Atom Bomb Angel

© Peter James 1982

© Холмогорова Н., перевод на русский язык, 2018

© Издание на русском языке, оформление ООО «Издательство «Э», 2018

* * *

Глава 1

В последнем «сидячем» вагоне ехали пятеро. Двое читали, один смотрел в окно, один спал, один ковырял в носу. Поезд шел через всю Канаду, от Ванкувера до Монреаля. Четырнадцать с половиной часов назад он вышел из Виннипега, а в Монреаль прибывал больше чем через сутки. И предполагалось, что к моменту прибытия в Монреаль один из пятерых – ваш покорный слуга – будет мертв.

Если кто-то из пятерых и был знаком друг с другом, ни один этого не показывал. Напротив, как это часто бывает в поездах, все старательно не замечали остальных. Пытались вычислить друг друга – аккуратно, не привлекая внимания остальных, – лишь двое: я и тот, что планировал меня убить.

Я машинально перелистывал страницы книги – Лилиан Беквит «Одинокие холмы». Пейзаж за окном подсказывал, что не только холмы бывают одинокими. Одиночеством веяло и от бесконечной заснеженной степи, раскинувшейся за окном. Вокруг меня царило одиночество.

Тот мой сосед, что читал «Тайм лайф», встал, покачнулся вместе с вагоном и начал пробираться к выходу, по дороге наступив мне на ногу.

– Извините, – сказал он.

– Все нормально, не стесняйтесь, – ответил я.

Сосед, как видно, не понял, что на это ответить, – и ничего отвечать не стал. Несколько секунд постоял нерешительно в дверях, затем скрылся в соседнем вагоне. Я встретился взглядом с тем, кто ковырял в носу; он опустил глаза, затем дважды взглянул украдкой в мою сторону. Оба раза обнаружил, что я все еще на него смотрю; снова опустил глаза, нахмурился, выдернул палец из носа и начал пристально рассматривать его, словно ученый, желающий установить, как подействовало на объект пребывание в незнакомой среде.

Тот, что смотрел в окно, поднял руку и принялся ощупывать подбородок и щеки в поисках щетины. Не найдя там зарослей, удовлетворенно кивнул, откинулся на сиденье и стал смотреть в потолок.

Тот, что спал, ритмично покачивал головой вверх-вниз вместе с движениями вагона, причем его рот то открывался, то закрывался. Как рыбы в аквариуме – те тонкие тропические рыбы, что скользят среди водорослей, пялясь на мир бессмысленными круглыми глазами.

На последней станции я видел плакат: группа бодрых седовласых старичков в спортивных костюмах бежит по полю, и подпись: «Мы становимся не старше; мы становимся лучше».

Становимся лучше… Интересно, в чем? Я определенно становлюсь старше – и, на мой вкус, слишком быстро, – но совершенно точно ни в чем не улучшаюсь. А жаль. Нужно знать и уметь куда больше, чем я, дабы удержаться в этой странной, непредсказуемой, соблазнительной игре, что фаталисты именуют «судьбой», священники – «путями Господними», а биологи – «жизнью».

Сейчас ключ к моей жизни хранится в портфеле – портфеле на багажной полке, над головами у четырех моих спутников. Всего портфелей там пять. Два черных «Самсонайта», два дешевых кожаных портфеля из тех, что делаются в Гонконге и продаются по почтовой рассылке через рекламные объявления в глянцевых воскресных приложениях, и один «Гуччи» – настоящий, не подделка.

Один «Самсонайт» можно вычеркнуть – это мой. Значит, остаются четыре. Содержимое одного из них сообщит мне, кто хочет меня убить; впрочем, разумеется, убийца не станет открывать портфель у меня на глазах.

Крайне маловероятно, что мужчина, взяв с собой в долгое путешествие портфель, ни разу его не откроет. Даже в часовой поездке на автобусе большинство из нас хоть раз да щелкнут замком. Если поездка длится часа четыре, человек, так и не открывший портфель, привлечет внимание любого, кому достанет любопытства это заметить. А мне сейчас любопытства было не занимать.

Я отложил книгу, достал «Нью-Йорк санди таймс» и развернул на странице с кроссвордом. Вытащил из кармана золотую шариковую ручку «Кросс», в задумчивости сунул ее в рот. Обвел вагон рассеянным взглядом, пару раз постучал колпачком по зубам и снова опустил глаза на кроссворд. «Граница между свободой и рабством, разделившая народ», девятнадцать букв. А черт его знает! Обычно я кроссворды люблю: они помогали скрашивать долгие и скучные часы слежки, когда читать нельзя, чтобы не упустить чего-то важного, а угадывание слов дает хоть какую-то пищу уму. Однако сейчас пищи для ума у меня и так было достаточно. Передо мной стояла загадка куда более сложная, и, если не разгадать ее быстро, один английский пенсионный фонд с облегчением узнает, что ему предстоит платить на одну пенсию меньше. Прищурившись, я вглядывался в кроссворд – однако в буквах на бумаге не было ключей, способных мне помочь. Ключи хранились в другом месте – в цифрах на вращающемся циферблате, спрятанном в моей ручке.

Прошло еще несколько минут, и я почувствовал, что затекает правая нога – в пятнадцатый раз за день. Попробовал ею пошевелить: стало чертовски больно. Надо пройтись, подумал я, – если, конечно, смогу встать. С самой посадки на поезд в Виннипеге прошлым вечером я не поднимался с места, если не считать одного короткого похода в туалет. Опустил сиденье, чтобы поспать, снова поднял утром, чтобы съесть завтрак на подносе. Голова раскалывалась, из носа текло, и выглядел я, должно быть, как наглядное доказательство преимущества авиаперелетов.

Запомнив, как лежат портфели – на случай, если какой-то из них сдвинется с места, – я захромал по проходу в соседний спальный вагон первого класса. И там увидел ее. Она сидела в отдельном купе и, когда я проходил мимо, на миг подняла глаза. Наши взгляды встретились. На ее лице ничего не отразилось. Сейчас она была рыжеволосой и в очках, при прошлой нашей встрече – блондинкой без очков. Два года прошло: достаточно, чтобы измениться, слишком мало, чтобы забыть. Неужели обознался?

Глава 2

Все началось пасмурным сентябрьским утром почти четыре месяца назад. Человек, позвонивший мне, воспользовался кодом одного из наших ливийских оперативников – и, судя по голосу, умирал от страха.

Поначалу, когда его переключили на меня, я даже не понял, что он боится. Подумал: просто нервничает от того, что не может толком со мной объясниться, как часто случается с людьми, говорящими на плохо знакомом языке.

– Алло! Мистер Флинн? Я Ахмед.

– Да?

– Как поживаете?

– Спасибо, прекрасно. Что вам нужно?

– Простите?

– Что вам нужно? Че-го вы хо-ти-те?

– Нет, это я, Ахмед.

Может, какой-то страховщик с Ближнего Востока, переехав в Англию, совершает здесь свой первый «холодный» обзвон?.. В общем, я едва не бросил трубку. Как теперь понимаю, лучше бы бросил. Для обоих нас лучше.

– Я звонить за Дональд Фроум. Он в беда. Пожалуйста, приезжать!

– Что за беда?

– Простите?

– Какая беда случилась с Дональдом Фроумом?

– Пожалуйста! Я не могу говорить. Пожалуйста, приезжать! Мужской туалет, отель «Ройял Ланкастер», двенадцать часов. Приезжать! Пожалуйста!

В трубке раздались гудки.

Я взглянул на часы: почти половина двенадцатого. Ловушка? Вряд ли. Неведомый Ахмед говорил по-настоящему испуганно. Можно подделать немало эмоций, но труднее всего изобразить страх – а у меня до сих пор звенело в голове от дрожи в его голосе.

Такси я отпустил за пару сотен ярдов от Бейзуотер-роуд: пробок в этот час не было, я успевал раньше назначенного времени и не хотел крутиться, привлекая к себе внимание, ни в холле отеля, ни в уборной.

Погода не радовала. Весь июнь, июль и август с небес лило без передышки. В сентябре синоптики обещали бабье лето, но и оно куда-то провалилось – или, скорее, утонуло. Я брел под моросящим дождем, сунув руки в карманы, и предавался унынию. Жизнь и так дерьмо, а теперь еще дни становятся все короче, воздух все холоднее, впереди долгая, долгая зима и беспроглядная темень.

Мне тридцать два, и восемь лет я проработал на МИ-5[1]. Да, восемь лет назад большую часть чудесного лета я провел в Париже. Там-то на меня и наткнулись искатели талантов из МИ-5 – и невесть с чего решили, что такой сомнительный тип идеально вольется в их дружную компанию. Меня самого, разумеется, не спрашивали. Договорились по-приятельски с коллегами из парижской «Сюртэ» [2], подставили меня и упекли в парижскую каталажку с перспективой не выйти оттуда до пенсии – если не соглашусь присоединиться к английской разведке.

Строго говоря, виноват был, конечно, я сам. Подвела жажда легких денег. Однако требовать за свою помощь пожизненной верной службы – на мой взгляд, алчность куда более серьезная. Со временем я смирился, хотя порой задумывался о том, что жизнь моя могла бы сложиться совсем иначе.

Терпеть не могу бумажную работу, а в МИ-5 мои обязанности состояли из бумажной работы почти целиком. Меня прикрепили к С-4 – антитеррористическому отделу и поручили готовить для моего шефа, директора МИ-5 сэра Чарльза Каннингэм-Хоупа, более известного как Файфшир, настоящую энциклопедию террористов Соединенного Королевства. Уверен, ему представлялся этакий глянцевый фолиант размером с кофейный столик, из тех, что дарят друзьям на день рождения, и чтобы на каждой странице – красочная фотография террориста, а под ней несколько строк об ареале его обитания, рационе и брачных ритуалах. Однако к делу Файфшир подходил очень серьезно. Наступая на пятки МИ-6[3] (любимое его занятие), он разработал амбициозную программу проникновения во все ключевые террористические организации мира. Дональд Фроум сумел внедриться в лагерь Марзук – Итон среди тренировочных лагерей полковника Каддафи – и несколько месяцев поставлял нам оттуда поистине бесценную информацию. Если он попал в беду – это очень, очень плохо. Для него, конечно, не для нас; но беднягу было чертовски жаль.

Я подошел к гостинице – мрачному серому зданию – и вошел через вращающуюся дверь.

Внутри гостиница выглядела, пожалуй, еще мрачнее, чем снаружи. Возле сумрачного ряда киосков с сигаретами, конфетами, газетами и бреймарскими свитерами было на удивление пусто, продавцы скучали за прилавками. Несколько гостиничных служащих в форменных костюмах вяло тусовались по углам. Никто не проявил ко мне интереса.

Я поднялся по лестнице, прошел по коридору мимо ряда стендов и обнаружил мужской туалет. Там было пусто. Едва я открыл воду, чтобы не торчать здесь без дела, как дверь отворилась и в уборную влетел араб в грязной белой джеллабе[4] и коричневых сандалиях. Лет тридцати пяти, маленький и щуплый, он обвел помещение затравленным взглядом, поднял испуганные глазки на меня – и, не трудясь спрашивать, кто я, заговорил торопливо и сбивчиво:

– Пожалуйста, пожалуйста! Сюда! Сюда! Чтобы нас никто не видеть! – И замахал руками по направлению к кабинкам.

Затем подбежал к входной двери и подсунул под нее монету – скрежет предупредит, если кто-то войдет. Почти втолкнул меня в кабинку, сам вбежал в соседнюю. Я приспустил штаны, чтобы любой, кто заглянет под дверь, не увидел ничего необычного, и сел.

– Спасибо, что прийти! Спасибо! – воскликнул араб.

– Друг мой, все хорошо.

– Я быстро!

– Не спешите.

– Дональд Фроум очень, очень плохо! Я думать, он умереть.

– Что случилось?

– Его поймать. Не знаю как. Не знаю. Кто-то его раскрыть. Он передать мне послание для вас. Он записать. Я слишком бояться, я прочитать и сжечь. Он говорить, это очень важно, говорить, обязательно передать вам. Мне трудно, я плохо говорить английский.

– Ничего, продолжайте.

– Он писать английский, я плохо понимать, нельзя никто попросить помочь. Он сказать главное: «Операция Ангел». Самое главное. «Операция Ангел». Много стран. Очень, очень плохо! Ядерные станции – они взорваться…

– Кто их взорвет?

Монета скрипнула на мраморном полу. Послышались шаги – щелканье подошв сандалий. Еще один араб.

– Ахмед! – позвал кто-то шепотом.

Араб в кабинке рядом со мной ответил что-то, чего я не понял. Затем раздался треск: слетела с петель дверь кабинки. За треском последовал крик ужаса, секунду спустя превратившийся в вопль невыносимой боли. Вопль оборвался; донесся странный булькающий звук. Одной рукой натягивая штаны, другой я выхватил из кобуры «Беретту». Снаружи вновь послышалось щелканье сандалий – быстрые удаляющиеся шаги, хлопнула дверь.

Я вылетел наружу, на ходу застегивая ширинку, и бросился к кабинке Ахмеда. Дверь, снесенная с петель, болталась на задвижке. На унитазе сидел залитый кровью труп. Голова Ахмеда, почти отрубленная, упала на грудь под странным углом, и целый фонтан крови заливал джеллабу. Руки его были раскинуты и неподвижны, но еще дергалась левая щека.

Рвотные позывы подступили к горлу: я сглотнул, чтобы удержать тошноту. Ахмед говорил правду, и только что я получил лучшее тому подтверждение.

В ужасе смотрел я на труп человека, только что говорившего со мной. Но скоро ужас сменился яростью. Будь прокляты эти ублюдки-террористы, рыщущие по моему городу – по моему миру! Я найду убийц и преподам им урок, какого они никогда не забудут!

Я бросился в коридор. Там никого не было. Промчался до фойе и заметил, как захлопывается боковая дверь. Не раздумывая, выбежал в эту дверь – и как раз вовремя: увидел, как араб буквально прыгает на заднее сиденье грязного серого «Фиата» и машина срывается с места.

Я быстро оглянулся вокруг в поисках транспорта. У крыльца стояло такси со светящейся табличкой «Свободно». Я рванул туда.

– Едем за тем серым «Фиатом»!

– Чего?

– За серым «Фиатом»! Скорее!

– Эй, тебе тут кино, что ли?

– Нет, это чаевые в десять фунтов! Делай, что говорят!

Водитель послушался. У первого же поворота «Фиат» замедлил ход, так что мы сели ему на хвост.

– Держись за ним! Не теряй из виду!

– Ладно, попробую.

Минут пятнадцать он «пробовал» вполне успешно. Трое арабов в «Фиате» уже начали паниковать. То и дело они оглядывались назад – и каждый раз видели одно и то же: наше такси. Двигались мы к Уэмбли и шоссе М-40, где, видимо, «Фиат» надеялся от нас оторваться. Вдруг один араб на заднем сиденье высунул руку в окно и дважды выстрелил. Одна пуля пролетела мимо, другая пробила аккуратную дыру с левой стороны лобового стекла.

Таксист ударил по тормозам.

– Так, приятель, приехали! За десять фунтов пулю получить – на фиг надо! На такое я и за миллион не соглашусь! Вали отсюда!

Он повернулся ко мне – и уперся взглядом в черное дуло «Беретты».

– Веди или выходи.

Лицо таксиста искривилось, словно он готов был зареветь, а затем сморщилось в нервной ухмылке.

– Знаешь, приятель, я лучше выйду. А то у меня сердце больное. Бензина полный бак. Извини, я не трус, честно, я просто. – бормотал он, уже выпрыгивая из машины.

Не слушая его, я сел за руль, выжал сцепление и с ревом рванул вперед. Арабы, застрявшие в пробке перед светофором, развернуться не могли – мешал огороженный островок в центре улицы. Они сдали на несколько футов назад, заехали задом на тротуар, и Чингисхан с заднего сиденья выпустил в меня еще две пули. Стрелять в ответ я не решался – слишком много было вокруг машин и людей. Доехав до края тротуара, они остановились: по мостовой им наперерез грохотал огромный грузовик с двумя прицепами. Я вдавил акселератор в пол и с размаху въехал «Фиату» в корму. Такси замерло на месте – но «Фиат» на скользком от дождя тротуаре полетел вперед, как пушечное ядро, и аккуратно вошел в промежуток между передними и задними мостами второго тяжело груженного прицепа. Рев грузовика перекрыл визгливый скрежет металла, словно нога великана раздавила огромную жестяную коробку из-под печенья. На миг «Фиат» скрылся из виду за огромными колесами грузовика, а когда появился снова, капот и багажник его были почти целы, а салон сплющился в блин едва ли в десять сантиметров толщиной.

Наверное, секунду или две я ничего не слышал и не сознавал. Потом заметил, что со всей силы вжимаю в пол педаль сцепления. Я чуть приподнял ногу; впереди заскрипело. Я отпустил сцепление – и такси рванулось вперед. Под капотом что-то негромко скрежетало. Люди выскакивали из машин и бежали к «Фиату». Грузовик остановился, из кабины выпрыгнул водитель и, явно еще не понимая, что произошло, побрел к прицепу.

Чем скорее отсюда убраться, тем лучше, решил я. Полиция составит свой рапорт, мы – свой, однако полиция и МИ-5 друг друга не жалуют, особенно когда остаются трупы, которые им приходится за нами прибирать. И мне не улыбалось остаток дня провести в полицейском участке, выслушивая ядовитые шуточки ребят из дорожной полиции Илинга.

Не слушая криков и гудков, я свернул налево. Ярдов через пятьсот мне замахала с тротуара женщина с чемоданами – пыталась остановить такси; я промчался мимо, и она крикнула вслед что-то нелестное. Но я хотел как можно скорее добраться до Файфшира, хотел выяснить, что еще известно об «Операции Ангел», что это за ангел такой и где его искать.

Вскоре я сообразил: надо позвонить нашим экспертам, предупредить, чтобы частым гребнем прочесали все, что осталось от водителя и двоих пассажиров «Фиата». Примерно через четверть мили слева показалась будка телефона-автомата. Я остановил машину и побежал к нему.

«Желтые страницы» вандалы почему-то не тронули, а вот трубка и сам аппарат были вырваны с корнем. Что тут скажешь? С самого утра чувствовал, что день не задастся!

Глава 3

– Основной принцип работы атомной электростанции – тот же, что и у любых других электростанций. Слыша об АЭС, люди часто представляют себе расщепление атомов, быстрые нейтроны, сложные формулы, однако речь совсем не об этом. Мы лишь создаем пар. Тот проходит через турбины, турбины вращаются и генерируют электричество – точно так же, как колесо динамо-машины, вращаясь, генерирует электричество, освещающее наши улицы и дома. Паровая энергия – вот ключ ко всему. С тех пор как Джеймс Уатт изобрел паровой двигатель, ничего не изменилось, принцип работы тот же самый. Единственное технологическое отличие атомной электростанции заключается в способе нагрева воды. Девяносто процентов всего, что вы у нас увидите, не будет отличаться от любой другой электростанции – угольной или газовой. Десять процентов разницы связаны с тем, как мы получаем пар: это самое важное, и именно здесь используется атомная энергия.

Лектор умолк, нервно оглядывая аудиторию через сползающие на нос очки. На его лбу выступили капли пота, от пота же слиплись мышиного цвета волосы, подстриженные «под горшок». То он переминался с ноги на ногу, то засовывал руки в карманы твидового пиджака так глубоко, что пиджак грозил съехать с плеч. Лектор привык выступать перед школьниками и студентами; но сегодняшние слушатели запросто могли сожрать его на завтрак, и он, похоже, прекрасно это сознавал.

В попытке преодолеть растущую враждебность публики к атомным электростанциям и получить поддержку ядерной программы, а также обеспечить выгодные условия для экспорта энергии британское правительство открыло для иностранной прессы последнюю свою «жемчужину» – электростанцию Хантспил-Хед на побережье Северного Сомерсета. Хантспил-Хеду предстояло стать первым водо-водяным ядерным реактором в Англии, и основной его недостаток – по крайней мере, с точки зрения рекламы и прессы – состоял в том, что его устройство ничем не отличалось от печально известного реактора Три-Майл-Айленд, в 1979 году едва не снесшего с лица земли половину штата Пенсильвания.

Будущее всей британской ядерной политики висело на волоске, и от исхода сегодняшней пресс-конференции зависело многое. Чтобы журналисты правильно все поняли – и правильно воспроизвели, – к роли лектора предъявлялись особые требования. Выбрали Дугласа Йодэлла: за вид и манеры школьного учителя, обширные познания в энергетике, честное лицо и, не в последнюю очередь, за сомерсетский акцент. Посчитали, что этот деревенский говор, ассоциирующийся с солеными мужскими анекдотами, поможет слушателям расслабиться и утратить бдительность. Однако вышло иначе. Половина журналистов, сидящих в зале, не могла понять ни слова; другая половина, с трудом кое-что разбирающая, решила, что британское правительство нарочно напустило на них какого-то деревенского дурачка.

Не только журналисты полагали, что Дуглас Йодэлл – на редкость неудачный выбор; так же думал и сам Дуглас Йодэлл. Семьсот лиц были обращены к нему; на него нацелились тысяча четыреста глаз, целая батарея камер и микрофонов, не говоря уж о блокнотах. И он продолжал свою безнадежную битву.

– Уверен, многим из вас знакомы принципы ядерной физики. – Йодэлл ожидал согласного гула голосов, однако зал молчал. – Не сомневаюсь, многие из вас разбираются в этом намного лучше меня – я ведь просто здесь работаю!

Он вновь умолк, ожидая смеха, и вновь встретился с молчанием. Слушатели его ели премьер-министров на обед, а президентов и королей – на ужин; такие люди не смеются над шуточками заштатного лектора с задворок Сомерсета. Еще пара попыток расшевелить их – и Дугласу Йодэллу конец. Понимая это, он гордо выпрямился и задрал подбородок, глядя прямо в софиты. Лучше щуриться от света, чем пялиться в каменные лица этих ублюдков.

– Если я ударю кулаком о кулак.

Так он и сделал, поднеся кулаки к микрофону, – и поморщился, ударив слишком сильно. Потряс руками – и тут публика покатилась со смеху. На миг Йодэлл, казалось, растерялся, но быстро оправился, довольный тем, что ему наконец-то удалось установить контакт с аудиторией.

– Если я ударю кулаком о кулак. будет больно! – продолжал он. – А еще станет теплее, поскольку трение рук друг о друга создает тепло. Если б при столкновении мои руки распались, тепла выделилось бы еще больше. Именно способ выработки тепла отличает атомную электростанцию от электростанций других типов. Постараюсь объяснить как можно понятнее; однако на случай, если вы потеряете нить, обо всем этом рассказывается в буклетах, которые раздали вам на входе. Итак, все на свете состоит из атомов, а сами атомы состоят из более мелких частиц, называемых протонами и нейтронами. Размер их можно описать так: тысяча миллиардов нейтронов, выложенных в одну линию, составят отрезок длиной с булавочную головку.

Йодэлл умолк, ожидая потрясенного аханья. Слушатели молчали.

– Уран, добываемый из недр, состоит из атомов трех типов; один из них называется У-двести тридцать пять. Нейтроны У-двести тридцать пять очень активны, они постоянно отрываются от атомов и отправляются в свободный полет. – На экране за спиной лектора возникла схема, иллюстрирующая его слова. – Если одна из этих частиц, летящих со скоростью около двадцати пяти тысяч миль в секунду, столкнется с другим атомом У-двести тридцать пять, то атом распадется на два или, возможно, три отдельных атома. Столкновение и расщепление атомов создает тепло – так же, как удар кулака о кулак.

И он снова стукнул кулаками, на этот раз осторожнее.

– При расщеплении атома от него отрываются нейтроны, они ударяются о соседние атомы, и те, в свою очередь, тоже расщепляются – так возникает то, что мы называем цепной реакцией. Теперь в общих чертах понятно, что происходит на атомной электростанции. Обработанный и очищенный уран помещается в металлические трубки, так называемые топливные стержни. Несколько сотен стержней помещаются в так называемую активную зону, или ядро реактора. Ядро можно сравнить со стволом револьвера, в котором стержни – пули. Топливные стержни отделены друг от друга регулирующими стержнями, через которые нейтроны пройти не могут. Если мы извлекаем регулирующие стержни, нейтронные частицы вылетают из атомов, ударяются в атомы других топливных стержней, и те раскаляются. Регулирующие стержни мы никогда не извлекаем полностью и с их помощью регулируем температуру в реакторе. Ядро реактора целиком погружено в воду. Вода находится под высоким давлением, что не дает ей закипеть, и действует как хладагент, охлаждающий ядро, – так же, как радиатор в машине. Нагретая до температуры намного выше точки кипения, вода покидает ядро, превращается в пар, и этот пар подается в турбины. Если что-то идет не так, регулирующие стержни немедленно опускают, и ядерная реакция останавливается. Ядро, которое вы увидите во время экскурсии по станции, подвешено над землей в особом контейнере, регулирующие стержни находятся в верхней его части. Над землей оно поднято для того, чтобы к нему легко было подобраться с любой стороны. Почти все операции по обслуживанию ядра осуществляются при помощи дистанционного управления.

Йодэлл остановился, чтобы перевести дух. Для него это была самая простая часть лекции, но для публики, пожалуй, самая сложная. Он пожевал губу и глубоко вздохнул.

– К сожалению, в процессе расщепления атомного ядра выделяется немало побочных продуктов, известных под общим названием «радиоактивные вещества». Безусловно, радиоактивность опасна и должна находиться под жестким контролем: особенно важно беречь от нее людей – кроме некоторых случаев использования ее в медицине, о которых мы поговорим далее. Есть нейтронные частицы – и когда они пролетают сквозь нас со скоростью двадцать пять тысяч миль в секунду, сами понимаете, это не очень полезно для здоровья; кобальт-шестьдесят, йод-сто тридцать один, криптон-восемьдесят пять, стронций-девяносто, плутоний-двести тридцать девять, альфа-лучи, бета-лучи, гамма-лучи – все они очень вредны для человека. Альфа-гамма- и бета-лучи поражают ткани организма. У многих из них очень короткая продолжительность жизни – так называемый период полураспада. Под периодом полураспада мы понимаем временной отрезок, в течение которого радиоактивное вещество теряет половину своей силы. У некоторых радиоактивных веществ период полураспада очень короткий, длиной в несколько секунд; у других, как, например, у криптона, намного дольше. Период полураспада у криптона составляет девять с половиной лет, у стронция-девяносто – двадцать восемь лет, у плутония-двести тридцать девять – двадцать четыре тысячи триста лет. Необходимы очень серьезные меры предосторожности, чтобы защитить от этих веществ человечество – не только сейчас, но и в будущем. Первая линия защиты – сам ядерный реактор. Стены защитной оболочки состоят из армированного бетона в два метра толщиной; оболочка имеет форму купола и способна выдержать высочайшее давление. При испытаниях купола этого типа в него врезался на скорости шестьсот миль в час полностью нагруженный реактивный лайнер – и купол устоял. От самолета ничего не осталось, а на куполе даже не появилось заметной вмятины. Но даже на случай повреждения купола в Хантспил-Хеде имеется план. Защитная оболочка соединена со вторым строением такого же объема, в котором постоянно поддерживается вакуум. При появлении трещин в защитной оболочке клапаны перехода между двумя строениями открываются автоматически, и весь пар засасывает во второе строение.

Йодэлл снова перевел дух. В горле пересохло, глаза слезились от яркого света, и страшно хотелось почесать в паху.

– Помимо всех внешних систем безопасности, которые вы видели, когда входили на станцию, существуют и внутренние системы безопасности – и их намного больше. Все, что происходит на станции, постоянно мониторят не менее трех независимых друг от друга компьютеров. В случае если получаемые ими данные – на любой стадии – не совпадают, они запрограммированы на то, чтобы автоматически начать процедуру остановки реактора, пока не будет выявлена и исправлена причина сбоя.

О безопасности – особенно о безопасности населения местного городка Хантспил – Йодэлл говорил очень долго. Хантспил в его изображении получился каким-то центром вселенной: даже если рухнет весь остальной мир – не стоит огорчаться, ведь Хантспил (кстати сказать, не получающий от своей АЭС ровно ничего) устоит.

– Говоря об опасности радиации для населения, мы измеряем ее в «единицах». Под «единицей» понимается человек, который все годы своей жизни, двадцать четыре часа в сутки, семь дней в неделю находился бы на территории АЭС, питался рыбой, плавающей в жидких отходах, и эти отходы пил. Так вот: в течение года этот человек получит приблизительно тот же объем радиации, что и житель сорокового этажа небоскреба или человек, один раз перелетевший на самолете из Лондона в Нью-Йорк. Или, выражаясь точнее, менее одного процента безопасной годовой дозы!

Йодэлл с торжествующей улыбкой оглядел своих слушателей, однако ответной радости не встретил. Многие в зале добирались сюда куда дольше, чем из Лондона в Нью-Йорк, и вовсе не были счастливы услышать, что получили при этом дозу радиации, пусть и совсем небольшую. Чуть раньше Йодэлл выиграл очко – теперь он очко потерял.

Лектор вздохнул и перешел к статистике – вывалил на слушателей гору цифр, доказывающих, что соотношение цены и эффективности у АЭС выше, чем у электростанций любого другого типа. Публика слушала, зевая. Цифрами этих людей было не удивить – и все они знали, что, жонглируя цифрами, знающий статистик может доказать что угодно. Жесткие пластиковые стулья, пестрые слайды, сменяющие друг друга над головой лектора, необычный выговор Дугласа Йодэлла – все это утомляло. Хотелось уже перейти к более увлекательной части – к вопросам, когда можно будет порвать лектора в клочки, а потом, сыто отвалившись от растерзанных останков, пойти на обед.

– С помощью радиоактивных изотопов, производимых на таких атомных электростанциях, как эта, во всем мире проводится сто пятьдесят миллионов диагностических процедур в год, – продолжал Йодэлл.

Теперь он перешел к использованию радиации в медицине – тема куда более благодарная: спасение от смертельных болезней интересует всех, в том числе и матерых акул пера.

– Терапевтическое облучение кобальтом уже продлило жизнь больных раком во всем мире в общей сложности на одиннадцать миллионов лет, а в следующие двадцать лет, как ожидается, эта цифра увеличится более чем до пятидесяти миллионов. Без атомных электростанций, производящих кобальт в качестве побочного продукта, данное лечение было бы невозможно, поскольку стоимость производства делает его недоступным даже для самых хорошо финансируемых медицинских учреждений.

Семьсот журналистов дружно склонились над блокнотами. Дуглас Йодэлл выиграл еще одно очко.

– Кроме того, радиация играет важную роль в стерилизации продуктов питания. Персики из Южной Африки на полках продуктовых магазинов облучаются небольшими дозами гамма-лучей. Эти лучи убивают бактерии и увеличивают срок хранения персиков в десять раз. По оценкам Всемирной организации здравоохранения, тридцать процентов продуктов в мире портятся прежде, чем попадают к нам на стол. Радиация продлевает срок хранения молока, уничтожает сальмонеллу, не влияя на вкус куриного мяса, и не оставляет после себя никаких токсичных отходов.

Судя по лицам семисот журналистов, мысли о курятине, облученной гамма-лучами, и о южноафриканских персиках, черт знает сколько хранящихся на полках магазинов, не вызвали у них энтузиазма.

Йодэлл объявил, что лекция окончена, и предложил задавать вопросы. А чтобы сократить срок экзекуции, добавил: после вопросов участников ожидает приглашение на обед.

Судя по лесу рук, взметнувшемуся в воздух, обеду грозило превратиться в ужин. Первой заговорила женщина с сильным австралийским акцентом:

– Сэр, каков, по вашему мнению, может быть самый худший сценарий катастрофы на атомной электростанции?

– Никакие катастрофы здесь практически невозможны. Как я уже говорил, на станции действуют три независимые друг от друга системы автоматического отключения. Все возможные сценарии, как естественные, так и рукотворные, мы проработали на симуляторах и пришли к выводу, что системы безопасности станции абсолютно надежны. Иначе мы здесь не работали бы – уж я-то точно. На станции трудится более тысячи человек, и поверьте, они ничего не опасаются. Кстати, на опасных работах люди получают надбавку за риск. У нас здесь надбавку за риск не платят. Я ответил на ваш вопрос?

– Нет, сэр. Я спросила не о том, может ли в принципе произойти катастрофа, а о том, какой она может быть. Итак, худший из возможных сценариев?

– Что ж, худшее, что может произойти, – это треснет одна из труб, по которым поступает пар. Однако если такое произойдет, немедленно откроются клапаны вакуумной камеры, и весь пар втянется туда.

Встал научный редактор «Таймс».

– Вы говорите, что катастрофы на атомной станции невозможны. Тем не менее в семьдесят девятом году на станции Три-Майл-Айленд в США, с таким же типом реактора, как здесь, произошел очень серьезный инцидент. Почему он не может повториться?

– В Три-Майл-Айленд в результате сочетания нескольких неисправностей, а также недочетов со стороны обслуживающего персонала в защитной оболочке образовался большой пузырь водорода, который было не удалить – ведь там не предусмотрена вакуумная камера. Но у нас вакуумная камера есть! Поэтому, даже если возникнут схожие проблемы – что, впрочем, маловероятно, – это ничем не грозит.

Со своего места поднялся высокий чернокожий репортер.

– Допустим, террористическая организация либо взорвет атомную станцию, либо похитит используемый здесь уран для производства ядерной бомбы. Что произойдет в этом случае?

– Сначала отвечу на первую часть вашего вопроса. Наш комплекс состоит из множества зданий. Даже для того, чтобы взорвать защитную оболочку реактора – не говоря уж обо всем комплексе, – потребуется поистине огромное количество взрывчатки. И в любом случае террористы немногого достигнут: если они хотят перекрыть подачу электричества, намного разумнее просто перерезать силовые кабели. Теперь по второй части вашего вопроса: уран, используемый у нас, плохо подходит для производства атомной бомбы. Уровень его обогащения очень невелик, так что если даже террористы и украдут уран, им необходимо будет провести его через процесс обогащения – а для этого понадобится доступ к соответствующему предприятию. Таковых в мире очень немного, и все они под строгим контролем. В любом случае если террористы захотят наложить лапу на уран, вряд ли стоит брать его отсюда – атомная станция очень хорошо охраняется, куда проще украсть сырье при перевозке.

Следующим встал английский журналист и заговорил с резким северным выговором:

– А что произойдет, если, допустим, радиоактивный пар каким-то образом вырвется из защитной оболочки – предположим, не сработают клапаны вакуумной камеры и пар попадет в воздух?

Тут Дуглас Йодэлл занервничал.

– Ну что ж. если такое произойдет, безусловно, возникнет серьезное радиоактивное загрязнение воздуха. Что именно случится, зависит от того, в какую сторону подует ветер.

Если ветер будет северо-западным, радиоактивное облако понесет на Хантспил и возникнет чрезвычайная ситуация. Либо нам придется эвакуировать город – на этот случай подготовлен план эвакуации, с которым все жители ознакомлены, либо, если ситуация будет не столь серьезной, жителям города придется некоторое время не выходить на улицу и не открывать окна.

– А если ветер будет дуть в другом направлении? – гнул свое английский репортер.

– Что ж, в таком случае жители Хантспила продолжат жить как ни в чем не бывало.

Но англичанин не желал выпускать добычу.

– С жителями Хантспила все будет в порядке – но как насчет других городов с подветренной стороны? Что произойдет в Бристоле? В Бате? В Рединге? В Бейзинстоке? В Оксфорде? А как насчет Лондона?

– К тому времени как пар достигнет любого из этих городов, он полностью рассеется в атмосфере. Однако люди, находящиеся в непосредственной близости от станции, конечно, могут оказаться в опасности, в зависимости от силы ветра, это правда.

Йодэлл оглядел море лиц перед собой, надеясь, что какой-нибудь свежий вопрошатель поднимет руку и избавит его от англичанина. Увы, избавление не пришло.

– Да, пар рассеется в атмосфере, однако нет причин, по которым вместе с ним рассеются и радиоактивные частицы. Их унесет ветром, и со временем они опустятся на землю. Возможно, через несколько часов – и на очень большом расстоянии от станции. В тысяча девятьсот восьмидесятом году в штате Вашингтон произошло извержение вулкана, так вулканический пепел отнесло ветром на расстояние более пяти тысяч миль! Причем вы только что сказали нам, что некоторые из этих частиц могут существовать десятки лет, да что там – десятки тысяч лет, так что области, зараженные радиацией, останутся заражены еще очень надолго.

– По нашему мнению, в конечном счете в человеческие организмы попадет ничтожный объем радиации, который не причинит ровно никакого вреда.

– По вашему мнению, мистер Йодэлл? То есть наверняка вы не знаете? Хотите подождать, пока это произойдет, – и пусть весь мир станет вашим подопытным кроликом?

– Ставить эксперименты на человечестве мы не собираемся. Радиация опасна лишь в больших количествах и при долговременном воздействии. В природе множество источников радиации: солнце, огонь, некоторые минералы. Радиация – нормальное природное явление. Гуляя по улице, вы получаете за день больше радиации, чем сотрудник этой станции, работающий в помещении. И даже худшее, что может здесь произойти, приведет лишь к выбросу в атмосферу очень незначительного количества радиоактивных частиц.

* * *

Рой Тенни, директор АЭС, плеснул поверх кубиков льда хорошую порцию скотча и протянул стакан мне. Затем приглушил звук на экране и широко улыбнулся. Это был жизнерадостный человек лет сорока с небольшим, красивый грубоватой красотой успешного бизнесмена из телевизионной мыльной оперы: темные волосы, крупное правильное лицо, следы юношеских угрей на коже. Говорил он уверенно и гладко, а легкий ирландский акцент придавал его речи какую-то особую теплоту.

– Смотрите-ка, держится! И очень неплохо держится! Черт, не хотел бы я оказаться там, перед этой стаей волков. А у него все нормально выходит. Терпеть не могу журналистов! Что лучше всего продается? Плохие новости. Чем больше мрачных пророчеств, тем лучше расходятся газеты. Так что они не пожалеют сил, чтобы извратить слова Дуга и придать им смысл мрачнее некуда. Вот скажите, давно ли вы в последний раз читали в газете статью в поддержку атомной энергетики? – И, не дожидаясь моего ответа, ответил сам: – Никогда не читали! Никогда!

С этими словами Тенни сделал хороший глоток виски.

Со встречи с Ахмедом в мужском туалете гостиницы «Ройял Ланкастер» прошло две недели, и уже десять дней я занимался новой работой: неофициально собирал информацию для министра энергетики. За плечами у меня была фальшивая биография – десять лет опыта в консалтинговом агентстве «Пит, Марвик и Митчелл», на руках – собственный кабинет, удостоверение и карт-бланш от Управления по атомной энергетике Великобритании, позволяющий входить куда угодно и когда угодно, получать любую информацию, собирая данные для доклада об эффективности и соотношении цены и качества в британской атомной индустрии. Индустрия, впрочем, была столь велика и разбросана – как географически, так и по разным компаниям и организациям, – что одному человеку такая задача была просто не под силу. И Файфшир, директор МИ-5, прекрасно это понимал. Но соотношение цены и качества его не волновало. Зато весьма волновала эффективность.

Хантспил-Хед стала для меня третьей АЭС за неделю; в ближайшие несколько недель мне предстояло посетить еще тринадцать.

– А вы что скажете о безопасности атомных станций? – спросил я у Тенни.

– Они достаточно надежны. Хотя не безупречны, конечно: идеала на свете не бывает. На АЭС может случиться беда. И террористы могут до нее добраться – это нелегко, но все же возможно. И если такое произойдет, один Бог знает, что из этого выйдет.

– Зачем же вы тогда здесь работаете?

– В любой работе есть свои риски, а здесь риск вполне приемлемый. Не думаю, что здесь я рискую сильнее, чем во всех прочих местах, – конечно, до тех пор, пока к нам в самом деле не явится шайка каких-нибудь безумных фанатиков и не попытается все здесь взорвать.

– Вы верите в то, что говорил Дуг Йодэлл об утечке радиоактивного пара?

Он немного подумал.

– Нет. Это чушь. Точнее – наверное, чушь, достоверно я не знаю. И никто не знает. В целом мы полагаем, что при утечке такой пар образует радиоактивное облако – концентрированную газообразную массу, которая будет постепенно расширяться. Уровень радиации в облаке будет такой, что убьет все живое в округе на сотню миль. Оно продержится несколько недель, если только его не развеет ураган. Но журналистам мы об этом не скажем. Еще чего! Зачем попусту волновать людей? В любом случае этому не бывать.

И Тенни, улыбнувшись, поднял свой стакан.

Глава 4

На окрашенных закатом волнах у причала в Сен-Тропе лениво покачивалась яхта. Корма, скрытая под навесом, крепилась к причальным битенгам двумя крепкими пеньковыми тросами; оба борта защищали аккуратные кранцы, выкрашенные белым и синим. Блестела на солнце палуба из тикового дерева, сияла белая краска на бортах, сверкало выведенное золотыми буквами название «Шансон-II» и чуть ниже – слово «Панама».

Роскошная яхта, игрушка богача – одна из полутора десятков плавучих дворцов, гордо стоящих у причала, у всех на виду, напротив множества кафе и ресторанов, где тысячи отдыхающих, смешавшись со счастливыми обладателями собственных вилл, пили кофе с молоком, угощались огромными порциями мороженого в стеклянных вазочках, глазели на белоснежные суда и на проходящих мимо красоток.

В длину «Шансон-II» составляла сто сорок футов. На ней имелось четырнадцать пассажирских кают, каждая с ванной или душем, а также просторные и удобные помещения для команды из шестнадцати человек. Одна из кают представляла собой просторную гостиную: в смежной с ней спальне имелась круглая кровать, зеркальные стены и потолок, в ванной – джакузи и ванна на двоих. В углу гостиной стоял цветной телевизор «Бэнг энд Олуфсен» с двадцатишестидюймовым экраном, а рядом стереосистема той же фирмы. У стены, под окном, больше напоминающим венецианское окно, чем корабельный иллюминатор, – антикварный письменный стол времен Георга III, и на нем два телефона.

Телефоны, стол, стереосистема, телевизор, ванная, спальня и сама яхта – все принадлежало человеку по имени Дейк Шледер, сорокашестилетнему гражданину Германии. Фамилию Шледер хорошо знали читатели глянцевых журналов и колонок светской хроники. Владелец гоночных машин, яхт и самолетов, женатый пять раз – на богатой наследнице, на двух кинозвездах, на рок-звезде и в последний раз на чернокожей фотомодели, он регулярно давал пищу для гламурных репортажей и сплетен.

Однако Дейк Шледер умел не только прожигать жизнь. Не реже встречалась его фамилия и в «Форчун», «Бизнес уик», «Файнэшнл таймс» и «Уолл-стрит джорнал» – в публикациях о бизнесе как пример успешного предпринимателя, на которого стоит равняться. Унаследовав от отца состояние более 400 миллионов дойчмарок, вложенных в самые разнообразные предприятия – от текстиля до нефти, от взрывчатых веществ до выращивания пшеницы, от шарикоподшипников до колес железнодорожных вагонов, своим трудом он приумножил это богатство и создал синдикат, приносящий более пятисот миллионов фунтов стерлингов в год. Быть может, Дейк Шледер и держался за имидж плейбоя, но мозги у него работали как надо.

К ограде в конце причала подъехало такси; из него выбрался коротенький и толстенький американец в кричащем клетчатом пиджаке, оранжевого цвета брюках, белых мокасинах с кисточками, с серебряной цепочкой на толстой шее. Вывалился наружу, сражаясь одновременно с огромным чемоданом, французским языком и французской валютой – и, судя по физиономии таксиста, в сражении с французской валютой победил.

Американец подхватил свой чемодан и бодро зашагал по причалу, вглядываясь в названия яхт, пока не остановился перед «Шансон-II». Здесь он удовлетворенно кивнул и начал взбираться по трапу – и не заметил, как человек, сидящий на террасе кафе, опустил развернутую «Франс-суар», внимательно взглянул на американца через 200-миллиметровый объектив «Никона» и спустил затвор.

Американец был очень доволен жизнью и собой. Не часто в Адамсвиле, штат Огайо, поступали предложения провести выходные на яхте в Сен-Тропе! Американец надеялся развлечься на полную катушку – хоть и предполагал, что большую часть времени придется посвятить обсуждению важных деловых вопросов. В этом он заверил свою жену – от чистого сердца, поскольку именно так сказал ему хозяин яхты. Любопытно, думал американец, что за срочное дело заставило этого европейского богача вызвать его сюда и оплатить перелет, да еще и первым классом?

За обвисшим брюшком и попугайным нарядом американца скрывался довольно острый, хоть и ограниченный ум. Он был сейчас на пике своей карьеры – и, пожалуй, мог бы подняться и выше, если б захотел. Трудился он на «Американскую корпорацию полезных ископаемых» – крупный синдикат, специализирующийся на производстве авиационного и ракетного топлива, в должности директора одного из заводов корпорации, расположенного в Адамсвиле. В деловом мире не было секретом, что АКПИ недавно поступило предложение о поглощении от «Гебрудер Шледер Гмбх» и что владеет «Гебрудер Шледер» не кто иной, как Дейк Шледер. В тайне держалось кое-что другое: основное нынешнее занятие АКПИ, и особенно адамсвильского завода, – производство урановых топливных стержней для атомных электростанций.

Американец шагнул на палубу – и двое плечистых парней в синих двубортных блейзерах, белых брюках, парусиновых туфлях и в фуражках, материализовавшись из кормовой каюты, шагнули ему навстречу.

– Чем можем помочь? – поинтересовался один из них по-английски, очевидно, догадавшись, что перед ним американец, однако с сильным немецким акцентом.

– Э-э… Моя фамилия Слэн. Гарри Слэн. По приглашению мистера Шледера.

– Добрый день, мистер Слэн, – проговорил верзила в фуражке. – Герр Шледер вас ожидает. – Протянув руку, он взял у Слэна чемодан. – Прошу следовать за мной. Герр Шледер уверен, что после долгого путешествия вы захотите отдохнуть. Он будет ждать вас за аперитивом перед ужином через два часа – в восемь вечера.

С этими словами человек в фуражке повел Гарри Слэна внутрь яхты, а второй верзила остался на палубе. Слэн не заметил, что тот, обернувшись, переглянулся со странным человеком на террасе, читающим «Франс-суар» с фотоаппаратом, и быстро подмигнул ему.

По лестнице блестящего полированного дерева гость и охранник спустились на два пролета вниз и двинулись по устланному мягким ковром коридору. Прошли мимо кают с табличками «Тирпиц», «Граф Шпее» – и остановились у двери с позолоченной табличкой «Бисмарк»[5]. Здесь человек в фуражке повернулся к Слэну:

– Ваша каюта. От имени и по поручению герра Шледера желаю вам приятного отдыха. – Он поставил чемодан и удалился.

Гарри Слэн подхватил чемодан, вошел в каюту. и замер на пороге как вкопанный. Посреди комнаты лицом к нему стояла девушка – высокая, темноволосая, с прекрасной спортивной фигурой, пышущая молодостью и здоровьем. Стояла, положив руки на бедра, с улыбкой смотрела на него, и полные упругие груди ее чуть покачивались при дыхании. Из одежды на девушке были только крохотные трусики-бикини; с обеих сторон из-под них выглядывали завитки черных волос.

Гарри Слэн сглотнул и попятился.

– Ох, простите… я… я, должно быть, ошибся каютой.

– Вы, наверное, Гарри? – спросила она с легким немецким акцентом.

– Да… я… простите.

– Добро пожаловать в вашу каюту, Гарри. Мне поручено вас принять. Позвольте, я приготовлю вам выпить и распакую чемодан. Что предпочитаете – холодное пиво или американский коктейль?

С этими словами она подошла ко входу в каюту, подхватила чемодан в одну руку, самого Слэна – в другую и ногой захлопнула дверь.

Глава 5

Хорас Уэлли, лет пятидесяти с небольшим, выглядел безнадежно скучным человеком. Ростом в пять футов семь дюймов, он носил шерстяные костюмы, унылые серо-желтые галстуки, ходил мелкими шажками и сутулился так, словно носил на плечах все проблемы мира. Волосы у него были седоватые, коротко стриженные, лицо ничем не примечательное, кончик носа грустно загибался книзу. Во всех комнатах его дома, в машине, в рабочем кабинете и даже в булавке для галстука с эмблемой «Ротари-клаб» скрывались микрофоны, о которых мистер Уэлли ничего не знал.

Сегодня, как обычно, он позавтракал отрубями и черносливом – не ведая о том, что каждое звяканье его ложки, даже каждое движение челюстей с безупречной точностью доносится до шести человек в трех автомобилях, припаркованных поблизости, на трехполосной Сербитон-авеню, так, чтобы при необходимости следовать за ним незамеченными в любом возможном направлении.

Было семнадцатое утро их бдений; как и в предыдущие шестнадцать, оперативники слышали, как Хорас Уэлли принес жене кофе в постель, пробормотал: «Пока, дорогая, увидимся», спустился вниз, взял портфель и зонтик, вышел из дома и направился в гараж. Несколько секунд спустя выхлопная труба серо-голубого «Воксхолл Кавальера» начала плеваться дымом, и машина задним ходом выехала из гаража по короткой бетонной дорожке. Всем шестерым, что следили за Хорасом Уэлли, не было нужды смотреть на часы: они и так знали, что сейчас ровно 6:15 утра.

Всего в команде было двенадцать человек; дежурили они по шестеро. Несколько дней спустя вся дюжина пришла к выводу, что следить за Хорасом Уэлли – впустую время тратить. Каждый день он проводил точно так же, как предыдущий: в 16:45 покидал рабочее место, в 7:00 возвращался туда – и о том, где находится и чем занимается в каждый момент этого промежутка, любой из дюжины мог рассказать с закрытыми глазами и заткнутыми ушами. Однако все двенадцать были профессионалами и понимали, что в этом-то и штука. Теперь, когда мы точно знаем, как Уэлли проводит дни и ночи, любое отклонение от этого расписания чрезвычайно нас заинтересует. Такого отклонения мы и ждали.

Три автомобиля, что следили за Уэлли сегодня, время от времени меняясь местами, отличались и по маркам, и по цветам от тех, что дежурили вчера вечером. Ни один автомобиль не использовался чаще раза в неделю.

В 6:20, как обычно, все три машины двинулись за Хорасом Уэлли в центр Лондона – и все слышали, как он включил Четвертый канал, прослушал окончание «Сельского часа», а потом сделал радио погромче, чтобы послушать новости.

Первой новостью в этот понедельник стало убийство четверых военных в Белфасте. Второй – резкое снижение прожиточного минимума. Третьей – исчезновение сэра Айзека Квойта, руководителя Британского управления по атомной энергетике. Последний раз, сообщил диктор, его видели в субботу после полудня: сэр Айзек выгуливал пойнтера в лесу Эшдаун близ своего дома в Сассексе. Пес вернулся домой один, а сэр Айзек бесследно исчез. Эту информацию диктор утренних новостей сообщил народу – по крайней мере, той части народа, что поднялась спозаранок, включила Четвертый канал и стала слушать новости, – идеально подходящим к случаю озабоченным, даже мрачным тоном. Полиция, добавил он, предполагает, что совершено преступление, и перешел к другим новостям, оставив слушателей гадать, кто стал главным подозреваемым – неужто пес?

К тому времени, как серо-голубой «Кавальер» въехал на подземную парковку на Чарльз-Секонд-стрит, под зданием Управления по атомной энергетике, и звуки радио превратились в треск помех, Хорас Уэлли, а с ним и шестеро наблюдателей в трех машинах выслушали эту историю еще пять раз. Дважды послушали они жену сэра Айзека Квойта, рассказавшую во всех подробностях, как муж был одет, когда уходил, что сказал ей на прощание (ничего особенного), а также о том, что за обедом он попросил добавку пудинга – готовился долго не возвращаться домой? Еще она поведала, что пес вернулся с замороженной бараньей ногой в пасти: но это не свидетельствовало ровно ни о чем, кроме того, что пса либо дома плохо кормят, либо он просто склонен таскать все, что плохо лежит.

– «Дафна» входит в здание!

Я выключил передатчик, вмонтированный в карандаш. «Дафна» – кодовое имя Хораса Уэлли. Взглянул на часы: беспокоиться не о чем, ровно семь утра. Я зевнул, мысленно проклиная Уэлли на чем свет стоит. Являться на работу в семь утра – по-моему, ничего хуже и быть не может; за семнадцать дней я к этому так и не привык. Мой циркадный цикл не настроен на нежное сияние рассвета, я предпочитаю начинать день через несколько часов после того, как солнце поднимется над горизонтом, – и начинать его с нескольких чашек крепкого черного кофе, по возможности, принесенного обнаженной красоткой мне в постель. Увы, в меню забегаловок, начинающих работу в 6:15, такие услуги не значатся.

Я извлек из кармана пачку «Мальборо», но, подумав, убрал обратно. Бросать курить я не собирался – люблю курить, – однако пообещал себе серьезно сократить число сигарет и уж точно не начинать с семи утра. Что ж, если я умру от рака легких, буду знать, кого в этом винить – Уэлли. Ненависть к его расписанию и мысль, что чем скорее я его на чем-нибудь поймаю, тем скорее вернусь к нормальной жизни (насколько возможна нормальная жизнь при моей работе), побуждала относиться к этой задаче с чувством, опасно напоминающим энтузиазм.

В Управлении по атомной энергетике мне выделили кабинет – на удивление маленький и скромный для «крутого аналитика», зато расположенный в тихом углу здания, окнами на Чарльз-Секонд-стрит, и с двумя необычными для рабочего кабинета свойствами. Во-первых, при закрытых дверях он был полностью звуконепроницаем. Во-вторых, в задней стенке моего письменного стола скрывался двадцатидюймовый телевизионный экран, соединенный с тремя телекамерами и множеством микрофонов двумя этажами выше, в кабинете Хораса Уэлли.

С семи утра до без четверти пять вечера я смотрел и слушал, чем Хорас Уэлли занимается на работе. С десяти до пяти минут одиннадцатого он выпивал чашку кофе. С часа до четверти второго неторопливо съедал яйцо, цельнозерновой сэндвич с кресс-салатом, второй такой же с мясом и чатни, закусывал двумя шоколадными батончиками и запивал пакетиком молока. Все перечисленное готовила и укладывала ему в портфель жена. С пятнадцати до двадцати минут четвертого пил горячий чай. Одним словом, место ресторанного критика в «Мишлене» Хорасу Уэлли не светило.

Если не считать кратких перерывов на еду и питье, на работе Уэлли трудился как проклятый. Должность его официально называлась «инспектор систем безопасности», а задача заключалась в том, чтобы следить за состоянием систем и процедур безопасности на всех шестнадцати АЭС Великобритании, а также за тем, чтобы обслуживание их не выходило за рамки бюджета. А еще ему надлежало проверять работу Службы инспектирования ядерных установок и Национального комитета радиологической защиты и анализировать их рекомендации.

Как правило, Уэлли работал, не выходя из кабинета; однако в его обязанности входили и инспекционные поездки – и дабы эффективно выполнять контролирующие функции, он обладал правом свободного доступа на любой квадратный дюйм любой АЭС в Великобритании.

Впрочем, в последние семнадцать дней он не ездил никуда, да и вообще ровно ничего интересного не делал. Скрытая камера над столом мистера Уэлли позволяла мне читать все поступающие к нему документы. Увы, ни один из них не представлял литературного интереса. Шла третья неделя октября; со времени моей встречи в уборной с Ахмедом, так жестоко оборванной, прошло больше шести недель. За этот срок в список тем, о которых я научился рассуждать легко и свободно, в сущности, не зная о них ровно ничего, добавился еще один предмет – как несложно догадаться, атомная энергетика. Побывав на всех атомных электростанциях в Англии, проведя в Управлении по энергетике семнадцать дней, я пусть и не научился строить атомные станции, зато уже вполне представлял, как их взрывать. Впрочем, если у нашего друга и было на уме что-то подобное, за семнадцать дней он ничем этого не проявил.

Однако сегодня в 13:00 вместо того, чтобы достать сэндвичи, мистер Уэлли встал из-за стола, натянул пальто, подхватил портфель и был таков.

Я выхватил рацию-карандаш, нажал на кнопку и проговорил:

– «Дафна» выходит.

Затем нажал кнопку еще раз, переключаясь на прием, и подошел к окну. Прошла пара минут – никаких признаков Уэлли. Я сообразил, что он, должно быть, спустился на парковку: если так, я его отсюда не увижу – выезд с парковки с другой стороны здания. Я поднес к уху заостренный конец карандаша. Туда был встроен крохотный направленный микрофон: поднеся его к уху, я все отлично слышал, а вот другие люди, даже стоя со мной рядом, не смогли бы расслышать ни звука.

Прошла еще минута, и из карандаша донесся голос:

– Это «Шейла». Видим ее.

У нас принято давать женские кодовые имена и объектам, за которыми следим, и машинам наблюдения. Три сегодняшние машины носили имена «Шейла», «Мейвис» и «Этель». Сам я был «Кэрол».

– «Шейла», оставайтесь с ней, – велел я. – Выезжаю.

Из здания я вышел через главный вход, свернул налево и подошел к серой «Кортине», припаркованной на тесно забитой общественной стоянке. Пять машин в день дежурили на этой стоянке, постоянно сменяясь; от всех пяти у меня были ключи. Я завел мотор и сунул в ухо нечто вроде крошечного слухового аппарата – радиопередатчик, настроенный на частоту всех трех автомобилей слежения. Можно было послушать и самого Уэлли, но я решил, что вряд ли он за рулем станет разговаривать сам с собой. Я щелкнул карандашом и заговорил:

– Это «Кэрол». Где у нас вечеринка?

– На ярмарке. Похоже, едем на американские горки.

Тоже кодовые названия: «ярмарка» – Гайд-Парк-корнер, «американские горки» – Парк-лейн. Крайне маловероятно, что Уэлли нас подслушивает, однако первое правило при слежении – минимизировать риск. Частоту передач мы меняем ежедневно, иногда и чаще, и все равно существует вероятность, что объект случайно на нас наткнется и, услышав названия мест, по которым сейчас проезжает, без труда сообразит, что к чему. Поэтому у нас, как и у полиции, для слежки создан собственный язык с обширным словарем, где каждому ключевому месту в Лондоне соответствует особое прозвище.

Я поравнялся с «Этель» – коричневым «Моррис Италом», обогнал ее и сел на хвост «Мейвис» – горчичного цвета «Крайслер Хорайзону». Есть такая особенность у секретных служб: они используют только британские автомобили. Если подозреваете, что за вами следит МИ-5, но на хвосте у вас иностранная машина, можете расслабиться.

На шоссе М-1 машин было немного. Примерно в полумиле впереди маячила «Шейла» – темно-синий «Форд Эскорт». Где-то перед ней ехал Уэлли.

Прошло примерно десять минут, и «Этель» свернула на скоростную полосу, обогнала меня, затем «Мейвис» и «Шейлу», чтобы Хорас Уэлли увидел в зеркале заднего вида что-то новенькое. На шоссе разрешена скорость до семидесяти миль, но мы придерживались пятидесяти пяти. Уэлли водил осторожно – и это было нам на руку: множество машин проносилось мимо, и у объекта было еще меньше шансов заметить, что за ним следят.

Через некоторое время, чтобы разбавить монотонную картину, я выехал на скоростную полосу, пронесся мимо «Мейвис», затем мимо «Этель» – и наконец увидел «Кавальер» Уэлли. Я проехал мимо «Шейлы», затем, убедившись, что впереди нет съездов с шоссе, обогнал и «Кавальер». Проезжая мимо, взглянул на него краем глаза: Уэлли вел машину как испуганный кролик, сгорбившись над рулем, и явно ничего вокруг не замечал.

Я гнал вперед, пока «Кавальер» в зеркале заднего вида не превратился в точку. Увидел дорожный знак: техстоянка – через одну милю. На техстоянке съехал на обочину и подождал: мимо проехал Уэлли, за ним «Мейвис», а я пристроился за ней. Между собой автомобили слежения не переговаривались – не было нужды.

Проехав Бирмингем, мы свернули на А-5. Миновали Телфорд и Шрусбери, оказались в Уэльсе. Я радовался, что выехал с полным баком – ни на заправку, ни на обед Уэлли, как видно, останавливаться не собирался. Быстро темнело: я включил габаритные огни, а минут через двадцать и фары. Дорога начала нырять вверх-вниз по валлийским холмам; по обочинам виднелись туристические деревеньки с десятью сувенирными лавками на душу населения. Было уже семь вечера, и последние два часа мы ехали со средней скоростью тридцать миль в час. Еще через час в таком же режиме «Этель» пришлось остановиться на заправке.

Когда «Этель» нас догнала, остановилась заправиться «Мейвис», а на хвост Уэлли села «Шейла». В тридцать две минуты девятого «Кавальер» замигал левым поворотником и съехал во двор перед придорожным пабом. Водитель «Шейлы», видимо, усыпленный монотонностью нашей прогулки, едва не вписался ему в багажник – вильнул по дороге, завизжав шинами, затем сердито загудел, мигнул фарами и умчался вперед: именно так, согласно инструкциям, следует поступать при дорожных происшествиях во время слежки. Больше Уэлли эту машину не увидит.

Я проехал мимо паба еще ярдов сто и произнес в микрофон:

– «Дафна» ушла на войнушку.

«Войнушка» рифмуется с «пивнушкой»; как видите, в британских разведслужбах жаргон кокни жив и здравствует.

«Этель» проехала мимо, не останавливаясь. Я знал, что при первой возможности она развернется, проедет назад и остановится в каком-нибудь укромном местечке, откуда хорошо виден вход в паб. «Мейвис» уже стояла за пабом, тоже с хорошим видом на вход и подъезды к пивной.

Я выбрался из машины и бегом бросился назад, к пабу. Когда подбежал ближе – так, что меня могли увидеть, – перешел на спокойную ходьбу. Навстречу выехала с парковки «Капри» темного цвета – темно-зеленого, показалось мне, хотя в темноте было трудно судить; за рулем сидел мужчина.

– Возьми пассажира, «Мейвис», – пробормотал я себе в нагрудный карман, одновременно запоминая номер «Капри».

Теперь «Крайслер» последует за «Капри». Возможно, между этим автомобилем и остановкой Уэлли не было никакой связи, однако я проделал долгий путь и не собирался полагаться на удачу.

