Татьяна Тронина

Паиньки тоже бунтуют

Мне показалось, что дорога к дому вытянула из меня все силы. Вроде бы расстояние совсем небольшое, обычно весь путь пешком занимает минут десять от поликлиники, но под конец этого короткого променада у меня возникло ощущение, будто я весь день продиралась через непроходимые джунгли. И, главное, настроение окончательно испортилось.

Умом я понимала, что всему виной простуда, которая прицепилась ко мне во время очередной командировки, но душа моя все равно томилась и плакала. Словно случилась какая-то неприятность, произошло против моей воли нечто тягостное, грустное, непреодолимое. То, чего нельзя изменить. Как говорят немцы – Zu spät ist zu spät, что в буквальном переводе значит: слишком поздно – это слишком поздно.

И к тому же этот февраль: мокрый, холодный, грязный московский февраль. Когда, как ни оденься, все равно сначала взмокнешь, потом замерзнешь или наоборот. Под ногами – жижа, под жижей – лед, и обвинять в бездействии коммунальные службы, следящие за чистотой дорог, бесполезно. Потому что с неба непрерывно льет то ли снег, то ли дождь и никакая, даже самая совершенная ливневая канализация, наверное, не способна справиться с этим потоком заледеневшей густой каши, приправленной едкими реагентами.

Обычно я не позволяла себе ныть и расслабляться. Ведь уныние – грех, тем более когда по факту в жизни все хорошо. Ну ладно, не хорошо, но нормально. Сколько вокруг людей, у которых действительно настоящие проблемы, даже трагедии… Отчего же я тогда стою сейчас во дворе своего дома и едва не реву?

У меня есть всё. Собственное жилье, например. У меня есть работа, и отличная работа! По профессии я переводчик-синхронист с немецкого языка. Я всегда востребована, мне неплохо платят, и даже с начальством повезло: мой шеф Борис Львович Буслюк – добродушный и незлопамятный дядька, обычно старается идти мне навстречу в отличие от тех извергов-начальников, о которых так часто рассказывают окружающие.

Я молода, мне всего тридцать два года. Да, это не юность, но и не солидный возраст, в наше-то время. К тому же я не просто молода по факту, я и выгляжу хорошо, так что незнакомые обращаются ко мне не иначе как «девушка»… Бывает, что и девочкой называют. Вот недели три назад в супермаркете пожилая дама, протянув мне пачку творога, попросила: «Девочка, помоги разобрать, где тут пишут про срок годности, не закончился он еще?» Я была тогда в пуховике, джинсах и кроссовках. «И правда, девчонка», – подумала я, взглянув мельком на свое отражение в зеркальной витрине.

Я симпатична. Не красавица, конечно, но и уродиной меня не назвать. Ко мне часто подходят мужчины с намерением познакомиться, а приятельницы щедры на комплименты, хоть и завуалированные. Спрашивают, каким кремом пользуюсь, где купила такое милое платье, чем мою волосы, отчего они у меня так блестят… Наталья, лучшая подруга, всегда с восторгом твердит: «Ах, у тебя, Лида, настоящий скандинавский тип внешности!» Комплимент? Конечно!

Мой жених – Артем – надежный, солидный, спокойный и ответственный мужчина. Наверное, именно о таком спутнике жизни мечтает каждая девушка.

Я здорова. Ну, конечно, без мелких болячек никуда… Но в общем и целом я не инвалид, у меня нет серьезных хронических заболеваний, нет каких-либо противопоказаний для занятий спортом, например; и я в состоянии выносить и родить здоровых детей. Да, в данный отрезок времени я маялась от простуды, что неприятно, но ведь любая простуда рано или поздно проходит.

Так о чем еще мечтать, чего желать? У меня все есть, я должна считать себя счастливым человеком. Но отчего тогда хочется сейчас плакать, почему вдруг возникло это мерзкое ощущение, навевающее мысли о том, что счастья нет, что все шатко и неопределенно, что все люди вокруг лгут и никому нельзя верить: ни начальнику, ни лучшей подруге, ни жениху, ни даже старухе из супермаркета?.. И даже себе верить нельзя, потому что кто она, эта Лидия Александровна Савельева, тридцати с небольшим лет, которая всем улыбается и никогда не скандалит? Может, она и есть самое главное чудовище, спрятавшееся под маской милой и приветливой девушки-переводчицы?

Нет-нет, это все болезнь, эта противная простуда играет сейчас с моими нервами. Только вот когда же наступит просвет и вернется ощущение легкости и постоянного счастья, когда перестанет гудеть в ушах? Этот противный, тревожный звук, напоминающий звук сирены…

Я подняла лицо вверх – на мутно-серое небо, откуда падал мокрый холодный снег, который таял на скулах, а затем стекал вниз по щекам, словно само небо вздумало плакать за меня.

