Маргарита Кармин

Царица снов

МАРГАРИТА КАРМИН

ЦАРИЦА СНОВ

ОТ АВТОРА

События, описанные в этой книге, отнюдь не выдуманы автором, все внешние обстоятельства в ней подлинны. Непредсказуемые случаи, поразительные совпадения, встречающиеся на этих страницах, — вовсе не вымысел, так было в действительности.

Источниками для написания нашего романа послужили письма, дневники, воспоминания и даже баллады, а также биографические записки, начатые главной героиней романа Лолианой. По неизвестным причинам эти записки остались незаконченными, вызвав у автора романа живейший интерес и побудив его проследить, используя указанные выше источники, за дальнейшей жизнью людей, с которыми читатель сможет познакомиться в первой части романа.

Автор решил ничего не менять в записках Лолианы Джой и представить их читателю в том виде, в каком рукопись попала к нему. Но если эта история вызовет у читателя интерес и желание узнать, что же произошло в дальнейшем, автор полагает, что вторая и третья части помогут “пролить свет” на жизнь, характеры и судьбы героев.

Как известно, загадка будит творческую мысль. Именно поэтому, под влиянием загадочности трагической судьбы Лолианы Джой, автор попытался более или менее точно — насколько позволили источники и фантазия — описать ее приключения. Удалось ли это — судить вам.

ЧАСТЬ

I

Моё начало

ГЛАВА I

ПОТЕРЯ

— Мисс Лолиана! Где вы, мисс Лолиана?

Сперва я не узнала этот голос, давно знакомый; это был голос человека крайне перепуганного. Лакей только что вошел в комнату. Румянец, никогда не покидающий щек этого проворного юноши, сбежал с его лица.

— Пожалуйте вниз! Мистеру Альберу сделалось плохо, мы никак не можем привести его в чувство.

Через минуту я была уже внизу; Самюэль (так звали нашего лакея) поспешил за доктором. Вбежав в гостиную, я опустилась на колени возле дивана, где лежал мистер Альбер, единственный человек, которого я любила и уважала. Миссис Джулия была здесь же; голова ее супруга лежала у нее на груди.

Доктор приехал скоро. Прежде всего он выслал всех из комнаты, за исключением миссис, — она настояла на своем присутствии в гостиной.

Слуги перешептывались, то и дело слышались вздохи ужаса, тихие молитвы. Я отошла к окну; глядя на весенний сад, разбитый вокруг усадьбы, я вдруг ясно поняла, насколько изменится моя жизнь, если я лишусь одного дорогого мне человека. Горестные мысли одна за другой приходили мне в голову, сердце вдруг сжала невыразимая тоска. Я закрыла глаза и стала безмолвно молить всевышнего помочь мне.

Через несколько секунд доктор вышел и сказал всем нам, что мистер Альбер скончался.

С этого момента, можно сказать, началась моя самостоятельная, полная страданий и горя жизнь.

Более чем два года мой благодетель страдал болезнью сердца, которая, не проявляясь в симптомах, мало-помалу; гибельно действовала на его организм и разрушала и без того некрепкое здоровье. Быть может, эта болезнь не оказала бы своего окончательного действия так скоро, если бы конфликты в семье Стонер не были такими частыми. Железный характер миссис очень резко отличался от мягкого и уступчивого характера мистера Альбера. С тех пор, как эта деятельная женщина вступила в права супруги, она успела подчинить себе весь дом; однако не все давалось ей легко, и это сильно раздражало тетушку. Более двадцати лет она была почти полноправной хозяйкой Мисфизенсхолла; почти, потому что даже ее непреклонная энергичная натура никогда не могла забыть, что она всего лишь жена и не может спорить с мужем всегда. Мистер Альбер предоставил в полное ее распоряжение весь дом, шел на различные уступки в вопросах о покупках, поездках и всем остальном, чем в других семьях занимается хозяин. И несмотря на это, тетка была почти всем недовольна. Так обстояло дело и со мной. Я никак не могла понять, чем вызвано ее злобное чувство к собственной племяннице, но, как ни старалась я помириться с ней, каких усилий ни прилагала для того, чтобы вызвать в ее душе хоть маленький ответный луч света и тепла, все мои старания сводились к нулю. И сейчас, когда умер мой дядя, который относился ко мне не как к племяннице, а воспитывал и любил, как дочь, — сейчас я впервые с полной силой ощутила страшное чувство одиночества и грусти.

Миссис Стонер не позволила никому входить в спальню, куда перенесли тело дяди. Она закрылась там и никого не впускала. Лишь изредка из-за двери доносились сдавленные рыдания вдовы.

Я бросилась в свою комнату. Слезы душили меня. В изнеможении я кинулась на кровать, обхватила руками одну из подушек, судорожно сжала ее и зарыдала в полный голос.

Потеря близкого человека, невыразимый страх перед будущим и еще это, доселе почти не известное мне, чувство одиночества, нахлынувшее сейчас с такой силой, — все слилось в огромный, нескончаемый поток слез. Я и не сдерживала себя: это было ни к чему. Слуги, все до одного, прекрасно понимали, какие чувства связывали меня с мистером Альбером. Тетушка закрылась в спальне, да и мне было все равно, что сказала бы об этом миледи.

Я долго плакала; за этим последовало забытье, или обморок, а может, и просто сон, — я не знаю. Только помню, что очнулась я утром в своей постели, никем не потревоженная со вчерашнего вечера.

Было еще очень рано. Я встала и осторожно спустилась вниз — мне необходимо было увидеть дядю перед тем как его опустят в землю. В коридоре и гостиной было тихо; но дверь в спальню оказалась запертой. Неужели тетка еще там? Я нагнулась и заглянула в замочную скважину; на диване, накрытое светлым покрывалом, лежало тело умершего, пустое кресло возле него говорило о том, что “сиделка” ушла.

Чувства, переполнявшие мой разум и мое сердце, вновь вернулись ко мне. Я уселась на пороге, уронила голову на руки и… опять, опять!..

Тело моего дяди было перевезено и похоронено на маленьком кладбище возле церкви.

После смерти мистера Альбера миледи решила отправиться в круиз, чтобы немного развеяться и успокоиться. Я, разумеется, осталась дома, не имея ничего при себе, кроме тех денег, которые мой дядюшка дал мне месяц тому назад, а их было немного. За все время, описанное здесь, тетка не удостоила меня даже взгляда, я как будто растворилась для нее или умерла, так же, как и ее супруг, причем эта потеря нисколько не волновала ее. Но это, наверное, было лучше, таким образом она отсрочила миг страшной тайны, которую я узнала впоследствии.

Итак, круиз должен был длиться около двух месяцев. Миссис Стонер отправилась в путешествие почти сразу после похорон. Я осталась одна не в доме, а в жизни.

Не знаю, чего мне хотелось больше, — чтобы тетка вернулась домой, или наоборот. Я вспоминала ее постоянные упреки и нравоучения, которыми она осыпала меня почти ежедневно, и мне хотелось, чтобы она вообще никогда не приезжала. Но я вспоминала, что это дом моей тети, а, следовательно, не мой родной дом, хоть я и выросла в нем. К тому же я не знала, что будет теперь со мной, — любопытство рождало во мне другое желание.

Теперь меня ничто не удерживало в доме. Раньше я все дни проводила в обществе дяди. Мы читали, вернее, я читала, а он слушал, а затем вместе обсуждали прочитанное, рассуждали обо всем, что хоть случайно касалось нашего разговора. Теперь у меня не было такого умного собеседника; дом стал унылым. Я гуляла в саду, вспоминая свои прежние годы, каталась на лошади и часто разговаривала со слугами. Так проходили дни отсутствия тетки.

ГЛАВА II

МОЕ НАЧАЛО

Однажды утром моя горничная, как обычно, принеся мне чашку утреннего кофе, сообщила, что сегодня ожидается приезд миледи. Она уведомила слуг в письме, что приезжает не одна, а привозит с собой сына, которого во время путешествия забрала из колледжа по случаю окончания его.

Я помнила Томаса как самого лютого тирана и мучителя не только животных, но и людей. Он издевался над всеми, начиная со слуг и кончая матерью. Я не знаю, какая причина заставила бедных родителей отправить своего сына в учебное заведение в Германию, но, думаю, это произошло по настоянию мистера Альбера. Насколько мне известно, то был не родной его сын, но сын миссис Стонер от первого брака. Между нами было пять лет разницы в возрасте. Этот милый мальчик, как называла его миледи, не забывал нас, когда уехал за границу. Время от времени он писал, но писал больше для того, чтобы попросить денег. Мать, разумеется, не могла отказать ему и на первых порах высылала раза в два больше того, что он просил. Но так как жажда к деньгам у ее сына не утолялась, а становилась еще больше, дядя запретил ей заниматься этим снабжением и предложил вернуть сына домой. Тетушка после обильных слез и упреков в том, что мистер Альбер никогда не любил ни ее, ни ее сына, написала своему дорогому сыночку, что больше не может ему ничего выслать и зовет домой. Но ответа не последовало, и вот теперь он снова будет здесь.

Мы ожидали миссис Стонер и ее сына не раньше обеда. У меня была масса времени, чтобы погулять и почитать в тишине.

Я осмотрела спальню нашего прибывающего “гостя”, расставила во всех комнатах цветы, только что сорванные мной в саду, и решила помочь накрыть стол.

Наконец раздался шум подъезжающего экипажа, звон колокольчика.

Я спустилась вниз и пошла навстречу тетке.

— Добрый день, тетушка, — сказала я, подходя к ней, — я так рада вашему возвращению…

Миледи словно не видела меня и прошла мимо. Значит, она все еще за что-то сердится на меня? Но за что? Я не успела найти ответ на этот вопрос — дверь открылась, и вошел Томас Стонер, мистер Томас, как мне велено было потом его называть. Это был вполне симпатичный молодой человек с блестящими глазами, в светло-коричневом костюме; черты лица его хранили глубокую самоуверенность, в целом он был очень похож на мать. Таким он предстал передо мной. Я едва узнала в нем того мальчика, которого запомнила с детства. Лицо мистера Томаса было бледным; он был строен и хорошо сложен, но ему не хватало всего несколько сантиметров до среднего роста. В нем не осталось почти ничего прежнего, кроме каштановых волос и пронзительного взгляда.

— Добро пожаловать в родные места, Томас! — сказала я, не найдя более подходящих слов.

Его сверлящие глаза впились в меня, он совершенно без стеснения оглядел меня с головы до ног и обратно, молча кивнул и последовал за маменькой.

Вскоре раздался звонок, извещавший, что пора одеваться к обеду. Не скажу, что я была поражена таким отношением тетки и ее сына, — нет, я привыкла к подобному отношению, но все же мне было горько. Отчего это?

Я сослалась на плохое самочувствие и ушла наверх. Как прошла трапеза — не знаю, скажу только, что новый хозяин Мисфизенсхолла проводил меня странным, ничего не объясняющим взглядом.

Прошла неделя. Я по-прежнему словно не существовала для тетки, она упорно не замечала меня. Если даже я заговаривала с ней, она отвечала на мои вопросы кратко и сухо и всегда находила причину либо уйти самой, либо выпроводить меня из комнаты. Мне приходилось мириться с этим. Но больше всего меня приводили в недоумение странные взгляды моего кузена. Где бы я с ним ни встретилась, во время обеда или на лестнице, он окидывал меня взглядом, буквально пожирая глазами.

Недели через две я узнала, что в доме ожидаются гости. Должна была приехать одна знакомая миледи, некая миссис Дин с дочерью. Наверняка поводом для их приезда послужило возвращение Томаса.

Миссис Дин — полная белокурая женщина с главной отличительной чертой характера: она почти никогда сама для себя ничего не делала. Она прожила жизнь, во всем полагаясь на чужое мнение.

Однажды мы уже встречались с этим семейством. Как-то раз они приезжали в Мисфизенсхолл, примерно год назад.

Как только миссис Дин успела войти в дом, она сразу же оказалась в кресле. Поздоровавшись со мной, она выразила самое искреннее чувство радости по поводу случая видеть меня и сказала:

— Милая Лолиана, можно ли попросить вас? Вы такая умница — пожалуйста, помогите мне освоиться в моей комнате, расставьте и разложите мои вещи по нужным полкам.

После того как я справилась с этим, миссис Дин задержала меня на несколько минут, попросив позаботиться о том, чтобы ей принесли чашечку чая. Выполнив ее просьбу, я оказалась свободной.

— Сходите к Бетти, душечка, — сказала она. — Она так хотела вас видеть.

Я охотно поднялась в спальню мисс Элизабет Дин — мне тоже хотелось встретиться с ней после достаточно долгой разлуки.

Бетти Дин была примечательна по-своему: как внешностью, так и характером. Красивая, превосходно сложенная, с большими голубыми глазами и маленьким ярким ртом, она отличалась смелостью и самоуверенностью. Будучи девушкой романтичной и тщеславной, Бетти любила общество мужчин и еще больше любила нравиться им. У нее была масса интересов, ей нравилось и то, и это, сегодня она увлекалась музыкой, завтра мечтала стать дамой-живописцем или поэтессой. Она была очень честолюбива и больше всего, наверное, обожала развлечения. Самым сокровенным ее желанием было выйти замуж так, чтоб муж оказался человеком состоятельным в такой мере, чтобы мог удовлетворить ее запросы в любой момент и беспрекословно.

Увидев меня, она премило улыбнулась, в ее очаровательных глазах вспыхнул огонек радости.

— Mon Die! Lili![1] Как давно мы не виделись! А я уже успела соскучиться по вас. Пойдемте в сад. Мне нужно узнать у вас массу вещей, которые все никак не умещаются у меня в голове.

Мы спустились в сад и гуляли там часа два. Бетти засыпала меня вопросами, я едва успевала на них отвечать. Чем я занимаюсь в свободное время? Умею ли я рисовать? Неужели? Как мило, она тоже любит рисовать! Выучила ли я тот аккомпанемент, который она показала мне год назад? Что я за прелесть! Она непременно споет этот романс под мой аккомпанемент, сегодня же! Правда ли, что сегодня приедет мистер Томас?

— Вероятно, он уехал ненадолго? — спросила она.

— Да, он отправился, кажется, навестить своих старых знакомых где-то здесь, недалеко. Через час он должен вернуться.

Как ей хотелось бы видеть его! Что я могу сказать ей о нем? Он красивый? Как я отношусь к нему? Нравится ли он мне? Какие у него глаза? Как жаль, что я так мало знаю о мистере Томасе!

Но вскоре раздался шум колес, и во двор въехала личная карета тетки. Бетти кинулась в дом и попросила меня провести ее как можно быстрей в комнату.

Когда я поднималась по лестнице (моя спутница опередила меня), я услышала голос миссис Дин и поднялась к ней спросить: не нужно ли ей что-нибудь? Нет, она только хочет знать, где ее дочь. Она уже в гостиной? Ах, все еще в комнате? Отчего же так долго? Нужно было одеться пораньше. А скоро ли она будет в гостиной? Вероятно, скоро? Да? Не могла бы я сейчас проводить ее к ней?

Я удивилась, но согласилась и повела гостью к тетке.

… Мистер Томас и Элизабет были уже представлены друг другу стараниями миссис Стонер и теперь о чем-то оживленно беседовали. Но, едва я переступила порог гостиной, мне вновь пришлось почувствовать на себе пронизывающий взгляд кузена. Мне стало неловко. Я кое-как поздоровалась с ним, поклонилась тетушке, прошла в глубину комнаты и, усевшись в кресло, постаралась не обращать на него внимания.

Я наблюдала за Бетти. Она сначала никак не могла понять, почему ее новый знакомый вдруг сделался совсем молчаливым. Сперва она лишь недоумевала, а затем, как будто догадавшись, в чем дело, безотчетно поддавшись самоуверенности и самолюбию, полностью отдалась гневу, охватившему ее. Она гордо выпрямилась, опустила длинные ресницы, потом подняла их и неблагосклонно взглянула на меня. Очевидно, она считала меня причиной перемены настроений своего собеседника. После нескольких неудачных попыток снова обратить на себя его внимание, она вконец разозлилась. Ей уже было досадно. Она что-то сухо сказала ему и величаво прошла мимо него к матери, не удостоив его даже взгляда.

“Пусть узнает, что он вовсе не интересует меня!” — прочитала я в ее глазах, когда наши взгляды случайно встретились. Она гневно мотнула маленькой головкой, увенчанной диадемой из великолепных, с рыжеватым красивым отливом кос, словно желая сказать при этом: “Какая дерзость! Каково?! Он даже не смотрит!”

Вечером, когда я возвращалась в свою комнату, расположенную недалеко от комнаты мисс Дин, мне пришлось ненадолго задержаться рядом с ней.

— Спокойной ночи, — улыбнулась я ей, проходя мимо к своей двери.

— Спокойной ночи! — немного обиженно ответила она. — Я думаю, у вас-то она будет спокойной!

— Я не понимаю, — удивленно сказала я.

— Знаете, Лолиана, — поспешно ответила она. — Я хотела бы спросить вас… Как же все-таки вы относитесь к своему кузену?

— Как кузина, — засмеялась я, пожав плечами.

— Кузина? А мне показалось, что он выделяет вас… немного побольше…

— Почему вы так решили, Бетти? Вам только показалось…

— Нет-нет! — оживленно воскликнула она. — И не старайтесь меня обмануть! Я все вижу! Ах, какие взгляды он бросал на вас весь вечер!

— Перестаньте, Бетти! — Я попробовала улыбнуться и принять тот же шутливый тон, в каком она говорила или старалась говорить.

— С вашей стороны это жестоко: не обратить на него никакого внимания в ответ на его… — Она вдруг замолчала, ее веселый взгляд потух, она опустила глаза. — Что же, спокойной ночи, — тихо сказала она, так, что я едва расслышала, и поспешно скрылась в своей комнате. Я постояла несколько секунд в коридоре, глядя на ее затворенную дверь, затем направилась в свою спальню. В тот вечер мы не виделись больше, но на следующий вечер, когда все снова должны были собраться в гостиной, я стала невольной свидетельницей новой сцены.

Я сидела за работой в голубой гостиной; через несколько минут после моего прихода вошел мистер Томас. Какая-то искра пробежала по моему телу — я ощутила его острый взгляд. Но я нисколько не собиралась показывать свое раздражение и недовольство и продолжала вышивать.

Он прошелся по комнате, постоял у окна, затем взял книгу и уселся на диван, устремив при этом свой взор вовсе не на страницы романа, а, как обычно, на меня. Мне стало не по себе, но что я могла сделать?

Минут через пятнадцать раздались неторопливые шаги. Это были мисс и миссис Дин. Войдя, мать поздоровалась с нами, Бетти послала мне свою милую улыбку; мистеру Томасу она как будто решила мстить.

Мать уселась недалеко от хозяина, дочь — рядышком с матерью. Сначала она глядела, как мелькают спицы в руках мамаши, а затем взяла со стола альбом и стала рассматривать его. Я осторожно наблюдала за ней.

Выждав столько времени, сколько требовало приличие, мистер Томас встал и подошел к окну.

Щеки Элизабет вспыхнули от гнева.

— Cella passe toule permission![2] — прошептала она едва слышно.

— Что ты там шепчешь? — спросила миссис Дин.

— Я говорю, что репродукции сделаны мастерски. Взгляните, мамá, — и она поспешно повернула лист.

— Извините, — сказала миссис Дин Томасу, — мы, может быть, помешали вам?

— Нет! — отвечал он. — Что вы, как можно!

— Послушайте, душечка, — продолжала миссис Дин, обращаясь ко мне, — вы не могли бы нам сказать, где миледи и почему она не выходит к нам?

— Миледи пришлось отлучиться по хозяйству. Одна из служанок что-то натворила, и тетушка пошла разобраться, — ответила я.

— Лили! — воскликнула вдруг Бетти. — Я совсем забыла: вы обещали мне аккомпанировать! Пойдемте же, споем!

Я отложила работу, села за фортепиано и взяла первые аккорды. Какой приятный, чистый и звонкий голос был у мисс Элизабет! Она брала высоко, я с наслаждением слушала ее пение. Затем предложила спеть дуэтом. Мне было далеко до нее, я бы никогда не смогла спеть так, как она. Но тем не менее, учитывая контраст между нашими голосами, миссис Дин и даже мистер Томас одобрили наш романс.

— Прелестно! — воскликнула миссис Дин, когда я кончила играть и отзвучал последний аккорд. — Ваш бархатистый голос и голосок Бетти — это же чудо! Какая гармония! Восхитительно!

Элизабет уголком глаза взглянула на мистера Томаса и, увидя, что тот больше не реагирует на “сладчайшую музыку”, надула губки и отвернулась.

Вскоре пришла миссис Стонер, затем подали ужин, а около одиннадцати мы расстались. Миссис Дин пожелала всем спокойной ночи, потом повернулась к дочери и поцеловала ее. Еще раз поклонившись нам, она медленно вышла из комнаты. Вслед за ней простилась и мисс Элизабет. Сперва она попрощалась с миссис Стонер, которая сидела в кресле на другом конце комнаты и читала Библию. Потом повернулась к мистеру Томасу и едва кивнула ему. Подойдя ко мне, она улыбнулась самой очаровательной улыбкой, которая так шла к ее розовым гладким щечкам и ямочкам на них, ее блестящим голубым глазам. Бросив мне быстрое “Спокойной ночи!”, она скрылась за дверью.

Я подошла к тетке, поклонилась и пожелала ей покойной ночи. Она не отрывала взгляда от книги и даже не взглянула на меня.

— Покойной ночи, мистер Томас, — тихо сказала я и, не дожидаясь ответа, вышла из комнаты вслед за мисс Дин.

Я прошла в свою комнату, но спать мне совсем не хотелось. Я открыла окно и, накинув на плечи шаль, устремила взгляд куда-то вдаль. Было уже темно, достаточно темно для ясного летнего вечера. Я глядела на одинокую звездочку, которая то ярко горела, то вдруг угасала.

Не знаю, почему, но мне в эти тихие, полные покоя и тишины минуты вспомнилась одна песня. Не сказка, а страшная жизненная история. Мне казалось, что когда-то давно, в раннем детстве, я где-то слышала ее, но где и когда — я не помнила. Я не помню этого и сейчас, но слова и грустная мелодия этой песни мне запомнились надолго, на всю жизнь. Она мне особенно нравилась, я любила ее петь, когда бывала одна, но не догадывалась, что в дальнейшем мне придется так остро, так сильно почувствовать всю боль, всю тоску, всю грусть и тревогу этой песни.

Эта песня была о красавице Зульфие, которая сидела однажды у шатра, качая на руках ребенка. Вдруг она увидела на горизонте силуэт великолепного всадника на черном коне. Она пригласила его войти, сказав, что ее властитель уехал и сейчас она одна. Всадник спешился, но отказался от угощения, попросив взамен лишь один поцелуй. Он прошептал ей: “Поедем со мной в чудесный сказочный край!” Но нежные слова прервал крик проснувшегося ребенка, заставив влюбленных вспомнить о действительности, и вскоре вдали скрылись и всадник, и конь…

И замерли звуки манящих речей,

Что сладко в душе трепетали моей…

Между тем стало уже совсем темно. Мне вдруг страстно захотелось оказаться на лоне природы, наедине с небом, деревьями, звездами, цветами. Недолго думая, я спустилась по широкой дубовой лестнице, отперла дверь, вышла во двор и направилась в сад, в свое излюбленное место.

Наступал самый сладостный час суток. В это время просто блаженство бродить среди старых деревьев, кустов и цветов, вдыхать благовонные ароматы и свежесть спускающейся ночи…

Сад окружала высокая стена. Одна из дорожек вела к старым кленам. Под ними находилась скамейка, не видимая из окон дома. Летом она была моим излюбленным местом; все цветы, что росли на этой поляне, были посажены мной.

Я бродила по аллее; тут мне пришла мысль собрать букет цветов. Сейчас они были закрыты, но утром, когда я проснусь, как приятно будет ощутить их запах в своей комнате!

Нарвав цветов, я уселась на скамью, чтобы расправить их и придать им более красивую форму. Я просидела около четверти часа под старыми кленами. Наконец я встала и собралась идти; еще раз расправив незабудки, я поднесла их к губам…

— Вы тоже любите гулять в саду, Лолиана?

Я вздрогнула, цветы выпали из моих рук и рассыпались по земле. Позади меня с усмешкой на губах стоял мистер Томас.

— Я, кажется, напугал вас? — ничуть не смущаясь, спросил он. — Прошу извинить меня. Я помогу вам собрать цветы.

— Да, — пробормотала я. — Вы, правда, напугали меня, появившись столь внезапно… Благодарю вас, я сама соберу…

Я поспешно присела и стала подбирать незабудки. Руки у меня дрожали — я и сама не знаю, отчего, то ли от внезапного появления человека, то ли от страха перед самим Томасом.

Он подошел, наклонился и стал мне помогать. Возле меня лежал последний цветок. Я потянулась за ним, он тоже. Мне удалось первой взять цветок, он лежал ближе ко мне, но мистер Томас быстро схватил мою руку. Я выпрямилась, он также встал, и наши лица оказались совсем рядом. Я растерялась, но неожиданно он привлек меня к себе и поцеловал в губы.

ГЛАВА III

УТЕШЕНИЕ

Это было еще более неожиданно; секунду я бессознательно смотрела на него. Когда же он решил еще раз повторить эту церемонию, я резко оттолкнула его, задыхаясь от гнева и волнения.

— Томас! — воскликнула я. — Вы… вы понимаете, что вы сделали?!

— По-моему, ты и сама понимаешь, — ничуть не смутившись, ответил он. — Зачем же мне объяснять?

— Значит, это не случайно! Значит, вы действительно хотели этого! — возмутилась я.

— Если бы это было случайно, то я не прочь чаще сталкиваться с такими случайностями.

Он хотел было схватить меня за руку, но я отскочила в сторону и крикнула:

— Не смейте! Я сейчас позову тетю!

Он усмехнулся.

— Я был бы в отчаянии, если бы сюда кто-нибудь пришел, ведь ты же знаешь, что я к тебе неравнодушен. Но, как видно, фортуна на моей стороне, потому что именно матушка придет сюда, если ты позовешь ее, а я ее так боюсь, и к тому же, она так тебя любит…

— Но это не даст вам повода вести себя таким отвратительным образом!

— Что же отвратительного я сделал? Неужели настолько гадко то, что я хочу тебе сказать? Я хотел бы рассказать тебе о своих намерениях…

— Я ничего не хочу слушать! — живо ответила я, направляясь к тропинке, которая вела во двор.

— Всего несколько слов! — проговорил он, взяв меня за руку. — Есть одна вещь, о которой тебе вряд ли что известно. А она в какой-то мере связана с моими намерениями, поэтому… задержитесь на несколько минут здесь. Я сразу предупреждаю вас, что это будет лучше для вас же, все будет в зависимости от того, как вы поведете себя. Уверяю вас, вы уже имеете надо мной власть, ну а о дальнейшем я уж и не говорю…

— Мне не надо никакой власти, мистер Томас, — холодно ответила я, — я не понимаю, о чем вы говорите. Оставьте меня, прошу вас.

— Но сначала выслушайте меня. Мне необходимо вам кое-что рассказать; надеюсь, эта история заинтересует вас.

— Могу вас уверить, что нет.

— Отчего же? Ведь вы даже не подозреваете, о чем идет речь. Ах, Лили, это же великолепная история. Но постойте же, я теперь прошу вас, останьтесь на минутку. Мне необходимо потолковать с вами. Поверьте, за это небольшое одолжение я так отблагодарю вас…

— Отблагодарите? Чем же? — весело спросила я. Внезапно я вспомнила рассерженные взгляды Бетти, которая была явно задета невниманием к ней этого человека, в чем она винила меня. Я решила немного разыграть его. — Ведь мы, кажется, живем в одном доме, на равном или почти равном положении.

— Как раз об этом я и хотел поговорить с вами. Нет, Лолиана, ты ошибаешься, наше положение не равно.

— Да-да, я знаю, ведь вы сын, а я племянница! Но мне ничего не нужно от вас, у меня есть все, что мне необходимо.

— Но очень скоро у тебя может ничего не быть, достаточно одного моего слова или намека. Стоит мне лишь кое-что напомнить матушке, и у вас не останется ничего. Как видите, ваше счастье непрочно, и лишь я могу его укрепить.

— Вы? Каким же образом? — засмеялась я.

— Точно так же, как я могу его разрушить. Мне достаточно сказать матери, и она станет к вам относиться либо хорошо, либо еще хуже. Ведь сознайтесь, вам несладко приходится от ее неприязни?

— Вам нет до этого дела!

— Но ведь я уже говорил вам, в какую сторону может повернуться дело.

— Это угроза? — сурово глядя на него, спросила я.

— Нет, что вы, это просто напоминание. Надеюсь, вы уже поняли, что мне нужно…

— Нет, я поняла лишь то, что ваше поведение слишком вызывающе.

— В таком случае, ваше — тем более. Находясь на вашем месте, я сидел бы тихо, как мышь, не бросая вызова и не споря с теми, кто сильнее и выше вас.

Я удивленно взглянула на него. Какая дерзость!

— Вы имеете в виду себя? — спросила я.

— В первую очередь. Неужели вы в этом сомневаетесь?

— Чем же ваше положение лучше моего?

— Я к этому и веду. Хочу сообщить вам, что на вашей стороне лишь одно преимущество.

Он замолчал, словно выжидая чего-то, внимательно глядя на меня.

— Какое? — спросила наконец я.

— Ваша красота. Но и только. Однако, будь вы умней, вы воспользовались бы этим преимуществом так, что отняли бы у меня все козыри, ведь одним этим вы могли бы сделать многое, в данном случае — заслужить мое расположение, обезоружить меня.

Я не переставала удивляться его грубости. Вот как, он даже в открытую называет меня дурой и дает советы, которые послужили бы ему на пользу!

— Вы молчите, — продолжал он, видя, что я совершенно растерялась. — Отчего? Вы размышляете над моим предложением или просто не хотите отвечать?

— Я просто удивляюсь вашей наглости, сударь.

Он захохотал:

— Моей наглости? Однако вы странная девушка, Лолиана. Что же наглого находите вы в моих словах? Вы не хотите принять дружеский совет?

— Совет? Благодарю вас, я не нуждаюсь в ваших советах, мистер Томас. Но позвольте вам задать один вопрос.

— Говори, говори, милая, — необычайно ласково ответил он, привлекая меня к себе. — Ведь я уже сказал тебе, что ты имеешь надо мной власть.

— Отпустите же меня! — воскликнула я, вконец рассердившись. — Вы слишком самоуверенны! Неплохое, однако, воспитание вы получили в Германии!

— Да что ты, Лили, там чудесно. Там нет таких строгих порядков, как здесь, и девушки не настолько неприступны…

Он снова подошел ко мне.

— В таком случае, отчего вы не остались там?

— Знаешь, Лили, в конце концов надоедает такая сладкая жизнь, совершенно лишенная препятствий и погонь. Я предпочитаю крутые горы и бурные реки ровной равнине, покрытой мягкой травой. Но ты хотела спросить меня.

— Не подходите ко мне!

— Хорошо, садись же на эту скамейку; я тебя слушаю.

— Оставьте меня в покое, — продолжала я, вырывая у него руку, когда он хотел усадить меня рядом с собой на скамейку.

— Прелестна! — вполголоса сказал он, сладко глядя на меня.

— Что вам нужно, в конце концов, от меня?!

— О, вот это мне нравится! Правильно, моя прелесть, перейдем сразу к делу. Но неужели ты все еще не догадалась? Ты любишь меня, красавица? — шепотом спросил он, наклонясь ко мне.

— Вас? Вас? Люблю ли я вас? — Мне не удалось сдержать смеха. — Да вы с ума сошли!

— В чем дело, моя прелесть?

— Да мне теперь противен ваш вид!

Я ожидала увидеть его гнев, его ярость, его злость в ответ на мои слова, однако ничего этого не произошло. Он только слабо усмехнулся.

— Отчего же? — только и спросил он.

— Отчего? Да разве можно полюбить такого глупца, как вы?

— Глупца? — Мне показалось, что теперь-то он действительно вышел из себя. — Глупца? Отлично! Значит, вот плата за всю мою любовь к тебе, за все мое хорошее отношение! Вот это да! Что ж, эти слова достойны тяжелого наказания. Негодная девчонка! Значит, я тебе не нравлюсь? Отлично! Мне будет еще приятней знать об этом, когда ты будешь беспомощно трепыхаться в моих руках! Я ей не нравлюсь! Важная персона, возомнила о себе! Не думай только, моя дорогая, что ты действительно имеешь здесь какие-то права. Ты не понимаешь? Ничего, скоро ты все поймешь. Вскоре ты будешь просить у меня прощения, потому что я умею ставить на место таких гордячек, как ты. Смотри, со мной нельзя шутить, когда я сердит. Подумай, пока не поздно, одумайся, если не хочешь узнать, что такое мой гнев и гнев матери! Еще ни одна женщина не смела сказать мне то, что сказала за сегодняшний вечер ты! Учти, если ты будешь продолжать и дальше упрямиться и выдавать себя за королеву, я не пойду ни на какие уступки. Ты не согласна?

— Нет!

— Отлично! Не хочешь быть моей госпожой, так будешь моей служанкой — прачкой или кухаркой!

— Ах, вот как? Не кажется ли вам, что вы слишком заноситесь, мистер Томас? — спросила я.

— Нет, моя дорогая. Я говорю, и ты скоро увидишь, что так и будет. Однако ты все еще бросаешь вызов! Хватит же. Ты уже успела меня вывести из себя! Я предсказал тебе твое будущее, и скоро ты увидишь, что я был прав.

Он произнес свои последние слова и направился в одну из самых темных аллей. Вскоре он скрылся из виду.

Я простояла еще несколько минут на месте. Не то чтобы его слова напугали меня, — конечно, нет, я не верила ему после того, что услышала перед этим, но все же какое-то чувство беспокойства закралось в душу. Я наблюдала за ним, когда он говорил. Действительно, он был во власти ярости, это было не наигранно, не пустые слова, несомненно, в них была какая-то доля истины. Но на каких основаниях он так разговаривал со мной? Я медленно побрела в свою спальню. Долго мне пришлось отгонять от себя эти мысли, они не давали мне уснуть. Слишком уж уверенно он говорил, слишком ясно звучали его слова, слишком часто я вспоминала этот разговор, пытаясь найти причину его грубого поведения со мной.

В конце концов, после бессознательных хождений по комнате, устав от загадок, я быстро разделась и легла в постель. Прогулка на свежем воздухе и проветренная перед сном комната скоро заставили меня закрыть глаза.

События после этой ночи резко изменились, потому что изменились и отношения, отношения не только между мной и мистером Томасом, но и между ним и Бетти. Откровенно говоря, в моих отношениях с этим человеком не прибавилось ничего нового. Он по-прежнему глядел на меня, но только немного меньше, да еще к его сверлящему взгляду прибавилась плохо скрытая злорадная усмешка. Я это чувствовала, но она мало волновала меня. Разгадав тайну его взглядов, я перестала обращать на него внимание: они потеряли для меня значение. Его теперешнее настроение я приписывала к построению внутреннего плана мщения мне за “дерзкий поступок”. Может быть, он уже придумал его, а может быть, в его голове только созревал план мести, — это меня не интересовало. Внешне он не выказывал никаких воспоминаний о прошлом, он остался прежним ко мне, чему я была очень рада.

Но, кроме того, с этих пор он изменился к Бетти. Он стал более внимателен к ней и вежлив. Я не знаю, чем можно объяснить такое резкое изменение его чувств — то ли желанием показать мне, что я лишилась драгоценного дара, столь милостиво предложенного мне, то ли оттого, что ему было необходимо за кем-то ухаживать и он, не добившись успеха у меня, решил испытать судьбу с Бетти, только несколько в другом смысле, и при этом рассчитывая на скорую победу.

Все деньги на карманные расходы он тратил на подарки для нее. С миссис Стонер он стал более вежлив, вероятно, для того, чтобы выудить у нее побольше денег.

Бетти была счастлива: ежедневно, когда я гуляла в саду, она выбегала ко мне и взахлеб рассказывала об убийственных взглядах, якобы посланных ей, и горячих пожатиях руки.

Однажды днем, когда мы с ней гуляли в саду, к нам прибежала служанка и сообщила, что мистер Томас ожидает мисс Элизабет в зале.

— О! — воскликнула моя спутница. — Великолепно! Сходи к maman[3] и попроси ее прийти туда. Лили, пойдем со мной; с мистером Томасом так интересно! Он, наверное, как всегда, принес подарок.

Я сказала, что мне лучше бы остаться в саду, но она без всяких возражений взяла меня за руку и потащила в зал.

Когда мы вошли, мистер Томас рассматривал один из альбомов тетушки. Он приветствовал Бетти изящным поклоном, который выглядел как-то неестественно и даже немного вызывающе.

— Смею ли я, мисс, беспокоить вас по такому пустяку, — начал он, — и соблаговолите ли вы принять то, что мне хотелось бы преподнести вам?

— О чем вы, я не понимаю… — смущенно проговорила Бетти. Но по ее лицу я видела, что она очень довольна таким обращением.

— Я приготовил вам подарок, если вы соблаговолите принять его, — повторил он, — он находится у дверей дома. Это испанская лошадь настоящих арабских кровей. Она приучена к дамскому седлу.

У Бетти захватило дух от волнения, но, к счастью, в этот момент вошла ее мать. Мистер Томас повторил свою просьбу принять его подарок.

— Ах, что вы, мистер Томас, — всплеснула руками миссис Дин. — Вы ее балуете, ей-богу, балуете!

Но мой кузен заверил ее, что для него самого это было бы величайшей честью, притом наговорил массу комплиментов по поводу красоты ее дочери и мудрости матери, так что в конце концов миссис Дин поблагодарила его от имени своей дочери и от своего собственного, и мы пошли во дворик посмотреть лошадь.

Она была действительно великолепна. Лошадь была совершенно черного цвета, с маленькой головой, круглыми копытами и шелковистыми гривой и хвостом. Кроме того, на ней было женское седло и уздечка из красивой красной кожи, серебряные стремена и мундштук.

Бетти была так довольна лошадью, на которой ей захотелось сразу же прокатиться, что позабыла обо всем на свете. Заметив радость, которую Бетти и не собиралась скрывать, мистер Томас сказал:

— Теперь я попрошу вас сделать мне одно одолжение. Могу ли я попросить вашего разрешения, — он обращался к матери, — сопровождать вашу дочь во время сегодняшней вечерней прогулки? Мне хотелось бы показать мисс Элизабет, как обращаться с этой лошадью.

— Ну разумеется, если вы желаете, — ответила миссис Дин, — и если она согласится.

Предложение пришлось Бетти по душе, и она охотно приняла его. Мне пришлось поехать с ними.

Бетти еще за час до отъезда оделась в костюм для верховой езды. Она была великолепна в лазурной амазонке и черной шляпе, цвет которой ярко контрастировал с цветом ее локонов, изящно разбросанных по плечам. Из конюшни вывели испанскую лошадь, и мистер Томас помог Бетти сесть в седло. Затем он показал, как следует правильно натягивать уздечку, и дал еще несколько советов, которые слушательница пропустила мимо ушей.

— Крепче сиди, Бетти! — говорила миссис Дин, с беспокойством глядя на дочь. — Посмотрите за ней, мистер Томас, прошу вас. Ах! Я боюсь, ведь она так давно не ездила на лошади.

— Ну что вы, maman! — весело сказала дочь. — Я ведь умею! Мистер Томас! — обратилась она к нашему спутнику. — Мы поедем через рощу?

— Очень хорошо, — согласился он.

Бетти стегнула лошадь, та рванулась вперед и в два прыжка исчезла за воротами; за нею пустилась верхом и я.

— Тише, тише! Ради бога, тише! — кричала мать вслед. — Господи, боже мой, того гляди упадет!

Мистер Томас оказался прелестным кавалером, вовсе не таким, каким он предстал передо мной в ту ночь. Он рассказывал о самых разнообразных вещах — серьезных и веселых — так, что Бетти постоянно заливалась смехом, звонким, как весенний ручеек. Был свежий благоухающий вечер. Мы легким галопом пересекли рощу, затем долину, взбирались на холмы, останавливались, чтобы послушать птиц.

Эта прогулка оказалась только началом. Теперь мы каждое утро и каждый вечер отправлялись верхом и возвращались только к завтраку или к чаю.

Мистер Томас во время таких прогулок очень часто говорил о своем одиночестве, о том, как он хотел бы найти родственную душу, которая разделила бы с ним его надежды. Когда он произносил это, его глаза впивались в меня, но адресованы эти речи были не мне, а моей подруге. Она знала это, и его намеки нравились ей. Я же, со своей стороны, решила избегать следующих сопровождений их на лошади и заявила, что последнее время у меня часто стала болеть спина и потому мне трудно сидеть в седле. Таким образом, я на несколько дней освободилась от общества Бетти и мистера Томаса во время верховой езды.

Не могу вам сказать, о чем они говорили во время таких прогулок. Однако, несмотря на то, что я проводила с ними времени на несколько часов меньше, это не мешало мне быть в курсе событий, происходивших вокруг. Буквально через два дня я узнала, что мисс Элизабет помолвлена с мистером Томасом. Это известие сообщила мне сама невеста, рассказав при этом всю историю помолвки. Я поздравила ее и пожелала счастливой жизни в браке. А на следующий день семья Дин покинула Мисфизенсхолл. Свадьба должна была состояться через месяц.

ГЛАВА IV

О ТОМ, НАСКОЛЬКО ОПАСНО ДАВАТЬ СОВЕТЫ ПОД ГОРЯЧУЮ РУКУ

На следующий день тетка уехала в Лондон, у нее были там какие-то дела. Мистер Томас остался дома, но как только отъехала карета, он быстро убрался (как я потом узнала) в кафешантан. Я могла располагать собой, как мне вздумается: тетушка должна была вернуться не раньше восьми часов, а мистера Томаса раньше завтрашнего утра я и не надеялась увидеть.

В час ко мне зашла моя знакомая Мери Шелсон — худенькая девушка, имевшая привычку всегда и везде давать советы. Мы с ней неплохо провели время, болтая в гостиной, играя на фортепиано и гуляя в саду. Она пробыла у меня дома до самого возвращения тетки и даже немного дольше.

Миссис Стонер приехала явно не в духе и гораздо позже, чем я предполагала. По пути в Мисфизенсхолл у кареты сломалось колесо, и ей пришлось нанимать дилижанс. Испортив настроение во время отчитывания кучера за недосмотр, она вернулась и окончательно рассвирепела, узнав, где ее сын. Меня она еще не видела.

Когда вернулся мистер Томас, а в этот вечер он вернулся даже раньше обычного, она принялась отчитывать его и пришла в бешенство от его грубых возражений. (Мы с мисс Мери сидели здесь же, в уголке гостиной). Миссис Стонер становилась багровой, ее маленькие глаза горели злобой. С гневного тона она перешла на крик, задыхаясь и едва переводя дух. Такое злобное отношение ко всему окружающему окончательно превратило ее в извергающийся вулкан, когда она посмотрела счета и узнала, сколько за месяц истратил ее сын.

Она глядела то на сына, то на слугу, принесшего счет, словно не зная, на кого из них прежде напасть. Наконец, она прогнала слугу и обрушила целый поток упреков и крика на мистера Томаса, что мало взволновало его. В этот момент случилось совершенно непредвиденное, а именно — в разговор решила вступить мисс Мери. Ее речь не отличалась важностью, она просто повторила избитую фразу. Я не запомнила в точности ее слов, но заключение мисс Мери было примерно таким: “Не в деньгах счастье, важно, чтоб чувства цвели!” Но боже мой! Что сделалось с тетушкой!

— Что?! — проревела миссис Стонер, мгновенно позабыв о сыне. — Кто, кто это? Кто пригласил сюда эту дерзкую ханжу?

— Мисс Шелсон в гостях у меня, — ответила я.

Слова эти произвели странное действие на тетку. Ее гнев дошел до предела, до кипения, он клокотал в ней. Я поняла, что сейчас окажусь в горячей реке бешенства, и была права: гнев тетки вылился на меня.

— Ах, так! — исступленно закричала она. — Мисс Шелсон здесь в гостях у тебя, в моем доме?

На этот раз вышла из терпения я.

— Что вы этим хотите сказать, тетя? — спросила я.

— Что… я хочу… сказать? — глаза тетки округлились. — Я? Это ты должна сказать мне, почему ты до сих пор находишься в моем доме, почему я терплю тебя здесь!

— Но ведь я… Тетя! — вскрикнула я, увидев, что она грозно движется на меня.

— Не смей называть меня тетей! — орала она. — Не смей! Гадкая девчонка! Как смеешь ты относить себя к роду Стонер? Кто позволил тебе жить в моем доме и считать себя здесь госпожой?! Бессовестная, неблагодарная дрянь!

— Как вы смеете оскорблять меня? — Я была поражена ее словами. Мисс Шелсон вскочила в испуге, не зная, что произойдет дальше.

А дальше тетка схватила меня, как тигрица, и надавала пощечин. Мери вскрикнула. Я отступила. Слезы навернулись мне на глаза.

— Дрянь! Бесстыжая нищенка! Завтра же отправляйся на кухню! Нанси как раз нужна помощница, или я выгоню тебя, в чем ты пришла к нам!

Она ушла. Я не могла понять, в чем дело, и больше не могла сдержать своих слез, слез обиды и беспомощности. Я сорвалась с места и бросилась в комнату, провожаемая насмешливым взглядом мистера Томаса.

Я упала на кровать и зарыдала. Я не слышала, что говорила мне вбежавшая в комнату вслед за мной мисс Мери, не слышала, как она ушла, не получив ответа.

Наконец, когда я не в силах была уже плакать, я вдруг заметила, что рядом со мной, на краю постели, сидит моя горничная, ласковая и добрая женщина по имени Фанни.

— Прошу вас, мисс, успокойтесь, — произнесла она, поднося мне бокал лимонада. — Выпейте это и успокойтесь.

Я вспомнила, что, когда я выбегала из гостиной, она стояла в соседней комнате и протирала зеркала. Когда я кое-как успокоилась, она отнесла бокал на место и сказала:

— Не сердитесь на меня, мисс. Я случайно все слышала и вполне понимаю вас. Вы ни в чем не виноваты, госпожа сегодня очень уж разгневалась.

— Это ее личное дело. Но она не имеет права так оскорблять свою племянницу.

— Вы не племянница ей, мисс…

— Что?.. — Я села на постели.

— Это правда, мисс; она права в этом, вы с семьей Стонер не одной крови.

— Кто тебе сказал? — удивилась я. — Как ты можешь так говорить?

— Потому что я знаю, — отвечала она. — Вы не дворянского звания, мисс, как думали, а обыкновенная девушка, такая же, как и я.

— Что за глупости?

— Это правда, мисс.

— Объяснись же!

— Вы так настаиваете, мисс?

— Я требую.

— Если вы хотите, я могу рассказать вам, как вы попали сюда, в этот дом, но…

— Расскажи, — сказала я. — Я хочу знать, какие основания имеют миссис Стонер и мистер… — Я запнулась.

— Хорошо, мисс. Слушайте.

В этот вечер я узнала историю своего происхождения и своей жизни.

ГЛАВА V

НОВОЕ ЗНАКОМСТВО

— Вы же знаете, мисс, каким человеком был мистер Альбер… Он всем нравился, все его любили; сколько живу на свете, нигде еще не встречала такого доброго и ласкового хозяина. Никому из слуг он почти ни в чем не отказывал, вы ведь помните, мисс, как он обращался со всеми?

— Да, — сказала я сквозь слезы; но это были уже другие слезы. — И что же?

— Благодетель он наш, — произнесла Фанни и поднесла фартук к лицу; ее голос дрогнул. — Такой хороший был человек… Да не дядя он вам.

— Не дядя? — воскликнула я. — Так кто же тогда?

— В том-то и дело. Вы только не плачьте, мисс. Выслушайте, как все произошло, только не плачьте.

— Рассказывай, — печально сказала я и приготовилась слушать.

— Я служу в этом доме более тридцати лет, здесь у меня есть муж, как вы знаете, и сын Боб. Помните его, мисс? Он у вас садовником служит.

Семнадцать лет назад, когда моему мальчику было шесть лет, он тяжело заболел. Ему было так плохо, доктор сказал, что его необходимо отвезти в лондонскую клинику, где его осмотрят и обеспечат ему уход. Может, только тогда он и поправится. А было-то зимой это, лютой зимой, в тот год что ни день, то метель воет. А мальчик мой умирал. Мистер Альбер как узнал об этом, велел нам с мужем собраться и сына собрать, да сказал, что отвезет нас в клинику. Мы его отговаривать стали, буря-де нынче страшная поднялась. Да больно уж добрый он был, так и не отказался. Велел экипаж заложить; уложили мы Боба кое-как да отправились из нашего Йоркшира в Лондон. Ехать трудно было, всю дорогу занесло, карета то и дело останавливалась и падала. Ветер сильный выл, муж мой закоченел совсем; он ведь кучер, если помните, мисс. Кое-как мы добрались до города, отыскали клинику, все устроили. Буря через три дня улеглась, да мы не могли ехать. А скоро опять завьюжило, да как раз мы домой должны были ехать. Ночью поднялся ветер, а потом и вьюга. Мы ехали медленно; моему мальчику легче стало, он неделю лечился в клинике.

Тут вдруг карета опрокинулась; мы вышли с мистером Альбером, чтобы помочь поднять ее. Кругом темно, ничего не видно. Только хотели садиться — слышим: плач чей-то. Прислушались — ребенок плачет. Я сначала думала, что это Боб, да он уж большой был тогда, а плач совсем детский. Мистер Альбер взял фонарь и пошел искать. Мы за ним. Выходим — за сугробом мужчина мертвый лежит, замерз, наверное, а рядом ребенок спеленатый. Чудом живой остался: за сугробом выпал, где ветра меньше было. Да и то снегом почти полностью припорошен — насилу разглядели.

Отца-то схоронить у нас сил не было, а ребенка мистер Альбер с собой взял. После разглядели, что это девочка, и что отец ее, вроде бы, был мельником, — узнали. Ребенку-то и года не было. Мистер Альбер взял ее на воспитание, назвав своей племянницей, а мне да семейству моему строго-настрого молчать велел. Ох, как хозяйка воспротивилась! У нее ведь сын был — мистер Томас, он на год Боба моего младше. Она долго ругалась с мистером Альбером, кричала, что ребенка нужно отдать в приют, но мистер Альбер не позволил и никому девочку не отдал, сказал, что сам ее воспитает. У него ведь не было детей, а мистер Томас, вы знаете, ему не родной сын. Так вот и произошло все это. А миссис Джулия не хотела принять вас как родную. Так и до сих пор.

— Да, но кто была моя мать? — спросила я, вытирая слезы.

— Ваша мать, мисс? Этого я не знаю. Нам ничего не известно об этом. Мистер Альбер наводил справки о вашей матери, но никакого ответа не получил. Очевидно, ваша мать жила далеко от этих мест, или она умерла.

— Но почему мистер Альбер ничего не говорил об этом мне?

— Не знаю, мисс. Ему было жаль вас, так я понимаю. Он был добрым человеком.

— Фанни, а кто еще знает об этом?

— Никто, кроме меня, моего семейства и господ.

— А мистер Томас?

— Конечно, знает.

Теперь мне показалось, что я поняла слова Томаса, которые он произнес запальчиво той ночью.

— Да, мисс, — продолжала горничная, доставая что-то. — Вот.

— Что это?

— Это медальон, который висел у девочки… у вас на шее, когда мы нашли вас. Это медальон с инициалами.

Она подала мне маленький медальончик из красного дерева на веревке. На нем в рамке виднелись маленькие буковки: Л. Джой.

— Значит, моя фамилия — Джой, а не Стонер?

— Да.

Минуту я молчала, затем резко подняла голову и сердито взглянула на Фанни.

— И именно поэтому миссис Стонер ненавидит меня?

— Она не ненавидит вас. Но вы не родная ей, и она не может полюбить вас. Ведь вы не ее дочь и даже не ее племянница. У нее есть сын, и она, вероятно, хотела бы, чтобы мистер Альбер любил ее сына, но он не мог. Не потому, что тот не был ему родным, но вы ведь помните, мисс, каким он озорным мальчишкой рос… К тому же, в вас нет… как это… дворянского происхождения, а госпожа горда и не может смириться с тем, чтобы вы, дочь мельника, жили здесь. Вы тоже должны понять ее.

— Это не дает ей права бить меня, словно собаку, пускай между нами и существует такая разница!

— Ах, мисс, не сердитесь на нее! Ведь она вас вырастила…

Я вздохнула и опустила голову.

— Вы теперь уйдете от нас, мисс, да? — тихо спросила меня Фанни.

— Наверное, да.

— Куда, мисс?

— Я буду разыскивать свою мать, свою родину. После всего, что случилось, я не могу здесь оставаться.

— Я понимаю вас, мисс. Но… У вас есть деньги, чтобы отправиться на поиски?

Я молчала: она была права. Мне не на что было жить.

— Что же мне делать, Фанни? — спросила я, украдкой взглянув на нее.

— Я думаю, вам лучше остаться, мисс.

— Остаться после всего, что произошло?! Ни за что!

— Может быть, завтра госпожа одумается и поймет, что вспылила, и все уладится.

— Нет! — твердо сказала я. — Мне не позволит здесь остаться чувство собственного достоинства.

— А в вас сказывается ваше дворянское воспитание, — тихонько сказала Фанни. — Хорошо, мисс. Вы, конечно же, сделаете то, что считаете нужным. Но сначала, прошу вас, выслушайте меня.

Я села. Фанни долго говорила. Она объясняла, убеждала, доказывала, напоминала. На следующий день я, облачившись в ее старое льняное платье, отправилась скрепя сердце к Нанси, нашей судомойке и кухарке. Она пожалела меня и сказала, что я очень милая девушка и что меня будут любить всегда, независимо от моего положения, потому что я очень похожа на мистера Альбера — такая же добрая и хорошая.

Потянулись скучные, тяжелые дни “рабства”. Я с утра до вечера работала на кухне, помогая кухарке Нанси. Сначала я не умела ничего. Но Нанси, считая меня расторопной и образованной, быстро научила меня мыть посуду, чистить сковородки и кастрюли, мыть пол, растапливать печь, готовить. Она старалась помочь мне и при удобном случае выполняла за меня самую трудную работу. С этого дня тетка совершенно забыла про меня, теперь я была просто ее кухаркой.

Мне было трудно жить у миссис Стонер, но иначе я не могла. Бедность пугала меня, я боялась опуститься до нищеты, боялась потерять собственное достоинство, зная, что любая милостыня унизит меня в моих же глазах. Конечно, сначала мне было тяжко! Я не привыкла к этой работе. Но потом дело пошло гораздо лучше. Вечера я либо проводила в саду, на любимом месте, либо вместе со слугами за вечерним чаем. Как ни ужасна была эта жизнь, все же так было лучше, чем полностью зависеть от злой тетки или просить милостыню.

Через месяц мы вместе со слугами отпраздновали свадьбу мистера Томаса и мисс Элизабет Дин. Молодые супруги поселились в Лондоне, в городском доме, который миссис Стонер отдала в их полное распоряжение. Я была очень рада этому. Все то время, когда мисс Элизабет находилась в Мисфизенсхолле, мне было не по себе, я боялась встречи с ней и вообще избегала этого, мне не хотелось ничего объяснять своей бывшей богатой подруге, с которой я когда-то была на равных. Не говоря уж о другом…

Так я проработала на кухне почти год. Снова вступила в свои права весна, снова солнце посылало свои лучи сквозь туманы долин и холмов Англии. Все чаще и сильнее тянуло меня из жаркой кухни на воздух, в сад, в рощу, мне нравилось наедине общаться с природой. Нанси, кажется, понимала это и старалась содействовать моим желаниям. Она отправляла меня то за родниковой водой, которую миссис Стонер считала целебной (она велела ставить к ней в комнату каждое утро целый графин). Нанси посылала меня в сад за майскими розами для варенья, отправляла в еловый бор за шишками… словом, всячески выталкивала меня на улицу. Я была благодарна ей и каждый раз, поцеловав ее в круглую полную щеку, убегала, захватив с собой кувшин или корзину.

Пятнадцатого мая, увидев, что ложка, которой я взбиваю масло, движется все медленней и медленней, а мой взор устремлен в окно, кухарка сунула мне в руки кувшин и, вздохнув: “Ох, Лили!” — вытолкнула меня за дверь. На пороге она мне улыбнулась, увидев, что я расцвела, по ее словам, как “майская роза”. Отбежав шагов десять, я помахала ей рукой и скрылась за воротами.

Я шагала к реке, радуясь теплому и ласковому солнцу, чьи лучи так нежно согревали меня. Я спускалась по узкой крутой тропинке к ручью, придерживая на плече кувшин. Там, внизу, была самая очаровательная полянка, какую мне когда-либо доводилось видеть.

Я спрыгнула на траву и подбежала к ручью. Зачерпнув воды, я отставила кувшин в сторону и побежала к зарослям цветов, которых здесь было видимо-невидимо. Мгновенно забыв все обиды, все беды, преследовавшие меня, я почувствовала себя счастливой. Мне хотелось петь. Я оглянулась и, убедившись, что никого нет, запела “Ручей и поцелуй”. Тот самый романс, который мы “прелестно пели с Бетти”:

Среди кустов ручей бежит

С прозрачною водой —

Пастушка в тот ручей глядит,

Любуясь в нем собой.

Ах, мало ей земли красот —

Душа любви и ласки ждет, —

Других и нет забот.

Внезапно раздался странный всплеск, я испуганно вскочила и подняла глаза. На другой стороне реки, в которую впадал ручей, в воде барахтался человек. Я, приподняв край юбки, побежала по воде к нему, чтобы предложить свою помощь. Когда он поднялся, я смогла разглядеть его; с него потоками лилась вода, но он улыбался. Это был молодой человек лет двадцати. Небольшого роста, коренастый, крепкий, он производил впечатление очень живого и здорового человека. Выражение его лица показалось мне даже немного детским; карие глаза смело смотрели на меня из-под темных бровей! Простой костюм, состоявший из клетчатой рубахи и штанов, загорелая кожа этого человека свидетельствовали о том, что он отнюдь не домосед и не белоручка в своей незнатной семье, и в то же время было в нем что-то такое, что придавало его облику немного аристократический вид. Этот молодой человек смеялся звонким, чистым смехом. Он был одет, как фермер. На склоне, над нами, я увидела расставленные удочки.

— Вы обладаете таким звучным голосом, мисс, — смущенно улыбаясь, заговорил он, — что он свалил меня в воду с этого холма.

— Так вы упали? — засмеялась я.

— Да, — будто совсем смутившись, но не переставая улыбаться, отвечал он, теребя в руках мокрую шляпу. — Так получилось, — развел он руками.

Я села на камень. Мне стало смешно. Я вдруг представила себе картину, как этот молодой человек (может быть, слушая, как я пою) с серьезным видом насаживает на крючок червяка. Затем он не менее важно закидывает удочку в воду… и внезапно летит вместе с червяком в воду сам. Неплохое состязание по прыжкам в воду! Жаль, что я не видела их одновременный плавный полет!

— Вы так красиво поете… — снова сказал он.

— …Что способна заставить молодого человека прыгнуть в воду за червяком, — продолжала я.

— Нет, правда. Рыба здесь ни при чем, я просто заслушался вас, оступился и… не удержался на краю.

— Значит, по моей вине вы промокли! Я не заметила вас, как ни странно, иначе я удержалась бы от такого пробуждения радости.

— Вы чему-то рады? По вас это заметно.

— Очень! У меня такое прекрасное настроение для того, чтобы кидать мужчин в пучину!

— Вы можете сделать это, не прилагая никаких сил, — ответил он, улыбаясь. — За одну вашу песню, за одну вашу улыбку каждый согласится сознательно утопить себя.

— Как, например, вы?

— Я готов прыгнуть еще раз, если вы смилуетесь и споете снова.

— К чему вам? Только, прошу вас, больше не нужно прыгать, иначе вы можете заболеть: еще май, вода в реке очень холодная и не успела нагреться. Я боюсь, что вы даже после первого купания простудитесь из-за какой-то крикливой вороны, захотевшей покаркать.

— Из-за малиновки, вы хотите сказать.

— Ну уж и малиновка! Вы бы еще назвали соловьем!

— Соловьи поют по ночам, а я услышал вас утром.

— Вам не холодно? — спросила я, глядя на его мокрую одежду, очень легкую для майских дней.

— О! Не беспокойтесь, мне не привыкать.

— Далеко ли вы живете? — спросила я, взглянув на него.

— Нет, мисс, в той деревне. Отец послал меня за рыбой к обеду. Он — фермер.

— А вы?

— А я сын фермера. — Он улыбнулся.

— Может, вам лучше сходить домой и переодеться? А я посмотрю за вашими удочками, — предложила я.

— Нет, мне не холодно, да и переодеваться мне не во что — не надену же я праздничный костюм!

— Но вы простынете, — настаивала я.

— Да нет же, я привык.

— Привыкли купаться после каждой песни девушек, приходящих по воду?

— Нет, привык к холодной воде.

— Я помешала вам, — сказала я. На этот раз — нерешительно.

— Что вы! Наоборот, я…

— Не обманывайте! Если вы не против… если вы позволите, — поправилась я, — я посижу и посмотрю, как вы будете ловить рыбу. Можно?

Он согласился. Я села на камень и стала наблюдать за ним. Как проворно он насаживал наживку, как ловко закидывал удочку! Около десяти минут, за которые он успел наловить горку рыбы, я смотрела, как он ловит. А затем не вытерпела.

— Можно мне поудить? — спросила я у него.

— Можно, мисс, конечно! — отвечал он, подавая мне удочку.

Несколько минут длилось молчание.

— А! — вскрикнула я, увидев, что поплавок запрыгал. — Смотрите! Это рыба!

Я дернула, но ничего не поймала.

— Сорвалась! — сказал он, глядя на удочку. — Кажется, рыба большая была, сильно схватила.

— Почему? — огорчилась я.

— Просто вы не умеете, мисс: не дали ей клюнуть как следует.

— Да разве здесь нужно уметь?

— Конечно, как и во всяком деле.

— Как же научиться? — спросила я.

— Вам бы хотелось научиться? — спросил он в свою очередь.

— Да.

— Для этого нужно чаще упражняться. Хотите, я вам покажу?

— Буду очень рада! — обрадовалась я.

Он взял мою руку, в которой я держала удочку. Его ладонь была влажная, но не от воды. Так мы и ловили: я держала удочку, а он одной рукой мою руку, другой — вторую удочку. Время летело незаметно, мы успели наловить груду рыбы, но не уходили с берега. Неизвестно, сколько времени мы еще простояли бы там, но вдруг раздался чей-то крик.

— Лили! — звал меня кто-то. — Где ты, Лили?

— Это вас зовут? — спросил меня мой учитель.

— Да.

— Значит, вас зовут Лили?

— Да, Лолиана.

— Такое необычное имя, — улыбнулся он.

— А как мне называть вас?

— Альфред… или Фредди… — быстро отвечал он.

— Хорошо, Альфред… или Фредди. А завтра вы не научите ли меня, какая рыба на какую наживку лучше клюет?

— Вы придете завтра? — (Я заметила в его глазах огонек).

— Я прихожу сюда каждый день, за водой.

— Лили! — снова раздался голос, и на этот раз я узнала в нем голос Нанси.

— Значит, до завтра! — сказала я и, высвободив руку, быстро побежала к ручью. Схватив кувшин, я забралась по тропинке в лес и скрылась в чаще, откуда и доносился голос. Альфред проводил меня долгим и внимательным взглядом.

ГЛАВА VI

ВЕСНА

— Где вы были, мисс Лили? — строго спросила меня Нанси, когда я выбежала ей навстречу. — Сколько можно вас звать? Да что это с вами?

— Со мной? Ничего.

— Где ты была, Лили? Прошло пять часов с твоего ухода!

— Как? Уже так поздно? — изумилась я.

— Да! Скоро час дня, а я ведь не железная! Нужно готовить обед.

— Хорошо, Нанси, уже иду.

Она покачала головой и пошла за мной.

Ежедневно я приходила к реке и каждый раз встречала там Альфреда, моего нового знакомого. Сначала он учил меня удить, но затем мы постепенно забросили это занятие: наши свидания мы проводили в разговорах, прогулках по берегу реки или поисках истока ручья.

Мне приходилось постоянно отпрашиваться у Нанси, придумывать различные предлоги для того, чтобы убежать на реку, но не бывать там я уже не могла. Меня словно тянуло что-то, манило, и не было еще ни одного случая, чтобы я пропустила встречу.

Альфред нравился мне; он был веселым и добрым человеком. Мне было интересно с ним; несмотря на то, что он был фермером, он умел читать, знал даже Байрона, Вальтера Скотта.

Незаметно для меня самой моя жизнь разделилась на две половины. Утро поглощали дела на кухне. Я мыла полы, сбивала масло, перебирала изюм, толкла орехи, готовила французские пирожные “эклер”, пекла сладкие булочки к чаю, миндальное печенье, варила соус для жаркого. Но мысли мои уносились далеко, порой ложка или лопатка выпадала из моих рук и мной овладевала какая-то “сладостная нега”, за которую на меня сердилась Нанси.

— Боже мой! — кричала кухарка. — Что ты натворила, Ли!

— Что случилось, Нанси? — спрашивала я, весьма удивленная ее криками.

— Да ты посмотри, ты только посмотри! Ведь ты уже два часа вместо того, чтобы толочь пряности, толчешь клубничный крем, который я поставила охладить. Боже мой! Да что с тобой такое происходит! Ты сама не своя! Где только твоя голова? — И она принималась вытаскивать из крема крошки пряностей, слетевшие с пестика в миску.

Она сердилась на меня, потому что я и вправду стала невнимательной: то булочки у меня подгорят, то ватрушки получатся без творога. Два раза я вместо жаркого поливала соусом сладкий пирог, приготовленный к чаю, вместо десерта украсила фруктами и кремом салат из кальмара, приготовила щербет не из сливок, как следовало, а из белого соуса, который Нанси собиралась подать к мясу. В общем, я не помогала Нанси, а, наоборот, только мешала ей, поэтому она, намучившись со мной, конечно, была рада выпроводить меня из кухни.

… Был жаркий день. Она, ругаясь, отправила меня за водой. Я выбежала, как будто в кухне обрушился потолок, но вдруг услышала голос Нанси:

— Ли, постойте! Ведь вы еще не выбрали, что приготовить на обед!

Нанси считала: у меня аристократический вкус, потому что я воспитывалась в семье дворянина. И в выборе блюд полагалась на меня, зная: я лучше разбираюсь, что будет вкуснее и красивее на барском столе.

Я снова поплелась на кухню. Нанси прочитала вслух список блюд, которые можно было бы подать к столу:

“Салат по-вюрцбургски; янтарный бульон с рыбными пирожками; мясо в формочках; цыпленок с рисом; карп, тушенный в сметане; белый польский соус с яйцом; брусничный пудинг; взбитые сливки с фруктами; пирожное суфле; парижский чай”. И она строго посмотрела на меня.

— Ну, белый польский бульон, янтарный карп, соус по-вюрцбургски, салат с рисом, взбитые фрукты со сливками, суфле с рыбой и… тушеный чай!..

Она опять посмотрела на меня. Я не стала дожидаться ее ответа и побежала к реке.

Еще издали я увидела знакомую фигуру: вон там меня узнали, махнули рукой. Меня ждут, может быть, давно. Сердце замирало у меня в груди, я гляжу в одну точку, не сводя глаз, странное чувство преследует меня. Мы издали улыбаемся друг другу.

— Лолиана!.. — крикнул он мне.

— Альфред! — ответила я.

Он подбежал ко мне и остановился; мы долго молча глядели друг на друга.

— Вы меня долго ждали? Долго? — спросила я.

— Да.

— Вы сердитесь?

— За что? Нет! — ответил он, качая головой.

— Меня задержали на кухне: хозяйка такая привередливая — пришлось выбирать из целого списка блюд, что подать на стол.

Я пошла по берегу. Он за мной. Так мы дошли до камня, окруженного цветами — незабудками и нежными лиловыми колокольчиками.

Недолго думая я шагнула в заросли пышных соцветий. Вдруг раздалось какое-то шипение, и из кустов, прямо рядом со мной, поползла змея. Я закричала и прыгнула на камень. Альфред быстро подобрал палку, валявшуюся поблизости, проворно поддел гадюку и резко отбросил в сторону. Затем он подошел ко мне.

— Ты стала другой, Лолиана, — вдруг сказал он после большой паузы.

— Почему? — не поняла я.

— Я даже не знаю, как объяснить… Я почему-то не решаюсь заговорить с тобой. Раньше все было просто.

— Значит, другим стал ты, а не я.

— А ты — не стала?

Я молчала.

— Говорят, на свете нет ничего невозможного, — вдруг сказал Фред неожиданно.

— Не знаю, — с сомнением сказала я.

Мне был непонятен этот разговор, но я смутно догадывалась о его сути. Я украдкой взглянула на своего собеседника. Его глаза были устремлены на меня, полные грусти и какой-то притягивающей нежности.

— Нет, я знаю, что оно есть, — продолжал он.

Несколько минут мы молчали. Вдруг он взял меня за руку.

— Лолиана, мне весь мир не нужен, — прошептал он, — вы одна для меня — все! Я люблю вас… всем сердцем. Вы никогда не встретите такого человека, который любил бы вас больше, чем я. Вы — царица моих снов! Каждую ночь я вижу во сне только вас одну. Уж как давно мы с вами встречаемся, а я полюбил вас еще тогда, в самый первый день, когда мы удили рыбу. Ты одна заполняешь мои мысли днем и сны по ночам. Я бегу к этому месту каждый день, как безумный, лишь бы быть рядом с вами!

Он замолчал на какое-то мгновение, затем притянул меня к себе и поцеловал. Я даже не знала, был этот поцелуй или нет, — он слегка коснулся губами моей щеки.

— Альфред! — Я попробовала было его упрекнуть.

— Лолиана, не разрушай моего счастья упреком! Вы же знаете, что я люблю вас!

Мы еще долго сидели на камне, то разговаривая, то опять замолкая. Но сказка всегда кончается. Нам необходимо было расстаться. Мы молча вышли на поляну у ручья. Мои последние минуты, проведенные с Фредом, были уже отравлены мыслью, что Нанси сейчас начнет расспрашивать, почему я так долго задержалась на реке. А мне придется лгать и выворачиваться. Я попросила Альфреда не провожать меня дальше рощи, боясь, что кухарка может пойти искать меня.

Однако, несмотря ни на что, на душе у меня было легко. Щеки мои пылали, глаза горели необыкновенным блеском. Нанси, глядя на меня, не решилась, по-видимому, пристать ко мне с расспросами и только проводила меня строгим взглядом.

… По вечерам ко мне часто приходили три молодые служанки — Бекки, Эмми и Джейн. Мы садились в кружок и, занимаясь каждая своим делом, весело болтали. Бекки вязала, Джейн топила свечи, а Эмми (она нравилась мне больше всех) рассказывала интересные восточные истории и легенды, которые якобы поведала ей ее старая тетка. Она умела рассказывать так интересно и захватывающе, что Бекки часто бросала вязание, причем постоянно теряла петли, а платье Джейн после таких посиделок было сплошь закапано воском. Я вышивала или выполняла еще какую-нибудь работу и тоже слушала, хотя в последнее время ее рассказы все меньше занимали меня. Я часто выходила из кружка и садилась где-нибудь в стороне, у печки, а мои подружки даже не замечали этого. Прослушав две-три такие сказки, они принимались сплетничать и обсуждать новости. Я редко участвовала в таких разговорах как собеседница, но зато всегда — как слушательница. Вне усадьбы я бывала очень редко, в основном возилась на кухне, да и с домом меня связывало только это, больше ничего. Я узнавала во время таких посиделок обо всем. Миссис Стонер — старая миссис — сегодня плохо спала, ее постоянно беспокоят мысли о сыне, который стал редко бывать дома и большую часть времени проводит в лондонском кафешантане. Миссис Стонер — молодая миссис — часто жалуется на мужа. Из-за молодого мистера Стонера капиталы старой миссис давно уже подтаяли, и она даже влезла из-за него в долги. Госпожу мучит страх перед разорением, да к тому же и беспутству молодого господина нет пределов, он постоянно требует у нее денег: жена ничем не может помочь ему в таких делах. Даже один раз просил у матери все, все имение, но она отказала ему… Удивительно, чего только ни знают служанки! Они обсуждали положение старой миссис и ругали молодого мистера.

Так я узнала многое.

ГЛАВА VII

МИССИС СТОНЕР

Однажды утром горничная Фанни пришла ко мне на кухню с весьма странным выражением лица, каким-то загадочным, таинственным. Я вопросительно посмотрела на нее, от нетерпения и любопытства забыв поздороваться.

— Знаете, мисс, — сказала она, по привычке называя меня, как и прежде. — Все сбывается.

— Что сбывается? — не поняла я.

— Все, что я предсказывала.

— Да в чем же дело? — не выдержала я.

— Миссис велела мне передать вам, чтобы вы зашли сегодня в гостиную в три часа пополудни.

— Зачем?

— Не знаю. — Фанни пожала плечами. — Очевидно, она хочет что-то сказать вам.

— Или выгнать меня вон.

— Что вы, мисс, она вовсе не сердилась, когда говорила мне…

— Ну что ж, посмотрим, — ответила я и приготовилась в любом случае дать отпор.

В три часа я явилась в теткин кабинет. Она сидела на диване, грузная, в красном платье, которое придавало ей некоторую величественность. К моему удивлению, когда я вошла и поклонилась, она не ответила мне холодным безразличием, а… улыбнулась! И произнесла сладким голосом:

— Рада видеть тебя, моя хорошая девочка. Присядь-ка.

Я поблагодарила ее и села. Минуту она рассматривала меня, а затем продолжала:

— Как тебе живется на кухне?

Я посмотрела на нее. Мне показалось, что этот вопрос — плохо завуалированная насмешка надо мной, и холодно ответила:

— Спасибо, хорошо, миссис.

— Ну… — Она как будто смутилась. — Зачем же так? Прошу тебя, называй меня, как прежде, тетей, мне так будет приятней.

Я не могла понять ее сладких речей: и что произошло с ней за время нашего отдаления друг от друга? Тем не менее я согласилась.

— Хорошо, тетя, — сказала я.

— Вот-вот, так будет лучше. Знаешь, Лили, я хотела поговорить с тобой…

— О чем, тетя?

— О нашей последней встрече… и о твоем будущем, — поспешно добавила она, заметив, как я взглянула на нее. — Я думала об этом долго, Лолиана, и поняла, что…

Я затрепетала.

— Я поняла, — продолжала она, — что слишком… вспылила в прошлый раз. Да-да, я знаю, теперь убеждена, что во всем виновата не ты, а… — Она помолчала. — Неизвестно, что было бы, если б эта бессовестная девчонка Шелсон не вмешалась в прошлый раз.

Я посмотрела на нее, по-видимому, удивленно, потому что она вдруг заговорила:

— Ну что ты, Лили? Неужели ты думаешь, что я так бессердечна и не способна чувствовать? Я вижу, что виновата перед тобой, и мне бы хотелось просить тебя… — Тут она взяла меня за руку. — Будем друзьями, моя милая? Давай забудем все прошлое и подумаем о будущем.

— Я не понимаю вас, тетя, — совсем растерявшись, произнесла я.

— Я бы хотела просить тебя вернуться, Лили. Ты очень милая девушка, и за этот год я поняла это. Давай помиримся и станем друзьями. Ты больше не сердишься? Скажи, ты простила свою тетю?

Я была ошеломлена. Ее голос был таким кротким, таким ласковым; неужели она так изменилась за один год, что я не видела ее?

— Лили, ты не веришь мне? — Ее нежный голос дрогнул. — Ты меня ненавидишь? Почему ты считаешь, что у меня ледяное сердце? Оно такое же, как у тебя, оно способно любить и чувствовать. Ах, если бы ты только знала, как долго я мучилась, вспоминая свой ужасный поступок! Прости же меня, Ли, я просто вспылила в прошлый раз. Наверное, я была чересчур строга с тобой… Ты сомневаешься? Ах, я вижу! Господи, почему я так несчастна?

Она поднесла платок к глазам. Мне стало жаль ее; передо мной была другая миссис Стонер, смиренная и добрая: такая, какой я никогда ее не видела.

— Неужели я никогда не смогу искупить свою вину? — продолжала она, вытирая слезы.

— Успокойтесь, тетя, — сказала я. — Я все простила вам и теперь готова выполнить любую вашу просьбу.

Она посмотрела на меня.

— У меня лишь одна просьба, — сказала тетка. — Прошу тебя вернуться в мой дом: будь моей племянницей, как прежде, Лили, живи в моем доме на правах моей дочери, как ты жила до этого. Я хочу, чтобы ты чувствовала себя у меня не хуже, чем раньше, когда ты жила еще с мистером Альбером. Это будет для меня высшей наградой. Ты согласна, девочка?

— Да, тетушка. Я буду рада доставить вам удовольствие.

— Ты умница, — сказала она и погладила меня по голове, — я всегда знала это. Пойди же в свою комнату и переоденься, я не могу видеть тебя в таком тряпье. В пять часов я жду тебя к чаю.

Я вышла из комнаты, совершенно не зная, что и думать. Встреча с тетей совершенно поразила меня, я не могла понять, чем вызвано столь резкое изменение в ней. Но тем не менее реальность оставалась реальностью, и я вернулась в свою прежнюю комнату.

Надев одно из своих прежних платьев — черное с красным лифом, — я не узнала себя. Как изменилась эта девушка за год — за сравнительно недолгий срок!

…Я жила у тетки вот уже две недели. Она была непривычно ласкова со мной, даже улыбалась мне, называя меня своей милой и хорошей девочкой, но иногда я все же узнавала в ней прежнюю миссис Стонер. Иногда, когда я слишком внезапно появлялась перед ней, я замечала в ней раздражение и даже злобу, которую она тщательно старалась скрыть. Это случалось нередко, но на людях она всегда была со мной добра, словно я была ее любимым единственным детищем.

Под ее кротким взглядом я забывала все прежние горести: вот как может измениться человек! Тетя словно забыла, что ее бюджетные дела на грани опасности, она возила меня на цветочные выставки, обеды и завтраки к своим знакомым, часто брала меня кататься, просвещала меня в области искусства, покупая билеты на различные концерты и спектакли, и при этом представляла меня всем как “милую племянницу”. Наконец, однажды она сообщила мне, что в следующий понедельник решила взять меня с собой на бал, который устраивала некая миссис Кларк, богатая и знатная дама.

Бал! Неужели я, бедная дочь мельника, поеду на бал?! Это было невероятно! Мне ужасно хотелось хоть раз побывать на балу, посмотреть на это счастье и великолепие, почувствовать себя тоже счастливой и великолепной, увидеть перед собой нарядных милых барышень, галантных кавалеров! Ловить счастливые, восторженные взгляды, ощущать красоту всем своим существом! Я буду на балу!

Но это не все. Тетушка продолжала меня задаривать, говоря, что ей бы очень хотелось, чтобы я позабыла о прошлом. Я о нем и забыла уже давно, продолжая удивляться милостям тетки.

Однажды за завтраком она сказала, что мне необходимо бальное платье. Разумеется, новое. Тетя сообщила, что у нее есть одна швея, которая делает великолепные вещи, и что именно к ней и следует обратиться.

В тот же день тетушка позвала меня вниз. Когда я вошла, мой взгляд упал на большую коробку и несколько свертков. Тетка подозвала меня к себе и сказала, что все, что я увидела, — мое.

— Как, тетя? — не поняла я.

— Чему же ты удивляешься? Возьми это в свою комнату, там ты все спокойно рассмотришь и примеришь. Здесь твое бальное платье и необходимые аксессуары. Помнишь, ведь мы говорили об этом сегодня, и я напоминала тебе, что знаю, к какой швее нужно обратиться. Сегодня я купила у нее это для тебя.

Я поблагодарила тетку и велела Фанни отнести коробки наверх. Подарок оказался просто великолепен! Я должна была присутствовать на балу в сочно-изумрудном платье из парчи, украшенном великолепным бантом с драгоценными камнями! В небольших коробочках и свертках я нашла восхитительные перчатки белоснежного цвета, легкие туфельки кремовых тонов, изящный маленький веер и небольшую сумочку-косметичку со всеми принадлежностями. Я была в восторге, представляя себя в таком наряде. Тетушка — просто прелесть.

Не думайте, дорогой читатель, что я во всей этой суматохе забыла об Альфреде, — я не переставала думать о нем. Мы встречались два раза в неделю, если мне удавалось сбежать от тетки незаметно; наши встречи происходили все так же на реке. Но я молчала о своей новой жизни. Я переодевалась в старое платье Фанни, снимала с себя все украшения, кроме медальона, который отдала мне моя горничная, и бежала на встречу. Тетка ничего не знала об этом, иначе мое счастье, и без того хрупкое, разрушилось бы окончательно.

ГЛАВА VIII

ЛЕТНИЙ БАЛ

Стояли самые жаркие дни августа, когда наступил в свой черед тот понедельник, на который был назначен бал у миссис Кларк.

Было десять часов вечера; тетка велела мне одеваться. Какое-то непонятное волнение охватило меня, когда я вошла в свою комнату, чтобы облачиться в свой сказочный наряд; это волнение не покидало меня и после, во время моего присутствия на балу. О, как старательно я надевала шелковые ажурные чулки и кремовые атласные башмаки с бантиками, как старательно, аккуратно прикалывала все ленты на платье! Фанни торжественно и бережно укладывала мне волосы, вплетая в мои непослушные косы цветы.

— Скоро ли, наконец? — раздраженно спросила тетка, входя в мою комнату. — Вот тебе духи и пудра. Фанни, сделай все как следует!

— Сейчас, тетушка, — отвечала я, приняв у нее духи.

Как приятно и нежно льнет к коже шелк новой нижней рубашки, какие пышные нижние юбки мне предстоит сегодня носить!

Фанни обильно надушила и напудрила меня, надела украшения, застегнула бусы и напоследок расправила складки верхней юбки.

— Хороша, хороша, — одобрительно качая головой, немного небрежно (как она имела привычку говорить) сказала тетка, оглядывая меня со всех сторон. — Прелестно! Фанни, отчего это бант так косо приколот? Не так, не так! Исправь!

Горничная, заметив оплошность, вздохнула и переколола ленту иначе.

— Ну, ну! — покачала головой тетка. — Хорошо. Надевай же перчатки, да пора ехать.

Сама миссис Стонер также принарядилась в атласное черное платье “шанжан”, надела драгоценности и темные перчатки. Я посмотрела в зеркало и очень понравилась себе: цветы в прическе были расположены симметрично, перчатки обтягивали мои пальцы как вторая кожа, на поясе блестел бант, драгоценности играли при свете. Когда я вышла из комнаты и прошла мимо слуг, я услышала их восторженные голоса и заметила, какими восхищенными глазами смотрят они на меня.

Тетка сказала еще раз, что я выгляжу премило, и велела мне идти садиться в карету. Я вышла буквально на пять секунд раньше нее. Когда я миновала ворота и подходила к карете, я заметила, как от ограды отделилась какая-то тень. Я не могла разглядеть этого человека, так как свет фонаря не доходил до него. Но вот он сделал шаг. Я испугалась. Это был Альфред. Неужели он узнал меня? Да, я была хорошо освещена, наверняка он успел рассмотреть нарядную барышню, спешившую скрыться в темноте экипажа. Как же объяснить ему столь резкое изменение в облике его знакомой?

Наконец, карета подъехала к дому Кларков. Огромные деревья сада отчетливо вырисовывались на фоне неба, по которому, открывая усыпанную звездами темноту, скользили последние тучи.

Сердце мое замирало, когда я сняла накидку и пошла рядом с теткой по освещенной лестнице мимо высоких колонн и ваз с цветами. Позади меня и впереди, переговариваясь, шли другие гости. О, какие наряды были там!

Хозяйка стояла у входной двери рядом с каким-то молодым человеком — вероятно, ее сыном, и одинаково мило улыбалась всем, кланяясь в ответ гостям, приветствовавшим ее.

— Надеюсь, ты видишь, что нужно делать, — шепнула мне тетка, указывая на хозяйку. — Не забудь поклониться как следует ей и ее сыну.

— Но ведь… — начала было я.

Но тетка уже не слушала и вела меня прямо к входной двери. Мы приблизились к хозяевам. Тетка почтительно кивнула миссис Кларк, та ответила ей таким же наклоном головы. Я присела в реверансе, а когда поднялась, заметила, что две пары глаз устремлены на меня. Миссис Кларк очень любезно улыбнулась мне и наклонила в ответ голову с пышной прической, тронула пальцами свою юбку и сказала при этом, что рада нас видеть. Молодой человек подле нее, поклонившись, не сводил с меня глаз. Я смутилась.

Я прошла в зал, а тетка ненадолго задержалась у входа, но я все же услышала, о чем она говорила.

— Позвольте вас спросить, миссис Стонер, — начала хозяйка, — кто эта милая девица, что приехала с вами?

— Это моя племянница, — отвечала тетушка.

— Вот как! — воскликнула крайне удивленно миссис Кларк.

— Я даже не догадывалась, что у вас такая прелестная родственница! Очень, очень, очень рада вас видеть!

В зале было уже много гостей. Когда я вошла, я заметила, что на меня устремлено множество любопытных глаз, я даже расслышала, что несколько голосов спросили обо мне и о тетушке. Я не скрою, это было мне приятно и в то же время несколько смутило меня — мне никогда не приходилось ощущать такого внимания. Какое-то время мне даже казалось, что все смотрят на меня презрительно, потому что всем известно мое настоящее происхождение. Но я глубоко ошибалась.

Мы дошли с теткой до камина, и она важно уселась в мягкое кресло, усадив рядом меня. Она была всецело увлечена разговором с одной своей знакомой, которую повстречала здесь же, а я принялась рассматривать присутствующих. Вскоре, однако, мое одиночество было прервано. Подошел тот самый молодой человек, представился мне как Генри Кларк и очень любезно согласился перечислить значительнейших из лиц, присутствовавших на балу. При этом он наговорил мне массу комплиментов. Я уже начинала жалеть, что он присоединился ко мне. Все это было мне настолько непривычно, я опасалась, что на лице у меня вовсе не такое выражение, какое подобает иметь на балу; я опасалась, что веду себя не так, как нужно, что я что-то делаю не так.

Но постепенно я чувствовала себя все более естественно, мистер Кларк начинал мне нравиться. Он говорил обо всем одинаково хорошо, с тактом: и о музыке, и о людях, и о других странах. Мы беседовали о литературе, о бале, он шутил, шутил умно: в его шутках было что-то занимательное и интересное. Постепенно я совершенно поддалась влиянию сто шуток, позабыв о своей прежней скованности и о своем страхе перед новым.

Наконец, тетушка обернулась ко мне и, как будто только что заметив мистера Кларка, сделала удивленное выражение на лице.

— Позвольте вас познакомить с моей племянницей, — сказала она. — Мистер Генри, это…

— Я уже имею удовольствие быть знакомым с ней, — улыбнулся мистер Кларк.

Тетка вопросительно посмотрела на меня.

Я кивнула, улыбнувшись в ответ.

— Ах, как великолепно танцует эта пара, — мечтательно произнесла тетка, глядя на какую-то кружащуюся в танце пару.

Мистер Генри Кларк понял этот намек.

— Можно вас просить? — вежливо спросил он, глядя прямо мне в глаза.

Я оглянулась на тетку, которая создала видимость разговора со своей знакомой, и встала. Он обнял меня за талию и повел в круг.

После мистера Генри ко мне подошел еще какой-то молодой человек, его имени я уже и не помню, и так я протанцевала почти весь вечер. Однако слишком много времени мне приходилось проводить в обществе мистера Генри Кларка. Он очень нежно и вежливо говорил со мною в тот вечер.

Вскоре объявили, что ужин подан. Тетка повела меня к столу, и — неизвестно, как это получилось, но я опять оказалась рядом с мистером Генри. За столом он почти не ел.

После ужина многим гостям захотелось погулять в саду. Действительно, была великолепная лунная ночь. Мой спутник предложил мне руку, и мы вышли на аллею. В это время мы как раз говорили о литературе; оказалось, он знает некоторых французских и английских писателей лично. Я спросила, не знаком ли он с писателями Германии.

— Вы интересуетесь германской литературой?

— Не особенно. Я спросила только потому, что в библиотеке моей тетушки не слишком большое количество зарубежных книг. А мне хотелось бы почитать подлинные шедевры германских писателей.

— Вы читаете по-немецки?

— Немного. Читая книги, я стараюсь лучше постичь этот язык.

— Я не сомневаюсь, что вы столь же образованны, сколь и прекрасны. — И он почему-то поклонился.

— Благодарю вас, сэр, но я не претендую ни на то, ни на другое… — ответила я. ("Вот это да!" — сказали бы мои знакомые-служанки.)

— Зачем претендовать на то, чем уже обладаешь? — заметил он и добавил: — Но я совсем забыл: если вы окажете мне такую честь, я принесу вам книги германских знаменитостей. Они будут предоставлены в полное ваше распоряжение.

— Благодарю вас, сэр, вы очень добры.

— Я почту за великое счастье, если вы примете этот скромный подарок.

— Еще раз спасибо.

— Если вы позволите, завтра же я привезу вам то, что вы хотели бы прочитать.

— Мы с тетушкой будем рады вам, — сказала я, искренне жалея о том, что завела разговор о литературе.

На следующий день мистер Генри, как и обещал, явился сразу же после завтрака, притащив при этом массу книг, о которых мы говорили с ним. Тетка была неописуемо рада.

— Ли, пойди и надень свое лучшее платье… и драгоценности, которые ты надевала вчера, — велела она мне.

Сама она чинно уселась в кресло, а я отправилась выполнять ее приказание. Немного подумав, я достала черное платье с сиреневой отделкой и облачилась в него. Но мне вовсе не хотелось выглядеть как можно лучше для такого гостя; осмелившись ослушаться тетку, я решила оттенить платье украшением из золота, а на руку надеть браслет из того же набора.

Когда я спускалась по широкой дуговой лестнице, ведущей в гостиную, до меня донеслись слова нашего гостя:

— Вы уверены в этом?

— Совершенно уверена. Она не давала мне покоя своими расспросами до тех пор, пока я не отослала ее от себя. О, сюда идет моя Лолиана, — ответила тетка, услышав мои шаги.

Я открыла дверь и предстала перед гостем и тетушкой. Последняя строго посмотрела на меня, очевидно, сердясь, что я не послушалась ее, но зато мистер Кларк так взглянул на меня, словно у него перехватило дыхание.

— Добрый день, мистер Генри, — сказала я, поклонившись. — Я очень рада вас видеть.

Я пыталась придать своему лицу выражение искренней радости. Он наконец очнулся от первого впечатления, произведенного мной, и, поспешно встав, пробормотал несколько слов приветствия, не забыв при этом поклониться.

— Как ты себя чувствуешь? — спросила меня тетка.

— Хорошо, тетя, спасибо.

— Вчера словно бы пламя на щеках — я уж испугалась, не случилось ли чего? — объяснила она.

Я старалась вспомнить, как чувствовала себя вчера вечером, но ничего подобного никак не могла припомнить.

— Она вчера как приехала домой, так не отходила от меня, все говорила: “Вот, мол, тетушка, завтра мистер Генри обещал приехать, книги, сказал, мне привезет”, — продолжала тетка. — А нынче утром чуть свет встала, да… Ах, да! Что же вы к завтраку не пришли? Мы вас ждали до двенадцати часов.

— До двенадцати? — спросил Генри, не отрывая от меня взгляда. — Я не знал, боялся помешать.

— И я вот тоже говорила: “Сэр Генри, говорю, человек вежливый, не придет, наверное, так рано”. А она: “Подождем” да “Подождем”!

— Я? Что вы, тетя? Я… — Но мне не дали возразить.

— Смотрите, смотрите! — заговорила тетя, качая головой. — Ох, какая бессовестная! Теперь и отнекивается!

Я закусила губу и села в кресло.

— Я говорю: “Ну как же сэр Генри придет теперь?“ — продолжала миссис Стонер. — Говорю: “Уж половина двенадцатого”. “Нет, — говорит, — нет, тетя, надо подождать, он будет, он обещал”. Смотрю, три четверти. “Воля твоя, — говорю. — Сэр Генри, верно, не приедет вовсе. Я проголодалась”. “Как, — говорит, — не будет? Он обещал, еще подождем, до двенадцати часов”. Так и проморила меня. Что, неправда, сударыня? — спросила она.

Я молчала, совершенно не зная, что отвечать. Почему тетя так упорно говорит неправду?

— Что? Ишь, заскромничала! — продолжала она. — И таки не села за стол! — Она уже говорила с гостем. — Чашку кофе выпила с пирожным — да в комнату, к окну. Так и не завтракала.

Я украдкой взглянула на сэра Генри, чтобы узнать, какое впечатление произвело на гостя это упорное вранье. Он словно обомлел при этом рассказе. Он взглянул на меня, но я быстро опустила глаза.

— Мисс Лолиана! — сказал он. — Неужели вы и вправду… Неужели я так счастлив, что… вы думали обо мне?

— Тетушка шутит, а вы готовы поверить! — ответила я с досадой.

— Ишь ты! Шутит! Видали вы такую скромницу? — вскричала тетка.

Наконец она кое-как успокоилась. Но этим дело не кончилось. Мистер Генри часто приезжал к нам; часто — не слишком подходящее слово, он приезжал к нам каждый день. И каждый день я слышала от тетки истории о моей якобы увлеченности сэром Генри, о моих вопросах о нем и страхах, что он не приедет. Впрочем, о последнем не стоило бы и беспокоиться, — он аккуратно соблюдал такие посещения. Ничто не могло помешать ему — ни ветер, ни дождь. Тетка как будто была рада таким приездам, а что касается меня, то я очень желала, особенно в последнее время, чтобы мистер Генри по дороге к нам свернул себе шею или заболел хотя бы на неделю. Из-за него мне пришлось пропустить целых две встречи с любимым человеком. Я все время думала о нем и с ужасом представляла, как тяжело ему сейчас, когда его терзают сомнения, а беда уже подходит близко. Я в душе отчаянно проклинала этого “приятного” гостя и неустанно молила бога послать мне свою милость. Но загадка оставалась неразгаданной, а наш непрошенный гость продолжал свои посещения. У меня не оставалось никакой надежды.

Даже вечерами я не знала покоя: тетка забирала меня с собой на различные званые ужины.

ГЛАВА IX

МИСТЕР ГЕНРИ

Сегодня все было так же, как и раньше, т. е. тетя прислала за мной, чтобы отвезти меня на ужин к миссис Кларк. Я вышла из терпения: эти визиты уже порядком надоели мне, у меня не было свободной минуты, чтобы спокойно посидеть в комнате или погулять в саду. Я велела Фанни сообщить, что я плохо чувствую себя и не в состоянии никуда ехать. Снизу до меня донеслась ругань тетки: она кричала на провинившегося лакея. Затем раздались скрип двери, стук колес, и все смолкло. Я облегченно вздохнула: наконец-то побуду наедине со своими мыслями, мечтами и заботами. Я взяла свою работу, уселась в маленькой гостиной, примыкавшей к верхнему залу и моей комнате, и целиком погрузилась в свой давно не посещавшийся мир. Внезапно дверь отворилась. И, подняв глаза от вышивания, я вдруг увидела перед собой мистера Генри Кларка.

— Сэр, — сказала я, даже не пытаясь скрыть свое удивление, — как вы попали сюда?

— Знаете, мисс, — с поклоном ответил он, закрывая за собой дверь, — я попросил прислугу не докладывать вам о моем приходе, потому что мне необходимо поговорить с вами наедине.

— Но мы виделись… — невольно вырвалось у меня.

— Если бы я мог, я никогда не уходил бы от вас.

— Не говорите мне комплиментов, прошу вас, сэр, — отвечала я быстро. — Я не могу вас принимать одна, ведь тетушки нет дома.

Я встала и направилась к двери, ведущей в мою комнату, но он поспешно, с каким-то отчаянием в голосе, воскликнул:

— Я прошу вас уделить мне несколько минут!

— Хорошо, я слушаю вас. — И я села в кресло.

Он также сел, не произнося ни слова. Его взгляд был прикован ко мне.

— Послушайте! — вдруг вспомнила я. — Но ведь тетя, насколько я знаю, отправилась в гости к вам. Почему же вы не остались там и приехали сюда? Жалко, что вас нет там, тетушка хотела вас видеть!

— Не говорите так, Лолиана. Если б вы знали, насколько я счастливее здесь, с вами!

— От дурной привычки бывает трудно отделаться, мистер Генри, — сказала я, — но постарайтесь отделаться от привычки говорить любезности там, где они не нужны. Я просила вас об этом уже дважды.

— Я никогда в жизни не говорил любезностей вам, Лолиана. Относительно вас я говорю только правду, а это разные вещи.

Я вопросительно взглянула на него. Он, сложив руки, в свою очередь посмотрел на меня и сказал:

— Неужели вы не можете понять, почему мне так трудно расстаться с вами?

Я молчала; мне был крайне неприятен этот разговор — поздно вечером, в пустом доме.

— Ваша тетя так часто говорит о вас, Лолиана, о том, какое… положение я занимаю… в ваших глазах. Безумие ли с моей стороны — основывать надежды на этих словах, которые так дороги мне? Безумие ли это — мечтать, когда наступит такой счастливый день, когда ваше сердце хоть немного смягчится ко мне? Не говорите, что это безумие! Оставьте меня при моем заблуждении, если это действительно так. Хотя бы мечту я должен лелеять для успокоения своего сердца, если у меня не остается ничего другого.

Его голос задрожал.

— Послушайте, мистер Генри, — я постаралась придать своему голосу мягкость, — прошу вас… не нужно строить между нами… такие огромные пропасти. Мы с вами друзья и всегда останемся друзьями, давайте условимся об этом.

— Но я не смогу, Лолиана! Каждый раз, когда я вижу вас, я забываю обо всем на свете!

— Ну, так не надо со мною видеться.

— Но это невозможно, неужели вы не понимаете? Умоляю вас, выслушайте меня! Я уверен, что тогда вы будете более снисходительны, ведь вы не способны быть убийцей! Вам безразлично, Лолиана, что я люблю вас всем сердцем? Ах, знали бы вы, что я испытываю, когда вижу вас! Ваш образ не покидает меня ни днем, ни ночью: днем вы — королева моего сердца, ночью — царица моих снов! Не прерывайте меня, Лолиана, прошу вас! Я пришел спросить вас: удостоите ли вы меня чести, доставите ли вы мне блаженство, сделавшись моей женой?

— Генри! — воскликнула я, весьма изумленная таким вопросом. — Вы, верно, с ума сошли?!

— Пожалуй, вы правы, ведь я говорю вам, что я безумно люблю вас! Однако сейчас я говорю рассудительно, так рассудительно я не говорил еще никогда. Что же мне делать? Скажите! Может быть, вас тронет моя любовь? Сделавшись моей женой, вы будете окружены таким обожанием, какого не знала ни одна женщина в мире! Ваш голос для меня — сладчайшая музыка, ваши глаза — бездонное море, в котором я утонул навеки. Я люблю вас, Лолиана! Решайте мою судьбу, она в ваших руках!

С этими словами он упал передо мной на колени и поднес подол моего платья к губам.

Гнев, вспыхнувший было в моей душе, постепенно начинал таять: казалось, что этот человек искренен.

— Сэр, — сказала я, — поднимитесь, прошу вас. Не тратьте на меня свою любовь, я не заслуживаю ее и недостойна вас. Я не могу ответить на нее. Забудьте меня, найдите другую женщину, достойную вашей любви.

— Я никогда не смогу забыть вас, ведь вы знаете…

— Тем не менее вы должны постараться сделать это, — ответила я. — Нет ничего на свете, что оставило бы такой острый след в памяти. Будьте благоразумны, сэр, я уверена, что через неделю-две вы будете вспоминать о прошлом как о необдуманной глупости и, возможно, даже жалеть о том, что совершили этот поступок.

— Жалеть? Вы пытаетесь убедить меня в обратном! Неужели вы не можете понять, что моя жизнь без вас — ад, что, может быть, сейчас передо мной приоткрылись ворота рая, а вы хотите оказаться ангелом с огненным мечом, запрещающим войти в этот рай?

— Умоляю вас, сэр, оставьте меня! Дайте мне уйти и… постарайтесь забыть все это! — со слезами на глазах воскликнула я. Мне вдруг вспомнилось лицо Фреда, когда он так же просил меня, умолял стать его женой. И я промолчала! Я не ответила человеку, которого любила, мысли о котором не давали мне покоя ни днем, ни ночью. Я променяла это счастье быть рядом с ним на беззаботную, но полную подобных происшествий, жизнь у тетки! Моей руки просил мой возлюбленный, который не получил утвердительного ответа, и той же руки домогается какой-то малознакомый мне человек, самонадеянный аристократ.

— Прошу вас, уйдите, — повторила я, отворачиваясь от него.

— Я уйду отсюда лишь тогда, Лолиана, когда вы прямо ответите мне. Вы пойдете за меня замуж? Клянусь, вам никогда не найти такого мужа, который…

— Нет! — воскликнула я, совсем потеряв самообладание. — Нет, нет, мистер Генри, не вынуждайте меня впадать в то отчаяние, которое я вот уже несколько дней гоню от себя. Не обращайте больше внимания на меня. Не жалейте обо мне, ради бога, уйдите!

Я больше не могла сдержать слез. Я закрыла лицо руками и зарыдала. Сразу же после этого я сделала то, что следовало сделать ему, — я выбежала из комнаты. Закрывшись в своей спальне, я бросилась в кресло и, как говорят, выплакалась всласть. В конце концов, приняв решение, я убедилась мысленно, что смогу выполнить его, и, немного успокоенная, улеглась в своей кровати, позабыв обо всем, что могло бы взволновать меня или расстроить.

ГЛАВА X

НАСИЛЬНЫЙ БРАК

На следующий день к нам прибыли гости — мистер Томас собственной персоной и его жена Элизабет. Мне ужасно не хотелось никого видеть, поэтому я послала Фанни сообщить тетушке, что у меня по-прежнему болит голова. Миссис Стонер была недовольна, так сообщила мне Фанни; они сидели вдвоем в гостиной и разговаривали — мистер Стонер и тетка.

— Госпожа хотела вас видеть, мисс, — добавила моя горничная. — Лучше бы вам пойти.

Минуту поразмыслив, я решила и вправду ненадолго спуститься вниз; подойдя к двери, я уже взялась было за ручку, как вдруг странные слова тетки заставили меня остановиться.

— Что ж, — донеслось до меня из голубой гостиной, — раз ее нет (она имела в виду меня), то я бы хотела тебе кое-что сообщить. Дело в том, что я выдаю ее замуж. Мне казалось, что известие должно было дойти до тебя. Это одна из лучших партий, на которые эта девчонка могла бы рассчитывать, находясь в теперешнем ее положении. Тот, чьей женой она станет, хорошего рода и богат, а его образ жизни и вкусы говорят даже больше, чем нужно. Впрочем, ее дальнейшая жизнь меня мало интересует. Речь идет о Генри Кларке.

Пока она произносила эту речь, я старалась прийти в себя после ее первых слов. О ком идет речь? Обо мне? Я ничего не могла понять. Неужели меня выдают замуж без моего ведома? Нет, это просто невозможно!

— Ей скоро минет девятнадцать лет; минет также девятнадцать лет, как она живет в этом доме. Впрочем, ладно, я не буду отклоняться от главного. Ты прекрасно знаешь, почему так поспешно возникло это соглашение о браке. Кроме причины, которая тебе известна, я добавлю, что она будет теперь наконец-то пристроена. А в дальнейшем я постараюсь как можно реже встречаться с ней. И теперь я надеюсь, что ты, Томас, перестанешь вести себя так, как прежде, и оставишь меня в покое. Боже мой, сколько мне пришлось сил затратить на твое воспитание!..

— Ну ладно, мама, — услышала я голос мистера Томаса. — Давайте не будем об этом.

— Ах, Томас, да ты ведь благодарить меня должен за то, что я еще ничего не говорю Элизабет о твоих похождениях! А впрочем, она и сама, наверное, догадывается!..

— Мама! — донесся ответ. — Скажите лучше, нельзя ли как-нибудь по-другому уладить эти дела?

— Что ты имеешь в виду?

— Ну… Нельзя ли найти другой способ поправить наши доходы?

— Боже мой? Зачем же? Откровенно говоря, я не вижу иного способа. Да что с тобой? Я, напротив, стараюсь как можно быстрее избавиться от нее. Что же, ты думаешь, мне легко достается ее присутствие здесь?

— Ну, а согласен ли этот… Генри?

— Ну, разумеется. Неужели это трудно понять? Вчера вечером он сам просил у меня руки этой девчонки, и я, конечно, дала согласие без всяких разговоров. Мне кажется, слишком долго он решал… Если же…

Я больше ничего не слышала: какой-то туман застлал мне глаза, я покачнулась. Мне стало плохо, голова у меня закружилась, я потеряла сознание и, падая, ударилась головой о пьедестал, на котором стоял бюст какого-то поэта.

Очнулась я в какой-то комнате. Возле моей кровати стояла неизвестная мне женщина и то и дело подносила мне лекарство или воду — я не разобрала. Я попробовала встать; она что-то закричала. Попытка мне не удалась, и я вновь упала без чувств.

Во сне, ибо тогдашнее мое состояние было похоже на сон, передо мной проплывали какие-то смутные образы: в ночной тишине, при тусклом свете лампы (дневного света я почему-то не видела), передо мной проходили тени каких-то людей. Не могу сказать, было ли то наяву или в том же дремотном состоянии, — я ничего не чувствовала.

Дрожащий свет ночника слабо озарял комнату. Полог моей кровати был откинут, я заметила, что в углу кто-то сидит.

— Кто здесь? — произнесла я слабым голосом. Кто-то шевельнулся, и я узнала Фанни.

— Вы уже пришли в себя? — улыбаясь, спросила она меня. — Наконец-то!

— Который сейчас час? — спросила я.

— Теперь уже полдень, — отвечала она.

— Отчего же так темно?

— Шторы задернуты, мисс.

— Фанни, дай мне одежду, мне необходимо…

— Что вы, мисс, нельзя! Доктор не велел.

— Доктор? Какой доктор?

— Доктор барыни.

— Разве я больна? Давно?

— Уже неделю, мисс.

— Как? Неужели? А мне показалось, что я…

Я замолчала, стараясь собрать свои рассеянные мысли. Со мной что-то случилось, но что именно? Я не могла вспомнить. Фанни все еще стояла передо мной, ожидая приказаний. В это время раздался снизу глухой шум.

— Что это? — спросила я.

— Кто-то поднимается сюда. Наверное, доктор.

Действительно, дверь вскоре отворилась, и в комнату вошел теткин доктор. Он сел подле меня, пощупал мой пульс и объявил, что все в порядке. Затем попросил бумаги и чернильницу и, после того как Фанни все принесла ему, написал рецепт и снова вышел. Горничная побежала вниз, чтобы рассказать о моем выздоровлении.

Я еще не могла ни о чем думать. Мои мысли словно заплетались друг за друга или убегали куда-то вдаль, так что я никак не могла думать о чем-то определенном.

Вскоре явилась Фанни и сообщила, что тетя и мистер Генри чрезвычайно рады моему выздоровлению и обещали зайти перед обедом. Услышав имя гостя, я вспомнила мгновенно все, мне стало страшно.

— Знаешь, Фанни, — сказала я, — тетка выдает меня за мистера Генри.

— Да, мисс, все в доме уже знают об этом, потому что приготовления идут уже давно.

— Боже мой! — простонала я.

— Да что вы, мисс, не нужно печалиться! Мистер Кларк богат, красив, так прекрасно воспитан, он всем понравился. Ведь это даже прекрасно!

— Неужели тетка не переменит решения?

— Да зачем же, мисс? К тому же она разгневана на вас.

— За что?

— Вы бредили, мисс, когда болели, и то и дело повторяли имя какого-то Альфреда. Госпожа-то и нахмурилась.

— Альфред! Боже мой! — воскликнула я с ужасом. — Я бредила, я говорила про него? И она слышала?

— То-то и беда! — отвечала она.

— А что с ним? Где он? — спросила я.

— Кто?

— Фред!

— А я почем знаю? Да кто же это?

Фред, боже мой! Что он сейчас думает? Две недели я не могла его видеть из-за посещений моего будущего мужа, целую неделю я болела, и теперь — конец, конец!

Я металась по подушке, пока Фанни не заставила меня что-то выпить. Выполнив ее просьбу, я почувствовала какую-то необычайную тяжесть в голове; закрыв глаза, я вскоре предалась более спокойному сну, нежели дремота во время болезни.

Первое, что я увидела, открыв глаза, был холодный взгляд тетки. Я хотела ей улыбнуться, но не смогла. Суровый взгляд миссис Стонер поразил меня, и беспокойство овладело мною. В это время из-за полога шагнула какая-то тень. Я с усилием, подняла голову и вдруг узнала мистера Генри. Теперь его облик был мне противен. Я снова опустила голову на подушку и закрыла глаза. Фанни сказала, что я хочу уснуть, и все вышли потихоньку из комнаты, кроме служанки, которая снова села в свой угол.

На следующий день я чувствовала себя совершенно разбитой, но тем не менее я встала и самостоятельно оделась, улучив минуту, когда не было Фанни. Спускаясь по лестнице, я старалась не шуметь: мой бледный вид мог испугать кого угодно. Открыв дверь в гостиную миссис Стонер, я застала хозяйку в кресле. Войдя к ней, я поздоровалась.

— Сядь, — сказала мне она. Я села. — Мне необходимо поговорить с тобой.

— Я слушаю вас, тетя, — сказала я с трепетом, зная наперед, о чем будет идти речь.

— До нынешнего дня ты была хорошей девушкой, Лили, я же, со своей стороны, старалась заботиться о тебе, как заботится тетка о своей племяннице, даже больше того — я старалась, чтобы мой дом смог заменить тебе все.

— Да, тетя, — ответила я.

— И я надеюсь, что ты благодарна мне за заботу о тебе.

— Ваша любовь дороже мне всего на свете, — со слезами на глазах отвечала я.

— Я рада за тебя. Если ты не станешь мне прекословить, Ли, ты сможешь сохранить мое благословение на всю жизнь.

— Мне бы хотелось этого, тетя.

— Хорошо. Скажи-ка, Ли, нравится ли тебе наш новый знакомый — мистер Генри Кларк? — словно гром прозвучали слова тетки.

— Мне? — Я старалась оттянуть роковую минуту.

— Да. Подумай и ответь, Ли.

— Н-не знаю, тетушка. Как вам будет угодно.

— Прекрасный ответ. Я очень рада, милая, что ты такая послушная, — ответила тетка. — Так вот, Ли, он очень милый молодой человек, прекрасно воспитан и всеми уважаем. Ты должна полюбить его, Ли, он, несомненно, достоин того, — насмешливо сказала она. — И назвать своим супругом.

— Как это? — воскликнула я, весьма пораженная резким изменением ее тона.

— В чем дело?

— Я не ослышалась, тетя? — спросила я, стараясь сдержать слезы.

— Нет, — отвечала она с явным раздражением, — твоим мужем станет мистер Кларк.

— Но я его вовсе не люблю, тетушка!

— Ну, так и что же? Полюбишь, моя милая, раз я велю тебе.

— Но, тетушка…

— Не спорь, Ли! — резко возразила она. — Я вовсе не шучу с тобой. Уж я знаю твой нрав, ты очень любишь грубить старшим и спорить с людьми, которые, несомненно, лучше тебя знают, как нужно поступать, и которые старше тебя! Так решено. Слушай меня и моего совета и решения, ты пойдешь с ним к алтарю, потому что… Что это с тобой, милая моя? Ты плачешь? Бог мой, убиваю я тебя, что ли? Какова же причина лить слезы? У тебя будет обаятельный супруг, твое сердце будет отдано ему. Право же, можно подумать, что у тебя отнимают жизнь!

Я постаралась успокоиться, зная, что тетка не переносит слез, тем более — моих. Напрасно! Они градом лились по щекам.

— Я ненавижу плачущих! — раздраженно проговорила тетка. — Ты же знаешь! Поди в свою комнату. И, если имеешь мне что-то сказать, помимо возражений, я жду тебя вечером в голубой гостиной.

Я встала, сделала реверанс и убежала в свою комнату. Через секунду вошла Фанни и принялась меня успокаивать. Она уверяла меня, что, какова бы ни была причина моего горя, она не стоит таких страданий. Еле вырвавшись, я выбежала из дома и что было духу пустилась через двор к воротам. Но силы покидали меня с каждой минутой. Едва добежав до кухни, я упала и вновь потеряла сознание.