Отсюда мне был виден «Кавальер» Уэлли – пустой. Сам Уэлли, должно быть, зашел в паб. Я заглянул через окно и увидел просторный зал в форме буквы L, освещенный безвкусными розовыми лампами, длинную барную стойку в дальнем конце и целую батарею игровых автоматов, начиная с престарелых «Космических захватчиков». Паб был унылый и безликий, с серыми каменными стенами: индивидуальности не больше, чем у многоэтажного гаража. Уэлли стоял у стойки с пинтой пива в руке и заказывал себе еду.

Я задумался. Паб набит битком. Хорас Уэлли – явно не из тех, кого обслуживают без очереди. С того момента, когда он свернул с дороги к пабу, до того, как я проехал еще сотню ярдов, остановился, вышел из машины и бегом бросился обратно, прошло едва ли полторы минуты. Не меньше двадцати секунд Уэлли парковал машину. Шел к пабу – даже если считать, что он мчался как ветер, что после семи с половиной часов беспрерывного сидения за рулем сомнительно, – тоже не меньше двадцати секунд. И даже если он направился прямиком к стойке, обслужили его немедленно и рассчитались без сдачи, все равно он побил мировой рекорд по скоростному заказу пива. Тем более что людей в пабе полно, без очереди Уэлли явно не лез и пожилые валлийки определенно не торопились обслуживать посетителей. Нет, что-то не сходится.

Женщина за стойкой намазала маслом два ломтя белого хлеба, шлепнула на один из них кусок вареной индейки, прикрыла сверху другим, положила сэндвич на тарелку, добавила веточку петрушки, на вид как будто выросшей в пустыне Гоби, и передала это все Уэлли. Тот достал бумажник и протянул ей банкноту. Левый локоть его при этом оставался прижатым к груди, словно он что-то придерживал под пальто.

Как ни неприглядно смотрелся сэндвич, сам я сейчас готов был заплатить за него любые деньги. Ел ли я сегодня вообще? Да, точно: около половины седьмого, по дороге в Управление, сгрыз палочку «Твикса». И всё. Есть хотелось зверски, а впереди долгая ночь, и поужинать вряд ли удастся.

Взяв сэндвич и пиво, Уэлли присел в уголке. Один. Кто-то купил ему пиво: но Уэлли опоздал, и этот кто-то не смог задержаться, чтобы с ним выпить. При мне паб покинул только один человек. Выходит, правильно я сделал, распорядившись проследить за «Капри». Теперь нужно понять, что произошло: Уэлли что-то получил у человека из «Капри», что-то ему передал – или и то и другое? Судя по тому, как он прижимает локоть к груди, – определенно что-то получил.

Я отлепился от окна и побежал обратно. По диагонали от паба, глубоко в кустах, заметил «Этель» – «Моррис Итал». Подойдя, сказал несколько слов водителю, затем вернулся к своей машине, открыл багажник, достал все, что мне понадобится. Бросился обратно к пабу, снова заглянул в окно. Уэлли за столиком доедал сэндвич и допивал пиво.

Я вышел на парковку, открыл дверцу «Кавальера» ключом-дубликатом, изготовленным пару недель назад, и лег на пол за передними сиденьями, тщательно прикрывшись захваченным с собой черным одеялом. Поближе к лицу положил кислородную маску, а в руке сжал крохотный цилиндр-«брызгалку» со снятым колпачком.

Несколько секунд спустя я услышал приближающиеся шаги, затем шорох ключа в замке, резкий щелчок открывающейся задвижки и громкий скрип дверцы – ее определенно стоило бы смазать. Вспыхнул свет: даже сквозь черное одеяло он резал мне глаза, словно на залитом прожекторами футбольном поле. Спинка сиденья у меня над головой прогнулась – Уэлли с грацией слона плюхнулся за руль.

Захлопнулась дверь, и свет, слава богу, погас. Уэлли рыгнул и громко перднул.

Щелкнула застежка ремня безопасности, заработал мотор, а вслед за этим послышался звук, свидетельствующий о напрасных попытках двинуться с места, не выжав сцепление. Уэлли снова рыгнул. Развезло же его с пинты пива. Наконец ему удалось завести машину. Сначала мы двигались медленно, затем, видимо, выехав на дорогу, прибавили скорость. Проехали несколько сот ярдов. Теперь за нами – я этого не видел, но точно знал – устремился «Моррис».

Натянув на нос и рот кислородную маску, я открыл клапан. Тихое шипение газа Уэлли, быть может, услышал бы в полной тишине, если б настороженно прислушивался, однако сейчас органы его слуха забивали обрывки музыки и треск помех, доносящиеся из радиоприемника.

Я прикрыл клапан и дал Уэлли время вдохнуть усыпляющего газа. Подождал немного, затем открыл клапан еще на пять секунд. Внезапный порыв холодного воздуха вместе с шумом ветра подсказал мне, что Уэлли открыл окно. Никто не станет открывать окно в машине холодным вечером, если не чувствует сонливости.

Снотворный газ меня немного беспокоил. Новая разработка, прямиком из «Игровой» – отдела британской разведывательной службы, отвечающего за разные технические трюки. Изобретатели его, господа Траут и Трамбалл, уверяли, что это первый в мире невоспламеняемый усыпляющий газ. Так или иначе, пользовался я им впервые и еще не знал, насколько он эффективен.

Я подождал минуты полторы, чтобы Уэлли проветрился и закрыл окно – а когда он так и сделал, снова открыл клапан, теперь на восемь секунд. Уэлли снова открыл окно. Я от души надеялся, что ему хватит ума свернуть на обочину и остановиться, а не засыпать за рулем, мчась наперерез какому-нибудь тягачу с прицепом.

Окно снова закрылось, и я провел еще один пятисекундный сеанс. На этот раз машина заметно сбросила скорость. Вдруг Уэлли резко ударил по тормозам: машину занесло, тряхнуло на неровной почве. Мы проехали еще несколько ярдов, остановились, и Уэлли выключил мотор. Он громко зевнул – и тут я выпустил еще порцию газа. Перед носом у меня щелкнул рычаг, и спинка водительского сиденья опустилась. Едва откинувшись на спинку, Уэлли заснул сном младенца.

Несколько секунд все было тихо. Лишь щелкал, остывая, мотор, где-то вдалеке грохотал грузовик да нарушало тишину тяжелое размеренное дыхание Уэлли. Темно было, как в погребе; видимо, мы съехали на стояночную площадку или просто с дороги на траву. Я сунул «брызгалку» прямо Уэлли под нос и открыл клапан на четыре секунды. Если верить инструкции, проснуться он должен через пару часов, испытывая сильную жажду и легкую тошноту – что, впрочем, вполне естественно, когда засыпаешь от усталости прямо в машине.

Мимо с ревом промчался грузовик, и «Кавальер» содрогнулся. Я включил в машине свет и почти сразу увидел на пассажирском сиденье рядом с водителем небольшой конверт. По счастью, он был не запечатан – и хранил в себе пластмассовую коробочку размером с ладонь. Я достал фонарик и посветил. Хотя ни на конверте, ни на коробке надписей не было, я прекрасно знал, что может храниться в такой коробке. Открыл – все верно: видеокассета.

Я тщательно обыскал Уэлли, но больше ничего любопытного при нем не обнаружил. Что можно найти на видеокассете без надписи, спрятанной в простом коричневом конверте, также без опознавательных знаков? Чаще всего порнографию. Однако будь наш приятель Уэлли любителем порнушки, едва ли он поехал бы за ней через пол-Англии. Порнуху несложно найти и в Лондоне – в нескольких минутах ходьбы от офиса. Нет. Определенно, если вставить эту кассету в видеомагнитофон, голых девиц с плетками мы на экране не увидим. Инстинкт подсказывал мне, что семнадцатидневное бдение наконец принесло плоды.

Я положил кассету обратно в конверт, а конверт – на сиденье, затем собрал вещички, вылез из «Кавальера» и прошел пару сотен ярдов обратно по дороге, туда, где поджидала «Мейвис». Открыв переднюю дверь, я обратился к двум людям в автомобиле:

– Можете вернуться к пабу и забрать мою машину? Я подожду здесь, хотя, думаю, некоторое время он никуда не двинется.

– Почему бы вам не поехать с нами?

– Лучше посторожу. На случай, если за ним явятся друзья.

– Если хотите, кто-нибудь из нас останется с вами.

– Не нужно, справлюсь.

Пока я не выясню, откуда у него эта пленка – ни на секунду не выпущу из поля зрения ни пленку, ни самого Уэлли. Я захлопнул дверь «Морриса». Крис Аллен, водитель, завел мотор, и машина рванулась вперед. Я бросился за ней и постучал в стекло. Крис остановил автомобиль и опустил боковое стекло.

– Зайдите в паб, – попросил я, – возьмите мне сэндвич с индейкой. Петрушки попросите двойную порцию – только зеленой, если у них есть.

– Ладно, босс, – ухмыльнулся Крис.

То ли мы отъехали от паба дальше, чем я думал, то ли зеленой петрушки там не нашлось, то ли пиво оказалось уж очень соблазнительно – так или иначе, команда «Мейвис» чертовски долго не возвращалась, и я успел трижды проклясть все на свете, околевая на промозглом валлийском ветру и любуясь безмятежным сном Уэлли. Говорят, когда голоден, любая еда кажется вкуснее: если так – хотел бы я знать, черт возьми, на что похожи местные сэндвичи, когда ты не голоден. Хлеб был на вкус как заплесневелый асбест, а мясо будто мариновали в креозоте. Что до петрушки – она, как видно, бесследно исчезла где-то на полдороге от паба ко мне. Будь у меня хоть капля ума, я бы выбросил сэндвич и съел салфетку, в которую его завернули, – салфетка наверняка была намного вкуснее, да и куда питательнее.

Наверное, с усыпляющим газом я переборщил: прошло почти три часа, прежде чем Уэлли снова завел мотор и поехал.

Две машины следовали за ним сквозь ночь в Лондон. За рулем одной, отчаянно зевая, сидел я. В 6:15 на следующее утро Уэлли остановился неподалеку от телецентра Би-би-си в Шефердс-Буш. Вошел туда с конвертом – и полминуты спустя вышел без него.

Я подождал, пока он поедет прочь, а «Мейвис» тронется следом, затем вошел в телецентр и направился прямиком к стойке круглосуточной вахты.

Глава 6

Гарри Слэн, распростертый на постели, смотрел, как мерно покачивается над ним стройное мускулистое тело прекрасной немки, как сокращаются мышцы ее накачанного живота, как огромные груди то опускаются к его носу, то вновь вздымаются к небесам. Руками немка прижимала его руки к матрасу и скалила белоснежные зубы в сияющей улыбке. Стояла последняя неделя сентября, однако немка уже составляла в уме длинный список рождественских подарков: для любовника, для брата, для трех сестер и двоих бывших мужей.

Гарри Слэн подавался ей навстречу: коротенький обрезанный член его стоял, как каменный. Он был в восторге, просто в восторге – ибо видел, что доводит эту красотку до умопомрачения! Она стонала от наслаждения; он пыхтел и потел.

Немка по имени Эва издала особенно громкий стон, придя к мысли, что младшей сестре Гризельде подарит кассероль. Гризельда обожает готовить и на прошлом семейном ужине совсем измучилась, пытаясь потушить телятину в обычной кастрюле. Вообразив себе будущее Рождество и сияющие глаза сестренки, Эва теснее сжала внутренние мышцы, дважды резко двинула тазом – и Слэн, не успев опомниться, кончил во второй раз за час. Он испустил тонкий пронзительный крик, словно падал с крыши, и откинулся на мягкую постель.

Эва вынырнула из фантазий о Рождестве как раз вовремя, чтобы придать эротической сцене последний, завершающий штрих.

– Это было чудесно! – прошептала она, склонившись к нему и погладив по голове. – Не знаю, сколько раз я кончила, – сбилась со счета!

Слэн просиял. Ни разу еще за все свои сорок восемь лет он не кончал дважды за час. Но в следующий миг вспомнил, где находится и почему, и повернул голову, чтобы взглянуть на часы.

– Черт! Пора одеваться, скоро ужин.

– Не беспокойся, милый, – промурлыкала Эва, вдавив его в матрас. – Дейк не особенно пунктуален. Расслабься, времени у нас еще полно!

Слэн взглянул ей в глаза. Хоть он и был совершенно вымотан, не собирался ни минуты терять даром. Сегодня он поставит рекорд, которому позавидуют – если, не дай бог, когда-нибудь узнают – все до одного работники завода АКПИ в Адамсвиле, штат Огайо!

Слэн не знал, что в соседних одиннадцати каютах, очень похожих на его собственную, наслаждаются столь же теплым приемом еще одиннадцать незнакомых ему мужчин. А любезный их хозяин, Дейк Шледер, в своей гостиной следит за каждым его движением на двадцатишестидюймовом телеэкране, к которому подсоединен видеомагнитофон, включенный на запись.

Долгий уик-энд только начался, и за эти четыре дня на пленку – отнюдь не для услаждения взора потомков – попадет каждый из одиннадцати, занятый тем же, что и Гарри Слэн. С некоторыми вариациями: кто-то энергичнее, кто-то нежнее, кто-то изобретательнее, чьи-то подруги обнажены, а чьи-то одеты сообразно фантазиям клиентов – то в балетную пачку, то в спасательный круг. У всех одиннадцати, как и у Гарри Слэна, крепкие счастливые семьи. Все, как и Гарри Слэн, занимают у себя на родине важные посты в области атомной энергетики. Один англичанин, двое французов, двое испанцев, пятеро из США и один из Канады.

В каюте справа от Гарри Слэна пыхтел невзрачный человек, никогда не пользовавшийся успехом у женщин. До свадьбы он встречался с несколькими девушками, но ни одну даже не попытался соблазнить – слишком робел. После свадьбы его сексуальная жизнь, можно сказать, наладилась – хотя жена никогда даже не пыталась изобразить ничего похожего на «шлюху в постели». Им владела одна фантазия, с годами дошедшая до навязчивости, почти до одержимости: жена была блондинкой, а он все пытался представить, каково заниматься любовью с брюнеткой. Стоило любой хоть немного привлекательной брюнетке ему улыбнуться, как он впадал в транс и еще долго мечтал об этой женщине у себя в постели: мол, в один прекрасный день он отправится в Шеперд-Маркет[6], снимет темноволосую проститутку и наконец-то… И сам понимал, что, когда дойдет до дела, ему не хватит смелости.

Однако сегодня его мечта наконец исполнилась: под ним стонала и выгибалась красавица с волосами цвета воронова крыла. Невероятная красавица, на шикарной яхте, в райском местечке на юге Франции, под теплым солнцем, за миллион миль от жены, от дома, там, где никто и никогда не узнает его секрет. Как и Гарри Слэн, этот человек не очень понимал, зачем он понадобился Дейку Шледеру. Впрочем, сейчас он об этом и не думал. Думал только об одном: все это не сон! Наконец-то сбылось заветное желание!

Звали этого счастливчика Хорас Уэлли. Никто ни в чем его не подозревал, пока я не провел обыск у него в кабинете – рутинный обыск, не более и не менее тщательный, чем на рабочих местах еще у половины видных специалистов Управления по атомной энергетике. Однако приглашение от Дейка Шледера провести долгий уикэнд на роскошной яхте заставило нас поместить Хораса Уэлли под микроскоп. Пусть «Космополитен» называет Дейка Шледера одним из десяти сексуальнейших мужчин мира; в нашем ведомстве он занимает почетное место в совсем ином списке.

Глава 7

Небольшая латунная табличка справа от входной двери, гласящая «Портико инвестментс Лтд.», не дает случайному прохожему ни малейшего намека на то, что творится за белым пятиэтажным фасадом дома номер сорок шесть по Карлтон-Хаус-террас. Ничто не позволяет прохожим догадаться, что дом этот не оканчивается подвалом, а простирается еще на пять этажей в глубь земли или что к тому же ведомству относятся еще пять домов вниз по Мэллу.

В холле дома номер сорок шесть, за стойкой, встречает посетителей симпатичная брюнетка лет тридцати пяти. От тысяч и тысяч лондонских секретарш ее отличает лишь одно: в гостиной ее дома, в витрине под стеклом гордо покоятся сорок пять кубков и медалей, в основном из Бисли[7], и среди них на видном месте – серебряная олимпийская медаль по стрельбе из пистолета. Вот этой наманикюренной ручкой, порхающей по кнопкам интеркома, секретарша может за полторы секунды выхватить тяжелый «Кольт» и открыть огонь по любым непрошеным гостям.

Слева от стойки располагается выставочный стенд с огромными необработанными драгоценными камнями: среди них алмаз, сапфир, изумруд и рубин. Увеличенные цветные фотографии на заднем плане изображают шахту – с подписью «Амарильо, 1935 г.», пинцет, сжимающий кольцо с рубином – с подписью «Найроби, 1955 г.», и вид какой-то холмистой пустыни с воздуха.

Стенд предназначается для посторонних визитеров; впрочем, таковые сюда почти не заходят, да их здесь и не ждут. А постоянные обитатели здания знают, что «драгоценные камни» – стекляшки, а фотографии отпечатаны с негативов, откопанных на задворках Музея истории науки.

В комплексе, куда ведет дверь дома номер сорок шесть, работает семьсот пятьдесят человек – и по большей части они приходят и уходят через невинные и непримечательные с виду двери, рассеянные по Мэллу, Трафальгар-сквер и Кокпер-стрит, или через три входа на парковку, расположенную под зданием.

На пятом этаже, за массивными двойными дверями, перед которыми располагается предбанник с секретаршей, восседает властелин этого тайного королевства: плотный мужчина с бычьей шеей, массивной головой и сломанным в нескольких местах носом. В седеющих волосах еще виднеются черные пряди, однако виски уже полностью посеребрила элегантная седина. Одет он в рубашку от «Тернбулл и Ассер», полосатую, но с белыми воротничком и манжетами, и темно-синий костюм в тонкую белую полоску от «Дормей» стоимостью в пятьсот фунтов; довершает ансамбль модный галстук от «Ланвен». Мужчина не особенно высок – ростом не больше пяти футов девяти дюймов, и все же чувствуется в нем что-то такое, отчего даже самые хмельные и воинственные забияки в переполненных барах при встрече предпочитают отступить и дать ему дорогу.

Присмотревшись к морщинкам вокруг глаз, можно догадаться, что мужчине уже сильно за шестьдесят, пожалуй, ближе к семидесяти. Тем не менее выглядит он здоровым и крепким – кажется, мог бы одним прыжком перескочить через огромный стол красного дерева. Впрочем, так кажется лишь до тех пор, пока вы не замечаете рядом с его стулом тонкую, но прочную трость. На трость он опирается не из-за возраста: причиной этому стали пули, выпущенные чуть больше года назад одним неудачливым киллером.

За дверью дома номер сорок шесть по Карлтон-Хаус-террас, за латунной табличкой «Портико инвестментс Лтд.» скрывается организация, корни которой восходят к временам королевы Елизаветы I и Испанской Армады. Организация тайная – настолько тайная, что на бумаге ее не существует, хоть бюджет ее обходится британским налогоплательщикам в сто сорок миллионов фунтов ежегодно. О том, чем занимается организация в каждый конкретный момент, осведомлены лишь два человека – премьер-министр и министр внутренних дел: и всё, что знают эти двое, можно было бы записать толстым маркером на обороте почтовой марки.

В Лондоне благодаря амбициозности и энергии своего директора эта организация занимает еще три собственных комплекса; а кроме того, делит с армией, Особой службой полиции, Тайным разведывательным управлением МИ-6 (и, несомненно, с половиной русских тайных агентов в Англии) огромный комплекс под подземной парковкой в Гайд-парке. Организация эта именуется МИ-5, а возглавляет ее человек с пятого этажа «Портико инвестментс» – сэр Чарльз Каннингэм-Хоуп, кавалер Ордена Британской империи, более известный под кодовым именем Файфшир.

С большей частью своих оперативников Файфшир встречается дважды – при приеме их на работу и при увольнении. Однако мне повезло (если сотню тяжелых, опасных и грязных заданий можно назвать везением) работать непосредственно с ним. Он стал моим прямым начальником. На первом же собеседовании мы как-то на удивление хорошо сошлись: не знаю, пожалел ли он приблудную дворнягу, приметил у меня какие-то ниточки, за которые легко дергать, или тому была какая-то иная из тысячи возможных причин. Утешаю себя мыслью, что Файфшир не дурак и сразу распознал во мне прекрасного человека и ценного сотрудника.

Однако стать героем посмертно я вовсе не стремился – и потому немного напрягался всякий раз, когда Файфшир вызывал меня к себе.

Я вошел в знакомый кабинет, шеф встал из-за стола и протянул мне огромную, как лопата, руку. Рукопожатие у Файфшира из тех, от которых хрупкие дамы краснеют, застывают с улыбкой, несколько секунд переминаются с ноги на ногу, не в силах вымолвить ни слова, и наконец, когда онемение в руке сменяется болью, выдыхают потрясенное: «О-о-о!» Я к этому испытанию был готов. Несколько секунд он тряс мою ладонь, и наконец, когда я уже подумал, что костяшки сейчас разлетятся в пыль, сжалился, выпустил мою руку и кивнул, приглашая сесть. Перед столом у него сегодня был установлен двадцатишестидюймовый телеэкран, подключенный к кассетному видеомагнитофону. То и другое принесли сюда согласно моим указаниям.

– Как дела, Флинн? – спросил Файфшир.

– Лучше, чем неделю назад, – ответил я.

На прошлой неделе я указывал в рапорте, что двухнедельная слежка за Уэлли ничего не дает и агенты начинают скучать. Теперь же скуку как рукой сняло.

Подняв бровь, Файфшир взглянул на экран.

– Мило с вашей стороны позаботиться о том, чтобы я не пропустил очередную серию «Коронейшн-стрит».

– Знаю, что вы стремитесь постоянно быть в курсе событий, – ответил я.

– К сожалению, это стремление разделяют не все. – Он подтолкнул ко мне через стол утренний выпуск «Таймс». – Газеты сегодня читали?

– Не успел. Слишком увлекся телепередачей «Хорас Уэлли едет на работу».

Суровое лицо Файфшира на миг просияло улыбкой.

– Тогда взгляните на первую страницу.

Заголовок гласил: «Принц и принцесса Уэльские начинают поездку в Белфаст».

– Вы знали, что они едут в Белфаст? – спросил он.

– Не знал.

– Вот и я тоже. Сорок миллионов фунтов потратил я в этом году на борьбу с терроризмом в Северной Ирландии, располагаю уникальной информацией! А они отправляют туда принца и принцессу, даже не поинтересовавшись, что я об этом думаю. Ладно, это не ваша проблема. Ну, рассказывайте.

– В понедельник Уэлли покинул свое рабочее место и доехал до придорожного паба в десяти милях от Портмадога в Уэльсе. Через несколько секунд после того, как он вошел в паб, со стоянки возле него отъехал «Форд Капри». Я отправил за ним хвост. Через пятнадцать минут хвост был сброшен – судя по описанию, вполне профессионально. То ли заметил, что мы за ним следим, то ли следовал стандартной защитной процедуре. Любопытно, что номера на машине были фальшивые – то есть незнакомец обезопасил себя со всех сторон. Номера принадлежат «Датсуну», четыре года назад списанному в утиль. Возможно, между человеком на «Капри» и Уэлли нет никакой связи; однако большую часть времени, которую Уэлли провел в пабе, я наблюдал за ним. Он ни с кем там не разговаривал, но вышел из паба с конвертом. В последнем была видеокассета, которую он отвез на телестудию Би-би-си – и копия этой кассеты сейчас вставлена в видеомагнитофон.

Файфшир кивнул.

– Итак, о человеке на «Капри» мы практически ничего не знаем, и шансов его найти, если он сам не вынырнет, у нас немного. Я правильно вас понял?

– Правильно.

– Вы узнаете его, если снова увидите?

– Нет. Возможно, узнаю машину.

Запищал интерком. Файфшир нажал на кнопку, и в динамиках послышался голос его секретарши, достопочтенной Вайолет-Элизабет Трепп:

– Сэр Чарльз, к вам мистер Уордл и капитан Коулмен.

– Пусть войдут, мисс Трепп.

Назвать достопочтенную В.-Э. Трепп фурией значило бы смертельно оскорбить фурий. Медуза Горгона бледнела перед ней, как рогатка – перед нейтронной бомбой. Верная секретарша не просто оберегала Файфшира от посетителей – она защищала его, как ядерный щит. Чтобы пробиться к шефу по телефону, требовалась университетская степень по дипломатии, нечеловеческое терпение и куча свободного времени. Сначала она спрашивала: «Кто звонит?» Затем: «Сэр Чарльз ожидает вашего звонка?» И наконец: «Я узнаю, готов ли он поговорить с вами». Никто не избегал такого обращения: ни те, кто звонил каждый день, ни те, кто звонил по несколько раз в день, ни личные помощники, ни доверенные сотрудники, ни высокопоставленные чиновники, ни министр внутренних дел, ни премьер-министр. Всех подвергали одной и той же пытке. Не знаю, как реагировали другие, но сам я мечтал придушить мисс Трепп не меньше сотни раз.

Эту проблему Файфшир решил в духе нашей конторы: соблюдая строжайшую секретность, установил у себя прямую линию, о существовании которой мисс Трепп не подозревала, и дал номер нескольким доверенным людям для экстренных случаев.

Двойные двери отворились, и вошли двое: один – невысокого роста, седеющий и лысеющий, лет пятидесяти пяти, в маловатом ему зеленом шерстяном пиджаке и великоватой кремовой рубашке; второй – лет тридцати восьми, черноволосый, шести футов росту, в коричневом двубортном блейзере с позолоченными пуговицами и темно-серых фланелевых брюках.

– Сэр Чарльз, – представил я их, – это Кен Уордл и Дик Коулмен из «Игровой».

«Игровой» мы прозвали отдел высоких технологий Центральной информационной базы, расположенной под Гайд-парком. Именно там силами самых гениальных (и самых недооцененных в стране) инженеров изобретается, совершенствуется и адаптируется под разнообразные нужды разведки сверхсовременное оборудование.

– Добрый день, – кивнул Файфшир. – Очень рад вас видеть. Не терпится узнать, что вы для меня приготовили!

Уордл и Коулмен вежливо улыбнулись; мы все трое едва заметно подмигнули друг другу: избранные школьники в кабинете директора, приглашенные показать, чего они стоят. Время Файфшира дорого – дороже, чем время большинства людей; надеюсь, он не сочтет это время потраченным зря.

– Можно начинать? – спросил я.

Файфшир кивнул. Уордл включил экран, а Коулмен нажал кнопку воспроизведения на видеомагнитофоне.

На фоне Красной площади в Москве в поле зрения камеры вошел сэр Айзек Квойт в макинтоше «Берберри» поверх костюма. Встал так, чтобы его было видно целиком, и остановился.

– Здравствуйте, – заговорил он. – Я сэр Айзек Квойт, глава Управления по атомной энергетике Великобритании. Для тех, кто не слышал об этой организации, поясню: она отвечает за развитие атомной энергетики в Соединенном Королевстве. Сейчас я нахожусь здесь, в России, поскольку ни в Англии, ни где-либо еще в свободном мире не чувствую себя в безопасности. Возможно, вы спрашиваете себя, не сошел ли я с ума. Ответ: нет, не сошел. Но я устал лгать вам, британскому обществу, устал кормить вас бесконечной мешаниной из перевранных цифр и заявлений подкупленных ученых, за мзду твердящих то, во что сами не верят. Я устал возглавлять не серьезную организацию, а пропагандистскую машину, запущенную правительством, чтобы прикрыть нашу полную неспособность понять последствия и угрозы ядерной мощи, прикрыть тот факт, что мы преступно переоцениваем потребность нашей страны в электричестве как в краткосрочной, так и в долгосрочной перспективе, и, что еще преступнее, недооцениваем стоимость производства этого электричества. Коротко говоря: я устал лгать о том, что ядерная энергия безопасна и дешева. Она неимоверно опасна – и не только потому, что почти полностью ответственна за все возрастающее в последние двадцать лет количество смертей от рака. Она способна стереть – и рано или поздно наверняка сотрет – с лица земли всю нашу страну. А стоимость атомной электроэнергии в ближайшие пять лет возрастет в восемь раз сравнительно с электроэнергией, получаемой обычными путями. Вся та ложь, которая выливается на вас, призвана спасти лицо правительства и рабочие места тысяч людей, трудящихся в сфере атомной энергетики. По поводу рабочих мест могу сказать, что обычные методы получения электроэнергии, вместе с изучением и развитием новых методов, создадут их гораздо больше, чем создают атомные электростанции сейчас.

Вы спросите: к чему же этот огромный и смертельно опасный обман? Посмотрим на возникновение атомной энергетики в нашей стране – и тогда, возможно, получим ответ.

Первый наш ядерный реактор, Колдер-Холл, заработал в тысяча девятьсот пятьдесят шестом году. Под камерами журналистов, съехавшихся со всего мира, королева включила Колдер-Холл в единую энергетическую систему: так начался ядерный век. Объем энергии, поступающей в единую энергосистему из Колдер-Холла, очень незначителен. Не ради этого построен Колдер-Холл; истинная его цель – производство плутония для ядерного оружия, а электричество – лишь побочный продукт. Ответ станет еще яснее, если мы заглянем за кулисы британских договоренностей с НАТО; тот же ответ предстанет нам, если заглянуть за кулисы договоренностей с США – а с Америкой у нас заключен масштабный военный договор высокой степени секретности. Согласно этим договоренностям, основной наш вклад в общую систему обороны – не суда, не танки, не самолеты, не вооружение, не люди, а плутоний. Мы поддерживаем НАТО и США плутонием для ядерных бомб. Где проще всего производить плутоний? На атомных электростанциях. Плутоний, по уровню обогащенности почти идеальный для ядерного оружия, производится на атомных электростанциях как побочный продукт. Так что, как видите, огромный процент оборонного бюджета британского правительства скрыт в ваших счетах за электричество!..

Еще добрых минут двадцать сэр Айзек продолжал свою пламенную и вполне убедительную речь. Временами он немного отклонялся от темы, но основной его посыл звучал четко и ясно: британское правительство обманывает народ, и в результате этого заговора в стране строятся все новые и новые атомные электростанции – больше, чем может выдержать наш маленький остров. Британия, продолжал сэр Айзек, стоит на краю бездонной атомной пропасти. Вот-вот она ринется в долину смерти и отчаяния, откуда нет возврата. Всего одно серьезное происшествие – и на страну обрушится радиоактивный кошмар, который сделает ее непригодной для жизни.

Файфшир выслушал эту речь в потрясенном молчании. Когда сэр Айзек закончил, Коулмен нажал кнопку «пауза», и изображение на экране замерло. Темный силуэт главы Управления по атомной энергетике вырисовывался на фоне мавзолея Ленина – и выглядел сэр Айзек ровно так же, как в жизни, когда я пару раз сталкивался с ним в коридорах здания по Чарльз-Секонд-стрит. Впрочем, помнится, там он выглядел куда веселее, чем усталый, напряженный человек на экране. В сэре Айзеке было не меньше шести футов росту; был он очень полным, с тройным подбородком, на макушке красовалась блестящая лысина, но по бокам головы, закрывая уши, спускались нестриженные кудри. Внешность впечатляющая: что-то среднее между эксцентричным ученым, диккенсовским трактирщиком и огромным плюшевым мишкой. Под распахнутым плащом виднелась клетчатая рубашка, застегнутая на все пуговицы. Сейчас сэру Айзеку было пятьдесят девять лет; женился он поздно, и четверо детей его еще ходили в школу – младшему было всего семь.

Файфшир медленно покачал головой, затем взглянул на меня.

– Безумие какое-то! Он свихнулся или ему промыли мозги. Я же прекрасно его знаю! Черт побери, две недели назад выпивал с ним – и ни о чем подобном и речи не было! Он любит свою работу. И всегда любил. Очень странно все это. Чертовски странно!

– Сэр, взгляните на часы сэра Айзека.

Я кивнул Коулмену: тот снова нажал на паузу, и фигуры на экране задвигались. Камера начала приближаться к правому запястью Квойта, пока его «Ролекс» не заполнил собой весь экран. Мы ясно увидели время на часах: семь часов десять минут. Секундная стрелка двигалась, так что часы не были сломаны.

– Семь десять, – продолжал я, – однако на Красной площади светло и гуляют люди. В это время года в Москве темно и в семь утра, и в семь вечера.

– Москва от нас в трех часовых поясах, – возразил Файфшир, – возможно, там десять тридцать утра. Квойт просто забыл перевести часы, и они показывают английское время.

– Возможно, сэр. Однако взгляните еще вот на это.

Изображение снова сменилось: теперь мы видели ноги сэра Айзека и булыжную мостовую под ними, затем серию увеличенных кадров с ногами других людей на площади.

– Я попросил Кена Уордла и Дика Коулмена повнимательнее изучать запись и посмотреть, не найдется ли здесь чего-то любопытного. Думаю, вы со мной согласитесь: кое-что любопытное нашлось. Время на часах сэра Айзека и в самом деле ничего не доказывает, но вот это. Кен, может быть, ты объяснишь?

– Конечно, Макс, – ответил Уордл. – Сейчас перед вами крупный план ног сэра Айзека и ног других людей на Красной площади. Даже на увеличенном изображении мы не можем невооруженным глазом разглядеть тени от ног. Будь день ясным и солнечным, мы бы ясно видели тени; в данном случае день, очевидно, пасмурный, свет рассеянный, и обычная контрастная телесъемка теней не улавливает. Однако их можно рассмотреть, если прогнать этот отрезок пленки через так называемый усилитель образов. Чтобы не углубляться в технические подробности, скажу просто: это примерно как поместить изображение под микроскоп.

Картинка на экране снова изменилась: человеческие ноги превратились в бесформенные образы, совсем темные и посветлее. Повторялась одна и та же картина: два темных пятна – и два пятна посветлее и поменьше, отходящие от них под углом.

– Сейчас вы видите ноги людей на площади и почву у них под ногами при сильном увеличении. Темные пятна – сами ноги, пятна посветлее – их тени на земле. Есть одна пара ног, рядом с которыми мы не видим пятен посветлее. Эти ноги не отбрасывают тени. Любопытно, не правда ли? Все, кто находится на Красной площади, отбрасывают тень, кроме одного человека – сэра Айзека.

– Вы думаете о том же, что и я? – медленно спросил Файфшир.

– Единственное возможное объяснение, – продолжал Уордл, – состоит в том, что во время съемок сэра Айзека на Красной площади не было. Либо он находился в студии с качественной системой фронт-проекции, либо его сняли на нейтральном фоне, а затем наложили изображение на видеозапись с Красной площади.

– Но еще любопытнее вот что, – вставил я, не давая Файфширу заговорить, и снова кивнул Уордлу.

Тени на экране сменились двумя графиками, один над другим. Выглядели они словно сравнение ежегодного объема продаж в отчете какой-нибудь торговой фирмы, – и верхний график, судя по всему, демонстрировал успехи, а вот для нижнего графика год выдался не слишком удачным. Уордл заговорил:

– Как вам, несомненно, известно, сэр Чарльз, сейчас мы научились снимать с записи человеческого голоса так называемый голосовой образец. Образцы голоса так же индивидуальны, как отпечатки пальцев: у двух разных людей образцы голоса совпадать не могут. На экране вы видите два графика: верхний – это образец голоса сэра Айзека Квойта, снятый с его речи, произнесенной в Оксфордском университете три месяца назад. Нижний – образец голоса, снятый с речи, которую вы только что прослушали. Нет ни малейшего сомнения, что эти голосовые образцы принадлежат разным людям.

Уордл извлек пачку «Дюморье», предложил нам всем; я взял сигарету и закурил. Файфшир извлек из серебряного портсигара огромную сигару и начал производить над ней обрезание. Несколько секунд спустя он сказал:

– Так кого мы только что видели на экране?

– Сэра Айзека Квойта, – ответил Уордл. – Но на Красной площади он не был, и слышали мы не его голос. Вы, разумеется, знакомы с понятием дубляжа в кинематографе: фильм снимается на одном языке, а на звуковую дорожку записываются диалоги на другом языке, причем речь по возможности синхронизируется с движениями губ у людей на экране.

– Да. Предпочитаю субтитры. Продолжайте.

– Для видеозаписей сейчас доступны намного более сложные и утонченные техники дубляжа, чем для целлулоидных пленок. Электронный дубляж практически невозможно различить невооруженным глазом и ухом – только с помощью голосовых образцов.

– Странно для меня вот что, – добавил Коулмен. – Очень наивно со стороны русских думать, что никто не проведет такую проверку.

– Не забывайте, – ответил Файфшир, – что, хотя во многих областях русские идут с нами вровень, а кое-где, особенно в медицине и в некоторых космических технологиях, даже обгоняют нас, – во многих других областях они отстают от Запада. Просто посмотрите на их автомобили, фотоаппараты, навигационное оборудование! Не исключено, что они просто не в курсе продемонстрированных вами возможностей современной техники.

Коулмен кивнул.

– Должен признаться, – продолжал Файфшир, – все это проливает на исчезновение Квойта совершенно новый свет. Согласны, Флинн?

– Определенно, игнорировать все это неблагоразумно, – усмехнулся я. – Да и директор Би-би-си обидится. Он любезно предоставил нам лучшие полчаса сенсационного видео, согласился подождать с оглашением – и будет чертовски расстроен, если мы не оценим его сговорчивость по достоинству.

– Как любезно с его стороны поставить безопасность родины выше рейтингов! – едко заметил Файфшир. – Вообще-то я просто пригрозил ему положить на полку сериал о разведке, который они только что сняли, иначе он вообще не отдал бы нам пленку. Так что бессонницей из-за его оскорбленных чувств страдать не стану. Нам и без этого есть от чего потерять сон. На первый взгляд перед нами государственная измена и бегство к противнику. Квойт выступает по телевидению и сам объясняет свой поступок. Приводит резоны, заставившие его бросить семью, друзей, собаку, вообще все – и бежать в Россию, где он, насколько нам известно, никогда прежде не бывал. Поступок необычный, но такое случалось и раньше. Однако, заглянув за этот фасад, мы видим три любопытных факта. Во-первых, Квойт не перевел часы на местное время – а он человек внимательный и пунктуальный. Во-вторых, хотя нам показывают, что Квойт на Красной площади, на самом деле снимали его где-то в другом месте. В-третьих, голос, который мы слышим, принадлежит не Квойту. – Файфшир обвел взглядом меня, Коулмена, Уордла. – Сама кассета нам о чем-то говорит?

– Нет, сэр, – ответил Уордл. – Кассета «Филипс», самая обыкновенная. Такую можно купить где угодно.

– Как насчет частотности строк? Разве русское телевидение не работает с другой частотностью, отличной от нашей?

– Верно, – ответил Уордл. – Однако они могли записать обращение в своей системе, а затем конвертировать в нашу, с частотностью шестьсот двадцать пять строк.

– Значит, кроме странного отсутствия тени, ничто на этой видеопленке не доказывает с полной определенностью, что Квойта снимали не на Красной площади?

Уордл и Коулмен переглянулись, и Уордл ответил:

– Ничто, сэр Чарльз. Сэра Айзека могли снять где угодно, а пленок с изображением Красной площади полно в любой фильмотеке – просто вырежи из какой-нибудь кинохроники. Наложение и дубляж, несомненно, осуществлял профессиональный редактор на хорошем оборудовании – тоже не редкость.

Файфшир кивнул.

– Что ж, джентльмены, – обратился он к Уордлу и Коулмену, – вы дали нам немало пищи для размышлений. Уверен, вы оба люди занятые, так что не стану дольше вас задерживать. Есть еще вопросы, Флинн?

– Нет, сэр Чарльз.

Файфшир поднялся из-за стола. Этот трюк, изобретенный им много лет назад и отточенный до степени искусства, неизменно срабатывал. Кому и знать, как не мне, – поскольку на мне Файфшир испытывал его не меньше сотни раз! Таким способом он избавлялся от посетителей быстро, тратя минимум времени на обычные светские формулы, однако сохраняя впечатление безупречной вежливости и доброжелательности. Просто вставал и делал вид, что куда-то очень спешит. В результате все присутствующие быстренько убирались у него с дороги. Вскакивали на ноги, хватали портфели – или что там принесли с собой, торопливо жали ему руку и устремлялись к дверям. Файфшир провожал их взглядом, застыв с видом бегуна на старте в нетерпеливом ожидании сигнала, – а когда за ними закрывалась дверь, довольно ухмылялся и вновь занимал место за столом.

Когда мы остались вдвоем, он закурил сигару и некоторое время сосредоточенно втягивал дым.

– Итак, вполне возможно, что Квойт в Англии. Но где бы он ни был – свободен он или в плену?

– В плену. Наверняка. Участвуй он в этом по доброй воле, не было бы нужды подделывать голос.

Файфшир кивнул:

– Согласен. Больше того: он не пересекал границу.

В прошлый раз, когда я здесь сидел, Файфшир вышел из себя. Не так уж часто шеф впадает в ярость, но когда впадает – на глаза ему лучше не показываться. В чем я и убедился через два дня после того, как бедняга Ахмед встретил свою судьбу в мужском туалете гостиницы «Ройял Ланкастер». «Отрубленная голова на полу уборной в четырехзвездочной гостинице, – сказал тогда Файфшир, – это еще туда-сюда. Это как-то можно пережить. Но отрубленная голова в уборной, автотрюки на угнанном такси и полная машина арабов, расплющенных колесами грузовика, – это уже слишком!»

– Такое, черт побери, терпеть нельзя! – так закончил Файфшир свою пламенную речь.

– Никак нельзя, сэр, – покаянно согласился я.

– Меня держит за горло Скотланд-Ярд. Держит за горло министр внутренних дел. Держит за горло министр иностранных дел. Держит за горло МИ-шесть. Держит за горло министр обороны. А теперь меня еще будут держать за горло чертовы ливийцы?! Да я задохнусь, к чертовой матери! Премьер-министр требует доклада, репортеры на всех окнах висят. Что, обязательно надо было всех убивать? Никак нельзя было не толкать арабов под чертов грузовик?

– Я просто пытался их остановить.

– Что ж, Флинн, это вам удалось! Остановить вы их точно остановили. Причем остановили атташе по культуре при ливийском посольстве, его личного секретаря, заместителя министра культуры и ведущего ливийского специалиста по иконам.

– Может, им не стоило резать людям головы и стрелять посреди улицы?

– В обломках машины не нашли ни «стволов», ни ножей.

– Простите, сэр, должно быть, они их съели.

Новость о Дональде Фроуме очень расстроила Файфшира. Тем более что была очень похожа на правду: донесения от Фроума действительно прекратились. Дональд был одним из ключевых агентов Файфшира: он успешно внедрился в международную террористическую организацию и занял там положение, открывающее доступ к достаточно серьезной информации. Если он раскрыт или погиб, потребуются годы, чтобы заменить его; а судя по словам Ахмеда, с беднягой произошло и то и другое. Второе известие от Ахмеда – об угрозе атомным электростанциям – Файфшира тоже не порадовало. Тем более что и оно совпадало со сведениями, полученными из других источников.

Тогда-то Файфшир и отправил меня изучать британскую атомную энергетику. Это, в свою очередь, привело меня к круглосуточной слежке за Уэлли, а слежка – к видеокассете, изображение с которой застыло сейчас на экране справа от письменного стола. За четырьмя арабами, погибшими в машине, ничего криминального не числилось, и только моя глубокая убежденность заставила Файфшира нехотя дать «добро» на весь проект. Чтобы не ударить в грязь лицом, мне надо накопать что-то по-настоящему серьезное. И вот сегодня наконец забрезжила удача. По лицу Файфшира я видел: если это и не горшок с золотом, то, по крайней мере, мы наткнулись на конец радуги.

– Сэр, почему вы уверены, что сэр Айзек еще в Англии?

– Мы опросили сотрудников паспортного контроля во всех морских портах и аэропортах Великобритании, дежуривших с момента исчезновения Квойта. Проверили все посадочные списки в аэропортах, опросили почти все команды самолетов и теплоходов. Никто его не видел. Не видели никого, даже отдаленно похожего на него. А внешность у Квойта запоминающаяся – такую фигуру не замаскируешь да и забудешь не скоро. Конечно, само по себе это еще ничего не доказывает – каждый час страну покидают сотни судов и самолетов, – но у меня есть и доклад нашей разведки из Москвы, и он подтверждает мои подозрения. В докладе говорится: в ближайший понедельник, в десять утра из Англии тайком вывезут какого-то важного человека. Рейсом Аэрофлота в Москву. Предположительно, ученого или чиновника, много знающего о наших последних научных разработках.

– Наш друг под описание подходит, – заметил я.

– Очень подходит. – Файфшир снова поднес зажигалку к сигаре, неровно обгоревшей.

– Если мы на правильном пути, сэра Айзека похитили русские. Они отвезли его на тайную телестудию, находящуюся где-то в Англии, и заставили говорить. Может быть, он не понимал, что это студия, может быть, не понимал, что его снимают. Затем они накладывают дубляж – отлично синхронизированную речь другого человека. Содержание ее мы слышали. Фоном к изображению ставят Красную площадь и отправляют кассету в Би-би-си. Все это вполне возможно. вот только не имеет никакого смысла. Скорее похоже на розыгрыш каких-нибудь безумных экологов, из тех, что протестуют против АЭС.

– Не исключено, – кивнул Файфшир, – но крайне маловероятно.

Я кивнул и закурил новую сигарету.

Достопочтенная Вайолет-Элизабет Трепп принесла нам кофе. По цвету этот благородный напиток напоминал чай из пакетика пятилетней давности, по вкусу – парафин. Файфшир подождал, пока она уйдет, и вылил кофе в горшок с фикусом на подоконнике.

– А еще удивляется, почему ни один фикус у меня дольше нескольких недель не выживает!.. Если это русские – а я не сомневаюсь, – не могу понять, зачем им Квойт. Информация о наших ядерных программах открыта, причем во многих областях атомных технологий русские подкованы даже лучше нас. Самое странное – вот эта обличительная речь. Чего русские надеются добиться, сея панику по поводу наших атомных электростанций? Хорошо, допустим, они возбудят общественное мнение, поднимется крик против ядерного оружия, снова пойдут разговоры о разоружении. Возможно, правительство отступит на несколько шагов, пойдет на какие-нибудь не слишком серьезные уступки, даже согласится пересмотреть ситуацию с ракетными базами США. Но всего этого можно достичь куда проще. Десятки членов Движения за ядерное разоружение сидят у русских на зарплате – и отрабатывают свои денежки, вопя на чем свет стоит. Русским мало?.. Все равно не понимаю.

– Полагаете, прикрытие?

– Да, скорее всего. Для «Операции Ангел» – что бы это ни было. Хорас Уэлли, «Операция Ангел», Ливия, Дейк Шледер, русские – ничего себе головоломка! Мы должны понять, что происходит, Флинн, и понять быстро. Идет игра международного масштаба, а нам забыли прислать экземпляр правил – значит, правила придется выяснять самим.

– История с Уэлли и кассетой мне непонятна. Зачем было тащить его в Уэльс, там вручать ему кассету и заставлять везти ее обратно в Лондон? Как по мне, выглядит очень странно.

– Разные могут быть причины. Например, требовалось проверить, не следят ли за ним. Или, скорее, помочь ему сломаться – сделать первое задание простым, но физически затратным и утомительным, к тому же достаточно таинственным, чтобы он ощутил причастность к чему-то непонятному и волнующему. Или проверяли, будет ли он следовать указаниям, – стандартная практика с новичком. И потом, мы ведь не знаем – может быть, он тоже что-то привез с собой. Что Уэлли делал после того, как избавился от кассеты?

– Ничего. Во вторник утром, отдав кассету вам, я перерыл весь его кабинет, однако ровно ничего не нашел. Смотрел чертовски внимательно, благо спешить было некуда. После Би-би-си он поехал прямиком домой, оттуда позвонил на работу, сказал, что простудился и сегодня не придет. Оно и понятно: я и сам черт знает как вымотался. Ему хотя бы удалось три часа поспать! Весь день Уэлли отдыхал дома – спал, смотрел телевизор, немного возился в саду.

– Жена не спрашивала, где он был?

– Нет. Это обычная часть его работы: инспектировать атомные электростанции внезапно и без предупреждения, в том числе и среди ночи. Вчера он пошел на работу и не разговаривал ни с одной живой душой. Даже не звонил.

– Просто Джекил и Хайд, – пробормотал Файфшир.

– Если Би-би-си не предаст эту запись огласке и даже не упомянет о ней, разве русские не удивятся? Они, скорее всего, ждут, что на фоне поисков Квойта новость об этой записи появится во всех газетах и на всех телеэкранах страны.

– Да, думаю, держать ее в тайне не стоит. А задержку можно объяснить тем, что в Би-би-си проверяли, не фальшивка ли это, и пришли к выводу, что запись подлинная. Мы ведь не хотим, чтобы наши русские друзья узнали, что нам что-то известно.

– Тем более необходимо найти Квойта до того, как его посадят на самолет.

– Не так-то это легко – найти его.

– Если он летит на самолете определенным рейсом, значит, его привезут в аэропорт Хитроу. А как иначе? Не на лету же они его в самолет запихнут и не на аркане потащат!

– И как, по-вашему, он попадет в Хитроу? – сухо спросил Файфшир. – В вагоне первого класса с большим плакатом на груди: «Я бегу в Россию»?

– В багажном отделении, – ответил я.

– Русские не дадут нам и близко подойти к своему багажу. Можно не надеяться, что нам удастся на него взглянуть.

– А если перехватить Квойта раньше, до багажного отделения?

– Тогда придется останавливать и обыскивать весь транспорт, прибывающий в Хитроу и к пассажирским, и к грузовым терминалам. Получится пробка миль на пятьдесят – и все равно никакой гарантии, что мы его найдем. Бедолагу запросто могут засунуть в какой-нибудь контейнер и запрятать поглубже в кузов грузовика – а перерыть все контейнеры, едущие в Хитроу, мы точно не в силах.

– Разыскать Квойта до того, как его повезут в аэропорт? Скорее всего, русские держат пленника на конспиративной квартире. У нас ведь есть список русских конспиративных квартир?

– Дом на северо-западе Лидса. Особняк с двадцатью семью спальнями близ Севинокса. Особняк с одиннадцатью спальнями близ Киренчестера. Замок с сорока четырьмя спальнями вблизи Энгмеринга в Сассексе, сейчас используется как загородный клуб. Дом с девятью спальнями и поместье площадью в восемнадцать с половиной тысяч акров, включающее в себя две деревни и сорок восемь служебных построек, в тридцати милях от Абердина в Шотландии. Семь домов разных размеров разбросаны по Лондону. Это те двенадцать конспиративных квартир, которые нам известны; а есть еще не менее двадцати пяти, о которых мы лишь догадываемся. Сегодня утро четверга, самолет Квойта вылетает в десять утра в понедельник – значит, у нас меньше четырех дней. За это время придется получить чертову прорву ордеров на обыск, постучать в чертову прорву дверей и обшарить множество чуланов, подвалов и шкафов.

Наступило долгое молчание; Файфшир дымил сигарой, я раздумывал.

– Если мы перехватим Квойта, – сказал я наконец, – то, возможно, сумеем выяснить, что задумали русские. Если нет, придется ждать их следующего шага. А как насчет отдыха Уэлли на яхте у Шледера? Вы выяснили о Шледере что-нибудь еще?

– О да, – мрачно ответил Файфшир, – выяснил, и немало.

Глава 8

По взлетной полосе московского аэропорта Шереметьево разгонялся «Ил-62». Четыре турбореактивных двигателя Кузнецова жадно поглощали керосин и превращали эту драгоценную жидкость в нечто еще более драгоценное, по крайней мере, для пилота – толчок силой в девяносто две тысячи фунтов, способный разогнать «Ил» до ста сорока миль в час. Именно такая скорость требуется, чтобы оторваться от взлетной полосы.

При прочих равных капитан Юрий Громкиян предпочитал летать летом; однако, когда самолет набит под завязку и несет максимальный вес, большая плотность воздуха делает полет безопаснее. В этот ноябрьский день, когда температура воздуха в четыре часа дня около нуля, «Илу» нужен разгон на четыреста ярдов короче, чем летом.

Краем глаза капитан смотрел, как второй пилот Виктор Киевич в последний раз проверяет двигатели и навигационные приборы, готовясь считывать показатели скорости. Сам Громкиян не отрывал взгляд от узкой ленты взлетной полосы, что расстилалась перед ним, становясь все короче и короче.

– Сто двадцать. сто тридцать. сто тридцать пять. – начал считать Киевич.

Через три секунды они достигнут точки невозврата, точки, после которой нужно взлететь – или разбиться, ибо, не взлетев, самолет пробьет ограждение, пересечет шоссе и протаранит здание аэропорта.

– Один-четыре-ноль!

Громкиян потянул штурвал на себя: нос самолета задрался и взлетная полоса стремительно ушла вниз. Когда он только учился летать – еще на одномоторных самолетах, – сразу после взлета следовало слегка толкать штурвал вперед, чтобы обеспечить доступ воздуха под крылья; но этот огромный самолет поднимали не воздушные потоки, а мощные реактивные двигатели. Держа нос самолета под углом семнадцать градусов кверху, полностью открыв дроссели, Громкиян приказал Киевичу убрать шасси. Тот передвинул рычаг в верхнее положение, а затем нажал на кнопку, отключающую световое табло «Не курить» перед одним из пассажирских мест – местом номер 169.

Оба пилота знали, что в этом кресле путешествует особенно важный пассажир – заместитель главы КГБ Николай Стачинов[8]. В этот воскресный день он летел в Лондон, а на следующее утро должен был вернуться в Москву. Стачинов курил сигареты одну за другой, и экипажу ясно дали понять, что ради него надо пренебречь обычными правилами.

На высоте в две тысячи футов, где появились первые клочья облаков, Громкиян включил автопилот, уже запрограммированный на полет в Лондон. Почти сразу самолет накренился, делая широкий плавный поворот налево и вверх, а затем начал выравниваться.

– Виктор, чем займешься вечером в Лондоне? – спросил Громкиян.

– Нажрусь гамбургеров из «Макдоналдса» и трахну сисястую негритяночку.

– Чур я с тобой! – воскликнул Йолеф Стиц, бортинженер, сидевший сзади.

– И я! – ухмыльнулся Громкиян.

– Я с вами, – добавил радиооператор Василик.

Кивнул и навигатор Коржов.

– Ботник из посольства обещал все организовать. Говорит, негритянка в Лондоне стоит сорок рублей.

– Сорок рублей!.. – присвистнул Стиц. – Только мне без золотых зубов! А то они вечно все с золотыми зубами!

– Тебе, может, вообще лучше парня? – усмехнулся Громкиян. – Помнишь свою нью-йоркскую историю?

Эту историю помнили здесь все. Отдыхая после перелета в Нью-Йорк, Стиц снял на улице негритянку – настоящую красавицу, да еще и умопомрачительно дешевую. Завалился с ней в кровать – и обнаружил, что у девки ни сисек, ни дырки, зато имеются яйца и восемь дюймов крепкого черного члена!

На высоте семнадцати тысяч футов самолет прорвал облака и выплыл в пылающее закатное небо. Зимнее солнце – тусклый красный шар – висело в небесах, казалось, совсем рядом, только руку протяни. Через час почти стемнеет. Через шестьдесят пять минут они минуют Ригу, а еще через час с четвертью пролетят над Гельголандом. Затем повернут на несколько градусов налево, пересекут Северное море, пролетят над нефтяной вышкой Клэктон и направятся к лондонскому аэропорту Хитроу. Приземлятся в пять часов по местному времени, а в половине седьмого будут уже в посольстве. Интересно, думал Громкиян, Ботник организует вечеринку прямо в посольстве или они куда-нибудь пойдут? Лучше пойти в город: ему нравилась атмосфера ночного Лондона, особенно по воскресеньям.

Кабину пилотов отделяла от пассажирского отделения пуленепробиваемая дверь, открывавшаяся только со стороны пилотов – мера против террористов и угонщиков. По другую сторону двери сидели в креслах сто пятьдесят пассажиров: заместитель председателя КГБ, несколько советских дипломатов (среди них один агент КГБ и два агента ГРУ), два английских дипломата, группа инженеров, летящая закупать в Англии сельскохозяйственную технику, двенадцать англичан – производителей верхней одежды, преподаватель из Уэльса с женой – они возвращались домой после медового месяца, разношерстная группа бизнесменов и туристов. Все они – а также стюардессы в строгих костюмах и обычная для Аэрофлота вооруженная охрана – расслабились и вздохнули спокойно. Взлет пережили; осталось пережить обслуживание в полете и посадку.

* * *

Я стоял за забором аэропорта Хитроу, недалеко от входа в зону технического обслуживания. В такие дни организаторы праздников на свежем воздухе вешаются на тросах от своих шатров. Стоял промозглый холод, дул пронзительный ветер и лил дождь – уже через три минуты я промок насквозь. Именно такой день мне и требовался. В пять часов – уже темно, холод собачий, с неба льет, и все вокруг думают только об одном: поскорее бы попасть под крышу и плюхнуться в кресло с чашкой горячего чая!

Охранник в будке при входе на «воздушную сторону» не проявил ко мне ни малейшего интереса. На паспорт едва взглянул – и едва ли хоть что-то оттуда усвоил, если, конечно, он не выступает на мировых чемпионатах по скоростному чтению. Впрочем, если и прочтет внимательно – беды не будет: документы мне выправили что надо, не подкопаешься. Ни в моей оранжевой спецовке, ни в стальном кейсе с инструментами этот Соколиный Глаз тоже ничего подозрительного не заметил. Мог бы, наверное, удивиться, почему я пришел пешком, а не приехал на служебном автобусе; но он слыхал, что русские – странные люди. Если коммунисты любят стынуть под дождем, пусть себе стынут.

В пятнадцати милях к востоку от меня «Ил-62» только что получил от диспетчера Хитроу разрешение на посадку сразу после лайнера «Квантас». Из-за сильного ветра капитан Громкиян взял управление на себя и начал снижаться. Самолет шел верным курсом к посадочной полосе номер двадцать восемь, приближаясь к аэропорту со скоростью двести десять узлов.

Я двинулся к ремонтным ангарам. Слева от меня показался массивный комплекс ремонта и обслуживания «Пан-Ам», за ним – «Эйр Индия».

Воздух наполнился гулом: над головой стремительно снижался лайнер «Квантас», с торчащими закрылками и выпущенными, словно птичьи когти, шасси. Тревожно мигали огни под крыльями, дрожал и гудел воздух. Словно гигантский орел, самолет пронесся мимо на бреющем полете и скрылся за ангарами.

Я добрался до ангаров «Бритиш Эйрвейз» и, прижимаясь к стене, чтобы держаться в тени, завернул за угол. Отсюда была видна огромная бетонная парковка, в том числе и интересующий меня ее участок – «Дельта-32». На бетонированную площадку перед ангаром вырулил индийский «Боинг-707», подъехал заправщик и скрылся в глубокой тени под его хвостом. Снова воздух над головой взорвался ревом и гулом: отклоняясь на несколько градусов вправо – несомненно, для того, чтобы противостоять яростным порывам ветра, – с пасмурных небес на мокрую, блестящую от дождя взлетную полосу опускался «Ил-62».

Убедившись, что все колеса коснутся взлетной полосы, капитан Громкиян, предполагая, что никаких препятствий впереди нет (предполагая, ибо не видел он ровно ничего, кроме посадочных огней, двумя шеренгами растянувшихся до горизонта), вытянул правую руку и перевел регуляторы подачи топлива в обратное положение. Четыре турбореактивных двигателя взревели, перекрывая вой ветра, и самолет стал резко снижать скорость. Я стоял, глядя на него из тьмы; ветер хлестал меня по лицу мокрой перчаткой, и за шиворот оранжевой спецовки стекали потоки дождя.

* * *

Недалеко от городка под названием Карентан, на автостраде № 13, в пятидесяти километрах от Шербура, расположен ресторан под названием «Рутье», хорошо известный французским дальнобойщикам. Один из них, Жан-Пьер Эдье, выехав с утра из Монтелимара, всю дорогу предвкушал ужин в «Рутье». Через Карентан он проехал по пути в Шербур, где и расстался со своим грузом – нугой, поплывшей через океан в Квебек. Рейс окончен, теперь можно расслабиться, пожрать от пуза и как следует выспаться на встроенной кровати в заднем конце просторной кабины «Вольво»; сегодня воскресенье, спешить некуда. Завтра с утра надо забрать в Шербуре груз сахарного тростника и доставить его в Монтелимар.

Выходя из ресторана, Эдье громко рыгнул. Огромная тарелка устриц, улиток, моллюсков, креветок и крабов, за ней – белая рыба в коньяке, за ней – говяжья вырезка, маринованная в красном вине, за ней – огромный кусок камамбера, за ним – яблочный пирог с меренгой, и все это залакировано литром vin ordinaire и коньячком. По дороге к выходу Эдье пожертвовал два франка «Космическим захватчикам» – и потерял всех своих солдат без единого выстрела. Еще два франка он сунул в щель автомата для пинбола, немедленно лишился пятерых шариков и мудро решил, что пора на боковую.

Брюхом вперед протиснулся сквозь хлипкую дверь, и холодный ночной ветер отрезвляюще ударил в лицо. Заморгав, Эдье уставился на стоянку перед рестораном, где ранее припарковал свой тридцатидвухтонный грузовик. Поморгал еще. Нет, это не сон. Соседние автомобили стояли на своих местах, но его грузовика не было.

– Merde![9] – воскликнул Жан-Пьер Эдье, пытаясь сообразить, разумно ли звонить в полицию, когда с трудом стоишь на ногах. – Merde! – повторил он.

* * *

Следуя инструкциям диспетчера Хитроу, капитан Громкиян остановил самолет на участке «Дельта-32». Закрыл топливные краны, и рев моторов постепенно стих. Четверо мужчин вынырнули из тьмы, чтобы подложить под шасси тормозные колодки. Со стороны ангаров подъехали и выстроились в ряд автозаправщик, грузовики для багажа и машина для откачки нечистот.

Я покинул свое укрытие и, прижимая к себе ящик с инструментами, рысью двинулся туда, где развернулась активность. Десяток мужчин и женщин в таких же оранжевых спецовках, как у меня, с коробками, метлами, ведрами, тряпками и мусорными пакетами выстроились в ряд, склонив головы под проливным дождем. К трапу подъехали два пассажирских автобуса.