– …Вот же люди! Я кричу, кричу… Пожилой человек просит, а она…

– А? – очнулась я и оглянулась. Сзади стояла соседка по подъезду, Валентина Сергеевна, с внуком Максимом.

– Я говорю: подвинулись бы чуть! Тут вот одна дорожка во дворе, где пройти можно, а вы, Лидочка, и ее заняли.

– Добрый день, Валентина Сергеевна. Я и не слышала.

– Ну как можно не услышать, молодая же еще.

– У меня уши заложены. Отит. Звуки доносятся словно через вату. Отоларинголог вот антибиотики выписала. – Я достала из кармана коробку с лекарством и показала Валентине Сергеевне. Максим, мальчик лет семи в грязном комбинезоне, равнодушно ковырял мыском сапога размякшую жижу под ногами.

– Ах ты, вон оно что… – сочувственно скривилась Валентина Сергеевна. – Но это пройдет?

– Сказали, что лечится. Осложнение после простуды.

– После простуды… Господи, Максим, не вздумай мне заболеть! Видишь, что может быть, если во всех лужах валяться? Ты понимаешь, как это опасно? Без ушей можешь остаться!

Я отступила в сторону, Валентина промаршировала мимо, таща за собой внука и продолжая угрожающе причитать. К счастью, половину ее нотаций я уже не слышала.

Они ушли, а мне на мгновение стало страшно. А вдруг и правда всю оставшуюся жизнь придется ходить с ощущением того, что в уши набита вата? И то и дело переспрашивать у окружающих: «А, вы что-то сказали? Простите, не расслышала!» Но, с другой стороны, отоларинголог, молодая женщина, спокойно и рассудительно объяснила мне, что, если пропить курс лекарства, воспаление исчезнет, насморк пройдет и я вновь вернусь в нормальное состояние.

А вдруг все не столь радужно?! Ведь врачи тоже ошибаются.

Я подождала минут пять, чтобы еще раз не сталкиваться с Валентиной и ее внуком, а затем зашла в подъезд.

Около почтовых ящиков были разбросаны рекламные проспекты. Я хотела поднять их, собрать, положить на подоконник (не люблю, когда беспорядок), но, когда наклонилась, в висках зашумело, внутри ушей заныло… «Да что ж мне опять больше всех надо!» – остановила я себя и принялась подниматься по лестнице на пятый этаж. Лифта в нашем доме не было.

На втором жила Валентина. Из-за двери раздавался ее приглушенный, доносящийся словно издалека голос… Судя по всему, она продолжала отчитывать внука.

На третьем этаже курил какой-то парень в тренировочном костюме. Парень проводил меня липким взглядом.

На четвертом высоко над головой нависали велосипеды. Повесили их так, чтобы не украли. Велосипеды принадлежали Ульяне и Роберту, паре неопределенного возраста, которая придерживалась здорового образа жизни.

Велосипеды эти – огромные, красивые, блестящие – вроде не мешались, но так угрожающе нависали сверху, что я всегда старалась быстрее пройти площадку на этом этаже.

Наконец, я добралась до пятого. Вся взмокшая, с колотящимся от подъема сердцем, я открыла дверь. В лицо пахнуло вареной капустой. Значит, Тугина снова решила сесть на диету. Моя соседка… Кстати, к вопросу о собственном жилье. Да, у меня есть комната в коммуналке, и это не так уж плохо. У меня имеется своя жилплощадь в Москве, и рядом всего лишь одна соседка – в общем, неплохая тетка, которая не пьет, не курит и даже не скандалит.

– Ну как? А, ты ж теперь как бабка тугоухая… Ну как ты, Лид? – заорала Тугина.

– Прогноз благоприятный, Алевтина Антоновна, – с уклончивой вежливостью ответила я.

Алевтина. Валентина. Похожие имена. Тина…

– Да? Не верю я нашим врачам… – продолжила вещать с кухни Тугина, гремя посудой. – Лежала я как-то в клинике лечебного голодания, еще в те времена, когда замужем за Павлом была. Столько денег этим врачам отвалила… И что? Двадцать кило сбросила, а потом тридцать набрала!

У моей соседки была не самая счастливая женская судьба. От первого, раннего брака Тугина родила дочь Аришу. Муж через некоторое время скрылся в неизвестном направлении. Тугина сама, как она выражалась, «поднимала» дочь. Достаточно изучив свою соседку, я могла предположить, что Ариша росла как трава под забором. Сама Алевтина работала в то время билетершей в кинотеатре.