Нанси, которая увидела меня в окно, уложила меня на своей кровати и ухаживала за мной до тех пор, пока я не пришла в себя.

— Нанси, где я? — спросила я, не в Силах соображать.

— Ох, Лола, Лола! В кухне ты, у меня! Бедняжка, бежала через двор — да так и свалилась прямо посреди дороги.

— Нанси, помоги мне встать… — прошептала я.

— Куда еще? — воскликнула она.

— Мне… мне необходимо… я должна увидеть его, Нанси, я должна! — бормотала я, хватая и судорожно сжимая ее полную руку.

— Эх, Лили, что ты раньше думала-то? — качала головой она.

— Раньше… я не могла, Нанси, не могла! Пусти меня, помоги мне встать! Я должна знать, где он, я должна все объяснить ему!

— Лежи, не беспокойся о нем. Он все знает.

— Кто? — встрепенулась я, словно сбрасывая с себя сонливое состояние.

— Кто же, как не Альфред Темпль твой, — произнесла она.

— Альфред, — прошептала я. — Где он? Что с ним?

— Лежи, лежи, иначе ничего не скажу.

Я покорно легла, но волнение охватывало меня: я вся пылала.

— Нанси, скажи, где он? — Я заплакала. Ей, по-видимому, стало жаль меня. Она погладила рукой мои волосы и мягко посмотрела на меня:

— Не бойся, девочка моя, он знает все. Я все рассказала ему.

— Все? — спросила я. — Он знает, что тетка взяла меня обратно?

— Да.

— Он знает, что я не настоящая ее племянница?

— Да, Ли.

— Ты сказала ему, что меня выдают замуж?

— Да, Ли.

— И что… он?

— Ах, Ли, он так побледнел, так побледнел! Вот-вот расплачется. “Да? — говорит. — И она согласна?” “Что же, — говорю, — ей делать-то? Такова теткина воля. Да и зачем ей отказываться? Мистер Генри богатый человек, красивый, хороший. И чего же она должна отказываться?” А он стоит такой бледный, так дико смотрит на меня. “Я, — говорит, — понимаю. Думаю, что она будет счастлива с богатым и знатным мужем”.

— Как? Он так и сказал? — воскликнула я.

— Так и сказал.

— Не может быть, Нанси! Не может быть! Он не мог так сказать! Не мог!

— Воля ваша, Ли, я не взяла греха на душу соврать.

— Нанси! — с горечью воскликнула я. — Неужели он даже не возражал? Так и ушел, ничего не сказав?

— Да, Ли, так и ушел.

— Значит, он не любит меня! — с диким отчаянием в голосе воскликнула я.

— Не знаю, мисс. Мне кажется, наоборот. Видели бы вы его, — не сказали бы так! Он ушел отсюда сам не свой, бледный как смерть! Я напугалась, не натворил бы чего, и из опаски послала за ним, чтоб спокойно до дома дошел, мальчишку.

— Когда? Когда это было?

— Да вчера и было. Вечером пришел…

— Пришел? — наконец поняла я. — Как — пришел? Просто так взял и пришел?

— Ну да.

— Прямо к тебе?

— Прямо ко мне.

— Как же так? И что ты сказала ему?

— Да что сказала? Всю правду и сказала. Говорю, наша Лолиана — барыня, то просто случайность была, что она здесь работала. Все и рассказала, как есть. Он пришел — да давай меня просить: проводи да проводи меня к ней. Мне необходимо увидеть ее… Совсем как ты.

— А почему он пришел с этим к тебе? Почему именно к тебе? — недоумевала я.

— А к кому же еще?

— Почему бы, например, не к Фанни или к Джейн?

— А что ему с них? Разве он их знает?

— А разве тебя он знал? — спросила я.

— Конечно, Ли! Он ведь меня встретил тогда, во дворе, да и давай расспрашивать о тебе. Я, говорит, девушку одну люблю. Она у вас помощницей работает. Где она? Могу ли я видеть ее? Я говорю: нет ее. А сама-то вспоминала, как ты мне соусы портила и ватрушки жгла, да и поняла, в чем дело.

— Так это давно было?

— Давно. Месяц назад. Как раз в тот самый день, когда вы на бал ездили, Ли.

— Значит, он все знает обо мне?

— Значит, знает.

— Нанси, почему же ты не провела его ко мне?

— Что вы, мисс! Могла ли я? Да если бы госпожа узнала, — что было бы с вами, со мной, с ним? Да и зачем это нужно, мисс? Я объяснила ему, что вы теперь снова у барыни живете, теперь у вас жизнь другая…

— Что? Зачем, зачем ты это говорила ему? — воскликнула я. — Что же он ответил? Он ушел?

— Нет, Ли. Он сначала согласился со мной, а потом, через три дня, вернулся и говорит, что — де не сможет спокойно жить, пока не объяснится с тобой. Мне, говорит, необходимо ее увидеть. Что уж тут поделаешь?

— Да, но… Нанси, как мне увидеть его? Он прав, мне нужно с ним поговорить. Очень нужно! Очень нужно!

— Понимаю, Ли, понимаю.

— Ты можешь помочь нам встретиться? Ты знаешь, где он живет?

— Знаю, Ли, да что с того? А, понимаю! Его нужно провести сюда, на кухню, верно?

— Нет, это место неподходящее, нас могут увидеть. Умоляю тебя, приведи его сегодня в сад, туда, на мое любимое место у калитки. Там нас никто не заметит, и… — Я больше не могла говорить: волнение побороло те силы, остатки которых еще теплились во мне; я упала на подушку, едва вновь не лишившись чувств.

— Хорошо, Лили, я выполню твою просьбу, но только завтра — и не раньше. Тебе необходимо подкрепиться. Завтра ты будешь сильнее.

Я не возражала, ибо у меня не было сил возражать. Я дала Нанси уложить себя и заснула крепким сном.

ГЛАВА XI

ДВЕ ВСТРЕЧИ

Еще задолго до назначенного часа я спустилась в сад. Пройдясь несколько раз по цветнику, окружавшему дом, направилась к своей аллее.

Вскоре я ясно расслышала голос Альфреда. Это был действительно он; увидев его раньше назначенного часа, я снова убедилась в его любви ко мне; только чувство влюбленного могло привести его так рано к воротам у старых кленов.

Я стрелой побежала к нему. Он ждал с той стороны.

— Вы здесь! — прошептал он.

— Альфред!

— Я пришел… я прибежал, потому что вы хотели меня видеть.

— А вы… не хотели бы меня видеть? — спросила я.

— Выслушайте меня, дорогая, — сказал он, — мне нужно кое о чем спросить вас. Надеюсь, вы позволите?

— Конечно, Фред.

— Когда предполагается ваша свадьба?

— Я ничего не хочу скрывать от вас, Фредди, — вздохнула я. — Вчера вечером тетка сообщила мне об этом. Тетушка говорит, что не пройдет и недели, как церемония состоится.

Тяжкий вздох вырвался из его груди, и он остановил на мне долгий и грустный взгляд.

— Да, — тихо сказал он, — вы так спокойно произнесли эти слова, даже не догадываясь о том, какое действие произвели они на меня. Сейчас вы, сударыня, произнесли мне мой смертный приговор. Знаете, Лолиана, когда я впервые услышал об этом из уст Нанси, я собрал все свои силы, чтобы сдержаться. Может быть, я побледнел, но во всяком случае я постарался сдержать себя. Кажется, не сделал ничего предосудительного. Через пять минут я ушел. Я был оглушен этим известием. И вот я здесь, Лолиана. Теперь ответьте мне, моя жизнь и смерть зависит от вашего ответа: что вы думаете делать?

Я опустила голову. Будучи совершенно подавленной, я чувствовала муки совести, но давнее напоминание Фанни, что я должна быть благодарна тетке за то, что она вырастила меня, заставляло меня думать о другом.

— Что же я должна делать, Фред?

— Вам… Ах, простите, я ведь теперь совершенно не знаю, как называть вас. Сударыня…

— Что? — воскликнула я, вспыхнув. — Как ты говоришь?!

— Лолиана, — немного смутившись, продолжал он, — я не знаю, могу ли я давать вам советы, когда вы стали госпожой.

— Я не госпожа, Фред, и ты ведь знаешь это. Я требую, чтобы ты называл меня по-прежнему.

— Хорошо.

— Так что же я должна делать? — прошептала я.

— Скажите мне откровенно, вы любите этого человека? — спросил он.

— Кого? Вас?

— Нет, того человека, за которого вас хотят выдать замуж.

— Я люблю тебя, — ответила я, глядя ему прямо в глаза.

— Это правда? — прошептал он.

— Ты же знаешь! — слегка раздраженно ответила я. — Ну, говори же, говори: что я должна делать?

— И вы действительно хотите бороться против судьбы и отвечать ей ударом на удар?

Я вздрогнула и с испугом посмотрела на Фреда.

— Что вы называете борьбой? — спросила я. — Разве могу я нарушить приказание тетки?

— Но ведь она не тетка вам!

— Да, но она воспитала меня и не дала умереть. Она дала мне благословение и теперь требует платы за свою заботу. Это невозможно.

Он вздрогнул.

— У вас слишком благородное сердце, чтобы не понять меня, Альфред, — продолжала я. — Разве я могу поступить иначе?

— Зачем же вы спрашиваете об этом у меня? — вдруг бесстрастно сказал он. — Я плохой судья в этом деле.

— Но что, вы не можете мне посоветовать? — с отчаянием спросила я. — Отвечайте же! Дайте мне совет: что же я должна была именно делать?

— Вам надо было бы отвергнуть эту затею.

— Но как?

— Но если вы не любите его, вы должны были сказать тетке, что не можете жить с нелюбимым мужем, что, если он вам противен, — то это вдвое хуже.

— Фред, я не говорю о нем ничего плохого.

— В таком случае, вам нужно было бы сразу сказать тете о том, что вы согласны, — продолжал он холодно.

— Но я не согласна! Я люблю тебя! Тебя!

— Меня? — спросил он, словно стараясь скрыть свое волнение. — Вы любите меня?

— Ты смеешь спрашивать! Это бессердечно! Вы не раз слышали это от меня. Отчего я должна была разлюбить вас?

— Да, Ли, но все это — слова. А на деле… — с горечью продолжал он. — Вы хотите стать женой другого. Вы отказали мне, но согласились на брак с другим человеком. Конечно, в чем-то я понимаю вас. Ведь он богач…

— Замолчи! — оборвала его я. — Это жестоко! Это грешно для вас — сомневаться в моих чувствах.

— Но вы… Ведь вы не согласились бы стать моей женой… — с некоторой надеждой в голосе сказал он.

— Я повторяю вам! Это бессердечно! Если бы я могла избавиться от этого человека, которого тетка так безжалостно навязала мне, то я… Я согласна…

— Да, но вы еще не избавились от него, и это вряд ли возможно, — после некоторой паузы сказал Альфред. — Что, если ровно через неделю тетка велит вам одеваться и ехать под венец?

— О! Я скорей умру, чем позволю, чтобы…

— Умрете? Зачем же, уж лучше…

— Фред! Скажешь ты, наконец, что делать?! — воскликнула я со слезами. — Я не вынесу этого!

— Лолиана, если вы любите, вы должны быть твердой, как скала.

— Но как? Я не понимаю! Я не могу, и я действительно обязана тетке своим воспитанием, своей жизнью. Она так добра была со мной в последнее время…

— Ну, еще бы! Особенно в последнее время, когда решила отослать вас подальше, с глаз долой. Наверное, она для того и вернула вас, чтобы выдать повыгодней замуж и иметь от этого хороший доход.

— Фредди!

— Лолиана, — сказал он, протягивая руки сквозь железные решетки садовых ворот, — дайте мне вашу руку, дайте ее в доказательство того, что вы не сердитесь на меня и в знак того, что любите только меня… Слушайте же, — добавил он, судорожно сжав мою руку. — Я свободен, в отличие от вас, которую ежеминутно тиранит чужая тетка…

— Мне страшно, — сказала я.

— Будьте моей женой, — продолжал он, — я отведу вас к моей матери, она достойна быть вашей матерью. Я, конечно, не могу возместить вам роскошь и богатство, какое имеет мистер… как его? Гарри, что ли? Но я знаю: ваша жизнь должна быть свободной, вы — вольная птица, и никакая золотая клетка не удержит вас. Я клянусь, что буду всю жизнь беречь вас и лелеять, потому что я люблю вас, Лили, как никто другой. Бежим со мной…

— Я так и думала, — с горечью ответила я. — Это невозможно.

— Почему?

Я молчала.

— И вы примете свою долю, покоритесь судьбе и даже не попытаетесь бороться с ней? — спросил он, снова помрачнев.

— О боже! — выдохнула я.

— Так, вы любите его! Ну что же, повторяю вам, Лолиана: вы совершенно правы. Конечно, вам куда лучше будет жить вместе с нелюбимым, но зато богатым и знатным мужем, который, быть может, и сам не любит вас!

— Нет, не продолжай! Прошу тебя, молчи!

— Лолиана, я знаю вас уже столько времени; с того дня, как я узнал вас, все мои надежды на счастье были построены на вашей любви. Настал день, когда вы сказали, что любите меня. Я мечтал о будущем, я надеялся, что вы будете моей. Однако счастье, которое мне чудом удалось поймать, мне удержать не удалось.

— Но как мне избежать этого? Неужели нет никакого другого пути, чтобы…

— Лолиана, люди говорят: за двумя зайцами погонишься, ни одного не поймаешь. Вы должны побороть себя, вы не должны бояться гнева вашей тетки.

— Я не боюсь, — более твердо и уверенно сказала я.

— Значит, вы попробуете? Значит, вы откажетесь? Я надеюсь на вас, Лолиана, — с волнением сказал он.

— Я постараюсь.

— Вы обещаете?

— Знайте, что я сердцем и душой принадлежу вам, — сказала я, вытирая слезы.

— Вы будете моей женой, Лолиана?

Я молчала довольно долго. Я решалась. Я вспоминала все хорошее, что сделала для меня тетка, я вспоминала ее обращение со мной, я представляла себе будущее, жизнь рядом с любимым человеком, и довольно долго в моей душе боролись два чувства — чувство благодарности и любовь.

— Я буду вашей женой, Фред, — сказала я наконец. — Я уйду за вами, я оставлю все. Я готова пожертвовать ради вас всем. Тетка проклянет меня, я знаю ее… послушайте, Альфред, если мне под каким-то предлогом удастся отсрочить свадьбу, то вы подождете, да?

— Клянусь вам: да. Но поклянитесь, что если вас даже силой потащат к священнику, вы ответите отрицательно, чем бы вас ни запугивали, как бы ни проклинала вас тетка.

— Клянусь вам в этом. Клянусь самым святым, что есть для меня на этой земле!

— Но что, если к вашим просьбам останутся глухи? Что, если от вас потребуют немедленного согласия?

— Тогда, Фреди, я ведь поклялась вам. Я вам сказала…

— Но, Лили, как же я обо всем узнаю?

— Через кухарку Нанси.

— Понимаю.

— Боже мой! Знали бы вы только, насколько ненавистен мне этот брак! — воскликнула я, улыбнувшись ему.

— Спасибо, милая Лолиана! Значит, все решено? Вы не измените своего решения, ведь нет?

— Нет, — сказала я.

— Я люблю вас всем сердцем!

— До свидания, до свидания! — выдохнула я, чувствуя, что держусь на последнем дыхании.

— До свидания!

— Уходите же, — прошептала я, видя, что он и не думал двигаться с места. — Прошу вас!

— Вы, правда, не любите его? — спросил он.

— Кого?

— Мистера… как его? Роберта, что ли?

— Боже мой! Вы еще сомневаетесь!

— Благодарю вас, моя любимая! До свидания!

Я с трудом высвободила свою руку, но он снова схватил ее и поднес к своим губам.

Когда он скрылся за поворотом, я упала на скамью и долго сидела так, слушая, как затихает хруст песка под его шагами. Прислонив голову к железным прутьям, я закрыла глаза и безмолвно думала о предстоящем разговоре с теткой.

— Отчего же вы не пошли со своим любимым? — услышала я чей-то сухой насмешливый голос.

Я сделала усилие — повернулась и открыла глаза. Передо мной стоял с презрительной улыбкой мистер Стонер собственной персоной.

— Как видите, судьбе угодно, чтобы я уже дважды застиг вас на одном и том же месте. Вы чего-то испугались? Чего? Неужели меня?

— Да, — с раздражением сказала я, — и я хотела бы попросить вас, если уж вы не можете бросить шпионить за мной, не появляться столь внезапно.

— Я с трудом верю таким словам! — насмешливо продолжал он. — Вы, которая так яростно доказывала в прошлый раз, что не боится меня, вдруг снова испугалась моего появления сегодня. А где же ваши фиалки или незабудки, — что вы там собирали? Ах, кажется, маргаритки!

Я гневно взглянула на него. Этот человек стал мне ненавистен; однако мой взгляд ничуть не смутил его.

— А все-таки жаль, что вы остались здесь. Ваша тетя вновь будет пытать вас и насильно выдавать замуж, а вы… Ваша душа, я знаю, будет стремиться вверх, туда, к своему любимому, в его грязную бедную избушку, не правда ли? Мне искренне жаль вас.

— Я благодарю вас за сочувствие, — ответила я, вставая, — однако я вовсе не нуждаюсь в нем.

— Да? Отчего же? Я думал…

— Думал петух, но попал в кастрюлю! — вспылила я и попыталась пройти. Он загородил мне дорогу. — Пропустите меня.

— Куда же? Ведь он ушел.

— Мистер Томас, этот случай очень заметно отличается от того, и я не собираюсь тратить время на пустую болтовню с вами.

— Отчего же на пустую? Право же, вы меня обижаете, мисс Лолиана. Могу ли я для сравнения взять хотя бы пример с вашим Альфредом? В рамках вежливости, чтобы не обидеть вас, я буду называть его так. Мне очень досадно: вы, разговаривая с ним, потратили почти час, а мне не можете уделить и пяти минут.

— Что же, я готова вас выслушать, но только по делу, а не тратя попусту время.

— Ну вот, теперь вы меня успокоили. Ведь я только что имел счастье убедиться, что вы не считаете слова любви простой болтовней.

— Так, о чем вы хотите со мной говорить? — в нетерпении сказала я, почти не слушая его.

— О любви.

— О чем?

— О любви.

— О чьей любви?

— Вообще-то я хотел говорить о своей любви, но, если вы хотите, я охотно потолкую с вами и о вашей.

— Благодарю вас, сударь, но я сегодня не расположена говорить на эту тему.

— Позвольте вам не поверить, мисс! Почти час, повторяю вам, вы безустанно говорили с Альфредом о любви, почему же я — особенный?

— Вы ошибаетесь, сэр. Особенный — это тот человек, с которым я говорила о любви, а вы, в данном случае, ничем не отличаетесь от остальных.

— Вот потому со мной вы не затрагиваете этой возвышенной темы?

— Повторяю вам, сударь, на эту тему можно говорить только с одним человеком.

— Я с вами не согласен.

— Разве это не так?

— Нет.

— Почему же?

— Хотя бы потому, что я, например, говорил о любви сначала с вами… помните?.. — затем с моей женой, то есть с мисс Элизабет… и вот теперь, уже в третий раз, я вновь возвращаюсь к этой теме, увидев вас.

— Вы не поняли меня, сударь. Я говорю, что лишь с одним человеком можно потолковать о своей любви, которую он разделяет и понимает. Такой человек, как правило, бывает один.

— Вы не правы, — насмешливо продолжал он, — таких много.

— Но я имею в виду только первую любовь, чистую, настоящую… именно ту любовь, которая не имеет корыстных или каких-либо других целей.

— Вы верите в такую любовь?

— Я знаю, что она есть.

— Вы, наверное, основываетесь на том случае, свидетелем которого я только что был. Говорю вам, эта любовь пройдет, она не вечна, вы еще узнаете множество видов этого чувства и все их испробуете.

— Вам не идет роль прорицателя, — в свою очередь, насмешливо ответила я.

— Предположим, но я говорю вам, что иначе не может быть. Любовь — словно куб, у которого множество граней, разных граней различных оттенков и размеров. Вы еще молоды и представляете себе одно возвышенное чувство в виде шара, у которого, конечно, есть свои светотени, но который не имеет граней. Прожив еще лет пять, вы убедитесь, что значит любить и наслаждаться этим чувством в полной мере. Я сказал — лет пять, но — я уверен: вам, с вашей красотой, придется понять все, что я говорю, значительно раньше. Ваша первая весна с цветами и стихами пройдет, вы забудете это чувство. Вскоре вас настигнет другая страсть, также относящаяся к разряду любовного чувства, но уже с некоторыми изменениями. Ваша жизнь будет словно калейдоскоп: сейчас вы созерцаете одну блаженную картинку, не успели оглянуться, а она сменилась, и вы уже любуетесь новой. Вариантов много, их порою не успеваешь даже разглядеть, но их обязательно испробуешь за недолгую жизнь.

— Зачем вы говорите мне это? Взгляды на жизнь у людей различны, и, несмотря на это, я не ставлю ваше мнение о чувствах на первое место. Его можно отвести в конец, если не выкинуть вообще. Вы поверхностно судите о любви.

— Нет, Лолиана, я, напротив, знаю, что это такое, и потому рассуждаю, основываясь на этом. Вы не верите мне сейчас, но вскоре… быть может, однажды вспомнив этот разговор… поймете, кто из нас был прав.

— На каком основании вы утверждаете, что знаете больше меня?

— На основании увиденного и услышанного мной во время моего пребывания в других странах.

— Тем более. Значит, у меня больше шансов утверждать, что я знаю больше и лучше, чем вы. Вы жили так долго в других краях. Быть может, их традиции и устои позволяют любить поверхностно, но я знаю, что душа англичанина…

— Душа англичанина ничем не отличается от души француза или немца. Неужели все страстные души съехались внезапно в одну страну, на берега Британии? Нет, мисс Лолиана, вы должны согласиться, что потерпели поражение здесь.

— Зато я твердо убеждена в другом — в том, что вы, несмотря на свою молодость, рассуждаете о своих теперешних чувствах и желаниях, словно старый отживший старикашка. Вы лишь на пять лет старше меня, а говорите так, словно прожили целую жизнь.

— Нет, моя жизнь все еще впереди, но чувства, то есть определенное начало этих чувств, моя душа уже испытала, именно это и дает мне основание утверждать: я знаю немногим больше вас вообще, но в отношении любовном я перед вами — просто ученый.

— Я никогда не поверю вам, ваша теория мне чужда, и я никогда не разделю ее. Но даже если дело обстоит так, как вы говорите, то я предпочитаю оставаться внизу и не выбираться в ученые и знатоки. До свидания!

— Куда вы, мисс Лолиана?

— Разве наш разговор о любви еще не окончен? — в свою очередь, удивилась я.

— Конечно, нет. Это было всего лишь вступление, а первая часть еще и не начиналась.

— Ну, если первая часть будет продолжаться в том же духе, что и вступление, — ответила я с некоторым раздражением, — то я сразу же отказываюсь от подобной сцены.

— Нет, успокойтесь. Первая часть — да и вторая, я думаю, тоже, — совершенно не будут похожи на вступление. При вступлении читателей подготавливают к ожидающему их впереди, а в основе лежат сами события; так вот, теперь начнутся события. Хотя исход их все-таки может быть трагическим — для одного из главных героев или же для обоих… — это смотря как поведет себя главная героиня, — поспешно добавил он.

— Хорошо, мистер Томас, но только прошу вас: давайте отложим эту первую часть на другой день. На завтра, например. Я устала и больна, мне необходимо отдохнуть, иначе, я чувствую, силы оставят меня.

— Нет-нет! Прошу вас, одну минуточку! Это недолго, смотря как вы ответите!

“Ну что же, господин Упрямец, — подумала я, — я еще найду способ вас усмирить. Я, кажется, уже догадываюсь, о чем пойдет речь, и подумаю, как бы отомстить вам за ваше шпионство и наглость вперемешку с упрямством”.

— Скажите: как ваша болезнь? Простите, я совсем забыл об этом. Вы уже оправились? — спросил он, усаживаясь на скамью рядом со мной.

— Благодарю вас, сударь, все прошло; я теперь чувствую себя лучше.

— А вы помните наш разговор в ту ночь? — Он резко переменил тему.

— К несчастью, да, сэр, — отвечала я.

— И о чем я вас спрашивал? О чем мы говорили?

— Если я не ошибаюсь, то об одной из граней любви, — презрительно ответила я, отвернувшись.

— Я очень рад, что вы поняли мои слова. Мне это лестно. Сегодня, сейчас я хотел бы поговорить с вами о ней же.

— Как, сударь? Но ведь вы женаты! — воскликнула я, изображая удивление на своем лице.

— Да, но что ж с того? — невозмутимо продолжал он. — Каждый человек вправе иметь мечты, и я ничем не хуже других…

— Простите, но я не понимаю вас.

— Я хочу сказать, что я, как и многие, лелею одну мечту, забывая обо всем на свете.

— В том числе о своей жене?

— Да, и о ней.

— Значит, ваша мечта вовсе не связана с интересами вашей жены?

— Вы угадали.

— Мне, право, жаль миссис Элизабет. Чего же не достает вам в вашей жене? Отчего такая неприязнь к ней?

— Разве я сказал, что это неприязнь? — спросил он. — Просто с нею никак не может быть связана моя мечта. Бетти — красивая кукла, которая слишком много думает о роскоши и слишком мало — о своих делах.

— Недурного вы мнения о своей жене, — сказала я с презрением и насмешкой.

— Да, но зато все это верно. А теперь войдите в мое положение, и вы поймете, что я не могу беззаботно отдаваться “мирским утехам” и семейному счастью; на этой почве и родилась моя мечта. Что ж с того, если я женат? Разве я не могу любить? Если брачные узы сковывают меня по рукам и ногам, то душа моя все-таки может оставаться свободной и стремиться к тому, что ей ближе: любить, чувствовать. Не думайте, что она уже отжила свое, она еще способна переродиться, в ней живут чувства и, как говорится, кипят страсти. И ваш образ, такой прекрасный, такой неземной, способен взволновать сердце и пробудить любовь. Вами можно восхищаться. Когда я вас вижу, то чувствую, что мое сердце начинает усиленно биться, оно расцветает и способно вновь полюбить. Мало того, вы не поймете, но я просто пылаю этим огнем, который вы разожгли во мне. Это — тайна моего сердца; вы видите, я открыл ее вам, потому что надеюсь на вашу доброту, я знаю, что вы смилуетесь надо мной и пошлете мне свое расположение. Чудное создание! Ответьте же мне: что меня ждет теперь? Должен ли я страдать, мучиться, или вы будете столь благосклонны, что пожалеете меня? Что я испытаю в дальнейшем: блаженство или бездну горьких мук? Какая судьба постигнет меня?

— Пылкое признание… — усмехнулась я. — Однако ваша речь, сударь, несколько неуместна. А я-то думала, что вы, женившись, обрели крепкую броню и больше не способны разбрасывать свои стрелы страсти налево и направо.

— Я тоже так думал поначалу. Женившись на мисс Дин, я думал, что ее любовь и ее ласка способны будут погасить во мне ту любовь, которую я испытываю к вам. Но она, по-моему, не способна на это. Напротив, ее беззаботность… жизнь с ней еще более убедила меня в том, что я ошибся, выбрав себе жену и тем самым отрезав себе путь к достижению своей цели. Убедившись в этом, я попробовал погасить в себе этот огонь, пожирающий душу. Но ваши чары так сильны, что чувства победили рассудок. Простите меня за дерзость, которую я позволил себе в тот вечер; не осуждая меня за это, не забудьте, что виноваты во многом вы сами. Вы столь прелестны, что ваша красота завладела мною навеки, все мои мысли заняты вами одной. Я пробовал заглушить свои чувства, но мои мысли были одни и те же: как прекрасна эта женщина! Больше я не выдержал и теперь вот доверился словам. Если вас тронут мои мольбы и вы каким-то чудом подарите мне свое благоволение, я клянусь вам, что я предан вам до смерти! Клянусь вам, что буду молчать об этой любви и говорить о ней только с вами: ведь мне и самому придется многое потерять при огласке. Не бойтесь. Я люблю вас безумно, мне вы можете доверить вашу честь, не опасаясь ничего. Я приношу вам в дар свое сердце, свою любовь, свою честь, свое богатство.

— Что ж, я все-таки выслушала вас — несмотря на то, что все ваши чувства я поняла уже из первой фразы. Думаю, незачем было разражаться столь длинной тирадой… Так вот: как вам понравится, если ваши слова я передам вашей жене? А как посмотрит на это тетушка, узнав, что ее сын, назвав своей женой одну девушку, хочет соблазнить другую?

— Я верю в вашу доброту. Неужели вы обрушите на меня такие кары за то, что я не в силах победить в себе любовь, за то, что чувство взяло верх над рассудком?

— Впрочем, ладно. Вы должны понять, что другая на моем месте поступила бы гораздо более сурово. Так и быть, я не пожалуюсь ни тете, ни миссис Элизабет. Но, разумеется, с условием: в дальнейшем вы избавите меня от ваших домогательств, — закончила я, поднявшись.

— Как вы безжалостны! Вас не трогают моя любовь, мои страдания! Поймите, вы обречете меня на смерть! Прошу вас, умоляю! Лили, подождите! — Он кинулся за мной.

Вдруг я услышала чьи-то легкие шаги и шорох платья, задевавшего за кусты. Быстро смекнув, в чем дело, я взглянула на мистера Томаса: он ничего не слышал.

— Боже мой! — прошептала я и с тяжким вздохом покачнулась. Мистер Стонер подхватил меня и, не успев опомниться, столкнулся лицом к лицу со своей женой.

— Mon Die! — воскликнула она. — Что это значит, Том? — последовал затем гневный вопрос.

Я не стала дожидаться развязки, “пришла в себя” и, сделав быстро реверанс, убежала с поляны, предоставив мистеру Томасу и его прежней возлюбленной самостоятельно закончить сцену.

ГЛАВА XII

ОБЪЯСНЕНИЕ

На следующий день тетка вызвала меня к себе. Когда я вошла в пышно убранную гостиную, было около десяти часов утра. Я уселась в кресло и решила дождаться тетушки прямо здесь. Вскоре ко мне из спальни тетки вышла ее горничная и сообщила, что миссис Джулия кончает одеваться и сейчас придет. Прошло еще пять минут; дверь отворилась, и вошла тетка в сиреневом атласном платье, повязанном белым шарфом. Лицо ее, как обычно, хранило отпечаток торжественности и величия.

— Доброе утро, тетя, — сказала я, поклонившись. — Вы хотели меня видеть?

— Да, я хотела сообщить тебе… Не знаю, можно ли это назвать новостью, но тем не менее я должна кое-что сказать тебе.

— Хорошо, тетя.

— Что ты подразумеваешь под этим “хорошо”, Ли? — спросила она.

— Дело в том, что я также имею вам кое-что сообщить и надеюсь, что вы выслушаете меня.

— Крайне интересно! Что ж, я выслушаю тебя сразу после сообщения. А оно таково: в четверг состоится твоя помолвка с мистером Генри Кларком.

Я едва сдерживалась, но сумела спокойно выслушать ее “важное” сообщение.

— Что ж, моя милая, теперь я слушаю тебя. В чем состоит твой вопрос ко мне?

— Я отвечу вам, тетя, в двух словах: я не желаю выходить замуж за мистера Генри Кларка.

Тетка буквально чуть не подскочила на месте.

— Да, тетя, — все так же спокойно продолжала я. — Я вижу, вы изумлены? Правда, за все время, что идут разговоры об этом браке, я не воспротивилась вашей воле, не отказывалась. Однако сейчас я убеждена, что должна воспротивиться воле людей, не спросивших моего согласия. И, к тому же, моя пассивность на этот раз была причиной и того, что я как послушная племянница, живущая на средства своей тетушки, старалась подчиниться вашему желанию.

— И что же? — спросила тетка.

— А то, что я старалась изо всех сил, но теперь, когда настало время, я чувствую: несмотря на все мои усилия, я не в состоянии быть послушной. Я старалась, тетя, но мое решение зависит не только от меня.

— Однако!.. — усмехнулась тетка. — Объясни, в чем причина твоего отказа.

— Причина? Я не вижу, тетя, необходимости стеснять себя спутником, которого я не люблю и не могу полюбить, я не могу себе представить, что мне придется мучиться так всю жизнь. Я желала бы сохранить свою свободу и не становиться женой нелюбимого человека.

— Бог мой! Что же тебе не нравится в твоем будущем супруге?

— Прошу вас, тетя, не называйте его моим будущим супругом, ибо он никогда не станет им. Генри Кларк, я не спорю, не отвратителен, не глуп, не противен. Я даже не скажу, что он мне ненавистен, — как человек он, пожалуй, мил моему сердцу. Но и только. Я не люблю его и не смогу полюбить его, даже если стану его женой.

По глазам тетки я поняла, что она злится, но я вовсе не собиралась сдаваться и бросать начатый разговор, зная: подобное дело не требует отлагательств, потому что именно сейчас я как следует подготовила себя к данной теме и, коли начала ее, то просто обязана продолжать.

— Не думаешь ли ты, что, не соглашаясь на этот брак, ты тем самым располагаешь меня к себе? — надменно спросила миссис Стонер.

— Ничуть! Но не думайте, тетя, что я буду несчастной. Напротив, я счастлива. Скажите: чего мне недостает? Люди находят меня красивой, а это уже кое-что значит. К тому же, тетя, закон отнял у вас право принудить меня выйти замуж — ведь, насколько мне известно, я не родная вам. Я благодарна вам, тетя, за все то, что вы дали мне, за мою жизнь, сохраненную вами и мистером Альбером… Который, собственно говоря, и защищал меня от вашего гнева, за то воспитание, которое я — также благодаря ему и вам — получила, за то, что вы вырастили меня. Но сознайтесь, тетя, вы должны были подумать о моих чувствах, о моих желаниях, о моей свободе, наконец, прежде чем приговорить меня к этому замужеству. В конце концов, вы должны были спросить мое мнение о мистере Генри, должны были спросить, хочу ли я вступить с ним в брак. Но вы не сделали этого, тетя, вы подумали, что со мной не стоит и считаться, потому что я ниже вас по происхождению, потому что вы — миледи, а я — неизвестно кто, воспитанница, взятая в ваш дом из милости. Да, это так, но вы позабыли об одном: я — человек, я такой же человек, как и вы, у меня тоже есть свое мнение, свои желания, свои чувства. Вы — я не отрицаю — имели надо мной власть, потому что имели на это права. Но не считаться со мной ни в чем, а в особенности — когда речь идет о моей будущей личной жизни, вы не должны. Именно поэтому я должна сейчас воспротивиться — впервые — вашей воле. Именно сейчас я должна — впервые — сказать вам “нет”, потому что как человек, не как взятая из милости в дом девочка, я имею свои права.

Видя мое (наверняка дерзкое) рассерженное лицо, миссис Стонер не сдержалась и повысила голос. Но, как я уже говорила, мое дело должно было быть закончено. Я не задрожала, я не испугалась, а лишь вопросительно и даже строго посмотрела на нее. Разумеется, это подействовало: тетка тут же овладела собой, укрощенная холодною осторожностью.

— Все это верно, милая моя, — ответила она. — Но что ты скажешь о моем благоволении? Ведь ты сама повторяла: “Я обязана вам жизнью, тетя”.

— Я, тетя, надеюсь на вашу доброту и думаю, что вы объясните мне, почему вы так настойчиво толкаете меня в чужие объятия.

— Да, ты сама превосходно объяснила мне, какие чувства вынуждают такую девушку, как ты, отказаться от предложенного мной замужества, хотя я не вижу здесь ничего особенного. Эта причина мало убедила меня. Но теперь моя очередь сказать тебе, какие побуждения заставили меня настаивать на твоем замужестве.

Я поклонилась в знак согласия.

— Ты права, мне было все равно, как ты будешь жить без меня. Я предложила тебе мужа не ради твоего счастья, потому что я меньше всего думала в ту минуту о тебе. Сказать честно, я вообще о тебе не думала. Мне было просто необходимо, чтобы ты вышла замуж за этого человека. Из некоторых денежных соображений. Ты же любишь откровенность, — добавила она, увидев, как мало-помалу поднимаются мои брови. — Я отвечаю тебе тем же, плачу тою же монетой. Дело обстоит именно так, как я тебе говорю. Не прогневайся, ты сама виновата, Ли. Несколько ночей я не спала, меня обуревали самые отвратительные мысли: я не знала, как мне выпутаться. И в одну прекрасную минуту я вспомнила о тебе. Это был первый раз с того момента, как я выгнала тебя. Людей, моя дорогая, тоже можно использовать как орудие или как предмет; и нет ничего удивительного в том, что я использовала тебя в качестве пешки, будучи сама королем.

Я побледнела как полотно, но вместо того, чтобы согнуться под ударом, гордо выпрямилась.

— Вы разорились! — сказала я.

— Ты точно выразилась, милая моя, — ледяным голосом сказала тетка. — Да, я разорена.

— Вот как! — воскликнула я.

— Да, разорена. И ты, надеюсь, поймешь, благодаря своему блистательному уму, как я собиралась использовать тебя.

— Вы плохой психолог, тетя, — сказала я, — если решили, что ваша катастрофа огорчает меня.

— А разве нет? — спросила она, насмешливо взглянув на меня.

— Что вы, тетя! Не того ли мне следовало ожидать, хоть вы и были бы по-прежнему богаты? Насколько я понимаю, вы не питаете ко мне никаких дружелюбных чувств, и все ваши раскаяния были лишь золотой фольгой, оклеивающей отвратительное основание. Однако позвольте отдать вам должное — вы хорошо сыграли свою роль, сумели обмануть и меня, и всех слуг, и мистера Генри в том числе. Мне жаль вас, тетя, мне жаль, что вы разорены, но это чувство я испытываю не потому, что я понесу ущерб от этого, но потому, что оно свойственно всякому милосердному — хоть на каплю милосердному — человеку. Вам не было жаль меня, когда вам пришла в голову дикая мысль использовать меня в ваших денежных делах, а я, несмотря на подобное ваше отношение ко мне, все же жалею вас.

— Что ж, Ли, — прорычала тетка: ее гнев дошел до предела. — Твое стремление к свободе и твоя… как ты сказала… жалость — все это очень мило и трогательно. Но ты забыла — так позволь тебе напомнить, — что ты жила в этом доме на правах племянницы благодаря лишь милости и хорошему расположению к тебе, из-за доброты хозяев. Ты ведь такое благородное создание, в отличие от всех окружающих, всех этих йоркширских сквайров, а благородные люди разве бывают такими дерзкими? Подумай-ка об этом, милая моя!

Тут она была права; на это мне нечего было возразить.

— И вспомни, — продолжала миссис Стонер, — что я столько дней терпела твое присутствие в доме, изображая при этом самое ни на есть дружеское расположение к тебе. Подумай! Да куда тебе! Ты даже представить себе не можешь, насколько трудно было мне переносить это! Я тебя ненавижу, это правда; я ненавидела тебя с самого твоего прихода в этот дом. Твое присутствие здесь портило мою жизнь все Эти девятнадцать лет. Альбера никогда нельзя было понять — он не любил моего сына, но умилялся тобой, это ты отняла у сына отцовскую любовь! Это ты виновата во всем! И теперь ты же меня осуждаешь, чистое невинное создание! Что ты скажешь на это?

— Вы выгоняете меня? — спросила я.

— Она еще спрашивает! — захохотала тетка. — Или ты, моя любезная, собираешься и дальше отравлять мне жизнь? Ты не собираешься оставить меня в покое, ты не дашь мне умереть в мире? О, я знаю, ты всегда была упряма и жестока! Ты эгоистка, и после всего этого спрашиваешь меня, выгоняю ли я тебя? Ты должна бы удивляться, почему я не сделала этого раньше, почему я терпела твое присутствие здесь. О, как я жалею, что не выгнала тебя еще год назад, когда ты посмела напомнить мне о своем присутствии! Только Томас, мой добрый мальчик, уговорил меня оставить тебя здесь, дать тебе способ зарабатывать деньги, дать тебе возможность иметь кусок хлеба и крышу над головой. Ты должна благодарить его, бесстыжая: он в ответ на то, что ты отняла у него отца, платил тебе такой милостью! Тебе, девчонке без рода, без племени! Только он сумел упросить меня оставить тебя, чтобы не дать умереть в нищете.

— Так, значит, ваш сын намекнул вам, чтобы вы отправили меня на кухню? — воскликнула я. — Конечно, тетя, это огромная милость с его стороны: отомстить мне таким образом в ответ на отказ!

— Замолчи! — крикнула она, вскочив. — Я всегда говорила, что у тебя нет ни совести, ни чувства долга, ни благодарности! Убирайся отсюда немедленно! И не забудь, что я не тетя тебе, а следовательно, ты уйдешь отсюда без ничего, какою пришла! Не ожидай от меня милости, ты не получишь от меня ничего, ни одного шиллинга, ни одного пенса!

— Я не приму от вас никакой милостыни, — гордо ответила я.

— Вон! — прохрипела тетка и, схватив колокольчик, судорожно принялась его трясти. Это не прекращалось, пока не вбежала горничная. — Немедленно отправляйся на чердак и принеси тряпье, в котором принесли сюда эту девчонку! — приказала служанке госпожа. Та быстро побежала исполнять приказание.

Я не стала дожидаться дальнейших выпадов тетки, поклонилась ей и вышла из комнаты. Я отправилась к Нанси на кухню. Она покачала головой в ответ на мой рассказ, немного повздыхала, но все же согласилась потом, что я поступила правильно, окончательно выяснив отношения с теткой.

— Все же жаль ее, — вздохнула она. — Ей в последнее время и так тяжело приходится. Но вы, мисс, все же правильно сделали. Я нисколько не сомневаюсь, что вы будете счастлива и без госпожи! Только знаешь, Лили, — вдруг сказала она немного грустно, — мне все же жаль, что вы ушли от нее.

— Почему, Нанси? — спросила я.

— Вы ведь уйдете от нас и забудете Нанси.

Я улыбнулась и сказала ей, что никогда не забуду свою добрую кухарку, которая так много сделала для меня, никогда не забуду тех дней, что я прожила у нее, и тех вечеров, которые мы так весело проводили вместе.

— Правда, Ли?

— Конечно!

— И ты будешь хоть изредка навещать нас?

— Я буду навещать вас каждую неделю!

Вскоре пришла Фанни и отдала мне какие-то пеленки, клетчатый плед с бахромой по краям и простую детскую фланелевую шапочку.

— Это моя одежда? — спросила я, улыбнувшись.

— Да. То есть… Я просто принесла вам, думая, что это может вам пригодиться. Если вы согласны, мисс, то я с радостью дам вам два своих простых платья. Они, конечно, отличаются от тех дорогих нарядов, что вы носили в последнее время, но все-таки… Вы, наверное, не будете слишком придирчивы.

— Благодарю тебя, Фанни. Со старой жизнью покончено, теперь я начинаю новую: такую, какая должна была быть у меня. Ведь я всего-навсего дочь мельника. Как только я устроюсь на работу и заработаю достаточно денег, я сразу же верну тебе твой щедрый дар.

Нанси накормила меня и оставила ночевать в своей комнате, а на следующий день я перешла в дом Альфреда. Меня приняли радушно. Я была счастлива необычайно, когда старые мистер и миссис Темпль обняли и расцеловали меня. С миссис Каролиной Темпль, матушкой Фреда, мы мгновенно подружились и завели оживленную беседу. Я была просто очарована ею и сразу же почувствовала к ней душевную привязанность.

Думаете, мне было жаль уходить от тетки, возвращаясь от праздной жизни к обыденным заботам бедности? Ничуть! А может, вы считаете, что я собиралась жить у этих милых добрых людей на правах госпожи (хотя, может быть, и гонимой)? Вы вновь неправы! У меня был план: я буду зарабатывать шитьем. Эти люди только дали Фреду и мне небольшую сумму, чтобы переехать в Лондон и, в ожидании первых заказов, приобрести жилье и все самое необходимое. Я ушла от унижений, которые терпела у тетки; вместо того, чтобы вновь и вновь выносить хмурые взгляды и упреки, я шла к новой жизни и должна была быть счастливой. Я получила хорошее воспитание, и оно помогло мне в дальнейшем. У меня был неплохой вкус, я умела проворно шить и вышивать, и я должна была жить прекрасно. Я не жалела о том, что ушла от роскоши балов и гостиных, от светской чопорной жизни. Я ничего не потеряла, ничем не пожертвовала. У меня осталась моя неизменная страсть к независимости, которая была мне дороже всех сокровищ мира. Я нисколько не была огорчена, ибо знала, что сумею устроить свою судьбу. У меня остались мои клубки шелка, книги, карандаши, мой рояль — подарок дяди, но все это лишь помогало мне в дальнейшем.

К тому же, избегая навязанного мне замужества, я шла навстречу счастью. Передо мной был долгий путь, по которому я должна была пройти рука об руку С любимым; счастье звало меня к себе. Отчего и ради чего я должна отказывать себе в удовольствии, в блаженстве?

Я стала женой Альфреда. Ровно через неделю после моего ухода из дома тетки состоялась наша свадьба. Сомневаюсь, что смогу передать его взгляд, обращенный на меня, когда он подводил меня к алтарю. Я знала, я чувствовала, что он любит меня: и я не ошибалась. На нашей свадьбе присутствовали большинство слуг Мисфизенсхолла; ведь это именно они собрали деньги и преподнесли мне свадебный подарок — мое подвенечное платье. Моя жизнь только начиналась для меня… Я думаю, не стоит говорить, насколько счастлива я была рядом с мужем. Наши интересы во многом сходились, свое сердце, свою любовь, свою волю я отдала ему, любимому человеку.

Мои страдания кончились, и началась милая сердцу спокойная жизнь. Спокойная? Судите сами! Для того, чтобы описать мою дальнейшую жизнь, придется измарать еще немало бумаги. И если вам, дорогой читатель, хочется узнать, что испытала я в дальнейшем, переверните лист и читайте дальше.

Конец первой части

ЧАСТЬ

II

Сандрильона

ГЛАВА I

У КАБАКА

Ряд небольших лавок, мелочных и галантерейных, выстроившихся под открытым небом, начинался почти у самой церкви и доходил до старой харчевни. Будки лавок стояли вдоль улицы, которую ее жители называли Альтена, на пути в небольшой переулок, за которым начиналась стена усадьбы (хотя то были всего лишь городской господский дом и сад) Эбнера Уилкса, аристократа средней руки. Большинство лавок освещалось свечами, которые бросали слабый отблеск на мостовую. А так как на улице не было иного освещения и по ночам царил полный мрак, это было единственным источником света для запоздалых прохожих.

Будка напротив двери харчевни торговала батистом, шелком, пряжками, лентами, всякими не слишком изысканными украшениями. Она тут была одной из богатых, и хозяйка считалась одной из дам местного общества. Из кабачка доносился заурядный мотивчик какой-то уличной песенки, то и дело слышались визг и смех женщин, пьяные крики мужчин. Это было здесь делом привычным, и никто не обращал внимания на столь бурные эмоции. Даже полицейские, что мирно прогуливались неподалеку от харчевни. Такое повторялось каждый день, и они вовсе не считали это нарушением правил законного порядка, за которым они были поставлены следить. Лишь иногда черноволосый капитан с одутловатым лицом — некто Гарви Бартли, начальник небольшого отряда из трех полицейских, включая его самого, — бросал в сторону двери скучающие взгляды. Возможно, он и сам бы охотно присоединился к пьяным гулякам, разделил бы с ними веселье в теплой (гораздо более теплой, чем сырая улица!) обстановке, но… пост! Пост, на котором он ныне находился, не позволял ему отвлекаться.

Тихо и совсем незаметно из церкви вышла женщина. В темноте трудно было разглядеть ее: скрытая наполовину темной шляпкой с длинной вуалью, наполовину — темным плащом, она двигалась по улице неслышно, как тень. Подойдя к лавке торговки шелком, лентами, именно к той, что находилась прямо против харчевни и, кстати, была закрыта, женщина подняла вуаль, чтобы можно было лучше рассмотреть товар, освещенный свечами, на прилавках. Хозяйка ровно час назад закрыла свою будку и направилась в заведение напротив, чтобы отдохнуть после рабочего дня, так что никакой возможности купить шелковые нитки (которые, между прочим, и привлекли внимание незнакомки) не было. Внимательно рассмотрев все товары, молодая особа повернулась, прежде чем опустить вуаль, и огоньки соседних лавок осветили ее очаровательное смуглое лицо и стройную шею, которую закрывали темные, почти черные волосы, волнистыми прядками падавшие ей на плечи.

Быть может, опусти она вуаль раньше, на нее и не обратили бы внимания, но испуганный взгляд, за которым и последовал нужный жест, поймал полицейский капитан. Женщина поспешила дальше, в сторону переулка, но не успела она пройти и пяти шагов, как ее окликнули.

— Восхитительный вечер, не правда ли, прекрасная барышня? — раздался голос Гарви Бартли, полицейского, возглавлявшего кучку полисменов. — Позвольте проводить вас, если… если я смею…

— Где вы заметили прекрасную барышню? — спросила незнакомка. — Домой я дойду и одна.

Произнеся эти слова, она ускорила шаг и вскоре скрылась в темноте переулка. Гарви остался стоять на месте. Наконец к нему подошел один из его товарищей-подчиненных.

— Черт возьми, — пробормотал капитан, — эта куколка просто очаровательна! Могу поклясться, что это одна из самых милых дамочек Англии! Пока я еще не встречал лучше этой. Надо же, — усмехнулся он, — какая скромница, добродетельна, однако с колкостью! Самые манящие губки и самые пленительные глазки, какие мне когда-либо приходилось видеть! Просто ангелочек! — Затем он обернулся и обратился уже к своему другу: — Надо добыть эту девчонку непременно.

— Вот эту? Она сейчас у попа была; впрочем, как и неделю назад. Такая набожная… К тому же, достичь ее очень трудно.

— Почему?

— Ох, Гарви! Когда твоя закоренелая натура изменится? Подавай ему лилию, и немедленно! Возомнил о себе бог знает что, считает, что нет у женщин чести, которой он не мог бы отобрать! Не всегда это так, Гарви!

— Послушай, попрошу не забывать, что ты… Кто ты, Питер?

— Твой подчиненный, но что ж с того?

— А то, что эту малютку нужно доставить ко мне. Понятно?

— Но…

— И если завтрашнюю ночь я не проведу с этой очаровательной девочкой, то на следующий день тебя выпнут из полиции, как щенка. Ты, надеюсь, не забыл, как ты попал сюда? Так вот, значит, ты понял? Кстати, это касается и Джорджа. Передай ему.

— Да послушай же, ты! Это же Лолиана Темпль!

— Да? Так что с того?.. Кстати, очень приятное имя… Ну, так что с того?

— Она ведь жена того самого Альфреда Темпля, что служит кучером у Уилкса.

— Жена? — Гарви присвистнул. — Такая молоденькая! Ну, жена так жена. Мне-то что?

— Ну, тогда дай нам хоть две недели, чтобы уговорить ее. Подумай сам, ведь нужно подыскать предлог, полностью удостовериться в ее согласии.

— Двадцать четыре часа, начиная с этой минуты. Не больше.

— К чему такая спешка? Что за удовольствие — сразу добраться? Что же тут пленительного? Лучше бы увлечь ее полностью, соорудить интрижку.

— Послушай, Питер, что ты делаешь, когда хочешь есть?

— Как — что? Разумеется, иду к Люси или к Мэри в кабачок…

— Стало быть, когда у тебя появился аппетит, ты мгновенно его утоляешь?

— Ну да.

— Вот видишь. А вот когда у меня появился аппетит, я еще согласился подождать целые сутки.

— Твой аппетит приходит к тебе слишком часто, Гарви. Если уж на то пошло, то тебя в этом случае можно по праву назвать обжорой. Мне ли тебя учить? Здесь горячность излишняя, здесь нужно вести дело осторожно. От такой штучки силой ничего не добьешься, здесь нужна хитрость.

— Опять?.. Да? Ну, ладно, — неохотно согласился Гарви. — Но что-то ведь нужно предпринимать. Хоть познакомь меня с ней, что ли!

— Ну, если ты влюбился, так и быть. Завтра же сведу тебя к ней в хибарку.

— Завтра? Уже завтра я смогу…

— Ну вот! Так я и знал! В тебе нет ни капли терпения; ну, не сразу же!

— Когда ты познакомишь меня с ней? Утром? Вечером? Днем?

— Не забывай о муже! Мне еще нужно найти предлог увести его.

— Ну, хорошо, иди думай… Э-э! Не забудь достать ей подарок! Слышишь?

— Как? Уже подарок? Быстро ты осваиваешься! Ну, что ж, хорошо… А как насчет… Меня интересует материальная часть…

— Получите по пяти фунтов каждый. Ты и Джордж.

— А если без Джорджа?

— А ты сможешь?

— Помилуй, сударь! Я ведь не глупее его!

— Ну что ж, если без Джорджа, то получишь десять фунтов ты один.

— Э, нет…

— Ладно, одиннадцать…

— Этого мало. Такая красотка обещает многое.

— Дюжина, Питер.

— По рукам.

И оба полицейских вернулись к кабачку.

ГЛАВА II

ГОСТЬ

Между тем Лолиана больше не заглядывала ни в одну витрину. Пока она шла по улице Альтена, путь освещали ей огни лавчонок, но вскоре исчез неяркий огонек в окне последней будки. Девушка очутилась в темноте. На улицах не было ни души. Завернув за угол, она отыскала глазами нужный дом и, словно тень, скользнула во двор. Там ее встретил молодой человек лет двадцати.

— Что ж так поздно, Ли? — спросил он, подходя к ней. — Все в порядке?

— Ничего не случилось, — улыбнулась она. — Все отлично.

— Я это знал.

— Фред…

— Что такое? — Он вопросительно посмотрел на нее.

— Я не знаю, как сказать тебе… Я думаю, тебе не трудно будет… ведь вечером у тебя не так уж много работы… может, ты все-таки будешь встречать меня вечером?

— Разве что-то случилось?

— Нет, но может случиться, — с досадой ответила она. — Неужели нельзя поухаживать за лошадьми немного раньше, чтобы вечером можно было…

Она не договорила и испытующе посмотрела на него.

— Хорошо, Ли. Я постараюсь, — сухо ответил он и направился в комнату.

Лолиана прошла в свою спальню, села перед окном и оперлась головой на руки. Проводить каждый вечер около четверти часа у окна своей комнаты, забыв о пяльцах и иглах, вошло у нее в привычку. Она в это время думала, вспоминала, мечтала, излагала события сегодняшнего протекшего дня на бумаге в своем дневнике. Ей недавно минул двадцатый год. Она была среднего роста, ее кожа отличалась смуглостью; большие зеленоватого цвета глаза под выразительными, слегка изогнутыми бровями; лоб и нос совершенно прямые; довольно красивый, мягкий подбородок. Ее темные густые волосы спускались низко на стройные плечи. Во всем ее существе, в выражении лица, внимательном и немного стеснительном, ясном, но изменчивом взоре, в самой очаровательной улыбке, в голосе — тихом и приятном — было что-то, вызывающее блаженство. Все впечатления жизни резко ложились на ее душу. Особенно — несчастья, оставляющие неприятный след в памяти и в душе. Жизнь давалась ей нелегко.

В этот раз Лолиана дольше обыкновенного не отходила от окна. Она многое передумала о Фреде, о его словах. Она обожала его, глубоко верила в теплоту его чувств. Однако сейчас (она поняла это) между ними встала какая-то небольшая, но, вне сомнения, реальная преграда. Что-то изменилось в их отношениях, не было тех теплых слов, которые так радовали всегда ее душу, не было прежнего чувства, полного восхищения и обожания, которое давало Лолиане возможность забыть все беды и горести, что последнее время свалились на их плечи. Она вспомнила выражение его несмелых глаз, когда он только познакомился с ней, его улыбку — и сама улыбнулась и задумалась… но уже не о нем. А ведь как отличался этот робкий и покорный юноша, удивший рыбу на берегу, от того пылкого и страстного влюбленного в саду, который звал ее с собой! Будто два разных человека. Лолиана долго глядела на темное низкое небо; потом она встала, откинула с лица волосы, встала на колени перед своей постелью, уронила руки, прижалась лицом к подушке и, несмотря на все усилия не поддаться нахлынувшему горю, заплакала жгучими слезами.

Жизнь, как известно, состоит из двух частей, в ней всего — поровну: и печалей и радостей; и, пока не испробуешь одного, не получишь другого. Часто бывает так, что судьба после горькой и тяжелой жизни подаст наконец-то долгожданную радость “на сладкое”, и радости нет конца, ибо ее лучше чувствуешь после обид и страданий. Но бывает и по-другому… Лили на какое-то время узнала, что такое любить и быть любимой, она получила то, чего желала, но жизнь все подкладывала и подкладывала ей и ее мужу несчастья и заботы. Они сыпались на них одно за другим, одна за другой. И, быть может, поэтому Фред последнее время все реже стал обращаться к Лолиане с теми словами восхищения и любви, которые были теперь единственным ее утешением в тяжелой жизни.

Недавно слег в постель отец Альфреда. Требуются лекарства, иначе жизнь оборвется. Но где достать деньги на дорогие пилюли? В доме кончаются последние запасы, а платье еще не закончено. Она и без того совсем не выпускает из рук пяльцев, ее пальцы исколоты острой иглой…

Лолиана принялась молиться и во время молитвы, как всегда, получила призыв к терпению. “Жажда счастья, и больше ничего! — думала Ли, все еще не поднимаясь с колен. — От всего в этом мире я хочу и жду счастья, я во всем чувствую его приближение, слышу его призыв! Счастья! Счастья! — почти простонала она. — Да разве я несчастна? Разве у меня нет любимого мужа, работы, своих обязанностей? Что же я хочу? Какого счастья? Материального. Хотя бы для того, чтобы получить лишь все необходимое! Да что это со мной? Пока Моя жизнь не прошла, пока мы идем не под гору, а в гору! Мы молоды, не глупы, мы можем работать; мы завоюем свое счастье!”

Она тряхнула головой и уверенно, почти с вызовом, глянула вверх, на небо.

— Ты знаешь, Ли, у меня есть новость, — сказал Альфред, входя к ней в комнату.

— Какая, Фредди? Хорошая или плохая? Признаться, плохих новостей с меня достаточно, я порядком устала от них.

— Затрудняюсь ответить, обрадует тебя эта новость или огорчит. Дело в том, что хозяин решил отправиться на воды во Францию, в какой-то Форж; разумеется, берет меня с собой. Это сулит нам достаточную сумму, но только вот…

— Это же отлично, Фредди! — воскликнула она, вскочив. — Что же тебя смущает?

— Я понимаю, что мне нужно отправиться с хозяином. Но как я оставлю тебя одну? Хозяин намерен пробыть там два-три месяца, я кое-что заработал бы, но ты…

— Я? Значит, я не буду тебя видеть целых три месяца? Но это же так долго! Неужели нельзя пораньше?

— Это не от меня зависит. К тому же, кажется, его здоровье слишком уж запущено, он очень плохо себя чувствует. Говорят, несколько лет назад у него случилась какая-то семейная драма, что-то очень трагичное, и его личная жизнь плохо сложилась. На этой почве он сильно подорвал свое здоровье…

— Но целых три месяца! Неужели способу заработать обязательно должна сопутствовать разлука с тобой?!

— Но меня не только это беспокоит, — отозвался Фред.

— Что же еще?

— Ведь ты останешься одна на целых три месяца.

— Фред, неужели ты сомневаешься во мне? Можешь быть спокоен, — ответила Лолиана, — я буду молить всевышнего помочь нам. Думаю, что если тебя не будет со мной даже целых десять лет, я не позволю себе никогда ничего предосудительного.

— Но твоя красота пленяет многих, а вуаль не способна скрыть сияние твоих глаз. Ты ведь женщина, вряд ли у тебя хватит силы…

— Если у меня не хватит силы, то хитрости и ума у меня достаточно, чтобы оградить себя плотной стеной. Когда же твой хозяин собирается ехать?

— Он уезжает завтра в полдень.

— Как?! Уже?!

— Увы!

— Значит, мы проводим последний день весны вместе. Ведь ты приедешь летом?

— Да, не раньше июля или августа. Я оставлю тебе все деньги, которые у нас есть. Твоя работа должна быть скоро закончена, не правда ли? Надеюсь, вы с Эмми купите лекарство и проживете эти месяцы не в особой нужде?

— Лекарство. Да. Я постараюсь, — и Ли крепко обняла мужа.

Следующий день разлучил супругов: две чистые души, два влюбленных сердца.

Это был один из самых теплых и благодатных дней мая. Аккуратный чистый домик, около которого росла высокая ветвистая липа, был ярко освещен солнцем. Под липой было прохладно и спокойно; сладкий ее запах с каждым дыханием проникал в самую глубь души. Птицы редко перекликались друг с другом, но зато кузнечики трещали повсюду.

У окна сидели две женщины; одна — черноволосая, смуглая и необычайно красивая. Это и была Лолиана Темпль. Бросив мимолетный взгляд на окно, уже невозможно было бы оторвать глаза от этой картины: Лили, освещенная солнцем, свежая, милая, была прекрасна как сама весна. Ее чудные глаза были полны грусти, но на губах светилась чистая улыбка, словно в душе ее царили не печаль, а печально-светлые воспоминания или мечты. Она была так великолепна, что при виде ее у каждого дрогнуло бы сердце: светлое, сочного голубого цвета платье из легкой летней ткани с белыми крупными цветами приятно гармонировало со смуглостью ее лица. Ее тонкую шею охватывала нить с каким-то простым кулончиком; пышные батистовые кружева, изящно вышитые ее рукой, окаймляли небольшой круглый вырез ее платья. Темно-синего цвета манжетка обхватывала ее кисть, придавая объемным рукавам еще большую пышность. Это была сама женственность, что так пленяет многих.

Она вышивала; другая девушка мотала нитки и подбирала цвета. На коленях у нее лежала еще не подрубленная кисея.

Эмми Крейн была очень хороша собой или, вернее, очаровательно мила, но все же не могла сравниться с красотою той, подле которой она сидела. Эмми была маленькая, тоненькая и светловолосая, с длинными локонами, падавшими ей на шею, и с подернутыми дымкой усталости глазами. Из окна домика с очаровательными хозяйками доносилась старинная песенка, которая лилась из уст Лолианы; Эмми ей подпевала:

Один стежок,

Другой стежок,

Не спи, моя иголка, —

Раскрылся лист, расцвел цветок

Лазоревого шелка.

Скользит игла, вертя хвостом,

Снует проворной мышью.

На этом поле золотом

Цветущий сад я вышью.

К себе я птиц весенних жду, —

Они вернутся к маю.

И это дерево в саду

Для них я вышиваю.

Это восхитительное пение было прервано стуком в дверь.

— Кто бы это мог быть? — спросила Ли, и на секунду игла в ее руках застыла.

— Не знаю, миссис. Пойду посмотрю.

Через несколько минут в комнату вошел бледный, худой, даже костлявый человек в мундире. Он был очень тощим и имел болезненный вид, хотя на самом деле обладал несокрушимым здоровьем. Обычно он улыбался и был вежлив со всеми, у него были глаза кролика, он говорил как святоша, но сама его персона была довольно внушительна с виду. И это — еще не все различия между внешним и внутренним. Он пил, что называется, как сапожник, целыми днями не выпускал изо рта большую трубку. Он старался произвести впечатление человека начитанного и рассказывал о себе занимательные истории, в которых он был, вне сомнения, одновременно и рыцарем без страха и упрека, и ловкачом, хотя на самом деле он был просто отъявленный мошенник. Смена удач и неудач, хитроумные планы, рискованные предприятия — вот из чего состояла его жизнь как на службе, так и вне таковой. На службе — поскольку то был Питер Капп, полицейский, которого мы вчера застали беседующим с капитаном Гарви Бартли возле кабака. Надо добавить к перечню его черт характера жадность, леность и скрытность. В свободное время он развлекал своими высоконравственными рассуждениями кабацких девиц, не забывая и о других способах времяпрепровождения с ними. Девиц у него было, поверьте, очень много. Мы упомянули: Питер таил под маской святоши натуру мошенника. Хотя надо уточнить: мошенником он был очень осторожным, а помимо всего — наблюдательным и очень смышленым. Наверное, потому, что вынужден был трудиться не только на себя.

Кучка блюстителей порядка, которую мы видели вчера вечером у кабака, была связана не только службой. Но никак не дружбой. Особое положение занимал в ней Гарви. Он не многим отличался от своих подчиненных, но его жизнь была жизнью барина, а не слуги. Стоило ему захотеть чего-либо, и начинал работать ум… нет, не его собственный, а Питера Каппа. Питер почему-то боялся Гарви больше, чем надобно бояться начальника. План возникал в минуту, и Питер вместе с Джорджем ублажал капитана. Разумеется, о себе не забывал. Капп был поглощен одной мыслью: разбогатеть. Тому мешали какие-то обстоятельства. Накопив “кругленькую сумму” (от дюжины фунтов и выше), Питер мгновенно разорялся “до полного нуля” (так он называл случаи, когда приходилось довольствоваться жалованьем рядового констебля). Однако ничуть не унывал. Спокойно брался за выполнение нового задания, если оно сулило хоть шиллинг…

Таков был этот человек. Когда он вошел в дом, впечатление, произведенное им, было отнюдь не самым приятным.

— Добрый день, сударыни, — начал Питер.

Ли встала, отложив работу.

— Что вам угодно, сударь? — спросила она.

— Прошу простить меня, что я так свободно и прямо вхожу в ваш дом. — С этими словами он поклонился. — Я хотел бы повидать мистера Альфреда Темпля. Я из полиции.

— С ним что-то случилось? — в испуге воскликнула Лолиана, со страхом оглядывая форму полицейского.

— Нет-нет, просто мне нужно было узнать у него кое-что относительно его места жительства. А вы, наверное, его хозяйка? Он ваш кучер?

— Что вы, вовсе нет. Я его жена. Разве я похожа на знатную даму? — улыбнулась Лолиана.

— Вы его жена? Ах, боже мой! Должно быть, он очень счастлив, имея такую супругу.

— Благодарю вас, сэр. А что вы хотели узнать относительно его места жительства? Быть может, я смогу помочь вам?

— Нет, мне не к спеху, я могу зайти и завтра.

— Завтра его тоже не будет, сударь.

— Вот как? Ну, может быть, дня через три…

— Нет, сэр. Скажите, могу ли я чем-то помочь вам? — с некоторым раздражением спросила Лолиана.

— Если вы его супруга, то да. Хотя… Да, скажите, когда и у кого вы купили этот дом? — И Питер раскрыл какой-то бланк, якобы собираясь его заполнить.

— Он был куплен, если я не ошибаюсь, полгода назад у некоего… Подождите! Некоего мистера Коуэна… Да, именно так его и звали.

— Прошу вас, потрудитесь вспомнить имя, это очень важно.

— Кажется, его звали Джон… А что, этот дом пользовался плохой репутацией? — спросила Лолиана с беспокойством.

— Нет, просто старый бланк затерялся, а начальство требует; это необходимо. Недавно эту… как ее… реставрацию проводили, столько шуму было из-за этих бумаг. Вы уж извините.

— Ничего.

— Так. А вы не можете указать дату, мне необходимо внести ее вот в эту графу.

— Это будет, пожалуй, трудно. Подождите, у меня записано.

Через минуту она уже держала в руках листок и “давала показания”. Читатель, я думаю, не сомневается, что весь описанный разговор был только предлогом, который выдумал хитрый ум Каппа.

— Благодарю вас, сударыня, — сказал Питер, кончив мучить Лолиану. — Этот бланк я заполнил, но…

— Вы что-то еще хотели, сэр? — спросила Ли.

— По правде говоря, да. Мне еще необходимо выдать вам свидетельство, где по пунктам все будет описано, где и когда приобретен этот домик, понимаете? Если вы не против, завтра я принесу вам свидетельство, полностью заполненное и аккуратно написанное. Вам останется заполнить несколько граф, поставить подпись, и все будет в порядке. Вы согласны? Откровенно говоря, для этого нужно было вызвать вас в контору, но я вижу, что вы очень заняты, поэтому решил не беспокоить вас лишними хождениями. Завтра со мной придет мой начальник, чтобы оформить еще некоторые документы о покупке дома. Он очень хороший человек, миссис, Умный, галантный, словом — кавалер, да и только.

Ли растерялась от такой резкой перемены разговора.

— Да, — пробормотала она. — Хорошо.

— Благодарю вас, миссис. До свидания. Всего хорошего.

— До завтра, мистер Капп.

Выйдя на улицу, Питер небрежно смял бланк и, сунув его в карман, направился в полицейское отделение. Его целью была комната начальника.

Представьте себе рыхлую фигуру, развалившуюся в кресле — в позе лорда на отдыхе, с сигарой в зубах! — перед столом, сплошь заставленным папками дел (которым, впрочем, не суждено было быть оконченными). Самодовольное выражение лица. Черные, ощупывающие все вокруг глаза. Перед вами — опять Гарви Бартли, полицейский капитан, с которым вы познакомились выше.

Дверь отворилась; капитан осмотрелся вокруг сонными и безжизненными глазами. Но, увидев на пороге Питера Каппа, встрепенулся:

— Ну что, как?

— Приветствую, во-первых! — ответил подчиненный.

— Сладилось? — продолжал Гарви.

— Ого! Да ты даже покраснел! Вот это да! — воскликнул Питер. — Впервые вижу тебя таким.

— Да говори же, ты!

— Не бойся, эту птичку мы схватим живо. Завтра пойдем к ней.

— Прекрасно!

— Не забудь, что нужно прихватить с собой какие-нибудь документы: бланки, дела. Для вида, так сказать. И вот еще. — Капп подошел к шкафу и достал оттуда бумагу.

— Что это? — спросил Бартли.

— Свидетельство. Перепиши так же, как здесь, но только без подписи, без печати. Ей ведь нужно что-нибудь показать.

— Умно! Ну, ты, брат, молодец! Только… что ж… мы ей врать, что ли, будем? Ну, с этим свидетельством?..

— Ох, боже мой, святоша преподобный! — воскликнул Питер. — Сама честность! Можно подумать, что ты ни разу в жизни не давал ложных свидетельств! А не ты ли, святая душонка, будешь завтра клясться в любви этой Темпль, ничуть не смущаясь?

— Что ж, это другое дело!

— Ну да, конечно, и в вечной верности, и в бесконечной страсти, и в неугасающей любви!..

— Отвяжись, любитель моралей! Когда я вижу красотку, то не церемонюсь с выбором слов и хватаю самые высокие, какие только могу найти. Пусть даже называю этот сердечный пыл вечной любовью и бесконечной верностью. Каждый имеет свои взгляды на жизнь. Ну, ладно! Значит, завтра? Бросим эту ненужную болтовню, она меня раздражает. Мне необходимо то, что я хочу, и точка!

В ответ Питер лишь пожал плечами и сел писать бланки.

ГЛАВА III

ВЕЧЕР

В том же самом домике, что был описан во второй главе, шел оживленный разговор. В комнате присутствовали двое мужчин, уже известных читателю, и та же хозяйка со служанкой. Но, к сведению читателей, тема их разговора вовсе не касалась приобретения дома: нет, она была давно окончена и заброшена. Теперь между хозяйкой и гостями просто текла дружеская беседа.

— Сударь, вы так любезны, — сказала Лолиана, опустив глаза под страстным взглядом Гарви, — и так снисходительны ко мне. Однако… я ведь понимаю, что при вашей профессии вы должны быть изысканно вежливы, это, наверное, вошло у вас в привычку… ведь я понимаю, что вы… Ах, боже мой, вас, наверное, совсем не занимает наш разговор!

— Что вы, Лолиана. Напротив. Вы не можете себе представить, как я счастлив, разговаривая с вами. Одно ваше слово, единственный ваш взгляд на меня дороже всего на свете.

— Ах, что вы! Право, вы жалеете меня!

— Не только. Но мне и вправду жаль вас. Ваша молодость проходит в скучной работе и однообразии. Вы, наверное, ничего и не знаете, кроме постоянных иголок и пяльцев. Неужели вас может устраивать общество вашей служанки и извечного батиста? Нет, я не могу поверить этому. Я знаю, я чувствую, что ваша душа стремится вверх, она жаждет высокого, жаждет люб… Хм! А вы так часто одна, ведь вы совсем не бываете нигде. Признаюсь: даже я, полицейский, случайно узнал о вашем существовании…

— Что же делать? Нам с мужем выбирать не приходится. Я, действительно, редко бываю на улице. Наше хозяйство хоть и не велико, но все же трудно вести его. У меня совершенно нет времени, чтобы сделать что-то по дому. Мне приходится работать, как говорится, день и ночь, поэтому нам и пришлось нанять служанку. Поймите, нам очень трудно приходится — денег и без того мало. Но что поделаешь? Ведь за хозяйством тоже нужно следить. Эмми — умница, она так хорошо помогает мне, но, признаться, нам и вдвоем нелегко. Я ведь почти не выпускаю из рук работу, а она то и дело бегает в магазин за нитками, варит, метет, помогает мне шить. Нам приходится вставать очень рано…

— О, сударыня, мне просто страшно слышать такие слова из ваших уст. Неужели и вправду так тяжела ваша судьба? — спросил Гарви Бартли.

— Да, капитан, мне пришлось многое вытерпеть — и душевных мук, и житейских забот, — вздохнула Лолиана.

— Но вы так молоды! — воскликнул Гарви.

— Да, и тем не менее… Это долгая история. Прошу вас, не заставляйте меня ее рассказывать.

— Я бы многое отдал, чтобы услышать ее, но ваше слово для меня — закон, и я умолкаю.

— Благодарю вас. Вы — настоящий джентльмен.

— Скажите, Лолиана, вы сразу узнали меня, как только увидели?

— Да, узнала вас, сэр.

— Умоляю вас простить меня, Лолиана, что в прошлый вечер я позволил себе слишком многое, когда подошел к вам. Я так боялся, что вы уйдете… а вы действительно ушли. Простите меня, если это возможно! Быть может, вы тогда не поняли меня, или я не так обратился… Но сейчас позвольте мне объясниться вам. Дело в том, что… как вам известно… мы, полицейские, обязаны следить за порядком в городе. И когда я увидел одинокую фигуру женщины на улице, возле такого буйного места, я как начальник решил помочь вам дойти до дома. Ведь по вечерам опасно ходить по улицам одной. Но затем я увидел ваше лицо, ваши небесные глаза… поверьте, я позабыл все слова, с которыми хотел обратиться к вам. И поэтому наболтал, по-моему, столько глупостей… Я и сейчас непонятно изъясняюсь, да?

— Что вы, сударь, вы не сказали ничего глупого. И я вполне понимаю вас, ведь такова ваша профессия — следить за порядком и благополучием горожан, — улыбнувшись, ответила Лолиана. — Напротив, нужно отдать вам должное, вы поступили как настоящий джентльмен. Но мне пришлось отказать вам, к сожалению, так как мне оставалось идти совсем немного… и, к тому же, об этом могли бы пойти разные толки, — добавила она, понизив голос.

— И все же вы прощаете меня? — спросил Гарви.

— За что, сударь? — с деланным удивлением воскликнула Лолиана.

— За то, что я не так обратился к вам… — с притворным смущением проговорил Бартли. — Это ведь бывает очень важным…

— Ах, вы преувеличиваете свою вину, — заверила Лолиана. — Я вовсе не виню вас ни в чем.

— И вы не сердитесь на меня?

— Помилуйте, конечно же, нет! Разве я могла?

— Так вы прощаете меня?

— Конечно.

— О, благодарю вас!

Примерно на такой ноте закончилась беседа молодой хозяйки домика с полицейским капитаном. Но знакомство шло дальше, и посещения Гарви сделались весьма частыми. Однажды Ли даже приняла от него подарок — большой черепаховый гребень с резным узором. Она была, казалось, неравнодушна к гостю и выказывала ему самые нежные знаки внимания. А он, в свою очередь, бегал вместо служанки в лавку за нитками и покупал кое-что из продуктов, уверяя и заклиная, что почитает для себя великим счастьем услужить Ли. Так прошла неделя.

Снова был весенний милый вечер, когда Лолиана вновь села у окна с работой в руках. Оставалось доделать совсем немного — закончить вышивку на манжетах и подшить края, и в скором времени можно будет получить за этот заказ немалую плату.

Внезапный звон колокольчика у двери отвлек ее. Она выглянула в окно и увидала седовласого господина.

— Это вы? Ах, Эмми, это мистер Крашнер! — И Лолиана бросилась к двери. — Добрый вечер, я так рада…

— Знаю, милочка, знаю, чему вы рады, — ответил ей добродушный старик. — С удовольствием вручаю вам!

И он подал восторженной Лолиане письмо.

— Ах, я так благодарна! Ну сядьте же, прошу вас, расскажите нам поскорее все новости!

— О, я сегодня полон новостей! — раздался голос с порога. Ли подняла голову и увидела перед собой фигуру Гарви. — Добрый день, Лили.

Радостный взгляд Лолианы сменился растерянностью. Она сердито взглянула на полицейского и ответила:

— Здравствуйте, мистер Бартли. Садитесь. Прошу прощения, но у меня очень важный гость.

— Ну уж вы, Лолиана, скажете тоже — важный! — засмеялся старик.

— Конечно, важный! Ну, расскажите нам… мне: как он там? Что с ним?

— Он, Лили, ужасно скучает, — отвечал Крашнер. — Просто, говорит, с ума схожу и не знаю, что делать.

— Как же это? Он думает обо мне? — спросила Ли.

— Грех спрашивать, Ли! Он очень тоскует по вас.

— Да что вы, — глаза Лолианы увлажнились. — Ах, мистер Гарви, — обратилась она к полицейскому, стараясь придать своему голосу ласковый оттенок. (Она заметила, что старик то и дело косится в сторону нового гостя.) — Знаете, мистер Гарви, мне не хватило шелку для вышивания. Прошу вас, купите для меня у торговки в той лавке три мотка: один светло-голубой, другой темно-зеленый, а третий — ярко-красный. Прошу вас.

И она подняла на него глаза, полные страстных обещаний. Он понял этот взгляд и ответил ей тем же. Он тут же кинулся к двери.

— Подождите, мистер Гарви! — крикнула ему вдогонку Ли. — Купите мне, пожалуйста, еще мешочек жареных орехов! У той старой торговки отличные орехи. И заодно, умоляю вас, загляните на станцию и посмотрите расписание на завтра. Эмми нужно съездить в Йоркшир, к матери Альфреда. Будете ли вы так любезны?

— Конечно, Ли, — шепнул он.

— Так, вы все запомнили?

— Погодите, — ответил он, словно опомнившись. — Три мотка миндаля, три мешка зеленого и голубого шелка и дилижанс на завтра. Так?

— Вы немножко перепутали, — улыбнулась Ли, — но это ничего. Идите.

— Вы не успеете оглянуться, как я уже буду здесь, Лили, — ответил Гарви.

— Не спешите, Гарви, а то еще больше напутаете.

— О, я-то уж не напутаю, — воскликнул он, пожирая Лолиану глазами, и убежал.

— Значит, он скучает? — вновь спросила Ли.

— Да. Очень. Так что передать ему? — спросил старик.

— Альфреду? Прошу вас, передайте ему ответное письмо. Я сейчас напишу. — Ли распечатала конверт и пробежала глазами строчки. Письмо начиналось и кончалось нежными словами, но было кратким. Альфред сообщал, что путешествие его закончилось благополучно и они без помех добрались в Форж. На следующий день начинается отдых мистера Уилкса, и сам Альфред не знает, куда себя девать на это время. Он очень любит свою жену и верит ей, как самому себе, и надеется, что она исполнит свое обещание, данное ему.

“Да, Фредди, ты прав, — подумала Ли, — я тоже верю, как самой себе. И я сдержу свое обещание, чего бы мне это ни стоило”.

Письмо она написала тут же, так как старый джентльмен спешил (дела заставляли его завтра же ехать обратно во Францию). Помимо всего прочего, Ли сообщила Фреду о полицейском, который заинтересовался ею далеко не по служебной обязанности, описала кратко, с чего все началось. Она умоляла Фреда не ревновать: уж она-то найдет способ избавиться от назойливого гостя и его посещений.

— Вот, мистер Крашнер, прошу вас, возьмите.

— Хорошо, миссис, — и старик спрятал письмо. — А что мне передать ему на словах?

Внезапно в дверях раздался шум.

— Это Бартли! — вздохнула Лолиана. — Эмми, выйди к нему навстречу и задержи его.

— Я не впущу его, пока он не скажет, когда прибывает дилижанс на Йоркшир, — ответила служанка и побежала по лестнице.

— Передайте ему мой самый горячий привет и скажите, что я по-прежнему люблю его.

“Если бы это и вправду было так, — подумал старик, — было бы в мире подобной тебе”.

— Ну что же, хорошо, миссис. Передам, — ответил старик. И, попрощавшись, вышел.

ГЛАВА IV

ПОСЛЕДСТВИЯ, К КОТОРЫМ МОЖЕТ ПРИВЕСТИ БОКАЛ ВИНА ЗА ПРЕКРАСНУЮ ЖЕНЩИНУ

Через секунду в комнату вбежал Бартли, за ним вошла служанка.

— Ах, наконец-то, Гарви! — воскликнула Лолиана, оборачиваясь.

— Кто это был, Ли? — спросил Бартли, имея в виду старика.

— Это мистер Крашнер, он приехал из Форжа и привез мне известия от мужа.

— И скоро он вернется?

— Кто? Мистер Крашнер?

— Нет, муж.

— Нет, наверное, через месяц. Или позже. Ах, Гарви, вы уже уходите? — спросила Лолиана с притворным беспокойством.

— Почему вы так решили, прекрасная Лолиана? — в свою очередь, спросил Гарви, подходя к ней.

— А ваша служба? Вы никуда не пойдете сегодня?

— Нет, с сегодняшнего дня я взял отдых на месяц.

— Как? Тоже на месяц?

— Поймите, случайное совпадение! Но это не важно, главное — я свободен!

— О, правда? И вы будете, наверное, чаще радовать нас посещением?

— Ежедневно, если вы только позволите, — с этими словами он обнял Лолиану за талию.

— Ах, что вы делаете, Гарви! Боже мой! — Лолиана испуганно и смущенно посмотрела на него.

— Госпожа, мне нужно сказать вам несколько слов, — молвила служанка, извинившись за свое вмешательство.

— Да, иду. Прошу вас, подождите, — шепнула она полицейскому, — я отправлю ее куда-нибудь, и тогда…

— Тогда?

— Пустите, я потом скажу. — Она вырвалась от него и выскользнула в соседнюю комнату.

— Миссис, вы так и не отдали мне приказание, — сказала Эмми, когда они остались вдвоем.

— Все ли готово в подвале?

— Да, миссис.

— Держи вот это. — И Ли подала служанке флакончик с какой-то белой жидкостью. — Вроде того, что привозила твоя тетушка из Азии. Выльешь половину в бутылку вина, которую понесешь в комнату. А сама можешь ждать в соседней комнате, я позову тебя. Только постарайся. У меня остается только одна надежда: на этот флакон. Я знаю, что мне еще придется прибегнуть к этому способу, потому что другой возможности избавиться от подобных воздыхателей нет. Господи, дай мне силы, помоги, чтобы наш замысел удался!

После этих слов Лолиана вошла в комнату.

— Я отправила ее к подруге. Она должна вернуться не раньше утра. Сейчас она принесет нам вина и уйдет, Гарви.

— Лили… — только и сказал полицейский.

— Мне нужно кое-что сообщить вам по секрету, свидетели нам не нужны. У меня есть тайна, а когда тайну знают несколько человек, это уже не секрет.

Вошла служанка, поставила на стол бутылку вина и два бокала. Уходя, она подмигнула хозяйке, и та ответила ей тем же. Полицейский, уже наполовину опьяненный красотой и снисхождением Лолианы, не заметил ничего.

— Эмми, затвори-ка эту дверь поплотнее и… можешь идти.

Служанка выполнила приказание Лолианы; вскоре ее шаги по лестнице затихли, хлопнула дверь, все смолкло. Лолиана обернулась к Гарви.

— Ну, дай бог, чтобы нас не застали здесь вдвоем, — смущенно проговорила она.

— Кого вы боитесь, Ли? — спросил полицейский, залпом опустошая свой бокал.

— Держаться поосторожнее нам не мешало бы, а Эмми немало доставила бы нам хлопот. К тому же, знаете, мало ли что может быть. Но ее теперь нет, и слава богу, мы можем с вами без опаски поговорить tet-a-tet[4]. Я хотела бы открыть вам свою тайну, поведать сердце, как говорится. Вы же знаете, как я доверяю вам.

— О, не шутите ли вы, сударыня? — воскликнул Гарви.

— Неужели мои слова ввели вас в заблуждение?

— Вы так снисходительны! Мне трудно поверить.

— Отчего? Ах, вас смущает то, что я замужем. Конечно, не подумайте, что я забыла свои обязанности: я помню свой долг. Но… он велит мне одно, а любовь — другое. И я больше не могу молчать. Подумайте, разве стала бы я отсылать служанку, позволила бы вам прежде обнять меня? Будь вы внимательней, вы заметили бы эти незначительные знаки внимания.

— И все же мне трудно поверить! Неужели это ваши восхитительные уста говорят мне эти слова? Ваша речь для меня — божественный нектар, который вы подносите мне, предлагая испить. Быть для вас хоть каплю приятным — для меня это вершина земного счастья. Но… В моей душе, несмотря на радость от ваших признаний, есть сомнения. Не лукавите ли вы? Это есть в вашем очаровательном характере; поймите, это было бы больно для меня! Но раз вы открылись мне, я тоже буду откровенным с вами: я поверю вашим ласковым словам, когда вы проявите вашу благосклонность ко мне не только на словах. Для того, чтобы поверить вам, окончательно поверить в счастье, которое вы можете мне дать, мне нужен вещественный залог ваших чувств.

— Ах, как вы торопитесь! — сокрушенно качая головой, ответила Лолиана. — Неужели вам мало того, что я не стала таить от вас свое отношение к вам? Вы чересчур практичны: вам нужно получить все сразу, без остатка.

— Чем больше мы считаем себя недостойными, тем тяжелее нам мечтать о счастье, доверясь лишь словам, — ответил Гарви, обнимая Лолиану и приближая свою физиономию к ее лицу. — Я, прослушав вашу речь, честно говоря, до сих пор в сомнении: чем я мог привлечь ваше внимание, когда я перед вами — ничтожество? Мне нелегко поверить в вашу благосклонность и в мой успех, не получив никакого… хм, да как оно… хм… вещественного доказательства.

— Ах, боже мой, как безжалостна любовь! Она просто не знает удержу! Я, право, смущена. Ах! — воскликнула Лолиана, слегка отстраняя полицейского, который пытался поцеловать ее плечо. — Да, с ней нет никакого сладу. Однако, нет! Пустите меня. Нет, я не могу себе позволить такого. Пустите! Вы слышите? Ах, Гарви, как слеп ваш порыв! Ну подождите же, дайте мне дух перевести! Вы, сударь, чересчур настойчивы! Как можно! Вам нужно получить все, и неотложно! Вы, воспользовавшись… моей благосклонностью, полностью отдались своей страсти.

— Но если вы действительно любите меня и не сомневаетесь в том, что я люблю вас, почему бы нам… не проявить весь пламень любви на деле? — спросил Гарви.

— Однако ведь я говорила вам, что я не должна наряду с любовью забывать о долге. Если я уступлю вам, не прогневается ли на меня всевышний?

— О, вы боитесь небес? Не тревожьтесь! Бог видит вас, видит ваши муки, видит, как вы страдаете, оставаясь замужем за человеком, которого не любите; видит, как трудно вам, как он тиранит вас. Бог поймет вас!

— Но ведь это смертный грех! — в испуге ответила Ли, отстраняя от себя Бартли.

— Я буду молиться, и господь услышит мои молитвы, он простит вас. К тому же, для любовных грехов есть оправдание в благих намерениях. Не бойтесь ничего, доверьтесь мне всецело! За все последствия в ответе буду лишь я. В самом деле, упорство в подобном случае безрассудно. Подумайте сами: ну кто раскроет наш секрет? В этом поступке нет вреда. Поверьте, вовсе не грешно грешить, когда грех окутан тайной.

— Ах, я боюсь, что для меня иного и нет, кроме как позволить вам все и идти до конца. Пожалуй, только этой ценой я смогу сломить ваше… обидное недоверие ко мне. Конечно, мне трудно сделать этот шаг, но, видно, иначе мне вас никак не убедить. Вы так мало верите словам! Вам необходимы явственные доказательства, но уже не слова. Что ж, если мне необходимо уступить, то я должна поддаться вашим уговорам. И если этим будет свершен страшный грех, то пускай кается тот, кто всему этому виною. Сама я, видит бог, тут вовсе ни при чем.

— О да, не бойтесь!

— Но окажите мне сперва одну услугу!

— Тысячу, если хотите! Я готов выполнить ради вас все!

— Ах, пустите, мне жарко. Вот так. — И Лолиана, наконец, освободилась от тесных объятий и поцелуев Гарви. — Почему вы не пьете? Выпейте этот бокал за меня.

— О да! Ваше здоровье, милая! — И он опустошил бокал. — Да, но почему же вы сами не пьете?

— Бог свидетель, я не пью вина. Если вы настаиваете, я, конечно, сделаю это для вас, но за последствия уже не ручаюсь. — С этими словами она наполнила бокал и подала его Гарви с самым нежным взглядом.

— О, ты как всегда права, Ли! Пью за прекрасную Лолиану! — Он быстро проглотил вино и швырнул бокал на пол.

— Ах, что вы наделали, Бартли! Ведь он так дорого стоил. Это был подарок! — вздохнула Лолиана.

— Я плачу, моя дорогая. — И он швырнул на стол деньги.

— Он, правда, стоил чуть-чуть дороже, — как бы между прочим, сказала Лолиана, игриво обвивая шею полицейского руками.

— Я плачу, моя милая! — ответил Гарви, и на стол упали еще несколько монет.

Бартли протянул руки, чтобы обнять Лолиану, но хозяйка ловко ускользнула от него и отбежала в сторону. Полицейский встал, покачиваясь, и сделал шаг к ней. Но ноги его подкосились, и он рухнул на пол. Лили не двигалась с места. Через несколько секунд послышался ужасный храп — снотворное оказало свое действие.

— Отлично, — улыбнулась Лолиана, облегченно вздохнув, и подошла к спящему. — Эмми!

Вскоре в комнату вбежала служанка.

— Вот видишь, Эмми, — засмеялась хозяйка. — Мы знаем свое дело. Он немного поспит и многое забудет.

— Но у вас такой вид…

— Какой? — Лолиана оглядела себя.

— Как будто вы вырвались из лап тигра.

— Боже мой, так оно и есть! — засмеялась Ли.

Ее платье было измято, ворот был расстегнут до такой степени, что плечи остались оголены полностью, волосы растрепались, а глаза горели лихорадочно.

— Да, он хорошо постарался, — заметила Ли. — Ну, ладно, я приведу себя в порядок чуть погодя. А сейчас давай-ка перетащим его.

Вдвоем они за ноги, как покойника, сволокли полицейского в подвал, заперли дверь на замок и ушли спать.

ГЛАВА V

УРОК

Как Бартли ни старался припомнить хотя бы частицу вчерашнего вечера, он ничего не мог понять. Где он? Что за странное помещение, заполненное какими-то дровами, старыми тряпками и пылью, не говоря о тараканах? Почему так темно? И как он мог здесь оказаться — он, начальник, полицейский капитан?

— Что бы это могло значить? Каким образом я сменил место жительства? — Он тряхнул головой, Там, внутри, что-то ужасно гудело. — Помер, что ли? А может, пьян? — Найдя на полу осколок зеркала, Гарви посмотрелся в него. — Боже мой! А это что за рожа? Какой-то… Санта-Клаус! О, проклятье!

Действительно, из осколка на него смотрела опухшая красная рожа. Глаза заплыли, остались только маленькие узенькие щелочки, и это придало лицу отвратительное хитрое выражение. Всклокоченные волосы, белые от пыли, торчали в разные стороны.

— Тьфу! — пробормотал полицейский капитан. И пнул ногой осколок: вспомнил вдруг старую народную примету — не гляди в разбитое зеркало, наживешь себе несчастье. — Какого дьявола я сижу в этом погребе?

Он подошел, шатаясь, к двери и попытался ее открыть. Она не повиновалась блюстителю закона. Он ухватился за ручку и принялся трясти дверь. Эта попытка увенчалась не большим успехом. Окончательно заинтригованный, Бартли прильнул к замочной скважине; он успел заметить, как синее платье служанки взметнулось в стороне; затем послышались торопливо удаляющиеся шаги. Тут только полицейский припомнил весь вчерашний вечер, вспомнил чересчур щедрую на ласки хозяйку, крепкое вино, ее слова… Но он так же ясно вспомнил: в прошлый вечер он так и не получил желаемого. Что же тогда случилось? Как он очутился здесь?

Гарви сел на связку дров и тупым, бессмысленным взглядом обвел чертог, в котором пребывал. Только сейчас он заметил маленькое оконце, затворявшееся снаружи. Но вовсе не окно привлекло его внимание, а хорошенькое личико за решетчатыми ставнями. То была Лолиана. Он кинулся к ней и заорал:

— Эй, хозяйка! Почему я в подвале?!

— Тише, тише! — испуганно зашептала Лолиана, поднося палец к губам. — Умоляю вас, тише! Вчера пришел брат моего мужа, этот противный Чарльз, и заявил, что собирается пробыть здесь не меньше суток. Он приехал по каким-то делам в Лондон, а завтра уедет обратно в Йоркшир. Поэтому мне пришлось вас спрятать; завтра, когда он уберется, я вас выпущу. Милый мой, умоляю, прости меня, это не моя вина! Как только он уедет, я открою дверь, и тогда… тогда… Обещаю! — Ли послала ему воздушный поцелуй и скрылась быстрее, чем он успел сказать хоть слово.

— Брат, — пробурчал Гарви, усаживаясь на место. — Гм, впервые слышу о его брате. Будь он проклят! Черт возьми, из-за него я должен сидеть в этой конуре! Хоть бы курицу, что ли, приволокла, — вздохнул он, вспоминая свой обычный легкий завтрак, состоявший из холодной курицы и омлета, не говоря о пиве.

… Больше в тот день к нему никто не заглядывал. Это привело пленника уже не в удивление — в неистовую ярость. Он метался по тесному пространству, как тигр, — к тому же, тигр трезвый и голодный. Если бы у него хватило ума подойти к двери и прислушаться, он услышал бы там тихое мерное дыхание и, возможно, сквозь щель уловил бы внимательный взгляд, следивший за ним. Но полицейский в исступлении бегал по подвалу, отшвыривал все, что попадало ему под руку, и посылал проклятия на головы всех, присутствующих в этом доме, в том числе на свою. Однако, несмотря на свой гнев, он старался буянить как можно тише, вовсе не желая быть изобличенным в грехе и тем самым подпортить себе репутацию.

В этот день ему пришлось лечь спать на голодный желудок.

На следующий день ноги едва держали его: он ослабел от голода. В полдень, услышав чьи-то легкие шаги и шорох платья и обезумев от радости, он приник к замочной скважине. Мимо проходила служанка. Увидев ее, он окликнул девушку:

— Эмми, иди сюда! — Та подошла. — Когда меня выпустят отсюда? — слабым голосом спросил Бартли.

— Когда уедет брат мистера Альфреда, — беззаботно ответила девушка.

— Так он все еще не уехал?! — закричал пленник.

— Нет, сегодня он уходил куда-то, а затем вернулся и, сказав что-то очень важное моей хозяйке, повез ее в Йоркшир. Они пробудут там дня три, потому что тяжело заболел отец моего хозяина, и ему требуется уход.

— О, дьявол! — воскликнул полицейский, с яростью тряся дверь.

— Не беснуйтесь так, господин полицейский, — отвечала Эмми, пытаясь скрыть улыбку. — Моя госпожа, когда уезжала, шепнула мне, чтобы я передала вам ее привет. Она велела также сказать вам: как только вернется, выполнит свое обещание. Так что ждите. Уж, поверьте, моя хозяйка умеет держать слово.

— Открой сейчас же дверь, гадкая девчонка, иначе я умру здесь! — заорал Гарви, побледнев от гнева.

— Вот это да! — воскликнула пораженная Эмми. — Как вы невежливы, сэр! Люди терпят годами, почему бы не потерпеть и вам?

— Я не выдержу! Целых три дня в этом подвале, это же ад! Открой дверь, я приказываю!

— Ого!

— Если ты не отворишь дверь, я посажу тебя в тюрьму, слышишь?

— Да, сэр. Но что мне делать? Ключ в кармане у моей хозяйки — она, видно, забыла отдать его мне, когда уезжала, — и как же я теперь открою дверь? Будьте сдержанны и мужественны, сударь. Мужчина не должен быть нетерпеливым. Через три дня вернется моя госпожа, кинется вам на шею, и все ваши неприятности, сэр, рассеются как дым.

— О-о! — простонал полицейский, едва держась на ногах. — Ради бога, открой дверь, я уйду из вашего дома, и больше моя нога никогда не ступит сюда! Слышишь?

— Сударь, вы удивляете меня, — отвечала Эмми. — Я не могу выпустить вас, повторяю вам. Но, слышите ли: если вы выберетесь, когда вернется хозяйка, — добавила она, наклоняясь к замочной скважине, — то мы отметим с вами это событие.

— Надоели мне ты и твоя госпожа! — закричал в ярости Гарви. — Я хочу есть!

— Что это вы так заговорили, сэр? Опьянев, вы любезничали с моей госпожой, а теперь уже и забыли об этом. Вы хотите есть? Но как я подам вам что-нибудь съестное? В эту щелочку не пролезут даже жареные орехи, которые вы принесли нам.

— Черт возьми! — Гарви наконец понял, что служанка над ним просто-напросто издевается. — Будьте вы прокляты со своей госпожой! Это из-за нее я попал сюда, в эту темницу!

— Потерпите, сэр.

Но Бартли умирал от голода; во всяком случае, так ему казалось.

— Я дам тебе денег, только выпусти меня отсюда, девчонка.

— Бог свидетель, я не могу этого сделать. Я повторяю вам, сударь: ключ в кармане моей хозяйки.

— А почему я должен страдать? Скажи, где сейчас твоя госпожа, и ты сразу же получишь от меня пять фунтов. Сразу же, сейчас! Смотри.

С этими словами он достал из кармана деньги и просунул их сквозь щель. Эмми быстро взяла их:

— Хорошо, слушайте. Я действительно не лгу: хозяйки нет дома, но… она уехала вовсе не к отцу мужа. Она отправилась за товарищами мистера Альфреда, а мне велела быть здесь. “Они-то сумеют поговорить с этим негодяем!” — сказала она мне.

— Что же плохого я ей сделал и чего она от меня хочет? — жалким голосом спросил Гарви.

— Так слушайте же, что я вам скажу, — скрыв усмешку, отвечала Эмми. — Знайте же, сударь, что моя хозяйка — большая озорница. Таких, как вы, она приводила сюда сотни, несмотря на недолгий срок нашего пребывания здесь. Она завлекала их во всем так же, как вас. Она ведь красивая, не правда ли, сэр? Она забирала у них все деньги, спаивала и так же бросала в этот подвал. Через день-два она извещала брата мистера Альфреда и его товарищей, и они приходили к ней. Знали бы вы, как они мстили! Ух!

Полицейский был поражен. Хотя (как читатель уже понял) этот рассказ не отличался особенной правдоподобностью, в помутившемся сознании Бартли все услышанные шутки превращались в такие нешуточные истории, что при этих словах у него все опустилось внутри: и душа, и пустой желудок.

— Что же мне делать, а?

— Не знаю. Но… Знаете, вы мне понравились. Когда выберетесь отсюда, возьмете меня с собой? — спросила Эмми лукаво.

— Обещаю, — ответил полицейский, рассматривая в замочную скважину хорошенькое лицо служанки.

— Я спасу тебя, — сказала Эмми. — Когда я освобожу тебя и ты возьмешь меня с собой… я надеюсь, что ты будешь обходителен со мной, и мы поженимся. Я заберу деньги, которые принадлежат мне по праву, и мы убежим. Я постараюсь как можно скорее освободить тебя.

— Если ты освободишь меня, ты станешь моей женой! — сгорая от нетерпения, закричал Гарви. — Я отдам тебе все, что у меня есть, я буду любить тебя всю жизнь!

Служанка благосклонно выслушала его обещания и сказала:

— Я верю тебе, мой милый. Жди меня, я раздобуду нож, чтобы можно было взломать дверь, и выпущу тебя.

— Хорошо, жду. Э! Подожди! Умоляю, моя дорогая: если ты любишь, сжалься надо мной, дай мне что-нибудь поесть! Я умираю от голода.

Эмми на минуту задумалась.

— Хорошо, сейчас.

Через минуту она вернулась, открыла окошко и протянула полицейскому кусок хлеба.

— Это все? — воскликнул удивленный Бартли.

— Увы, это часть моего завтрака, но я благосклонно отдаю его тебе. Хозяйка уехала и заперла все шкафы, где хранятся продукты, оставив мне совсем немного еды.

— Но ведь у тебя есть деньги! Сбегай в лавку и купи что-нибудь поесть.

— Ну, уж нет! Вы слишком многого хотите. У меня нет времени бегать по магазинам и покупать продукты для таких легкомысленных людей, как вы. У меня слишком много работы.

— Ну, если хочешь, я выполню за тебя эту работу, только принеси мне есть!

— Вот как? — Эмми задумалась. Несколько секунд длилась пауза. — Подожди-ка, я сейчас приду.

Пленник накинулся на хлеб. Если бы он не был так занят своим скудным завтраком, он, вероятно, услышал бы, что по лестнице поднимаются два человека: две женщины, ибо топот маленьких ножек был легким, летящим.

Вскоре вернулась Эмми и принесла целую корзину пряжи.

— Что это? — спросил полицейский, глядя, как она с трудом проталкивает в окошко мотки.

— Это пряжа, сэр. Ее нужно перемотать.

— Но ее так много!

— Да, но все это я должна сделать за один день, а я и так потеряла слишком много времени на разговор с вами. Прошу вас, принимайтесь.

— Но сначала дай мне поесть!

— На что? Погодите немного, иначе вы станете лениться и не выполните то, чего я от вас требую. Нет уж, сэр, сделайте-ка это, и чем скорей, тем лучше. А я за это время схожу в лавку и принесу чего-нибудь съестного.

Полицейскому оставалось лишь покориться. Впервые в своей жизни он подчинялся женщине.

Так прошли три дня. Таким образом хозяйки приручили тигра, и за хорошо выполненную работу он получал либо хлеб с сыром, либо сушеную рыбу с кашей. Помимо того, служанка стращала его словами: “Вот придет моя хозяйка вместе с братом мистера Альфреда, и тогда опозорят вас”.

И вот, наконец, на исходе третьего дня, когда (по словам служанки) должна была приехать ее госпожа, Гарви прильнул к щели, ожидая служанку с ужином. Его взгляд скользнул по стене, и он заметил лицо Лолианы в окошке. Она спокойно смотрела на него и даже не думала скрываться. Бартли кинулся к окну.

— Ах, это ты! — закричал он. — Обманщица! Потаскуха! Вернулась, наконец!

— Как понимать ваши слова? — равнодушно спросила Лолиана.

— А так и понимай! Ты заманила меня сюда, пообещав золотые горы, ты вынудила меня, чтобы я пришел к тебе той ночью, а затем бросила обманом в эту канаву!

— Сударь, вы забываетесь, — все так же спокойно сказала Лолиана, не отходя от окна. — Потрудитесь вспомнить, как было дело. Так будет лучше для вас.

— Чем это лучше? Ведьма, ты обманула меня!

— Послушайте, сударь. В этом доме сидят трое молодых людей — близких знакомых нашей семьи. Хотите, я познакомлю вас с ними? Вас это не пугает? Ну, что ж; что скажете вы, если я прикажу больше не носить вам еды?

Эти слова подействовали на разгоряченного пленника, как ведро холодной воды. Он мгновенно остыл.

— Черт возьми, — проворчал он.

— Вот именно, сэр. И я сдержу слово: до тех пор, пока вы не попросите прощения за слова, только что произнесенные вами, и за гадкий поступок, который вы совершили по отношению к чужой жене. А теперь прощайте, сэр, до завтра!

С этими словами пленительная госпожа удалилась, а бедняга полицейский принялся грызть собственные руки. В тот день он действительно не получил больше ничего. Никто не пришел к нему. Кое-как переспав, он едва дождался следующего посещения прекрасной Лолианы. Чуть заслышав ее шаги, он закричал:

— Дорогая Лолиана, самая прекрасная и самая жестокая из всех женщин, умоляю вас, пощадите меня! Я понял свою вину, понял и уже достаточно помучился за нее. Будьте великодушны, сжальтесь надо мной! Я клянусь вам, что больше никогда не переступлю порог вашего дома и до конца своих дней не совершу ничего дурного! Умоляю вас!

— Вы раскаиваетесь в своем поступке? — холодно спросила Лолиана.

— Да, простите меня! Простите! Я заплачу, я заплачу вам, лишь отпустите меня! Я достаточно поплатился за свою жестокость, умоляю вас, пощадите!

— Отчего бы вам не посидеть еще недельку в этом подвале? Это будет вам хороший урок, сударь.

— О, сударыня, я его получил и давно раскаиваюсь. Пощадите меня!

— В вас говорит только желание плоти: вы хотите получить свободу и к тому же голодны, поэтому вы и осыпаете меня умоляющими фразами. Но будь вы сыты, довольны, что бы так отталкивало вас от “прекрасной хозяйки”?

— Я клянусь вам, сударыня, клянусь! Назовите любую цену, я заплачу вам!

— За все вы будете платить господу богу; нам не нужны ваши деньги. Поклянитесь нам именем своей матери, что здесь больше не будет и следа вашего. Ну, клянитесь же!

— Клянусь… именем моей матери… — еле выдохнул измученный пленник.

— Так помните же свою клятву! Помните:

“Тот, кто дурное дело совершает,

Сам вместо пищи яд глотает”.

Едва только дверь отворилась, как обезумевший от страха, радости и голода Гарви бросился на улицу, сопровождаемый смехом обеих женщин.

ГЛАВА VI

ПОДЛОСТЬ

На следующий день Лолиана узнала об открытии новой женской мастерской белошвеек и вскоре устроилась на работу. Времени там требовалось гораздо меньше, да и доход больше. Ремесло было для Лили отнюдь не новым: она могла шить и вышивать достаточно проворно и, проявляя мастерство в этом деле, зарабатывала куда больше, чем получала прежде. Это давало ей возможность отсылать деньги больным родителям Фреда на лекарство. В какой-то степени эта задача была разрешена.

Радуясь новым покупкам, которые давно откладывались из-за отсутствия средств, она все чаще думала о будущем и верила, что теперь-то сможет быть счастливой.

Но полицейский, которого сумела проучить эта очаровательная женщина, не сдержал своего слова. Он и не думал исполнять обещание. Однако, боясь еще гнева той красавицы, за которой он попробовал приударить, Гарви не решался действовать, то есть — мстить в открытую, остерегался наносить свой удар сразу, резко. Он начинал тайно, со слухов, разрабатывал план, который должен был привести к победе.

Бартли узнал, что Лолиана явилась в заведение белошвеек и была принята. Он разнюхал, благодаря своему званию: то была мастерская благородных девиц и честных порядочных женщин. За это и уцепилась его мысль.

В приемной было душно и пахло какими-то дешевыми духами. Пришедшего встретила блюстительница порядка в заведении белошвеек, некая Равель, всеми признанная злючка.

Ей было пятьдесят шесть лет, и старость удваивала ее природное безобразие. Голос у нее был дребезжащий, как то понял посетитель, когда она сухо поздоровалась с ним. Характер — отвратительный. Она была худющая, злая, скупая, упрямая, ядовитая и, вдобавок ко всему, сплетница. У нее был небольшой капиталец, который она собиралась отдать после смерти какой-то духовной общине, о чем кричала на всех перекрестках. Она была на очень хорошем счету во многих церквях Лондона, и это давало ей возможность покровительствовать.

— Добрый день, госпожа Равель, — сказал гость, входя.

Увидев мундир полицейского, Равель придала своему лицу умильное выражение:

— Ах, это вы, мистер Бартли! Добрый день, я вас в темноте-то и не узнала. Знаете, у нас в коридорах так темно, средств не хватает на свечи. Прошу садиться. Что привело вас к нам? Мы недавно оплатили счет…

— Да, мисс Равель, это так. Но я пришел вовсе не за тем.

— Что же вас интересует?

— Понимаете ли, — начал полицейский, — как мне известно, ваше заведение отличается чистотой… я имею в виду нравственную чистоту… и порядком. — (Мисс Равель поклонилась.) — Мне известно также, что все хозяйство мастерской ведется аккуратно благодаря вам. — (Эти слова явно польстили блюстительнице порядка.) — Но, основываясь на уже известном, меня все же приводит в недоумение один ваш поступок.

— Какой? — Физиономия мисс Равель вытянулась. — Бог мой, что же могло произойти? Мы аккуратно платим за все. Мои подчиненные отличаются кротостию и смирением…

— Вот-вот, именно это я и имел в виду. Вы, позвольте отдать вам должное, очень честны и опытны, аккуратно следите за порядком, но почему же все-таки произошла такая оплошность?

— О чем вы говорите?

— Ах, простите, я ведь так и не сообщил вам главного. Насколько мне известно, месяц назад к вам поступила одна мастерица по имени Лолиана Темпль. Помните ли?

— Да, она хорошо работает и получает соответствующее жалованье.

— А что вам известно о ее прошлом?

— Она замужем, у меня есть бумаги, что она порядочна и честна.

— Бумаги! Мисс Равель, что нам могут дать бумаги, да и кто в наше время доверяет бумагам?

— Вам что-то известно о ней? — насторожилась старуха.

— Да, признаться, да. Именно это и привело меня к вам. Я удивился, что такая достопочтенная дама позволила вступить в свою мастерскую столь низко падшей женщине.

— Боже мой, что вы говорите! — воскликнула г-жа Равель, всплеснув руками.

— Да-да, мисс Равель, как это ни прискорбно, но… Поверьте моему слову. Я часто держу пост у кабачка “Дэвид и Сэнди”. Вы знаете, наверное, что эта харчевня — самая грязная, самая пошлая, ведь там собирается основной “мир” бродяг, нищих и бандитов. Поэтому каждый вечер там ставится охрана для наведения порядка.

— Да, и что же?

— Так вот, мисс Равель, уже трижды я видел в этом кабачке ту самую женщину, о которой говорил.

— Лолиану?..

— Ну да, именно ее. В первый раз я еще сомневался, думал, что это случайность или ошибка, но затем уж…

— Боже мой, да у нее ведь есть муж! — пробормотала госпожа Равель.

— А известно ли вам, что муж ее сейчас в отъезде и не мешает ей вести себя таким непристойным образом? Сознаюсь, мне стало стыдно, когда я увидел, что она вытворяет там, как развлекается с мужчинами. Да мало того, я не раз замечал, как она водила к себе мужчин в дом; вот, недавно я узнал, что развратница поступила в ваше заведение, скрывая при том свое истинное лицо, и счел нужным вас уведомить, чтобы присутствие блудницы не порочило честь вашей мастерской. Я вполне понимаю вас, мисс Равель, и знаю, что эта уличная девка способна скрыть все, что угодно, все какое ни на есть самое грязное прошлое.

— Ах, не может быть! — вздыхала мисс Равель. — А выглядит такой порядочной, такой скромной и милой!

— Да, но теперь-то вы знаете, что это маска. Кроме того, чтобы напрасно не вводить вас в заблуждение и иметь доказательства, я решил поподробнее узнать о ней, о ее жизни, о ее прошлом. И что же вы думаете?

— Что? — бледнея, спросила блюстительница порядка.

— Она теперь носит новое имя: так сказать, старается заметать следы прошлого. О прошлом ее мне теперь многое известно.

— Что же вам известно?

— О, позвольте мне не приводить грязный список ее дел в прошлом. Поверьте, даже мне стыдно и неприятно говорить о них. Но я решил, что необходимо сообщить вам отдельные подробности.

— Боже, за что такое наказание? Но, — тут мисс Равель выпрямилась, — при всем моем доверии к вам я не могу принять мер без… гм, гм… вещественных доказательств. Если я сама смогу удостовериться в том, о чем вы говорите, я выгоню ее.

— Поверите ли вы, мисс Равель, если увидите ее в том кабачке?

— Вполне. Это непристойное заведение, в котором могут находиться одни лишь распутные.

— Я думаю, что вы, охраняя честь вашего заведения, придете сегодня вечером на улицу Альтена, где расположен тот самый кабачок, и сможете убедиться в правдивости моих слов.