Первым по трапу сошел Стачинов. Я узнал его по фотографиям. Такое лицо трудно забыть или перепутать: длинный тонкий нос, резкие скулы, коротко стриженные волосы с намеком на челку, пронзительный ледяной взгляд. Один глаз у Стачинова был стеклянный, и в МИ-6 ходила шутка о том, что их легко различить: стеклянный тот, у которого взгляд теплее.

Едва самолет покинули пассажиры, группа уборщиков в оранжевых спецовках бросилась вверх по трапу, спасаясь от холода и дождя. Я затесался в толпу. Документы у уборщиков на входе в самолет никто не проверял. Желто-зеленые тона салона больше напоминали военный транспорт, чем пассажирский лайнер. Я отправился прямиком в хвост и остановился у последнего ряда кресел перед уборными. Достал из ящика с инструментами отвертку и кусачки и принялся выкручивать лампочку над одним сиденьем.

Мимо, не обращая на меня никакого внимания, прошла уборщица и направилась в первый туалет слева. За какие-то тридцать секунд она протерла унитаз, проверила бумагу, полотенца и мыло, подтерла лужу мочи на полу и перешла к следующему туалету. Я продолжал возиться с лампочкой. Меньше чем через полторы минуты уборщица закончила со всеми тремя туалетами и ушла.

Теперь настал мой выход. Быстро прикрутив лампочку на место, я двинулся в первую уборную слева. Закрыл за собой дверь, хоть запирать и не стал, и положил на пол ящик с инструментами. Извлек оттуда раздвижной гаечный ключ и, подкрутив до нужного размера, обхватил им один из четырех болтов, крепящих к полу стальной унитаз. Поначалу болт не поддавался, но после нескольких рывков ослаб и пошел легко. Открутил я и остальные три, вытащил все и аккуратно отложил в сторону; затем поднял унитаз – и обнаружил под ним черную дыру около восемнадцати дюймов в диаметре. Несло оттуда хуже, чем от завсегдатаев лондонской подземки. Я втиснул унитаз на крохотное свободное местечко между собой и стеной. Снизу доносилось журчание и чавканье, подсказавшее мне, что начала работу машина для откачки нечистот.

Что ж, по крайней мере, консультант из Центральной информационной базы свое дело знал. Тесный кабинетик его был битком набит моделями самолетов, а сам он напоминал скорее престарелого школьника, чем майора авиации, командира боевой эскадрильи, заслужившего три ордена в воздушных боях Второй мировой. Реджинальд Брейтуэйт, в британской разведке более известный как Биглз, прославился тем, что знал о самолетах все. Он-то и заверил меня, что в «Илах» под унитазами имеется свободное пространство, в которое вполне может поместиться человек, – и был прав. А еще сказал, что мне понадобится кислородная маска, акваланг и гидрокостюм – и в этом тоже не ошибся.

Гидрокостюм на мне уже был, оставалось только сбросить спецовку. Из двух нижних, потайных отделений ящика с инструментами я извлек оружие: короткоствольный пистолет с луковичной формы магазином, напоминающий «Стэн» раннего образца, и еще один, похожий на ракетницу, – и закрепил их на поясе гидрокостюма. Затем достал болторез и скусил концы всех четырех болтов – чтобы они не торчали из гнезд и для любого, кто не пытается их повернуть, выглядели так, словно крепят унитаз к полу.

Подождав, пока смолкнет насос для откачки нечистот, я надел кислородную маску, накинул на голову капюшон гидрокостюма, натянул резиновые перчатки, сложил болторез и все прочее обратно в ящик – и нырнул в фекальный бак.

Ноги повисли в воздухе, и на мгновение пришла неприятная мысль: вдруг Биглз ошибся в расчетах и здесь глубже четырех футов. Однако в следующий миг мои ноги погрузились на несколько дюймов во что-то склизкое (лучше не думать во что) и коснулись пола. Вытянув руки вверх, я подхватил ящик с инструментами и опустил на пол между ног. Затем снова поднял руки, взял унитаз и аккуратно поставил его на место. Достал из ящика четыре болта, вернул их в гнезда в основании унитаза и закрутил вручную. Сквозь отверстие в унитазе мне был виден потолок крохотной уборной.

Я стоял в чертовой дыре, согнувшись вдвое, прислушиваясь к звукам собственного дыхания в кислородной маске, думая о том, что здесь мне предстоит провести ближайшие шестнадцать часов. Что ж, будем надеяться, хотя бы гигантские аллигаторы-убийцы здесь не водятся. Было холодно – чертовски холодно, и от согнутого положения сразу заныла спина. Меньше всего на свете мне хотелось садиться в это кошмарное болото, но впереди был трудный день, и я понимал, что ни на что не буду годен, если хоть немного не посплю.

Осторожно опускаясь на пол, я говорил себе, что в сравнении с этим треклятым местом и Калькуттская черная яма[10] – как номер для новобрачных в «Савое»!

Глава 9

Тотэ – маленький городок, в сущности, скорее большая деревня на полдороге от Дьеппа к Руану. Как и во многих сонных французских местечках, крупных улиц в нем всего две. С одного конца Тотэ, чуть в стороне от дороги, возвышается прекрасный особняк из красного кирпича, с белыми ставнями. А в полумиле от него по проселку – целый городок амбаров, силосных башен, коровников, хлевов, курятников, собачьих конур и в центре – старинный деревенский дом из серого известняка. Там обитает фермер по имени Гастон Леф: сморщенный, загорелый до черноты старик, всегда в синем берете набекрень и с торчащим изо рта окурком желтой «Голуаз». Если хотите посмотреть на типичного французского крестьянина – далеко можете не ездить: образчика лучше, чем Гастон Леф, вам не найти.

Утро выдалось необычно теплое и ясное для начала ноября. Над всей Нормандией плыл туман, медленно тающий под лучами солнца. Пейзаж казался безмятежно мирным, словно вышел из сказки.

Леф долго ждал сегодняшнего дня – дня своей славы: сегодня он впервые в жизни поедет на рынок на новеньком тракторе! На «Рено-TX 145-14 Турбо», с оранжево-серыми боками, с шестнадцатью передними и шестнадцатью задними передачами (и все с синхронизатором!), с максимальной скоростью тридцать километров в час, с кондиционером и подогревом кабины. Все от зависти умрут, когда он ворвется – не вползет, тарахтя, на прежнем старом драндулете, а именно ворвется – на рынок на своем «Рено», везя за собой на буксире крытый вагон для скота! С этой мыслью Гастон энергичным шагом вошел на кухню, где Ивонн, его жена, только что сварила кофе.

– Bonjour, ma cherie![11] – Он звучно чмокнул ее в щеку и от избытка чувств припрыгнул, словно школьник, каким был лет шестьдесят назад. Продав участок городскому совету, на вырученные деньги Гастон сделал множество покупок, но трактору радовался больше всего.

Прежде чем сесть за кофе с круассанами, он снова выбежал на улицу, к большому амбару, укрывавшему от ветра и дождя его сокровище. Распахнул дверь, сияя, вошел внутрь – и замер на пороге с застывшей на лице улыбкой.

Трактор исчез. Исчез и прицеп, и даже обе выдвижные лестницы. Впрочем, этого Гастон поначалу даже не заметил. Он просто долго стоял, взирая на пустой амбар в неописуемом изумлении.

Воров в Тотэ не было. Никогда. За много десятков сонных лет здесь не произошло ни единой кражи. Ни курицы, ни яйца, ни кувшина молока. Кому, ради всего святого, пришло в голову угнать сияющий новенький трактор с шестнадцатью передачами?!

Леф сплюнул наземь.

* * *

Если вы относитесь к тем бедолагам, что ночью предпочитают спать, фекальный бак в самолете «Ил-62» – не самое подходящее для вас место. Для меня уж точно! Я взглянул на часы. Без пяти семь. Примерно трехсотый взгляд на часы, считая с шести часов вечера вчерашнего дня. Снаружи, должно быть, уже светло: люди просыпаются, достают из ящика утреннюю газету, принимают горячий душ, завтракают поджаренными тостами, брызгают на себя душистым афтершейвом или одеколоном.

Вскоре после девяти до меня начали доноситься звуки, свидетельствующие о том, что самолет пробудился к жизни: скрип багажных тележек, тарахтение грузовика с горячими обедами. Затем послышался топот множества ног, и весь корпус самолета задрожал – начали подниматься на борт пассажиры.

Ровно без пяти десять взревел первый мотор. Низкий гул взмывал все выше и выше, превращался почти в визг; потом заработал следующий мотор – с теми же звуками – и следующий. Скоро все четыре ревели и визжали во всю мочь, а затем начали постепенно затихать. Несколько секунд спустя меня впечатало в заднюю стенку бака. Самолет тронулся, должно быть, со скоростью всего несколько миль в час – но пол здесь был такой склизкий, что от малейшего сотрясения я начинал скользить, словно клоун на ледовой арене. Не без труда я шагнул назад и крепко схватился за унитаз.

А если самолет разобьется? Меня вообще кто-нибудь найдет?.. Я проверил все свое оборудование и в десятый раз попытался почесать себе нос, не снимая кислородной маски. Нос чесался страшно – примерно десять часов из тех четырнадцати, что я уже здесь проторчал. Нестерпимо хотелось высморкаться. Но снять кислородную маску я не согласился бы ни за какие блага мира.

«Ил-62» остановился – должно быть, в конце очереди самолетов, ожидающих от диспетчерской разрешения на взлет. Несколько минут мы простояли неподвижно. Затем моторы снова взвыли, и самолет рванулся вперед. Я вцепился в ручки у себя над головой – и очень вовремя: сила ускорения отбросила меня к задней стенке. Шасси стучали, стучали, стучали подо мной – и вдруг перестали стучать; меня швырнуло назад, словно акробата на трапеции, с такой силой, что я впечатался спиной в стену, – а потом бросило вниз, коленями на пол.

Поднимался самолет целую вечность. Руки буквально отрывались, но я упорно держался, не желая елозить по загаженному баку. Наконец «Ил-62» начал выравниваться, и мне стало полегче. Все четыре мотора располагались у самолета в хвосте; рев стоял оглушительный, а вибрировало так, что, казалось, меня вот-вот разорвет на части. А потом случилось то, чего я ждал: кто-то пошел в туалет.

Глядя вверх, я видел, как пассажир спускает брюки, потом трусы, и наконец надо мной нависла пара пухлых розовых ягодиц, волосатые яйца и длинный тонкий хрен, болтающийся перед ними. Все это покачивалось и приплясывало, почти заслоняя от меня и без того неяркий свет. На миг я задумался о том, какая сейчас физиономия у обладателя всего этого богатства. Должно быть, весь взлет он просидел, сжав коленки, при первой же возможности прибежал сюда и теперь опускается на унитаз с блаженным облегчением на лице. Знал бы он, что поджидает его в глубинах сортира – определенно, так бы не радовался!

Я поднял пистолет – особенный, стреляющий дротиками, какими хозяева зоопарков усыпляют диких зверей. Работает он на сжатом воздухе, стреляет крошечными иглами размером с булавку. Попав под кожу и сделав свое дело, такая игла немедленно рассасывается. Громкий хлопок, отразившись от стальных стен, оглушил меня, словно праздничный салют, – и игла с мощной дозой сколина вонзилась бедняге в правое розовое полушарие. Он удивленно вскрикнул, начал вставать, чтобы посмотреть, что его укололо, – а тем временем сколин уже всосался в кровь. За секунду, не более, пассажира, еще миг назад свежего и бодрого, охватила необоримая сонливость: поднявшись на ноги, он уже не помнил, зачем встал, а рухнув обратно на толчок, заснул сном младенца.

Я отвинтил и вытащил четыре болта, затем, упираясь ногами в скользкий пол и напрягая все силы, сдвинул с места унитаз вместе с пассажиром. Очень старался, чтобы он не слетел на пол – на шум могла прибежать стюардесса. Пассажир оказался увесистый, и целая минута прошла, прежде чем я сдвинул толчок настолько, чтобы пролезть в образовавшуюся щель. Надо было подождать, пока кто-нибудь войдет и запрет дверь изнутри – иначе я не смог бы безопасно покинуть свое укрытие. Бедолага, попавшийся мне под руку, был высок и крепок, на вид лет сорока пяти, судя по короткой стрижке и плохо скроенному костюму, русский. Впрочем, личность его меня мало интересовала.

Я вымыл и тщательно вытер полотенцем руки в резиновых перчатках. Потом снял перчатки – скользкие пальцы сейчас могли все испортить. Вставил в уши затычки, повернул их, чтобы прилегали плотнее, снял с пояса две светошумовые гранаты. Запал у них был двухсекундный, и мне вовсе не хотелось, чтобы гранаты взорвались у меня под ногами. Но и торчать в салоне самолета дольше необходимого тоже не следовало. Вооруженная охрана самолетов Аэрофлота проинструктирована стрелять на поражение в каждого, кто выглядит или ведет себя подозрительно. И что, спрашивается, она подумает о человеке, который выйдет из уборной в гидрокостюме и кислородной маске, обвешанный оружием со всех сторон?

Я отпер дверь и вышел наружу – по гранате в каждой руке. Выдернул зубами предохранитель у первой гранаты и швырнул ее в салон – так далеко, как только мог. У второй выдернул предохранитель освободившейся рукой и бросил примерно в середину салона. Затем шагнул обратно в туалет и захлопнул за собой дверь.

Один за другим раздались два приглушенных «бум!». Теперь в моем распоряжении примерно десять секунд. Светошумовые гранаты изначально предназначены для спецназа. В «Игровой» их доработали так, чтобы они не вызывали пожара. При взрыве такой гранаты яркая вспышка света вместе с оглушительным взрывом ослепляет и оглушает каждого, кто окажется поблизости; в замкнутом пространстве все пострадавшие оказываются полностью парализованы приблизительно на десять секунд. Никакого ущерба здоровью (кроме барабанных перепонок) такая граната не причиняет; не должна она – по крайней мере, в теории – и повредить самолет. На ближайшие десять секунд все пассажиры в салоне, в том числе и зампредседателя КГБ, застыли, не в силах пошевелиться. На пилотов в рубке гранаты не подействовали. Но скорее всего, они слышали взрывы – пусть и приглушенные – и теперь гадают, что произошло.

За четыре секунды из десяти я пробежал по салону из конца в конец, оттолкнув со своего пути двух окаменевших стюардесс, и нажал кнопку интеркома, соединяющего салон с рубкой. Без всякого акцента (говорить по-русски без акцента меня научили лингвисты из Центральной информационной базы) я заорал на родном для пилотов языке:

– Что вы там заперлись, ублюдки тупые?! Помогите нам!

Это возымело нужное действие. На восьмой секунде дверь кабины пилотов открылась, и наружу высунулся бортинженер. Думал он, что вдохнет обычный воздух, – а вдохнул тот самый усыпляющий газ, с которым уже познакомился Хорас Уэлли и струя которого теперь била из устройства, с виду напоминающего раннюю модель пистолета-пулемета, у меня в правой руке. По истечении девятой секунды бортинженер уже спал крепким сном; закончилась десятая секунда – и вместе с ним храпели оба пилота, навигатор и радист. Я повернул дуло «пулемета» (на самом деле мощного газового пистолета) в салон и нажал на спуск посильнее. Еще несколько секунд – и салон наполнился усыпляющим газом.

Я вытащил весь летный экипаж в салон, вернулся в рубку и захлопнул за собой дверь. Взглянул на часы: прошла одна минута двадцать секунд. Судя по дозе снотворного, у меня есть несколько минут, прежде чем люди в салоне начнут приходить в себя. Может, чуть больше.

Было пять минут одиннадцатого. Небо чистое, ни облачка. В двадцати трех тысячах футов под левым крылом виднелся Маргейт. Самолет летел на автопилоте по заданному курсу.

* * *

Дидье Гарне взглянул на часы и поморщился. По парижскому времени было пять минут десятого. За час и двадцать минут из десятичасового рабочего дня ему удалось не вытащить из пачки «Уинстона» ни единой сигареты. В обычное время курил бы уже четвертую, а с сегодняшнего дня бросил. С курением покончено – решение твердое и отмене не подлежит. Прошедший час и двадцать минут были сущим адом, но он вытерпел – значит, потерпит и дальше.

Окно кабинета выходило на Вандомскую площадь. Стояло ноябрьское утро, солнечное и ясное; если не считать никотиновой ломки, день для директора «Французского вертолетного транспорта» начинался как нельзя лучше. Наконец-то! Шесть недель три вертолета «Аэроспатиаль Пума», принадлежащие компании, оставались прикованы к земле – после того идиотского случая, когда у одного вертолета отвинтилась в полете какая-то гайка и пробила крышу припаркованной машины. Выяснилось, что вертолет ни при чем – он в отличном состоянии, все дело было в недосмотре механика. Однако расследование длилось шесть недель, и простой дорого обошелся компании. Однако с сегодняшнего дня им снова разрешено летать! Полеты уже расписаны на несколько недель, а значит, финансовый кризис скоро уйдет в прошлое.

Белый телефон на столе тренькнул, и Гарне снял трубку. Звонил главный инженер с основного их аэродрома в Санлисе. Он успел сказать лишь несколько слов – и Гарне, не глядя, открыл ящик стола, нашарил там пачку «Уинстона», сунул в рот сигарету и поднес к ней золотую зажигалку «Дюпон».

Сегодня ночью все три вертолета бесследно исчезли.

* * *

Сев в кресло пилота, я пробежался взглядом по приборной доске. Еще три дня назад я не летал на самолетах крупнее двухмоторного «Пайпер-Ацтека», а теперь сидел за штурвалом русской копии «VC-Ю».

Все эти три дня я провел в Британском летном училище: поднимал в воздух и сажал самолеты «VC-10». Поднимал, делал круг в воздухе, сажал, поднимал и сажал – до изнеможения, до тошноты, до того, что приборная доска начала мне сниться по ночам. И сейчас я был чертовски рад, что три дня занимался только этим.

Я проверил высоту, скорость и прочие показания приборов, сжал штурвал управления левой рукой, а правой дотянулся до переключателя автопилота и выключил его. Интерком вдруг очнулся и что-то заорал по-русски. Я не слишком-то хорошо знаю русский язык, но тут разобраться было несложно.

– Кто ты, черт побери, такой? – спрашивали меня.

Я ответил, тщательно выговаривая русские слова:

– Ваш самолет в руках Израильского фронта свободы. Оставайтесь на своих местах, и с вами ничего не случится. Если кто-нибудь попытается войти в рубку, все на борту умрут.

Впрочем, в рубку все равно никто не вошел бы – дверь спроектирована так, чтобы через нее не могли прорваться даже самые отчаянные и хорошо подготовленные угонщики.

Охранники, скорее всего, вооружены пистолетами Стечкина, но против этой двери пистолеты бесполезны. Интерком я выключил: пусть бесятся молча.

Я пролетел десять миль над Северным морем, внимательно вглядываясь в показания радара, однако видел перед собой лишь ясное чистое небо. Затем начал плавный поворот направо, к Ла-Маншу. Здесь придется смотреть в оба. Ни в каких полетных листах мой маршрут не значится, а воздушный коридор над Ла-Маншем – один из самых напряженных в мире.

Далеко внизу и слева показался Кале. Скоро он скрылся из виду, и появилась Булонь. Справа от меня промелькнул Дувр, затем Бичи-Хед. Внимательно глядя вперед и по сторонам, я снизился до восемнадцати тысяч футов, потом резко повернул влево и направился прямо к французскому побережью. Включить радио я не потрудился – и так ясно, что французские диспетчеры сейчас надрываются в эфире и кроют меня последними словами. Десять тысяч футов до земли.

Через несколько минут я увидел впереди Дьепп, сбросил скорость до двухсот пятидесяти узлов и начал снижаться быстрее. Над Дьеппом я пролетел на высоте семи тысяч футов: «Ил-62» уже начинал – медленно, неохотно – отзываться на движения штурвала. Шла двадцать первая минута одиннадцатого.

* * *

На участке шоссе 27 от Дьеппа до Руана имеется пост контроля скорости, и сегодня на посту дежурили двое жандармов. Оба сидели на своих «Мото Гуцци» с литровыми движками, и один просвечивал дорогу позади себя «Васкаром». Дорога была двухполосная, широкая, прямая, как стрела, и совершенно пустая: зимой по ней почти никто не ездил.

За спинами у жандармов простиралось пшеничное поле, а по полю, таща за собой большой крытый прицеп, тарахтел трактор – новенький «Рено». На трактор жандармы не обращали никакого внимания: взгляды их были прикованы к серебристому спортивному автомобилю: тот мчался явно быстрее разрешенных ста сорока километров. Жандарм с «Васкаром» поднял радар, тщательно прицелился и нажал на рычажок. Стрелка измерителя скорости мигом перемахнула за сто сорок, затем за двести, где шкала заканчивалась.

Водитель спортивного автомобиля «Астон Мартин DBS Вэнтидж» крепко сжимал вспотевшими руками руль. Детектор радара на приборной доске громко пискнул, когда он проскочил на скорости сто сорок пять миль в час мимо грузовика с прицепом, – и сразу за ним водитель увидел двоих жандармов на мотоциклах.

Недолго думая, он переключился с пятой передачи на четвертую и вдавил в пол педаль акселератора. Машина прыгнула вперед, ускорение вдавило водителя в кожаное сиденье, стрелка спидометра метнулась к отметке «сто шестьдесят пять». На долю секунды он позволил себе бросить взгляд в зеркало и увидел, что полицейские срываются с места и мчатся за ним; еще пара секунд – и они превратились в едва видимые точки на горизонте. Скорость все увеличивалась: сто семьдесят. сто семьдесят пять. сто восемьдесят. наконец сто восемьдесят пять. В окне промелькнул оранжевый «Ситроен» – воздушной струей от «Астон Мартина» его едва не снесло с дороги. Водитель откинулся на сиденье: он наслаждался быстрой ездой, наслаждался мощным автомобилем, послушным каждому его движению, – и наслаждение было тем острее, что за эти гонки по сельской местности ему очень хорошо заплатили.

В полутора милях от него, отчаянно воя сиренами, мчались по шоссе два «Мото Гуцци». А в полумиле за ними грузовик с прицепом, с номерами Монтелимара, вдруг повел себя очень странно: развернулся поперек дороги, сдал назад, полностью перегородив шоссе, и остановился.

* * *

Я сбросил скорость до ста сорока узлов. Сигнализатор сваливания пищал теперь непрерывно. Самолет почти не слушался штурвала. Подо мной простиралось широкое пустое шоссе. Вот появился грузовик с прицепом – как раз там, где нужно. Мы пронеслись едва ли в пятидесяти футах над крышей прицепа: я выпустил закрылки и шасси. Массивный нос «ИЛа» стремительно приближался к асфальту. Мы садились – нет, падали. Изо всех сил я тянул штурвал на себя, чтобы выровнять нос, и крутил руль, удерживая самолет в горизонтальном положении. «Сейчас! – думал я. – Вот сейчас!..» Я оттолкнул от себя все четыре рычага тяги: самолет рванулся вперед – и в тот же миг шасси мягко коснулось земли. Уже поздравляя себя с успехом, я потянул рычаги на себя; однако, к моему изумлению, самолет снова подпрыгнул на несколько футов в воздух и приземлился на шоссе так, что от удара у меня сотряслись все кости. Снова мы подпрыгнули и грянулись оземь и снова – и на этот раз, к огромному моему облегчению, остались на земле. Со страшной скоростью самолет летел вперед по шоссе: несколько мгновений спустя нос его опустился, и носовое шасси коснулось земли. Я выждал еще несколько секунд, затем перевел рычаги подачи газа на полную реверсивную тягу и изо всех сил нажал на тормоза.

Скорость на спидометре начала падать: сто двадцать. сто. восемьдесят. семьдесят. шестьдесят. Я резко повернул самолет направо – прочь с дороги, в поле, и остановился в сотне ярдов от трактора с прицепом, направляющегося прямиком к нам.

Я включил интерком.

– На борту самолета детонаторы, через четыре минуты они взорвутся. Откройте все выходы, включая аварийные, выходите из самолета и бегите как можно дальше! Любой, кто попытается войти в рубку, будет убит на месте. Слава Израилю! Свободу евреям Советского Союза!

Задний борт прицепа откинулся, и взгляду предстал вертолет «Аэроспатиаль Пума», а за ним еще два. Все машины гордо несли на бортах надпись золотыми буквами: «Французский вертолетный транспорт».

Трактор и трейлер остановились у хвоста самолета. В трейлере, среди прочего, лежал свежий труп с новенькими зубными протезами. Должно быть, ни одному мертвецу на свете не посчастливилось получить такие тщательно изготовленные вставные зубы, как этому безвестному бедолаге, поступившему к нам из анатомического отделения «Слона и замка». Труп принадлежал солдату, умершему от сердечного приступа. Свое тело он завещал на благо родины – и теперь, быть может, с гордостью взирал на себя с небес, довольный тем, что стал, пусть и посмертно, важным участником секретной операции.

Вставные челюсти трупу подарили для того, чтобы легче было его идентифицировать. Во всем до мельчайших деталей они соответствовали зубной формуле сэра Айзека Квойта – и я чертовски надеялся, что на борту самолета, за штурвалом которого сейчас сижу, сэр Айзек все-таки найдется.

Один за другим пассажиры выпрыгивали из самолета и бежали через поле, причем замглавы КГБ Стачинов бежал быстрее всех. Не таким уж крутым парнем он оказался, и похоже было, что дома его ждет нелегкое объяснение с начальством.

Послышался стук в дверь рубки: три быстрых удара, пауза, два помедленнее, пауза, еще три быстрых. Я открыл. На пороге стояли двое французских фермеров в синих джинсовых комбинезонах. Однако от обычных фермеров их разительно отличали пистолеты-пулеметы «Стерлинг» в руках и балаклавы, скрывающие лица.

– Можно идти, сэр. Мы нашли сэра Айзека.

– И где он был?

– В грузовом отсеке. В переносном курятнике, среди двух тысяч кур.

Еще две минуты, и три «Пумы» взмыли в небеса. Я смотрел вниз: на обнаженное поле, на раскинувшуюся посреди поля серебристую птицу с красными звездами на крыльях и серпом и молотом на хвосте, на толпу людей, что, словно перепуганные муравьи, толпились в нескольких сотнях ярдов от самолета. Вдруг из окон самолета вырвались два оранжевых языка пламени, за ними повалил густой дым. Огонь, словно лезвие ножа, полыхнул по всей длине огромной машины, и самолет скрылся в клубах дыма и пламени. Я взглянул на человека рядом – высокого крупного мужчину с девятидневной щетиной, в измятой одежде, с изумленным и растерянным взглядом.

– Не волнуйтесь, сэр Айзек, – сказал я бодро, – через несколько часов будете дома!

Квойт слабо улыбнулся. Пожалуй, не улыбнулся бы вовсе, знай он, что официально объявлен погибшим и еще довольно долго ему предстоит оставаться «живым мертвецом».

Одна «Пума» оторвалась от нас и направилась на юго-восток, к центру Франции. Другая – на восток, в сторону Германии. Мы летели на север, к Ла-Маншу. Далеко на западе, посреди пролива, вдалеке от бдительных взоров французских пограничников, нас ожидал катер с мощным мотором, принадлежащий корабельной Службе специального назначения. Рано или поздно «Французский вертолетный транспорт» получит назад два из трех своих вертолетов. Один найдут брошенным в Германии, другой – в Центральной Франции. Судьба третьего останется неизвестной вплоть до дня, когда осушат Ла-Манш.

Под нами скользило французское побережье. Я взглянул на часы: без восьми минут двенадцать по английскому времени. В редакции «Франс-суар» сейчас надрывается телефон: если редактор новостного отдела уже снял трубку, неизвестный корреспондент, задыхаясь от волнения, рассказывает ему о том, как Израильский фронт свободы, новая организация, поставившая себе целью добиться свободного выезда евреев из СССР, угнала и взорвала советский пассажирский самолет. И это лишь первая успешная операция отважных борцов за права еврейского народа! Плохо придется Советскому Союзу, если Политбюро не поспешит выполнить их требования.

Не пройдет и суток, и весь мир прочтет об этом в газетах или услышит в новостях. Любопытно, сколько людей догадается, что Израильского фронта свободы нет и никогда не было? Что название это изобретено на совещании на пятом этаже неприметного дома по Карлтон-Хаус-террас, а роли евреев-фанатиков сыграли четырнадцать десантников из спецназа МИ-5 – и один чертовски усталый, голодный и невероятно вонючий шпион?

Глава 10

Было десятое ноября, и температура в Адамсвиле, штат Огайо, составляла минус два градуса по Цельсию. Отопление под полом работало на полную мощность; тихое бульканье горячей воды в трубах оставалось единственным звуком в кабинете Гарри Слэна.

Сам Слэн сидел у себя за столом. По дороге в офис он чертовски замерз и еще не отогрелся.

В окне, снизу покрытом ледяными узорами, виднелся тусклый красный шар солнца над заснеженной равниной – и грузовичок, что, отчаянно пыхтя и мигая фарами, поднимался по шоссе в гору.

На столе у Слэна лежала большая стопка писем. Он обожал разбирать почту – особенно любил письма, по конвертам которых трудно определить, от кого они и о чем. Вдруг какой-нибудь анонимный благотворитель пришлет ему однажды чек на миллион долларов? Маловероятно, конечно, но вдруг.

Третьей в стопке оказалась открытка от коллеги, отдыхающего сейчас на Гавайях: белая полоска песчаного пляжа и яхты, лениво покачивающиеся на волнах. По лицу Слэна расплылась широкая улыбка – вспомнился долгий уик-энд на «Шансон-II». Почти два месяца прошло с того потрясающего, невероятного, немыслимо распутного, исполнившего все его потаенные желания, словом – с самого чудесного уик-энда в его жизни. Порой Гарри даже играл с мыслью написать Эве, но не решался – не дай бог, секрет раскроет его жена Миртл. Однако за прошедшие шесть недель он не раз замирал с открытыми глазами, откинувшись на спинку стула, и сознание его устремлялось далеко-далеко, на борт роскошной яхты под теплым средиземноморским солнцем, к немецкой красавице, раскинувшейся на мягких подушках королевского ложа, к ее крепкому и гибкому телу, упругой груди, влажному лону, умелым пальцам и язычку.

Фантазии Слэна прервал стук в дверь. На пороге стоял Мэтт Кросник, главный инженер завода АКПИ в Адамсвиле. По четвергам директор и главный инженер вместе обходили завод.

– Доброе утро, Мэтт, – поздоровался Слэн.

Начал было подниматься на ноги – и замер на полдороге, ощутив, что густо краснеет. Подняться из-за стола – по крайней мере, на глазах у постороннего – было для него сейчас смерти подобно: он был чертовски возбужден и понимал, что даже мешковатые брюки этого не скроют.

– Доброе утро, Гарри. – Мэтт бросил на него недоуменный взгляд и добавил: – Вижу, ты еще не закончил с почтой. Может, мне зайти минут через десять?

– Нет-нет, что ты! – поспешно ответил Слэн, более всего на свете желая именно того, чтобы Кросник вышел и зашел минут через десять. – Не беспокойся!

Согнувшись почти вдвое, он встал, застегнул пиджак, сунул руки глубоко в брючные карманы и бочком выбрался из-за стола. «Что это с ним? – подумал Кросник. – Радикулит, что ли?»

На адамсвильском заводе АКПИ трудились девятьсот тридцать человек. Уже пятнадцать лет работали они с гексафторидом урана – радиоактивным газом, создавая на его основе топливо, которому предстояло около года провести в активной зоне ядерного реактора, затем от полугода до года – на дне охладительного бака, а затем на несколько столетий скрыться в тяжелых радиационно-стойких контейнерах и упокоиться на дне океана или глубоко под землей. И за все эти годы ни один человек на заводе не погиб, не пострадал, не получил даже малейшей передозировки. Показателями безопасности своего производства Слэн гордился – и по праву.

После утренней проверки директор и главный инженер отобедали в столовой, затем Слэн вернулся в кабинет, сел за стол и продолжил разбирать почту. Где-то в середине стопки обнаружился большой белый конверт, адресованный ему и помеченный: «Конфиденциально, лично в руки». В углу конверта виднелась нью-йоркская марка, больше никаких особых примет не было. Интересно, кто бы мог это прислать. Никаких версий в голову не приходило. Слэн вскрыл конверт ножом для бумаги. Первой выпала оттуда записка, отпечатанная на машинке. Очень короткая. «Обращаюсь к вам по рабочему адресу, потому что плохо помню домашний. Надеюсь, этот маленький сувенир вас порадует!» Вслед за ней Слэн извлек четыре фотографии. Цветные фотографии, сделанные явно профессиональной камерой и фотографом, который, судя по четкости изображения, отличной композиции, глубине резкости и верности цветопередачи, свое дело знал.

На первом фото Гарри Слэн, совершенно голый, лежал на королевской кровати в обнимку со сногсшибательной обнаженной брюнеткой. На второй Слэн, снова голышом, стоял, согнувшись, посреди каюты, а та же брюнетка – обнаженная, если не считать высоких желтых сапог, – хлестала его веревкой по спине. При этом воспоминании Слэн поморщился: не от того, что его выпороли, а от того, что три недели после этого исхитрялся не поворачиваться к жене голой спиной. На третьем снимке Слэн и все та же красотка сидели вдвоем в кресле-качалке, судя по всему, на палубе яхты: за ними простиралось сапфировое море, а вдали, на горизонте, просматривались легко узнаваемые очертания французского порта Сен-Тропе. Приглядевшись, можно было заметить, что плавки у Гарри Слэна спущены до колен, а девица ласкает двумя пальцами его восставший пенис. На четвертой фотографии Слэн и девица занимались любовью в кабине, стоя на четвереньках, «по-собачьи».

Гарри побелел, как стенка, руки затряслись. Два месяца он был убежден, что Дейк Шледер пригласил его провести уик-энд у себя на яхте лишь по одной причине – хочет купить АКПИ и решил заранее познакомиться с одним из самых ценных своих будущих работников. Пожалуй, Слэну показалось немного странным, что на яхте собралось столько людей из атомной индустрии, однако рядом была Эва, так что он почти ничего вокруг не замечал и на беседы с другими гостями времени не тратил. Вернувшись домой, он начал покупать «Уолл-стрит джорнал», листал страницы и, встретив где-нибудь упоминание одной из компаний Шледера или его самого, расплывался в улыбке, гордясь знакомством с великим человеком.

Однако сейчас улыбаться Слэну вовсе не хотелось. «Обращаюсь к вам по рабочему адресу, потому что плохо помню домашний.» Что это такое? От кого?! «Надеюсь, этот маленький сувенир вас порадует!» Может быть, прислал сам Дейк Шледер? Да что он, с ума сошел?! Всю почту в доме Слэнов вскрывала Миртл – с тех самых пор, как коллега шутки ради прислал Гарри подписку на порнографический журнал. Миртл была чертовски ревнива и подозрительна, твердо уверена, что все женщины в Адамсвиле только и мечтают переспать с ее мужем, и не раз предрекала Гарри, не скупясь на зловещие подробности, что сделает с ним, если однажды узнает о его измене.

Слэн сунул фотографии в ящик стола. Потом достал оттуда, прошел с ними к шкафу с пустыми папками и сунул в папку с надписью «Личное». Подумав, переложил в другую папку, с надписью «Внешние контакты – заморожены». Подумал еще, достал и оттуда, еще раз внимательно просмотрел, порвал на мелкие клочки и сжег в пепельнице.

Перечитал записку в поисках какого-нибудь ключа к разгадке. Ключей не было. Записку он тоже порвал на клочки и выбросил в мусорное ведро.

Это что, шутка? Если так, то чертовски странная. И кто бы мог так «пошутить»? Ни с кем из гостей на яхте он не сдружился. Требования денег в записке не было. Вообще ни намека на какие-либо требования. Чего ждать дальше, Гарри Слэн не понимал. Однако ясно было, что этим дело не кончится.

Глава 11

На пятом этаже дома 46 по Карлтон-Хаус-террас шло совещание, и тому, кто захотел бы обернуться мухой на стене и послушать, о чем речь, пришлось бы обзавестись противотуманными фарами – такой густой сигаретный дым стоял вокруг массивного овального стола красного дерева.

Все четыре стены – под тяжелыми дубовыми панелями – были проложены в несколько слоев звуконепроницаемым материалом. Во избежание иных путей прослушки в комнате для совещаний не было окон.

С дальней стены сурово взирал на присутствующих портрет королевы; над ним покоились два скрещенных флага – «Юнион Джек» и флаг Святого Георгия. Эти декорации призваны были вселять в сердца участников совещаний благоговение и трепет – и, как правило, достигали своей цели. Все, кто сидел за столом, помнили, что служат королеве и своей родине.

Во главе стола сидел Файфшир. Еще пять из четырнадцати мест занимали Питер Нетлфолд, командир С-4, сэр Уильям Этлинг, генеральный директор МИ-6, Киран Росс, министр внутренних дел Великобритании, сэр Айзек Квойт и я. Все мы слушали Файфшира.

– В ходе Второй мировой войны, – говорил шеф, – от атомных бомбардировок погибли сто сорок тысяч человек. Восемьдесят пять тысяч из них умерли мгновенно или в течение нескольких часов после того, как на японские города упали бомбы, остальные – в течение следующих нескольких месяцев. Но это не всё. Много тысяч людей, проживавших в Хиросиме и Нагасаки во время бомбардировки, в дальнейшем умерли безвременной смертью. Множество женщин – не только беременных во время бомбардировки, но и забеременевших много лет спустя – родили недоношенных или изуродованных детей. По оценкам медиков, в результате бомбардировки одной только Хиросимы оборвались или понесли серьезный и необратимый ущерб четверть миллиона человеческих жизней.

– Сколько умерших в Хиросиме погибли именно от атомного взрыва? – спросил министр внутренних дел Киран Росс.

– Трудно сказать точно, – ответил Файфшир, – однако принято считать, что из восьмидесяти пяти тысяч человек, погибших сразу после взрыва, двадцать процентов умерли от самого взрыва, а остальные – от полученной смертельной дозы радиации.

Он глубоко затянулся гаванской сигарой, выпустил жирный клуб дыма и продолжил:

– Воздействие радиации состоит, прежде всего, в разрушении тканей организма. Перестают функционировать внутренние органы, отказывает пищеварительная система, выпадают волосы, начинается неукротимая рвота, страдает мозг – соответственно, начинаются бред и галлюцинации. Приятного во всем этом мало, и самое печальное, что человеку, подвергшемуся воздействию больших доз радиации, практически невозможно помочь. Во всем, что касается радиоактивного облучения, в медицине у нас еще царит средневековье. Вторичные эффекты облучения развиваются медленнее, но действуют, пожалуй, еще страшнее. Эти эффекты порождает радиоактивное облако, образующееся в воздухе после взрыва. Вторичная радиация может сохраняться очень долго. Например, у стронция-девяносто, который поражает костную ткань и вызывает рак костного мозга, период полураспада составляет двадцать восемь лет. Йод-сто двадцать восемь, утечка которого произошла в пятьдесят седьмом году в Уиндскейле, поражает щитовидную железу. Период полураспада у него – лишь восемь дней. А вот у радия-двести двадцать шесть, также поражающего костную ткань, период полураспада составляет тысячу шестьсот двадцать лет. Плутоний-двести тридцать девять поражает половые органы, вызывает выкидыши, пороки развития и мутации у новорожденных на протяжении нескольких поколений после облучения. При контакте с воздухом плутоний-двести тридцать девять спонтанно возгорается и переходит в двуокись плутония. Стоит вдохнуть пылинку двуокиси плутония – всего одну, – и крохотная частичка плутония попадет в клетку, будет спать там на протяжении пятнадцати лет, а спустя пятнадцать лет проснется и вызовет неконтролируемое деление клетки – рак легких, говоря простым языком. И срок полураспада плутония составляет двадцать четыре тысячи лет.

Слушатели молчали.

– Естественно, в большинстве случаев серьезность и первичного, и вторичного воздействия зависит от полученной дозы облучения. Небольшое радиационное воздействие может повысить риск заболеть раком, например на одну тысячную, – не так уж много, учитывая, что от рака и так умирает каждый четвертый человек на земле. Однако, как я уже упоминал, не всегда маленькие дозы безобидны: одной-единственной частицы двуокиси плутония может быть вполне достаточно. Вы даже не узнаете, что вдохнули эту частицу. Радиацию невозможно ни увидеть, ни услышать, ни ощутить – только определить счетчиком Гейгера. Убийственный потенциал радиации по-настоящему пугает, и именно поэтому количество радиоактивных веществ, заключенных в атомных реакторах, вселяет в меня тревогу. Бомбу, убившую в Хиросиме сто сорок тысяч человек в течение месяца, приравнивают к пятнадцати килотоннам – по современным стандартам, это совсем немного. В ядре средних размеров атомного реактора, из тех, какие работают сейчас по всему миру, находится в семьсот раз больше радиоактивных веществ, чем в «Малыше», сброшенном на Хиросиму.

Файфшир опустил глаза на свой раскрытый блокнот.

– Согласно вычислениям, подготовленным для меня специалистами, содержимого всего одного реактора хватит, чтобы убить восемьдесят четыре миллиона человек – иными словами, все население Британских островов, Канады и Австралии, и еще десять миллионов останется. А сейчас на одних только Британских островах работают шестнадцать атомных электростанций и в общей сложности сорок два реактора. И это не считая других ядерных комплексов – например, таких топливоперерабатывающих заводов, как Уиндскейл. В Канаде тринадцать реакторов, в США – двести четыре. Думаю, все вы помните пожар в Уиндскейле в пятьдесят седьмом году, вызвавший выброс в атмосферу радиоактивных изотопов. В результате миллион галлонов молока от коров в радиусе двухсот квадратных миль пришлось просто вылить. А ведь это был, можно сказать, совсем незначительный инцидент! И до сих пор местные жители сообщают о резком росте случаев рака в округе. Впрочем, статистики у нас нет, так что подтвердить или опровергнуть эти данные невозможно. В последнее время я разговаривал со многими видными учеными в сфере атомной энергетики, в том числе и с сэром Айзеком. Одни из них выступают за ее расширение и развитие, другие – против.

Каждому я задавал один и тот же вопрос: каковы будут немедленные, среднесрочные и долговременные последствия взрыва атомного реактора? Я просил ученых сосредоточиться на трех системах, используемых у нас в стране: магноксовых реакторах, реакторах с газовым теплоносителем и реакторах с водяным охлаждением. Последних у нас сейчас всего два – в Сайзуэлле и в Хантспил-Хеде, но это самая распространенная система во Франции и в США, и строительство других таких же реакторов планируется и у нас. Каждый из десяти ученых, с которыми я говорил, начинал свой ответ с одной и той же оговорки: мы, мол, не знаем точно, что произойдет в случае взрыва и можем говорить об этом только предположительно. Вдумайтесь, джентльмены. Мы не знаем, что произойдет! Много ли вам известно рукотворных катастроф, результаты которых невозможно предсказать?.. Далее ученые говорили, что взрыв атомного реактора приведет к катастрофе, масштаб которой будет зависеть от типа и силы взрыва – то есть от того, вызван ли взрыв какими-то внутренними неполадками в реакторе или взрывным устройством, а также от силы и направления ветра и от погодных условий в целом. Если пассажирский лайнер, полный людей, рухнет на город, погибнут все, кто находился в самолете, и все, кто был на земле на расстоянии двухсот ярдов от падения; но дальше этого дело не пойдет. Если автомобиль потеряет управление, возможно, погибнут водитель и пассажиры, возможно, те, кто окажется у него на пути; но на том все и кончится. Если террорист взорвет бомбу посреди улицы, погибнут или будут ранены те, кто в этот момент находился рядом. Не более того. Однако атомные реакторы – совсем другая история. В компьютер Комиссии по изучению атомной энергии было введено большое количество данных – и вот к каким выводам пришла машина.

Файфшир сделал паузу на несколько секунд, снова зажег сигару, затем пододвинул к себе компьютерную распечатку и начал читать вслух:

– Худший из возможных вариантов развития событий возможен при направленном взрыве атомного реактора с помощью ядерного взрывного устройства. При скорости ветра пятнадцать миль в час размеры радиоактивного облака в течение часа достигнут пятнадцати миль в длину и сорока пяти миль в ширину. Через три часа облако достигнет сорока пяти миль в длину и девяти миль в ширину: всех, проживающих на этой территории, ожидает немедленная смерть. В дальнейшем радиоактивность останется смертельной для всех, кто попытается проникнуть на эту территорию, в течение по меньшей мере четырех недель; на срок в сто лет эта территория останется непригодной для проживания. Через двадцать четыре часа облако достигнет трехсот шестидесяти миль в длину и восьмидесяти миль в ширину. Пятьдесят процентов людей, оказавшихся у него на пути, умрут в течение десяти лет, если не будут немедленно эвакуированы сроком не менее чем на год. На зараженной территории потребуются долговременные ограничения на выращивание сельскохозяйственных культур, а производство молочных продуктов здесь придется запретить навсегда. Радиоактивное облако продолжит распространяться; в целях безопасности рекомендуется эвакуировать всех людей в радиусе от одной тысячи до двух тысяч миль от эпицентра взрыва на срок от одного до шести месяцев.

Файфшир отложил распечатку.

– Возьмем только первые двадцать четыре часа. Всех, кто проживает в зараженной зоне, необходимо эвакуировать не менее чем на год. Общий размер зараженной зоны приближается к тридцати тысячам квадратных миль. Если вы сейчас пытаетесь представить себе, сколько это, я подскажу: общая площадь Англии, Шотландии и Уэльса составляет всего восемьдесят девять тысяч квадратных миль.

Он немного помолчал.

– Цифры эти основаны не только на математических расчетах, но и на фактических данных. Мы заложили в компьютер сведения о предыдущих утечках радиации и атомных взрывах, включая взрыв отработанного ядерного топлива на Кыштымском полигоне на Урале в пятьдесят седьмом году. Взрыв был сравнительно слабым, однако полностью опустошил территорию в пятьсот квадратных миль. Погибли несколько тысяч человек, и тысячи продолжают умирать от воздействия радиации по сей день. Через десять лет после взрыва женщинам, проживающим вблизи Кыштыма, все еще настоятельно рекомендовали в случае беременности делать аборт. И сейчас, больше чем через четверть века после взрыва, на шоссе, пересекающих эту территорию с севера на юг, стоят огромные дорожные знаки, призывающие водителей ехать со скоростью не менее тридцати миль в час, держать окна закрытыми и ни в коем случае не выходить из машины. Кроме того, мы внесли в компьютер данные о передвижениях облаков вулканического пепла после извержений вулканов в последние три десятилетия. Существует немало документированных сведений о выпадении облаков пепла за десятки тысяч миль от вулканов. Думаю, эту распечатку можно считать достаточно надежным источником информации. Сэр Айзек согласен с содержащимися в ней выводами как в целом, так и в частностях.

Квойт кивнул. Сейчас он выглядел куда более собранным и хладнокровным, чем неделю назад, когда его извлекли из переносного курятника в грузовом отсеке «ИЛа».

– В случае, если события будут развиваться по худшему сценарию – пусть даже взорвется только один реактор, – от нас потребуется эвакуировать большую часть жителей Соединенного Королевства в течение нескольких часов. Это невозможно. Некоторым подспорьем могут стать бомбоубежища, однако система фильтрации воздуха в них не рассчитана на мельчайшие радиоактивные частицы. Бомбоубежища предназначены для защиты от атомных бомб – от радиации после взрыва на АЭС они не защитят. Основное различие здесь в том, что радиоактивные осадки при взрыве ядерного реактора намного мельче. Фактически они растворяются в воздухе, отфильтровать их крайне сложно, если вообще возможно. Куда попадает воздух – как бы хорошо он ни был отфильтрован, – туда попадут и радиоактивные осадки. Полностью защищены будут только укрытия с собственной независимой системой воздухоснабжения. Вторая проблема в том, что после ядерной атаки радиоактивные осадки держатся в воздухе до нескольких недель; именно столько времени после взрыва людям опасно выходить на открытое пространство. Но при взрыве ядерного реактора этот период продлится намного дольше. Всего двадцать четыре часа ветра – и людям с подветренной стороны придется сидеть в укрытиях не меньше года. Причем мы говорим лишь о крошечном меньшинстве, которое в этих укрытиях поместится и которому хватит хранящихся там припасов. Если же говорить о большинстве, то мы сталкиваемся с еще одной неразрешимой проблемой. В результате радиоактивного заражения большая часть английской почвы на много лет станет непригодна для сельского хозяйства. Мы знаем, что эвакуировать все население Англии невозможно; но если люди останутся здесь – и выживут, – точно так же невозможно будет их прокормить. Таков результат взрыва одного – всего лишь одного – из сорока двух ядерных реакторов на шестнадцати атомных электростанциях, расположенных на нашем острове.

Файфшир стряхнул с сигары пепел.

– Я зачитал вам худший сценарий развития событий. В случае обычного взрывного устройства или же взрыва в результате внутренних проблем реактора, вызванных диверсией, радиационная опасность значительно снизится. Однако нам с вами стоит готовиться к худшему – а если события пойдут лучше, чем мы ожидаем, видеть в этом приятную неожиданность. Многие утверждают, что взорвать реактор и вызвать серьезную утечку радиации невозможно. На мой взгляд, это прямые потомки тех, кто уверял, что «Титаник» просто не способен утонуть. Далее, на основании имеющихся у меня данных я прихожу к выводу, что где-то за этими стенами есть люди, планирующие взрывы или диверсии на одной или нескольких атомных станциях – не только наших, но и на АЭС в других странах. Три атомные электростанции расположены на северном побережье Франции. Если одна из них взорвется, когда ветер будет дуть с юга, значительная часть нашей страны окажется в серьезнейшей опасности. Похищение сэра Айзека русскими – история серьезная, очень серьезная. Нам необходимо рассмотреть все возможные мотивы и принять все возможные меры, чтобы себя обезопасить.

Присутствующие в комнате молча кивали. Я взглянул на сэра Айзека: лицо его было напряженным, даже угрюмым. С того момента, когда на прогулке за спиной у него возник фургон, и до того, как в переносной курятник заглянул человек в балаклаве и крикнул: «Всё в порядке, сэр Айзек, теперь вы в безопасности!», – он пребывал в наркотическом полузабытьи, плохо понимая, где находится и что с ним делают. Вернувшись в Англию, сэр Айзек поступил в распоряжение следователей МИ-5: его погружали в многочасовой гипнотический сон и пытались извлечь из глубин памяти – так мягко и аккуратно, как только могли (что оперативникам МИ-5 обычно не свойственно), – описания похитителей, мест пленения, студии, где снималась видеозапись, еды, которой его кормили, вкуса воды, которую он пил, тарелок, чашек, вилок – всего, вплоть до надписи «Томас Краппер и сыновья», выгравированной на фарфоровом подножье унитаза в уборной. Но вспомнить сэру Айзеку удалось очень немногое – разве что кудахтанье кур, его невольных соседей в самолете.

– Сэр Чарльз, как вы полагаете, зачем Советы похитили сэра Айзека? – поинтересовался министр внутренних дел.

– Есть множество версий. Первая: просто для того, чтобы мы не расслаблялись. Время от времени русские подкидывают нам такие задачки. Нередко стараются отвлечь внимание Запада от того, что происходит в самом Советском Союзе – от судов над диссидентами до разгрома какой-нибудь религиозной секты. Хотя, думаю, сейчас дело не в этом.

– После выпущенной Би-би-си телепрограммы, конечно, расслабиться было трудновато! Министр энергетики чуть шею мне не свернул за то, что мы позволили ей выйти в эфир.

Файфшир широко улыбнулся.

– Так ему, бедняге, пришлось всерьез отвечать на вопросы об атомной энергии? Что ж, от этого вреда не будет. Два года он уже сидит в своем кресле, пора бы хоть книжки какие-нибудь по теме почитать.

С этими словами мой шеф отвернулся от министра внутренних дел и обвел взглядом всех нас, на миг останавливаясь на каждом по очереди.

– Вторая версия: русских беспокоят мировые запасы урана. Нам известно, что резервы урана на территории СССР весьма велики, однако в последнее время источники разведки сообщают, что из-за своего географического расположения эти запасы обладают низкой экономической ценностью: разрабатывать их в промышленных масштабах практически невозможно. На сегодня у Советского Союза имеется сорок семь действующих атомных реакторов; через пять лет это число увеличится втрое. Русским надо откуда-то брать уран. Быть может, они считают, что, если возбудят на Западе антиядерную лихорадку и сумеют добиться сокращения наших ядерных программ, больше мирового урана достанется им. Но пока все это пустые догадки; чтобы понять, что задумали русские, необходимо добавить в картину новые факты. Расскажу и о них. Первую хоть сколько-нибудь внятную информацию о готовящихся диверсиях мы получили от араба по имени Ахмед, встретившегося с Флинном в мужском туалете гостиницы «Ройял Ланкастер». К несчастью, Ахмед был убит и не успел сообщить ничего конкретного. На этот раз, для разнообразия, убил его не Флинн.

За столом усмехнулись; лишь министр внутренних дел не улыбнулся, а смерил меня свирепым взглядом. Должен признаться, не слишком-то приятно, что Файфшир изображает меня каким-то штатным палачом.

– Информация, сообщенная мистеру Флинну, – продолжал Файфшир, – прежде всего касалась одного из наших оперативников в Ливии. Он внедрился в тренировочный лагерь террористов, однако был разоблачен и, насколько можно судить по словам информатора, погиб. Далее, информатор произнес название «Операция Ангел». По его словам, это как-то связано с атомными электростанциями, причем во многих странах. Ничего больше вы от него не услышали, верно, Флинн?

– Так точно, сэр. Он сказал, что будет взорвано много атомных электростанций, по-видимому, в нескольких странах.

– Его убили, когда вы были рядом? И вы не смогли его спасти? – требовательно спросил Росс.

– Возможно, смог бы, если б находился с ним в одной туалетной кабинке, – ответил я.

Росс снова смерил меня свирепым взглядом, а Файфшир подавил усмешку.

– Убийца этого араба, – продолжил он, – бежал вместе с еще тремя людьми в автомобиле. Флинн погнался за ними – и в результате некоторой беспечности с его стороны все четверо нашли безвременную смерть под колесами грузовика.

И снова засмеялись все, кроме Кирана Росса. Определенно, чем-то я ему не нравился.

– Ливийцы заявляют, что погибшие – высокопоставленные политики и дипломаты, однако, судя по данным из наших источников, речь идет об обычной банде наемных убийц.

Файфшир поймал мой взгляд и подмигнул. Нет, иногда старик все-таки не так уж плох.

– Произошедшее заставило нас обратить самое пристальное внимание на британские атомные электростанции и другие отрасли атомной энергетики. Вскоре после этого инцидента инспектор систем безопасности Управления по атомной энергетике Соединенного Королевства, человек по имени Хорас Уэлли, получил приглашение провести выходные на яхте на юге Франции. Приглашение не от кого иного, как от Дейка Шледера, известного немецкого предпринимателя. Шледер – человек, которого мы постоянно держим в поле зрения. Свой бизнес он ведет, что называется, на грани фола, и время от времени за ним замечаются подозрительные контакты. В последние два года Шледер серьезно интересуется атомной энергетикой, хотя и не в нашей стране. На увеселительную прогулку он собрал у себя на яхте целую дюжину гостей из пяти стран: США, Канады, Франции и Испании, а мистер Уэлли представлял там Великобританию. Судя по обилию на борту выпивки и красоток, все оттянулись на славу. Разумеется, вполне возможно, что Шледер просто хотел получить у этих людей информацию о состоянии атомной энергетики в их странах. Гости его были из разных областей: кто-то работает на государство, кто-то – на частную индустрию. А дальше исчез сэр Айзек. Прямой связи между этими событиями мы не видели – до тех пор, пока мистер Флинн, следя за Уэлли, не увидел, как тот получил от своего контакта в Уэльсе видеокассету и отвез ее на Би-би-си. Эта видеопленка и вышла в эфир в прошлый понедельник. Ну, и последний на сегодня эпизод этой истории – спасение сэра Айзека с самолета Аэрофлота.

– Вы полагаете, сэр Чарльз, – заговорил Питер Нетлфолд, командир С-4, – что русские планируют серию диверсий на атомных электростанциях по всему миру?

– Вчера мы получили доклад из ведомства сэра Уильяма. – Файфшир имел в виду МИ-6 – организацию, к которой в обычных обстоятельствах не проявлял ни малейшего уважения. – Билл, может быть, вы расскажете?

Заговорил сэр Уильям Этлинг – высокий, болезненно худой человек с изможденным лицом и глубоко запавшими глазами под мохнатыми бровями. И телосложением, и неизменными черными костюмами, и особенно выражением лица он чертовски походил на сотрудника похоронного бюро.

– Название «Операция Ангел» нам известно. Впервые оно прозвучало в рапорте, полученном нами из Москвы в июле; с того времени мы слышали его еще несколько раз. Что оно означает, мне неизвестно и выяснить не удалось – хотя, поверьте, мои люди очень старались.

В Москве это название окружено завесой строжайшей секретности. Единственное, что я могу сказать точно: в последние месяцы члены Политбюро пребывают в некоем радостном возбуждении, словно ожидая чего-то значительного и весьма приятного. Вполне возможно, это связано с «Операцией Ангел». Вам, конечно, известно, что Политбюро – это группа престарелых, многоопытных, повидавших виды людей, которых не так-то легко обрадовать или воодушевить. По личному опыту знаю, джентльмены: если Политбюро чем-то воодушевлено, значит, нам с вами стоит начинать беспокоиться.

Наступило долгое молчание. Наконец его прервал Нетлфолд:

– Билл, а что вы скажете о ливийском следе?

– Что ж, Ливия – крупная база международного терроризма. У ее соседа Чада большие запасы урана, и в последнее время ливийцы достаточно массово переезжают в Чад – хотя, возможно, к нашим нынешним тревогам это и не имеет отношения. Быть может, русские намерены руками ливийцев взорвать наши атомные станции. Или же план вообще разработали другие, а русские лишь оплачивают расходы или участвуют как-либо иначе. Вариантов много.

– Заговор ИРА исключен? – поинтересовался Росс.

– На данный момент нет никаких свидетельств в пользу этого, – ответил Файфшир, – и потом, ИРА интересуется только Великобританией.

– А как насчет разведок других стран? – не отставал Росс, экспансивно взмахнув тонкими белыми руками.

Встретив Кирана Росса на улице, вы ни за что не поверите, что перед вами министр внутренних дел. «Гомик какой-то!» – скорее всего, скажете вы. Тощий, костлявый, с редеющими на макушке мышино-серыми волосами, он напоминал мальчишку-переростка. Официальные костюмы в тонкую белую полоску сочетал с яркими цветастыми галстуками, носил белые шнурованные ботинки на резиновой подошве и как-то странно подпрыгивал на ходу. Вступление в министерскую должность он счел самым подходящим поводом, чтобы наконец-то «выйти из шкафа» – и с тех пор с каждым месяцем его голос и жесты становились все более манерными. В правительстве не знали, куда от него деваться, и премьер еще не выгнал его лишь из опасения разозлить влиятельную гей-прослойку избирателей.

– Вы сообщили другим странам? – настаивал Росс.

– Пока не собираюсь, – решительно ответил Файфшир. Он тоже терпеть не мог Кирана и за глаза иначе как «попрыгунчиком» его не называл. – Сообщить об этом кому-то в иностранных разведках или же канадцам – все равно что отправить депешу прямиком в Москву. И потом, пока мы не знаем точно, о каких странах идет речь. Не хочу разворошить осиное гнездо и потерять наш, быть может, единственный шанс разобраться в происходящем, пока не стало слишком поздно. Если мы почувствуем, что нам нужна помощь, или же узнаем нечто конкретное, о чем необходимо будет их предупредить, – тогда и сообщу. А пока что будем держать язык за зубами и постараемся сами во всем разобраться.

Файфшир взглянул на директора МИ-6, и Этлинг задумчиво кивнул. Этим двоим редко случалось соглашаться друг с другом – да и просто разговаривать: оба друг другу не доверяли, и каждый считал другого неприятным соперником. За последние пятнадцать лет, при Файфшире, МИ-5 – без ведома политиков и партий – обзавелась мощным отделением внешней разведки, чьи полномочия выходили далеко за рамки первоначальной задачи по обеспечению внутренней безопасности Великобритании. Файфшир полагал, что обеспечить безопасность страны, не понимая, что делается в мире, невозможно, а информации от МИ-6 он не доверял. Также и сэр Уильям Этлинг и его предшественники были уверены, что разведка за морями бессмысленна, пока ее не дополняет эффективная разведывательная сеть у себя дома, и не желали оставлять эту часть работы в руках МИ-5. Так что эти две организации независимо друг от друга выполняли очень похожую работу, часто даже шпионили за одними и теми же людьми; разница заключалась лишь в том, что Этлинг был чуть сильнее сосредоточен на внешней политике, а Файфшир – на внутренних английских делах. И сейчас мой шеф счел нужным пригласить Этлинга на совещание, предвидя, что тот может знать нечто важное, ускользнувшее от него самого.

– Секретность, – продолжал Файфшир, – вот наше главное оружие. Русские не догадываются, что сэр Айзек жив. В самолете, именно в том месте, где держали сэра Айзека, будет найден труп. Русские сообщат французам, что это тело одного из угонщиков, еврейского диссидента…

– А французы не потребуют установления личности? – спросил Росс.

– Очень сомневаюсь. Весь этот инцидент для них крайне неприятен, особенно сейчас, когда разрядка позволила им наладить активную торговлю с Россией. Уверен, французы чертовски довольны, что дело обошлось всего одним трупом, и с радостью передадут его русским. А на случай, если установить личность покойного постараются русские и если у них есть зубная карта сэра Айзека, мы снабдили тело парочкой вставных челюстей, в точности копирующих вставные челюсти сэра Айзека. Дело оказалось несложным, поскольку своих зубов у сэра Айзека нет.

Последний покраснел.

– Не проще ли было подменить зубную карту сэра Айзека? – не унимался Росс.

– Разумеется, проще, – отрезал Файфшир; он терпеть не мог, когда сомневались в его методах – особенно когда этим занимались неприятные ему люди. – Но, судя по всему, что нам известно о русских, они не преминули обзавестись его зубной картой заранее. Мы решили не рисковать. Еще вопросы? – И он обвел взглядом слушателей.

– Да, – снова выскочил Росс. – Как русские объяснят нам смерть Квойта?

– Русские не знают, что сэр Айзек у нас. По их мнению, мы верим, что он сейчас где-то в России. Свою роль он уже сыграл, значит, дальнейшие появления на публике ему не требуются. Думаю, несколько месяцев спустя русские известят нас, что он погиб в каком-нибудь несчастном случае, скорее всего, в автомобильной катастрофе. На том и делу конец.