Затем в ее жизни появился тот самый Павел, второй муж. Человек мягкий, робкий и совестливый. Настоящее сокровище, если подумать. Но Алевтина не думала, она всегда плыла по течению, совершать ненужные движения и напрягать лишний раз голову ей было очень тяжко.

Павел мечтал о собственных детях. А Тугина, приобретя опыт материнства с Аришей, уже знала, сколь нелегкий это труд. Алевтина увиливала от деторождения всеми возможными способами.

Ариша росла, муж Павел продолжал смиренно и настойчиво вымаливать детей. Так и шли годы. Ариша достигла возраста совершеннолетия, познакомилась с каким-то приезжим молодым человеком, у них случился стремительный роман, и вот – Ариша уже в Америке, счастлива замужем, у нее двое детей, и никакая сила не может вернуть ее в Россию, к матери. Тугина так и говорила, со скорбной интонацией в голосе: «Ариша от меня сбежала…»

О муже своем Алевтина не беспокоилась: он-то точно не сбежит от нее, такой тюфяк. И с детьми перебьется. Пройдет время, и успокоится, поймет, что поздно уже вешать себе на шею ярмо. Но для начала, чтобы муж не доставал ее надоевшими речами, она сообщила Павлу, что вступила в тот самый возраст, когда женский организм перестает быть способным к деторождению.

Павел сник, расстроился, но вроде бы действительно смирился со своей долей. А через некоторое время взял да и ушел. Внезапно. К какой-то приезжей из ближнего зарубежья, совершенно простой женщине, работавшей в Москве нянечкой в детском саду. И эта женщина родила ему сына. Ко всему прочему, Гуля (так звали новую пассию Павла) относилась к нему как к божеству. Смотрела ему в рот, выполняла любой каприз, ни в чем не перечила. Квартира вылизана до блеска, обед из трех блюд приготовлен, ребенок выкупан и тянется пухлыми ручками к счастливому папочке… Даже рубашки выглажены!

О подобном счастье в браке с Алевтиной Павел и мечтать не мог. Но самое удивительное, что Павел продолжал навещать Тугину, периодически давал ей деньги, всячески помогал: то лампочку вкрутит, то новую люстру повесит… Он мучился совестью, переживал за первую жену. Самое удивительное, что даже в этом вопросе Гуля не перечила Павлу, отпускала его с визитами к Тугиной без пререканий.

А Тугина впала в депрессию. Я подозреваю, что она всегда находилась в состоянии легкой тоски, отнимавшей у нее силы и не дававшей заниматься ничем особо полезным. Ей оставалось только лежать на диване и щелкать кнопками пульта от телевизора. Но все же время от времени Алевтина пыталась себя чем-то занять. Чем-то, что позволило бы ей жить, не особо напрягаясь, и притом ни в чем себе не отказывать. Она занималась то сетевой торговлей, то перепродажей каких-то товаров… Однажды Алевтина прогорела, набрав кредитов, и была вынуждена продать свою квартиру за долги.

Вот так лет десять назад Тугина оказалась в этой пятиэтажке и заняла одну из комнат. А во второй комнате уже жила я. С девятнадцати лет. Но это уже другая история, об этом расскажу как-нибудь позже.

Скинув в прихожей верхнюю одежду, я сразу отправилась в ванную мыть руки. Включила свет и поморщилась: раковина была заляпана зубной пастой, к кафелю прилипли чьи-то волосы, на полу блестели лужицы воды.

– Алевтина Антоновна, может быть, приберетесь здесь? Я что-то пока не в состоянии… – крикнула я.

– И я тоже не в состоянии, – заглянула в ванную Тугина. – А чем ты все время недовольна, Лид? Вечно тебе грязь мерещится. Это, говорят, какое-то психическое заболевание, когда человек постоянно все чистит-убирает и руки моет через каждые пять минут. Ты это… не бережешь себя. Иди лучше отдохни.

Спорить с Тугиной мне не хотелось, и я смиренно побрела к себе в комнату. Но все же, несмотря на мою временную тугоухость и закрытую дверь, с кухни отчетливо доносился грохот кастрюль. Затем Алевтина включила телевизор. Она любила слушать новости, смотреть сводки криминальных новостей… Чего я терпеть не могла.

Рядом с кроватью я на всякий случай положила мобильный. И тут же, не успев толком прилечь, услышала трель. Разговора со мной жаждал начальник.

– Алло… Борис Львович, добрый день. Говорите, пожалуйста, громче, я не очень хорошо слышу.

– Лидхен, привет! А ты выключи телевизор, невозможно же!

– Борис Львович, это не у меня, это у соседки.

– Да?! У вас такие тонкие стены? Сочувствую, дитя мое. А я хочу узнать, как твое здоровье. Когда ты снова будешь в строю, так сказать? Дело в том, что через пару дней состоится конференция в Гамбурге, и людей не хватает.