— Одна? Да что вы! Как можете вы сравнивать меня с развратницами, что там сидят? Да разве я позволю себе появиться там, на улице, вечером…

— Нет-нет, я вовсе не то хотел сказать. Но позволите ли вы мне сопровождать вас? Нам вовсе не нужно будет входить туда, достаточно поглядеть в окно.

— Вы очень любезны, мистер Бартли. Благодарю вас, но…

— Я зайду сюда часов в восемь.

— Хорошо, но…

— До свидания, мисс Равель.

— До свидания. Благодарю вас…

И полицейский поспешил выйти из душней комнаты, чтобы довести до конца свой план.

— Миссис, это вас! — донесся до Лолианы звонкий голос служанки.

— Меня? Кто бы это мог быть? Проводи гостя ко мне, наверх.

Через секунду дверь отворилась, и вошел рослый молодой человек, одетый как слуга. Он смущенно поздоровался с хозяйкой, с восхищением вглядываясь в черты ее лица.

— Добрый день, — отозвалась Лолиана, улыбнувшись. — Что вам угодно?

— Меня послал к вам господин по имени Крашнер.

— Да? — встрепенулась Ли.

— И просил передать вам это. — Он подал конверт, не отрывая глаз от Лолианы.

Она быстро распечатала конверт, предварительно прочитав на нем: “Госпоже Лолиане Темпль”. В конверте лежало письмо:

“Дорогая Лолиана!

Вчера вечером я вернулся, хотя это вовсе не предполагалось. Однако к вам зайти я не решился: было слишком поздно. Ваш супруг и я были очень рады вашей работе в мастерской госпожи Равель, еще более рады полной оценке вашего мастерства. Альфред необычайно рад, что вы наконец-то нашли работу, где ваше мастерство оценено материально.

Прошу простить меня, Лолиана, что я не могу встретиться с вами сегодня, что не имею счастливой возможности зайти к вам: у меня столько дел, что я вынужден отказать себе даже в этом удовольствии. И тем не менее я имею письмо от вашего супруга и несколько слов от него же, но не имею времени забежать к вам и передать все это; доверить кому-то я не решаюсь, боясь, что вы потом будете упрекать меня за это. Но, тысяча извинений, смею ли я отлучить вас на часок от ваших семейных обязанностей и попросить вас прийти за весточкой и посланием? Поверьте, мне неудобно и чрезвычайно трудно писать вам об этом, но, надеюсь, вы поймете меня. Я так занят, что порой забываю пообедать. Умоляю вас простить меня! Я должен освободиться на полчасика вечером, часам к восьми, и для того, чтобы не доставлять вам особых хлопот, которых и без того у вас хватает, буду ожидать вас на улице Альтена, где заодно успею завершить одно из своих занятий. Прошу вашего прощения, ибо этого я сам себе никогда не прощу. Не гневайтесь на меня и еще раз простите.

Мне необходимо завершить одно важное дело, и я надеюсь, что после его окончания у меня будет немного времени перед отъездом (а я сегодня уже уезжаю назад), поэтому мне было бы стыдно смотреть в глаза Альфреду, если я не выполню его поручение повидать вас. Если вы сможете и придете, я перед своим отъездом дам вам письмо и передам небольшое поручение от него устно.

Буду ждать вас недалеко от харчевни “Дэвид и Сэнди”.

Тысяча извинений,

всегда Ваш Уилки Крашнер”.

Лолиана не знала почерк мистера Крашнера, не знала, в ладах ли он с грамматикой и изящным стилем, но письмо написано рукой старика, это было заметно. Чтобы окончательно развеять закравшиеся было в голову сомнения, Ли решила расспросить посыльного, но того и след простыл. Лолиана выглянула в окно, спустилась вниз по лестнице: его нигде не было.

— Однако я не знаю, что и делать, — пробормотала она тихо. — Харчевня “Дэвид и Сэнди”… А не та ли, что напротив лавки с батистом? Боже, неужели эта харчевня не настолько уж убога и грязна, как мне показалось? Ах, наверное, все же нет; если мистер Крашнер пригласил меня туда, — значит, ничего опасного. Но он должен сегодня уехать!..

Через несколько минут решение было принято и все сомнения отброшены в сторону. Сегодня Лолиана должна была получить письмо от мужа.

ГЛАВА VII

ПОСЛЕДСТВИЯ

Лолиана перешла на другую сторону улицы и, прислонившись к фонарю, огляделась вокруг. По улице прохаживался полицейский патруль, но больше никто не появлялся. Постояв четверть часа у дерева, Лолиана не увидела ничего нового. Это было странно. Она еще раз перечитала письмо, чтобы убедиться, что пришла в нужное место. Наконец, потеряв всякую надежду, Лили повернулась и хотела было уже отправиться домой, как вдруг подумала:

“А может, он пришел сюда раньше и сейчас сидит где-нибудь — в харчевне, например? Ведь он написал, что ему нужно закончить здесь какие-то дела”. И она направилась к “Дэвид и Сэнди”. Мысль о том, что мистер Крашнер просто уехал, она не хотела принять.

Однако добавим, что Лолиана почти не имела понятия об истинной сущности кабачка, куда так необдуманно решила зайти. Она слишком плохо знала “мир” пьяниц, гуляк и бродяг, и неведение позволило переступить порог “заведения”. С первого взгляда, стоя у двери, трудно было отыскать в этой свалке кого-либо, и Ли, опустив вуаль, прошла внутрь. Однако, оглядевшись еще раз, мгновенно поняла свою оплошность — мистер Крашнер в подобной обстановке быть никак не мог.

Перекресток был окутан мраком. Кабачок, озаренный множеством свечей, был похож на костер, особенно издали. Сквозь разбитые стекла доносились звон стаканов, шум, перебранка. В запотелом от жары большом окне мелькали чьи-то фигуры. Время от времени из залы долетали на улицу звучные раскаты хохота. Прохожие, спешившие по своим делам, старались проскользнуть мимо окна, не заглядывая в него. Лишь двое каких-то субъектов (очевидно, мужчина и женщина), появившись неожиданно, задержались на достаточно долгое время. Они подошли к дому на противоположной стороне, недалеко от кабачка, и остановились там. На мужчине был плащ, поднятый воротник скрывал часть лица; он надел все это, вероятно, для того, чтобы скрыть и свою одежду. Глаза обоих незнакомцев были устремлены на одинокую фигурку около дерева. Вот она двинулась прочь… остановилась… повернула назад… и направилась в кабачок, оглядываясь в темноте по сторонам.

— Видите, мисс! — сказал один субъект.

— О-о… это она… блудница, дрянь, и не совестно же ей! — заскрипел голос второго. — Мерзавка! Завтра же я пойду к директрисе, и она вылетит на улицу! Еще раз спасибо вам, сэр капитан. Я теперь совсем убеждена: женщина, которая хоть раз переступила порог такого заведения, не должна переступить порог нашей мастерской! Я уехала из распутной Южной Франции в благопристойную Англию не для того, чтобы… О, пойдемте же, сэр капитан! Я не намерена смотреть, что она будет делать дальше!

— Абсолютно с вами согласен, — отозвался первый. — Спектакль — ну прямо сущий срам! Как в оперетте!

Они бесшумными шагами удалились. Темнота скрыла их.

Лолиана несколько секунд оглядывалась, в надежде найти нужного ей человека среди пьяных гуляк. Один из этих людей, здоровенный рыжий парень, неожиданно увидел ее перед собой — молодую красивую женщину, — и решил поближе рассмотреть, прибегнув для этого к уловке.

— Друзья! — заорал он хриплым пьяным голосом, подходя все ближе к испуганной Лолиане. — Эта красотка пришла сюда, чтобы подарить мне поцелуй! — И он протянул свои длинные руки, чтобы обнять Лолиану.

Та, не думая ни минуты, ловко увернулась и опрометью бросилась вон… Едва переводя дыхание, она захлопнула дверь собственного дома и кинулась на кровать. Был ли то обман — она не знала. Но ей стало страшно.

…Она не могла понять: вот уже месяц с лишним работала в мастерской, не слыша ни единого укоризненного слова, — и вдруг ее вызывает мисс Равель, вручает конверт с какими-то деньгами и советует исправиться!.. Лолиана попыталась добиться у нее ясности, но добилась только двух слов: “Вы уволены”. Лолиана была сражена этими словами. В чем же ей, собственно, предъявлены претензии?

— Речь идет о вашем поведении, — молвила та отвратительным голосом (который стал еще отвратительнее из-за плохо скрываемых нот торжества). — Я бы советовала вам, милочка, не ходить по гнусным кабакам и в дальнейшем попробовать жить честно. Быть может, господь в своей бесконечной милости снизойдет к вам. Всего хорошего.

Только тут Лили поняла: ее видели в “Дэвид и Сэнди”. “Дэвид и Сэнди”! Кабачок возле лавки! Она даже почти забыла, как он называется. Но после того как бедняжка, пробормотав несколько слов в свое оправдание, перевела взгляд на высокомерную директрису, мисс Равель только повторила: “Она должна оставить нас”. И, подавленная отчаянием и — еще более — стыдом, Лолиана ушла домой. Она понимала: это — чья-то клевета. Но чья? Кому вдруг так захотелось лишить ее работы? И, главное, зачем? Она чувствовала, что не в силах защитить себя. Она теряла не только работу в мастерской: теперь, когда все заказы стекаются в мастерскую, шитье и кружево Лолианы не найдут спроса. Значит, нужно искать другое место.

Устроиться служанкой? На поиски ушла неделя. Она ходила из дома в дом. Но ее благородная осанка, ее поступь, что выработалась годами воспитания в доме аристократа, — все настраивало хозяев против нее, и никто не хотел ее принимать. В души почтенных горожан закрадывались сомнения: а почему она просится в служанки? Что-то здесь не то!.. Она подсчитала последние оставшиеся деньги — их оказалось не много, и протянула их Эмме, сказав, что дела ее пошатнулись и ей придется обходиться без служанки. Девушка нахмурила брови, отдала деньги и ответила, что ни за что не покинет Лолиану в беде, даже если та станет нищей. Со слезами на глазах обе подруги обнялись и поклялись, что не расстанутся никогда. Часть денег Лолиана отправила родителям Фреда, а остальные… их было так мало. Когда она, едва сдерживая слезы, вошла в лавку булочника, чтобы попросить в долг, по одному лишь его виду она поняла: ничего не даст. И действительно, когда она робко попросила его помочь ей, он ответил:

— Вы молоды, красивы, значит, можете заплатить.

Она отдала ему последние деньги, припасенные на черный день, за булку душистого хлеба, который был ее завтраком, обедом и ужином. Лолиана отдала торговке под денежный залог три четверти обстановки и без того скромно обставленного дома, продала все, что можно было продать, но вырученных денег, поверьте, было не так уж много.

Таким образом она училась жить в нищете. После роскошной жизни — умение довольствоваться малым, а затем умение довольствоваться ничем. Вместе со своей подругой, ставшей ей почти сестрой, она училась терпению.

В первое время Лолиане было так стыдно, что она не решалась выйти из дому.

Когда она шла по улице, ей казалось, что люди смотрят ей вслед и показывают на нее пальцем. Она, конечно, ошибалась. Воспитанная в доме аристократа, Лолиана усвоила соответствующий вкус, потребность в аккуратности и презрение к лохмотьям и нечистоте. Утратив последнюю надежду найти работу, она не утратила, да и не могла утратить, чувства собственного достоинства, гордости, честности, порядочности и верности.

Мужу Лолиана ничего не писала, боясь огорчить Фреда; она верила: пока он вернется, все дела пойдут на лад.

Ее уволили из мастерской в конце июня; две недели прошло в страданиях. Лолиана думала неотступно: какую же еще работу она смогла бы взять на свои плечи? Эмми удалось устроиться в какой-то магазинчик посыльной служанкой, она могла получать тридцать шиллингов в неделю. И этим приходилось довольствоваться…

“Эмми все-таки нашла хоть что-то. А я? — думала Лолиана. — Что я умею? Что я могу? Чему я научилась? Умение вышивать и шить мне послужило, притом довольно хорошо, но я вынуждена оставить его. Я говорю по-французски, но где это может сейчас пригодиться? Я знаю науки, но путь в гувернантки, как и в служанки, мне закрыт: я чувствую — любая дорога в барский дом для меня сейчас… нет, это уже не для меня! Я играю на рояле, но… нет, нет, сделаться барышней-музыкантшей в трактирчике вроде того, из-за которого у меня все эти неприятности, — ни за что! Я умею рисовать, но до художницы мне так же далеко, как и моей подруге Бетти; это тоже не годится. Я езжу верхом, но это — скорее удовольствие, чем работа. Боже мой, ну что же я могу? Пою… правда, не очень хорошо. Танцую… о, да не стану же я плясуньей в кафешантане!” — рассердилась Лолиана. Но, вспомнив, что у них осталась всего четверть буханки хлеба, вздохнула и вновь задумалась.

Вскоре прибежала Эмми и с порога принялась рассказывать о новостях и событиях, имевших место в городе:

— Ой, Лолиана, вы знаете? В квартале открывается кафе! Это такой… нет-нет, совсем не кабачок, зря так говорят! Маленький ресторан при гостинице. По последней парижской моде! Вы не хотели бы взглянуть? Я видела его мельком, когда была там по поручению: такая красота! Внутри — такое великолепие! А самое главное…

— Что же это за кафе? — холодно поинтересовалась Лолиана.

— В том-то и дело! — воскликнула Эмми. — Открывает его какой-то богатый человек, я не знаю, кто он, но кафе — для богатых посетителей, в том числе и благородных! Понимаете?

— Нет, — Лолиана удивленно смотрела в радостные глаза Эмми. — Чему ты так радуешься? Уж не думаешь ли ты, что мы будем посещать это… кафе?

— Кто знает? — улыбнулась Эмми, с трудом разрезая зачерствевший за три дня хлеб. — Быть может, если повезет…

— Не говори глупостей! — оборвала ее Ли.

— Но послушайте! Ведь я объяснила: кафе только открывается…

— Так что с этого?

— А то, что обслуживающих только начинают набирать, поэтому у нас есть надежда.

— Ты хочешь сказать, что можно попробовать обратиться туда насчет работы? — спросила Лолиана, откусывая хлеб.

— Конечно.

— Но, Эмми, ты думаешь, что меня возьмут? — Она грустным взглядом оглядела свой гардероб, состоящий из двух платьев.

— Ах, Лили, с вашей-то красотой!

— Ну, знаешь ли!..

Лолиана встала. Подошла к зеркалу. Оглядела себя с ног до головы. Да, эта женщина еще могла нравиться и, несомненно, должна была поднимать себя из того состояния, в котором сейчас оказалась. Еще недолгое время Лолиана колебалась; затем повернулась к Эмми:

— Но мои платья очень стары, меня могут принять за какую-нибудь нищенку…

— Ну, вот еще! — возмутилась служанка. — Право же, вы только преувеличиваете эти недостатки!

— Но я и не представляю себя служанкой в кафе, — задумчиво ответила Лолиана. — Мне кажется, я не справлюсь с работой.

— Служанкой? — удивилась Эмми. — Но разве вы хотели стать служанкой? Хотя слуги в кафе называются красиво — “официант”…

— Что же ты предлагаешь? — в свою очередь, удивилась Лили.

— Вам ли быть служанкой? — продолжала девушка. — Я вовсе не то имела в виду. Я хотела сказать вам, что вы должны попробовать устроиться там певицей.

— Певицей? — переспросила Ли. — Певицей? Да что с тобой? Придет же такое в голову! Какая же из меня певица, Эмми? Я и пою-то ведь только для себя!

Но вскоре Эмми удалось убедить Лолиану в обратном, и на следующий день она отправилась разыскивать хозяина открывающегося кафе.

Вечером следующего дня Эмми, усталая, вернулась с работы и принесла Лолиане письмо.

— Я встретила почтальона, — сказала она.

Лолиана развернула конверт и узнала почерк мужа. Альфред сообщал, что хозяин задерживается в Форже еще на месяц.

— Эмми, за что же бог прогневался на нас? — Лолиана залилась слезами.

— Не плачьте, Лили, это все преходяще. Вот увидите, мы еще возьмем свое.

— Да, ты права. Надо крепиться.

И обе, обнявшись, умолкли.

ГЛАВА VIII

ОТЕЛЬ “САНДРИЛЬОНА” В КВАРТАЛЕ ЭБЕНДОН

На улице было темно, во всех домах погасли огни, лишь только были освещены множеством свечей наиболее богатые лавки и гостиницы.

В отеле “Сандрильона” (одном из новых и самых лучших, успевшем приобрести за короткий срок огромную популярность) горели огни. Многочисленные посетители, жаждущие на склоне дня веселых развлечений, один за другим подъезжали к освещенному “по итальянскому обычаю” разноцветными фонариками входу.

Большинство были богатые люди, как правило, дворяне, но иногда можно было встретить и разбогатевшего мещанина, который при людях желал показать свое богатство.

В великолепном просторном зале только что открытого гостиничного кафе, освещенном множеством свечей, было много народу. Однако все это общество состояло преимущественно из мужчин и дам, известных вольностью обращения. Богатство и великолепие нарядов, обилие драгоценностей на платьях говорило о том, что у них есть средства на дорогие развлечения, а радостное и уверенное выражение на лицах свидетельствовало, что они ждут от предстоящего увеселения чего-то более необычного, чем кофе или даже шампанское.

Вдруг дверь отворилась, в залу важно вошел молодой человек в изящном костюме, с печатью безразличия на лице. Он мимолетным взглядом оглядел всех присутствующих, словно бывал в этом отеле уже не первый раз, и с видом пресыщения подобными увеселениями остановился у окна, задернутого багряной шелковой шторой. Его безразличный взгляд скользил с одной фигуры на другую, не задерживаясь долго ни на ком. Вот группа французов, любителей подобных праздников; а вот с этой девицей он, кажется, встречался на одном из балов, однако все ж не припомнит ее имени. Ну, да ладно, пустяки. А эта толстая дама, что так сладко смотрит на него, сидя как раз напротив, рядом с немолодым человеком, столь внимательно наблюдающим за какой-то женщиной? Интересно, кто привлек его внимание настолько, что он даже дыхание едва переводит? Ричард Брум (так звали молодого человека, расположившегося у окна) проследил, куда направлен восхищенный взгляд мужчины. Очаровательная молодая женщина, окруженная молодежью, стояла в углу гостиной. Она была в восхитительном белоснежном платье с длинными пышными рукавами; ее темные волосы были заколоты на голове большим золотистым гребнем, лишь только две небольшие вьющиеся прядки спускались на ее обнаженные плечи. Она была смугла, но эта смуглость придавала ей особую прелесть, ее радостный внимательный взгляд переходил с одного лица на другое, на ее губах играла легкая, едва заметная улыбка. Она одинаково мило улыбалась всем окружающим ее мужчинам, однако — не обращая особого внимания на кого-либо. Она просто весело разговаривала со всеми, не выделяя никого, но никого и не обделяя своей улыбкой и пленительным взглядом.

Ричард так же мимолетно взглянул на нее, но уже не мог отвести глаз.

— Божественно! Восхитительно! — пробормотал он.

“Кто эта женщина? — думал Брум, не сводя с нее взгляда. — Одета она небогато; я бы сказал, даже очень небогато. Однако…”

Женщина что-то сказала молодым людям, окружавшим ее; Ричард расслышал лишь окончание фразы: “чтобы одеться”. Она еще раз улыбнулась им и скрылась за дверью.

Между тем в зале раздался шум отодвигаемых стульев; женщины важно усаживались на предложенные кавалерами места. Брум отыскал глазами свободное место в углу — единственный свободный столик во всей зале — и поспешно уселся, заказав себе шампанское и горячее.

Вскоре дверь отворилась, и в залу снова вошла незнакомка, о которой думал Брум. Все взгляды устремились на нее. Послышался восторженный шепот. Женщина, словно подавляя невольный испуг при виде такого множества глаз, устремленных на нее, улыбнулась, оглядев публику, и кивнула головой мужчине, сидящему за роялем. Тот взял минорный аккорд.

Незнакомка запела чудесную грустную песню о разлуке с любимым человеком, о любви — печальной и глубокой, о грусти.

“Восхитительно, чудесно!” — слышалось со всех сторон.

После первой песни большинство мужчин (в том числе и те, что были с дамами) встали и окружили певицу, выражая ей свой восторг.

— Как она хороша! — пробормотал Брум, внимательно глядя на нее. — Это не женщина, это ангел.

Она исполнила еще две песни, кокетливо прогуливаясь между рядами роскошно сервированных столов, то вынимая из вазона цветок, целуя его лепестки и затем возвращая какому-нибудь восторженному мужчине, то подмигивая какому-нибудь заглядевшемуся на нее юноше, то улыбаясь дамам. Подошла она и к столику Брума, улыбаясь и повторяя припев песенки:

Двенадцать месяцев в году,

Считай иль не считай,

Но самый радостный в году —

Прекрасный месяц май, —

налила ему бокал шампанского. Подала, взглядом требуя, чтобы он выпил.

Затем она сама села за рояль и сыграла несколько пьес — от веселых заурядных мотивчиков до небольших произведений больших композиторов. Звучали тосты за здоровье “прекрасной Сандрильоны — жемчужины отеля ее имени”, “прекрасной Лолианы”, “царицы снов”. Так называли ее поклонники. Прочее общество делало вид, что просто-напросто проводит время под музыку. Ричард Брум незаметно подошел к роялю и встал позади Лолианы. Она не заметила его.

Распахнулись двери в соседний зал — там желающие могли танцевать, и большинство воспользовалось этой возможностью. Несколько человек, один за другим, подошли к Сандрильоне, приглашая ее; но она, улыбаясь, неизменно отвечала им, что ей пока не хочется. Ричард все еще не отходил от рояля.

Лолиана глянула в сторону — на белокурую девушку, по виду — гостиничную горничную. Та подошла к ней. Лолиана спросила:

— Эмми, что ты скажешь?

— Вы просто очаровательны! — воскликнула та. (Ричард удивился: неотразимая певица так дружески говорит с обыкновенной служанкой из отеля?..) — От вас все без ума!

— Перестань, — смущенно улыбнулась Лолиана. — Они видали и не таких…

Служанка тоже улыбнулась. Спросила:

— Когда вы уходите?

— Неужели ты думаешь, что я поеду домой одна? — в свою очередь спросила Сандрильона. — Конечно, я подожду тебя.

— Но у меня так много работы! Я смогу уйти, когда уйдут все посетители, да и то — лишь когда уберу со столов…

— Я дождусь. Я ведь не могу оставить тебя одну.

Ричард Брум опять подошел к Лолиане. Она удивленно посмотрела на него, но, очевидно, вспомнив, что ей нужно улыбаться, сделала то, что от нее требовалось, — одарила его улыбкой.

— Позвольте вас пригласить, прекрасная Золушка-Сандрильона, — сказал он и обнял ее за талию, даже не дожидаясь ответа.

— Но я не Сандрильона, — ответила она.

— Отчего же все так называют вас?

— Оттого, что таково название отеля и кафе.

— А вы — воплощение красоты и прелести… этого кафе, — молвил Брум, любовно глядя на нее. — Скажите, уж не хозяйка ли вы?

— Отнюдь нет! Я только певица. Однако ваши слова свидетельствуют о том, что вы здесь впервые.

— Вы угадали. Но если бы я знал, что здесь поете вы, я бывал бы здесь каждый вечер.

… На следующий день, когда Лолиана пела в кафе, она заметила: Ричард снова в зале и внимательно смотрит на нее.

— Да здравствует прекрасная Сандрильона! — воскликнул он, когда она кончила свою первую песню, и все подхватили это приветствие.

Лолиана, которую более чем тесно обступили незнакомые молодые люди, спокойно улыбалась.

Вечером, когда она вошла в уборную, чтобы переодеться и приготовиться ехать домой, она услышала какой-то шум за спиной и обернулась. Там стоял Ричард Брум с корзиной цветов.

Ее удивленные глаза устремились на него, и она уже хотела было задать привычный ей вопрос — “Что вам угодно?” — как вдруг он подошел к ней, взял за руку и нежным голосом сказал:

— Лолиана, позвольте мне поговорить с вами.

— Я слушаю вас, сударь, — отозвалась она.

— Я хочу сказать вам… Я хочу сказать вам, что… — Он сжал ее руки и приблизил свое лицо к ее лицу. — Я люблю вас, безумно люблю вас, прекрасная Сандрильона. Я не могу без вас жить.

— Вы слишком много выпили, сударь, — снисходительно улыбаясь, отвечала она, — поэтому вам в голову приходят такие глупости. Вам лучше бы поехать сейчас домой, а завтра, если вы очень желаете, мы поговорим с вами.

— Но это правда, послушайте же! Послушайте! Я вас люблю, я хочу, чтобы вы…

— Отпустите меня, — требовательно сказала она, отстраняясь от него. — Отпустите же!

— Лолиана! — прошептал он, не выпуская ее рук. — Лолиана! Вы ведь не знаете, наверное: я очень богат, у меня блестящее положение в обществе, к тому же — я люблю вас… Вы не верите?

— У меня нет оснований не верить вам, сэр, — отвечала она. — Все это, может быть, и правда, я даже могу согласиться с вами, если вам угодно, но какое это имеет отношение ко мне?

— К вам? Потому что вы — мой ангел и мой демон! Потому что без вас я не могу жить, потому что я люблю вас больше жизни, потому что все это, в конце концов, я бросаю к вашим ногам с покорной просьбою быть милостивой!

— Благодарю вас, сударь, за столь высокую честь, оказанную мне, — с плохо скрытой иронией отвечала Лолиана. Человеку, не одержимому тем неистовым чувством, что царило в душе Ричарда Брума, легко можно было бы заметить, что она не приняла всерьез пылких признаний этого очередного влюбленного поклонника. — Но меня вполне устраивает мой скромный жребий.

— Но отчего вы так жестоки? Вам безразлична моя любовь, мои страдания, мои муки, на которые вы меня толкаете?

— Боже мой, какие слова! — вздохнув, ответила Сандрильона. — Одного только я не могу никак понять: когда же вы успели так пылко полюбить меня, как говорите? Ведь я вижу вас только второй раз, да и вы, насколько мне известно, не завсегдатай кафе этого отеля. Как же объяснить ваш пыл, сударь?

— Неужели вы никогда не слышали о любви с первого взгляда? — (Лолиана едва сумела скрыть улыбку, настолько страстно были сказаны эти слова.) — Ах, милая Золушка, до этого дня я и сам не верил в подобное, но всему виною вы! Сжальтесь надо мной, без ваших глаз я не смогу прожить ни дня! Скажите только одно слово, и не будет вам подобной в этом мире; я возвышу вас, вы будете королевой!

— Как, сударь? — удивленно воскликнула Лолиана. — В прямом смысле? Не может быть!

— Ах, вы смеетесь надо мной! — с горечью сказал он. — Отчего вы так бессердечны? Вы даже не верите мне!

— Нет, отчего же, охотно, — уже более серьезно сказала она. — Однако вы предлагаете крупную взятку — положение в обществе, богатство, почет, но как вы сделаете это? Я хочу сказать, что у меня нет основания, на которое я могла бы опираться довольно долго. Разве девушек не обманывают мужчины?

— Могу ли я обмануть вас? — воскликнул он. — Если вы не верите мне, посмотрите мне в глаза: разве в них есть хоть капля обмана? У вас нет основания, прекрасная Сандрильона? Но разве моя любовь к вам не является основанием, тверже которого ничего нет?

— Ваша любовь, сэр? Простите, конечно, но я так не считаю. Я боюсь, что недолго удержусь на нем, — уж не очень-то оно прочно. То есть, я хотела сказать, что будущее мое достаточно туманно. Поэтому прошу вас, оставьте этот пустой разговор, пойдемте лучше в зал…

— Вы даже не хотите слушать! — Этот возглас заставил Лолиану остановиться, когда она уже направилась было к двери.

— Что же вы хотите, чтобы я слушала? — спросила она.

— Я хочу, чтобы вы поверили мне. Я уверен, что смогу вас убедить, если вы согласитесь выслушать меня! Из-за вас, моя звезда, все женщины на свете потеряли для меня всякую прелесть!

— Да полно! — Лолиана шаловливо ударила его по руке цветком, что держала в руках. — Вы слишком невнимательны, сударь. Признаюсь, я заметила множество взглядов, обращенных на вас. Но чаще всех на вас смотрит одна прехорошенькая особа с прекрасными голубыми глазами.

— Что вы хотите этим сказать?

— Я намекаю вам, что вы напрасно тратите время здесь, в этой маленькой комнате…

— Но ведь я здесь потому, что здесь вы! — перебил он ее.

— Об этом я и говорю. Не тратьте зря времени. Уже довольно поздно, отель скоро закроется, поэтому поспешите в залу, где многие женщины, несомненно, выше меня по красоте и по положению.

— Вы упорно не хотите понять моих слов! — с досадой ответил он. — Вы же видите, как я люблю вас, я бросил всех и последовал за вами, предпочтя все эти веселья и взгляды вашей холодности и жестокости!

— Ну уж, вы преувеличиваете! Я просто напоминаю вам: многое, чего вы требуете, зависит не от меня. Сударь, ведь я замужем; у меня есть любимый муж, а следовательно, сердце мое занято.

— Вы замужем! — воскликнул Брум. — Ах, да… Я знаю об этом, ведь вы уже однажды говорили мне! Но какое это имеет значение для меня?

— Ах, вот как? — удивленно посмотрела на него Лолиана. — Значит, вас не интересует даже моя привязанность? Чего же вы хотите, в таком случае?

— Поймите, что после того как я полюбил вас, мне стал ненавистен весь мир, и теперь — повторяю снова и снова — я уже не смогу спокойно жить на этом свете, если рядом не будет вас! Верьте моим словам, они — правда. Я жажду вашей любви и буду добиваться вас с ужасной настойчивостью. Я завоюю вас! Я знаю, вы будете моей! Не пугайтесь, я не стану убивать вашего мужа, но я добьюсь…

— Откуда такая уверенность? — иронично спросила Лолиана.

— Оттого, что я знаю свое будущее.

— Но откуда?

— Если мои мечты не сбудутся, все будет потеряно.

— О ком вы говорите эти ужасные слова? Обо мне или о себе?

— О нас. Только вы можете спасти меня, только вы властны изменить все и сделать из меня либо самого счастливого и праведного человека, либо большого грешника.

— Нет, сударь, вы ошибаетесь, таким может вас сделать только бог, поэтому обратитесь за помощью к нему. Быть может, он вразумит вас, и вы наконец поймете: все, что вы здесь говорите, — безрассудно. Да, не забудьте свои цветы.

Минуту он молча смотрел на нее. Лолиана с ужасом замечала на его лице быструю смену выражений: от мольбы к мстительному взгляду, от глубокой печали к презрительной уверенности, от любви к жестокости. Ей стало страшно. Этот человек был ужасен в своей уверенности. Как видно, последние слова Лолианы заставили его пережить настоящее перерождение чувств.

— Безрассудно! — повторил он. — Безрассудно! И вы посмеете повторить это еще раз?!

— Если хотите, я повторю. Но вам надлежало понять это еще с самых первых моих слов.

Он отступил от нее шага на два; несколько секунд с каким-то безумным выражением смотрел на нее, затем порывисто схватил ее за руки и сжал их до боли так, что Лолиана с трудом сдержала крик.

— Ну хорошо! — почти выкрикнул он. — Но ты вспомнишь мое слово, я ручаюсь. Слово Ричарда Брума: мы встретимся с тобой еще не раз! Ты не пожелала, чтобы я был твоим рабом, так я стану твоим господином!

— Лили! — раздался голос с порога.

Дверь отворилась. И, обернувшись, Ричард увидел только что вошедшую служанку. Она, видно, хотела что-то сообщить своей подруге, но, застав в комнате не одного, а двух человек, застыла с удивленным выражением лица. Ричард понял в эту минуту, что дело его проиграно. Выпустил Лолиану, повернулся, постоял еще минуту, глядя в пол и словно что-то обдумывая, бросил последний мрачный взгляд на Лолиану. И вышел вон, оттолкнув испуганную и удивленную служанку.

ГЛАВА IX

СЛУЧАЙНЫЕ СВИДЕТЕЛИ

На следующий вечер Лолиана заметила Ричарда на прежнем месте. Он по-прежнему смотрел на нее: казалось, между ними и не было никакого разговора: казалось, он и не произносил тех страшных слов, что невольно испугали Лолиану; казалось, он и забыл о них. Он так же нежно смотрел на нее, улыбался, но, когда подошел пригласить ее на танец, она мягко отказала.

Лолиана успела заметить (она ни за кем не следила, это произошло случайно, благодаря ее наблюдательности): Брум пользуется большим успехом у женщин. Она не раз замечала, какое множество глаз устремлено на него.

После выступлений Лолиана дожидалась в своей комнате, пока Эмми уберет посуду с освободившихся столов. Подобные вечера, на которых она пела, сначала нравились Лолиане: как и всякая женщина, она любила красоту, пышность, роскошь. Но за полтора месяца в кафе “Сандрильона” она успела достаточно хорошо изучить общество, бывающее здесь. Постоянно выслушивать восторженные (но такие однообразные!) слова мужчин об ее красоте и замечательном голосе она уже в какой-то мере устала. Возможности поговорить с женщинами, посещавшими кафе, у нее не было: при малейшей попытке заговорить с дамами она наталкивалась на их холодные, высокомерные и одновременно завистливые взгляды. Так что после выступлений Лолиана часто задерживалась в своей комнате допоздна, одиноко ожидая, пока Эмми закончит свою работу.

А Эмми теперь поменяла наколку горничной на костюм официантки. Когда она — нарядная, с восхитительной прической, которую ей делала Лолиана для таких вечеров, — разносила кофе (а чаще — вино) и убирала пустые бокалы со столов, она имела случай узнать, как относятся к Сандрильоне тот или иной гость или гостья. Вот здесь, за этим столом, где сидят одни мужчины, слишком часто и слишком однообразно повторяют о красоте, восхитительном голосе и прелестных глазах. А вот здесь вкусы разделяются — за столом сидят леди и ее кавалер.

— Ах, какая дерзость! — услышала Эмми за спиной еще один приятный женский голосок.

Она обернулась, испугавшись было, что она сама могла стать причиной этих жестоких слов, и заметила за небольшим столиком группу молодых девушек, очевидно, усевшихся вместе для того, чтобы поболтать. Их достопочтенные мамаши и отцы разбрелись по залу, доставляя дочерям удовольствие наговориться вволю. Все это девушки благородного происхождения, о чем нетрудно было догадаться по пышности их нижних юбок, по шелку, по атласу, по бархатной отделке, а в особенности по белизне рук, свидетельствующей о праздности. Некоторых из них Эмми узнала — они часто бывали здесь, и ей удалось узнать даже их имена: Ирэн Лоренс (если не первая, то и не последняя красавица Лондона), Элен Тейг, Анни Трувен…

— Какое нахальство!

Эмми насторожилась. Не станем корить ее за это: как и все служанки, она была любопытна; к тому же, за время работы в этом отеле она успела узнать многое — и не только из разряда интересного.

— Это просто издевательство!

— Он эгоист!

— Милая, не огорчайтесь, — сказала одна из девушек, Эсти, которую Эмми узнала сразу. — Он не заслуживает вашего сожаления. Бессовестный нахал, так играть сердцем девушки!..

— Но я его вовсе не люблю, Эстер. С чего ты взяла? — отозвалась красавица Ирэн.

— Да мы и не сомневались! И все же, какая гадкая эта певичка! — вдруг воскликнула подруга.

— Да-да, — подхватила другая. — Просто ужас, да и только.

— У нее и голоса-то нет, я никак ума не приложу, за что ее только взяли.

— Вероятно, для того, чтобы портить посетителям аппетит. Ах, мой бог! — воскликнула еще одна девушка, всплеснув руками. — Уж от такого джентльмена я никак не могла ничего подобного ожидать!

Эмми взглянула туда же, куда смотрела говорившая, и заметила в углу, за столом, одинокого мужчину. Она сразу узнала его. Тот самый, что был в комнате у Лолианы, когда она случайно вошла.

— Только подумайте, он даже и не смотрит! Скажите, Ирэн, а давно ли он просил вашей руки?

— Нет, Анна, неделю назад, — отозвалась та, глядя печально на Брума.

— И что же вы ответили?

— Что я ответила? Видели бы вы его: он был таким покорным, такими глазами смотрел на меня! Но правда ли то, о чем вы только что рассказали мне? Быть может, все это просто шутка?

— Ах, боже мой! Да я сама все слышала! — воскликнула одна из девушек. — Да разве вы сами не замечаете, какими глазами он на нее смотрит? А когда я увидела, как он пошел вслед за ней в комнату, я поспешила за ними. Там ведь окошко…

— Ах, какая гадость! — вздохнула подружка. — Никогда бы не подумала, что такой человек способен на такое!

— А эта певичка! Вот ведь невинность! — вставила слово Анна Трувен.

— Какая невинность! — подхватила Элен. — Да разве порядочная девушка пошла бы петь в отель? Это только такие, как она, из варьете… от таких и ждать нечего! Вспомните-ка ее речи, вспомните, как она говорила. Признаться, у меня до сих пор дух захватывает.

— Боже мой, какая безнравственность!

— А он от нее без ума! А по мне, так… я, признаюсь, ничего и не нахожу в ней… Вульгарна — ну нестерпимо!

— Ах, душечка моя Эстер, она отвратительна, и ну хоть бы какое-нибудь выражение на лице! Она-то и поет ведь — только рот открывает, а хоть бы выражение было…

— Ах, как вульгарна! Ах, как вульгарна! Боже, как вульгарна! — пронеслось, словно ветерок, между ними.

— И где она только жила, я не знаю! Ну, я еще не видела женщины, в которой было бы столько дикого! Даже торговка менее безнравственна!

— Комедиантка, что и говорить! — заключила Ирэн и поднесла к губам бокал, как будто хотела заслонить свое невнятное “городское” произношение, которым гордятся лондонцы. — Мавра!

— Душенька, она просто ужасна! Бледная, как смерть…

— Ах, и не говорите, Анна: черная, как черт. Отвратительно!

— Да что это ты, Ди, она — мел, чистейший мел.

— А я заметила, когда она вот тут мимо проходила: черна до невозможности, словно мавра какой-то! Мать, наверное, цветная из этих… как они… заморских владений…

— Нет-нет, она белая, совершенно белая…

Трудно сказать, долго ли пришлось бы Эмми слушать их спор, но тут ее и еще двух официанток позвали на кухню; ей пришлось предоставить барышням право и дальше обсуждать их проблемы.

Лолиана, как то бывало раньше, возвращалась вместе со своею подругой Эмми домой очень поздно. Кафе закрывалось лишь за несколько часов до рассвета. К тому же, мы говорили, ей приходилось часто задерживаться в уборной — комнате для переодевания, так как Эмми не могла быстро справиться с работой после отъезда уважаемых посетителей. В такие часы ожидания Лолиана часто становилась у окна и думала о своем будущем, о Фреде, который должен был приехать вот-вот, о своем прошлом. Иногда, если душа ее начинала томиться от предчувствия его скорого возвращения, она не выдерживала и спускалась в пустой зал с желанием помочь Эмми поскорей убрать со столов. Так было и в тот раз.

Ей не терпелось поскорее вернуться домой; поскорее облачиться в единственное оставшееся платье, потому что второе она продала, чтобы купить немного кружев и бисера на отделку своего “театрального” костюма, который она выкроила из белого подвенечного платья; поскорей очутиться в той среде тишины и уюта и ждать. Потому что утром должен был вернуться Фред.

Наконец, Эмми закончила уборку, все разошлись, чтобы переодеться, и Лолиана вместе со своей подругой направилась домой. Они шли быстро, Ли хотелось как можно скорей очутиться дома, чтобы навести порядок, приготовить Фреду хороший прием и испечь какое-нибудь пирожное к его приезду. У нее оставалось всего несколько часов до этой встречи, и она хотела как можно более выгодно использовать их.

Давно погасли все огни; лишь изредка попадался на улице прохожий — чаще всего какой-нибудь пьяный гуляка — или мелькал в окне огонек. Две женщины, которым, очевидно, была знакома запутанная дорога переулков, по которой они шли, двигались уверенно, все больше ускоряя шаг. Когда они миновали последнюю лавку, где горел огонек, им оставалось совсем немного. И каково же было удивление Лолианы, когда она, вдруг подняв голову, заметила в окне своего домика свет.

— Эмми! — воскликнула она, указывая на окошко.

Служанка подняла голову, но увидела совсем не то, на что указывала ее подруга.

— Это Фред! Он уже вернулся! — радостно воскликнула Лолиана и поспешила вперед.

Но тут и она остановилась. Перед ней словно выросли из-под земли какие-то темные фигуры, заслоняя дорогу.

— Помогите! Помогите! — закричала Лолиана, отчаянно отбиваясь от двух преследователей, которые пытались зажать ей рот. Бесчувственную Эмми, которая потеряла сознание от нанесенного удара, заволокли в какой-то небольшой экипаж, что стоял невдалеке.

Лолиана упиралась, как могла, но ее за руки потащили туда же, к экипажу.

— Эмми, Эмми! — кричала она.

Наконец, словно потеряв терпение, один из преследователей схватил ее на руки и, перекинув через плечо, понес к карете.

Испуганная Лолиана, стараясь собрать силы для сопротивления, почти потеряв всякую надежду, крикнула:

— Фредди! Фред… — Но тут ее толкнули в экипаж и зажали рот.

Однако, несмотря на краткость времени, в течение которого это произошло, нашелся один свидетель, который все видел и, мало того, попытался было помочь бедняжкам.

Когда Лолиана звала свою подругу, этот крик (достаточно громкий для того, чтобы его услышали на небольшом расстоянии) проник в приотворенное окно дома, на который мы выше обращали внимание читателей. Этот вопль, взывающий о спасении, услышал человек, находящийся в доме.

Узнав голос, он что есть духу выбежал из дому и, с трудом различая в темноте фигуры, ринулся на помощь. Это был Фред.

Благодаря случаю он приехал несколькими часами раньше назначенного часа. И когда (мы уже знаем) Лолиана заметила в окне свет, зажженный его рукой, он только минуту назад вступил в дом. Первая мысль, закравшаяся ему в голову, когда он не застал ни жены, ни служанки, была мысль о несчастье, постигшем его дом. В тот момент до него донесся голос с улицы, и Фред узнал его.

Выбежав из освещенной комнаты в темноту, Альфред долго не мог ничего разглядеть. Он только заметил — вдалеке что-то мелькнуло. Наугад бросился туда. И не ошибся. Две тени нырнули в экипаж; щелкнул кнут, колеса загремели по мостовой. И в ту минуту, когда закрывались дверцы, Фред услышал свое имя, произнесенное довольно четко и ясно.

Недолго думая, он бросился по следам экипажа. Ему удалось настичь его. Альфред вскочил на запятки и прислушался к шуму, что доносился изнутри. Вне сомнения, там находилась жертва, и она не в силах была вырваться: либо там было слишком много похитителей, либо они ее связали. Трудно предположить, как бы обернулось дело, следуй он за ними и дальше. А карета успела проехать изрядное расстояние!

Фред попытался перебраться с задка кареты на подножку рядом с дверцей. Но на слишком крутом повороте не смог удержаться. Упал, откатившись далеко в сторону, очень сильно и больно ударился головой об укатанную, затвердевшую землю и, потеряв сознание, остался лежать так. Карета вместе с похищенной скрылась в темноте. Солнце следующего дня взошло лишь через несколько часов, и только тогда Альфреду помогли подняться.

ГЛАВА X

ОТКРОВЕННЫЙ РАЗГОВОР. ЗАМОК РИЧАРДА БРУМА

Читатель, наверное, хотел бы узнать подробнее, что представлял собою красавец Ричард Брум, уже имевший счастье появиться на страницах этого романа. Что ж, удовлетворим ваше любопытство, но хотелось бы сразу предупредить: ничего пленительного и притягивающего он из себя не представлял. Нельзя сказать, что этот человек был злее, чем кто-либо другой: наряду с некоторыми хорошими его качествами, скрытыми где-то в глубине его души, были и пороки, которые, как вам известно, имеются у каждого человека.

Мы не имеем достаточной основы, чтобы знать: была ли любовь Ричарда к Лолиане настолько сильной, что он отважился на рискованный и преступный шаг. В душе его родилось безумное стремление завоевать понравившуюся женщину. Как человек, уже успевший пресытиться всевозможными развлечениями света, он желал чего-либо необычного, словом, хотел “внести какое-нибудь разнообразие” в свою полную удовольствий жизнь. Но, насколько мы можем утверждать, это было не только удовольствие и разнообразие. Он чувствовал, что в его душе существует “какой-то бешеный демон, который сжигает его душу, едва он вспомнит или увидит эту женщину”. И он знал — это любовь.

За три дня он успел разузнать многое об этой женщине: он теперь знал, кто ее муж, знал, что муж должен вскоре вернуться (а это и надоумило его: нужно действовать быстрее), знал, что у Лолианы никого нет, кроме мужа, служанки да еще старых родителей ее супруга, проживающих в Йоркшире.

Ричард Брум стремился избежать конфликта, который мог скомпрометировать его и повредить репутации почтенного джентльмена, и мозг его довольно долго работал, чтобы утешить душу. Однако Ричард видел предмет своей страсти каждый вечер, а чары Лолианы были слишком сильны, чтобы он смог устоять. В конце концов он решил отбросить все лишние мысли, мешающие ему достичь своей мечты, и отважился на самый опасный шаг. Иного способа добиться благосклонности этой женщины он не мог найти.

Впервые увидев Лолиану, такую восхитительную, окруженную восторженными взглядами, Ричард едва не потерял сознание — это была первая женщина, заставившая его так сильно мучиться. Он тут же дал себе клятву, что любой ценой добьется своего и эта красавица будет принадлежать ему. Однако по мере того как усиливалось влечение, он начинал побаиваться своих же собственных чувств: ему начинало казаться, что он слишком обходителен с этой певичкой, которая, без сомнения, сама должна быть у его ног, он начинал с каким-то тайным страхом замечать, что не может иначе говорить с ней, не может иначе как с восхищением и любовью смотреть на нее, не может допустить и мысли о том, чтобы причинить ей боль. Он гнал от себя эти мысли, убеждая себя все снова и снова в том, что не должен так обращаться с какой-то певицей, не имеющей, как говорится, ни рода, ни звания. Однако с той минуты, как впервые заподозрил в себе эту мысль о ее превосходстве над собой, думать иначе он уже не мог.

События заставляли его торопиться. Молодой человек не мог больше колебаться, его решение было принято именно так, как мы уже говорили; он решил ее похитить после неудачной попытки уговорить. Только в этом он видел собственное спасение, ибо был уверен: если не достигнет того, о чем мечтал с первой минуты, жизнь для него кончится. Он был прав, когда убеждал Лолиану, что только она может сделать его либо счастливейшим человеком, либо ужасным грешником. Читатель еще успеет в том убедиться.

Мысль о похищении много раз приходила ему в голову, и всякий раз он отгонял ее прочь. Он невольно испытывал глубокое уважение к этой прекрасной и застенчивой женщине, от которой навеки был отделен непроходимой пропастью. Однако наступил тот страшный час, когда чувство (а может, и желание), которого он никак не мог в себе побороть, впилось в его сердце так тяжко, что убило в нем все хорошие чувства. Восхитительный мираж, вечно стоявший перед его глазами и манивший своей свежестью и красотой, довел его до такого помрачения ума, что, побежденный в последней битве с самим собой, он заставил свою совесть замолчать.

Тогда-то Ричард и его помощники, как стая хищников, накинулись на несчастную жертву. Схватив Лолиану, Брум велел отвезти ее в старый замок, находящийся где-то далеко от Лондона, чтобы как можно лучше замести следы и ввести мужа Лолианы в заблуждение. План удался не полностью, и преждевременный приезд Альфреда не позволил скрыть преступление с достаточной надежностью.

Этот замок был оставлен Ричарду отцом — там он родился, там он рос до десяти лет (затем его отдали в школу и университет). Отец и мать прожили там еще шесть лет, затем мать скончалась, а спустя еще два года отец был убит какими-то разбойниками. Таким образом, замок со дня смерти мистера Брума-старшего не посещался восемь лет.

От замка веяло стариной, он отличался и прочностью, и спокойствием; потолки во всех залах и покоях были высокие, на каждой стене висело не меньше дюжины портретов в старых тусклых рамах. Это был один из старинных прочных замков, которые строили “на всю жизнь”.

Над деревьями сада поднимались две высокие узкие башни. Ворота, ведущие в этот сад, были чугунные, украшенные узором, с двумя обветшалыми колоннами, которые увенчивались каменными львами — гербом Брумов. За воротами шли два ряда высоких старых деревьев; их ветви смыкались сплошным сумрачным сводом высоко над головой. В конце этой темной аллеи угадывались мрачные очертания дома. Весь фасад замка и терраса были сплошь увиты плющом, оставлявшим открытыми только окна да головы львов, выделявшиеся на стенах замка. Над крутой остроконечной крышей с высокими трубами вставал столб дыма: в доме кто-то жил, там топились печи и камины.

Верх старинного холла был обведен галереей с перилами, на которую вела широкая лестница. Оттуда вдоль всего здания тянулись два длинных коридора, куда выходили двери всех спален.

В одной из таких комнат слышался разговор. Было около десяти утра.

Неожиданно тишину дома прорезал звук шагов. По походке можно было догадаться: это молодой мужчина. Он прошел через весь коридор, что на верхнем этаже, и теперь приближался к самой последней двери. Воткнув ключ в замочную скважину и два раза повернув его, он открыл дверь. Отодвинув входную занавеску, человек на мгновение замер… Или это из почтительности, или, может, зрелище, внезапно представшее его взору, заставило его остановиться, — мы не можем определить…

Комната была просторна и обставлена с роскошью, отвечавшей требованиям самого изысканного вкуса. С первого взгляда можно было понять, что эта прелестная обитель служила убежищем молодой девушки.

Пол покрывал персидский ковер; повсюду в беспорядке были расставлены дорогие кресла; на каждой стене, возле каждого места, где человек мог отдохнуть, были расставлены или развешаны подсвечники, и в каждом из них возвышались одна или несколько свечей. У окна с розовой шторкой стояла хорошенькая женщина; молодая девушка — по-видимому, служанка — мелодичным голосом напевала грустную песню о любви и разлуке, а ее госпожа, словно учитель, слушала, кивая головой, вполне удовлетворенная данными своей ученицы. Эта молодая женщина в простеньком, но красивом голубом платьице была Лолиана Темпль. Девушку вы тоже узнали.

При неожиданном появлении мужчины певица мгновенно умолкла и повернулась, глядя на него с выражением обиженного ребенка. А Лолиана даже не повернула головы.

— Неужели я так несчастен, сударыня, — почтительно сказал молодой человек, — что мое присутствие мешает вашим невинным развлечениям?

Едва обернувшись к нему, Лолиана пренебрежительно посмотрела на него и ответила:

— Не все ли равно, мистер Ричард Брум, здесь вы или нет?

— Вы жестоки со мной, Сандрильона.

— Нет, я с вами еще слишком ласкова, — насмешливо ответила молодая женщина. — Однако вы, я вам сознаюсь, внушаете мне отвращение, и я не стану скрывать этого. Я, возможно, и злоупотребляю своей слабостью, но что прикажете делать? Иначе к вам, по-моему, относиться нельзя…

— Но послушайте, Санд…

— Разве я говорю неправду?

Он молчал, стараясь скрыть досаду, и ничего не мог ей ответить. Его глаза были опущены к полу, словно он пришел к ней с повинной.

— Долго вы собираетесь здесь стоять? — спросила Лолиана.

— Это зависит только от вас.

— О, в таком случае вы свободны!

— Простите, но я… вы не поняли меня. Мне нужно поговорить с вами.

— Как, опять? — удивилась она. — Я не желаю более возвращаться к этому вопросу. Я вам говорила уже двадцать раз, что мое решение непоколебимо, и ответ мой будет всегда один и тот же.

— Я надеялся, что вы подумаете о моих предложениях.

— Вы зря надеялись. Я все обдумала еще в тот момент, когда попала к вам в руки. Благо у меня было достаточно времени — целую неделю мы с вами ехали в это змеиное логово. — И, заметив, что он более сурово поглядел на нее, она с жестом досады добавила: — Не перебивайте меня! Я знаю, что сила на вашей стороне. Вы можете, пользуясь вашим положением, держать меня в плену, но никогда — запомните это, — никогда — вы не заставите меня совершить что-то против моей воли.

— Значит, вас ничто не может умилостивить?

— Я уже говорила вам об этом. Я твердо верю, что бог, по своей справедливости и доброте, поможет мне.

С этими словами она снова отвернулась к окну, уселась на подоконник и словно совсем позабыла о его присутствии. Девушка последовала ее примеру.

Несколько минут Ричард оставался недвижим. По всей вероятности, он ожидал, что Лолиана заговорит с ним снова.

Но она, не изменяя принятой ею линии поведения, сделала вид, что не замечает присутствия своего похитителя, и попросила девушку продолжить пение.

Ричарду пришлось сдержать досаду. Он сделал несколько шагов вперед, чтобы обратить на себя внимание Лолианы, но и это не подействовало.

— Простите, Сандрильона… — Он старался, чтобы его голос звучал уверенно. — Я уже несколько минут стою здесь перед вами и жду, чтобы вы удостоили меня своим вниманием.

— А! — Лолиана со скучающим видом обернулась к нему. — Это опять вы, сударь?

— Да, Сандрильона, это опять я, — подчеркивая слова, ответил Брум.

Лолиану рассмешила эта комедия и свои же собственные слова. Ей удалось скрыть улыбку, в которой Ричард прочел бы насмешку и радость от возможности посмеяться над ним. Она чуть пожала плечами, продолжая разыгрывать сцену, отвернулась от него и стала опять глядеть в окно.

Прошли две или три минуты.

— Простите, что я настаиваю, Лолиана, — сказал Ричард. — Но…

— Как? — раздраженно и вместе с тем насмешливо молвила она. — Это все еще вы, сударь?

Лицо молодого человека сделалось свинцово-серым от оскорбления. Он долго крепился и старался сдержать себя. Он нахмурил брови, выпрямился и, скрестив руки на груди, сказал:

— Остерегайтесь, Лолиана!

— Чего? — равнодушно глядя на него, спросила женщина. — Ах, вы еще осмеливаетесь мне угрожать?! Вот как?! Признаюсь, мне еще не приходилось встречаться с такой дерзостью! Клянусь богом, это слишком смело! Хотя… вы можете сделать все, что угодно, в этом я уже не сомневаюсь. Может, вы хотите убить меня? Ведь я слабая беззащитная женщина, и только. Ну что ж, делайте и эту последнюю низость, пожалуйста!

— Лолиана, все, что вы здесь говорили…

— Все, что я здесь говорила, сударь, — правда! Молчите! — почти приказала она. — В конце концов, мы должны объясниться раз и навсегда, чтобы вы больше не досаждали мне своими посещениями! Вы думали, что, заманив меня в эту западню, теперь сможете распоряжаться мной и моей судьбой по своему усмотрению? Ошибаетесь, сударь! Это вовсе не так! Неужели вы думаете, что мой муж оставит меня? Как только он узнает о моем похищении, он сделает все, чтобы освободить меня отсюда! Это вы должны дрожать, потому что возмездие близко, и оно будет ужасно!

— Возможно! — отвечал Брум с исказившимся от гнева лицом, — но только к этому возмездию не будет причастен ваш муж! Потому что слишком трудно узнать, где именно вы находитесь. Только чудом он может разыскать вас здесь, да и то — он ведь один, сударыня, а нас много.

— Вас?! Вас — это таких, как вы? Вы чудовище! О, я знаю, вы способны убить человека просто так, ради прихоти…

— Но я вовсе не говорил, что убью его, — отвечал Брум. — Но я найду способ избавиться от вашего мужа или заставить его забыть вас.

Лолиана секунду смотрела на него, словно вникая в смысл слов, а затем рассмеялась прямо в его лицо:

— Вот как? Вот как? Вы заставите его забыть меня? Каким… каким же образом? Каким же образом вы заставите забыть человека, который любит?! Поверьте, я еще никогда не видела такой самоуверенности! Но даже если так случится, чего, конечно, не может быть; если вдруг каким-то чудом, вы говорите, это произойдет, — то что же станет удерживать, позвольте вас спросить, меня в этой жизни? Неужели вы?

— Вы хотите сказать, что покончите с собой?

— Вы угадали, — холодно молвила Лолиана. — Поздравляю вас, на это у вас хватило ума.

— О! — с иронией ответил он. — Я постараюсь помешать вам умереть.

— Постарайтесь, сударь! Я повторяю вам: если вы добьетесь моей душевной смерти, отрезав мое желание жить для других, ничто не удержит меня в жизни телесной.

— Однако это мы еще посмотрим, — коварно улыбаясь, отвечал Брум, обводя насмешливым взглядом Лолиану и ее подругу.

Лолиана удивленно посмотрела на Ричарда. Такого дерзкого выражения на его лице она еще не видела. Она подошла почти вплотную к Ричарду и, надменным жестом руки указав ему на дверь, сказала властно:

— Уходите!

— Я ухожу, но помните: у вас не осталось больше никаких средств избежать ужасной судьбы, которая вам угрожает, сударыня. Я сказал: никаких, кроме одного, о котором вы знаете. Соглашайтесь, потому что…

— Уходите! — повторила Лолиана глухо.

Невольно подчиняясь тону молодой женщины, Ричард отступил и ушел из комнаты, заперев за собой дверь и не прибавив больше ни слова.

Лолиана, наклонившись, жадно прислушивалась к шуму удалявшихся шагов похитителя; когда наступила полная тишина, она обернулась к своей подруге, что сидела рядом с ней, и, не в силах сдержать слез, заплакала.

— Лили, Лили, успокойся! — повторяла мелодичным голоском девушка. — Господь поможет нам! Он велит нам не терять надежды, а силу и мужество он пошлет нам. Он поможет нам вынести все эти страдания. Помни, что мы вместе, а это самое главное. Мы не должны расставаться, чтобы держаться стойко.

— Ты права, Эмми! — с горечью ответила Лолиана, обняв девушку. — Мы должны крепиться. Больше ведь нам ничего не остается.

ГЛАВА XI

ЛОЛИАНА! ЛОЛИАНА!

Родители Альфреда Темпля были в страшной тревоге. Вот уже больше недели никто не знал, что сталось с ним и с Лолианой и куда они вообще могли деваться. Сэр Эбнер Уилкс (у которого, как вы знаете, Фред служил кучером) ничего не мог сказать. Он знал только: едва они вернулись из утомительного путешествия, Фред поставил лошадей в конюшню и бегом бросился к себе домой. О том, что произошло в дальнейшем, он, как и все, ничего не мог сказать. Это известие губительно подействовало на здоровье мистера Темпля-старшего: и без того больной и слабый, он не смог вынести последнего удара и на следующее утро скончался.

Исчезновение Лолианы, восхитительной певицы из кафе “Сандрильона”, вызвало много толков среди завсегдатаев. Одни говорили, что она убежала с любовником как раз накануне возвращения мужа, другие не соглашались и утверждали, что она вместе с мужем тайно уехала в другую страну, чтобы скрыть следы какого-то преступления. Что это было за преступление — никто не мог сказать. В конце концов обозленному хозяину кафе пришлось срочно искать другую певицу, чтобы поднять популярность заведения до того уровня, на котором она находилась, когда в нем присутствовала Лолиана. Количество поклонников Лили (тех, кто посещал кафе только для того, чтобы еще раз увидеть своего кумира) значительно сократилось. Зато женская половина завсегдатаев вздохнула куда спокойней, зная: теперь поблизости нет той, что похищает взгляды и сердца кавалеров.

Все поиски певицы оказались напрасны, да и искателей было не так уж много: чересчур пылко влюбленные юноши, что с трудом переносили разлуку со своей обожаемой Сандрильоной… да еще полицейские. Пыла у тех и у других хватило ненадолго.

Ну, да покинем шумный город с его вопросами и проблемами и обратимся к одному из наших главных героев, которого оставили совсем недавно в не очень-то завидном положении.

Фред ничего не помнил с того момента, как кубарем полетел на землю. Он сразу потерял сознание и долго не приходил в себя. Неизвестно, как тяжело пришлось бы ему в дальнейшем, но по воле судьбы мимо проезжал небольшой обоз — явление, не частое на дороге, ведущей из Лондона в глушь.

Воз был навален мешками, полотном и разной домашней поклажей. За ним брел в чистой полотняной рубашке возчик. Ленивой рукой он отирал катившийся градом пот со лба. Как видно, погонять истомленных волов было делом нелегким. На возу сидела женщина, одетая как фермерша, — простая холщовая юбка, легкая блуза, белый полотняный чепец и такой же фартук. Женщина была уже немолода, однако хорошо сохранилась для своих лет, и в ней еще была видна прежняя прелесть. Ей было около тридцати пяти.

Хозяин, заметив на обочине лежащего человека, удивленно посмотрел на свою супругу и подошел, чтобы выяснить, что это. Он наклонился над Альфредом и потрепал его по плечу, желая таким образом удостовериться, что тот пьян. Однако человек лежал так же неподвижно. Тогда хозяин пощупал пульс и убедился, что человек жив.

— Кэтти, он жив! — крикнул он своей жене.

Та пожала плечами:

— Ну так что ж с того, Арнольд?

— Но он не пьян. Он, очевидно, болен.

— Ах, боже мой! Тиф, наверное! — переполошилась женщина.

— Да что ты! Никаких признаков нет.

Они еще немного поговорили, затем осторожно переложили бесчувственного Альфреда на повозку и направились дальше.

Все это время путешествия Фред пребывал в беспамятстве. Неизвестно, сколько он пролежал на дороге, но часа через три беспрерывной езды он, не раскрывая глаз, произнес что-то нечленораздельное. Муж и жена тщетно старались понять его слова. Он был в бреду. На плече у него была глубокая рана, а руки сплошь разодраны в кровь; очевидно, он разбился при падении. Кэтти — так звали женщину — перевязала раны чистым полотенцем и сделала компресс из прохладной родниковой воды.

На следующий день пути Альфред почувствовал тепло по всему телу. Он довольно долго пролежал так на какой-то не очень мягкой подстилке, затем его куда-то переносили, но больше он почти ничего не помнил.

Прошло уже дней десять с того момента, как его взяли под свою “опеку” Арнольд и Кэтти. Нельзя сказать, что все это время Фред был без сознания — иногда он замечал большую прохладную комнату и людей, говоривших о нем, особенно — симпатичную черноглазую женщину в синем простом платье. Иногда он чувствовал, как мерно покачивается он вместе с ложем, на котором лежал, и ему казалось, что он слышит скрип колес. Но постоянно рядом была эта женщина. Похоже было, что она ухаживает за ним. Иногда ему казалось, что это Лолиана, но он должен был тут же оставить эту догадку, так как женщина, что была рядом с ним, абсолютно не была похожа на его жену. Он раза два пытался подняться, но его укладывали обратно мягкие, но удивительно сильные руки. Такие руки могли быть только у женщины из простонародья.

А когда Альфред окончательно пришел в себя, он увидел эту женщину и услышал тихий стук. Он открыл глаза и посмотрел вокруг. Женщина сидела рядом с его постелью и, судя по равномерному постукиванию пестика в ее руках, толкла пряности или соль. Он заговорил с ней первым; точнее, с его губ сорвалось одно-единственное слово:

— Лолиана!

Задумчивость мгновенно исчезла с лица женщины, она оживилась, отставила в сторону посуду, вытерла руки и, улыбаясь, посмотрела на него:

— Нет-нет, — сказала она, склоняясь над ним и касаясь его лба своей рукой. — Меня зовут Кэтти, Кэтти Граер. Вы еще бредите, сударь.

— Какая Кэтти?

— Кэтти Граер, — пожала плечами женщина. — Это я.

— А где же Лили? Где моя Лолиана?

— Сударь, вы все еще бредите какой-то лилией.

— Нет! Моя Лолиана, моя жена, где она?

— Я не знаю никакой Лолианы. А кто это? Ваша жена? Да?

— Да, — ответил Альфред. — Где же она… подождите, я хочу вспомнить… Что-то случилось… Боже! Ее украли, да, я вспомнил! Ее украли у меня. Она жива или нет?

— Я же сказала вам, сударь, я не знаю никакой Лолианы. Но я поняла по вашим словам во время болезни, что вы кого-то любите и что у вас произошло какое-то несчастье. Вы были очень больны, сударь. Посмотрите. — И она подала ему маленькое зеркальце.

Альфред увидел себя в зеркале и вздохнул — лицо его было мертвенно-бледным и изможденным.

— Но она… Лолиана, моя Лолиана, что же с ней?

— Вам нельзя долго разговаривать, вы должны отдыхать.

— Но ее похитили, похитили! — повторил Фред.

— Кто похитил?

— Не знаю. О, если бы я знал!.. Ее посадили в карету и увезли, она… Она звала меня, она кричала, но ее втолкнули туда и увезли.

— Выпейте это, сударь, и постарайтесь уснуть. Вам нужно уснуть. — Кэтти подала ему суп в деревянной миске. Альфред с готовностью проглотил его и вскоре действительно уснул.

Через несколько минут вошел какой-то мужчина.

— Ну что, Кэтти? — спросил он.

Та пожала плечами.

— Он очнулся?

— Очнулся, но все еще бредит.

— А что он говорил?

— Все так же повторял: “моя Лили, моя Лили!”

— Весьма странный случай. Он, наверное, сильно болен. А может, это какой-то садовник, что постоянно твердит о лилиях? Похоже, он — один из тех фанатиков, что видит свою жизнь в каком-нибудь опыте или разведении новых культур. Он, наверное, собирался выводить новый сорт лилий, да его эксперимент не удался. А вообще, черт его знает…

— Нет, Арнольд, он вовсе не садовод. Лили — это, насколько я поняла, его жена: так ее зовут. Странное, конечно, имя — Лолиана. Он говорит, что у него украли жену, а кто украл — не знает.

— Странная история… Что ты думаешь о ней?

— Ничего. Я не знаю, что здесь можно думать. С подобным я еще не встречалась.

— Кэтти, но не можем же мы оставить его здесь навечно! Надо подумать, как ему помочь.

Через несколько дней, когда Альфред был уже на пути к выздоровлению и успел познакомиться с хозяином, пришли его сиделка и сам хозяин. Усевшись рядом с ним, Арнольд Граер сказал:

— Послушайте, моя жена рассказала мне, да и я слышал, что вы в бреду повторяли постоянно чье-то имя. Весьма странное, однако красивое — Лолиана, если не ошибаюсь. Если вы хотите, чтобы мы как-то помогли вам, успокойтесь и откройте нам свое сердце. Расскажите нам все, и я постараюсь узнать у соседей насчет вашей жены.

— Благодарю вас… Я расскажу вам все, без утайки, и если вам удастся что-нибудь узнать о Лолиане, то прошу вас, сообщите мне, я буду всю жизнь благодарить вас…

И Фред с начала до конца по порядку рассказал хозяевам о себе.

— Я помню только, что карета ехала очень быстро и на каком-то крутом повороте я не смог удержаться и свалился, — заключил он. — А дальше ничего не помню. Но вы, должно быть, знаете, что было дальше. Я очень благодарен вам за то, что вы выходили меня и вернули к жизни.

— Да, удивительней я еще ничего не слышал. Ну, что же, успокойтесь. Считайте мой дом своим домом. Вам нужно еще немного подлечиться. Даст бог, я распутаю это дело… быть может, — добавил он тихо и вышел.

— Скажите, как называется этот город? — спросил Фред. — Это ведь не Лондон?

— Конечно, нет! — воскликнула хозяйка. — Это и не город вовсе. Это наша деревушка, Фризмон.

— Деревушка? А далеко ли это от Лондона?

— Очень! Около недели езды.

— Около недели? — воскликнул Фред. — Но ведь тогда… Скажите, а далеко ли от этой деревни вы нашли меня?

— Вы хотите сказать, далеко ли от Лондона? — Усмехнулась хозяйка. — Совсем недалеко, почти сразу за его границами.

— А какой город самый ближний?

— Ближних здесь нет. Здесь расположен Уотфорд, в противоположной стороне от Лондона, но он так же далек от нас, как и Лондон.

— Но как же вы обходитесь? Где вы покупаете все необходимое?

— Так и обходимся. Прямиком ездим туда и обратно. В этот раз мы навещали брата Арнольда. Он живет в Лондоне. Заодно купили все, что требовалось. Но в последнее время нам повезло. Вон в тот замок — вон, макушка виднеется, — приехал хозяин и, кажется, собирается прожить там долго. Но дело не в этом. Он решил обновлять свои покои и старую мебель, которая уже не годна ему в применение, раздает фермерам. Сам-то привез новую, уж такую красивую! Я видела, когда ходила с мужем за вещами. Нам ведь, сударь, тоже требуется мебель. А у него она хорошая, да еще с позолотой. Хоть и старая, но все-таки мебель, ведь так?

— Да, вы правы.

— Завтра, я думаю, мы еще поедем. Может, что-нибудь привезем. А вы, сударь, отдыхайте и не вздумайте вставать. Слышите?

И, улыбнувшись, она ушла.

ГЛАВА XII

РИЧАРД БРУМ

— Чертова девчонка! — ворчал Ричард, стоя у окна и глядя в темную даль за стеклом. — Боже мой, это невыносимо! Я думал, что эта Сандрильона достанется мне легко и будет ходить по струнке… Не тут-то было! Это она мной повелевает! Госпожа. Моя госпожа. Я ее раб, да, в этом я, пожалуй, оказался неправ, посчитав, что смогу быть ее господином… И я, как дурак, не смею ей даже возражать! Лучше бы мне велели приручить атласскую львицу! Нет, с этим надо покончить! Но как? Черт возьми, и надо же ей было написать это письмо, это послание… Додумалась-таки… Ну, ничего; кто посмеет прийти сюда, ко мне? Если книгу и нашел фермер, — беда не страшна. А больше никто и не брал эту старую мебель… Но вдруг они принесут ее какому-нибудь священнику или, чего доброго, отдадут полиции? Черт возьми…

Брум задумался. По его взгляду, когда он поднял голову, можно было понять, какие чувства царили в его душе.

— Ну что ж, пусть только попробуют, — пробормотал он. — Пусть рискнут прийти сюда для того, чтобы освободить ее. Я не отдам ее, пусть меня при том и убьют. Если мне придется скоро окончить жизнь, то она умрет вместе со мной! Спать. Спать.

Но так было суждено, что он не уснул сегодня. Эти сердитые мысли сменились тоской, беспощадным ноющим чувством, которое вот уже несколько дней не давало Бруму покоя. Он думал о жестокой женщине, погубившей его и почти погубленной им. Он думал о своей глупости, когда считал, что Лолиана не может дать ему ничего, кроме недолгого удовольствия, он думал о ненужности всякой добродетели, веры. Он открыто сознавал себя побежденным, и это осознание в какой-то мере было приятно для него, но, с другой стороны, заставляло иногда просыпаться уснувшую было гордость; и тогда он проклинал тот день и тот час, когда решил отправиться в отель “Сандрильона”.

Исследуя таким образом свою душу, он понял, какое огромное место отвела природа для его страсти к этой женщине. С той минуты, как он увидел ее впервые, он возненавидел весь мир, весь свет; вся любовь мира излилась на нее, словно один мощный поток, вырвалась к ней, как неугасающий луч света. К ней, такому невинному робкому созданию. К ней, безжалостной и неприступной певице из кафе. Земля, как и небо, имела для Ричарда две стороны: ад и рай; в раю была она — богиня, ангел с холодным насмешливым взглядом, в аду оказался весь остальной мир. Но он помнил, что эта красавица — в его руках, а значит — все равно он, Ричард Брум, наверняка добьется от нее признания его превосходства. Она — его пленница. Он вспомнил это и решил не забывать.

И когда он теперь пытался вообразить себе то счастье, которое он мог бы найти на земле, если бы эта женщина не была “шансонеткой” в кафе — заведении для развлечений, а была бы подобной ему хотя бы по званию, если бы она, к тому же, любила его, а ее муж, о котором она то и дело твердит, не существовал на свете, — когда он думал об этом, сердце его исходило нежностью и отчаянием.

Она! Везде она! Эта неотвязная мысль возвращалась к нему вновь и вновь, о чем бы он ни подумал. Он теперь ни о чем не сожалел, ни в чем не раскаивался. Он бы предпочел видеть ее плачущей, страдающей, но в своих руках, а не в объятиях таинственного мужа. Он мог бы снова прибегнуть к похищению, если бы это хоть как-то помогло. Он был рад видеть ее холодность и высокомерие, но сознавать, что она — здесь, рядом с ним, что она не ускользнет от него и что он, Ричард Брум, в любую минуту сможет подчинить ее своей воле. Но он страдал.

Он снова заглянул в свою душу, и ему показалось, что он сошел с ума. Буря, которая бушевала в нем с тех пор, как он почувствовал над собой власть Лолианы, не оставила в его сознании ни единой здравой мысли. Один и только один образ сиял в его сознании — красавица Лолиана, все остальное было покрыто тьмой. Чем настойчивее Брум старался гнать от себя этот образ, тем ярче — во всем своем изяществе, прелести, лучезарной красоте — тот вставал перед ним. Странный смех звенел в ушах. Ему стало невыносимо больно, он заткнул уши, чтобы ничего не слышать, и бросился куда глаза глядят.

Но этот звук, как и образ, был в нем самом.

Ричард бессмысленно бродил по замку несколько часов подряд, то спускаясь, то поднимаясь по лестницам. Полный смятения, он не замечал, куда шел. Сделав еще несколько шагов, он очутился у дверей ее комнаты. Из тонкой щели под дверью пробивался свет. Внезапно сообразив, где он находится и что он видит, Брум во весь дух побежал обратно в свою спальню.

Когда он, задыхаясь, достиг порога, ноги у него подкосились, он рухнул на пол и замер, думая о той, что осталась в священной комнате. Так он, по-видимому, лежал долго, ни о чем и ни о ком не думая, кроме… ах да, да, да… Наконец, силы вернулись, он пополз к окну. В лицо ему повеяло прохладой; воздух был свеж.

Вдруг порыв ветра из открытого окна задул свечу. И Ричард увидел перед собою призрак, который ужаснул его. Это была женщина. Это была она. Но…

Призрак двигался среди темноты, заслоняя собою лунный круг, а свет лился на нее со спины и проходил сквозь нее, придавая видению могущество фантастическое, нереальное. Брум, как завороженный, смотрел и смотрел, не в силах оторвать взгляд. Она медленно двигалась к нему. Она смотрела на него в упор. На ее голове сверкал головной убор невесты — венец из драгоценных камней. За нею тянулось белоснежное, воздушное, прозрачное и тонкое, как пена, кружевное покрывало. Ее белое платье ярко выделялось на фоне темного, почти черного неба в окне, и сияние этого платья и венца было всюду — куда ни посмотри, оно слепило глаза, мерцая фосфорическими пятнами.

Брум все не мог оторваться от этого зрелища — небесного и жуткого. Вдруг ему пришла в голову дикая мысль, над которой он и сам потом смеялся: это живая, настоящая Лолиана явилась к нему. Но не просто как женщина: как ведьма, раз уж явилась она из окна, с луны. Он закрыл глаза, потряс головой, чтобы вновь взглянуть на нее и удостовериться, что видение не исчезло. Да, оно не исчезло. Она все еще стояла перед ним.

“Невеста”, — пронеслось у него в голове. Он рывком поднялся с пола и бросился что есть духу прочь. Вскоре он вновь стоял перед ее комнатой.

Ричард не стал долго задерживаться перед этой дверью, чтобы набраться мужества: он знал — если остановиться, потом будет трудно войти туда и заговорить с нею так, как он хотел с нею заговорить сейчас. Он толкнул дверь ногою; только тут ему пришла в голову мысль, что сейчас, в такое позднее время, Лолиана наверняка спит, и это невинное воспоминание почти обезоружило его. Но он смог распахнуть двери. Отдернул занавеску. И…

Если бы Лолиана действительно спала, это могло бы тоже отсрочить для нее ужасную минуту. Увидев ее спящей, Ричард не смог бы разбудить ее, чтобы объявить, в конце концов, о своем решении. Но Лолиана не могла спать в ту ночь. Она сидела у окна, как и прежде; когда она услыхала торопливые шаги, грохот распахнувшейся двери и треск разорванной занавески, она вскочила. (Эмми спала на ее кровати крепким сном.) Лолиана обернулась. И едва сдержала крик ужаса. Тяжело дыша, дико глядя на нее, посреди комнатки стоял ее похититель.

— Ах! — вскрикнула она еле слышно. — Что вам здесь нужно?

Все ее мужество без следа пропало. На его место пришли отчаяние и боль. До этого момента она была уверена, что Ричард не посмеет войти в ее комнату ночью, и часто думала по ночам о Фреде, о своей печальной участи, а с первым лучом солнца словно “заряжалась” энергией, волей и мужеством. И сейчас, обессиленная, она боялась, что не сможет в нужную минуту дать отпор.

— Я вам внушаю ужас? — спросил он наконец, глядя, как она сжалась.

Она не ответила.

— Разве, кроме отвращения и презрения, я внушаю вам ужас? — повторил он.

Губы ее искривились, словно она хотела улыбнуться.

— Да, — сказала она. — Палач всегда издевается над осужденными. О, боже! Как счастлива я была без вас! Это вы, вы нарушили мой покой! — Рыдая, она подняла на него глаза. — За что вы сделали мне столько зла? За что? Что я вам сделала?

— Но я люблю тебя! — с трудом переводя дух, громко сказал Ричард.

— Разве это любовь? Разве так любят, издеваясь над людьми?

— Но скажи, что я должен еще делать, если ты отвергаешь меня? — ответил он даже с некоторой мольбой в голосе. — Ты отвергла меня. Ты, шансонетка, отвергла меня. О, как мне хорошо жилось до встречи с тобой!

— И мне, — добавила она чуть слышно.

— Да, я был счастлив… как человек. Я имел все, что мне необходимо, у меня была масса увлечений. Но появилась ты! О, как я проклял тот день, ту минуту, когда скуки ради решил отправиться в этот отель для развлечений! У меня ведь была невеста. Через два дня после того, как я увидел тебя, должна была состояться наша помолвка! Я не любил ее, но она должна была стать моей, потому что была богата. Но я увидел тебя, создание такой дивной красоты, что трудно было смотреть и, вместе с тем, нельзя было отвести глаз. Эти темные волосы опутали меня прочней веревок, эти блестящие глаза неуловимого цвета… они заставили замолчать во мне все хорошие чувства. Я был поражен, опьянен, очарован — и позволил себе глядеть на тебя! А потом я едва не сошел с ума: я почувствовал себя во власти твоих чар. Эта женщина из отеля, эта Сандрильона — не женщина, ангел. Или демон. Твоя красота вскружила мне голову. Я слушал, как ты пела. О, боже мой! Что мне оставалось делать? Глядеть на твое лицо, такое печальное или веселое, в зависимости от твоей песни, и слышать твой чудесный голос! Что мне было делать? Скажи! И невозможно было уйти, потому что там была ты. Да, с этой минуты я понял, что во мне сидит еще один человек, которого я доселе и не знал. А я, безумец, всегда считал, что женщина низшего сословия не может дать ничего, кроме мимолетного увлечения! Теперь ты, только ты, твоя тень встала между мной и моей гордостью! Я не мог избавиться от этого призрака сам, как не мог бросить посещение отеля. Не видеть твоих глаз, не слышать твоей песни, не видеть, как бегают по клавишам твои пальчики, освобождающие звуки, не видеть твою улыбку — выше моих сил, а видеть и чувствовать, что ты совсем рядом, но не всегда, — это была пытка. Я не выдержал, я все рассказал тебе, но ты не поняла меня и посмеялась над моими чувствами. О, горе! С этого момента я перестал принадлежать себе! Да и невозможно было удержаться на этом склоне, ты была слишком прелестна. Я видел тебя каждый вечер, я слышал, как ты пела, я уходил из отеля вместе с тобой и, следуя за тобой, провожал тебя до дома, а потом долго не мог оторвать взгляда от твоих окон. И каждый вечер я возвращался к себе домой, еще сильнее завороженный, еще более отчаявшийся, еще сильнее околдованный и совсем обезумевший.

Я прекрасно сознавал, кто ты — да, простая певица в отеле, — но разве можно было избавиться от той любви, которую ты вселила в меня? Да и какое значение имеет теперь для меня твое звание, твое положение? Мне пришла мысль похитить тебя. Страшно, страшно, не смотри такими глазами на меня, но ведь я уже не знал, что можно придумать, чтобы ты была всегда рядом. Однажды ночью я сделал это, потому что еще день — и я бы умер от того огня, который ты зажгла во мне. Ты здесь, ты рядом со мной, но ты по-прежнему холодна… да что там! Ты теперь ненавидишь меня, я тебе отвратителен, ты презираешь меня! Но, боже, за что я должен мучиться так? Пойми, я не вытерпел этих мук и решил, что слишком долго удерживал себя, пришла очередь и тебе испробовать ту боль, какую терплю я. Увы! Но что мне оставалось делать? Твой муж… О, как я завидовал ему!

Он замолчал на минуту, словно подбирая слова и переводя дух. Лолиана смотрела на него испуганными и умоляющими глазами. Этот человек был страшен в своей любви; и, кроме того, она начинала чувствовать к нему некоторую жалость, потому что теперь не сомневалась в его искренности.

— Мой Альфред! — прошептала она.

— Ты страдаешь, не правда ли? — воскликнул он, с силой сжав ее руку. — Ты страдаешь! А я? Подумай обо мне! Подумай хоть один-единственный раз! Знаешь ли ты, что я выстрадал? О, Лолиана, сжалься надо мной! Ты мнишь себя несчастной! Увы! Ты не знаешь еще, что такое несчастье, мое несчастье! Любить женщину и быть ей ненавистным! Любить ее со всем неистовством, сожалеть, что ты не король, не бог, чтобы повергнуть ее к своим ногам, день и ночь думать о ней, мечтать — и видеть, что она влюблена в кучера! И не иметь для себя ничего взамен, кроме денег и богатства, на которые она и не смотрит! О, небо! Любить женщину, терзаясь дни и ночи напролет; знать, что она здесь, рядом, но неприступна, как скала! Лолиана, сжалься! Дай мне минуту передохнуть! Сжалься надо мной! Сжалься!

Тогда она отвернулась к стене и закрыла глаза.

Брум упал перед ней на колени.

— Умоляю тебя! — закричал он. — Если у тебя есть сердце, не отталкивай меня! О, я люблю тебя! Сжалься! Скажи, ведь ты не сможешь жить спокойно, если отвергнешь мою любовь! О, если бы ты только пожелала, — как мы были бы счастливы! Сжалься! Неужели ты не видишь, как сильно я люблю тебя?! Поверь, я сделаю все, чтобы ты полюбила меня после того как скажешь “да”! Пощади меня! Вспомни, ведь ты моя пленница, ты должна повиноваться мне! — уже без надежды в голосе сказал он.

— Повиноваться вам? — засмеялась она. — Что ж, приказывайте! Что угодно вашему сиятельству?

— Приказывать нечего, можно ли приказывать таким глазам? Они должны приказывать!

Лолиана посмотрела ему прямо в глаза. Внезапно сорвавшись с места, он подошел к ней.

— Не разыгрывай недотрогу! Не дурачься, ну, посмотри же на меня не так. Подумай! Ведь другие за счастье посчитали бы… — С этими словами он взял ее за подбородок, но она отскочила от него, словно ее ужалила змея.

— Не прикасайтесь ко мне! Идите к другим, осчастливьте их, если вы сумели внушить им восхищение! А меня оставьте в покое!

— О, как ты очаровательна! — воскликнул Ричард, с восхищением глядя на нее. — Как тебе идет этот гнев!

— Сударь! — сухо сказала Лолиана. — Что вам угодно в моей комнате в это время?

— Ну, пойдем в мою, — ответил он, — я не так грубо принимаю гостей, я гораздо добрее тебя. Идем!

Лолиана взглянула на него. В эту минуту он показался ей отвратительным.

— Сударь, дайте вашу руку, — сказала она. — Идите сюда.

С безумной радостью он вскочил и, ничего не подозревая, подал ей руку. Она подвела его к зеркалу, висевшему у окна, поднесла к нему свечу и показала ему его лицо:

— Неужели вы думаете, что я пойду к этому чудовищу, которое даже смотрит на меня, как на жертву? — И она расхохоталась.

Он еще более побледнел, теперь уже от бешенства; но сдержался. Схватив ее за руки, он хотел увести ее силой.

— Идем! — закричал он неистово. — Идем же!

Лолиана вырвалась и, отбежав, остановилась у стены.

— Ни за что!

Он стоял у двери, тяжело дыша и тупо, бессмысленно глядя на нее. Затем он окинул ее комнату таким же взглядом. Минуту он колебался, остановив свой взгляд на испуганной, дрожащей Эмми, которая, проснувшись от его диких криков, сидела, сжавшись в комок, на кровати.

Он бросился к ней и (так как она была маленькая и хрупкая) схватил ее, словно ребенка. И понес вон из комнаты.

— Стой! — донесся до него пронзительный крик. Лолиана бросилась за ним.

ГЛАВА XIII

КНИГА

Прошел еще один день. Здоровье Альфреда начало улучшаться, но ему все еще трудно было вставать.

Арнольд Граер и его жена уехали и еще не вернулись. Фред лежал на чистой постели. Он думал о Лолиане. Где она теперь? Что делает? Быть может, в этот самый момент ей требуется помощь, а он даже не знает о ее местонахождении. Незаметно для себя Фред впал в какую-то дремоту, и неизвестно, как долго бы он находился в таком состоянии, как вдруг его разбудил голос хозяина:

— Черт возьми, да ведь это книга! Ишь ты! Библия! Наверное, хозяин забыл. Знаешь, Кэтти, надо бы вернуть ему, вдруг она ему нужна?

— Где ты взял ее? — послышался голос его жены.

— Да вот в этом шкафу нашел, — машинально листая книгу, ответил Арнольд. — Ах, постой! — воскликнул он внезапно. — Тут на первой странице что-то написано. Какие-то каракули.

Послышались шаги — Кэтти подошла к мужу.

— Какие каракули? — воскликнула она. — Это же обыкновенные буквы. Что же тут написано?

Муж расхохотался.

— Что написано? Хочешь, скажу? Здесь написано, что я — так же, как и ты, — не умею читать! Вот что тут написано.

— Ой! Так на что же тогда нужна эта книга? Выброси ее.

— Нет, — ответил явно заинтригованный хозяин. — Это интересно. Отнесу-ка я ее к пастору, он прочитает.

— И правда! — отозвалась хозяйка, наливая молоко Альфреду.

— Может, я прочитаю? — слабым голосом спросил Альфред.

— А вы, милейший, и читать умеете? — спросила Кэтти.

— Да.

— Вот молодец-то! И в самом деле сударь, хотя руки как у конюха.

Хозяин подал ему книгу. Лицо Фреда побелело.

— Что с вами, сударь? — закричала испуганная хозяйка.

— Это… Это ее почерк… — чуть слышно прошептал Темпль.

— Да что вы? Вот провидение-то, помогло! Читайте, читайте же!

— Не могу! — Сжав в руке Библию, Фред упал на подушку. Кэтти поспешно подала ему чашку с молоком. Немного подкрепившись, Фред поднес книгу к глазам и дрожащим голосом принялся медленно читать:

— “Кто бы вы ни были, но если вы нашли эту книгу, умоляю вас, внемлите моим просьбам и помогите двум несчастным женщинам, которых держит в плену бандит”…

— Боже мой! — прошептала Кэтти, схватив мужа за руку.

— “У вас есть мать, или сестра, или жена, если вы мужчина. Во имя бога, во имя всего святого, снизойдите к моим мольбам и помогите нам! В каждой нашей молитве мы будем горячо благодарить нашего спасителя. Снизойдите к нашим жестоким и, поверьте, незаслуженным страданиям! Придите на помощь двум слабым женщинам, взывающим к вам о помощи!

Лолиана Темпль. Эмма Сноу”.

— Моя Лили! — закричал Фред, вскочив с кровати. — Боже мой! Она страдает! О, я нашел ее! Благодарю тебя, господи!

Это было ужасное зрелище: созерцание такой безумной радости.

— Значит, она в том замке! Но что же она там делает? Неужели это хозяин похитил ее? — спросила Кэтти.

— Немыслимо! — ответил Арнольд.

— Да, но она… Если бы вы видели ее, вы не говорили бы так. Кто же хозяин того замка? — Альфред едва дышал.

— Мистер Ричард Брум, кажется…

— Ну, берегись, мистер Ричард Брум! Я найду тебя, я… спасу тебя, Ли! Слышишь ли ты меня?

— Успокойтесь, Альфред, успокойтесь! — говорил хозяин, пытаясь уложить больного в постель.

— Нет уж, пустите меня! Она здесь, рядом, я должен спасти ее!

— Но ведь вас схватят сразу же, мгновенно, вы и опомниться не успеете!

— Нет! Я убью его, этого Ричарда! Убью! Он узнает, что значит похищать чужую жену! Господи, благодарю тебя! Благодарю тебя за то, что ты не дал ей умереть! Лили, жди меня, я уже иду!

Он вырвался, вскочил опять, сделал шаг и упал, потеряв сознание от возбуждения.

— Ох уж, вояка! — вздыхала Кэтти, помогая мужу поднять его и перенести на кровать. — Пускай отдохнет, а мы пока подумаем, что делать.

У Альфреда сделался жар. Два дня он лежал в бреду, неустанно повторяя: “Лили! Это моя Лили!” Только на четвертый день пришел в себя. Однако ход мыслей его ничуть не изменился:

— Моя Лолиана!.. Она в плену… Здесь, в двух шагах от меня… Горе тому, кто ее похитил!.. Я придумаю для него такие пытки… Ах, бандит!.. Он мне заплатит за все, заплатит!..

Это было воплощение отчаяния. Когда он снова взял в руки книгу, дрожь пробежала по всему его телу, так что Кэтти в конце концов пришлось убрать злополучную Библию от греха подальше.

— Сударь, — сказал хозяин, — мы прекрасно понимаем ваши чувства, хорошо понимаем вас: мы знаем, что вам хочется ее спасти как можно скорее, но… Поймите, кроме чувства нужно иметь и голову на плечах, то есть нужно еще и мыслить. По воле провидения вы узнали, что ваша супруга здесь, недалеко от вас, но подумайте о тех опасностях, которые могут встретиться на вашем пути. Ведь спасти женщину из рук бандита-дворянина не так-то просто. Я знал, что он сэр, но сегодня мне сказали: и разбойник. Подумайте-ка сами, вы очень слабы, вам не хватит вашей силы, чтобы преодолеть возможные преграды. Ведь если вашу жену действительно похитил богач, аристократ, то он, наверное, примет все меры предосторожности, чтобы не допустить вас к замку. К тому же, у него есть слуги, собаки… А вы один, или нас с вами двое, — это не так уж много. Хитрость и ум, сударь, никогда не помешают. Надо уметь применить хитрость, понимаете? А над этим нужно поразмыслить.

— Я должен спасти ее. Я спасу ее…

— Погодите, сударь. Вы спасете ее, и мы вам поможем в этом. Согласны?

— Идемте! — сказал хриплым голосом Альфред, хватаясь за руку хозяина. — Мы доберемся до этого замка быстро, я надеюсь, а уже тогда… Горе тому…

— Ну вот, опять вы за свое! Горе, горе!

— Если вы не согласны помочь мне, что очевидно, — потому что дело опасное, — я пойду один…

— Никуда вы не пойдете один, — сурово сказал хозяин. — Я вас не пущу, ясно? Не забывайте, что мы спасли вам жизнь. А вы чуть встали, вновь бежите на верную гибель. К чему тогда нужны были эти ухаживания, все эти затраты? Зачем я тратил столько денег на лекарство и на доктора? Чтобы вы тут же побежали на кладбище? Нет уж, лучше бы я оставил вас умирать на дороге: этак и сожалеть, знаете ли, было бы некому о вас. Пусть даже так: мы, простые крестьяне, вас не интересуем, вам и дела нет, что мы будем оплакивать вас. Но тогда подумайте о своих родителях, если они живы; в конце концов, подумайте, что скажет ваша супруга, когда узнает, что мы отпустили вас умирать? Вы думаете, она в ножки нам поклонится и горячую благодарность произнесет? Нет, сударь, не пущу я вас. Вот.

— Но если бы там была ваша жена, которую бы вы любили, — говорили бы вы тогда так?

— Конечно.

— Как? И что же после этого скажет ваша жена?

— Кэтти, что ты скажешь? — улыбаясь, обратился хозяин к своей жене.

— Что я скажу? — отозвалась хозяйка. — Ничего не скажу; во всяком случае, ничего плохого. Знаете ли, сударь, Ар все же прав. Ум, рассудительность и спокойствие всегда нужны. И если человек действует хитростью, а не летит, словно мотылек на огонь, — ему и чести больше. Если план удастся, я его боготворить буду, бог мой! Ваша жена, думаю, такая же умная и рассудительная, и она вполне разделила бы мое мнение. Подумайте, сударь, получше подумайте.

— Присутствия духа, сударь, никогда нельзя терять. Невозможно это: пускаться в такой опасный путь очертя голову, — добавил хозяин.

— Значит, вы не отпустите меня?

— Помилуйте, как же можно? С величайшим удовольствием, — насмешливо ответил Арнольд. — Конечно, если вы только можете сейчас же уплатить мне за все лекарства, которые потребовались во время болезни; про счета за услуги нашего сельского доктора я уж молчу.

— Сейчас у меня нет с собой денег, но как только я верну жену, мы уплатим сполна и даже больше — за вашу доброту.

— Нет уж, увольте! Вы уйдете, кто знает — спасете вы ее или нет, но назад не вернетесь — это точно! Уж поверьте мне. Нет, сударь, так не пойдет. Уплатите — и шагайте на все четыре стороны. Вот. Это — если смотреть на дело с еще одной стороны.

— Ну, хотите, я отработаю у вас этот долг? Я ведь тоже вырос в деревне, и… — Альфред закашлялся.

— Зачем мне нужен такой слабый работник? Мы с Кэтти и вдвоем неплохо управляемся. Нет, сударь.

— Что же мне делать?

— Вы хотите моего совета?

— Если вы можете мне его дать…

— Сударь, я не такой скряга и эгоист, как вы, наверное, думаете, — улыбнулся хозяин. — Скажите, вам дорога моя дружба?

— Еще бы!

— А дружба моей жены?

— Конечно.

— Ну, а любовь вашей Лолианы?

— Как вы можете спрашивать…

— Если все именно так, как вы говорите, — то вам, наверное, не хотелось бы потерять ни то, ни другое, ни третье?

— Да.

— Так слушайте же. Обещайте мне не самовольничать, а спокойно лежать и поправляться. Верите ли вы мне?

— Верю.

— Тогда предоставьте вашей голове право отдыхать, ибо она нуждается в этом, а голове Граера — думать за вас. Я уже кое-что придумал для вас, но мне нужно уточнить… некоторые детали. А в целом план готов. Ну, так как: согласны?

— Вы, правда, поможете мне?

— Говорю вам…

— Вы обещаете?

— Обещаю. Вот моя рука, и будем друзьями.

— Благодарю вас! — воскликнул Фред, с восхищением пожимая руку Арнольда. Но силы его истощились от долгого разговора, и он беспомощно откинулся на подушку.

— Эх, славный малый, — вздохнул хозяин, — да только горяч. — И вышел, улыбаясь, из комнаты.

Хозяйка, заботливо укрыв больного одеялом, последовала за ним.

ГЛАВА XIV

“Я ВЕРНА СВОЕМУ СЛОВУ!”

Как мы уже замечали, замок Ричарда Брума был старым зданием, крепостью, построенной еще в средние века. Поэтому, насколько нам известно, он отличался одной особенностью — почти половина его уходила в глубину, под землю. В каждом средневековом замке, в каждой крепости, в каждой церкви были подземелья или могильные склепы. В замке Брумов это подземелье долгие века служило темницей для непокорных. Стоило только ступить на плиты каменного пола одного из этажей подземелья, как в душу закрадывался ужас и воображение начинало рисовать страшные картины. Несчастные существа, которые в былые столетия попадали туда, должны были оставить всякую надежду вернуться наверх. Выход был лишь в комнату пыток, что была здесь же, или, если хозяева будут очень добрыми, во двор за получением пятидесяти плетей. Нередко люди умирали там, забытые всеми. Такие темницы в этом замке сохранились еще со времен рабства.

Вот в такую-то яму привели дрожащую от ужаса Эмми и не менее испуганную Лолиану.

Как нам известно, Ричард, воспользовавшись растерянностью Лолианы, схватил ее служанку и подругу Эмми и велел отвести ее в это подземелье. Разумеется, Лолиана не могла оставить девушку, ставшую ей сестрой, одну и последовала за ней.

Ричард Брум, унаследовавший от предков не только пыл, но заодно — жестокость и грубость, был слеп и глух в своих желаниях.

Там царила смерть во всем своем величии. Однако не только это приводило в ужас: эта дышащая смертью часть земли, ее внутренность, к тому же была населена еще животными, один вид которых приводит в ужас, не говоря о соседстве с ними. Запах гнили окутал вошедших, даже у Ричарда сперва переняло дух. Четырехугольная пещера, не имевшая больше никаких выходов. Кругом, на всех стенах — паутина, ее можно было принять за какую-нибудь отделку или драпировку. В одном из углов белели человеческие кости, быстрые ящерицы целыми стаями сновали по ним. То было страшное зрелище, и все, кто стал случайным созерцателем этого “пейзажа”, в душе пожалели бы тех, кому суждено здесь остаться.

Бедные Ли и Эмми стояли, прижавшись друг к другу, молча оглядывая эту темницу и с ужасом ожидая своей участи.

— Чем не роскошная комната? Очаровательно! — воскликнул Ричард. — Просто дворец! Покои королевы, сказочная опочивальня Сандрильоны — великолепное название! Вы все еще продолжаете упрямиться, дорогая? — обратился он к дрожащей Лолиане. — Как вы думаете, уютно ли вам здесь будет спать? А вашей служанке? Впрочем, здесь не на что жаловаться, тут — все необходимое: можно прилечь вот на тот остов, а под голову положить вон ту жабу.

Он попробовал засмеяться, но его смех так страшно прозвучал под серыми сводами, что он сам испугался. Бедные женщины стояли неподвижно, но им суждено было еще больше испугаться. Лолиана все еще не могла поверить, что она должна находиться в этом склепе. Чьи-то грубые руки вытолкнули ее на середину пещеры, и она услышала крик Эмми. Девушку оставили у входа. Значит, здесь должна быть только Лолиана, а Эмми оставят в покое. Факел, который освещал пещеру, погас или скрылся из виду. После Лолиана услышала привычные вопросы:

— Вы сопротивляетесь? Даже сейчас? — спросил Ричард; и, если бы не кромешная тьма, она увидела бы, как в глазах Брума показались слезы.

Несчастная затрепетала всем телом. Хоть на минуту остаться здесь одной, взаперти, всеми покинутой — боже, какая это мука! Она в ужасе и отчаянии обернулась в сторону Эмми. Ричард вздрогнул и шагнул к Ли. Он и сам не мог поверить, что та, которая отказалась ему повиноваться, та красавица, что пленяла всех в кафе отеля своим пением и прелестью, та женщина, из-за которой он перенес столько душевных мук, — останется здесь. Лолиана чуть было не сказала “да”, но его движение пробудило в ней воспоминание обо всем, что сделал ей этот человек; ей вдруг представился весь ужас положения оказаться полностью в его власти. Это вызвало еще большее отвращение.

— Боже! — прошептала она, закрыв глаза.

— Подумайте, Лолиана! Клянусь, даже я испугался бы остаться здесь хоть на час.

— Я всегда знала, что вы мерзавец и жалкий трус! — воскликнула бедняжка. — А я, слабая беззащитная женщина, сильнее вас. Я отвергаю ваши лживые предложения! Я верна своему слову и тверда в своем решении! Я никогда не изменю его!

— Лили, Лили! — услышала она отчаянный вопль своей подруги и обернулась. Один из слуг Ричарда, схватив ее, потащил в какую-то другую нору — надо полагать, мало отличимую от этой.

— Что это?! — воскликнула Лолиана, порываясь вперед, но Ричард задержал ее. Она с отвращением отпрянула от него. — Велите отпустить девушку, она ни в чем не виновата.

— Я не велю этого, — отвечал он. — Она понесет такое же наказание, что и вы, даже гораздо более суровое.

— Но за что? — воскликнула Лолиана, удивленная и напуганная его словами.

— За то, что непреклонны вы, — ответил он, с надеждой всматриваясь в темноте в ее лицо.

Лолиана лихорадочно соображала, что ей делать. Она невольно стала причиной страданий своей подруги.

— Лолиана… — Ричард взял ее за руку.

Она гневно взглянула на него и хотела отойти в глубь подземелья, но не решилась — ей стало страшно.

— Я уже все сказала вам, мистер Ричард Брум, — отвечала она твердо. — Ничто не изменит моего решения.

— В таком случае, — раздраженно ответил он, — у вашей служанки будут основания жаловаться на вас. Генри! — крикнул он своему слуге. — Запри ее в смертельную комнату.

Лолиана похолодела от ужаса.

— Смертельная комната, — пробормотала она, — что это за комната?

— Это такая же… простите, почти такая же комната, что и ваша, — насмешливо проговорил Брум, стараясь этим скрыть слезы. — Только чуть-чуть пострашнее. Совсем немного.

Лолиана опустила голову. Впервые ее решение не очень прочно стояло на фундаменте, который она соорудила из своего мужества и воли. Привязанность к Эмми расширяла эту трещину.

— Лолиана, подумайте… — продолжал Ричард.

— Я уже решила и сообщила вам об этом. Никогда!

Дверь в темноте резко захлопнулась; послышался лязг засовов и скрежет ключа в огромном замке. Мрак затопил пещеру.

Лолиана вздрогнула. Она осталась одна в темноте, замурованная, погребенная заживо. Всякий, кто мог видеть ее в этот момент подавленной, испуганной, дрожащей, содрогнулся бы сам.

После первого ужаса Лолиана отдалась какому-то бессмысленному созерцанию. Видела все вокруг, не замечая, чувствовала, не чувствуя. Жила, не ощущая жизни. Прежде всего внимание ее впилось в темноту. Все было на время забыто — и ужас, и мысль о погребении заживо, и Эмми, которая, должно быть, страдала больше нее, и Ричард Брум. Она сама воплотилась в темноту. Перед ее глазами проплывали какие-то радужные пятна, солнечные струи, а когда она закрывала глаза, то видела синие и фиолетовые узоры на красном фоне, какие-то две небольшие красные точки, которые двигались куда-то в сторону, вверх, вниз в зависимости от направления взгляда, а затем опять появлялись после недолгого исчезновения.

Вскоре весь этот фантастический мир начал исчезать, уступая место мрачной действительности. Лолиана почувствовала прикосновение чего-то скользкого, мокрого. Затем что-то скользнуло по ее руке, затем еще и еще. Лолиана вскрикнула и отдернула руку. То были ящерицы. Ее мысли разом окунулись во весь ужас существования. Она почувствовала, что ей становится трудно дышать, — спертый воздух и полное истощение сил подействовали на нее. И она потеряла сознание.

Сколько времени пробыла она в этом склепе? Она не знала. Она помнила лишь произнесенные кем-то жестокие слова, чьи-то отчаянные крики, помнила, что очнулась во мраке и безмолвии, закоченевшая от холода. Вокруг нее были стены, под ней — холодная каменная плита. Она села на каменную ступеньку лестницы, ведущей вверх, — таким образом она в какой-то мере была ближе к людям — и попробовала было подумать о чем-либо другом, нежели об ее ужасном существовании в этом склепе. Все прежние чувства, мысли возникали в ее сознании то как радостный образ, то как неповторимый кошмар. Но теперь она не чувствовала, не понимала, не думала, а только иногда лишь грезила. Теперь она не знала ни бодрствования, ни сна, а только лишь дремотное состояние: словно замороженная, оцепеневшая, сидела она перед самой дверью, прислонившись головой к холодной стене. Сначала она дрожала от холода и куталась в свои легкие одежды, но постепенно привыкла к этому холоду и мраку и, закоченев окончательно, не обращала больше на это внимания.

Сначала, когда она только попала в это логово смерти, ее охватило неописуемое отчаяние, она уже готова была стучать в дверь, чтобы ее выпустили; однако вместе с телом окоченели и ее мысли, и теперь она почти ничего не понимала. Ей было как будто все равно. Она привыкла к этому подземелью. Но порой словно какой-то огонек, теплившийся в ее душе, начинал разгораться все сильней и сильней, и тогда она давала волю слезам или молилась — единственное утешение отвергнутым от мира. Заставляли ее рыдать и мучиться воспоминания об Эмми, она не могла себе представить склеп “немного хуже этого”. Однажды с ее губ чуть было не сорвались слова, которые она часто повторяла про себя: “Эмми, дорогая моя, прости меня!”. Но первый звук, прозвучавший во тьме и заставивший насторожиться всех обитателей этого подземелья, так напугал ее самое, что она сжалась в комок и долго после этого сидела, напрягшись и прислушиваясь.

Так прошло два дня.

ГЛАВА XV

СОГЛАСИЕ

Лолиана сидела в своем склепе, обхватив голову руками. Плакать она уже давно не могла, и только огромная тяжесть давила ее грудь: кроме того, она была голодна. У нее кружилась голова, и теперь она совершенно не могла ни о чем думать.

Внезапно среди этого безмолвия ей показалось: где-то там, за дверью, где должны быть люди, она слышит чьи-то шаги. Она хотела вскочить и прислушаться, но ноги подкосились, и она упала на каменный пол. В ту же минуту заскрипел тяжелый засов, и вскоре огромная чугунная дверь со скрежетом отворилась. Лолиана подняла глаза; свет фонаря, который держал вошедший, причинил ей острую боль, и она отвернулась. На лестнице перед нею стояли Ричард Брум и слуги.

Видя ее такой измученной, подавленной и несчастной, он стиснул руки и устремил на нее полный страдания и любви взор.

Она молчала; ей казалось, что здесь, среди вечного безмолвия, ее голос будет звучать как страшный удар грома, как предвестие смерти, любой звук станет предсмертным воплем.

— Лолиана!

Она вздрогнула.

Минуту продолжалась пауза. Ричард с содроганием смотрел на нее. Слуги, оставив фонарь, бесшумно исчезли куда-то.

— Лолиана, вы хотите уйти отсюда? — продолжал он.

— Уйти? — Она с изумлением посмотрела на него. — Разве вы позволите мне уйти отсюда?

— Я… Я пришел сюда за вами, — отвечал он.

— Зачем? — спросила она.

— Чтобы увести вас отсюда. Ведь вы страдаете.

— Я смогу уйти отсюда? — продолжала она, покорно глядя на него.

— Да, если…

Он запнулся, заметив, как резко она подняла голову.

— Если… что? — еле слышно спросила она.

— Если вы подумаете.

— Я уже подумала, — вздохнув, отвечала она. — Выпустите меня отсюда, сударь. — Лолиана не смогла сдержать слез. — Что я вам сделала? За что вы так мучаете меня? Если вы любите меня, неужели вам доставляет удовольствие видеть, как я мучаюсь?

“Она стала кроткая, как овечка”, — подумал Ричард и, наклонившись, провел рукой по ее волосам. Она отшатнулась.

— Хорошо, следуй за мной.

Но Лолиана не могла подняться. Тогда он взял ее за руки и повел наверх. Вскоре они оказались в мрачной, но более чистой и светлой комнате.

— А где Эмми? — внезапно вспомнив, воскликнула Лолиана.

— Ваша служанка? Она здесь, она заточена в этом подземелье так же, как и вы.

— Заточена? Но за что? Ведь она не виновата ни в чем! За что вы заточили ее?

— За вашу непреклонность, — отвечал он с отчаянием.

— Отпустите ее, отпустите, — прошептала Лолиана. Она хотела было возразить Ричарду построже, но дверь, ведущая в ее подземелье, была все еще открыта, да и силы ее значительно истощились.

— Ее отпустят, но это зависит только от вас.

— Отпустите, — прошептала Лолиана, едва держась на ногах.

Ричард минуту смотрел на нее, размышляя, затем велел своему слуге, стоявшему здесь же, открыть темницу. Слуга исполнил приказание и крикнул в темноту: “Выходите!”

Но ответа не последовало. В подземелье царило безмолвие. Лолиана с испугом смотрела на дверь.

Слуга ушел в подземелье, минуту пробыл там, а затем вынес на руках бесчувственную девушку. Лолиана бросилась было к ней, но силы покинули ее, и она сама упала на колени, едва не потеряв сознание.

— Она умерла, она умерла! — повторяла она, и слезы текли по ее щекам. Она уже готова была броситься на Ричарда, словно тигрица, но он наклонился над Эмми и поднес к ее лицу какой-то флакон. Через несколько секунд девушка открыла глаза.

— Эмми! — Лолиана на коленях поползла к ней. — Эмми, моя дорогая, что с тобой? — повторяла она, откидывая с ее лица волосы. — Бедняжка, как ты намучилась!

— Лили! — Девушка протянула к ней руки и залилась слезами, но, увидев стоящих рядом мужчин, притихла, прижавшись к своей подруге.

Лолиана, увидев ее испуг, набралась смелости и обратила на Ричарда полный гнева взгляд.

— Это бесчеловечно! Вы не смели этого делать! Она ни в чем не виновата! Это чудовищно!

Ричард молча смотрел на нее. Он не мог ей возражать, видя ее, истерзанную, но полную сил и мужества, ее, эту недоступную красавицу, заставившую его забыть о гордости, о чести и порядочности. В горле у него пересохло, он молчал.

— Эмми, Эмми, — повторяла Лолиана, прижимая к себе девушку, словно ребенка.

— Лолиана! — сказал, наконец, Ричард.

Она обернулась к нему.

— Оставьте нас! Вы жестоки; чтобы удовлетворить собственные желания, вы не задумываетесь ни над чем, вы считаетесь только со своими прихотями!

— Лолиана, — продолжал он, шагнув к ней, — мне нужно поговорить с вами. Не прерывайте меня; я знаю, что после этого разговора вы измените свое решение.

— Никогда! — воскликнула она, заслоняя собой подругу.

— Я думаю, что вы так сделаете, — продолжал он. — Вот здесь, недалеко, есть комната, страшная комната, комната пыток. Не пугайтесь, послушайте, что я хочу сказать. Сначала выслушайте меня. Я люблю вас, это правда! Увы, Сандрильона, я уже не могу победить в себе эту страсть. Неужели это не вызывает у вас жалости? Вы страдаете — вам больно, но вы страдаете не так, как я. О, вам бы хоть раз почувствовать ту муку, которую несу я, и я уверен, вы бы меня поняли! Вы видите, сейчас я говорю с вами кротко; как мне хочется, чтобы вы не чувствовали больше ко мне отвращения, разве я виноват, что люблю вас? Но вы даже не смотрите на меня, вы думаете о ком угодно, но только не обо мне! О боже, значит, мне никогда не добиться вашего сострадания? Вы так холодно смотрите на меня в тот миг, когда я готов… когда я на грани отчаяния! Как? Вам безразлично? Вам абсолютно все равно, что я люблю вас? Я готов ради вас броситься в огонь, и вы так равнодушно смотрите на меня? О да, я понимаю! Вы полны такой притягивающей нежности, такого христианского милосердия, вы так добры, так сострадательны к этой девчонке, вы так прелестны, но мое горе, мои страдания вас не трогают. Увы, в вашем сердце тоже есть жестокость, и как ее много! Сколько в вас жестокости только ко мне одному! Вы… Вы…

Он закрыл лицо руками. Он плакал; это было впервые. Лолиана испуганно смотрела на него и чувствовала, что жалость снова просыпается в ее душе. Но ужас и страх были настолько велики, что заглушали все остальные чувства.

— Нет, это все не то… Я хотел сказать вам совсем другое, я знал, что вы поймете меня, если выслушаете. Но сейчас я совершенно забыл… О, я сейчас упаду перед вами на колени, если вы не сжалитесь надо мной и над собой! Если бы вы знали, как я люблю вас! Одно слово! Одно лишь слово жалости! Скажи мне, скажи мне, что ты любишь меня, скажи, что тебе жаль меня! Если же нет… О! Время бежит. Умоляю тебя, не жди, чтобы я снова заставил свое сердце охладеть! Я говорил тебе, что только ты можешь сделать меня безумным или счастливым. Сейчас я безумен, но ты можешь все исправить! Одно-единственное слово!

Лолиана испуганно смотрела на него. Эта страсть была, действительно, безумна. Она отодвинулась от Ричарда и прижала к себе Эмми. Она не могла отвечать. Все плыло перед ее глазами, все слова искажались в ее обессиленном разуме и превращались в кипящую лаву. В этот миг Ричард был страшен, но больной мозг Лолианы рисовал куда более ужасные картины. Она жалела этого человека и уже готова была сказать ему какое-нибудь слово утешения, но его страшный лик испугал ее, и она произнесла только:

— Мне страшно.