– Благодарю вас. Но у меня еще один вопрос. – Похоже, Росс сегодня умолкать не собирался. – Сколько, по-вашему, у нас времени и что конкретно вы намерены предпринять?

– Сколько у нас времени, я понятия не имею. Думаю, не больше нескольких недель. Теперь что касается конкретных шагов. За Уэлли установлено круглосуточное наблюдение, руководит им Флинн. Мы предполагаем, что Уэлли скоро вновь свяжется со своим контактом – человеком, передавшим ему пленку. В прошлый раз этот контакт ушел от людей Флинна; на этот раз мы его не упустим. К сожалению, о нем не известно ничего, кроме того, что он водит «Форд Капри» темного цвета с фальшивыми номерами. Сейчас мы проверяем всех владельцев темных «Фордов Капри» в Великобритании. Работа огромная. Пока что Уэлли – самая прочная наша ниточка; не сомневаюсь, куда-нибудь он нас да приведет. Еще мы приглядываем за Шледером. И надеемся, что команда сэра Уильяма в Москве сумеет раскопать что-нибудь новенькое. А в остальном, мистер Росс, – он смерил министра внутренних дел откровенно насмешливым взглядом, – нам остается лишь сидеть на своих кругленьких крепеньких задницах и ждать.

Глава 12

С совещания я вышел в глубокой задумчивости и, быть может, поэтому не уделил должного внимания сообщению на своем письменном столе. Сообщение было простое и краткое: «Звонил мужчина. Сказал, что он друг Ахмеда. Будет ждать вас за дальним столиком в конце зала на первом этаже “Ришу” в Найтсбридже, с трех часов дня».

Телефонистку, записавшую сообщение, я допросил с пристрастием, однако ничего интересного она мне не сказала. Звонил иностранец, по-английски явно говорил плохо, голос неуверенный. Все входящие звонки у нас автоматически записываются, и можно было бы прокрутить запись, но я решил не тратить время на розыск нужного звонка. Знакомых, плохо говорящих по-английски, у меня все равно нет, так что запись ничем мне не поможет. Я надел пиджак, накинул пальто и вышел из дома номер сорок шесть по Карлтон-Хаус-террас.

День выдался холодный и промозглый, моросил дождь. Я застегнул пальто доверху, сунул руки в карманы и побрел по направлению к Пэлл-Мэлл в поисках такси. К моему удивлению, знакомый рокот двигателя раздался за спиной очень быстро – всего пару секунд спустя. Обернувшись, я увидел, что к тротуару подъезжает такси с горящим огоньком «Свободно».

Я замахал рукой и сел в машину, сказав:

– К «Хэрродс».

«Ришу» находится напротив универмага, через дорогу, и сперва мне хотелось посмотреть, не околачиваются ли у его подъезда какие-нибудь подозрительные личности.

– Прошу прощения? – с сильным акцентом переспросил таксист.

Он был молод – не старше двадцати двух лет, на вид с Ближнего Востока. На запястье сверкали золотом большие наручные часы.

– К «Хэрродс», – повторил я.

– «Хэрродс»? Найтсбридж? – переспросил он.

– Правильно.

Большую и лучшую часть своих тридцати двух лет я прожил в Лондоне и ни разу не слыхал, чтобы здесь был какой-нибудь другой «Хэрродс». Но возможно, таксист владел какими-то секретами, мне неведомыми? Часы у него, кстати, «Ролекс», причем, похоже, настоящий. И такси совсем новенькое, прямо сверкает. Тоже из «Хэрродс»? Я наклонился к перегородке, отделяющей сиденье водителя от пассажиров.

– Хорошая машина, – сказал я. – Совсем новая.

– Да, – нервно рассмеялся он, – да, мой такси. Новый.

С лондонскими таксистами меня связывают странные и противоречивые отношения. Сидя за рулем, я вижу в них наглых ублюдков. Эти сукины дети никогда никого не пропускают и обязательно подрежут тебя, даже если для этого придется свернуть со своего пути. Но когда я сижу в такси, то понимаю, что передо мной настоящие асы своего дела, блистательные водители, полные справедливого презрения к жалким идиотам, что плетутся по центру Лондона со скоростью пять миль в час.

Однако сейчас моя вера в лондонских таксистов подверглась суровому испытанию. Учитывая, сколько они дерут с пассажиров за каждую милю, мы, по-моему, вправе ожидать, чтобы они хотя бы умели водить машину, могли связать пару слов по-английски и не считали, что «Хэрродсы» в Лондоне расположены на каждом углу.

Мы выехали на Пикадилли и остановились на красный свет. Что ж, по крайней мере, мой Мустафа – не дальтоник. Вдруг он открыл дверцу и выскочил наружу.

– Вы подождать, пожалуйста, совсем немного – я купить «Стандард»! – С этими словами таксист бегом бросился к газетному киоску.

Позже, размышляя об этом, я так и не смог понять, что именно меня насторожило. «Ролекс»? Полное незнание Лондона? Явный недостаток навыков вождения? Мысль о том, на кой черт газета человеку, так плохо знающему английский? Или просто то, что подъехал он как-то очень уж быстро – и это в понедельник, в четверть третьего?

В общем, я наклонился вперед и взглянул на водительское сиденье.

И увидел там ручную гранату. Без чеки.

Взрыв настиг меня где-то между дверцей и мостовой. Меня взметнуло в воздух и перебросило через ограду парка Сент-Джеймс. Машина за спиной превратилась в огненный шар, разбрасывающий вокруг себя брызги пламени.

Несколько мгновений я лежал ничком на холодной земле. Стояла страшная, неестественная тишина. Лицо жгло, ноги болели как проклятые, я жадно глотал воздух – и с каждым вздохом все сильнее злился. Попытавшись сунуть руку под пиджак, обнаружил, что ни пиджака, ни пальто на мне уже нет, нет и большей части штанов – а вот кобура с «Береттой» по-прежнему на месте. Я выхватил «Беретту», снял с предохранителя. Ну где этот араб? Где долбаный ублюдок?!

Вокруг царила тишина. Я зажал пальцами ноздри и сильно высморкался – так, что заболели уши, однако вокруг по-прежнему было тихо. Затем где-то вдалеке послышался гудок. Такси горело, треща и рассыпая искры, на дверцах припаркованного в метре от него «Форда» пузырилась и облезала краска. Продавец газет выбежал из киоска и таращил глаза на пожар.

Я оглядывался в поисках араба. Смотрел на подъезды, вверх и вниз по улице, заглядывал в машины, но с места не двигался. Ждал. Ждал хоть какого-нибудь движения. Ничего. Хорошенькая девушка застыла, глядя на меня со смесью ужаса, жалости и жгучего любопытства. Я ее понимал: мужик в голубых трусах, черных шнурованных ботинках до колен, клетчатой рубахе и с тяжелой «Береттой» в руках. Такое не часто увидишь.

Я сунул пистолет за пазуху, сообразив, что отсюда надо убираться, пока вокруг не собралась тысячная толпа. Дальше моя физиономия попадет на первую страницу вечерних газет – и не стоит даже уточнять, как это скажется на карьерных перспективах.

Я повернулся и торопливо зашагал прочь. Подзывать такси мне почему-то не хотелось.

Глава 13

«С гребаным днем рождения!» – было написано на зеркале губной помадой. Размашистым неразборчивым почерком.

Гостьи не было, ее машины – тоже, и немудрено. Я обещал, что буду дома в семь, а явился на одиннадцать часов позже. Профессия шпиона не слишком подходит для брачных уз и совсем не подходит для бурных романов, а наш роман тянул на все двенадцать баллов.

В первый раз я встретил ее у себя в постели. И первое, что заметил, – шевелюру неимоверных цветов: левая половина головы зеленая, правая оранжевая. Что делать с такой девушкой: заняться любовью или вытереть ею пыль? Так или иначе, я решил для начала – из вежливости – разбудить ее.

– Отгребись! – было первое ее слово, обращенное ко мне.

Она перекатилась на бок, и ее ноги свесились с кровати. Высокая, даже очень, выше меня.

Я еще раз осторожно потряс ее за плечо.

– Просыпайся, Зеленовласка. Ты вломилась ко мне в дом и теперь спишь в моей кроватке.

– Какой наблюдательный! – сонно пробормотала она. – И где ты шлялся столько времени?

– «Где шлялся»?! Черт побери, ты вообще кто?

– Дай мне прикурить, присядь, и я все объясню.

Говорила она с австралийским акцентом; вообще-то я его не люблю, но в ее устах он звучал мило. Я зажег сигарету, протянул ей, а сам опустился на стул в ногах кровати.

– Если так меня боишься, может, выйдешь на улицу, а я покричу в окно?

Был час ночи, я вернулся домой выпивши и не слишком хорошо соображал.

– Садись поближе, – предложила девушка, приподнимаясь и опираясь на подушку, – я не кусаюсь.

– Ни верхняя твоя часть, ни нижняя?

– Не надо смеяться над моим ростом. Я этого терпеть не могу.

Я подошел и сел рядом на кровать.

– Извини. Я не думал смеяться над твоим ростом. Я вообще не знаю, сколько в тебе росту: вижу только голову и ноги – откуда мне знать, сколько между ними?

На вид ей было года двадцать четыре: лицо свежее, словно у школьницы, с пухлыми губами и точеным подбородком на чертовски длинной шее. Чистая кожа с легким загаром, густые светлые брови, яркие голубые глаза. Макияжа почти не было, только тушь и немного румян. Впрочем, искусственные ухищрения ей и не требовались. И разноцветные волосы были совсем не к лицу. Не к этому солнечному лицу, за которое запросто можно вызвать соперника на дуэль или пырнуть кинжалом в спину.

– Кто ты такая? – спросил я.

И вместо ответа получил поцелуй. Долгий глубокий поцелуй. А потом еще и еще – примерно в сорок разных мест. и не раньше четырех часов утра смог заговорить снова.

Оказалось, она заметила меня на вечеринке – и по какой-то необъяснимой причине, одной из тех, что порой включают в женских мозгах кнопку «джекпот», решила меня осчастливить. Выскользнула в прихожую, нашла мое пальто, извлекла из кармана ключи, сделала с них восковой слепок и вернула на место. Заметив на ключах от машины бирку «Ягуара», вышла на улицу и направилась к ближайшему «Ягуару». Это был старый автомобиль, 1953 года: она решила, что мне он вполне подходит. Чтобы убедиться, потрогала радиатор. Тот был горячим, как будто машиной недавно пользовались. Значит, точно моя.

Дальше она позвонила «одному приятелю» в Скотланд-Ярд, и тот по номеру машины назвал ей домашний адрес владельца. Отправившись на Эрлс-Корт-роуд, в слесарную мастерскую, открытую допоздна, она сделала там дубликат ключей и поехала прямиком ко мне, в бывшую конюшню, а ныне жилой дом в Холланд-парк.

Как ни странно, у нас она не работала. Искатели талантов из британской разведки каким-то чудом ее пропустили. Она была хозяйкой модного фитнес-центра с солярием – из тех, куда дамы ходят сбрасывать вес и загорать под фальшивым солнцем на воображаемом тропическом острове, слушая записанный на пленку шорох тихоокеанских волн и брачные вопли обезьян.

– Откуда ты знала, что я вернусь один?

– На вечеринке было только две свободных девушки, и обе не твоего типа. Я решила, раз ты пришел один, один и уйдешь.

– Тебя я там не видел.

– Но я там была. Все мои шесть футов и три дюйма.

– Прости, не подумал взглянуть наверх.

Маленькая, но твердая рука решительно сжалась на неком дорогом для меня органе.

– Следи за языком, Макс Флинн! Шуточки о горе, которая пришла к Магомету, я слушать не хочу.

– Если ты и гора, то очень живописная! – ответил я.

Она ослабила хватку, однако руку не убрала. И еще с час после этого нам было не до разговоров.

Снова возобновила диалог именно она – и для начала больно пихнула меня в живот, вырвав из приятного забытья.

– Макс Флинн, а чем ты вообще занимаешься?

– Как? Ты до сих пор не выяснила?

– Нет. Точно знаю одно: ты не декоратор интерьеров.

– Это комплимент или оскорбление?

Она сунула мне в рот «Ротманс» и поднесла к дальнему концу сигареты платиновую «Зиппо». Затем взяла себе вторую сигарету и прикурила от моей.

– Оскорбление.

– Ну, спасибо! Знаешь, ты вообще-то в моем доме, а взломщику вряд ли стоит критиковать вкус жертвы.

– Мне нравится твой вкус, – ответила она. – В духе постъядерного холокоста. Необычно, но мне по душе.

– Уборщица заболела.

– Да? И давно?

– Года полтора назад.

– Ты не ответил на вопрос: чем занимаешься?

– Я – шпион. Работаю на МИ-пять.

Она хихикнула.

– Да ладно! Шпионы – все старые толстые коротышки в мешковатых макинтошах. А если правда?

– Работаю в компании венчурных инвестиций.

– У тебя своя компания?

– Увы, нет. Будь она моей, у меня был бы особняк в Белгравии[12], собственный декоратор интерьеров, а у дверей – дворецкий, мимо которого хрен проберешься.

– Даже я не пробралась бы?

– Даже ты, Шерлок. Ну. разве что очень ласково попросила бы тебя впустить.

– О, я умею просить очень-очень ласково! И во что же твоя инвестиционная компания инвестирует?

– В любые предприятия, где есть риск, но есть и вероятность высокой прибыли. Фирма по производству мини-компьютеров, компания с революционным методом изготовления карт, сеть магазинов самообслуживания, транспортная фирма, нефтедобывающая компания, сеть медицинских клиник, специализирующихся на спортивных травмах, завод по производству мини-тракторов, никелевая шахта в Австралии.

– А у моего папы есть шахта, – сказала она.

– Правда? И что он там добывает? Ключи от квартир, где деньги лежат?

Она не обратила внимания на насмешку.

– Нет, кажется, плутоний. Или что-то в таком роде.

– Плутоний не добывают в шахтах, это не ископаемое.

– Ну, значит, то, из чего делают плутоний. Как это называется?

– Уран?

– Да, по-моему, так! Хотя я не уверена. Он там столько всего добывает. Где-то в Намибии.

– А это, черт возьми, где?

– В Южной Африке, невежда!

– Ладно, Эйнштейн, нечего кичиться своим умом!

Она вытащила у меня изо рта сигарету и сунула в пепельницу, а другая рука ее снова отправилась в долгое путешествие по моему телу.

Вдруг в живот мне уперлось что-то холодное. На миг я напрягся. Ловушка! Меня заманили в ловушку и ударили ножом!.. Однако боли не было, холод растекался по животу, – и, приподняв одеяло, я увидел бело-голубой тюбик, из которого она выдавливала прозрачную жидкость.

– М-м, что не так? – поинтересовалась гостья, втирая крем ладонью – все ниже и ниже. Говорить стало нелегко.

– Просто не понял. что это, – сумел выдохнуть я.

– Смазка, – ответила она. – Нравится?

О да – нравилось, и еще как! Несколько минут я не понимал, что со мной сейчас будет – кончу или умру! Но все-таки выжил.

Когда я пришел в чувство, она уже дремала. Сквозь шторы лился яркий дневной свет. Она открыла глаза.

– Ты так и не сказала, как тебя зовут, – сказал я.

– А ты не спрашивал.

– Вот теперь спрашиваю.

– А ты догадайся.

На несколько секунд я глубоко задумался, прокручивая в памяти последние несколько часов.

– Кажется, понял, – сказал я.

– И как же?

– Мисс Динамит. Поэтому буду звать Дина.

* * *

Случилось это четыре месяца назад. Ко мне она пока не переехала, но проводила у меня почти все свободное время – и те немногие счастливые часы сна, что мне удавалось урвать, сократились процентов на семьдесят пять. Разумеется, Дина-Динамит не могла взять в толк, почему работа в компании венчурных инвестиций вынуждает иногда приходить домой поздно вечером, иногда – среди ночи, а иногда не приходить вовсе.

Привычные объяснения со временем теряли убедительность. Проблема для меня не новая. Сколько раз нужно сослаться на внезапную поломку машины, чтобы разумная девушка своей женской логикой дошла до простого решения: «Какого черта ты не выбросишь эту старую развалюху и не купишь себе новый автомобиль?»

Не скажу, что мне приятно слышать в адрес своего «Ягуара» эпитет «старая развалюха», но четыре месяца подряд я бессовестно сваливал вину за свои опоздания на него, так что замечание Дины в данных обстоятельствах было не лишено смысла.

Судя по посланию на зеркале, сегодня, в день моего рождения, терпению ее пришел конец. Она пообещала приготовить мне праздничный ужин; я пообещал вернуться к семи. В пять часов, как обычно, Хорас Уэлли вышел из Управления, а я отправился на Карлтон-Хаус-террас просмотреть очередной полицейский список владельцев темных «Фордов Капри». В двадцать пять минут седьмого я встал из-за стола. Время рассчитал заранее – и знал, что, выехав сейчас, ровно в семь буду дома.

И тут зазвонил телефон. Соблазн не брать трубку был велик, очень велик – но, как и многие из нас, я просто не могу уйти от звонящего телефона.

– Алло! – сказал я.

– «Дафна» не вернулась домой. Едет по эм-сорок.

– Черт!

Какого дьявола, ну почему именно сегодня?! Чертов Уэлли, ублюдок проклятый! Если его не повесят за преступления против Англии, то повешу я сам – за яйца. За преступление против моей интимной жизни.

– Вы за ним? Все трое?

– Да, сэр, не беспокойтесь.

Ага, как же! Вот тут-то самое время беспокоиться. Я уже убедился: эта команда так здорово умеет упускать подозреваемых и терять следы, что сделает состояние, показывая в цирке фокусы с исчезновением. Единственная проблема: ни одну исчезнувшую вещь они не способны вернуть назад. Никогда прежде, с самого начала своей вынужденной карьеры в МИ-5, я никем не командовал – и, должен сказать, предпочел бы и дальше работать один. Вообще большинство агентов предпочитают работать в одиночку. Понятно почему: если накосячил ты сам – хотя бы понимаешь, что произошло и в чем косяк. Однако находиться в трех местах одновременно я никак не мог, так что приходилось пользоваться услугами трех дуболомов. В любом случае, если происходит что-то интересное, я должен быть там, на линии огня. Особенно если Хорас Уэлли намерен вновь встретиться с парнем из «Форда Капри».

– Еду. «Дафна» движется с обычной скоростью?

– Да.

– Позвоните, если будут отклонения. Догоню вас у порнолавки.

«Отклонения» означали, что Уэлли свернет с шоссе. «Порнолавка» – кодовое название для Оксфорда, из-за голубого цвета зданий. Кембридж, тоже голубой, но оттенком посветлее, носил название «кинотеатр» – в смысле, такой, где показывают эротику. Я повесил трубку, задев локтем край стола, и поморщился. Локоть болел с того памятного приключения с такси, хотя прошла неделя.

Я вновь снял трубку и позвонил к себе домой. Там никто не отвечал. Выждав пятнадцать гудков, повесил трубку. Должно быть, Дина еще не приехала. Я вызвал одну из трех ночных телефонисток, только что заступивших на смену.

– Будьте добры, через полчаса позвоните мне домой и сообщите даме, которая возьмет трубку: мне пришлось лететь в Шеннон на ткацкую фабрику, у самолета возникли неполадки с двигателем, и домой я вернусь очень поздно. И передайте ей, пожалуйста, мои извинения.

– Да, мистер Флинн.

Спустился в лифте на подземную парковку. Полночно-синие бока моего «Ягуара» умудрялись блестеть даже под толстым слоем лондонской грязи и пыли, а вот колесам определенно требовалось общество тряпки и щетки. Дине и «Ягуару» не было смысла ревновать друг к другу – к обоим я относился равно по-свински.

Я сел за руль, захлопнул дверцу и повернул ключ в зажигании. Послышался приглушенный лязг, затем быстрое тиканье, и приборная доска передо мной начала пробуждаться к жизни.

Я вытянул подсос, подождал, пока умолкнет тиканье бензонасоса, и нажал на кнопку стартера. Засвистели воздухозаборники, загудели выхлопные трубы, завибрировал корпус машины, и зарычал мотор – чуть с перебоями, как всегда, когда моя красотка разогревалась.

Я стер пыль с втулки руля – мощной конической втулки, что запросто сможет пробить в груди дыру размером с пушечное ядро, случись мне упасть на нее во время аварии. «Ягуар» мой был сделан в суровые времена, ни подушек безопасности, ни складных рулевых колес не знавшие. Рама у красотки стальная, мощная, и теория гласит: врезавшись во что-нибудь на полном ходу, она просто снесет препятствие со своего пути или рассечет надвое, как боевой корабль рассекает ялик контрабандистов. Я чуть убрал подсос, выжал сцепление, включил первую передачу, отпустил тормоза, и мы двинулись вперед. Охранник у стальных ворот нажал кнопку, ворота с лязгом поднялись; охранник помахал мне рукой, желая доброго вечера, и я махнул ему в ответ.

Мой «Ягуар» – не лучший выбор для тихой и незаметной слежки, однако было уже темно, и очень уж не хотелось брать какую-нибудь из унылых служебных машин. В конце концов, думал я, сегодня у меня день рождения. Я заслужил хоть какую-то компенсацию за то, что пропускаю, по выражению Дины, «интересный» праздничный вечер. Фантазия ее в области досуга – особенно досуга в горизонтальном положении – не знала границ, а я чувствовал, что сегодня пропускаю нечто особое.

Не без труда я перестал думать о Дине и сосредоточился на вещах более прозаичных – например, на том, как остаться в живых. Ведь если я помру, то так и не узнаю, какие еще сюрпризы она мне готовит!

Неделю назад меня едва не прикончил какой-то араб. Я выжил, но ему удалось ускользнуть, и вполне возможно, что он попробует еще раз. Такси угнали накануне, номера были фальшивые. Все наводило на мысль, что я столкнулся не с простым маньяком-одиночкой, затаившим злобу против тех, кто ездит на такси. Однако определить, кто он и откуда взялся, не удалось. Возможно, ливийский наемный убийца: ради этой миссии отправлен в Англию, сразу после вернулся обратно в Ливию – и ищи его, свищи. Зачем меня убивать, тоже неясно. Чтобы я никому не передал услышанное от Ахмеда в туалете «Ройял Ланкастер»? Что-то очень уж долго они ждали. Или это месть за смерть четырех ливийцев?.. Есть и третья возможность: меня хотят убрать с хвоста Уэлли. Этой возможности я опасался больше всего: если так, то Уэлли знает, что за ним следят, и значит, мы с ним попусту тратим время. С другой стороны, вряд ли убийцы так наивны, что надеются, положив конец моей жизни, положить конец и слежке.

А может быть, кто-то сводит со мной старые счеты? В шпионских играх часто обзаводишься врагами, сам того не замечая, – и не всегда знаешь даже, кто твои враги.

Вариантов много, а ключей к разгадке слишком мало. Приходится ждать, пока недруг снова нанесет удар, а потом постараться не свернуть ему шею прежде, чем он заговорит.

С нашей парковки три выезда, и открывается то один, то другой, без всякой системы – чтобы любому, кто попытается проследить за передвижениями сотрудников конторы на Карлтон-Хаус-террас, жизнь медом не казалась. Сегодня вечером был открыт выезд на Кокспер-стрит, напротив Канада-хаус.

Знали ли они, какой выезд откроется, или на всякий случай следили за всеми, или знали о существовании только этого выезда – мне неведомо, но заметил я их мгновенно, еще до того, как они успели взглянуть на мои номера. Впрочем, из номеров узнали бы немногое. Наутро после того как в мою крепость вломилась Дина, я позаботился о том, чтобы имя и адрес владельца «Ягуара» и в полицейских досье, и в файлах Центрального регистрационного автотранспортного бюро разительно изменились. Теперь по документам моя красотка принадлежит некоему Ангусу Мактавишу, жителю отдаленного уголка в тридцати милях к северо-западу от Джон-О’Гротса, северной оконечности Шотландии. Так что всякому, кто вздумает найти меня по номеру машины, теперь предстоит путешествие – чертовски долгое, утомительное и совершенно безрезультатное, ибо найдет он только необитаемый остров, покрытый чаячьим дерьмом.

Темно-синяя «Марина», держась строго в двух машинах позади меня, пробралась вслед за мной по оживленному вечернему Мэллу, проехала по Сент-Джеймсу и свернула налево, на Пикадилли, где на асфальте еще виднелись черные следы пожарища. Хотя я не был уверен на сто процентов. Не вполне был уверен и, развернувшись на Парк-лейн, поехал обратно, придерживаясь скорости в тридцать миль в час, хотя здесь были разрешены все сорок. «Марина» держалась строго позади, пропуская другие машины вперед. В салоне сидели двое мужчин. Белые.

Я резко свернул налево, к заправочной станции; они за мной не поехали. Если я прав и за мной следят, только что я убедился, что имею дело не с полными дилетантами. Я заправил бак доверху – на пять фунтов, – выехал с заправки и увидел, как «Марина» описывает круги вокруг Мраморной Арки.

Я объехал Арку и направился по Парк-лейн назад, держась крайней левой полосы. По той же полосе двигалась и «Марина» – теперь в трех машинах от меня. Только идиот (или желающий свернуть налево) станет ехать по крайней левой полосе на этом участке Парк-лейн. Мы проехали пересечение с Брук-стрит, затем с Дорчестер-стрит – всё по крайней левой; «Марина» держалась уже в двух машинах от меня. Впереди и справа все было плотно забито. И вдруг появился просвет. Я мысленно проклял сетки на окнах «Ягуара»: сейчас охотно променял бы их на нормальное прозрачное стекло. Выглянул в окно – справа и сзади стремительно приближался грузовик. Я врубил первую передачу, вдавил педаль в пол и рванулся направо, в образовавшееся окно, – под алое мигание тахометра, под скрежет тормозов, басовитый гудок грузовика и визгливый сигнал такси, мимо которого пролетел буквально в дюйме. Путь на правую полосу мне был закрыт – там неторопливо катился двухдверный «Эм-джи-би». Сзади между тем меня нагонял «Джип». Скорее, «Эм-джи-би», бога ради, шевелись! Наконец я убрался с дороги «Джипа», прошмыгнул за спиной у «Эм-джи-би», съехал на узенький объездной путь – последний съезд с Парк-лейн перед Гайд-Парк-корнер – и рванул прочь от пробки, в которой безнадежно застряла «Марина».

Проезжая по Парк-лейн в обратную сторону, я бросил взгляд на «Марину». Она все еще торчала на крайней левой полосе. И водитель, и пассажир смотрели в мою сторону; они были слишком далеко, но даже с такого расстояния выражение их лиц не оставляло сомнений. Оба чертовски на меня злились.

Я достал из кармана и сунул в ухо миниатюрный приемник, затем извлек свой волшебный карандаш и, поднеся его тупым концом ко рту, заговорил:

– Это «Урсула» (таково было сегодня мое кодовое имя). Прошу срочно проследить за автомобилем «Марина», синего цвета, регистрационный номер эй-и-экс шестьсот пятьдесят девять уай. Сейчас находится в пробке на пересечении Парк-лейн и Гайд-парк, направление движения на юг. Прошу также выяснить данные автомобиля.

– «Урсула», вас понял. Ответит «Ореол».

Слова «ответит “Ореол”» сообщили мне, на какой частоте ждать ответа. Когда мы связываемся с Центральным контрольным пунктом в Лондоне или с Центрами в других местах (всего их несколько, в крупных городах, разбросанных по всей Англии), во избежание подслушивания каждая следующая передача ведется на новой частоте. Я настроил карандаш-передатчик на частоту под кодовым названием «Ореол» и выключил, чтобы поберечь батарейки: ответ придет не раньше чем через несколько минут.

Возле Мраморной Арки я свернул налево по Бейзуотер-роуд, а затем объехал сзади Паддингтонский вокзал. Сто лет назад здесь селилась самая приличная и состоятельная лондонская публика. Потом построили вокзал – и приличная публика устремилась в Южный Кенсингтон, подальше от дыма и копоти. Паровозы сменились тепловозами и электровозами, дым и копоть рассеялись, а приличная публика в этот район так и не вернулась.

Симпатичные дома с верандами приходили в упадок, со стен облезала побелка. Одни из них превратились в гостиницы; хозяева других, призвав на помощь дешевых ремонтников и еще более дешевых сантехников, разгородили дома сотней перегородок и поделили на сотни крохотных квартир.

Приемник в ухе запищал, и я нажал кнопку на карандаше.

– «Урсула» слушает.

– Машина прокатная, от «Герца». Арендовал сегодня утром некий Майкл Аллен Китинг, проживает по адресу: шестьдесят семь, Хейрвуд-драйв, Лидс. Заплатил наличными за три дня, оставил депозит. Машина взята из конторы на Рассел-сквер, вернуться должна была туда же. Найдена брошенной на северной стороне Пикадилли. Китинга проверяем. Прием.

– Благодарю. Объеду вокруг квартала. Свяжусь с вами позже.

«Объехать вокруг квартала» на нашем условном языке означало покинуть Лондон.

– Вас понял, «Урсула». Ответит «Фея».

Шоссе М-40 тоже было забито под завязку, и поначалу мне пришлось двигаться с черепашьей скоростью в плотном потоке машин. Но через некоторое время поток поредел. Увидев, что дорога впереди свободна, я врубил третью передачу и выжал газ. Мотор радостно взревел; стрелка спидометра скакнула с пятидесяти миль на девяносто, а затем и на девяносто пять. Здесь я вернулся на четвертую, и «Ягуар» рванулся так, что меня вдавило в мягкое кожаное сиденье. Стрелка двигалась дальше: сто десять, сто двадцать, сто двадцать пять. Довольно, все-таки «Ягуар» мой уже не молод – четвертый десяток разменял.

На случай если меня остановит полиция, в бумажнике у меня хранилась пластиковая карточка. На одной стороне – мое фото и печать Министерства внутренних дел, на другой надпись: «Предъявитель сего действует по особому поручению министра внутренних дел. Просим оказывать ему любую возможную помощь». Впрочем, сегодня карточка мне не понадобилась. Бог знает, чем занимались в этот вечер британские аналоги Старски и Хатча[13], но точно не ловили любителей быстрой езды.

По дороге я размышлял о недавних событиях. Чего хотели двое в «Марине»: выяснить, куда я еду, или дождаться, пока остановлюсь, и отстрелить мне какую-нибудь важную часть тела, разглядев ее через телескопический прицел? Чтобы покончить с этой историей, я должен во всем разобраться; чтобы во всем разобраться, надо остаться в живых, а задача эта сейчас выглядела не слишком легкой.

Погруженный в размышления, я и не заметил, как пролетел мимо «Сары» – коричневого «Триумф Доломита», «Элисон» – серой «Чеветты» и «Дебби» – бежевого «Аллегро». Едва не обогнав «Кавальер» Уэлли, сообразил, что творю, затормозил и пристроился позади «Аллегро». Автострада давно осталась позади: мы ехали по А-44, между Уорчестером и Леоминстером. Темно было, как в погребе, – ни фонарей, ни домов по обочинам. Машин довольно много.

Вдруг на «Аллегро» передо мной зажглись стоп-сигналы, и я едва в него не врезался.

Машина перед ним – «Кавальер» Уэлли – свернула направо, на узкую одноколейку.

Выключив фары, мы последовали за Уэлли. Теперь он ехал очень медленно, явно что-то высматривая в темноте. Слева, как мне показалось, я увидел проселок и свернул туда. Раздался треск дерева. Я выругался: в темноте, с выключенными фарами, я не заметил запертых ворот и врезался в них. Не заботясь о судьбе ворот, я выключил мотор, выпрыгнул из машины, достал из багажника свой «тревожный чемоданчик» и побежал по дороге следом за машиной Уэлли.

Повезло: на следующем повороте я увидел, как Уэлли затормозил и выглянул из правого окна с фонариком. Фонарик горел с полминуты, затем погас, а Уэлли свернул направо и поехал прямо через кусты. Я побежал за ним. За прогалом в кустах расстилалось широкое поле, а на краю поля стоял темный «Форд Капри», освещенный луной.

Я включил карандаш-приемник и быстро проговорил:

– «Дафна» устроила пикник. Ей понадобится лед.

Это означало, что надо перекрыть одноколейку с обеих сторон.

Уэлли ехал прямиком к «Капри». Я открыл чемоданчик, достал оттуда бинокль с функцией ночного видения и взглянул для начала на номера второй машины. Номера были не те, что в прошлый раз, но машина – в этом я почти не сомневался – та же самая. Я навел бинокль на водителя. На нем были огромные солнцезащитные очки, на лоб надвинута кепка, рот скрыт под густыми усами. Ничего не разглядишь. Как и следовало ожидать.

Я достал из чемоданчика и надел наушники. Тонкий проводок соединял их с телескопическим устройством вроде ствола ружья. Я поймал Уэлли в бинокль, затем навел на него свое устройство и нажал кнопку.

Уэлли извлек ключ из зажигания, вышел из машины, подошел к «Капри» и сел на пассажирское сиденье рядом с водителем.

Я направил «ружье» на ветровое стекло «Форда Капри» так, чтобы «прицел» оказался ровно посередине между головами пассажиров. В руках у меня была последняя разработка господ Траута и Трамбалла из «Игровой» – ответ британской разведки Александру Грэму Беллу, Оппенгеймеру, корпорации «Атари», Хиту Робинсону и прочим. Изобретательность Траута и Трамбалла не знала границ. Только за последний месяц они передали в наше распоряжение резиновый фикус с дистанционным управлением, способный вести огонь на расстоянии до пяти миль, яблоко, взрывающееся, если выдернуть из него черенок, и аэрозоль, который при взаимодействии с древесной корой (например, если брызнуть им на ствол дерева) превращается в тонкий слой вещества, отлично передающего радиоволны. Как видно, Траут и Трамбалл наконец вняли призывам модных экологов и обратились в своих разработках к матери-природе. Удивительно, сколько полезных изобретений рождают эти два рыхлых джентльмена, с виду похожих на продавцов пенсионного возраста.

То, что я держал в руках, было не совсем изобретением. Строго говоря, изобретают с нуля Траут и Трамбалл очень мало, зато им нет равных в приспособлении чужих изобретений к нуждам британской разведки. Мое устройство представляло собой лазерный микрофон, способный с величайшей ясностью и точностью улавливать разговоры на расстоянии до пяти миль. Аппарат считывал вибрации звуковых волн, отражающихся от твердых объектов, и снова преобразовывал их в звуки. Автомобильный триплекс – идеальный отражающий материал.

– Вы снова опоздали! Черт, я уже начал беспокоиться.

– Извините. С трудом выбрался из Лондона – такие пробки.

– В Лондоне каждый вечер пробки. Вы и в прошлый раз там застряли. Трудно было выехать заранее?

Голос второго мужчины показался мне знакомым. Где-то я его слышал, причем совсем недавно.

– Я не мог уйти с работы раньше обычного. Это было бы подозрительно.

– В прошлый раз вы опоздали на несколько часов. Сегодня я специально проехал сотню миль вам навстречу, но вы снова не появились вовремя!

– Простите. Я. я еще не привык.

– Если я отправлю это вашей жене, вам легче будет развить в себе пунктуальность?

Послышался шорох бумаги; оба посмотрели вниз, на что-то, что собеседник Уэлли держал у себя на коленях.

– Вы же говорили, что все негативы уничтожены!

– Неужели?.. Значит, соврал.

– В следующий раз я приеду вовремя. Всегда буду приезжать вовремя, клянусь вам!

– Приятно слышать. Впрочем, надеюсь, «следующих разов» будет не так уж много.

– Ох, хорошо бы! Долго я этого не выдержу.

– Уверены, что за вами не следили?

– Разумеется. Я ведь говорил, служба безопасности у нас в Управлении никуда не годится.

– Мы опасаемся утечки. В прошлый раз я об этом не рассказывал – не хотел вас пугать. Ливийцы обнаружили в тренировочном лагере, где мы проводили оперативные совещания, британского агента. Под пытками он признался, что заплатил своему другу-ливийцу, чтобы тот отправился в Лондон и сообщил обо всем его начальству. Ливийца мы выследили и заставили замолчать, но уже здесь, в Лондоне. Мы знаем, с кем он контактировал; не знаем лишь, много ли он успел рассказать. Ничего по-настоящему важного он сообщить не мог – конкретные детали в то время были еще не определены, однако Ваджара решил ликвидировать и того человека, с которым связался ливиец, – агента МИ-пять. Люди Ваджары сделали попытку – и вышла осечка. Вы, должно быть, читали в газетах на прошлой неделе о взрыве в такси?

Уэлли кивнул.

– Теперь, если у этого парня из МИ-пять есть хоть капля мозгов, он сумеет сложить два и два и увидит связь. Черт, всегда говорил, нечего связываться с ниггерами! Так что, мистер Уэлли, будьте осторожны и держите ушки на макушке.

– Хорошо, – похоронным голосом ответил тот.

– Провал может поставить под угрозу всю операцию. А нам нужен успех, мистер Уэлли. Очень нужен. И именно вы должны нам его обеспечить. Ясно?

Уэлли уныло кивнул.

– Надеюсь, вы понимаете: если операция провалится или ее придется отменить – по любой, абсолютно любой причине, – ваша жена неизбежно получит посылку.

– Понимаю.

– Я рад. Итак, у нас есть дата: четвертое января – при условии, что ветер будет западным. Если нет, значит, первый же день после четвертого января, когда будет дуть западный ветер.

– Я могу назначить мероприятие на конкретный день, но не знаю, как его потом отложить.

– Придумайте.

– И не знаю, будем ли мы готовы к четвертому января.

– Постарайтесь.

– Дайте мне время до середины следующей недели.

– До следующего вторника.

– Хорошо, – вздохнул Уэлли. – Как я вам сообщу, что всё в силе?

– Отправите в Оксфордский университет открытку с фотографией Вестминстерского аббатства. Записывайте: открытку отправите Бену Тзенонгу – по буквам: Б-Е-Н Т-З-Е-Н-О-Н-Г – в Баллиол-колледж, Оксфорд. В открытке напишете: «Ты был прав, Лондон великолепен. Скоро увидимся. Марша». Все записали?

– Да.

– Скоро я с вами свяжусь. До свиданья.

– До свиданья.

Уэлли выбрался из машины и побрел к своему «Кавальеру». Водитель «Капри» молча смотрел, как он садится за руль и выезжает обратно на дорогу. Только когда Уэлли скрылся за кустами, «Капри» начал двигаться, однако не следом за ним: он сделал широкий разворот и поехал в другую сторону, к дальнему концу поля: выехал с поля через пролом в изгороди и скрылся в лесу. Хитрый ублюдок! Едва ли он понимал, что за ним следят, но принял все меры предосторожности. Я достал карандаш и произнес в микрофон:

– Контакт в «Капри» номер эс-эф-джи семьдесят семь эр. Выехал с другой стороны. Разошлите мягкое предупреждение.

«Мягкое предупреждение» означало указание всем полицейским патрулям в округе следить за дорогой и, едва появится «Капри», остановить его за любое, самое ничтожное нарушение ПДД. Это позволит нам выиграть время и сесть ему на хвост. Однако полицейских в здешних краях не слишком много, и, если агент в «Капри» профессионал (а в этом, увы, сомневаться не приходится), он будет держаться тихих проселочных дорог. Очень вероятно, что из леса он выедет уже с другими номерами.

Я изо всех сил старался вспомнить, где слышал его голос. Ведь слышал, точно, и совсем недавно!.. Увы, в голову ничего не приходило.

Была половина двенадцатого, и до Лондона ехать три с половиной часа. Но сейчас я не помнил ни о дне рождения, ни о Дине – в висках, захлебываясь, стучала одна лишь мысль: в первый раз с начала этой безумной игры у нас появился шанс выиграть.

Я перемотал пленку немного назад и нажал «воспроизведение», чтобы проверить, записался ли разговор. Итак, Уэлли шантажируют. Любопытно. Даже очень. Вообще вся беседа чертовски любопытна.

Ворота, в которые меня угораздило впереться, были старыми, но сделанными на совесть, из бревен и с колючей проволокой. Теперь вся эта «колючка» оказалась на спицах «Ягуара». Дерганье успеха не принесло, и я оказался перед выбором: катить в Лондон с воротами на колесах – или поднимать машину, снимать колеса и выпутывать их из колючей проволоки в промозглом холоде и в полной темноте. Увы, второй вариант выглядел намного реалистичнее.

Так что во двор своего дома я въехал без чего-то шесть утра и не в самом радостном расположении духа. И настроение мое нисколько не улучшилось, когда обнаружилось, что черный «Гольф GTI» Дины не перегораживает, как обычно, подъезд к дому.

Я снова поднял глаза на послание на зеркале. «С гребаным днем рождения!» Достойное завершение дня. Я снял трубку и набрал номер ночного телефонного оператора в «Портико инвестмент».

– Вы что, не позвонили мне домой и не передали сообщение, о котором я просил?

– Позвонила и передала.

– Вот как? И что она ответила?

– Мистер Флинн, вы действительно хотите это знать? – поколебавшись, уточнила телефонистка.

– Да, хочу.

– Она сказала: «Звездёж!» – и бросила трубку.

Я набрал домашний номер Дины. Гудок, второй, третий, четвертый – а затем: «Алло!» – голосом человека, явно выдернутого из глубокого сна.

– Это я.

Долгое молчание.

– Спасибо за прекрасный вечер. – Зевок. – Сколько сейчас времени?

– Пять минут седьмого.

– Ну и как, хорошо потрахался?

– О чем ты?

– Позволь дать тебе совет. В следующий раз, прежде чем просить секретаршу позвонить твоей подружке и сказать, что свирепые индейцы привязали тебя к тотемному столбу и прыгают вокруг с томагавками, сначала убедись, что за четверть часа до того подружка не видела тебя на Парк-лейн! Причем ты выделывал какие-то сумасшедшие антраша на дороге, чтобы она тебя не спалила. Только она все равно тебя спалила, лживый ты ублюдок. Привет.

И бросила трубку.

А я остался стоять посреди прихожей слушать короткие гудки и думать о том, что люди правы: с годами день рождения становится довольно грустным праздником.

Глава 14

Гарри Слэн вошел в роскошную приемную офиса «Гебрудер Шледер Гмбс (US) Инк.» на шестьдесят третьем этаже дома 101 на Даг-Хаммершельд-плаза – внушительного небоскреба, одного из комплекса ООН между Второй и Третьей авеню на Манхэттене. Последние три недели Гарри пребывал в весьма мрачном расположении духа. Однако пока личный самолет Дейка Шледера нес его из Адамсвиля, штат Огайо, в аэропорт Ла-Гуардиа, Нью-Йорк, после третьего бокала «Дом Периньон» шестьдесят шестого года настроение его несколько улучшилось.

Через две недели после прибытия фотографий в офис Слэну позвонили от Шледера. Звонил не сам Шледер, а его личная секретарша – девушка с очаровательным бархатным голосом, вкрадчивым и нежным. Мистер Шледер, сказала она, был бы очень рад увидеться с мистером Слэном. На это мистер Слэн ответил, что тоже был бы очень рад повидаться с мистером Шледером.

Вот так за Слэном выслали самолет. И не только самолет: автомобиль Шледера отвез его из дома в аэропорт Колумба и еще один лимузин – из Ла-Гуардиа в офис Шледера на Манхэттене. «А хорошо живет Дейк Шледер!» – думал по дороге Слэн в легком приятном тумане после трех бокалов шампанского. И сам он человек приятный, весьма приятный. Вот только чересчур беспечен в рассылке сувенирных фотографий – если, конечно, фотографии прислал он.

Не вполне твердым шагом Слэн подошел к секретарше в приемной. Издали девица смотрелась просто потрясающе, а вблизи – еще лучше; Гарри ощутил порыв неуправляемой животной похоти, изумившей его самого. На секретарше было свободное черное платье с глубочайшим вырезом, почти полностью открывающим крупную, удивительно крепкую грудь. Лифчика секретарша, по всей видимости, не носила. Когда она наклонилась вперед, чтобы стряхнуть сигаретный пепел в пепельницу, и послала вошедшему нежную игривую улыбку, Слэн тоже наклонился вперед – и разглядел в ее вырезе соски, и плоский белый живот, и, кажется, даже то, что ниже живота.

– Доброе утро! – сказала она.

– Я. э-э. м-м. я Гарри Слэн. У меня встреча с мистером Шледером. В одиннадцать.

– Да, мистер Слэн. Мистер Шледер вас ждет. Я сообщу ему, что вы здесь.

Гарри открыл рот, чтобы поблагодарить ее, однако не смог издать ни звука, ибо в этот миг вдохнул ее духи – и запах этот поразил его как удар грома. Слэн был уже влюблен. О да, влюбился в эту потрясающую девушку с первого взгляда! А ведь вечером ему непременно надо быть в Адамсвиле: у Миртл день рождения, на прием приглашены Джонклины и Ормсби.

Забыв обо всем, Слэн спросил:

– Вы не хотите поужинать со мной сегодня?

Она улыбнулась ему медленной улыбкой, полной желания, и мысленно Гарри начал сочинять письмо Миртл. Ему очень жаль, напишет он, но жизнь так коротка и надо получить от нее по полной. Может быть, когда-нибудь он вернется домой, а может, и нет. Ничего личного, ему было с ней очень хорошо. Нет никакой другой женщины, просто. просто ему нужно побыть одному, поразмыслить, понять, чего же он на самом деле хочет от жизни. Точнее, от того ничтожного клочка жизни, что остался ему, пока Миртл его не разыщет.

– К сожалению, сегодняшний вечер у меня занят, – неожиданно жестко ответила прелестница.

Все секретари в офисе «Гебрудер Шледер», а также некоторые другие члены команды в офисах, разбросанных по миру, получали зарплату в несколько раз выше обычной ставки. Дело в том, что в контракты этих девушек входили некоторые дополнительные обязанности. Например, спать с теми, на кого укажет шеф, в любой момент, когда он потребует. С этим жирным потным коротышкой Барбаре Линдел спать не предлагали, а сама она не имела ни малейшего желания с ним любезничать. Мило улыбнувшись Слэну, девушка нажала на интеркоме кнопку связи с личным секретарем Дейка Шледера и произнесла в трубку:

– Мистер Слэн здесь. – Послушала несколько секунд, улыбнулась и повесила трубку. – Сюда, мистер Слэн, поднимитесь по внутреннему лифту на семьдесят третий этаж, там вас встретят.

– Благодарю вас, – убитым голосом ответил Слэн.

На секунду замялся у стола, надеясь, что она передумает; однако очаровывать и убалтывать женщин он был не мастер даже в двадцать лет, не то что в сорок пять, а для того чтобы счесть себя неотразимым, как видно, четырех дней с Эвой оказалось недостаточно. Неуверенно улыбнувшись, Слэн поспешил к лифту. Когда двери за ним закрылись, он мысленно дал себе пинка: надо было не отступать, настаивать, постараться ее уговорить! Потом вспомнил о Миртл и сказал себе: слава богу, что не настоял.

Двери снова отворились, и Гарри вышел в просторное помещение. Навстречу ему поднялись двое крепких охранников.

– Доброе утро, мистер Слэн, – вежливо сказал один из них. – Извините, обычная процедура: если не возражаете, нам придется вас обыскать.

Вообще-то Гарри хотел возразить, однако смесь из дорогого алкоголя и чар девушки девятью этажами ниже затуманила его мозг, так что он только усмехнулся и поднял руки.

Убедившись, что толстяк не взял с собой ничего, способного проделать в шефе дыру, охранники пропустили посетителя в следующую комнату, где сидела самая соблазнительная красотка на свете. На ней было серое шерстяное платье, изготовленное, судя по всему, в эпоху острого мирового дефицита шерсти: сквозь платье явственно просвечивало нагое тело, и единственным непрозрачным клочком текстиля на девушке оставался лейбл «Вулмарк».

В каком-то сладком трансе Слэн проследовал через двойные двери полированного дуба в кабинет Шледера. Теперь он понимал, почему люди подсиживают друг друга, интригуют, воруют и убивают, чтобы оказаться на самом верху. За такую жизнь и душу дьяволу продать не жалко!

Из окон огромного кабинета через прозрачные жалюзи открывалась потрясающая панорама. Неяркое ноябрьское солнце освещало Эмпайр-стейт-билдинг, Крайслер-билдинг и другие знаменитые небоскребы. Здесь, под самым куполом небес, они не подавляли, как внизу, не казались чудовищно огромными: на них можно было смотреть как на равных, словно и ты принадлежишь к числу небожителей. Одного такого вида из окна достаточно, чтобы каждое утро ехать на работу с радостью!.. Кабинет был размером с футбольное поле, стол Шледера – с теннисный корт. За столом сидел сам Шледер в белом спортивном джемпере и кремовой рубашке с расстегнутым воротом. Стол почти пуст, если не считать интеркома, диктофона и, как ни странно, всего одного телефонного аппарата.

Шледер протянул руку, и Слэн двинулся к столу. Когда он подошел поближе, Шледер встал. Дотянуться до него через стол Гарри даже не пытался, вместо этого обошел вокруг стола и пожал ему руку.

– Очень рад снова вас видеть! – проговорил Шледер с тем легким немецким акцентом, от которого слабели колени даже у самых несгибаемых англичанок и американок. – Надеюсь, путешествие было приятным?

– Прекрасным! – с жаром ответил Слэн. – Теперь буду летать только авиакомпанией «Шледер»!

Оба засмеялись, потом Гарри вдруг опомнился и умолк. Он не знает, зачем Шледер захотел с ним встретиться, зато слишком хорошо знает, чего хочет от Шледера сам. Он слишком много выпил и позволил себе расслабиться, но теперь нужно собраться – и побыстрее.

– Желаете чашечку кофе или, может быть, чего-то покрепче?

– Кофе, пожалуйста, спасибо.

Шледер подтолкнул к нему коробку гаванских сигар.

– Сигару?

Слэн покачал головой.

– Тогда сигарету? – Шледер подтолкнул ониксовую шкатулку.

– Я бросил.

– Правда?.. Я тоже. Нелегко это, верно?

– У меня не сразу получилось. Но вот уже пять лет как не курю.

– Хорошо. А много выкуривали?

– Две пачки в день.

– О, это много. Слишком много. Хорошо, что вы бросили.

Слэн уже начал удивляться: неужели Шледер привез его сюда, чтобы поговорить о вреде курения?

– Согласен, – ответил он. И уже хотел спросить: «Кто и зачем, черт побери, прислал мне те фотографии?» – но вместо этого почему-то спросил: – А вы сколько курили?

– Около пачки в день. Тоже слишком много. – И Шледер улыбнулся теплой располагающей улыбкой.

Неся кофе на подносе, появилась девица в шерстяном неглиже – и оставила от Слэна растекшуюся лужицу. Когда она скрылась, а к Гарри начал возвращаться рассудок, он подумал: пожалуй, кофемашина – не такое уж полезное изобретение. И еще подумал: интересно, для Шледера эта девушка – просто украшение кабинета или у него к ней интерес более практического свойства?

– Как вам понравилось наше маленькое путешествие на «Шансоне»? – спросил Шледер.

Снова вошла девица, поставила на поднос диспенсер с сахариновыми таблетками и вышла походкой манекенщицы на подиуме. Слэн с тоской проводил глазами ее крепкие ягодицы и стройные бедра.

– Очень понравилось! Великолепно! Если вам понадобится матрос, дайте мне знать! – с энтузиазмом ответил Слэн и первый рассмеялся своей шутке.

Однако на сей раз Дейк Шледер не рассмеялся вместе с ним.

– Да, вижу, вы остались довольны. И фотографии на память получились симпатичные, верно? Вы ведь их получили?

Слэн вздрогнул, возвращаясь с небес на землю.

– Да. получил. А зачем, черт побери, вы их прислали?

– Зачем? – На лице Шледера отразилось непонимание, даже обида, и на миг Слэн ощутил себя виноватым. – На память, разумеется! Наверное, каждому, кто хорошо провел время, приятно сохранить маленький сувенир. Что-то такое, что и через много лет можно будет разглядывать вечерами у камина и приговаривать: «Вот это были деньки!» – И Шледер широко улыбнулся, продемонстрировав крупные белоснежные зубы.

Слэн тоже улыбнулся – правда, довольно нервно. Что-то не так. И с этими фотографиями, и со Шледером. Тон у него какой-то странный.

– Будем надеяться, – продолжил хозяин кабинета, – что. как говорится. много лет пройдет, прежде чем умрет лебедь!

Слэн непонимающе взглянул на него.

– Это выражение я почерпнул из книги одного английского писателя, Хаксли. Книга о богаче, который не хочет умирать и ищет ключ к вечной жизни.

Слэн смотрел на бизнесмена бараньими глазами. В жизни он разбирался в трех вещах: еде, сексе и производстве топлива. Литература в круг его интересов не входила, даже в мужских журналах он только картинки смотрел.

– Вам, должно быть, любопытно, зачем я пригласил вас встретиться и поговорить?

Слэн кивнул.

– Видите ли, дело в том, что я считаю вас своим другом. Близким другом. Достаточно близким – ведь мы с вами отдыхали вместе. И сейчас хочу по-дружески попросить вас об одолжении. Небольшом. Для вас это сущий пустяк. И сразу договоримся: нет – значит нет, больше тему не поднимаем.

Слэн вдруг понял: предчувствие его не обмануло. Не зря он испугался, увидев фотографии у себя на столе. Не зря встревожился вчера после звонка секретарши Шледера. И то смутное беспокойство, которое он пытался развеять шампанским, тоже возникло не зря. Настал час расплаты – и платить по счетам сейчас придется ему, Гарри Слэну.

– Что за. э-э. одолжение?

– Говорю же вам, Гарри, сущий пустяк. Для вас. А для меня это очень важно.

Слэн молча ждал продолжения.

– Видите ли, мировая экономика сейчас в кризисе. А у меня большая компания – наш оборот в прошлом году составил одиннадцать сотен миллионов долларов – и частная: всем владею я один. И вот у нас начались неурядицы. Мы производим текстиль – ткани для одежды, штор, автомобильных сидений, однако мировой рынок текстиля на спаде. Добываем и продаем нефть – но в последнее время добыча ее стоит больше, чем прибыль от продаж, и не окупается. Производим взрывчатые вещества – увы, рынок перенасыщен, многие страны сокращают расходы на оборону, к тому же нам мешают законодательные ограничения. Занимаемся сельским хозяйством – но на торговле продуктами питания заработать сейчас практически невозможно. Производим детали поездов – к сожалению, железные дороги тоже в упадке. Видите ли, наш бизнес создал мой дед – и работал он, естественно, в тех областях, которые были на подъеме в его время. И во время моего отца все это были активно растущие, прибыльные отрасли. Сейчас времена изменились. Мне нужны новые направления. И одно потенциально очень выгодное направление я нашел: это производство ядерного топлива.

Слэн кивнул.

– Вам нужна от меня информация?

– Нет. Вся нужная информация у меня есть. Мне требуются покупатели, требуются заказы. Заказы для «Атом-Шлед». Так называется моя новая компания: «Атом-Шлед»! Звучит, а?

Как по-вашему?

Слэн покорно кивнул.

– У «Гебрудер Шледер» отличная репутация. Все знают, что «Гебрудер Шледер» выполняет заказы безупречно и точно в срок! Благодаря нашей репутации и надежным партнерам мы получили лицензии на производство топлива для атомных электростанций в одиннадцати странах, в том числе в США. Однако прорваться на рынок и получить хорошие сочные заказы, которые нам так необходимы, пока не можем.

– Я думал, вы хотите купить АКПИ, – проговорил Слэн. – Ходили такие слухи, да и сейчас ходят. У нас заказов много; если вы купите нашу компанию, все они перейдут к вам!

– Ха! Хотел бы я купить АКПИ, да, к сожалению, не могу. Годовой оборот вашей компании – пять тысяч миллионов долларов, прибыль за прошлый год составила семьсот миллионов. Денег, чтобы приобрести компанию такого размера, у меня просто нет. Действительно, в финансовых и промышленных средствах массовой информации идут спекуляции на эту тему, и я ничего не опровергаю – такие слухи полезны для бизнеса, однако журналисты не знают ни размеров моей компании, ни моего состояния. Мой бизнес разбросан по всему миру: Швейцария, Лихтенштейн, Панама, другие укромные места. Остается только гадать – а в таких случаях журналисты всегда ошибаются в большую сторону. Сами понимаете, о крупных суммах и серьезных сделках писать интереснее, такие статьи лучше продаются.

Слэн ощутил, что внутри у него как будто все опускается. Ветер больше не дует в его паруса. Все это время он считал, что Шледер собирается купить их компанию – поэтому и заинтересовался Слэном; возможно, намерен сделать его президентом. и вдруг оказалось, что дело совсем не в этом!

– И. и чего же вы тогда от меня хотите?

– Гарри, я хочу, чтобы наши топливные стержни и кассеты покупали вы.

– Шутите? Мы не покупаем у других компаний ни стержни, ни целые кассеты – мы сами их производим, это наш бизнес!

– Знаю. Вы – эксклюзивные производители топлива для пятнадцати АЭС в США и еще двух в Канаде. Кроме того, время от времени вы сотрудничаете с другими АЭС по их запросам. АКПИ производит двадцать три процента всего ядерного топлива, изготовляемого в Северной Америке. Если ваша работа прекратится хотя бы на сутки, рынок серьезно пострадает.

У Слэна отвисла челюсть.

– и тут мы придем на помощь и заполним образовавшуюся брешь!

– О чем вы? – пробормотал Слэн, белый, как слоновая кость.

– Гарри, я хочу, чтобы вы устроили у себя на заводе диверсию.

– Безумие!

Шледер усмехнулся:

– Все просто. Вы организуете на заводе несчастный случай. Какой – вам лучше знать, вы специалист, а не я. Происходит утечка радиации; понятно, что на какое-то время производство остановится. У вашей компании будет два выхода. Первый: сообщить о происшедшем контрольным органам США. Тогда начнется расследование, завод закроют на много месяцев, а ваши постоянные клиенты будут искать себе других поставщиков. И, разумеется, придут к нам. Или же второй выход: ничего не сообщать, потихоньку очистить завод самим, а топливо для своих клиентов тем временем покупать у нас.

– И что дальше? Вы об этом расскажете и подставите нас?

– Может быть, – улыбнулся Шледер. – А может быть, и нет. Смотря как пойдет торговля. Слэн замотал головой.

– Ни в коем случае! – решительно заявил он. – На такое я не пойду! Я люблю свою работу, люблю свою компанию. Нет, немыслимо! Это абсолютно аморально! Могут пострадать, даже погибнуть люди, мои друзья. Вы выбрали не того человека. Обратитесь к кому-нибудь другому.

– Ни к кому другому, – произнес Шледер, – я обращаться не стану.

Во время своей гневной речи Слэн немного раскраснелся, но сейчас снова побелел.

– Что значит «не стану»?

– Если вы откажетесь, полный набор фотографий с борта «Шансона» будет отправлен по почте вашей жене. Фотографии уже лежат в запечатанном конверте, адресованном миссис Миртл Слэн, по вашему домашнему адресу. посмотрите сюда, проверьте, адрес правильный? Посылка будет отправлена ровно в полдень, если я не позвоню и не дам отбой.

Слэн гневно уставился на него, затем взглянул на часы. Без пяти двенадцать.

– Вы же сказали, что, если я не захочу, могу просто сказать «нет»!

Шледер наклонился к нему, улыбаясь подкупающей, теплой улыбкой.

– Верно. Я соврал.

Больше минуты Слэн не мог выдавить ни слова. Он отчаянно искал какой-то другой выход – понимая, что зря тратит время: выхода нет. Шледер поймал его на крючок и теперь крепко держит за горло. После роскошного ужина на «Шансоне», расслабившись после третьего бокала винтажного «Реми Мартен», Слэн вполголоса поведал любезному хозяину, что ни разу до сих пор не изменял жене – и не потому, что другие женщины его не привлекают, а потому, что страшно ее боится. Он сам шагнул в капкан, сам затянул петлю у себя на шее – и теперь барахтаться поздно. Гарри Слэн пожал плечами:

– Ладно. Я согласен.

Шледер просиял.

– Отлично, Гарри! Вот для чего нужны друзья!

– И хватит с меня этой болтовни о дружбе.

– Почему же болтовни, Гарри? – с обиженным видом поинтересовался Шледер. – Я без этих заказов обойтись не могу. А АКПИ сможет. И это никому не повредит. Верно, если информация просочится, ваши доходы немного упадут; но у АКПИ не один завод в Адамсвиле, предприятий у нее множество, так что серьезно она не пострадает. И потом, никто ничего не узнает. Да, покупать топливо для вас выйдет немного дороже, чем производить самим, но я не стану задирать цену, Гарри; нет, я обойдусь с вами по совести.

– А опасность для людей?

– Вот это, боюсь, ваша проблема. Выберите время, когда на заводе никого не будет – среди ночи, в субботу. На ваше усмотрение.

– И когда?

– Поскорее. До конца ноября.

– Значит, у меня меньше трех недель!

– Много ли времени нужно, чтобы переключить пару выключателей или отвинтить несколько болтов?

– Все не так просто, сами знаете! У нас на всех уровнях мощные системы безопасности. Надо очень тщательно все продумать.

– Ну-ну, Гарри, откуда такая угрюмость? Взбодритесь! Я в вас верю. Кстати, – продолжал Шледер не моргнув глазом, – Эва передает вам привет. Просила позвонить, если как-нибудь будете в Германии.

Он знал, на какие кнопки нажимать.

– Правда? – спросил Слэн.

– Да, похоже, она всерьез на вас запала. Жаль быть женатым человеком, когда вокруг столько милых девушек, верно?

– Да, хорошеньких девушек много. особенно здесь, у вас!

– Нью-Йорк вообще отличное место для девушек, умеющих себя подать, – усмехнулся Шледер.

– Верно. Вот внизу у вас сидит секретарша – она просто.

– Да, Барбара – это нечто! – Шледер экспансивно взмахнул рукой. – Почему бы вам не пригласить ее сегодня на ужин? Развлечетесь немного, прежде чем возвращаться к жене.

– Не могу. У Миртл сегодня день рождения.

– Правда? Что ж, день рождения у нее будет и в следующем году.

– Но я.

Шледер махнул рукой, призывая его умолкнуть, и нажал кнопку интеркома.

– Барбара, солнышко, чем ты занята сегодня вечером?

– Я. у меня встреча, мистер Шледер.

– Важная встреча?

– М-м. пожалуй, не очень.