– Борис Львович, пока никак. У меня отит, выписали антибиотики. Я половину слов не слышу. Говорят, все пройдет, но нужно время.

– Ох ты, детка… Все понял, ладно-ладно, не переживай, лечись сколько надо, я тебя дергать не буду.

Начальник что-то буркнул.

– Что? Не слышу!

– Я говорю, ты ж моя хорошая девочка… до свидания, Лидхен, выздоравливай!

– Спасибо, Борис Львович! До свидания!

Я отложила телефон и наконец легла на кровать, не раздеваясь, свернулась в клубок.

Вдруг открылась дверь. В проеме появилась Тугина.

– Я тут стучу, стучу… Я тебе главное не сказала, Лида.

– Что такое? – повернувшись, пробормотала я.

– Говорят, наш дом собираются расселять. По программе.

– По какой программе?

– По такой. Ну ты что, новости не слушаешь?

– А… Но так это здорово! – оживилась я.

– Не будь наивной, Лид. Это ужасно. Выселят нас в какое-нибудь Коровино-Фуниково, и будешь знать. Я ведь не только новости читаю, я еще и интернетом умею пользоваться, – мрачно произнесла Тугина. – Я теперь в курсе всех новостей, от народа правды не скроешь…

– Но нам, вероятно, дадут отдельные квартиры. Сейчас же, я слышала, коммуналки расселяют…

– Лид! Ну ты прям как ребенок, всякому обещанию веришь. Да даже если и расселят, ты представляешь, как на окраине жить? Сейчас мы с тобой, считай, практически в центре; ну ладно, не в центре, но до него за двадцать минут доберемся. Все рядом: и магазины, и поликлиника – в одной остановке от дома, сама знаешь. А будем жить потом где-нибудь в чистом поле.

– Вот именно, зато воздух там чистый, наверное… – умиротворенно улыбнулась я.

– Лида! Какой воздух?! Я про чистоту – так, метафорически выразилась. Там же, на окраинах – самые заводы и расположились, а еще поля аэрации, факел Капотни… Надышишься еще сероводородом!

Тугина, конечно, любила сгустить краски, но мне вдруг отчего-то расхотелось улыбаться. Кто сказал, что будущее непременно должно быть лучше настоящего?

– И потом, Лид, народ еще вот о чем на форумах пишет… – понизила голос Алевтина.

– Что? Не слышу.

– Я говорю, народ-то о чем еще беспокоится! О том, что нас всех переселят в огромные дома-муравейники. А это гетто. Представь себе – окраина, нет ничего, голое поле, никаких развлечений, и люди друг у друга на головах. Скученность, нервы, криминальная обстановка. Молодежь в банды сбивается. Погулять негде – все пустыри алкашней и наркоманами заняты. А почему? А потому, что в одном месте кучкуются сплошь бедные люди, без образования… Приличных людей, с образованием и деньгами, в эти гетто не заманишь!

Мне стало совсем не по себе.

– Да, тут у нас, в пятиэтажке нашей, мы друг у друга на головах, стены картонные, лифта нет… – продолжила Тугина мрачно. – Но плюсов все равно больше, чем минусов. Я, может, и не самая лучшая соседка, и в коммуналке мы с тобой теснимся, Лид, но представь, кто рядом с тобой будет жить на одной лестничной площадке в новом доме. Одни маргиналы! Ты за порог побоишься выйти! В дверь к тебе ломиться начнут!

– Lieber den Spatz in der Hand, als eine Taube auf dem Dach… – пробормотала я.

– Чего еще?

– Ну да, я и говорю, воробей в руке лучше, чем голубь на крыше.

– Ты про синицу с журавлем, что ли? – Тугина вздохнула, замолчала. Стояла мрачная, бледная, отчего на ее полном, круглом лице еще отчетливее были заметны усики над верхней губой. Помнится, соседка пыталась извести эти усики в салоне красоты с помощью современных и дорогих способов эпиляции (деньги на эту операцию ей, как всегда, подарил бывший муж, жалостливый Павел), но получилось только хуже. Теперь моя соседка лицом очень напоминала Петра Первого. Просто удивительно, как Тугиной не везло во всем… А значит, и в квартирном вопросе не должно повезти. Ну, и мне, соответственно, поскольку переселять нас с ней будут в один район.

– Ладно, не куксись. Того и смотри заревешь… – пробормотала Тугина, с жалостью разглядывая меня. – Может, не так все плохо будет. И вообще, у тебя жених замечательный, есть на кого положиться. Да! Слушай, а если тебе с Артемом твоим вот прям сейчас, быстро-быстро пожениться? Ты его к себе сюда пропишешь, и вам, соответственно, площадь больше дадут. Хотя нет, о чем я… Даже не вздумай. Останешься потом без крыши над головой вообще. Так-то это твоя собственность, а если будет общей, потом, в браке, пополам делить придется…

Бормоча еще что-то себе под нос (к счастью, я уже ее не слышала), Тугина вышла из моей комнаты.