Ричард яростно схватил ее за руку и отшвырнул от служанки, которую она обнимала. Эмми, с перекошенным от страха лицом, умоляющими глазами смотрела на него.

— Оставь ее! — пронзительным голосом крикнула Лолиана, но подняться, даже сдвинуться с места не смогла.

Ричард испустил дикий вопль.

— Я предупреждал тебя! — закричал он. — Я говорил — только ты можешь все решить, а ты не послушалась меня! Теперь пеняй на себя!

Но он, вместо того, чтобы, как ожидала Лолиана, направиться к ней и ударить ее, схватил ее подругу и за руки поволок ее к какой-то двери.

— Нет! Нет! — кричала Лолиана. — Оставь ее! Что ты делаешь?

Лолиана хотела бежать за ним, но не могла: у нее не было сил. Ричард распахнул дверь и втолкнул туда Эмми. Там ее тут же схватили двое мужчин. Затем Брум подошел к Лолиане, поднял ее и привел в ту же комнату. Она задрожала от ужаса: то была комната пыток.

— Вы будете пытать меня? — безнадежно, набираясь сил, спросила она.

— Вас? Нет, что вы, разве я посмею причинить вам боль, разве я могу видеть, как вы будете мучиться? Я спрашиваю вас в последний раз…

— Нет, нет! — она залилась слезами.

— Вы упорствуете, — сказал Ричард. — В таком случае, Сэм, исполняй свой долг.

Он обращался к одному из людей, находившихся в комнате. Это был слуга в роли палача. Он подошел ленивой походкой к трепещущей Эмми, которая попробовала было отбиваться от него, но, разумеется, не смогла. Бедная девушка дрожала всем телом, стараясь не смотреть на Лолиану. Ее поставили возле огромного деревянного креста, что находился посередине комнаты, и привязали за руки. Она все еще крепилась.

Ричард внимательно следил за всем происходящим. Взгляд Эмми был прикован к одному месту. Она смотрела с ужасом, как палач в кожаном фартуке поворачивал на углях в печи раскалившиеся ножи. Вот он с удовольствием оглядел раскаленный докрасна огромный нож, повернулся и направился к ней. Бедняжка, увидев приближение своих мук, отчаянно закричала, стараясь выпутаться из веревок, стянувших ее руки.

— Мадам, — обратился палач к Лолиане, — могу я начинать? — Роль ему нравилась.

Ричард ответил за нее:

— Приступай!

Один из помощников палача подошел к Эмми и одним движением руки откинул назад ее чудесные белокурые локоны, открыв при этом шею. Затем он расстегнул первую пуговицу на воротничке и подошел к палачу.

Палач поднял самый большой из ножей, еще немного погрел его на огне и направился к жертве. Несчастная словно сквозь туман увидела, как приблизился к ней нож; на этом сила воли ее истощилась. Едва завидев перед собой красное раскаленное железо, она испустила такой вопль, который способен был тронуть любое сердце.

— Лили, Лили! — кричала она голосом, передать который не в силах никакой человеческий язык. — Нет! Нет! Пощадите!

Ричард, несмотря на все свое хладнокровие, почувствовал, что ему тяжело созерцать эту картину. Он обернулся, дабы увидеть, какое впечатление произвела эта сцена на Лолиану, что безмолвно стояла у него за спиной. Он обернулся, но тут же отшатнулся от нее. Выражение ее лица было ужасным. Она широко открытыми глазами смотрела на Эмми, не отрывая взгляда, ее лицо было мертвенно-бледным, ее губы что-то беззвучно шептали. Это было воплощение отчаяния, страха и боли.

Палач между тем высоко поднял подбородок служанки и занес руку, готовый прижать раскаленный нож к шее девушки.

Лолиана бросилась вперед, но не рассчитала своих сил. Однако это движение привело в замешательство палача: он вопросительно посмотрел на Ричарда.

— Подожди, — сказал тот, обращаясь к палачу. — Лолиана…

— Отпустите ее, — выдохнула она. — Пусть отпустят Эмми, и я сделаю все, что вы хотите от меня.

— Лолиана, это правда? — спросил он, с надеждой и вместе с тем с отчаянием глядя на нее.

— Я уже сказала вам, — отвечала она, закрывая глаза.

— Но вы как будто соглашаетесь со своим смертным приговором, — произнес Брум.

— Да, — ответила она и упала на пол, совершенно потеряв силы и лишившись чувств. Голод и душевное потрясение сломили ее.

— Ли, — простонал Брум, прижимая ее руку к своей щеке. — Отпустите девушку, — обратился он к палачу, застывшему перед ним. — Развяжите ее и проводите в прежнюю комнату. Да не туда! — крикнул он, увидев, что Эмми снова повели в подземелье.

С этими словами он взял Лолиану на руки и бережно понес ее наверх, в ее спальню.

ГЛАВА XVI

НЕВЕСТА РИЧАРДА БРУМА

Лолиана открыла глаза — вокруг все было залито нежноголубым светом. Где она? Какой покой, какая приятная усталость…

Лолиана долго разглядывала голубой свод над головой и никак не могла понять, что это. Наконец она сообразила, что это всего лишь саржевый полог ее высокой кровати, сквозь который просачивается солнечный свет. Она почувствовала необычайный голод и, сознавая это чувство, начала вспоминать, что с ней произошло. Что-то ужасное… В комнате было тихо.

Лолиана приподнялась, раздвинула полог над кроватью и оглядела комнату. Вся обстановка знакома, но где она? Лили поднялась и сделала несколько шагов. Голова у нее кружилась. Внезапно она услышала позади себя тяжкий вздох. Обернулась. На второй, менее роскошной и высокой постели лежала Эмми.

Лолиана вскрикнула, подбежала к ней; но память все же не вернулась. Она увидела ее изможденное лицо, ее грязное разорванное платье и испугалась, помня лишь, что с ними произошло что-то жестокое, страшное.

— Эмми, — сказала она хрипло, прерывающимся голосом.

Девушка не открывала глаз. Тогда Лолиана, сообразив, что нужно делать, бросилась к шкафчику и принялась искать на полках предмет, который только и интересовал ее сейчас. Это был флакончик с нюхательной солью. Едва только девушка почувствовала запах, она пришла в себя.

— Эмми, дорогая, — произнесла, вздохнув, Лолиана.

Девушка испуганно посмотрела на нее, и слезы покатились из ее глаз.

— Лили, Лили, прости меня! — плакала она, отворачиваясь к стене.

— За что?

— За то, что… Ах, это только из-за меня!..

— Успокойся, Эмми, — утешала ее Лолиана, гладя по руке. — Все в порядке.

— Значит, все обошлось? — с надеждой глядя на нее, спросила Эмми.

— Что?

— Он сказал, что отпустит нас?

— Кто отпустит?

— Он…

Минуту Лолиана растерянно рассматривала ее, словно что-то вспоминая, затем лицо ее побледнело, глаза смотрели в одну точку.

— Лили, — испуганно произнесла Эмми, глядя, как изменяется выражение ее лица.

— Эмми, что я вчера сказала? — спросила Лолиана.

— Ты… Ты сказала… Ах, это все я виновата! Это все из-за меня. Прости меня, Лили.

Лолиана еще несколько секунд сидела молча, обдумывая свое положение, затем лицо ее изменилось, и она с выражением покорности судьбе посмотрела на подругу.

— Успокойся, Эмми, — сказала она тихо. — Ты ни в чем не виновата. Все обойдется.

— Обойдется? Но как?

— Я все еще надеюсь на господа. Но если он нам откажет в помощи, мы сами постараемся выпутаться из этого положения. Главное, чтобы мы были вместе.

— Ли, я хочу есть, — тихо сказала Эмми, блуждающим взглядом обводя комнату.

— Да, я и забыла! Ведь нам необходимо подкрепиться. Подожди.

Она, держась рукой за стену, пошла к столу. Там, как обычно, стояла хрустальная ваза с фруктами. Она выбрала два самых больших персика, кисть винограда и подала Эмми. Тут взгляд ее упал на стеклянный кувшин с теплым молоком… Немного подкрепившись, они принялись было говорить о своем будущем, но тут дверь отворилась и в комнату вошел их похититель.

— Добрый день, Лолиана, — сказал он, почтительно кланяясь. — Я рад, что вы так скоро поправились.

И, увидев, насколько грязно и измято ее платье, растерянно и виновато посмотрел на нее.

Лолиана забыла даже поклониться ему в ответ; ей необходимо было только знать, зачем пришел сюда этот человек.

— Надеюсь, Ли, теперь вы скажете, что простили мне мою вину… Поверьте, я хотел бы видеть вас счастливой. И поэтому… в знак моей глубокой любви к вам примите от меня этот скромный подарок.

С этими словами он разжал руку и протянул ей на ладони золотое кольцо.

— Что это? — спросила она, не сводя с него глаз.

— Кольцо. Его носила моя мать, это ее обручальное кольцо. Возьмите его, оно ваше.

— Зачем оно мне?

— Вы будете Лолианой Брум.

— Что вы говорите? Вы шутите?.. — вскочив, воскликнула Лолиана.

— Нет, Лили, я никогда не шучу. Вы будете моей женой, Лили. Теперь вы видите, я настолько люблю вас, что, презрев все законы, прошу вас стать моей женой. Ну, наденьте, наденьте же это колечко.

С этими словами он взял руку молодой женщины и попытался надеть на ее палец кольцо. В ужасе оттолкнув его, Лолиана отошла к стене и воскликнула:

— Не прикасайтесь ко мне!

Он казался пораженным.

— Как? — удивился он. — Разве лучше быть моей любовницей, чем моей женой?

— Вашей любовницей? Неужели вы решили, что я соглашусь быть вашей любовницей?

— Но ведь вы сами сказали это…

— Я? Что вы говорите? Разве я согласилась бы когда-нибудь? Нет, ни за что!

— Ах, значит, вы все еще не согласны? Вы злоупотребляете моей добротой. Я дал вам время опомниться, прийти в себя, и после этого вы отрицаете свои же слова.

— Я сказала вам “да”? — неуверенно, вспоминая что-то, спросила Лили.

— Вот именно, припомните-ка. И подумайте заодно о своих словах. Вы ведь сами должны понять: я, богатый дворянин, прошу руки у певицы из отеля.

— Но я… Нет, — прошептала она.

— Отчего же? Позвольте заметить, вы очень быстро меняете свои решения. Неужели вы думаете, что я, однажды поверив вам, не найду способа…

С этими словами он подошел поближе к Эмми. Лолиана села рядом с ней на постель.

— Это бесчеловечно, — только и сказала она.

— Бесчеловечно, — повторил он, горько глядя на нее. — Ах, Сандрильона! Не бесчеловечно ли то, что вы делаете со мной? Вы же знаете, как я страдаю, видя каждый день вашу холодность и непреклонность! Отчего вы так бессердечны ко мне? Не вынуждайте меня поступать с вами жестоко, скажите мне хоть раз ласковое слово, посмотрите на меня хоть раз по-другому, более ласково. Поверьте, ваша холодность вынуждает меня становиться бессердечным и нечувствительным к чужой боли. Вы так высокомерны лишь потому, что я чересчур терпелив. Но поверьте, и терпению бывает предел! Если вы будете продолжать так упорствовать, я уверен: ничто не сможет остановить меня, потому что я чувствую — малейшее ваше неповиновение и жестокость сделают меня настоящим демоном. Вчера вы дали мне согласие, а сегодня утверждаете обратное, — что же я должен делать после того, как вы дали мне надежду, а после оглушили таким роковым признанием?

— Вы вырвали у меня согласие путем насилия над девушкой, вовсе не причастной ко всему этому. Вы воспользовались моей слабостью — и гордитесь этим. Не велика заслуга, сударь! Силу использует животное, отчего же вы прибегаете к этим средствам?

— Но я уже говорил вам! Однако вы, Лолиана, слишком жестоки, повторяю вам. Я считал: за время, что вы находитесь здесь, вы должны были понять — вы в моих руках, а не я в ваших. Однако вы злоупотребляете моей любовью. Я еще не сердился на вас, но вы толкаете меня на это.

— Вы сердитесь?

— Нет, Лолиана, пока нет, но… Отчаяние доведет меня до преступления.

— Я не знаю, что довело вас до преступления, но вы уже совершили его. И не однажды.

— Согласен, ради вас я могу сделать все, что угодно. Но зачем вы заставляете меня, зачем вы толкаете меня на этот путь? Если вы снова откажете мне, то, боюсь, я снова посмею сделать так, чтобы…

— …чтобы я страдала за свою подругу! — воскликнула Лолиана, гневно глядя на него. — Договаривайте, сударь. Теперь я не сомневаюсь в этом. Но отчего бы вам не заставить меня страдать, чтобы я мучилась, ведь вы так хотели этого! Пускай же пытают меня, но за что вы терзаете беззащитную девушку?

— Вас? Разве я посмею заставить мучиться на пытке вас? — Он как-то испуганно и удивленно смотрел на нее, словно удивлялся, что она не может понять такой естественной вещи. — Никогда!

— Ах, как вы любезны! — поклонившись, с иронией отозвалась молодая женщина.

— Да, но вы-то должны понимать это. Я никогда не сделаю этого, потому что люблю вас. Я пришел просить вас… я пришел сказать вам, что вы станете моей женой.

— Вашей женой? Сударь, я вас поздравляю! Вы изрядно потрудились, чтобы добиться руки Лолианы Темпль. И что же, она сказала вам, что согласна стать вашей женой?

— Нет, но вы скажете это.

— Даже так? Если вы правы, я хочу поздравить вас еще раз: добиться моей руки, не применяя силы, — это трудно. К тому же на пути к этой вершине стоит очень большая преграда: закон. Ведь я замужем.

— Это не преграда.

— Да что вы, сударь? — уже без иронии изумилась Лолиана. — Да не собираетесь ли вы убить мужа, чтобы завладеть женой?

— Нет. Но его можно заставить забыть о том, что у него была жена.

— Каким же образом?

— О, способов много. Нет-нет, я вовсе не имею в виду убийство. Можно дать ему денег, можно пригрозить, можно… К тому же, если бы мы обвенчались в той церквушке, что недалеко отсюда, никто и не спросил бы вас о том, были вы замужем или нет. Никто и не вспомнит об этом.

— Да, пожалуй, вы правы. Но… понимаете, есть еще одна преграда, — озабоченно нахмурила брови Лолиана.

— Какая? Я уверен, что ее так же легко преодолеть, как и первую.

— Не думаю, сэр. Дело в том, что сама невеста не согласна. Понимаете?

Ричард вздохнул. Лолиана смеялась над ним, смеялась в открытую над его чувством, которого он сам страшился, смеялась над его отчаянием и поверженной гордостью.

— Лолиана, в конце концов, я предупреждал вас. Я уже говорил вам, но вы не захотели меня слушать. Теперь мне все равно, любите вы меня или нет. Я хочу, чтобы вы были моей женой, и я заставлю вас согласиться.

— Вы эгоист! — прошептала Лолиана. — Оставьте меня и дайте мне подумать.

— Сударыня, у вас было достаточно времени подумать. Я больше не хочу и не могу ждать. Дайте мне ответ, и я оставлю вас.

— Значит, вы предлагаете мне разделить ваш титул, ваше положение, ваши деньги взамен на мою свободу и свободу Эмми?

— Да, я прошу вашей руки, моя прекрасная Сандрильона. Значит, вы согласны? — быстро спросил Брум.

— Разве я сказала это? Да будет вам известно, что я люблю своего мужа. Он перенес многое, пока добился меня. Но вам этого не понять. Будет лучше, если вы не станете раздувать понапрасну в своей душе огонь и умножать головную боль. Раз вы заманили меня сюда, раз вам удалось хоть на какое-то время изменить мое решение, — дайте мне постепенно забыть любовь и ласки моего любимого, и тогда я соглашусь на те предложения, что вы делаете мне.

— Разве у вас было мало времени забыть его? Ведь вы находитесь в этом замке почти месяц…

Лолиана быстро обернулась к нему.

— Сударь, вы любили когда-нибудь?

— Вы же знаете, как я люблю вас сейчас…

— Так почему вы задаете мне такие вопросы? Если вы любите меня так, как говорите, — скажите: сколько времени понадобилось бы вам, чтоб забыть меня?

— Я не забыл бы вас никогда.

— Даже так? Значит, я мужественней вас; помимо этого я соглашаюсь стать женой… вашей женой. Так вот: я соглашусь. Кажется, я должна это сделать, сударь, вы не оставили мне другого выбора. Через неделю я выйду за вас замуж, а до тех пор… я требую, чтобы вы не беспокоили меня. Слышите? Клянусь богом: если вы до этого срока сделаете ко мне хоть один шаг и дотронетесь до меня, я найду способ покончить с собой; а может быть, если хватит сил, помогу и вам добраться на тот свет раньше времени. Надеюсь, вы достаточно хорошо поняли меня?

— Я буду повиноваться вам во всем, прекрасная Сандрильона! — покорно ответил Ричард. — Но ответьте мне на один вопрос, умоляю вас…

— Еще и вопрос!.. Что ж, если я не найду его дерзким, я, может быть, и отвечу. Ну, так?..

— Скажите, почему вы столь жестоко гнали меня прочь, когда я только вошел к вам, а теперь согласились, и притом так покорно?

— Сударь, этот вопрос мне не нравится. Поистине, только мужчина может задать женщине такой вопрос. Я могу назвать вам тысячу причин. Во-первых, должна вас огорчить: вы плохо знаете женщин, если осмелились задать такой вопрос мне. Во-вторых, ваши угрозы: они хоть как-нибудь, но подействовали. Вы не подумали и о том, что из-за всех ваших злодеяний я лишилась чувств; вы даже не позволили мне оправиться от удара, как вдруг вошли и принялись за дело. Ну, и в конце концов, как вы думаете, что любит женщина: подземелья или роскошь? Должны ли на нее, наконец, подействовать обещания богатства и положения в обществе? Вы хотели, чтобы я стала вашей, но тем самым вы не многое давали мне на будущее. Однако предложение стать вашей женой я вынуждена принять. В обмен на мою погибшую любовь я буду иметь возможность бывать в свете и… жить, по меньшей мере, беззаботно. Ведь так?

— Я буду носить вас на руках! — воскликнул Ричард, подходя к ней. — Вы будете королевой Лондона, потому что равной вам нет.

— Ну, а сейчас, сударь… — возразила Лолиана, напоминая ему о ее условии.

— Лолиана, вы согласились на этот брак, и поэтому, прошу вас, позвольте вашему будущему мужу поцеловать вас… — Он заметил, как изменился взгляд Лолианы.

Секунду она колебалась. Затем подошла к нему и поцеловала его. Он было обнял ее, но она тут же отстранилась.

— Это первый и последний раз до свадьбы. — И она благосклонно протянула ему руку.

Ричард припал губами к ее прекрасной руке и вышел из комнаты, предварительно поклонившись.

— Лили! — услышала она крик служанки, едва дверь закрылась. Она обернулась и увидела удивленное и виноватое вместе с тем лицо Эмми. — Ты согласилась? Ты поцеловала его?

— Да, Эмми, — ответила Лолиана, подходя к ней.

— Но как? Значит, ты действительно согласна?

— Что же мне делать?

— Ах, прости! Это я виновата, я понимаю!..

— Да что ты, Эмми! Вовсе нет. Со вчерашнего вечера я решила, что необходимо как-то изменить наше положение.

— И ты решила согласиться? — удивилась служанка.

— Неужели ты не понимаешь, это только видимость! — засмеялась Лолиана. — Я согласилась, но отсрочила свадьбу на неделю. За это время мы успеем что-нибудь придумать.

— Но ты поцеловала его!

— Да. Надо же, в конце концов, усыпить бдительность. Если вступаешь на роковой путь, нужно быть прекрасным актером и уметь играть свою роль так, чтобы никто и не задумался над правдивостью или неправдивостью происходящего. Но ты должна мне помочь.

— О, конечно! — воскликнула Эмми. — Но что я буду делать?

— Эта работа очень трудна и требует осторожности. Для начала условимся: ты — моя служанка, ты должна делать все, что я тебе приказываю, и… ссылаясь на это, ты сможешь делать все, что нам нужно. Понимаешь?

— Почти.

— Ничего, скоро я все объясню тебе… Но учти, это очень рискованно. Если я или ты оплошаем, мы погибли. Но мы должны рискнуть.

ГЛАВА XVII

ДОРОГА ВО ФРИЗМОН

Неделя, которую выторговала Лолиана, прошла, Ричард ничего не знал о заговоре, сама же пленница дрожала от нетерпения и радости и с трепетом ждала заветного часа. Эмми, пользуясь преимуществами служанки новой госпожи замка Брумов, могла разгуливать по замку, где ей вздумается. Если ее спрашивали, для чего она пришла на кухню или в комнату, она отвечала, что ее госпожа пожелала чего-либо.

… Небо было затянуто легкой дымкой. И от этого луна, сегодня появившаяся очень рано, была окружена золотым ореолом. К столу в замке без устали подносили новые блюда и кувшины с чудесным вином.

Лолиана не обращала внимания на это великолепие, которое Ричард создавал в честь нее; перед нею смутно проплывали какие-то тени, но кто это, она не смогла бы объяснить. Сознание словно бы вновь покинуло ее, она не помнила ни себя, ни других. Какие-то люди подходили к ней и что-то говорили — очевидно, поздравляли, — но она, глядя на них, не видела их и не понимала.

Один раз она взглянула на Ричарда. Никогда (во всяком случае, так показалось Лолиане) он не выглядел столь величественным и красивым. Он был счастлив в день обручения.

Он шепнул ей на ухо:

— О, прекрасная Сандрильона! Видите, я дождался этого счастливого часа. Дорогая моя, я прошу вас простить меня за причиненные вам страдания. Поймите, на это меня толкнула моя безумная любовь к вам. Я обожаю вас, вы царица моих снов! О, не волнуйтесь, я клянусь, что ни одна женщина Англии не будет иметь лучшего мужа. Мы проживем с вами долгую и блаженную жизнь. Я люблю вас. Помня прошлое, я не прошу у вас многого… пока, но все-таки, если вы хотите сделать мне свадебный подарок, скажите: вы простили мне все, что я вам сделал худого. И в знак того, что вы простили меня, примите от меня поцелуй.

— Сударь, я уже говорила вам, что вы нетерпеливы. Неужели это так трудно — дождаться назначенного часа и получить все сразу? Я думаю, для мужчины не должно быть другого желания: все сразу. Потерпите, сударь, совсем немного. Я берегу свои ласки, боясь, что их может не хватить потом.

— Но, я думаю, это не слишком дерзкая просьба для жениха…

— Простите, сударь, но меня не интересует, что вы думаете; в данный момент я не имею желания слушать вас. От всей сегодняшней суеты у меня разболелась голова, и сейчас я прескверно себя чувствую. Я ловлю вас на слове: если вы пообещали мне, что будете хорошим мужем, то вспомните сейчас свои обязанности и позаботьтесь о своей невесте.

Уязвленный Ричард проводил своенравную Лолиану в комнату и, пообещав, что последний день до свадьбы он не будет ее беспокоить, ушел.

Придя в свою комнату, где уже давно ждала ее Эмми, Лолиана заперла дверь на ключ.

— О, боже мой, какой риск! — заволновалась Эмми. — Кто бы мог подумать, что ты, с виду такая кроткая, на самом деле обладаешь необычайной силой воли и мужеством!

— Я и сама бы не сказала о себе такого, но обстоятельства вынуждают меня быть не только такой. Ради спасения женщина идет на хитрость… В общем, берет всем, чем может. Ты ведь знаешь, у меня уже есть в этом какой-то опыт.

— Но, Лили, уверена ли ты, что у нас все получится?

— Да ты никак боишься?

— С тобой — нет.

— Вот и отлично.

— Так что же мы будем делать сейчас?

— Что делать?

— Да.

— Но ведь вещи уже собраны; значит, остается только завершить наш план действий. Мы убежим, и немедленно. Я не собираюсь больше здесь оставаться ни минуты.

— Ах, какая ты сильная и храбрая! — восторженно сказала хрупкая Эмми своей неустрашимой подруге.

— Ну вот что, Эмми. Поговорим о наших делах. Ты узнала, где “черный ход”?

— Конечно, и уже давно.

— Ну, а лошади?

— Тоже готовы. Я вывела их во двор и привязала недалеко от той калитки. Но…

— Что такое?

— Если мы будем пробираться через этот ход, нам придется переходить реку.

— А она глубока?

— Нет, не очень.

— Значит, выберемся. Чудесно! А нож? Принесла ты мне нож?

— Да, Лили. Но зачем он тебе?

— Ах, Эмми! Кто знает, что ждет нас? На крайний случай, если нам придется обороняться…

— Ты хочешь сказать, что убьешь его, если нас поймают? — в ужасе воскликнула Эмми.

— Нет, Эмми, но я могла бы хоть пригрозить и тем самым выиграть время.

— Ты просто умница, Ли! — воскликнула подруга, обнимая Лолиану.

— Таким образом, у нас все готово, остается только самая малость — все это осуществить.

— Сколько у нас всего денег? — спросила Эмми.

— Не знаю. По-моему, не особенно много. Хотя для нас двоих хватит. Постараемся быть экономными; может, у нас еще кое-что останется, когда мы найдем Альфреда.

— А ты уверена, что мы найдем его там? — спросила озабоченно Эмми.

Лолиана отвернулась.

— Я буду надеяться, что бог поможет нам в этом, — ответила она.

— Подожди! — сказала Эмми шепотом и подошла к двери, прислушиваясь.

— Чего ты боишься?

— Чтобы нас не застали врасплох.

— Но дверь заперта на ключ.

— Ну, а если кто-нибудь придет сюда?

— Кто же посмеет прийти ко мне в комнату в такой час? Ну, не бойся… На всякий случай опиши мне местность, куда мы поедем.

И обе девушки принялись собирать вещи.

— Вот и готово, — сказала Лолиана, когда все было в самом деле готово. — Теперь главное — чтобы никого не оказалось во дворе.

Потом, потушив свечи, беглянки открыли дверь на потайную лестницу, которая вела прямо на улицу. Эмми шла впереди, чтобы показать ход, а в случае опасности вызвать удар на себя. Лолиана почувствовала страх — ледяным холодом веяло в этом мрачном подземелье, вечная сырость мешала дышать. Они наощупь пробирались по лестнице, стараясь производить как можно меньше шума.

Но вот повеяло свежим чистым воздухом, они у выхода! Эмми, озираясь, пробралась вперед и огляделась вокруг. Никого нет. Они отыскали в темноте лошадей и, быстро вскочив в седла, миновали небольшую калитку, предварительно открытую Эмми. Река оказалась действительно неглубокой, и они беспрепятственно миновали ее. Вскоре два силуэта всадников скрылись в темноте.

— По какой дороге мы поедем? — спросила Эмми.

— По самой короткой. Здесь, если я не ошибаюсь, поблизости расположены три деревни. Нам нужно добраться до той, что поближе, потому что уже темно, а всю ночь ехать мы не сможем. — И она пустила лошадь галопом.

— А что, если они сейчас спохватятся? — вздохнула Эмми.

— Не думаю. Ведь сейчас ночь, и вряд ли кто вспомнит о нас раньше утра. У нас еще есть время. Мы поедем по этой дороге; насколько я поняла с твоих слов, именно она ведет во Фризмон. Это ведь ближайшая деревушка, да? А завтра встанем чуть свет и направимся дальше… — Ее слова потерялись в стуке копыт лошадей.

Будущая супруга Ричарда Брума покинула свои покои без его ведома. Целый месяц она ждала этого случая…

ГЛАВА XVIII

ПОГОНЯ

Добравшись до какой-то старой харчевни, названия которой они даже не разглядели, Лолиана и Эмми наняли комнату и сразу же отправились спать, следуя пословице: “Утро вечера мудренее”. Но Лолиану мучил один вопрос, который пробуждал в ее душе массу самых различных видений и планов: что сталось с Фредом? Где он сейчас? По-прежнему живет в том домике или отправился ее искать? Ее разум был полон смятения и ужаса, и два этих чувства долго не давали ей уснуть. Лишь под утро, вконец измаявшись, она забылась, и ее отяжелевшие веки сомкнулись на несколько часов.

Ее разбудила Эмми. Открыв глаза, Лолиана увидела перед собой испуганное лицо девушки.

— Что случилось? — спросила Лили.

— Поднимайся быстрее! Я заметила вдали целую кавалькаду всадников. Они направляются сюда, по всей видимости. Наверное, это люди из замка!

Она содрогнулась.

Не мешкая ни секунды, Лолиана быстро поднялась, надела платье, кое-как причесалась.

— Где ты видела их? — обеспокоенно оглядываясь, спросила она.

— Я вышла во двор, и… — Девушка испуганно смотрела в окно. — Вот они. Посмотри, их видно!

Лолиана кинулась к окну и, при всем своем желании держать себя в руках, вскрикнула. Всадники неслись во весь опор со стороны замка.

— Боже! — прошептала она. — Как они скачут! Они будут здесь через каких-нибудь полчаса.

— Лили, что же делать? — Эмми готова была расплакаться, но, видя решительное лицо своей подруги, старалась сдерживать страх.

— Надо уезжать, и как можно скорее. У нас есть небольшое преимущество — трактир находится на холме, и мы можем незаметно спуститься с него. Быстрей собирай вещи!

— А ты? — воскликнула девушка, видя, что Лолиана, взяв бумажник, направилась к двери.

— Я скоро вернусь. Ничего не бойся, Эмми, у нас есть еще полчаса, и мы должны успеть за это время “замести следы”.

Она вышла и закрыла дверь. Бедняжка Эмми дрожала, собирая вещи, и то и дело подбегала к окну, с ужасом замечая, как приближаются всадники.

Вскоре Лолиана вернулась, держа в руках какое-то белье.

— Что это, Ли? — удивилась девушка.

— Одежда. Это моя одежда. Я купила ее у какого-то слуги.

— Но ведь это мужское платье! — с удивлением разглядывая разложенные Лолианой вещи, воскликнула Эмми.

— Да, Эмми, но торопись. Мы должны уже уезжать. Я уже заплатила хозяину, поэтому до того как он скажет о нашем поспешном выезде этим всадникам, мы должны достаточно далеко уехать. Быстрей!

С этими словами сна быстро скинула свое легкое платье и надела только что приобретенный костюм — мужские штаны, рубаха, жилет, шляпа вроде тех, какие носят фермеры в жаркий день, и даже… парик. Облачившись во все это, она оглядела себя в зеркало и повернулась к Эмми.

— Ну? — вопросительно глядя на нее, спросила она.

— Хорошо! Правда, так хорошо! — Девушка попробовала улыбнуться, но страх не позволил ей. Она схватила вещи, подошла к двери, взглядом призывая Лолиану следовать за собой не мешкая. Лили схватила узелок, который должна была нести сама, и вышла за дверь.

Еще несколько минут спустя они уже скакали по склону холма. Лолиана молила всевышнего, чтобы их не догнали и не узнали. Ехали быстро; она было хотела пустить свою лошадь еще быстрее, но Эмми испугалась, что может упасть при такой бешеной скачке, — она ведь не слишком часто занималась верховой ездой.

Долго они не слышали позади ни криков, ни топота копыт, но оглянуться не решались. Лолиана уже подумала, что все обошлось и погони нет, как вдруг до нее донеслись громкие крики:

— Ну, вон они! Держите их!

Она похолодела от ужаса и обернулась. На фоне восходящего солнца она увидела силуэты нескольких всадников. Один из них показывал рукой на Лолиану и Эмми. Еще секунда — и вся кавалькада пустилась за ними так быстро, что Лолиана уже потеряла всякую надежду на спасение. Ехать быстрей она не могла — Эмми могла упасть.

— Можете стрелять, но не в мужчину! Только в воздух! — услышала Лолиана голос за спиной и узнала его сразу же: это был голос Ричарда Брума.

— Господи, помоги нам! — прошептала она и громко крикнула Эмми: — Эмми, быстрей! Пускай лошадь, иначе мы пропадем!

Девушка, очевидно, напуганная больше погоней, чем быстрой скачкой, послушалась.

— Нам нужно достигнуть леса, а там мы, может быть, скроемся! — продолжала Лолиана, с трудом переводя дух.

Их цель была уже близка; вся надежда оставалась только на чащу, что была впереди. Лолиана считала, что там они смогут как-нибудь укрыться от преследователей. Но в тот момент, когда они въезжали в лес, когда оставалось только скрыться куда-нибудь в глубину, в саму чащу, раздалось несколько выстрелов. Лолиана вспомнила слова Ричарда — “стрелять только в воздух” — и немного успокоилась. Эмми почти не отставала от нее. Еще немного… Снова послышались выстрелы, но вместе с тем Лолиана услышала чей-то крик. Она повернула голову и увидела: Эмми беспомощно опустила руки, а с ними и поводья.

— Эмми, еще немного! Еще немного! — со слезами на глазах воскликнула Лили. Обернулась. Позади — никого. Значит, вырвались!

Девушка с трудом подняла руки и попробовала взять поводья и направить лошадь. Необходимо было спрятаться где-нибудь поглубже в лесу, чтобы окончательно запутать преследователей. Так она, с трудом держа поводья, ехала за Лолианой.

— Эмми, Эмми, еще чуть-чуть! Скоро мы будем свободны! Совсем немного!

Но Лили с ужасом заметила: девушка, как былинка, клонится в седле. Остановила коня, несмотря на опасность малейшей задержки. Бросилась к Эмми. Помогла ей спуститься на землю. И только тут увидела: рукав розового платья девушки сделался темным от стекающей крови.

— Эмми! — воскликнула она, и в этом возгласе было столько боли и любви, что его невозможно описать словами.

Лолиана уложила ее на траву, подложив ей под голову узелок. Вытирая слезы, все же приняла меры предосторожности и спрятала лошадей в каких-то высоких зарослях, привязав к дереву. Затем она склонилась над девушкой.

— Эмми, дорогая, скажи мне что-нибудь! Скажи, что ты не умрешь, Эмми! Эмми, Эмми, милая!..

— Ли… Лили… — едва слышно произнесла девушка, глядя на свою подругу, которая со слезами на глазах перевязывала ее рану своей разорванной ночной рубашкой.

— Эмми, потерпи, — говорила молодая женщина, — все обойдется. Сейчас мы переждем здесь немного, а потом направимся дальше. Мы постучимся в какой-нибудь дом — неужели нам откажут в приюте? Потерпи немного…

Вскоре где-то вдали Лолиана услышала шум и тут же догадалась, в чем дело. Преследователи пронеслись мимо где-то рядом, очевидно, не заметив их. Лолиана долго сидела, прислушиваясь и склоняясь над Эмми. Наконец, все смолкло; но Лолиана, несмотря на то, что Эмми требовался уход, долго не могла сдвинуться с места. Она не знала, сколько времени прошло с тех пор как кавалькада пронеслась. Она решила подождать: вдруг вернутся назад? Но время шло, а их все не было. “Наверное, поехали в другую деревню, а может, решили, что мы все еще впереди них”, — подумала женщина. Необходимо было как можно быстрее уложить Эмми в постель и позаботиться о ней. И она решила, позабыв про риск такого путешествия, направиться дальше в поисках жилья.

Она усадила Эмми на свою лошадь, села рядом с ней, прижав ее к себе, а вторую лошадь вела рядом с собой. Они ехали медленно и за это время успели проголодаться. Лолиана вспомнила: в узелке кое-что осталось от вчерашнего ужина. Она заставила Эмми что-то съесть и подкрепилась сама. Больше у них не осталось ничего.

ГЛАВА XIX

СЛУЧАЙНЫЙ РАЗГОВОР

А теперь оставим на некоторое время Лолиану Темпль и ее подругу и вернемся к тому, о ком мы давно не вспоминали. Итак, перенесемся мысленно туда, где находился в то время Альфред Темпль.

Благодаря стараниям четы Граеров он очень скоро поправился и встал на ноги. Его тело окрепло, но душа была больна; его сердце ныло по той, которая по праву принадлежала ему, но по воле рока была разлучена с ним. Наконец когда он в очередной раз напомнил Арнольду Граеру, на ферме которого жил, об обещанном им плане, тот не выдержал и ответил:

— Хорошо, завтра. Будьте готовы, вам понадобятся силы.

В эту бессонную ночь (а Фред, разумеется, после такого сообщения не мог уснуть) в его мозгу проносились тысячи мыслей, тысячи раз надежда, сомнение и страх сменяли друг друга, и он строил сам сотни всевозможных планов. Но когда, наконец, настало утро и в окне забрезжил свет солнца, он так ничего и не придумал. Все надежды он возлагал на Арнольда; с этим он и поднялся чуть свет.

Цель была ясна, оставалось только наметить план действий. Действовать нужно немедленно, прошло и так слишком много времени. Его бедное сердце разрывалось от горя при мысли, что Лолиана все еще в замке.

Но прежде чем начать разговор о плане действий, Альфред напомнил доброму хозяину об опасности этого предприятия. На что тот ответил: “Я не взялся бы и думать о подобном, если б не знал с уверенностью, сколько в нем опасного, а сколько полезного”. Быть может, разговаривая с хозяином, Фреду следовало проявить большую твердость, но он понимал, насколько необходима ему помощь Арнольда.

— Вот что, сударь, — сказал фермер. — Я долго думал и теперь хочу сказать: иного пути, кроме похищения вашей же собственной жены, у вас нет. Ну, конечно, согласен: до этого мне не стоило большого труда добраться. Но не думайте, что я вообще потерял время даром. Пока вы выздоравливали, я успел поговорить с соседями и кое-что разузнать. Во-первых, теперь я знаю ближнюю дорогу туда; во-вторых — хочу вас обрадовать — она заодно является и самой незаметной, если смотреть со стороны замка Брумов. Ну, в-третьих, мне стало известно, как проникнуть в гости к сэру Ричарду незамеченными. Последнее, думаю, нам не понадобится… В общем, верховые лошади оседланы — я привел лучших, каких только можно найти у нас в деревушке. И к закату солнца мы отправимся за вашей женой.

… Так все и было. Лошади быстро бежали по дороге, вьющейся вдоль реки. Дорога оказалась на редкость ровной, копыта лошадей мягко ступали по толстому слою укатанной пыли, и всадники ехали безо всяких промедлений.

Все это время они почти не разговаривали между собой. Фред молчал: он был погружен в невеселые думы; его спутник, наверное, тоже обдумывал свое — дальнейшие планы действий.

Когда стало темнеть, они съехались, и Арнольд изложил Фреду свою программу.

Оба считали: труднее всего — дать знать Лолиане, что они рядом. Удастся ли это? Ее, очевидно, держат под запорами. Но Альфред был полон решимости и не сомневался, что либо увезет жену сегодня ночью, либо погибнет, но не позволит ей остаться там больше ни одной ночи, ни одного дня, ни одного часа.

А ночь обещала быть для них благоприятной. Едва зашло солнце, как небо сразу омрачилось, сумерки быстро сгустились, и весь небесный свод так потемнел, что трудно было различить на нем очертания леса. Даже воду реки было трудно отличить от берегов, и только пыльная дорога чуть белела впереди, указывая путь.

Темнота благоприятствовала “похитителям”. Под ее дружеским покровом они могли незаметно подкрасться к замку.

Когда всадники добрались до леса, было очень поздно, уже наступила полночь. Лошадей они решили спрятать недалеко от замка. Между лесом и полями шла проселочная дорога. Здесь им в такое время суток вряд ли мог кто-нибудь встретиться; к тому же, для спасения они всегда могли воспользоваться гостеприимством леса, что был рядом.

Когда они пробирались к этой дороге, до них донесся легкий стук копыт и чей-то грубый смех. Альфред и Граер остановились. Голоса становились все громче, — следовательно, всадники приближались к ним. Едва наши герои успели скрыться за толстым развесистым дубом, как всадники почти поровнялись с ними.

Их было трое, это были мужчины. Все внимание Фреда сосредоточилось на разговоре этих людей, и неспроста: они ехали со стороны замка, и беседа их, хоть и была не очень занимательной, но все же имела значение для Фреда.

— Честное слово, Уилли! Никогда еще я не видел такого дурака, как наш хозяин! Надо же упустить такую птичку, и именно в тот момент, когда он уверен, что ей некуда деваться!

— Да, черт возьми! Она дорого обошлась ему! Однако она хороша, что и говорить! Он не зря перед ней так прыгал!

— Да, но зато спесива. И дернул же его черт сказать ей, что она будет его женой! Она-то согласилась, а как только подошел день свадьбы, улетела со всеми своими пожитками и вместе со служанкой. Однако ж, удивительно, что мы не могли ее поймать. Куда она скрылась в лесу, я не знаю! Как мы только упустили ее?

— Упустили-то упустили, а все ж я, кажется, метко пустил пулю в ее служанку. Ну да хорошо, что хоть не в нее, а иначе сэр Ричард убил бы меня на месте.

— Да, над этой Лолианой он как наседка. Еще в подземелье, помнишь, разговор был, когда…

Он что-то еще бормотал, но они уже отъехали довольно далеко, и невозможно было расслышать. Как ни нелепа была эта болтовня, но она принесла огромную пользу. Едва были произнесены последние слова, как Фред бросился на шею Арнольду, и тому едва удалось удержать его от крика радости. Но как только опасность миновала, весь восторг Фреда вылился в словах.

— Она бежала, она бежала! Ей удалось бежать вместе с Эмми! Лолиана, милая моя Лолиана, она бежала, Арнольд! Бежала!

Вот из этого, собственно говоря, и состоял весь разговор. Но и без того было понятно одно: путешествие отменяется.

Когда первая радость прошла, возникло несколько вопросов. Когда произошел побег? Куда могла отправиться беглянка? Где ее можно будет отыскать?

— Ну что ж, главное нам понятно, а остальное как-нибудь выяснится. Положись на меня, — сказал хозяин. Возражений больше не было, и немного успокоенный Фред вместе со своим спутником направился назад.

Конец второй части

ЧАСТЬ

III

Сероглазый Король

ГЛАВА I

ЗАМОК ХОРИТЕБЛ

Погода начинала портиться. В воздухе чувствовалось приближение грозы: с востока тянулась огромная черная туча, быстро надвигаясь на рощу. Лошади замедлили шаг, опустили головы, обмахиваясь хвостами, фыркали, раздувая ноздри и то и дело встряхивая гривами. Всадник, ведя в поводу вторую лошадь, посматривал то на небо, то на животных, которые почти перестали взбивать пыль копытами и шли ровным, размеренным шагом. Туча надвигалась. Где-то вдали прокатился медленный гул. Путник вздрогнул.

— Ничего, Эмми, ничего, — проговорил он хрипло и тихо своей спутнице, что сидела на его же лошади, перед ним. — Скоро мы должны добраться. Мы почти рядом. Я думаю, нам не откажут в помощи и в ночлеге…

В его голосе чувствовалось беспокойство. Все вокруг притихло, словно чего-то ожидая. Птицы умолкли; не слышно пения цикад; даже ветер стих. Деревья перестали раскачиваться. Но ненадолго. Туча затянула все небо, и первый удар ветра едва не снес шляпу с головы путника. Он пустил лошадей быстрее, но через какое-то время они вновь перешли на свой неторопливый, размеренный шаг.

Первые крупные капли упали на сухую землю. Неожиданно блеснула молния. До дороги оставалось миновать всего несколько деревьев, и путник направил коня к обочине. Грянул гром и торжественно прокатился по небу. Кони, испуганно шарахнулись в стороны, всадник с трудом удержал их. Шум напугал животных, и они галопом понеслись вперед. Брызнул дождь, взвились вверх клубы пыли. Вскоре нечастые капли превратились в беспрерывные тонкие водяные нити, дождь становился все чаще, все сильнее и сильнее.

— Ничего страшного, Эмми, — продолжал путник, успокаивая свою бесчувственную подругу и тем самым успокаивая себя. — Мы скоро доберемся, совсем недалеко… Нам не откажут.

Они начали спускаться к мосту, и сейчас их очень сильно трясло, к тому же они очень торопились. Всадники насквозь промокли, но единственной их целью было добраться поскорее до замка, что находился здесь, недалеко. Там они рассчитывали на приют. Вскоре они взобрались на холм. Теперь только ряды деревьев отделяли их от замка; оставалось миновать их и попросить приюта.

В замке горели огни; следовательно, в нем кто-то жил. Они подъехали к огромным воротам, и путник что было силы заколотил в огромные двери. Вскоре ворота отворились, и перед его взором предстали несколько мужчин с фонарями в руках.

— Кто здесь? — раздался чей-то голос.

— Мы странники, — последовал ответ.

— Что вы хотите?

— Буря застигла нас в лесу, а до станции, наверное, еще далеко…

Он не договорил. Вздохнул. В его лице было столько мольбы и ужаса, что их тут же впустили. Посреди внутреннего двора им помогли сойти с коня; кто-то отвел обоих животных куда-то в сторону. Путникам предложили войти в какую-то дверь. Шли медленно: ведь бесчувственную девушку приходилось почти нести на себе. Их привели в какой-то просторный, богато убранный зал. Помогли путешественнику уложить его подругу на диван. Тот со слезами смотрел на раненую девушку. Один из провожатых вышел. Вскоре двери зала опять отворились, странник поднял глаза и увидел перед собой черноволосого, изысканно одетого молодого мужчину. Вновь вошедший велел всем покинуть зал, оставив наедине с собой и путниками только двух человек. Путник опустил руку девушки (он, кажется, щупал ее пульс), сделал шаг навстречу. Поклонился. Вошедший бросил на него мимолетный взгляд и подошел к раненой. Сказал одному из своих людей: “Кино, свечку”. Поднес свечу к лицу девушки, очевидно, рассматривая ее и ее рану. Наконец, обратился к первому страннику (тот внимательно следил за ним и за его движениями):

— Вы находитесь в замке Хоритебл. — При этом он впился взглядом в испуганное лицо приезжего. — Насколько мне известно, вы ищете ночлег.

— Да, — тихо, срывающимся баритоном отвечал допрашиваемый. — Буря застигла нас в пути, а Эмми требуется помощь…

— Эмми — это она? — Вновь пришедший кивнул в сторону девушки.

— Да…

— Кто она вам?

— Она… она — моя сестра, — запинаясь, выговорил странник. — А вы — хозяин этого замка?

— Позвольте узнать: кто вы? — вопросом на вопрос ответил тот.

— Я?.. Мое имя Джон Фэрграун, сэр.

— Кто вы?

— Наш отец, сэр, был пастором в деревушке, что близ Лутона. Наша мать умерла, когда мы были еще детьми, и вот недавно скончался от тяжелой болезни наш отец. У нас больше нет родных, кроме тетки в Лондоне, — она двоюродная сестра моей матери, у нее есть свой магазин на улице Альтена, и мы сейчас направляемся к ней.

— Вот как? — усмехнулся хозяин. — Но позволь спросить: что случилось с твоей сестренкой в дороге? Ведь она ранена, и причем тяжело.

— Тяжело ранена? — воскликнул путник, испуганно взглянув на девушку. — Неужели настолько сильно, что…

Хозяин несколько секунд смотрел на него.

— Так что же случилось с ней? — повторил он вопрос, усаживаясь в кресло.

Странник опустил голову.

— Позвольте мне не говорить вам этого, — едва слышно сказал он. — Но скажите мне, с моей…

— Послушай-ка, так как ты попал на эту землю? — перебил хозяин небрежно. Слова путника о том, что они всего лишь дети священника, явно заставили хозяина замка Хоритебл изменить и тон, и обращение к гостям. — Знай: здесь полновластный хозяин — я и только я. Все здесь слушаются только меня; следовательно, и ты должен отвечать на мои вопросы, не задавая мне своих. Надеюсь, понятно, мой мальчик?

Юноша, который называл себя Джоном, вздохнул.

— Если хочешь спросить о чем-нибудь, — несколько смягчившись, добавил хозяин, — ты можешь задать свои вопросы позже. А теперь, чтобы не заставлять меня внушать тебе правила поведения на моей земле, отвечай. Как зовут твою тетку?

— Миссис Ст… Сто… нер…

— Как, как?!

Юноша побледнел от ужаса, но отступать было поздно:

— Миссис Стонер…

— Это — настоящее ее имя?

— Да… сэр…

— Почему же ты говоришь таким неуверенным голосом?

Путник молчал.

Минуту, пока длилась эта пауза, хозяин рассматривал Джона. Тот под пристальным его взглядом опустил глаза, и его бледные щеки чуть заметно порозовели. Джон заметил, как один из тех двоих, что до сих пор оставались в зале, наклонился к хозяину замка и тихо сказал:

— Господин, а ведь он даже шляпу не снял, хотя с него ручьем льется вода…

“Господин? — удивленно повторил про себя Джон. — Что за странное обращение? Кто же сейчас так обращается к барину?”

Однако напоминание о том, что надо снять шляпу, вызвало в нем другое чувство. Джон опять побледнел. Бросил умоляющий взгляд на хозяина. То был странный взгляд: Джон как будто не хотел, чтобы хозяин его заметил. Как будто юноша хотел лишь узнать, что сейчас скажет этот человек. Но от проницательного господина ничто не ускользало.

— Тебе бы не мешало переодеться, дружок, вон как ты дрожишь от холода, — насмешливо заметил он. — Есть ли у тебя сухая одежда?

— Она, наверное, намокла, ведь все лежит в узелке… — неуверенно начал путник, то и дело поглядывая на врача, который в это время приблизился к раненой и хлопотал у ее постели. Хозяин это тоже заметил. Обернулся к доктору:

— Джеймс, как там дела?

— Бедная девушка очень плоха, — ответил тот. — Пуля глубоко засела.

Тень сострадания пробежала по лицу хозяина.

Буквально уничтоженный этим известием, Джон опять содрогнулся:

— Доктор, но… она будет жить? О, скажите, она будет жить? — И слезы потекли по щекам юноши.

Хозяина, кажется, и в самом деле тронула за живое его беда. Он отвернулся и задумался, как будто вспоминая что-то.

— Не знаю, будет ли жить ваша сестра, — ответил доктор. — Надеюсь.

Юноша упал на колени перед раненой девушкой и, как ни старался, не смог сдержать рыданий. Слезы текли по его щекам так обильно, что теперь в чувствительности и нежности этого молодого человека никто не сомневался.

— Отведите его в зеленую комнату, — приказал хозяин, — дайте ему чистую одежду, а девушку…

— О, позвольте, чтобы она была со мной! — воскликнул юноша, молитвенно сложив руки. — Пусть она будет со мной!

— Хорошо, отнесите ее в его комнату. Джеймс, ты позаботишься о ней.

Отдав последнее приказание доктору, хозяин удалился.

Все было выполнено, как по мановению волшебной палочки.

Джона отвели в хорошо обставленную комнатку, принесли ему чистую одежду; когда один из людей, что привел его, на чал помогать ему переодеваться, тот, поблагодарив, поспешно ответил, что переоденется сам. Ему был принесен тонкий обед, какой довелось бы отведать у людей с хорошим вкусом. Чуть подкрепившись, Джон уселся в кресло рядом со своей сестрой и долго не сводил с нее глаз, размышляя о постигших его несчастьях: вскоре сон сморил его, в этом помогла и усталость.

Разбудил его возглас девушки. Мгновенно проснувшись, он бросился на колени перед ее постелью. Девушка была в беспамятстве.

— Эмми, Эмми, — повторял Джон и гладил рукой ее волосы. — Эмми, что с тобой?

Девушка заметалась на подушке. Юноше с трудом удалось ее успокоить; девушка застонала от боли и снова потеряла сознание. Через некоторое время она открыла глаза и тихо прошептала:

— Это я виновата!

Вскоре пришел доктор и пощупал ее пульс. По его лицу юноша понял, что ничего хорошего он не обнаружил.

— Доктор, скажите, — попросил он, вытирая слезы, — скажите всю правду…

— Всю правду? — повторил тот, вздохнув. — Хорошо. Вы и сами ее знаете, молодой человек. Самое большее — это сутки.

— Сутки! — воскликнул бедный юноша, вскочив. — Но этого не может быть! Нет! Нет!

Утром, когда доктор снова навестил больную, ей сделалось хуже. Девушка еле дышала, и губы ее начали покрываться кровавой пеной. Начиналась агония.

Невозможно описать отчаяние брата: он вскрикнул и бросился к ней. Наконец наступили последние судороги, умирающая сделала слабую попытку подняться и упала мертвая. Брат, обняв ее, зарыдал:

— У меня мою подругу, которая любила меня, которая была мне больше, чем сестра, которая заменяла мне всех родных?! Как же несправедливо это, как несправедливо! Сколько она мучилась из-за меня, сколько страдала! За что же, господи, за что? Эмми, милая, прости меня, прости, что моя судьба так неласкова, прости!

Язык горя, как известно, не знает ограничений, и именно в горе мы забываем про все на свете: ложь, под которой вынуждены скрываться, страх перед гибелью, всю свою жизнь порой.

ГЛАВА II

КЛАДБИЩЕ В ЗАМКЕ ХОРИТЕБЛ

Наутро хозяин вошел в комнату, где покоилось тело умершей. Рядом на коленях спал, по-видимому, утомленный горем, Джон Фэрграун. Подозвав к себе женщину, что должна была находиться рядом с больной, хозяин спросил, что было после того, как все вышли из комнаты.

— Мой господин, он… так плакал, так убивался и все просил у кого-то прощения…

— Он?.. И что же он говорил?

— Ах, трудно понять. “Я не смогу жить без тебя, как я отыщу его, кто будет моей сестрой, кто будет помогать мне?”…

— Отыщу, говорил он? Кого?

Женщина пожала плечами.

— Анна, будь здесь. Когда он проснется, постарайся успокоить его, отвлечь чем-нибудь, чтобы он не так сильно убивался. Когда ему станет лучше, доложите мне.

Он вышел. А пока женщина занимается Джоном Фэрграуном, а хозяин замка сидит, задумавшись, в своей комнате, давайте-ка рассмотрим этого “господина” и разберемся, кто он есть вообще. Так как дальнейшие главы без него не обойдутся, попытаемся несколькими словами набросать его портрет.

Это был не чистокровный англичанин. Чуть выше среднего роста, лет двадцати пяти — двадцати семи. Его осанка отличалась благородством, а красивое лицо с приятным темноватым отливом кожи дышало мужеством и прямотой. Его серые глаза таили в себе что-то необыкновенное, взгляд этих проницательных глаз постоянно менялся в зависимости от того, о чем он думал или с кем и о чем говорил. Однако чаще его лицо имело суровое выражение, — как видно, воспоминания этого человека были не из приятных. Его слегка резковатый раздвоенный подбородок свидетельствовал о том, что этот человек — большой сердцеед; а отвага, которой он обладал и которая была заметна во всем его облике, еще более подчеркивала его красоту.

Его одежда отличалась великолепием и богатством, однако люди, видевшие его каждый день, нередко замечали, что он куда более прекрасен в обыкновенной батистовой рубашке, нежели во всех богатых куртках и камзолах. На его шее всегда висел на золотой цепочке крестик, (что, заметим, было странно, если учесть, кто был этот человек).

Однако сделаем некоторое отступление, после которого, наконец, сможем продолжить рассказ о хозяине замка Хоритебл.

На следующий день Джон Фэрграун присутствовал на похоронах своей сестры.

Над маленьким холмиком склонил свои ветви кипарис. На камне латинскими буквами было написано только одно слово: “Эмми”. По могилке была разбросана охапка роз, а на коленях возле нее стоял человек. Он не рыдал, не причитал, как можно было подумать, — нет, кругом строго сохранялось безмолвие. Однако пусть читатель не подумает, что скорби было куда меньше, чем там, где произносятся пышные, как ветвистые липы в парках, речи, прерываемые то и дело приглушенными рыданиями.

Наконец, спустя четверть часа, от дерева отделилась чья-то тень и приблизилась к коленопреклоненному юноше. Постояв несколько секунд возле него, тень двинулась дальше, приблизилась к группе людей и, что-то, по-видимому, сказав, скрылась. В тот же миг несколько человек отделились от этой группы, подошли к юноше, подняли его и повели к замку. Он не сопротивлялся: лишь беспомощно повис у них на руках.

Возможно, не будь юноша так подавлен горем, он изумился бы, что так много людей обитает в этом замке и все они — мужчины. Он видел их перед собой, видел, как их много, но выводов никаких не мог извлечь. Однако сейчас мы все объясним читателю.

Замок, в который попали брат и сестра, был не чем иным, как обителью разбойников. Но не удивляйтесь столь необычным словам; в дальнейшем, я надеюсь, вы сможете все понять. Хозяин замка, с которым мы уже познакомили немного читателей, также относился к этой шайке разбойников, и даже больше того: он был их главарем.

Все, кто жил в округе замка и даже немного дальше этих окрестностей, прекрасно знали его. Слава о нем гремела, не утихая, его имя произносили с почтением, если не сказать больше — со страхом. В разговорах он носил имя — Король Джоуд.

Джона, совершенно подавленного смертью сестры, ввели в комнату, усадили на пол и закрыли дверь. Около часа он неподвижно сидел в том положении, в каком его оставили. Затем, словно опомнившись, поднялся, сел в кресло и вновь дал волю слезам.

Он почти ничего не слышал, а слезы, лившиеся из его глаз, мешали ему смотреть.

Вдруг ему показалось, что за дверью раздались чьи-то крадущиеся шаги. Через секунду дверь отворилась, и в комнату вошел какой-то человек. Юноша поднял глаза, вытирая слезы, и застыл от ужаса. Вошедший тоже не сводил с него глаз и пристально смотрел ему в лицо. Постепенно губы его расплывались в хитрой улыбке.

ГЛАВА III

ВСТРЕЧА

— Гарви Бартли?! — изумленно воскликнул юноша, позабыв об опасности быть узнанным.

Это и в самом деле был наш знакомый — капитан полиции из Лондона.

— Ага, я вижу, вы узнали меня, — улыбаясь, ответил вошедший. — Что ж, тем лучше; значит, я действительно не ошибся в своем предположении.

Удивленный, растерянный и испуганный Джон молча смотрел на него.

— Ну, что же вы молчите? — спросил, снисходительно поглядывая на него и скрестив на груди руки, вошедший. — Как вы думаете: что делают, когда встречают старых друзей? Вы не помните? Позвольте же напомнить вам. Во-первых, здравствуйте. — Он отвесил театральный поклон.

— Что вам нужно? — Изумление, страх, ужас, ненависть сменялись своим чередом на лице Фэрграуна.

— Если не ошибаюсь, вы — Джон Фэрграун? — продолжал Гарви насмешливо.

— Да, — таким же тоном ответил Джон. — И, если слух и зрение не изменяют мне, я говорю с любителем соблазнять чужих жен, полицейским… бывшим полицейским Гарви Бартли?

— Таково было мое имя, покуда новая судьба и новая работа не отняли его у меня.

Несколько секунд длилось молчание. Желая как можно скорее избавиться от охватившего его замешательства, Фэрграун снова уселся в кресло и повернулся к полицейскому.

— Что вам здесь нужно? — повторил он свой вопрос.

— Просто, увидев старого друга, мне захотелось поговорить наедине, вспомнить прошлое, помечтать о будущем, поплакать вместе… — усевшись рядом, ответил Гарви.

— Как вы смеете? — глухо проговорил Джон, и глаза его вновь наполнились слезами. — Как вы смеете? Это жестоко…

— Ну, отчего же? Поверьте: я, в отличие от вас, проявляю огромное сочувствие к вам и, по-прежнему, симпатию…

— Мне не нужна симпатия, прошу вас, покиньте эту комнату, мне нужно побыть одному, — отвечал юноша.

— Ну, полно! Перестаньте же ломать комедию! Вы прекрасно играете свою роль там, перед хозяином, но поверьте, зачем же нужен грим за кулисами? Мы здесь одни, больше вас никто не увидит, поэтому вы можете спокойно снять ваши ложные одежды — они, мне кажется, вас немного стесняют… — Он протянул было руку к светлым волосам юноши, но тот отшатнулся от него.

— Не смейте! — воскликнул он. — Уходите!

— Что такое? — удивился тот. — Ну, знаете ли! Так-то вы гостеприимны! Впрочем, я уже имел возможность убедиться в вашей жестокости…

— Вот именно, господин полицейский. Наверняка вы не забыли самое прелестное место для таких любителей наслаждений, где вы провели несколько дней?

Полицейский нахмурился.

— Но заметьте, милочка, ведь и вам тоже есть что вспомнить, — ответил он. — Как жаль, что вас обманул этот… Крашнер, кажется? У вас ведь из-за него были, насколько я помню, большие неприятности?

— Откуда вам известно? — воскликнул юноша.

— Откуда? — захохотал полицейский. — Ну, мне ли не знать! Мы ведь вместе с ним писали то письмо!..

Юноша побледнел: эти слова кое-что разъяснили ему.

— Значит, это вы? Значит, это вы? — задыхаясь от гнева и слез, воскликнул он и, едва успел полицейский опомниться, со всего размаху влепил Гарви звучную пощечину.

Бартли встал.

— Ну что же, дорогая, за эту шутку мы еще успеем расплатиться, — гневно прорычал он. — Как раз это и привело меня сюда. Как видишь, мы снова встретились. Я знал, что ты не уйдешь от меня, я знал, что фортуна на моей стороне. Я был прав, красавица. И сейчас я хочу напомнить тебе о кое-каких твоих проделках и потребовать платы за них. О, лучшего места не сыскать, — насмешливо продолжил он, — вряд ли Король придет сюда — ведь ты в таком горе…

Он подошел к юноше. Тот оттолкнул его и отступил.

— Если вы прикоснетесь ко мне, я позову на помощь, — проговорил он, стараясь подавить страх.

— Это тебе не поможет, — засмеялся бывший полицейский. — Не устраивайте скандала, моя дорогая, иначе вас могут разоблачить. Я хочу тебя, и я тебя получу. Я давненько намекал тебе на это, и ты вызвалась было мне помочь, да, видно, струсила, испугалась. Но зато теперь тебе нечего бояться. Ты будешь моей; хоть на час, но будешь! Я уже давно решил это, и судьба, как видно, пошла мне навстречу. Всего лишь часик, милашка, а потом можешь дальше продолжать выдавать себя за мальчишку.

Он снял с себя широкий пояс (который Джон успел заметить у многих людей, живущих в этом замке) и вместе с пистолетом, что находился в кобуре, положил его на столик. Затем почти вплотную подошел к Джону. Тому некуда было отступать — он стоял у стены.

— Послушай, недотрога! Я не требую от тебя слишком многого, я лишь прошу немного ласки в оплату за то, что ты мне сделала. Иначе я кое-что расскажу хозяину замка.

И не успел Фэрграун сделать какое-либо движение, чтобы защититься, как он грубо рванул его к себе. Однако ловкому юноше удалось ускользнуть от полицейского; в ту же секунду он был у стола и держал в руке пистолет, направляя дуло на Гарви. Тот отступил, очевидно, испугавшись, но затем его лицо приняло прежнее насмешливое выражение.

— Ну, перестань же дурачиться! — засмеялся он. — Ведь ты не умеешь стрелять…

— Ах, у вас еще не было возможности убедиться в этом? — отвечал юноша, взводя курок.

— Ну-ну! Ведь он не заряжен. Неужели ты думаешь, что я допустил такую оплошность, учитывая твою ловкость?

Он снова подошел к Джону. Руки у юноши задрожали. Он по-прежнему держал пистолет перед полицейским — было видно, что оружие для него служило лишь средством отпугивания, — а другой рукой отбивался, дрожа от отвращения и беспомощности в подобной ситуации. Внезапно поняв, что угрозы Джона — только для видимости, из-за страха, Бартли осмелел и, обнимая, потащил юношу к кровати, но в эту минуту произошло то, чего не ожидал ни Джон, ни Гарви.

Грянул выстрел, раздался дикий вопль полицейского. Юноша в страхе отступил, зная: выстрел произошел случайно, когда полицейский прижал его к себе. Но перед его глазами на черной куртке полицейского расплывалось яркое кровавое пятно, и по пальцам, прижатым к ране, текла кровь. Джон едва не закричал от ужаса. За дверью послышались торопливые шаги, и вскоре комната наполнилась людьми. В одну минуту из рук юноши, судорожно сжимавшего оружие, был вырван пистолет. Джон оказался связанным. Еще через некоторое время в комнату вошел хозяин замка. Ему немедленно доложили, как обстояло дело.

— Он хотел убить меня! — повторял Гарви, беспомощно опускаясь в кресло. — Он хотел убить меня, мне едва удалось отвести его руку…

Глаза хозяина сверкнули, он оглядел испуганного юношу, затем Гарви, наклонился над ним и, едва осмотрев рану, заключил:

— Перестань причитать, рана легкая, едва задело…

— Но, господин, он хотел убить меня… Еще бы немного, и он прикончил бы меня…

— Замолчи! — тихо, но властно перебил хозяин, и этот приказ подействовал лучше любого крика.

Он обернулся к юноше.

— Вот как, молодой человек? На мое гостеприимство ты отвечаешь подобными действиями? Что бы это могло означать?

— Я… Я не хотел… — пробормотал юноша, умоляюще глядя на хозяина, который не сводил с него сурового взгляда.

— Ты должен объяснить все толком. За что ты поднял руку на одного из моих людей? Отвечай же!

— Он… Он пришел сюда… я хотел… я думал… — Джон замолчал, едва сдерживая дрожь.

— Послушай, малый, или ты немедленно объяснишь свое поведение, или тебя вздернут на первом же дереве.

— Господин, это он… — начал было полицейский, но “господин”, обернувшись к нему, бросил на него такой взгляд, что говоривший тут же замолчал.

— Что ты делал в этой комнате? — спросил он у Гарви.

— Я пришел сюда, потому что меня позвали. Этот мальчишка просил меня помочь ему открыть окно. Когда я вошел и повернулся к нему спиной, он выхватил у меня пистолет и выстрелил. Мне удалось отскочить, и поэтому я чудом остался жив.

— Ну, так что же ты скажешь в свое оправдание? — спросил хозяин испуганного Джона.

— Поверьте, я… это неправда! Это неправда… — повторял тот, дрожа от страха.

Этим и ограничился запас его слов. Несколько секунд все сохраняли полное молчание, так как хозяин обдумывал сложившуюся ситуацию; затем он обернулся к одному из окружавших его людей и распорядился:

— Отведите его пока в старую комнату и заприте там. Я подумаю, что делать с ним.

— Но это неправда! — закричал отчаянно юноша вслед уходившему хозяину. — Вы не имеете права, вы…

Его втолкнули в какое-то помещение. Невозможно было разобрать, комната ли была это, подвал ли, хижина ли бедняка. Руки Джона были связаны. Он уселся на какую-то старую тряпку, расстеленную на полу, и долго не мог прийти в себя от пережитого волнения и страха. Столько несчастий, внезапно свалившихся на его плечи, ему было трудно вынести, и довольно долго тело его сотрясалось от рыданий. Он и не подозревал, что под дверью стоит один из разбойников и внимательно вслушивается во все звуки, раздающиеся из-за двери.

ГЛАВА IV

РЕГИНА. РАЗОБЛАЧЕНИЕ ДЖОНА ФЭРГРАУНА

В тот вечер хозяин — с этого момента мы станем называть его Королем Джоудом — вызвал к себе Джона. Одного взгляда было достаточно, чтобы понять, насколько угнетенным было его состояние.

— До сегодняшнего дня я считал тебя безобидным, однако твое поведение изменило мое мнение о тебе. Твои действия я не могу назвать иначе, как покушением на одного из моих людей.

Сломленный горем и угнетенный страхом, юноша молчал.

— Молчание, как известно, — знак согласия, — продолжал Король. — Я велел сохранить тебе жизнь, хотя многие из моих друзей порывались тебя прикончить на месте. Тебе дали здесь приют, твоей погибшей сестре оказали необходимую помощь, тебе позволили остаться здесь на время, пока твоя сестра была больна; тебе доверяли, в конце концов. Однако ты повел себя более чем дерзко и, несомненно, заслуживаешь наказания. Я не собираюсь отдавать тебя в руки полиции, я учиню свое наказание, именно такое, какого заслуживаешь ты. У меня свои законы, все чтут и свято исполняют их. По результатам следствия, которое провожу я, я сужу, освободить виновного или убить его; ты поступил более чем бессовестно, тебя также не минует это.

— Но я не виноват… — пробормотал юноша.

— Послушай, мой мальчик, ты забываешь, где находишься, — сурово перебил Король. — Я еще не давал тебе слова… Однако сейчас ты можешь и даже должен объяснить мне свою вину. Я слушаю тебя.

— Я не виноват, — только и сказал юноша.

— И это все, что ты можешь сказать в свое оправдание? — усмехнулся Король Джоуд. — Великолепное признание! Что же ты хочешь после этого — что я должен с тобой делать?

— Отпустите меня, — прошептал Джон.

— Отпустить? — засмеялся Король. — Нет, мой милый, сначала я должен тебя наказать, а уж потом…

— Что вы сделаете со мной? — испуганно взглянув на него, спросил Фэрграун.

— Об этом мне нужно подумать и посоветоваться с моими помощниками. Не беспокойся, Фэрграун, без тебя наш приговор не обойдется.

— Но вы не имеете права, — слабо попробовал возразить Джон и тут же замолк, испуганно оглядываясь на окружавших их вооруженных людей.

— Отчего ты так решил? — спросил Король. — Ведь я объяснил тебе, что здесь только мои законы, и их чтут куда больше, чем законы правительства. Здесь Я главный, понимаешь?

— Но я не виноват… Я могу рассказать об этом… вы не имеете права… — пробормотал Джон, совершенно потеряв всякую надежду.

— Вот как, мой мальчик? — усмехнулся Король. — Ты даже смеешь мне угрожать! Мне — в моем замке? Клянусь богом, это слишком смело. А впрочем, ты можешь попытаться донести на меня… если только останешься жив.

— Вы убьете меня? — тихо спросил Джон.

— Не знаю, малыш. Я подумаю, что сделать с тобой. Но сразу скажу, что и это вполне возможно.

— Вы убьете меня? — с ужасом и удивлением воскликнул Джон.

— Чему же ты удивляешься? Разве в этом есть что-то необычное? — в свою очередь удивился Король.

— Но вы не посмеете!.. Вы не посмеете… Вы не имеете права… — снова заговорил испуганный Фэрграун.

— Послушай, мне скоро надоест эта фраза. Я имею право на все, никто не смеет мне запрещать.

— Но ведь вы только хозяин замка, хозяин этого замка и распоряжаетесь только этой территорией, — запальчиво воскликнул Джон.

— Ты слишком дерзок, мой мальчик, — ответил спокойно Король, делая знак остановиться своим ринувшимся было на Джона помощникам. — Если я хочу, я могу распоряжаться кем и чем угодно. Это моя воля. Я хозяин этого замка, но я могу стать хозяином любого дома и дворца.

Юноша скептически улыбнулся, но ничего не ответил.

— Известно ли тебе, кто я? — сурово глядя на него, спросил Король, очевидно, рассерженный новой дерзостью молодого человека.

— Вы — хозяин этого замка, насколько я понимаю, и вы очень богаты, но это…

— Известно ли тебе мое имя? — грозно перебил его хозяин.

— Нет, сударь.

— Так вот, для того, чтобы ты немного подумал о своих словах, я назову тебе свое имя и название места, в котором ты находишься. Мое имя, малыш, — Король Джоуд. О том, что мой замок называется Хоритебл, ты знаешь. Добавлю только: второе название, которое мне больше нравится, — замок Любви.

Эти слова подействовали, как удар грома. Бедный Джон вздрогнул и поднял на “господина” взгляд, полный ужаса. Несколько секунд он, не отрываясь, смотрел на того, кто называл себя Королем Джоудом. (Тот, в свою очередь, тоже не сводил с него глаз.)

— Это… вы?.. — еле выдавил юноша. — Гарви тоже упоминал замок Любви…

— Ты никак испуган? — насмешливо проговорил Король. — Чего же ты боишься? Ведь ты совсем недавно грозил пожаловаться на меня властям…

Страшный рев, похожий на рычание разъяренного дикого зверя, не дал ему договорить. Король, мгновенно позабыв о Джоне, вскочил. Он был явно встревожен и не пытался скрыть это.

— Что произошло? — спросил он, нахмурившись, глядя на своего помощника, которого (возможно, читатель помнит) называл странным именем — Кино.

— Там…

Остальной ответ заглушило рычание, от которого Кино вздрогнул, оборачиваясь назад, а Джон затрясся и съежился, как лист.

— Регина, — проговорил, наконец, помощник, озабоченно глядя то на дверь, то на своего господина.

— Что с нею? — поспешно спросил Король, быстрым шагом направляясь к двери.

Кино опять ответил, но его слова заглушил неописуемый шум.

— Отведите на место, — на ходу бросил Король, махнув рукой в сторону Джона. — Сегодня мы еще подумаем, что с ним делать. — Последние слова он произнес уже в двери и через мгновение стал поспешно спускаться по лестнице.

Юношу грубо встряхнули, подняли и поволокли обратно в знакомую комнату. Однако в этот раз — он успел заметить — стража, явно озабоченная странными событиями, слишком спешила, и кто-то забыл повернуть ключ в замке его двери. Так пленник остался, со связанными руками, в комнате с незапертой дверью.

За окном быстро сгустились сумерки. Ночь настала безлунная. Звезды, которые одна за другой появлялись на небе, вскоре исчезли за облаками; ночное небо сделалось угрюмым, мрачным.

Пленник сидел в пустой грязной комнатке-сараюшке, всеми забытый, до смерти перепуганный не только словами хозяина замка, но и странным рычанием, которое донеслось до него еще несколько раз. И то и другое ошеломило его. Что говорить: имя, названное “господином”, везде воспринималось примерно одинаково. Хотя Джон долго не мог поверить в правдивость его слов, однако припомнил все, что знал о замке Любви. А надо сказать, кое-что он знал, хотя и не мог вспомнить, где услышал, — где-то в гостинице или еще в пути к ней. Еще бы не знать знаменитого разбойника!

Вы теперь знаете, кто дал приют Джону и его раненой сестре. Вот кто помог им в пути! И вот кто обвинил Джона Фэрграуна в покушении на одного из разбойников, вот кто должен был теперь наказать его. Одна уж мысль о том, что наказание он должен понести в замке Любви и что наказание это придумает для него сам Король Джоуд, приводило юношу в трепет. Он с тоской и ужасом вспоминал, как непочтительно разговаривал с королем разбойников, как дерзок был с ним. От этого становилось еще страшнее. Он, сжавшись в комок, дрожал в ожидании своей последней минуты.

Давно смолк шум в глубине замка; страшное рычание больше не повторялось. Вскоре наступила тишина. Но теперь Джон мало обращал внимания на окружавшие его звуки: он думал о том, что вскоре ему предстоит проститься с небом, с землей, светом, со своей жизнью, которая только начиналась. Ему было всего двадцать лет.

За спиной что-то скрипнуло. Юноша вздрогнул и обернулся, сколько позволяли веревки. Он ожидал увидеть палачей, готовых привести приговор в исполнение. Но не увидел никого. И ничего. Кроме приоткрытой двери. Это еще больше испугало его. Но тут он вспомнил: его забыли запереть. Сначала это воспоминание не произвело на него никакого действия. Но вдруг ему в голову пришла еще одна мысль. Сознание пробудилось, начало строить храмы надежды — надежды на спасение. И, после недолгих раздумий, он решил этой мыслью воспользоваться.

Джон еще раз огляделся по сторонам. Вокруг были только голые стены, но у подоконника он заметил нечто. Какой-то крюк. Примечательного в нем было мало: лишь то, что он оказался острым. Но Джону и этого оказалось достаточно. Еще секунда — и юноша на коленях подобрался к окну. Теперь надо дотянуться и перерезать веревки. Это оказалось чертовски трудно и больно. Джон едва не до крови кусал губы. В конце концов узлы ослабли. Или только показалось? Он напрягся — и разнял руки. На запястьях остался след, но не очень заметный — разбойники то ли слишком торопились, то ли просто пожалели слабого юношу… одним словом, они связали его не очень крепко. Он потер кисти рук. Поднялся. Осторожно подошел к двери. Прислушался. Выглянул за порог. О, счастье: никого. Стражи нет. Он беспрепятственно миновал первый коридор и лестницу…

Несмотря на поздний час, в замке не все спали. Не все свечи и факелы были погашены. Это в одинаковой мере и радовало, и настораживало юношу. Тем не менее он, не останавливаясь, продвигался дальше… Читатель, разумеется, давно понял, что замыслил молодой Джон Фэрграун. Совершенно верно. Он задумал бежать. И немедленно. Только так он мог спастись от того, что ему предстояло на следующий день, — от верной гибели.

Охваченный ужасом, он тщетно искал выход. Но все галереи, в которые он сворачивал, все коридоры, куда он, охваченный страхом, вступал, стараясь заглушить шум собственных шагов, — вели или в темноту, или в какую-нибудь комнату, за дверями которой раздавались смех и разговоры.

Пальметты… колонны… огромные, погруженные во мрак лестницы… темные переходы… каменные плиты пола… галереи… карнизы… зеркала… мрачные портреты… Джон, почти потеряв надежду на успех в поисках выхода или старой комнаты, из которой он сбежал, — бродил по замку, словно по огромному лабиринту, лишенному другого выхода, кроме того, который был и входом.

В последней надежде найти его он спустился вниз и вышел в какой-то зал, очень напоминающий внутренний дворик, лишенный крыши.

Здесь он остановился и растерянно огляделся. Страх холодной змеей заползал в его душу. Теперь он окончательно потерял надежду на спасение. Здесь было тихо, как в гробу; казалось, звуки из замка не могли проникнуть в это странное место.

Рядом с собой он почувствовал чье-то дыхание. Он не мог сказать, действительно ли это было дыхание; но всем своим существом он ощущал чье-то присутствие здесь, недалеко. Неописуемый ужас охватил его, и он испуганно огляделся. Слева от него была какая-то дверь, массивная, напоминавшая скорее ворота из узорчатого чугуна. Узоры были мелкие, но красивые; в прорезанные отверстия между чугунными цветами виднелась темнота, царившая там, за дверью.

Дверь была закрыта на небольшой засов с замком, но в замке торчал ключ, очевидно, позабытый здесь кем-то. Юноша дрожащей рукой повернул ключ, открыл дверь, юркнул в помещение. Затворив дверь, спрятался, прислонившись к каменной стене.

В эти минуты он действительно явственно слышал чье-то прерывистое дыхание и тщетно ждал, когда раздадутся удаляющиеся шаги. Но шагов не было слышно, а дыхание становилось все громче и чаще.

Сердце его бешено колотилось, но он все еще не мог понять: дыхание, которое так напугало его, раздавалось из той самой комнаты, в которую он вошел. Решив, что, стоя у двери, он только напрасно теряет время, юноша направился вперед, пытаясь хоть что-то разглядеть в темноте и опираясь рукой о стену.

Луна величаво выплывала из-за рассеявшихся понемногу туч. Вскоре ее свет посеребрил крыши высокого замка, проникая во все окна и закоулки. Юноша не очень обрадовался ей: яркий свет луны мог его выдать.

Джон огляделся, ища еще какую-нибудь дверь, которая бы наконец вывела его из злополучного замка Хоритебл. Ему показалось, что в противоположной стороне видна дверь, и он направился туда, но… что-то заставило его остановиться. Он почти знал, что это, и каждый нерв его затрепетал, когда он услышал — а после, обернувшись, и увидел — предмет своего страха. Юноша обомлел и выронил ключ, успев только прислониться к стене и прижать руку к сердцу.

Молодой человек при свете восходящей луны отчетливо видел перед собой резко очерченную, черную, неподвижную как статуя фигуру.

Постепенно разговоры в гостиной, где собралось небольшое общество во главе с Королем, смолкли. На смену им пришли легкий звон бокалов и постукивание вилок о тарелки. На столе стояло несколько свечей в дорогих подсвечниках, и они отбрасывали дрожащий свет на хрусталь бокалов. Наступило несколько минут покоя, затем в тишине ночи раздался трепещущий звук — словно хищник гневно и недоуменно в своем потревоженном одиночестве издавал глухое рычание.

— Что такое?! — с беспокойством и некоторым раздражением воскликнул Король. — Что с ней произошло?

— Быть может, обойдется, — пожал плечами помощник.

Но в ту же минуту раздался неописуемый шум; снова его прервало рычание. И, заглушая всю эту бурю звуков, вызвавшую недоумение у разбойников, тишину замка прорезал отчаянный крик человека, описать который не может перо. Король вскочил, побледнев.

— Это опять Регина! — пробормотал он, бросаясь вон из комнаты.

Его помощники и “товарищи по профессии” бросились за ним.

… Картина, представшая перед их глазами, была ужасной.

Джоуд хотел было уже захлопнуть отворившуюся чугунную дверь, чтобы не дать кому-то возможность вырваться из просторной клетки, когда из темноты в нескольких шагах от него раздался крик ужаса и страха. Все прибывшие замерли.

— Помогите! Помогите! — кричал из глубины тонкий перепуганный голос.

— Там кто-то есть, — воскликнул со страхом помощник Короля.

Джоуд не ответил ему и, выхватив из его рук факел, поднес его к отверстиям сквозных чугунных узоров.

— Помогите! — в последний раз прозвучал крик и замер.

В комнате послышалось движение, и к двери выскочила из темноты крупная черная пантера. Она остановилась перед дверью и, словно не обращая внимания на окружающих клетку людей, принялась лениво щупать лапой что-то белое, лежавшее на полу. Все оцепенели. В контурах белого угадывались очертания человеческого тела.

— Регина! — крикнул Король, и в тот же миг раздался выстрел.

Это заставило пантеру отпрянуть; она беспокойно повернула голову и, вновь заметив яркий свет факела прямо перед ее раскрытой пастью, легко и грациозно отскочила в сторону.

Это было невероятно, но вскоре Королю удалось усмирить пантеру, и она, словно котенок, улеглась в углу, лишь изредка сверкая в темноте своими зелеными глазами. Пока Король успокаивал дикую кошку, его два помощника подняли раненого и перенесли в более безопасное место. С помощью факела Джоуд отыскал на полу оброненный ключ, поднял его, запер дверь; приняв меры предосторожности, он направился к пострадавшему.

— Это наш пленник! — воскликнул было один из разбойников, взглянув на его окровавленную одежду. Но его глаза расширились от ужаса и изумления, когда свет факела упал на лицо. Черные длинные локоны прилипли к одной из кровавых полос — следов легкого прикосновения когтей хищника. Это была женщина!

— Так я и думал, — прошептал Король, не отрывая от нее взгляда.

— Господин, это невероятно, — прошептал помощник, удивленно переводя взгляд то на своего хозяина, то на раненую.

— Я хотел заставить ее открыться, но даже не подозревал, что все может произойти так ужасно, — продолжал Король, не обращая внимания на слова помощника. Затем снова опомнился и обернулся к окружавшим его разбойникам. — Кино, — сказал он помощнику, — ее нужно перенести в комнату. В чистую. Но только осторожно. Сделайте это так, чтобы она ничего не чувствовала. Ланс, немедленно буди Джеймса. Бедняжка, как она только оказалась здесь?.. Еще немного, и мы подоспели бы… слишком поздно. На ее счастье Регина была сыта и решила только поиграть и немного отомстить нарушителю ее покоя.

Раненая долго не приходила в себя; наконец, она открыла глаза и бросила растерянный взгляд на своего спасителя — она, конечно, не узнала его. Затем она принялась бормотать какие-то бессвязные слова. Когда доктор Короля — Джеймс — велел уложить ее на кровать, она, потревоженная движением, снова потеряла сознание. Ей перевязали раны, наложив сперва какую-то мазь, которая принесла пострадавшей немедленное облегчение. Она попросила пить, сделала несколько глотков и вскоре глубоко уснула. Итак, Джон Фэрграун был разоблачен.

ГЛАВА V

МАРГАРЕТ

… Когда раненая открыла глаза, было совсем светло. Яркое солнце заливало желтым светом всю чистую, роскошно обставленную комнату. Она лежала на большой кровати с откинутым розовым пологом; белые тонкие простыни были обшиты дорогим кружевом. Однако раненая обратила на это мало внимания. В тот момент, когда она открыла глаза, с ее губ сорвался стон — она пришла в себя от сильной боли.

Она вспомнила смутные образы, чьи-то озабоченные лица, прикосновение чьей-то теплой ласковой и вместе с тем сильной руки к своему горячему лбу. Однако вместе с этими светлыми образами ей вспоминались и мрачные события — яркий свет огня, ужасная боль, страх, крики посреди зловещей темноты, ужасное дыхание рядом с собой.

Ей казалось, что слишком отчетливо она помнит среди общего хаоса чье-то склоненное над ней лицо: очень часто она видела его перед собой. Это был один из светлых образов, и ей в то же время казалось, что она видела его раньше. Видела, но не узнавала. Сейчас она впервые очнулась; она и раньше приходила в себя, слышала вокруг чьи-то голоса, различала лица, но рассудок ее словно не осознавал всего происходящего вокруг, и притом она обретала сознание совсем ненадолго, мучительная боль снова повергала ее в продолжительный обморок, — но сейчас она словно впервые обрела сознание, могла чувствовать, ощущать, думать.

В первую же минуту она ощутила голод; затем принялась соображать, где она. Комната, в которой она находилась, была удобной и даже роскошной, одежда на ней оказалась чистой — разумеется, вовремя смененной. На столе были видны приготовления к завтраку, — следовательно, она попала в гостеприимный дом. Но к кому? И кто ее хозяин или хозяйка?.. Вскоре послышался звук приближающихся шагов.

Раненая подняла голову с подушки, желая поскорей увидеть перед собой лицо, которое отчетливей всех запомнилось ей и которое в ее больном сознании было ей привлекательно более других. Но, к своему удивлению и даже разочарованию, она увидела, что дверь отворилась и в комнату вошла незнакомая женщина. Она была одета опрятно, чисто, со вкусом, хотя с первого взгляда было понятно, что это всего лишь служанка. Очевидно, сиделка.

Она, увидев, что ее больная пришла в себя и даже попробовала подняться, сначала испугалась, а потом широко улыбнулась и уселась рядом с ней, ласково глядя на нее:

— Добрый день, мадемуазель! Как я рада, что вы пришли в себя!

— Мадемуазель? — переспросила больная, словно испугавшись этих слов. — Почему же мадемуазель? — И она поспешно схватилась рукой за ворот своей чистой ночной рубашки. Широкие кружева на рукавах и красивая тесьма на воротнике говорили, что этот наряд — женский. Она испуганно посмотрела на свою сиделку.

— Как это произошло? — спросила она.

— Что, мисс?

— Со мной что-то случилось? — продолжала она. — Отчего мне так больно?

— Вы больны, — в свою очередь, испуганно и озабоченно ответила служанка. — Но это ничего, ведь все уже позади. Теперь вам, наверное, легче, и скоро вы окончательно выздоровеете.

— Разве я давно больна?

— Да, мисс, уже почти неделя.

— Неделя?! — только и воскликнула раненая.

Она обвела комнату рассеянным взглядом, стараясь собраться с мыслями.

— А как тебя зовут? — спросила она служанку.

— Салли, мисс.

— А кто твоя хозяйка?

— У меня нет хозяйки, мисс…

— Как?

— Хозяин, — поправилась она. — Хозяин этого замка.

— Замка, — воскликнула больная; эти слова вызвали у нее тревожные воспоминания. — Кто же хозяин этого замка?

— Ко… Я не знаю, как вам сказать, мисс.

— Как ты называешь его? — удивленно спросила раненая.

— Все называют его господином. Его имя — мистер Джоуд Грэйн. Но все называют его Король Джоуд.

— Этот разбойник? — спросила девушка. — Значит, я в его замке? Но как я здесь оказалась?! Постой, я, кажется, припоминаю… Ах, он хотел убить меня… Да, и когда я сбежала… этот леопард!.. Боже, и я еще осталась жива…

— Какой леопард, мисс?

— Там, в клетке… — прошептала, задыхаясь, раненая.

— Нет, мисс, это не леопард… Это была пантера.

— Они хотели убить меня, — прошептала больная, испуганно глядя на сиделку. — Салли, почему они не убили меня сразу?

— Кто, мисс? — удивилась служанка.

Но та не отвечала; она закрыла глаза и принялась вспоминать все, что произошло с ней. Служанка несколько минут удивленно смотрела на нее, а затем решилась снова заговорить с ней.

— Мисс, — позвала она отвернувшуюся к стене девушку. — Мисс, как вы себя чувствуете?

— Салли, что они говорили обо мне? Ты ничего не слышала? Они говорили, что они хотят сделать со мной?

— Кто, мисс?

— Король… Они ведь хотят убить меня?

— Что вы, мисс! — воскликнула служанка. — Напротив, он желает, чтобы вы поскорей выздоровели. Он каждый день — вечером и утром — приходит, чтобы узнать, как вы себя чувствуете.

— А кто еще приходил сюда? — спросила растерянно больная, невольно вспоминая запомнившиеся ей черты лица.

— Еще? — переспросила служанка. — Никого не было, кроме доктора. Господин, доктор и я.

Больная еще хотела что-то спросить, но в эту минуту дверь отворилась, и в комнату вошел еще один человек. Девушка не могла его видеть, но когда он склонился над ней, она тотчас же узнала его. Перед ней стояло ее ночное видение: то же мужественное и печальное лицо, черные волосы и блестящие выразительные серые глаза под густыми сдвинутыми бровями. Когда он увидел, что больная, не отрываясь, смотрит на него, суровая складка на его лбу разгладилась; он сел рядом с ней в кресло.

— Салли, как она себя чувствует? — спросил он сиделку, видя, что девушка молчит.

— Она уже говорила со мной, ей лучше, — отвечала она.

— Мадемуазель, — обратился вошедший к больной.

Она широко раскрыла глаза, по ее щекам разлился румянец.

— Это вы? — прошептала она. — Кто вы?..

— Мне кажется, мы уже знакомы с вами, — ответил он. — Точнее, вам известно мое имя, а мне… мне известно только имя, которым вы назвали себя, выдавая за мужчину.

Девушка вздрогнула.

— Вы — Король? — спросила она, испуганно глядя на него. Ее восхитительное видение не совпадало с мрачной действительностью — с тем, что она знала об этом человеке.

— Да, но почему вы так испугались?

В эту минуту девушка вспомнила все, что произошло с ней совсем недавно.

— Может, это и было вашим испытанием? — спросила она высокомерно, прерывающимся голосом, когда первая минута отчаяния прошла.

— Нет, мисс, но что-то заставило вас направиться в клетку, прямо в пасть к Регине. Я не могу дать вам этих объяснений, думаю, вам лучше знать о ваших желаниях… Однако позвольте задать вам вопрос: отчего вы не сказали о том… о вашем настоящем происхождении?

— Разве я обязана вам говорить то, что хотела бы скрыть? — спросила она почти гневно. — Вы напугали меня своим обещанием наказать, и только благодаря этому я заблудилась в вашем замке и… и…

Ее речь прервалась, она заплакала, сама не зная от чего — то ли от обиды, то ли от страшных воспоминаний, то ли от скорого и неожиданного разоблачения, то ли от страха перед этим мужчиной.

— Ну, что же вы молчите?! — воскликнула она наконец.

— Убейте меня, ведь я наговорила вам столько всего, убейте, ведь вы обещали!

— Я обещал вам убить вас? — переспросил Король.

— Вы так сказали: если я буду продолжать вам говорить то же самое, вы убьете меня. Так что ж, я мало сказала? — воскликнула женщина, вытирая слезы. — Я мало наговорила вам дерзостей, за которые нужно наказывать человека?

Теперь она ясно понимала, отчего эти слезы: причина — ее разочарование в мечтах, в том образе, что так восхитил ее во время болезни. Она видела перед собой это прекрасное лицо, но она так же ясно сознавала, кто этот человек — разбойник, убийца множества людей, тиран, который сейчас держит в руках ее жизнь.

Король с удивлением и даже с некоторым состраданием смотрел на нее. Она была похожа на испуганного ребенка, которому не у кого искать помощи и защиты и который с мольбой смотрит на предмет своего страха, словно призывая его к милосердию и жалости.

Джоуд вовсе не хотел сейчас производить на эту прекрасную женщину впечатление жестокого тирана, но его слава заставляла людей делать чересчур поспешные выводы.

— Но я не знал, что под маской юноши скрывается очаровательная женщина. Вам следовало бы только сказать, и ваше положение в моем замке мгновенно изменилось бы.

Она недоверчиво посмотрела на него. Но в его глазах не было и тени обмана.

— Какое бы я заняла положение тогда? — усмехнувшись, спросила она.

— Вас ничто не заставляло бы бежать тайно из замка, и обращались бы с вами лучше…

— Но я… — Она замолчала, не зная, что ответить, и совершенно растерялась. Такое обращение она редко где встречала: чтобы мужчина говорил с ней спокойно и прямо, без существенных намеков на ее красоту и без сладострастных взглядов. (Правда, и в глазах Короля она заметила какой-то тайный огонек, но это был не тот жадный взгляд, который ей приходилось встречать там, где она находилась в обществе мужчин.) А он молча сидел перед ней и не сводил с нее глаз.

— Но эта пантера… эта пантера, откуда она взялась здесь? — с испугом спросила она Короля, вспоминая весь ужас той ночи.

— Регина… — пробормотал Король. — Это моя пантера… Если вы хотите, я объясню вам позже. Я вижу, беседа сильно утомляет вас. Но позвольте один вопрос… если вы не предпочитаете оставаться инкогнито, назовите имя моей гостьи.

— Вашей гостьи? — удивленно взглянув на него, переспросила Лолиана.

— Я имею в виду вас.

— Но разве я уже не ваша пленница, а ваша гостья?

— Все женщины этого замка — гостьи, — ответил Король.

— А их так много? — спросила она, пораженная таким ответом.

— Извините, я неправильно выразился. Я хотел сказать, что каждая женщина, которая по той или иной причине попадает в этот замок, — гостья.

— И вы — хозяин этого замка, — заключила девушка.

— Совершенно верно, сударыня.

— Но ведь вы разбойник… — невольно вырвалось у нее совсем тихо. Но все же Король услышал это восклицание.

— Быть может; но не подумайте, что я так жесток, как обо мне говорят. У меня есть свои правила, которых я строго придерживаюсь, но они не всем известны. Именно поэтому люди многое говорят обо мне. Так вы предпочитаете оставаться инкогнито? — повторил он вопрос.

— Теперь это ни к чему, — вздохнула она. — Мое имя Маргарет Бертон. Я прошу вас не спрашивать, отчего мне пришлось скрывать свое собственное имя…

— Что вы, Маргарет, меня это вовсе не интересует. Как вам будет угодно. Просто мне необходимо как-то обращаться к вам.

Вошла служанка Салли, которую на время своего разговора с Маргарет (будем и мы называть ее этим именем) отпустил Король. Поклонилась, заменив тем извинение, и что-то тихо сказала Джоуду. Тот вновь нахмурился. Встал.

— Я думаю, вы простите меня, если я сейчас оставлю вас. Мне необходимо уйти, — сказал он своей больной гостье. — Я оставляю вас поправляться, поэтому пока — до свидания. Я скоро опять навещу вас, если вы не против, и прослежу, чтобы за вами был хороший уход. Прощайте, Маргарет.

Он направился к двери и уже открыл ее, собираясь покинуть эту тихую маленькую комнату, но его остановил голос Маргарет.

— Король… — тихо, но все же отчетливо позвала гостья.

Он повернулся и остановился у двери, держась рукой за кольцо. Она, как видно, смутилась:

— Король, я хотела сказать вам… Вы спасли мне жизнь… тогда… в той клетке… я не знаю, как отблагодарить вас… — Она с волнением перебирала рюши своей ночной кофты.

— Вам не за что благодарить меня, сударыня. Я только выполнил свой долг — ведь я в какой-то мере был виновником всей этой трагедии. К тому же, спасая вас, я не подвергался большой опасности.

— Не подвергались опасности? Но ведь это был хищник…

— Простите, сударыня, у меня сейчас совершенно нет времени, я должен срочно покинуть вас. Я думаю, что многое может объяснить и Салли. Задавайте ей вопросы, которые вас интересуют, она ответит вам, а то, чего она не знает, спросите после у меня. Я скоро зайду к вам еще раз. Прощайте. — И он поспешно вышел.

Маргарет вздохнула; она в какой-то мере была огорчена и даже обижена, что он ушел так быстро и даже не ответил на ее вопрос. Салли подошла к кровати.

— Не удивляйтесь, мисс, — сказала она. — Ведь Регина — его любимица.

— Кто это — Регина?

— Пантера, которая… та, с которой вы уже встречались.

— Любимица? — воскликнула пораженная Маргарет.

— Да, мисс. Он привез ее из Индии шесть лет назад, когда путешествовал по разным странам.

— Неужели никто не боится ее?

— Что вы, мисс! — служанка вздрогнула. — Ее все боятся. Все, наверное, кроме господина.

— Он ее не боится?

— Пожалуй — нет, мисс. Он часто бывает в ее клетке, свободно заходит к ней и довольно много времени проводит там. Никто, кроме него, не посмеет войти туда — она никого не подпускает к себе так близко, как господина. Он обращается с ней, как с кошкой, словно и опасности никакой нет.

— Но этого не может быть! — воскликнула Маргарет.

— Это правда, мисс. Я думаю, нашему господину известен какой-то секрет приручения хищников. Он ведь бывал во многих странах и много знает.

Маргарет расширенными от ужаса глазами смотрела на нее. Поистине, слава об этом человеке не могла умолкнуть, и это вселяло в душу людей, познакомившихся с Королем, еще больший страх.

Дверь отворилась, и в один из богато убранных залов вошла женщина в красивом, затканном белыми цветами платье, сплошь обшитом кружевами и лентами. Сама обладательница этого великолепия была тоже необыкновенно красива, но на ее смуглом лице оставила свою тень недавно перенесенная болезнь — она была очень бледна, ее нежная красота поблекла, глаза светились лихорадочным блеском.

В комнате сидел человек, так же со вкусом одетый, с красивыми благородными чертами лица. Увидев вошедшую, он встал, быстро подошел к ней и, подав руку, проводил и усадил в кресло.

— Как вы бледны, Маргарет! — с некоторой грустью сказал он. — Никогда не думал, что эта минута, которой я ждал целую неделю, причинит мне боль.

— Да, однако это оказалось настолько серьезно… Я чувствую себя чуть-чуть лучше, но все же… можно сказать, что плохо. Первый раз в жизни я встретилась с глазу на глаз с дикой пантерой. — Женщина попробовала улыбнуться.

— Маргарет, не говорите мне этого. Я понимаю, что какая-то доля моей вины во всем случившемся есть, но разве мог я заставить вас открыться? Вам стоило лишь сказать два слова, и все изменилось бы.

— Да полно! — вздохнула она. — Ваша вина лишь в том, что ваша слава слишком велика. Ваша слава так напугала меня и заставила принять такой рискованный план действий… Я хотела бежать, — усмехнулась она, — но я не знала, что это так трудно. И все же я должна быть благодарна вам — если бы не вы, меня бы не было больше в живых. Увы, мне теперь так тяжело.

— Ваша сестра… — начал было Король, но тут же замолчал.

— Моя сестра? Эмми? — спросила она. — Ах, да! Я не знаю, как это можно объяснить вам… в общем, я не могу вам всего рассказать… пока. Быть может, когда-нибудь… вы узнаете, что произошло со мной и с ней… Но… Я хотела бы кое-что спросить у вас…

— Да, сударыня.

— Вы позволите?

— Конечно.

— Но… дело в том, что это несколько нескромный вопрос, и тем не менее… — Она запнулась.

— Что ж, попробуем ответить.

— Прошу вас только: не примите меня за невоспитанную… Но я…

Король, стараясь скрыть улыбку при виде ее смущения, вопросительно смотрел на нее.

— Просто я хотела бы задать его для некоторого уточнения… вашей натуры. Мне кое-что непонятно, но что — я вам скажу позже, потому что имею на то причины. Сядьте же.

Король сел.

— Понимаете, мне многое непонятно в вашей жизни, вообще в вашем характере… Нет, не в вашей личной жизни — я о ней ничего не знаю, — но… в жизни разбойника, я имею в виду. Я говорю искренне. Когда вы в тот вечер дали нам приют и когда я еще не знала, кто вы, я приняла вас за богатого вельможу. Вы образованны… в общем, воспитаны как дворянин, но при вашей профессии, простите, это просто удивительно… Я не могу понять, как разбойник… мог получить такое образование.

— Вы упорно называете меня разбойником, — засмеялся Король. — Ну что ж, если вам так угодно, я не буду возражать. Но насколько я понял ваш вопрос, вы хотите, чтобы я рассказал вам историю своей жизни?

— Нет-нет! Если вам понадобится для этого открывать мне ваши личные тайны, я предпочитаю оставаться в неведении.

— Вовсе нет. Мне не придется открывать для этого мои тайны. К тому же, ничего таинственного в моей жизни нет. Значит, вы хотите узнать, как я докатился до такой жизни?

— Я не говорила этого, — смутилась Маргарет.

— Конечно, нет, но я понял ваш намек. Как же произошло, что я стал разбойником? Если вы не против, если вам действительно интересно, каким образом все это произошло, — я объясню вам все. Но для этого мне понадобится время, ваше терпение и, если вам это интересно, ваше внимание.

— О да, я слушаю вас.

Несколько секунд Король молча смотрел на нее своими красивыми грустными серыми глазами, затем некоторое время словно собирался с мыслями и, наконец, начал свой рассказ.

ГЛАВА VI

ИСТОРИЯ КОРОЛЯ

— Моя мать, сударыня, была одной из самых красивых женщин Испании. Не удивляйтесь, это действительно так; в моей крови есть искра испанского огня. Ей было не более пятнадцати лет, когда ее привезли сюда, в Великобританию. Совсем еще девочка. Здесь ее увидел один аристократ; она понравилась ему, и он решил сделать ее своей женой. Все было слажено честь по чести: он просил ее руки у родителей, затем у нее. Моя мать принадлежала к знатному испанскому роду, но в те годы, когда ее выдавали замуж, это был род обедневших дворян. Родители, разумеется, были согласны, ведь господин, который просил руки их дочери, был очень богат. Мать не любила его, но и особенного отвращения к его персоне не испытывала, — приняв во внимание власть над нею родителей и ее неопытность и молодость, отмстим, что она через некоторое время стала хозяйкой его дома. Но хозяйкой она была недолго. По своей натуре отец был груб и деспотичен, люди считали его просто тираном. Действительно: в злобе ему не бывало равных, если что-то раздражало его — тряслись небо и земля. Он издевался над слугами, хотя платил им по-королевски; наверное, именно потому, да еще из-за добродушия хозяйки, моей матери, они не всегда и не сразу уходили с такой службы. Несколько месяцев мать имела над отцом некоторую власть… небольшую власть, которую имеет женщина над мужчиной в первые месяцы супружеской жизни. Но после… Она стала его жертвой, он — ее палачом. Она научилась молчать, спокойно нести свою нелегкую ношу и не роптать на судьбу. Всем известно изречение, что испанцы — народ гордый. О, моя мать знала, что такое гордость… до определенного времени.

Моя старшая сестра родилась такой же прекрасной, как мать, такой же черноволосой, синеглазой, но цвет кожи ее был намного светлее материнского. А через пять лет после моего рождения отец подсчитал долги, которыми успел обзавестись за игрой в карты и за развлечениями. Когда он продал почти все фамильные драгоценности и раздал деньги всем, кому задолжал, оказалось, что у него остался лишь этот замок и совсем немного земель. Он пытался разбогатеть вновь на разведении кроликов, но это занятие его вконец разорило. Когда мы похоронили его, мне было ровно четырнадцать лет. Моя старшая сестра продавала свои вышивки, и этими деньгами мы кормились. Мы жили так несколько лет, научились ценить каждую крошку и уважать труд. Видя побои и издевательства отца над бедным людом и испытав на себе нужду, пускай и не в таком ужасном виде, что преобладает кругом, мы узнали, насколько трудно приходится тем, кто кормится своим трудом.

Неизвестно, сколько времени продолжалось бы такое житье, но однажды, когда мы с сестрой продавали в городе ее скатерти, ее заметил один пожилой господин. Его карета, я обратил внимание, следовала за нашей коляской до самого дома, а затем резко свернула обратно в сторону большой дороги и укатила дальше. Через какое-то время в нашем дворе появился какой-то незнакомый экипаж. Но когда я выглянул из окна на стук колес, я мгновенно узнал слугу того самого господина: он сидел на козлах. Господин явился к нам якобы как гость, как сосед, — его поместье, оказывается, находилось неподалеку. Он долго просидел у нас, разговаривая с матерью, но смотрел на сестру. Он не сводил с нее глаз. С тех пор он стал часто бывать у нас. Он не являлся без какого-нибудь подарка для Алисы (так звали мою сестру). Я видел: мать недовольна. Но он умел убеждать и добивался в том успехов.

Однажды он засиделся у нас допоздна. Была грозовая ночь, дорогу размыло. В общем, обстоятельства служили ему, и мать предложила ему остаться у нас в доме до утра. Не настаивала, только предложила. И он тут же спросил, где находится отведенная ему комната. Комнату ему отвели неподалеку от моей. Мать страдала бессонницей после стольких лет страданий и мук, она каждый вечер принимала снотворное. Однако в ту ночь ей было хуже обычного. Когда наш гость отправился в свою комнату, мы с матерью все еще были в гостиной: она отдавала распоряжения, я помогал убирать со стола. Наконец, она попросила меня принести из библиотеки какое-то лекарство, забытое ею там. Библиотека — сразу за моей спальней; я отправился туда, взял флакон и уже возвращался к матери, но… у дверей комнаты, в которой расположился на ночлег наш гость, я остановился. Меня удивили громкий смех и непристойные возгласы. Я подошел поближе. Прислушался. Наш гость разговаривал со своим кучером.

— Бедняжка-то бедняжка, зато какая ягодка! — говорил слуга. — И что, она согласна?

— Я даже не спрашивал! Да и не буду, — зачем? Они бедны, как трубочисты; кто они по сравнению со мной? Да, они были небедными аристократами, но — разорились, так что ей больше и нечего желать. Я бы давно уладил дело, если бы не мамаша, — она, черт возьми, собирается долго жить. Это — единственная помеха, больше мне нечего бояться. Если бы она побыстрее отдала концы, я был бы ей премного благодарен!

— Но она тоже недурна, и как раз по возрасту вам! — возразил слуга.

— Ах, ты… Да, недурна. Но стара! Что ж с того, что ей столько же, сколько и мне? Мужчина стареет намного позже, чем женщина. За кого ты меня принимаешь, если считаешь, что я могу увлечься такой старухой? Даже жена у меня молодая, ну а красотки, разумеется, должны быть просто лапочками.

— Как же вы заранее узнаете, когда мамаше придет конец?

— Вот в том-то и дело! Черт, я уж было подумал: не избавиться ли нам от нее более быстрым путем?

— Вы хотите…

— Тебе что, впервые это? — резко оборвал его гость. — Зато я побыстрее получу то, что мне нужно. А может, и вправду, а?

— Но ведь она еще неплохо выглядит…

— Трепло! Мое слово — закон. Ты обещал слушаться меня; разве мало ты согрешил? Отчего тебе вдруг стало жаль эту старуху?

— Но как именно вы хотите ее удалить?

— А помнишь ли наш первоклассный яд? Быстродействующий и неощутимый на вкус — то, что нужно в данном случае. Как-нибудь незаметно всыпать в вино, и…

— Но ведь у нее еще сын есть!

— К черту сына! Здоровый детина, шестнадцать лет уже, — пусть делает, что хочет, хоть в батраки нанимается. Мне-то какая разница, откуда он возьмет себе денег на сухари? Ну, ладно. Пошел вон. Я спать хочу.

Я бросился бежать.

Первой мыслью было: все рассказать матери. Но я побоялся причинить ей новую боль. Я решил, что сумею все уладить сам. Я отдал маме флакон с лекарством, проводил ее до спальни, пожелал спокойной ночи. Отправился в свою комнату. Долго не мог заснуть: думал, как спасти маму и Алису. Но все способы казались непригодными… Я жалел, что так и не узнал точного времени, когда негодяи намерены были совершить свое черное дело. И с тех пор я не отходил от мамы. Я сам приносил из кухни блюда и напитки для нее, сопровождал ее на прогулках. Она была удивлена, но ничего не говорила, относя это, как видно, на счет сыновней нежности.

Однажды она велела мне сопровождать Алису в город, чтобы продать новые вышитые ею скатерти. Я колебался между беспокойством за благополучие сестры и тревогой за мать. Но мама убедила меня, что моя помощь будет необходима сестре в случае опасности, ведь ей было девятнадцать лет, и она была очень красива. С болью в сердце я отправился с сестрой, — я чувствовал, что сегодня мне нельзя уходить от матери, я предчувствовал беду. Я не ошибся. Когда мы вернулись, все слуги, которых мы держали, были охвачены ужасом. Мама лежала на кровати совершенно холодная, с ввалившимися глазами и бледным лицом. Она была мертва.

Ее смерть потрясла Алису; я же проклинал себя за то, что оставил ее в этот день и не настоял на своем, чтобы остаться с ней. Не прошло и недели после гибели матери, как произошло новое несчастье, которого и следовало было ожидать. Потеряв мать, я поклялся отомстить за нее, но теперь мне необходимо было оберегать сестру. Но я был тогда еще мальчишкой, — что я мог сделать против нескольких сильных мужчин? Очень скоро я лишился сестры, ее похитил этот негодяй. Моему отчаянию не было конца. Я пробрался к похитителю, я хотел спасти ее, но было уже поздно. Комната, где она находилась, расположена очень высоко, и окна — как раз над рекой. Ночью, когда к ней пришел этот негодяй, она выбросилась из окна. Когда ее вытащили на берег, она была уже мертва. Таким образом, я остался круглым сиротой, я лишился матери и любимой сестры. Я решил тут же, немедленно, отомстить за них, я бросился ночью в его комнату с ножом в руке, намереваясь убить этого злодея, но когда я уже готов был вонзить в него лезвие, раздался крик. Я обернулся — на пороге стояла его жена. (Мне неизвестно, зачем она вошла туда, но, по-видимому, чтобы переговорить с ним о происшедшем, ведь для нее самой было новостью, что в замке находится еще одна женщина, кроме нее.) От этого крика проснулся ее муж, и едва я успел опомниться, как был схвачен его слугами. Они отобрали у меня нож и бросили меня в какое-то подземелье. Наутро ко мне пришел этот человек, разрушивший всю мою жизнь, и сказал:

— За то, что ты тайком пробрался сюда, за то, что хотел помешать мне, за то, что дерзнул поднять руку на меня и покушался на мою жизнь, тебя следует наказать. Я мог бы отдать тебя в руки закона, и тогда тебе плохо пришлось бы, малый. Дабы ты знал, что такое добрые люди, я отпущу тебя и не отдам тебя суду. Но проучить тебя необходимо: чтобы такие молокососы, как ты, не внушали себе глупых мыслей. За то, что ты, повторяю, сделал это, я прикажу тебя выпороть, как собаку, и выбросить вон.

С этими словами он ушел. Вскоре несколько дюжих молодцов схватили меня и повели во двор. Там меня привязали к столбу, разорвали на мне рубашку, и человек с плетью отсчитал на моей спине ровно пятьдесят ударов. Было положено больше, но жене этого злодея стало жаль меня, и она попросила уменьшить наказание вдвое. Затем меня облили холодной водой, привязали к моему коню и пустили его за ворота. Благородное животное привезло меня прямо к дому. Моя кормилица лечила меня, и лишь благодаря ее стараниям я остался жив. Когда я совершенно поправился и когда она разрешила мне вставать, первым моим решением было отправиться в город. Так я и сделал. Продав кое-какие вещи, я поехал в Лондон, явился в полицию и все рассказал о смерти матери и о похищении сестры. Но то, что я испытал в дальнейшем, было ужасно. Меня подняли на смех. Мне очень веско ответили, что я — неизвестно кто, полоумный мальчишка из провинции, начитавшийся романов, а тот господин — очень благородный господин, настоящий аристократ, каких теперь мало, его знает свет, а следовательно, не подлежит сомнению то, что он “никак не мог сделать ничего подобного”. Я прилагал все усилия, чтобы добиться справедливости, но добился того, что меня выгнали, пригрозив тюрьмой за клевету. Я потерял всякую надежду. Я был в отчаянии. Но затем ко мне пришло твердое решение: если полиция не желает выводить негодяя на чистую воду, я отомщу ему сам. И отомщу сполна. Решение стало моей мечтой. Я жил ею около года. И не я один. Я набрал себе товарищей: о смерти моей матери знали все в округе, все были возмущены таким злодеянием; к тому же не только моя семья потерпела из-за него. Почти год мы разрабатывали план, готовились, развивали силу и ловкость. За этот год этот злодей успел потерять жену, которая однажды не вынесла его очередной выходки. У него остался сын, мой ровесник. Но не бойтесь, сударыня, дети не виновны в поступках и грехах родителей, мы не сделали ему ничего: мы только узнали, когда его отец — мой враг, наш враг! — намерен отправиться в Лондон, и подготовились к нападению. Связанного, его привезли в его же карете сюда, в этот замок. Той же ночью свершилась месть. Его привязали к столбу, который был по такому случаю установлен во дворе. Его привязали. И я, сударыня, отсчитал ровно сто ударов плетью — ни одним больше, ни одним меньше. Он плакал, он громко стонал от боли и страха, он извивался, он горячо просил и умолял меня прекратить эту жестокую порку, но его никто не слушал. Он потерял сознание, его облили водой, как и меня в тот раз, но он не приходил в себя. Тогда его бросили в тот сарай, где однажды побывали вы. Наутро его вновь вывели во двор, там он был так же привязан к столбу, но только теперь под столбом находился помост из досок и бревен. Через несколько минут этот помост вспыхнул, а еще через некоторое время пламенем был охвачен весь столб. Только после этого я мог свободно вздохнуть, потому что я сдержал свое слово: они были отомщены.