– Может быть, отменишь? Мой добрый друг мистер Слэн сегодня в Нью-Йорке, всего на один день, и он совсем не знает города. Милая спутница ему не помешает. Хорошая идея, как ты считаешь?

На взгляд Барбары Линдел, идея была просто отвратительная. Но в ее контракте значилось: любые личные дела, о которых она не известила начальство за две недели, должны быть отменены в пользу рабочих обязанностей.

– Тогда закажи, пожалуйста, столик на двоих, – продолжал Шледер, – в каком-нибудь романтичном месте. Я бы к вам присоединился, но, увы, у меня сегодня тоже встреча, и, боюсь, она продлится допоздна.

– Хорошо, мистер Шледер.

«Встреча, которая продлится допоздна» появилась в кабинете, спросила, не желают ли мистер Шледер и мистер Слэн еще кофе, и унесла грязные чашки, а Гарри проводил ее долгим взглядом.

– Я. знаете, мне правда нужно вернуться в Адамсвиль. Моя жена. она, видите ли.

– Авиарейсов на сегодня уже нет. И если мой личный самолет вдруг сломается, раньше завтрашнего полудня вы домой не доберетесь.

– Но ведь ваш самолет не сломан, – пробормотал Слэн.

Шледер усмехнулся:

– Если я скажу вам, что у него неполадки в двигателе, это очистит вашу совесть?

– Как вы цените правду, я уже понял.

– Вот и отлично. Итак, мой самолет сломался, и вы застряли в Нью-Йорке. Чтобы загладить свою невольную вину, я предоставлю вам лимузин с водителем. Можете покататься по городу. Побываете везде, где вам интересно, все осмотрите. Моя секретарша выдаст вам немного наличных – на карманные расходы и на какой-нибудь милый подарок жене. Около половины шестого возвращайтесь сюда и заберите Барбару. О гостинице не беспокойтесь: у нас есть квартира для гостей, уверен, она вам вполне подойдет. Спокойной ночи, Гарри, и приятных снов. Если, конечно, захотите спать. Какой смысл тратить время на сон, когда вы в Нью-Йорке?

– Это верно, черт возьми! – откликнулся немного приободрившийся Гарри.

– А через три недели я вам позвоню, и вы сообщите, готовы ли покупать топливо у меня напрямую или мне лучше связаться с вашими обычными клиентами. Приятного дня, Гарри!

Улыбка сползла с лица Слэна. Однако прежде чем он успел заговорить, Шледер пожал ему руку и выпроводил за дубовую дверь, где девица в шерстяном неглиже вручила конверт с наличными и вывела в предбанник; там, в свою очередь, охранники проводили его до лифта, а тот доставил в приемную на шестьдесят четвертом этаже.

Гарри подошел к секретарше:

– Барбара, так я заеду за вами в половине шестого?

– Буду ждать с нетерпением, Гарри, – ответила она, одарив его сладкой улыбкой идеально накрашенных губ.

Слэн спустился на лифте на первый этаж и вышел наружу. Сегодняшнего вечера он ожидал с нетерпением – а о том, что будет дальше, старался не думать.

Глава 15

После того как Дина бросила трубку, я позвонил самому толковому (точнее, наименее бестолковому) из своих юных падаванов, велел сегодня подежурить вместо меня, а сам завалился спать часа на два. Проснулся в восемь, чувствуя себя намного хуже, чем до сна, принял три чашки крепчайшего черного кофе и направился в «Портико». Проехал мимо всех трех выездов с парковки, проверяя, не следят ли за ними. Ничего подозрительного не обнаружил.

Потом сделал пару звонков. О вчерашней синей «Марине» сведений не прибавилось, арендовали ее по фальшивым документам. И человек на «Капри» бесследно исчез. Отличное завершение вчерашнего дня.

Я включил магнитофон и несколько раз прокрутил разговор Уэлли с водителем «Капри», вслушиваясь в каждое слово, отмечая все, что представляет интерес. Имя «Ваджара» – пока совсем непонятно. Имя «Бен Тзенонг» – аналогично. Голос контакта Уэлли я точно где-то слышал, но, хоть убей, не помню где. Он проехал навстречу Уэлли сотню миль: информация любопытная, однако на свете куча мест, расположенных в сотне миль от Уорчестера. Не хочет иметь дела с «ниггерами»? Очень любопытно. До сих пор нам встречались только арабы, а они не чернокожие. Уэлли сказал, что сможет назначить мероприятие на определенный день: что имеется в виду? Четвертое января – или в первый день после этого, когда подует западный ветер. Ветер. о нем говорил Файфшир – ветер разносит радиацию. Западные ветра на Британских островах дуют чаще, чем все остальные. Четвертое января – почему именно эта дата? Новый год в этом году выпадает на пятницу. Я спустился на этаж ниже, в библиотеку, и просмотрел все возможные религиозные праздники – ни один из них не приходился на четвертое января. О каких-то массовых мероприятиях, запланированных на четвертое января, тоже нигде не сообщалось. Я решил обратиться к ветрам – достал массивный атлас мира издания «Таймс» и листал его, пока не обнаружил помесячные карты воздушных потоков. Из январской карты следовало, что западный ветер дует через Атлантику в Испанию, Францию и на Британские острова, а затем сворачивает на север, в Арктику. В следующие месяцы карты указывали то же направление – из Атлантики в Европу, но дальше воздушный поток не сворачивал на север и попадал в Россию. Это заставило меня задуматься: если кто-то в самом деле собирается взорвать АЭС в Англии, если Файфшир прав в своих расчетах и при попутном ветре радиоактивное заражение может распространиться на две тысячи миль и если русские не хотят, чтобы радиоактивное облако из Англии попало на территорию России (а они, конечно, не хотят), то самый безопасный месяц для них – январь.

Разумеется, у даты четвертое января могло быть и какое-то другое, более простое объяснение – но надо же с чего-то начать собирать головоломку. Я вернулся к себе, в крохотный кабинетик – точнее, клетушку. На сокращение оборонного бюджета британская разведка ответила сокращением рабочего пространства для сотрудников. Урежь они мой кабинет еще чуть-чуть, и мне пришлось бы запихивать себя туда и вынимать оттуда при помощи обувного рожка. Сделано это, конечно, не без задней мысли: негоже сотрудникам отсиживать задницы в кабинетах.

Дальше я позвонил в Баллиол-колледж в Оксфорде. Женщина из приемной отвечала вежливо и по существу. Я сказал, что я из «Таймс», готовлю для ежемесячного приложения «Школы и университеты» статью об иностранных студентах в британских вузах, а затем спросил о Бене Тзенонге. Она ответила: да, такой у них зарегистрирован. На третьем курсе, изучает ядерную физику, из Намибии, получает стипендию ООН. Если я хочу узнать больше, то мне следует написать ему самому.

Затеять с Тзенонгом переписку? Слишком долго и малоэффективно. Я решил нанести ему визит и через пару часов уже подъезжал к Оксфорду на своем «Ягуаре», борясь сразу с двумя бедствиями: проливным дождем и велосипедистами, которые под дождем, очевидно, предпочитали ездить с закрытыми глазами. «Дворники» печально и без особого успеха скребли по стеклу, каплеуловитель ни хрена не улавливал – словом, день был не из тех, когда хочется гулять по Оксфорду, наслаждаясь свежим воздухом и фотографируя виды.

Позади Шелдоновского театра в центре улицы обнаружился «карман» для парковки: туда-то я и направился. Накормил парковочный автомат тремя монетками – и совершенно зря. Треснув по автомату кулаком, я пешком дошел до Баллиола и заглянул в привратницкую. Здесь на стене висел список студентов, вместе с номерами их комнат; Тзенонга я нашел быстро и от души порадовался, что живет он здесь, в колледже, и мне не придется кататься по Оксфорду, разыскивая его квартиру.

На стене над головой у привратника висела тускло блестящая табличка с надписью: «Эзра Хэнкок, ум. 1911. Более верного друга не знал свет». Что ж, сказал я себе, будем надеяться, что его преемник тоже отнесется ко мне по-дружески.

– Вы не подскажете, где тут комната одиннадцать дробь семь?

По счастью, преемник Эзры Хэнкока оказался вполне его достоин. Вместе с указаниями, как пройти в комнату Тзенонга, я получил и имена всех его соседей. О самом Тзенонге, впрочем, привратник мало что мог сказать – только то, что он чернокожий. Я поблагодарил и вышел. Спрятавшись от дождя под аркой, огляделся, удостоверился, что рядом никого, достал из кармана кепку и натянул ее на голову, затем надел пару больших солнечных очков, поднял воротник, вытащил из кармана шарф и замотал им нижнюю часть лица. Теперь узнать, как я выгляжу, можно было разве что с помощью рентгеновского аппарата.

Я прошел через арку, обогнул овальный газон, подстриженный так безупречно, что бильярдный стол рядом с ним выглядел заброшенным полем для гольфа, прошел через ворота Старого Баллиола и через Дворовый Сад. Вошел в одиннадцатый подъезд и начал подниматься по лестнице. Комната номер 7 обнаружилась на втором этаже. Я постучал.

– Войдите! – ответил напряженный, какой-то сдавленный мужской голос.

Я мысленно выругался. Лучше б здесь никого не оказалось! Открыв дверь, я увидел за столом у окна чернокожего парня, высокого и худого: выглядел он, пожалуй, очень ничего, если б не серое от усталости лицо и не хмурая гримаса. Он кинул на меня взгляд через плечо: в глазах его читалась ненависть, обращенная вовсе не ко мне. Кого-то этот парень возненавидел, и очень сильно, задолго до того, как я постучал к нему в дверь.

– Джеймс Гилберт? – спросил я.

– Нет, он живет этажом ниже.

– Ниже? Там я был, и мне велели искать этажом выше.

– Нет, Гилберт живет прямо подо мной.

– А вы, должно быть, мистер Кершоу?

– Нет, моя фамилия Тзенонг. Кершоу дальше по коридору.

– М-да, что-то ваш привратник путает. Ладно, извините, что побеспокоил.

Тзенонг молча повернулся к столу, а я вышел, прикрыв за собой дверь. Неплохо. Выяснил, как он выглядит. Следующий шаг – подождать, пока он уйдет. Я пересек двор и спрятался под аркой. Привратник сказал, что из комнаты Тзенонга только два выхода – обычный и по пожарной лестнице; оба вели во двор, который из арки был мне прекрасно виден. Я снял кепку, очки и шарф, а затем вывернул наизнанку свой двухлицевой плащ, превратив его из белого в черный. Теперь, даже если Тзенонг пройдет совсем рядом со мной, едва ли он меня узнает. Приготовившись ждать и рассеянно глядя на дождь, я припоминал события сегодняшнего дня.

«Портико» я сегодня покинул через другой выезд, но почти сразу заметил, как вслед за мной скользнул на дорогу блестящий зеленый «Форд Эскорт». Кроме водителя, в машине никого не было. Я свернул на Мэлл, объехал Букингемский дворец и доехал до Гайд-Парк-корнер. «Форд Эскорт» держался позади. Уже скорее для развлечения я свернул с Гайд-Парк-корнер на Сент-Джордж-стрит, оттуда на Белгравскую площадь и там вдруг резко свернул влево и остановился у цветочного киоска. «Эскорт» такого совсем не ожидал. Несколько минут я вдумчиво выбирал букет для больной тетушки в Мейденхеде – а он тем временем нарезал круги по площади; наконец, сжалившись над ним, я вдруг вспомнил, что у тетушки аллергия на цветы, и, получив злобный взгляд от промокшего насквозь продавца, поехал дальше.

Я решил устроить «Эскорту» прогулку по Уолтон-стрит. Эта узкая извилистая улочка полна ресторанов, художественных галерей и ювелирных магазинчиков. Самая выдающаяся из ее культурных достопримечательностей – ресторан «Уолтон», известный тем, что пару лет назад его взрывала ИРА. Перед «Уолтоном» дорога резко сворачивает направо и выходит к светофору. В любое время дня и ночи в этом месте пробка – и сегодняшний день, к счастью, исключением не был. Я затормозил ярдах в пятидесяти от «Уолтона». «Эскорт» остановился в четырех машинах от меня. Я поставил машину на ручной тормоз и, пригнувшись, выскользнул наружу через пассажирскую дверь.

Согнувшись вдвое и не обращая внимания на любопытный взгляд соседа – водителя крытого фургона, я побежал назад. Проскользнул мимо трех машин, достигнув «Эскорта», на ходу и по-прежнему не поднимая головы, выхватил из кобуры «Беретту», взвел курок, а другой рукой распахнул дверцу машины.

– Утро доброе! – сказал я и сел рядом с водителем.

Водитель взглянул на меня, на мой «ствол», затем снова на меня; взглянул явно без восторга. Парень был совсем молодой, не старше двадцати, в дешевом коричневом костюме, нейлоновой рубашке в крупную полоску и галстуке кричащей расцветки – голубом с красными пятнами и желтыми зигзагами. Над губой у него топорщилась жидкая щетина – похоже, юнец считал, что отращивает усы, – из нагрудного кармана торчали линейка и гребешок. Глаза он открывал все шире и шире, и первоначальное выражение недовольства у него на лице быстро сменялось страхом.

– У тебя есть пять секунд, чтобы признаться, на кого ты работаешь, прежде чем я отстрелю тебе яйца, – сообщил я. – Один. два. – Загорелся зеленый свет, пробка начала рассасываться, и машина перед нами загудела, призывая мой «Ягуар» тронуться с места. – Три.

– Не понимаю, о чем вы, – ответил он с ирландским акцентом.

– Спускаю курок через две секунды, – предупредил я.

Тут парень, кажется, понял.

– Четыре.

– Клири!

– Умница!

Теперь гудели обе машины и фургон.

– Патрик Клири, – уточнил он.

– Кто же такой этот дядюшка Патрик и почему ты на него работаешь?

Он снова покосился на мой «ствол». Вид у «Беретты-93К» в самом деле не слишком приятный, особенно со стороны дула.

– Я не знаю, кто он такой. Просто познакомился в пабе с одним парнем, и он предложил мне подработать.

Никогда не думали о том, как славно живется ребятам из криминального мира? День-деньской (если не считать выходных на Коста-Брава) только и делают, что подбирают на улице потерянные вещи, а вечер за вечером получают на руки крупные суммы за небольшую подработку для каких-то парней, с которыми только что познакомились в пабе.

– Не пудри мне мозги. Кто он?

– Не знаю, правда!

– Как называется паб?

– «Колокольный звон» в Хайгейте.

– Кто такой Патрик Клири?

Теперь загудела и машина позади нас.

– Не знаю, сказал же вам!

– Как зовут парня, с которым ты познакомился в пабе?

– Мик.

– Как он выглядит?

– Рыжий коротышка.

– Улыбочку!

– Что?

– Улыбайся, тебя снимают!

Я направил на него свои наручные часы и нажал маленькую, едва заметную кнопку рядом с заводной головкой. Раздался резкий щелчок и еле слышное жужжание. Какофония гудков раздавалась уже повсюду – и спереди, и сзади.

– Как фамилия Мика?

– Не знаю. Он не говорил.

– И что ты должен был делать?

– Следить за вами. Смотреть, куда вы поедете.

– А дальше?

– Всё.

– И сообщить ему. Как?

– Он сказал, что сам со мной свяжется.

– Как тебя зовут?

– Джон. Джон Макилайни.

– Откуда ты, Джон?

– Я живу в Лондоне.

– Покажи водительское удостоверение.

Он вытащил удостоверение: я прочел на нем имя и адрес в Килбурне, на севере Лондона, и сфотографировал. Спереди и сзади нам отчаянно гудели.

– И давно ты за мной следишь, Джон?

– Сегодня первый раз.

– Долго ждал?

– Начал только сегодня. Он сообщил, что вы иногда долго не появляетесь.

– Кто сообщил?

– Мик.

– Как фамилия Мика?

– Не знаю, сказал же вам!

Я вытащил блокнот и извлек из-под задней его обложки пластиковую карточку в чехле.

– Положи руки сюда, – приказал я. Он так и сделал. – Надави. – Трясясь как лист, парень оставил мне свои отпечатки пальцев. – Теперь большие пальцы. так, молодец.

Я убрал карточку в блокнот, а блокнот сунул в карман.

– Может, хочешь еще в чем-нибудь признаться мне, Джон?

Он ошарашенно на меня посмотрел и покачал головой.

– Ладно, тогда я пошел.

С этими словами я выключил ему зажигание, вытащил ключи, сунул к себе в карман и пошел назад, к своей машине.

Водитель фургона совсем потерял терпение: высунулся из окошка, красный как рак, и разорялся в мой адрес, высказывая довольно-таки банальные предположения о том, что и как можно сделать со мной в постели.

– Если это все, что ты умеешь, – заметил я, появляясь возле своей машины, – то твоим половым партнерам я не завидую!

Он выскочил из кабины и бросился ко мне. Тут, к счастью, вновь загорелся зеленый свет, и я рванул вперед, оставив его бессильно грозить мне кулаком посреди дороги. О нем я тут же забыл – и сосредоточился на Джоне Макилайни.

Скорее всего, парень сказал правду. Он говорит с ирландским акцентом; Килбурн – ирландская колония в Лондоне. Так что, похоже, в этой мутной истории замешаны не только русские, арабы и негры, но еще и ИРА. Убить меня не удалось; теперь, судя по всему, они просто следят за мной, пытаясь что-то понять по моим передвижениям. В первый раз я увидел их вчера вечером на «Марине»; сегодня второй раз. Следили ли они за мной на прошлой неделе? Пожалуй, нет. Я бы заметил. Да, скорее всего, просто не могли меня найти. Отправной точкой для них было мое рабочее место в «Портико», и следили они за ним. Всю прошлую неделю я провел в Управлении по атомной энергетике, о чем они, очевидно, не знали. И слава богу. Если б начали следить за мной от Управления, это означало бы, что я раскрыт – и вообще все раскрыто. Вчера я впервые после той шумной поездки на такси явился в здание на Карлтон-Хаус-террас – и в первый раз обнаружил за собой «хвост». Я ощутил большое облегчение: раз так, значит, они не представляют, как далеко мы продвинулись и что нам известно.

* * *

Тзенонг вышел на улицу раньше, чем я ожидал. На нем была желтая непромокаемая штормовка, в руках – красно-белый нейлоновый рюкзак, который он на ходу пристраивал на плечо. Парень перебежал под проливным дождем двор, нырнул через задние ворота на Магдален-стрит и исчез из виду. Хотел бы я за ним проследить, чтобы понять, куда он идет и надолго ли, однако побоялся терять драгоценное время и направился прямиком к нему в комнату.

Замок у него на двери был древний, открывался снаружи одним движением пальца. Войдя, я заперся и закрепил замок, чтобы, если Тзенонг вернется раньше времени, он не смог войти.

Комната была самая обычная для оксфордского студенческого общежития. Очень маленькая – судя по всему, собственных средств у Тзенонга было немного. Стояли здесь старый зеленый шкафчик для документов, книжный шкаф, полный книг, потрепанное жизнью кресло, небольшой современный письменный стол и деревянный стул перед ним, кофейный столик, древний гардероб, кровать с комковатым матрасом и дешевый обогреватель. Окно, выходящее на Магдален-стрит, не слишком-то защищало от уличного шума.

От других студенческих комнатушек эту комнату отличала безликость. Здесь совсем не было личных вещей: ни фотографий, ни картин на стенах, ни украшений или безделушек – только книги, книги, стопки книг по ядерной физике и атомной энергии.

Начал я со стола. В первом ящике обнаружилась стопка счетов, приглашение на дискуссию об атомной энергии, организованную Оксфордским студенческим союзом, и пакетик фишермановских леденцов от кашля. Во втором я нашел две телеграммы, обе датированные одним днем: десятого августа. В первой, отправленной из Отджосунду, Намибия, говорилось: «Папа скончаться вчера утро тчк Теперь ему мир и покой тчк Люблю тебя сын тчк Мама». Вторая, отправленная из Марзука, Ливия, гласила: «Все решено тчк Будем на связи тчк Лукас».

В других ящиках я обнаружил лишь технические документы и заметки. Попытался выборочно просмотреть их, но на первый взгляд ничего интересного не нашел. Впрочем, и понял в них немного. Достал и сфотографировал все документы по очереди для наших спецов из Центральной информационной базы – пусть проверят, чем занимается Тзенонг и не интересует ли его что-нибудь лишнее.

Затем я стал снимать с полок книги, каждую из них брал за переплет и тряс. В книгах ничего не обнаружилось. Посмотрел под мебелью, тщательно прошелся по всему списку возможных тайников: под матрасом, под досками пола, под обоями и так далее – нигде ничего. Наконец перешел к самому очевидному месту – шкафчику для документов. В первом ящике нашлась карта мира с отмеченными на ней атомными электростанциями. Карта, скорее всего, требовалась Тзенонгу для занятий – однако любопытно было, кто и с какой стати заштриховал красным территории Британии, Франции, Испании, Канады и США. Кроме того, на карте обнаружилась россыпь стрелок, на вид напомнивших мне схему воздушных потоков января. В Атлантике эти стрелки были коричневыми, но, пройдя через заштрихованные красным территории, сами становились красными и некоторое время такими и оставались. Я сфотографировал карту и убрал ее на место. Больше ничего особенно интересного не обнаружилось.

Я отпер дверь и замер на пороге, прислушиваясь, нет ли снаружи шагов. Самый неприятный момент в нашем деле – терпеть его не могу. Наконец, глубоко вздохнув, выглянул наружу. Никого. Можно идти.

Я выбрался из здания, со двора, с парковки и наконец из Оксфорда. День вышел плодотворным, хоть и утомительным: двух часов сна ни телу моему, ни мозгу явно не хватило. Дождь лил стеной, «дворники» грустно шуршали по стеклу. Было всего три часа дня, но уже темнело. Я ехал домой, вполне довольный своими успехами.

Вдруг сзади отчаянно загудели. Сигнал становился все громче. Я открыл глаза.

– Черт!

Я вывернул руль влево – и тридцатипятитонный грузовик с грохотом пронесся по тем четырнадцати с половиной футам асфальта, которые тысячную долю секунды назад освободил я. Дрожа от потрясения, мысленно ругая себя за то, что умудрился заснуть за рулем, я затормозил, съехал на обочину, съежился на сиденье и прикорнул на часок.

* * *

Когда я подъезжал к дому, дождь уже прекратился. Было почти восемь вечера. Я обогнул угол, намереваясь заехать прямо в гараж, – и всего на какую-нибудь четверть дюйма разминулся с массивной темной тенью посреди двора. Тень эту я сразу узнал: «Гольф»

Дины. И за шторами в доме горит свет. Вот так так! День сразу показался как-то светлее. Я поставил «Ягуар» в гараж и открыл дверь.

В доме божественно пахло едой. Я вошел на кухню. Дина и головы не подняла.

– Ты ублюдок, Макс Флинн. Тебе это известно? Грязный ублюдок!

– Слышал уже, – устало ответил я.

– Что значит «слышал уже»?

– Думаешь, ты первый человек на земле, выяснивший обо мне эту тайну?.. Ты примерно семьдесят шестая.

Разрабатывая форму своих кастрюль и сковородок, фирма «Ле Крезе» не особенно задумывалась об аэродинамике – видимо, не предполагала, что ее посуда будет летать. Да и когда сковорода до краев полна кускусом, ее летные качества не улучшаются. Так что тяжелая сковородка, пущенная мне в голову, не убила меня на месте, а врезалась в стену в полуметре от моего правого уха.

Оба мы гневно уставились друг на друга. Добрая минута прошла, прежде чем Дина нарушила молчание.

– Ага! – сказала она. – Ну и видок у тебя!

– Чувствую я себя так же, как выгляжу.

– Выпьешь?

Я кивнул.

– Я уж думал, больше тебя не увижу.

– Тебе повезло, – ответила Дина. – Я зубную щетку забыла.

И кажется, на лице у нее, под безумной копной зелено-оранжевых волос, мелькнул проблеск улыбки.

Глава 16

Распрощавшись с Гарри Слэном, Дейк Шледер сел за стол и глубоко задумался. Все прошло успешно, но нельзя сказать, что он был рад. То, что он делал, Шледеру совсем не нравилось. Однако ему нравились богатство и власть; и, как умный человек, немецкий промышленник не мог не понимать, что процветание семейной бизнес-империи в течение трех поколений никак не может зиждиться на строгих моральных принципах.

Человек, что несколько месяцев назад явился к нему в гамбургский офис, моральные принципы и в грош не ставил. Этот человек, назвавшийся Вальтером Хауптмерцем, объявил секретарше, что пришел с неким деловым предложением, но говорить будет исключительно с самим герром Шледером. Нет, никто из его помощников или заместителей не подойдет. Из любопытства Шледер назначил ему встречу.

Хауптмерц оказался здоровяком с круглым добродушным лицом и лукавыми искорками в глазах. Он вошел в кабинет Шледера в модном костюме «в елочку», подобранном по фигуре, однако лишенном той тщательности, того внимания к деталям, что выдает одежду, сшитую на заказ. Ворот пиджака сзади немного топорщился; одно плечо у Хауптмерца было чуть выше другого, и костюм этого не скрывал; на манжетах имелись пуговицы, а петель не было даже фальшивых; полоски на костюме прерывались плечевыми швами и карманами. Словом, ясно было, что костюм покупной, хотя и из дорогого бутика. Узкий галстук от Кардена и плоский портфель от Этьена Энье также подтверждали, что их владелец не бедствует. Шледера, насмотревшегося в деловом мире на самые разные типажи, внешность незнакомца немало удивила: казалось, в нем международный торговец оружием слился воедино с менеджером по продажам из какой-нибудь французской косметической фирмы.

Они пожали друг другу руки и сели. В сравнении с гамбургским кабинетом Шледера нью-йоркский его кабинет выглядел тесным, как шкаф; однако Хауптмерц держался как ни в чем не бывало. Он положил на стол свой портфель, открыл его и наклонился вперед.

– Герр Шледер, – заговорил посетитель с широкой улыбкой, извлекая из кармана пиджака золотую зажигалку «Данхилл», – вы когда-нибудь видели что-либо подобное? – И протянул посмотреть.

– М-м. по-моему, это зажигалка, – откликнулся Шледер, гадая, все ли у его гостя в порядке с головой.

– А вот и нет! Это только с виду похоже на зажигалку, герр Шледер!

Гость потянул зажигалку двумя руками в разные стороны – и она распалась на две половины: раздался пронзительный писк, через секунду затихший. Гость положил обе половины «зажигалки» на стол, подвигал, покрутил. При движении странный прибор снова начал пищать, то громче, то тише. Наконец Хауптмерц положил «зажигалку» так, чтобы она умолкла.

– Новейшая разработка в области борьбы с подслушиванием. Когда этот прибор включен, ни один микрофон, сколь угодно чувствительный, сколь угодно близко расположенный, не сможет записать ни единого внятного слова. В обеих половинах есть и приемники, и передатчики: работают они на частоте, которую мы слышать не можем. Прибор гасит звуковые волны, не воздействуя на обычный человеческий слух и нормальную человеческую речь. – И он улыбнулся.

– Умно придумано, – заметил Шледер. – Разумеется, при условии, что это реально действует. Да. любопытно. Хотите продать свое изобретение?

– О нет, герр Шледер. Просто решил рассказать вам об этом – на случай если вы записываете нашу беседу. Уверяю вас, это будет пустой тратой времени.

Пожалуй, впервые за время встречи Шледер взглянул на своего собеседника с интересом.

– Видите ли, герр Шледер, разговор у меня к вам строго конфиденциальный. Ни одно слово из нашей беседы не должно выйти за эти стены – это так же в ваших интересах, как и в моих.

Лукавые искорки в глазах Хауптмерца на миг погасли. Так гаснет, зайдя за облако, солнце над ласковым южным морем: и море вдруг становится свинцово-серым, а белые барашки на гребнях волн – пугающими и опасными. В следующий миг гость снова улыбнулся.

– Понятно, – ответил Шледер, пока еще ничего не понимая. – Что же у вас за секрет, друг мой, и почему вы решили поделиться им именно со мной?

Хауптмерц поднял на него взгляд, прямой и серьезный.

– Я могу уничтожить ваш бизнес и разорить вас, – сообщил он.

Шледер достал сигарету, зажег ее настольной зажигалкой и закурил, выпустив клуб дыма. Хауптмерцу он закурить не предложил.

– А какой ваш следующий трюк?

– Я не фокусник, герр Шледер, и не показываю трюков.

– Жаль, – заметил хозяин кабинета, держа сигарету перед собой, но больше не затягиваясь. – Моя маленькая крестница была бы очень рада получить на день рождения кролика из шляпы.

Хауптмерц не улыбнулся в ответ. Шледер задумался о том, вызвать ли кнопкой двух вооруженных охранников или послушать еще немного, – но, пока он думал, гость принял решение за него.

– В числе крупнейших владений «Гебрудер Шледер», – заговорил он, – восемьсот сорок две тысячи акров пшеничных полей в Манитобе, Канада, Орегоне, США, и Квинсленде, Австралия. Доходы от них составляют девять процентов общего дохода компании. Ваша фабрика «Шлед-Текс» в городе Лекко в Италии – один из пяти крупнейших мировых производителей тканей для спортивных нужд. Вы производите всё: от штормовок до футбольных шортов, от гидрокостюмов дайверов до огнестойких костюмов автогонщиков. «Шлед-Тинта» в городе Комо, также в Италии, – одно из крупнейших мировых предприятий по печати на ткани. «Шледер-Икен-Ли» в Гонконге – одна из крупнейших гонконгских фабрик по пошиву джинсов; а недавно вы заключили контракт на двадцать лет по постройке фабрик и пошиву джинсов и в Китайской Народной Республике. Прибыль от текстильного производства дает вашей компании двенадцать процентов ее общего дохода. Интересует вас и нефть. У вас имеется небольшое нефтяное месторождение в Северном море, однако бурение там особых результатов не дало; поэтому вы завысили результаты и сейчас пытаетесь продать месторождение какой-нибудь из крупных компаний, заинтересованных в такой покупке. Есть у вас и другие вышки в Северном море, а также в Саскачеване и в Кении, но основные ваши нефтедобывающие и нефтеперерабатывающие предприятия находятся в Сальвадоре. Там вы разрабатываете семь крупных месторождений и, если позволено мне будет заметить, вкладываете в них больше средств, чем следовало бы, учитывая нестабильную политическую обстановку в регионе.

Шледер слушал молча, не двигаясь, и на кончике его сигареты уже выросла горка пепла в полдюйма высотой.

– Прибыль от нефтяных месторождений в Сальвадоре составляет двадцать три процента общего дохода вашей компании.

Шледер стряхнул пепел, не отводя глаз от Хауптмерца. Пока странный гость не ошибся ни в чем. Цифры, которые он называл, знали во всем мире лишь несколько человек: сам Дейк Шледер и его доверенные помощники. Как видно, кто-то из этих помощников проявил излишнюю, совершенно излишнюю откровенность.

– Кроме того, – продолжал Хауптмерц, – по лицензии правительства Федеративной Республики Германии вы производите взрывчатые вещества большой разрушительной силы исключительно для промышленных целей – например для взрывных работ в горнодобывающей отрасли. На самом деле в мирных целях используются лишь десять процентов производимой вами взрывчатки. За благостным фасадом вы скрываете целую империю по производству боеприпасов: ручных гранат, снарядов, бомб, мин и так далее. И готовы продавать их всем, кто захочет купить, верно? Террористы – не последние из ваших клиентов. Все это делается тайком. Власти, разумеется, в курсе; их молчание и согласие вы покупаете щедрыми ежегодными выплатами, а также роскошными приемами с целым цветником привлекательных и на все согласных девиц. Торговля боеприпасами приносит вашей компании двадцать шесть процентов ее общего дохода.

Шледер затушил сигарету. Со странным гостем, столько о нем знающим, он начинал чувствовать себя неуверенно – ощущение для него редкое и неприятное.

– Кроме того, – продолжал Хауптмерц, – «Гебрудер Шледер» производит колеса, шарикоподшипники, колесные оси и детали тормозов для железнодорожных локомотивов и вагонов. Все это вы продаете в Германии, а также поставляете в Италию, Францию, Швейцарию, Великобританию, Испанию, Соединенные Штаны и Канаду. Эта сторона вашей деятельности приносит вашей компании двадцать восемь процентов общего дохода. Оставшиеся два процента исходят от нового направления вашей работы. Недавно вы создали компанию «Атом-Шлед», вложив в нее немало собственных средств, чтобы заработать на мировом буме атомной энергетики. «Атом-Шлед» должна производить топливные стержни и кассеты для атомных электростанций. Предполагается, что объем продаж завода, работающего на полную мощность, составит до двадцати пяти процентов вашего общего дохода; однако пока что он едва приносит два процента. Вам не удается заключить серьезные контракты. Завод работает неполный рабочий день – и тем не менее у вас уже скопилось огромное количество топлива, и одному богу ведомо, удастся ли его продать. Финансовые потери пока не критичны, но достаточно серьезны.

Несколько мгновений Шледер и Хауптмерц молча смотрели друг на друга.

– Благодарю, – сказал наконец Шледер, – за столь подробное и точное описание моих дел. Интересно было бы узнать ваши источники информации.

– Не сомневаюсь, – ответил Хауптмерц, – это вам было бы чрезвычайно интересно.

– Еще я хотел бы знать, кто вы, на кого работаете и зачем говорите мне все это.

– Моя фамилия Карпов. Дмитрий Карпов. Работаю я на небольшую организацию в Советском Союзе, о которой вы, возможно, слышали: она называется Комитет государственной безопасности. Вы знаете ее под сокращенным названием: КГБ.

– А меня зовут Джеймс Бонд, – ответил Шледер, – и я работаю на МИ-шесть.

Карпов покачал головой; смешливые искорки в его глазах снова погасли.

– Вы шутите. Я – нет.

– Продолжайте, пожалуйста, – попросил Шледер.

– Зерно и текстиль вместе дают вам лишь двадцать один процент дохода: это немного, так что о них мы сейчас беспокоиться не будем. А вот нефть, дающая вам двадцать три процента дохода. Костяк ваших нефтяных разработок в Сальвадоре, а там у нас очень хорошие связи. Мы можем в два счета уничтожить ваши предприятия в этой стране и сделать так, что вы не сможете построить новые. Боеприпасы – двадцать шесть процентов общего дохода. Думаю, нет нужды далее убеждать вас, что я много знаю о вашем бизнесе. Точно знаю, кому вы платите и сколько. Есть дюжина разных способов сделать тайное явным и уничтожить ваш оружейный бизнес за несколько месяцев. Теперь железнодорожные заводы – двадцать восемь процентов от вашего совокупного дохода. Все те же компоненты в избытке производятся и в Советском Союзе: мы можем прийти ко всем вашим покупателям и предложить им то же самое по намного более низким ценам. По таким ценам, каких вы себе позволить не сможете. Так вашему железнодорожному бизнесу придет конец в течение года.

Шледер побарабанил пальцами по портсигару.

– И зачем вам это?

– Сейчас объясню. Мы хотим предложить вам сделку: вы оказываете нам небольшую услугу, а мы в обмен позволяем вам жить и процветать.

Шледер извлек из портсигара еще одну сигарету и задумчиво покрутил ее между пальцами.

– Нам надо лишь одно: чтобы вы начали поставлять топливные стержни и кассеты в США, Канаду, Испанию, Францию и Великобританию.

Шледер положил сигарету на стол.

– Я, может быть, что-то упустил или неверно понял. Но вообще-то именно это я сейчас и пытаюсь делать – продавать ядерное топливо в этих странах, а также в некоторых других.

Карпов кивнул.

– Нет, вы ничего не упустили. Другие страны – пожалуйста, нас это не касается; однако в названных пяти странах мы готовы оказать вам серьезную поддержку.

– И что вы хотите взамен? Поставлять мне уран?

– Узнаете, когда мы будем готовы об этом сообщить.

Мозг Шледера напряженно работал. Единственную возможную причину он видел в том, что русским нужен выход на рынок урана, однако два года назад его компания уже выходила на русских – как и на других возможных поставщиков – с вопросом, готовы ли они поставлять уран и по какой цене, и в то время Советы ответили, что свободного урана на продажу у них нет. Почему же сейчас они передумали? И передумали ли вообще?

Карпов не внушал ему ни доверия, ни симпатии; тем не менее его слова производили впечатление. До сих пор Шледер занимался атомной энергетикой без особых успехов. Быть может, хороший толчок – это как раз то, что ему нужно?

– Что ж, полагаю, нам с вами имеет смысл поговорить о сотрудничестве, – сказал он наконец.

– Вот это верное решение! – с приятной улыбкой ответил русский.

Глава 17

Коробочка мятных конфет «Радость турка» скользнула по непорочно-стальной поверхности стола, оставляя за собой россыпь сахарной пудры. Наверное, подумал я, у Артура недавно был день рождения: обычно он носит конфеты с собой в бумажном кульке. Я взял одну и толкнул коробочку обратно.

– Вкуснота! – протянул Артур, подцепив очередную конфету и отправляя ее во внезапно открывшуюся пещеру между густыми усами и еще более густой бородой.

Борода у него была такая неровная, словно Артур подстригал ее время от времени, по настроению, и ни разу у него не хватило терпения довести дело до конца. Сейчас, усыпанная сахарной пудрой, она приобрела решительное сходство с можжевельником под снегом.

Артур Джефкот был полной противоположностью своему офису. Темно-зеленый костюм из плотного твида выглядел так, словно достался по наследству от отца. На самом деле его сшил на заказ, весьма недешево, престарелый портной, начавший работать еще в 1930-х и из той эпохи вынесший убеждение, что хороший костюм не должен выглядеть новым. Кроме того, как сообщил он сам довольному Артуру на последней примерке, ткани он не пожалел, исходя из того, что Артур с годами может «раздаться вширь». Тут портной не соврал: пиджак больше походил на палатку. Артур мог бы увеличиться в размерах вдвое, да еще парочку друзей с собой прихватить – и всем им в недрах этого пиджака нашлось бы место. Под пиджак Джефкот надевал рубашку в желто-коричневую клетку, такую изношенную, что воротник у нее совсем протерся и держался лишь на ярко-оранжевом галстуке.

Я никогда не понимал, как жена выпускает Артура из дому в таком виде. Впрочем, жену его я не встречал – быть может, она еще большая чудачка, чем он сам. Артур с виду – типичный кабинетный ученый, весь, от живых карих глаз и буйных кудрей до маленьких мягких рук, словно созданных для того, чтобы нежно поглаживать кожаные переплеты и перебирать пожелтевшие страницы в каком-нибудь тихом кабинете с дубовой обшивкой. Хотя куда чаще Артур имел дело с клавиатурой компьютерного терминала, а стены вокруг него были не обшиты дубовыми панелями, а проложены бетоном и свинцом.

Артур Джефкот занимал пост директора Центральной информационной базы, куда обращались за информацией все службы британской разведки. Размещалась ЦИБ в бункере, способном выдержать прямое попадание атомной бомбы, в сотне футов под подземной парковкой Гайд-парка. В этом подземном городе без окон трудились под началом Джефкота пять тысяч человек и один из мощнейших в мире компьютеров – точнее, четыре огромных компьютера, соединенных вместе и носящих общее имя «Вотан».

На сером металлическом столе в стерильно-белом кабинете Артура располагались большой дисплей и клавиатура, подсоединенная к процессору «Вотана». Ручек, карандашей и бумаги там не было – Артур ими не пользовался. Все, что ему хотелось записать, он печатал на клавиатуре и вводил прямо в «Вотан».

Единственным порочным увлечением в жизни Артура были мятные конфеты «Радость турка»: к ним он питал прямо-таки пламенную страсть. Джефкот не пил и не курил, зато мятные конфеты ел беспрерывно – по десять-двенадцать фунтов в неделю. Впрочем, никакого вреда сия привычка не причиняла, если не считать липкого рукопожатия.

По натуре Артур Джефкот был библиотекарем, архивистом, хранителем, сортировщиком и классификатором фактов. Он брал факты, раскладывал их на составные части, вертел так и этак – пятью, десятью, сотней различных способов; и никогда чело его не омрачалось морщинами, ибо не ему приходилось выбирать верное решение. Он лишь описывал все возможности – выбор делали другие. Артуру надлежало представить все «за» и «против», оценить вероятности – и предоставить другим решать, на чем остановиться, что в зыбком мире шпионажа, полном бесчисленных оттенков серого, счесть черным, а что белым.

Любая информация, полученная Службой безопасности, Секретной разведывательной службой, Специальным отделом, Центром правительственной связи – британской сетью мониторинга радиопередач по всему миру, а также Вооруженными силами и полицией, поступала к Артуру, а от него – в электронные недра «Вотана».

– Как твоя очаровательная подруга? – спросил он.

– Переживаю – она выше меня на голову. И в последнее время зла на меня как черт. Чуть не разбежались недавно.

– Что случилось?

– Сам подставился. В тот вечер, когда Уэлли ездил на свидание со своим мистером Икс, был мой день рождения и Дина готовила мне сюрприз, я пообещал ей вернуться пораньше, а вместо этого пришлось гоняться за Уэлли. Я отправил ей сообщение, что застрял в Ирландии, будто бы у меня сломался самолет, а оказалось, что за полчаса до этого она видела меня едущим по Парк-лейн. И до сих пор считает, что я провел ночь с другой девчонкой.

– Ох, Макс!.. Есть золотое правило: лжешь – старайся, чтобы ложь не только была правдоподобной, но и не противоречила твоим передвижениям и действиям. Одно дело – проколоться с девушкой; но ведь такую ошибку можно совершить и на операции! А это поставит под угрозу твою жизнь.

– Моя жизнь уже была под угрозой, – ответил я. – Ты просто Дину не знаешь!

Он ухмыльнулся в ответ.

Я вспомнил, как наутро после знакомства с Диной отправился прямиком к Артуру и «прогнал» ее через компьютер – взад-вперед, по всем возможным направлениям, включая всех живущих родственников и три поколения умерших. Училась она в Редене, затем в Монтрё, довершила образование в секретарском колледже Люси Клейтон, а личный счет в банке у нее был такой, что при виде этих цифр царь Крез зарыдал бы от бессильной зависти. Прапрадедушка Дины был сослан на берега Ботани-бей за изнасилование (и праправнучка, пожалуй, кое-что от него унаследовала). Там он занялся овцеводством и основал семейный бизнес. Прадедушка перешел с овцеводства на добычу руды, сколотил немалое состояние и по завещанию разделил его между двумя сыновьями. Один сын свою половину спустил за игорными столами Монте-Карло, другой свою утроил и передал своему сыну, а тот произвел на свет Дину.

– Зря ты с ней спутался, – сказал тогда Артур и, немного помолчав, добавил: – Но раз уж спутался, женись.

– Ты ведь знаешь, я не из тех, кто женится.

– Посмотри на личико – и вспомни, что отец подарил ей на совершеннолетие пять миллионов фунтов. Просто взял и подарил и даже не заметил, что у него в копилке чего-то не хватает. Чего тебе еще хотеть? Будь эта девушка гончей, она бы на всех выставках брала первые призы!

Таковы представления Артура о романтике: лучшая похвала девушке, на его взгляд, – сравнение с породистой борзой. Подумав об этом, я невольно улыбнулся. Человек окружен новейшими достижениями науки и техники, проводит день за днем в мрачном подземном бункере, без свежего воздуха и дневного света, в холодном белом свете неоновых ламп, среди неустанного гудения кондиционеров и щелканья клавиатур – а вкусы и требования к жизни у него остаются самыми простыми, деревенскими. О том, что он за человек, лучше всего свидетельствуют крепкие кожаные ботинки и собачья шерсть в салоне автомобиля. От трудов праведных Артур отдыхает не в злачных местах с красотками, а где-нибудь в лесу или на болоте с ружьем за плечами и верным псом у ноги.

– А что новенького в разведке? – спросил я.

Посплетничать Артур любил. Нет, никаких государственных тайн он не выдавал, однако никогда не отказывался перемыть косточки начальству.

– Слышал на днях прикол. Ты, наверное, читал в газетах, что министр внутренних дел попал на несколько дней в больницу? Ну, лег на какое-то обследование?

Я кивнул.

– Так вот, на самом деле он пострадал от. э-э. ранения в тыл, скажем так. Развлекался с каким-то своим приятелем, ну и чересчур увлекся! – Артур хихикнул. – Этот парень всех достал, так что, считай, получил по заслугам. Больше новостей нет, увы. С тех пор как ты у нас поднялся и вершишь судьбы мира, мне чертовски недостает информации!

Артур имел в виду мое предыдущее задание – сбор досье на сотрудников МИ-5. Этим, с перерывами на разовые поручения, я занимался почти пять лет – и за эти годы мы с Артуром обменялись бесчисленным множеством историй. Так и сложилась наша странная дружба – за мятными конфетами «Радость турка» и сплетнями, которые не должны выходить за пределы бетонных стен.

– Предыдущее задание, черт возьми, было намного проще, – проворчал я. – А нынешнее у меня уже вот где! Оно. даже не знаю, как сказать. тыкаемся туда-сюда, словно слепые котята, а толку ноль. Только кажется: есть, ухватились за ниточку, – как ниточка обрывается. Все равно, что разбивать ледник молотком: откалываешь один кусок, другой, третий, а леднику по фигу. Мы так и не знаем, что такое «Операция Ангел»: что-то чертовски серьезное, и назначено оно на четвертое января. А сегодня четырнадцатое декабря. Осталось три недели! Когда я поймал Макилайни, думал: вот, наконец-то! Дальше все просто: кладем под микроскоп паб «Колокольный звон» и ждем, когда там появится рыжий коротышка Мик. Устанавливаем за ним слежку, прослушиваем – и где-то между ним и Уэлли находим наш горшок золота. И что же? Каждый вечер, три недели, каждый чертов вечер я отправлялся в этот гребаный паб, напивался там до икоты, болтал с местными завсегдатаями, поджидая Мика, а потом, воняя «Гиннессом», возвращался домой и пытался убедить Дину, что напряженно работаю. Вдруг вчера вечером звонок из полиции: нашли Мика! Нашли в заброшенном долгострое с пулей в голове. Как и Макилайни два дня назад – тоже с пулей в голове, выпущенной из того же пистолета. Кто-то, черт побери, отлично навострился подчищать хвосты!

Артур кивнул:

– Знакомый почерк. Убирают нежелательных свидетелей прежде, чем до них доберемся мы. Я много раз такое видел.

– Похоже, в ближайшие три недели нам чертовски понадобится удача, – пробормотал я. Артур взглянул на меня с удивлением:

– Неужто? Ты, по-моему, не из тех, кто полагается на удачу. По крайней мере, репутация у тебя совсем другая. В разведке тебя прозвали Копателем – и не случайно: ты копаешь и просеиваешь, копаешь и просеиваешь, пока не наткнешься на что-то ценное. В нашем деле иначе и нельзя. Вспомни Первый Закон Файфшира: факты, факты, факты! Без фактов мы ничего не стоим. Даже «Вотан», не будь у него фактов, превратился бы в бессмысленную груду металла. А факты добываются вовсе не счастливым случаем – по крайней мере, по моему разумению, такое случается не часто. Иной раз люди говорят: «Мне просто повезло», но обычно я с ними не соглашаюсь. О гольфисте, забившем мяч в лунку с первой попытки, говорят: «Повезло ему!» Чушь собачья. Гольфист всю жизнь забивает мячи, учится, совершенствуется. Это его цель – забить мяч с первой попытки. Если сумел забить с первой попытки – это не значит «повезло»; это значит, что ты добился успеха. Хотел – старался – и смог.

– Похоже, мне потребуется чертова прорва мячей, – проворчал я.

Артур усмехнулся в ответ.

– Ладно, расскажи, что тебе удалось выжать из наших фактов?

– Хорошо, пойдем по порядку. – Джефкот взглянул на часы. – Только быстро – мне идти с докладом к министру внутренних дел. Он, видишь ли, через полтора года после вступления в должность вдруг обнаружил, что в его подчинении есть разведывательная служба, и теперь хочет знать о ней все. Срочно. Даже несмотря на боль в заднице.

– И что ты ему скажешь?

– Все, что готов сообщить ему Файфшир.

– А именно?

– Очень, очень немного, – усмехнулся Артур.

– Ладно. Что у нас с образцами голосов? Есть какой-нибудь прогресс?

Джефкот покачал головой:

– Хорошо бы ты вспомнил, где слышал этот голос. Гипноз пробовал?

– Пробовал. Результат отрицательный.

– А может, тебе показалось?

– Нет, я уверен, что где-то его слышал!

– Ладно. Мы с «Вотаном» уже искали темный «Капри», теперь таким же манером ищем твой голос. Ваши люди ведут разговоры с каждым человеком, работающим в атомной индустрии, и отсылают нам записи. Мы извлекаем из записей образцы голосов и закладываем их в «Вотан» в надежде, что какой-нибудь голос совпадет с записанным тобой. Однако в атомной промышленности работает более двухсот тысяч человек: опросить всех до четвертого января мы точно не успеем. И если таким способом найдем твоего человека на «Капри», нам очень повезет.

– Ты же говорил, что не веришь в везение!

Он ухмыльнулся.

– Скажем так: изредка верю в чудеса!

– А что с отпечатками пальцев Макилайни?

– С прошлой недели ничего нового. У него самого приводов нет, а вот у отца долгая история связей с ИРА. Еще в середине семидесятых его арестовывали в связи со взрывом в «Хилтоне», но отпустили – доказательств оказалось недостаточно.

– То есть здесь еще и ИРА замешана?

– Разумеется. На это намекает и тот голос, что ты никак не можешь вспомнить. Наши спецы проанализировали его и установили, что этот человек родился и вырос в Ирландии. Затем не менее двадцати лет прожил в Англии. Утратил ли он акцент естественным путем или специально избавился от него, определить невозможно.

– Может быть, выделить и проверить всех работников атомной индустрии с ирландскими корнями?

– Уже сделано. Присматриваем за ними и уделяем особое внимание образцам их голосов. Однако если этот человек скрывает свое ирландское происхождение, скорее всего, он сменил имя и документы, – и, не зная, кто он, отыскать его среди двухсот тысяч практически невозможно. Разумеется, быть может, он и есть Патрик Клири, о котором говорил Макилайни. Но доказать невозможно – и вряд ли это нам сильно помогло бы.

– Почему?

– Скорее всего, имя вымышленное. Мы проверили всех П. Клири во всех телефонных книгах на Британских островах, а также в списках закрытых номеров. Все варианты написания фамилии. Среди работников атомной индустрии выделили всех Патриков и проверили их отдельно. Ни одного намека на связи с ИРА. Всем им звонили, образцы их голосов сверены с твоей пленкой – результат отрицательный. Остается три возможности: либо у него нет телефона, либо он пользуется псевдонимом, либо этого человека просто не существует.

– И как думаешь, что вероятнее?

– Ты же знаешь, обычно я стараюсь не высказывать свое мнение, – усмехнулся Артур.

– Да, замечал.

– Сейчас у нас случай необычный. Дело в том, что «Вотану» удалось выяснить кое-что крайне любопытное. Тебе, наверное, известно, что, согласно Договору об обмене оперативной информацией между Секретной разведывательной службой и ЦРУ, эти две организации, а также разведки некоторых других стран мира присматривают за ключевыми аэропортами, особенно в странах, где велика опасность терроризма, и в странах, поддерживающих терроризм. Списки пассажиров, как на прилете, так и на вылете, вносятся в «Вотан», а также в центральную компьютерную систему ЦРУ в Вашингтоне. Таким образом, компьютеры получают возможность составить схемы передвижений и привязать имена к датам и событиям.

– Понятно.

– Так вот, среди имеющихся у нас имен нашлись Бен Тзенонг, Ваджара и Лукас. Бен Тзенонг – студент Оксфорда, изучает атомную энергию; он из Намибии, стипендиат ООН. В Намибии мы на него ничего не нашли – впрочем, в Юго-Западной Африке документация вообще ведется отвратительно. Ваджара – это, весьма вероятно, Феликс Ваджара. Ключевая фигура в Армии народного освобождения Намибии, один из самых влиятельных черных в стране; случись у них там свободные выборы, у него были бы неплохие шансы стать премьер-министром. С именем Лукас сложнее, оно достаточно распространено, а фамилии у нас нет. Однако десятого августа Феликс Ваджара прибыл в аэропорт Триполи в Ливии вместе с Лукасом Огомо. Последний – один из руководителей СВАПО, Организации народов Юго-Западной Африки. На другом самолете в тот же день в Триполи прибыл и председатель СВАПО Хадино Дусаб. А теперь самое любопытное: угадай, кто прилетел в Триполи накануне, девятого августа?

– Удиви меня.

– Патрик Клири.

М-да, ему удалось меня удивить.

– Десятого августа Лукас Огомо отправляет Бену Тзенонгу в Оксфорд телеграмму с текстом: «Все решено». Телеграмма отправлена из Марзука, где, не иначе как по странной случайности, у Каддафи расположен один из крупнейших тренировочных лагерей для боевиков. В тот же день Тзенонг получает телеграмму от матери с сообщением о смерти отца. «Вотан» сумел выяснить, что в это время в Отджитамби действительно был похоронен человек по фамилии Тзенонг, так что сообщение выглядит подлинным. Возможно, то, что обе телеграммы пришли в один день, – чистое совпадение. А вот то, что Клири, Огомо, Ваджара и Дусаб в один день побывали в Триполи, – на мой взгляд, не совпадение.

Согласен?

– Разумеется. Но почему Ливия?

– Каддафи оказывает значительную помощь террористическим организациям из чисто идеологических соображений. Хотя бывают у него и более меркантильные причины. А у Намибии есть то, что Каддафи сейчас очень нужно.

– Уран?

– Точно.

– Хорошо, у Ливии мотив есть. А как насчет Намибии? Зачем намибийцам взрывать АЭС в Великобритании?

– Может быть, не только в Великобритании, – ответил Артур. – В эти же два дня Хосе Рейталь, ключевой человек в ЭТА, Гюнтер Келлер-Блаус, из укрытия во Франции продолжающий руководить организацией Баадера-Майнхоф, Джоэл Баллард, бывший офицер ЦРУ, а ныне профессиональный наемник-террорист, Мосиф Калиб, о котором ты наверняка слышал, – ключевой человек в ООП, один из опаснейших террористов мира, и русский по имени Леонид Посгнет, высокопоставленный сотрудник КГБ, – все эти милые люди собрались в Триполи. Разумеется, террористы прилетают и улетают из Триполи каждый день, но это не простые террористы, это тяжеловесы. И то, что все они собрались в Ливии одновременно, наводит на размышления. Намибийцы сейчас очень стараются избавиться от власти ЮАР. Решение о том, что ЮАР должна предоставить Намибии независимость, ООН приняла еще двадцать лет назад, однако оно до сих пор не выполнено.

В южноафриканских тюрьмах томится множество намибийских политических узников, и сама страна по-прежнему находится под полным контролем Южно-Африканской Республики. Намибия изобилует полезными ископаемыми, в том числе алмазами, платиной и ураном, и на все пятнадцать сотен миль ее побережья имеется лишь одна безопасная бухта – Уолвис-бей, важный стратегический порт ЮАР. Неудивительно, что ЮАР не спешит расставаться с Намибией. ООН назначила Великобританию, Канаду, США, Францию и Германию так называемыми «контактными государствами»; они должны оказывать на ЮАР давление и понуждать ее освободить Намибию. Однако контактные государства не предпринимают ничего, кроме редких символических жестов, поскольку это не в их интересах. Им совершенно не нужно, чтобы в Африке распространялся коммунизм – а Намибия, получив независимость, скорее всего, склонится влево. Очень любопытна карта, которую ты сфотографировал в комнате у Тзенонга. На ней отмечены четыре из пяти контактных государств: Великобритания, Канада, США и Франция. Единственное исключение – Испания. Для намибийцев неизбежен приход к мысли, что только серьезным давлением на ЮАР они смогут чего-то добиться. Быть может, они пришли к выводу, что лучший для них способ достичь цели – устроить заварушку в одном или даже в нескольких контактных государствах. И атомные станции – самая естественная мишень, если вспомнить, что одна из важнейших статей экспорта Намибии – уран.

– И отсюда появление Бена Тзенонга под прикрытием изучения ядерной физики. Студенту, которого никто ни в чем не подозревает, легко попасть на атомные станции!

– Несомненно, – подтвердил Артур.

Я ненадолго задумался.

– Если мы правы насчет Тзенонга, то он сейчас наша главная надежда. Но если Тзенонг хоть на секунду заподозрит, что мы идем по его следу, то быстро заведет нас в тупик. Его обеспечивает, очевидно, целая команда сообщников – и из них мы не знаем никого, кроме Уэлли и человека по фамилии Клири, которого, возможно, и не существует. Скорее всего, они работают в области атомной энергетики – где угодно, на любом уровне. Если мы начнем задавать вопросы о том, на каких станциях бывал Тзенонг, информация может дойти до него самого. Телефона у Тзенонга нет, прослушивать нечего. Конечно, мы установим за ним круглосуточное наблюдение и спрячем камеры в его комнате, однако придется держаться на расстоянии и действовать очень осторожно. Рисковать нельзя.

Артур кивнул:

– Кому-то придется слетать в Африку и побеседовать с парой-тройкой намибийцев.

– Пожалуй, я знаю кое-кого, что мог бы меня кое с кем там познакомить, – заметил я.

– Случайно, не одна милая леди? – улыбнулся он.

– Возможно. – Я улыбнулся в ответ.

– Что ж, почему бы и нет? – заметил Артур. – По крайней мере, там сейчас тепло.

Глава 18

Насчет погоды Артур не ошибся: в Намибии стояла жара. В раскаленном такси по дороге из аэропорта в Виндхук я чуть не сварился. Ничего удивительного: в стране, расположенной на тропике Козерога и зажатой между двумя пустынями, не может быть не жарко.

Намибия, или Юго-Западная Африка, по площади равняется Англии и Франции, вместе взятым, а население ее составляет от девятисот тысяч до полутора миллионов человек – в зависимости от того, кого вы спрашиваете. На севере, востоке и юге она окружена Анголой, Замбией, Ботсваной и Южной Африкой, а на западе – восьмьюстами милями скалистых берегов, рифов, песков и скрытых в песках алмазов.

Как и множество других стран на земном шаре, Намибия столетиями благополучно жила-поживала без помощи белого человека. В конце XIX века сюда явились белые, причем не мудрые волхвы с ладаном и смирной, а усталые, потные и на редкость вонючие буры. В 1885 году по Берлинскому договору Юго-Западная Африка досталась Германии и перешла под управление первого губернатора, некоего Хайнриха Геринга. За следующие двадцать пять лет Геринг успешно вырезал семьдесят пять процентов коренного населения, а также произвел на свет сына Германа, унаследовавшего отцовский талант к геноциду, что тот блистательно доказал несколькими десятилетиями позже в правительстве Гитлера.

В 1915 году контроль над этой территорией перешел к Южной Африке, а в конце Первой мировой войны Юго-Западная Африка была официально объявлена южноафриканским протекторатом. Таким положением дел значительное число намибийцев с тех пор недовольно и пытается его изменить.

Все это и многое другое я выслушал перед отлетом от Роджера Брендивайна, эксперта Министерства иностранных дел по намибийским делам, и вспоминал, спускаясь с трапа. Солнце здесь слепило так, что в первые несколько мгновений я ничего не мог разглядеть и шел, ориентируясь на широкую спину пассажира передо мной, в штанах цвета хаки, просторной рубахе, разрисованной оранжевыми рыбками, и соломенной шляпе на массивной голове. Кончилось тем, что я наступил ему на ногу; он обернулся и, дыхнув на меня чесночным амбре, рявкнул с сильным немецким акцентом:

– Смотри, куда идешь, придурок гребаный!

Приветственных плакатов «Добро пожаловать в Намибию!» я что-то не заметил.

В аэропорту Виндхук меня не встречали. Да и кто бы меня узнал? Белому офицеру на паспортном контроле я протянул немецкий паспорт; несколько секунд офицер тщательно его изучал. На фотографии он увидел человека с пышными усами, зализанными и зачесанными назад волосами, в массивных очках с черепаховой оправой. Подняв глаза на меня, увидел то же самое. Имя мое по паспорту было Йозеф Шварценеггер, в графе «профессия» написано «геолог». Офицер закрыл паспорт, вернул его мне и кивнул. Геологов здесь тусовалась тьма-тьмущая, и внимания они не привлекали.

Я проехал на такси тридцать восемь километров до центра Виндхука и заселился в отель «Пески Калахари» на Кайзерштрассе. Занес чемоданы в номер и вышел на улицу, чтобы позвонить из автомата. Была вероятность, что телефоны в отеле прослушивает БОСС – тайная полиция ЮАР; зарегистрировался я как Шварценеггер, а в разговоре собирался представиться настоящим именем, и, если б меня слушали, это могло бы вызвать подозрения.

Телефон зазвонил в пятидесяти милях к северо-западу от Виндхука, на руднике «Дамбе», принадлежащем «Уэстондам корпорейшн». Рудник «Дамбе» – лишь одно из многочисленных владений «Уэстондам корпорейшн», разбросанных по всему свету. Владелец и президент «Уэстондам» – сэр Дональд Лоуи-Конглтон, читателям «Частного детектива» более известный как «Король Кенгуру», а мне – как отец Дины.

Трубку сняли сразу, и секретарша мгновенно переключила меня на управляющего рудником.

– Смед слушает, – проговорил резкий отрывистый голос с сильным южноафриканским акцентом.

– Это Питер Смед?

– Да.

– Моя фамилия Флинн. Я друг сэра Дональда.

– А-а! – Тон его мгновенно изменился. – Добро пожаловать в Юго-Западную Африку! Как прошло путешествие?

– Спасибо, отлично.

– Сэр Дональд передал нам по телексу, что вы приедете.

– Замечательно. Когда мы сможем встретиться?

– Я в вашем распоряжении. Могу приехать в город, могу прислать за вами машину и привезти вас к нам на рудник.

– Я хотел бы посмотреть на рудник.

– Уверен, сейчас вы больше всего хотите отдохнуть после долгой дороги. Машину пришлю за вами завтра к девяти утра. Ехать здесь всего полчаса.

– Отлично.

– Где вы остановились?

– В «Песках Калахари». Опишите мне машину, и я дождусь ее снаружи.

– Белый пятисот пятый «Пежо».

– Что ж, с нетерпением жду завтрашней встречи.

– Я тоже, мистер Флинн. Всего доброго.