Настроение испортилось окончательно. Каждый раз, как мне напоминали о дележе квартиры или в разговоре всплывал вопрос о наследстве и разделе имущества, мне становилось нехорошо. Ведь в результате такого «семейного» раздела, устроенного моей мачехой тринадцать лет назад, я и оказалась в этой коммуналке.

Но, боже, как неохота вспоминать все это… Точно так же, как нет сил думать о будущем. А думать придется, хочешь не хочешь, ведь на лето намечена свадьба с Артемом.

И вот он, жених, легок на помине – экран мобильного зажегся, на нем выскочило имя абонента – «Артем».

– Алло? – отозвалась я.

– Лида, ты уже дома? – деловито спросил он и тут же добавил: – Жди. Я скоро буду.

Тут же последовали короткие гудки.

Как ни странно, но меня это сообщение не слишком порадовало. Меня клонило в сон, хотелось закрыть глаза и отключиться от всего, но какой тут сон, если ждешь кого-то… И все-таки я умудрилась задремать.

Внезапно очнулась, когда в комнате вспыхнул свет. Я открыла глаза и увидела Артема. В первый момент он показался мне огромным, почти великаном, упирающимся затылком в потолок… Высокий, очень плотный, фигурой мой жених напоминал тяжелоатлета. Темные, коротко стриженные волосы, взгляд больших, темных, немигающих глаз… Пожалуй, своим видом Артем мог напугать кого-то, особенно того, кто встретился бы с ним в темной подворотне один на один. Только вот хороший костюм, сшитый по фигуре, немного «портил дело», сразу становилось ясно, что Артем – вовсе не спортсмен, не любитель помахать кулаками, а, наоборот, весьма сдержанный и воспитанный офисный работник. И не такой уж он огромный, всему виной слишком низкие потолки у нас в доме…

Артем достал из-за спины букет розовых роз.

– Привет! Испугалась? – серьезно спросил он. – Мне Алевтина открыла. А ты тут спишь, оказывается. Детка, ты как?

– Привет. Я ничего… Милый, ты напрасно так беспокоился, со мной все в порядке.

– Как не беспокоиться, ты с утра таким голосом со мной говорила, словно умирать вздумала! Погоди, сейчас цветы в вазу поставлю.

Он ходил по комнате, открывал дверцы шкафов, наклонялся, двигал что-то, и мне было странно наблюдать за ним. Столько энергии, силы может быть в человеке! А я, словно сдувшийся шарик, тряпочкой валяюсь на кровати…

– Ты такой милый, – пробормотала я. – Спасибо, что не забываешь.

– Не буду с тобой тискаться, извини, мне нельзя болеть, завтра отчет у генерального… – Артем, поставив цветы в вазу, уселся у меня в ногах, на кровати.

– Я уже не заразна, у меня просто осложнение… Но да, конечно, лучше не рисковать! – поспешно согласилась я. Мне и самой сейчас не хотелось, чтобы Артем меня обнимал.

– Что сказал врач?

– Отит. Пропью антибиотики, и все пройдет, – привычно ответила я.

– Ты меня сейчас хорошо слышишь?

– Не очень. Ну так, словно через тонкую стену…

– Погода мерзкая, немудрено, что ты разболелась.

– Погода тут ни при чем, я заболела еще во время командировки, когда в поезде ехала. Ненавижу эти командировки! – с неожиданным раздражением пожаловалась я.

– Но что ты хочешь, детка, сейчас жизнь такая – всем приходится вертеться. – Артем погладил меня по ноге.

Он глядел на меня с нежностью, беспокойством, сочувственно.

– Ты меня любишь? – печально спросила я.

– Очень. Я очень тебя люблю, детка, – даже не задумываясь, серьезно ответил Артем.

– За что?

– За что? – Он засмеялся, опять погладил меня по ноге. – За то, что ты хорошая. Ты очень хорошая, Лида. Честная, порядочная. Не хамка, не легкомысленная кокетка, не пустышка. Я искал такую, как ты, всю жизнь и вот наконец нашел. Давай вот что – в марте, во второй половине (у меня как раз свободное время будет, генеральный в отпуск обещал свалить), мы с тобой пойдем в ЗАГС и наконец подадим заявление.

– Так скоро? – немного испугалась я.

– Ну мы же и без того собирались весной идти… А чего ждать?

– Как чего… подходим ли мы друг другу?..