После расследования этого дела я был схвачен полицией, я и еще несколько моих самых активных товарищей. Я был приговорен к смерти, но благодаря стараниям моего адвоката, который поверил моему рассказу, мне присудили пожизненное заключение. Мне было все равно, моя главная мечта была осуществлена. Но я был молод, и мне нужна была жизнь. Я был тогда почти такой же, как и вы, мне было ровно восемнадцать лет. Мои друзья не оставили меня в беде, они решили помочь мне бежать, разработали план побега и помогли осуществить его. Итак, я бежал. Два года я скрывался в других странах, и они не прошли даром. Там я набрал еще товарищей, которые так или иначе столкнулись с несправедливостью и жестокостью. Мои люди — те, которых вы видели, — такие же, как я. Они такие же борцы за справедливость и такие же люди, как вы и другие.

Через два года я вернулся в Великобританию и нашел, что те друзья, что оставались здесь, ничуть не изменились в своих действиях и мыслях, что они очень часто вспоминали обо мне и желали, чтобы поскорее истек мой срок. Когда я вернулся, они очень обрадовались и напомнили о нашей клятве мести. Я рассказал им о том, что встретил немало людей, вполне разделяющих наши мнения о мире. Таким образом возник наш Союз Справедливости. Мы расположились в этом замке, где все напоминает мне о моем начале и родных. Здесь мы обитаем уже несколько лет, и наши “полки” не редеют, а, наоборот, пополняются. Люди, судьба которых тяжела, приходят ко мне, и желание их вступить в наш Союз твердо.

— Чего же они хотят? — спросила Маргарет после небольшой паузы. — Кровопролития, мести, насилия?

— Нет, они хотят справедливости, и они ее находят.

— Справедливости? — воскликнула Маргарет. — Неужели справедливо то, что вы запугали меня и таким образом заставили, из страха быть убитой, бежать из вашего замка?

— Но послушайте, Маргарет, ведь я напомнил вам о наказании только потому, что вы дали мне повод. Мой подчиненный сказал мне, что вы стреляли в него, и поэтому я вынужден был принять меры. А так как вы ничего не говорили в свое оправдание, я не мог сам найти таковое…

— Но ведь доказательства налицо, а я и сейчас ничего не говорю вам в свое оправдание. Отчего вы сейчас не напоминаете мне о наказании?

— Я не спрашиваю вас, отчего произошел тот выстрел, во-первых, потому, что вы все это время были больны; во-вторых, потому, что вы женщина, и это — тоже своего рода оправдание…

— Какое? — спросила Маргарет, удивленно глядя на него.

— Вы хотите, чтобы я объяснил вам? — в свою очередь удивился Король. — Я предполагаю, что Гарви знал о вашем настоящем происхождении.

— Вы правы, — вздохнула Маргарет.

— У вас, насколько я понимаю, не было другого средства защиты…

— Мистер Джоуд, — перебила его Маргарет. — Я кое-что объясню вам, но не полностью. Остальное, я думаю, вы узнаете позже. Дело в том, что мне знаком этот человек.

— Гарви Бартли? — изумился Король. — Он знаком вам?

— Да, и достаточно хорошо, — усмехнулась госпожа Бертон. — Он, я думаю, помнит это. И, тем не менее, меня интересует вопрос: как он попал к вам? Ведь еще совсем недавно я видела его в Лондоне.

— Сейчас я объясню. Совсем недавно — около месяца назад — он, жаждущий светской справедливости и, несомненно, прослышавший обо мне, решил разоблачить и поймать меня. Бедняга, он не знал: то количество полицейских, которых он привел для борьбы со мной, — словно капля в море по сравнению с моими ребятами. Их поймали еще до того, как они достигли моего замка, и привезли ко мне. При нем убили двоих его товарищей: тех, что слишком яростно сражались против меня и погубили несколько моих человек. А после этого бедняга признался, что вовсе не по собственной воле пришел сюда, что его принудило начальство и что он с удовольствием вступил бы в наш Союз. Был как-то случай, года три назад: один из таких вот правдолюбцев пришел, чтобы получить за мою поимку какую-то сумму. С ним дело было скоро улажено. Я дал ему эту же сумму денег, и он навсегда закрыл это дело. Я ныне слишком богат, Маргарет, чтобы меня можно было так легко схватить. К тому же, меня многие боятся, и страх заставляет молчать даже самых храбрых.

— Значит, Бартли сам захотел остаться у вас?

— Да. Ему, бедняге, не оставалось другого выхода. Я считал, что он достаточно силен и мужествен, каким и казался на первый взгляд. Он прошел беспрепятственно все испытания и был принят в наш Союз, однако постепенно я понял, что это за человек. У него ведь тоже была встреча с Региной, но только это произошло не случайно…

— С вашей пантерой… — проговорила Маргарет. — Скажите, почему вы держите у себя в замке пантеру?

— Не знаю, что ответить вам на этот вопрос… Наверное, потому, что я так хочу. Я приобрел ее у одного индийского жреца — я не знаю, как лучше назвать его, колдун или укротитель. Он много знал и многому научил меня. С этих пор Регина живет здесь. Она очень помогает мне; вы понимаете, о чем я говорю?

— Да. — Маргарет вздрогнула, вспоминая встречу с черной пантерой.

— В прошлый раз я забыл ключ в замке, и вы, увидев его, воспользовались этим. Как видите, в какой-то степени из-за моей оплошности…

— Да, но если бы вы не запугали меня так, то я, быть может, и не побежала бы из вашего замка, — словно бы виновато оправдываясь, ответила Маргарет.

— Маргарет! Я действительно настолько сильно напугал вас? — спросил Джон.

— Да. — Она вздрогнула.

— Поверьте, я вовсе не хотел… К тому же, я подозревал, что вы — женщина.

— Подозревали? — воскликнула Маргарет. — Но как? Этого не может быть!

— Я видел тоненькую черную нитку волос на вашей шее, видневшуюся из-под ваших ложных светлых волос, когда вы, мокрая, с раненой девушкой на руках вошли ко мне в замок. Я видел, как вы были смущены, увидев перед собой только мужчин, я видел ваши слишком частые слезы, ваши умоляющие глаза, когда вы смотрели на меня, — мужчина, пусть даже до смерти напуганный, не может смотреть так испуганно и умоляюще на другого мужчину. Я видел все, и ко всему этому добавился тот случай с Гарви. Я понял, что за разговор мог быть у вас, я понял, зачем вы могли стрелять, и тогда я решил заставить вас признаться мне, кто вы. Когда вы пытались доказать свою невиновность только несколькими словами: “Я не виноват!”, — я был почти уверен, что вы — не Джон. Я подумал: вам, видно, более чем необходимо оставаться инкогнито, если вы ни перед моими людьми, ни передо мной не сознались в том, что вы женщина. Если бы не произошло такого случая, я, возможно, сообщил бы вам о том “наказании”, которое вас ждет, чтобы — простите меня за это! — напугать вас и заставить тем самым сознаться. Если бы вы даже и тогда не открылись мне, я вечером или рано утром — в общем, незадолго перед объявленным “наказанием”, — пришел бы к вам и объявил о своих подозрениях. О, не думайте, я не требовал бы от вас никаких объяснений или оправданий; мне достаточно было бы только слова “да”, и все изменилось бы. Но случай совершенно раскрыл вас… хоть это стоило вам здоровья и благополучия, Маргарет.

— Значит, история о вас как о кровожадном разбойнике — это все обман? — спросила Маргарет, вставая и подходя к окну.

— Мне мало что известно об историях, которые рассказывают люди. Но, насколько мне известно, здесь, в округе, меня достаточно хорошо знают и относятся ко мне с должным почтением.

— Вам, наверное, тяжело было вспоминать о вашем прошлом? — спросила Маргарет, замечая перемены в приветливом лице Короля.

— Я слишком долго переживал это, — ответил тот. — Сейчас старые раны затянулись, осталась только тоскливая боль: ноющая, только растравляющая душу. Я стараюсь не думать об этом.

— К сожалению, сударь, таких людей, как тот человек, который так жестоко поступил с вами, — немало. Я уже имела несчастье в этом убедиться.

— Вы? Но как? Разве вы в свои двадцать лет… вы, такая молодая… когда же вы успели пострадать? — спросил Джоуд.

— Да, мне тоже пришлось кое-что пережить. Но об этом я не могу сейчас рассказать вам, моя жизнь — какой-то сумбур!

“О да, при вашей-то красоте!..” — подумал Король.

— Скажите, а сын того человека не отомстил вам за отца? — спросила Марго.

— Сын? Что вы! Мне кажется, он был даже рад этому. Когда он достиг совершеннолетия, богатство отца и полная свобода были ему как раз кстати.

— Какой негодяй! — прошептала Маргарет.

— Наверное, это у них наследуется по линии отца: вот уж которое поколение Брумов — настолько жестокие или просто бездушные люди…

— Брумов? — воскликнула гостья, словно ее укололи иглой. — Вы сказали, Брумов? Так это был Брум?

— Да, но почему вы так удивлены? Я сообщил вам что-то важное? — удивился Король.

— Да, почти… Но имя, скажите его имя!..

— Имя сына или отца?

— Отца… сына… отца… нет… отца… Ах, я не знаю!..

— Того негодяя, что убил мою мать, звали Дункан. А его сына, если не ошибаюсь, зовут Ричардом.

— Ах, боже мой! — Маргарет упала в кресло.

— Что с вами? — удивился Король, подходя к ней.

— Да, вы правы, сын ничуть не лучше отца, — выдохнула гостья. — Такой же негодяй…

— Разве вы знаете его? — удивился Джоуд.

— Немного, но этого достаточно, чтобы утверждать, что он — жесток!

Король удивленно смотрел на нее. Заметив этот взгляд, она опустила глаза и тихо сказала:

— Не удивляйтесь, прошу вас. Я понимаю, вам непонятны мои слова и мое поведение, но все же сейчас, пожалуйста, не спрашивайте меня ни о чем. Когда-нибудь я расскажу вам историю моей жизни, моей ужасной жизни, но — потом… Иначе, чувствую, я снова слягу в постель.

Король молча поклонился в знак согласия.

— Знаете, у меня есть к вам одна просьба, — слабо улыбнулась Маргарет, повернувшись к нему. — Я не буду требовать от вас обещания ее выполнить, потому что не имею на это права, но, думаю, что вы способны выполнить ее.

— Любое ваше желание в этом замке будет исполнено, — ответил Король.

— Неужели любое? — уже более открыто улыбнувшись, спросила она.

— Любое, какое я буду в состоянии выполнить. Но ведь вы, я надеюсь, не будете просить у меня поющих яблок и пляшущей воды?

— Вы правы, не буду. Вот моя просьба: дело в том, что во время болезни у меня почти не было аппетита, а сейчас я чувствую такой голод…

— И это все? — засмеялся Король.

— Все. Когда у вас обед?

— Но ведь уже вечер!

— О, верно! Я и не заметила. Значит, когда у вас ужин?

— Когда вам будет угодно. Я сейчас же позвоню и велю приготовить и накрыть стол. К тому же, уже и пора.

Когда приказание было отдано, Джоуд вновь повернулся к своей гостье.

— Могу ли я просить вас отужинать со мной? — спросил он. — Вы окажете мне эту честь?

— С удовольствием.

… Весь вечер Маргарет находилась в обществе Короля. Разговаривая с ним, она заметила в этом человеке множество замечательных качеств. Он был очень веселым и общительным по своей натуре человеком, и это ей нравилось. “Быть может, его тяжелая судьба сделала его таким молчаливым и грозным на первый взгляд. Ведь мои страдания тоже сильно подействовали на меня”.

Король все больше и больше нравился ей, она сама чувствовала, как поддается его очарованию. Вскоре ей стало стыдно, что она принимала такого восхитительного человека за разбойника. Но какая-то боль оставалась в ее сердце, чего-то она никак не могла забыть, что-то постоянно напоминало ей о себе, забота и тревога о чем-то не давали ей покоя. Она знала или догадывалась, что это, и ей становилось тоскливо и хотелось рыдать…

ГЛАВА VII

ОХОТА

Прошло несколько дней. Здоровье Маргарет постепенно улучшалось, ее бледность и головокружение проходили, лихорадочный блеск глаз исчезал, с каждым днем она становилась все прекраснее и прекраснее. В замке к ней относились с большим почтением и даже обожанием; когда она проходила мимо кого-нибудь из разбойников, на нее были устремлены восторженные глаза. Благодаря стараниям доктора Джеймса, которого приставил к ней Король, она начала быстро поправляться. Теперь она часто бывала в обществе Короля, они даже гуляли вместе в окрестностях замка. Он называл ее — Марго.

Однажды, когда Марго разговаривала с Джоудом в гостиной, вошел доктор, которого вызвал Король, и попросил позволения справиться о здоровье госпожи Бертон. Король кивнул. Когда доктор, подойдя к гостье, пощупал ее пульс, Джоуд, внимательно наблюдавший за ним, заметил, что на его лице промелькнуло радостное выражение.

— Ваше здоровье, сударыня, быстро улучшается, — сказал доктор.

— Наверное, это благодаря вашим стараниям, — улыбнулась Маргарет.

— Мне это лестно, но все же тут больше вашей заслуги — вы хотите выздороветь, — улыбнулся в ответ врач.

— Джеймс, скажи, можно ли леди кататься верхом? — спросил Король.

— О да, разумеется: не только можно, но, думаю, это будет ей даже полезно!

— Отлично. Ты хорошо работал. Не волнуйся, я хорошо заплачу тебе, как и обещал… Я хотел бы предложить вам прокатиться верхом завтра, — обратился к Маргарет Король, когда доктор ушел.

— Но вы прекрасно знаете, — ответила она, — что у меня нет лошади.

— Но вы хотели бы?

— Я прокатилась бы с большим удовольствием…

— Я найду вам лошадь. Хотите принять участие в охоте?

— В охоте? Разве завтра будет охота? Разве вы охотник? — удивилась Марго.

— Да, я люблю охоту, и мои товарищи — также. Так вы согласны?

— Конечно! Значит, завтра? Но… Нет, я не смогу поехать. У меня нет ни костюма для верховой езды, ни…

— У вас все будет, Маргарет. Поручите все это моим заботам.

На следующее утро, едва успели протрубить сбор, как во дворе уже собрались все участники охоты. Маргарет, сияющая, свежая, в черной амазонке, весело играла с гончей собакой. На щеках Марго появился румянец, глаза ярко блестели, темные локоны выбивались из-под небольшой шляпки. Улыбаясь, глядел на нее восхищенный Король.

Через несколько секунд к ним подошел человек, ведущий под уздцы прекрасную серую лошадь.

— А вот и ваша лошадь, Маргарет, — сказал Король.

— Как, неужели это та самая, что так понравилась мне?! — воскликнула Марго.

— Ведь вы восхищались вчера: она такая красивая и смирная, — отозвался Джоуд. — С сегодняшнего дня она ваша. Прошу вас, садитесь в седло и ничего не бойтесь. Я знаю ее нрав; она действительно очень смирная.

Маргарет поблагодарила Короля словами и радостной улыбкой, затем вскочила на лошадь и смело прогарцевала на ней.

Король гордо восседал на красивом скакуне, черном, как вороново крыло. Это было великолепное зрелище, и Маргарет невольно залюбовалась этой картиной.

— Я очень благодарна вам, Король, — сказала она, когда они въехали в аллею. — Вы так добры, вы угадали, какой подарок доставит мне удовольствие. Как зовут эту лошадь? Она такая красивая… Но вы как будто не рады, что подарили ее мне?

— Нет, отчего же…

— У вас такое печальное выражение лица! Еще минуту назад вы были как будто довольны, а сейчас… Может, я чем-то огорчила вас?

— Нет, вы очень счастливы, и вам просто так кажется.

Несмотря на все вопросы и просьбы, полушутливые угрозы и наставления, Король не ответил, что вызвало такую перемену его настроения. Маргарет оставалось только догадываться.

Когда спустили собак и началась охота, Король кивнул Маргарет и пустил коня вскачь. Еще секунда, и его конь, ринувшись вперед, скрылся в листве деревьев. Маргарет пришпорила лошадь и ринулась за ним. Ее серая почти не отставала от обученного скакуна Короля Джоуда. Маргарет неслась за ним в чащу леса, ловко наклонялась и избегала ударов длинных веток; смело пускала лошадь по склону, не обращая внимания на расщелины, в которых она могла в любую минуту оказаться.

— Маргарет, я просто поражен, — сказал Джоуд, когда они возвращались назад. — Неужели вы тоже любите охоту?

— Я? Что вы, вовсе нет!

— Но я наблюдал сегодня за вами — вы были так увлечены, что ничего не замечали.

— Что же я должна была заметить? — не без лукавства спросила Маргарет.

— Хотя бы то, что в некоторых местах была глинистая скользкая почва и ваша лошадь, на которую вы сели сегодня впервые, могла поскользнуться.

— Как? Разве там действительно было скользко? Я и не заметила.

Когда они подъезжали к замку, их встретил обогнавший по дороге всадник, один из подчиненных Короля. Он был еще достаточно далеко, но Маргарет узнала его.

— Это Гарви! — невольно воскликнула она.

— Как ты оказался здесь? — спросил удивленный и вместе с тем рассерженный Король. (Следует заметить, что подчиненным вообще не положено было опережать своих предводителей.)

— Господин мой, прошу простить меня, но я был дальше всех на тропе, где мы охотились, и я, надеясь догнать вас, отправился по короткой дороге… Когда я выехал на распутье, никого не было ни на одной дороге, ни на другой… Я решил, что вы уже в замке, и отправился туда… Но оказалось совсем наоборот…

— Ладно, замолчи. У меня сегодня прекрасное настроение, и я тебя прощаю. Можешь идти.

— Благодарю вас.

Разбойник-полицейский поклонился, а когда поднимал голову, задержал свой взгляд на Маргарет. Но Король успел перехватить этот взгляд. Затем, неизвестно под влиянием какой тайной мысли, взоры обоих мужчин встретились, и под пристальным взглядом серых глаз Джоуда разбойник невольно опустил свои глаза.

Проводив Маргарет до ее комнаты, Король вернулся в залу, где его ждал верный помощник Кино.

— Черт возьми! — пробормотал Король, входя.

— Что-то случилось, государь?

— Что этому несчастному было нужно? Пока он говорил, он ни на минуту не отвел взгляда от Маргарет. Ты видел?

— Там, во дворе? — переспросил помощник. — Что это с вами, государь? Как вы могли такое сказать? Неужели вас впервые начала терзать ревность?

— Ревность? С чего бы это? Маргарет — только моя гостья, и не больше. Ты понимаешь меня? — Он испытующе посмотрел на своего помощника. — Она не играет в моей жизни никакой роли, она только случайно попала в этот замок.

— Совершенно верно, — скрывая усмешку, ответил Кино. — Она абсолютно случайно попала в этот замок, и она совершенно ничем не отличается от остальных женщин… Только вот ревность…

— Кино, ты слишком распустил язык, — спокойно отозвался Король. Видно, к подобным дружеским насмешкам он относился равнодушно; это говорило о некоторой привязанности, давно существовавшей между суровым атаманом и его помощником. — В ком ты видишь предмет моей ревности? В Маргарет? Она хороша, но что с того? Во мне нет ревности, Кино. А если б и была… Если бы сердце… Господи, какая ерунда! Не надо портить мне настроение этими глупостями — сегодня была такая охота!.. А сейчас я согласен посвятить часик-другой делам… только самым важным, чтобы успеть их закончить к обеду. После обеда я должен быть с Маргарет.

— Мне кажется, вы что-то опять неравнодушны к женским чарам… — начал, улыбаясь, Кино. И в ту же минуту пожалел об этом.

— Что? Хочешь за такие речи успокоительный укол? — сверкнув глазами, ответил Король и вынул нож.

— Что вы, государь, — Кино явно испугался. Было ясно: в этот раз ничего шутливого в ответе Короля не было. — Это я так… Но вы зря так рассердились! Она, между прочим, очень хорошенькая, так что ничего ужасного в моих словах не было. Если только она вам…

— Замолчи! — уже смеясь, прервал его Король. — Я сегодня не настроен на убийства и наказания. Давай-ка лучше перейдем к делу.

Но читателя, я думаю, вовсе не интересуют разбойничьи дела, поэтому мы последуем за Маргарет.

Было около двенадцати, когда она и Король вернулись с охоты, поэтому до обеда у нее была масса времени. Чтобы как-то занять его и не предаваться грустным мыслям и воспоминаниям, она решила направиться в библиотеку. Там она, к своему удивлению, нашла множество новых книг, самых разнообразных по содержанию. Она взяла какой-то роман, раскрыла его и углубилась в чтение.

Внезапно ей почудилось: кто-то стоит за ее спиной и смотрит на нее. Вспомнив, что слышала где-то, будто крысы обладают способностью гипнотизировать людей, “пронзая” их взглядом, она испугалась. (Как всякая женщина, Маргарет боялась крыс и мышей). Взяв книгу, она поспешно встала, чтобы уйти в свою комнату; но, едва обернулась, заметила за своей спиной внимательно наблюдавшего за ней Гарви Бартли.

Его присутствие здесь удивило и испугало Маргарет, она невольно отступила на несколько шагов.

— Вы читаете? — спросил ее Гарви.

— Да, — несколько растерявшись, ответила Маргарет.

— Отчего же вы встали? Вы хотели уйти?

— Признаться, да. Я хотела пойти почитать в своей комнате, — уже более твердо сказала она, направляясь к двери. Но он, сделав шаг, загородил ей дорогу. Это окончательно вывело из себя Маргарет.

— Гарви Бартли, потрудитесь отойти, — сказала она гневно. — Мне необходимо пройти в свою комнату.

— Одну минутку, дорогая. Тем более, Король сейчас занят и не может уделить вам внимания. Знаете ли, в гонке за вами он совершенно позабыл о своих обязанностях.

— В гонке за мной? Как вы смеете?

— Ну разумеется! Я вижу, вам теперь хорошо живется здесь. Честно говоря, вашим благосостоянием вы обязаны мне — ведь это я помог разоблачить вас. Однако теперь, если не ошибаюсь, вы — Маргарет Бертон? Какой у вас богатый запас имен, сударыня!

— Вы? Разоблачили меня? — переспросила Маргарет. — Возможно, но скажите: чего вам это стоило? — она насмешливо посмотрела на его руку, с которой он совсем недавно снял повязку.

— Ах, вы намекаете на мою рану? Это совсем не страшно. Однако вы, милая, слишком круто обошлись со мной в прошлый раз. Ведь я не сделал вам ничего дурного. К тому же, как пошло вам на пользу это разоблачение! Вы хорошо выглядите; сразу видно, что Король оказывает вам предпочтение.

Маргарет молчала, пораженная таким обращением.

— Редко женщине, кто бы она ни была, удавалось увлечь Короля надолго. Обычно через неделю он уже охладевал к красавицам, что жили здесь до вас. Уж поверьте мне: красавиц, насколько мне известно, было много. Вас еще можно поздравить, сударыня. Вы завоевали особое расположение Короля, вы живете здесь уже больше двух недель. Конечно, если учесть и болезнь… Но вот уже неделя, как вы здоровы, а Король все еще не дал вам понять, что в вашем присутствии больше нет необходимости…

Маргарет не знала, что и думать. Эта грубость возмутила ее, но слова — удивили и, можно сказать, поразили. Неужели правда?

— От чьего имени вы сообщаете мне эти сведения, любезный мистер Бартли? — спросила она, гордо подняв голову.

— Я делаю это по своей воле, только из сочувствия… и давней дружбы, которая связывает нас. Мне жаль вас, дорогая, и я решил: мой долг — предупредить вас, чтобы вы не теряли голову и не отчаивались, как ваши предшественницы. Ведь несколько раз дело тут чуть не доходило до самоубийства. Я просто хотел сказать вам, кто хозяин этого замка.

— Благодарю вас, что сказали, но я не спрашивала вас об этом, — насмешливо и вместе с тем поспешно сказала Маргарет.

— Ну-ну! — возразил бывший полицейский, подходя к ней. — Вы зря так суровы ко мне. Думаю, потом, когда вы станете Королю безразличны, вы поймете, что я был прав; может, будете мне даже благодарны за предупреждение.

— Зачем вы говорите мне все это? Разве у меня не было раньше возможности убедиться в лживости ваших слов, обещаний и действий? — спросила Маргарет, отступая.

— Я повторяю вам: потому, что я нежно привязан к вам по старой дружбе… и мне жаль вас, такую красавицу. Поверьте, если бы мы не были так близко знакомы с вами, я ни за что не стал бы нарушать волю Короля и помогать вам. Все это заслуживает благодарности и маленькой ответной услуги.

— Не приближайтесь ко мне! — испуганно проговорила она. — Я вас ненавижу! Вы — виновник всех моих страданий, только из-за вас мне пришлось столько пережить! Не приближайтесь, иначе я буду кричать.

— Полно! Перестаньте разыгрывать из себя гордячку! Чем я хуже Короля? Отчего ему все можно… ему, который впервые увидел вас только несколько дней назад… а мне — нет? Вы ведь знаете, как я люблю вас. У меня мягкое сердце. Полно же. Я думал, что несколько ночек с Королем усмирят вас. Черт возьми, он умеет укрощать таких, как вы. Но, видно, вам везет, и вы решили, что останетесь при нем вечно. Нет, милашка, говорю же вам. Не вы первая, не вы последняя. Наш Король хоть и красив, но он такой же мужчина, как и я: умеет и увлекаться и забывать. Ему и то, и это не впервой. Думаешь, мало было до тебя девочек? И все такие хорошенькие… Ошибаетесь, дорогая.

— А не боитесь ли вы своего Короля? Разве вам не страшен его гнев? — спросила Маргарет.

— Отчего же? Оттого, что я дерзнул посягнуть на его красавицу? Но ведь… во-первых, вы, я думаю, не станете устраивать скандала — ведь это по меньшей мере неприлично, а во-вторых… ведь мы — старые друзья… Не кажется ли вам, что мы слишком долго разговариваем? Король, кажется, обещал встретиться с вами после обеда? Не будем терять времени, прекрасная моя…

Он хотел было схватить ее и заключить в объятия, но в это время за дверью послышались шаги и голос Короля. Испуганный Бартли, мгновенно сообразив, чем ему грозит такая встреча с суровым атаманом, ринулся к двери, что находилась в противоположной стене, и его шаги затихли.

Маргарет вздохнула и, стараясь сдержать слезы, которые навернулись неизвестно почему на глаза, направилась в свою комнату. Даже не взглянув на вошедшего Короля.

ГЛАВА VIII

ПРАЗДНИК БРАТСТВА

— Сударыня, мне помнится: вы как-то жаловались на скуку, — сказал однажды за обедом Король.

— Я? Как вам не совестно говорить это? — шутливо ответила Маргарет. — Разве можно в этом доме скучать?

— Думаю, что можно, как и во всяком другом.

— И в вашем обществе?

— И это возможно. А почему бы и нет?

— Не знаю, но мне так не кажется.

— Это лестно, — засмеялся Джоуд. — Но речь не об этом. Дело в том, что в нашем замке ежегодно справляется, и причем бурно, один великий праздник.

— Рождество?

— Нет, это само собой, да и не велик он вовсе. Этот праздник тесно связан с нашим Союзом: в этот день мы празднуем восстановление и, можно сказать, начало нашего Союза. В этот день моим людям позволено все… Ну, разумеется, в некоторых рамках. Но я исполняю их волю, потому что весь наш Союз — это одно целое: мои люди не могут обойтись без меня, а я, конечно же, не могу обойтись без них, поэтому рождается такая взаимная привязанность. Так вот, сегодня — именно этот день, день рождения нашего Союза.

— Великолепно! А я-то удивлялась, когда спускалась к обеду: почему кругом так много народу? Все что-то несут, бегают…

— Они готовятся к торжеству, ведь все это произойдет вечером. Вы уже догадались, к чему я завел разговор?

— Кажется, да.

— Я прошу вас быть гостьей этого торжества. Думаю, что мои друзья не будут возражать. Итак, смеем ли мы надеяться?

— Я с удовольствием принимаю ваше приглашение. И, кроме того, хочу поблагодарить вас за вашу заботу обо мне — вы так стремитесь, чтобы мне было здесь хорошо!

— Совершенно верно, я этого хочу. Но довольны ли вы — этого я не знаю.

— Вы очень добры: но скажите, чем заслужила я эту заботу и расположение Короля?

— Вы — моя гостья, только и всего. Значит, вы согласны? Отлично. Я провожу вас и — буду вас ждать в назначенный срок.

Вечером Маргарет услышала легкий стук в дверь. Она была уверена, что это Король, но когда уже подбежала к двери, ей стало страшно: что, если там окажется Гарви Бартли? Несмотря на это, она все же открыла дверь и не ошиблась: за дверью действительно был Джоуд. Его костюм был прост, даже слишком прост: на нем не было ни богато расшитой куртки из дорогих тканей, ни широкополой шляпы, которую он обычно носил. Единственным украшением, если это только можно так назвать, была белоснежная рубашка, обычная мужская сорочка из тонкого батиста. Ее ворот был широко распахнут, и за ней была видна его широкая сильная грудь. На шее Короля на золотой цепочке висел крестик.

— Прошу простить мне мой наряд, сударыня, — почти оправдываясь, сказал он, — но дело в том, что это не моя воля. Мои друзья желают видеть меня именно таким, каким я был в те годы.

Судя по всему (и учитывая воспитание), это должно было оскорбить Маргарет, как оскорбило бы любую светскую женщину. Но, увидев Короля таким, каким он в этот вечер предстал перед ней, — счастливым и сияющим, — она не только не почувствовала отвращения — наоборот, пришла в восторг. А он действительно был красив в этот вечер. Но переведя взгляд на его сапоги, начищенные до блеска, она заметила по-прежнему вложенный в ботфорт кинжал.

— Послушайте, Король, зачем же вам кинжал в этот праздничный вечер? — удивленно спросила она.

— Он всегда со мной. Таков уж мой удел! — улыбаясь, вздохнул Джоуд, подавая Марго руку. Она молча оперлась на нее и последовала за своим спутником.

Они вышли на огромную широкую поляну. Вокруг было множество народу, у всех были радостные, веселые лица, многие были пьяны. Посреди луга пылал огромный костер. Разбойники сидели кто на чем: для этого были специально принесены бревна и камни; но одно место не было занято. Оно находилось у всех на виду и недалеко от костра. Это был обычный большой камень, на который сверху был наброшен ковер, — это был трон Короля.

Заметив своего атамана, разбойники чрезвычайно обрадовались, раздались отдельные прославляющие возгласы, их подхватили все. Король спокойно шел между расступившимися разбойниками, улыбался и кланялся. Было видно, что ему это восхищение и почет привычны, но приятны.

Маргарет украдкой поглядывала на него. Он казался таким ослепительно-прекрасным, таким благородным, что ей стало не по себе при мысли, что рядом с ним идет она. Рядом с НИМ! Она чувствовала, что совершенно не вписывается в эту атмосферу ликования и радости, но еще горше ей было от мысли, что ее присутствие здесь не нужно, что она нелепо смотрится рядом с красавцем Королем. Мысль, что она идет рядом с ним, что он оказывает ей знаки внимания, радовала ее; но теперь она чувствовала, что не заслужила подобного отношения к себе, что человек, рядом с которым она шла, — Король в полном смысле слова, просто он очень уж снисходителен к ней. Она говорила сама себе: нет, он просто-напросто добр с людьми. Но ей как будто хотелось чего-то иного. Может, чего-то… большего?..

Впрочем, Джоуд не всматривался в ее лицо; он спокойно вел ее к трону, не переставая улыбаться и благодарить разбойников за преданность.

Когда они дошли до описываемого места, Джоуд предложил своей спутнице сесть, а сам встал за ее спиной.

— Спасибо, друзья мои, за вашу верность и любовь, которая держит наш Союз вот уже несколько лет. Благодаря вашей отваге и силе наши ряды совсем не редеют, а даже пополняются. Вы помните наши законы, установленные навсегда; вы знаете, что атаман должен быть неразлучен со своими товарищами. Все это время, сколько существует наше братство, я старался прислушиваться к воле и желаниям моих подданных, и они как будто были довольны. Ну, а сейчас я, как обычно, хочу спросить: чем недовольны мои друзья, что не устраивает их в правлении их предводителя, что они желают изменить?

На несколько секунд установилась полная тишина; слышно было только, как потрескивают поленья в костре. Затем толпа зашумела, и послышались возгласы:

— Наш Король — прекрасный правитель!

— Он обо всем подумал!

— Нам живется совсем неплохо, гораздо лучше, чем мы жили до этого!

— Значит, вы всем довольны? — спросил Король.

— Всем, всем!

— И вам ничего не хотелось бы изменить?

— Все абсолютно прекрасно! Это просто райская жизнь!

— Ваши слова радуют меня, ребята, — ответил Король, когда страсти немного улеглись. — Это говорит о том, что ваш Король правит честь по чести, совесть по совести, правильно и справедливо. Это так?

— Король — наш Соломон! — выкрикнул кто-то.

— Ну что же, если вы всем довольны и ничто не вызывает у вас осуждения, то… Я предлагаю веселиться! Где веселая смута?

Последние слова были встречены отчаянными криками.

Красноватый свет костра, разгоревшегося на ветру, придавал фантастический вид этому дикому суровому пиршеству. В кругу был такой водоворот! Разбойники пили — но, разумеется, в меру; устраивали всевозможные состязания — боролись, метали ножи, хвастаясь силой и ловкостью…

Король радостно и с каким-то снисхождением смотрел на беснующихся разбойников. Он, казалось, был сейчас всецело поглощен этим созерцанием, и Марго чувствовала себя на троне покинутой и уязвленной. Ей вновь хотелось, чтобы Джоуд, как и прежде, обратился к ней… или хоть взглянул на нее. Она старалась одергивать себя, называя себя гордячкой — себялюбивой и слишком тщеславной.

Вся эта “смута”, во многом непонятная для Маргарет, продолжалась около часа. И за это время Король ни разу не обратился к ней. Ни единожды! А само его присутствие, ощущение его близости рождало в ее душе какой-то новый трепет.

“Он слишком любит своих товарищей!” — с какой-то незнакомой горечью сказала она сама себе. Но тут же обозвала сама себя неблагодарной.

Они — Король и она — молчали; его близость все больше и все глубже волновала Маргарет; молчание все больше тревожило ее.

Тем временем суматоха понемногу утихла. Из толпы выбрался человек с золотой чашей в руках. Король, наверное, знал, что означало это появление. Когда человек приблизился, Маргарет узнала Кино — первого помощника Короля Джоуда. Подойдя к ним, он опустился на одно колено перед Королем и протянул ему чашу.

— Я пью за вас, мои друзья, за наше братство, за наше прекрасное будущее! — воскликнул Король, выпил чашу до дна и бросил ее на землю.

Вокруг вновь раздались крики ликования. Кино поднялся, но не уходил. Когда все смолкло, он многозначительно взглянул на Короля и тихо добавил:

— Мы просим вас.

На темном бархатном небе появилась луна, круглая и чистая. Костер становился все меньше, но никто не подбрасывал в него дров. Глаза постепенно привыкли к мягкому свету луны.

По знаку Джоуда притащили второй камень и так же накрыли ковром; он лежал почти рядом с прежним троном Короля.

— Я приветствую вас, сударыня, — тихо обратился Король к Маргарет, еще ничего не понимавшей. Затем, усевшись на этот только что принесенный камень, взял в руки гитару, переданную кем-то из толпы. И начал петь.

“Какой чудесный голос!” — подумала Маргарет. А он пел:

Красавица Марго, ты любишь

Танцевать среди цветов?..

Она знала эту песенку, сама пела ее когда-то в кафе “Сандрильона” под восхищенные вздохи поклонников, — но подпевать Королю она не решалась: собственный голос показался ей недостаточно красивым и чистым.

Отзвучал последний аккорд. И стало невозможно расслышать что-либо. Разбойники буквально сошли с ума. Любой артист мог позавидовать: такая овация!..

С минуту Маргарет сидела молча, глядя в землю. Она чувствовала взгляд Короля, его взгляд жег ее, но она не хотела, чтобы эта минута быстро кончалась. Наконец, она обернулась к нему и тихо сказала:

— Король, сыграйте “Арагонскую”…

Джоуд встрепенулся, глаза его заблестели, на губах появилась легкая улыбка. Секунду он раздумывал, затем ударил по струнам, и гитара зазвенела четким, быстрым ритмом.

Маргарет резко встала. Все взоры устремились на нее. Но она, казалось, не замечала, что ее рассматривают. Как бы вдохновленная непреодолимой силою звуков, она выдернула из своей прически шпильку; длинные волосы, лишившись плена, рассыпались по плечам, как покрывало. И она пошла в танце под звуки гитары, с необычайной грацией и искусством.

Сначала Король был просто поражен, видя, как необычайно красиво и самозабвенно танцует она испанский танец. Затем от молчаливого удивления он перешел к открытому восторгу. Казалось, он глубоко захвачен искусством прекрасной танцовщицы. Гитара неистовствовала в его руках.

После каскада быстрых, чрезвычайно грациозных прыжков, Маргарет, приподняв край платья и вскинув правую руку, начала отбивать дробь носком башмачка, причем так быстро, что едва можно было уловить ее движения. Затем она плавно закружилась и — под заключительные обжигающие аккорды — бросилась на колени возле костра, высоко подняв над головой руки. Замер последний звук. Маргарет резко опустила руки и, склонив голову, бросила взгляд на Короля. Догорающий жар осветил ее ликующее лицо; откуда нам может быть известно, что вспоминалось ей в эти минуты, в счастливые минуты танца? Сквозь пряди длинных волос, окутавших ее, видно было, как исчезает румянец, заливший ее щеки, и уступает место обычной природной смуглости.

— Клянусь богом: вас можно принять за фею, которая танцует при лунном свете! — воскликнул Король, подходя к ней и помогая ей встать. — Вы превосходно танцуете.

Маргарет едва расслышала его слова, заглушенные аплодисментами разбойников.

— Вам действительно понравилось? — спросила она, смущенно улыбаясь.

— Конечно! Но где же вы научились так танцевать? Я уверен, что не в гостиных светских домов.

— Вы правы, Король, вовсе не там. Это была моя профессия — певица, плясунья из кафе при отеле для любителей развлечений “Сандрильона”, — с грустью ответила Маргарет, украдкой взглянув на него.

— Из отеля?.. — Король был поражен. В его лице сквозило такое неподдельное удивление, что Маргарет тут же пожалела о сказанном.

— Простите. — Она опустила голову. — Я все обещаю и обещаю вам рассказать мою историю, надо в конце концов сделать это. Но сейчас, я думаю, не следует портить вам настроение, вы так счастливы на этом торжестве. Завтра… завтра я расскажу вам все, и тогда вы вправе будете решить, как относиться ко мне: так, как относитесь вы, или, быть может, гораздо хуже, чем я могу себе это представить. Я боюсь, что, когда вы узнаете, кто я, ваше мнение обо мне изменится… А сейчас позвольте мне уйти в мою комнату.

В это время к Марго подошел Кино. Его лицо пылало от вина и от восхищения.

— Куда же вы? — удивился он. — Мы только что хотели попросить вас показать свое искусство в танце еще раз. Пожалуйста, мисс! Мы очень просим вас!

— Кино, передай, что она не может этого сделать. Госпоже Бертон нездоровится, она хочет уйти, — молвил Джоуд.

— Как? Уже уйти?.. А мы так надеялись, что она останется до окончания праздника.

— Кино, она хочет уйти, оставь нас! — повторил Король. — Пойди, передай то, что я тебе сказал… Я провожу вас, Маргарет.

— Нет, благодарю вас, Король, вы нужны здесь.

И, слегка отстранив его, она пошла вперед, к замку. Король долго смотрел ей вслед: до тех пор, пока ее платье не слилось с мраком ночи.

— Послушай, Сэм: мне кажется, наш господин шибко вдарился в меланхолию по поводу этой Марго, — сказал коренастый парень своему товарищу, наблюдая за Королем. — Да-а…

— Почему ты так считаешь? — отозвался тот, кого именовали Сэмом.

— Потому что он не расстается с нею целыми днями, да! Однажды я проходил мимо зала и в приотворенную дверь увидал Короля: он стоял перед ее дверью на коленях и говорил ей… по-французски, я и не понял сперва: “Амур!.. Амур!..”. Потом догадался. Любовь! Да-а!

— На коленях перед дверью… A-а! Но я не верю! Этого не может быть! Чтобы наш Король — и на коленях перед какой-то кралей, хоть она и Маргарет?! Ему ли на коленях стоять? Ему, перед которым рыдало столько женских сердец и плакало столько женских глаз в стенах этого замка? Ему, привычному к любви так же, как и к почестям, равнодушному и к славе, и к женским чарам в одинаковой мере? Невозможное дело, и все тут! Это раньше, лет пять назад, он мог влюбиться на целую неделю, а сейчас ему уж ни красавицы, ни их любовь не нужны!

— Так. Ну, тогда объясни: для чего он держит у себя эту? Для чего она ему нужна здесь? Он ведь с нею как с госпожой, не как со служанкой. И еще скажи: где они могли быть вчера и что могли делать? — Разбойник расхохотался.

— Эх… черт побери… это уже не шутки!.. Неужели вправду наш Король вновь решил поохотиться за женщинами?

— Ну, за такой и Королю не грех поохотиться!.. Но нет: что самое интересное, — она совсем не так к нему относится, как те, что были до нее. Они ведь по-прежнему на “вы”; и эта не ласкается к нему… во всяком случае — при нас. Может, поэтому она и осталась здесь дольше обыкновенного?

— Ах, черт возьми, в конце концов, это не наше дело. Пусть делает, что хочет, это не наша тоска. Давай-ка лучше выпьем за его здоровье и здоровье его красотки! — воскликнул разбойник и поднял стакан.

Мы же, в свою очередь, воздержимся от удовольствия разъяснять разговор двух подвыпивших разбойников.

ГЛАВА IX

ПОКУШЕНИЕ И ИСКУШЕНИЕ

Маргарет присела отдохнуть на открытой высокой террасе, где стояли цветы в вазах и бил небольшой фонтан. Это было очаровательное местечко, и, хотя отсюда можно было разглядеть лишь высокие горы, чьи седые вершины, озаренные луной, царили над верхушками деревьев, это зрелище было пленительно и чудесно. О чем думала Марго? О, она испытывала разные чувства: ей было горько, хотя следовало радоваться; ей было страшно, хотя она находилась под надежной защитой: ей было грустно, хотя не было поводов для грусти; ей было одиноко, хотя кругом все веселились. Ей было больно, и ей было очень жаль, что она так быстро ушла с праздника, но вернуться она уже не могла. Ее тянуло туда, но совесть оставляла ее неподвижной. Ей хотелось, чтобы чьи-то глаза зажгли в ней пламя радости и счастья. Наконец она не вытерпела — быстро встала и пошла назад. Но не успела дойти до середины террасы, где была устроена беломраморная беседка, как все вокруг нее зашумело, словно воздух прорезали крылья стаи птиц, с фантастической быстротой взмывших к облакам. В то же мгновение все осветилось ярким голубоватым светом; через несколько секунд он погас, но почти тотчас же вспыхнул снова; раздался громкий треск. Тут она поняла, что это не молния, не метеор… и тем более не бред, а попросту фейерверк. Красивое зрелище… Маргарет завороженно смотрела, как огненные змеи порывисто взлетали вверх и рассыпались на тысячи ослепительных брызг, то красных, то синих, то золотых…

“Ах, как жаль, что я не вижу в эту минуту Короля!” — невольно промелькнуло в сознании, и Маргарет тут же ужаснулась этой мысли.

Грустная, она повернулась и побрела дальше в свою комнату. В залах горели свечи, но не все. Гостиная и залы были украшены, повсюду стояли в вазах цветы, будто это не праздник разбойников, а большой великосветский бал… В гостиной — накрытые банкетные столы. Все окна распахнуты. От хрустальных бокалов при свете свечей исходит яркое сияние. Скоро здесь продолжится веселье. Маргарет заметила в конце линии столов одно наиболее высокое и по-особому украшенное место. То, разумеется, было место для Короля.

Маргарет хотелось плакать, а отчего — она и сама не знала. Она вдруг подумала: почему ее судьба так нелегко сложилась? Отчего ее звезда так неблагосклонна к ней? Ее звезда… Судьба соединила путь Маргарет и ее звезды — подарила ей светящий луч, который Марго хранит в своей душе, и все заветно, все свято в сиянии этого луча. Порою луч замирал, затухал так, что готов был вот-вот исчезнуть, но иногда горел так ярко, и такой жар исходил от него, что казалось, он не мог выгореть весь никогда! По нему скользили и молнии, и тучи, но луч оставался все тем же — чистым, неугасимым, все так же сочувственно согревал ее сердце.

Вскоре Марго услышала шум внизу, шорох отодвинутых стульев, приглушенные голоса, — значит, все уже вошли в дом. Она встала и быстро подошла к двери. Но подумала: зачем? Чтобы поужинать? Но ей не особенно и хотелось. Чтобы повеселиться со всеми? Но ей было не до веселья; она чувствовала себя несколько неловко в окружении стольких мужчин, где она одна была женщина. Да, зачем? Она поспешила приказать себе не отвечать на этот вопрос… Маргарет открыла дверь с твердым решением отыскать Короля — не более. Но опять же: зачем? Что скажет она ему, если найдет? Ведь он там в окружении своих подчиненных, счастливый, сияющий. Зачем ей идти к нему?.. Ах, ладно, будь что будет, она разыщет его, а там и выяснится само собой, как повернется дело. Если он в гостиной — он, конечно же, пригласит ее разделить с ним ужин, и тогда все не так уж сложно. Ну, а если нет? В таком случае, она просто ничего не скажет: если он увидит ее, то обязательно первым начнет разговор… Думая так, она спустилась по лестнице, а когда проходила мимо гостиной, украдкой заглянула туда. Короля там не было.

Маргарет решила спуститься во двор — он наверняка там. Так она и сделала.

Во дворе о чем-то разговаривали два разбойника. Увидев Маргарет, один из них подошел к ней.

— Вы, наверное, ищите Короля? — спросил он. (При этих словах Марго покраснела, но кругом было темно, и тот ничего не заметил.) — Его нет в доме. Он отпустил всех на ужин, а сам сидит один у костра. Последнее время он почему-то стал сильно впадать в меланхолию, — шутливо заметил разбойник. — Если позволите, я провожу вас к нему.

— Нет, я вовсе не ищу Короля, — подавляя смущение, ответила Марго. — Я просто вышла прогуляться, так как не очень хорошо чувствую себя. Вы можете не беспокоиться.

И она пошла по дороге, ведущей в другую сторону. Но как только оба разбойника скрылись за поворотом, она свернула на еле заметную в темноте тропинку и пошла по ней. Марго знала: та приведет ее прямо к костру.

“Ну зачем я, собственно, туда иду?” — думала она; но, против ее воли (которая, кстати, была очень слабой), ее ноги упорно не хотели свернуть в сторону.

Вот уже и лесная чаща стала светлеть; вот за деревьями мелькает пламя… Маргарет тихонько подошла поближе. У костра сидел человек, неподалеку от него лежала небрежно брошенная гитара. Король, а это был он, молча смотрел на потухающий огонь.

Маргарет остановилась возле старой ели, недалеко от костра, но встала так, чтобы ее невозможно было заметить.

“Хоть посмотрю на него, полюбуюсь”, — думала она, но уже не гнала от себя эту мысль. Король ничего не заметил: очевидно, он был полностью поглощен своими мыслями.

Вокруг стояла тишина — полная тишина. Маргарет, не отрываясь, смотрела на Джоуда; но зрение успело уловить и чью-то тень, скользнувшую слева. Марго неслышно обернулась и, к своему ужасу, заметила, что не ошиблась, — за деревьями действительно кто-то стоял. Она принялась вглядываться, чтобы узнать, кто это, и вдруг у нее похолодело внутри. Это Гарви!

Причина его присутствия здесь была достаточно ясна для Маргарет. Она не на шутку перепугалась, но тут же вспомнила, что рядом с врагом здесь есть и ее защитник. Марго уже хотела было закричать, как вдруг тень сдвинулась и скользнула вперед. Гарви не заметил ее. Но что, в таком случае, ему здесь нужно?

Разбойник неслышно двигался вперед с терпением и уверенностью кошки. Марго долго не могла понять, зачем он пришел сюда, как вдруг, когда он был уже совсем недалеко от Короля, глаза ее уловили медленное движение руки. Она заметила, как в воздухе сверкнуло лезвие ножа.

— Король! — сорвался с ее уст внезапный крик и замер над лесом.

Дальнейшее произошло в считанные мгновения. Услышав знакомый голос, такой неожиданно-тревожный, Король вскочил и повернул голову. Убийца застыл на месте. Увидев опасность, Король резко наклонился, выхватил из ботфорта кинжал и с ловкостью пантеры одним прыжком подскочил к Бартли. Бешенство увеличивало силы негодяя; но Король и спокойный был значительно сильнее его, а уж теперь, когда он тоже пришел в ярость… Едва Гарви сумел сообразить, что разоблачен, как сильный удар кулаком в грудь заставил его потерять равновесие. Нож выпал. Еще через мгновение одна рука Гарви была припечатана к земле коленом Короля, а другая — его левой рукой. Джоуд приставил к горлу Бартли острие своего кинжала. Бандит, до сих пор еще бившийся в его руках, затих на секунду. Но Джоуд допустил одну неосторожность (хотя и простительную, впрочем): он стал искать глазами свою спасительницу. Гарви резким движением отбил одну его руку, вскочил, кинулся к своему ножу…

И опять был настигнут и двумя сокрушительными ударами повержен, бессильный, на землю.

— Король! Король! Не убивайте его! — молящим голосом вскричала Маргарет, видя, как Джоуд поднимает над ним кинжал. Она бросилась к Королю и Бартли.

— О нет, не беспокойтесь, я не убью его, — насмешливо сказал Джоуд, глядя на лежавшего без движения Бартли. — Он должен ответить за покушение на своего Короля.

— Что вы хотите сделать? — спросила Маргарет, оттирая слезы. Ее душили рыдания, но вовсе не от жалости к разбойнику, а скорее от радости, что жизнь Короля теперь в безопасности.

— Успокойтесь, Маргарет. — Король взял ее за руку. — Отчего вы плачете?

— Я… я не знаю… Я так испугалась за вас!.. Он ведь мог вас убить!

— Да, если бы не вы. Вы спасли мне жизнь, теперь я в долгу у вас! Благодарю вас! Позвольте вашу руку.

Маргарет почувствовала горячее пожатие руки Джоуда. Она чувствовала тепло его ладони, и ей показалось, что это длилось целую вечность. Затем вдруг он порывисто поднес ее руку к своим губам и так же горячо и страстно поцеловал. Возможно, Маргарет в ином случае и возразила бы что-нибудь на это, но тут взгляд ее упал на рубашку Джоуда, и она увидела на разорванном рукаве струйки алой крови.

— Что это? — воскликнула она, вырывая руку и хватая его за рукав. — Вы ранены?

Король медленно перевел взгляд на свою руку.

— Пустяки… так, царапина… — ответил он, пожав плечами. — Задел, когда бросал этого мерзавца на землю.

— Но если это опасно? — встревожилась Маргарет. — Позвольте мне перевязать вас. Идемте же в замок.

С этими словами она схватила его за здоровую руку и повела за собой. Король молча шел за ней. По дороге Маргарет почувствовала, как он все крепче и крепче сжимает ее пальцы. Она часто поглядывала на Короля и на его руку, словно боясь, что ему станет хуже. Наконец они добрались до замка. Встретив во дворе все тех же разбойников, которые, завидев их, заулыбались, Король отдал им вполголоса какое-то приказание, а сам пошел дальше вслед за Маргарет, которая, заметив выражение лиц разбойников, быстро вырвала свою руку у Джоуда.

В комнате Маргарет сделала повязку и наложила ее на рану Короля.

В просторном помещении было полутемно, его освещали лишь три свечи в дальнем конце. Взяв посуду с водой, которой Марго омывала рану, она отнесла ее в уборную и вскоре вернулась.

— Как вы себя чувствуете? — спросила она.

— Сегодня — необычайно прекрасно, — отозвался Король. — Ваши руки и ваши глаза вылечили меня от той тоски, которой я был подвержен до этого. Я многим теперь обязан вам.

— Никогда не говорите мне таких слов! — с горечью ответила Маргарет. — Я спрашивала вас о вашей ране.

— Поверьте, вы зря так беспокоитесь. Моя рана, как вам угодно ее называть, ничего не стоит.

— Отчего вы так говорите? Разве вы врач?

— Нет, но и Джеймс скажет то же самое. Ведь не в первый же раз со мной случается подобное. Уж поверьте, я знаю, что такое настоящая рана, я это испытал на себе. А это, по сравнению с ней, просто пустяк, его и не следует замечать.

— Но неужели вам совершенно не больно?

— Мне больно, но не от этого. Я чувствую другую боль, она гораздо сильней; и самое худшее, что я не знаю, пройдет ли она когда-нибудь. Во многом это зависит не от меня.

— А от кого? — спросила Марго.

— От вас… от бога, — поспешно ответил Король. — Только он способен помочь мне или наказать меня. Но насколько жестоко было бы это наказание!..

— Скажите, — после небольшой паузы спросила Маргарет, — за что… Бартли хотел убить вас? Отчего так произошло?

— Отчего? Кажется, я догадываюсь о причине; но, думаю, вам лучше знать.

— Мне? — удивилась Маргарет. — Отчего же мне?

— Вы хотите, чтобы я объяснил вам это? Я только помогу вам понять, если вы действительно не догадываетесь. Попробуйте сопоставить этот случай с разговором в вашей комнате.

Маргарет попыталась вспомнить. Наконец она поняла, о чем шла речь, вспыхнула и подняла на Джоуда полные удивления и гнева глаза.

— Вы считаете, что это из-за меня? — спросила она, пытаясь побороть свое волнение. — Но откуда вы можете знать, о чем мы говорили?

— Я не знаю, я могу только догадываться. И, судя по вашему лицу, я угадал правильно.

— Но, в таком случае, при чем же здесь вы? — недоуменно воскликнула Маргарет.

И тут же закусила губу, внезапно поняв, в чем суть дела.

— Значит, это из-за меня вас ранили? — помолчав, тихо спросила она.

— Маргарет, ведь я объясняю вам, что никакой раны нет, — подойдя к ней, ответил Джоуд. — И потом, вспомните, ведь в вашей встрече с Региной в какой-то мере был виновен я. Выходит, мы с вами квиты, — улыбнулся он.

— Но как он мог решиться на это? — удивленно продолжала она. — Ведь он… нет, никогда… Пока я нахожусь здесь, он мог бы… — Она запнулась.

— Вы хотите покинуть меня? — с каким-то отчаянием в голосе воскликнул Король, схватив ее за руку, словно испугавшись, что она убежит.

— Вас? — удивленно спросила Маргарет.

— Я хотел сказать, этот замок… Вы хотите уехать?

Маргарет вздрогнула. Сделала шаг назад.

— Кажется, я должна это сделать. — Она попробовала придать своему голосу оттенок лукавства. — Для вашей же безопасности.

— Пускай я буду на грани опасности, пускай меня убьют, но только, прошу вас, не покидайте нас так рано.

— Отчего же? Мне кажется, я и так довольно долго гостила у вас, пора бы и честь знать.

— Довольно долго? Ведь нет еще и недели!

— Что вы, Король! Полно! Уже две с верхом.

— Да, но ведь в течение первой из них вы были больны. — Он дотронулся до ее руки.

Маргарет промолчала; она чувствовала, что расстояние между ними сокращается, а стена, к которой она потихоньку отходит, — все ближе и ближе. Она моментально вспомнила рассказ Гарви о женщинах, побывавших в этом замке; она испугалась; но она так же хорошо знала, что ничего не сможет сделать с собой сейчас. Она оказалась словно втянутой в какой-то водоворот и тщетно старалась пробудить в себе остатки разума.

Маргарет почувствовала за спиной холод стены; ей казалось, что сейчас она потеряет сознание или разрыдается. Король не отпускал ее руки. Его горячее дыхание словно обожгло ее, она готова была забыть все на свете… Он стоял совсем близко, совсем рядом, и от этой близости ее словно окутывало теплом. Но он не прикасался к ней, лишь только обеими руками сжал ее руку и прижал ее к своей груди. Она подняла, наконец, глаза и встретила его взгляд, страшный взгляд: в нем не было ни тени улыбки, а только мольба, смысл которой нельзя было угадать.

Внезапно раздался треск распахнутой двери и чьи-то шаги. В одно мгновение Маргарет отпрянула от Короля, как лань при виде охотника.

Джоуд повернулся. На пороге стоял Кино. На лице его была тень крайнего беспокойства, которое он хотел, по-видимому, поведать Королю; но, заметив, что тот не один, он с виноватым видом застыл на пороге. Джоуд нахмурился:

— Что тебе нужно?

— Простите, мой господин, я не знал…

— Что тебе нужно? — повторил Король.

— Мне сообщили невозможную вещь!.. Я… Я… Неужели это правда?

— Что ты имеешь в виду? — спросил Король, подойдя к нему.

— Это правда, что Бартли… что он… Что это с вами, мой господин? Вы ранены? — воскликнул верный помощник, взглянув на руку Джоуда.

— И ты туда же? Ты хотел знать, правда ли то, что этот мерзавец хотел убить меня?

— Да, мне так сказали. Его привели связанного и закрыли в сарае. Но я не мог поверить…

Дальнейших слов Маргарет уже не слышала, так как поднималась по лестнице. Она была рада такому вторжению, которое заставило ее одуматься, и в то же время ей казалось, что в нем не было необходимости. Но, как бы ни было, в этот миг она поняла слова Гарви окончательно — она поняла, почему многие женщины плакали, покидая этот замок.

ГЛАВА X

НАКАЗАНИЕ

Согласно закону возмездия, существующему в Союзе Справедливости, в Большом Зале Совета собрался совет для суда над Гарви Бартли. Участвовали Кино и Лас, первые помощники Короля Джоуда, и наиболее опытные и умные разбойники.

На небольшом возвышении у стены было установлено удобное кресло, от ручки которого откидывался небольшой столик для бумаги и пера. Это было почетное кресло, носившее название — “место для размышления” или “трон первого человека”. По бокам — еще два. Чуть поодаль было расположено полукругом множество других кресел — для “присяжных”, а в центре — свободное место для “подсудимого”.

В зале были уже заняты все места, кроме одного. Но вот, наконец, дверь растворилась, и все встали. Короля, который только что вошел, с церемониями проводили до “трона первого человека”. Когда Джоуд занял свое кресло, двое разбойников — его помощники — заняли кресла, расположенные по бокам возвышения.

С Бартли сняли веревки. Под охраной двух разбойников он подошел к судьям.

Кино начал допрос. Каковы бы ни были его вопросы, не станем над этим задумываться — скажем только, что они ни к чему не привели. Единственным ответом пленника было либо молчание, либо дерзкие, вызывающие слова в адрес Короля. Несколько раз Джоуду приходилось унимать разозлившихся разбойников, пытавшихся “закончить дело тут же, на месте”.

В конце концов, потеряв терпение, Король произнес глухим голосом:

— Мне надоело слушать признания этого идиота. Надеюсь, все уже обдумали свое решение?

Наступила небольшая пауза, затем последовало одно страшное слово:

— Смерть!

Король кивнул в знак согласия и тем самым подал знак:

— Приступите к исполнению.

Суд был окончен. Джоуд встал и уже начал спускаться вниз, чтобы уйти; в этот момент дверь отворилась и вошла Маргарет.

Ее приход изумил всех присутствующих.

Она молча приблизилась к трибуналу и, дрожа от волнения, обратилась к Королю:

— Прошу простить меня за то, что я посмела войти сюда без вашего позволения. Я пришла просить вас об этом человеке! Вы не можете быть судьей в деле, которое так близко касается вас. Я верю, что ваше сердце слишком великодушно, чтобы вы решились мстить за личную обиду. Он в ваших руках, вы его победили. Прошу вас, смотрите на него не как на преступника, а как на несчастного, сломленного противника! Предоставьте богу наказать его!

— Сударыня… — сурово ответил Король. — Ваше великодушие и человеколюбие — замечательные качества, но в данном случае они неуместны. Этот человек — предатель, поэтому он должен понести наказание. К тому же, хочу добавить, что судить имею право не только я. В данном случае вам следует обратиться ко всему совету.

Секунду Маргарет колебалась, словно решая, сделать ли то, что сказал ей Король, или нет. Однако женский инстинкт подсказал ей, что гораздо лучше будет вымолить прощение у одного, имеющего здесь власть, мужчины, нежели у дюжины. Она решила, что Король быстрее послушает ее, так как она ничуть не сомневалась в его благородстве и доброте, чем дюжина мужчин, многих из которых она даже никогда не встречала.

Она видела, что Король (впервые за все время ее пребывания здесь) суров к ней, она поняла, что здесь будет трудно чем-либо помочь, она знала, что подсудимый сильно виноват, и была уверена, что Королю трудно будет простить его, не посчитавшись в данном случае с остальными, которые явно желали его смерти. Но она решила попробовать.

Дальше произошло то, чего не мог ожидать никто, тем более — Король. Внезапно Маргарет, молитвенно сложив руки, упала на колени перед застывшим Джоудом.

— Простите, Король, простите его ради бога…

Достоинство Маргарет было отдано в дань ее врожденному человеколюбию!

Пораженные, судьи встали с мест. Единственным человеком, которого не тронула эта сцена, был Гарви, сам подсудимый. Ему были безразличны просьбы Марго, ее порыв, ее милосердие.

Джоуд бросился к ней и поднял ее.

— Поверьте, сударыня, этот негодяй вовсе не достоин вашей жалости, — сказал он, усаживая ее в кресло. — Посмотрите на него, ведь ему все равно!

— Да, но жизнь необходима всем, — отвечала Маргарет. — Лишить человека жизни может только тот, кто дал ее, — только бог!

Король молчал. Он был готов уступить, но обязанность удерживала его. Он поднял голову и посмотрел на присяжных.

— Вы требуете, сударыня, чтобы ему сохранили жизнь? — спросил, вставая, Кино.

— Я лишь прошу вас об этом, я не имею права требовать, — ответила Маргарет. — Если это возможно, если вы так великодушны — снизойдите!

Совет колебался. Все начали переговариваться, ища решение. Короля душила ярость. Не потому, что он хотел отомстить негодяю за попытку убить его, не потому, что какие-то силы мешали приговору свершиться, но потому, что он видел теперь наглый, уже не безразличный, как прежде, взгляд Бартли, за минуту до того почти не обращавшего на происходящее никакого внимания. В любом случае Джоуд решил не отступаться, дабы тот не смог уйти безнаказанным.

— Друзья! — громко сказал Король, оборачиваясь к суду. — Я думаю, вы все были тронуты порывом милосердия нашей гостьи и каким-то образом послушались ее. Однако это ведь не искупает вины Бартли. Посему — я имею право требовать наказания… Сударыня, ваша просьба услышана. Ему будет сохранена жизнь.

— Правда? — переспросила она, поднимая на Короля восхищенный взгляд. — Благодарю вас!

— Но это еще ни о чем не говорит, — продолжал Джоуд. — Отведите мошенника к столбу, отстегайте его как следует и покружите часок на колесе. Надеюсь, все согласны?.. Клянусь богом, он мне дорого заплатит за свою дерзость… — Последнюю фразу Король произнес тихим голосом, как будто для себя.

Последовали ответы. Они были утвердительными.

— Так ему и надо, — проговорил последний из “присяжных”. — Это отучит его от хамских полицейских манер в обращении с людьми.

Подсудимого увели. Вскоре зал опустел, и в нем остались только Джоуд и Маргарет, которая от изнеможения опустилась в кресло.

— Король, я никогда не сомневалась в вашем благородстве и великодушии, — сказала она, обернувшись к нему. — Я от всего сердца благодарю вас и… еще раз прошу простить мое вторжение.

— Вы же знаете: здесь от меня зависело не многое, — ответил Джоуд. — В Зале Совета все равны; и я здесь могу желать столько же, сколько остальные, повелевать так же, как остальные. Вам удалось упросить не меня, а всех.

Но Маргарет знала, что это не так.

— Однако, — продолжал Король, — мне кое-что остается непонятным… Откровенно говоря, меня удивляет ваше поведение!

— Отчего же, Король?

— Я никак не ожидал, что вы попытаетесь защищать такого… негодяя, который всеми своими поступками заслужил наказания. Но я, наверное, в чем-то неправ. — В голосе Джоуда послышалась едва уловимая горечь; он пристально смотрел на Маргарет. — Быть может, у вас есть причины просить меня о сохранении его жизни…

— Есть причины? На что вы намекаете? — возмутилась Маргарет.

— Простите, если я вас чем-нибудь обидел, Марго, — ответил Король, становясь позади ее кресла. — Но — буду откровенен. Я говорю об обычной человеческой симпатии, которая, наверное, и толкнула вас на такой благородный поступок.

— Симпатия? — удивилась Марго. — Вы хотите сказать, наверное: человеколюбие? Разве вам не жаль его было бы, если бы его убили? Разве ваша рука не дрогнула бы, когда вы подали бы своим людям знак убить его? Ах, простите; вам, наверное, кажется, что я недостаточно хорошо отношусь к вам. Ведь этот человек покушался на вашу жизнь… Но это лишь обман зрения. Видит бог, насколько дорога мне ваша дружба, насколько сильно и непоколебимо мое уважение к вам, как я благодарна вам. Не считайте, что мне дороже тот человек, чем, скажем, ваша месть. Я понимаю: по вашему закону его следует убить. Но он будет наказан, и наказан рукой более справедливой и намного более сильной. Предоставьте же Господу наказать его и не берите греха на душу.

— Вы говорите, что просили сохранить ему жизнь вовсе не из симпатии?

— Да. Я просто хотела облегчить его страдания, — ответила Маргарет.

“Облегчить его страдания! — подумал Король. — Пожалуй, ему было бы легче умереть, чем перенести то, что его ждет. Знала бы она, что такое столб и колесо!”

— Вам, наверное, непонятны мои слова, — неуверенно проговорила Маргарет, желая как-нибудь прервать восстановившееся молчание.

— О чем вы, Марго?

— Я давно обещала вам объяснить все… Скажите, вы сейчас смогли бы выслушать меня?

— Конечно.

— В таком случае, чтобы больше не подвергать вас сомнениям, я расскажу вам то, о чем должна была рассказать. Но, прошу вас, если у вас вдруг возникнет совершенно другое чувство — не обычное слегка удивленное уважение, а, быть может, неприязнь, — не прерывайте меня, дайте досказать до конца! Потом, когда я закончу, вы сможете высказать свое мнение, — она горько усмехнулась, — о моей жизни. Вы обещаете?

Король кивнул.

… Слушал он Маргарет — или Лолиану, ибо читатель, наверняка, не забыл или догадался, что это одно и то же лицо, — очень внимательно. В продолжение всего времени, пока она говорила, он не сводил с нее глаз. Отчего-то наиболее сильное впечатление произвел на него рассказ о знакомстве, свадьбе и супружеской жизни Лолианы с неким Альфредом Темплем. Если бы Лолиана не была так смущена его неотрывным взглядом и не смотрела в землю, она бы мгновенно заметила, как сильно менялось выражение его лица. Когда она перешла к истории с полицейским, который поплатился за свое внеслужебное рвение, глаза Джоуда вспыхнули огнем ненависти, но затем он посмеялся над злоключениями Бартли… Наконец, Лолиана перешла к рассказу о бедности и нужде, в которую попала из-за того же полицейского капитана. О том, как эта бедность вынудила ее стать певицей в кафе отеля, предназначенного для дорогостоящих утех. Когда в эти минуты она подняла взгляд, чтобы увидеть, какое впечатление производит на него этот рассказ, она, к своему удивлению, не заметила ни ужаса, ни отвращения, ни снисхождения…

Плача, продолжила она свой рассказ о подлости Ричарда Брума. Выслушав и его до конца, Джоуд все-таки не выдержал:

— Так это он? Сынок того самого? Черт возьми! Сударыня, почему вы сразу не сказали мне об этом? Почему? Вы были бы отомщены, я бы расправился с ним честь по чести. Подлец, мерзавец!

Маргарет удивленно посмотрела на него.

— Благодарю вас, Король, — ответила она. — За то, что вы так близко к сердцу принимаете рассказ о моей горькой судьбе. Но я бы предпочла увидеть, что он сам понял свою вину и раскаялся.

— Раскаялся? — усмехнулся Король. — Это невозможно. Я в этом сомневаюсь. Разве вы не поняли, что это за человек? Поймите, у всевышнего свое предопределение, своя справедливость, он наказывает и прощает — только на небесах. На земле же надо бороться. За себя. За свою жизнь…

— Бороться? Но разве жизнь не дана каждому, разве мир людей ничем не отличается от мира животных, где действительно одна жизнь живет за счет другой?

— Но для того, чтобы жить так, как должен человек, необходимо заявить о себе, — возразил Король. — Необходимо дать миру почувствовать: ты живешь — не существуешь! — и потому с тобою надо считаться. Иначе… такие, как эти негодяи, просто затопчут тех, кто боится причинить им боль в ответ на свои страдания…

— Вы — обо мне? Вы говорите, что я должна отомстить дворянину, который имеет власть, богатство, положение? Я, человек, не имеющий даже работы! Вот это поистине невозможно!

— Вы — женщина; конечно, ваших сил недостаточно для отмщения, но — должны быть люди, которые любят вас и не дадут вас в обиду.

— О ком вы говорите? О муже?

— О вашем Альфреде. Неужели он не мог отомстить за вас?

— Но он даже не знает, где я. Ему ничего не известно. А больше у меня никого нет.

— Это неправда.

Она с удивлением посмотрела на Короля, стараясь сквозь набегающие слезы разглядеть его лицо.

— Поверьте, — начал Джоуд. — Я отдам всю жизнь за одну вашу слезу. Ради вашего счастья я готов пожертвовать чем угодно…

— Не говорите так! — испуганно прошептала Лолиана. Она и вправду испугалась — таким голосом были сказаны эти слова… — Мне страшно! Лучше не утешайте меня; я почти привыкла страдать, но сейчас мне еще хуже, потому что я должна уехать на поиски своего мужа. Он заслуживает того, чтобы я пролила из-за него столько слез.

Король закрыл глаза. Лолиана с испугом смотрела на него, на его все больше и больше бледневшее лицо, искаженное то ли гневом, то ли горем, на руку, все сильней сжимавшую рукоять кинжала, на грудь, которая тяжело вздымалась под красной бархатной курткой. По лицу его струился пот.

— Что с вами? — вскричала она наконец, бросаясь к нему. — Вам плохо? Что случилось? Неужели я сказала что-то такое, чем могла обидеть вас?

— Нет-нет, — поспешно ответил Король, переводя дыхание, и схватил ее за руку, которую она протянула к нему: словно боялся, что она оттолкнет его. — Разве я могу чего-то не простить вам, разве я могу обидеться на вас?

— Но что же с вами? — спросила удивленная Лолиана. — Что вас так испугало?

— Нет, ничего страшного, — только и ответил Король.

Он обхватил ее кисть своими руками и прижал к сердцу с таким невыразимым отчаянием, что Маргарет не выдержала. Слезы, омывавшие ее щеки, потекли потоком. Это было отчаяние двух людей, но каждый из них лишь смутно догадывался (или не догадывался вовсе) о причине отчаяния другого.

Маргарет чувствовала, как крепко сжимал он ее руку, и у нее не хватило сил вырвать ее из его рук. Собственная судьба показалась ей такой плачевной, такой невыносимо трагической, что она почти не верила в существование светлого будущего. Это мучительное чувство не покидало ее с тех самых пор, когда она переступила порог этого замка; теперь ей казалось, что с такими бедами можно только умереть, а не жить дальше, наслаждаясь своею молодостью и красотой.

Несколько минут продолжался этот немой разговор двух сердец. Наконец Маргарет какими-то воспоминаниями и каким-то отчаянным усилием заставила себя одуматься и попробовала вырвать из пальцев Короля свою руку. Но едва она сделала эту слабую попытку, как он очутился у ее ног и горячо прильнул губами к ее руке, которую она напрасно старалась высвободить. Еще немного — и… оглушительная развязка, думает читатель, не так ли?

Нет, никакой развязки не было; Лолиана несколько секунд стояла, молча собираясь с духом, затем, наконец, словно одумалась и испуганно отшатнулась от Короля.

— Не надо! — умоляюще воскликнула она. — Поднимитесь, никогда больше не делайте этого! Мне так тяжело…

— Маргарет… — прошептал Король, поднимая на нее печальный взгляд.

— Нет, нет, вы не должны этого делать… больше никогда… Ах, вот идет ваш помощник. Мне… мне нужно идти.

Войдя в гостиную, Кино застал Джоуда одного: тот молчал, погруженный, как видно, в свои горестные думы. Кино подошел к нему совсем близко и, нагнувшись, заглянул своему атаману в лицо.

— Король, вы так сильно изменились за последнее время, — проговорил он тихо. — Вас трудно узнать.

— О, молчи, Кино, — прервал его Джоуд, и в словах его сквозили нотки грусти.

— Вы знаете тому причину, а я могу только догадываться. Но я думаю, что мое предположение верно. Вы ли это, государь, вы, равнодушный к женским чарам и горящим глазам, томимым страстью? Вы ли это, известный сердцеед, покоривший столько женщин? Вы ли это, Король, к ногам которого бросалось столько красавиц со слезами отчаяния и мольбы?! Не от любви ли к вам сходило с ума столько женщин в этом замке и окрест? Не вы ли говорили, что вам уже надоели все эти быстрые победы и страсти? Эта женщина, таким странным образом попавшая к нам, так изменила всю вашу натуру…

— Замолчи, Кино, или я убью тебя! — воскликнул Король вскакивая.

— Ну и что? — равнодушно глядя на него, ответил помощник. — Убейте, если вам от этого станет легче… в чем я сомневаюсь. Это, пожалуй, единственное дело, в котором я не могу помочь вам; но я считал, что вам и не понадобится моя помощь в любовных делах. Однако, если моя смерть хоть как-то облегчит ваши страдания, сделайте милость: вот, я здесь. Прошу великодушно…

— Кино, замолчи! — с отчаянием воскликнул Джоуд, бросаясь в объятия верного друга. — Ты издеваешься, когда я, по-моему, окончательно потерял рассудок!

— Ну-ну, не так круто! — невольно улыбнувшись, ответил помощник. — Это уже с лихвой. Вспомните, как вы говорили, когда были чуть-чуть помоложе. А? Ну, то-то же.

— Неужели ты не понимаешь, какая существует разница между прежним и настоящим?

— Отчего же? Отлично понимаю! Эта — куда красивей прежних…

— Идиот! — в сердцах воскликнул Джоуд. — Ты, кажется, ничего не хочешь и не можешь понять! Оставь меня… я должен остаться один…

— И заколоться с горя? — насмешливо проговорил помощник. — Нет, наверное, мне лучше остаться, выслушивать ваш бред…

Как видно, помощник не принимал вздохов Джоуда всерьез. Или хотел просто развеселить его? Но все попытки разбивались о суровый взгляд Короля. Кино любил Джоуда; их дружба завязалась еще десять лет назад, и сейчас, несмотря на значительное возвышение его друга, между ними чувствовалась эта неразрывная, крепкая духовная связь. Но… увы, увы…

ГЛАВА XI

ПРИЗНАНИЕ

Лолиана и Король не виделись весь последующий день. Она тихо сидела в своей комнате, как мышонок в норке, и никого к себе не впускала. Она лежала на кровати, закрыв глаза, и молча скорбела о своей несчастной судьбе. Лишь вечером, когда слуга принес ей ужин, она открыла дверь: голод взял свое. Чуть подкрепив силы, она уселась у окна и опять молча глядела в звездную даль. За окном уже стемнело. Прошел еще один день ее жизни, такой печальной и почти ненужной ей самой. Она хотела спуститься вниз, разыскать Джоуда, чтобы развеять свою грусть, но огромной силой воли заставила себя оставаться на месте. Она знала, что Король хотел бы ее видеть, она сама желала снова встретиться с ним, но оставалась неподвижна, только лишь мыслями уносясь в гостиную, где, может быть, ждал ее он. Она знала, что ее недолгое забвение здесь — в замке Любви, как называли его между собой разбойники, — близится к концу, она с тоской ожидала роковой развязки и всем своим существом чувствовала ее приближение. Она не шла в гостиную, боясь, что оттого самое ужасное свершится еще скорее, но она так же боялась остаться одна… Взошла луна, бросая в ее окно свой призрачный свет. Лолиана вспомнила песню, которую пел Король на празднике, и, как будто вновь слыша наяву его прекрасный голос, пришла в еще большее отчаяние. Она забылась. Вновь — слова той песни, его взгляд, устремленный на нее, как тогда, во время пения… От этих чудесных воспоминаний и видений ее оторвала другая, столь же чудесная, чарующая, но реальная мелодия. Она доносилась откуда-то снизу. Звуки гитары Короля. Лолиана как будто испугалась: она уже не хотела слышать знакомой песни Джоуда, от которой так тяжело сердцу, но… в то же время она жаждала услышать его голос снова и снова; желание было смутным, томительным, но сладостным. Секунду она колебалась. Затем стремительно встала и порывисто ринулась вперед. Дверь тихонько отворилась. Лолиана в несколько секунд спустилась вниз по лестнице и оказалась в саду. Тихий чарующий голос лился из беседки на террасе, где она когда-то любовалась фейерверком. Она старалась идти тихо, чтобы услышать все слова новой песни Джоуда; и поэтому, пока она приближалась к беседке, Король как будто не замечал ее.

Говорят, в царстве гномов есть чудо-дворец,

Весь из золота он и порфира;

Там рубиновый трон и алмазный венец

Ждут царицу подземного мира.

Чудеса и любовь в этом мире теней,

Мире грез и чудес вдохновенья,

Мои сны покоряются воле твоей,

И послушны тебе лишь виденья!

Если б ты вдруг, надев серебристый покров

Из тумана и лунного блеска,

Прилетела ко мне бы царицею снов,

Чтобы быть хоть во сне мне невестой…

Как мечта о любви и звенит, и звучит,

А любовь — та идет, и берет, и молчит!..

— Маргарет, зачем вы спустились сюда? — Не поворачиваясь, спросил Король, едва закончив песню.

— Чтобы послушать, — дрожащим голосом ответила Лолиана, подходя ближе.

— Вы слышали ее всю?

— Да.

— Вы знаете, о ком она? — спросил он.

Лолиана молчала.

— Вы знаете? — повторил Джоуд. — Она о вас!

Лили как будто слышала в его словах какой-то едва уловимый упрек, досаду, горечь, боль. Она и сама почувствовала, что ее сердце словно всхлипнуло от боли.

— Почему же обо мне? — спросила она тихо.

— Потому что вы — царица снов! — так же спокойно отвечал Джоуд.

Она долго не знала, как продолжить этот диалог.

— Зачем вы говорите мне это сейчас? — спросила она. — Вы прервали мои мысли своей песней, так не вините в моем приходе только меня…

— Я не виню вас, — ответил Джоуд, повернувшись, наконец, к ней. — Я виню только себя.

— В чем? В том, что у вас великолепный голос?

— Нет, в своем горе.

— У вас горе? — воскликнула Лолиана. — У вас?!

— Лолиана, — с необычайной быстротой закрыв глаза, чтобы не видеть ее, проговорил Король. — Лолиана, если у вас есть хоть капля уважения ко мне, обычной человеческой любви, — послушайте, выслушайте меня, как выслушал я вас вчера. Я прошу вас так же спокойно слушать, не прерывать меня, не сердиться на мои слова, если они чем-то огорчат или рассердят вас. Я прошу вас об этом. Позвольте, если вы хоть чуть-чуть признательны мне, позвольте мне хотя бы за то, что я сделал для вас, сказать вам то, что я давно хотел. Выслушайте, а затем жалейте или осуждайте меня… позвольте мне поведать вам все и затем уйти из вашей жизни навсегда.

Лолиана вздрогнула.

Король минуту молчал, сжимая в руках гитару, затем опустил голову и сказал:

— Вы знаете, Лолиана, что я побывал во многих странах, видел очень многое, испытал все, что только может испытать человек, — все или почти все. Я был в таких краях, где чары красоты несравненны, где невозможно найти женщины непрекрасной. Но когда я увидел вас, мое представление о жизни изменилось. Поверьте, нигде нет образа прекраснее, чем ваш. Я встречал многих женщин, но до тех пор, пока не встретил вас, я не знал, что такое настоящая любовь. Для смертного такая красота, как ваша, просто божественна; для видевших эти прекрасные черты — наяву или во сне — все произведения всех искусств станут бессильны.

Сначала я только любовался вашей красотой, считая, что все мои чувства давно остыли. Я был счастлив, что могу мечтать, бесстрастно глядя на ваше лицо был счастлив, что не буду относиться к числу ваших поклонников, которым суждено грезить вами. Но боже, как я глубоко ошибался, называя себя уже не способным полюбить!

— Что с вами? — подняв голову, спросил Джоуд. — Вы плачете? Да, я знаю, у вас тяжелая судьба, вы страдали — страдали из-за своей небесной красоты. Теперь я знаю вашу жизнь, вашу историю. Вас удивило тогда, отчего я был так взволнован. Узнайте же. Ничто, касающееся вас, не может быть мне чуждым и безразличным. Вы так молоды — и так много страдали! Простите мне мои слова, но не прерывайте, вы обещали. Я знаю, что, если бы судьба была благосклонна ко мне и захотела подарить мне счастье — вашу любовь — мне, мне, сходящему с ума от того, что она свела наши дороги слишком поздно, — вы не выстрадали бы и одной сотой доли того, что перенесли! Но моя судьба не была милостива ко мне никогда. Простите меня за мои слова. Я знаю, что не должен говорить их вам, но я не могу молчать сейчас. Я клянусь, что, как только с моих уст сорвется последнее слово, я уйду и не стану больше досаждать вам. Но поверьте, я так люблю вас, я так любил бы вас, что и вы, может быть, когда-нибудь полюбили бы меня. Я бы носил вас на руках, я прижал бы вас к сердцу, ограждая от всех страданий, отдал бы всю свою кровь, чтобы вернуть вам силы.

Вы — та женщина, в существовании которой я всегда сомневался. В вас я нашел ту чистоту, перед которой всегда преклонялся…

Вы спасли мне жизнь, но, поверьте, лучше бы я погиб от руки предателя, чем испытал такую любовь! Наверное, бог послал мне ее в возмездие за все мои грехи в этом мире… если только можно назвать любовь возмездием, даже такую любовь, как моя! Он велел мне любить вас, потому что вы не можете любить меня, потому что нам никогда не суждено быть вместе. Если бы у меня была надежда, я был бы счастливейшим человеком на свете; рок и смерть распахнули мне дверь в новую жизнь, полную страданий. Увы, как это ни глупо, у меня была надежда; но вчера, вчера, когда вы рассказали о вашем счастье с мужем, — я ее потерял. Да, Лолиана: вчера, жалуясь мне на свою судьбу и вспоминая, как были счастливы рядом с мужем, вы и не подозревали, какой нож вы вонзили в мое сердце. Каждое ваше слово о вашем муже — это новый поворот ядовитого лезвия.

Если бы я мог сказать, что никто не способен отнять у меня мое счастье! Мне никто не страшен, но жизнь без вас — это единственное, что пугает меня. Если бы я мог сказать, что здесь, у моего сердца — ваша защита и убежище!.. В тот момент, когда я мог лишиться жизни, вы, Лолиана, — вы, мой добрый ангел! — охраняли меня своими крыльями. Если бы я мог не страшиться за вас, за вашу слабую жизнь, не раз стоявшую на грани смерти! Я не боялся бы за вас, если бы был рядом с вами, и вам нечего было бы бояться, если бы вы были со мной, если бы я мог днем и ночью оберегать вас! Увы, я лишен этого, я не имею права дерзко посягнуть на право другого, более счастливого, который так же любит вас, царицу снов! Я не могу судить о его любви к вам, о вашем счастье с ним, я знаю лишь одно о нем — что он достоин вас, если ваше сердце выбрало его. Будь вы другой женщиной, а моя разбойничья любовь не такой сильной, я вызвал бы вашего мужа на дуэль, я убил бы его. Или прекратил бы мою жизнь, ненужную мне жизнь без той, которая не может меня полюбить. Но я никогда не сделаю этого, потому что любая ваша боль — моя боль, но еще более острая от того, что страдает единственный дорогой человек. Я не сделаю вам ничего плохого, не причиню никаких страдании; наоборот, чтобы помочь вам найти счастье, если вы хотите, — разыщу вашего мужа, устрою вашу жизнь свободной и беззаботной, чтобы профессия певицы из кафе больше не угнетала вас. Я буду довольствоваться только тем, что чувствовал, когда вы были здесь, буду вспоминать ваш голос, ваши черты, ваши слова. Я кончаю, Маргарет. Я обещал, что сразу после этих слов уйду, не буду стоять на вашем пути, — я сдержу свое обещание. Я не стану вас просить, умолять: хотя я готов броситься перед вами на колени, но я твердо знаю, что вас, чистую и искреннюю, этим не убедить и не заставить изменить своему сердцу и своему долгу… Я не смог сдержаться и рассказал вам о своей безумной любви. Скажите вы одно-единственное слово, и я отдам свою жизнь, чтобы найти и дать вам счастье. Скажите, не боитесь, этим вы не причините мне боли, а наоборот, успокоите меня: я буду знать, что вы благодарны мне. Если мне придется отдать голову за это, — я не стану судить о цене, я не раздумывая отдам ее за вас. Моя судьба уже решена; даже на небесах я не смогу с вами встретиться, ведь и там нам предстоят разные дороги — вы попадете в рай, о добрый и чистый ангел, а я, большой грешник, попаду в “яму, полную огня”, как говорят мне иногда деревенские дети; я попаду в ад. Я всегда буду помнить вас, ангела, разрушившего мою жизнь и подарившего ее мне такой прекрасной!

Маргарет, я замолкаю. Я вижу, вам трудно говорить; я знаю: вам, доброй и милосердной, жаль, наверное, меня, в вашем благородстве я уже убедился. Но не пытайтесь утешить меня, это бесполезно. Моя любовь — безумие, и в этом виноват только я. Не ищите в своих поступках вину, в них ее нет; виновато лишь небо — оно одарило вас такой красотой и такой душой. Не плачьте, не жалейте меня. Когда мы расстанемся, хоть изредка вспоминайте обо мне, и я почувствую это. Если вам когда-нибудь понадобится помощь — помните, у вас есть верный друг, который всегда поможет вам. Позовите Короля Джоуда — и вы найдете поддержку и защиту. Вы можете быть уверены: пока жив Король, ни один волос не упадет с вашей головы, у вас всегда будет верный помощник.

А теперь… прощайте, женщина, подарившая мне веру в настоящую любовь и в ее существование на земле. Прощайте. Не плачьте обо мне, — сказал он, увидев, что Лолиана обливается слезами, — не жалейте меня, повторяю вам; видя ваше сочувствие, я позабыл о прошлом, и настоящее утратило для меня свою горечь. Зачем мне теперь страдать? Ведь я еще с вами. Но это ненадолго, и в этом виноват я.

Я не буду больше мучить вас своим присутствием, я ухожу. Прощайте! Я не прошу у вас на прощание поцелуй, который свел бы меня с ума, я не прошу последнего пожатия руки; я ухожу так, как мы и встретились, — ухожу никем для вас, в то время как вы для меня — все! Прощайте… и простите. С моей стороны, может быть, глупо жаловаться вам — ведь признание, которое не содержит ни ответа, ни просьб, наверняка, смешно, — но я делаю это. В первый и последний раз.

Король молча взял гитару, ловко перескочил через низкую ограду беседки и быстро пошел прочь. Лолиана кинулась за ним.

— Постойте, Король! — воскликнула она, догоняя его. — Постойте! Куда же вы?

— Если вы не хотите принять мою помощь, я не стану перечить вам. Вы хотели уехать, вы недавно сказали мне об этом. Разлука с вами будет тяжелой для меня, я не смогу спокойно смотреть, как вы будете уезжать. Поэтому я ухожу на некоторое время из этого замка, ухожу до тех пор, пока все в моем доме не перестанет напоминать мне о вас.

— Но куда же вы уходите? — ломая руки, воскликнула она и попыталась преградить ему дорогу. Он не останавливался.

— В лес, — услышала она. — Я постараюсь уйти как можно дальше, чтобы не успеть вернуться, пока вы еще будете здесь. Боюсь, только так я смогу устоять перед искушением видеть вас снова.

— Подождите, подождите, прошу вас! Не делайте этого, не смейте! Я не допущу, чтобы из-за меня… Постойте, ведь я еще не собираюсь ехать.

— Вы хотите остаться здесь? — Король остановился. Лолиана так и не смогла понять, какая интонация была в его голосе: то ли радостная, то ли горестная.

— Если вы не гоните меня, я побуду здесь еще. Скоро — Великий День[5]; быть может, он принесет мне исполнение моих желаний…

— Скоро? — переспросил Король. — Когда?

— Мне кажется, что… через три дня.

— Три дня, — прошептал Король. — Еще три дня вы… Нет, Лолиана, если у вас сохранилась хоть капля жалости, вы не станете просить меня, чтобы я провел эти дни в замке. Я расстаюсь с вами. Быть может, навсегда. Нет, я отказываюсь от тех трех дней, которые никогда не повторятся в моей жизни. Я должен сделать так. Не бойтесь: в этом доме никто не посмеет даже пожелать вам зла. Вашим телохранителем будет мой верный Кино, он будет не меньше заботиться о вас, чем я. Ему можно доверять не меньше, чем мне. Прощайте.

И Король зашагал прочь сквозь осенний лес. Бедная Лолиана, обессиленная недавней болезнью, волнениями и чувствами, переполнявшими ее душу, не смогла выдержать этого. Такое быстрое изменение обстоятельств сломило ее усталый организм. И, не успел Король сделать трех десятков шагов, как она, словно подкошенная, рухнула на землю, испустив при этом тяжелый вздох. Она стояла на коленях, закрыв лицо руками, когда Джоуд вернулся, чтобы помочь ей встать. Он поднял ее и повел к беседке. Она безропотно повиновалась. Король усадил ее на скамью и, встав позади нее, как будто растерялся, не зная, что должен делать. Ему необходимо было уйти сейчас, когда он собрал всю свою волю, но оставить Лолиану одну в таком состоянии он боялся.

Наконец, она подняла голову и сквозь слезы взглянула на него.

— Король, — тихо промолвила она, — я прошу вас, не уходите. Вы же видите, как мне тяжело расставаться с вами!.. Если бы у меня была такая же сила воли, как у вас, я могла бы спокойно отпустить вас, зная, что так будет лучше для нас обоих. Но я, к сожалению, лишь слабая женщина, и у меня не хватает сил разорвать нити моих привязанностей. Я не могу этого сделать. Поверьте, ваше признание испугало меня. Нет, нет, испугало не потому, что мне неприятна или отвратительна ванта любовь, но потому, что я не хотела бы, чтобы вы любили меня… Ах, что я говорю! Я хочу сказать, что… ваша любовь, Король, — это счастье, если бы вы… любили не меня, а другую женщину; я уверена, она была бы счастлива рядом с вами, она жила бы просто в земном раю. Если бы эта женщина не любила вас, то через несколько дней, через некоторое время она почувствовала бы, что лучшего она просто не может желать на этой земле. Если бы от этой женщины отвернулся весь мир, ваша любовь смогла бы заменить ей всех людей, всю радость общения. Но я не хочу, чтобы вы любили меня, я не хочу этого! Простите, может, я жестока в этом отношении, — но, если бы я могла ответить вам, я гордилась бы вашей любовью!

Что вас напрасно обманывать? Не верьте моему волнению! Коли эта ночь — ночь откровения, то выслушайте и меня!

Не зовите меня бесстрастной, не зовите меня холодной! В моей душе немало и любви, и страданий, и мук. Но, проходя перед толпою людей, я стараюсь закрыть свое сердце равнодушием, чтобы не изменить самой себе. Если бы вы знали, как мне больно это: всегда таить в глубине души печаль и радость, все то, что я люблю, все, чего мне жаль! Если б вы знали, как мне больно перед вами не сметь поникнуть головой, всегда шутить, болтать, смеяться, быть веселой, беззаботной и холодно-равнодушной! Если б вы знали, как часто я хотела дать свободу движению сердца, слезам, словам, которые должна была сдерживать!.. Не ложный страх и стыд, — мой долг, моя святая обязанность сушили на глазах мои слезы, и приличье сковывало мой язык, постоянно напоминая о себе! Я долго боролась со своей печальной участью, со своим горем… Но хватит! У меня нет больше сил; вы заставили меня говорить, вы начали этот разговор, поэтому — не вините меня! Мой рассудок изменил мне, теперь мой час настал… Теперь узнай же, что я люблю тебя! Узнай же, что лишь ты один — властелин всех моих дум, что лишь в тебе весь мой мир! Весь мой рай — в тебе! Себя и свою исповедь я предаю вашей воле. Осуждайте, любите или жалейте! Я вас люблю!

Король глядел на нее, словно громом пораженный. Затем, словно опомнившись, он рухнул перед ней на колени и схватил ее за руки.

— Вы… любите… меня! — задыхаясь, проговорил он. — Вы, Маргарет?

— Да, вы своего добились, вы вырвали из меня это признание, которого я не должна была делать. Ваши слова заставили меня открыть вам мое сердце. Но как бы то ни было, наши пути все равно не сойдутся никогда! Мы должны были расстаться, потому что вы любили меня; теперь мы расстанемся, потому что я люблю вас. Но ради меня, ради вашей любви ко мне я прошу вас провести эти последние дни в замке, рядом со мной, чтобы я могла в эти последние радостные дни видеть вас. Видит бог, мне не менее тяжело расставаться с вами, но это зависит не от нас. А затем я уеду, и вы не предпримете ничего, чтобы разыскать меня. Это судьба!

— Вы хотите поехать к мужу? — воскликнул Джоуд. — Вы останетесь преданной и верной ему? Вы хотите… вы хотите убить меня? Но разве ваш муж, если он вас любит, не захочет, чтобы вы были счастливы, не пойдет вам навстречу?

— Замолчите! — прервала его Лолиана. — Вы не имеете права говорить так. Я жена этого несчастного человека, перенесшего из-за меня столько страданий, и должна быть ему верна!

С этими словами она встала и медленно, но твердо пошла к дому.

Такова была сцена в беседке. Скажем только, что после ухода одного из действующих лиц, то есть Лолианы, Король еще несколько минут стоял на коленях в том положении, в каком был оставлен ею; затем, как безумный, вскочил и бросился прочь. Вскоре его скрыла темнота ночи.

ГЛАВА XII

ПРОЩАНИЕ

Стоит ли рассказывать о трех днях, что оставались двум несчастным влюбленным? Читателю, наверное, и без моих слов ясно, что они были полны тоски, глубокой печали и страха перед разлукой. Им тяжело было видеть друг друга, но они проводили время вместе, потому что день разлуки приближался. Их отношения абсолютно не изменились после признаний в беседке; они по-прежнему обращались друг к другу на “вы”, так же разговаривали обо всем, кроме своей несчастной любви; но теперь в их речах не было прежней веселости, не было и прежней свободы в разговоре.

Лолиана молилась каждый день, молилась не за себя: и за Джоуда, и за своего мужа, просила небо о счастливой судьбе. Она умоляла послать ей забвение, истребить у нее память об этой любви, помочь Королю разлюбить ее и найти счастье в другой привязанности. Каждое утро она выходила в гостиную с заплаканными глазами, она почти не спала все эти три роковые ночи. Не менее несчастен был Король. За это время он страшно похудел, его лицо заливала мертвенная бледность, и те, кто видел его раньше здоровым, веселым и счастливым, были просто в ужасе. Но больше всех страдал верный Кино, видя, как мучается его товарищ, и укоряя себя за то, что не смог предупредить его вовремя, помочь ему. Это было настоящей трагедией. Замок был полон уныния, хотя и не все догадывались о его причине.

Наконец, вещи Лолианы собраны и уложены. Весь день она не выходила из комнаты. После ужина Король предложил ей проститься с этой местностью, то есть отправиться на последнюю их прогулку. Лолиана неохотно согласилась. Они шли по узкой дорожке в лесу и молчали.

— Знаете, Король, — сказала Лолиана, первой прервав тяжелое молчание. — Есть такая история. Это не сказка, она скорее похожа на страшную жизненную историю. Это песня. Я не помню, где я слышала ее, где нашла слова, но она запомнилась мне и вот сейчас пришла в память. Я помню, что всегда грустила, напевая эту песню, а теперь — она для меня просто пытка. Хотите послушать?

Король кивнул. Песня действительно подходила к тому положению, в котором оказались наши герои… У шатра сидела красавица Зульфия, качая на руках ребенка. Внезапно на горизонте показался силуэт всадника, красавца на черном скакуне… Читатель помнит эту песню?

— Маргарет, — сказал Джоуд, когда она замолкла. — Зачем вы тревожите мое сердце? Вы ведь знали, что и мне будет тяжело слышать эту песню, зачем вы вспомнили ее?

— Я напоминаю вам, Джоуд, что это судьба! — тихо ответила Лолиана. — Помните об этом.

— Но я думаю об этом каждую минуту, а после вашего отъезда я буду думать об этом всю жизнь!

— Я уеду завтра, ранним утром, поэтому мы попрощаемся нынче вечером. Я не хочу завтра слез и прощаний, будет лучше, если все пройдет тихо и мирно. Я благодарна вам за все, что вы сделали для меня, я прошу простить меня, если я чем-либо обидела вас. Это последние минуты горького счастья, Король, я наслаждаюсь ими, чтобы потом вспоминать всю жизнь. Мы, наверное, не увидимся больше. Эта встреча была ошибкой, случайностью, вы поняли это. Мы должны расстаться, и ничто не может изменить моего решения.

— Лолиана, — воскликнул Джоуд, — почему вы не хотите, чтобы я помог вам найти вашего мужа? Поверьте, я многое могу. Если он жив, я приведу его к вам, дам вам все, что необходимо для спокойной жизни человека… Но отпустить вас, такую беззащитную и такую прекрасную, мне тяжело! Позвольте же мне хотя бы позаботиться о вашей судьбе, помочь вам обрести счастье!

— Счастье? — удивилась Маргарет. — Могу ли я быть счастливой вдали от вас?

— Но ведь вы хотите обрести покой. Вы хотите найти мужа; я знаю, это не так уж трудно, ну позвольте мне помочь вам!

— Нет, Король, это невозможно! Я не хочу причинять вам боль заботою, которой я не заслуживаю. Я благодарна вам за нее, но Фреда я должна искать сама. Неужели вы не понимаете?

— Но с вами может случиться…

— Что может случиться со мной? Меня могут убить? Но смерть уже не страшна мне; будет даже лучше, если я погибну. Такая жизнь мне больше не нужна. Если бы я не боялась согрешить, я убила бы себя сама. Если бог поможет мне, я либо умру, либо разыщу Фреда. Я останусь с ним… но я всегда буду помнить вас. Больше меня ничто не страшит.

— Лолиана, прежде чем покинуть меня… позвольте мне кое о чем попросить вас! Это моя первая и последняя просьба.

— Я слушаю.

— Маргарет, обещайте мне: если ваша судьба повернет в плохую сторону, если какие-нибудь несчастья обрушатся на ваши плечи, если вам понадобится чья-то помощь, — обещайте, что вы обратитесь за ней только ко мне. Обещайте мне это!

— Хорошо, я обещаю вам, — сказала она после довольно продолжительной паузы. — Я клянусь поступить так, как вы говорите.

— И вы сдержите свое слово?

— Разве я не поклялась вам?

— Благодарю вас, Маргарет. Ради этого я буду жить, я буду надеяться, что когда-нибудь я смогу быть вам чем-то полезен.

Вечером Лолиана простилась с Королем в гостиной. Это было скорее прощание двух сердец, чем прощание людей. Они пожали друг другу руки, произнесли последнее слово, а сердца их шептали последние слова любви, которая горела в глазах. Они уже находились на почтительном расстоянии друг от друга, а сердца их были рядом. Они не говорили о любви вслух.

В тот миг Лолиана была, как обычно, серьезна, в ее глазах не было даже слезинки, хотя перед этим ее глаза почти не были сухими. Все, что было, прошло сполна. Рассудок покорил ее чувство, и сила воли одолела последний взрыв сердечных сил.

Она без запинки завела речь о пустяках, спросила, где смог Король достать такую редкую картину, что висела в гостиной на стене…

Она знала, что никогда больше не увидит Короля, а если и будет случай встретиться с ним, она не пойдет навстречу; она знала, что их дороги больше не пересекутся. Она называла себя и Джоуда безумцами, потому что они, как дети, увлеклись своей дружбой… Она старалась быть веселой; наверное, у нее это получилось, но когда она вернулась в свою комнату, вся ее скорбь вылилась наружу в словах молитвы.

Наутро Лолиана поднялась чуть свет и быстро привела себя в порядок. Если бы она была уверена, что Джоуд спит сейчас, она спустилась бы к нему и в последний раз взглянула бы на него. Но даже этой счастливой возможности она была лишена. В конце концов она решила, что чем раньше уедет из этого дома, где все напоминает ей о ее роковой любви, тем будет лучше. Она тихо спустилась во двор и была счастлива, что никого не увидела. Карета была уже готова, ее вещи сложены, а в кошельке, который ее заставил взять Король, лежали деньги. Лошади нетерпеливо фыркали и били копытами.

Лолиана в последний раз взглянула на замок. Рой воспоминаний, чувств, страхов пронесся у нее в голове. Она не удержалась и перевела взгляд на заветное окно Джоуда, словно надеясь увидеть его там. Но гардины были задернуты, и за ними было темно. Она вздохнула и хотела уже сесть в карету, как вдруг заметила у беседки чью-то фигуру. Она тут же узнала Короля.

Секунду она смотрела на него, затем тихонько вскрикнула и бросилась к нему.

Он сделал несколько шагов вперед и остановился, словно боясь нарушить свое обещание. А любовь снова на какое-то время победила рассудок Лолианы, отчаяние вновь переполнило все ее существо. Она бросилась в объятия Джоуда и залилась слезами. Невозможно описать, насколько сильно было отчаяние Короля. Этот блаженный миг, когда он обнимал ее, был, пожалуй, самым счастливым моментом в его жизни. Он осторожно коснулся губами ее волос, развевавшихся на ветру, он прижался щекой к ее щеке, не выпуская Лолиану, и так же осторожно, но не менее страстно, поцеловал ее в губы. Это была минута забвения, которую испытали и он, и она.

— Прощай! — прошептала Лолиана, прижавшись к нему. — Наша роковая разлука настала… О, сердце мое!.. За свое краткое счастье мы должны поплатиться долгой мукой!

Она с силой оторвалась от его губ и бросилась в карсту. Едва дверца закрылась, щелкнул кнут, и лошади пошли к воротам.

Когда Лолиана вырвалась от него, Джоуд почувствовал, что земля разверзается перед ним. Он обхватил голову руками и медленно побрел прочь. Так он дошел до крыльца замка. Он начал было подниматься по лестнице, но ступеньки слились в одну плоскость у него перед глазами. Он сел на крыльце и, запрокинув назад голову, закрыл глаза. Внезапно он почувствовал, что кто-то тронул его за плечо. Он порывисто повернулся, но вместо той, о ком думал, увидел Кино. Тот грустно смотрел на своего господина.

— Кино, это ты!.. — разочарованно пробормотал он. — Что тебе нужно здесь, и почему ты постоянно там, где ты не нужен?!

— Я не нужен вам? Вы хотите, чтобы я оставил вас в таком состоянии одного? — спросил тот. — Впрочем, вы никогда не доверяли мне, в то время как я считал вас самым близким мне человеком. Что ж, если вы не хотите меня видеть, я ухожу и больше не буду надоедать вам…

Он повернулся, чтобы уйти.

— Стой! Куда? Верный помощник! — с горькой иронией воскликнул Джоуд. — Куда ты идешь? Куда? Такова твоя верность мне? Постой же, неужели ты не видишь, что со мной?

— Вижу, но я и не думал, что это настолько серьезно… Не убивайтесь, Король…

— Кино, ты не понимаешь! Это кара за все мои грехи, за все мои деяния! Любить ее, знать, что она любит меня, и не быть рядом с ней! Поверь, я бы мог без волненья, без страха смотреть на то, как будет рушиться весь мир, я вынес бы спокойно самый ужасный плен, какой может устроить закон Англии, но сознавать эту любовь!..

— Такова судьба, Король. Быть может…

— Ты слышишь? — внезапно вскочил Король. — Ты слышишь крик?

— Что с вами? — испугался помощник.

— Ты слышишь ее голос, ты слышишь, она зовет меня!..

— Нет никого… кругом тихо, все еще спят. Полно вам, господин! Быть столь безрассудным, убиваться от сердечных привязанностей!..

— Кино, я люблю ее, безумно люблю! Один ее взгляд — это рок и плен!..

— Да перестаньте же! Будут еще красавицы в нашем замке…

— Замолчи! Только в ней одной и счастье, и мука. Прости мне мой гнев, не сердись…

Король отвернулся от него и прислонил голову к руке, что сжимала его руку.

— Что это? — воскликнул Кино. — Вы плачете?! Вы, Король?! У вас слезы!

— Ты видишь, что моя судьба стала адом. Да, Кино, ты видишь, и ты свидетель, — я плачу впервые… Любить так, как я, и после этого жить… Кино, уйди в замок, ты должен оставить меня…

— Вы хотите, чтобы я оставил вас? Сейчас я не ручаюсь, что ваша жизнь будет в безопасности, если я уйду.

Джоуд как-то странно, удивленно посмотрел на него:

— Ты думаешь, что я убью себя? Разве могу я убить себя, если она обещала мне… Не бойся, я не сделаю этого. Но для того, чтобы успокоиться, я должен побыть один. Иди.

— Вы обещаете мне? — сурово глядя на него, спросил Кино. Разговаривать так с Королем, грозным атаманом, который может заставить одним взглядом пасть на колени, еще не смел никто.

— Да.

— Хорошо, но я уйду лишь в том случае, если вы возьмете плащ: ветры холодны, зима приближается.

Ничего не ответив, Король взял плащ и направился в лес.

Такое неистовое чувство, читатель, было непонятно и самому Королю! На земном пути он сходился и расходился со многими, не раз делился своими мечтами и желаниями с другими, не раз с его уст сходило слово “Прости!”. Но до этой роковой встречи он был уже один. И сейчас, потеряв ту, что заменила ему всех на свете, он испытывал горечь, что радостная сила сердца уступит его жестокой судьбе, что эта богиня с установленного ею небосклона не сойдет к нему, что больше никогда не сможет он обнять царицу снов.

Он пытался сжать в узел нить, проходящую между сердцем и сознанием, он боролся со своим отчаянием долго, терпеливо и упорно; он, кажется, завязал этот узел. Внешне он был спокоен и бесстрастен, он больше не упоминал имени той, что изменила всю его жизнь; казалось, он и забыл ее совсем. Он не вспоминал о ней, никто не напоминал ему о его страданиях. Он смирился с судьбой. Необычайной силой воли он сузил свой круг, замкнул дверь в свою душу потерянным навсегда ключом и поставил у входа своего хранителя, черного ангела с горящим мечом…

Но все это — днем. А едва наступала ночь, все прежние мечты проносились перед ним, и образ той, кого он должен был забыть, вновь вставал перед обессиленным от борьбы душевных сил Королем. Она стояла перед ним, такая же прекрасная, такая же грустная, как в те дни, когда он мог любоваться ее красотой и слышать ее голос; она стояла перед ним, сияя своей небесной красотой. Она звала его, она умоляла его быть с ней и не покидать ее никогда!.. Он вспоминал те счастливые минуты, которые были единственно радостными в его жизни, он вспоминал то последнее мгновение, когда перед самой разлукой их единственный поцелуй показал обоим, насколько сильна их любовь. И в эти минуты тот узел, которым он связал свои чувства, сильно ослабевал, и мучительная боль наполняла его истерзанное сердце. Время срезало цветы и травы его любви, его страсти, его безумного чувства, но корни все оставались целы; там, под землей, в глубине. И с наступлением темноты они давали о себе знать, причем так сильно, что почти все ночи Короля проходили в мучительных воспоминаниях и были в большинстве своем бессонными. Если же ему удавалось уснуть на какое-то время, то во всех снах его, счастливых и печальных, долгих и коротких, присутствовала она, Царица Снов!

ГЛАВА XIII

РОЗЫСКИ

С первого взгляда, возможно, читателю покажется странным, что такая беззаветная любовь Лолианы к Королю следует так быстро за ее любовью к мужу, Альфреду Темплю. Однако, насколько нам известно, большая страсть почти всегда предполагает предшествующую ей малую в качестве первой ступеньки. Как говорится, нет страсти без предвкушения страсти, и прежде чем это чувство должно вспыхнуть в душе человека, предварительно оно должно еще разгореться, воспламениться.

Лолиана была молода, ее чувства еще спали, когда она всей своей душой потянулась к Альфреду; молодой и красивый, он встретился ей во время начинающегося расцвета чувств. Такие сильные, страстные, романтичные натуры, какой была Лолиана, любят неистово и, разумеется, взамен требуют не менее сильной и горячей любви. Однако отсветы его любви, хотя, предположим, и сильной, не могли как ярко зажечься, так и полностью угаснуть, а тем более не могли зажечь в ее душе пламя. Когда же появился настоящий герой и открыл ей глаза на ее чувство, которое она считала неизменным, Лолиана поняла, в какой темноте находилась ее душа до этого времени, и слепящий огонь моментально взвился вверх. Сердечная склонность растворилась в подлинной любви; чувственное увлечение Альфредом забыто в пламенной, всесокрушающей страсти к Джоуду.

Однако было нечто грозное в этой страсти! Лолиана с первой же минуты знает, что любовь ее в какой-то мере преступна и обречена на безысходность. Ее страх не похож на ужасное пробуждение; она не вдруг очнулась и поняла, что она, так беззаветно полюбившая Короля, принадлежит другому. Она помнит об этом на протяжении всего пути этой любви, но чувствует, что бороться, противостоять она не может. И, чувствуя непреодолимый огонь, охвативший все ее существо, она все же находит в себе силы отречься от всего, что могло бы принести ей счастье, и с неумолимой твердостью подводит себя к бездне отчаяния и горя, чтобы вернуть радость другому. Она отправляется на поиски Фреда.

Однако не подумайте, что Король мог так безропотно и покорно отпустить свою возлюбленную “судьбе на милость”. Он знал, что приключения этой красивой женщины еще не окончились, и позаботился о том, чтобы иметь постоянную, хотя и тайную связь с нею. Кучер, которого он дал ей, был верным и испытанным человеком, который довольно часто докладывал своему господину о здоровье и безопасности его любимой. Сама же Лолиана об этом ничего не знала и даже не могла догадываться, твердо убеждая себя, что с Королем покончено навсегда.

Лолиана знала, какие горькие мысли ожидают ее в путешествии; чтобы не отчаиваться, она пробовала разрабатывать план своего поиска, но об этом она думала не больше минуты. Ее воспоминания и рассуждения возвращались туда, в Замок Любви…

В Лондон она добралась без всяких происшествий — быть может, ей помогла молитва, которую она действительно произнесла в День открытого неба. Куда следовало ей направиться в этом городе, успевшем стать ей чужим? Она не знала. Но все же, в слабой надежде, велела ехать к домику, где жила с мужем раньше.