* * *

Машина приехала на десять минут раньше назначенного. Повезло, что я был уже готов и ждал снаружи: начни водитель спрашивать обо мне в отеле, вышло бы неловко. За рулем сидел чернокожий в белых шортах и белой рубашке с открытым воротом; то ли он был не слишком разговорчив, то ли не слишком любил белых, а вернее всего – и то и другое. Еще этот парень, похоже, считал, что лучший метод вождения – на каждой скорости выжимать из автомобиля все возможное и лишь после этого переключать передачу. Под душераздирающий рев мотора, в адской жаре я размышлял о том, сколько коробок передач и сколько двигателей он угробил за год. А когда мы съехали с асфальтированной дороги и принялись карабкаться по ухабистому проселку в гору, подумал и о том, сколько погибло за год машин и пассажиров.

За окном «Пежо» скакал вверх-вниз впечатляющий пейзаж: каменистые утесы, обрывистые скалы, массивные валуны, кое-где – жесткие кусты с выгоревшей на солнце листвой. За три километра нам встретились три разбитые машины. Я задумался о том, почему мой водитель не улавливает намека, и сказал себе: должно быть, все их разбил он сам.

С лихостью матерого автогонщика он обогнул глухой поворот. Я так заскрипел зубами, что, казалось, едва не стер их в пыль.

– Как у вас здесь на дорогах, машин много? – прокричал я, надеясь, что за разговором он хоть чуть-чуть сбавит скорость.

– Мало, совсем мало! – проорал он в ответ.

А в следующий миг уже отчаянно выкручивал руль и жал на тормоза, пытаясь протиснуться между каменной стеной и громадным грузовиком, вылетевшим на нас из-за поворота. Послышался удар, затем мерзкий скрежет; выступающий камень пропахал нашему «Пежо» бок. Водитель, похоже, ничего не заметил.

Наконец, к безмерному моему облегчению, после очередного поворота справа перед нами открылась долина, полная зданий и машин.

– Рудник «Дамбе», – объявил водитель, свернув с дороги и остановив у ворот то, что осталось от «Пежо».

Двое в белоснежной форме с автоматами за плечами заглянули в машину, а затем махнули нам, позволяя проехать. Сразу за охранниками располагался огромный щит, на нем – хорошо известный во всем мире черно-желтый трехлопастный знак радиационной опасности, а под ним надпись большими красными буквами: «Опасно! Здесь добываются радиоактивные вещества. Вход без разрешения воспрещен. Допуск в контролируемые зоны только в защитной одежде». Ниже то же предупреждение повторялось на африкаанс и по-немецки.

Мы подъехали к большому двухэтажному зданию, на вид – этакому бараку-переростку, и водитель повернулся ко мне.

– Вам туда, – указал он на дверь.

Я вышел, счастливый уже тем, что вновь стою на твердой земле, и огляделся. Мы находились как бы на дне огромной чаши, высеченной в скале. Музыки не было, разноцветных огней тоже, однако в огромном скоплении кранов, труб, проводов, конвейеров, столбов, машин и зданий, в неумолчном оглушительном шуме чувствовалось странное сходство с атмосферой ярмарки. Я вошел в двухэтажный барак и назвал себя. Несколько минут спустя навстречу мне вышел человек с выгоревшими до белизны волосами, загорелым до черноты лицом и острыми голубыми глазами. Он был очень высок – возвышался надо мною на добрых шесть дюймов – и протянул мне руку размером с боксерскую перчатку. Я с тоской взглянул на свою руку и отдал ее на пожатие, словно жертвенного агнца.

– Рад с вами познакомиться, мистер Флинн. Хорошо доехали?

– Как видите, доехал живым, хоть и не совсем понимаю как.

– Гребаные ниггеры ни хрена водить не умеют, – сообщил управляющий. – Я трех человек потерял за год на этой дороге. Но начальство наше ничего слушать не хочет. Пойдемте ко мне в кабинет. Знаете, что они говорят? Вот когда, говорят, мы сможем платить белым водителям столько же, сколько черным, – будут у нас белые водители! Ублюдки!.. – Он усмехнулся. – Как там у вас в Англии, ниггеров хватает?

– Иногда встречаются, – ответил я, поднимаясь вслед за ним в небольшой кабинетик с огромным вентилятором.

– Повезло вам! А здесь от них не продохнуть! – Смед плюхнулся на стул и указал мне на место напротив.

– Неудивительно: эта земля когда-то принадлежала им.

– А Америка когда-то принадлежала индейцам. И что теперь – выгоним белых из Нью-Йорка, раскрасим Эмпайр-стейт-билдинг как гребаный тотемный столб, и пусть краснокожие вокруг него пляшут? Все, понимаете ли, хотят вернуть всё как было – и ни одна собака не хочет двигаться вперед! Пусть белые надрываются, развивая страну, налаживая тут все, а потом пусть уйдут и оставят все гребаным ниггерам!.. Курите?

– Да, благодарю вас.

Смед протянул мне пачку «Честерфилд», сунул сигарету себе в рот и извлек из кулака огонь.

– Значит, ваша компания хочет купить здесь права на разработку полезных ископаемых?

– Да, я с чисто ознакомительным визитом.

– Тогда послушайте моего совета: покупайте права где-нибудь в другом месте. Здесь неспокойно. И скоро будет хуже.

Если все белые тут похожи на этого парня, подумал я, неудивительно, что у них «неспокойно». Впрочем, судя по время от времени просачивающимся в прессу слухам о бизнес-методах сэра Дональда Лоуи-Конглтона, Питер Смед – еще один из самых добросердечных его служащих.

– А какие у вас сейчас проблемы?

– Лучше спросите, каких проблем нет! С заработной платой, с условиями труда, с правами на землю… Просто ветер меняется – и не в лучшую сторону для белого человека.

– Условия работы. что под этим понимается?

– Здоровье, безопасность, продолжительность рабочего дня, общий срок работы, медицинские обследования, проверки. горы исписанной бумаги и куча лишнего труда.

– И много у ваших работников проблем со здоровьем?

Смед взглянул на меня с легким удивлением.

– Еще бы нет! Теперь-то стало поменьше – все носят маски, постоянно замеряем уровень пыли в воздухе. Черт, да мы на шахте даже собственного доктора завели!

– И какими болезнями страдают ваши работники?

– Как обычно на урановых рудниках. В основном дыхалка.

– Рак легких?

– Раньше было очень много случаев, теперь процент снижается.

– СВАПО сильно на вас давит?

– Не прямо, но косвенно, через чертово правительство ЮАР. За СВАПО стоят русские, так что их боятся и стараются с ними не связываться. Вот и приходится нам за ниггерами смотреть, как за родными детьми. – Смед сплюнул на пол. – Мне, черт возьми, платят за то, чтобы шахта приносила прибыль! Кончится прибыль, и я в ту же секунду отсюда вылечу. А ребятишек у меня четверо, и всем надо получать образование. И еще хотят, чтобы я чертовым ниггерам задницы подмывал и носы вытирал!.. Ну нет, не стану я ради каких-то черномазых класть голову на плаху.

Я кивнул и загасил сигарету.

– У вас работал человек по фамилии Тзенонг?

– Тзенонг? Морда такая злющая, чистый пес?

– Не знаю. Он умер в августе.

– Дэниел Тзенонг?

Я кивнул.

– Как же, как же! Сынок его устроил нам бучу. Шнырял здесь, разнюхивал. пришлось его вышвырнуть. Говорил, что мы подделали анализы его отца, натравил на нас начальника местного здравоохранения из Виндхука.

– Как зовут сына?

– Бен.

– Не расскажете мне поподробнее об отце?

– Подождите, сейчас найду его личное дело.

Смед подошел к шкафу для документов, порылся в папках, вытащил одну и протянул мне.

– Смотрите. Правда, боюсь, здесь не слишком много. Начал работать у нас тридцать три года назад, в двенадцать лет. Жил вместе с семьей в нищей деревушке милях в двадцати к западу отсюда. Большинство наших работников – из этой деревни и из нескольких соседних: на работу и с работы мы их возим на автобусах. Был женат, двое сыновей. Уволился в мае – точнее, мы от него избавились. У него был рак легких, работать уже не мог.

– В результате работы на шахте?

– Все может быть.

– А его сын Бен? О нем расскажете поподробнее?

– Можно спросить, зачем вам это?

– Бен Тзенонг хочет на нас работать.

– На вас?

– Наша компания сейчас ищет специалиста по Юго-Западной Африке, который мог бы консультировать нас по добыче полезных ископаемых в этом регионе. Мы подали объявление, и одним из кандидатов стал Бен Тзенонг.

– Сын Тзенонга?

– Он сейчас на третьем курсе Оксфордского университета, изучает атомную энергетику.

– Верно. Я слышал, что он учится в университете в Англии. Вы поосторожнее с ним. Умные ниггеры – самые опасные.

Я кивнул.

– Это одна из причин моего приезда. Парень действительно знающий, мало того – талантливый. Мы вроде бы и решили взять его на работу, но опасаемся, что у Тзенонга могут быть скрытые мотивы.

Смед поднял бровь, затем вернулся к шкафу с документами и вытащил оттуда еще одну папку.

– Тогда почитайте вот это, мистер Флинн. Отчет нашего психолога. Я на полчасика отойду по делам, а вы пока ознакомьтесь. В этой стране без осторожности не обойтись – нам приходится прикрывать себе тыл и не подпускать близко опасных людей, так что на нас работает целая команда психологов, и их задача – выявлять все подозрительное. Может, хотите чаю, кофе или чего покрепче?

– Кофе, пожалуйста.

– Хорошо, распоряжусь. Приятного вам чтения.

Смед удалился, а я раскрыл папку, в которой ровно ничего приятного не было.

Бену Тзенонгу повезло: он выиграл одну из трех годовых стипендий ООН на всю Намибию. Два года провел за морями; перейдя на третий курс, вернулся на каникулы домой и узнал, что отец очень болен, а мать почти помешалась от горя и тревоги за мужа. Еще узнал, что врач «Уэстондама» обманул отца – сказал, что у него обычный бронхит. У родителей не было денег, чтобы идти к другому врачу, оставалось лишь принять диагноз. Бен пригласил независимого врача, оплатил его визит и узнал правду. Возможно, если б истина открылась раньше, в начале болезни, отца Бена еще можно было бы спасти; но теперь он был обречен.

Бена Тзенонга пожирала ненависть. Ненависть к «Уэстондам корпорейшн», к правительству ЮАР, к Германии, начавшей колонизацию Намибии. Однако самую сильную ненависть питал он к стране, которую лучше всего знал, – к Англии.

Ее Бен ненавидел за положение в мире, за то, что после ухода Германии она могла бы облегчить жизнь намибийцев, но ничего для них не сделала. Ненавидел, ибо считал Англию ответственной за все беды Юго-Западной Африки. Ненавидел английских жирных котов, слизывающих сливки колониализма. Больше всего он ненавидел английских богачей, разъезжающих в «Ягуарах», хотя доставалось от него и простым англичанам, колесящим на «Фордах», «Воксхоллах» или «Мини». Частица ненависти перепадала и тем, кто ходит пешком.

Бен Тзенонг был ученым и в науке разбирался, однако не понимал мир, в котором живет. Не понимал – и тем сильнее его ненавидел. Ненавидел все страны, использующие атомную энергию; ненавидел жителей этих стран – за бездумно горящий свет, за идиотские телепередачи, за игровые автоматы, льдодробилки, неоновые огни, эскалаторы, ультрафиолетовые лампы, электрические зубные щетки, игрушечные железные дороги. за все бессмысленное и бездумное поглощение энергии, ради которого его отец всю жизнь горбатился под землей, и пылевые частицы с атомами радона оседали у него в легких, пока, накопившись там, не начали свою разрушительную работу, пока не принесли отцу медленную и мучительную смерть, а матери – безумие.

Атомных электростанций в Намибии не было. Весь уран, добываемый здесь, отправляли в Европу и Северную Америку. Ни разу в жизни отец Бена не включил лампочку, питаемую тем ураном, что всю жизнь добывал из земли.

– Ну как? – спросил, появившись в дверях, Смед.

– Теперь понимаю, о чем вы, – ответил я.

Смед предложил мне еще сигарету. Я отказался, и он закурил сам.

– Имя Лукас Огомо что-нибудь вам говорит?

Смед широко раскрыл глаза и кивнул.

– Еще бы! Ничего хорошего.

– Почему?

– Будь его воля, он закрыл бы все урановые рудники в стране. И если Намибия станет независимой, скорее всего, настоит на своем. Парень помешан на борьбе с урановыми рудниками. Хоть и говорят, что он в СВАПО не главный, по этому вопросу к нему все прислушиваются. Сын Тзенонга у него в друзьях – не знаю уж, где и как они снюхались.

– Где он живет?

– В Виндхуке. Там штаб-квартира СВАПО. А что, его вы тоже хотите на работу нанять?

– Нет, но хотелось бы с ним побеседовать.

– Ну, с ним вы каши не сварите.

– А как насчет Феликса Ваджары?

Смед ухмыльнулся:

– О, этот парень белых на завтрак ест! К нему лучше и не суйтесь, только время зря потратите. Если хотите поболтать с кем-то из этой компании, идите к Огомо – он, по крайней мере, не откажется с вами встретиться. Только будьте осторожны и лишнего не болтайте. Скользкий, как угорь.

– Постараюсь.

Смед взглянул на часы.

– Может, хотите до обеда взглянуть на рудник? Или предпочтете выпить со мной?

– Давайте лучше выпьем, – ответил я.

– Идет, – согласился Смед. – Все, что наверху, вы уже видели. А под землей на что смотреть? Только темнота, пыль и сраные ниггеры.

* * *

Обратно в Виндхук меня вез другой водитель. Думаете, мне повезло? Увы, манера вождения у него была ровно та же.

Съехав на шоссе, мы почти сразу проехали мимо придорожного бара под названием «Остановка на пиво». Я мысленно сделал себе отметку.

До Виндхука мы, как ни удивительно, добрались целыми и невредимыми, и, поблагодарив Бога и шофера, я вышел из машины. Было всего три часа дня, но и дел у меня хватало. Для начала следовало арендовать автомобиль. «Авис» смог предложить только «Датсун», причем слегка помятый. Затем я отправился по магазинам. В магазине торгового оборудования приобрел мужской манекен в человеческий рост и положил его в багажник. В хозяйственном купил моток бечевки, упаковку впитывающих салфеток и несколько длинных гвоздей. В аптеке дополнил этот набор упаковкой одноразовых шприцев и мотком лейкопластыря. Потом пошел в библиотеку и заказал там несколько статей об Огомо. Интересовали меня не тексты, а фотографии – нужно было знать, как он выглядит.

Лукас Огомо оказался невысок ростом, полноват, с выпуклыми рыбьими глазами, ямочками на щеках и безумной улыбкой. Улыбался он на каждой фотографии – и в первый миг мне подумалось, что снимали его исключительно под кайфом. Такое же впечатление возникло бы у любого, кто не знал, что ямочками на щеках Огомо обязан двухмиллиметровой пуле с мягким наконечником. Снайпер, пожелавший остаться неизвестным (ответственность за покушение на себя никто не взял), не позаботился проверить в деле свой телескопический прицел и слишком поздно узнал, что на расстоянии двухсот пятидесяти ярдов винтовка попадает на четыре дюйма ниже, чем целишься. Хотя Огомо выжил, пуля повредила важные мышцы щек и оставила ему на память постоянную улыбку.

В четверть пятого я дошел до телефона-автомата и набрал номер отделения СВАПО в Виндхуке. Ответил мне женский голос.

– Могу я поговорить с Лукасом Огомо? Очень срочно.

– Минутку, пожалуйста.

Я вздохнул с облегчением. По крайней мере, она не сказала, что Огомо нет или, того хуже, он за границей. Через минуту в трубке раздался другой женский голос:

– Простите, кто говорит?

За сто лет господства белых намибийцы точно усвоили одно достижение нашей цивилизации – умение ограждать начальство от нежелательных звонков.

– Друг Бена Тзенонга, из Англии.

В трубке послышался неожиданно высокий мужской голос:

– Огомо слушает. Кто говорит?

– Я друг Бена Тзенонга, из Англии.

– Что вам нужно? – В голосе звучало напряжение.

– У меня сообщение от Бена. Мне нужно поговорить с вами наедине. Очень срочно. Я в опасности.

– Хотите приехать сюда?

– Не стоит.

– Тогда где и когда?

– У вас есть машина?

– Конечно.

– Выезжайте на шоссе Оканджа, сверните в сторону Отдживарондо. Примерно через три мили вы увидите по правую сторону дороги бар, он называется «Остановка на пиво». Еще ярдов через четыреста – съезд направо, на проселок, с указателем «Отджосунду». Сверните туда. Сразу после поворота слева на обочине увидите припаркованный желтый «Датсун». В «Датсуне» буду ждать вас я. Выходите из машины и садитесь в машину ко мне. Если вы приедете не один, я пойму, что что-то не так, и сразу уеду.

– Понимаю, – ответил Огомо. Судя по голосу, не понял он ничего, однако верно повторил мои указания.

– Сегодня вечером, в половине десятого.

Я повесил трубку и вернулся в отель. Все свои покупки спрятал в багажник, кроме шприцев, которые взял с собой в номер. Здесь открыл чемодан, достал из него маленькую черную коробочку с двумя плотно закрытыми пузырьками, надписанными названиями химикатов. Жидкостями из пузырьков наполнил два шприца, остаток жидкостей вылил в раковину, а пузырьки тщательно вымыл. Затем убрал шприцы в полиэтиленовый пакет вместе с одной из купленных мною салфеток, тщательно запечатал и сунул в карман куртки. Снаружи уже начало темнеть, а мне хотелось попасть на место до темноты – проверить, все ли там как следует, не упустил ли я чего, когда проезжал мимо.

Поездка заняла минут сорок. Место оказалось вполне подходящим. Бар, возле которого коротали время две потрепанные машины и скелет велосипеда, никак нельзя было назвать центром вселенной, а других зданий поблизости не было. Я отвел «Датсун» подальше от дороги, выключил фары и приготовился ждать темноты. Вечер был теплый и душный; стояло новолуние, к большому моему удовольствию, – для того, чем я планировал заняться, свет не требовался.

Прошло минут десять; тишину разорвали скрип и бряцанье велосипедных цепей, и мимо меня проехала по дороге группа велосипедистов. Они скрылись во тьме, и снова наступило молчание.

Когда вокруг стало темно, как в погребе, я вывинтил лампочку в салоне автомобиля. Затем извлек из багажника манекен, собрал его и посадил за руль. Достал пакет со шприцами, извлек их, один завернул в салфетку и снова спрятал в карман. Другой, вместе с лейкопластырем, положил на пассажирское сиденье. Оставалось лишь надеяться, что мимо не проедет полицейский патруль, а если проедет – не станет заглядывать в машину. Одному Богу ведомо, что подумают копы, увидев, как ширяется манекен.

Пешком я вернулся к дороге, выбрав место, откуда открывался обзор в трех направлениях. В «Остановке на пиво» погасли огни, машины и велосипед исчезли.

На дороге появился грузовой пикап с несколькими людьми в кабине; я попятился в кусты, чтобы не быть замеченным в свете фар. Грузовик заехал во двор «Остановки», и я услышал ворчание и ругань: как видно, проезжающие надеялись, что бар будет открыт. Затем они уехали. Я подошел к бару сам: дверь заперта, на окнах ставни. Сняв пистолет с предохранителя, обошел бар кругом, но никого и ничего не увидел – и вернулся на свой пост.

Я от души радовался, что «Беретта» со мной, и мысленно благодарил Траута и Трамбалла за приспособление, позволяющее повсюду возить ее с собой. Умельцы сконструировали плечевую кобуру, которая, если собрать ее особым образом, делает пистолет ни на вид, ни в рентгеновских лучах неотличимым от 8-миллиметровой кинокамеры с пистолетной ручкой. Это приспособление не раз обманывало охрану в аэропортах.

В девять двадцать пять темноту впереди прорезал яркий свет фар. На несколько секунд фары исчезли, затем вновь прорезали тьму, уже ближе ко мне, и послышался шум мотора. Две минуты спустя показалась «Тойота»; она сбросила скорость, повернула на дорогу к Отджосунду и медленно съехала на обочину. Тихо, как только мог, держась в тени кустов, я бегом бросился туда, где оставил машину. «Тойота» встала так, что светила своими фарами прямо на «Датсун» и на фигуру за рулем: не знай я, что это манекен, – сам решил бы, что в машине сидит человек. Водитель вышел из «Тойоты» и двинулся к «Датсуну». Я выхватил из кармана тряпку и выдавил в нее все содержимое шприца. Держа тряпку в левой руке, побежал за гостем – резиновые подошвы позволяли мне двигаться совершенно бесшумно. Пробегая мимо «Тойоты», бросил взгляд в салон, чтобы удостовериться, что гость не привез кого-нибудь с собой, – там никого не было.

Я подождал, пока он возьмется за ручку дверцы «Датсуна» со стороны пассажирского сиденья, – и тогда обхватил его сзади и приложил к носу тряпку, пропитанную хлороформом. Должно быть, от шока он вдохнул глубже обычного, потому что вырубился мгновенно. Я сразу его узнал – не зря сегодня в библиотеке разглядывал фотографии: это был Лукас Огомо.

Я снял с него куртку, закатал правый рукав рубашки, уложил на заднее сиденье «Датсуна» и крепко связал ему руки и ноги. Затем взял шприц и подождал, пока он начнет шевелиться.

Во втором шприце находилась бледно-желтая жидкость – сильное успокоительное под названием пентотал. Как только Огомо зашевелится, я вколю ему достаточно пентотала, чтобы он впал в расслабленное состояние безмятежного счастья – последняя остановка сознания перед сном, состояние, в котором человек полностью расслабляется, и мозг его отключает все сдерживающие центры.

Заворочался он только через пятнадцать минут. Я всадил ему в руку иглу и вколол щедрую дозу волшебной микстуры. Глаза бедолаги закатились. Я закрепил шприц у него на руке лейкопластырем.

– Здравствуй, Лукас.

– А. привет.

– Хорошо тебе, Лукас?

– Ага. Очень хорошо.

– Что ж, расслабься и наслаждайся покоем.

– Ага. Ага. Где это я? И почему не могу пошевелиться? Что происходит?

Он начал паниковать. Я нажал на поршень – и Лукас немедленно расслабился.

– А какая, к черту, разница, – блаженно пробормотал он. – Здесь отличное местечко!

Я нажал на поршень еще разок.

– Эй, чувак, какого хрена происходит?

– Не беспокойся, Лукас. Расслабься, лежи спокойно, получай удовольствие.

– Да-а. мне хорошо. так приятно.

– Лукас, расскажи мне кое-что.

– А что ты хочешь знать, чувак?

– Расскажи мне об «Ангеле».

– Ох, нет, чувак, об этом говорить нельзя! «Ангел» – это большой-пребольшой секрет! – Он захихикал. – И не только мой. Но погоди. мне надо домой. и почему я не могу пошевелиться? Что за.

Я снова нажал на поршень.

– Вроде же ты хотел мне что-то рассказать? – спросил он.

– Нет, Лукас, это ты мне сейчас кое-что расскажешь. О Бене – Бене Тзенонге и о Патрике – Патрике Клири.

– Ага. хорошо.

– Они обманывают тебя, Лукас.

– Как это? В чем?

– Скоро узнаешь.

– Как они могут?

– Это ты мне скажи. Бен недоволен. Считает, что ты недостаточно его ценишь. – И я коротко надавил на поршень, впрыснув в кровь еще каплю микстуры.

– Тзенонг – просто мальчишка. Щенок еще. Вот Клири – другое дело. Чувак из Англии. Очень умный. Хороший человек. Мне нравится.

– Он хорошо к тебе относится?

– Ну да. Не то чтобы мы с ним лучшие друзья, ну, ты понимаешь.

– А кто твой лучший друг?

– Феликс. Отличный чувак. С Феликсом мы друзья.

Я надавил на поршень.

– Как хорошо! Как хорошо! Вечно бы здесь лежал!

– Что за Феликс?

– Ваджара. И Хадино – Хадино Дусаб, с ним мы тоже друзья.

– Он тоже знает про «Ангела»?

– Ну конечно! И Феликс, и Хадино, и еще куча народу!

– И кто все эти милые люди?

– Не все милые. Один немец – терпеть его не могу! Ненавижу всех немцев. Они убили моих деда и бабку, немецкие ублюдки. Я их всех перебью, дайте только. Почему я не могу пошевелить ногой?

Огомо запаниковал, и я вколол ему еще пентотала, чтобы успокоить.

– Что за немец?

– Я не могу пошевелить ногой!

Я снова нажал на поршень и на этот раз долго не отпускал.

– Что за немец?

– Киллер. Келлер. Келлер-Блеф. Нет, Келлер-Блаус, Гюнтер Келлер-Блаус. Он отвечает за Францию.

– За Францию? А почему не за Германию?

– Германию трогать нельзя.

– Кому нельзя?

– «Ангелу».

– Почему?

– Коненко так сказал. Сказал вместо Германии взять Испанию. Там нам поможет ЭТА[14].

– Кто такой Коненко?

– Русский. Не хочет, чтобы ветер дул в Россию. Там радиация. Радиация, рассиация, рассеяция. – бессвязно забормотал Огомо.

– Что за радиация?

– Ну, радиация от тех АЭС, что мы взорвем, чувак, что тут непонятного?

– Кто это «мы»?

– Долго рассказывать.

– Ничего, я не тороплюсь. Говори.

– Ладно. Только пообещай, что никому не скажешь! Это секрет.

– Обещаю.

– Ладно. Ты хороший парень, я тебе верю. Для белого ты просто классный чувак.

Я выдавил ему в кровь еще каплю пентотала.

– Так кто собирается взорвать АЭС?

– Мосиф Калиб.

– Из ООП?

– Да. Тоже классный чувак. Много болтать не любит, человек дела! Они с Баллардом взорвут США! Бах – и нет США! И Канаду тоже. Бах – и нет Канады! У них связи в Квебеке. Большие связи. Бах – и готово!

– Кто еще?

– Не помню. Ах да, тот толстяк, Рей. Хосе Рейталь. Испанец. Спанец? Шпанец? Как-то так.

– Кто еще?

– Не знаю. Еще Посгнет, но он не считается, он только следит, чтобы все прошло как надо, чертов русский. – Он рассмеялся. – Русские нас любят. Русские нам помогают.

– Приятно слышать, Лукас. А теперь расскажи об «Ангеле». Что такое «Ангел»?

– Разве я тебе не сказал?

– Нет, забыл.

– «Ангел» – это сокращение, значит «Anti-Nuclear Generated Electricity». «Против электричества атомного происхождения». Здорово придумано, а?

– Здорово. Сам придумал?

– Нет, русские.

– Расскажи мне побольше о русских.

– Хорошие ребята. Особенно русские девушки. Блондиночки. И русская водка. Хорошие чуваки, щедрые, платят за всё. – И он захихикал.

– Какие АЭС вы собираетесь взорвать?

– Да все. Эй, я не могу шевельнуть рукой!

Я снова нажал на поршень. В шприце оставалось не так уж много.

– В каких странах?

– США, Канада, Франция, Испания, Англия. Везде бах, бах – и крышка! Кроме Германии. Вместо Германии Испания.

– Почему так?

– Из-за ветра. Русские не хотят, чтобы ветер нес радиацию на Восточную Германию и на Россию. А в Испании против атомной энергии выступает ЭТА.

– Какие станции в каждой стране вы взорвете?

– Да любые, чувак. Какие захотим.

– Какие именно?

– Не знаю.

– Тебя обманывают.

– Ну нет, меня уважают! И любят. Я большой человек.

– Лукас, тебя решили убить. Только я могу тебя спасти. Я хочу тебя спасти, Лукас, очень хочу.

– Спасибо. Да, да, пожалуйста, спаси меня!

– Если хочешь, чтобы я тебя спас, расскажи мне все, что знаешь, и побыстрее. Какие станции?

– Говорю же, понятия не имею! Одни здесь, другие там. – Огомо снова захихикал.

– Какие станции, Лукас?

– Какие захотим. От ветра зависит.

– Зачем ты все это делаешь?

– Да затем, чувак, чтобы весь этот гребаный белый мир прекратил насиловать мою страну! Чтобы белые не запускали больше свои жадные лапы в наши урановые рудники! Довольно! Ничего хорошего от урана нет и не будет. Пусть лежит себе в земле. А еще, чувак, нам нужна свобода. Да! Хотим быть свободными! Пройдет меньше месяца – и никто уже не сможет плевать на Намибию, нет, черт возьми, больше такого не будет! – И он радостно рассмеялся.

– А зачем русские помогают вам?

– Кто зачем. Коненко – потому что вместе с нами трахает блондиночек!

– А Посгнет?

– Он руководит всей «Операцией Ангел». Из Москвы. Зачем? Не помню.

– А ты постарайся вспомнить.

Я снова нажал на поршень. В шприце оставалась всего капля пентотала.

– Русские нам помогают, потому что. потому что. ну, наверное, это зачем-то нужно России. Я не понял. России хорошо, когда всем этим странам плохо. Кто знает? Русских не раскусишь. – Огомо расхохотался. – Русские – хитрые ребята! Мягко стелют, да жестко спать! С ними всегда надо быть начеку! Они думают, что мы простачки, так? Ну и ошибаются! Мы еще их перехитрим!

– Конечно, вы их перехитрите, – согласился я.

– Разумеется! – гордо подтвердил он.

– Почему ты не хочешь мне рассказать об атомных станциях?

– Каждый знает станции только у себя в стране. Безопасность, чувак. Чего не знаешь, того не расскажешь. Умно придумано, а? Очень умно! – Он ухмыльнулся.

Я выдавил ему в кровь остатки пентотала.

– Ты мне нравишься, – сонно пробормотал Огомо.

– Может, хочешь рассказать мне что-нибудь еще?

– Да все, что пожелаешь! Ты классный парень. Я готов вечно с тобой болтать.

– Кто летал в Ливию в августе?

– Да все, чувак! Там был целый съезд!

– Кто «все»?

– Все, про кого я тебе говорил. – Он закрыл глаза.

– Ты, Хадино Дусаб, Феликс Ваджара, Гюнтер Келлер-Блаус, Хосе Рейталь, Мосиф Калиб, Патрик Клири, Джоэл Баллард и Бен Тзенонг?

– Нет, мужик, Тзенонга не было, ему пришлось вернуться в Англию.

Все правильно. Огомо не врал.

– Лукас, расскажи мне о Патрике Клири.

– Он ирландец. Больше ничего не знаю. Видел его только один раз. Хороший чувак. Он мне нравится…

Кажется, Огомо начал приходить в себя. Я приложил к его носу тряпку с хлороформом, и он немедленно вырубился. Я снял лейкопластырь и убрал шприц. Затем развязал его, раскатал рукав, надел на него куртку и перенес за руль его собственной машины. Взял один длинный гвоздь, купленный сегодня днем, и вогнал его в протектор шины на переднем правом колесе – так, чтобы шина не спустилась сразу, но и гвоздь не выпал бы.

Затем я вернулся к себе в машину, отъехал немного дальше по дороге, выключил мотор и фары и стал ждать. Через полчаса послышался шум заводимого двигателя, затем вспыхнули фары, и машина – по всей видимости, «Тойота» Огомо – двинулась назад, к Виндхуку. Я выбросил шприцы и тряпку в окно, в густые заросли. У Огомо, скорее всего, сейчас раскалывалась голова, и он пытался вспомнить, что же с ним случилось. Воспоминания были не из приятных. Вряд ли он помнил все, что наговорил, но, скорее всего, ясно понимал, что наговорил лишнего. Впрочем, беспокоиться было не о чем: упреки от товарищей за болтливость ему не грозили.

Я взглянул на часы. Прошло четыре минуты: пора. Не включая фар, я завел машину и двинулся вперед. Ехать было несложно, глаза мои уже привыкли к темноте. Я проехал с четверть мили и поднялся на холм. Немного впереди виднелись задние фонари машины – судя по всему, «Тойоты» Огомо. Я спустился с холма и включил фары. Когда поднялся на следующую горку, «Тойота» была от меня всего в нескольких сотнях ярдов: стояла на обочине, чуть накренившись вправо. Перед передним правым колесом склонилась с чем-то вроде отвертки в руках человеческая фигура. До нее оставалось всего сто ярдов: теперь я ясно видел, что это Огомо. Не сбавляя скорости, я ехал прямо на него. Он поднял голову в мою сторону – и снова вернулся к своему делу. Затем опять поднял голову, должно быть, удивившись, что я не пытаюсь его объехать; а в следующий миг, когда понял, что я несусь прямо на него на скорости шестьдесят миль в час, было уже поздно. Бампер «Датсуна» ударил его в грудь, фара – в лицо; машину сильно тряхнуло, послышался слабый треск – не громче звука, с каким перегорает лампочка, – и тело Огомо взлетело в воздух.

Я остановился проверить, но, в сущности, это не требовалось. И так понятно было, что он умрет, еще не коснувшись земли. Я оставил его лежать возле машины. Половина одиннадцатого; завтра в девять утра я уже буду лететь обратно в Лондон. На душе у меня было тяжело. Снова, думал я, белый человек пришел в Намибию, чтобы убить.

Глава 19

Комнату заполнял серо-сизый сигарный дым. Одни кольца дыма поднимались к лепному потолку, другие спускались к аксминстерскому ковру, третьи лепились к стенам или закручивались странными водоворотами перед огромным окном. Где-то за двойными створками этого окна, за ревом моторов и шуршанием шин по мокрой мостовой, за предрождественской суетой Лондона прятался человек, называющий себя Патрик Клири, – человек, которого мы должны были найти, и поскорее. Хорас Уэлли улетел отдыхать на Сейшелы; Бен Тзенонг сел в Оксфорде на «Теско-экспресс» и исчез. В кабинете царил настрой, напоминающий кабинет поверенного при оглашении завещания – и именно в тот момент, когда родственники, уже предвкушавшие богатое наследство, вдруг узнают, что покойник оставил по себе одни долги.

Директор МИ-5 вновь сунул сигару в рот, глубоко затянулся и выдохнул еще один густой клуб дыма. Руководитель Управления по атомной энергетике Великобритании, официально покойный, был занят рисованием в блокноте: рисовал коротышек с огромными носами. Быть живым мертвецом сэру Айзеку совершенно не нравилось, и он полагал, что с этой игрой пора заканчивать. С самого своего освобождения из «Ила» он не покидал здание на Карлтон-Хаус-террас. Никто снаружи – ни жена, ни дети – не знал, что он в Англии. Однако сэр Айзек согласился хранить тайну до четвертого января – и, хоть и неохотно, слово свое держал.

Я, прилетев накануне, еще не пришел в себя после смены часовых поясов, а лондонская промозглая сырость после намибийской жары как-то особенно тяжело меня поразила. О смерти Огомо не сообщалось на первых страницах газет – как видно, новость эта была не из тех, что способны создать сенсацию. Конечно, на некролог на первой странице «Таймс» он вряд ли наработал и все же, на мой взгляд, заслужил чего-то большего, чем две строчки в «Гардиан» на странице зарубежных новостей. Разумеется, писать по этому поводу возмущенные письма в «Таймс» я не собирался. Было у меня ощущение, что если б местные власти позаботились выяснить, что за машина его сшибла, и связали бы это происшествие с неким несуществующим немецким геологом, покойный Огомо удостоился бы чуть большего внимания прессы. Однако, учитывая, что за человек был покойный и что у них там за власти, едва ли они станут всерьез расследовать его убийство; а если и станут, скорее всего, придут к выводу, что это сделали какие-нибудь немецкие правые.

Я только что поведал собеседникам обо всем, что рассказал мне Огомо, а также о не слишком приятном методе, которым заставил его замолчать навсегда. По лицу Квойта было ясно, что переносной курятник в «Иле» он решительно предпочел бы моему обществу. С таким взглядом, каким он смотрел сейчас на меня, потенциальный покупатель дома разглядывает влажное пятно на стене в спальне. Лицо Файфшира оставалось бесстрастным: смерть врагов огорчала его, лишь когда привлекала общественное внимание и ему приходилось давать объяснения. Он пососал сигару, выпустил еще одно огромное кольцо дыма и наконец прервал молчание:

– Что ж, теперь совершенно ясно, что мы имеем дело не с кучкой ущербных фанатиков, не с бандой дикарей, страдающих манией величия, а со «сливками сливок». Если б международные террористы объединились в компанию, эти люди вошли бы в совет директоров. И вот эти почтенные джентльмены назначают на четвертое января ядерную вечеринку с коктейлями и любезно приглашают на нее половину западного мира. Верно, Флинн?

– Очень точно изложено, сэр.

– Англия, Франция, Испания, США и Канада. Что они собираются сделать: взорвать по одной атомной станции в каждой стране? Каким образом? Что думаешь, Айзек?

Квойт нервно взглянул на меня, потом на Файфшира, потом снова на меня – словно боялся, что если надолго выпустить меня из поля зрения, я исчезну и появлюсь уже за рулем машины-убийцы.

– Мистер Флинн, – заговорил он, – дал ли этот. э-э. Огомо хоть какой-нибудь намек на то, как именно они планируют. э-э. взорвать АЭС? – Квойт снял очки и сунул пластмассовую дужку очков в рот, но тут же вынул и продолжил: – Я имею в виду. э-э. – тут он покосился на Файфшира, – это очень важно установить, сэр Чарльз. – Снова повернулся ко мне, надел очки, чтобы убедиться, что я не готовлю на него покушение, смерил меня убийственным взглядом и снял очки. – Какое впечатление у вас создалось: они стремятся просто вывести АЭС из строя, например, перерезав кабели, или вызвать утечку радиации?

– Вызвать утечку радиации, без сомнения.

Квойт сердито прикусил дужку очков и тут же вытащил ее изо рта.

– А вы не думаете, что это блеф?

– Исключено, – ответил Файфшир. – Намибийцы собрали первоклассную команду. Такие люди не блефуют.

– Видите ли, очень сложно понять, что имеется в виду под «взрывом» атомной станции. Как вам известно, каждая атомная электростанция – это огромный комплекс, множество зданий, занимающих обширную территорию. Чтобы взорвать атомную станцию целиком, потребуется огромное количество взрывчатых веществ – тысячи тонн взрывчатки. Такое количество им просто не удастся ни получить, ни доставить. Итак, что же им остается? Скорее всего, взрывать будут реактор. Но попытка взорвать защитную оболочку снаружи так же потребует огромного количества взрывчатки и, скорее всего, не приведет к успеху. – И он снова начал жевать пластмассовую дужку очков.

– Что, если они используют ядерное устройство? – спросил я.

Несколько секунд Квойт молчал. Мне показалось, что с ним не все ладно: он несколько раз резко дернул головой влево-вправо, словно в каком-то припадке или сердечном приступе.

– Хррр, – сказал он. – Вхррр!

Встал, поднеся руку ко рту, пробежался по комнате, по-прежнему тряся головой, свободной рукой показывая на свой рот. Файфшир молча следил за ним; лоб его прорезала глубокая морщина. Квойт согнулся почти вдвое, несколько раз энергично тряхнул головой – и наконец выпрямился, держа в руках очки.

– Прошу прощения, – объяснил он, – у меня очки в зубах застряли.

Я переглянулся с Файфширом. Тот выглядел обеспокоенным – и беспокоили его не ядерные устройства, а сэр Айзек Квойт.

– Да, разумеется, АЭС вполне можно взорвать атомной бомбой. Это весьма эффективный способ. Если цель террористов в том, чтобы создать мощный радиоактивный выброс, испарить реактор при помощи атомного взрыва – пожалуй, самый лучший метод. Видите ли, чем выше взлетают обломки, тем на большее расстояние разнесет их ветер. При использовании обычных взрывчатых веществ обломки поднимаются в воздух максимум на несколько сот футов, зато при атомном взрыве, влекущем за собой испарение реактора, столб дыма поднимется на пятьдесят-шестьдесят тысяч футов – а значит, ветер разнесет его на очень большое расстояние. На мой взгляд, достичь этой цели можно двумя путями. Первый – организовать на атомных станциях диверсии. Один человек на пульте управления станцией вместе с несколькими сообщниками без труда способен провернуть такую штуку. Проносить взрывчатку не потребуется; любой реактор можно погубить, если искусственно создать на нем неполадки, а затем начать «исправлять» их неверным способом.

– Я думал, эти системы снабжены «защитой от дурака»? – заметил Файфшир.

– От дурака – да. Но дурак за пультом управления – одно, а умный враг – совсем другое. Сознательный диверсант способен причинить серьезнейший вред, и надежных способов его остановить не существует.

Он посмотрел на меня сквозь очки, явно раздумывая, стоит ли делиться такого рода информацией с маньяком-убийцей, затем, с некоторым сомнением на лице, продолжил:

– Работа всех ядерных реакторов строится на положении регулирующих стержней. Компьютерная система контроля постоянно наблюдает за стержнями и поддерживает баланс. Если стержни слишком сильно вдвинуты внутрь, реакция останавливается; если слишком сильно выдвинуты наружу – возникает перегревание и давление усиливается. Существуют клапаны для сброса давления и системы экстренной фильтрации для подачи хладагента; однако если клапаны отключены, а система фильтрации забита, защитная оболочка реактора очень быстро превратится в скороварку. Стены защитной оболочки достаточно прочны, чтобы выдержать падение пассажирского лайнера или давление изнутри в две тысячи квадратных фунтов на дюйм. Тем не менее, если реакция выйдет из-под контроля, а клапаны безопасности не сработают, за пару часов давление станет раз в сто сильнее – и такого защитная оболочка уже не выдержит. Либо она начнет трескаться, либо просто разлетится вдребезги. Так или иначе, произойдет массированный выброс радиации, которая затем, переносясь по воздуху с ветром, отравит воздух и почву на добрую сотню миль вокруг. В среднем атомном реакторе радиоактивных веществ в несколько сот раз больше, чем, например, в бомбе, сброшенной на Хиросиму.

– Я думал, – заметил Файфшир, – что в британских газоохлаждаемых реакторах в качестве хладагента используется углекислый газ. А углекислый газ легче воздуха – разве он не должен подняться прямиком в верхние слои атмосферы?

– Углекислый газ легче воздуха, но радиоактивные вещества, которые он понесет с собой, – нет. Он поднимется вверх, а они останутся. И не забывайте, теперь у нас работают не только газоохлаждаемые реакторы – у нас открыты две новые водо-водяные АЭС, с четырьмя реакторами с водяным охлаждением на каждой. Из такого реактора при взрыве начнет бить облако пара. Этот пар вместе со всем, что в нем есть, осядет на землю.

Файфшир снова глубоко затянулся, выпустил клуб дыма и долго смотрел, как дым колечками разлетается по комнате.

– Все зависит от ветра. Если вы будете курить сигару на улице, а я лягу на землю неподалеку, то при условии, что ветер дует в мою сторону, мне придется дышать вашим дымом. Здесь действует тот же принцип. Есть и вторая серьезная проблема при взрыве защитной оболочки: почти наверняка взрыв повредит трубы, по которым подается хладагент. В результате реактор раскалится до степени расплавления – и продолжит греться дальше.

Это самый страшный кошмар атомной индустрии. Американцы называют его «китайским синдромом»: некоторые верят, что в таком случае реактор начнет плавить земную кору, прожжет себе путь к центру земли и дальше вплоть до другой стороны земного шара – для США это Китай. Мы можем это назвать «австралийским синдромом». Разумеется, до Австралии расплавление не дойдет, его остановит первый же достаточно серьезный слой подпочвенных вод. Однако реакция не остановится, реактор продолжит гореть и плавиться в воде еще пару недель, пока не выгорит дотла.

– И из земли будет бить столб пара? – уточнил Файфшир.

– Да. Сквозь жерло в земле, сквозь взорванную защитную оболочку; потом будет подниматься в воздух и разноситься ветром в разные стороны.

– Радиоактивный пар?

– Весьма радиоактивный.

– А что насчет подпочвенных вод? Нам придется с ними контактировать?

– Господи боже, сэр Чарльз, разумеется! Элементарная география, школьный курс! Родники, реки, озера, дожди и так далее – все это подпочвенные воды!

– И вся эта вода будет загрязнена?

– Много столетий к ней будет опасно даже притрагиваться.

– А вы, ребята, рассматривали дело под таким углом, когда строили свои чертовы реакторы? – поинтересовался Файфшир, и впервые в его голосе прорезался гнев.

– Когда имеешь дело с таким потенциально рискованным процессом, как расщепление атомного ядра, невозможно рассмотреть ситуацию со всех углов. Приходится оценивать так называемый относительный риск. Я имею в виду, что мы говорим себе: «Сколько погибнет людей на каждую тысячу киловатт электроэнергии, полученной на атомных станциях, в сравнении с другими методами выработки электроэнергии? Как, например, насчет несчастных случаев на угольных шахтах? Сколько шахтеров погибает, добывая уголь для каменноугольных электростанций? Сколько водителей гибнет в автокатастрофах, развозя этот уголь? Сколько сторонних людей погибает от радиации и канцерогенных веществ, выбрасываемых в атмосферу при сжигании угля?» Экологи возразят: а как насчет, например, водяных мельниц? Хороший вопрос. В самом деле, водяные мельницы, почему бы и нет? – Квойт снова сдернул очки и вгрызся в пластмассовую дужку. – Знаете ли вы, что в среднем на каждой водяной мельнице гибнет один человек за двести лет? Чтобы получать с помощью водяных мельниц тот же объем электроэнергии, который сейчас дают Британии атомные станции, необходимо построить двести тысяч мельниц. Согласно доказанной и подтвержденной статистике, на них будут тонуть две тысячи человек в год. Атомная энергия пока что не убила ни одного человека.

– Ни одного? А как насчет кладбища в России площадью в пять тысяч квадратных миль – кладбища, существование которого ваш предшественник, сэр Джон Хилл, отказывался признавать? Как насчет четырехсот тысяч детей в Америке, родившихся уродами? Как насчет десяти тысяч вдов, чьи мужья работали на урановых рудниках и умерли, не дожив до пенсии? Не говоря уж о пятнадцати тысячах полностью подтвержденных случаев смертей и тяжелых болезней. Если пожелаете, сэр Айзек, могу предоставить вам все данные, вот только не хочу мутить ваш мельничный пруд.

Квойт отвел взгляд; ему было явно не по себе. Файфшир невозмутимо посасывал сигару. Наконец сэр Айзек прокашлялся и снова водрузил очки на нос, решив со мной не спорить.

– Наши системы безопасности в высшей степени надежны, – продолжил он, – и постоянно совершенствуются. Мы делаем все, чтобы предохранить атомные станции от любых возможных диверсий. Однако от всего на свете защититься невозможно. Какие бы системы безопасности мы ни ставили, если кто-то твердо решит через них прорваться, рано или поздно он найдет способ. Остается лишь надеяться, что таких сумасшедших на свете нет.

– Весьма оптимистичная точка зрения, – вставил я.

Квойт смерил меня убийственным взглядом.

– Айзек, – заговорил Файфшир, – что бы ты ни думал о той банде террористов, с которыми мы столкнулись, как бы ни были нам отвратительны их взгляды и методы, как бы мы их ни называли – фанатиками, изуверами, – одно могу сказать совершенно точно: они не сумасшедшие.

Квойт кивнул.

– Поправь меня, если я не прав, Айзек, – продолжал мой шеф, – если я верно тебя понял, катастрофу такого масштаба, как ты описал, может вызвать всего один человек с несколькими сообщниками?

– Ему потребуются сообщники на достаточно важных постах, и сам он должен занимать видное положение. Но если собрать такую команду и каждый будет на своем месте, особенно напрягаться им не придется. Инцидент с АЭС Три-Майл-Айленд в США в семьдесят девятом году показал, какие проблемы может создать всего один забитый клапан. Оператор неверно истолковал сигналы и решил, что реактор слишком охладился, в то время как он начал перегреваться. Только чудом это не погубило большую часть Пенсильвании. Команда специалистов, знающих, что они делают, без особого труда сможет довести любой реактор до точки невозврата. Думаю, для этого потребуется около шести человек.

– Мы не знаем, сколько реакторов враг выбрал своей мишенью, – сказал Файфшир. – Как минимум по одному реактору в пяти странах. Очень может быть, что и больше. Для каждого требуется шесть человек на ключевых позициях. Не слишком ли масштабный получается заговор?

– С другой стороны, – возразил Квойт, – реактор обслуживают в среднем от четырехсот до тысячи человек, найти среди них шестерых не так уж сложно. Однако в свете связи с мистером Шледером я полагаю, что «Ангел» выбрал второй из возможных путей – ядерный взрыв. Эффективнее всего поместить ядерный заряд внутрь активной зоны. Даже очень небольшой заряд способен запустить цепную реакцию, которая полностью испарит ядро реактора – в сущности, превратит его в огромную атомную бомбу. Сам взрыв в сравнении с другими ядерными взрывами может быть не слишком мощным, однако приведет к беспрецедентному выбросу радиации – во много раз больше, чем можно достичь любым современным атомным оружием.

– Как же пронести заряд в активную зону? – спросил Файфшир.

Квойт улыбнулся. В первый раз я увидел его улыбку, и зрелище было не слишком радостное. Точь-в-точь такое выражение я видел однажды на морде удава, только что проглотившего кролика.

– Замаскировав его под топливный элемент, – ответил он.

Наступило долгое молчание. Квойт продолжал:

– Внедрить на АЭС шестерых своих людей, пожалуй, трудновато; но пронести туда небольшой топливный элемент, нескольких футов в длину и нескольких дюймов в диаметре, никакого труда не составляет. Сотни таких элементов поступают туда каждую неделю.

Никто и глазом не моргнет.

– Во всех реакторах используется один и тот же тип топлива? – спросил Файфшир.

– Нет, топливные элементы отличаются от реактора к реактору. Однако, как правило, топливные компании производят топливо для разных реакторов.

– И как топливо попадает в реактор?

– Тоже по-разному. Некоторые типы реакторов – более старые модели, а также водо-водяные реакторы – на время подачи топлива отключаются. Это происходит раз в три месяца, в полгода или в год в зависимости от типа реактора. Во многих типах реакторов дозаправка происходит постоянно и автоматически. Например, в реакторе используется одновременно двадцать восемь тысяч топливных элементов, срок их службы – приблизительно год. Около тридцати пяти штук каждый день извлекаются и заменяются новыми. Всего один сообщник на топливном складе – вот и все, что требуется, чтобы в нужный день подменить один из элементов ядерным зарядом.

– Для многих реакторов работает эта ваша теория?

– Если диверсию планируется провести в определенный день, ориентируясь на направление ветра, маловероятно, что речь идет о реакторах, которые на время заправки отключаются. Значит, выпадают шесть, в том числе Сайзуэл и Хантспил-Хед. Мы знаем, что террористы дожидаются западного ветра – значит, отпадают АЭС на восточном побережье: с них западный ветер унесет всю радиацию в море. Таким образом, у нас остаются одиннадцать АЭС и двадцать восемь реакторов. Стоит вспомнить также, что радиоактивное заражение Южной Англии может произойти не только вследствие диверсии на Британских островах. Монт-д’Аррэ в Бретани и Фламанвиль в Нормандии, взорванные при юго-западном ветре, вполне могут сделать юго-восток Англии непригодным для жизни. То же можно сказать и об АЭС в Бильбао: диверсия на ней будет опасна для всей южной части Англии.

– А сможет достичь Британии радиация от взорванных американских реакторов? – спросил я.

– Скорее всего, за такой срок она рассеется в воздухе. Впрочем, если заражение массированное, конечно, дышать таким воздухом опасно.

– Но не так опасно, как прыгать в мельничный пруд?

Если б взгляд Квойта излучал радиацию, я уже лежал бы мертвым.

– Вы предупредите другие страны? – спросил я, повернувшись к Файфширу.

– Нет, – ответил он. – Пока нет. Не скажу никому – ни здесь, ни за границей, ни нашему премьер-министру, ни президенту США. На мой взгляд, единственная наша надежда – секретность. Те, кто действует в нашей стране, не знают, что рассказал вам Ахмед, и не подозревают о том, что нам известно. А единственный человек, который мог бы заговорить, сейчас лежит в морге в Виндхуке. Рассказать об этом кому-то еще – все равно что отправить депешу прямиком в Россию. К сожалению, именно такова «секретность» секретных служб. Я расскажу остальным только в двух случаях: если мы будем знать, кого и где задерживать, или если почувствую, что мы ничего больше не можем сделать. Пока еще мы можем сделать многое. Вы, Флинн, чертовски многое можете сделать. Знаете, как говорят в авиации: ветер под крылом и солнце в спину!

Я кивнул. Шефа МИ-5 потянуло на лирику; значит, он полон энтузиазма, а энтузиазм Файфшира обычно готовит мне неприятные сюрпризы.

Файфшир повернулся к Квойту:

– Если вы, Айзек, правы насчет топлива, то наш друг Дейк Шледер прекрасно вписывается в картину, не находите?

– Безусловно. «Шлед-Атом» – или нет, наоборот, «Атом-Шлед» – вполне может собрать такой элемент. Но зачем тогда Шледер шантажирует Уэлли? Какой смысл? Уэлли не занимается закупками топлива. В Великобритании этим занимается «Британское ядерное топливо», однако они не покупают топливо, а сами его изготовляют.

– Уэлли с ними как-то связан?

– Разумеется. Формально он их начальник, хотя иерархия достаточно условна. Как правило, напрямую он с ними не контактирует, если только не возникают какие-то серьезные проблемы.

– А такие проблемы бывали? – спросил Файфшир.

– Насколько я знаю, нет. По крайней мере, до моего. вынужденного отпуска.

– Быть может, – задумчиво проговорил Файфшир, – в этом и была причина вашего похищения? Вас хотели убрать с дороги?

– По-моему, «Британским ядерным топливом» нужно заняться, и как можно скорее, – ответил Квойт.

– Я займусь, – предложил я.

– Не беспокойтесь, Флинн, с этим я разберусь сам, – ответил Файфшир. – А вас попрошу применить свои знаменитые навыки копателя к «Атом-Шлед». Необходимо раскопать, что у них там творится, и раскопать быстро. Базируются они в Нью-Йорке. Есть у них отделение и в основном офисе Шледера в Гамбурге, но, полагаю, лучше начать с Нью-Йорка.

Я не слишком радостно кивнул.

Файфшир взглянул на часы.

– Последний самолет в Нью-Йорк вылетает в двенадцать сорок пять, «Бритиш эйруэйз». Если поторопитесь, еще можете успеть. Надеюсь, у вас не было никаких важных планов на Рождество?

– Мечтал послушать речь королевы.

– Уверен, кто-нибудь ее для вас запишет.

Одна милая юная леди точно не обрадуется, узнав, что Рождество я проведу не с ней. Об этом я Файфширу говорить не стал.

– Чтобы порыскать вокруг «Атом-Шлед» и что-нибудь там разнюхать, рождественские каникулы – время самое подходящее. Все расслаблены, все отдыхают.

– Разумеется, сэр Чарльз.

Он был прав, язви его в душу. Чертов Файфшир всегда прав.

Глава 20

В Нью-Йорке на Рождество я уже был два года назад, так что ничего нового для себя не увидел. Стоял холодный пасмурный день, с небес сыпал мокрый снег, а мое такси в очередной раз застряло в пробке на мосту Триборо.

Таксист обозревал пробку сквозь густой дым, энергично попыхивая сигаретой. Пластмассовая именная табличка извещала меня, что зовут его Энцо Роскантино; под фамилией красовалось расплывчатое фото, физиономия на котором больше всего напоминала неприятно удивленного мопса. В жизни Энцо Роскантино тоже был похож на мопса и мрачен, но ничуть не удивлен.

– Долбаное Рождество! – Для толстяка с отвисшими щеками и мохнатыми бровями голос у него был удивительно мягкий. – На долбаное Рождество весь Нью-Йорк с ума сходит. Вот куда они все прутся? Чё им дома не сидится?

Я тоже не знал, куда они все прутся и чего им не сидится дома, и так ему и сказал.

– Ну, вот и я не знаю. А вы, что, домой на Рождество приехали?

Еще пара-тройка таких командировок, подумал я, и начну чувствовать себя здесь как дома.

– Нет, мой дом далеко отсюда.

– На Рождество поехали в Нью-Йорк? Да вы, должно быть, тоже псих!

– Это уж точно.

Мы проехали по Франклин-Рузвельт-драйв, мимо проволочного забора, за которым виднелась школьная спортивная площадка. На площадке одинокий юный негр поджег какой-то бумажный мусор и, сунув руки глубоко в карманы, с мрачным удовлетворением наблюдал, как он горит.

Энцо Роскантино высадил меня у «Уорвика». Я отсчитал ему щедрые чаевые; он долго смотрел на них, хмурясь и, видимо, производя какие-то мысленные подсчеты – то ли не слишком хорошо считал в уме, то ли его представление о щедрых чаевых сильно отличалось от моего. Наконец коротко кивнул и отчалил.

– И тебе счастливого Рождества, придурок! – бросил я вслед слегка помятому заднему бамперу «Плимута».

Портье в «Уорвике» выдал мне ключи от номера с балконом, выходящим на окна офисного центра, где на каждом этаже шли рождественские корпоративы. Была вторая половина дня среды; Рождество в пятницу. Проберусь в «Атом-Шлед» – и дальше у меня будет три календарных дня, чтобы выяснить все подробности о бизнесе Шледера и сохранить их в сердце своем. Надо сказать, сердце мое такой перспективе не слишком радовалось. Я открыл чемодан и принялся распаковывать вещи. Снаружи уже темнело, и я устал от долгого перелета. Открыл балконную дверь, вышел на искусственный газон, прислонился к каменной балюстраде и стал смотреть вниз, на запруженную машинами Западную пятьдесят пятую.

Было морозно, в воздухе кружились снежинки. Напротив, через улицу, на одном со мной этаже, в пустующем офисе зажегся свет: туда вошли мужчина и девушка-блондинка. Мужчина захлопнул за собой дверь и стал целовать девушку. Первые несколько секунд она сопротивлялась, затем, отбросив опасения, начала отвечать ему с равным пылом. На моих глазах зарождался служебный роман. Очередная пара – или, быть может, две пары – начинала свое короткое путешествие в бездонную пропасть американских бракоразводных судов. Но сейчас я люто, до боли в сердце завидовал этому парню с его блондиночкой. Может быть, говорил я себе, вблизи она не так уж хороша. Может, у нее нос крючком, прыщи и воняет изо рта, может, в волосах у нее перхоть, может, от нее несет дешевым парфюмом. Все может быть; но что-то мне подсказывало, что нет – вблизи она такая же красотка, как и издали, и им с этим парнем сейчас хорошо, очень хорошо вместе. А вот мне совсем не хорошо – и не факт, что когда-нибудь станет лучше. Остается лишь поскорее найти то, что я ищу, притащить свою задницу обратно в Англию, явиться к порогу Дины и смиренно надеяться, что она все-таки меня простит. Хотя вряд ли – судя по тому, что она сказала, когда я позвонил ей из Лондонского аэропорта.

Я отправился в постель и долгую ночь предавался размышлениям, унылым, как рождественская погода в Нью-Йорке. Проснулся в одиннадцать вечера – и мне показалось, что уже четыре утра; потом проснулся в четверть двенадцатого – и решил, что уже семь; а потом долго сидел в постели, слишком усталый от смены часовых поясов, чтобы чем-то заняться, однако недостаточно усталый, чтобы снова заснуть.

Завтрак немного меня взбодрил, и я отправился пешком сквозь слякоть и мокрый снег на Даг-Хаммершельд-плаза, где располагался нью-йорский офис «Гебрудер Шледер», в том числе компания «Атом-Шлед». Перейдя дорогу, я вошел во вращающиеся двери небоскреба из бетона и дымчатого стекла. Взглянув внимательно на дверь, обнаружил на ней счетчик безопасности – электронное следящее устройство, работающее по простому принципу: оно подсчитывает всех, кто входит и выходит из здания в течение дня, и если к тому времени, когда здание запирается на ночь, число вошедших оказывается больше числа вышедших, передает в охранное агентство сигнал тревоги. На том и закончился мой план А.

Я взглянул на табличку с названиями фирм. «Гебрудер Шледер» и «Атом-Шлед» занимали верхние десять этажей, с шестьдесят четвертого по семьдесят четвертый. На остальных этажах располагалась мешанина из юридических фирм, офисов ООН и кучи непонятных компаний, обозначаемых фамилиями владельцев.

Войдя в лифт, я заметил, что он поднимается лишь до шестьдесят четвертого этажа – несомненно, мера предосторожности со стороны организации Шледера. Я нажал на верхнюю кнопку, двери с присвистом закрылись, и желудок мой ухнул вниз, словно наполненный водой резиновый шар. Быстрее, чем букмекер записывает ставки, перед глазами замелькали цифры на табло; затем шар, наполненный водой, оторвался от пола и взметнулся под горло, а на голову наступила невидимая тяжелая нога и вдавила ее в плечи. Мелькание цифр прекратилось, открылись двери. и я увидел ее.

Я захотел ее немедленно. Всю. И навсегда. Схватить, перекинуть через плечо, унести в какое-нибудь теплое темное гнездышко – и никогда, никогда не отпускать.

Словно магнит, она вытянула меня из лифта, заставила пересечь холл и остановиться у стойки. О, если б добрый Санта подарил мне ее на Рождество!..

Не знаю, сколько я смотрел ей в глаза; затем опустил взгляд ниже – на платье, сотканное из чего-то вроде рыбацкой сети; затем с усилием оторвался от этого зрелища и вновь взглянул ей в глаза, старательно напоминая себе, что пришел сюда на разведку, что моя задача – разнюхать, что здесь и как, а не хватать и уносить добычу.

– Это «Хейзир, Коэн и Липитман»? – спросил я.

Темные глаза заглянули мне прямо в душу, алый рот чуть приоткрылся.

– Они на пятьдесят четвертом этаже, а это шестьдесят четвертый.

– Ох, прошу прощения, перепутал.

Она все смотрела на меня – смотрела и улыбалась. Я уже повернулся, чтобы уходить, однако обернулся и спросил:

– Вы сегодня вечером заняты?

– Не особенно, – ответила она и улыбнулась, глядя мне в глаза, чертовски коварной улыбкой.

– Тогда не хотите ли со мной поужинать?

– Нет, – ответила она. – Хочу поехать к тебе и зажигать всю ночь напролет.

Я улыбнулся не менее коварно.

– Я остановился в «Уорвике», номер двадцать три ноль два.

– И когда ты там будешь?

– В восемь точно буду.

– Что ж, Макс, постараюсь дотерпеть до восьми.