– Ага, а за два года как будто не узнали! – покачал укоризненно головой Артем. – Или… или ты во мне сомневаешься?

Я улыбнулась – ну что за глупости! Уж в ком, а в Артеме я никогда не сомневалась. Я, например, больше сомневалась в Лешике, женихе моей лучшей подруги Натальи – их свадьба тоже намечалась на лето. Пусть Лешик с Наташей и знакомы много лет и даже были объединены общим бизнесом, но, если кто и не годился в спутники жизни, так это Лешик. Человек необязательный, злой и, главное, пьющий. Какой из него муж?..

Все, буквально все: и родные Натальи, и знакомые, и ее друзья, в том числе я – не раз пытались отговорить ее от замужества с таким ненадежным человеком, как Алексей Гуляев (фамилия говорила сама за своего хозяина, кстати!). Но – бесполезно. Наталья надеялась на то, что рано или поздно ей удастся переделать характер своего суженого. Моя подруга вообще была очень упрямой и отважной…

– Говорят, наш дом скоро расселят. Всем дадут новые квартиры, отдельные, – спохватилась я.

– Это хорошо. – Артем огляделся по сторонам, поморщился.

– И что нам делать с этой новой квартирой?

– Нам? Почему – нам? Это твоя собственность, я на нее не претендую. Что хочешь делай. Все равно мы будем жить у меня, ведь об этом договаривались, да?

– Можно объединить твою и мою жилплощадь, и…

– Лида, Лида… Ты, конечно, ангел. Я всегда знал, что ты ангел. Но как можно быть столь наивной в наше время, столь далекой от всего материального. – Артем все-таки не выдержал и рывком притянул меня к себе, порывисто поцеловал в висок. – А если бы ты попалась в лапы какому-нибудь альфонсу, мошеннику, да просто жадному до чужого добра дядьке? Осталась бы потом ни с чем при разводе… Все готова отдать!

– Но ты же не собираешься разводиться со мной?

– Нет, конечно! Только я мужик, понимаешь, я – мужик, это я должен о тебе заботиться, а не ты – жертвовать для меня своим. Ничего никогда у тебя не возьму, детка. Сам заработаю, сам тебе отдам. Тебе и детям нашим будущим…

От его слов, его горячности у меня даже глаза защипало.

– А ты-то меня любишь? – вдруг спросил он.

– Да, милый. Очень люблю! – не задумываясь, ответила я.

Некоторое время мы сидели, тесно обнявшись, и я даже подумала, что сейчас между нами случится близость, несмотря на мою простуду, и я даже захотела этой близости, но Артем, видимо, был слишком ответственным человеком.

Он осторожно отстранил меня, уложил обратно, укрыл пледом.

– Ты ведь шутила, да? Я говорю – ты шутила?

– О чем ты?

– Насчет того, чтобы объединить наши квартиры в одну, общую? – взволнованно спросил он.

– Почему ты спрашиваешь? – растерялась я.

– Потому что прекрасно помню твою историю. То, как ты оказалась здесь. Как эта ужасная женщина, твоя мачеха, поступила с тобой…

– Хуже, чем есть, уже не будет, – усмехнулась я. – Нет, Артем, я сейчас не шучу и не испытываю тебя, я действительно тебе полностью доверяю.

– Лида… ах, моя Лида! – Он наклонился, снова поцеловал меня в висок. – Ладно, убегаю, иначе не сдержусь…

– Так не сдерживай!

– Нет, нет, это неблагоразумно… И тебе надо себя поберечь, и мне. Потом еще к тебе зайду. Свет тебе не мешает?

– Мешает…

Артем ушел, перед тем выключив свет. Я же лежала, свернувшись калачиком под теплым пледом. За окном замерли фиолетовые густые сумерки. Время словно остановилось…

Как описать то, что я чувствовала к Артему? Нет, это была не страсть, это была глубокая, искренняя привязанность. Уважение. Благодарность. Эти чувства даже больше, чем любовь. Я в самом деле доверила бы Артему свою душу, а не только квартирные метры.

Вообще, странно и смешно, что в наше время любовь измеряется квадратными метрами и готовностью человека поделиться своими правами на нее… И больше того, любовь в наше время – это то, насколько готов человек вникать во всякие юридические и нотариальные тонкости. Зачастую любовь между супругами, родителями и детьми соприкасается с необходимостью вникнуть в казуистику наследования.