Однако никто ее там не ждал. Этот дом занят другой почтенной семьей; и, по их словам, “они живут здесь уже больше месяца”. На ее вопрос, не знают ли они, кто проживал здесь до них, они ответили отрицательно. Они находятся в услужении у господина Эбнера Уилкса, он сам предоставил им эти комнаты.

Эбнер Уилкс! Это же прежний хозяин Альфреда! Мгновенно решение было принято, и она направилась в большой господский дом.

ГЛАВА XIV

ОТЕЦ И ДОЧЬ

Лолиану проводили в большую, светлую, великолепно убранную гостиную. Хозяин был богат, хотя и не чрезмерно, раз жил на окраине; хотя в уюте и в убранстве комнат он себе не отказывал, как заметила Лолиана. Ей предложили сесть, но волнение не давало ей покоя. Она тут же встала и подошла к окну. Там она простояла несколько минут. Вдруг отворилась дверь, и вошел какой-то старый господин. Так сложились обстоятельства, что Лолиана никогда не видела вблизи сэра Эбнера Уилкса, но она догадалась: это именно он.

Весь его облик был исполнен достоинства, но черты лица хранили отпечаток какой-то грусти или оказавшей сильное влияние болезни. Почтенный старик был необычайно удивлен визитом столь красивой дамы и поинтересовался, кто она и откуда. Когда она назвала себя, он с нескрываемым удивлением посмотрел на нее и спросил, отчего ее муж так внезапно исчез.

— Исчез? — переспросила она, крайне обеспокоенная. — Куда же он исчез?

Старик еще несколько секунд смотрел на нее, словно желая что-то вспомнить и внимательно вглядываясь в черты ее лица. Она же, в свою очередь, удивленно смотрела на него, видя, как меняется его лицо, — удивление, грусть, отчаяние, печаль… Неужели ее слова так повлияли на настроение этого старика? А между тем он молчал и не отвечал на вопрос.

— Как вы похожи на нее… — пробормотал он, но Лолиана все же услышала его слова. — Такие же зеленые глаза, и эта смуглость…

— Простите, я не поняла, — робко перебила Лолиана, ей действительно были непонятны последние слова старика.

— Сударыня, скажите: где вы родились? — спросил вдруг старик. — Кто ваша мать?

Она, в свою очередь, удивленно посмотрела на него. Ей вдруг показалось: было что-то знакомое в этих чертах.

— Я не знаю, сэр, — ответила она. — Мне ничего не известно о моих родителях.

— Вы — сирота? — подойдя к ней поближе, продолжал старик.

— Нет, сэр… То есть, да. Мой отец умер, когда я была совсем ребенком, — мне было не больше года.

— Ваш отец умер? — с какой-то грустью спросил господин Уилкс. — А ваша мать?

— Я ее не знаю, сэр. Все, что мне известно о моем прошлом, — это то, что я была найдена добрыми людьми в снегу, а мой бедный мертвый отец лежал рядом. Вот этот кулон и моя детская одежда — все, что осталось мне от моих родителей. — С этими словами она потянула за нитку на шее и показала старику небольшой, круглой формы, простой деревянный кулон с выгравированными на нем несколькими буквами.

Сэр Уилкс побледнел. Попросил у нее кулон: хотел рассмотреть поближе. Лолиана удивилась, но выполнила его просьбу. Он подошел к окну… и она видела, с каким отчаянным выражением на лице рассматривал он эту вещицу.

— Давно ли вы носите его? — спросил он прерывающимся голосом.

— С того момента, как мне рассказали о моем прошлом. Мне говорили, что этот кулончик висел у меня на груди, когда меня нашли рядом с отцом… Но что с вами, сэр?

Старик не ответил, и Лолиана, с испугом глядя на нет, заметила, что по щеке его скатились две светлые капли. Он плакал.

— Мистер Уилкс! — воскликнула Лолиана и подбежала к нему. — Вам плохо? Быть может, позвать доктора?

— О господи, не растворяй мою надежду! Это невозможно… Столько лет… Это провидение! Я узнаю его… Люси… Как это могло случиться?! Как я не мог узнать об этом раньше?..

— Мистер Уилкс…

— Эти черты… Как я не узнал их раньше?! Как ты похожа на нее! Она была так же прекрасна. О господи, ты смилостивился! Дочь моя! Я отыскал мою дочь!

— Я — ваша дочь? — воскликнула она, еще не зная, как истолковать восторженные слова старика.

— Посмотри… Посмотри сюда, моя милая… — Он вынул из кармана миниатюрную шкатулку величиной с грецкий орех, поспешно раскрыл ее и извлек оттуда какую-то небольшую вещицу. Это был точно такой же амулет, с разницей только на одну букву: “Д. Джой”.

— Как? О боже! Отец мой! Отец!

С этими словами Лолиана оказалась в объятиях прослезившегося старика. Безумная радость отца и дочери, каким-то неведомым случаем разлученных и нашедших друг друга почти через двадцать лет!

В тот же день Лолиана узнала о своем прошлом все — вечером отец рассказал ей печальную историю его жизни.

— Столько уже лет прошло с тех пор, как нас разлучили с Люси… Она была красива, она была просто королева — черноволосая, смуглая. Ты ее дитя, ты так похожа на нее… Те же глаза, те же волосы, тот же взгляд… Она была служанкой в доме моего отца. Я любил ее, твою мать, я готов был позабыть ради нее всю родню, я готов был бросить к ее ногам весь мир. Довольно долго я не мог сказать ей, что в этом мире только она существует для меня; довольно долго я вынужден был молчать, мечтать и снова подбирать слова для предстоящей встречи. У нас был лакей, отвратительный человек, которого я невзлюбил с первого взгляда, с первой минуты, как только он вошел в наш дом. Однажды я проходил мимо одной из пустых комнат и услышал чей-то испуганный голос. Я узнал: то был ее голос, и мгновенно открыл дверь, чтобы разобраться, в чем дело. Я видел, как этот человек, схватив за руки Люси, пытался ее поцеловать; она отчаянно отбивалась. Я выгнал его вон, но эта сцена не окончилась так скоро. Я видел ее восхищенные глаза, полные слез, устремленные на меня, я слышал, как горячо она благодарила меня, и в ту минуту я признался ей в том, что давно люблю ее. О, Люси, боюсь, ты никогда не простишь меня за то, что я не отправился искать тебя по всему свету!.. Она так испуганно говорила со мной, напоминала о том, кто я и кто она, она говорила, что это безрассудно, — но я чувствовал: она тоже любит меня, я слышал нотки торжества в ее голосе, я видел эту радость в ее глазах, которые с благодарностью и любовью смотрели на меня. Я любил ее безумно, я предложил ей бежать со мной, но она отказалась и напомнила, что я, дворянин, богатый наследник, должен вовремя одуматься и позабыть о всех привязанностях, которые могли бы повредить моему счастливому будущему. Я знал: мне потребуется совсем немного времени, и я смогу уговорить ее бежать со мной, с ее родителями и братом. Но наш лакей… Мерзавец! Он виноват в таком окончании моей судьбы! Он услышал обо всем, что мы говорили, и рассказал моему отцу. Только позже я узнал: это он виноват во всем — и все дальнейшее, что сделал со мной мой отец, было лишь поводом отлучить меня на некоторое время, чтобы лишить меня… лишить меня моей любви и счастья… Они заставили меня ехать в Шеффилд, назвав массу разных причин для этого путешествия. Я вынужден был согласиться; но прежде чем уехать, я взял клятву с Люси, что она будет ждать меня и будет готовиться к свадьбе, которую мы хотели отпраздновать втайне от родителей сразу после моего приезда. Я вернулся через год. И… О боже, что я нашел там! У Люси, моей дорогой Люси была единственная подруга — горничная моей матери. Я уж и не помню, как ее звали… Когда я приехал, я узнал, что ни Люси, ни ее брат давно не служат у нас: вот уже год, как они уволились и куда-то уехали. Это был для меня удар в сердце. Я отправился к отцу; но тот сказал, что она сама пришла к нему и попросила, чтобы он отпустил ее. “Они должны были уехать, но куда — не знаю”. Только позже я узнал, узнал от горничной — подруги Люси, — что мой отец и моя мать выгнали ее: во-первых, потому что она любила меня и я хотел, чтобы она стала моей женой, а во-вторых, потому что она была беременна. После этого известия я окончательно потерял рассудок. Врачи не могли понять, что происходит со мной, а между тем я около года не вставал с постели. Все, что осталось у меня в память о моей Люси, — амулет ее брата Джека Джой, который она оставила мне, поручив передать это горничной. Я прекрасно помнил этот кулон — ни она, ни ее брат никогда не снимали их. Когда я наконец поднялся, я делал отчаянные попытки разыскать ее или что-нибудь узнать о ее семье. Все было тщетно! Я не мог простить своему отцу этого поступка. Мой отец умер десять лет назад, а я так и не узнал, что стало с Люси и ее семьей. Кроме того, у меня был ребенок, но я даже не знал, кто он. И вот однажды, когда я открыл ларец отца, где лежали различные документы, которые были оставлены мне для дальнейшего ведения хозяйства, я нашел какое-то старое, написанное трудно различимым почерком не очень грамотного человека, письмо. Поначалу я не обратил на него никакого внимания, но когда, наконец, прочел его, я почувствовал, что начинаю снова сходить с ума. Это было письмо — на мое имя — от брата Люси! Из письма я узнал, что мой отец действительно выгнал их, причем даже предлагал деньги Люси, чтобы она уехала как можно дальше и не смела даже показываться в этом доме и вообще “каким-либо образом напоминать сыну о себе”. Он предложил ей деньги, но Люси, моя дорогая Люси, была горда; она, разумеется, ничего не взяла. Она, действительно, ждала ребенка. Они уехали в какую-то глухую деревушку, и там им с трудом удалось найти работу на мельнице. Но в те годы в городе Лутон, близ которого они жили, разразилась эпидемия тифа. Заболев, умерли ее мать и отец. Они были бедны, и болезнь подорвала их и без того слабое здоровье. Вскоре Люси родила на свет девочку, мою Лолиану. — Старик улыбнулся. — Но, как сообщал ее брат, роды были тяжелые, и она умерла почти сразу… Мое сердце едва не разорвалось от горя, когда я десяток лет спустя читал эти строки! Джек похоронил свою сестру сам, так как денег на похороны и священника у него не было. Девочка осталась у него на руках, но с ней он не мог нигде устроиться на работу — он был нищий. Да, моя возлюбленная, ее семья была нищей, и все благодаря жестокости моих родителей! Джек нежно любил сестру, он не хотел, чтобы дочь его сестры умерла в голоде и холоде, брошенная всеми, — при живом отце! Он решил разыскать меня, он отправился сюда, в этот дом, чтобы рассказать мне обо всем и спросить, согласен ли я хоть как-то помочь своей дочери. Он написал это письмо и отправил его мне, а следом отправился сам. Боже, если бы я знал! Если бы мне было хоть что-то известно об этом письме! Я готов был уничтожить всех, кто разлучил меня с Люси и заставил ее так страдать — ее и меня в разлуке с ней! Я отправился в Лутон, чтобы узнать, почему он так и не приехал ко мне и для того, чтобы разыскать могилу моей дорогой Люси. Но мне известно было лишь то, что Джек, действительно, взяв на руки бедняжку племянницу, отправился в неизвестном направлении. О нем никому ничего не было известно. Я тщетно искал какие-либо сведения о нем или о своей бедной дочери, разлученной со мной таким ужасным образом. Я довольно долго добивался каких-либо сдвигов в своих поисках, и вот однажды мне удалось узнать, что Джек — я узнал его по названным признакам — был найден мертвым недалеко от Лондона. Я принялся разыскивать и расспрашивать всех, кто знал хоть что-нибудь о маленькой девочке, которая была с ним. Но пять лет назад мне удалось найти неопровержимый документ о том, что он был один. Девочка исчезла. Исчезла и моя надежда. Но вот небо сжалилось надо мной, претерпевшим столько несчастий, — я нашел мою дорогую дочь! Бог мой, я все же еще могу быть счастливым — пусть не рядом с возлюбленной, но рядом с моей милой дочерью. Лолиана, милая, неужели…

— Отец, отец!.. — повторяла Лолиана, не имея возможности вытереть слезы, что текли по ее щекам ручьями, так как старик крепко обнимал ее. — Милый мой отец… Я нашла своих родных…

ГЛАВА XV

НОВАЯ НАДЕЖДА

— Нилсон, подойди сюда, — позвала Лолиана своего кучера, который чистил лошадей на заднем дворе дома мистера Эбнера Уилкса. — Мне нужно сказать тебе что-то очень важное.

Кучер быстро подошел к ней и поклонился.

— Нилсон, ты уже знаешь, что я теперь… нашла своего отца. Мой отец богат, и… Нилсон, ты хорошо работал, я благодаря тебе удачно завершила длинное и трудное путешествие. Я очень благодарна тебе, Нилс, ты хорошо служил своему… — она запнулась, — своему господину… и мне… Но сейчас, как ты сам видишь, я больше не нуждаюсь в такой заботе того лица, которому ты служишь. — Она постаралась придать голосу твердость. — Ты очень хорошо работал, поэтому я с удовольствием отдаю тебе те деньги, которые ты заслужил…

С этими словами она достала бумажник и принялась поспешно вытаскивать деньги, но удивленный голос кучера остановил ее.

— Что вы делаете? — воскликнул он. — Что вы, мадам? Мне не нужны эти деньги, они ваши. Эти деньги, если не ошибаюсь, вы получили от хозяина на свои личные расходы.

— Но как же? — в свою очередь, удивилась она. — Неужели ты хочешь сказать, что работал бесплатно?

— Почему же бесплатно? За ту работу, что я совершил, за тот путь я уже получил плату.

— Но я, кажется, не платила тебе, — еще больше удивилась Лолиана.

— Конечно, вы и не должны мне платить. Ведь меня наняли не вы, а мой хозяин.

— Твой хозяин?

— Да, мистер Джоуд.

— Мистер Джоуд? — Лолиана почувствовала, как при этом имени вся кровь прилила к ее лицу. — Но ведь ты служишь мне.

— Э, как бы вам все это объяснить? — улыбнулся кучер в ответ. — Просто-напросто меня нанял на работу мистер Джоуд для того, чтобы я служил вам. Следовательно, он и платит мне за эту работу. Понимаете?

— Значит, он уже заплатил тебе?

— Конечно. Но вы, я вижу, уже выгоняете меня.

— Нилсон… — Лолиана вздохнула. — Не все так просто, как ты говоришь. Я бы хотела, чтобы ты вернулся к своему хозяину и кое-что передал ему от меня.

— Передал? Что именно, мадам? Письмо?

— Нет, кое-что на словах, — сказала она твердо. — Ты должен поехать к нему, — это моя воля, — и сказать ему, чтобы он больше не старался каким-либо образом помогать мне. Ты должен вернуться, Нилс, мы больше не знаем друг друга. Ведь так?

— Нет.

— Нилс, ведь ты служишь мне. Поэтому я требую, чтобы ты немедленно отправился назад, к своему господину, и передал ему мои слова.

— Но, мадам! Я не могу!

— Отчего? Разве я требую от тебя чего-то невозможного?

— Мадам, не губите меня!

— Что это значит?

— Вы ну знаете, что ждет меня, если я вернусь туда… без вас!

Лолиана широко раскрыла глаза и несколько секунд смотрела на него: у нее перехватило дыхание.

— Нилс! — Она на минуту закрыла глаза. — Я не понимаю твоих слов. Объяснись!

— Меня просто не пустят туда!.. Точнее… Мистер Джоуд будет слишком рассержен на меня за то, что я вернусь туда один.

— Что ты хочешь этим сказать? Он велел тебе привезти меня назад?

— Нет, но… Мадам, не губите меня! Я больше ничего не должен говорить вам.

— Нилсон, я приказываю тебе немедленно отправиться к своему хозяину и передать ему, что я приказала тебе оставаться у него. Я больше не нуждаюсь в твоей помощи.

С этими словами она побежала в дом — напоминание о ее недавнем прошлом, которое она старалась забыть, с которым она отчаянно боролась в своей душе, снова едва не заставило ее потерять власть над собой. Она знала, что поступила грубо с Нилсоном, знала, что ей не следовало так кричать на него, приказывать, но иначе она могла бы не выдержать… Она рыдала в своей комнате; в эту минуту к ней вошел ее отец. Увидев свою дочь в таком состоянии, почтенный старик, конечно, поинтересовался, что случилось, отчего она плачет, чем вызваны ее слезы.

Несколько минут Лолиана не могла ответить и только, припав к груди отца, сотрясалась от беззвучных рыданий. Вскоре она все же рассказала ему о том, что произошло с ней после отъезда ее мужа, и как она уехала из одного замка и вскоре попала в другой, с которым ее теперь связывали горестные воспоминания. Она рассказала о своей любви к хозяину замка.

— Бедное мое дитя! — вздохнул старик, прижимая к себе дочь. — Ты уехала, чтобы найти своего мужа, отвергая свою любовь?.. Но как зовут его, того человека, о котором ты так убиваешься? Быть может, мне известно его имя…

— О да! — вздохнула она. — Его имя… его имя, отец, Король Джоуд.

Она заметила, как вытянулось лицо отца, как удивленно и испуганно он посмотрел на нее; но ничего не говорила в оправдание. Она не помнила, какое впечатление произвело это имя на нее самое, когда она услышала его из уст самого Ко роля. Однако сейчас ей все казалось естественным, сейчас это имя потеряло для нее тот страшный смысл, который оно заключало в себе для остальных; сейчас для нее остался только смелый, мужественный Король. Король ее сердца, человек, которого она любила.

— Как его зовут? — переспросил наконец старик.

— Король Джоуд, — повторила она, не обращая внимания на его возглас, погруженная в свои тяжелые думы.

— Разбойник? Этот разбойник?

Она подняла глаза. Она хотела возразить, она нашла бы слова, чтобы убедить отца в неправильном истолковании этого имени, но — не сейчас.

После ей удалось убедить его; не столько под влиянием описаний подлинного характера и назначения этого человека, сколько при виде огромной любви своей дочери к этому человеку, старик “смирился” с этим обстоятельством и в дальнейшем принимал живое участие в судьбе своей дочери.

— Дай бог, чтобы в твоей жизни не произошло подобной трагедии, которая случилась со мной, — говорил он, кладя руку на голову дочери, словно благословляя ее. — Ты любишь, а, как известно, сердцу не прикажешь. Я знаю об этом. И все же ты хочешь найти Фреда?

— Да, отец, Я должна его найти. Он… слишком много страдал из-за меня.

— Ты хочешь остаться с ним?

Лолиана молчала. В первые дни, когда она уезжала прочь от Замка Любви, ее решение навсегда забыть Короля и снова связать свою судьбу с человеком, которому она принадлежит по праву, было твердо и непоколебимо. Но последнее время — особенно последнюю неделю, когда она жила у отца, — ей все чаще и чаще представлялась ее дальнейшая, невыносимая для нее самой судьба; она снова и снова вспоминала голос, черты, глаза Короля, вспоминала Замок Любви, вспоминала о том, что там она оставила свое счастье и свою любовь, увезя с собой лишь свою боль, горечь и тоску. Сейчас ее решение все чаще подвергалось сомнению в отношении правильности выбора; все сильней и сильней она ощущала, как колышется твердый поначалу фундамент, на котором оно крепилось, и — ей становилось страшно от того, что она могла однажды уступить желанию сердца, предав другого, и сладостно от грез и смутного предвкушения предстоящего счастья, которого она могла бы добиться.

Бывали и такие минуты, когда она вдруг, забывая обо всем, думала, что теперь она дочь богатого человека, следовательно, и ее муж должен быть также в какой-то мере возвеличен; но тут же укоряла себя за подобное тщеславие: “Ведь до этого счастливого случая, посланного провидением, я сама была совсем бедна”.

Однако со временем, невзирая ни на какие старания оставаться верной долгу, ее решение было сильно поколеблено. Окончательно оно выглядело так: она обязательно разыщет Альфреда — в этом она не сомневалась ни на минуту; она расскажет ему обо всех своих переживаниях, о том, насколько тяжело ей приходится в данный момент, и сделает так, как он велит ей. Если он пожелает, чтобы она осталась с ним, она сделает именно это; если же он откажется, желая ей счастья и радости — в чем она почти не сомневалась и на что возлагала свои надежды, — она обеспечит ему хорошую жизнь в достатке, и…

Это решение (окончательное, как она думала) довольно благотворно сказалось на ее здоровье и состоянии. Она словно изменилась, ее лицо снова часто принимало спокойное, радостное выражение, она чаще улыбалась; теперь она жила воскресшей надеждой.

Немного поразмыслив над создавшимся положением, она подумала, что Фред должен быть либо где-то поблизости — в городе, либо у родителей в Йоркшире. Не раздумывая, она решила собираться в дорогу. Отец, удивленный быстрыми сборами дочери, прожившей у него всего неделю, спросил, в чем дело.

— Папа, я отправляюсь в Йоркшир, к родителям Фреда. Он должен быть там, я надеюсь на это. Больше ему негде быть. Я пробуду там не больше одного дня и сразу же приеду назад — с хорошими или плохими новостями, одна или вдвоем.

— Но постой! Как? Ты уже хочешь уехать от меня? Доченька!

— Отец! Не удерживай меня. Я вернусь сразу же, я не останусь там надолго. Я вернусь и останусь с тобой ровно на столько времени, сколько тебе будет угодно. Прости меня, отец, но я должна узнать, где он.

Вскоре старик согласился и с большой неохотой отпустил ее. Он, разумеется, настойчиво предлагал ехать с ней, но она мягко, но решительно отказала. Во-первых, здоровье отца было плохим, и это путешествие (началась осень) в какой-то мере могло повлиять на него. Во-вторых, она решила скрыть от родителей Фреда ее теперешнее состояние, чтобы избежать естественного при их положении волнения и страха перед будущим. Она решила надеть не слишком броское и нарядное платье, выбрав самое скромное из всех имевшихся теперь в ее гардеробе, наскоро собрала кое-какие подарки и вещи, взяла достаточное количество денег и отправилась — не в карете отца, а в дилижансе — в деревушку, что близ Йоркшира.

Единственное, чего боялась Лолиана, — было то, что больной отец Альфреда мог умереть, так как помнила — он давно уже находился на грани смерти: довольно продолжительное время, все время отсутствия Лолианы, они не получали денег, которые Фред и она обычно посылали им на лекарства.

На следующий день, часов около двенадцати, дилижанс выехал на дорогу, ведущую на Йоркшир. Лолиана с радостью узнавала давно знакомые места, которых не видела уже столько времени. Она снова будет там, под сенью крова, где знала столько тихих, детских грез! Она с наслаждением слушала шепот знакомых тополей и вязов, ей сразу вспомнилась счастливая весна, которую она провела там, прошлые радости и печали, страхи и надежды… Над нею снова как будто проносились тени ее лучших снов, опять в ее душе пробуждалась струя давно утихнувших волнений, она вдруг начинала чувствовать, что впереди у нее еще немало дум и вдохновений в родных краях.

“Но свершатся ли они, мои новые мечты? — думала Лолиана, глядя в окно на мелькавшие мимо желтеющие кустарники и деревья. — Пойду ли я смело по тому пути, который указал мне бог? Увы! Эти окрестности так опустели, на моем пути смолкли все отзывы милосердия и добродушия! Ах, наверное, придется молчать моим заветным мечтам; зачем напрасно внушать себе то, чего не может, по всей вероятности, случиться?”

Но какой-то тайный голос твердил ей, что не все еще потеряно, что у нее есть и должна оставаться надежда; причем не слабая, а, зная милосердие и благородство Альфреда, настоящая надежда.

В небольшой, старой, но еще прочной хижине, при свете, проникавшем в окна со двора, целые дни проводила за работой старая мать Альфреда. После смерти ее супруга, отца Фреда, она вынуждена была заниматься вязанием шалей; эту работу она когда-то умела делать быстро, проворно и искусно, но больные руки уже не так служили ей. Ее волосы за короткий срок сделались совершенно седыми. Измучившее ее горе — кончина мужа и внезапное исчезновение сына и невестки — сделало из выносливой крепкой женщины дряхлую старушку. Она с трудом передвигалась и посылала на продажу шалей кого-нибудь из соседских мальчишек, а сама в ожидании их вновь садилась за спицы, время от времени смахивая с глаз слезу тяжких воспоминаний.

Бедная женщина уже привыкла только ждать и надеяться. С трудом прибирая в комнате или накрывая на стол, она с замирающим сердцем чутко прислушивалась к малейшему шуму за дверью.

Где-то далеко раздался стук копыт по твердой почве; этот топот, сначала глухой и отдаленный, с каждым мгновением звучал все громче и явственнее. Удивленная Каролина Темпль, медленно двигая ногами, подошла к окну. Внезапно, после тихого стука, дверь в ее комнату растворилась и вбежала молодая женщина, лицо которой, казалось, дышало свежестью полей.

— Добрый день, мама! — воскликнула она, подбегая к оторопевшей старушке и нежно обнимая ее. — Господи, что это с вами? Как вы постарели!

— Доченька! — воскликнула, прослезившись, в ответ мать и крепко поцеловала Лолиану. — Милая моя, дождалась-таки! Я уж было думала, что случилось что-то, — как долго не было! А где же Фредди? — спросила она, оглядываясь на дверь. — Где же сынок?

— Я одна, мама, — нахмурившись, ответила Лолиана. — Я сейчас все объясню. Дело в том, дело в том… — Она не договорила, слезы полились у нее из глаз.

— Что? Что такое? — встревожилась мать. — Ох, говори! Говори, чует мое сердце, что-то случилось!

— Простите меня, мама… Я сейчас все расскажу. Сядьте же.

И Лолиана рассказала обо всем, что произошло, но только значительно разбавляя краски, чтобы как можно меньше огорчить бедную мать. Но и этого было достаточно, чтобы заставить ее глубоко переживать:

— Так что же с ним сейчас? Где же он? А?

— Я не знаю, мама. Я приехала к вам, чтобы спросить: не знаете ли вы что-нибудь? Но… где отец?

Старушка залилась слезами. Слова уже были не нужны, и обе женщины, претерпевшие столько несчастий, обнявшись, заплакали вместе.

Как говорится, слезами горю не поможешь, и через некоторое время, после обеда, они решили вместе обсудить создавшееся положение и найти выход. Однако что могли сделать две несчастные женщины в таком большом городе, как Лондон? В такой огромной стране, как Англия? Много предложений было высказано, но ни одно из них не подходило. Наступил вечер, а плана никакого не было. Поникшие, они пожелали друг другу спокойной ночи, хотя были уверены, что ни одна, ни другая не сможет спать спокойно, и разошлись по своим комнатам.

Но Лолиану мучил не только вопрос о поисках мужа. Ее еще больше душила та мучительная тревога, та ужасная боль, от которой она не могла освободиться сама. Она почти желала, чтобы поскорей прошла ее жизнь, чтобы она смогла забыть и эту невыносимую боль и тоску, и того, воспоминания о котором вызывают ее. И в то же время она боялась заснуть, боялась отдать покою свое уставшее тело, так как беспокоилась, что во сне вдруг выдаст себя, произнеся имя того, кого в душе звала постоянно. Она силилась обратиться мыслями к тому, о чем ей, по велению долга, следовало беспокоиться, но не могла; а если это и удавалось ей, то ненадолго. В конце концов, уже под утро, совсем измучившись, она задремала, так ничего и не придумав.

— Мама, — говорила Лолиана, помогая старой женщине убирать со стола, — мне кажется, я знаю, что делать. Я поеду в Лондон и в первый же день обращусь в розыск. Думаю, мне не откажут.

— В самом деле, Ли, как я не могла до этого додуматься раньше? — воскликнула старушка. — И скажут ли что-нибудь там тебе — тебе, жене кучера?

— А почему бы и нет? — улыбнулась Лолиана. — Если откажут жене кучера, то не откажут Лолиане Темпль. Мама, не отчаивайтесь, все будет отлично. Я вернусь с победой, или моя жизнь вовсе не имеет смысла. Ведь это последняя наша надежда! — понизив голос, добавила она.

— Поезжай, Лили. Благослови тебя господь.

— Матушка, но это еще не все. Неужели вы думаете, что я оставлю вас одну в таком состоянии?

— Ах, милая, я обойдусь! Я уже привыкла.

— Нет, мама. Во-первых, вот этот кошелек полностью ваш, — с этими словами она подала удивленной и испуганной старушке туго набитый большой кошелек.

— Доченька! Где ты взяла такие деньги?! Бог мой, я не видела таких никогда в жизни! Впервые я держу такие деньги в руках!

— Не волнуйтесь, мама, это честные деньги, вы можете беспрепятственно распоряжаться ими, они ваши. Употребите их, как вам вздумается. Но и это еще не все.

— Ах, боже мой! Что еще там за сюрприз? — воскликнула старушка.

Лолиана улыбнулась и вышла. Через несколько минут она вернулась с каким-то мальчиком, который робко, но с восхищением смотрел на приезжую госпожу и удивленно — на мать Фреда.

— Кто это? — спросила миссис Темпль.

— Его зовут Билл. Это ваш слуга, мама.

— Слуга? — Старушка села на лавку и несколько секунд переводила удивленный взгляд с Лолианы на мальчика и обратно.

— Да, мама. Он очень послушный, я знаю его. Я привезла его из… В общем, он будет хорошо работать и помогать вам. Единственная его слабость — он очень любит леденцы, поэтому разрешайте ему иногда бегать на рынок за конфетами.

Бедная женщина, впервые в жизни услышавшая предложение взять в дом слугу, была просто ошеломлена этими словами.

— Слуга? — повторила она, словно завороженная. — Боже, Ли, какой слуга? Ты шутишь?

— Мама! — улыбнулась Лолиана. — Не спрашивайте ничего, пускай он помогает вам — вам будет легче. За первую неделю я ему уже заплатила, поэтому, если я не вернусь через несколько дней, вы сами заплатите ему — вам хватит на все.

И снова путь Лолианы лежит через те же места в город. За время пути она успевает передумать столько, что сама порой приходит в ужас от собственных мыслей. Но ее судьба ей уже почти ясна: она должна бороться за свое счастье, за свой покой, за свое благополучие.

Она вернулась к отцу. С одной стороны — с его помощью, с помощью человека, имевшего богатство, положение в обществе, имя, давшее ей то же самое, она могла многого добиться. Но, с другой стороны, он и она находились в полном неведении — где искать, что делать? Они обратились в розыск; однако все попытки были тщетны.

Она жила у отца уже месяц, надеясь, что ей наконец помогут что-либо разузнать о ее муже, но довольно долгое время никаких вестей не было. Лолиана начинала чувствовать, что ее надежда, так ярко вспыхнувшая в ее груди поначалу, постепенно теряла то тепло, которое отогрело ее душу, тот свет, который заставил ее посмотреть на свои чувства как на послание судьбы.

ГЛАВА XVI

ДЕРЕВЕНСКАЯ РАСПИВОЧНАЯ

А сейчас оставим на время нашу главную героиню и обратимся к судьбе человека, который играет в ее жизни немаловажную роль, — последуем за Фредом Темплем.

Мы расстались с ним, когда он отправился за своей женой в замок Ричарда Брума и неожиданно узнал, что ей удалось бежать оттуда. Добряк фермер Арнольд Граер, который приютил у себя больного Альфреда, обещал снова помочь ему разузнать о ней. Пригласив к себе одного из слуг Брума и напоив его допьяна, он таким образом надеялся узнать о местонахождении Лолианы. Однако оказалось, что ни слугам, ни самому Ричарду не известно, в каком направлении скрылась беглянка. Кое-как выпроводив пьяного слугу из дому, Граер и Фред долго размышляли, как поступить теперь.

— Я думаю, что она должна вернуться домой, — промолвил, наконец, Граер. — Есть ли еще какое-либо место, где бы она могла найти пристанище?

— Нет, родителей у нее нет. Если только у моих… — отозвался Фред.

— Значит, она неминуемо должна вернуться туда, где вы жили до того, что с вами приключилось.

— Возможно, но как мне попасть туда? Ведь до Лондона далеко, а столько денег для того, чтобы добраться туда, у меня нет. У тебя — тоже, так что…

Положение действительно было почти безвыходное. От Лондона до Фризмона была ровно неделя пути. Путь требует кое-каких затрат, а где взять деньги?

— Ума не приложу: что делать? — вздохнул Арнольд. — Вот ведь тупик.

Фред также не мог ничего придумать. Наконец, он встал и направился к двери.

— Куда ты? — удивленно спросил хозяин.

— Пойду прогуляюсь, — ответил Фред. — Здесь почему-то душно, у меня мутится в глазах.

И поспешно вышел.

Фред медленно брел по широкой дороге, отшвыривая ногой камни и опустив голову. Сейчас он сам не понимал, что происходит в его душе. Какое-то странное равнодушие затмило его тоску и печаль. Еще совсем недавно он так хотел найти, спасти свою Лолиану; еще совсем недавно он так мечтал о встрече с ней, а сейчас, как ни удивительно, ему было все равно. Он и сам не понимал, отчего так произошло; но то состояние, в котором он сейчас находился, никак не хотело оставлять его. Он знал, что нужно действовать, нужно что-то придумывать, вывертываться из щекотливых ситуаций; но ему совсем не хотелось. Он вспоминал Лолиану, думал о ней по-прежнему с благоговением, но бежать за ней куда-то, разыскивать ее, спасать ему почему-то не…

Он с ужасом гнал от себя это чувство; он знал, что это гадко, низко, он верил, что любит ее и, значит, должен выручать ее из беды, найти ее. Но как?

Трудно определить, что происходило с Фредом. Скорее всего, его следует отнести к тому типу людей, которые, едва столкнутся с серьезным препятствием, теряют всякий интерес к тому подвигу, на который шли. Он мечтал выручить Лолиану, вырвать ее из рук злодея, похитившего ее, или погибнуть. Его не смущало то обстоятельство, что у похитителя много вооруженных слуг, что они его могут схватить. Возможно, его больной рассудок не представил себе действительности в том свете, в каком она была на самом деле, и поэтому он так рьяно рвался в бой. Когда он окончательно выздоровел, он по-прежнему горел желанием спасти свою жену. В тот момент он прекрасно осознавал то положение, в котором он находится. Но рядом с ним был друг, помощник, который “наставлял его на путь истинный”. Полагаясь во всем на него, Фред не остывал и был готов ко всему. Когда он узнал о том, что его жене удалось бежать, он несказанно обрадовался. А почему? Ну конечно, Лолиане удалось бежать, она перехитрила своего похитителя и сама обеспечила себе ту свободу, которую хотел подарить ей Альфред. Но… это обстоятельство и отклоняло его от обязанности подвергаться опасности ради спасения собственной жены. Казалось бы, все хорошо и прекрасно. Но ведь еще нужно найти Лолиану, разыскать ее в этом огромном мире, в этой достаточно большой Англии, в одном из больших городов Великобритании — в Лондоне, а может, и далеко за его границами. И вот здесь-то горячее желание Фреда поостыло… Да и Арнольд, его гостеприимный хозяин и помощник, растерялся и не знал, что делать дальше. Откуда тогда Фреду знать, как поступить, если и его советчик не знает, что посоветовать? И пыл почти бесследно угас… Так промелькнуло время.

… Фред шел по дороге как хмельной, не замечая никого, мрачно размышляя о своей участи, и то и дело вздыхал украдкой. Наконец он остановился. Оглядевшись, он заметил, что стоит возле деревенской распивочной.

Сгущались сумерки. Внезапно дверь распахнулась, и в неярком свете, лившемся из зала распивочной, возникли две шатающиеся фигуры. Из дверей выходили двое пьяных и, друг друга поддерживая и ругая, выбирались на улицу.

Фред глубоко вздохнул и инстинктивно засунул руки в карманы. Он думал, что там ничего нет; но, к удивлению своему, заметил, пошарив в карманах, что все-таки там что-то лежит. Он вынул какой-то предмет и услышал блаженный звук зазвеневших монет. Это были деньги. Он сперва никак не мог понять, каким образом они оказались в его кармане, но вскоре вспомнил: это сдача от тех денег, которые дал ему Арнольд на несколько бутылок пива, чтобы напоить помощника-слугу Ричарда Брума. Фред улыбнулся — “Не всегда людям не везет!” — и, не долго думая, спустился вниз. Никогда до сих пор он не входил в распивочные и различные кабачки; но теперь душа его болела, голова его кружилась, и ему очень хотелось потопить те мысли, которые обуревали его сейчас. “Ведь и вино, и пиво могут принести какое-то облегчение. Люди иной раз правы…”

Он уселся в темном, грязном углу, за липким столом. Когда он выпил первый стакан, тут же почувствовал, как ему стало легче; мысли его вроде даже прояснились и уже не тревожили, как раньше. Когда он только вошел в пивную, его поразили грязь и смрад этого заведения, но сейчас он уже более снисходительно относился к окружающей обстановке, он уже глядел весело и дружелюбным взглядом окинул присутствующих. В распивочной было много народу, единственный свободный столик был именно тот, где сидел Фред, — там было еще пять мест.

В эту минуту в зал ввалилась компания из четырех человек — в испачканной грязью одежде; они, по-видимому, совсем недавно освободились от работы, несомненно, связанной с землей. Все громко хохотали над какой-то удачной шуткой, отпущенной одним из дружков.

— Эй, хозяин! Пива! — еще с порога гаркнул огромный толстый верзила с большими ручищами и расквашенным носом. — Пива, я говорю! Ты что, оглох?

Хозяин заведения был в другой комнате, но вместо него за стойкой находился мальчишка лет двенадцати, который подавал пиво, если хозяин был занят или просто отдыхал. Он тут же бросился выполнять грубую просьбу посетителей.

В душном зале все до того пропиталось пивным и винным запахом, что от одного воздуха можно было опьянеть. Компания прямиком направилась к столику, где сидел Фред. Казалось, они не обратили на него никакого внимания, и если бы вдруг так получилось, что их было бы больше и им не хватило бы места, они бы, наверное, не задумываясь, вышвырнули его, как котенка, с занимаемого им места.

Повсюду слышались раскаты грубого хохота и шум голосов. Люди судачили, ругались, твердили свое, не слушая соседей, чокались кружками, распевали уличные песенки.

— Гром и молния! — воскликнул один из дружков. — Вот так правильно рассудил!

— Да, черт, уж я-то знаю, что делать. Они тут же отдали мне свои деньги. Клянусь бородавками моей бабушки: если бы я припугнул их еще раз, они упали бы на колени и принялись молить о пощаде.

Тут шумная компания опять захохотала. Мальчик принес пиво и поставил его перед гостями. Дружки замолкли, чтобы удовлетворенно причмокнуть. Но один из них заметил притихшего Альфреда.

— Это еще что за прощелыга? — Он бросил на Фреда презрительный взгляд.

Остальные оглянулись и тоже уставились на Фреда. Тот вздрогнул.

— Ты кто такой? — грубо спросил его огромный детина, требовавший пиво.

— Я… Меня… Я хот… — запинаясь скорее от неожиданного обращения, чем от страха, попробовал ответить Фред; но в горле у него пересохло, и он замолчал.

— Что? — повысил голос один из бражников.

— Черт возьми, — добавил второй, — говори свое имя, прощелыга, и больше ничего.

— Лфртемпль… — ответил невнятно Фред.

— Что? — заглушая смех товарищей, спросил верзила.

Фред откашлялся, чтобы придать своему голосу твердость, и ответил четко.

— Альфред Темпль.

Бражники переглянулись.

— Слушай, парень, ты откуда такой? Что-то я тебя раньше не видел здесь.

— Его вчера курица снесла! — захохотал кто-то. — Я сам видел!

— Я здесь у вас не очень давно… Я живу у Граеров, они меня приютили… — ответил Фред, когда утих смех.

— Приютили? — перебил один из бражников. — Ты что, бездомный, что ли?

— Нет. То есть, теперь бездомный. Я упал с кареты, и рана, полученная при падении, была тяжелой, я сильно заболел. Меня кто-то подобрал… Кажется, это были Граеры… Они нашли меня, привезли сюда и вылечили.

— Ха! Ты недурно брешешь, малый, — ответил верзила.

— Я не обманываю, это действительно так и было. Я упал с задка кареты и ударился о грунт, причем очень сильно.

— Что ж ты там делал? — усмехнувшись, спросил бражник. — Катался, что ли?

— Нет. Я ехал со своей женой.

Новый взрыв смеха прервал его слова.

— А где она была, твоя жена? — последовал вопрос.

— В карете.

Теперь уже захохотали все, кто сидел в распивочной, и Фреду с трудом удалось объяснить, как обстояло дело. Он полностью пересказал свои злоключения новым собеседникам. Не стоит и говорить, что его рассказ то и дело прерывался хохотом гуляк, настроенных все воспринимать как шутку, благодаря оказавшему свое влияние пиву.

— Ну, парень, твое счастье, что ты так здорово рассказываешь, — наконец сказал верзила. — Я, наверное, никогда так не хохотал, как сегодня. Ну, да ладно, и правда, ну ее к черту, твою жену. Небось, сварливая была, а?

— Нет.

— Да не может быть! Бабы — они все такие, уж я-то знаю. Моя от меня сбежала — такая краля! Еще и голос напоследок подала: ты, дескать, пьянчужка, хулиган! Не буду с тобой жить. Я ее прибил тогда и запер. Она два дня лежала, думал, все. Ан — нет! Стерва! Однажды прихожу ночью — глядь, ее нет! Сбежала!

— Твоя дура, наверное, тоже сбежала с таким вот, а следы замела, чтоб не нашел. Хороша штучка! — сказал рыжий парень, наливая пиво.

— Да нет, она не такая, она воспитанная, — с трудом поворачивая языком, ответил Фред.

— Воспитанная? Тьфу, черт! Они все такие! Такие вот, воспитанные, — хуже простых. Мнят о себе невесть что, точно королевы. По-моему, с такими один разговор.

Фред не возражал, хоть очень любил свою жену, — сейчас он словно забыл об этом. Алькоголь уже подействовал на него.

— Знаешь, что, малый? — сказал верзила, обнимая Фреда своей огромной ручищей. Язык у него заплетался. — Ты не это… Слышь? Никого не бойся тут. Если кто тебе что… то я… Слышь? Если кто тебе сделает что, скажи мне! Я тому — ух! — И он потряс в воздухе здоровенным кулаком. — Скажи им, что ты мой друг. Понял? Как тебя там? Этот… Фред! О, Фред! Да. Так вот, если кто полезет, скажи: “Клянусь Вакхом! Если что-то случится со мной, за это будете отвечать перед Генри Кальтом!” Это, значит, я, понял? Да? Ты понял меня?

Фред кивнул. Он даже обрадовался такому покровительству.

— Эй, вы! — крикнул Генри, обращаясь ко всем сидящим в распивочной. — Кто не слышал моих слов? С этой минуты вот этот малый — мой друг, и кто посмеет его обидеть, тот больше домой не вернется! Клянусь чертовым брюхом! Малый, ты мне понравился.

— Да, да, конечно, — отвечал Фред. — Но как мне быть с моей женой? Вы не знаете, где она может быть?

— Что? — гаркнул Генри. — Какая жена? К черту, какая жена?

— М… моя жена, про которую я рассказывал.

— A-а! Про которую ты рассказывал, да? Ну, да, да, помню. Ага! Слушай, зачем тебе она? Тебе счастье привалило, дурень! Жена сбежала, так радуйся!

— Да, но ведь она моя… моя законная!

— Ты что, дурак? Ребята, объясните ему, объясните этому дурню, в чем его преимущества! Да ты теперь свободный!

— Да, — наконец проговорил Альфред, выслушав все советы и предложения новых товарищей. — И то правда, зачем она мне? Да, но… это же, это же дело чести! Чтобы я допустил, чтобы эта девчонка сбежала от меня, да еще с кем-то другим, чтобы она там где-то крутила романы, наплевав на меня? Нет, только поэтому я должен ее вернуть!

— А, вот уже вопрос чести, — это другое дело. Ничего, малый, не бойся. Мы поможем ее разыскать, куда она могла деться? Мы найдем ее, и тогда уж ты разберешься с ней по совести. Так?

Фред в знак одобрения стукнул кулаком по столу. С этого дня он обрел “новых друзей”.

Почти под утро он возвратился в дом своих хозяев — всю ночь они пили, гуляли и дебоширили. Когда он ворвался в небольшой домик Граеров, там горел свет — хозяева не спали. Едва увидев гостя, хозяин бросился к нему.

— Фред, где ты был? Что-то случилось?

Но едва взглянув на него, он тут же нахмурился.

— Ты пьян, Фред? Вот чего я от тебя никак не ожидал. Почему ты не предупредил об этом нас?

— Я попрошу не указывать мне, как поступать! Кто вы такие, чтобы запрещать мне делать то, что мне хочется? — ответил Фред, опускаясь на лавку.

— Что? — удивленно спросил Арнольд.

— Арнольд, не горячись, — успокаивала его жена Кэтти. — Ведь он пьяный, пусть придет в себя, тогда и поговорите.

— Кэтти, я не позволю кому бы то ни было осквернять порядок моего дома. Здесь никогда никто еще не был настолько похож на…

— Арнольд! — испуганно вскрикнула жена, увидев, как резко поднял голову при последних словах Фред.

— Не бойся, Кэтти. Разве может он мне сейчас что-то ответить? — насмешливо ответил муж.

— А вот и могу! — неожиданно громко крикнул Альфред. — Я могу сказать и скажу.

— Что же ты скажешь?

— Если кто-то посмеет меня оскорблять, я могу жестоко за это наказать.

— Фред, не валяй дурака! Ты строишь из себя неизвестно какого заядлого пьяницу. Честное слово, я впервые вижу тебя таким и никогда бы не поверил, что ты можешь так напиться. Но ты ушел внезапно, совсем ничего не сказав нам. Целую ночь мы искали тебя по всей деревушке, уже и не надеялись найти тебя живым. Мы не спали всю ночь. Кэтти чуть с ума не сошла. У нас во Фризмоне есть одни пьяницы — такая шайка, никакой управы на них нет. Они если пьяны, что угодно могут сделать, — мы уж испугались, что ты к ним в руки попал.

— Мне теперь никакая шайка не страшна!

— Ой, больно ты храбрый. Ладно, иди-ка спать ложись, все вы философствовать любите, когда напьетесь.

— А я и не вру! Я не вру вовсе! Сами вы все врете! Я никого теперь не боюсь, у меня есть друзья, они что угодно с вами со всеми сделают!

— Друзья! Откуда у тебя друзья здесь? Неужели уже успел с кем-то сойтись?

— Да, и попрошу не оскорблять! А то… Клянусь… клянусь… а, черт, клянусь чем угодно, что если кто-то тронет меня хоть пальцем, ответ будет держать перед самим Генр… Генри Кальтом!

— Перед кем? — удивленно спросила хозяйка.

— Перед Генри Кальтом. Это мой друг, мой брат, мой товарищ!

— Отлично. Я вижу, ты хорошо сегодня погулял, — сурово ответил Граер. — Где ты с ним успел… познакомиться?

— Где? А в распивочной!

— Я так и думал. И что он тебе говорил?

— А ничего не говорил. Что он мне говорил?

— Вот я и спрашиваю, что он тебе говорил?

— Он говорил, что я его друг, что если кто-то мне что-нибудь…

— Это он заманил тебя в распивочную? — продолжал хозяин.

— Нет! Я сам! Э, э! Убери руки!

Но Арнольд уже тащил его в спальню. Вскоре свет во всех комнатах в доме на окраине Фризмона погас — его обитатели наконец легли спать.

ГЛАВА XVII

НОВЫЕ ДРУЗЬЯ

На следующий день, около пяти часов, когда Фред в очередной раз вернулся со скотного двора, где помогал работать Арнольду, в комнате состоялся недолгий, но полный страстей разговор.

— Да что я, маленький? — раздавался голос Альфреда. — Не смей!

Он снова попытался отстранить от двери Арнольда Граера, который, по-видимому, не пускал его из дома.

— Уйду! Ты не имеешь права! — продолжал он, отступая.

— Да, не имею, но требую, чтобы ты остался здесь, — отвечал хозяин.

— Ты требуешь! Я не должен тебе повиноваться и не буду! Отойди от двери.

— Хорошо, — внезапно спокойным тоном ответил Граер. — Пожалуйста, я не буду препятствовать твоим желаниям и прихотям. Ты, действительно, волен поступать так, как тебе вздумается. Поступай, я не стану мешать. Ты свободен, можешь идти на все четыре стороны. Но предупреждаю, что с этого момента кончается наша дружба. Если ты уйдешь сейчас, то больше никогда не войдешь в этот дом.

С этими словами он поднял засов и отступил от двери. Фред поспешно вышел, хлопнув изо всей силы тяжелой, обитой ватою и мешковиной дверью. Кэтти только в ужасе всплеснула руками.

— Арнольд, ведь он ушел! — воскликнула она.

— Конечно. И правильно сделал, — безучастно ответил муж.

— Но что с ним теперь будет? Ведь пропадет же совсем — жаль, такой хороший был!

— Был. Да, Кэтти, странный малый.

— Арнольд, его нужно вернуть, ведь он не виноват в этом.

— Не виноват? А кто же виноват тогда — я, что ли?

— Ведь это все Кальт, он заманил его…

— У этого мальчишки своя голова на плечах. Он должен был сам думать. Думаю, что не Кальт вытащил у него из кармана мои деньги, и не Кальт заставил пойти в распивочную.

— То ведь с горя, — возразила жена.

— С горя? Когда у меня было горе — разве я шел в распивочную, чтобы успокоиться? Когда у меня почти сразу умерли мать и отец, разве пробовал я успокоиться таким образом?

— Но не все такие, как ты, Арнольд. Ему нужна помощь, нужно руководство более сильного человека; он просто такой человек, что не может жить иначе. Тебе бы следовало понять его.

— Я отлично его понимаю. И вчера понимал, когда он пришел в четыре утра и грозился своей новой дружбой, и сегодня понимаю, когда он пытался отшвырнуть меня от двери. Я прекрасно понял его, когда он говорил все, что угодно, в мой и в твой адрес.

— И все же жаль его, Арнольд; может, только от нас и зависело, поможем мы ему или нет.

— Нет, Кэтти, нам нужно было думать еще вчера, если мы хотели сделать из него человека. Я неправильно сделал, что отпустил его одного. Ну, да что уж, моя вина в том небольшая. В крайнем случае, он мог подумать о своей жене, о своей беде… А, кто знает: может, все это он выдумал?

На улице моросил мелкий зимний дождь. Фред огляделся. Вокруг пусто и тихо. Куда идти? Конечно, можно назад, в распивочную, но у него нет теперь денег: Арнольд отказался бы дать ему хоть что-нибудь. Он не думал и о том, вернется ли к ним назад, — ведь путь теперь совсем отрезан.

Опустив голову, Альфред медленно побрел вдоль улицы, размешивая сапогами глинистую жижу и с каждым шагом все больше и больше ощущая голод.

В открытое окно его кто-то окликнул. Он удивленно поднял голову и увидел своего нового дружка — Генри Кальта.

— Вот так встреча, дружок! — воскликнул тот. — Что это ты?

— Иду вот… — ответил Фред.

— Вижу, что идешь, — усмехнулся Кальт, прищуривая светлые нагловатые глаза. Веки у него были припухшие, покрасневшие, цвет лица — нездоровый. Вчера Фред всего этого просто не разглядел. — А я как раз партнера подглядываю в картишки сразиться, — объяснил Кальт и выругался. — Сыграешь?

— Я не умею, — равнодушно ответил Фред.

— Научу.

— Денег нет.

— Так я могу взаймы дать. Айда!

Фред поспешно вошел в дом.

К ночи в душной, прокуренной комнате собрались друзья Кальта — все вчерашние, да еще трое новых. Какая-то растрепанная девка в грязной кофте выставила на стол несколько бутылок пива и водки, хлеб и ветчину, кое-как нарезанную толстыми, неровными кусками. После того как все это было сделано, она прыгнула на колени к одному из дружков, но тот небрежно, как собаку, оттолкнул ее. Тогда она обняла сзади Кальта и принялась нежно целовать его, — однако и это занятие длилось недолго.

— Пошла прочь! — Генри выругался, опустив на ее плечо мощный кулак. Она тихонько вскрикнула и обиженно отошла в угол. Несколько минут она сидела там, потирая плечо и обводя глазами всех присутствующих. Тут взгляд ее упал на Альфреда, который сидел у окна и, подперев рукой щеку, уныло взирал на игравших. Он слишком много проиграл и теперь опасался играть снова, пытаясь избежать новых потерь. Красотка тут же подошла к нему.

— Эй, малыш! — окликнула она его, улыбаясь. — Я вижу, ты скучаешь?

— Я? Нет, я просто…

— У, просто! Что просто, мой мальчик? Отчего ты такой кислый? А ну-ка, улыбнись мне. Ну, быстро.

Фред снова взглянул на нее и удобно развалился на скамейке. Он вспомнил, как обходились с ней остальные, и решил ни в коем случае не отставать от них, раз уж он попал в эту компанию.

— Эй, крошка, принеси-ка мне еще водки! — повелительно сказал он. Женщина улыбнулась и, послав ему воздушный поцелуй, отправилась “исполнять приказание”. Пока Фред пил, она успела обнять его за шею и расстегнуть ворот его рубашки.

— Какие у тебя глазки, малыш! — продолжала нашептывать девица. — Ты мне определенно нравишься! Откуда ты такой, красавчик?

— Из Лондона, — небрежно ответил Фред, обняв ее за талию.

— О! Из Лондона! Значит, ты видал виды! Скажи, мальчик, а там женщины красивее, чем у нас?

— Нет, красота ведь не зависит от места.

— Ах, да ты никак философ! Кто это тебя научил такой философии?

— Моя жена.

— Жена? — удивилась женщина, однако притворилась, что это изречение “никак не подействовало” на нее. — Такой молодой, и уже женат?

— Что поделаешь, девочка, так получилось. Если бы не я, то ее выдали бы замуж за другого.

— А твоя жена красивая? Красивей меня?

— Не знаю, милочка. Но, как бы то ни было, она не умеет так ласкаться, как ты.

— Эй, малый! — крикнул ему Генри. — Хочешь еще поиграть?

— Я и так много проиграл, — ответил Фред.

— Да брось ты! Сейчас проиграл, теперь и выиграешь. Идем, идем, я тут выиграл кругленькую сумму, могу занять тебе. Да брось ты ее! На что она тебе сдалась? Брось ее, она же заражена!

— Заражена? — переспросил Фред. — Чем?

— Сифилисом, наверное. Да иди же быстрей, уже начинаем.

Фред быстро отдернул руку, ласкавшую грудь красотки, и быстро подошел к столу. Девица недовольно поморщилась, застегнула кофту и лениво разлеглась на лавке.

— Однако ты забыл, Кальт, какое наслаждение ты испытывал, когда приходил ко мне, — проговорила она.

— Замолчи! — гаркнул на нее Генри. — Если бы ты не шлялась с кем попало после этого, то сейчас бы не вешалась на шею всем, кто тебя не знает. Хорошо, что я вовремя узнал об этом, иначе ты бы и меня обманула, стерва! Давно уже пора тебе подохнуть. Хорошенький подарок ты получила от того монаха.

— Да, зато он был не так груб, как ты, — с достоинством отвечала девица. — Не будь он так заражен, я бы с удовольствием променяла тебя на него.

— Пошла прочь! — прорычал Кальт. — Не сбивай меня с толку, я ничего не соображаю от твоих бредней. Заткнись.

Фред пил много — даже больше, чем вчера. Сначала он был почти безучастен к окружающему веселью, но потом, после достаточного количества выпитого пива и водки, он уже ни над чем не задумывался. Ему стало весело; он смеялся громким, чужим смехом, мгновенно полюбил Генри Кальта и полез к нему целоваться. Потом его потянуло на откровенность. Слишком громко, точно вокруг были все глухие, он объявил, что ему наплевать на всяких Граеров, Лолиан и всех остальных.

— Пускай себе живет где угодно, развлекается с кем угодно, — мне наплевать! Сама скоро прибежит ко мне, как миленькая! А сам я не хочу! Хватит, начну новую жизнь! — И он ударил кулаком по столу.

Потом свалился на ящик и лежал, ни о чем не думая, изредка прислушиваясь к пощелкиванию карт, пьяным выкрикам и хохоту.

Девица было снова хотела подлизаться к нему, но он лениво отмахнулся от нее и повернулся на другой бок. Вскоре он уснул.

Он не помнил, что именно видел во сне Снилось ли ему, или это были обрывки пьяных мыслей, только видел он во сне то Лолиану, то нового дружка, пьяную девицу, Арнольда Граера. То он видел себя полтора года назад, когда однажды встретил на берегу красивую девушку, носившую странное, необычное, но красивое имя — Лолиана. То вдруг видел ее заплаканную, когда она решала, чьей женой станет — его или ненавистного ей аристократа, которого сулила ей тетка. То видел ее в последний миг их расставания — свежую, красивую, прекрасную, как сама весна, в которую им суждено было расстаться на слишком долгий срок. Внезапно она вставала в его воображении рядом с Арнольдом Граером, и вместе с ним она смеялась над ним, укоряла его за гулянье. И тогда он со злостью думал о ней: почему она смеется над ним, если он — глава семьи, ее муж, ее покровитель, ее защита?

… День за днем проводил Альфред Темпль у Генри Кальта, ел, пил, спал у него, бегал за табаком и за водкой, частенько звал дружков играть в карты. Они как будто принимали его за своего, обращались по свойски. Такая жизнь нравилась Фреду — денег он не зарабатывал, их неизвестно откуда приносили Генри и его товарищи.

Но иногда (не часто, но иногда) он с тоской думал о том, что слишком часто проигрывает в карты, а деньги, которые он проигрывает, — вовсе не его. Несколько раз он пытался остановить себя, заставить больше не играть до тех пор, пока не отдаст прежний долг. Но каждый раз его ободрял дружеский тон компании, напоминавшей, что он их товарищ и “короткого срока отдачи не установлено”. Он не запоминал количества проигрышей, не записывал сумму, — все это делал Кальт, который и одалживал ему деньги.

Жилось Фреду весело, привольно, он мог делать все, что хотел, — Кальт покровительствовал ему. Временами он вспоминал о Лолиане, иногда даже хотел, чтоб она вновь оказалась рядом с ним, чтоб жила с ним вместе. Он вспоминал ее красоту и думал, что необычайно гордился бы, имея такую жену в такой захудалой деревне. О-о, как позавидовали бы все эти, коль узнали бы, что он — ее муж. Насколько возросло бы их уважение к нему!

“Моя Лили не может не нравиться; нет такого мужчины, который бы не пожелал приударить за нею! Представляю, как удивился бы Генри, когда б увидел ее!” — размышлял он.

Но бывали дни, когда он снова не любил ее, когда ни за что не пожелал бы снова увидеться с нею. “Лишняя обуза! — Таковы были его суждения в таких случаях. — Ее ведь кормить надо, а денег и так нет”. Он теперь не уставал удивляться, как мог жить иначе, как мог служить кучером в усадьбе, где, несомненно, подвергался унижению: постоянно слушаться кого-то, не перечить… Теперь он о такой жизни и не помышлял.

Так прошел еще месяц.

Однажды в четверг, прежде чем сесть за игру, дружки Генри Кальта немного побеседовали — мы назовем их разговор именно так, чтобы избежать менее вежливых слов. Разговаривали о свежих побоях и о новых заработках, о будущих похождениях и о старых подвигах… Затем Кальт велел какой-то девице, еще не известной Фреду, принести карты и виски. Веселье пошло! В тот день — а если быть точным, в тот вечер или даже в ту ночь — в таверне у Кальта побывало особенно много народу. Кажется, отмечали какой-то праздник, но какой — Фред затруднился бы ответить. Таверною называл свой дом Генри Кальт. Да и не зря: ведь в нем, в отличие от распивочной, даже ночами не прекращалось веселье. Именно в это время решался какой-то важный вопрос, который объявился и возник прямо здесь — как говорится, с пылу, с жару, — и требовал немедленного решения. Все казались веселее обычного, и у каждого в руках сверкало какое-нибудь оружие — кривой нож или топор.

Дом Генри достаточно просторен, но столы были так тесно сдвинуты, а гуляк за ними — так много, что, казалось, нет свободного места. На столах кое-как стояли зажженные сальные свечи, но главным источником света в доме был очаг.

Все вокруг хохотали, ругались и пили. Посреди комнаты, если только там возможно было разыскать середину или попросту свободное место, стоял человек, сплошь увешанный ножами и прочими “рыцарскими доспехами”. Слева от него лежал самострел, а по правую руку сидела плотная девица.

В глубине комнаты, на скамье, сидел, уставившись в окно, молодой человек. Это был Альфред Темпль.

— Ну, живее! Давайте собираться! Вооружайтесь, нам надо побыстрее выйти, чтобы к ночи поспеть, — говорил Генри Кальт своим дружкам.

Двое картежников ссорились в углу, грозясь разукрасить друг друга за нечестную игру.

Их вопли смешивались со множеством других диалогов, и вместе все это представляло собой какой-то неуемный гвалт, среди которого вряд ли можно было услышать что-нибудь членораздельное.

— Эй, ребята! — орал человек, сплошь увешанный “доспехами”. — Налейте-ка мне вина! Как я люблю вас всех! Эх! Ребята, мы предпринимаем славную вылазку! С таким оружием мы сможем многое! Уж положитесь на меня, я знаю, как можно проникнуть туда незамеченными. Мы выломаем двери и найдем этого подлеца, который спрятался у себя в замке как крот и боится нос показать за его пределы. Положитесь на меня, друзья мои, я достаточно хорошо знаю, как все расположено в этом старом дворце! Наше дело правое! Мы ограбим его, и дело с концом! Мы его заодно убьем, а его люди без него ничего не значат, ну просто бараны! Зато богатства там вдоволь! Друзья, выслушайте меня! Не смотрите на то, что раньше я был полицейским! Нутром своим я — бродяга, я от природы такой же, как и вы. Это выгодное дело — быть полицейским в такой стране, как Англия! Можно ни в чем не нуждаться, все будешь иметь, главное — положение и звание. Эй, вы не знаете, что это за жизнь у полицейских псов! Да, братья, я был полицейским псом! Помню, мы с дружком кутили! А потом этот принц — добрая душонка — взял меня к себе! Скотина! Из-за этой девчонки он едва не убил меня!

Раздались аплодисменты, и, увидев, что шум вокруг него усилился, он воскликнул:

— Ах да, друзья! Вам, сударыни, не известно, как все это произошло? О, это просто потрясающая история! Известно ли вам, например, что к этому принцу приезжает много женщин? Ну да, я ведь рассказывал. Совсем недавно, вот на днях, он распрощался с одной — до того хорошенькая девчонка! Я ее хорошо знаю, однажды у меня была с ней история… И, вы представляете себе, она приехала к нему, переодевшись в мужское платье, — пыталась скрыть, кто она на самом деле. Ну, я, разумеется, разоблачил ее. Ох, но ведь хорошенькая она, правда-правда! Слышите, господа? Такая смугляночка, просто прелесть! Однако она к этому принцу слишком неравнодушна была — это ведь она помешала мне убить его! Если бы только ее там не оказалось… А потом, потом, друзья, — видно, покаялась, что предала меня, ведь мы… знакомы с ней… и пришла просить за меня… Эй, налейте-ка мне еще вина! Да поживей! Ура, друзья, да здравствует веселье!

— Бедняжка Гарви, и ты остался жив? — спросил один бражник.

— Как видишь! Э, да что он мог мне сделать? Жалкая душонка! Все же надо отомстить этому принцу.

— Почему ты называешь его принцем? — спросила девица, что сидела с ним.

— Потому что все его так зовут, — отвечал оратор. — Разве ты не знаешь?

— Но, по-моему, все зовут его Королем.

— А, черт! Клянусь обедней, теперь ему будет все равно! Завтра он уже не будет помнить, как его звали, принцем или Королем.

— А ты и вправду собираешься его убить?

— Конечно, милашка! Чтобы я простил этому подлецу то, что он сделал со мной? Ну-у!

— Что же он сделал тебе?

— Он хотел убить меня.

— За что же он хотел убить тебя?

— Клянусь арифметикой — за то, что я хотел убить его! — И бывший полицейский захохотал. — Эта девчонка, за которую он так дрожал, видно, изменила ему. Подумать только, а ведь до этого она была такой праведницей — кроме мужа никого не знала! Эй, друзья! Собирайтесь быстрее! Я уверен, вы не пожалеете о том, что пошли на такое дело. Тем более, что там, в его комнате, имеется шкатулка с фамильными драгоценностями. Я думаю, они — очень дорогие, раз он не складывает их в общую казну.

Тем временем Генри Кальт начал и успел закончить раздачу оружия. Он подошел и к Альфреду, который сидел в глубокой задумчивости.

— Дружище Фред, о чем это ты, черт возьми, задумался? — спросил хозяин “таверны”.

Альфред, грустно улыбаясь, повернулся к нему:

— Я смотрю в окно, Генри. Иногда такие лунные ночи напоминают мне о тех блаженных вечерах, когда я сидел в нашем маленьком домике, так же у окна, а неподалеку от моего стула находилось кресло моей Лолианы, — она вязала или вышивала и разговаривала со мной.

— Гром и молния, если я не посчитал тебя дурнем! — сказал Генри. — Не знаешь ли, который час?

— Не знаю.

— Генри! — крикнул бывший полицейский. — Почему все так долго готовятся? Словно сонные черепахи возитесь! Я должен поскорее свести с ним счеты!

— Гарви, по-моему, эта задачка слишком трудна, и нам не все по зубам, — отозвался Генри. — Это дело рискованное. Честно говоря, мне не очень хотелось бы иметь неприятности от Короля, — он умеет мстить.

— Но зато какое богатство! Клянусь матушкой: если бы ты видел, какое там, в этом замке, богатство, — ты не задумывался бы. Мы должны отомстить и ограбить этот замок.

— Замок? — отозвался Генри. — Но ведь их там больше пятисот человек! А нас — два десятка еле-еле.

— В одной его комнате золота и драгоценностей… сколько угодно! К тому же, вы идете со мной, — я не раз бывал там и знаю, какими дорогами вести туда вас.

— Ты рассуждаешь, как подобает мужчине, Гарви, — сказал хозяин. — Но нужно будет действовать осторожно. С ним одним мы, может быть, справимся, но если их будет больше, нам придется туго. Поэтому постараемся работать быстро. И ты должен провести нас так, чтобы никто не заметил.

— Не волнуйся, ведь недаром я просидел там целых два месяца.

Через несколько минут в “таверну” вошел еще один бражник и объявил громовым голосом:

— Полночь.

Это слово произвело такое же действие, как сигнал во время штурма; все, кто находился там, повалили из дома.

Луна была закрыта облаком. Деревушка Фризмон потонула во мраке.

— Всем молчать, когда будем подходить к замку. Впрочем, у вас еще есть время протрезвиться, — услышал Фред.

И процессия из двадцати человек двинулась по направлению к Замку Любви.

Читатель, наверное, узнал уже знакомого нам бывшего полицейского Гарви Бартли, который, как вам известно, сначала грозился разоблачить Лолиану, а затем пытался убить Короля. Нам известно также, что за это он был наказан плетью. Ко всему сказанному нам остается только добавить, что после отъезда Лолианы ему случайно удалось сбежать из замка и что, по известным причинам, никто не собирался его разыскивать и возвращать назад. Он прямиком направился в ближайшую деревню — во Фризмон, который находился почти рядом. Там он, подобно Фреду, успел познакомиться с шальной компанией Генри Кальта. Это было поразительное совпадение: полицейский, который получил от Лолианы плату за свое излишнее внеслужебное рвение, и муж Лолианы встретились в одном доме и даже в какой-то степени подружились (как дружили, зачастую даже не зная имен друг друга, все собутыльники и партнеры по карточной игре). Однажды Гарви предложил ограбить замок Короля и убить его хозяина. Как встретили это предложение Кальт и его дружки, мы уже рассказали вам.

Действительно: хоть плана никакого не было, бандиты намеревались тайным путем проникнуть в замок, попасть в комнату Короля и после убийства ограбить ее. А затем так же бесшумно скрыться — ведь встреча с многочисленной армией Джоуда не сулила двадцати дружкам ничего приятного.

Итак, в эту ночь должна была завершиться борьба между двумя людьми, должна была решиться чья-то судьба — либо судьба Короля Джоуда, либо судьба пьяной компании, потому что такие случаи, как известно, не бывают без последствий.

ГЛАВА XVIII

ЛЮБОВНИК И МУЖ

В эту ночь Королю не спалось. Он только что обошел в последний раз замок — это, конечно, вовсе не входило в его обязанности, но он словно в каком-то бреду бродил по темным коридорам и комнатам. Все, кроме “ночных постовых”, спали; лишь только в одной комнате уже которую ночь горел свет. То была комната Короля.

Постояв некоторое время у окна в своей спальне, Джоуд, наконец, взобрался на вышку верхней башни старинного замка и там, поставив на крышу потайной, наглухо закрытый фонарь, чтобы его не мог заметить никто из “постовых”, принялся глядеть на окружающие его замок леса, расположенные вдалеке поля, домишки. Ночь была очень темная. Замок почти не освещался, лишь только во дворе, совсем недалеко от места, где находились постовые, горел фонарь. Во всех деревушках, окружавших замок, Король не увидел света.

Окидывая взглядом туманный ночной горизонт, Король ощущал в душе невыразимую тоску и печаль. Нельзя сказать, что она была необъяснима, — он знал, отчего болит его душа. Он любил, он страдал. Он, гордый, смелый и мужественный, он, человек непоколебимой воли, который мог презирать удары судьбы и хладнокровно смотреть хоть на падение мира, который мог переносить любую боль, любую пытку спокойно, не произнеся ни звука, — не устоял перед воспоминаниями, перед душевными слезами, перед щедростью судьбы, одарившей его великим чувством — любовью. Его рана была глубокой; с самой минуты расставания он знал — для него, настоящего героя, будет необычайным подвигом сделать то, что делал он, — оторвать от сердца образ самого дорогого человека, заставить себя повиноваться, заставить себя не делать никаких попыток разыскать ее, помочь ей, вновь увидеть ее. И эта сердечная рана с каждым днем становилась все глубже и глубже, он изменялся прямо на глазах. Кино, верный друг, главный помощник, единственный человек, полностью понимавший страдания и муки своего Короля, своего друга, — пытался утешить его, пытался помочь ему; но ежедневно все его старания, все его утешительные слова разбивались о суровый, отчаянный взгляд Джоуда. Король чувствовал, что с той женщиной, уехавшей из замка, он потерял себя, он потерял главную свою половину, и теперь эта пустота постоянно преследовала его. В его спокойном, всегда таком уверенном, дерзком взгляде сквозила теперь глубокая тоска души. Он любил, но не мог быть рядом с любимой; он страдал, но не мог поведать ей о своих страданиях.

Пристально всматриваясь в строения вокруг, он вдруг заметил, что очертания заднего двора (там, где было очень темно) имеют несколько необычный вид; там чувствовалось какое-то движение; линия берега, черневшая над белизной воды застывшего пруда, не была прямой и неподвижной, как обычно, но в определенном месте колыхалось, подобно речной зыби или головам движущейся толпы.

Это показалось ему странным. Он удвоил внимание. Казалось, движение шло в сторону его замка. Некоторое время движение это проходило по берегу, затем постепенно оно словно бы прекратилось, и линия песчаного берега снова стала прямой и неподвижной.

Пока Король терялся в догадках, движение вновь возникло на заднем дворе замка. В этом зрелище крылось что-то таинственное. Странная процессия, словно старавшаяся укрыться во тьме, вероятно, хранила такое же глубокое молчание.

Джоуд смутно ощутил: надвигается что-то опасное. Что нужно делать? Разумеется, для начала нужно спуститься вниз и разузнать, в чем дело.

Он бесшумно, как кошка, спустился с вышки вниз и оказался на самом верхнем этаже огромного замка. Так же тихо, беззвучно он миновал множество лестниц, украшенных мраморными колоннами с вырезанными львиными головами, и оказался наконец в огромном холле, расположенном на первом этаже замка.

В этот момент до его слуха долетел неясный звук — трудно было разобрать, были ли то звуки осторожных шагов или просто шум за окном. Король остановился, прислушался. Он долго и пристально вглядывался в темноту зала, не сходя с места. Внезапно в самом дальнем конце холла что-то медленно задвигалось, послышался еле слышный скрип открываемой двери… Король быстро все сообразил и одним прыжком очутился за огромной толстой колонной. В темноте, к которой его глаза успели привыкнуть, он разглядел черные тени: два мужских силуэта, затем три, четыре, шесть…

Рука Джоуда инстинктивно потянулась вниз, опустилась за голенище высокого сапога и нащупала длинную рукоятку кинжала. Но затем, передумав, он разжал руку и вновь спрятал нож. Теперь он держал пистолет — сегодня он упражнялся в стрельбе, чтобы чем-то заполнить время и занять мысль, и с тех пор еще не снимал пояса с кобурой. Действительно, в подобных ситуациях, не допускающих возможности драться один на один, лучше действовать огнестрельным оружием.

Но кто бы мог проникнуть в замок через потайной, известный только обитателям замка, вход? Быть может, кто-то провел сюда ночных посетителей?

В глубокой тишине Джоуд расслышал тихий шепот:

— Наверх, держитесь все за мной. Его комната наверху, на третьем. Дверь, дверь заприте.

На третьем этаже единственной жилой комнатой была спальня Короля. Все остальные разбойники — его люди — находились в левой и правой пристройках, по размерам значительно превышавших главную башню замка, где сейчас находился Джоуд.

Он наклонился и принялся разглядывать своих гостей. Он насчитал их восемнадцать человек.

— Приготовить оружие, — послышалась следующая команда, и посетители двинулись вверх по лестнице.

Король окончательно убедился в правильности своих предположений и в эту минуту принял окончательное решение. Едва только в темноте промелькнула фигура последнего гостя, как он осторожно, но быстро двинулся по направлению к выходу. Двери теперь закрыты, но у него, как у хозяина, есть ключ. Дверь быстро была отперта; а еще через несколько секунд Джоуд оказался на воздухе. Чтобы не поднимать лишнего шума и не возбуждать подозрения постовых, он, приближаясь, поднял руку, что означало именно его персону. Постовые — их тут было двое — мгновенно все поняли, и они втроем быстро направились в замок, вслед за ворами.

Дверь в комнату Короля оказалась открытой; но это не удивило пришедших — Гарви знал, что Король не настолько труслив, чтобы запирать дверь в свою комнату в своем же собственном замке. Удивило его то, что за приотворенной им дверью горел свет. Все разом остановились. Но в тот же миг решение было принято: ворваться внезапно в спальню, всем вместе броситься на Короля и прикончить его сразу.

Дверь распахнулась. Воры ворвались в комнату. Каково же было их удивление, когда они не обнаружили в комнате ни одного живого человека!

— Чертов принц, он опять, наверное, шляется в лесу, — пробурчал Бартли, отшвыривая нож, который он до сих пор не выпускал из рук. — Его здесь нет.

— Мы видим, что нет, — отозвался Генри. — Ты, что же, решил обмануть нас?

— Да нет же! — отозвался Гарви. — Ох, как же мне хотелось пошевелить ножом у него в сердце! Ох, как мне хотелось сегодня проткнуть его и покончить с ним раз и навсегда! Черт меня раздери, если я не выполню этого обещания!

— Гарви, ты нас обманул, лопни твоя печенка! — прошептал Кальт. — Где твои богатства?

— Ты что, ослеп? — отвечал тот. — Смотри.

И он указал рукой на небольшой столик, расположенный недалеко от широкой кровати Джоуда. На нем лежал небрежно брошенный платок с надетым на его конец драгоценным перстнем Короля.

— Ребята, глядите! — воскликнул восхищенный Генри и бросился к столу. Остальные последовали его примеру.

Они открывали все дверцы шкафа, стола, рылись во всех шкатулках и, найдя что-либо, имеющее, по их понятиям, ценность, запихивали себе в карманы.

Но для мстительного Бартли, которому не удалось совершить убийство уже во второй раз, необходимо было удовлетворение своей мести, своего гнева. Он ненавидел Короля сейчас больше, чем когда-либо.

Схватив первую попавшуюся под руку еще не раскрытую шкатулку, он отозвал в сторону разгоряченного Фреда, запихивающего в карман какую-то цепь.

— Послушай, вот здесь, в этой шкатулке, — фамильные драгоценности. Мне необходимо убить владельца, но один я с ним, наверное, не справлюсь. Если поможешь мне, эта вещь твоя. — И он потряс в воздухе шкатулкой. — Кроме того, у него, наверное, и в карманах что-нибудь имеется. Если мы его убьем, то все их содержимое достанется нам.

— Значит, надо кого-то убить? — почти испуганно спросил Фред.

— Да ты, никак, боишься? — усмехнулся Гарви.

— Нет, я не боюсь, но ведь тогда мне больше ничего не достанется. — И Альфред нетерпеливо оглянулся в сторону спальни.

— А это? — Бартли указал на шкатулку. — Здесь драгоценностей больше, чем на миллион фунтов. Ну?

— Хорошо, — после некоторой паузы сказал Фред. — Но шкатулку отдай сейчас.

— Держи, — с презрением сказал Бартли, бросая ему шкатулку. — Генри, — обратился он к Кальту. — Вы совсем обезумели. Ведь он может прийти.

— Если он придет, мы его убьем, — простодушно ответил Кальт, продолжая свое занятие.

— Вы дураки! — пробормотал Гарви. — Я закрою дверь и встану снаружи, за колонной. Если он подойдет, то тогда я убью его сам. Я брошусь на него и свистну, а вы, как только услышите свист, поспешите мне на помощь. Ясно?

— Конечно! — отозвался Кальт, мало обращая внимания на сказанные слова.

Фред и Гарви вышли в коридор и притаились за колонной. Им не пришлось долго ждать. Вскоре раздались тихие, едва уловимые шаги нескольких человек.

Альфред осторожно выглянул из-за колонны. Увидев в коридоре три приближающиеся тени, он вздрогнул. Он ожидал драки и был готов к тому, что придется убить какого-нибудь полоумного беззащитного старичка, в одиночестве разгуливающего по замку и называющего себя Королем или Принцем: таков, по его понятиям, был хозяин Замка Любви. Но трое сильных, судя по всему, мужчин, с которыми ему придется бороться и которые, конечно, станут обороняться, — это оказалось не для него. Может, он еще подумал бы, бить или не бить, если б противник оказался один против двоих — против Гарви и него, Фреда. А тут — они с Гарви, двое, против троих… Нет, такой развязки он не ожидал.

Да, он испугался.

Напротив колонны, что дала им укрытие, находилась другая такая же. Фред решил: чтобы избежать тяжелых последствий предстоящей встречи, надо спрятаться и выждать удобное мгновение, во время которого можно будет… скрыться. Ну, а там, быть может, подвернется и случай выбраться из замка. Фред прижал к себе шкатулку, которая теперь составляла для него вторую, после жизни, неизменимую ценность. Пригнулся так низко, как только мог. Шмыгнул через коридор к противоположной колонне.

Такой трюк мог завершиться вполне успешно, но только в деле со старичком. Король давно все заметил. Заметил даже Гарви, который сидел не двигаясь. Кивнув своим часовым в сторону первой, а затем и второй колонны, Джоуд направился дальше — к двери комнаты.

Гарви метнулся на него с поднятым вверх кинжалом. Но, как ни проворен был отставной полицейский капитан, четыре сильные руки, что схватили его в тот же миг, были еще проворнее. Ему зажали рот. У него вырвали кинжал и в считанные секунды уложили Гарви на пол, связанного ремнями по рукам и ногам. Король вернулся. Сделал шаг по направлению к Фреду. Остановился. Помедлил. И, одним молниеносным движением приблизившись к нему, нанес сильнейший удар. Фред рухнул на пол как мешок, но не выпустил драгоценную шкатулку. Вместе с Фредом она упала на паркет, издав глухой стук.

Никакой реакции со стороны воров на все это не последовало. В комнате Короля были слишком увлечены важным делом.

Король еще секунду постоял, раздумывая, затем щелкнул пальцами, резко толкнул дверь ногой, и оба его спутника-часовых последовали за ним в его апартаменты.

Да, гости не ожидали ничего подобного. Оружие, которое принесли с собой воры, было небрежно разбросано по комнате валялось на полу, лежало на столе и на постели.

— Убил? — обернувшись, крикнул Генри Кальт. Он надеялся увидеть своего друга-победителя, старину Гарви Бартли. Но увидел ствол пистолета, направленный ему прямо в лоб. Затем увидел и тех, благодаря кому пистолет объявился в комнате. И с ужасом понял: между ними и упитанным, грузным, сутулым Бартли не было вовсе никакого сходства.

Кальт поморгал глазами и, как подобает в таких случаях, поднял обе руки вверх. Пока он этим занимался, двое часовых Короля успели уложить пятерых из шумной компании визитеров.

Король притиснул Кальта к стене и наконец отвел в сторону пистолет. Кальт опомнился. Он уже занес над головой Короля свой огромный кулак, но последовал удар головой о стену. Голова принадлежала не кому-то, а ему же, Генри Кальту, а стены в замке были старинные и весьма прочные. Это удержало его от дальнейших необдуманных действий. Последовал новый удар, и Кальт вовсе забыл, что надо бы оказать сопротивление. Он оказался на полу. На полу оказались и все остальные гости.

Возможно, читателя насторожат цифры: трое против восемнадцати. Но следует напомнить: трое — это Король и его молодцы. Желающие вступить в ряды разбойников (не просто разбойников, каких в Англии много, а именно его разбойников), проходят фантастическое испытание, а в мирное время — время, свободное от побед, захватов и убийств, — они постоянно упражняются и доводят свое мастерство до совершенства. Стоит ли надолго останавливаться на этом вопросе, если вспомнить, почему именно Джоуда разбойники выбрали своим храбрым атаманом?

Вскоре постовые принесли все украденные вещи, найденные в карманах воров, но Джоуд так же мало обратил на них внимания, как и на тех, кто все это принес. Ход его мыслей, встревоженных происшествием, вновь обрел власть над его душой и рассудком, и он почти сразу позабыл о случившемся, размышляя о том, что больше всего занимало его.

Часовые, удивленно переглянувшись, тихо вышли за дверь и бесшумно отправились на свой пост. Разоблаченных воров перетащили в приготовленный для таких целей сарай другие молодцы.

На следующее утро Король (как всегда, успевший надеть на себя маску хладнокровия) спокойно, словно ничего необычного не произошло, вошел в гостиную, где его ждал один посыльный, недавно вернувшийся из какого-то города. Едва только он успел доложить о том, что требовал от него Король, как дверь распахнулась и пропустила еще одну фигуру:

— Господин! Король! — послышался растерянный голос. Кино.

Удивленное лицо Короля вновь приняло строгое выражение, он спокойно, даже несколько сурово сказал:

— Кино, ты слишком неожиданно врываешься сюда. В конце концов, и тебе ведь не все дозволено.

— Король! Король! Измена! — повторил он, не обращая внимания на строгий тон.

Король, вставший со своего кресла, грубо схватил его за плечо и со сдерживаемым гневом во взгляде, отпуская на время посыльного, повторил:

— Я не собираюсь напоминать о правилах всем поочередно. Кино, ты должен научиться себя сдерживать хоть немного.

Кино извинился и начал сбивчивый рассказ о ночном происшествии. Король слушал спокойно, ничем не показывая, что ему все известно и что он сам был действующим лицом недавних событий.

— Это все, Кино, что ты хотел мне сообщить? — наконец, раздраженно спросил Джоуд.

— Почти, мой господин, — отозвался Кино.

— Отлично, что же еще?

— Они были вооружены! — продолжал помощник.

— Чем?

— Ножами; был и один самострел: какой-то ржавый, очевидно, только для отпугивания.

— А много их? — внезапно спросил Джоуд.

— Да, господин, немало.

— Сколько?

— Кажется, восемнадцать или двадцать.

— Да, внушительная цифра, — усмехнулся Джоуд.

— Но они, по всей видимости, хотели убить вас.

— Вот как? Кто же тебе это сказал?

— Но их схватили в вашей комнате!

— В моей? А где же был в это время я?

— Очевидно, во дворе или… — Кино запнулся и недоумевающе посмотрел на Короля.

— Кино, ты очень верный друг и помощник, — насмешливо сказал Король. — Но ты также очень горяч и нетерпелив. От кого ты получил эти сведения?

— От Уитекера и Лавана, которые были вчера на посту.

— И они сказали тебе, что сами лично поймали этих воров?

— Нет, они просто сказали, что их поймали сегодня ночью.

— Для того, чтобы не докладывать мне о подобных происшествиях в подобном виде, следует сначала полностью разобраться во всем. — Король в упор глядел на помощника. — Почему ты, прежде чем направиться ко мне, не пошел в сарай и не изучил их?

— Кого? Убийц?

— Кино, что это за название? — засмеялся Джоуд. — Это просто обыкновенные деревенские олухи, ничего не смыслящие в таких занятиях. Просто они захотели стать богатыми и, разумеется, ничего не зная обо мне, направились сюда.

— Но…

— Помолчи! — оборвал его Король. — Я спрашивал тебя: почему ты не узнал, кто они?

— Я об этом и говорю. Ведь среди всех этих тварей — Гарви.

— Какой Гарви?

— Бывший полицейский, который однажды… Вы помните суд, Король?

— Он там? — грозно спросил Джоуд.

— Конечно. Вы не хотели меня слушать. Если вам будет угодно их видеть, то я могу приказать привести их.

— Угодно ли мне их видеть?! — воскликнул Король. — Пускай приведут пока двоих: тех, которые находились вне комнаты, когда подоспели Уитекер и Лаван. Поспеши, Кино!

Помощник вышел и минуту спустя возвратился в сопровождении двух пленников и двух их провожатых — стражников. У одного из пленников была злобная, мстительная физиономия, глупая, но выражающая крайнюю злость. У второго было мертвенно-бледное, но улыбающееся лицо, уже знакомое читателю.

Король с минуту молча разглядывал первого. Затем обратился к нему:

— Не ожидал я, Гарви, что ты еще раз пожелаешь встретиться со мной. — В его тоне чувствовалась насмешка, смешанная с презрением.

— Зачем ты вернулся сюда? — продолжал он.

— Я мечтал в последний раз увидеть тебя, — отвечал бывший полицейский.

— И для этого избрал такой несложный способ? — усмехнулся Джоуд.

— Самые простые способы — всегда самые верные, — отчеканил Бартли. — Как у тебя.

Король расхохотался.

— О, я вижу, ты хорошо изучил мою тактику! Мне это очень лестно. Подумать только — для того, чтобы добиться моей смерти, он решил прибегнуть к моему способу. Отчего же ты пришел не один, как в прошлый раз, а привел такую ватагу бродяг? Они, значит, тоже придерживаются таких же мнений, как и ты?

— Я подражаю тебе, Джоуд, — презрительно ответил Гарви. — Ведь ты никогда не работаешь один. У тебя столько помощников, и они тебе фанатически преданы. Ведь именно за это ты им время от времени бросаешь косточки…

Кино, стоявший позади кресла Короля, при этих словах ринулся вперед, хватаясь за пистолет, висевший у него на поясе; но Джоуд резко, со сдержанным гневом схватил его за плечо и толкнул назад.

— Значит, ты тоже бросаешь изредка косточку своим подчиненным? — спросил Король у Гарви.

— Нет, я им обещал все богатство, какое они только смогут найти в твоей комнате, и они поверили мне.

— Глупцы, — равнодушно сказал Король. — И много ли ты сам намеревался набрать здесь? Раскрой же свои карты, эта игра для тебя уже проиграна.

— Проиграна?! Но не для меня! — воскликнул Бартли. Внезапно он высвободил руки, которые до этого момента казались крепко связанными, и быстро выхватил из рук одного из стражников револьвер. В эту минуту более быстрый второй стражник сильной рукой стиснул его поднятую с пистолетом руку. Гарви ловко вырвался и одним прыжком подскочил к Королю.

Полицейский хотел выстрелить ему в лицо, но теперь уже Король ринулся на него.

Грянул выстрел; на мгновение дым окутал и Гарви, и Короля. Все это произошло очень быстро, почти мгновенно, так что никто не успел опомниться. Все присутствующие услышали, как кто-то упал на пол. Еще миг — и среди дыма появился тот, кто остался невредим. Все оружие всех находившихся в этот момент в зале, за исключением второго пленника, было направлено на стоявшего посередине человека.

То был Король Джоуд, и с ножа, который он сжимал в руке, стекала кровь.

Ворвалось еще несколько разбойников.

— Ну, неужели вы покараете меня за то, что я убил этого мерзавца? — усмехаясь, сказал он, увидев вокруг себя столько вооруженных людей. Руки тотчас же опустились.

— Дрянь, — продолжал Джоуд, обтирая нож об одежду убитого Бартли. — Три раза он пытался хоть как-то удовлетворить свою мстительность, и — какая жалость! — три раза потерпел поражение. Поистине, его можно назвать неудачником!

Альфред, пораженный и напуганный всем происшедшим, прислонился к стене и исподлобья испуганно глядел на грозного Джоуда. Тот, по-видимому, не замечал его.

— Унесите! — властно приказал Король, снова садясь в кресло. — Честно говоря, мне жаль, что все произошло так быстро. Не так я хотел бы его наказать. Ну, да что поделаешь, — хоть в смерти ему повезло.

Два стражника, приводившие сюда Гарви, схватили его за руки и за ноги и поволокли из зала, соблюдая, однако, при этом осторожность, чтобы не запачкать пол.

Фреда передернуло, когда мимо него проносили мертвое тело товарища. Если каждый допрашиваемый уходит отсюда таким образом, то ему, как видно, надеяться не на что.

Тем временем Король, наконец, обратил на него внимание и велел подвести его поближе. Он в упор рассматривал беднягу Фреда, с которого градом катился пот.

— Твое имя? — спросил Король.

— Альфред, ваша милость.

— Твое ремесло?

— Я фермер, господин.

— Зачем ты ввязался в эту историю?

— Я не виноват, сэр. Это моя злая доля. Я совсем не здешний. Господин! Я умоляю вашу милость выслушать меня. Я фермер. Я сначала жил в Йоркшире, а затем мы переехали в Лондон. Мне пришлось потом поехать в Форж, там я с хозяином был. А когда вернулся в Лондон, то…

Король не сводил с него сурового взгляда. Фред не мог выдержать, он постоянно опускал глаза и в душе проклинал себя за то, что согласился отправиться вместе со всеми. Как ни был он напуган, но вдруг понял, что городит чепуху, и замолчал, подбирая слова.

— Это все, что я должен был услышать? — сурово спросил Джоуд.

— Нет, ваша милость. Я хотел сказать… понимаете, со мной приключилась беда; я попал в эту компанию… Они обыграли меня на большую сумму и, когда готовилось это предприятие… Я, конечно, не хотел идти грабить, а тем более кого-то убивать, но этот человек, который только что был здесь, заставил меня, сказав, что отпустит все мои долги, если я вместе с ним убью одного человека… хозяина этого замка. Я не виноват в этом. Когда мы ночью стояли там, за колонной, я сразу решил, что, как бы то ни было, я ни за что не убью человека. Заклинаю вашу милость…

— Замолчи! — проговорил Король между двумя глотками вина, которое ему только что принесли.

Кино приблизился к Королю и, указывая на Альфреда, сказал:

— Господин, что с ним делать?

— А что ты предлагаешь? — улыбаясь, спросил Джоуд.

Фред напряженно смотрел на равнодушное лицо Короля, с ужасом ожидая своего приговора.

— Этого, может, просто пристрелить? — предложил помощник. — Слишком уж жалкий.

— Что ж! — пожал плечами Джоуд. — Возражений не имею.

— Но послушайте, ведь я не виноват! — воскликнул Альфред.

— Замолчи! — оборвал его Король.

В эту минуту Темпль был бледнее простыни. По холодному и безучастному лицу Короля он понял, что ему неоткуда ждать помощи.

— Помилуйте, ваша милость! Я не виноват! Поверьте, у меня очень тяжелая судьба! Если бы вы выслушали меня, вы не были бы ко мне так жестоки!

Вопли Фреда окончательно вывели Джоуда из себя. Он порывисто встал, мотнув Кино головой в знак того, что его воля должна быть выполнена немедленно.

Но в этот самый момент окончательно отчаявшийся Альфред бросился к ногам Короля, восклицая с отчаянной жестикуляцией:

— Господин! Окажите милость, выслушайте меня! Прошу вас, не гневайтесь на такого человека, как я! Сжальтесь над несчастным, но честным человеком! Ведь я совсем не способен подстрекать к ограблению! Ваша милость, милосердие, добродетель, если вы смилуетесь надо мной, небо не забудет вам этого! Поверьте, я не товарищ этих бродяг, я не вор, не распутник! Меня заставили, как заставляют преступников делать ту работу, какую им дадут. Меня заставили, я не виноват! Если вы разгневались на меня за то, что я держал в руках ту шкатулку, — так я признаюсь вам, что мне ее всунул в руки Бартли. Он сказал, что там хранятся фамильные драгоценности, и что, если я помогу ему убить хозяина, то он отдаст мне ее. Простите великодушно, ведь я человек бедный, я решил на хитрость пойти — шкатулку взять, а хозяина не трогать. Простите, виноват только в этом, но ведь бедность — не порок! Умоляю вас, будьте милосердны, сжальтесь над бедным человеком! Ах, если бы я хоть что-нибудь имел, я бы все отдал вам, все, только бы искупить свою вину! Умоляю вас, сжальтесь, я и моя жена будем вам признательны всю жизнь! Поверьте, если бы она была здесь, она бы тоже упала перед вами на колени и умоляла о милосердии!

— Жаль, что ее здесь нет! — с деланным сочувствием ответил Король. Его презрение к этому человеку возросло еще больше, но сцена занимала его.

— Да, поверьте, моя жена очень красива! — продолжал Альфред. — Будьте так добры, умоляю, отпустите меня, и она всю жизнь будет молиться за вас. Господи, как же я жалею, что ее здесь нет!

— Отчего же? Или ты хочешь, чтобы ее постигла та же участь, что и тебя?

— О, моя жена сумела бы умилостивить такого грозного господина!..

— Ах, вот как? — усмехнулся Король. — Ты предлагаешь мне за свою жизнь свою жену?

В его усмешке таилось что-то страшное.

Несколько секунд Фред молчал, пытаясь уловить оттенок его голоса.

— Что? — невнятно пробормотал он. — Вы думаете… Конечно, если… если вы хотите…

Король с отвращением оттолкнул его ногой.

— Свинья! Мне очень жаль твою жену, если она живет с тобой. Как тяжело и противно, наверное, бедняжке жить с таким негодяем, как ты… если только она сама не такая же…

Фред понял, что надеяться ему теперь можно только на чудо:

— Простите, ваша милость! Пощадите!

— Как ты мне надоел! — раздраженно проговорил Джоуд. — Кино, до каких пор ты собираешься продержать его здесь?

Помощник знаком приказал стражникам увести его.

— Господин, помилуйте! — кричал Альфред и, как мог, отбивался от стражников. — Сжальтесь, выслушайте меня! О, если б вы знали, как я несчастен! Смилуйтесь, господин! Поверьте, ведь я ничего не предлагал вам! Я просто хотел сказать, что Лолиана… Умоляю, пощадите! Она будет любить вас как благодетеля…

Неожиданно Король стал прислушиваться к словам Фреда. Кино, ничего не понимая, смотрел, как изменилось лицо Короля.

— Как он назвался? — внезапно спросил Король.

Кино пожал плечами. Отчего его господина заинтересовал этот вопрос? Фреда тем временем выволокли прочь.

— Кино, спроси еще раз имя, — велел Король. Удивленный помощник направился вслед за стражниками. Через минуту он вернулся. Король встретил сто вопросительным взглядом.

— Он сказал очень невнятно — бедняга, дрожит как лист. Я так понял — Альфред Темпль.

— Как? — Король порывисто встал. — Как ты сказал?

— Альфред Темпль.

Секунду Король раздумывал. Кино с удивлением и беспокойством смотрел на его перекошенное лицо. Джоуд бросился к окну. По двору, как раз под окном, проводили пленника.

— Немедленно вели их остановить! — приказал Король. — Повременим пока с его смертью.

Изумленный Кино распахнул окно и крикнул что-то стражникам.

Через несколько минут пленника ввели обратно. Едва только Фред снова вошел в комнату, он тут же бросился перед Королем на колени и, дрожа, поднял на него глаза. Король, казалось, снова не обращал на него внимания, был погружен в собственные раздумья, словно что-то вспоминал. Наконец, взглянул на него.

— Не может быть, — прошептал Король.

— Ваша милость, неужели вы вняли моим мольбам? — робко спросил Альфред.

— Как тебя зовут? — сухо спросил Король.

— Альфред Темпль.

— Ты фермер?

— Да, господин.

— Ты всегда был фермером? У тебя никогда не было другого занятия?

— Я был и кучером, ваша светлость.

— Кучером? У кого ты служил кучером?

— В Лондоне у мистера…

— В Лондоне?

— Да, господин.

— Давно ты женился?

“Его, кажется, интересует моя жена, — подумал Фред. — Черт возьми, большое ей спасибо, хоть она выручила меня… или выручит”.

— Я женился полтора года назад.

— Как ее зовут?

— Кого, ваша светлость? Мою жену?

— Да.

— Только не подумайте ничего плохого, — испуганно глядя на Джоуда, сказал Фред. — У нее такое странное имя, я не знаю, кто дал ей его…

— Как ее зовут? — грозно повторил Король.

— Ее зовут Лолианой.

— Лолианой, — шепотом повторил Король и тяжело сел в кресло.

Альфред молча смотрел на него.

— Ты знаешь, где она сейчас? — продолжал Король.

— Нет, ваша милость. Дело в том, что у меня ее украли. Я искал ее, но не нашел…

— Хорошо же ты берег ее, раз не можешь найти, — горько усмехнулся Король.

— Но я был в то время в Форже, мой хозяин захотел… Король снова не слушал. Его душевная рана опять дала о себе знать, и он сейчас думал только о ней.

“Неужели этот кролик действительно ее муж? — думал он с какой-то непонятной тоской. — Неужели эта богиня, эта мадонна, которая для многих людей была только призраком, снизошла до такого труса? Как гадко, отвратительно видеть его, такого… унижающегося, трусливого, малодушного!.. Какой позор — ради собственного спасения предлагать в услуги красавицу-жену… Бедняжка! Я могу себе представить, насколько тяжело ей пришлось в этой жизни при таком муже. Лолиана! Моя Маргарет! Ради долга, ради верности этому трусу ты забыла себя, отвергла собственные привязанности, собственную любовь. Ради него заставила страдать и себя, и меня… Действительно, убить его сейчас, навсегда освободить ее от обязанности сохранять верность такому ненужному человеку, дать ей свободу, счастье… О, если бы я мог, если бы я мог сам, собственной рукой обеспечить свое счастье быть рядом с ней и дать счастье ей!.. Господи, если бы она только догадывалась, насколько низок ее муж, предлагая ее… Подонок! О, Лолиана, как я жалею, что ты запретила мне помогать тебе! С каким наслаждением я бы прикончил этого труса за то, что он посмел сказать такие слова!

Он боится меня; сейчас он согласен на все, только бы его пощадили, только бы сохранили ему жизнь. Заставить его навсегда отказаться от его прав, заставить его забыть его несчастную жену, заставить подписать бумагу о разводе, — и ты, Маргарет, будешь свободна! Сам бог послал мне его сюда! Благодарю тебя, господи, поистине ты — справедливейший”.

Таковы были мысли Короля во время первой встречи с мужем Лолианы. Он уже готов был потребовать у Фреда отказа от жены, властное слово уже готово было слететь с его губ, но в этот момент он вспомнил взгляд Лолианы, ее укор, немой упрек в глазах, когда она запрещала ему как-либо помогать ей. В его душе происходила мучительная борьба — поступить так, как велит его сердце, или выполнить волю любимой? Множество фактов и доводов он бросил на первую чашу, много оправданий нашел и для второго решения, но окончательного исхода долго не мог добиться. Мысль о том, что его счастье совсем близко, что нужно лишь протянуть руку, чтобы обеспечить его навсегда, — сводила Короля с ума, и он долго не мог решить.

Король казался погруженным в свои мысли и не произносил ни звука. Это молчание терзало Темпля.

— Поди прочь, — наконец произнес Джоуд, подходя к окну. — Я подумаю, что с тобой сделать.

— О! — воскликнул, тяжело вздохнув Фред. — Вы великий человек! Бог не забудет вашего милосердия!

Он было наклонился, словно желая поцеловать сапоги Короля, но Джоуд с презрением оттолкнул его ногой и велел Кино снова увести его в подвал. Приказание тотчас же было исполнено.

— Может, вы хотите увидеть еще кого-нибудь из них? — спросил Кино, с беспокойством глядя на суровое лицо Короля.

— Зачем? Теперь мне все понятно: эти олухи решили, что их армия из восемнадцати человек всемогуща, и, как стадо баранов, отправились за этим… как его звали?.. Гарви. К тому же, они, наверное, бедны как церковные крысы.

— Похоже на то, — отозвался помощник, стараясь хоть как-нибудь поддержать разговор, чтобы вывести на какое-то время своего повелителя из сумрачного состояния. — Но Гарви… Говорил я вам, что его побег не стоит просто так спускать.

— Это будет выглядеть глупо, если я буду гоняться за каждым беглым полицейским, — продолжал Джоуд. — Однако я сильно ошибся, когда принимал их за честных людей. Стыдно мне, Королю Джоуду, допускать подобные ошибки.

— Ну, разве вы часто ошибаетесь! Пожалуй, это единственная ваша ошибка за последнее время…

— Нет, Кино, именно за последнее время я, кажется, сделал слишком много ошибок.

Кино молчал, ожидая окончания фразы. Но ее не последовало.

— В чем же вы ошиблись? — наконец спросил он.

— Я ошибся в своем предположении, — после небольшой паузы ответил Король. И затем, заметив непонимающий взгляд помощника, он, обернувшись к нему, продолжал: — Кино, помнишь ли ту женщину?

Помощник в упор посмотрел на Короля. Уже больше месяца о прошлом не было никаких разговоров — Кино боялся говорить об этом, стараясь не напоминать Джоуду о его трагической любви, а сам Король никогда не говорил о ней. Поэтому внезапный вопрос, брошенный так резко, в упор, несколько озадачил верного помощника.

— Ну? — настаивал Король, не сводя с него глаз. — Не отворачивайся, смотри на меня и отвечай прямо: помнишь ли ту женщину, что была здесь? — с горечью повторил вопрос Джоуд.

— Помню, — ответил Кино.

— А помнишь ли ты, как ее звали?

— Если не ошибаюсь… Маргарет.

— Нет, Кино, — так же горько продолжал Король, отвернувшись. — Это не настоящее ее имя. Ее зовут… — Он помолчал. — Ее зовут Лолианой Темпль.

Кино уставился на Короля.

— Вы полагаете… — запинаясь, пробормотал помощник. — Вы полагаете, что она… что это ее… — Он не решался произнести последнее слово.

— Смелей, Кино! Отчего это вдруг ты — второй человек после меня — оробел? Что это ее муж, ты хотел бы сказать?! Да, Кино, я знаю, что это ее муж.

— Нет, не может быть, — удивленно проговорил помощник.

— Это правда, Кино, ты ведь сам все слышал… Итак, теперь я познакомился с ее дорогим супругом. Какое, черт возьми, пикантное положение, — усмехнулся Джоуд. — Если бы он только знал! И это тот бедняга, который глубоко любит свою жену, который, узнав, что ее украли, от неумения ничего сделать попадает сюда и идет грабить человека, который… любит его жену, — тихо добавил Король. — Этот сильный с виду парень, который должен быть верной защитой и опорой своей красавице жене, сам унижается, чтобы спасти свою шкуру, и с той же целью предлагает в услужение свою жену! — Джоуд с силой ударил кулаком по ручке кресла, в котором он сидел. Последние два слова были произнесены с едва сдерживаемым гневом.

Несколько секунд оба молчали.

— И она предпочла его вам? — спросил помощник. — Не может быть! Впрочем, очень трудно понять вкус женщин…

Но Джоуд уже не слушал философских размышлений своего помощника — он избирал путь, по которому ему следовало идти дальше.

На следующее утро Король заперся в своей комнате и никого не принимал. Кино пришлось самому разбираться во всех ежедневных мелочах. Вечером он с озабоченным видом сидел в гостиной и размышлял об увлечении (так он это называл) Короля, когда дверь распахнулась и в комнату вошел молодой человек в короткой голубой куртке, которую носят обычно кучеры.

Кино изумленно поглядел на него, словно вспоминая его имя, затем воскликнул:

— Нилсон! Откуда ты?

— Я… Мне нужно поговорить с господином.

— Нельзя, он никого не принимает.

— Но меня-то, надеюсь, примет, — поспешно ответил Нилсон.

— А чем ты лучше других? — строго спросил помощник. — Может быть, он скоро выйдет, и я скажу ему о твоем приезде. Кстати, откуда ты вернулся?

— Из Лондона.

— Но ведь туда совсем недавно поехал гонец!

— Я знаю, он должен был встретиться со мной, но я, как видите, приехал сам. Поэтому мне нужно побывать на докладе у Короля.

— Говорят тебе, не принимает!

— Но он должен меня принять!

— Должен? Король должен?

— Но я прошу вас — скажите ему, что я приехал, — попросил Нилсон. — Он, наверное, примет.

— Хорошо, я попробую. Побудь здесь.

Кино осторожно постучал в дверь комнаты и вошел.

В комнате было темно — вечером Король часто не зажигал свечей. Все было исполнено тишины и покрыто поистине волшебным сумраком. Сквозь раздвинутую гардину виднелся тонкий серп золотистого месяца, свет которого падал на противоположную стену и озарял ее голубым сиянием. Кино обвел взглядом комнату, но никого из живых существ не заметил. Он подошел к окну и выглянул вниз.

— Что тебе нужно здесь? — раздался позади тихий, хорошо знакомый голос. Он обернулся.

В вечернем сумраке в самом дальнем углу, на кровати, Кино разглядел белую рубашку Короля — он сидел, обхватив руками колени и прислонившись спиной к стене.

— Господин, там в гостиной ждет гонец из Лондона.

— Ну и что?

— Он говорит, что вы должны его принять.

— Я никому ничего не должен, — последовал ответ.

— У него, наверное, важное поручение.

— Что за гонец? — наконец спросил Король, поворачивая голову.

— Нилсон.

— Нилсон? — Король вскочил. Кино заметил, как сверкнули в темноте его глаза. — Почему же ты раньше мне не сказал? Где он?

— Ждет в гостиной.

— Пусть войдет сюда. Или — нет! Я сам пойду.

Джоуд быстро вышел из комнаты.

— Кто позволил тебе уехать оттуда? — спросил он, едва вошел в ярко освещенную гостиную.

— Приветствую Короля! — быстро поклонившись, ответил Нилсон.

— Отвечай же на вопрос! Кто позволил тебе? — повторил Джоуд.

— Ваша милость, но она сама меня отпустила, — ответил Нилсон, косясь на Кино.

Король обернулся и, заметив смущение новоприбывшего, сказал:

— Говори, Нилсон, я велю тебе. Ну?

— Она отпустила меня, — повторил кучер.

— Ты рассказал ей обо всем?

— Она сама догадалась.

— Ну, и что же она сказала на это?

— По-моему, она рассердилась. Она выгнала меня.

— Но ведь я велел тебе ни в коем случае не оставлять ее!

— Конечно, но что прикажете делать, если хозяйка кричит на меня и попросту выгоняет?

— Ты должен был остаться там и следить за ней…

— Но это невозможно.

— Отчего ты не последовал за ней?

— Куда? Ведь она больше не путешествует.

— Объяснись. Она не встретилась с мужем?

— Нет, господин. Но зато она нашла своего отца!

И Нилсон по порядку рассказал обо всем, что знал.

— Значит, с ней все в порядке, — словно про себя, сказал Король. — Значит, она жива и здорова…

Несколько секунд он молчал, раздумывая над словами Нилсона.

— Нилс, кто ее отец?

— Она не говорила мне этого, но я узнал сам. Его имя — Эбнер Уилкс.

— Этот?! Значит, это ее отец?

— Да, господин.

— Нилс, ты должен снова ехать в Лондон.

— На свою прежнюю работу?

— Да.

— Но она не возьмет меня! Ни за что…

— Ты должен привезти ее сюда, — сказал Король.

— Каким образом? В мешке, связанной или мертвой? — усмехнулся кучер.

— Замолчи! — пригрозил Король. — Ты забываешь, с кем разговариваешь.

— Конечно, я могу съездить — это моя обязанность, но я не ручаюсь, что привезу ее по ее желанию.

— Я дам тебе письмо, это очень важное письмо, ты должен беречь его как зеницу ока. Если она не захочет его читать, постарайся уговорить ее: скажи, что она там найдет важные для нее сведения. Понятно?

Нилсон кивнул.

Джоуд велел кучеру присесть, а сам направился в свою комнату, чтобы составить то важное донесение, которое Нилсону предстояло передать Лолиане. Несколько секунд он раздумывал, затем обмакнул перо и написал первые несколько строк… Вскоре письмо было составлено, и Джоуд сказал, передавая его Нилсону:

— Ты отправишься в дорогу завтра утром. Если ты поторопишься и доставишь его ко времени, я хорошо заплачу тебе. Ты меня знаешь.

— Ваша милость, вы щедры как лорд! — улыбнулся Нилсон. — А вы не забыли поставить свою печать — вдруг она не поверит?

— Я повторяю тебе, — продолжал Король, не обращая внимания на его шутку, — ты должен как угодно уговорить ее прочитать это письмо, если она сразу не захочет этого сделать, и, как бы то ни было, отвези ее туда, куда она тебе прикажет по прочтении моего письма.

— Не извольте сомневаться, я сделаю все так, как вы говорите, — отрапортовал гонец. — Разве это в первый раз?

На следующее утро Нилсон отправился в обратный путь.

Спустя несколько минут после происшедшей в гостиной сцены, Король позвал к себе успевшего куда-то скрыться Кино.

— Что желает мой Король? — спросил помощник, входя в зал. — Вина, музыки, любви?

Это была его любимая фраза, в прежние дни он произносил ее, когда находил Короля в добром расположении духа. Сейчас, видя спокойное, как обычно, но более ласковое лицо своего атамана, он решил рискнуть — вспомнить ее. И не ошибся.

— Да, Кино, — с улыбкой ответил Джоуд. — Сейчас — вино, и чуть попозже — ужин. Мне кажется, что я сегодня ничего не ел.

— Вам правильно кажется, — усмехнулся помощник, удивляясь и вместе с тем радуясь быстрому изменению настроения Короля. — Какого вина принести?

— Пока токайского. Выпьем, Кино, — продолжал он, когда вино было принесено и разлито в два бокала, — выпьем за надежду!

— За вас, Король! — улыбнулся помощник.

— Кстати, ты уже ужинал? — спросил Джоуд.

— Еще нет, господин.

— Господин! Не смей меня так называть! Для других я господин, для тебя я друг. Скажи, Кино, ты веришь мне?

— Вам все верят.

— Ты любишь меня?

— Вас все любят, Король.

— Кино, ведь ты мой друг, почти брат мне. Ты верен мне, как никто другой, — и ты называешь меня господином! Учти: еще раз скажешь “господин” — и я накажу тебя так же, как наказывают тех, кто не признает меня господином. Когда нам принесут ужин?

— Как прикажете.

— Как прикажу? В таком случае, я приказываю! Пускай принесут, и побыстрее.

Помощник распорядился.

— Король, — спросил Кино, вновь садясь за стол напротив Джоуда, — что нам делать с этими ворами?

— Какими, Кино?

— Как же?! С теми, которыми руководил Гарви!

— Боже мой, они все еще здесь?

— Конечно, и требуют еды.

— Значит, ты их совсем не кормил?

— Но вы запретили.

— Так пусть принесут им ужин! Я их прощаю, Кино, ты можешь отпустить их. Да, но только сначала их следует немного припугнуть, чтобы они больше не показывали здесь носа.

— Что же именно нужно сделать? — спросил помощник.

— Подумай, ведь у тебя богатая фантазия!.. Скажи им, например, что я сильно разгневан на них за то, что они пришли сюда, и что за их глупую выходку они поплатятся головой. Выведи их во двор, выставь у стены, заряди оружие холостыми патронами и выстрели. Потом дай каждому по небольшой кучке денег и посоветуй устроиться на честную работу… Да, кстати: не путай лишь этого беднягу, который умолял меня здесь о пощаде, — боюсь, что он умрет от страху, а мне потом придется отвечать за него. Припугни его только словами: скажи, что если он еще хоть раз здесь появится, ему несдобровать. И дай ему сумму чуть побольше — пусть заплатит свои долги.

— Мне кажется, что вы слишком расточительны, — заметил Кино.

— Нет; как сказал Нилсон, я щедр как лорд, — засмеялся Король.