Несколько минут спустя электронное устройство на вращающейся двери зафиксировало, что я покинул здание, и стало ждать следующего визитера. Я отправился пешком на Тридцать восьмую улицу. Странная штука жизнь: неделями, месяцами бьет тебя по голове, и когда настрой у тебя уже ниже плинтуса, вдруг без всякой причины, словно нерадивый хозяин, раскаявшийся в том, что пренебрегал своим питомцем, гладит и дает печеньку. Только девушка с шестьдесят четвертого этажа – не печенька; она – устрицы «Рокфеллер», стейк из оленины, огромный кусок пудинга с малиновым мороженым, гора зрелого камамбера, «Монтраше» шестьдесят девятого года, «Латур» шестьдесят второго, «Сотерн» шестьдесят седьмого и в заключение – рюмочка «Реми Мартена» и сигара «Ромео и Джульетта».

К несчастью для меня – и к счастью для Дины, – из этих мыслей я вынырнул, как раз проходя мимо «Тиффани», самого знаменитого в мире ювелирного магазина, который людям в здравом уме лучше обходить стороной. Влекомый странной смесью чувства вины и предвкушения праздника, я сошел с нью-йоркского тротуара, переступил порог и шагнул на мягкий ковер. Магазин был полон, в нем царило особое радостное оживление. Я прошелся мимо стеклянных витрин и понял, что, будь у меня в кармане сотня фунтов, тысяча, сто тысяч или даже миллион, здесь не было бы особой разницы. Я бы мог целый день провести под этим высоким потолком, выписывая чеки, – и вечером, убирая товар, сотрудники даже не заметили бы, что чего-то не хватает.

Шкур редких животных на здешних покупательницах было больше, чем в биологическом музее, а на мужчинах кашемир и викунья смотрелись как униформа. Яркий свет под потолком был, пожалуй, излишним – все просторное помещение могли бы осветить идеальные белозубые улыбки покупателей, в радостном возбуждении толпящихся вокруг витрин.

Я купил Дине серебряный браслет – вежливый продавец чуть поморщился на мою стандартную карточку «Американ экспресс». Выйдя из «Тиффани», я поймал такси и поехал в Сити-Холл, чтобы взглянуть на архитектурные планы дома 101 по Даг-Хаммершельд-плаза.

Пять минут спустя я уже сидел за столом, притворяясь архитектором и без особого энтузиазма разглядывая чертежи. Начав снизу, я очень не скоро добрался бы до шестьдесят четвертого этажа, но то, что меня интересовало, стало ясно сразу: если надо пробраться в здание незамеченным и какое-то время незамеченным там находиться, то подвал как отправная точка не подойдет.

Из Сити-Холла я отправился, тоже на такси, в дом 355 по Парк-авеню, где располагался головной офис компании под названием «Интерконтинентал пластикс корпорейшн».

Владела этой компанией МИ-5 – разумеется, под тщательно разработанным прикрытием. Компания производила корпуса для компьютеров, ее офисы и заводы располагались по всему миру. Ежегодная прибыль составляла почти половину доходов МИ-5. Я сказал, что хочу увидеть Рона Хеджета, главу отдела операций МИ-5 в США, и меня сразу к нему провели.

Выслушав мою просьбу, Хеджет не задал никаких вопросов, и хорошо: не люблю врать начальству.

– Завтра в пять вечера, – сказал он, – все будет здесь.

– Благодарю вас, сэр.

– Ну как вам в Нью-Йорке?

– Похоже, летать в Нью-Йорк на Рождество у меня становится привычкой.

– Вы правы. К Нью-Йорку быстро привыкаешь. Как к никотину – только он в десять раз опаснее для здоровья. Что ж, как здесь говорят, хорошего вам дня – или, точнее, вечера.

– Спасибо, сэр. Счастливого Рождества!

– Спасибо, Флинн. Вам тоже.

– Приложу все усилия.

– И, Флинн.

– Да, сэр?

– Не знаю, что вы здесь делаете, и выяснять не собираюсь – я просто руковожу компанией, вопросов не задаю, – но можно попросить вас об одном одолжении? Пожалуйста, до Нового года не устраивайте здесь никакой. шумихи. Я обещал жене, что у нас будут нормальные рождественские каникулы.

Я ухмыльнулся. Он не улыбнулся в ответ.

– Да нет, у меня командировка не такого рода.

– Вот так же вы говорили и в прошлый раз. И грязь за вами я подчищаю до сих пор – а прошло уже два года.

Речь шла о разбитой машине, разрушенном здании и семи трупах, которые я оставил после себя в прошлый раз. Американцы не любят, когда английские шпионы хозяйничают у них, словно у себя дома, – точно так же, как мы у себя в Англии не любим ребят из ЦРУ. Россия, да и любая враждебная страна, – другое дело, но государства-союзники на такое обижаются. Особенно США.

Хеджету было уже под шестьдесят, и жизнь принесла ему одни разочарования. Для дальнейшей карьеры ему не хватало мозгов и политического чутья. Здесь он сидел, в сущности, в ссылке. Он – не более чем заокеанский мальчик на побегушках у Файфшира: поддерживает «легенду», оказывает помощь оперативникам и прибирает тот бардак, что они частенько оставляют после себя. И больше всего бардака оставил я. Интересно, потрудился ли хоть кто-нибудь ему объяснить, что тогда происходило и зачем все это было нужно? Судя по его тону и по тому, что он даже не предложил мне выпить, едва ли. Я же не имел на объяснения полномочий, да и не хотелось опаздывать в отель.

* * *

В четверть девятого в мою дверь постучали, и я поспешил открыть. Еще до того – через замочную скважину и щель под дверью – в номер вплыл запах винтажных духов «Мистер де Роша». Я повернул ручку, открыл – и аромат обволок меня сладким облаком. Она стояла передо мной в пальто до колен с воротником из чернобурки, с кашемировым шарфом, небрежно завязанным вокруг шеи, в чувственных перчатках от Корнелии Джеймс и в высоких черных сапожках. Большие карие глаза смотрели на меня не отрываясь, яркий рот чуть приоткрылся в ожидании; она наклонилась ко мне и прильнула к моим губам долгим, долгим поцелуем, а потом шагнула назад и широко улыбнулась.

– Ну что, пригласишь меня войти или будем здесь стоять?

Войдя, она села в кресло и обняла себя руками.

– Ох, как же хорошо в тепле! Снаружи опять снег пошел. – Она бросила на меня взгляд из-под ресниц. – Ну надо же, Макс Флинн! Жизнь полна сюрпризов!

Я налил и протянул ей бокал шампанского.

– Вижу, на сегодня ты с делами покончил.

– Не хочешь раздеться и задержаться ненадолго?

– А я никуда не спешу. Просто не хочу раздеваться – уж очень замерзла. Твое здоровье! – Она отпила шампанского и достала пачку «Мальборо». – Закуришь?

– Спасибо. – Я взял сигарету и щелкнул зажигалкой.

Она глубоко вдохнула дым и улыбнулась.

– Вот уж не думала, что когда-нибудь тебя увижу!

– Считала, что я покойник?

– Нет, такое мне и в голову не приходило! Просто не думала, что мы еще встретимся. С чего бы вдруг? У тебя была девушка, по которой ты с ума сходил, а я всего лишь работала твоей секретаршей.

– Секретаршей, с которой я глаз не спускал!

– Это я заметила. Но ты ни разу никуда меня не пригласил.

– Тогда это было сложновато.

– А сейчас проще?

– Нет. Зато, может быть, сейчас я сам стал умнее.

– За твой ум! – сказала она.

Мы чокнулись. Что за странная встреча, думал я. Ее звали Мартой. Два года назад, во время тогдашней моей командировки в Нью-Йорк, ее приставили ко мне в качестве секретаря. По легенде, я работал в отделе контроля качества «Интерконтинентал пластикс корпорейшн»; понимала ли Марта истинную природу «Пластикс корпорейшн» и моих собственных дел, так и осталось для меня загадкой. Много раз я хотел куда-нибудь ее пригласить, но из-за тогдашней неудачной влюбленности и напряженного расписания из этого так ничего и не вышло.

– Видел сегодня Хеджета, – сказал я.

– Как он?

– Как обычно, хандрит. Скажи-ка, Марта, а какого дьявола ты делаешь в «Атом-Шлед»? И давно ты там?

– Болтун – находка для шпиона, – ответила она.

– Хочешь, чтобы я тебя разговорил?

– Попробуй.

И я попробовал. Сопротивлялась она изо всех сил, однако в конце концов заговорила – часов этак в пять утра. А потом я попробовал еще раз.

Глава 21

Хеджет, может, и хандрил, но дело свое знал: на следующий день, в половине шестого вечера, в аэропорту Ла-Гуардиа меня ждал небольшой вертолет. Я взобрался по трапу, прижимая к себе безразмерную сумку. Темно было, как в погребе, ветер выл и хлестал снегом по лицу. Мотор уже работал; пилот кивнул мне, я сел во второе кресло и пристегнулся. В кабине стоял оглушительный рев.

– Все нормально? – крикнул пилот.

Я поднял вверх большой палец. Он указал на наушники, я нацепил их на себя и как будто попал в другой мир, восхитительно спокойный и тихий. Пилот что-то выпалил в микрофон, в ответ послышался треск и голос диспетчера:

– В любое время, Чарли-Зеро-Танго. Следите за ветром.

– Само собой. Хорошо вам провести Рождество! – ответил пилот.

– Спасибо, постараемся.

Пилот наклонился к приборной доске и правой рукой передвинул вперед рукоять газа. Вертолет взвыл, затрясся так, словно вот-вот развалится, и вдруг оторвался от земли и завис над ней в нескольких футах, пока пилот боролся со встречным ветром, стараясь удержать нас в воздухе. Он открыл газ на полную, немного опустил нос вертолета, и мы начали подниматься.

Огни под нами стремительно уменьшались, вертолет трясло и качало, и все силы пилота уходили на то, чтобы придать движению легонькой и неустойчивой машины какое-то сходство с горизонтальным полетом.

Через полторы минуты пилот повернулся ко мне и указал на наушники. Я их снял.

– Трясти будет как грушу! – крикнул он.

Я кивнул.

– Честно вам скажу, для вертолета погодка чертовски неподходящая!

– Я бы тоже сейчас предпочел заняться чем-нибудь другим! – крикнул я в ответ.

Мы поднимались все выше и выше, а за стенами отчаянно выл ветер. Снаружи было темно – хоть глаз выколи. Наконец мы сравнялись с верхушками самых высоких небоскребов и двинулись к Манхэттену.

– Уверены, что этого хотите? – прокричал пилот.

– Ага, – ответил я, сильно сомневаясь.

– Честно скажу, не знаю, как я вас высажу. Ветер все хуже, и крыша незнакомая.

– Вы же летали над ней сегодня?

– Само собой. Раз пять туда-сюда пролетел, и с каждым разом она выглядела хуже предыдущего. Там практически нет свободного места. Понатыкано всякой хрени: лифты, вентиляторы, кондиционеры. Вроде бы нашел уголок. Если сумеем туда приземлиться, все будет нормуль. Но если нас снесет ветром – прощайтесь со своей задницей!

Он был прав. Сесть на крышу оказалось очень непросто. Даже при ярком дневном свете и в полном безветрии это задача не из легких, а в кромешной тьме, в бурю, на крышу, не предназначенную для посадки вертолетов, садиться станет только полный идиот. Увы, Шледер не прислал мне приглашения заглянуть, когда буду пролетать мимо.

– Какого черта вы вообще сюда поперлись? Почему через дверь не войти?

– Ключи потерял.

– А, понятно. Вы – Санта-Клаус, верно?

– Угадал. Видишь, у меня и мешок с собой.

Тут я замолчал – очень резко, с силой втянув в себя воздух. Да и любой замолчал бы. Всего в футе внизу справа под нами промелькнули темные окна верхнего этажа дома 101 по Даг-Хаммершельд-плаза – и выглядели они, надо вам сказать, на редкость негостеприимно.

– Долго я здесь торчать не смогу. Высажу вас и сразу уберусь отсюда. А то еще, не дай бог, порыв ветра подхватит машину и перевернет.

– Ладно.

– Ну, пошел!

Вертолет тяжело опустился на черную крышу. Я распахнул дверцу.

– С Рождеством!

– И тебя, Санта!

Вертолет, не колеблясь, сорвался с места. В темном небе, с выключенными бортовыми огнями, через пару секунд он превратился в размытую тень, а еще несколько мгновений спустя бесследно исчез. Умолк рев мотора и рокот пропеллера – и незадачливый Санта-Клаус остался на крыше один, совсем один.

Ветер выл, рвал на мне куртку, старался сбить с ног. Я опустил сумку, достал из нее мощный фонарь и включил.

Если Санта-Клаус и вправду так зарабатывает себе на жизнь, подумал я, ему стоит сменить работу. Ветер рвался под куртку, морозил, пробирал до костей, пронзительно выл и визжал, натыкаясь на выступающие части крыши. Вдалеке сквозь сплошную пелену снега виднелись огни Эмпайр-стейт-билдинг, справа – еще каких-то зданий. Никогда в жизни я не чувствовал себя настолько одиноким. Я стоял на вершине мира, в сердце города, большинство жителей которого уже разошлись по домам и готовятся встречать праздник. Через несколько часов миллионы ребятишек лягут в постель в радостном предвкушении чуда, зная, что ночью бородатый старик в красной шубе проберется к ним через каминную трубу (ну, это те ребятишки, кто знает, что такое камин) и оставит под елкой подарки. А у меня ни красной шубы, ни бороды, да и подарков для Дейка Шледера я не припас.

Луч фонаря остановился на низенькой стальной двери. Мысленно я взмолился, чтобы сегодня утром никто не помешал Марте подняться и открыть эту дверь. Если она окажется заперта, к утру я буду мертв: ночь на крыше, на таком морозе и ветру, мне не пережить, а саней, запряженных оленями, поблизости не видать, так что убраться отсюда можно разве что спустившись по отвесной стене.

Я выключил фонарь, достал «Беретту» и потянул за дверную ручку. Дверь открылась без труда, и впервые за сегодняшний день – точнее, с того момента, когда поцеловал Марту на прощание, – я немного расслабился. Подождал несколько секунд, потом осторожно заглянул внутрь и снова включил фонарь. Вряд ли меня здесь встречают с цветами, но перестраховаться никогда не мешает. Передо мной были бетонные стены и лестница – пожарный выход на крышу, все, как показано на архитектурном плане. Я закрыл за собой дверь и с фонарем в одной руке и пистолетом в другой начал спускаться во тьму.

Наконец я толкнул очередную дверь и попал в роскошные апартаменты. Здесь было все, чего только можно пожелать от квартиры для гостей в преуспевающей корпорации: ковровое покрытие, в котором утопают ноги, итальянские керамические лампы, бронзовые скульптуры в стиле Джакометти, спальня, по размерам и обстановке вполне подходящая для короля в изгнании. Не хватало лишь ощущения жизни – но, по счастью, в этой квартире никто и не жил.

Кладовая была забита до отказа, и тот, кто выбирал продукты, знал толк в хорошей еде. Ряды консервированных и замороженных деликатесов, в баре – первоклассная выпивка. Что ж, теперь у меня хоть одно утешение: рождественский ужин будет состоять не только из бутербродов, шоколадных батончиков и яблок, лежащих на дне «мешка Санта-Клауса».

Был здесь и телевизор во всю стену, и очень соблазнительные на вид кресла. В общем, я решил, что к поискам лучше приступить при свете дня – и пусть все сокровища, что удастся обнаружить в кабинете Шледера этажом ниже, станут для меня рождественским подарком.

Я плеснул себе джина с тоником, бросил в бокал щедрую порцию кубиков льда из электрического диспенсера при морозилке и устроился в мягком кресле, спинка которого гостеприимно прогнулась. Закурив «Мальборо», откинулся назад. Пока все складывается не так уж плохо. пожалуй, даже хорошо.

Пуская дым в потолок, я размышлял обо всем, что узнал за последние несколько недель. «Операцию Ангел» проводят намибийцы, за ними стоит Советский Союз. Во Франции этим занимается организация Баадера-Майнхоф, несомненно, в сотрудничестве с французскими левыми. В Испании – ЭТА. В США – Джоэл Баллард, профессиональный террорист. Он же отвечает за Канаду – хотя там, без сомнения, задействованы и связи с ФОК. О Фронте освобождения Квебека много лет ничего не слышно; некоторых своих целей они достигли, однако не всех, далеко не всех. Несомненно, это для них шанс вернуться в высшую лигу. В Англии, как обычно, мутят воду ирландцы. И с ними, для разнообразия, один обиженный намибиец.

Дедлайн через одиннадцать дней, а мы понятия не имеем, какие атомные станции под угрозой. Арестовать никого нельзя – нет доказательств; и даже если кого-то мы арестуем, это скорее отбросит нас назад. Почти наверняка террористы действуют отдельными группами, или ячейками, как называют их в ИРА, причем каждая ячейка способна выжить и продолжать работу самостоятельно, без лидера.

Любопытно, думал я, о чем Файфшир мне не рассказывает. Это он устроил Марту на работу к Шледеру? Она не призналась. Хотя рассказала немало, например, о Гарри Слэне и АКПИ. Информация, по крайней мере, на первый взгляд подтверждала теорию Квойта. Самое важное, что мне предстоит выяснить в ближайшие три дня: шантажирует ли Шледер Гарри Слэна, Хораса Уэлли, а возможно, и кого-то еще, просто чтобы получить новые заказы для «Атом-Шлед», или же догадка сэра Айзека Квойта верна.

То, что я искал, оказалось очень хорошо спрятано; добраться до сокровища мне удалось лишь в воскресенье после полудня. Находилось оно в потайном ящике шкафа с документами в кабинете Шледера. Сперва надо было выдвинуть передний ящик, а затем позади него выскакивал второй. Вначале я посмотрел в переднем ящике, ничего не нашел, осмотрел и остальные, тоже безрезультатно, со злости дернул ящик сильнее обычного – и обнаружил, что его можно вынуть, а за ним скрывается еще один.

В файле с многообещающим названием «Новое дело» хранились тонкая кожаная папка, стопка бумаг и роман Эрики Йонг «Я не боюсь летать». В папке я обнаружил цветные негативы и распечатки адресов. На нескольких снимках узнал нашего приятеля Хораса Уэлли; на других были запечатлены еще одиннадцать неизвестных, все – зрелого возраста и самой заурядной, чтобы не сказать хуже, внешности, и все предавались неге страстной со сногсшибательными юными леди. Джентльменов запечатлел на цветной пленке – для потомков или для каких-то иных целей – профессиональный фотограф, отлично знавший, что делает. Я нажал кнопку своих кварцевых наручных «Сейко», адаптированных Траутом и Трамбаллом под разнообразные шпионские нужды, и циферблат часов исчез, сменившись миниатюрной камерой. Качество моих снимков оставляло желать лучшего, однако главные герои вышли вполне узнаваемыми. Анри Картье-Брессон[15], возможно, перевернулся бы в могиле, но к персональной выставке в Национальной галерее я не стремился. Сфотографировав физиономию каждого героя-любовника, я убрал негативы в папку, придвинул стопку бумаг и сел с ними за стол Шледера.

Бумаги были разделены на пять подшивок, озаглавленных: «Соединенные Штаты Америки», «Канада», «Великобритания», «Франция» и «Испания».

Я патриот; а кроме того, помню, от кого получаю зарплату, так что прежде всего я раскрыл папку «Великобритания». На первой странице перечислялись названия, типы и места расположения всех действующих атомных электростанций на Британских островах. На второй – типы топлива, необходимые для газоохлаждаемых реакторов, магноксовых реакторов, водо-водяных реакторов, а также для одного реактора-размножителя на быстрых нейронах. На третьей и четвертой страницах я нашел технические спецификации всех видов топлива. Страницы пять и шесть были посвящены объему топлива, необходимому для каждого реактора в день, в неделю и в год, а также тому, закрывается ли реактор на заправку или работает на постоянной дозаправке.

На следующих страницах перечислялись организации, составляющие ядерную индустрию Великобритании, их адреса, номера телефонов и фамилии ключевых сотрудников. В нижнем правом углу на обороте последней страницы я обнаружил крохотную печатную строку – такими маленькими буквами, что мне пришлось долго напрягать глаза, чтобы ее прочесть. Она гласила: «Отпечатано в СССР». Тут я задумался. Шледер – несомненно, человек, способный и готовый на многое, чтобы получить то, чего хочет. И ничего секретного в этих бумагах не содержится. Не проще ли было получить те же сведения из какого-нибудь более простого и доступного источника?

В других четырех подшивках содержались аналогичные сведения об атомной индустрии остальных четырех стран – и такие же крохотные штампики в правом нижнем углу на обороте последней страницы.

Следующая стопка бумаг заинтересовала меня еще больше. Первой в ней лежала служебная записка – без даты, без подписи, без конкретного адресата. Вот что в ней говорилось: «Все суррогатные топливные стержни или кассеты будут помечены заглавной литерой В после третьей цифры серийного номера. Ни при каких обстоятельствах не следует отправлять куда-либо топливные стержни или кассеты, помеченные заглавной В, без моего личного разрешения».

Была там и вторая записка: «Проинструктируйте Гамбург отгрузить 72 кассеты для “Британского ядерного топлива”, 75 кассет для “Электрисите де Франс”, 71 кассету на подтверждение в Испанию». Под каждым словом стояла последовательность цифр, а к записке был прикреплен телекс из «Атом-Шлед» с таким текстом: «101-5-5 / 226-18-1 / 40-28-2». Я достал роман Эрики Йонг, нашел сто первую страницу, отсчитал пятую строчку сверху и пятое слово слева. Получилось слово «Мы». Следующие два слова – «ждем сигнала». Старый, но очень эффективный способ кодировки сообщений – книжный код. В Гамбурге имеется второй экземпляр того же романа в том же издании. Даже перехватив послание, невозможно расшифровать код, если не знать, на какой книге он основан. Шледер, как видно, внимательно читал детективы.

Однако мне чертовски хотелось выяснить, что такого особенного в топливе, помеченном литерой В, и почему Шледер считает нужным переписываться о нем закодированными посланиями. Определенно на эти топливные стержни должен внимательно взглянуть специалист – а для этого мне нужно получить хотя бы один. Однако рыскать по заводам Шледера времени не было, и в любом случае не сумасшедший же я, чтобы совать нос на завод, набитый всякой радиоактивной дрянью. Так что, сидя за столом большого босса, я старался придумать что-нибудь получше.

Ход моих мыслей был внезапно прерван, когда глаза сообщили мозгу, что на стол упала какая-то тень, а мозг сообразил, что, поскольку источник света, окно, находится у меня за спиной, а впереди глаза не видят ничего из ряда вон выходящего, судя по всему, кто-то подошел ко мне сзади.

Трехмиллионная доля секунды понадобилась моему мозгу, чтобы прийти к этому вполне логичному заключению – и в ту же долю секунды нервные окончания передали в мозг, что в правый висок мне уперлось что-то холодное и твердое. Барабанные перепонки в обоих ушах уловили серию вибраций, а мозг расшифровал эти вибрации, превратив их в слова, произнесенные мужским голосом с сильным немецким акцентом:

– Шевельнись, и я стреляйт!

Меня сковал ледяной ужас, большую часть внутренностей как будто смыло в унитаз. Я замер на месте, отчаянно пытаясь собраться с мыслями и вспомнить, что полагается делать в таких случаях.

– Неужели тебе никто никогда не говорил, что невежливо входить без стука? – поинтересовался я.

Не могу сказать с полной уверенностью, но, по-моему, в тишине послышался скрип мозгов.

– Я буду задать тебе вопросы!

– Пожалуйста. Мой любимый предмет – история.

– Заткнись! Кто ты есть такой? Что здесь делаешь?

– Меня зовут Дейк Шледер. Я здесь главный.

– Очень смешно! Я случайно знайт, как выглядит герр Шледер. Я десять лет на него работайт! – Пистолет плотнее прижался к моему виску. – Кто ты есть такой?

– Аятолла Хомейни. Не узнал меня без бороды?

Пистолет вдавился мне в голову.

– С дырой в голова тебя никто не узнайт!

– Герр Шледер не обрадуется, если ты забрызгаешь кровью его стол. – Я мысленно выругал себя за беззаботность – свой пистолет я оставил в спальне.

– Если твоя кровь, он возражайт не будет. Герр Шледер не любит незваных гостей.

– Эй, кажется, тебя кто-то зовет! – воскликнул я.

– Еще немного, и я буду сильно злой! Никто больше не есть в этом здании!

Ага, попался! Теперь я знаю, что он один. Положим, не сильно это мне поможет, но в такой ситуации и пустячок радует. Что дальше? Пожалуй, стоит взглянуть ему в лицо – и на его пушку. Я сижу во вращающемся кресле, и кто бы в меня ни целился, ясно, что спускать курок он не станет, иначе сделал бы это давным-давно. Ему интереснее выяснить, кто я такой и что мне здесь нужно.

Оттолкнувшись со всей силы и пригнув голову, я развернул кресло, при этом правой рукой схватив его за руку со стволом и вмазав правой ногой ему по яйцам. Он полетел на стол, а затем скатился со стола, увлекая за собой большую часть документов. К сожалению, «ствол» – автоматический «Смит-и-Вессон» калибра.44 – остался у него в руке.

Я приподнял массивный стол за край и опустил на противника; донесся придушенный стон. Однако парень оказался то ли сильнее, то ли ловчее, чем я ожидал. Он выкатился из-под стола, направил на меня свою «пушку» и выстрелил. Пуля расплющилась о стену у меня над головой. Одним прыжком я выскочил из кабинета и бросился по бетонной лестнице наверх – к себе. Пробежав пролет, услышал, как внизу распахнулась дверь, по лестнице затопали тяжелые шаги и прогремел еще один выстрел.

Я влетел в спальню, выхватил из кобуры пистолет и снял его с предохранителя. Затем нырнул за кровать, переключил пистолет на автоматическую стрельбу, нацелил на дверь и стал ждать. Снаружи послышались шаги – и протопали дальше, не останавливаясь; как видно, противник решил, что я побежал на крышу.

Я вышел в коридор и скользнул в дверь пожарного выхода. Наверху послышался щелчок задвижки – противник открыл дверь на крышу. Я скорчился в тени внизу лестницы. Дверь распахнулась, и внутрь полился дневной свет. Противник оглядывал крышу – и, видимо, удивлялся, что меня не видит. Поразительная беспечность! Ему, как видно, и в голову не пришло, что я могу быть вооружен. Без всяких мер предосторожности он торчал на крыше, раздумывая, то ли я оттуда спрыгнул, то ли вообще там не появлялся, – и наконец решил вернуться. Он шагнул в дверной проем, и темный силуэт его обрисовался на фоне неба. Затрудняюсь сказать, сам я ему не понравился, моя «Беретта 93R» или мы оба; так или иначе, он попятился, одновременно пытаясь в меня прицелиться. Я спустил курок, и в грудь ему вонзились три пули, летящие со скоростью двенадцать тысяч футов в секунду. В сравнении со скоростью света это, может, не так уж много, но, поверьте мне, человеку вполне достаточно.

Три пули свою задачу выполнили: тот орган с левой стороны груди, о котором написано столько хорошей, средненькой и плохой романтической литературы, остановился навеки. От удара мой противник отлетел фута на четыре и распростерся не в самой изящной позе поперек воздетого вытяжного люка кондиционера.

Я выругался. Оставлять следы своего пребывания мне совершенно не хотелось. Можно вымыть грязную посуду, заправить постель, опустошить пепельницы; с трупами сложнее. По счастью, сгустились сумерки, разглядеть нас на крыше никто не мог (впрочем, никто не разглядел бы нас и при ярком свете дня). Я затащил тело на лестницу. Противник мой оказался здоровяком с короткой стрижкой, в дешевом коричневом костюме. Типичный вышибала средней руки – несомненно, один из армии наемников Шледера. В бумажнике у него нашлась пластиковая карточка. Звали бедолагу Курт Брунлер, работал он охранником, имел право неограниченного доступа в здание 101 по Даг-Хаммершельд-плаза. Я осмотрел бумажник: лицензии на оружие нет, водительские права немецкие. Очевидно, Шледер предпочитал импортировать мордоворотов со своей родины, а не нанимать местных. «Лучше сидел бы ты, парень, дома», – подумал я.

И Хеджет снова расстроится. Однако уже после праздников. Не то чтобы я беспокоился о Хеджете, но мне очень нужно время, и чем позднее обнаружат труп, тем лучше. Связка ключей в кармане у Брунлера подала мне идею. Я поднялся на крышу и отыскал ключ, подходящий к выходу из шахты лифта. Зайдя внутрь, посмотрел на сертификат технического обслуживания. На нем значилась дата 29 ноября. Обычно лифты закрывают на техобслуживание раз в год. Так что, если ничего дурного с этим лифтом не случится, в следующий раз кто-нибудь заглянет в шахту через одиннадцать месяцев.

Я затащил тело Брунлера внутрь и положил на крышу лифтовой кабины. Пассажиры, едущие вверх или вниз, не узнают о том, что за страшный спутник их сопровождает. Конечно, ни к чему ему валяться там одиннадцать месяцев; пусть многострадальный Хеджет сообщит о нем местным властям через несколько недель.

Убийства меня совсем не радуют, однако еще меньше радует, когда пытаются убить меня самого. Я задумался о том, долго ли следил за мной Брунлер, и невольно вздрогнул. А как он попал в здание? И зачем? Его кто-то прислал? Поразмыслив, я решил, что это маловероятно. Скорее всего, ему поручили приглядывать за офисом на рождественских праздниках: первые два дня он пренебрегал своей задачей, а в воскресенье вечером решил все-таки зайти и проверить на всякий случай, всё ли тут в порядке. Знаю, звучит цинично, но при мысли о трупе на крыше лифтовой кабины я невольно усмехнулся. Говорят, жизнь – это сплошные взлеты и падения.

Настала пора уходить. Одно доброе дело Брунлер для меня сделал – позволил уйти раньше, чем я планировал. Компьютер наверняка зафиксировал, как он входит в здание; а то, что вошел Брунлер, а вышел Макс Флинн, едва ли его встревожит. Главное, чтобы число вошедших совпадало с числом ушедших. Это я обеспечу.

За пару часов я прибрался, замаскировал, насколько возможно, дыру в стене кабинета и, довольный проделанной работой, к восьми часам вернулся в «Уорвик». Заказал себе ужин в номер, сел в кресло и продолжил размышления, так некстати прерванные приходом Брунлера.

Топливные стержни и кассеты, помеченные литерой В, – что, черт возьми, в них такого особенного? Похоже, Квойт был прав. Нужно срочно раздобыть такой стержень. Для каких атомных станций они предназначаются, я по-прежнему не знал. Семьдесят две топливные кассеты для Англии. Вроде бы в среднем реактор потребляет в сутки около тридцати шести кассет: значит, это запас топлива для одного реактора на два дня или для двух реакторов на день. Можно оповестить страны, которым грозит опасность, и посоветовать им проверить все топливо на всех ядерных реакторах – вдруг где-нибудь обнаружатся стержни, помеченные буквой В. Впрочем, если на станциях уже работают террористы, вполне вероятно, что и проверять топливо будет террорист, и он, разумеется, ничего не сообщит. Телексы датированы 23 декабря. Вряд ли указанное топливо успели куда-то отправить до Рождества, скорее всего, стержни еще в «Атом-Шлед» в Гамбурге. По-видимому, отправят их между Рождеством и Новым годом, когда на большинстве предприятий половина сотрудников в отпусках, все расслаблены и не слишком заботятся о безопасности. Шледер все предусмотрел. Необходимо не дать топливу покинуть Гамбург, пока мы не установим наблюдение за всеми заводами и складами «Атом-Шлед» – опасные стержни могут быть где угодно – и не отследим, куда их отправят. Чтобы задержать отправку, придется на несколько дней убрать со сцены Шледера. А убрать такого человека со своего пути не так-то легко.

В ту ночь мне снился провал, разрушение и смерть. Проснулся я среди ночи в холодном поту – одна из издержек профессии. Потом снова заснул, и на этот раз ночь была ко мне добрее.

Глава 22

Встал я рано и поехал на такси в аэропорт Ла-Гуардиа. Там, подойдя к стойке «Эйр Канада», купил билет на восьмичасовой рейс до Торонто, а затем в книжном киоске приобрел экземпляр романа «Я не боюсь летать». Творение Эрики Йонг нервничать в самолете не заставит: к самолетам этот роман имел столько же отношения, сколько «Завтрак у Тиффани» – к еде.

Полтора часа спустя «Макдоннел-Дуглас DC9» плавно снизился над озером Онтарио.

Справа, посреди бескрайней снежной равнины, виднелись районы Торонто: башня Канадиен Нэшнл Тауэр с мигающими огнями, задуманная как самое высокое в мире безопорное строение, черные пальцы Доминион-центра, серебристо-сизое здание Торгового суда, вокруг них – стайка современных офисных небоскребов; а дальше, на тридцать миль в длину и пятнадцать в ширину, раскинулся вдоль озера необъятный город.

Зимний холод в Торонто какой-то особенный. На планете много мест, где температура ниже, но нигде мне не было так холодно. Спускаясь по трапу, я мог бы определить, куда попал, даже с завязанными глазами, по одному ледяному ветру в лицо.

В «Ависе» я взял напрокат «Форд» и поехал прочь. На ключах в зажигании у «Форда» имелась бирка, сообщающая, что этот автомобиль потребляет малоэтилированный бензин; был здесь также конвертер для переработки выхлопных газов, экономичный расходомер, бортовой компьютер, рассчитывающий расход топлива, несколько центнеров пластифицированного каучука, оберегающего пассажиров при столкновении, и двигатель объемом в пинту, на котором при всем желании, даже под горку и с попутным ветром, невозможно было разогнать эту супер-экологичную колымагу до восьмидесяти пяти миль в час – предельного значения спидометров на новейших американских машинах. Похоже, американское помешательство на экологичности и безопасности медленно, но верно распространялось и на Канаду.

Я выехал на чудовищно огромное Западное шоссе 401. От него лучами отходили шоссе поменьше, а от них – четырехполосные дороги, каждая из которых, в свою очередь, лучилась двухполосными проселками. Места на шоссе было достаточно, чтобы посадить эскадрон бомбардировщиков. Я вышел на шоссе 400, а оттуда на Северное шоссе 7 и поехал по направлению к Клейнбургу, родине канадского искусства. Не доезжая до Клейнбурга, свернул по направлению к деревне под названием Терра-Котта. На сиденье рядом со мной лежала карта, но туда я почти не смотрел – маршрут был простой. Дорога утопала в снегу, а усилитель руля не позволял почувствовать, что происходит с передними колесами. Ехать по глубокому снегу – особое искусство; судя по тому, что я не съехал с дороги, не свалился в кювет и даже более или менее продолжал двигаться вперед, этим искусством я владел.

За несколько миль до Терра-Котты стояла бензоколонка с занюханной кафешкой. Ржавая, изъеденная временем вывеска перед кафе извещала мир, что заведение «Отдохни у Риты» предлагает посетителям широкий выбор изысканных деликатесов – от гамбургеров до чизбургеров. Судя по паре грузовиков и побитому жизнью «Шевроле» у входа, бизнес Риты если и не процветал, то на плаву держался.

После «Отдохни у Риты» за окнами потянулись бескрайние поля, а затем вдруг возник перекресток со светофором. Слева я увидел мебельный склад. Посмотрел направо и прочел нужную мне вывеску. «Антиквариат» – гласили большие белые буквы на черном фоне. Ниже вывески притулился к стене неизбежный элемент декора – гнилая телега. Я остановился в сугробе, на который указывала табличка со стрелкой и надписью «Парковка для посетителей», и выключил мотор. Прежде чем выйти из машины, сунул руку в нагрудный карман, расстегнул кобуру и поднял предохранитель «Беретты». Затем вошел в магазин.

В полутемном торговом зале горками и грудами покоился всевозможный хлам. Магазин был из тех, что стоят на ступеньку повыше лавки старьевщика, но не из-за качества предлагаемого товара, а лишь потому, что поддерживают в зале нечто, отдаленно напоминающее порядок и чистоту. Были здесь старинные пузатые бутыли, кувшины, фарфор в цветочек, фарфор в листочек, фарфор с геометрическими узорами, кружки в честь коронации, керамическая пепельница конца XX века школы Фрэнка Дж. Вулворта, треснувшая жардиньерка, выцветший портрет Лестера Пирсона – бывшего канадского премьер-министра, того самого, о котором Уинстон Черчилль однажды спросил: «Что это за смешной канадец с писклявым голоском?» Среди прочего приятно выделялась музыкальная шкатулка – в самом деле старая и на вид довольно симпатичная.

Колокольчик возвестил о моем приходе, и несколько секунд спустя в дверном проеме показалась женщина. Остановилась, глядя на меня устало и равнодушно. Было ей, наверное, около тридцати пяти, однако выглядела она намного старше: исхудалая, ненакрашенная, в дешевеньком хлопковом платье и заношенном кардигане. На бледном лице уже отпечатались морщины, под глазами залегли темные круги. Когда-то, пожалуй, она была хорошенькой, но теперь ее глодало изнутри уныние и, возможно, страх.

Я повернул ручку музыкальной шкатулки, и в воздухе тоненько прозвенели первые такты «Тихой ночи».

– Сколько стоит?

– Разве там нет ярлычка с ценой? – Выговор у нее был английский, северный – кажется, йоркширский.

– Нет.

– Простите, не знаю. Зайдите позже, и я отвечу.

– А хозяина нет?

– Он спит наверху.

– Я могу подождать.

– Он до полудня не встанет. – Женщина покосилась на часы на стене; была половина одиннадцатого.

– Вы – миссис Спэрроу?

Ее глаза распахнулись, она подпрыгнула, словно сунула палец в розетку, побледнела еще сильнее, а в следующий миг густо покраснела.

– Нет.

Врет.

– Я миссис Баркер.

– Как поживает Харви?

– Не знаю никакого Харви.

– А ведь вы уже четырнадцать лет за ним замужем.

– Моего мужа зовут Джон, – ответила она, нервно взглянув на меня.

Я кивнул и промолчал.

– Кто вы? – спросила она. – Чего вы хотите?

– Хочу купить викторианскую музыкальную шкатулку.

– Если вы вернетесь через пару часов, мой муж уже. э-э. уже будет дома. Он вам скажет, сколько она стоит.

– Вы только что сказали, что ваш муж спит наверху.

– Правда? Я ошиблась. Его нет. А наверху у нас склад.

– Не возражаете, если я взгляну? Вдруг у вас там найдется что-нибудь любопытное.

– Нет! Пожалуйста! Пожалуйста, уходите, оставьте нас в покое!.. Кто вы? Зачем пришли? Вы же обещали, что нас никто больше не тронет! Что мы начнем жизнь сначала – в новой стране, с новыми именами, с деньгами, чтобы начать свое дело. Такой был уговор. Вы обещали никогда больше его не тревожить!

– Я не обещал.

– Обещало ваше чертово правительство!

– Мы не вполне уверены, что ваш муж выполняет свои обязательства. Знаете поговорку о моряке, у которого в каждом порту по девушке?

Она медленно кивнула.

– Ну вот, там, откуда я приехал, про Харви Спэрроу говорят, что у него в каждом шкафу по скелету.

По лицу женщины покатились слезы.

– Может быть, хотите чаю? – спросила она дрожащим голосом.

– Нет, спасибо, – покачал я головой.

– Как же я устала! Как мне все это надоело: эта жизнь, это место. и Харви. Его постоянная ложь. Он сам. Тошнит от всего этого! Я не потому не хотела его будить, чтобы не беспокоить; просто лучше потерять покупателя, чем лишний раз смотреть ему в лицо! – Женщина опустилась на стул за антикварной прялкой и зарыдала. – Наверное, неправильно так говорить о муже? – спросила она сквозь слезы.

– Правильно, если ваш муж – Харви Спэрроу.

– Я хочу домой, в Англию!

– Вы свободны вернуться. К вам претензий нет.

– Может, и вернусь, – проговорила она. – Однажды, черт возьми, я наберусь духу и уеду отсюда!

Оставив ее рыдать за прялкой, я поднялся наверх и нашел спальню. Там и в самом деле дрых бывший агент МИ-5, получивший на службе не слишком лестное прозвище «кобель». Скольким людям и организациям он насолил, сколько народу внесли его в расстрельные списки – не сосчитать. За ним охотились три разные фракции ИРА и дюжина других террористических организаций. Секретные службы Франции, Германии, Италии и Нидерландов зуб бы отдали за возможность выстрелить ему в затылок; и даже если б все они промахнулись, немало людей в самой МИ-5 заплатили бы хорошие деньги за то, чтобы увидеть его голову в перекрестье прицела.

Я прокрался в спальню с пистолетом в руке. Прыгнул на постель, сдернул одеяло и приставил пистолет к его голому животу.

– Пора вставать, Харви!

Он попытался сесть, но я вдавил пистолет ему в живот.

– Прости, Харви, что сорвал с тебя одеяло. Хотел убедиться, что «ствол» у тебя здесь только один, и тот не заряжен.

– Флинн?!

– Точно.

– Какого дьявола тебе надо?

– Есть небольшое поручение.

– Черт, я ведь вышел из игры, помнишь?

– Помню. А еще помню, как ты меня едва не убил, отправив в дом, начиненный взрывчаткой, – поскольку вместо того, чтобы делом заниматься, развлекался с какой-то дамочкой. Или ты хотел, чтобы меня взорвали?

– Ты жив, так что успокойся и вали. Нравится тебе это или нет, но я заключил сделку с британским правительством. Я вне игры.

– Правительство уволило тебя с «золотым парашютом», потому что считало, что ты стал мишенью номер один для русских, не говоря уж о половине остального мира. Поэтому ты смог уйти в сорок лет, получил новые документы и достаточно денег, чтобы начать свое дело. Никто не ожидал, что ты помиришься с русскими и начнешь сливать им наши секреты.

– Что за чушь! Ты рехнулся!

– Два месяца назад на Запад сбежал один офицер КГБ. Его зовут Анатолий Мийков. Знаешь такого? Он нам все о тебе рассказал.

Спэрроу нахмурился.

– Значит, ты пришел сказать мне, что пикник окончен? Думаешь, это вообще пикник – торчать в какой-то богом забытой глуши и слушать хныканье и стоны чокнутой бабы? Думаешь, мне тут весело?

– Знаешь, Спэрроу, как себе постелешь, так и будешь спать.

– Вот этим я и занимался, пока ты не подвалил!

– Я смотрю, Канада на тебя хорошо повлияла – у тебя появилось чувство юмора. – Я убрал пистолет и набросил на Спэрроу одеяло. – До чего же ты разжирел, смотреть жутко!

– Не хочешь – не смотри. Я тебя не приглашал.

– Спэрроу, есть поручение.

– Подотрись им!

– Тогда тебе придется поехать со мной в Торонто.

– На кой черт?

– Я отвезу тебя в полицию и попрошу арестовать согласно Договору о взаимодействии с британскими спецслужбами за продажу секретной информации Советскому Союзу.

– Шутишь!

– Нет, друг мой. Мне Канада чувства юмора не придала. Определенно не шучу.

Наступило долгое молчание. Наконец Спэрроу спросил:

– Что за задание?

– Отлично! Известно ведь, что бывших агентов не бывает!

– Я еще не согласился. Просто спрашиваю: что за задание?

– Ничего особенного. Небольшое ограбление и долгое путешествие на поезде. Одевайся. Все объясню в машине.

– В машине? Куда мы едем?

– Отвезу тебя в аэропорт. Вылетишь в Сиэтл ровно через. – я взглянул на часы, – через семьдесят пять минут. – Я достал из кармана пухлый коричневый конверт. – Сразу положи в карман, чтобы не забыть. Здесь билеты на самолет, билет на поезд и десять тысяч долларов на расходы.

Харви уставился на меня широко раскрытыми глазами.

– Это тебе не увеселительная поездка за чужой счет, – предупредил я. – Отчитаешься за каждый цент.

– Правда? – недоверчиво переспросил он. – Так бы сразу и сказал!

* * *

Высадив Спэрроу в аэропорту, я вернулся в Торонто и снял номер в отеле «Четыре сезона». Было двадцать минут первого. У портье я разменял тридцать долларов четвертаками, вышел из отеля и нашел на улице телефон-автомат. За несколько секунд до часа дня набрал номер телефона-автомата на Манхэттене. Трубку сняли после первого гудка.

– Алло! – донесся голос Марты.

– Как ты?

– Отлично, Макс. А ты?

– Тоже ничего. Нашел то, что хотел, – по крайней мере, довольно многое. – О Брунлере я ей решил не говорить. – Никто меня не спалил?

– Насколько я знаю, нет.

– Хорошо. Когда Шледер возвращается из Гштада? – Она говорила мне, что рождественские праздники он проведет там.

– Завтра после обеда.

– А сегодня в Гамбург не полетит?

– Точно нет. Сегодня он обедает в Монако, а вылетает завтра утром.

– Завтра, как только он появится в офисе, я хочу, чтобы ты отправила телекс в гамбургский офис «Атом-Шлед». У тебя есть доступ к телексному аппарату?

– Есть.

– Отлично. После того как отправишь телекс, пусть аппарат выйдет из строя.

– Насколько серьезно?

– Достаточно серьезно, чтобы до конца дня никаких сообщений не получать.

Когда телекс придет в Гамбург, там будет уже конец рабочего дня, и маловероятно, что они в тот же день отправят ответ, но лучше не рисковать. Я достал из бумажника сложенный листок, на который выписал номера страниц и строк в романе Эрики Йонг, и продиктовал цифры Марте.

– Удачи.

– И тебе, Макс. Береги себя.

– Позвоню в среду в восемь утра.

Я повесил трубку, затем набрал лондонский номер Файфшира. Мне требовался специалист, и поскорее.

Поговорив с Файфширом, я отправился в отделение конторы Кука в Торонто и внимательно изучил расписание самолетов и поездов. Дальше до утра заняться было особенно нечем. О Ниагарском водопаде Оскар Уайльд писал так: «Просто огромное ненужное количество воды, текущей не в ту сторону и падающей с совершенно никчемной скалы». «Каждый американский жених, – продолжал он, – непременно везет свою невесту полюбоваться Ниагарой – и это становится вторым великим разочарованием в жизни каждой американской супружеской пары».

Однако его наблюдения не мешают восьми миллионам туристов в год совершать паломничество на Ниагарский полуостров – славный, кстати сказать, не только водопадом, но и совершенно отвратительным на вкус вином.

К этим-то туристам я и решил присоединиться.

Я стоял на краю обрыва, овеваемый холодным дыханием водяной взвеси в воздухе, смотрел, как воды перекатываются через порог и с ревом низвергаются в кипящую бездну, и думал о том, что бедный Оскар ошибся не только в оценке проницательности маркиза Куинсберри[16].

Глава 23

Поезд издал два гудка, коротких и пронзительных; мы пронеслись на всех парах мимо какого-то занесенного снегом полустанка. «Граница между свободой и рабством, разделившая народ», девятнадцать букв. Над этим кроссвордом я потирал лоб уже в сотый раз за последние сутки – с тех пор, как сел на поезд в Виннипеге. Без четверти семь, четверг, канун Нового года. «Операция Ангел» стартует через пять дней. Снаружи простирались бесконечные снега, и серое небо над ними давно уже стало черным.

В двух вагонах от меня в купе первого класса за запертой дверью и задернутыми шторами Дуглас Йодэлл, специалист по атомной энергии, блестящий лектор и усмиритель прессы, тихонько разбирал и изучал ядерную кассету с литерой В, ясно пропечатанной после третьей цифры серийного номера. Кассету добыл для меня Харви Спэрроу – после долгих поисков и оперативных мероприятий, включавших в себя подкуп и проникновение со взломом, – на складе завода АКПИ в Сиэтле.

Я оторвал глаза от кроссворда в «Нью-Йорк санди таймс» и взглянул на Харви Спэрроу. Он сидел напротив и сосредоточенно извлекал козявку из носа с выражением полного равнодушия ко всему окружающему, к своей задаче, а может быть, и к жизни. Согласно инструкции, мы с ним друг друга не знали и за время путешествия не должны обменяться ни единым словом, кроме случайных «извините» и «пожалуйста». К чести Спэрроу, в разведке он кое-чему научился и следовал инструкциям, хотя в какой-то момент между посадкой в Виннипеге и заказом пива в вагоне-ресторане час спустя наверняка обнаружил, что некая невидимая рука вытащила из его нагрудного кармана бумажник и подменила моим.

Человек между Спэрроу и окном постоянно ощупывал свое лицо, словно проверял, растет ли щетина. Если он беспокоился о своей внешности, то зря: после ночи в креслах все мы выглядели посредственно. В первом классе были кровати, однако билеты в купе, кроме как для Йодэлла, мне купить не удалось, так что мы со Спэрроу втиснулись сюда.

А вот Шледер, судя по всему, предпочитал путешествовать с комфортом. Нигде в открытых вагонах его нет: если он вообще в поезде – а в этом я, черт возьми, не сомневался, – то должен сейчас прятаться за задернутыми шторами какого-нибудь из купе первого класса. Во вторник я без труда до него дозвонился. Девушка на телефоне сняла трубку после первого же звонка и заговорила со мной на милом жаргоне нью-йоркских корпоративных телефонных операторов:

– Доброе утро, «Атом-Шлед», чем могу вам помочь?

– Соедините меня, пожалуйста, с Дейком Шледером.

– Позвольте спросить, кто говорит?

– Меня зовут Макс Флинн.

– Одну секундочку, мистер Флинн. Я узнаю, на месте ли он.

Щелчок.

– Кабинет мистера Шледера, – сообщил новый женский голос.

– Я хотел бы побеседовать с мистером Шледером.

– О, к сожалению, мистер Шледер сегодня весь день на совещании. Может быть, кто-то еще сможет вам помочь?

– Нет, это очень важно. Пожалуйста, передайте ему сообщение. Я подожду ответа. Уверен, он захочет со мной поговорить.

– Извините, сэр, мистер Шледер просил его не беспокоить.

– Вам придется его побеспокоить, дело важное и срочное. Скажите ему: с топливом, маркированным литерой В, возникла проблема.

– М-м… хорошо, попробую, – с сомнением ответила девушка. – Подождите, пожалуйста, у телефона, мистер Флинн.

Не прошло и тридцати секунд, как в трубке раздался звучный баритон с легким немецким акцентом:

– Говорит Шледер. Кто вы, мистер Флинн? Я вас не знаю.

– Если хотите узнать, буду ждать вас в железнодорожном экспрессе «Рейл Канада», идущем из Ванкувера в Монреаль. Сяду на поезд в Виннипеге завтра в шесть вечера.

– Вы шутите? Хотите, чтобы я ехал за вами через всю Канаду? На поезде?

– У меня в руках топливный элемент, произведенный вашей фирмой. В Монреале я встречаюсь с одним из руководителей компании «Атомная энергия Канады». Этот топливный элемент я хочу передать ему. Его серийный номер: 546В/98066/31. Если не верите, что он у меня, распорядитесь проверить склад АКПИ.

– Так вы его украли!

– Называйте это как хотите, Шледер.

– Вам нужны деньги?

– Нет, деньги мне не нужны. Мне нужен настоящий топливный элемент. Я обещал передать его канадцам и не хочу всучивать им подделку. Почему бы вам не взять с собой нормальную качественную топливную кассету, без всяких изменений и дополнений, дабы мы могли совершить обмен?

– Не уверен, что понимаю вас, мистер Флинн.

– Что ж, у вас есть время обдумать мое предложение. Поезд отходит вскоре после восемнадцати ноль-ноль по виннипегскому времени.

– Минуточку, я хочу.

Я повесил трубку.

Человек справа от меня провел последние сутки – за исключением тех нескольких часов, когда пытался поспать, – зарывшись с головой в научные журналы. Впрочем, недавно журналы он отложил и достал роман Джеймса Клавелла «Тай-Пэн». Его-то он сейчас и читал – и надо сказать, чертовски неторопливо: за полтора часа одолел только девять страниц.

Слева от Спэрроу сидел здоровенный громила лет тридцати, с сальными волосами, спадающими на низкий лоб, и кустистыми бакенбардами. Лицо у него было словно разбитая дорога – все в каких-то выбоинах и ухабах, а зубы напоминали дверной порожек брошенного автомобиля. Он часто рыгал, прикрывая рот рукой, громко чихал, уже не прикрываясь, и время от времени вытирал нос грязным твидовым рукавом. Словом, человеку с открытыми ранами сидеть рядом с ним определенно не стоило.

Громила либо спал, открывая и закрывая рот, либо, достав из кармана потрепанную колоду карт, раскладывал пасьянс. Спал он, не уронив голову на грудь, как остальные, а запрокинув ее на спинку кресла. Иногда мне казалось, что он и в самом деле спит, однако большую часть времени, похоже, он незаметно оглядывал купе сквозь прищуренные веки.

Я направил кончик шариковой ручки на портфель «Гуччи» – и снова цифры на крохотном циферблате начали мелькать, как сумасшедшие. Ручкой этой можно было писать, но основная ее функция не имела с письмом ничего общего. Это был счетчик Гейгера, способный обнаружить радиацию в радиусе нескольких сот ярдов. И сейчас он сообщал, что портфель «Гуччи» немилосердно фонит.

Двадцать четыре часа прошло – и ни один из троих (Харви Спэрроу я не считал) и пальцем не притронулся к своему портфелю. Вчера, когда я звонил Марте, она предупредила: Шледер намерен сесть на поезд и взять с собой топливную кассету, однако основная его задача – вывести меня из игры задолго до того, как поезд прибудет в Монреаль.

План этот меня не слишком порадовал, но на выработку встречного плана времени почти не оставалось. Лучше всего, решил я, вычислить киллера и вывести его из игры первым. Нам обоим предстоит решить проблему идентификации.

На случай, если ему придет блестящая идея заглянуть в бумажники своих попутчиков, я обменялся бумажниками со Спэрроу. Было у меня ощущение, что Шледер использует киллера заодно и как носильщика: если это так, достаточно понять, кому принадлежит портфель. Однако трое попутчиков не собирались облегчать мне задачу: к чертову портфелю и пальцем никто не притронулся! Со Спэрроу мы договорились так: один из нас все время находится в вагоне, и, если в мое отсутствие кто-то берется за портфель, Спэрроу сообщает мне об этом мимикой. Дальше дело техники: вычеркиваем всех, кто трогает портфели. Тот, кто везет топливную кассету, свой портфель не будет открывать вообще.

Я решил дать себе передышку и сходить посмотреть, как дела у Дуга Йодэлла. От его находок зависело многое, и я не сомневался: что-нибудь он да найдет. Если Шледеру нечего скрывать – с чего он так переполошился? Я встал и отправился по проходу в соседний вагон – спальный вагон первого класса. Остановился возле одного купе с задернутыми шторами: в этом купе я видел девушку, которую, кажется, узнал. Задумался, не постучать ли, потом решил не стучать. Девушка видела меня так же ясно, как я ее. Она перекрасила волосы и надела очки, но я-то совсем не изменился. Если это та девушка, она не могла меня не узнать; и, если б захотела вспомнить прежние деньки, давно нашла бы меня сама. Я двинулся по коридору дальше, вышел в следующий вагон и добрался до купе Дуга Йодэлла. Шторы были задернуты, дверь, как и положено, заперта: я открыл ее своим ключом и вошел.

– Привет, Дуг. – начал я – и умолк на полуслове. Мне вдруг стало очень, очень холодно.

Я поздоровался с пустотой. В купе не было никого и ничего. Ни чемоданов с инструментами и химикатами, ни топливного элемента с ядерным зарядом, ни Дуга Йодэлла. Исчез со всем багажом.

Чисто, прибрано, никаких признаков борьбы. Дверь заперта, шторы задернуты. Странно. Очень странно. По своей воле Дуг сбежать не мог, это исключено. С ним что-то случилось.

Я обошел весь поезд, заглядывая в каждое купе, где не были задернуты шторы, и не нашел никаких признаков ни Дуга Йодэлла, ни его чемоданов. Если только ядерный заряд не разложил на элементарные частицы Йодэлла, его вещи, а также себя самого, оставалось лишь одно объяснение: ученого и багаж похитили.

Я вернулся к себе в вагон. Харви Спэрроу на месте не было; пошел либо в уборную, либо в вагон-ресторан выпить. Чертов идиот, сказано же ему было сидеть на месте!

Прошел час; Спэрроу не появлялся. На душе у меня становилось все тревожнее. Я пошел искать его – и обнаружил, что и здесь поработал фокусник. Спэрроу бесследно исчез. Двое взрослых мужчин просто растворились в воздухе. Полтора часа назад Спэрроу сидел напротив меня и исследовал недра своего носа; теперь его либо нет в поезде, либо, если есть, он чертовски хорошо спрятан.

Если Шледер решил убрать мою команду, то справился отлично. Я остался один, и что теперь делать, не понимал. Разве что забаррикадироваться в служебном вагоне и не высовывать оттуда носа до самого Монреаля. Только чего я этим добьюсь? Останусь в живых? Конечно, и это уже немало, но хотелось бы большего.

Я снял «Беретту» с предохранителя и вернулся на свое место.

Пассажир напротив меня по-прежнему смотрел в окно и скреб щетину. Читатель справа в мое отсутствие одолел сто девять страниц «Тай-Пэна». Человек-горилла раскладывал пасьянс.

Вдруг я увидел, что интеллектуал, читающий «Тай-Пэн», больше не читает, а смотрит прямо на меня. Он поднял книгу – и оказалось, что за книгой этот человек прятал предмет, на первый взгляд очень напоминающий «Люгер» калибра.44; а поскольку глаз у меня наметанный, даже от очень беглого второго взгляда не ускользнуло, что на его стволе закреплено устройство, имеющее определенное сходство с глушителем. Третьего взгляда, чтобы понять, на кого наставлен «Люгер», не потребовалось. Я покосился на пассажира со щетиной, затем на Гориллу – оба извлекли из воздуха «Люгеры». Хотелось бы мне поступить так же!

Горилла встал, за ним поднялся Щетинистый; вдвоем они перекрыли проход спереди и сзади. Интеллектуал – он, как видно, предпочитал экономить слова – жестом показал, что я должен встать между ними.

– Сюда, – только и произнес он.

Этого было достаточно. Я встал и шагнул в проход. Так, зажатый между Гориллой и Щетинистым, чувствуя спиной что-то холодное и твердое, я прошел в следующий купейный вагон и остановился перед дверью с задернутыми шторами.

Горилла открыл раздвижную дверь, и меня втолкнули внутрь. Единственный обитатель просторного купе, вальяжно развалившись на диване, читал какие-то документы: когда его три мушкетера вошли со мной вместе, он поднял глаза.

– Будьте так любезны, объясните мне смысл организованного вами фарса, – проговорил Дейк Шледер. – Но сперва, пожалуйста, поднимите руки за голову. Мои друзья, кажется, кое-что упустили.

Ничего иного не оставалось, я поднял руки, и Шледер извлек у меня из кармана «Беретту».

– Вы очень наблюдательны, Шледер. Наверное, поэтому вы – миллионер, а они – всего лишь наемные громилы.

Шледер усмехнулся, коротко и сухо. Его голубые глаза были холодны, словно плавательный бассейн в середине зимы.

– Шутки, мистер Флинн, мы сведем к минимуму. Теперь прошу, вам слово.

– Я не привык вести беседы под дулом пистолета, – ответил я и сел.

Почему-то это сильно его разозлило: он вскочил и ударил меня ладонью по лицу, а затем вновь сел на место. Если до сих пор у меня и оставались какие-то сомнения насчет морального облика герра Шледера, теперь все стало ясно.

– Где Дуглас Йодэлл и Харви Спэрроу?

– На том свете, мистер Флинн, и вы скоро к ним присоединитесь. От вашего специалиста вместе с его багажом мы избавились ночью: выкинули в окно купе. Не беспокойтесь, мы не из тех, кто мусорит на природе; я позаботился о том, чтобы всё прибрали. А если хотите увидеть вашего друга мистера Спэрроу, то я с радостью вам его покажу. Он весьма любезно указал нам на то, что он – не Макс Флинн, а Харви Спэрроу, однако мы посчитали нецелесообразным оставлять его в живых.

Шледер встал и отодвинул ковер на полу; под ковром открылся люк. Он поднял крышку – и глазам моим предстал Спэрроу со свернутой шеей, стопроцентно и неоспоримо мертвый. Бедолага лежал в просторном металлическом тайнике-контейнере, прикрепленном к вагону снизу.

– Весьма изобретательно, – признал я.

– Возможно, вы не знали – или, может быть, знали, но забыли, – что у моей компании обширные связи с железной дорогой. Здесь мне охотно идут навстречу.

– Удобно вы устроились! Для меня вот проблема даже домработницу найти. – Я пытался хоть что-нибудь придумать, но в голову ничего не шло.

– Прискорбно, – сочувственно вздохнул Шледер. – Что ж, через несколько минут вы сможете обсудить свои проблемы с мистером Спэрроу.

– Скажите мне, Шледер, какого черта вы творите? Зачем? Что такого особенного в этом топливе с буквой В?

– Это мое дело. И моим останется.

– Вот тут вы ошибаетесь, Шледер!

В ответ он достал из внутреннего кармана сложенный лист бумаги и протянул мне. Это был текст телекса – те самые цифры, что я продиктовал Марте и попросил отправить в «Атом-Шлед».

– Телекс в моем нью-йоркском офисе не связан напрямую с системой телексной связи. Он соединен только с другой машиной, очень хорошо замаскированной. Эта вторая машина распечатывает сообщение и никуда его не посылает, пока в нее не вводится код – код, который знаю я один. Вы не смогли нас задержать: топливо уже отправлено клиентам. И ничего не выиграли, только заставили меня потерять кучу времени. Теперь я хочу знать: кто вы такой и какова ваша цель?

В меня целились три «Люгера»: один – в правый висок, другой – по диагонали, тоже вправо, третий – по диагонали влево. А моя «Беретта» лежала у Шледера в кармане. Прямо скажем, бывали деньки и получше. Надо срочно что-то придумать – так, как назло, в голову не приходило ни одной самой завалящей идеи! Разве только продолжать говорить. Пока я говорю, я жив; пока жив, у меня остается шанс.

– Ходят слухи, – сказал я, – что некто намерен причинить значительный ущерб множеству атомных электростанций. Я пытаюсь это предотвратить. Ответил я на ваш вопрос?

– Процентов на пять.

– Так что там с топливом под литерой В?

– Я думал, вы уже знаете, мистер Флинн.