Любишь? Беспокоишься? Желаешь счастья и душевного покоя родному существу даже после своей смерти? Тогда будь добр оформить на него по закону свое имущество, да так, чтобы уж потом никто не смог придраться и оспорить завещание…

Впрочем, снаряды два раза в одну воронку не падают, уж эту мою жалкую комнатку в коммуналке никто не отнимет. И вообще, жизнь – это череда потерь и находок, связанных между собой. Когда-то я «благодаря» своей мачехе потеряла большую квартиру, в которой провела свои детство и юность. А теперь жизнь решила вознаградить меня, послав Артема, человека, который готов отдать для меня все, чем владеет…

На самом деле я лишь для вида сомневалась, когда говорила ему, что надо подождать с браком, проверить, подходим ли мы друг другу. Возможно, немного кокетничала?

До Артема у меня было три, да, всего три небольших (но с большими перерывами) романа, которые ничем серьезным не заканчивались. Они просто разваливались сами по себе. Возможно, потому, что я особо не верила своим возлюбленным, не чувствовала их поддержку. А мне всегда хотелось ощущать крепкое плечо рядом. Если уж до конца быть честной с самой собой, то я, ко всему прочему, являлась довольно-таки спокойной, хладнокровной особой, не способной потерять голову от любви. Страсть – это не мое. Я всегда жила головой, рассудком. Что такое романтизм? Не знаю. Я никогда не читала любовных романов, не плакала над мелодрамами в темноте кинотеатров.

Артем, по сути, являлся моей идеальной второй половинкой, он тоже не хотел и не умел колотиться в этих нелепых страстях. Да, формально он делал все то, что положено влюбленному мужчине: цветы-конфеты-подарки-внимание, но при этом он не терзал ревностью ни меня, ни себя. Мой жених не ждал от меня эмоциональных вспышек, он, как и я, старался решать все проблемы через спокойные беседы. Хотя, говорят, после ссор у некоторых влюбленных происходит особенно сладкое примирение. Но это, наверное, у тех пар, которые нуждаются в том, чтобы подстегивать свои чувства. Для меня это дикость… Ни я, ни Артем не нуждались в подобном допинге. Наташа говорила, что мы с моим женихом составляем идеальную пару.

…Кажется, я опять задремала, потому что сама не поняла, почему в комнате под потолком внезапно вспыхнула лампа, а рядом раздался вдруг чей-то голос.

Я подняла голову, щурясь от яркого света.

– Ты спишь? Сейчас же только восемь! Ах ты, бедная моя…

Это была Наталья, моя лучшая подруга. Теперь она носилась по комнате, открывая все шкафчики и хлопая ящиками. Явилась без приглашения, как всегда, но это же Наталья…

– Не вставай! – крикнула она. – Я тебе бульон принесла, куда бы налить… Он еще горячий, в термосе.

– Тарелки на кухне, – пробормотала я. – Ты только громче говори, у меня уши заложены.

– Лекарство принимала?

– Сейчас вот надо, после еды.

– Не вставай, я кружку нашла, – закричала Наталья. – Будешь пить бульон прямо в кровати. А на кухне сквозняк, твоя соседка там проветривает, уж не знаю, что она там готовила, но такие ароматы непередаваемые!

– Я все слышу, между прочим! – заголосила из-за двери трубным голосом Тугина, но совсем незлобно.

– А я чего, я ничего… – прыснула Наталья и быстро зашептала мне в ухо: – Смешная у тебя соседка. Ты подкрепляйся бульоном, он из деревенской курицы, целебный. Сама варила. У тебя Артем сегодня был?

– А как ты догадалась?

– Ты же знаешь, я как Шерлок Холмс, у меня дедукция… Да вон же розы стоят! Слушай, какой он у тебя милый… От своего я цветов просто так не дождусь, приходится все время напоминать! Погоди, у тебя окно, кажется, тоже приоткрыто, как бы не продуло.

Подруга метнулась к окну. Пока закрывала его – непослушное, старое, капризное, – я смотрела на Наталью. Мне казалось, что она совсем не изменилась, какой была в юности – стройной, крепкой, с широкими икрами и широкими же, пловчихиными плечами, – такой и осталась. Одевалась все так же – в спортивные костюмы, и прическа осталась неизменной. Толстая, пшеничного цвета коса, заплетенная высоко на макушке, при каждом движении Натальи раскачивалась туда-сюда, подобно маятнику. Ни челки, ни прядок на висках – всегда открытое, гладкое лицо с крупными чертами лица.

– Артем предложил в марте заявление в ЗАГС нести, – отхлебнув бульон из кружки, призналась я.

– Да? Поздравляю!

– Да, мы давно собирались, ты знаешь…

– И Лешик мне обещал, что скоро справим свадьбу. Но ты же знаешь, что из него все щипцами приходится тащить, скалками выбивать, – засмеялась Наталья. – Надо ему напомнить. Впрочем, как я скажу, так и будет.

В кармане ее толстовки затрезвонил мобильный.

– Звонят. Даже я слышу! – сказала я.