— Клянусь чем угодно, он попал в точку!

ГЛАВА XIX

ОТЪЕЗД

Был один из светлых осенних вечеров; в таких вечерах есть какая-то своеобразная печальная красота: и зловещий, завораживающий блеск первых звезд, и пестрота полураздетых деревьев, и легкий шелест багряных листьев… Легкая дымка — присущие Англии туманы — над увядающей травой, резкий порывистый ветер — холодный, предсказывающий недалекие зимние бури…

Где-то в городе, в церкви, раздался колокольный звон; Лолиана подняла голову от вышивания и прислушалась к далеким звукам. Как неуемно-тоскливо стало на душе, до чего одинокой почувствовала она себя в эту минуту! Но это были лишь воспоминания, отзвуки прежних страданий, прежнего одиночества и страха — сейчас у нее была надежда, у нее был отец, у нее был помощник в этом мире. Она довольно долго просидела, позабыв о вышивании, как вдруг в комнату вошел ее отец, еще не успевший переодеться в домашнее, — как видно, он только что приехал.

— Папа! — Она бросилась ему на шею. Старик нежно обнял дочь и, улыбаясь, посмотрел на нее.

— Дорогая моя! Ну, наконец все улажено.

— Что, папа?

— Я уже приобрел это имение. Теперь остается только перевезти все вещи и освободить этот дом. Усадьба в Йоркшире — наша.

— Как? Уже? — воскликнула Лолиана.

— Да, доченька.

— А этот дом?

— Я уже нашел покупателя. Честно говоря, шумная городская жизнь мне очень надоела, и я давно желал купить усадьбу где-нибудь за городом. Теперь, благодаря тебе, этот случай подвернулся.

— Но ведь это не моя заслуга! — смутилась Лолиана. — А кто был прежним хозяином этой усадьбы?

— Если не ошибаюсь, какая-то миссис Стонер…

— Миссис Стонер? — воскликнула Лолиана.

— Да, но что с тобой?

— Миссис Стонер… — повторила она. — Но где она сейчас? Она решила продать свою усадьбу?

— Нет, Лили; она умерла, насколько мне известно.

— Умерла? Миссис Стонер умерла?

— Да, но почему ты спрашиваешь?

— А кто же продал тебе усадьбу?

— Бог мой, она ведь давно уже заложена, ее сын обещал выкупить ее, да, как видно, не захотел… Но чем ты так напугана?

— Ах, папа! — вздохнула Лолиана, опускаясь в кресло. — Ведь это именно она, миссис Стонер, воспитала меня; она и мистер Альбер.

— Ох, господи!

Вскоре у ворот послышался шум, а еще через несколько минут в комнату вошел лакей и доложил, что миссис Лолиану желает видеть один человек.

— Кто? — поинтересовалась она.

Лакей сообщил, что прибывший не назвал имени, но очень просит, чтобы его приняли.

— Сейчас я приду, — ответила она и направилась в гостиную.

В зале стоял молодой человек, разглядывая какую-то картину на стене. Лолиана остановилась на пороге. Она узнала его; и сейчас она не знала, что сказать приехавшему. Он обернулся к ней.

— Миссис Лолиана, вы не узнаете меня? — спросил посетитель.

— Нилс… — проговорила она. — Боже мой, отчего ты не уехал, как я тебе велела?

— Я уже вернулся, — отвечал он.

— Зачем?

— Миссис, я все скажу вам; только ради бога, умоляю, дайте бедняге Нилсону что-нибудь перекусить. Я чертовски голоден.

Лолиана велела принести ужин и села напротив своего прежнего кучера.

— Миссис, я отправился из Лондона в тот же день, как только вы… отпустили меня. Вы ведь знаете, от Лондона до замка ровно неделя езды. Неделю я добирался туда, неделю обратно.

— Зачем же ты ездил, если не пробыл там и дня? — спросила она.

— Потому что не успел я передохнуть, как меня отправили обратно. Ведь я говорил вам.

— Но зачем? — спросила она, и Нилсон уловил в ее голосе нотки гнева.

— Обратно к вам, — улыбнулся он. — Мне велено не отходить от вас ни на шаг.

— Нилс! — Лолиана сердито посмотрела на него. — Ты никак не можешь оставить свои шуточки! Поверь, в данном случае они неуместны. Ты передал мои слова… своему хозяину?

— В том-то и дело. Я не шучу, миссис. У меня имеется к вам важное послание.

— Послание? — встрепенулась Лолиана. — От кого?

— Я предпочитаю, чтобы вы догадались.

— Нилс!

— Попробуйте!

— Нилс!

— Нет, правда. Разве вы не знаете?

— Нет, не знаю.

— Хорошо; если вы настаиваете, я скажу. Это письмо от мистера Джоуда.

Лолиана с трепетом ожидала этого имени. Когда же, наконец, оно было произнесено, она, несмотря на все усилия, не смогла овладеть собой; кровь прилила ей к лицу, и по всему телу разлилось огненное тепло. Она тщетно старалась совладать с собой.

— Он велел мне беречь его, как зеницу ока. Это его слова, — продолжал Нилсон самым безобидным тоном. — Точно в такой же час я приехал в замок, а на следующее утро меня отправили к вам, чтобы я передал вам вот это. — С этими словами он вынул из-под куртки письмо.

Лолиана, однако, против его ожиданий, не взяла письма, а встала и подошла к окну.

— От кого, ты говоришь, это письмо? — спросила она.

— От мистера…

— Да, слышала, — перебила она. — Так вот, Нилсон, мне очень жаль, что пришлось напрасно беспокоить тебя, но… я не вижу повода получать от этого господина письма.

Минуту Нилс молчал. За это время Лолиана успела надеть на себя маску холодности и сдержанности.

— Значит, я зря ехал? Значит, я напрасно загнал самых лучших лошадей, значит, я напрасно торопился, переживал, надеялся?

— Надеялся на что? — спросила Лолиана.

— На то, что мой хозяин успокоится, — почти со злостью сказал Нилсон и отвернулся.

Лолиана прислонилась лицом к стеклу и закрыла глаза. Она пыталась себя образумить, но чувствовала, что воля ее на исходе, что сейчас она позабудет обо всем на свете и прочитает это злополучное письмо.

— Ну, что ж, — продолжал Нилсон, — если вы не хотите и категорически отказываетесь, я не стану больше вас задерживать. Прошу прощения за беспокойство. Спокойной ночи.

Он уверенно поднялся и направился к выходу. Лолиана медленно направилась к противоположной двери, но вскоре остановилась. Он тоже остановился у самого порога. Они молчали.

“Что за упрямица! — думал про себя Нилс, соображая, как еще подействовать на Лолиану. — Ведь ни слова не говорит!”

— Скажи, Нилс, а… как он? — тихо спросила она.

— Кто?

— Ну…

Она запнулась. Он усмехнулся.

— Да… ничего… — изображая усмешку, ответил он.

Лолиана отвернулась, чтобы скрыть слезы.

— До свидания, — почти шепотом произнесла она и распахнула дверь.

Но он все еще колебался.

— Простите, миссис, — смущенно проговорил он, подходя к ней. — Я совсем забыл сказать вам. В этом письме содержатся важные для вас сведения…

Лолиана обернулась к нему, она готова была вырвать из его рук письмо, но сдержалась и на этот раз.

— Нилсон, я уже ответила тебе.

— Значит, мне так и передать ему?

— Так и передай.

— Хорошо, миссис.

Секунду он колебался, затем поспешно пошел прочь.

Лолиана, не в силах себя больше сдерживать, впилась зубами в руку, чтобы не зарыдать в полный голос. Она проклинала и свою ненавистную судьбу, и себя за то, что не могла поступить так, как хотела. Слезы градом полились по ее лицу.

Она не видела перед собой ничего из-за застилавших глаза слез, но какой-то инстинкт подсказал ей, что кучер еще не ушел. Его слова подтвердили ее предположение:

— Черт, зачем мне тогда нужно это письмо? — словно разговаривая с собой, пробормотал кучер, подходя к камину, в котором ярко пылал огонь. — Лучше сжечь его, и дело с концом.

Он наклонился и уже готов был бросить бумагу в огонь, но что-то словно остановило его. Этот трюк удался на славу. Он подействовал молниеносно. Лолиана вырвала из рук кучера послание — так, что чуть не разорвала его, — и бросилась к окну.

Нилсон, скрывая улыбку, заложил руки за спину как человек, выполнивший свое дело, и снова как ни в чем не бывало принялся разглядывать картины.

Лолиана поспешно распечатала письмо и, с трудом разбирая буквы от застилающих глаза слез, прочла:

“Маргарет!

Сама судьба послала мне шанс быть вам хоть чем-нибудь полезным. Помните, перед вашим отъездом вы дали мне клятву, что если вам понадобится помощь, вы ни к кому не обратитесь за нею, кроме меня. Но теперь у меня — по воле судьбы — появилась возможность оказать вам помощь.

Опять же — по воле судьбы — у меня произошла встреча с хорошо знакомым вам человеком — вашим супругом. Насколько мне известно, вы и он еще не видели друг друга с того момента, как вас разлучили. Мне дана возможность вернуть вас друг другу. Именно поэтому я отправляю вам это письмо: для того, чтобы вы сами решили, как вам поступить. Чтобы больше не томить вас, сообщаю местонахождение вашего супруга — деревня Фризмон (она должна быть вам знакома), дом N 13.

Еще раз прошу прощения за то, что в какой-то степени нарушил вашу волю, — так было угодно случаю.

До свидания, единственная, священная Царица Снов.

Преданный вам Король Джоул”.

Лолиана зарыдала, поднесла бумагу к губам и поцеловала ее.

— Король, мой Король! — прошептала она. — Господи, благодарю тебя за эту неназначенную радость!

Лолиана перечитала письмо еще раз.

— Миссис, что же вы теперь намерены делать? — спросил Нилсон, когда она наконец обернулась в его сторону.

— Что? Я не знаю, Нилс. Мне нужно ехать. Да, наверное, нужно ехать.

Нилсон, весьма довольный этими словами, встал:

— А куда прикажете отвезти вас?

— Отвезти? Ты хочешь отвезти меня?

— Да, разве в моих словах есть что-то удивительное? — спросил он, заметив ее удивленный взгляд.

— Благодарю, Нилс, но у меня есть кучер… То есть, я хотела сказать, у моего отца есть кучер.

— Вы хотите сказать, миссис, что уже не хотите, чтобы бедняга Нилсон работал у вас?

— Нилс, я не то хотела сказать. Дело в том, что у меня есть возможность воспользоваться более дешевыми средствами. Я не хочу, чтобы твой хозяин понапрасну тратил средства на мои путешествия. Я воспользуюсь каретой отца.

— О! Он поедет с вами, миссис?

— Нет, Нилс, он уедет в новое имение, в Йоркшир, — поближе к матери Фреда… — Она вдруг замолчала, словно что-то вспомнив. — Бог мой!

— Что такое, миссис?

— Нилс, ты прав. У отца одна карета, и она понадобится ему. Что же делать?

— Разумеется, воспользоваться моим предложением. Итак, куда я должен буду отвезти вас и когда?

— Господи, что же мне делать? — вздохнула она. — Я вижу, мне нужно подчиниться внешним обстоятельствам. Мы отправимся во Фризмон через три дня — мне нужно помочь отцу собраться в дорогу.

— Как? Но разве не в…

— Нет, Нилс, — перебила она. — Мы отправимся во Фризмон. Это по пути. Я думаю, ты довезешь меня до нужного мне дома, а далее мы распрощаемся — ты отправишься в замок, а я…

— Вы собираетесь там остаться?

— Нет. Но… у меня достаточно средств, чтобы купить хороших лошадей или устроиться в дилижансе.

— Но, миссис…

— Нилс, ты согласен поселиться на эти три дня в моем доме?

— Конечно, миссис!

— Значит, договорились.

Она позвонила. Вскоре вошла служанка, и Лолиана распорядилась, чтобы та проводила Нилсона в названную комнату; приказание было вскоре выполнено.

… Ровно через три дня Лолиана была уже в пути.

Отец был бы рад помочь своей дочери; он довольно долго настаивал на том, чтобы отправиться вместе с Лолианой. Ей пришлось немало Сил затратить, чтобы убедить его остаться. Она напоминала ему о слабом здоровье, о том, что дорога очень трудная и далекая. Она говорила отцу о ненужности этой поездки для него — ведь она только встретится с Фредом, и в тот же день они отправятся в Йоркшир. В конце концов отец согласился. Лолиана взяла достаточное количество денег, — о своем гардеробе она не задумывалась, так как надеялась сразу же отправиться в Йоркшир после встречи с мужем. Она надела свое черное дорожное платье, прихватила на всякий случаи еще одно — скромное, но теплое, и в карете Нилсона отправилась во Фризмон.

Теперь она была совсем близка к цели — не больше недели езды от перепутья, и она окажется рядом с Фредом. Однако эта встреча, о которой она мечтала раньше, как будто не радовала ее. Как бы она желала, чтобы там, на его месте, оказался другой человек!

ГЛАВА XX

ФРЕД

Деревушка Фризмон находилась в восьми милях от перепутья двух дорог, ведущих в разные стороны — одна на север, другая на юг.

Если вы от этого перепутья свернете на север, отсчитав ровно восемь миль, и подниметесь проселком на отлогий холм, перед вами откроется вид на долину. Речка протекает, словно разделяя собой две разные области: направо — луга, налево — пашни. Луга раскинулись довольно широко и почти сливаются с пастбищами, а к востоку равнина, незаметно для взора поднимаясь, ширится и — насколько хватает взгляда — расстилает длинные ровные полосы пшеницы. Где-то далеко на горизонте (что можно заметить, подъезжая к склону холма, на котором расположился Фризмон) видны старые высокие дубы Крейльского леса.

Обсаженная деревьями — молодыми тополями — дорога, по которой можно добраться прямиком до самой деревушки, начинается за мостом у подножия холма. Обнесенные изгородью домики стоят в глубине дворов и расположены довольно далеко друг от друга, в результате чего можно догадываться о немногочисленности дворов во Фризмоне.

В самом конце деревни, на противоположной стороне от въезда, у небольшой лужайки стоит церковь. Ее окружает маленькое кладбище, обнесенное старой, наполовину рухнувшей изгородью, только большие, старые, железные решетчатые ворота и деревянные кресты за ними напоминают путнику о том, в какое печальное место он зашел.

Нам, думается, не стоит вдаваться в подробности и описывать каждый дом и каждого его жителя; поверьте, они не представляют собой ничего особенно интересного. Наше внимание должен привлечь только один домишко, та самая “таверна”, которая уже знакома нашему читателю.

В этот день, против обычного, там было значительно тише и спокойней, а народу — втрое меньше обычного; а если быть точным, там находились всего два человека. Один из них сидел в углу, у окна, и подсчитывал какие-то деньги. У него было внушительное телосложение и глупое, ничего не выражающее лицо, покрасневшее и распухшее. Второй, более тихий с виду, более худой и не настолько внушительный на вид, лежал на лавке, глядя унылым взглядом на потолок.

— Так, — наконец произнес сидящий у окна человек, сложив подсчитанные деньги на стол. — Итого, ты должен мне теперь всего половину — вторую половину ты уже отдал.

— Да, но где ее взять? — отозвался второй.

— Послушай, Фред, не валяй дурака. Это не мое дело. Пока я их у тебя не требую, но как только они мне понадобятся, ты должен мне их отдать по первому моему требованию.

— Что же мне делать?

— Думай. Только не раздражай меня своим хныканьем!

— Ах, как мне хорошо жилось раньше! — вздохнул Фред. — Одна забота — деньги вот нужно было доставать, жену кормить… А, впрочем, эта забота меня и сейчас должна волновать, только деньги уже для себя нужны.

— Только бабы теперь здесь не хватало! Учти, если ты будешь так плакаться и болтать подобную ерунду, мы тебя хорошенько отлупим.

Тут послышался отдаленный стук колес экипажа. Немного погодя можно было уже различить скрип кареты, цоканье ослабевших подков; наконец у ворот остановился экипаж.

На улицу высыпали удивленные жители: это было новостью — появление в их краях такого экипажа! Но еще больше был изумлен хозяин “таверны”, у ворот которой остановилась карета. Фред же остался неподвижен, полностью, видно, охваченный своими заботами.

Из кареты вышла стройная, грациозная женщина, облаченная в великолепное платье, которое вызвало восторг у всех деревенских жительниц, с благоговением глядевших на нее. Лица дамы не было видно — оно было скрыто густой белой вуалью. На плечах у нее была теплая накидка.

Женщина, смущенно оглядев толпу, обернулась к подошедшему к ней кучеру.

— Нилсон, что это значит? — испуганно и удивленно оглядываясь, спросила она.

— Ничего особенного, просто присутствие такой женщины, как вы, вызвало у них восторг — это ведь обыкновенные деревенские дикари.

— Они так смотрят на меня, словно съесть готовы. Нилс, это тринадцатый дом.

— Да, миссис.

— Значит, он здесь, — немного грустно сказала она. — Что ж, я благодарю вас за все, что вы сделали для меня. Теперь нам нужно расстаться.

— Расстаться? Но почему? — удивился кучер.

— Потому что… потому что теперь для меня начинается новая жизнь, и ничего общего со старой не должно быть. Понимаешь, я должна покончить с прошлым раз и навсегда и искоренить все, что напоминало бы мне о прежнем. Благодарю тебя, Нилс. Передай своему господину, что я вполне довольна тобой, что ты хорошо и честно работал, пускай он вспомнит об этом, когда будет расплачиваться с тобой. До свидания, Нилс. Ты должен уехать сейчас.

— Но, миссис…

— Никаких “но”! Я сказала, ты должен меня слушаться.

— Но если я привез вас не по тому адресу? Ведь ошибки всегда могут быть!..

— Ты считаешь, что ты ошибся, Нилс?

— Я не мог допустить ошибки, но, может быть, господин…

— Он никогда не ошибается, — грустно покачала головой Лолиана. — Ты ведь знаешь.

— Да, — так же тихо ответил кучер. — Значит, мне нужно ехать?

— Да. Сделай это сейчас, так будет лучше. Конец этой глупой истории наступил, пора прощаться.

Она протянула ему руку. Нилсон крепко пожал ее, еще раз печально взглянул на свою хозяйку и, резко повернувшись, вскочил на свое привычное место и щелкнул кнутом. Карета тронулась. Лолиана долго смотрела ей вслед, провожала грустным взглядом. Когда она обратилась в совсем маленькую точку, Лолиана повернулась и вошла в дом.

На пороге ее встретил Генри Кальт, вышедший узнать, кто эта новоприбывшая дама. Он тупым взглядом уставился на нее. Сначала Лолиана растерялась, затем собралась с духом и, холодно поглядев на него, сказала:

— Позвольте спросить, это дом номер тринадцать?

— Да, — хриплым голосом ответил Кальт.

— Быть может, вы пропустите меня в дом? — строго спросила она.

Генри нагло хмыкнул и пропустил ее, закрыв дверь. Лолиана обернулась к нему.

— Вы хозяин этого дома? — спросила она.

— Конечно, я!

— Мне сказали, что в этом доме проживает человек по имени Альфред Темпль.

— Ах, так вот кто вам нужен! — усмехнулся Кальт. — А я уж было подумал, что такая прелесть приехала ко мне.

Лолиана почувствовала, как дрожь пробежала по ее телу. В это время дверь распахнулась, и на пороге появился еще один человек. Сначала Лолиана удивленно смотрела на него и никак не могла узнать. Она откинула вуаль и не отрываясь смотрела на него. Это Фред? Боже, как он изменился!

Альфред тоже не узнавал Лолиану в этой красивой, нарядной женщине. Это ли та самая Лолиана в скромном ситцевом платьице, которую он в последний раз видел в маленьком домике, когда они расставались?! Но все же узнать ее было делом гораздо более легким, нежели признать в нем тихого Альфреда Темпля.

— Ли!.. — прошептал Фред, не сходя с места.

— Фред?!

— Лили! — крикнул Альфред и, подбежав к ней стремглав, схватил ее в объятия.

— Фред… — Лолиана печально посмотрела на него и расплакалась; но это были не слезы радости, а слезы печали. Действительно, теперь для нее все потеряно, ей придется оставить всякую надежду, все мечты позабыть и снова вернуться к действительности. Она и не представляла, что эта встреча принесет ей вместе с маленькой радостью столько страдания.

Он поцеловал ее, дыша ей прямо в лицо винным перегаром.

— Что это? — воскликнула Лолиана с едва скрываемым отвращением, отстраняя его от себя. — Ты пил, Фред?!

— Ну и что?

— Ну и что? Ты говоришь, ну и что? Да разве раньше ты пил хоть когда-нибудь?

— А разве я должен был спросить у тебя об этом? — несколько надменно спросил он.

— Но я не ожидала, что ты так…

— Ты не ожидала? — возмущенно спросил Альфред, подходя к ней. — Ты не ожидала? А я ожидал приехать после трехмесячного путешествия ночью и найти пустым наш дом и неизвестно где гуляющей мою жену?! Изволь-ка объяснить мне: где ты была?

— Гуляющей? — воскликнула она. — Фред, не смей так говорить, ведь ты ничего не знаешь!

— Я все знаю! Тебя, кажется, украли? Отлично! А ты знаешь, что мне пришлось вытерпеть из-за тебя?! Черт побери, я уже сотню раз пожалел, что имею такую красивую жену! Ее похитили! Что же им нужно было от тебя? Да, понимаю! Он был очень настойчив, и ты, конечно, уступила…

— Фред!

— Что? Тебя задело? Значит, я сказал правду? О’кей, Ли, правильно! Продолжай в том же духе, честная и верная жена!

— Фред, я запрещаю тебе так говорить! — Лолиана с трудом сдерживала слезы.

— Запрещаешь? Ты — мне? Ли, я прощаю тебя на первый раз, потому что сегодня первый день встречи. Но учти, что если ты распустишь свой язык еще раз, я приму меры.

Лолиана с ужасом и неподдельным изумлением смотрела на него.

— О, действительно, как ты изменился! — прошептала она, опуская голову. Слезы струйками потекли по ее щекам.

— Нет, Ли, это ты за время своих развлечений решила, что тебе все дозволено, что ты можешь крутить мною, как захочешь! Одумайся и вспомни, как жена должна разговаривать с мужем. Кто это так нарядил тебя? Видать, неспроста…

— Фред, — вступил в разговор Генри. — Кончайте эту скучную сцену — скоро придут ребята.

И он вышел из комнаты.

— Ли, с чем ты приехала? — спросил, наконец, Фред, подходя к ней.

— Как это — с чем? — не поняла она.

— Ну, деньги у тебя есть или еда какая-нибудь? — раздраженно спросил Альфред.

Лолиана вынула из сумочки небольшой мешочек, извлекла из него несколько монет и положила на стол.

— Да что это?! — Фред подошел к ней, сгреб со стола деньги и вырвал из ее рук мешочек.

— Фред, но ведь не все же сразу!

— Семейным бюджетом должен распоряжаться я! — коротко бросил он. — Это все?

— Там, в моей сумочке, баночка жареного картофеля и холодная курица, — сказала Лолиана, указывая на сумку, которую Нилсон оставил у двери.

Фред вывалил все содержимое сумки на стол, бросил Лолиане ее серое запасное платье и разложил на столе продукты.

— Фред, я устала, мне нужно отдохнуть, — тихо сказала Лили.

— Вон, ложись! — Альфред небрежно кивнул на грязную кровать, расправленную, наверное, еще с прошлого года.

— Но ведь сюда скоро придут.

— Ну и что?

— Как?.. — удивилась она. — Разве я смогу отдохнуть, если сюда придут гости?

— А что же ты предлагаешь? Чтобы они вообще не приходили? — спокойно спросил Альфред, отламывая кусок курицы.

— Нет, но… Есть здесь, по крайней мере, свободная комната?

— Есть, но она будет занята, когда придут.

— Кем занята? — спросила Лолиана.

Фред с каким-то презрением и снисхождением посмотрел на нее, словно удивляясь ее недогадливости, и отвернулся.

— Что же мне делать, Фред? — спросила Лили.

— Разве ты не хочешь отметить нашу встречу?

— Отметить? Каким образом?

— Ну, посидеть с нами за столом, поговорить или еще что… Только одна просьба: не строй из себя королеву — здесь тебя не поймут.

— Фред, что ты хочешь этим сказать?

— Я хочу сказать, чтобы ты не задавалась слишком и не задирала носа очень высоко.

— Но разве я…

— Ли, я не люблю, когда говорят слишком много, ты же знаешь!

Лолиана замолчала. Она закрыла глаза и прислонилась головой к грязному запотевшему стеклу, с отвращением сознавая свое присутствие здесь.

— Фред, когда мы поедем домой? — спросила она.

— Домой? Да ты только полчаса назад приехала! Я не собираюсь пока уезжать из Фризмона. Здесь очень хорошо.

— Сколько ты уже живешь здесь?

— Почти три месяца… или больше.

— Подумать только, ты был совсем рядом и… Ты где-нибудь здесь работаешь?

— Работаю? Да что с тобой? Я здесь гость!

— Целых три месяца?

— Хоть год!

— Но где ты берешь деньги на еду и на одежду, которая у тебя, впрочем, очень грязная и старая?

— Грязная и старая? Вот и отлично! Ты ведь женщина, — возьми и постирай.

— Да, но не сейчас же!

— А почему бы и нет? Ты моя жена. Между прочим, ты очень плохо справляешься со своими обязанностями.

Лолиана промолчала. Но тут Альфред снял с себя рубашку и кинул ее Лолиане.

— Постирай! Чем быстрее, тем лучше!

Лолиана взглянула на него и вдруг заметила на левом боку шрам.

— Что это, Фред? — воскликнула она.

— Шрам.

— Я вижу, но откуда он?

— Когда я искал тебя, я упал с задка кареты и поранился об острый камень. На голове тоже есть. Ты видишь, я пострадал из-за тебя!

Лолиана вздохнула — слишком много обвинений высыпалось на нее за эти недолгие полчаса.

— Что же ты сидишь? — прикрикнул на нее Фред. — Я сказал тебе, постирай мою рубашку.

Лолиана встала и направилась в соседнюю комнату, захватив свое второе платье.

— Куда ты? — крикнул ей Фред.

— Мне нужно переодеться.

Через несколько минут Лолиана вышла, неся на руках, подальше от себя, рубашку. Набрала в ведро воды, подогрела ее и бросила туда белье.

— Ты что же, собираешься здесь стирать? — вдруг спросил Фред.

— Конечно, ведь прачечной здесь нет.

— Подумаешь, беда — нет прачечной! Неужели ты собираешься стирать мою рубашку, когда мы будем здесь?

— Но я надеюсь, что успею все сделать к их приходу, — ответила она.

— Они уже идут. Впрочем, ты должна постирать и это, — и он подал ей еще какое-то белье.

Лолиана приняла это за его вещи и кинула все в ведро.

— В таком случае, где мне стирать? — спросила она.

— Конечно, на улице! Так и делают здесь все женщины.

— Но там холодно, а у меня совсем легкое платье.

— Накинь шубу.

— Но в ней будет неудобно!

— Послушай, ведь я говорил тебе, чтобы ты бросила свои капризы! Здесь тебе не дом, полный служанок и лакеев! Я не собираюсь потворствовать твоим прихотям! Тебе было сказано, чтобы ты постирала белье, а как ты это будешь делать и где, — меня это не интересует.

Лолиана набросила на плечи свою накидку, завязала верхние ленты и вышла с ведром во двор. В дверях она столкнулась с какой-то компанией, которая в темноте обратила на нее мало внимания.

Во дворе было темно: единственным освещением служили луна и свечи в соседних домах. Лолиана погрузила руки в темную воду и простояла так несколько минут, задумавшись. Затем она быстро выстирала одежду, отжала ее, насколько хватило силы, и развесила на веревке.

Какое странное, ужасное разочарование охватило сейчас Лолиану, какое большое изменение произошло за полгода в ее муже! Она считала, что сможет забыть в счастливой супружеской жизни свою отчаянную любовь, но, встретив такой приют и такое обращение, она еще больше, еще острее ощутила потребность в обществе и защите того человека, которого всеми усилиями старалась забыть.

Из дома доносились пьяный смех, ругань и чьи-то выкрики. Лолиане не хотелось назад, но на улице было темно и холодно, и она, кутаясь в свою накидку, вошла.

Она нащупала дверь в узком коридоре. Едва она открыла ее, на нее обрушился шум голосов и раскаты хохота. В очаге плясали языки пламени. Общество в доме Генри Кальта стало более многочисленным.

Лолиана остановилась у порога.

За большим столом, уставленном тарелками и бутылками, сидело с десяток человек. На блюдах валялись обглоданные кости курицы, на полу — разбитая банка из-под жареного картофеля. Лолиана почувствовала себя несколько уязвленной, ведь везла еду не для всей ватаги незнакомых пьяниц!

Один из бражников обернулся в ее сторону и, словно завороженный, посмотрел на нее. За ним повернулся другой, третий и все остальные.

— Кто это? — спросил один из них.

Фред с самодовольной улыбочкой закинул ногу на ногу и, покачиваясь на стуле, произнес:

— Познакомьтесь — моя жена!

Пьяницы удивленно переглянулись.

— Это та самая? — спросил Генри. — А ты, оказывается, не такой плут, как я думал! Что же она стоит как чужая? А ну-ка, иди сюда, красотка, выпей с нами!

— Ли, иди сюда! — повелительно сказал Фред, наливая пиво в стакан.

Лолиана подошла. Фред подал ей стакан.

— Пей!

Она отказалась.

— Пей! — приказал он.

— Я не хочу.

Альфред поднялся, схватил ее за руки, разжал губы и влил в нее все содержимое стакана. Она слабо отбивалась от него. Он усадил ее к себе на колени. От него разило винным перегаром, а новая надетая им рубашка пахла потом; он вызвал у Лолианы отвращение, но пиво одурманило ее.

— До чего же она милашка! — сказал кто-то из пьяниц.

Лолиана поднялась с колен Фреда и, отойдя, уселась в углу. Зачем она приехала сюда?

Лолиана не помнила, как долго сидела она там, прислушиваясь к хохоту и крикам, непристойным уличным песенкам и щелканью карт по столу. Сон и усталость сморили ее, и она заснула, опустившись на грязную, с несвежим бельем, кровать. Больше она ничего не слышала.

Разбудил ее чей-то грубый крик. Она быстро открыла глаза и посмотрела вокруг. В комнате снова никого не было, кроме хозяина и Фреда. Хозяин стоял посреди комнаты, Фред с видом овечки сидел перед ним на стуле.

— Я повторяю, что не намерен ждать!

— Но ведь я отдал тебе все деньги, которые у меня есть! — оправдывался в чем-то Фред.

— Этого мало. Молчи! Я записывал все твои долги, — благо, покойник-старик научил меня писать, когда я был еще карапузом. Ты сам видишь, сколько тебе еще осталось отдать. Учти: или ты отдаешь, или…

— Но подумай, Генри: где я возьму столько денег? Я отдал тебе все, что имел, и все, что привезла моя жена, больше у меня ничего нет.

— Это не мое дело! Надо было думать своей тупой башкой, сколько ты проигрываешь и сколько денег платится за твое проживание здесь! Отдавай сегодня же, или расплачивайся своей красоткой.

— Ты с ума сошел! — крикнул Фред.

— Ну-ну, потише! У меня плеть наготове. В конце концов, ты ведь не спрашивал у меня, когда развлекался с нашими девочками! Скажи спасибо, что я не требую с тебя платы за них! Так что давай, Темпль, раскошеливайся — или уступи ночку с твоей женой.

Кальт дико захохотал. Фред кинулся на него, но Генри одной рукой швырнул его обратно на место.

— Пойми, Генри, она ведь не такая… — пролепетал Фред.

— Не такая? А какая же она, черт возми?! Обыкновенная хорошенькая бабенка, жена Фреда Темпля. Да брось, Фред, я ведь не прошу тебя отдать мне ее на всю жизнь. Можешь взять вместо нее на вечерок любую мою… Ладно, решай. Я сейчас ухожу, ты можешь сам разобраться тут с ней. Раздумывай!

Дверь захлопнулась, и Фред остался в комнате наедине с Лолианой. Она, едва он ушел, вскочила и гневно взглянула на мужа.

— Фред, объясни мне этот разговор! — потребовала она.

— Что тебе объяснить?

— Все, о чем вы только что говорили.

— А ты что, не слышала?

— Я все слышала, но не совсем поняла. Объясни мне то, что касалось именно меня.

— Я очень много проиграл в карты, и с меня теперь требуют плату за проживание и долги.

— Но ведь ты забрал у меня деньги, неужели их не хватило?

— Что ты, там нет даже половины!

— Как это? — воскликнула Лили. — Сколько же ты проиграл?

— Много, — сухо ответил Альфред.

— Что же ты теперь будешь делать?

— Не знаю. Ты же слышала, что мне предлагали, — усмехнулся он.

— И ты… согласился?.. — задыхаясь от гнева, проговорила Лолиана.

— Не знаю. У тебя есть еще деньги?

— Нет, — холодно сказала Лолиана. — Чем ты собираешься расплачиваться?

— Какая тебе разница?! Жена не должна вмешиваться в дела мужа!

— Фред, я вижу, ты слишком хорошо изучил права мужа! — усмехнулась Лолиана. — Не пора ли мне изучить права жены?

— Замолчи, Ли!

— Я не хочу молчать! Ты сильно изменился с тех пор, как я в последний раз видела тебя. Фред, мы должны уехать, и как можно скорей.

— Уехать? Ты что? Кто же отпустит меня отсюда, ведь я не уплатил еще долги! Мне нужны деньги.

Лолиана замолчала.

— Ли, что мне делать?

— Почему ты не думал об этом раньше? Я не знаю, чем тебе можно помочь.

— А я знаю! И если ты любишь своего мужа, ты мне поможешь.

— Что?

Лолиана в упор смотрела на него.

Фред отвернулся, он не мог выдержать этого взгляда. Лолиана не могла сдержать слез. Она, хранившая ему верность в самых ужасных ситуациях; она, претерпевшая из-за этой верности столько мук, страданий, горя и слез; она, Лолиана, должна стать вещью, которую он предлагает другим вместо платы!

— Фред, ты не сделаешь этого, — прошептала она.

— Ли, мне нечем платить, — тихо ответил он.

— Но почему я должна расплачиваться за твои проигрыши? — в порыве гнева воскликнула она.

— Потому что ты моя жена, ты живешь со мной; потому что ты меня любишь.

— Фред, могу ли я тебя любить после того, что собираешься сделать? Ты ведь не позволишь, чтоб все это произошло; ведь нет?

Она плакала, сжавшись в комочек на кровати.

— Ли, замолчи, не раздражай меня, — сказал он, сжав кулаки.

— Я не буду молчать! Я не хочу так жить! Я хочу, чтобы ты был прежним Фредом, который любит меня, который отдаст свою жизнь за меня, но не позволит, чтобы кто-то другой прикоснулся ко мне!

— Но что я, по-твоему, должен сделать? Что? — закричал он, с силой схватив ее за платье на груди и неистово сотрясая.

— Ты не мужчина, Фред, ты тряпка! — воскликнула она. — Отпусти меня немедленно!

Он отпустил ее; секунду смотрел на нее, словно разбирая, что же именно она сказала, затем прошептал:

— Ли, что ты сказала?

— Ты тряпка, ты низкий, подлый человек! Ты дрянь…

Она не договорила; в эту минуту Фред сильно ударил ее по лицу.

Она приложила ладонь к щеке и заплакала. Еще ни разу он не поднимал на нее руки — не смел.

Лолиана подняла на него полные слез и ненависти глаза; он, казалось, и сам немного испугался, что так резко обошелся с ней; но тут же быстро овладел собой.

— Ли, я тебя предупреждал, — сказал он.

— Я ненавижу тебя! — гневно крикнула она. — Боже, как я жалею, что приехала сюда!

Эти слова подхлестнули Фреда. Он, не помня себя, обезумев от этих жутких слов, произнесенных Лолианой впервые, бросился на нее, повалил, прижал коленом к полу и занес над ней кулак.

Лолиана ужасно испугалась сперва; но внезапно ее охватила неуемная ненависть к этому человеку, который разрушил ее счастье, заставил страдать. Она не плакала, не кричала, не отбивалась от него — она как можно более спокойным взглядом посмотрела на него и тихо произнесла:

— Ты чудовище, Фред!

Лицо Фреда исказилось ненавистью, гневом; он едва сдерживал яростное желание поколотить ее, раздавить это слабое, прекрасное, гордое существо. Но он сумел сдержать себя. Оглядел ее; отвернулся, чтобы избежать ее горящих презрением глаз; вновь посмотрел на ее красивое лицо, на ее мягкий бархатный подбородок, на ее влажные полураскрытые губы; его рот скривился в самодовольной улыбке. Он с силой сдавил ее прекрасные руки, прижимая их к полу, и наклонился, чтобы поцеловать ее. Она повернула голову.

— Не прикасайся ко мне теперь, — сказала она, — ты ведь отдал меня другому.

— О нет, ты еще пока что моя, — прошипел он.

Он бросил взгляд на ее высоко поднимавшуюся и опускавшуюся грудь, усмехнулся и протянул руку. Лолиана что есть силы ударила его по кисти и попробовала оттолкнуть. Тогда он крепко сжал ее руки и рванул на себя корсаж: ткань разъехалась на две половинки по застежке, разбрасывая в стороны оторвавшиеся крючки.

Лолиана высвободила правую руку, сильно стиснув руки мужа ногтями, и с размаху опустила ее на щеку Фреда.

Он побледнел и на минуту освободил ее. Ли успела этим воспользоваться. Она толкнула мужа, ловко поднялась и отбежала к стене. Теперь она была готова к нападению.

Но Фред больше и не думал нападать. Он почувствовал, что его сила не намного превышает силу Лолианы, и решил найти другой способ склонить свою Лили к более нежным излияниям чувств.

— Ли, ну зачем ты так строго? — потирая ушибленное место, пробормотал он.

— Я беру пример с тебя, мой дорогой Альфред, — сурово ответила она.

— Но я вовсе не хотел сделать тебе что-нибудь плохое, — простодушно сказал он, пожимая плечами. — Разве воспрещено мужу требовать от жены то, на что он имеет полное право?

— Мой муж был не таким, Фред! Я не узнаю тебя. Неужели тебя так сильно изменила разлука со мной?

— Конечно, Ли. Я был вдали от тебя, — разве мог я жить так, как жил с тобой?

— Не говори чепухи! Ты сегодня пил?

— Пил.

— Сегодня? — переспросила она.

— Да.

— Но ведь еще только около одиннадцати, — когда же ты успел?

— Утром, когда мы завтракали.

— Неужели тебе нравится жить в этой грязи, в этом нечистом доме, где даже воздуха чистого нет?! Неужели тебе приятно общество этих пьяниц?

— А что? Хорошие ребята; мне нравится.

— Потому что ты сам такой же, как они! — воскликнула она. — Посмотри, в тебе же не осталось ничего человеческого!

— Ли! — раздраженно крикнул Фред. Он не переставал сердиться на нее.

— Фред, я не хочу жить здесь; я не хочу, чтобы ты вел такой образ жизни. Едем домой, и немедленно!

— Что ж, хорошо, но только сначала я должен уплатить свои долги. Ли, ты сможешь достать деньги?

— Где? — удивилась она.

— Откуда я знаю, где? Если ты хочешь, чтобы мы уехали, ты должна помочь мне достать деньги, чтоб я мог расквитаться. И притом, на дорогу ведь нам тоже что-нибудь нужно.

— Фред, объясни, почему я должна расплачиваться за твои ошибки?

— Ли, но ведь ты хорошо вышивала, — вышей что-нибудь, может, и удастся продать.

— На чем ты прикажешь мне вышить? Чем? И за какой срок? К тому же, в деревне ты вряд ли что сумеешь продать — это не Лондон.

Фред несколько минут молчал.

— Хорошо, Ли. Оставайся здесь, мне нужно подумать, как быть. Я пойду разыщу Генри Кальта и попробую с ним сторговаться.

— Сторговаться в чем? — спросила она. — О чем ты будешь говорить?

— О сроке, в течение которого я мог бы отдать эти деньги.

— Ты уходишь?

— Да.

— И ты оставляешь меня одну в этом чужом доме, в этой чужой деревне?

— Ли, чего ты боишься? Целые месяцы пропадала без меня черт знает где, и хоть бы что, а тут вдруг испугалась! В этом доме тебя никто не тронет, пока я жив! Ли, я тебя прошу, приберись здесь хоть немного, — ты ведь женщина, — и приготовь что-нибудь поесть.

— Вы опять собираетесь пьянствовать?

— Не пьянствовать, Ли, а просто соберемся, поговорим, посидим за столом.

— Так же, как вчера?

— Да, Ли.

— И часто вы так собираетесь?

— Ли, отстань от меня с этими глупыми вопросами.

Он надел какую-то шубу и вышел, хлопнув дверью. Лолиана осталась одна.

“И я хотела все рассказать ему, объяснить всю мою боль, надеясь, что он поймет меня, поможет… Я надеялась встретить такого же спокойного, красивого молодого человека, который вполне образован, воспитан, добр и честен, а нашла грязного, отвратительного пьяницу, который ни на что не способен, кроме бесчестья и низости. Боже мой, какую жестокую ошибку я допустила, принимая этого человека таким, каким он хотел бы казаться! Ничтожная душонка, сердце из воска, глупый мальчишка, ни в чем не знающий удержу! За его вызывающей грубостью не кроется и тени мужества, за его похвальбой — ни намека на твердую волю. Господи, как это низко! Как стыдно, что свое чувство я растратила зря на неблагодарного балбеса! Слишком поздно я пожалела, что не послушалась добрых советов! О, какое унижение — сознавать, что я чересчур поспешно отдала свою любовь, свое сердце человеку, не стоящему их; никогда в жизни я не прощу этого ни себе, ни ему! Ни за что!”

Лолиана с отвращением принялась за уборку в “таверне” — грязь там сложилась вековая, в темных углах висела паутина, а под одной лавкой, которая, по-видимому, служила помойной ямой, было набросано множество костей, окурков, осколков стекла и всякой другой грязи. Лолиана подмела пол, не прикасаясь, однако, к той куче — слишком уж много времени отняла работа. Отмывать окна оказалось делом не намного более легким…

Вторую просьбу Лолиана исполнить не смогла, так как во всем доме не нашла ничего съестного, кроме засохшего кусочка сыра, небольшого ломтя хлеба и обрезков колбасы. Лолиана почувствовала голод и, с трудом преодолевая отвращение, съела хлеб и сыр, запивая их водой.

Через несколько минут, а было уже около трех часов, появились Генри и Фред. Лолиана следила за каждым движением Кальта. Но он как будто вовсе не обращал на нее внимания. Через некоторое время Лолиана успокоилась: видно, Фред сумел его уговорить.

Альфред выложил на стол принесенные ими продукты — колбасу, сыр, хлеб, жареную рыбу — и выставил в ряд десять бутылок пива. Затем они уселись за обед.

— Ли, ты не хочешь есть? — как бы между прочим спросил ее Фред, с удовольствием жуя рыбу и запивая ее пивом.

— Хочу, — ответила она, не двигаясь с места.

— Ну, так иди сюда! Держи.

Он отрезал ей сыра, колбасы, отломил хлеба и налил стакан пива. Пить она отказалась наотрез.

— Лучше бы ты выпила, — покачал головой Фред.

Эти слова почему-то встревожили Лолиану, а почему — она не знала. Лили уселась в уголок и с большим аппетитом съела предложенную ей еду.

После обеда Фред дал ей ворох какого-то белья и велел заштопать дыры, которых там было множество. Лолиана провозилась с ним до вечера. Она была как будто и довольна этим — хоть какое-то занятие отвлекало ее от горестных размышлений и от созерцания ненавистного общества.

Вечером пришли дружки Генри и Фреда, и веселье снова началось. Лолиана тихонько сидела в своем углу и лишь украдкой вздыхала о своей прежней жизни. Когда последняя тряпка была заштопана, она, аккуратно сворачивая ее, отложила все в сторону. Несколько минут она сидела молча, глядя в окно.

— Ли, — услышала она голос Фреда и обернулась. — Ли, принеси мне мои сапоги, мы сейчас пойдем разбираться по одному делу… Они в соседней комнате. Ну, что же ты сидишь?

— Где они лежат?

— Откуда я знаю? Поищи там. Возьми фонарь, глупая: там же темно.

Она вздохнула, взяла свечу и направилась в соседнюю комнату искать сапоги.

Обстановка состояла из небольшой дубовой кровати, покрытой клетчатым пледом, стула и небольшого шкафчика. Лолиана огляделась. Где же здесь могут быть сапоги? Она заглянула под кровать, осмотрела стул и открыла шкаф, шаря в темноте его глубоких ящиков. В это время она услышала за спиной чьи-то тяжелые шаги и обернулась. В комнату входил Генри Кальт.

Лолиана почувствовала, как все опустилось у нее внутри от страха — иначе смотреть на этого толстого верзилу с огромными кулаками она не могла. У него была отвратительная рожа с массивным подбородком, покрытым колючей щетиной, и толстым, почти всегда расквашенным носом.

Лолиана выпрямилась.

— Я никак не могу найти их, — тихо сказала она. — Наверное, их здесь нет.

И она направилась к двери, стараясь сдерживать свои быстрые шаги. В эту минуту Кальт взялся за большой дубовый засов и запер им дверь. Лолиана испуганно взглянула на него.

— Что вы делаете? Пропустите меня.

Но вместо ответа Генри, с хитрой улыбкой на лице, пошел прямо на нее. Лолиана испуганно отступила, искренне желая как можно дольше не натыкаться на стену. Генри был уже близко.

— Фред! — крикнула она что есть силы.

— Успокойся, красотка, не то я найду способ заткнуть тебе рот!

— Что вам нужно? Где мой муж? Почему он не идет сюда? — растерянно говорила она.

— Твой муж отдал тебя мне, красотка, на целую ночь. Так что теперь ты моя, как ни вертись!

Лолиана знала, что если Генри удастся схватить ее, то она уже никак не сможет от него вырваться, и старалась любыми путями как можно дальше отсрочить этот момент. Одно уж прикосновение этого человека к ней было ей противно.

Она сделала резкий поворот и отбежала к двери, считая, что как-то сумеет спастись; Генри, менее быстрый в движениях, хотя более сильный, когда развернулся, успел только схватить ее за краешек платья. Он потянул юбку к себе, пытаясь стянуть с Лолианы при этом и нижние юбки; старая материя разорвалась, оставив в руках Кальта огромный кусок платья.

Лолиана почувствовала, что у нее остался последний момент, и если она его упустит, то все потеряно. Но она не могла сообразить, как выбраться из этой страшной комнаты.

Она прижалась к стене, с ужасом глядя на подходящего к ней Кальта: она испугалась, как никогда.

— Джоуд! — невольно вырвалось с ее уст. — Король!

Она не ожидала, что эти случайно произнесенные слова окажут такое волшебное действие на Генри. Он почти испуганно, с каким-то странным выражением на лице, порывисто обернулся назад и принялся всматриваться в темноту за окном, словно пытаясь разглядеть там кого-то. Лолиана решила воспользоваться этим замешательством и кинулась к двери, благо стояла с ней совсем рядом. Она обхватила руками тяжелый засов и попыталась поднять его, но это оказалось не так-то просто. А между тем времени на размышление у нее совсем не оставалось. Она тщетно старалась преодолеть это незначительное с виду препятствие.

— Где ты видела его? — грубо спросил у нее Генри, все еще не отрываясь от окна.

Лолиана с трудом приподняла наконец и вынула из решеток засов.

— Значит, ты знаешь этого красавчика! — Генри круто развернулся и ринулся к ней.

В этот момент произошло то, о чем Лолиана потом вспоминала со страхом и отвращением.

По своей натуре она была человеком мягким, человеколюбивым, доброжелательным. Она до этого момента ни за что не смогла бы представить, что сможет убить или ранить человека. Да, ей часто приходилось встречаться с негодяями подобного рода; да, она держала в руках оружие; но как бы то ни было, она знала, что никогда не сможет метнуть в человека нож, будь он хоть самим дьяволом. Оружие служило ей лишь средством отпугивания.

Кальт был уже близко, он уже протянул руки, чтобы схватить Лолиану и повергнуть на пол… Она, насколько хватило сил, с трудом держа в руках тяжелый деревянный засов, развернулась и со всего размаху пустила его в лицо оскорбителю.

Засов упал на пол и обрушился на ноги Генри. Он закрыл лицо руками и громко заорал диким хриплым голосом. Через его пальцы струилась кровь.

Лолиана испугалась. “Господи, что я сделала?!” — пронеслось у нее в голове. Вид чужой боли, осознание, что это она причиняла эту боль, приводили ее в трепет и заставляли мучиться не меньше, чем того, кому больно.

Несколько секунд Кальт стоял на месте, покачиваясь из стороны в сторону; затем, как тяжелый мешок, рухнул на пол.

Лолиана взглянула на его лицо и вздрогнула. Затем она, тяжело дыша, открыла дверь и, опираясь рукой о стену, вошла в “таверну”.

За столом по-прежнему сидели дружки Генри и Фред: он развалился на стуле, закинув ноги на стол и держа в руках стакан водки и веер карт.

Несколько секунд Лолиана стояла у порога. Едва дверь отворилась, все взгляды обратились на Ли. Она стояла бледная, в разорванном платье, дрожащая, но полная гордости. Ее взгляд был устремлен в пол, затем она подняла глаза на Фреда.

Он отвернулся, его лицо залила краска.

Ли неровными шагами, едва сдерживая дрожь, подошла к нему. Он снизу вверх посмотрел на нее.

— Уже… все? — тихо спросил он дрогнувшим голосом.

Она задрожала, две светлые струйки пробежали по ее щекам. Она подняла руку и, не прерываясь, отпечатала на его лице несколько звучных пощечин.

Фред не сопротивлялся; ему хотелось, чтобы она ударила его еще и еще, ему становилась легче от этих ударов.

Она дала ему последнюю пощечину, вырвала из его рук карты, разорвала их, схватила стакан с водкой, выплеснула остатки ему в лицо и бросила все на пол. Стакан разбился, и осколки разлетелись по всей “таверне”.

Никто не прервал этой сцены, все сидели молча, внимательно следя за поступками женщины.

Лолиана выбежала из дому. На улице было холодно — зима вступала в свои права.

Все ее движения, все мысли были лихорадочны, она не знала, что ей теперь делать; но твердо знала, была уверена, что ей нужно бежать, и как можно скорее, пока за ней не погнались. Она быстро огляделась, мало что различая в темноте, и бросилась к какому-то сараю. По ее предположениям, то была конюшня — так оно и оказалось. Лолиана вряд ли достаточно ясно соображала, что делает, но в эту минуту один из двух коней был отвязан и выведен во двор. Лолиана села на него, нагнулась, обхватила руками шею коня, вцепилась пальцами в гриву, и конь понесся вперед. Она ехала без седла и остальной сбруи; в другую минуту она, быть может, подумала бы, садиться ли на такую лошадь, — но сейчас… Она и не могла знать, что конь был норовист. Лишь только тогда, когда он уже несся сломя голову вперед, ей в душу закрался страх. Она не знала, как управлять словно обезумевшим от полученной свободы животным, и только продолжала сжимать пальцы. Лолиана не знала, в какую сторону ее несет это норовистое животное, но ей казалось, что конь не сворачивал с той верной дороги, по которой она его направила.

Однако, по неизвестной причине, он вскоре сменил направление и понес прямо в чащу. Это была бешеная скачка. Лолиана чувствовала, что у нее замирает сердце, когда конь в последнюю минуту огибал то или иное дерево. “В один прекрасный момент, — думала она, — он не успеет этого сделать, и тогда…”

Она поняла: это будет продолжаться до тех пор, покуда конь не успокоится или не свалится замертво. Теперь она не знала, где находится, и не могла судить о направлении, в котором ей следовало двигаться. Даже если удастся живой сойти с этого коня, она, несомненно, заблудится. Но что ей теперь оставалось делать?

Лолиана с трудом переводила дух; с каждым скачком коня через ручей или небольшой овраг мучения Лили усиливались. Ее глаза словно застилал какой-то туман, она прижалась к шее коня, чтобы не видеть собственной гибели. Так продолжалось довольно долго. Лолиана напрасно ждала минуты, когда конь наконец успокоится и замедлит бег. Он несся галопом вперед и вперед, его скачка все усиливалась. Как вихрь, проносились они мимо каких-то пней, коряг и кустарников. Наконец, Ли подняла голову, чтобы осмотреться. Кругом было совершенно темно, но при свете луны она все же сумела различить впереди очертания моста. Мост! Лес кончился! Ли и обрадовалась, и испугалась одновременно. Она, несмотря на темноту, узнала его, — от этого моста, если забрать вправо, было совсем недалеко до владения замка Хоритебл. Но боже мой, каким старым, ветхим и непрочным казался этот мост! Для того, чтобы миновать такой мост, необходимо ехать осторожно — не быстрее мелкого галопа.

Лолиана обезумела от ужаса и попробовала остановить коня или немного усмирить его. Тщетно! Конь только сделал бешеный прыжок и, весь в мыле, тяжело дыша, с широко раздувающимися ноздрями, понес прямо вперед. Лолиана закричала и закрыла глаза, вцепившись руками в гриву.

Раздался страшный гром копыт по сухим доскам, затем какой-то грохот, а бег все не прекращался. Лолиана боялась обернуться назад, но в эту минуту…

Лолиана знала, что эта скачка должна окончиться ужасно, и она была права. Она была уверена, что еще там, на мосту, она угодит в воду и либо разобьется при падении с достаточно большой высоты, либо захлебнется в холодной воде. Однако, как это ни странно, конь благополучно миновал гибельное место… и почти в ту же минуту споткнулся и рухнул на землю. Лолиана упала; только трава смягчила ее падение. Она, едва успев выбраться из-под коня, обессиленная, потеряла сознание.

ГЛАВА XXI

БЕЛАЯ БЕСЕДКА

Когда Лолиана пришла в себя, было по-прежнему темно, — следовательно, она пролежала в беспамятстве недолго. Ли, стараясь развеять туман, застилавший ей глаза, села на траве и огляделась. Где она? Поначалу она долго ничего не могла понять, но вскоре вспомнила все и снова огляделась, ища глазами коня — виновника всего происшедшего. Она не увидела его — очевидно, свободное животное уже давно покинуло свою непрошенную хозяйку и унеслось прочь. Впрочем, Лолиана знала, что больше ни за что не сядет на эту бестию.

Она осторожно поднялась и, превозмогая боль, пронесшуюся по всему ее телу от этого движения, попробовала определить, где она находится. Долго думать ей не пришлось: она оглянулась и увидела позади себя, недалеко, старый мост. Этого было достаточно, чтобы вернуть ей надежду и, в какой-то мере, силы. Она, медленно перебираясь от дерева к дереву, позабыв о страхе и темноте, побрела по узкой тропинке, ведущей прямо в замок.

Чем ближе она подходила к замку, тем чаще думала о том, что ждет ее там. Действительно, нельзя думать только о счастливых минутах. Со времени ее расставания с Королем прошло столько времени. Кто знает, какие изменения могли произойти в замке за это время? Она с тоской думала об этом, но все же надеялась на лучшее и молила бога помочь ей. Ужасные сомнения закрадывались ей в душу, она с ужасом думала о том, что за это время Король мог и, наверное, должен был забыть ее, что сейчас она придет, незваная, непрошеная гостья, быть может, в совсем неподходящую минуту… Что, если, добравшись до замка, она встретит удивленные глаза Короля? Да, он написал ей письмо, в котором извещал о местонахождении ее мужа; да, он писал о том обещании, которое она дала ему, и о той клятве, которой он требовал от нее в минуты расставания; но ведь — она с тоской ловила себя на этой мысли — он ни слова не написал ей о том, что было между ними, о той любви, которую она гнала от себя.

Вскоре она разглядела в темноте очертания замка — и вспомнила о том, как добиралась сюда впервые, с больной подругой на руках. С Эмми, которая теперь навечно здесь, на замковом кладбище.

Лолиана знала, что у всех ходов стоят караульные; если она постучится в главные ворота, ей откроют… сразу несколько мужчин… и она предстанет перед ними в таком “несколько нескромном”, сплошь изорванном наряде… Она представила себе эту встречу и, как могла, стянула на себе корсаж, то и дело расползающийся на лоскутья. Но в замке есть потайная калитка. Там не должно быть большой стражи. Попытаться?.. Как выяснилось, охраны там вовсе не было. И калитка была отворена. Но Лолиана только заметила все это, не обратив на эти обстоятельства больше никакого внимания.

Еще совсем немного, и она окажется в замке. Совсем немного…

Сквозь деревья она разглядела белую беседку на террасе. Ту, в которой… Она горько улыбнулась. Да, там, в беседке, она призналась Королю, насколько трагична ее судьба. Надо миновать эту беседку, подняться по лестницам на террасу и попытаться незаметно проникнуть во внутренние покои замка. Она надеялась, что парадные двери главной башни тоже не заперты…

Ей показалось: в беседке мелькнула какая-то тень; затем ей послышался голос. Лолиана насторожилась и тихо пошла вперед, прячась за деревьями. Мгновенно позабыв обо всем, она подходила ближе и ближе и вскоре встала почти вплотную — но так, чтобы ее не могли видеть и слышать. Она не ошиблась: в беседке были двое.

Джоуд стоял к ней спиной; она устремила на него внимательный взгляд — но кто же рядом? В ту же секунду она поняла все, и у нее захватило дух. Все, чего она так боялась, что так усиленно гнала от себя, вызывая взамен надежду, — все ее опасения оказались обоснованными. Ей показалось, что все как будто опустилось у нее внутри.

— Вы спрашиваете меня, почему я не сделала этого? — донесся до Лолианы рассерженный женский голос. — В таком случае позвольте спросить у вас, сударь: почему вы так сделали, не соизволив даже выйти ко мне, отбросив все правила приличия? Вы считаете это достойным дворянина?

— Я не говорю о достоинстве дворянина, — тихо отвечал Джоуд. — Для меня это понятие почти уже утратило свой смысл, я редко бываю в обществе, и вы это знаете. Посему — подобное напоминание и вовсе неуместно.

— Но вы, уважающий права человека, неужели оправдаете себя в этом поступке?

— Вы так настоятельно требуете разъяснения? Если быть откровенным, я не рассчитывал больше иметь удовольствие видеть вас здесь.

Лолиана вздрогнула. От страха и от пережитых волнений у нее подкашивались ноги. И все же, несмотря на подобное переживание и смятение чувств, ей показалось, что она уже где-то слышала этот женский голос. Но видеть женщину она не могла — она сидела на скамье и была почти полностью скрыта темнотой. Несколько секунд они молчали, и вскоре до Лолианы донесся плачущий голос:

— И это говорите вы?.. Вы?.. Я не ожидала этого от вас, Король!

— Сударыня, простите, я не хотел бы больше отвечать на затуманенные вопросы, как это было всегда в наших разговорах. — (Лолиана почувствовала, что какой-то огонь пробежал по ее телу.) — Теперь я говорю прямо и открыто, как вы сами требовали от меня, — и сейчас вы же упрекаете меня в этом. Поверьте и простите, сударыня, но я считал, что наша первая встреча была и последней.

— Вы — эгоист! — вскричала она, вытирая слезы кружевным платочком.

— Возможно; я не собираюсь вас переубеждать, сударыня, вы можете считать меня кем угодно…

— Господи, неужели вы не понимаете, что я люблю вас? — воскликнула она, закрывая лицо руками. — Неужели вы не понимаете, почему я вернулась сюда?!

— Что же вы хотите? Чтобы я ответил вам? — спросил Король. Он повернулся, и свет луны озарил его лицо. Теперь Лолиана могла видеть его полностью. — Элизабет, не обвиняйте меня в том, в чем я не виноват.

— Не виноват? Значит, вы не виноваты?! — воскликнула она, поднявшись. — Действительно, это вечная тактика мужчин — сначала они обещают золотые горы, а в результате…

— Но подумайте сами, Элизабет: вот уже больше года, как вы покинули замок, уехали в Дункель, не подавали даже весточки о себе, а теперь вернулись… Поверьте, это было так неожиданно, так непредсказуемо! Ведь вы, когда уезжали, не упомянули о том, что решили разойтись с мужем и вернуться сюда.

В голосе Короля появилось что-то более чарующее, более нежное. Лолиана внимательно следила за ним.

— Да, я вернулась, потому что я не могу больше жить без тебя! — сказала она почти шепотом, подойдя к нему совсем близко. — Только не прерывай меня! О, я знаю, ты слышишь такие слова не в первый раз и, конечно, не в последний! Если бы ты только знал, насколько трудно мне было находиться там, вдали от тебя! Я уехала, я считала, что в Дункеле, рядом с мужем, я смогу быть счастливой и веселой, как это было до встречи с тобой! Но я очень скоро поняла, как глубоко я ошибалась. А теперь, когда я сама приехала к тебе, когда я сама едва добилась этого свидания, — ты отвергаешь меня, ты притворяешься, будто ничего не помнишь! Бог мой, сколько усилий мне пришлось приложить, чтобы вытащить тебя из твоего кабинета и заставить поговорить со мной! Целый день я мучилась в этом замке, ожидая пока ты соизволишь выйти сюда! И вот теперь… Я вижу, ты больше не любишь меня! — воскликнула вдруг она. — У тебя появилась новая любовница, или это очередной твой каприз?

— Элизабет, дорогая моя, вы слишком возбуждены. Вам необходимо немного остыть, — спокойно ответил Джоуд. — Во всех обстоятельствах, каковы бы они ни были, нужно уметь владеть собой.

— И это все, что ты можешь сказать мне? Я скоро с ума сойду, а у тебя нет ко мне ни капли жалости!

— Мне слишком редко приходится жалеть, жалость не должна быть свойственна разбойникам — ведь именно так меня, кажется, называют.

— Так называют тебя те, кто боится тебя! Однако теперь я тоже начинаю верить в это: я не ожидала от тебя такой жестокости!

Как видно, в эту минуту ее речь достигла самого высокого накала: она говорила запальчиво, ее глаза блестели в полутьме, теплая накидка соскользнула с ее плеч и упала на пол беседки, открыв прекрасные округлые плечи, стянутые черным с позолотой бархатом ее великолепного платья. Только сейчас Лолиана могла полностью рассмотреть ее — луна озарила и ее лицо, и Лолиана едва удержалась от крика удивления. Это была Элизабет, в девичестве Дин, та самая веселая Бетти, которая стала впоследствии женой Томаса Стонера!

Она испытующе смотрела на Джоуда, затем как-то тихо, еле слышно вздохнула и обвила руками шею Короля.

— Не гони меня, — задыхаясь, прошептала она, — я люблю тебя!

Сердце Лолианы бешено заколотилось, она стиснула зубы.

— Элизабет, здесь очень холодно, а вы в одном платье. Это может сказаться на вашем здоровье.

Он отпустил ее руки, наклонился, поднял упавшую накидку и надел ей на плечи. Она, придерживая ее руками, отвернулась. Король подал ей руку.

— Прошу вас, Элизабет.

Она гневно взглянула на него.

— Не провожайте меня! — сказала она. — Ваше благородство, ваше великодушие — все это только обман! Прощайте, Король!

— Спокойной ночи, Элизабет. — Джоуд поклонился.

Она повернулась и медленно направилась к замку.

Лолиана несколько минут не двигалась с места — она размышляла над только что увиденным и над тем, что теперь ей предстояло делать. Но, кроме того, — Король находился в беседке. Он сидел, задумавшись, глядя куда-то вдаль. Лолиана ясно видела его спокойное лицо, его печальные глаза.

Но тут она опомнилась и поняла всю трудность создавшегося положения. Слезы, стоявшие у нее в глазах, потекли по щекам. Бежать из этого замка, уйти и все забыть!

Она осторожно повернулась и, заглушая свои шаги, пошла назад той же дорогой. Теперь она меньше всего желала встретиться с Королем. Лолиана лихорадочно соображала, что ей теперь делать и куда идти.

Она шла по темной аллее, стараясь побыстрей отойти подальше и боясь при этом наступить на какой-нибудь сухой сук или невольно зашуршать листьями. Она торопилась, дрожа от волнения и холода, то и дело собирая на себе остатки платья как вдруг почувствовала, что кто-то потянул ее сзади за краешек подола. Лолиана похолодела от ужаса и, подавляя страх, обернулась. Но за спиной никого не было. Она сделала шаг, но что-то удерживало ее юбку. Ли посмотрела вниз и увидела, что ткань зацепилась за облетевший куст. Наверное, порыв ветра запутал ее юбку меж его ветвей.

А между тем она еще не отошла достаточно далеко, чтобы Король не услышал шорох.

Лолиана осторожно наклонилась и попробовала распутать платье. Острые сучки кололи ей руки, она осторожно перебирала ветви, стараясь не задеть ни листика, то и дело оглядываясь на беседку.

В траве что-то зашуршало. Лолиана опустила глаза. Из разбросанных по земле листьев образовался маленький бугорок, внутри него появилась какая-то кругленькая масса. Ли увидела длинный тоненький хвост; мышь бежала прямо на нее.

Лолиана вцепилась зубами в руку, чтобы не закричать, и застыла на месте. Быстро перебирая лапками, зверек не менял направления. Еще секунда… и Ли с невольно вырвавшимся слабым криком отскочила в сторону. Почти одновременно с этим возгласом послышался треск сломавшихся ветвей кустарника.

Мгновение. Мышка застыла на месте, затем молниеносно юркнула под ворох листьев.

Лолиана испуганно оглянулась и, прислушавшись, услышала тихие шаги, сопровождаемые шорохом листьев и сухих трав. Что делать?

Она приподняла платье и побежала что есть духу вперед, не разбирая дороги и желая только поскорее скрыться.

Лолиана бежала долго; наконец, когда стало невмоготу, она остановилась и, с трудом переводя дыхание, прислонилась к дереву.

Несколько секунд она простояла, прислушиваясь. Она вздрагивала при малейшем шорохе и настораживалась, готовясь в случае чего бежать.

Но все было спокойно. Лолиана огляделась и с ужасом заметила, что очутилась в совершенно незнакомом месте.

Конечно, особой опасности в этом не было — в конце концов это все еще было владение Короля, так что заблудиться просто невозможно. Но крутом была непроглядная тьма, верхушки деревьев закрывали единственное светило — месяц. Назад ей нельзя было возвращаться; но трудность состояла еще и в том, что она не помнила, откуда прибежала.

Чувство страха овладело Лолианой, к нему присоединились укоренившийся с детства страх перед темнотой и одиночеством и суеверие. Она испуганно оглядывалась, больше всего боясь, что сзади на нее может кто-нибудь напасть, — суеверный страх взял верх. Она принялась читать молитву, мысленно взывая к небесным силам.

Лолиана беспомощно стояла на месте, пытаясь догадаться, в какой стороне находится замок, чтобы легче было определить, в какую сторону двигаться ей. Каждый нерв ее был напряжен, она дрожала от холода.

Вдруг позади она услышала звук — нечто похожее на легкий скрип — и чье-то дыхание. Но не успела и обернуться: чьи-то сильные руки обхватили ее стан. Она вздрогнула и закричала. Кто-то крепко прижал ее к себе.

Лолиана подняла глаза и увидела чье-то склоненное к ней лицо. И, несмотря на окружавшую их темноту, узнала его. Это был Король.

— Король! — прошептала она все еще испуганно.

— Лолиана… Это не сон? Это не снится мне? Вы здесь… — отвечал он так же тихо. — Но как? Ведь вы… Давно ли вы здесь? — взволнованно говорил он.

— Нет, сэр. Я только что пришла, — отвечала она, вырываясь от него.

— Как? Пришла? Но вы кричали! Я слышал, вы убегали от меня…

— У меня были на то причины, сэр, — сказала она, стараясь придать своему голосу строгость и холодность.

— Но какие причины могут заставить вас бояться меня?

— Очень серьезные, сэр. И вам они хорошо известны. Прошу вас, отпустите меня.

— Лолиана? — Он продолжал держать ее.

— Отпустите меня! — воскликнула она дрогнувшим голосом. — Я случайно попала в ваш замок и поэтому сейчас должна уйти.

— Куда, Лолиана? — он удивленно смотрел на нее.

— Куда? — переспросила она, гневно взглянув на него. — Куда? Не все ли вам равно, мистер Джоуд?! Или вы хотите, чтобы я предупредила вас, когда вернусь? Почему бы мне не поехать в Дункель?..

Он побледнел, а она не отводила от него гневных, но полных слез глаз. Ли дрожала от холода и от волнения; но в конце концов не выдержала и разрыдалась, закрыв лицо руками и припав к его груди. Несколько минут они молчали, и тишину нарушали только ее приглушенные рыдания.

— Лолиана, — наконец произнес Джоуд. — Лолиана, вы слышали наш разговор? Позвольте, я все объясню вам…

— Я уже все поняла, сэр! Мне не нужны ваши объяснения! О том, что вы старые друзья, не так уж трудно догадаться!

— Но послушайте, Лолиана! Эта женщина… Она приехала только сегодня, чтобы…

— Ну-ну, договаривайте, сударь!

— Лолиана!

— Для того, чтобы снова увидеться с вами! Она ведь прекрасная девушка — эта Бетти! Не правда ли?

— Лолиана, выслушайте же меня! Я прошу вас. Год назад она была гостьей в моем доме — это было год назад, поверьте, она приехала… Она такая женщина…

— О да, я понимаю! Вы пригласили ее, чтобы успокоиться, и она приехала. Прошу вас, отпустите меня!

Эта просьба была произнесена неуверенным, несмелым тоном. Поэтому, заметим, она осталась невыполненной.

— Лолиана, но ведь вы не знаете о ней ничего. Она легкомысленна…

— О да, сэр! Мне о ней, конечно, ничего не известно! — воскликнула Лолиана. — Конечно, если не считать, что раньше Бетти была моей подругой.

Этот спор продолжался еще довольно долго. Лолиана уже чувствовала, как огонь ярости, вспыхнувший в ее душе, начинает угасать. Однако Королю пришлось еще долго объяснять ей, переубеждать ее. Наконец она “смилостивилась” и, доверчиво взглянув на него, устало выдохнула:

— Король, помните, вы говорили, что, если мне понадобится ваша помощь, я беспрепятственно могу обратиться к вам?

— У вас что-то случилось? — Его лицо обрело вновь обычную серьезность.

— Да. Но теперь мне нужна не ваша помощь, а ваша… ваше… — Она запнулась.

— Моя?..

— Ваша дружба…

— Моя дружба, Лили? — спросил он, пристально глядя на нее.

— Ваша любовь, — выдохнула она и опустила голову на его плечо.

Он прижал ее к своей груди и спросил:

— Значит, ты приехала ко мне, Ли? Значит, ты останешься со мной?

— Да, Король, с вами.

— Навсегда? Вы больше не уедете от меня?

— Навсегда. Я останусь с вами.

— А… ваш муж, Лили? — спросил он.

— Мой муж… — Ее глаза наполнились слезами, в ее словах слышалась боль, обида и оскорбленная гордость. — Мой муж — негодяй! — прошептала она.

— Верь мне, Лили, здесь никто не посмеет обидеть тебя. Пускай все знают, что тот, кто причинит тебе какое-либо зло, будет врагом мне и всем моим друзьям. Клянусь, Ли: тот, кто посмеет обидеть тебя, дорого поплатится за это. Это мои слова, Лили, а всем известно, что я не бросаю их на ветер.

— О, я знаю об этом! — прошептала она, прижавшись к нему.

— Но ведь ты совсем замерзла! — сказал Король, заметив, что она с трудом сдерживает дрожь. — Или ты все еще напугана?

— О нет, теперь мне нечего бояться! — Она улыбнулась.

Джоуд закутал ее в свой длинный плащ и повел в замок. Наступил конец всем ее страданиям — теперь рядом с ней был ее покровитель, ее защитник, ее Король!

ГЛАВА XXII

КОРОЛЕВА

На следующее утро Лолиана видела из окна своей комнаты, как отъезжает экипаж Элизабет Дин. Она не видела Лолиану, да и Ли не хотела этого — у нее не было никакого желания объяснять Бетти свое присутствие здесь. Вскоре карета скрылась за холмом. Лолиана спустилась во двор, к Королю.

— Ну, Ли, теперь ты должна верить в искренность моих слов, — сказал он, улыбаясь и обнимая ее. — Со старой жизнью покончено, теперь у Короля есть супруга.

— Да, сэр, теперь я, кажется, могу верить вам, — не без лукавства отвечала она. — Но…

— В чем дело?

— У меня ведь нет гарантии, что завтра сюда не приедет еще… еще какая-нибудь ваша знакомая.

— Ли! — воскликнул Король. — Это жестоко!

— Нет, сэр, — покачала она головой. — Скажите: а что вы сказали ей на прощание?

Джоуд как будто рассерженно, но все-таки нежно схватил ее за плечи и, нахмурившись, ответил:

— Пожалуй, нет иного способа заставить эту девчонку замолчать!

Он наклонился и, прежде чем Лолиана успела что-либо сказать, поцеловал ее. Она хотела было рассердиться; но вдруг за стенами замка послышалось какое-то оживление, и вскоре все его жители вышли во двор.

Ни Король, ни Лолиана сначала не могли понять, что означало это скопление, и Джоуд поднял руку, требуя этим объяснения всей создавшейся ситуации. Но вскоре все стало ясно, к великому удивлению Лолианы.

Разбойники окружили их тесным кольцом, и раздались громкие голоса:

— Да здравствует Король и Королева!

— Ура! Слава Королю и Королеве!

Лолиана растерянно и удивленно смотрела на славившие ее толпы людей. Джоуд улыбнулся, прижал ее к себе.

— Видишь, Ли, мне и не нужно ничего говорить им, они сами все понимают! — засмеялся он. — Теперь это окончательно укоренилось в их сознании: ты — Королева этого замка. Видишь, они чествуют тебя так же, как и меня, — значит, они признают твою власть и отныне будут повиноваться тебе. Они тебя любят не меньше меня. Теперь ты, Лолиана, — хозяйка этого замка.

Король обнял ее и повел в главную башню. На крыльце он остановился и обернулся.

— Друзья! — воскликнул он. — Я благодарен вам за то, что вы так преданы мне, за то, что вы разделяете со мной все беды и радости, за то, что вы любите меня! Сегодня один из самых счастливых дней в моей жизни, поэтому я хочу, чтобы вы разделили со мной мою радость. Сегодня здесь, в моем замке будет снова царить веселье, сегодня я устраиваю пир в честь… нашей Королевы!

Эти слова были поддержаны дружными криками “Ура!”. Вечером, по традиции, во дворе был свален в огромную груду хворост, и вскоре к небу взвился большой костер — Лолиана видела такое пламя лишь во второй раз: первый был на празднике братства. Еще веселее, чем в ту ночь, трещал костер и раздавались песни, все громче и чаще звучали тосты за здоровье хозяев замка, поздравления. Это был своеобразный обряд венчания. Лолиана оставалась в своем заштопанном сереньком платье, но оно полностью было скрыто под длинным черным плащом Короля, который он заставил надеть ее.

— Лили, если бы ты только знала, как тяжело быть вдали от тебя, — прошептал Король, когда она с улыбкой смотрела на распевающих песни разбойников. — Не было ни дня, ни часа, чтобы я не думал о тебе; ночью во сне я видел только тебя, мою Царицу Снов! Поверь, я не ожидал от бога такой милости, я надеялся вновь увидеть тебя, но не считал, что такое счастье для меня возможно, и причем так скоро. Он простил мне все мои грехи и послал мне тебя, чтобы ты помогла мне искупить их. Но почему же ты молчишь? Посмотри, Лолиана, мои люди уже поклоняются тебе, они уже уверены, что ты больше не покинешь меня и останешься здесь до конца своих дней. Ли, поверь, все, что я только имею, этот замок, все богатства, находящиеся в нем, — все принадлежит тебе. Я люблю тебя, Лили, люблю больше жизни; дороже тебя для меня никого нет в этом мире.

— Дороже меня… — повторила Лолиана, словно не понимая значения этих слов. — За это время, пока я не видела вас, я успела так изранить свое сердце разлукой с вами, что сейчас, боюсь, оно не выдержит того счастья, которое вы мне пророчите. — Она улыбнулась. — Наверное, все это сон, я все еще не могу поверить в действительность всего происходящего… Я снова в Замке Любви, — это ведь невозможно. Женщины, которые побывали здесь, редко возвращаются сюда снова.

— Ли, ты безжалостна, — ответил Джоуд, вздохнув.

— Да, особенно, к вам, сударь, — весело отвечала она.

— Но чем я так прогневил тебя?

— Есть вещи, которых я не прощаю.

— Значит, я должен просить прощения за свое прошлое? Ли, ну зачем ты вспоминаешь о нем? Лучше думать о будущем, жить настоящим.

— Да, но иногда вспоминать и прошлое. И извлекать из этого уроки.

— Лолиана, сколько можно переносить эти дерзкие шутки?! В конце концов, у меня тоже может кончиться терпение. Что я должен сделать, чтобы ты наконец оставила подобные речи? Какую клятву верности и любви я должен дать, чтобы ты поверила мне?

— Клятву? Как правило, люди, дающие клятвы, очень редко держат их.

— Мое слово — закон. Разве ты не знаешь, Ли?

— Я думаю, у меня будет возможность убедиться в этом, — улыбнулась она, повернувшись к нему.

— Лолиана, дорогая, я клянусь тебе, клянусь чем угодно — своей славой, своей жизнью, именем моей бедной погибшей сестры и матери, — я клянусь лишь тебя одну избрать своей подругой, своей женой, разделить свою жизнь только с тобой, потому что моя любовь, счастье моей души — лишь ты, Лолиана. Я люблю тебя и верю, что ты в ответ на мою страсть подаришь мне любовь, такую, как моя… Только в твоей любви я смогу найти все земные радости, и только тогда я буду счастлив, когда ты сможешь почувствовать себя счастливой; и если я не смогу этого добиться, значит, я не достоин твоей любви.

— Не достойны моей любви? — повторила Лолиана. — Да вы достойны любви Королевы! — невольно вырвалось у нее. Она вздохнула и опустила голову на его плечо. — Как вы можете говорить, что я несчастна рядом с вами, с вами, Король?! Я живу только для вас и только вами; я знаю, что если нам придется снова расстаться, если я снова окажусь вдали от вас, — я не смогу выдержать эту разлуку, не найду в себе сил постоянно думать о вас и не видеть. Всем существом — телом и душой, всей своей жизнью я готова пожертвовать ради вас; поверьте, больше всего на свете я боюсь вновь потерять вас, снова расстаться с вами.

К ним подошел Кино, еще издали улыбаясь обоим. Он лукаво посмотрел на Короля.

— Разве я не говорил вам, господин, что все ваши страхи и страдания напрасны? Отчего вы не хотели мне верить?

— Ах, Кино, я, наверное, потому так опьянел от счастья, что перед этим мне пришлось испытать горе! — засмеялся Джоуд. — Но сейчас я не намерен думать о том, что было; пусть все здесь ликуют, потому что Король празднует свою свадьбу! Отныне в этом замке вечной Любви и Счастья будет царицей прекрасная Лолиана. С это дня ты повинуешься ей!

— Всегда ваш, Королева, — улыбнулся помощник и наклонился, словно желая поцеловать ее руку; но вдруг остановился и вопросительно поглядел на Короля. Тот засмеялся и кивнул головой.

— Но учти, Кино, я не всегда буду так добр! — предупредил он, смеясь. Затем, словно что-то вспомнив, он сделал жест рукой, подозвал помощника поближе и шепнул ему, чтобы не услышала Лолиана, несколько слов: какое-то указание. Кино быстро скрылся и вскоре вернулся, неся в руках какую-то вещицу.

Король взял ее и поднес Лолиане. Это оказалась великолепная шкатулка из горного хрусталя, отделанная драгоценными камнями.

— Лолиана, здесь, в этой шкатулке, — сказал Джоуд, — фамильные драгоценности моей матери; этот подарок преподнес ей мой отец. Их должна была носить моя сестра, но… — он понизил голос, — судьбе было угодно, чтобы я остался сиротой. Теперь они по праву принадлежат вам. Возьмите их, они ваши. Пусть это будет моим маленьким свадебным подарком.

— Что вы, я… Я недостойна носить их, ведь они принадлежали вашей матери…

— Вы отказываетесь принять мой подарок? — сказал Король, продолжая в упор смотреть на нее. — Лолиана, я прошу вас! Я уверяю вас, что именно вы должны носить их, они ваши.

Он, не сводя с нее глаз, раскрыл шкатулку. Лолиана опустила взгляд, и Король заметил, как сверкнули от восхищения ее глаза. Рубины, бриллианты, изумруды, отливающий золотом жемчуг — драгоценные камни в золотых великолепных оправах вспыхнули в ярком свете костра, ослепляя окружающих своей завораживающей красотой.

— Поверьте, моя матушка сама отдала бы их вам, — наконец произнес Джоуд, видя впечатление, произведенное на Лолиану этим великолепием.

Но она все еще не решалась взять их, прикоснуться к ним. Даже у богатой тетки она никогда не могла бы носить такие сокровища — та не позволяла, чтобы она богато выглядела.

Король, видя ее замешательство, вынул из шкатулки изумрудное колье и надел на шею Лолианы.

— Эти камни, — он указал на шкатулку, — не способны затмить вашу красоту; напротив, они лишь подчеркивают ее.

— Благодарю вас, — прошептала она, осторожно взяв у него подарок, и присела, поставив его на колени. Несколько минут она молча любовалась преподнесенным ей сокровищем, бережно перебирая и разглядывая каждый камень. Король с улыбкой смотрел на нее.

В эту минуту он заметил приближающегося к ним человека. Это был Кино, что-то держащий в руках. Король устремил взгляд на его руки. Он держал небольшой поднос с огромным бокалом.

— Король, я считаю, что обряд должен проходить по правилам, — еще издали сказал он. — Этот бокал мы подносим Королю и Королеве.

Король взял бокал с подноса и поднес его к губам Лолианы. Она сделала несколько глотков и теперь, в свою очередь, передала его Королю. Джоуд выпил вино и передал бокал помощнику; но тот продолжал стоять:

— Король! Все ждут.

Джоуд оглядел внимательно следивших за ним разбойников, улыбнулся, обнял Лолиану и припал к ее губам. В тот же миг раздались дружные веселые крики окружавших их бандитов. Это был итог венчания. Теперь Лолиана навсегда стала Королевой Замка Любви.

ГЛАВА XXIII

ПЕРЕД ОТЪЕЗДОМ

— Джоуд! — Лолиана с упреком посмотрела на только что вошедшего Короля. — Ты так выполняешь свои обещания?!

— Лолиана, дорогая, прости, я не мог освободиться раньше. Кроме того, я искал тебя по всему замку — где ты была?

— На кладбище, — мрачно сказала она. — У могилы Эмми.

Она встала и отошла к окну. Он встал позади нее и обнял ее за плечи.

— Сегодня я получила письмо от отца, — тихо проговорила она.

— Что он пишет?

— Он просит меня приехать к нему. Ведь мы не виделись с ним более трех месяцев.

— Отчего же он не хочет приехать сюда? — спросил Джоуд. — Пускай продаст это имение и приедет сюда.

— Джоуд, но ведь он совсем недавно купил этот дом. Папа, наверное, не успел в нем даже обосноваться. Это ведь я попросила его переехать в Йоркшир. Во-первых, потому что чистый природный воздух ему будет полезен, там он сможет отдохнуть. А во-вторых, там совсем недалеко живет больная мать Альфреда — я надеялась, что отец будет помогать ей.

— Но теперь, когда сын вернулся к ней, ей больше не нужна эта помощь, — возразил Джоуд.

— Я боюсь, что мы зря заставили его вернуться. Бедная мама, она и без того плохо себя чувствовала. Такая перемена в сыне, наверное, больше чем огорчила ее.

Лолиана знала, что необходимо успокоить мать Альфреда и сообщить ей о местонахождении сына. Довольно долго она думала, как ей написать об этом, затем послала ей письмо, в котором сообщала о том, что скоро Фред вернется домой; упоминала и о том, что она, Лолиана, нашла своего отца, но ни строчки не написала о том, какая перемена произошла в ее супружеской жизни. Она предоставила объяснить все это Фреду. О своем местонахождении она также не упоминала.

Но предстояла еще задача — как заставить Фреда вернуться домой? Лолиана хотела окончательно вычеркнуть из своей новой жизни воспоминания о прежней, но мысль об одиночестве и горе бедной старушки очень волновала ее. Она надеялась, что Фред вернется, если помочь ему уплатить долги и обеспечить расходы на дорогу.

Однажды в “таверну” вошел высокий, широкоплечий, статный мужчина и спросил у удивленного Генри Кальта, кто является Фредом Темплем. Фред удивленно и испуганно посмотрел на вошедшего. Не говоря ни слова, неизвестный вывел его на улицу, чтобы иметь возможность поговорить наедине. Громовым голосом он объявил, что в сумке, которую он принес с собой, Фред, может найти чистую хорошую одежду и деньги на дорогу. Фред попробовал возразить, что много задолжал хозяину, но неизвестный ответил, что вскоре его долги будут уплачены. Фред явно был напуган — он никак не ожидал такого покровительства от неизвестного лица. Фред попробовал разузнать, кто этот человек, но страшные слова заставили его замолчать и больше не вспоминать о “лишних вопросах”. Неизвестный просто назвал имя Короля и намекнул о встрече с господином, которую Фред “должен был запомнить надолго”. Эти слова подействовали на сомневающегося Темпля; и, если до этой минуты он все еще надеялся, что сможет пустить деньги не на поездку, а на более нужные расходы, то теперь решил безропотно выполнять все, что ему велят. А ему велели немедленно отправляться в Йоркшир, домой.

— Джоуд, — Лолиана повернулась к Королю. — Я должна поехать к отцу. Мне необходимо с ним увидеться.

— Ли, ты хочешь поехать туда? — переспросил он.

— Отец скучает без меня, и я хочу увидеться с ним. Ведь кроме него у меня никого нет.

— Вот как? — Король встрепенулся.

— Но ведь он мой отец! А ты…

— А я?

— Да ведь я тебя люблю! — вздохнула она. — Так люблю, что жить без тебя не могу. Ты не хочешь верить мне? Иной раз так хочется тебя увидеть — кажется, сердце разорвется от муки. А ты так редко бываешь со мной!.. — Она обвила его шею руками. — Джоуд, ты ведь поедешь со мной?

— Ты все-таки хочешь ехать? — спросил он. — Отчего бы ему не переселиться сюда, к нам? Он всегда был бы рядом с тобой…

— Джоуд, ты не понимаешь! Отец болен; к тому же он, наверное, не согласится жить в замке разбойника…

— Так ведь здесь живет его дочь! Неужели он боится? — засмеялся Король.

Она не обратила внимания на его слова: Лолиана была твердо уверена, что должна поехать в Йоркшир. Она мечтала, чтобы отец познакомился с Джоудом. Она верила, что если он узнает его поближе, то поймет, насколько прекрасен этот человек.

Однако, как ни была она уверена, что сможет уговорить Короля поехать с ней, ее все же беспокоил один вопрос: Королю путешествовать опасно, ведь он считается преступником. Его боятся, но его могут и схватить. Однако Джоуда, по-видимому, мало волновал этот вопрос. Действительно, многое из жизни Короля, многое о нем самом было покрыто туманом. Конечно, знали его имя, его повторяли со страхом или с восхищением, но мало кто мог сказать, кто есть (или был) на самом деле этот человек. Почти никто не знал, что Король был сыном когда-то богатого, но обедневшего аристократа; никто не знал, как образован его Союз. Кто заподозрит в красивом, статном человеке жестокого разбойника? У него было иное имя, у него был титул, у него было имение, он имел положение в обществе и иногда — если это было необходимо для его дел — даже, как говорится, выезжал в свет. Поэтому его путешествие с Лолианой в Йоркшир не было особо опасным. Не слишком беспокоило его и то, что на время путешествия замка до далекого йоркширского поместья Хоритебл не менее чем на месяц останется во власти верного Кино. Он не боялся оставить помощнику на попечение свою дружину. Хотя были причины, которые могли побудить и его остаться в замке Хоритебл — неприступном Замке Любви. О них мы со временем узнаем. Но он решил сопровождать Лолиану в ее поездке. Лолиана написала отцу, что скоро приедет вместе с Джоудом. Они условились, что лучше отправиться туда в апреле.

Последнее время перед отъездом Лолиана была особенно весела; она была счастлива, что ей предстоит путешествовать вместе с любимым, что снова увидит отца; она очень хотела, чтобы отец изменил свое мнение о Джоуде после их знакомства и поселился с ними, в замке.

Прежде всего Лолиане требовалось дорожное платье. Это не вызвало особых забот — ровно через неделю после того как Лолиана напомнила Джоуду об этом, в ее шкафу появилось новое великолепное черное платье из блестящего атласа: черный корсаж с шалевыми отворотами, из-под которого должна была выделяться белоснежная кофточка из шелка с пышными рукавами, обильная кружевная оборка на баске, широкий шелковый бант и обилие пышных нижних юбок. Лолиана пришла в восторг от такого подарка, но больше всего ей понравилась шляпка — черная, почти мужская, с великолепной драпировкой и черной прозрачной вуалью.

Вскоре все вещи были собраны, а назначенный день приближался.

В апреле, когда Лолиана уезжала с Королем из замка, она была беременна.

ГЛАВА XXIV

ИСТОРИЯ РАЗЛИТОГО ЧАЯ, ФИАЛКИ И РАНЕНЫХ ЛОШАДЕЙ

Усталые лошади не спеша плелись по крутой дороге среди холмов. В небе плыли облака: белые, бесформенные, точно разорванная вата. Ветер раскачивал высокие деревья на обочинах дороги. Все кругом было полно движения, и только обессиленные лошадки уныло плелись по дороге; кучер то и дело подгонял их.

Вскоре, однако, вдали показались очертания станционной гостиницы, а еще через некоторое время экипаж наконец достиг желанной цели.

Ожидая звонка к чаю, постояльцы — а их было не более пяти в этом небольшом заведении — скучали в своих комнатах или с тоскливым видом глядели в окна. Седой старик в старомодной низкой шляпе сидел, кряхтя и разбирая в книге буквы, на диване; высокая, пышная дама, путешествующая со своим супругом и сыном; молодой человек лет двадцати пяти — двадцати семи, высокий, статный, — по-видимому, богатый дворянин. В зале находились только почтенный старик и дама, она, зевая, разговаривала со своим назойливым сыночком. Она сидела у окна и первой заметила подъезжающий экипаж.

Из кареты вышел красивый молодой человек и помог выйти даме — своей спутнице. Это была прекрасная молодая женщина — стройная, грациозная. Судя по их виду, это были очень богатые путешественники.

Они расписались в книге для приезжающих, заплатили за ночлег, ужин и чай, и им отвели небольшую чистую комнату. Кучер должен был расположиться в комнате для слуг.

Вскоре вернулся с прогулки упомянутый нами молодой постоялец — скука станционной гостиницы угнетала его, он, казалось, был чем-то опечален. Даже хозяин гостиницы побаивался с чем-либо обращаться к нему — настолько трагичен был его вид.

Он уселся на диван и погрузился в размышления. Взгляд его упал на оставленную на столе служанкой книгу для проезжающих, и он — чтобы как-то убить время и отвлечься от грустных мыслей, одолевавших его, — принялся ее листать.

Он не торопился с чаем; в течение получаса он бессмысленно водил глазами по строчкам, не понимая, что там написано. За окнами сгущались сумерки, в комнате становилось все темней, все сильней угнетала его восстановившаяся здесь тишина.

Наконец, он словно скинул с себя покрывало оцепенения и снова взглянул в книгу. Его взгляд упал на последние строчки, и он… задрожал! Он, не отрываясь, смотрел на последнее имя и словно не мог вникнуть в смысл этих букв. Перед его глазами все поплыло, и он ясно увидел перед собой женское лицо. Буря воспоминаний, мыслей и чувств пронеслась в его голове. Он прочитал имя Лолианы.

В эту минуту раздался звонок к чаю. Он несколько секунд сидел, размышляя: затем встал и направился неуверенным шагом в соседнюю комнату — столовую.

Когда он переступил порог, все еще ничего не видя перед собой, до него донесся тихий, но веселый голос, который он почему-то выделил среди общих разговоров. Он оглядел бессмысленным взглядом зал и в самом дальнем углу заметил женщину. Она не видела его, разговаривая с мужчиной, сидевшим с нею за столом. Казалось, она была поглощена этим разговором и не обращала ни на кого внимания.

“Она! — промелькнуло в голове у молодого человека. — Это она! Нет, это сон… Этого не может быть… Эта женщина… Но кто с ней? Ее слуга? Этого не может быть — он так богато и изящно одет. А она — боже мой! — богиня! Нет, это невозможно!”

Он шагнул к своему месту, не сводя с нее глаз. Она все еще не видела его и, весело болтая, глядя восхищенными глазами на своего собеседника, снимала ложечкой жареный миндаль с пирожного.

Молодой человек сел и, даже не обратив внимания на принесенный служанкой чай, продолжал наблюдать за женщиной. Она опустила глаза, разглядывая, что осталось от ее пирожного, и поднесла к губам чашку горячего душистого чая. Только сейчас она оглядела присутствующих, да и то невнимательно, быстрым взглядом. Но на нем — на мужчине, так внимательно наблюдавшим за ней, — он остановился. Она взглянула на него, и чашка дрогнула в ее руке. Губы ее приоткрылись, взгляд был почти испуганным; рука задрожала, и горячий чай вылился на рукав. Она тихонько вскрикнула и принялась вытирать руку, то и дело поглядывая на виновника этой сцены.

— Что с тобой? — спросил ее спутник, обернувшись. — Тебе плохо?

— Нет, — пробормотала она. — Просто задумалась… Я хотела… попросить тебя… Когда мы отправляемся? Завтра?

— Да, в двенадцать.

— Джо… Можно ли уехать раньше?

— Зачем?

— Мне не нравится здесь. Я хотела бы уехать. Пожалуйста… давай отправимся сегодня же…

— Ли, что ты говоришь? Экипаж не готов, лошадям нужно отдохнуть. И потом, что тебе не нравится здесь? Ведь минуту назад ты говорила, что здесь так хорошо…

— Ты уже выпил чай? — спросила она, вставая. — Пойдем, пойдем в комнату… Мне нужно кое-что сказать тебе. — Она потянула его за рукав.

Едва дверь за ними затворилась, молодой человек, сидевший напротив этой пары, дернулся было направиться вслед за ними, но от неловкого движения стакан с чаем опрокинулся, и жидкость растеклась по столу.

— Господи! — воскликнула служанка, вытирая стол. — Да что же это такое? Сегодня все какие-то рассеянные…

— Когда… приехали эти люди? — спросил прерывающимся голосом взволнованный постоялец, мало обращая внимания на ее сокрушенные восклицания.

— Эти господа? — переспросила служанка. — Сегодня, сэр, только что.

… Лолиана вбежала в комнату и принялась собирать вещи, которые успела достать. Джоуд внимательно наблюдал за ее быстрыми, нервными движениями.

— Ли, что случилось? — спросил он, подойдя к ней и взяв ее за локоть.

Она испуганно взглянула на него. Сказать или нет?

— Ничего, — ответила она. — Ничего, просто я хочу уехать отсюда. Поедем, Джоуд, я не хочу здесь больше оставаться.

Она было схватила со стола свою шляпу, но Король остановил ее и внимательно, испытующе посмотрел на нее:

— Ли, объясни мне: чего ты испугалась? Кто именно виновник, — скажи, и я…

— Нет, нет! — поспешно возразила она. — Ты не обращай внимания… Это я так… Ах, я совсем растерялась! Джоуд, я хотела сказать тебе кое-что… Я, наверное, слишком взволнована.

— Да, — он не сводил с нее внимательных глаз. — Так что все-таки произошло? Скажи: чего ты так испугалась?

Она размышляла несколько секунд, кусая губы и растерянно глядя по сторонам. Но ее волнение выдавало ее — она не выдержала. Слезы брызнули из ее глаз, и она, прижавшись к Джоуду, крепко обняла его.

— Нет-нет, я ничего не боюсь, — всхлипывая, бормотала она. — Мне совсем не страшно, теперь мне нечего бояться…

Королю так и не удалось узнать, что же оказалось предметом ее слез и волнения, и ему оставалось только догадываться. Она молчала в ответ на его прямой вопрос и отвечала общими фразами. Она так и не рассказала ему о том, что в вошедшем постояльце она узнала Ричарда Брума.

Весь вечер Лолиана просидела в комнате и никуда не пускала Джоуда. Она уныло сидела перед зеркалом — от ее прежней веселости не осталось и следа.

Внезапно за окном раздался топот деревянных башмаков, и хриплый женский голос прокричал:

— Судари! Господа! Купите цветы! Купите дамам цветы!

Джоуд распахнул окно и взглянул вниз. Бедно одетая цветочница продавала цветы — розы, фиалки, примулы.

Цветочница увидела Короля и воскликнула с надеждой в голосе:

— Сударь! Купите для дамы цветы!

Лолиана подошла к нему и села на подоконник. Цветочница, увидев и ее, улыбнулась и протянула руку, показывая маленький, но прелестный букетик фиалок:

— Ах, какая грустная красавица! Развеселите ее — подарите цветы! Посмотрите, какой букет!

Джоуд улыбнулся и посмотрел на Лолиану. Она, казалось теперь, вовсе не слышала этого разговора и была погружена в собственные мысли. Джоуд бросил из окна деньги и сказал:

— Бросай!

Цветочница занесла руку, подбросила цветы, и Джоуд поймал маленький аккуратный букет фиалок. Цветочница поблагодарила такого щедрого господина и направилась дальше — продавать остальное.

— Что это? — спросила Ли, опомнившись и глядя на цветы. — Цветы? Мне? Откуда?

Ли не смогла не улыбнуться. Она села на стул, вынула из букета один цветок и, отрывая лепестки, улыбаясь, проговорила:

— Раньше я часто гадала на камиле, теперь у меня фиалка… Не любит! — лукаво сказала она, показывая Королю последний лепесток.

Он улыбнулся и обнял ее за плечи.

— Давай попробуем на втором.

Лолиана вынула вторую фиалку и снова принялась перебирать лепестки, повторяя про себя “заветные” слова.

— Ну? — спросил Король.

Но она не успела ответить. В дверь постучали. Ли вздрогнула и инстинктивно прижалась к Королю. На пороге стоял какой-то человек, одетый не богаче слуги. Очевидно, это был помощник хозяина гостиницы.

— Простите, сударь… — запинаясь, начал он, жмурясь на огонь свечей, зажженных в комнате. — Я только что вернулся из конюшни, и…

Он запнулся вновь. Уже надолго.

— Что такое? — начал Джоуд. — В чем…

Но в эту минуту в комнату почти вбежал хозяин гостиницы, очевидно, чем-то напуганный.

— Сударь, сударь! Простите великодушно! Я и сам не могу понять, как все это произошло!

— Да в чем же дело?! — раздраженно воскликнул Джоуд.

— Сударь, все так произошло! Извольте сами посмотреть, мы не виноваты! — в один голос кричали вошедшие. — Все ноги у лошадей разбиты!

Наконец, Король узнал, что именно так напугало их. Он нахмурился и направился к двери вслед за хозяином. Лолиана бросилась к окну, чтобы можно было видеть, что происходит во дворе.

Она совершенно позабыла о том, что ее беспокоило до этого, и лишь смутно соединяла свои опасения с происшедшим.

— Сударыня! — услышала она чей-то голос. Лолиана стремительно обернулась. На пороге она увидела силуэт вошедшего.

— Кто это? — спросила она взволнованно. Но ответа не последовало, да и она сразу узнала этого человека.

— Вы! Опять вы! — воскликнула она, отступая.

— Тише! Тише! — отозвался Ричард, подходя к ней. — Выходит, я не ошибся, я узнал вас сразу. Действительно, вас нельзя забыть, — усмехнулся он.

— Уходите отсюда, и как можно скорей; иначе на этот раз, я уверена, вам придется гораздо хуже, чем в прошлый.

— Ах, вот как?! Значит, вы считали, что больше никогда не встретитесь со мной? Вам удалось, с вашей женской хитростью, обмануть меня и потом скрыться от погони; но, как видите, случайность снова свела нас.

— Значит, это все-таки случайность!

— Да, можно сказать, что я просто счастливчик. Вам все-таки удалось уйти от меня в прошлый раз, зато бог послал мне на пути эту гостиницу. Ведь мы с вами помолвлены — вы не забыли? Но… вам удалось ускользнуть от меня в самый последний момент. Но… сейчас…

— Я повторяю, вам лучше немедленно уйти отсюда, пока вы еще целы и невредимы! — с угрозой в голосе ответила Лолиана.

— Черт возьми! Сколько мне пришлось вытерпеть из-за вас, из-за вашего своенравия и высокомерия! Я слишком долго добивался вашей благосклонности! И теперь — да, даже теперь — не остановлюсь перед любой преградой!

— Боюсь, что преграда вам не по силам, — усмехнулась она.

Он побледнел:

— Значит, вы считаете, что после того… как вам… удалось уйти от меня… вы теперь можете… Нет же, Ли, я докажу тебе, что значит оскорбление, нанесенное Ричарду Бруму! Не воображай, дорогая, что любая певичка из отеля, удостоенная милости и снисхождения, может делать все, что ей вздумается. У меня также есть терпение. Я применил все способы, чтобы заставить вас образумиться, и вы, наконец, согласились, вы согласились на помолвку со мной. Я поступил с вами благородно; и как вы отплатили мне за это?

— Благородно? — воскликнула Лолиана. — Ваше благородство, сударь, достойно осуждения. Вы считаете, что поступили благородно, заставив страдать мою подругу в ответ на мое презрение к вам, пытая ее только для того, чтобы я согласилась принять ваши гнусные предложения?!

— Да, но я люблю тебя! — с какими-то дикими нотками в голосе воскликнул он, внезапно рухнув перед ней на колени и обхватив ее колени руками. — Неужели ты так жестока, что и сейчас останешься холодной ко мне, неужели ты не видишь, как тяжело мне было без тебя?! Посмотри же, я просто сошел с ума с тех пор, как ты сбежала от меня! Я люблю тебя, и, если у меня нет никакой надежды, я разрушу весь мир, но добьюсь вас! Бог или дьявол — я не знаю, кто, — послал мне эту счастливую возможность, и я ею воспользуюсь, но не как в прошлый раз!

Лолиана с ужасом слушала эти слова и испуганно смотрела на перекошенное от гнева лицо Брума.

— Пустите, пустите! — испуганно и в то же время гневно глядя на него, повторяла она. — Я буду кричать! Пустите меня!

— Кричать? Своему мужу? Это твой муж? О да, Ли, никогда бы я не подумал, что кучер может обладать такой внешностью! — Он захохотал. — Но я теперь совершенно никого не боюсь — люди мне никогда не были страшны, а бог… О, ради тебя я презрел бога! Ли, я больше не могу без тебя! Внутри меня сидит какое-то чудовище, оно пожирает мою душу, сжигает ее, оно хочет задушить меня, и оно сделает это, если ты не станешь моей! Чего же ты хочешь еще? Я пробовал взять тебя любезностью — я подступал к тебе, как мог; сколько просьб моих разбилось о твою непреклонность! Таких слов я не говорил ни одной женщине на земле! Ничто не берет тебя! Ничто не способно тронуть твое каменное сердце! Я прибегнул к насилию, я велел пытать твою служанку; но и здесь ты обманула меня! Я хотел заставить тебя подчиниться моей любви, но… ты… — Он задыхался. — Я не могу больше, эта страсть сведет меня с ума! Я уже почти безумен…

Лолиана не могла вырваться от него, поэтому, совершенно перепуганная, она крикнула:

— Джоуд! Джоуд!

Но Король не приходил. Она кричала довольно громко, а между тем его все не было. Лолиана беспомощно билась в руках Ричарда Брума и с ужасом думала об уходе Короля.

Она рванулась вперед и наконец-то освободилась, но до двери было далеко; к тому же Ричард преградил ей дорогу. Недолго думая, Лолиана бросилась к столу, вынула из ящика пистолет Джоуда; повернулась к Ричарду, взводя курок.

Брум отступил. “Откуда у женщины пистолет? Хотя… впрочем…”

— Лолиана, — прошептал он, вновь подходя к ней. Она направила оружие на него. Теперь он не сомневался: она только грозит, выстрелить не сможет. Однако подойти к ней слишком близко не решался.

— Джоуд! — крикнула она, отступая к самой стене.

Ричард оглянулся и встал у двери, чтобы Лолиана не смогла вырваться из комнаты. Тоже что-то крикнул, видно, призывая своих слуг.

Лолиана дрожала всем телом. Где Джоуд? Что с ним? Отчего он так долго не возвращается? Неужели он не слышит? А между тем, нельзя было терять ни минуты. Нужно было что-то предпринять.

Она бросилась вдоль стены к камину, выхватила еще не тронутый огнем уголек и написала на обоях — только два слова, большими буквами: “Ричард Брум”.

Больше она ничего не успела. Смутно вспомнилось, как ее обезоружили… толкнули в какой-то закрытый экипаж… кто-то прижал ее, крепко связанную, к себе… и она потеряла сознание.

ГЛАВА XXV

ПРОДОЛЖЕНИЕ ИСТОРИИ О РАНЕНЫХ ЛОШАДЯХ

Джоуд вошел в конюшню вслед за хозяином гостиницы и слугой. Ноги были искалечены у всех лошадей, кроме упряжки молодого человека, который сейчас как раз готовился в дорогу. Джоуд, кажется, о чем-то догадался. Он взял фонарь и наклонился, чтобы еще раз осмотреть раны. И в эту минуту почувствовал страшный удар по голове.

От этого удара он свалился и остался лежать, сжимая в руке фонарь.

Удар нанес тот самый слуга, пришедший вместе с ним и хозяином гостиницы. Удивленный и растерянный хозяин — добродушный толстяк с хитрыми глазками — хотел было закричать, поднять тревогу. Но слуга замахнулся и на него, прижал его к стенке, грозя расправой, если хоть кто-нибудь узнает о случившемся. Напуганный толстяк поклялся молчать, и слуга Ричарда Брума (это был именно один из его людей: тот, что однажды исполнял роль палача, которая ему очень понравилась) отправился докладывать своему барину, что дело сделано. О том, что молодой человек, как раз намеревавшийся отправиться в дорогу, был не кто иной, как Брум, вы сами догадались.

Однако, оставшись в безопасности, толстяк взглянул на окровавленное лицо Короля — и как будто проникся сочувствием. Или просто-напросто расчетливый ум подсказал ему, что за подобные неожиданные услуги можно кое-что поиметь от такого богатого, но такого невезучего джентльмена? Одним словом, хозяин решил перетащить раненого, но живого Короля в дом.

Рана была не столько тяжелой, сколько страшной с виду: уже ночью Джоуд пришел в себя. Однако предположения хозяина насчет поживы не увенчались успехом. Едва только Джоуд смог встать на ноги, он бросился искать Лолиану. Спросил, будто опасаясь, что некие его предположения окажутся верными:

— Где она?

— Кто, сударь? — спросил хозяин, удерживая его.

— Лолиана… — Он снял с головы мокрое полотенце. — Женщина, что приехала со мной… Где она?

— Не знаю, сударь. Она уехала…

— Когда?

— Вечером…

— Куда она уехала?

— Сударь, вам нельзя вставать, вы ранены. Она уехала с каким-то господином… С молодым человеком, который приходил к ней…

Джоуд вскочил и, отшвырнув от себя испуганного, пытающегося его удержать хозяина, ворвался в комнату, где оставил Лолиану.

Там царил неописуемый хаос. Все стулья валялись, перевернутые, на полу, дорожка была смята и брошена в угол, а на стене огромными черными буквами было написано рукой Лолианы чье-то имя. Джоуд побледнел и бросился к хозяину.

— Как звали человека, с которым она уехала?

— С… сэр, я не помню… Сэр, простите, я, правда, не помню… Возьмите книгу, там написано его имя…

Джоуд схватил книгу и прочел имя, не замеченное им прежде. Стиснул зубы. В ярости ударил кулаком по стене. И бросился в конюшню.

Но, как известно читателю, лошади были не пригодны к езде. Он метался по гостинице; перепуганные и рассерженные происшедшим, постояльцы вышли из своих номеров и вслух обсуждали все, что случилось.

Ярость душила Короля. Он проклинал себя за то, что согласился поехать с Лолианой; за то, что не выпытал у нее причину ее беспокойства еще вечером, когда покупал ей цветы; за то, что так неосторожно поступил, оставив ее одну в комнате.

Он сказал, что заплатит двойную сумму хозяину, если тот немедля достанет ему лошадь; но — увы! — тот не мог этого сделать.

Тогда Джоуд, разузнав, далеко ли находится ближайшая деревня, пешком направился туда, чтобы добыть лошадь и отправиться вслед за Лолианой.

Одураченный хозяин выслушивал упреки жильцов за ненадлежащее отношение к их имуществу и их ночному покою. Когда же они, вдобавок, узнали, что их лошади искалечены и они не смогут уехать отсюда, то гневу их не было предела. И бедному хозяину ничего не оставалось, кроме как разориться окончательно, искупая вину других своих постояльцев.

ГЛАВА XXVI

ПОХИЩЕННАЯ

Лолиану втолкнули в какое-то помещение, развязали ей руки, сняли платок с глаз. И когда ее оставили, наконец, одну, у нее совсем не было сил, чтобы держаться на ногах. Она упала ничком на кровать и долго рыдала. Незаметно для себя она уснула — Ли устала в дороге, хотя ужасный путь был не особенно длинным. Она не знала, куда ее привезли, — не смогла разглядеть ничего сквозь зашторенные окна кареты; но, когда проснулась и оглядела комнату, мгновенный холодок пробежал по ее телу. О, эту комнату она успела запомнить за время своего не столь давнего предыдущего плена! Вновь она здесь, в замке Ричарда.

Лолиана поднялась и взглянула в зеркало. Оттуда на нее смотрело незнакомое опухшее лицо. Она чувствовала себя совершенно разбитой и сломленной — как физически, так и нравственно. Все произошло так неожиданно, так стихийно и так непредсказуемо, и она чувствовала острую душевную боль. Еще совсем недавно она была как будто счастлива, весела, и вдруг — этот кошмар! Снова испытать весь ужас плена, ужасающие ее признания Ричарда Брума, который действительно страшен в своей любви, снова мучиться и терпеть все это — нет, она больше не желает подобной участи! Лучше умереть, покончить разом со всем, забыться и уснуть навечно!

Но тут она подумала о Джоуде, об их будущем ребенке, о том, как счастлива она была рядом с ним, и ей стало страшно — она испугалась собственной мысли. Нет, она должна жить, она будет жить.

Только что же теперь делать?

Ее мучили воспоминания. Она достаточно хорошо помнила: в гостинице Король не отозвался на ее крик, а ведь это удивительно. Что же такое — или очень важное, или ужасное — могло заставить его не прийти к ней на помощь? Что?.. Лолиана гнала от себя мысль о том, что с Джоудом случилась беда. Нет, он просто слишком поздно узнал, что с нею произошло, и не успел на подмогу. Но он узнал. Он уже спешит последам Брума…

В эту минуту отворилась дверь, и Ричард Брум вошел в комнату.

Лолиана как будто не обратила на него внимания. Она больше не скажет этому человеку ни единого слова. Он не посмеет прикоснуться к ней. Пусть беснуется, пусть грозится!

Но Ричард — против ее желания — вместо того, чтобы сурово обратиться к ней, молча встал перед нею на колени.

Она хотела закричать. Но не смогла.

— Лолиана, — тихо, взволнованно проговорил, наконец, он. — Прости меня за то, что мне пришлось снова прибегнуть к этому способу. Я говорил вам: я не могу жить без вас, потому что только вы можете заменить мне мир, отвергнутый мною. Только ваши глаза могут исцелить меня, ибо я болен, — я болен любовью к вам. Когда вы покинули меня, обманом ускользнув из моего замка, я решил вначале: да, так и должно быть. Затем я бросился в погоню. И вновь, после неудачной попытки найти вас в лесу, — хотя вы были совсем рядом, — решил: я должен покаяться перед богом, молить о прощении за причиненное вам зло… и постараться забыть вас. Я решил: сам бог помог вам бежать, чтобы я убедился, насколько я неправ, насколько я грешен. Я попробовал забыть вас. Я жил в своем замке, как отшельник, я заперся в нем и три месяца не выходил никуда. Я старался забыть вас, забыть свою безумную любовь к вам, но не мог! Не думайте, я не настолько слаб, чтобы не справиться с собственными привязанностями. Но я понял: вы мой ангел, моя любовь к вам зависит не от меня — эта любовь послана мне или богом, или дьяволом. За то время, когда я старался забыть вас, я окончательно потерял рассудок. Видите, я теперь безумен, и поэтому не пытайтесь утешить и остановить меня обычными словами — меня может исцелить только ваша любовь.