– Предполагаю, в нем содержатся ядерные заряды.

– Меня не интересуют ваши предположения, мистер Флинн, – сощурившись, проговорил Шледер.

– Но я прав?

– Неважно.

– Какая вам разница? Я все равно уже покойник. Не понимаю, почему бы нам не поговорить начистоту?

– Разумеется, не понимаете. Поэтому я жив и богат, а вы бедны и очень скоро умрете.

Он самодовольно улыбнулся, довольный тем, как вывернул мои слова. Затем кивнул Щетинистому. Тот потянулся вперед и достал с багажной полки небольшой кожаный чемоданчик, тоже настоящий «Гуччи», открыл его и извлек шприц и пузырек. Глядя на меня, словно посетитель захудалого ресторана, которому вместо заказанного сочного стейка принесли жесткую, как подошва, баранью отбивную, он вонзил шприц в пробку пузырька, нажал на поршень, а затем медленно потянул его вверх, набрав полный шприц бледно-золотистой жидкости.

Шледер с нескрываемым удовлетворением улыбался.

– Судя по следам уколов на руке Огомо, вы, мистер Флинн, хорошо знакомы с этим веществом и его действием.

Я не ответил – думал. Интеллектуал справа держит пистолет над моим плечом. Смотрит на шприц. Горилла у дверей тоже смотрит на шприц, а не на меня. Шледер не вооружен; а у доктора Айболита, он же Щетинистый, заняты руки.

Я резко поднял правую руку, врезавшись костяшками пальцев в локоть Интеллектуала, и его «Люгер» полетел через купе. Интеллектуал взвыл и скорчился на сиденье, а я, получив опору, со всей силы толкнул его правой рукой вперед, на Щетинистого. Затем, пригнувшись, бросился на Гориллу в углу, левой рукой схватил за запястье, а правой вцепился ему в ширинку, добираясь до яиц. На одну, всего одну счастливую секунду «Люгер» оказался у меня. Затем на мою голову обрушилась, по-моему, кувалда, и в глазах потемнело.

Придя в себя, я обнаружил, что не могу пошевелиться. Я лежал на сиденье, руки и ноги у меня туго, до боли, связаны, рукав на левой руке закатан. Я открыл глаза и увидел перед собой лицо Шледера. Он шевельнул губами; что-то укололо меня в сгиб левого локтя – и почти в тот же миг мне стало очень, очень хорошо.

Это наркотик, сказал я себе. Борись с ним. Вовсе тебе не хорошо, это иллюзия. И я начал бороться. Бороться тоже было на удивление приятно. И Шледер смотрел на меня ласково, как лучший друг.

Сопротивляйся. Борись.

Но зачем? Он такой хороший человек. Все они хорошие люди, они очень добры ко мне. Хотят помочь. Расслабься, ответь на их вопросы. Станет еще лучше. Из самого центра моего существа волнами разливался свет, удивительное, ни с чем не сравнимое ощущение счастья и любви.

– Как тебя зовут?

– Макс Флинн. Полностью Максимилиан. Сокращенно Макс.

– Макс, сколько тебе лет?

– Тридцать два.

– На кого ты работаешь?

Сопротивляйся. Надо сопротивляться. Это наркотик. Борись.

Они превосходные люди! Так добры ко мне! Зачем бороться?..

Нет, не верь им, это ловушка…

– Работаю. я работаю. на Питера Пэна.

– Правда, Макс?

– Не-а. Неправда. Я соврал.

– Мы так и подумали.

– Я не хотел врать. На самом деле я.

Борись! Сопротивляйся! Не говори, на кого работаешь! Выдумай что-нибудь!

Не могу.

А придется. Давай. Сочини какую-нибудь правдоподобную историю…

– Я журналист.

– Неужели, Макс?

Вдруг лицо Шледера надо мной дернулось вверх-вниз. Я закрыл глаза и снова открыл. Шледер сидел с высунутым языком. Я тоже высунул язык, но он не засмеялся в ответ. Послышался голос – кажется, женский или детский. Шледер покачнулся, начал падать на меня, затем повалился куда-то вбок и исчез из поля зрения. Происходило что-то странное. Эйфория быстро улетучивалась; я возвращался в реальность – и не могу сказать, что с радостью, слишком уж неприглядной стороной она ко мне повернулась. Наконец остатки дурмана рассеялись, и я обнаружил, что лежу в купе в компании четырех мертвецов и живой рыжеволосой красавицы с автоматическим «Смит-и-Вессоном» в руке.

Она стояла, словно приросла к месту, белая, как полотно, и пистолет у нее в руке дрожал крупной дрожью.

– Спасибо, – сказал я.

Она потрясла головой, едва ли не плача.

– Я никогда еще не убивала.

– Что ж, вышло вполне профессионально. Подумай, может, тебе стоит этим зарабатывать?

Она перевела взгляд на меня, и ужас на ее лице медленно сменился улыбкой.

Чуть больше двух лет назад мы расстались в аэропорту Кеннеди в полной уверенности, что встретиться нам не суждено. Ей было за что на меня злиться – по моей вине ее драгоценный «Дженсен» оказался разбит и изрешечен пулями. Но судя по ее последним действиям, она меня простила.

– Потрясающе выглядишь, Масленок.

– А ты похож на мокрую курицу, – улыбнулась она. – Чем ты вообще здесь занимаешься? Невнимательно читал инструкцию?

– О чем ты?

– Все перепутал: это ты должен был их связать и допросить, а не наоборот!

– Точно! Вот ведь боялся, что упущу что-то важное.

Она развязала мне руки и принялась возиться со шнуром, стягивающим ноги. Звали ее Мэри-Эллен Иоффе, а Масленком прозвал я – за привычку использовать в любовных играх детское увлажняющее масло. Наконец я сел, растирая затекшие ноги, и попросил Масленка вернуться к себе в купе и заказать выпивку, пока я здесь приберусь.

Я отодвинул ковер и открыл люк потайного отделения, где покоился Спэрроу. Тайник явно не был рассчитан на пятерых; с другой стороны, ни один из них не возражал. Бумажными полотенцами я вытер с пола и сидений пятна крови, выбросил грязные полотенца в окно. А потом отправился в купе к Масленку.

Она уже заказала два двойных скотча, оба выпила сама, и на ее лицо начал возвращаться румянец. Проводник принес еще два двойных, и я поднял бокал.

– За атомную бомбу в человеческом облике! – провозгласил я.

Она покачала головой:

– За ангела. За твоего ангела-хранителя!

Глава 24

За темным окном белела бесконечная снежная равнина; вагон покачивался и грохотал на стыках. Ледяной сквозняк проникал в купе сквозь дюжину щелей, и обогреватель проигрывал неравную битву с холодом. Весь я покрылся мурашками: и плечи, и голые руки, и грудь – кроме того места, на котором покоилась голова Масленка.

Осторожно, чтобы не побеспокоить девушку, я выпростал руку и взглянул на часы. Четверть второго: без четверти два поезд остановится в Норт-Бэй. Через несколько минут придется встать и начать одеваться.

– Макс? Сколько времени?

Все-таки проснулась. Я сказал ей, сколько времени.

– Лучше б ты остался! – вздохнула она.

– Я тоже предпочел бы остаться.

– Почему бы не сойти с поезда утром?

– Сейчас уже утро. У нас каждый час на счету. Мне нужно добраться до Слэна. Если взорвется какая-нибудь американская АЭС и американцы пронюхают, что все это время мы знали об «Операции Ангел» и молчали, они нам устроят веселую жизнь!

– Почему Файфшир всегда так темнит?

– Никому не доверяет. Мол, чем меньше народу в курсе, тем ниже вероятность утечки. А прав он или нет на этот раз – скоро узнаем.

– Он даже не намекнул мне, что в этом поезде будешь ты!

– Решил тебя порадовать, – ответил я. – Устроил приятный сюрприз. Преподнес новогодний подарок. Видишь, меня даже веревочкой перевязали.

– В детстве мне не хотелось пристрелить Санту!

– Выходит, во взрослой жизни тоже есть свои прелести.

– Ага, – без особого энтузиазма откликнулась она. – Макс, как ты думаешь, кто же победит? Файфшир или «Операция Ангел»?

– Понятия не имею. Если получу от Слэна полный список целей в Америке – а я уверен, что получу, поскольку теперь, когда Шледер мертв, Слэн молчать не станет, – то мы сорвем их планы в США. Надеюсь, что и в Канаде. Однако поддельное топливо поставлено и в Англию, а там у нас по-прежнему нет никаких концов. Были два человека, которые могли что-то рассказать, но один поехал с женой отдыхать на Сейшелы и там бесследно исчез, а второй просто снялся с места и пропал. Того и гляди, кончится тем, что мы спасем весь гребаный мир, зато Англию – по крайней мере, здоровенный ее кусок – потеряем.

– Вообще-то «гребаный мир» – это и я в том числе, – заметила Масленок. – Я американка, если помнишь.

– Что ж, у каждого свой крест.

– Файфшир рехнулся! Сколько можно молчать? Пора поднимать тревогу!

– Ему сейчас не помешало бы несколько армий. А что вместо них? Подумай: через три дня может произойти теракт, в котором погибнет больше людей, чем в обеих мировых войнах, – и кто пытается его предотвратить? Двое одиночек, которые занимаются любовью в поезде!

– А ты хотел бы, чтобы нам составили компанию несколько армий? – И она снова меня поцеловала.

– Только таких, где все солдаты выглядят как ты.

– Значит, одной бедной беспомощной девушки тебе недостаточно?

– Если ты – бедная беспомощная девушка, упаси меня Бог от встречи с Бионической женщиной!

– А я тебе не говорила, что в свободное время подрабатываю Бионической женщиной?

– Послушай, если все это благополучно закончится и мы останемся живы. может, махнем вместе в какое-нибудь тихое местечко?

– Белый песок? Пальмы? Рокот прибоя? Дуновение ласкового ветерка? Мартини на пляже? Валяться рядышком и тереть друг другу спинку? Какие же вы, англичане, романтики! Вместе спасти мир, а потом улететь на серебристом лайнере в закат!

– Ну да, как-то так.

Она рассмеялась.

– Наверняка в Англии у тебя есть девушка. Настоящая англичанка, с нежным румянцем, аристократическим выговором и папочкой-банкиром. Носит элегантные костюмы, ездит на скачки в Аскот и на регату в Хенли, обожает тебя и краснеет, когда ты шепчешь ей на ушко что-нибудь неприличное.

– Ну нет, от непристойных разговоров она краснеть и не думает!

– Наверное, мне стоит перейти на более современные дамские романы.

– Так как же?

– Ох, Макс. – Мэри-Эллен покачала головой. – Мне очень хорошо с тобой сейчас. И было хорошо два года назад в Нью-Йорке. И когда мы снова встретимся – еще года через два, – наверное, нам тоже будет очень, очень хорошо вместе. Но тихий отдых на пляже. Не знаю, как-то не мое это.

– Хочешь, найму парочку русских, пусть бегают вокруг и пытаются нас прикончить, чтобы скучно не было?

Она снова рассмеялась.

– И все-таки ты не читаешь инструкции! Сказано же в правилах: не позволять себе эмоциональных привязанностей!

– Раздел тридцать четыре, параграф двенадцать. То, что должен помнить каждый хороший агент.

– Может быть, в этом-то и дело – мы с тобой оба хорошие агенты? Слишком хорошие, черт возьми. Я сойду в Монреале. Прослежу, чтобы никто раньше времени не нашел труп Шледера: для всего мира он еще жив. А ты сойдешь в Адамсвиле и будешь убеждать его сообщника, что он мертв. Не слишком надежная почва для серьезных отношений, верно, Макс? – И она пихнула меня в бок. – Ладно, подъем. Да, кстати, с Новым годом!

– И тебя, – ответил я. – Спою по дороге «Джингл беллс».

В одном Масленок не изменилась: как обычно, после интимных встреч с ней, я с головы до ног был в детском увлажняющем масле. С рук я масло смыл, все остальное обтер полотенцем, насколько смог, и стал одеваться.

Ровно в час сорок пять поезд остановился на станции Норт-Бэй. Не очень-то я хотел, чтобы меня видели – пусть в новогоднюю ночь толпы зрителей здесь и не ожидалось. Прошел вдоль поезда до самого конца, спрыгнул с платформы и, пригнувшись, побежал от станции прочь.

Вдоль железнодорожного полотна тянулся проволочный забор, по другую его сторону горели фонари. Скоро я нашел в заборе подходящую дыру, протиснулся в нее – и шагнул прямо в сугроб футов четырех глубиной. Выругался, отряхнулся, подобрал свой багаж и двинулся прочь. За спиной у меня послышались неразборчивые голоса, хлопнула дверь. Поезд поехал своей дорогой.

Я стоял посреди ледяной пустыни, без карты и без теплого пальто. Адамсвиль, штат Огайо, куда мне надо попасть к утру, находился отсюда в добрых четырехстах милях по заснеженным дорогам.

Шагая по дороге, я скоро увидел ряд домов; возле них стояли занесенные снегом машины. Не пойдет – меня могут услышать. Зашагал дальше – и скоро нашел то, на что надеялся: дом на вершине холма и припаркованный на подъездной дорожке массивный «Олдсмобиль».

Я попытался открыть дверцу отмычкой, но замок на двери замерз. Несколько секунд я отогревал отмычку зажигалкой, затем попробовал снова – на этот раз она легко скользнула в замок. Щелчок прогремел в заснеженной тишине праздничным салютом. Дверцу явно никогда не смазывали, и скрипела она зверски. Сунул ключ в зажигание и возился с ним несколько секунд, пока тот не повернулся и не снял блокировку с руля. Завести машину я не пытался; вместо этого вышел и счистил снег с ветрового стекла. Затем снова сел за руль, снял машину с ручника, включил нейтральную передачу – и мы медленно покатились по холму вниз.

Мотор заводить было нельзя, так что я изо всех сил давил на тормоз и крутил руль. Отъехав от дома подальше, выжал акселератор, резко повернул ключ в зажигании. и едва не словил сердечный приступ. Мотор взревел – все восемь цилиндров, созданные в те блаженные времена, когда ни об экономии бензина, ни о загрязнении окружающей среды автомобильный мир еще не думал. Тахометр скакнул сразу на отметку в три тысячи. Рев двигателя вдребезги разбил сказочную тишину зимней ночи, должно быть, на много миль вокруг. Я включил фары и убрался с места преступления так быстро, как только мог.

По дороге на юг становилось чуть теплее. Ближе к озеру Мичиган дороги были расчищены от снега. В Адамсвиль я приехал в девять с чем-то, выяснил, где находится завод АКПИ – в нескольких милях от города, – и помчался туда.

В девять сорок пять Слэна на работе не было. Что-то он запаздывает, сказала мне девушка за стойкой. Обычно приходит очень рано – раньше ее. Может, весело отпраздновал Новый год и сейчас отсыпается? В десять часов Слэн по-прежнему отсутствовал, и девушка дала мне его домашний номер.

После нескольких гудков трубку сняла женщина – в истерике.

– Нет, я не могу сейчас говорить! Ох. Перезвоните позже. Боже! Боже! – простонала она и бросила трубку.

Я понял, что Гарри Слэну надо нанести визит, и поскорее. Но опоздал. Подъезд к симпатичному домику в пригороде был перегорожен патрульной машиной. За ней я разглядел пожарную машину, «Скорую помощь», еще две патрульные – и только потом дом, одна сторона которого выглядела так, словно по ней ураган прошелся. Я подошел ближе, и из машины навстречу мне вылез полицейский.

– Извините, сюда нельзя, – сказал он.

– Мне нужно срочно увидеть мистера Слэна.

Полицейский задумчиво оглядел меня с ног до головы. Я был бледен, небрит и едва стоял на ногах от усталости и недосыпа.

– Ну, мистера Слэна вы теперь только на том свете увидите!

– Что произошло?

– А вы из газеты?

Я ответил «нет». Он был явно разочарован – наверняка уже мечтал увидеть свою фамилию на газетной полосе.

– Помер мистер Слэн. Сейчас его отскребают от стенки гаража. Должно быть, притащил туда какую-нибудь свою ядерную штуковину и возился с ней, а она возьми да и взорвись. Вот что за люди: вообще не соображают, что делают!

Если б Слэн возился в гараже с какой-нибудь ядерной штуковиной, сейчас не его со стенки гаража счищали бы, а город Адамсвиль с карты США. Впрочем, местному Мегрэ я это решил не объяснять.

Кто-то добрался до Гарри Слэна раньше меня. И превратил в кровавое месиво его самого, его гараж, а заодно и мои планы. Список полезных контактов сокращался на глазах. Идти к Слэну в дом и рыться в его вещах (даже если б мне это позволили, что очень вряд ли) времени не было. Тем более не было времени допрашивать пять тысяч человек, работающих в АКПИ. Кто-то должен раскрыть глаза на происходящее ЦРУ – и быстро; и, чтобы новость вызвала доверие, лучше, чтобы ее сообщил не небритый, бледный, едва не падающий от усталости человек в угнанном автомобиле. Я сел в машину и помчался в Детройт, чтобы улететь первым самолетом в Англию; но по дороге остановился выпить чашку кофе, запихнуть в себя бутерброд и обстоятельно поговорить по телефону с Файфширом.

Глава 25

Продавец из газетного киоска бросил карамельку в беззубый рот, пососал ее и отправил языком за щеку. Затем пошуровал спичкой у себя в ушах и высунул руку наружу – узнать, не идет ли дождь.

На рекламном стенде сбоку от киоска красовался заголовок, отпечатанный в подражание торопливой скорописи – главная сегодняшняя новость: «ДВА ВУЛКАНА ПРОСНУЛИСЬ В ОДИН ДЕНЬ! СОТНИ ЛЮДЕЙ ПОГИБЛИ, ТЫСЯЧИ В ПАНИКЕ БЕГУТ».

Чтобы удовлетворить любопытство насчет этих двух извержений, платить престарелому распространителю мухобоек мне не требовалось. То ли его клиент, то ли клиент одного из восьми тысяч его лондонских собратьев уже купил газету и любезно оставил ее на заднем сиденье такси. Светофор загорелся зеленым, мотор взревел, и мы двинулись дальше в сторону Найтсбриджа.

Первый вулкан проснулся на острове под названием Когуана-де-Тик в южной части Атлантического океана, в том же архипелаге, что и Тристан-да-Кунья, опустошенный вулканическим извержением двадцать лет назад. Сейсмические волны распространились на много сот миль, вызвав землетрясения; по своим последствиям извержение в Когуана-де-Тик смело можно было назвать крупнейшим в двадцатом веке. По-видимому, именно из-за этих сейсмических волн снова проснулся и второй вулкан – Маунт-Сент-Хеленс в штате Вашингтон, уже извергавшийся в 1980 году. У прорицателей выдался удачный день: немало городских сумасшедших поспешили провозгласить, что одновременное извержение двух вулканов означает скорый и неминуемый конец света. И в кои-то веки в этих пророчествах была доля истины, пусть не для всего мира, но для многих и многих тысяч человек – хотя сами пророки об этом не подозревали.

Как ни странно, меня эта катастрофа скорее приободрила. Почему-то приятно было сознавать, что в безумном мире, полном маньяков, одержимых жаждой разрушения, Мать Природа еще не отказалась от своих прав и в любой момент способна устроить такой кавардак, рядом с которым бледнеют любые человеческие злодеяния.

* * *

Вулкан во рту у Файфшира вспыхнул красным огоньком и погас: вышел клуб дыма, и образовалось немного пепла.

Мы сидели у него в кабинете втроем: Файфшир, я и сэр Айзек Квойт. Было второе января, воскресенье, одиннадцать утра. Через два дня – если Англия не погибнет – сэру Айзеку позволят выйти из своего укрытия. Однако он, похоже, не слишком этому радовался, а на меня смотрел все с той же смесью презрения и страха.

Файфшир заговорил первым:

– Двадцать восьмого декабря семьдесят две топливные кассеты отправили из Гамбурга в Шорхэм в Сассексе морем, на небольшом грузовом судне «Жан-Мари», спрятав среди груза кухонного оборудования. Сейчас «Жан-Мари» снова в море, и допросить его команду пока нет возможности. Да и вряд ли они знают о том, что произошло с грузом на берегу. Тридцатого декабря груз прошел через английскую таможню и был перевезен на склад в Шорхэме, где и ожидал отправки покупателю – сети хозяйственных магазинов в Восточном Лондоне. В ночь на тридцать первое декабря склад был взломан, и четыре упаковки исчезли. Согласно инвентарной описи, в этих четырех упаковках находились сменные детали для промышленной микроволновой печи. Описание, надо сказать, очень удачное: большинство людей понятия не имеют, что находится внутри у микроволновки, топливных кассет тоже никогда не видели и не отличат одно от другого. Семьдесят две кассеты – это топливо для двух реакторов на один день или для одного реактора на два дня. Верно, Айзек?

Квойт кивнул.

– По-видимому, среди них находились поддельные топливные элементы. Если мы найдем их, наши проблемы будут решены. Так? – Он снова повернулся к Квойту.

– Надеюсь.

– По крайней мере, проблемы Англии. Я получил рапорт из Адмиралтейства. Они, разумеется, не знают, что у нас тут происходит. Это стандартный еженедельный рапорт морской разведки. Флот НАТО обратил внимание, что в последние дни русские выводят все свои суда – и военные, и торговые – из Северного моря, Ла-Манша и Атлантического океана в целом.

– А подводные лодки? – спросил я.

– Нет, только надводные суда.

– Боятся радиации?

– Судя по всему, да. Адмиралтейство вообще никаких причин не видит, а я ни одной другой причины придумать не могу. Если б они выводили только военные суда, можно было бы поискать другие объяснения, но и военные, и гражданские. По-моему, все ясно. Согласны, сэр Айзек?

– Корабли тоже уязвимы для радиации. На большинстве современных военных судов имеются герметичные люки и система автоматического мытья палуб в случае радиоактивного выброса, однако на торговых судах, насколько мне известно, ничего такого нет.

– Сэр, кто сейчас в курсе происходящего? – спросил я у Файфшира.

– Только главы управлений по атомной энергетике в четырех других странах. Все они активно ищут топливные стержни, маркированные литерой В. Надеюсь, насчет этого мы не ошиблись. Мне должны дать знать, как только что-то найдут. или если произойдет что-то еще, – мрачно добавил он.

– А что насчет нашей страны?

Файфшир покачал головой:

– Если я доложу министру внутренних дел, он в панике побежит к премьеру. Тот в еще большей панике соберет срочное заседание кабинета. Там они будут три часа обсуждать происходящее. Все обсудив, позвонят мне, попросят прийти на заседание и высказаться. Я объясню, чем мы сейчас заняты, и добавлю: на мой взгляд, ничего больше сейчас сделать нельзя. Они согласятся со мной и скажут: хорошо, продолжайте. Так что извещать их попросту нет смысла.

– Но если к утру понедельника мы ничего не найдем и ветер будет дуть с запада, – спросил Квойт, – что же нам тогда делать?

– Можно закрыть все атомные станции? – спросил я.

Квойт помотал головой.

– Только не зимой. АЭС дают стране девятнадцать процентов электроэнергии. Если их закрыть, обычные электростанции не смогут восполнить недостачу. Страна останется без электричества, быть может, на много дней. Начнут умирать люди – старики, больные. Погибнут тысячи.

– Больше, чем от выброса радиации?

– И не думаю, что закрытие станций нам поможет, – добавил Квойт. – Раз уж террористы сумели зайти так далеко, наверняка у них разработан какой-то план и на этот случай. Если остановить их мы не сможем, единственный способ защитить людей – эвакуация.

– Эвакуировать целую страну? – переспросил Файфшир. – Ну спасибо, Айзек, блестящая мысль! Как ты себе это представляешь: к утру понедельника вывезти с острова пятьдесят пять миллионов человек? И куда их везти?

Квойт поднял на него взгляд, но не ответил.

– Даже пустующие зимой отели в Коста-Брава нам не помогут, – продолжал Файфшир, – ведь Испания тоже под ударом. – Он немного помолчал. – Ладно, допустим, мы каким-то образом эвакуируем людей. Когда они смогут вернуться? Не через пару дней, верно? Везунчики – через год, те, кому повезет меньше, – через несколько лет. А в некоторые места нельзя будет возвращаться еще много столетий.

– Согласен, проблема серьезная, – кивнул Квойт. – Мы всегда это понимали. У нас есть планы на случай инцидентов разной степени серьезности – однако к диверсии такого масштаба мы не готовились, ибо к такому подготовиться нельзя. Это уже война; ядерная война, если угодно, раз используются ядерные заряды. Мы не знаем, какие станции под ударом, значит, под угрозой вся территория страны. Почти всех англичан необходимо либо спрятать в противорадиационные убежища, либо вывезти с острова. Причем немедленно; когда реакторы рванут, эвакуироваться будет поздно.

– Эвакуация невозможна, – ответил Файфшир, – совершенно невозможна. Это мы уже много раз обсуждали.

– Что же делать?

– Радиоактивный выброс нельзя ни увидеть, ни услышать, ни почувствовать. Без счетчика Гейгера его вообще не засечь – ни крохотную дозу, ни огромную. Верно?

Квойт кивнул.

– Тогда откуда люди узнают, что подверглись массированному радиоактивному облучению?

– Откуда узнают? Смотря какой реактор взорвался и насколько близко к нему они находятся. При использовании ядерного взрывного устройства погибнут все на расстоянии до пятидесяти миль с подветренной стороны – вот как они узнают!

– Что, просто упадут и умрут? Те, кто находится совсем рядом с АЭС, возможно, погибнут немедленно или очень быстро. Ну а дальше, на расстоянии пятидесяти или ста миль? Допустим, взорвется АЭС в пятидесяти милях от Лондона, и ветер понесет радиацию на город. лондонцы же не начнут умирать пачками прямо на месте?

– Нет. Некоторые умрут достаточно быстро, может быть, в течение двух недель. Остальные – в промежуток от пяти до пятнадцати лет. Ну и, разумеется, резко повысится число младенцев с врожденными уродствами.

– Последствия облучения поразят всех в Лондоне?

– Около пятидесяти процентов населения.

– И никто не сможет доказать, с чем это связано? Не будет убедительных свидетельств? Много детей с врожденными уродствами; много случаев рака пять лет спустя. Однако пять лет – долгий срок, все забудется. А если и не забудется, что люди смогут сделать?

Квойт смотрел на Файфшира, и на его лице ясно читался ужас.

– Вы хотите сказать, Чарльз, что предлагаете не делать ничего?! Никак не защищать людей? Просто скрыть катастрофу и продолжать жить как ни в чем не бывало?!

– Вот именно. Сделать хоть что-то мы не в состоянии. Если попытаемся – придется объяснять, что происходит, а это вызовет вселенскую панику. Придется объявить по всей стране ядерную тревогу, перекрыть дороги. Нет, лучше никому об этом не знать.

В кабинете воцарилось молчание: оба мы переваривали слова Файфшира.

– А как насчет высших лиц государства? – спросил Квойт. – Их защищать вы будете?

– Разумеется. Начнем «Операцию Калитка» – так у нас называется ядерная тревога второй степени в отличие от «Операции Преграда» – ядерной тревоги первой степени. В ходе «Операции Калитка» ключевые министры, высшее военное командование и высокопоставленные гражданские чиновники перевозятся в атомные бомбоубежища. Одни, без членов семей. В строгой тайне. Во избежание паники вся операция подается как учения. О том, что это были не учения, никто из этих людей никогда не узнает. Управление по атомной энергетике, если ему зададут вопрос о поврежденных реакторах, будет категорически отрицать какую-либо утечку радиации.

– Это. это подлость! – потрясенно проговорил Квойт.

– Будем надеяться, – ответил Файфшир, – что мы найдем топливные элементы.

– Им нужен был грузовик, – сказал вдруг сэр Айзек. – Они должны были его арендовать. Грузовик, чтобы вывезти топливо из Шорхэма. Наверняка не так уж много людей нанимает грузовики в это время года! Что, если вы обзвоните конторы по аренде грузовиков и попросите у них описание всех клиентов за последнюю неделю?

Специалистом по ядерной энергетике Квойт, наверное, был блестящим, однако в детективной работе его навыки оставляли желать много лучшего.

– Допустим, сэр Айзек, что мы последуем вашему совету. Действительно, не так уж много людей арендуют грузовики под Новый год. Но «не так уж много» – это несколько тысяч. На то, чтобы всех их найти и проверить, уйдут месяцы. Сегодня суббота, и половина контор по найму грузовиков в Англии закрыта. Наконец, предположим, мы получим описание, по описанию узнаем Уэлли или Тзенонга. И что дальше? Что нового это нам даст?

Квойт тяжело задумался. Файфшир прикрыл рот рукой, чтобы скрыть усмешку.

– Пожалуй, вы правы, – признал наконец наш Шерлок Холмс.

– Думаю, – заговорил я, – единственный наш шанс – обыскать топливные склады на всех атомных станциях. Доверять мы никому не можем, так что этим займусь я сам. У меня есть остаток сегодняшнего дня и весь завтрашний. Составлю список АЭС в порядке вероятности и прочешу их одну за другой.

– В порядке вероятности? – не понял Квойт.

– Да. На мой взгляд, самая вероятная мишень – Лондон. Поэтому сначала осмотрю все станции, взрыв на которых при западном ветре может заразить радиацией Лондон. Если не сработает, двинусь на север.

– Вы не объедете все АЭС за полтора дня!

– А на вертолете облечу. Не так уж много времени требуется, чтобы проверить топливный склад, верно? Сотрудников станций предупредим о рутинной проверке. К проверкам они привыкли. Или вы можете предложить что-нибудь получше?

Нет, ничего получше Квойт предложить не мог.

* * *

На следующий день, в половине четвертого, на топливном складе атомной электростанции Тросфинидд в Уэльсе я обнаружил первую из топливных кассет, маркированных буквой В. В заднем ряду за ней стояли еще тридцать пять таких же. Либо Огомо соврал насчет ветра, либо не Лондон был основной целью террористов – западный ветер отнес бы радиоактивное облако с Тросфинидд на Ливерпуль и Манчестер.

В четверть второго утра, когда у меня уже глаза на лоб лезли от усталости, я обнаружил тридцать шесть фальшивых кассет на складе атомной станции Колдер-Холл. Если б взорвались они, нам пришлось бы попрощаться с Ньюкаслом.

Во второй раз за двенадцать часов я отдал местным военным распоряжение взять АЭС под охрану. Затребовал ордера на арест Уэлли, Тзенонга, а также Патрика Клири, кем бы он ни был. Потом позвонил в Лондон и оставил сообщение для Файфшира. А потом смена часовых поясов и три ночи практически без сна взяли надо мной верх: довольный собой и проделанной работой, я уронил голову на стол и уже собирался погрузиться в глубокое и безмятежное забытье, когда зазвонил телефон.

Это был Файфшир; и по голосу его я сразу понял, что расслабился рано.

Глава 26

Сквозь густой туман, окутавший Шропшир, стремительно двигался грузовой фургон. Пожалуй, чересчур стремительно для такой погоды. Однако водитель справлялся на отлично. К таким погодным условиям он привык, именно на них был натренирован и, пожалуй, даже предпочитал туман, бурю и мглу яркому свету дня. Приборная доска фургона выглядела довольно странно: все приборы были сдвинуты влево, а в центре красовался большой экран радара. Сейчас радар показывал, что на дороге впереди препятствий нет. Рядом с водителем, перед таким же экраном, сидел второй человек – и тоже не отрывал взгляд от радара.

Снаружи грузовик был выкрашен грязно-бурой краской, кое-где сильно облупившейся, и носил на обеих сторонах кузова, а также на задних дверях название «Булочная Хэрриса». Однако внутри он совсем не походил на хлебовозку. В кузове, отделенном от водителя и его напарника прочной стеной, располагался изящный стол красного дерева, а вокруг – шесть кожаных кресел. Окна в кузове отсутствовали, зато на столе был закреплен большой монитор, при нажатии кнопки демонстрирующий, что делается впереди, сзади и по бокам от машины. Слева от монитора стоял радиотелефон, способный связаться напрямую с телефонными сетями почти всех стран мира.

Температура воздуха в кузове регулировалась по желанию пассажиров. При необходимости можно было полностью отрезать доступ воздуха и продержаться десять часов на собственных запасах. Оборудование также включало в себя холодильник, заполненный высококачественными готовыми продуктами, и бар с широким выбором безалкогольных напитков, в том числе с большими запасами малвернской воды.

В задней части кузова, в особой огороженной зоне, ехали несколько весьма озадаченных корги, а все шесть кресел занимали их столь же озадаченные хозяева. Королева, принц Филип, королева-мать, принц и принцесса Уэльские с младенцем в колыбельке и принц Эндрю.

За этим грузовиком, на небольшом расстоянии, следовали еще два: «Птица» и «Свежая рыба». В них катили по Шропширу остальные члены королевской семьи, а также богатый ассортимент придворных дам и секретарей.

«Хлебовозка» свернула на подъездную дорогу к зданию, напоминающему старинный особняк (в свое время это действительно был особняк), и еще с милю петляла по узкой лесной дороге. Затем проехала мимо хозяйственных построек, где когда-то стояли плуги и сеялки, а теперь располагались казармы специального подразделения Колдстримского гвардейского полка, и остановилась перед елизаветинским особняком.

Обстановка внутри особняка, надо сказать, была не совсем елизаветинской. Внутри находился железобетонный купол, целая армия мониторов и массивная лестница, ведущая в подземелье. Седовласый человек лет под шестьдесят в походном обмундировании бригадира ввел королевскую семью в здание и повел вниз по лестнице. На первом этаже они прошли через стальную дверь в два фута толщиной с вращающимся окошком и большим циферблатом в центре, напоминающую вход в банковское хранилище. Дверь открылась перед ними и захлопнулась у них за спиной.

Королева и ее родственники спустились на второй подземный этаж, прошли там через такую же дверь. Затем – минус третий этаж, еще одна такая же дверь; и наконец они оказались в огромном ярко освещенном помещении – командном пункте. Столов здесь было больше сотни, и на каждом – два телефона и компьютерный терминал.

Королевское семейство повели устраиваться в жилые помещения, а саму королеву сопроводили через командный пункт по короткому коридору в еще одну комнату, сплошь увешанную картами и схемами. В центре комнаты стоял огромный стол розового дерева, вокруг него уже сидели премьер, весь кабинет министров и целая армия советников.

В следующем помещении, чуть дальше по коридору, в клубах табачного дыма восседал Файфшир – этакий генерал на поле боя.

– Хорошо долетели? – отрывисто спросил он.

– Нет, – ответил я. – Вертолет в такую погоду – не лучшее средство передвижения.

– Согласен. Чертов туман! А вы заметили, что поднимается ветер?

Я кивнул.

– Западный.

Передо мной всплыл огромный клуб гаванского дыма, и сквозь него прогремел голос Файфшира:

– Вы, конечно, хотите знать, какого дьявола здесь творится. Что ж, сначала я все расскажу, потом можете задавать вопросы.

Дым рассеялся; я почти ждал, что Файфшир рассеется вместе с ним – но нет, он остался на месте.

– Американцы, канадцы, французы, испанцы – все нашли у себя на складах, при разных реакторах, топливные кассеты, помеченные буквой В, готовые к загрузке в реакторы. А теперь – к дурным новостям: вчера в одиннадцать часов вечера на атомной станции Шинон во Франции задержаны четыре человека, пытавшиеся пронести туда взрывчатые вещества. Сегодня в час ночи произошла авария на испанской атомной станции Лемонис, хотя топливных элементов с литерой В там не было. По последним сообщениям, реактор в Лемонисе полностью вышел из-под контроля. – Файфшир вынул изо рта сигару; дым рассеялся, и я разглядел, что лицо у него белое, как полотно. – Вы понимаете, что это значит?

Я кивнул. Что это значит, я прекрасно понял – и ответил нечто такое, чего обычно не говорю при начальстве:

– Это п…ц!

– Вы удивительно точно выразились, – ответил Файфшир.

– Они нас провели! Мы попались на удочку!

Он кивнул.

– Боюсь, очень на это похоже. Вся эта история с топливом – просто отвлекающий маневр; и он сработал. Один Бог знает, сколько атомных станций сегодня взлетит на воздух! И что, черт побери, нам теперь делать?

Я закрыл лицо руками.

– Как, как мы могли так лопухнуться?!

– Не стоит винить себя, Флинн. Мы – разведчики, а не ученые. Никто не ждет, что мы будем разбираться в тонкостях современной науки, – достаточно того, что у нас хорошие советники. А советы нам давал сэр Айзек, ведущий специалист по атомной энергетике.

– Следовало оставить его на том чертовом самолете!.. Кстати, где он?

– В командном пункте. Объясняет нашим генералам, как расщепляется атом.

– Нашел время лекции читать! Надо было объяснять раньше – до того, как мы начали строить эти гребаные АЭС. Вот что, можно его оттуда вытащить?

– Он вам нужен?

– У меня предчувствие, – сказал я. – Если я прав, мне нужен сэр Айзек и вертолет. И быстро.

– Что за предчувствие?

– Я думаю, в Англии они собираются взорвать только одну АЭС. На большее просто не хватит людей. Взорвут одну из тех АЭС, где проходил практику некий чернокожий студент-ядерщик. Нам нужно поговорить с руководством Хинкли-Пойнт, Инсворк-Пойнт, Багл и Хантспил-Хед.

Файфшир снова исчез в густых клубах дыма и появился уже с телефоном в руке. Он рявкнул в трубку приказ, и через десять минут телефон зазвонил. Я не ошибся. Бен Тзенонг сейчас в Хантспил-Хед. Вместе с Хорасом Уэлли.

* * *

Вертолет нес нас над Уэльсом: туман понемногу рассеивался и скоро исчез совсем. Мы протарахтели над Бристольским каналом, глядя вниз, на стальную, покрытую пенными барашками воду. Сильный ветер дул с запада. Идеальные погодные условия для «Операции Ангел».

Далеко внизу, посередине канала, я разглядел прогулочный катер, шедший в сторону небольшого порта на побережье Сомерсета. Странное время года для увеселительных прогулок, подумал я; но катер вылетел у меня из головы, едва вдали показались мощные приземистые строения атомной электростанции Хантспил-Хед. Выглядела она внушительно и мрачно. Четыре округлых купола и квадратные вакуумные камеры из серого бетона поднимались над землей, словно гробница марсианского императора. Что там сейчас происходит? Быть может, мы опоздали? Быть может, летим на верную смерть? Впрочем, беспокоило меня другое: некая лондонская девушка, чертовски обиженная на приятеля, бросившего ее одну на Рождество и на Новый год. Я позвонил ей, чтобы извиниться и предупредить: надо убираться из Лондона, – она бросила трубку. Я не хотел, чтобы Дина наглоталась гамма-лучей, чтобы в легких у нее откладывался плутоний, а в щитовидной железе – йод. Еще я думал о студенте-фанатике из далекой африканской страны, о трусливом и продажном чиновнике, о неизвестном борце за свободу Ирландии. И, думая обо всем этом, вытащил из кобуры «Беретту», снял ее с предохранителя, переключил на автоматический огонь, кивнул Квойту, чтобы тот следовал за мной, и спрыгнул наземь прежде, чем замерли вращающиеся лопасти.

Навстречу нам спешил человек. Знакомый – я встречался с ним несколько месяцев назад, когда приехал послушать, как нервный лектор Дуг Йодэлл, ныне безвременно усопший, убеждает прессу, что взорваться АЭС не может. Рон Тенни протянул мне руку.

– Привет, хорошо долетели? – спросил он своим теплым голосом с едва уловимым ирландским акцентом.

Я кивнул и крепко пожал ему руку. На более церемонные приветствия времени не было.

– Тзенонг и Уэлли, – сказал я. – Они здесь?

– Да, а что случилось?

– Вы знаете, где они?

– Конечно, знаю. С лицевой стороны реактора номер три.

– С лицевой стороны?

– Проводят проверку наших опорных площадок.

– Уэлли сейчас должен отдыхать на Сейшелах. Что такого стряслось с вашими опорными площадками, что он без всяких объяснений бросил жену на отдыхе и вернулся в Англию, чтобы на них взглянуть?

– Не понимаю, о чем вы.

Мы вошли в здание, миновали пост охраны.

– Я вам скажу. Эти двое вот-вот взорвут вашу гребаную станцию – вот о чем я!

Тенни бросился вперед, я – за ним, а за нами, пыхтя, устремился Квойт. Мы пробежали мимо массивного резервуара с водой, мимо каких-то цилиндров, составленных горками, мимо знаков, предупреждающих о радиоактивности, мимо автоматов с шоколадками и газировкой, мимо людей в комбинезонах и наконец остановились перед дверью с надписью крупными буквами: «Внимание! Опасно. Вход только по пропускам. Без защитных костюмов вход воспрещен».

Тенни открыл встроенный шкаф и вытащил оттуда костюмы.

– Надевайте. Без них вы там и полминуты не продержитесь.

Чтобы одеться, пришлось повозиться: черные шнурованные ботинки до колен, затем белый комбинезон, укомплектованный плотно прилегающим капюшоном, маской и респиратором. Даже перчатки составляли с комбинезоном одно целое. Мы влезли в защитные костюмы и застегнули их на молнии.

– Материал тот же, что используется в скафандрах для выхода в открытый космос! – пояснил Квойт, крича сквозь маску. – Изначально был разработан для посадки на Луне.

– Уверен, Луна – куда более гостеприимное местечко, чем то, куда мы сейчас направляемся! – прокричал в ответ Тенни.

– Не могу с вами не согласиться, – подтвердил сэр Айзек.

Я не участвовал в этом диалоге, так как был занят – пытался положить палец в перчатке на спусковой крючок. Увидев мой пистолет, Тенни нахмурился.

– Не забудьте вымыть его, когда вернетесь, – он будет загрязнен!

– Думаю, он уже. загрязнен, – с отвращением бросил Квойт.

Тенни надел каждому из нас на запястье часы с крупным циферблатом.

– Запас кислорода на час. Через пятьдесят пять минут сработает таймер. Если услышите его – бросайте все и бегите. Но, надеюсь, мы управимся намного быстрее. Все готовы?

Я кивнул и крепче сжал «Беретту».

– Пошли!

Пройдя через дверь с предупреждающей надписью, мы попали в небольшую комнатку; одну стену ее почти полностью занимало круглое окно с толстым стеклом, похожее на иллюминатор. Я выглянул в окно, ожидая увидеть что-нибудь вроде Дантова Ада, но увидел глубокую пещеру под бетонным куполом, а в центре ее – массивное сооружение из нержавеющей стали без окон и дверей, очертаниями напоминающее космический корабль. Это был корпус реактора, а в нем – ядро. Пучок толстых труб соединял корпус с другой капсулой, поменьше, а ту – с длинным и тонким цилиндром двадцати пяти футов высотой. Сам корпус составлял в высоту около тридцати футов и покоился на четырех массивных, широко расставленных опорах.

Справа прямо из стены выходила огромная механическая рука, оканчивающаяся гигантской клешней. Пульт управления «рукой» находился здесь, под иллюминатором. Дозаправка реактора топливом, техническое обслуживание, проверки – все производилось этой «рукой» на дистанционном управлении, ибо в открытом ядре реактора человека не спас бы никакой костюм.

На вершине одной из металлических опор я разглядел фигуру в белом защитном костюме. Даже отсюда было ясно видно, что делает этот человек – приматывает что-то к опоре. Мы бросились бежать: через стальную дверь в помещение для дезактивации с мощным душем, затем в камеру сушки. еще одна стальная дверь. камера герметизации. за ней еще одна. и наконец остановились перед дверью, ведущей на лицевую сторону реактора. Тенни двинулся первым, Квойт – за ним. Я держался позади. Странное ощущение не давало мне покоя. Что-то было неправильно, очень неправильно, и это беспокоило меня куда сильнее, чем Уэлли и Тзенонг.

Я вошел последним. Быть может, с виду это помещение не слишком напоминало ад, однако жарило здесь, как в аду. Квойт указал на белую фигуру, ползущую по опоре. Что этот человек приматывал, отсюда было не видно, зато ясно было видно, что такие же штуковины уже болтаются на соседней опоре и на нескольких трубах в местах их соединения с ядром.

Человек в белом повернул голову, взглянул на нас и продолжил работу. Я и под маской его узнал: это был Уэлли.

Квойт бегом бросился к ядру. Я держался позади него, с тревогой выискивая Тзенонга. Сэр Айзек добрался до основания опоры и начал взбираться наверх, к Уэлли. Вдруг на спине его защитного комбинезона распахнулись две черные дыры; он покачнулся, нелепо взмахнув руками, и полетел с опоры вниз. Я упал на пол и распластался за клапаном, отчаянно пытаясь разглядеть стрелка сквозь защитные очки. Сбоку, за рядом измерительных приборов, мелькнуло что-то белое; я выпустил туда три пули. Белая фигура вскочила, схватившись за плечо, и сквозь маску я ясно увидел лицо Бена Тзенонга. Придерживая раненую руку другой, он бросился к двери. Я прицелился в него и хотел снова нажать на спуск, когда в ручку клапана рядом со мной ударила пуля, отколов кусок эмали. И в тот же миг я понял, что не давало мне покоя с самого прилета в Хантспил-Хед.

Голос человека, с которым встречался посреди поля Хорас Уэлли. Голос, который я точно уже где-то слышал, но никак не мог вспомнить где. Теперь вспомнил. Здесь я его слышал – в тот день, когда приехал сюда на пресс-конференцию и Рон Тенни показывал мне станцию. Мягкий теплый голос с едва уловимым ирландским акцентом. Голос Рона Тенни. Голос Патрика Клири. Голос человека, стоящего сейчас у меня за спиной с пистолетом в руке.

Я развернулся и выпустил три пули, не целясь, просто для устрашения. Еще одна пуля врезалась в клапан рядом с моей головой. Ублюдок улыбнулся мне – я в этом уверен, ухмыльнулся во весь свой поганый рот! – и, отступая, шагнул за вентиляционную вытяжку.

Я бросился наземь. Снова мелькнуло что-то белое. Я выстрелил и тут же выругался в бессильной ярости – белое исчезло прежде, чем я спустил курок. Оставалось только ждать.

Вдруг уголком глаза я заметил какое-то движение. Автоматическая рука с клешней двигалась прямо ко мне – и чертовски быстро. У меня пятнадцать патронов, подумал я, и девяти уже нет.

Снова мелькнуло белое. Я поднялся на колени, выпустил еще пулю, вскочил и побежал вперед – если, конечно, неуклюжее ковыляние в комбинезоне можно назвать бегом.

Добрался до другой стороны вентиляционной вытяжки, пригнулся за ней. Клири, наверное, не понимал, куда я подевался. Спускать курок он, может, и умел, но бою на пересеченной местности ему стоило еще поучиться!

Я присел за вытяжкой. Клири был по другую сторону вытяжки: рука-робот быстро и решительно приближалась ко мне. Я надеялся, что Клири выглянет – просто из любопытства. Так и вышло: над вытяжкой показалась голова, и я, подняв руку с пистолетом, выпустил три пули. Затем, вскочив, обежал вокруг вытяжки и схватил его автоматический «Вальтер».

В этот миг что-то со страшной силой ударило меня в плечо и опрокинуло наземь. Я вскочил на колени и увидел над собой тень автоматической руки: она нависла над моей головой. Я откатился в сторону и схватил пистолет. Механическая рука последовала за мной, повторяя каждое мое движение. Вот она рванулась ко мне, и я едва успел шагнуть в сторону – металлические челюсти щелкнули совсем рядом с моим ухом.

Я бросился к двери. На полпути механическая рука догнала меня и повалила наземь. Я перекатился и вскочил, однако стальные челюсти снова опрокинули меня и потянулись к лицу. Не знаю, откуда взялись силы: в последний момент я сумел вскочить, одним прыжком добрался до двери, потянул ручку на себя и ввалился внутрь. Рука с грохотом ударилась о дверь, механическая клешня сомкнулась на дверной ручке и потянула ее на себя. Стальная дверь весила не меньше пятисот фунтов, но рука без труда вырвала ее из петель и подняла в воздух.

Я бросился назад через камеры: герметизации, сушильную, комнату дезактивации с душем. Вот и Тзенонг – скорчился перед иллюминатором с пистолетом-пулеметом в руке; другая рука лежала на панели управления роботом. Лицо у него было совсем серое – от потери крови или от радиации, просочившейся сквозь пулевые отверстия в комбинезоне. Но глаза за защитными очками по-прежнему горели ненавистью. В этот миг мне вспомнилось все, что я читал о нем в справке намибийского психолога. Тзенонг медленно стал наводить на меня пистолет, и я дважды спустил курок «Вальтера». Его отшвырнуло к стене, ненависть в глазах исчезла, сменившись удивлением, а в следующий миг стерлось и оно. Бен Тзенонг был мертв.

Пульт управления роботом оказался устроен достаточно просто. Я вытянул механическую руку и направил ее вперед, туда, где безостановочно трудился Уэлли. Поглощенный своим делом, он ничего не замечал. Я подвел клешню к нему сзади, схватил за плечи, прижав ему руки к бокам, и понес его по воздуху к двери. Уэлли бился и брыкался. Сжав клешню чуть сильнее, чтобы он не вырвался, я оставил его висеть в воздухе перед дверью и побежал через все камеры к нему.

Лицо Уэлли превратилось в маску чистого, беспримесного ужаса.

– Где детонатор? – крикнул я.

– У каждого заряда детонатор свой! – прокричал он в ответ. – Через две минуты! Через две минуты все взорвется! Мы не сможем остановить взрыв, никто уже не сможет! Отпустите меня, отпустите!

– Как отключить детонаторы?

– Их нельзя отключить, уже нельзя, отпустите меня, пожалуйста, отпустите! – истерически вопил он.

– Это твоя вечеринка с фейерверком. Наслаждайся местом в первом ряду!

– Нет, пожалуйста, помогите! Я все расскажу!

– Какие еще станции взорвутся?

– Никаких. Только эта. Умоляю вас.

– Как отключить детонаторы?

– Их нельзя отключить, клянусь вам, нельзя, надо бежать отсюда, пожалуйста, умоляю!..

Я повернулся к этому слизняку спиной и бросился назад, к пульту управления. Если он говорит правду, у нас остался лишь один шанс. Я поднесу его обратно к опорам, и он снимет взрыватели. Ничего другого мы просто не успеем. Я нажал на рычаг: механическая рука описала плавную дугу в воздухе и понесла Уэлли к последнему установленному им взрывному устройству. Он бился и брыкался, словно кролик в силках. Я не успел поднести его к опоре: бомба взорвалась, а за ней еще одна, на соседней опоре. Обе разлетелись на куски, и весь реактор опасно покосился: от падения его удерживал только пучок труб. Уэлли отчаянно бил ногами в воздухе. Надеюсь, он наслаждался зрелищем из своей королевской ложи. Затем взорвались, одна за другой, бомбы, закрепленные на трубах – и реактор, в облаке дыма и пара, повалился наземь, перевернувшись вверх тормашками.

Странный, молочно-белый свет заполнил помещение; он становился все ярче и ярче. Где-то взвыла сирена. Я бросился в коридор, надеясь найти какое-нибудь начальство. Тщетно, конечно. Вокруг меня метались с криками приблизительно пятьсот человек, гудел сигнал тревоги, ад разверзся на земле – и посреди этого ада стоял я, выжатый как лимон, и думал: может, все-таки вернуться в комнату дезактивации и принять душ?

Глава 27

День, когда взлетел на воздух реактор в Хантспил-Хед, местные жители запомнят надолго. Город отделяют от атомной станции пять миль, однако ударная волна прошлась по нему, словно землетрясение. Люди на улицах и в домах падали наземь. Согласно официальным данным, в четырехсот двенадцати домах пришлось заменять оконные стекла. Дрожь земли продолжалась не более десяти секунд, затем все стихло. Случилось это через три часа и десять минут после того, как я покинул станцию.

Почти все в городе в ужасе смотрели на запад, в сторону АЭС, против постройки которой рьяно боролись, – уверенные, что их страхи сбылись. Сперва они увидели, как над горизонтом поднимается столб дыма; несколько секунд он рос, затем начал загибаться на запад; а затем защитная оболочка реактора номер три перестала существовать. Она обратилась в серо-сизо-коричневое облако, которое несколько секунд распухало во всех направлениях сразу. Больше из почернелого кратера в земле не вышло ничего.

Облако росло и расширялось, пока не приняло форму пухлой сигары четырех миль в длину и пятнадцати миль в ширину. Подгоняемая ветром, со скоростью пятнадцати миль в час «сигара» устремилась на запад, проплыла над Бристольским проливом и вышла в Атлантический океан.

Взрыв и последовавшее за ним смертоносное облако принесли Англии только четыре смерти. Все суда в проливе и в Атлантике были своевременно предупреждены о размере и направлении облака и убрались с его пути – все, кроме роскошного прогулочного катера, сломавшегося прямо у входа в канал. Лишь несколько часов назад катер этот вышел из бухточки неподалеку от Хантспил-Хед: путь он держал в Кинсейл. На борту катера, кроме шкипера, плыли трое специалистов из Хантспил-Хед: контролер электроаппаратуры, программист и инженер-гидравлик. Три пустых места на катере предназначались для Хораса Уэлли, Бена Тзенонга и Патрика Клири. Облако проплыло прямо через катер: четверо мужчин бросились в трюм, но палуба из полированного тикового дерева не особенно их защитила. К тому времени как облако поплыло дальше, и катер, и его пассажиры представляли собой не слишком приятное зрелище. Последний из них умер полчаса спустя.

Из Хантспил-Хеда я полетел прямиком в Стратегический штаб в Шропшире. Реактор остался неповрежденным, и дул сильный юго-западный ветер.

– Реактор вышел из-под контроля, – сказал Файфшир. – Такую ситуацию специалисты называют «аварией со всплеском мощности» – хоть в данном случае это никакая не авария.

Странное дело: Файфшир выглядел совсем не так угрюмо, как следовало бы. Наверное, произошло что-то еще, о чем я пока не знал. Сам я пребывал в самом мрачном расположении духа и никаких хороших новостей даже предположить не мог. Думал я в основном о Дине. Три раза пытался до нее дозвониться, предупредить, чтобы она бросала все и бежала на север, как можно быстрее и как можно дальше, – и трижды она бросала трубку.

Я кивнул Файфширу.

– Насколько я понимаю, – продолжал он, – диверсанты взорвали две из четырех опор, на которых покоится корпус реактора, а также повредили трубопроводы, по которым подается охладитель. Ядро реактора перевернулось вверх тормашками, корпус треснул, и весь хладагент вылился на землю. Когда реактор перевернулся вверх дном, из него выпали контрольные стержни. Они находятся сверху. В чрезвычайных ситуациях, когда все другие системы и предосторожности отказывают, эти стержни под действием гравитации полностью опускаются в ядро реактора, и реакция останавливается. Но реактор перевернулся, так что произошло ровно обратное: стержни полностью вывалились, и температура в ядре начала возрастать с фантастической скоростью. Такого никто и предположить не мог – никому не приходило в голову, что контрольные стержни можно просто вытащить. Конечный результат таков: защитная оболочка реактора номер три наполняется паром, и пар этот стремительно расширяется. Все клапаны сброса давления и системы фильтрации Тзенонг, Уэлли и их сообщники вывели из строя, так что давление растет, и в любой момент может прогреметь большой взрыв. Очевидно, большой взрыв здесь намного предпочтительнее маленького. Наши специалисты говорят в один голос: при достаточно мощном взрыве реактор просто разнесет в клочья – значит, он не будет нагреваться дальше и не создаст ситуацию, которую Айзек Квойт называл. как бишь там. австралийским. а, нет, китайским синдромом. Если реактор просто разнесет в клочки, произойдет мощный выброс радиации, сформируется достаточно большое радиоактивное облако – и все. Если же реактор останется неповрежденным, радиация будет отравлять почву дни и недели, если не месяцы.

– Что можно сделать, чтобы реактор разнесло в клочья?

– Оставить все как есть и не трогать. Не пытаться открыть клапаны или еще что-нибудь в этом роде. Девяносто девять из ста, что рванет как следует! – Широко улыбнувшись, Файфшир достал из коробки новую сигару. – Если думаете, что у нас проблемы, благодарите свою счастливую звезду, что мы не в Америке! Там то же самое случилось с пятью реакторами на Западном побережье.

– А в Канаде?

– Канадцы своих диверсантов изловили. Французы, как вы знаете, тоже. А испанцы каким-то образом сумели остановить реакцию и закрыть реактор.

– Выходит, не повезло только американцам и нам?

В ответ Файфшир улыбнулся еще шире. «Крышей он, что ли, едет?» – подумал я.

– Вулканы! – сообщил Файфшир, торжествующе помахав у меня перед носом скомканной газетой. – Вулканы!

Интересно, подумал я, найдется в Стратегическом штабе психиатр?

– Когуана-де-Тик, Маунт-Сент-Хеленс, – продолжал шеф. – Только взгляните на это сообщение!

Он подтолкнул газету ко мне, и я прочел. Экстренное предупреждение об изменении погодных условий. Всем судам. Отправлено в двенадцать тридцать. Направление ветра изменяется на сто восемьдесят градусов, в ближайшее время ожидается сильнейший восточный ветер.

– Что значит «Когуана-де-Тик»? – спросил я.

– Вы что, газет не читаете?

– В последнее время, сэр, если вы не заметили, я был немножко занят.

– Вулканы! Два извержения в один день!

– Да, слышал, – ответил я.

– Так вот, достаточно часто случается, что извержение вулкана резко меняет погоду. Так произошло и в этот раз, причем радикально, потому что вулканов сразу два. В атмосфере возникла какая-то воронка или что-то в таком роде, я тут не очень хорошо разбираюсь. в общем, ветер начал дуть в обратную сторону! И теперь всю радиацию из Хантспила несет прямиком в Атлантику, а оттуда, скорее всего, южным ветром унесет в Арктику. Впрочем, к тому времени она почти полностью развеется в атмосфере.

– И все же не завидую пингвинам. А как насчет Америки?

– То же самое. Террористы, очевидно, хотели взорвать АЭС на Западном побережье, чтобы радиоактивным облаком накрыло всю Америку. А теперь накроет всю Сибирь!

– Вот черт, – вздохнул я. – Бедняги русские.

– Да уж, не повезло им, – с усмешкой подтвердил Файфшир.

Я сел и закурил. Оба мы долго молчали.

– Флинн, что-то вид у вас нерадостный, – заметил он.

– Не люблю проигрывать.

– Вы и не проиграли.

– Ну как? Конечно, проиграл. Реактор взорвется. Да, всю радиацию унесет в море, пятнадцать миллионов англичан останутся в живых – но благодаря не мне, не нам всем, а какой-то чертовой случайности. Нам просто повезло. А что будет в следующий раз?

– Флинн, дорогой мой, – сказал Файфшир, – нет в нашем деле никакого «этого раза» и «следующего раза», пора бы уж вам понять. Начал и концов тоже нет. Наша работа – бесконечный путь по темному тоннелю с редкими вспышками света. Где-то мы выигрываем, где-то проигрываем, а чаще всего сами не знаем, где выиграли, и тем более не знаем, где проиграли.

Я взглянул на него. Слова о «темном тоннеле с редкими вспышками света» кое о чем мне напомнили.

– Сэр, вы кроссворды разгадывать умеете?

– Смотря какие.

– «Граница между свободой и рабством, разделившая народ». Три слова. Пять букв, семь и снова семь.

– Откуда кроссворд?

– Из «Нью-Йорк санди таймс».

Думал он ровно три секунды.

– Это о Гражданской войне в Америке. Линия Мейсона-Диксона – граница между северными и южными штатами.

– Черт, ну конечно же! – воскликнул я.

– Еще вопросы?

– Пожалуй, нет. Хотя у нас осталась еще одна неразгаданная загадка: сэр Айзек Квойт. Файфшир кивнул.

– Знаете, что я думаю? Такой же отвлекающий маневр, как с топливом. Запутать нас и не дать понять, что происходит на самом деле.

– Уверен, вы правы, сэр. Но, черт возьми, что же теперь делать с его телом?

– Подбросить в Россию, Флинн. Или у вас есть другие предложения?

Увы, других предложений у меня не было.

Примечания

1

МИ-5 (англ. MI-5) – служба контрразведки Великобритании.

2

«Сюртэ насьональ», «Сюртэ» («Безопасность») – Главное управление национальной безопасности Министерства внутренних дел Франции.

3

МИ-6 (англ. MI-6) – служба внешнеполитической разведки Великобритании.

4

Джеллаба – традиционная берберская одежда, представляющая собой длинный, с остроконечным капюшоном свободный халат с пышными рукавами; распространена в странах Северной Африки.

5

Названия знаменитых германских военных кораблей.

6

Район в центре Лондона.

7

В Бисли, гр. Суррей, расположена штаб-квартира Национальной стрелковой ассоциации Великобритании, а также самые большие в стране стрельбища.

8

Здесь и далее: роман вышел в свет в 1982 г. и, соответственно, описывает события 1981 г.

9

Merde – Черт возьми! (фр.)

10

Калькуттская черная яма (также Калькуттская «чёрная дыра») – вошедшее в историю название маленькой тюремной камеры в калькуттском форте Уильям, где в ночь на 20 июня 1756 года задохнулось много защищавших город англичан.

11

Bonjour, ma chère! – Здравствуй, моя милая! (фр.)

12

Белгрейвия (Belgravia) – район Вестминстера к юго-западу от Букингемского дворца.

13

«Старски и Хатч» (англ. Starsky and Hutch) – американский телесериал, который транслировался на канале ABC с 30 апреля 1975 по 15 мая 1979 года. В центре сюжета находилось двое полицейских из Южной Калифорнии, которые были не похожи друг на друга, но тем не менее вместе раскрывали убийства.

14

Э́ТА (баск. ЕТА, Euskadi Ta Askatasuna – «Страна басков и свобода») – баскская леворадикальная, националистическая организация сепаратистов, выступающая за независимость Страны басков – региона, расположенного на севере Испании и юго-западе Франции. Создана в 1959 году.

15

Анри́ Картье́-Брессо́н (фр. Henri Cartier-Bresson) (22 августа 1908 – 3 августа 2004) – французский фотограф, мастер реалистичной фотографии XX века, фотохудожник, отец фоторепортажа и фотожурналистики, представитель документальной фотографии.

16

Маркиз Куинсберри – титул пэра Шотландии. Титул был создан 11 февраля 1682 года для Уильяма Дугласа, 3-го графа Куинсберри.

Content

Питер Джеймс
Атомный ангел

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Примечания