Она повернулась к нему и слабым, но уверенным голосом сказала:

— Если вы не хотите дорого поплатиться за ваши злодейства, немедленно отпустите меня. Иначе вам отомстят за ваш поступок.

— Отомстят? О, вы уже мстите мне, и мстите жестоко! Лолиана, никто не сможет заставить меня изменить мои решения. Лучше я умру, но умру в твоих объятиях! Твой муж, Лолиана, больше не увидит тебя! Я клянусь в этом!

— За меня отомстит Король Джоуд! — грозно сказала Лолиана, поднимаясь. Она надеялась, что эти слова подействуют на Ричарда, но он лишь несколько секунд был удивлен и как будто ошеломлен этой вестью.

— А… — пробормотал он. — Это… он? Тот мерзавец, который, кажется, убил моего отца?.. Правда, я его никогда не видел, иначе узнал и прикончил бы на месте. Значит, вот как? Значит, этот мерзавец уже дважды встал на моем пути! Отлично! Пускай мстит, он мне не страшен! Слышишь? Я не боюсь его!

— Это невозможно…

— Невозможно? О, для меня теперь все возможно! Ведь я объяснил тебе, что теперь для меня не существует ничего и никого, кроме тебя! Ли, понимаешь, мне теперь никто не страшен! Моя страсть сожрала мою душу полностью, во мне больше нет никаких чувств, кроме любви!

— Это не любовь! Это не любовь! — повторяла она в ответ. — Отпустите меня, забудьте меня, ваши слова безумны! Вы и вправду сошли с ума! Отпустите меня! Любое ваше движение, и вам отомстят за него!

— Отомстят! Вы напрасно повторяете эти слова! Я теперь ничего не боюсь. Жизнь для меня кончена, если вы по-прежнему непреклонны. Я хочу лишь скрасить свои последние дни тем, что буду видеть вас каждый день, и тем, что смогу говорить с вами!

Лолиана вздрогнула. Он сам, как говорится, бросался на нож; он уже знал, что его убьют за его поступки, и теперь искал утешения в ее присутствии. Она почувствовала что-то похожее на жалость.

— Лолиана, я прошу вас об одном — не будьте так жестоки со мной, удостойте меня хотя бы вашего разговора. Это мое утешение. Я знаю, что скоро наступит моя смерть. Я знаю, что за вас отомстят, и я бессилен против армии Короля. Что ж, пускай он убьет меня, но…

Он замолчал. Да, Лолиане как будто стало жаль его — такая покорность, такая тревога и искренность слышались в его словах, что она не могла удержать в душе свое прежнее чувство ненависти и неприязни. Но она еще не услышала окончания фразы.

— Пускай он убьет меня, — повторил Брум, поднимаясь, — но мы умрем вместе!

Лолиана вздрогнула и посмотрела на него. В его глазах светился недобрый огонек, однако лицо было спокойно, как у человека, более чем уверенного в правильности своего решения.

— Убейте меня сейчас, — сказала она. — Я не хочу больше вас видеть, я не хочу больше мучиться из-за вас.

Он засмеялся — так дико, что Лолиана испугалась его смеха.

— Я убью вас, — ответил он. — Но не сейчас. Зачем? Я хочу продлить удовольствие видеть вас живой. Когда наступит последняя решающая минута, я смогу с удовольствием вонзить нож в ваше сердце, которое так упорно отвергает меня и мою сумасшедшую любовь. Я буду видеть, как растекается ваша кровь, я буду видеть ваши гаснущие глаза — я, я буду виновником и свидетелем вашей смерти, я и только я один буду видеть ее! И лишь потом, когда вы умрете на моих руках, я тем же ножом, который выну из вашего сердца, заколю себя. И когда ваш муж или ваш Король войдут в эту комнату, то найдут два трупа, два обнявшихся трупа, которые уже нельзя будет разлучить!

Лолиана сжалась в комок. Ужасные слова были произнесены страшным, нечеловеческим голосом. Она уже больше ничего не слышала и тихо, так что едва можно было расслышать ее, сказала:

— Король отомстит вам…

Ее слова были пророческими.

На следующий же день, когда Ричард сидел в своей комнате, размышляя над своей судьбой, его внимание привлек шум за окном; и в ту же минуту вбежал перепуганный слуга.

Ричард не слушал его: Он все понял сам, еще задолго до того, как подошел к окну. Когда же он взглянул на долину из окна, его взору предстала многочисленная кавалькада с зажженными факелами. Всадники быстро приближались к замку. Впереди всех на вороном коне мчался их атаман.

Брум не отрываясь смотрел, как они приближаются — приближаются с каждой минутой. Какие-нибудь полчаса, и они будут здесь. Какие-нибудь полчаса, и его жизнь оборвется. Только одно может спасти его, только один способ спасения он знал, только один человек мог повелевать в данную минуту его жизнью — Лолиана. Только она могла теперь либо спасти, либо окончательно погубить его.

Но Ричард знал, что она не скажет ни слова в его оправдание, что она никогда не станет защищать его, — слишком жестоко он поступал по отношению к ней. Брум усмехнулся, подумав о том, каким тираном оказалась эта восхитительная женщина, изломав всю его жизнь, заставив его убедиться в бессмысленности жизни без ее любви. Он подумал, сколько зла он сделал для нее, и как измучила его она, он взвесил обе эти мысли, продумывая каждую с особой внимательностью, и снова усмехнулся. А она еще жаловалась, что он слишком жесток!

Ричард был абсолютно спокоен. Быть может, в данную минуту ему следовало лихорадочно соображать, как спасти свою жизнь, искать выход, думать о своем спасении, метаться в ужасе по комнате или бросаться, пока не поздно, к потайному выходу. Но он был совершенно спокоен. Его не путали ни смерть, ни пытки, которые могли ожидать его, если он попадет в руки Короля. Ричард знал, что сегодня он умрет, и знал, что он сам убьет себя после убийства этой женщины, которая вывернула наизнанку всю его жизнь. Но он все еще медлил — ему уже пора было бы пойти в ее комнату и навсегда покончить с жизнью, но он все еще медлил. И внезапно его осенила гениальная для его сознания мысль. Он обратил внимание на факелы, которые держали в руках всадники.

— Хозяин, но ведь они уже близко! — донесся до него вопль слуги, который все никак не мог докричаться до размышляющего хозяина.

— Близко? Ну и что! Все равно теперь уже никуда не уйти. Это возмездие… — тихо проговорил Ричард.

— Хозяин, но ведь что-то надо делать! Ведь это Король!

— Да, мерзавец, это Король! А ты что же, боишься его? Трус! Подумать только — я, нанесший ему оскорбление, не боюсь его, а мои слуги, которые виноваты лишь в том, что находятся у меня в подчинении, — боятся его, как огня!

— Хозяин, но ведь замок уже горит! — продолжал в панике кричать слуга, все более и более удивляясь холодности хозяина.

— Что? — Ричард встрепенулся. — Он поджег замок? Значит, он все-таки поджег его!

И снова захохотал. Слуга испуганно отступил — хозяин вел себя как сумасшедший. Ричард обернулся к нему.

— Это даже лучше того, что я предполагал! — воскликнул он. — Отлично! Пускай же она умрет вместе со мной от его руки! — Он снова засмеялся. — Беги, немедленно беги в ее комнаты, уведи ее оттуда и запри в той, темной, что в самом конце длинного коридора! Беги немедленно! Запри ее там. Пускай, как и я, заживо сгорит в моем — в моем! — замке! Слышишь?

— Хозяин, сжальтесь надо мной! — умоляющим голосом крикнул слуга. — Ведь и мы все сгорим здесь, если вы не откроете потайной ход! Они окружили замок, они подожгли его, но, быть может, по подземелью еще можно выбраться наружу! Быть может, еще можно прорваться сквозь их кольцо! Хозяин, ведь вы сгорите! Бежим! Спасайтесь!

— Оставь меня, негодяй! — крикнул Ричард. — Я не такой трус, как ты! Держи ключи, но сначала выполни мою волю! Ты хорошо понял меня?

— Да, хозяин! Я сейчас же запру ее в темной комнате, и… смогу ли я выйти из замка?

— Сможешь. Держи ключи! Беги, спасай свою шкуру!

Слуга поймал ключи, которые кинул ему Ричард, и, позабыв даже поклониться, бросился вон.

План Ричарда был ужасен. Да, он действительно хотел, чтобы Лолиана умерла, потому что эта женщина заслужила смерти, — она уже достаточно мучила его на этом свете! Пускай же теперь умрет вместе с ним. Ричард, быть может, и мог бы умолить Лолиану, вырвать у нее прощение — добиться его своим раскаянием. Возможно, если бы он добился этого, он смог бы спасти свою жизнь. Но он твердо знал, что после этого прощения, после того, как он снова упустит эту женщину, — он не сможет жить спокойно на этом свете. Знать, что она жива, что она здесь, недалеко от него, и принадлежит другому? Довольно! Он долго мучился, сознавая это! Он видел единственное спасение только в смерти. Нет, конечно, он похитил Лолиану не для того, чтобы обратить на себя гнев Короля. Когда он увидел ее, его мечты воскресли, и лишь потом, после разговора с ней, он понял, что проиграл и в этот раз. Эту женщину невозможно было подчинить своей воле. Он жаждал ее любви, но не мог насильно заставить ее согласиться на жизнь с ним. Он любил ее, но понял, что не сможет покорить ее. И теперь он спокойно ждал своей и ее смерти. Король будет искать ее, будет допытываться, где она спрятана, и, разумеется, не сможет найти ее в этой комнате — слишком далеко она, да к тому же туда ведет только одна потайная дверь, о которой он вряд ли что-нибудь знает. Так решил Брум и понял, что это окончательное решение. Лолиана умрет вместе с ним.

Вскоре внизу послышался шум, — значит, Король вступил в его замок. Ричард не двигался с места и только молил бога, чтобы слуга успел закрыть Лолиану в темной комнате. До него донесся громкий голос Короля:

— Обыщите замок! Обыщите все комнаты! Она должна быть здесь!

Ричард напрягся, ожидая своей участи. Он знал, что его убьет не кто другой, как Король; он знал, что тот может даже пытать его. Но, как он сам признавался Лолиане, в нем больше не оставалось никаких чувств, кроме этой всесокрушающей любви. Он не боялся Короля.

Ричард услышал шаги и обернулся. В пространстве распахнутой настежь двери он увидел четкий силуэт. Король сжимал в руке нож. Брум повернул голову. Несколько секунд оба не сводили взгляда друг с друга. Король начал медленно подходить к Ричарду. Тот отошел к стене и остановился, опустив руки.

— Я здесь, — спокойно, недрогнувшим голосом сказал он.

— Где она? — властно спросил Джоуд.

— Она в надежном месте. Она спрятана.

— Где она? — повторил Король, схватив его за одежду на груди и прижав к стене.

— Ты убьешь меня — какой же резон говорить о ее местонахождении? — усмехнулся Ричард.

Рука Джоуда все сильнее сжимала ворот его рубашки.

— Отвечай! — прошептал Король.

— Я не скажу.

— Отвечай!

Ричард почувствовал на своем лице тяжелый кулак Короля.

— Нет.

— Негодяй! — прошептал Джоуд, отпуская его. — Тебе будет сохранена жизнь, если ты скажешь, где она! Да быстрей же! — воскликнул Джоуд, глядя в окно на отсветы пожара. — Ты слышишь?

— Я тебе не верю, — так же спокойно продолжал Ричард.

— Я клянусь тебе! — с досадой и гневом в голосе крикнул Джоуд.

Но Ричард молчал.

В эту минуту в комнату вбежал Кино.

— Вы нашли ее? — спросил Король, в упор глядя на него.

Но помощник развел руками, испуганно глядя на Короля:

— Ее нигде нет.

Король сверкнул глазами:

— Я повторяю, Брум, что тебе будет сохранена жизнь, если ты немедленно скажешь, где она.

Он приставил к горлу Ричарда нож.

— Я не скажу тебе, — выделяя каждое слово, ответил Брум. — Она спрятана, и спрятана хорошо. Ты не найдешь ее. Эта женщина должна остаться со мной.

— Неужели ты думаешь, что останешься по-прежнему живым и здоровым в этом замке? — усмехнулся Король.

— Я слишком много страдал из-за нее. Тебе не понять моих мук, потому что она отдала предпочтение тебе. Ты не можешь понять, что значит любить ее безнадежно, мучиться и знать, что она отдает предпочтение такому… Подумать только! Она полюбила настоящего разбойника, называя разбойником меня! Я долго бился над тем, чтобы заставить ее взглянуть на меня по-другому, хоть немного быть ласковой со мной. Она была непреклонна. Теперь же, в последний момент, мне удалось украсть ее при тебе, — а ты ведь так хвалился своей силой и ловкостью! Вот видишь, Король: любовь действительно сильнее всего. Мне удалось похитить ее у тебя; и сейчас, зная, что эта женщина неуловима и непреклонна, я не отпущу ее. Она останется со мной. Ты убьешь меня, но и она умрет вместе со мной. Она не досталась мне, она не достанется никому. Смотри же, ты сам виноват в ее смерти — ты поджег мой замок! Пускай же она сгорит здесь! Зато у тебя будет приятное воспоминание о том, что это ты лично, отправившись освобождать ее, сам убил ее!

Он засмеялся.

Но смех его оборвался. Он был прерван внезапно раздавшимся выстрелом. Ричард замер и повис в руках Короля. Джоуд обернулся.

— Кино! — воскликнул он с гневом. Помощник сжимал в руке еще дымящийся пистолет. — Кино, кто позволил тебе?! Как ты посмел?! Зачем ты сделал это?!

Кино смотрел на Короля и видел, как менялось выражение на его лице — ярость, гнев, отчаяние…

— Кино! — Король опустил руки. Теперь в его лице было только отчаяние. — Зачем ты убил его? Теперь почти нет надежды спасти ее…

— Король, простите… — пробормотал Кино: он только сейчас понял какую грубую ошибку совершил. — Я не мог дальше слышать, как он издевается над вами, прямо вам в лицо… Я не мог!

— Кино! — Несколько секунд Король стоял посреди комнаты. Затем схватил нож и бросился вон.

Все двери, какие только были в замке Ричарда Брума, были распахнуты настежь. В данный момент мало кого из разбойников интересовала пожива — хотя в замке были дорогие вещи, которые могли сгореть. Все метались из комнаты в комнату, из зала в зал. Все замки на дверях были сорваны; в подземелье не оставалось ни одного дюйма, который не был бы тщательно осмотрен. Замок наполнился ревом огня; языки пламени просочились наружу и озарили ночь.

Теперь оставаться в замке было опасно, но Король все еще находился там. Кино вместе с ним рыскал по замку, тщетно разыскивая ту, мысли о которой занимали теперь обоих. Но теперь искать было бесполезно — в полыхающем замке не осталось комнаты, в которой еще не побывали разбойники.

— Господин, нам нужно уходить! — наконец крикнул Кино, приближаясь к Королю. — Здесь больше нельзя оставаться!

Но Король, казалось, не слышал его. Кино поразил его мрачный взгляд; в эту минуту Король был страшен.

И внезапно среди этого шума, в котором вряд ли что-либо можно было разобрать, разнесся жуткий, словно предсмертный, вопль женщины, пронзивший, словно стрела, сердце Джоуда.

— Она жива! — Он бросился вперед. — Я знаю, где она!

Он взлетел вверх по лестнице, не чувствуя ни дыма, от которого невозможно было дышать ни в одной комнате, ни огня, который беспощадно пожирал стены, не слыша, как рушатся перед ним полыхающие колонны. В эту минуту он вспомнил о той комнате, в которой, по его мнению, могла находиться Лолиана, о той комнате, в которой когда-то томилась его сестра. Эта комната находилась в самой высокой башне в самом конце коридора.

Кино бросился за ним, то и дело минуя полыхающие то здесь, то там костры. Когда он вбежал вверх по лестнице, она обрушилась за ним, продолжая догорать.

К тому времени зарево разлилось по всему небу, и разбойники с беспокойством поглядывали вверх, на выделявшуюся на этом зареве башню, где, по их предположениям, находился сейчас атаман.

Король готов был сокрушить любые железные двери, сорвать любой замок и проломить любой выход сквозь стену, но двери в эту комнату (как и в остальные комнаты) были распахнуты, и зала башни наполнена только дымом. Он стоял и смотрел в занавешенную огнем дверь. Комната была пуста. Лолианы здесь не было.

Она погибла либо в огне, либо — выбросившись в реку, потому что окно было распахнуто настежь.

ГЛАВА XXVII

СПАСЕНИЕ ПОКРЫТО ТАЙНОЙ

Лолиана стояла на коленях и отчаянно молилась, когда за окном раздался странный шум. Она бросилась к окну и увидела то, о чем только что умоляла бога. Многочисленная армия неслась прямо к замку, и впереди всех она увидела Короля.

Она хотела выбежать и броситься к выходу, но дверь в ее комнату была заперта, она не могла выйти. Ли в ярости трясла двери и проклинала Ричарда за его предусмотрительность. Это было просто желание поскорей избавиться от плена: она твердо знала, что так или иначе Король найдет ее и выведет из этой комнаты, и в ней говорило только нетерпение. Она села на диван, но не смогла сидеть спокойно и бросилась к окну. Она хотела крикнуть, позвать, но разбойники уже находились в замке. Лолиана знала, что теперь осталось совсем недолго ждать, — но в эту минуту вспомнила о последних словах Ричарда. Боже! Он может сейчас прийти сюда и в ту самую минуту, когда она уже чувствует приближение своего освобождения, убить ее. Она испугалась, распахнула окно и вдруг увидела в реке отсветы пожара. Замок горит! Она принялась кричать. Но никто не отзывался на ее крик. Вскоре в треске горящих бревен невозможно было ничего расслышать.

Комната Лолианы наполнялась заползающим из щелей дымом. Она начала задыхаться и вынуждена была оставаться у окна. Она видела, как от отблесков огня река сделалась красной. Лолиана вспомнила: река под ее окнами глубока и окно находится очень высоко. Она все же решила подняться на подоконник. Но тут ей показалось, что к ее комнате кто-то подходит. В первую минуту, думая о своем спасении, она решила, что это Ричард, и продолжала стоять. Но вскоре ход ее мыслей сменился; она была почти уверена, что это Джоуд. Лолиана бросилась к отворяющейся двери и — сначала не узнала вошедшего. Это был один из слуг Ричарда Брума. В другой раз этот визит, возможно, удивил бы ее, но сейчас она уже почти не была способна размышлять. Она бросилась к нему, видя в нем только своего освободителя. Слуга схватил ее за руку, потянул за собой. Лолиана не знала, куда он ведет ее, но покорно шла за ним. Вот сейчас они минуют лестницу и спустятся вниз… Но спаситель внезапно изменил направление и подвел ее к стене. Лолиана изумленно посмотрела на него и вскоре все поняла. Слуга надавил руками на стену; часть стены отделилась, и показался проход в темный коридор. Он толкнул ее в эту дверь и хотел было уже закрыть, сравнять стену, но Лолиана поняла: ей грозит опасность заживо сгореть здесь, и уперлась руками в створку. У нее было мало сил, дверь потихоньку закрывалась. Тогда она, обезумев от страха, вцепилась руками в руки слуги и пронзительно закричала. Этот вопль разнесся по всему замку. Слуга толкнул ее в проем и надавил на дверь.

— Нет! — закричала она. — Нет, пощадите меня!

Его лицо перекосилось от страха. Несколько секунд “спаситель” размышлял, затем схватил ее за руку и потащил за собой. Она сначала решила, что он смилостивился над ней, и ожидала скоро увидеть Короля; но, к ее удивлению и страху, Бернар (так звали этого слугу) тащил ее к другому потайному ходу.

— Пусти! Пусти меня к Королю! — Она пробовала отбиваться.

Они забрались в темный подземный ход, и только тогда он обернулся к ней.

— Его убили, — сказал он. — Я хочу тебя спасти от пожара и от своего хозяина. Идем, иначе ты погибнешь здесь. А не хочешь — оставайся.

Первая фраза ошеломила Лолиану, и она с трудом понимала все, что он говорил после. Короля убили! Это невозможно… Лолиана не знала, что ей делать: идти следом за Бернаром, спасать свою жизнь или же попробовать вернуться в замок, разыскать Джоуда — если это удастся — или Кино? Но Лолиана вспомнила о Ричарде и мгновенно приняла решение. Она знала, что Джоуд одобрил бы его. Она пошла следом за слугой.

…Ли покорно шла за Бернаром по узкой тропинке, окруженной лесом. Ей было страшно — они уже отошли довольно далеко от замка, а ее спутник, по-видимому, и не думал останавливаться. Лолиана тщетно старалась понять, куда же они все-таки идут и почему Бернар не направился прямо к разбойникам. Она знала, что он спасал также и свою жизнь: если он спасет ее, то сможет рассчитывать на свое спасение. Так она истолковала его действия.

Лолиана с опаской поглядывала по сторонам. Луна залила землю своим сиянием. Изредка Ли оглядывалась на рушившийся замок, но вскоре они вошли в чащу, и верхушки деревьев скрыли от нее это ужасное зрелище. Наконец, Ли решила заговорить со своим молчаливым спутником.

— Бернар, куда мы идем? — спросила она.

— Не задавай, пожалуйста, вопросов, иначе я оставлю тебя здесь, — сухо ответил он.

Эти слова возмутили Лолиану:

— Отчего ты не хочешь мне отвечать? И почему ты говоришь мне “ты”?

Он обернулся к ней и усмехнулся.

— Мне кажется, вас нужно оставить здесь, чтобы вы подумали о том, что же мне дает основание так разговаривать с вами.

— Но я прошу тебя ответить!

— Сейчас вы узнаете, куда мы шли…

Они обогнули небольшой холмик, и Лолиана, к своему удивлению, увидела — в этой чаще — небольшой домик: старый, с почти рухнувшей крышей.

— Здесь когда-то жил мой дед, — пояснил Бернар. — Он был дровосеком. Прошу вас!

Лолиана, озираясь, вошла в дом — всего одна комната без окон. Кругом царила тишина. Сердце Ли бешено колотилось. Она шагнула и едва не вскрикнула, увидев убегающую у нее из-под ног ящерицу. Ее лба коснулась паутина, и она отпрянула назад. В хижине был земляной пол, между трухлявыми бревнами стен виднелись огромные щели. Вокруг чувствовался запах запустения.

Лолиана обернулась к Бернару.

— Зачем мы пришли сюда? — спросила она тихо. Ее голос страшно звучал в этой пустой хижине.

— Чтобы переночевать.

— Но почему мы пришли именно сюда? Я хочу сказать: почему ты не вышел во двор и не разыскал Короля?

— Чтобы он сгоряча прикончил меня на месте? — усмехнулся слуга в ответ.

Лолиана почувствовала, что в ее душе воскресает надежда, — значит, Король жив.

— Он не тронул бы тебя, ведь ты спас мне жизнь.

— Я всегда предпочитаю действовать наверняка. Ведь он мог убить меня раньше, чем вы успели бы сказать хоть слово.

— Как долго мы будем находиться здесь?

— Не больше суток. Вас как можно скорей увезут отсюда, — насмешливо ответил он.

Лолиана не могла понять его иронии, однако после она не раз пожалела о том, что пошла за ним.

— Завтра утром я куплю лошадей в Блау, — благо, мой хозяин оставил мне кое-что. — С этими словами он звякнул в кармане монетами. — Вы подождите меня здесь, а после мы с вами отправимся в Дункель.

— В Дункель? — воскликнула она. — Зачем?

Но слуга, по-видимому, не собирался объяснять своих дальнейших действий, и Лолиане так и не удалось узнать, что именно он хотел этим сказать. Тем не менее, ей больше ничего не оставалось делать, как молча устроиться на земляном полу на ночлег и ожидать своей дальнейшей участи.

Когда Лолиана проснулась, было уже довольно светло. Она сладко потянулась на охапке сухой травы и огляделась. Она не забыла всего, что произошло с ней вчера вечером, и теперь задумалась: что ей делать? В хижине никого не было. Лолиана поначалу испугалась, но вскоре вспомнила, что Бернар собирается купить в соседней деревушке лошадей для их дальнейшего путешествия. Ли вышла из дома.

Воздух был напоен ароматом влажного мха. Далеко впереди огромные белые облака ползли по вершинам высоких гор.

Лолиана почувствовала голод и вернулась в хижину, надеясь найти там что-нибудь съестное. Но дом был давно заброшен, в нем долгое время никто не жил, поэтому она ничего не нашла. Тогда она уселась у входа на камень, ожидая приезда Бернара. Он (на лошади, ведя вторую на поводу) вернулся раньше, чем она предполагала.

— Доброе утро, мадам! — приветливо произнес слуга, привязывая лошадей. Лолиана была удивлена его приятным расположением.

— Когда мы поедем в замок? — спросила она.

— Скоро, мадам. Вы не проголодались?

Лолиана с радостью заметила: он вынимает из корзины, которую привез с собой, холодную пареную курицу, хлеб и фрукты.

— Первый раз в жизни я делю стол со своей бывшей хозяйкой, — заметил слуга, усаживаясь на камень и раскладывая на втором все съестное.

Двинулись в путь. Лолиана снова спросила у своего спутника, почему они направляются в Дункель, и на этот раз Бернар дал ей туманный ответ:

— В Блау я кое-что разузнал о последних событиях. Вам необходимо где-то скрыться на время, пока я буду разыскивать Короля.

— Разыскивать? Но разве он не в своем замке? — удивилась Лолиана.

— Мадам, вам ничего не известно о том, что произошло в замке моего господина. Знаете, мадам, ведь он там погиб.

— Что же там произошло? — обеспокоенно спросила Лолиана.

— Поймите, я не могу вам всего рассказать.

— Но почему?

— В какой-то мере это связано… с желанием самого мистера Джоула, — уклончиво ответил слуга.

Этим Лолиане и пришлось довольствоваться. Больше она ничего не смогла добиться от молчаливого спутника. Но, хотя она и оставалась в неведении, его слова как-то успокоили ее. Фантазия только строила всевозможные предположения; она воображала, что Джоул действительно послал этого Бернара освободить ее и велел ему отвезти ее в Дункель. Если это связано с желанием Короля — она должна делать то, что ей велят. Хотя многое в ее же догадках оставалось непонятным ей. Почему Король сам не пришел на помощь? Он действительно погиб? Не верится. Что же, в таком случае, отвлекло его? И почему Бернар не повез ее прямо в замок Хоритебл к Кино? Почему для этого путешествия избран именно Дункель? Неприятные воспоминания, связанные с этим словом, — холодная ночь, лес, белая беседка, голос Элизабет и Короля, — заставили Лолиану насторожиться. Но она успокаивала себя: все делается для ее же благополучия. Если Джоуд решил, что ей надо скрыться в Дункеле, — значит, здесь ей грозит какая-то неприятность, да и в его бурной жизни не все спокойно.

Дальнейшее путешествие проходило в молчании.

До Дункеля оказалось около двух суток езды, и они с Бернаром дважды останавливались в деревнях, чтобы заночевать. Слуга заявил, что у него в данный момент слишком мало денег и их не хватит на роскошные гостиницы для Лолианы; она отвечала, что может обойтись малым; но все же под конец ей пришлось поплатиться своей великолепной брошкой — подарком Короля. Это обеспечило им ночлег и более или менее сносный номер в гостинице “Дункель”. Когда они приехали, Лолиана была совершенно измучена. Какая-то женщина принесла им горячую воду и постельное белье. Лолиана умылась и только сейчас поняла, что Бернар снял одну комнату, в которой была всего одна кровать. Она удивленно посмотрела на него и спросила, где будет спать он.

— Как, вы уже выгоняете меня? — усмехнулся он.

Лолиана побледнела.

— Ты слишком много позволяешь себе! — воскликнула она.

— Простите, мадам, я не хотел вас обидеть. Но эта комната ваша, и только ваша. Я сейчас уйду.

— Куда?

— Мне нужно завершить одно дело, не требующее отлагательств. Я вернусь не раньше, чем через четыре дня.

— ?

— Не беспокойтесь, мадам, я за все заплатил. Вы должны четыре дня пробыть в этой гостинице. Только не вздумайте никуда выходить! Я закрою вас ради предосторожности.

— Что все это значит? — воскликнула она. — Объясни, куда ты собираешься уходить и почему тебя так долго не будет?

Сомнения начинали закрадываться ей в душу.

— Мадам, позвольте мне не объяснять вам ничего сейчас. Вы все узнаете через четыре дня. Я еду сообщить мистеру Джоуду о вашем местонахождении.

— Ничего не понимаю! Значит, он раньше не знал о том, что я здесь?

— Он об этом и сейчас не знает, мадам, говорю же. Я поеду к нему и сообщу ему, где вы находитесь. Ровно через четыре дня он явится за вами, и тогда вы, я надеюсь, будете даже благодарны мне за все, что я сделал для вас.

— Стой! — Лолиана бросилась за ним, но в эту минуту дверь затворилась, два раза щелкнул ключ в замке, и скоро торопливые шаги смолкли.

Лолиана не знала, что и думать. Поведение Бернара удивляло ее, и теперь она начинала сомневаться в правдивости его слов. Что это значит? Он запер ее. Да, она снова пленница в полном смысле слова. Он уехал на четыре дня, даже не объяснив ей, как она будет жить здесь.

Утром, когда Лолиана расчесывала волосы у зеркала, она услышала шум приближающихся шагов. Снова звякнул ключ, дверь отворилась, и в комнату вошла женщина, приносившая ей вчера белье. Теперь в руках у нее был поднос с завтраком. Лолиана бросилась к ней.

— Как вы открыли дверь? — спросила она.

— Ключом.

— Я понимаю, но… — Она запнулась.

— Ваш брат велел строго следить за вами, — объяснила она.

— Мой брат?

— Да. Почему вы так странно смотрите на меня?

— Какой брат? — переспросила Лолиана.

— Брат, с которым вы приехали вчера. Вы сами должны разбираться в своих отношениях. Мое дело — исполнять свой долг. Мне заплатили — я должна выполнять свою работу.

— Какую работу?

— Я должна три раза в день приносить вам еду и не выпускать из комнаты. Так велел ваш брат.

Лолиана хотела что-то возразить ей, но служанка, не обращая на ее слова внимания, направилась к двери.

— Подождите! — крикнула ей вслед Лолиана.

Она обернулась.

— Успокойтесь, мадам, — тихо сказала служанка. — Ваш брат сказал, что вам ни в коем случае нельзя выходить из номера.

— Но почему?

Служанка пожала плечами.

— Будут большие неприятности.

Больше Лолиане ничего не удалось добиться. Однако, как бы то ни было, она решила дождаться возвращения Бернара, чтобы потребовать от него объяснений.

Все четыре дня она томилась в своей клетке, сидя у окна и моля бога помочь ей. Она решила поверить словам Бернара и дождаться окончания этой истории. Ей мало что было понятно, но она теперь ни о чем не думала и полностью положилась на волю обстоятельств. Она не сомневалась, что слуга отправился в Замок Любви рассказать Королю обо всем, что произошло с ней, и привезти его сюда.

Чтобы больше не томить читателя, кое-что поясним. Да, Бернар сказал правду, сообщая Лолиане, что он вернется вместе с Королем. Так оно и было: он отправился в Замок Любви. Сразу же после посещения полицейской конторы.

ГЛАВА XXVIII

ВЫКУП

Это был первый случай в истории Союза, когда после одержанной победы разбойники не входили в Главный зал и не сваливали свою добычу перед своим господином. Джоуд не обращал внимания на обращавшихся к нему товарищей. Он сидел в кресле и по нескольку часов не двигался с места. Напрасно Кино пытался заговорить с ним, чтобы отвлечь его от ужасных мыслей. Джоуд не видел его. Помощник знал, что потеря Лолианы сведет Короля с ума, и был готов к любому отчаянному поступку своего господина, но подобное молчание не на шутку обеспокоило его. Король абсолютно никого не замечал. Вот уже несколько дней он, как привидение, слонялся по замку, а ночи проводил в клетке с пантерой.

В замке царило уныние. Кино ломал голову над тем, как подступиться к Королю. Уже сотню раз его попытки заговорить с ним разбивались о его холодное молчание.

Это молчание угнетало всех, но никто, кроме Кино, не смел заговорить с Королем.

Джоуд мог скрыть свою скорбь при других. Он молчал, он действительно никого не видел и не слышал, но ночью, когда он находился в клетке Регины, когда он был один… Перо не способно описать его отчаяние. В эти минуты он был слаб и знал об этом. Днем, при всех, он был словно заморожен этой тоской, но ночью темнота скрывала его, и никто не мог видеть его слез. В этих слезах была вся его слабость, боль его сердца, его бессилие перед судьбой. Его счастье, его надежды были потеряны, теперь для него не существовало радости, вместе с гибелью Лолианы погибло его сердце.

На место уныния пришла необычайная обозленность разбойников на все происшедшее. Но осуждать своего атамана они не смели — слишком велики были их почтение и любовь к нему.

Однажды в замок приехал какой-то бедно одетый мужчина. Его схватили за то, что он посмел въехать на территорию замка, и решили учинить над ним суд, воспользовавшись безразличием Короля. Беднягу волокли к столбу, чтобы высечь.

— Пощадите! — бормотал он. — Пощадите! Я должен сообщить Королю очень важную новость…

Эти слова были встречены дружным смехом — Король безразличен ко всем новостям. До смерти перепуганный, он пробовал объяснить им, что Король должен выслушать его, но его бормотание было встречено опять угрожающими криками и смехом. Неизвестно, чем кончилось бы это приключение, но вмешался Кино. Он велел освободить беднягу и сурово спросил его, как он посмел въехать на территорию Короля.

— Сэр… Простите, сэр… Мне необходимо кое-что рассказать вашему господину… Он должен меня выслушать…

— Что ты хочешь ему сказать? — спросил Кино. — Говори.

— О, я должен сказать это самому Королю… — попытался возразить бедняга. Но увидев, что к нему снова бросились разбойники, он закричал:

— Смилуйтесь, сэр! Я скажу вам, если вы передадите это вашему господину!.. Я хотел рассказать ему о женщине из замка…

Кино вздрогнул и велел продолжать.

— Та женщина… Ее зовут Лолиана…

— Что тебе известно о ней? — спросил помощник.

— Она жива, сэр… Я ее спас…

… Кино приблизился к Королю более чем поспешно.

— Господин! — начал он. Джоуд не шевелился. — Господин, я должен кое-что сказать вам…

Король устремил на него пустой, ничего не выражающий взгляд.

— Ступай! — тихо сказал он.

— Господин, выслушайте меня, — продолжал быстро помощник, обрадовавшись, что ему наконец удалось разговорить Короля хоть на одно слово. — Сюда приехал бывший слуга Брума… какой-то Бернар…

— Его нужно убить, — спокойно сказал Король.

— Но его нельзя убивать. Он знает, где находится ваша… наша госпожа… леди Лолиана.

При этом имени Король вздрогнул. Он не понял слов, он слышал только имя. Король словно очнулся от тяжелого сна.

— Выслушайте его, ваша милость, — продолжал Кино, подталкивая вперед Бернара.

Несколько секунд Король молча смотрел на него.

— Что тебе надо? — спросил он властно.

Бернар с трудом подавил ужас:

— Мне… Если вам будет благоугодно меня выслушать…

— Что тебе нужно? — Голос Короля был бесконечно усталым.

Бернар немного приободрился.

— Ваша милость, я был в услужении у мистера Ричарда Брума, но потом… — Он запнулся. — Когда вам было угодно сжечь его замок, я был там.

— Дальше что? — безразлично спросил Король.

— Я остался жив.

Кино усмехнулся и снова подтолкнул его:

— Если хочешь, чтобы тебя выслушали, говори самое основное.

— Ваша милость, я спасся и бежал из замка, но со мной была женщина. Мой хозяин говорил, что вы искали ее. Ее зовут Лолиана.

Джоуд вскочил:

— Она жива?

— Да, ваша светлость. Я спас ее.

— Где она? Ну?!

Видя, как загорелись глаза Джоуда, Бернар осмелел и продолжал:

— Сэр, я увез ее подальше от опасного места. Сейчас она находится в безопасности.

— Черт возьми, ты скажешь, где она, или нет?

— Скажу, сэр. Но только…

Король выпрямился в кресле. Брови его сдвинулись.

— Какой выкуп ты хотел бы? — спросил он глухо.

Бернар назвал сумму.

Кино изумленными глазами смотрел то на Короля, то на дерзкого слугу. Никто из разбойников не смел так говорить с господином — это была верная смерть. Отчего же король, одного взгляда которого достаточно, чтобы заставить упасть на колени этого наглеца, согласен на такую сделку?

— Тебе нужны деньги? — спросил Король.

— Да, ваша милость.

— Сейчас ты получишь половину. Когда я найду ее, сможешь получить остальное. Так, я жду.

— Сэр, но туда нужно добраться. Это не меньше двух дней езды.

— Что? Зачем ты увез ее туда?

— Не гневайтесь, ваша милость. Я всего лишь бедный человек. Я покажу вам дорогу.

— Кино, вели оседлать двух лошадей. Ты поедешь со мной. Накормите этого человека. Будьте с ним обходительны! — приказал атаман. — Чтобы никто пальцем его не тронул. И выдайте ему половину названной суммы.

Через час все трое были уже в пути. Они ехали и ночью — Джоуд запретил останавливаться на ночлег. В Дункель они прибыли к двенадцати часам дня.

ГЛАВА XXIX

ЛОВУШКА

Они выехали на площадь. Вокруг было мало народа. Люди спешили, двигаясь взад и вперед, и, казалось, мало обращали внимания на происходящее вокруг. Появление трех всадников мало кого заинтересовало.

Бернар спешился и повел лошадь под уздцы. Джоуд и Кино последовали его примеру, полагая, что путешествие окончено.

Король нетерпеливо оглядывался по сторонам, Кино исподлобья смотрел на слугу. Бернар, казалось, медлил.

— Где она? — повторил привычный вопрос Король.

Но он продолжал стоять и оглядываться по сторонам.

Секунда, и перед глазами слуги сверкнул нож. Король приставил лезвие к горлу Бернара.

— Отвечай, негодяй, что ты задумал! — тихо сказал он. Но его остановил голос Кино.

— Господин, не выдавайте себя!

Король обернулся. Пятнадцать вооруженных всадников медленно выехали на площадь. Джоуд узнал полицейские мундиры. Они были окружены.

— Это ловушка! — сказал Кино, и в ту же минуту раздался выстрел. Громкий вопль последовал за ним. На мостовую упал, с простреленным черепом, Бернар.

— Кино, это можно было сделать после, — тихо проговорил Король, вынимая свой пистолет и вскакивая на коня. — Нужно стрелять по лошадям, чтобы нас не смогли преследовать. Мы сможем прорваться сквозь их кольцо — их не так уж много.

Но Король еще не знал, каким оружием воспользовались полицейские.

— Именем закона! — раздался громкий голос одного из полицейских: очевидно, капитана.

Кино выстрелил, одна из лошадей споткнулась и повалилась на землю, увлекая за собой всадника. Следом раздались еще несколько выстрелов, послышались крики в толпе; и в ту же минуту властный голос офицера скомандовал:

— Бросьте оружие!

Джоуд прицелился в коня полицейского.

— Ваше сопротивление бесполезно! — продолжал офицер. — Смотрите!

В эту минуту раздался женский крик, и Король повернул голову. Это было жестокое зрелище. У распахнутого окна гостиницы, за оконной решеткой, он увидел свою королеву: в изодранном платье, с полуобнаженной грудью, с распущенными волосами. Она, покачиваясь, стояла на подоконнике, истерически рыдая, и если бы не двое мужчин, державших ее за руки, она наверняка упала бы без чувств. Джоуд покачнулся, и его рука, державшая пистолет, опустилась. Это мгновение решило все. Бернар знал, каким оружием можно взять Короля.

Его стащили с лошади и выбили из рук пистолет. Кино пришпорил лошадь. Полицейские были рядом с ним, и задерживаться было бессмысленно. Он, повернувшись в седле, выстрелил последний раз в одного из полицейских, метнувшегося было за ним, и до Короля донеслись слова:

— За вас отомстят!

Джоуда сбили с ног и окружили. Он не сопротивлялся, спокойно перенося торжествующие возгласы полицейских и их брань.

Лолиана широко раскрытыми глазами смотрела на эту ужасную сцену. Она не могла поверить в сущность всего происходящего и только отчаянно шептала:

— Нет… Нет, это невозможно!..

Ее держали сильные руки; но теперь она и сама не хотела отходить от окна и, обхватив руками железную решетку, не отрываясь смотрела на происходящую ужасную сцену. Короля связали, и теперь полицейские пересекли площадь, волоча своего пленника за веревку, которой он был связан. Лицо его было сурово, и лишь в последнюю минуту эту суровость сменило отчаяние. Последний его взгляд был обращен к любимой.

— Нет! Нет! — донеслись до него душераздирающие крики. Лолиана беспомощно билась в руках своих мучителей. Они были сильней, их было двое, они были мужчины, но отчаяние и ярость придали ей силы. Она вонзила зубы в руку одного и, получив некоторую свободу, ринулась к двери. Второй мучитель обхватил ее обеими руками и потащил назад. Тогда Лолиана, не теряя ни минуты, выхватила из корсажа длинную булавку и трижды воткнула ее в скулу мужчины. Тот отпустил ее; попятился, вытирая кровь. Лолиана вырвалась из комнаты. Погони, как ни странно, не было, отчаянный план удался, несмотря на всю незамысловатость и поспешность. Лолиана не знала, что ее мучителям не было дано указания задержать ее в гостинице; им — наверное, тоже впопыхах — сказали только, что Король должен увидеть ее в их руках. И теперь, когда она столь решительно вырвалась из их рук, они не подумали о погоне.

Лолиана сбежала вниз по лестнице, не обращая внимания на крики и испуганные взгляды людей, находящихся в гостинице и на площади. Она выбежала на улицу и побежала по площади в ту сторону, куда увезли Короля.

— Джоуд! Джоуд! Нет! Прости меня, Джоуд! Нет, нет!

Она бежала, не разбирая дороги. Камни мостовой мелькали перед ее глазами, как сплошная серая масса. Она рыдала и продолжала бежать, сама не зная куда. Словно какое-то эхо, донесся до нее тяжкий вздох:

— Лолиана!

На мгновение перед глазами Лолианы пронеслись воспоминания: пожар, огромная кавалькада всадников, страшный взгляд Короля… Она вскрикнула и упала навзничь.

ГЛАВА XXX

ОТЧАЯНИЕ

— Эдвард! Принеси из моей комнаты ароматический уксус! — крикнул звонкий женский голос.

Лакей бросился исполнять приказание. У Лолианы начинались судороги. Когда же ей дали понюхать уксуса, она, наконец, открыла глаза. Все плыло перед ней. Какие-то смутные образы проносились мимо, она в каком-то тумане видела перед собой картины прошлого, но не того прошлого, от которого она лишилась чувств, а далекого, когда она еще жила в доме своей тетки. Как странно — она видела перед собой склоненные над ней лица: Бетти — своей прежней подруги, Томаса — своего названного кузена. Она слышала их голоса; говорили о ней.

— Лили, скажи что-нибудь! Как ты себя чувствуешь? — спрашивал ее ласковый голос Бетти.

Она видела ее лицо.

— Ты меня узнаешь? Это я, Бетти. Неужели ты все забыла?

Это были фантазии ее воспаленного мозга. Она отвернулась и прерывающимся голосом произнесла:

— Нет, нет… Это невозможно!..

Она снова впала в беспамятство. Она лежала на чистой кровати, в чистой одежде, бледная, с матовой кожей, как восковая кукла. Слезы лились по ее щекам и стекали на подушку.

У ее кровати стояли женщина и мужчина.

— Бедняжка! — сокрушенно вздыхала женщина. — Как она здесь оказалась? Все это так странно. Уж сколько времени прошло с тех пор, как она ушла от покойной миссис Стонер — мир ее праху, — и теперь так неожиданно объявилась здесь. Как ты думаешь, что привело ее сюда?

Мужчина пожал плечами:

— Мне кажется, она не сладко жила все это время, — иначе мы не нашли бы ее на улице. Все это счастливая случайность.

— Счастливая? — Женщина посмотрела на него.

— Для нее, — поправился он. — Неизвестно, что было бы с ней, если бы мы не нашли ее. Надо бы узнать, что с ней произошло. Она, я вижу, неважно себя чувствует.

— Да, ей очень плохо. Нужно сказать Джону, чтобы он пустил ей кровь.

— Джон! — крикнул мужчина, подзывая врача, но женщина остановила его.

— Тише! Не разбуди ее! Мне ее жаль.

— Я позову его. — С этими словами мужчина вышел из комнаты.

Вскоре Ли очнулась.

— Джоуд! Джоуд! — закричала она, вскакивая.

Сначала женщина, исполняя роль сиделки, просто попыталась удержать ее, подумав, что это — обыкновенный бред. Но слова произвели-таки на нее свое действие. Притом — очень странное. Лицо женщины приняло, вместо давешнего заботливого участия, какое-то печальное и даже несколько злобное выражение.

Лолиана и вправду бредила. Она повторяла бессвязные обрывки фраз о каком-то пожаре, о пантере ("Как странно!" — нахмурилась при этих словах сиделка), о похищении, о погоне…

Пришел доктор и поставил диагноз: воспаление мозга.

Почти два месяца она сгорала в жару, как в пламени раскаленной печи. Новая сиделка, приставленная хозяевами, приютившими Лолиану, только успевала менять лед в повязке на ее лбу.

Однажды утром Лолиане стало лучше. Она открыла глаза и увидела рядом с собой, у постели, двух женщин. Одна из них знакома: это сиделка. Вторую она тоже когда-то видела раньше, но считала, что все подобное — бред, игра больного воображения. Однако она ясно видела сейчас это знакомое лицо. Женщина смотрела на нее голубыми глазами.

— Ли, ты не узнаешь меня? — послышался ее голос.

Лолиана несколько секунд смотрела на нее, словно проверяя, сон это или нет, затем произнесла слабым голосом:

— Бетти? Элизабет?

— Наконец-то! — воскликнула женщина. — Бедняжка, ты так плохо чувствовала себя! Скажи: сейчас тебе легче?

Лолиана долго не могла поверить себе.

— Бетти, где я? — спросила она.

— У меня. В моем доме.

— Как же я здесь очутилась?

— О, это целая история! Это ты должна объяснить все. Я довольно долго не могла разобраться во всем. В тот вечер мы с Томасом были на званом обеде… Вообще, в Дункеле общество — не из высокопоставленных лиц. Раньше я считала, что этот городок лучше, но теперь, когда мы окончательно поселились здесь, мне он совсем разонравился. Знаешь, у нас с Томасом была небольшая размолвка, мы разошлись. Я отправилась путешествовать… и когда приехала сюда, мне очень понравился этот город — такой чистенький, спокойный. К тому же, здесь такие живописные места. Я решила остаться. Врач сказал, что здесь более чистый воздух, и мне будет полезно — я ведь так испортила себе здоровье… А ровно через неделю приезжает Томас — он разыскал меня, продал наш дом в Лондоне и свое имение в Йоркшире и приехал ко мне с повинной. Я думала, что здесь мне будет лучше, но теперь просто умираю от скуки — такое общество не для меня. В Лондоне было так хорошо, мы дважды в год устраивали балы, и все говорили, что подобного развлечения еще не было. Ах, Ли, наши балы были самыми лучшими! А здесь… Остается только наносить визиты… В тот вечер мы были у… ах, забыла… и возвращались очень поздно. Наш кучер сказал, что за углом дома лежит девушка, — очевидно, magna peccatrix[6]. Но я не могла проехать спокойно, не узнав, что с этой девушкой случилось. Я решила узнать, не больна ли она. Кучер подошел и сказал, что она без сознания. Каково же было мое удивление, когда я подошла и при свете фонаря увидела твое лицо! Разумеется, я не могла оставить тебя там. К тому же, я теперь вижу: у тебя скоро будет ребенок. Скажи, Ли, ты вышла замуж?! — быстро спросила она.

— Да, Элизабет. У меня есть муж.

— Но расскажи, что с тобой произошло?

Лолиана больше не отвечала. Она и сама почти ничего не помнила — рассказ Бетти не помог ей вернуть память.

Дверь тихонько отворилась, и в комнату вошла старая служанка — сиделка Лолианы.

— Мадам, — обратилась она к хозяйке. — Господин… ну, тот самый… просит принять его. Велите отложить визит?

Бетти вскочила.

— Нет! Ни в коем случае! Где он?

— За этой дверью, в гостиной.

— А где мистер Томас?

— Он еще с утра отправился на прогулку.

— Значит, он не вернулся?

— Нет, мадам.

— Поговори с ней, — сказала она, указывая на Лолиану. — Не давай ей молчать. Ей необходимо вернуть память.

С этими словами она вышла. Сиделка села на ее место.

— Как вы себя чувствуете, миссис?

— Спасибо, уже лучше, — упавшим голосом ответила Лолиана. Из гостиной до нее доносился веселый голос и смех Бетти и приятный мужской бас.

— Быть может, вы голодны?

— Да, пожалуй, я съела бы что-нибудь.

Сиделка вышла. До Лолианы доносились обрывки фраз из соседней комнаты:

— Зачем же вы ее держите? — спрашивал мужчина.

— Я когда-то знала ее… воспитывалась… в доме Томаса… в общем, она неплохая девушка, только… и гордая…

— Если бы она была хорошей… не была бы на улице…

— С ней, наверное, случилось несчастье…

— Нет, я не верю… оправдания… все это… только благодаря вашему милосердию…

Бетти засмеялась.

— Мне просто жаль ее, — говорила она. — Она тяжело больна… уже лучше.

Вскоре вернулась служанка и принесла Лолиане завтрак. Ли немного подкрепилась.

… Она уже могла сидеть в постели, опершись на подушки, и теперь иногда разговаривала с Бетти. Г-жа Стонер тщетно старалась вернуть ей память, заговаривая с ней на разные темы. Лолиана оставалась безучастной. Это был упадок сил. Она могла долго не произносить ни слова, и на лице ее был безмятежный покой, словно у сонного младенца. Доктор только качал головой при виде такого ее душевного и физического отдыха.

— Следовало бы чем-то поразить ее воображение. Такое состояние опасно и для нее самой, и для будущего ребенка.

— Но ей нельзя волноваться. Иначе…

— Конечно! — воскликнул доктор. — Ей ни в коем случае нельзя волноваться. Я говорю лишь о том, что необходимо как-то расшевелить ее. Были ли у нее тяжелые воспоминания? Что вам известно о ее прошлом?

Но Бетти ничего не знала о недавнем прошлом Лолианы, и поэтому были все основания предполагать, что обморок и продолжительная болезнь произошли от пережитых треволнений.

— Лучше не напоминать ей о прошлом. Ей необходимо отдохнуть, только тогда возможно скорое выздоровление. Кстати: ведь она узнала вас?

— Да.

— А когда вы виделись с ней последний раз?

— Сегодня утром.

— Нет, я говорю о ее прошлом.

— Года два назад… в общем, я не помню.

— Скажите: какая обстановка была вокруг нее?

Бетти пожала плечами:

— Во всяком случае, ничего трагического в ее судьбе не было. Ведь она жила в хорошей семье.

— Попробуйте вернуть ее к тем дням, когда она чувствовала себя хорошо. Напомните ей самые счастливые дни из ее жизни, поговорите об этом. Но не пытайтесь ничего узнавать с настойчивостью или напоминать о том, что произошло с ней.

— Но разве не лучше попробовать вернуть память скорее, пока она окончательно не позабыла все?

— Мадам, лучше не применять этих хваленых средств. Возможно, они и пригодились бы в любом другом случае. Но тяжелые воспоминания могут сказаться на здоровье будущего ребенка. Это не убьет болезнь, а только губительно скажется на темпераменте.

— Скажите, доктор, как долго она еще будет больна? — озабоченно спросила Бетти.

— Все зависит от ее состояния и от вас. Есть ли у нее родные, которым можно было бы написать о ее местонахождении? Вы еще не сделали этого?

— Нет, у нее никого нет… Об этом я и говорю. Она здесь уже два месяца.

Элизабет взглянула в удивленное лицо доктора и, извинившись, что не может уделить ему более ни единой минуты внимания — все ее внимание принадлежит оставленному гостю, — вышла вон.

Что уж говорить! Известие обеспокоило Бетти. Она была не зла и по старой, как говорится, дружбе охотно приютила Лолиану у себя, но… на лекарства и на советы доктора ушло достаточно много денег. Теперь уйдет еще неизвестно сколько. Бетти знала: никто не вернет их. Ей ничего не известно о муже Лолианы и об отце ее будущего ребенка. Кто он? Что, если какой-нибудь бедняк, настолько обездоленный, что чете Стонеров придется платить даже за его проезд до Дункеля, чтобы он смог добраться к ней? Конечно, платье у Лолианы, пусть грязное и рваное, было не из простых: блестящего черного атласа, с дорогими украшениями и кружевами. Но ведь не только мужья дарят женщинам такие платья!

Ах, что уж говорить: непрошенная гостья ставила супружескую чету в трудное положение. Правда, Бетти ухаживала за нею, помогала поправиться, беспокоясь — кажется, даже более назойливо, чем надо бы, — о ее здоровье и о ее будущем ребенке. Конечно, участие всегда было первым чувством Элизабет, хотя в прошлом у нее приключилась из-за Лолианы ссора с мужем (читатель, наверное, еще помнит одну давнюю сцену в йоркширском саду миссис Стонер-старшей). Конечно, женское чувство участия и понимания всегда были в числе ее первых чувств. Но… но… но… болезнь Лолианы затягивалась, и все отчетливее вставал известный вопрос. Итак, прошло около двух месяцев, а Бетти почти полностью избавилась от своих человеколюбивых побуждений.

Но не подумайте, дорогой читатель, что Элизабет Стонер была по натуре своей человеком жестоким. О, нет; выслушав доктора, она надолго задумалась, задержавшись в коридоре, и решила… конечно же, не выбросить Лолиану на улицу, а оставить ее у себя и продолжить уход за нею. Разве что немного воздержаться при покупке лекарств, умерить консультации врача. Если время может вылечить Лолиану, то пускай она выздоравливает, просто лежа в постели и набираясь физических сил.

Жизнь Бетти в Дункеле становилась скучной и все больше тяготила ее. Поначалу она была рада отдохнуть, успокоиться после душевных мук — ведь в ее жизни тоже были приключения, и об одном из них читателю уже известно, — но вскоре тихая жизнь опротивела ей. Это была по-своему неуемная натура, жаждущая развлечений. Бетти обладала душевной силой и трезвым умом, и в то же время была мягкой, очень чувствительной и любила праздную жизнь. Когда она жила в Лондоне, день ее начинался с четырех часов вечера — раньше вставать таким богатым и прекрасным женщинам не полагалось. Бетти была непостоянна, расточительна и любила всевозможные материальные блага. Когда она приехала в Дункель и решила посвятить свою жизнь этому городу, в ней проснулся дух реформатора. Она строила грандиозные планы о том, насколько великолепен будет ее дом, как роскошно она его обставит, какую дорогую мебель приобретет, какой неподражаемой чистотой и свежестью будет сверкать ее имение. У нее была страсть к роскоши, ко всему праздничному и яркому. Она представляла себя красивой и веселой хозяйкой, которой будут восхищены все мужчины: в доме ее никогда не будут смолкать голоса гостей! Однако, как она уже упоминала, общество этого городка не устраивало ее, слишком скучные и чопорные лица были у гостей. Вскоре она приуныла. По всему дому распространилась эта тоска. Бетти часто бывала неряшлива, и служанки, видя ее безразличие, совершенно запустили работу. Когда приехал “с повинной” ее муж — Томас Стонер, чтобы снова связать с ней свою жизнь, атмосфера уюта и комфорта кое-как наладилась. Бетти устроила небольшую сцену, прежде чем простить своего супруга. Она была капризна и упряма по мелочам, но, если судить в общем, обладала характером податливым, спокойным и терпеливым. Она часто ссорилась с Томасом по мелочам из-за своих капризов, и для того, чтобы жить с ней в ладу, необходимо было либо вовсе не слышать ее жалоб, либо идти на всяческие уступки, чтобы как-то задобрить ее. Очень часто она забывала свои обиды уже через несколько минут, и спокойные отношения снова восстанавливались на определенный срок. Бетти любила завязывать знакомства с людьми высокопоставленными и влиятельными, и ее красота, ее очарование помогали ей в этом. С рождения ей была свойственна любовь к красивым вещам, цветам, платьям, к украшениям, различным безделушкам, к тонкой кухне и винам. Такие женщины разорительны для своих мужей и поклонников. Однако, как говорится, их миловидность и очарование искупают все эти “грешки”. Бетти была в какой-то мере эгоистична, но в то же время ласкова и добра, как ребенок. Все зависело от ее настроения.

Во время ссоры с мужем Бетти, разумеется, не имела недостатка во внимании. Элизабет любила комфорт и роскошь. Когда-то она мечтала о веселой, праздной жизни без забот. Ей нравилась такая жизнь, она успела изведать ее и уже не смогла бы прожить иначе, но все же в душе у нее была единственная мечта — любить и быть любимой. Малейшее противоречие вызывало у нее гнев и слезы. Бетти была очень ревнива, и, хотя сама была довольно легкомысленна и нередко изменяла тому, кого любила по-настоящему, это чувство, которое перечеркивало всю ее жизнь, тоже не давало ей покоя. Однажды, во время своего путешествия, которое она совершала, чтобы развеяться и позабыть о ссоре с мужем, она была гостьей в Замке Любви…

Немудрено, что бред Лолианы, то и дело повторяющей имя Короля, заставил ее опечалиться и испытывать к Лолиане некоторую неприязнь: она напоминала о том, что Элизабет сама тщательно скрывала от себя и других.

Силы возвращались к Лолиане. Никто не упоминал о ее прошлом, никто не приставал к ней с расспросами. Бетти теперь, когда началось выздоровление, редко навещала ее, а часто не бывала дома вообще: уезжала либо кататься, либо с визитами. Мистер Томас иногда сопровождал ее. А иногда либо тоже оставался дома, либо говорил супруге, что ему “необходимо отлучиться на какой-то срок”, и — два экипажа разъезжались в противоположные стороны: миссис Элизабет — отдельно, ее муж отдельно. Днем Лолиана вставала на несколько часов. Сидела у окна и листала журналы.

В тот вечер, когда Лолиана в фиолетовой гостиной читала надписи в альбоме Бетти, дом опять остался без хозяев. Мистер и миссис в очередной раз направились “с визитами”.

День был серый и облачный, но не холодный, — один из первых дней июня. Ли не думала ни о чем определенном — в ее душе царил покой, и мысли ее были бессвязны и пусты.

Вскоре дверь отворилась, и в гостиную вошел в дорожном костюме и перчатках мистер Томас. Лолиана взглянула на него, но не узнала. Он почти не изменился за два года, что она не видела его, но теперь в ее памяти не было такого образа — она его не помнила.

Он направился в комнату, по-видимому, не заметив ее, но когда проходил мимо зеркал, обратил внимание на отражение — и обернулся. Лицо его приняло насмешливое и вместе с тем нежное выражение. Он бросил перчатки на стол и, поклонившись Лолиане, сел напротив нее.

Она ответила на поклон.

— Мне приятно видеть, что вы уже поправляетесь, — сказал он ласково. — Ведь вы уже лучше себя чувствуете?

— Да, сударь, благодарю вас. Благодаря стараниям мадам Элизабет я уже скоро совсем поправлюсь.

— Мадам Элизабет! — торжественно повторил он. — В таком случае позвольте мне назвать вас мадам Лолиана. Да, жаль… Ведь прошло не так уж много времени, а как изменились отношения между нами! — вздохнул он.

Лолиана удивленно посмотрела на него.

— Честно говоря, — продолжал он, — мне немного жаль тех прежних времен. Мне кажется, они прошли бесследно. Ах, если бы их можно было вернуть! Вы помните, Лолиана, когда-то вы называли меня кузеном, а я вас — моей дорогой кузиной.

Лолиана побледнела. Она встала, намереваясь уйти; но он остановил ее.

— Постойте, Лолиана! Куда же вы? Вы не хотите говорить со мной? Впрочем, вы и раньше слишком редко удостаивали меня своего разговора или взгляда. Поверьте, мне так горько сознавать это. В последний раз, когда мы расстались с вами на достаточно долгий срок, вы были слишком суровы… Не правда ли, мы расстались не так, как подобает давно знакомым людям?

Лолиана обернулась к нему:

— Простите, сударь, но я не знаю вас. Мы с вами знакомы совсем недавно.

— Как? — удивился он. — Вы не узнаете меня? Я — Томас Стонер. Вы воспитывались у моей матушки, и все называли вас ее племянницей…

Лолиана непонимающе смотрела на него.

— Этого не может быть! Ведь вы помните мадам Элизабет, — стало быть, должны помнить и меня. В последний раз мы с вами виделись в саду, а потом вы покинули нас и, кажется, вышли замуж.

Лолиана пошатнулась. Он подошел к ней, обнял, чтобы поддержать; но как только он дотронулся до нее, она вырвалась. Он опять ласково взял ее за руку и подвел к креслу, но Лолиана не села.

— Боже мой! Простите; я не знал, что это напоминание так взволнует вас! Я не знаю, что говорит доктор, но отложим этот разговор, если вам угодно. Давайте поговорим о чем-нибудь другом. Как вы бледны! Скажите, вы не хотели бы прогуляться? Вам будет полезен свежий воздух, я уверен. Врач говорит то же самое. Я бы мог сопровождать вас.

— Мистер Томас, — внезапно обернулась она к нему. — Давно ли я больна?

— Да, Лолиана, ваше состояние было настолько тяжелым, что мы опасались за вашу жизнь.

— Неужели все было настолько серьезно? — спросила она, разговаривая скорее сама с собой.

— Да. Поэтому я искренне говорю вам, что вам необходимо бывать на свежем воздухе. Вы быстрей поправитесь.

— Благодарю вас, сударь. Я думаю, я учту ваш совет и, если мадам Элизабет позволит, буду гулять…

Предложение было на время отклонено, но врач, действительно, советовал совершать прогулки, и Бетти разрешила сиделке гулять с Лолианой в небольшом садике вокруг дома.

Дорожки в садике были посыпаны песком и аккуратно очерчены красным кирпичом. Лолиана шла медленно — теперь она не могла ходить быстрее. В саду было несколько клумб с различными цветами — начиная от капризниц-роз и кончая обыкновенными крокусами. Лолиана села на скамейку у одной из клумб. Ее сиделка уселась рядом.

— Посмотрите, мадам, какие чудесные цветы! — сказала она. — Наша барыня любит цветы, поэтому заставляет садовника каждое утро ставить в вазоны по букету. Вон в той небольшой оранжерее — ее любимцы, самые великолепные цветы. Их обычно ставят в вазы или корзины, — когда хозяйка принимает гостей. Садик этот красивый, да только работы много. Красиво, когда цветы стоят в вазах, в пышных букетах, а вот эти, маленькие, — мне кажется, незачем особенно украшать ими сад. За ними ведь тоже ухаживать надо, а пользы от них никакой — отцвели и скрылись под снегом. Никакого толку от этих ромашек и фиалок.

Она наклонилась и сорвала одну сиреневую фиалку. Несколько секунд разглядывала ее, затем оборвала лепестки и пустила их по ветру. В руках у нее остался только стебелек.

Лолиана побелела как полотно, но сиделка не смотрела на нее. Ли не отрывала взгляда от изуродованного цветка. В голове у нее пронеслись обрывки мыслей, каких-то страшных картин; но не более. Она ничего не могла вспомнить.

— Мадам, — снова заговорила сиделка. — Могу ли я вас попросить кое о чем? Вы такая хорошая, такая добрая…

Лолиана ждала окончания фразы.

— Мадам Стонер мне велела сегодня весь вечер быть с вами — ее ведь не будет дома… Но вы, я вижу, себя совсем хорошо чувствуете. Могу ли я вас попросить? Сегодня вечером… На этот день у нас с Льюисом назначена помолвка. Год назад мы познакомились с Льюисом и назначили даже свадьбу на это число… А мадам Стонер неволит меня ухаживать за вами. Я рассчитывала, что к этому дню вы поправитесь, но мадам говорит, что вам нужен еще уход. Мадам, отпустите меня на несколько часов… Я быстро вернусь! Я прошу вас!

Лолиана улыбнулась и, конечно же, отпустила сиделку, сказав, что вечером сможет обойтись и без нее. Девушка горячо благодарила ее.

— Мадам, а вы не скажете хозяйке? — спросила она с беспокойством.

— Нет, Мэгги, не скажу. Конечно, ты можешь идти. Когда ты собираешься уходить?

— Сразу после прогулки. Льюис обещал зайти за мной… О, мадам, вот он! — радостно воскликнула девушка, указывая рукой на отворяющуюся маленькую калитку в дальнем конце сада.

Лолиана обернулась и вздрогнула. Мужчина, взглянув на нее, остановился. Ли вскочила и закрыла лицо руками, словно ее хотели ударить.

— Нет, нет! Не хочу! Нет! — дрожа всем телом, закричала она. — За что? Джоуд! Джоуд!

Мужчина тоже узнал ее и теперь рад был бы скрыться — в гостиничном номере она, отбиваясь, укусила его за руку, он это еще помнил.

Лолиана зашаталась. У нее закружилась голова… А вечером Лолиана снова слегла в постель. Но теперь ее болезнь усугубилась — она была почти на краю гибели. Доктор сказал, что вновь вылечить такое воспаление почти невозможно.

ГЛАВА XXXI

НАДЕЖДЫ РУШАТСЯ

— Он — государственный преступник, и его следует судить, и судить по закону, а не прибегать к тайным быстрым… непосредственным мерам.

Этот разговор начался в кабинете полицейского капитана. Речь шла о пойманном некоторое время назад преступнике. Вина его была огромна, а охота за ним была давно прекращена только потому, что слишком велика была слава этого человека и слишком могуществен был он. Его судьба решалась в этой комнате, и вокруг этого вопроса возникли споры.

— Держать его дальше бесполезно и опасно. Я не могу быть уверенным, что сегодня ночью он не сбежит. Не отрицайте, капитан, он может испариться, и никто не узнает, куда он делся. Он запугал всех караульных, и теперь они все наотрез отказываются нести пост по ночам. Если бы вы знали, сколько пришлось нам намучиться с ним!

— Юридический устав требует, чтобы над ним был учинен суд. Его вина велика, и вы сами сознаете это, поэтому следует это дело передать в Высший суд. Его имя известно многим, поэтому министры не преминут разобраться во всем этом и учинить расправу, как того требует закон. Нам причитается многое, — это, действительно, невероятный подвиг. Однако есть еще одно возражение — мы поймали атамана, но его многочисленная армия осталась, и необходимо взять наиболее отъявленных из них, застать их врасплох. К замку приблизиться трудно, и в этом нам может помочь только он сам. Я слышал, они его боготворят.

— Но, капитан, это будет тянуться мучительно долго — весь этот юридический процесс… и за это время, я опасаюсь, мы можем его упустить.

— Это — лишнее! Он довольно крепко прикован. К тому же, у нас есть чем усмирить его. Кстати, почему вы жалуетесь мне на его непокорность, когда есть такой легкий способ успокоить его на достаточно долгий срок?

— Но, капитан, у нас нечем доказать свою правоту. Ведь нанятые болваны упустили женщину, и теперь у нас нет вещественного доказательства. Кроме того, мои помощники боятся его не потому, что он может убить их, — он действительно достаточно крепко прикован, — а потому, что этот уже укоренившийся страх перед ним и его могуществом не дает им понять сущность его теперешнего положения.

— Ничего-ничего, их можно успокоить. Ты видел, какое действие произвела эта сцена на него? Он успокоится — я уверен. Согласен, это в какой-то степени жестоко, но иного пути поймать такого человека нет. Нам не нужны вещественные доказательства. Он видел ее в наших руках, он поверит в то, что все зависит только от него, — поэтому ему нужно изредка напоминать об этом. Он успокоится. Когда ты сменил караульного в последний раз?

— Нынче утром, капитан.

— Ну, что ж. Идем туда. — Капитан поднялся.

— Куда? К нему?

— Чему же ты так удивлен? Сегодня я кое-что выпытаю у него, а завтра утром мы отправим его в Лондон. Наше дело сделано, теперь пускай за него принимается Высший суд.

С этими словами капитан отворил дверь и вышел из своего кабинета. Второй — его собеседник и, видимо, подчиненный — следовал за ним.

Ужасная картина ждала их. Дверь в “обитель” Джоуда была настежь распахнута, на пороге лежали успевшие закоченеть трупы караульных, а на песке во дворе были видны следы лошадиных копыт. Наручники, прикованные к большому стальному кольцу в стене, были сорваны и лежали на холодном каменном полу.

— Я говорил вам, — прошептал один из вошедших, глядя на все эти следы.

Пускаться в погоню было бесполезно — разбойник, должно быть, умчался далеко; к тому же следы на песке говорили о том, что освободителей было много.

Планы тщеславного капитана, мечтавшего о славе и почете после совершенного им подвига, разрушились. Но все же ему было чем утешиться — ему сохранили жизнь.

Однако… Мы предоставим читателю самому решить, была ли это удивительная случайность или преднамеренные действия, — но в ту же ночь дом капитана полицейских сгорел, причем произошло это так быстро, что никто даже не успел выбежать из дома. Остальных помощников капитана постигла не менее печальная участь. Наутро их нашли связанными и уложенными в ряд, причем все они были обезглавлены.

Джоуда беспокоила мысль о потере Лолианы. С тех пор как ее вырвали из его объятий, он не мог найти ее. Тщетно ждал он очередного гонца, который отправлялся в то или иное место, чтобы узнать что-либо о местонахождении Лолианы. Ему приносили только печальные вести о неведении.

Король потерял всякую надежду отыскать ее. Несколько месяцев он тщетно старался найти ее, и в конце концов ему пришлось снова смириться с мыслью, что она умерла. Смириться — пожалуй, неподходящее слово. От этой мысли ему становилось тяжелей, но никаких доводов против не было. О Лолиане действительно ничего не было известно.

Он совершенно изменился; лицо его посерело, он похудел. Совсем недавно он оплакивал ее, — но ему вернули надежду. Он убедился в том, что она жива, — но в последний момент он снова потерял ее.

Да, он преступник, он грешник — разбойник, убивший на своем веку немало людей и завоевавший себе тем славу. Он знал, что его боятся и осуждают, но эта казнь превышала его вину. Жизнь потеряла для него всякий смысл.

Кино, однако, решил разыскать хотя бы тело Лолианы или узнать, где она похоронена. Он, втайне от Короля, отослал еще несколько человек в Дункель и за его пределы. Многого он не добился; и тогда, даже не спросив разрешения Короля, он сам отправился в этот городок, чтобы вернуться с каким-либо известием или не вернуться совсем.

Первым делом он отправился в гостиницу “Дункель” и, хорошо заплатив хозяину, узнал имена тех двоих, что держали Лолиану у окна в памятный злосчастный день. Хозяин не мог отказать “такому богатому джентльмену” и приложил все усилия, чтобы его любопытство не осталось без удовлетворения. Вскоре к Кино явился один из негодяев. Бедняга! Он сразу понял, с кем имеет дело, и откровенность его не знала границ. Правда, не знала границ и его болтливость: “Я грузчик, всего только грузчик, а деньги, сэр, нужны всем, и я согласился за определенную сумму побыть караульным при женщине, которая находилась в этом номере…”, — но тем не менее в скором времени перед Кино стоял второй негодяй, с которым его свел первый. Тут старания Кино увенчались успехом. Льюис — так звали второго — был менее разговорчивым, зато указал дом, а главное — назвал имена хозяев дома, в котором нашла приют Лолиана. Кино нахмурился, когда узнал, что она больна. (К тому времени, когда он разыскивал ее, ей стало значительно лучше, но Льюис говорил о событиях, которые имели место при нем: он видел, как Лолиана упала в обморок, заметив его, и оттого тяжко заболела.) Однако Короля должна была обрадовать и такая весть. Правда, возникло еще одно затруднение. Кино понял, какое именно, когда Льюис назвал имя хозяйки, которая приютила Лолиану у себя. Странное, непредвиденное стечение обстоятельств! Но тем не менее радостная весть у него теперь была, и он направился в замок, чтобы рассказать об всем Джоуду.

Король был разгневан самовольной отлучкой помощника. Кино с большим трудом мог заставить его успокоиться. Но он знал, какое действие окажет на Короля его новость! И был неправ только в одном: Король, не слушая его предостережений, немедленно отправился назад в Дункель сам. Верный помощник поспешил следом.

Они сняли в гостинице номер. В тот же день Король отправил Кино к Лолиане.

Слуги встретили его с холодной непреклонностью и вежливо поставили его в известность: “Эта женщина не имеет в доме никаких прав, а значит, надо обращаться прямо к хозяйке”.

Отчего-то Кино не проявил особой настойчивости:

— В таком случае, дома ли миссис Элизабет?

— Нету. Не раньше двенадцати.

— Хорошо.

Джоуд, узнав от Кино обо всем, решил написать письмо Лолиане. Так он и сделал.

ГЛАВА XXXII

СЫН КОРОЛЯ. ПРОЗРЕНИЕ

Лолиана не поправлялась. В ясные дни она сидела у окна в кресле и туманным взором смотрела на площадь. Начались августовские затяжные дожди. В такие часы Лолиана, оставаясь в одиночестве, плакала. Все ее прежние волнения, горести, страдания выливались в этих слезах. Бетти не любила, когда она плачет. Хотя она не особенно часто видела, как она плачет, потому что не особенно часто бывала в комнате у Лолианы, эти слезы раздражали ее. Лолиана повторяла сквозь рыдания, прислонившись к оконному стеклу или откинувшись на спинку кресла, одно-единственное имя. Теперь Бетти не допытывалась, кого именно она зовет: Лолиана никогда не отвечала на подобные вопросы — только умолкала в испуге.

Обычно каждый вечер, часов около пяти, Лолиану навещал Томас (если, конечно, жены не было дома). Он справлялся о здоровье, сообщал новости и вообще разговаривал с нею как-то уж слишком задушевно. Но Лолиана отвечала ему неохотно, и зачастую разговор прерывался из-за ее упорного молчания. Присутствие больной начинало не на шутку тяготить Бетти. Томас не раз слышал, как та высказывала предположения о том, что Лолиана совершенно здорова и "жалуется на боли в затылке только потому, что ей некуда пойти". Однако согласилась оставить ее у себя: у Лолианы вот-вот должен был родиться малыш.

Лолиана думала о своем будущем ребенке с каким-то отчаянием, а подчас и болью. Она хотела бы умереть — после смерти Короля жизнь ей была не нужна, — и только это удерживало ее. Это был его ребенок, ее первенец, и она должна сохранить его жизнь. И часто она ужасно беспокоилась, что ее изнурительная, опасная болезнь могла повлиять на его здоровье.

Лолиана родила в субботу, в шесть часов вечера. Она опасалась, что ребенок может родиться мертвым, — слишком много ей пришлось пережить и слишком тяжелой была ее болезнь, — и, как ласковые успокаивающие слова, на нее подействовал возглас сиделки:

— Мальчик!

Лолиана потеряла сознание.

Бетти, несмотря на свое прежнее недовольство, улыбалась, когда Лолиана открыла глаза.

Малыш был смуглый, с темными, почти черными волосами. Мистер Томас, когда увидел ребенка, сказал, что он хорошо сложен.

Бетти находилась в комнате Лолианы, когда в дверь робко постучалась служанка. Элизабет гневно взглянула на нее.

— Что тебе нужно?

— Мадам, письмо вашей гостье.

— Лолиане? — удивилась Бетти, выходя в гостиную, чтобы не нарушить сон Лолианы, и затворяя дверь. — Этого не может быть! От кого же?

Она взглянула на конверт и вздрогнула, узнав почерк.

— Это немыслимо! — прошептала она и направилась в свою комнату, вскрывая письмо.

“Милая моя, дорогая моя Лолиана!

Ты не можешь себе представить, насколько тяжела была для меня разлука с тобой. Прости меня, моя королева, за то, что я не смог уберечь тебя, — сам я себе этого никогда не прощу. Ты видела, как меня схватили на площади, заставив меня сдаться, сказав, что ты в плену. Прости, я потерял надежду найти тебя еще тогда, когда собственноручно поджег замок Брума. Это было мучительное состояние — сознавать, что своей рукой я погубил тебя.

Уже несколько месяцев я тщетно разыскивал тебя и почти потерял надежду. Напрасно я молил творца вернуть мне тебя — твою улыбку, твой сладкий голос, твой нежный взгляд. Лишь благодаря стараниям Кино я смог узнать, где ты находишься, и вот теперь…”

Бетти не смогла читать дальше — в ее глазах стояли слезы. Она мгновенно поняла, что означали слова Лолианы, ее бред и переживания о прошлом. Она и не подозревала, что, ухаживая за ней, спасая ей жизнь, она тем самым растравляет душу, обнажает раны, которые она надеялась залечить единственным целительным бальзамом — временем. Это письмо, случайно попавшее к ней, было словно нож в сердце.

Бетти не выдержала и, закрыв лицо руками, разрыдалась. Когда первая минута отчаяния прошла, она дочитала письмо.

“Дорогая моя, напиши мне только одно слово, и я приду за тобой. Ты больна, я знаю, — любое твое страдание передается мне, но в тысячу раз острее. Сможет ли моя любовь и забота о тебе исцелить тебя?

Лолиана, ответь мне, и в ту же минуту я буду у твоих ног. Прости, прости меня, моя бесценная! Бог слишком жестоко наказал меня и послал мне суровое испытание. Прости меня, моя Лолиана!

Я люблю тебя…

Твой Король…”

Бетти сидела задумавшись. Теперь она не рыдала, теперь на смену отчаянию пришли горькие размышления о несправедливости господа к людям и о его жестокости. Она сидела так около получаса, затем встала и решительно направилась в комнату Лолианы.

Там никого не было, кроме роженицы и уснувшего малыша. Бетти подошла к нему и только сейчас заметила, что мальчик очень похож на Джоуда. Теперь она не сомневалась: Король был его отцом.

Бетти села напротив Лолианы и посмотрела ей в лицо. Ли спала, на лице ее все еще оставался отпечаток боли и страдания. Но ее страдания, ее муки теперь не находили сочувствия в душе Элизабет — она тоже страдала, и еще как! Эта женщина, которой она спасла жизнь, дважды была ее соперницей — в замужестве и в любви.

Как странно! Ведь она, Бетти, могла равнодушно проехать мимо этой бесчувственной женщины, бросить ее на произвол судьбы, и тогда она наверняка погибла бы, а с ней и ее сын. Почему она не сделала этого? Почему?

Бетти кусала губы от ярости и отчаяния. Она знала, что не сможет завоевать любовь Короля, она уже смирилась было со своей участью, и вот теперь в ее руках была жизнь Лолианы и малыша.

Как могла Бетти (она, с ее умом и красотой) так глубоко ошибиться в жизни?! Она подумала о своей любви к роскоши и решила, что, пошли ей бог счастья в душевной привязанности, она бросила бы ради этой страсти все свои увлечения. Она вспоминала о своем неудачном замужестве, о неприглядной своей семейной жизни, о своих мечтах, которым не суждено было осуществиться, обо всем, к чему она стремилась, чем могла бы обладать и в чем себе отказала. И все из-за нее! Из-за нее!

Ребенок шевельнулся и захныкал. Бетти, чтобы никто не мог видеть ее слез и ее отчаяние, поспешно вышла из комнаты, не потревожив мать. Она вернулась в свою комнату, перечла письмо — теперь уже совершенно спокойно, взяла бумагу и принялась писать ответ. Ер письмо было сдержанным, вежливым, словно она совершенно не была знакома с Королем, а лишь принимала во всей его трагической судьбе и судьбе Лолианы живейшее участие. Она писала о том, как она нашла Лолиану, как привезла ее к себе и как ухаживала за ней. Она сообщала, что Лолиана едва не лишилась памяти, и что она только благодаря стараниям ее доктора и ее самой начала поправляться, но тяжелые воспоминания снова уложили ее в постель. Она писала, как выхаживала Лолиану, как тщетно старалась разузнать что-либо о ее родных. И вот теперь, когда Лолиана получила это письмо от своего возлюбленного, она, Бетти, пишет под ее диктовку письмо, потому что сама она еще не в состоянии писать. Наконец, Бетти сообщила о рождении сына, о том, что мальчик, несмотря на тяжелую болезнь матери, родился здоровым и крепким. И лишь в конце, словно завершая свое послание, она писала, что Лолиане сейчас необходим покой в течение недели — не меньше: она еще слишком слаба и вынуждена лежать в постели. Намекала о том, что их дом был всегда гостеприимным, и что если она, Бетти, однажды помогла Лолиане выжить, то и в дальнейшем будет принимать в ее судьбе живейшее участие и поможет им встретиться. Словом, это было своего рода приглашение, и Бетти писала только о Лолиане. Она знала, как заставить Короля приехать.

Вскоре Джоуд действительно вступил в дом Элизабет. Она не встречала его, а как добрая сиделка находилась у постели Лолианы. Когда Короля проводили до гостиной и он вошел в комнату, она поклонилась ему и вышла, затворив дверь. Но за дверью она едва сдерживала слезы, слыша их приветствия и предчувствуя их Горячую встречу… Хотя… не стоит забегать вперед.

…С сильно бьющимся сердцем Король спешил в комнату Лолианы.

Она сидела на кровати, прижимая к себе малыша и ласково разговаривая то с ним, то с Бетти. Элизабет сообщила ей, что у нее есть “небольшой сюрприз”, и, едва заслышав приближающиеся шаги, встала и направилась ко второй двери.

Лолиана подняла глаза. Вскрикнула. Виною была не Бетти (она не заметила, как Элизабет исчезла).

— Это призрак… — прошептала она.

Король уже был у ног Лолианы.

Она все еще не могла поверить в действительность всего происходящего. Протянула руку и коснулась его лица:

— Джоуд!

Не проронив ни звука, он прижал ее вместе с ребенком к себе и коснулся горячими губами ее губ.

— Ты жив! Жив! — тихо произнесла она, первой прервав молчание. — Джоуд! Мой Король!.. Как я счастлива, как счастлива, что снова вижу тебя… Это правда? Это не сон? Тебя не убили?.. Как я боялась за тебя! Как я страдала! Сколько слез пролила!.. Джоуд! Джоуд, я не верю, что это не сон…

Джоуд успокаивал Лолиану, — она разрыдалась от пережитых волнений, — шептал ей нежнейшие слова и утешал, говоря, что теперь они снова вместе и теперь уже никто не разлучит их.

Джоуд положил руку на головку спящего малыша.

— Это твой сын, — прошептала Лолиана едва слышно и попробовала улыбнуться, но не смогла.

Джоуд прижал Лолиану к себе и поцеловал мальчика. Несколько минут Лолиана молча смотрела на Короля, обвив его шею руками, затем вдруг снова залилась слезами и прошептала, прильнув к нему:

— Джоуд, милый Джоуд… ведь мы больше не расстанемся?! Если нас снова разлучат, я не выдержу, я это чувствую… Ты ведь не оставишь меня?.. Ведь нет?..

— Ли, дорогая, успокойся!.. Больше никто не сможет вырвать тебя из моих объятий… Как только тебе станет лучше, мы уедем в замок, и там ты будешь жить спокойно, оберегаемая моей рукой и именем… Успокойся. Кто теперь сможет помешать мне увезти тебя?.. Успокойся, успокойся, любимая моя Лолиана!

ГЛАВА XXXIII

РОКОВАЯ НОЧЬ В ДУНКЕЛЕ

Бетти больше ничего не слышала, она бросилась в свою комнату, упала на кровать и зарыдала. Затем, немного успокоившись, Элизабет поднялась. Глаза ее горели гневом, лицо было залито слезами. В душе ее кипела ненависть. Она воздела руки к небу и крикнула с угрозой:

— За что, господь, ты наказал меня?! Я не желаю унижаться, я отомщу за себя! Слышишь ты? Я отомщу! Твоя воля и твой суд мне не страшны! Я люблю его, и я заставлю его пожалеть о том, что он отверг меня!

Она явилась в кабинет супруга. Томас сидел на диване и читал какой-то роман.

Элизабет вошла к нему, держась рукой за стену, измученная, но полная гордости.

— Что с тобой, Бетти? — Он поднял на нее удивленные глаза. — Как ты выглядишь!

— Ключ! От матушкиной аптеки…

Он был поражен бледностью ее лица.

— Зачем тебе?

— Мне нужно! Дай ключ! Я плохо чувствую…

— Быть может, позвать доктора? — спросил он.

— Нет-нет! — воскликнула она, выхватывая из его рук ключ. — Я сама…

Бетти открыла небольшой шкаф, что находился в старой, никем не занимаемой комнате, и протянула руку ко второй полке. Там стояла зеленая банка с широкой пробкой. Когда она обернулась, перед ней стоял перепуганный слуга. Бетти почувствовала, что в душе ее поднимается ярость. Она кинулась к слуге:

— Если ты кому-нибудь расскажешь об этом, я… сживу тебя со света!

Слуга поклялся молчать, видя ее гневный взгляд.

Бетти вернулась в свою комнату и позвонила в колокольчик. Вскоре явилась служанка.

— Жаннета, приготовь чашку шоколаду!

Служанка вышла из комнаты исполнять приказание. Вскоре чашка с душистым горячим шоколадом стояла на столе, а Бетти держала в руках банку. Вытащив пробку, она засунула туда руку и вынула горсть белого порошка. Она несколько секунд держала его на ладони, словно размышляя, затем перевернула руку и высылала содержимое в чашку. В ее глазах не было ни слезинки. Она действовала расчетливо и уверенно. Когда порошок полностью растворился в жидкости, она взяла чашку и вышла из комнаты. Она направилась в комнату Лолианы, но в гостиной столкнулась с Королем:

— Простите, миссис, я хотел попросить вашу служанку принести немного льда.

Она, не отрываясь, смотрела на него, но не могла удержаться — слезы потекли по ее щекам.

— Что с вами? — спросил Король. — Вы плачете?

— Эти слезы… — пробормотала она. — Вы не обращайте на них внимания. Это слезы счастья. И больно, и приятно…

Как будто… Не обращайте внимания, мистер Джоуд… — Она замолчала. — Я столько слез пролила из-за вас! — прошептала она. — А вы абсолютно равнодушны к ним. Это жестоко… Я еще надеялась… Но теперь… Теперь она все отняла у меня, она, эта Лолиана!

— Простите! — Джоуд повернулся, чтобы уйти.

— Мистер Джоуд… — Она потянула его за рукав. — Подождите! Ведь я говорила вам, чтоб вы не обращали внимания на эти слезы. Это — прощальные слезы, ведь скоро вы уедете, и я больше не увижу вас. Простите меня и… и примите это от меня… Я приготовила для вас этот шоколад.

— Я не люблю шоколад, — спокойно ответил Джоуд. — Он очень горький.

— Да, именно поэтому я приготовила его. Я прошу вас — хотя бы за то, что я помогла Лолиане, выполните мою просьбу. В этой чашке — вся горечь моих слез, моих страданий и мук. Я прошу вас, Король. Это моя последняя просьба.

Джоуд взял из ее дрожащих рук чашку, поблагодарил. Губы ее дрожали: она бессмысленным, потухшим взглядом смотрела на него.

— Значит, я смогу взять лед? — спросил Король.

— Да, конечно, — горько, упавшим голосом сказала она. — Я сейчас распоряжусь.

Она повернулась, сделала несколько медленных шагов, затем бросилась вон из зала. Джоуд вернулся к Лолиане.

— Что это? — спросила она, указывая взглядом на чашку.

— Шоколад. Добрая хозяйка приготовила его для подкрепления сил.

— Шоколад? — переспросила Лолиана. — А я никогда не пила шоколад. Это вкусный напиток?

Джоуд пожал плечами.

— Попробуй, Ли. — Он протянул ей чашку. Лолиана хотела взять ее, но в эту минуту раздался детский плач. Лолиана обернулась к ребенку и взяла его на руки.

— Ничего, Джоуд. Я потом попрошу Бетти приготовить мне такой же напиток, она сделает.

Джоуд медленно пил шоколад и счастливыми безмятежными глазами смотрел на Лолиану и маленького Александра — так они назвали своего сына.

— Джоуд. — Лолиана подняла голову. — Я думаю, завтра нам можно отправляться в дорогу.

— Ты еще слишком слаба, Ли, я боюсь за тебя.

— Если ты будешь рядом со мной, мы спокойно доберемся до замка. Я чувствую себя сильной. Я доеду.

— Нет, моя девочка, ты должна набраться сил.

— Джоуд, но я не хочу больше оставаться здесь. Бетти очень добра, она когда-то была моей подругой, но ей пришлось слишком много помучиться из-за меня. К тому же я хочу домой.

Король улыбнулся:

— Вчера я написал твоему отцу о том, что у нас родился сын. Думаю, теперь он приедет к нам в замок и поселится у нас. А если нет, то как только ты поправишься, мы отправимся к нему. Вместе с Александром.

Лолиана слабо улыбнулась. Теперь у нее не было той восторженности, с которой она раньше строила планы, с которой возносила вверх свои мечты. Она радовалась, что снова рядом с Королем, но теперь на ее лице не светилась эта радость, и счастливая улыбка редко озаряла ее лицо. Джоуд понимал, что она перенесла тяжелую болезнь, и знал — потребуется немало усилий, чтобы вернуть Лолиане ее прежнюю веселость и свежесть. Но он верил, что ему удастся через некоторое время из этой подавленной, опечаленной женщины воскресить прежнюю прекрасную Лолиану. Она не выражала своей радости, хотя он снова был рядом с ней: но, быть может, благодаря его любви и его заботам она совершенно оправится и навсегда позабудет пережитую болезнь?

К следующему утру у Лолианы появились новое красивое дорожное платье, необходимое белье, полный гардероб для Александра и, вдобавок ко всему, отличный экипаж. Лолиана желала, чтобы поскорей настал завтрашний день, когда она сможет уехать домой и отдохнуть. Вечером Лолиана запечатала в конверт приличную сумму денег — плата за ее долгое проживание в доме Бетти. Она решила оставить конверт в своей комнате, чтобы не пришлось уговаривать Бетти взять эти деньги. Лолиана знала, что доставила Элизабет немало хлопот.

Король отказался от предложенной ему комнаты и остался в комнате Лолианы, сидя перед ее кроватью в кресле. Ли очень скоро уснула, прижав к себе малыша, — ей требовался отдых, чтобы не особенно уставать в путешествии.

Король закрыл глаза. Его разбудил терпкий привкус во рту. Он решил, что это от шоколада, и выпил воды. Отвратительный привкус все не проходил.

Он почувствовал тошноту и вынужден был ненадолго выйти в ванную; он почувствовал, как от сердца его в груди расходится пронизывающий холод. Ему казалось, что на языке у него лежит какая-то тяжесть.

Когда Лолиана открыла глаза, то первым, что она увидела, было кресло Короля. Он, бледный, почти лежал в кресле, его пальцы судорожно сжимали мягкие подлокотники.

— Джоуд! — воскликнула она, обеспокоенная его видом. — Что с тобой?

Он повернул голову и улыбнулся, но в этой улыбке было столько боли, что Лолиана похолодела от ужаса. Она бросилась к нему. Ребенок проснулся и заплакал.

— Джоуд! Ты слышишь меня? — спросила она.

— Лили, — прошептал он и потянулся к ней губами. Лолиана откинула волосы с его лба и прикоснулась губами к нему.

— Лолиана… моя королева!.. — простонал он.

Его пульс был еле уловим. Ли не на шутку испугалась, глядя на его лицо, белое как полотно, все в капельках пота, оно было безжизненным, словно маска.

— Джоуд! Джоуд! Подожди, я сейчас позову доктора! — Она кинулась было к двери, но он крепко схватил ее за руку и потянул к себе. Ее глаза были с беспокойством устремлены на него. Его расширенные зрачки слабо различали предметы, но он улыбался — улыбался!

— Ли… — прошептал он, сжимая ее руку. — Ли… поцелуй меня… наклонись…

— Джоуд, что с тобой? — воскликнула она в отчаянье, наклоняясь над ним. Он холодными губами касался ее лица. Внезапно из его груди вырвался глухой стон.

— Джоуд, пусти меня, я позову доктора! Джоуд!

Лолиана ломала руки. Но внезапно он объявил ей, что ему хорошо, что он сейчас встанет.

Он обнял ее и, опираясь рукой на ручку кресла, попробовал встать. Но тут его охватила судорога.

Лолиана упала перед ним на колени.

— Скажи мне: что с тобой? — закричала она. В ее глазах была мольба.

Он улыбнулся.

— Ли, я люблю тебя… ты — моя единственная…

Дыхание ее прерывалось рыданием. Она стиснула обеими руками его холодную руку, пытавшуюся еще удержать ее.

— Джоуд, молю тебя… Нет! Нет! Пусти меня! На помощь! Сюда! Сюда!

Она бросилась к двери, схватив плачущего ребенка.

Вскоре вбежали слуга и хозяева.

— Позовите доктора! Доктора! — раздавалось, как эхо, в толпе, наполнившей комнату.

Лолиана стояла на коленях перед Королем и рыдала, сжимая его руку. Рука Джоуда была мокра от ее слез; он, не отрываясь, смотрел на Лили.

— Не волнуйтесь, — сказал Томас, — нужно только переложить его на кровать — ему будет легче.

Он подошел, чтобы помочь Королю подняться. Джоуд отказался от помощи и, держа за руку Лолиану, привстал. Кровать была недалеко, но Джоуд не мог самостоятельно двигаться и упал на постель как неживой.

Вскоре пришел доктор. Еще у дверей, обратив внимание на мертвенный цвет лица Короля, он нахмурил брови.

— Сделайте, сделайте что-нибудь! — рыдая, говорила Лолиана. — Спасите его…

— Не плачь, — сказал Джоуд, освобождая свою руку и проводя ею по щеке Лолианы, словно желая вытереть ее слезы. — Скоро все пройдет.

— Джоуд, мой Джоуд, пожалей своего сына, пожалей меня! Я не вынесу этого! Я умру от отчаяния и горя, если ты…

— Успокойся, друг мой! — спокойно возразил он.

— Господи, чем я виновата?! Что я сделала? Смилуйся, смилуйся над нами!

Он прижал ее руку к своим холодным губам.

Александр плакал, выбиваясь из пеленок, но Лолиана не слышала его плача.

Король повернул голову.

— Дайте мне сына, — поднявшись на локте, сказал он. — Ли, принеси его.

Лолиана, обливаясь слезами, взяла на руки плачущего мальчика и склонилась над Джоудом, держа малыша перед ним.

Король улыбнулся и приподнялся, чтобы поцеловать сына.

— Он похож на меня, — тихо сказал он. — Он вырастет мужчиной и будет жить в моем замке. Ли, ты обещаешь мне, что он будет воспитан по законам Союза?

— Джоуд, не говори так! Не говори! Я не хочу тебя слушать! Это неправда, ты поправишься… Джоуд! Джоуд!

Она упала ему на грудь и зарыдала, сотрясаясь от беззвучных рыданий.

— Джоуд, Джоуд, пожалей меня! Ведь я всего лишь слабая, несчастная женщина…

— Успокойся, Ли, ты же видишь, ничего страшного нет. Ты же видишь, я сейчас встану… Это ненадолго. Я хочу попросить тебя, Лолиана… Пускай сюда придет Кино. Я должен сказать ему…

Все вышли из комнаты. Вскоре вошел бледный помощник и приблизился к Королю.

— Господин, это невозможно… Что произошло? Как все это случилось? — Он опустился на колени перед постелью Джоуда.

— Кино, ты всегда был мне верным другом и верным помощником… Тебе… Замок… Ты же видишь, у меня есть сын! Ты видишь, Кино? Мой род не оборвался… Он еще совсем малыш, но ты должен воспитать его по законам Союза. Ты слышишь? Быть может, когда он вырастет, он займет мое место, но в любом случае он должен вырасти мужчиной. А пока… ты будешь честно править Союзом, понимаешь?

Кино покачал головой. В его глазах стояли слезы.

— Нет, господин, нет! Вы должны жить, вы будете жить! Кто? Кто сделал это? Скажите: кто посмел поднять руку на Короля? Это невозможно! Господин!

— Кино, не называй меня господином. Ведь ты… ты клялся мне, что ты мой друг, мой брат. Не смей называть меня господином. — Он помолчал. — Это яд, — затем продолжал он. — Я не знаю, кто сделал это, но я чувствую яд… Это позорная смерть, Кино, я хотел бы погибнуть в честном бою, но умираю… как бессильный простой смертный. Я надеюсь, Кино, что после моей смерти Союз не распадется, и вы приобретете всемирную славу. Я верю, Кино!..

— Да спасите же его! — крикнула Лолиана, поворачивая к себе откинувшуюся голову Джоуда. — Позовите… Позовите доктора! Он не умрет! Спасите его!

Кино подошел к врачу:

— Что с ним? Придумайте что-нибудь! Этот человек не должен умереть! Он должен жить, его смерть невозможна. Тот, кто спасет его, будет счастливейшим человеком на земле.

Доктор заложил руки за спину и с суровым видом сказал:

— Мужайтесь, мой друг. Тут ничего поделать нельзя.

С этими словами он отвернулся. Кино испугался, как бы Лолиана не услышала этих ужасных слов, но вопль ужаса сказал ему: она услышала.

Пришел священник. Кино с мрачным видом заявил, что исповеди не будет, но Король, ошеломив своими словами сурового разбойника, сказал, чтобы священник подошел.

Лолиана, уронив голову на грудь, обессиленная, почти не способная ничего соображать, сидела на полу, обхватив руками руку Короля, свесившуюся вниз.

Священник был ошеломлен, когда узнал имя умирающего.

— Великий грешник! Этот отступник?!

Но Кино сурово взглянул на него и сухо произнес:

— Отец, молитесь о его душе! Он сам позвал вас!

Священник, опустившись на одно колено, принялся читать молитвы. Затем он встал и взял распятие.

— Покайся! — прошептал он, протягивая ему крест.

Король широко раскрытыми глазами смотрел на него.

— Я каюсь… только… в том… что… мне пришлось убить… вместе с виновными невинных…

Священник приступил к помазанию и, кончив напутствие, вложил в его руки свечу.

Лолиана подняла голову и застонала, увидев этот огонь. Король разжал руки и повернулся к ней. Свеча упала на пол.

Потом Джоуд снова попросил принести ему Александра, но у Лолианы не было сил держать его, и малыша положили рядом с Королем на кровать. Король провел рукой по головке мальчика, поцеловал его ручонки, и глаза Джоуда закрылись.

Лолиана вскрикнула и бросилась к нему.

Он слабо прижал ее к себе и приблизил свои губы к ее устам.

— Лолиана, — прошептал он, задыхаясь. — Лолиана, утешься! Таковы начертания рока. Это моя судьба, и я должен умереть не своей смертью. Но… сейчас… перед смертью я должен просить у тебя прощения за все причиненное тебе горе. Прости меня, Лолиана… Я во многом виноват перед тобой… прости меня и живи в радости… Будь сильной, как раньше, будь сильной и живи. Слышишь? Обещай мне… Обещай, что ты ничего не сделаешь с собой ради… ради нашего сына… Ли, я благословляю твое мужественное сердце, твою сильную волю, твою прекрасную любящую душу… Ли, обещай, что ты будешь жить… из любви ко мне и ради сына… Это мое желание, обещай исполнить его… Ли, обними меня… в последний раз… обними и благослови меня своим поцелуем… Я люблю тебя, Лолиана… Последний мой вздох, последнее мое слово — к тебе… Сбереги сына и сделай так, как я просил… Береги себя, моя единственная, моя драгоценная… знай, что дороже тебя у меня не было никого на этом свете… Прощай, дорогая моя Лолиана… Я люблю тебя… Лолиана… Благослови меня своим поцелуем… скажи, что ты простила меня… я люблю тебя… люблю… Лолиана…

Она прижалась к его похолодевшим губам и, содрогаясь от рыданий, поцеловала его в лоб.

Джоуд начал задыхаться. Лолиана стояла на коленях перед его кроватью. В последнюю минуту он сжимал ее руки, а она вздрагивала при каждом биении его сердца.

— Лолиана!

Судорога отбросила Короля на подушку. Он скончался.

Лолиана подалась вперед и как сноп повалилась на мертвое тело.

— Джоуд! Джоуд! Встань! Встань! Ведь ты говорил, что это не опасно! Встань! Отчего твое сердце не бьется?! Этого не может быть, нет! Джоуд, дорогой мой, почему я не могу согреть тебя?! Я не хочу! Не хочу! Похороните меня вместе с ним! Вместе с ним! Я не хочу этого! Нет! Джоуд!

В комнате находились только Кино, Лолиана, обезумевшая от горя, и священник. Остальные не решались войти в комнату, откуда раздавались душераздирающие крики и плач Лолианы. Кино стоял у окна, чтобы никто не видел его слез. Священник тихо молился.

Дверь отворилась, и в комнату вошла Элизабет. Ее лицо было бледно, руки дрожали, а рот перекошен в страшной улыбке. Она вошла как тень, и, увидев мертвое тело Короля, остановилась на месте, не сводя с него безумных глаз. Губы ее задрожали, в глазах стояли слезы.

— Это я сделала, — хрипло прошептала она. — Это я убила его. Я.

Кино обернулся; и, если бы Бетти смотрела на него, она испугалась бы этого взгляда. Но она смотрела только на Короля.

Лолиана подняла голову, глаза ее метали молнии. Она схватила кинжал Короля, который он завещал Александру, и бросилась к Бетти. Но силы изменили ей. Она упала без чувств на пол, только застонав от боли и мук.

ЗАКЛЮЧЕНИЕ

На этом иссякают наши основные источники, и мы теперь мало что можем добавить к этой трагической истории. Попробуем, однако, хоть немного успокоить воображение читателей и вкратце рассказать о дальнейшей судьбе наших героев.

Известие о смерти Короля, словно вопль ужаса, разнеслось по всему замку и далеко за его пределами. Кто-то почтил память гордого и смелого атамана скорбным молчанием, а кто-то облегченно вздохнул или послал в адрес Короля жестокое проклятие.

Кино возглавил армию разбойников, поклявшихся отомстить за своего атамана. Но Закон Союза, который разбойники свято чтили, запрещал насилие по отношению к женщине, и их месть обрушилась на тех, кто в какой-то степени был виноват в смерти Короля. Его слава после гибели не померкла, а, наоборот, возросла. О нем слагали легенды, и в них он появлялся то как жестокий бандит, кровожадный и неуемный, похитивший однажды женщину, которая перевернула всю его жизнь и довела до погибели, то как смелый и честный защитник слабых и яростный мститель и борец за справедливость. Читатель может сам судить, какой из этих доводов верен.

Его тело было сожжено в Замке Любви, а прах развеян по ветру, как зерна справедливого мщения тому, кому он не успел отомстить.

После гибели Короля в истории замка насчитывается еще немало побед, но все они как-то стушеваны, введены в общее количество. Баллады же — слагались о подвигах Короля.

Почти никто не знал, как именно умер он. Поэтому вокруг этой тайны возникло много споров. Но все же дойти до истины оказалось невозможно. Слава его взвилась ввысь внезапно — он появился внезапно, он так же внезапно и скрылся. Однако после все это подернулось туманом, и стало неясно, существовал ли Союз, а с ним и Король, вообще; и все стали воспринимать это как былину, как балладу, как замечательную легенду.

Элизабет Стонер после убийства ушла в монастырь, чтобы — как говорили — искупить вину и обрести покой. Тем не менее поговаривали, что многие поступки новоявленной святой сестры были похожи на поступки безумной.

Ее муж Томас, ошеломленный всем происшедшим, уехал из Дункеля на поиски какой-то женщины. Он искал Лолиану.

Лолиана была безутешна. Не пробыв в Замке Любви и недели, она отправилась в Йоркшир к отцу. Они жили тихо; мало кто знал что-либо об их существовании, о них редко говорили в высоких кругах. Однажды лишь Лолиана побывала в Лондоне — ради каких-то дел, касающихся ее прав наследницы. Появление этой женщины произвело фурор. Она была всего только в одной лондонской гостинице, да и то недолго, но о ней долго говорили. И о ней, и о бесчисленных предложениях руки и сердца, которые посыпались вслед за этим визитом. Но она отказала всем. После этого выезда в свет, чтобы избавиться от частых и обременительных посещений поклонников она и отец поселились в Йоркшире, и Лолиана вела уединенную скромную жизнь, воспитывая сына — смуглого сероглазого мальчика с врожденной царственной осанкой и гордой походкой.

О жизни Альфреда Темпля — как вы помните, таково имя первого ее мужа, — мало что известно. Говорят, в какой-то деревушке Йоркшира жили много лет один бедный малый и его старушка мать. Никто не помнил его фамилии, хотя все знали имя и прозвище — Пьянчужка Фред. Говорили, однажды он попал в дурную компанию и вскоре ощутил ее влияние на себе. Из-за этого, якобы, потерял жену, которая была, говорят, очень красива, и в конце концов запил с горя. Затем он, говорят, куда-то исчез. Его мать не выдержала бы этого, если бы не таинственный помощник, который не оставлял ее в трудные минуты. Старушка и сама едва ли знала, кто столь добр к ней, но только одна эта помощь и была ее утешением в жизни.

Томас Стонер разыскал Лолиану, узнав, что она живет в старом имении Мисфизенсхолл, которое считалось раньше его родовым владением. Он просил ее руки, но Лолиана, хотя и не таила на мистера Томаса старых обид, вынуждена была отказать. Томас был поражен переменой, которая произошла в Лолиане. От прежней цветущей красоты не осталось и следа — видна была лишь гордая, печально увядающая красота.

Получив отказ, он довольно долго вел беспутную беспорядочную жизнь, разоряясь, пока, наконец, не уехал из Англии в Америку, где и поселился окончательно.

Лолиана решила посвятить свою жизнь отцу и сыну; но, к несчастью, отцу суждено было пережить свою дочь. Век Лолианы был недолгим. Болезнь, которую она перенесла, когда была беременна, и предшествующие мучения губительно сказались на ее здоровье. Мальчику было ровно четырнадцать лет, когда она умерла.

Юный Александр не остался с отцом своей матери и уехал, движимый врожденной страстью к победам, в Замок Любви, где, по рассказам, когда-то жил его отец. Он гордился тем, что великий человек, которого еще помнили в окрестностях Хоритебла, был его отцом, и решил пойти по его пути.

Говорят, что, действительно, через полтора десятка лет после смерти Короля Джоуда объявился молодой человек, очень похожий на него. Люди запомнили его, скачущего на белом, как снег, коне: горящий взор серых глаз, красивое смуглое лицо, стройная гибкая фигура…

Кто знает, есть ли доля истины в людских балладах?

Конец

Внимание!

Текст предназначен только для предварительного ознакомительного чтения.

После ознакомления с содержанием данной книги Вам следует незамедлительно ее удалить. Сохраняя данный текст Вы несете ответственность в соответствии с законодательством. Любое коммерческое и иное использование кроме предварительного ознакомления запрещено. Публикация данных материалов не преследует за собой никакой коммерческой выгоды. Эта книга способствует профессиональному росту читателей и является рекламой бумажных изданий.

Все права на исходные материалы принадлежат соответствующим организациям и частным лицам.

Примечания

1

Боже мой! Лили! (фр.).

2

Это переходит всякие границы! (фр.).

3

Маме (фр.).

4

Наедине (фр.).

5

Великий День — Крещение, день открытого неба. Считается, что в эту январскую ночь, перед крещенской утреней, небо открывается. О чем помолиться — то и сбудется.

6

Великая грешница (лат.).

Content

Маргарита Кармин
Царица снов

МАРГАРИТА КАРМИН
ЦАРИЦА СНОВ

ОТ АВТОРА

ЧАСТЬ I Моё начало

ГЛАВА I ПОТЕРЯ

ГЛАВА II МОЕ НАЧАЛО

ГЛАВА III УТЕШЕНИЕ

ГЛАВА IV О ТОМ, НАСКОЛЬКО ОПАСНО ДАВАТЬ СОВЕТЫ ПОД ГОРЯЧУЮ РУКУ

ГЛАВА V НОВОЕ ЗНАКОМСТВО

ГЛАВА VI ВЕСНА

ГЛАВА VII МИССИС СТОНЕР

ГЛАВА VIII ЛЕТНИЙ БАЛ

ГЛАВА IX МИСТЕР ГЕНРИ

ГЛАВА X НАСИЛЬНЫЙ БРАК

ГЛАВА XI ДВЕ ВСТРЕЧИ

ГЛАВА XII ОБЪЯСНЕНИЕ

ЧАСТЬ II Сандрильона

ГЛАВА I У КАБАКА

ГЛАВА II ГОСТЬ

ГЛАВА III ВЕЧЕР

ГЛАВА IV ПОСЛЕДСТВИЯ, К КОТОРЫМ МОЖЕТ ПРИВЕСТИ БОКАЛ ВИНА ЗА ПРЕКРАСНУЮ ЖЕНЩИНУ

ГЛАВА V УРОК

ГЛАВА VI ПОДЛОСТЬ

ГЛАВА VII ПОСЛЕДСТВИЯ

ГЛАВА VIII ОТЕЛЬ “САНДРИЛЬОНА” В КВАРТАЛЕ ЭБЕНДОН

ГЛАВА IX СЛУЧАЙНЫЕ СВИДЕТЕЛИ

ГЛАВА X ОТКРОВЕННЫЙ РАЗГОВОР. ЗАМОК РИЧАРДА БРУМА

ГЛАВА XI ЛОЛИАНА! ЛОЛИАНА!

ГЛАВА XII РИЧАРД БРУМ

ГЛАВА XIII КНИГА

ГЛАВА XIV “Я ВЕРНА СВОЕМУ СЛОВУ!”

ГЛАВА XV СОГЛАСИЕ

ГЛАВА XVI НЕВЕСТА РИЧАРДА БРУМА

ГЛАВА XVII ДОРОГА ВО ФРИЗМОН

ГЛАВА XVIII ПОГОНЯ

ГЛАВА XIX СЛУЧАЙНЫЙ РАЗГОВОР

ЧАСТЬ III Сероглазый Король

ГЛАВА I ЗАМОК ХОРИТЕБЛ

ГЛАВА II КЛАДБИЩЕ В ЗАМКЕ ХОРИТЕБЛ

ГЛАВА III ВСТРЕЧА

ГЛАВА IV РЕГИНА. РАЗОБЛАЧЕНИЕ ДЖОНА ФЭРГРАУНА

ГЛАВА V МАРГАРЕТ

ГЛАВА VI ИСТОРИЯ КОРОЛЯ

ГЛАВА VII ОХОТА

ГЛАВА VIII ПРАЗДНИК БРАТСТВА

ГЛАВА IX ПОКУШЕНИЕ И ИСКУШЕНИЕ

ГЛАВА X НАКАЗАНИЕ

ГЛАВА XI ПРИЗНАНИЕ

ГЛАВА XII ПРОЩАНИЕ

ГЛАВА XIII РОЗЫСКИ

ГЛАВА XIV ОТЕЦ И ДОЧЬ

ГЛАВА XV НОВАЯ НАДЕЖДА

ГЛАВА XVI ДЕРЕВЕНСКАЯ РАСПИВОЧНАЯ

ГЛАВА XVII НОВЫЕ ДРУЗЬЯ

ГЛАВА XVIII ЛЮБОВНИК И МУЖ

ГЛАВА XIX ОТЪЕЗД

ГЛАВА XX ФРЕД

ГЛАВА XXI БЕЛАЯ БЕСЕДКА

ГЛАВА XXII КОРОЛЕВА

ГЛАВА XXIII ПЕРЕД ОТЪЕЗДОМ

ГЛАВА XXIV ИСТОРИЯ РАЗЛИТОГО ЧАЯ, ФИАЛКИ И РАНЕНЫХ ЛОШАДЕЙ

ГЛАВА XXV ПРОДОЛЖЕНИЕ ИСТОРИИ О РАНЕНЫХ ЛОШАДЯХ

ГЛАВА XXVI ПОХИЩЕННАЯ

ГЛАВА XXVII СПАСЕНИЕ ПОКРЫТО ТАЙНОЙ

ГЛАВА XXVIII ВЫКУП

ГЛАВА XXIX ЛОВУШКА

ГЛАВА XXX ОТЧАЯНИЕ

ГЛАВА XXXI НАДЕЖДЫ РУШАТСЯ

ГЛАВА XXXII СЫН КОРОЛЯ. ПРОЗРЕНИЕ

ГЛАВА XXXIII РОКОВАЯ НОЧЬ В ДУНКЕЛЕ

ЗАКЛЮЧЕНИЕ

Примечания