– А… Это Лешик. Он внизу. Я сказала, что быстро, только бульон тебе передам, но ничего, подождет.

– Беги.

– И не подумаю, – упрямо произнесла Наталья. – Слушай, а если нам вдвоем, в смысле одновременно парами расписаться? Я со своим разбойником, и ты с Артемом… И общее торжество устроить.

– Это слишком сложно. Н-нет, не уверена. Твой Лешик… – Я не договорила и постаралась улыбнуться.

– Да, понимаю. Лешик может взбрыкнуть и все испортить, – нахмурилась Наталья. – Но это мой крест, понимаешь? Не всем же везет, как тебе.

– Я бы хотела, чтобы и ты стала счастливой.

– Господи, ну что же ты мне сердце рвешь! – Она, едва не расплескав бульон, вырвала у меня из рук кружку, отставила ее в сторону, обняла меня. В этом была вся Наталья – порывистая и отчаянная, не боящаяся заразиться, готовая на любые жертвы ради тех, кто ей дорог. Я, обнимая ее, вдруг подумала, что люблю Наташу даже больше, чем Артема. Она всегда была мне как сестра.

– Ты расскажи, как дела. Твои не ссорились? – спросила я. Под «твоими» я имела в виду родителей Натальи и ее жениха.

– Не особо… Но да, несколько раз успели поцапаться. Отец хочет расширять производство, а Лешик против.

– Тяжело, наверное, вам всем вместе.

– А что делать… – Наталья отстранилась, перебросила свою тяжелую косу на грудь. – Да, я понимаю, не должны родственники в одной команде работать, но, с другой стороны, только родные люди и могут друг друга поддержать… – Она помолчала, затем поднялась: – Ладно, пора. Ты к моему дню рождения успеешь выздороветь?

– Я надеюсь.

– Приходи обязательно. Вернее – приходи-те!

Наталья еще раз звонко чмокнула меня в лоб и скрылась за дверью. Но не ушла – я услышала, как она о чем-то говорит с Алевтиной. Судя по некоторым фразам, которые мне удавалось услышать, речь шла о гимнастике для похудения. «Спорт и Тугина – вещи несовместимые!» – подумалось мне.

Я опять закрыла глаза, затем мне показалось, что дверь в комнату хлопнула, а возле моего лица даже как будто пронесся холодок. И еще я ощутила запах. Горький табачный аромат. Я открыла глаза. Из-за стены по-прежнему доносились голоса: спокойный, рассудительный – Натальин и жалующийся, вдохновенно-трагический – Тугиной.

Но сейчас посреди моей скромной комнатушки стоял… Лешик. Как он тут оказался? Наверное, входная дверь опять не до конца захлопнулась… Впрочем, какая разница – теперь, когда этот не самый приятный человек материализовался, словно из воздуха и клубов сизого табачного дыма, рядом со мной.

– Привет! – стараясь, чтобы мой голос звучал максимально дружелюбно, произнесла я.

Не знаю, ответил мне Лешик или нет… Во всяком случае, ответа я не услышала.

Он довольно долго стоял посреди комнаты, чуть наклонив голову и засунув руки в карманы короткой «автомобильной» куртки из темного вельвета со стоячим воротничком. Черная водолазка, черные узкие джинсы, какие-то немыслимые ковбойские ботинки… Пижон.

Волосы – темные, густые, мягкие и довольно длинные – были пострижены странно, словно клочками: обгрызенная челка, вихры на висках и сбоку, у шеи… И сквозь эти вихры проглядывали торчащие в стороны, словно у гоблина или еще у какого-то сказочного существа, уши.

Длинный, с горбинкой, довольно кривой нос, мешки под глазами, складки на отекшем лице… Стильный и чудовищно некрасивый, он был моим ровесником и выглядел каким-то потасканным. Вполне вероятно, что Натальин суженый накануне выпил, что время от времени случалось. Только сильно пьющие люди на следующий день после возлияний выглядят такими отекшими, пожеванными и несчастными…

Но не надо жалости! Лешик, хоть и выглядел на первый взгляд несчастным, отличался злым и язвительным нравом – палец в рот не клади. Задира, хам. Это я уже давно поняла и перестала лезть к этому типу с сочувственными расспросами. Если уж находишься рядом с ним, то лучше молчать – нервы целее будут.

Лешик еще некоторое время стоял, покачиваясь с мыска на пятку, засунув руки в карманы, словно напряженно размышлял, затем, не спрашивая разрешения, плюхнулся в кресло напротив кровати, откинул голову назад и закрыл глаза. Будто меня не существовало! Из-за стены по-прежнему доносились голоса Натальи и Алевтины.

– Достало. Достало, все достало! – пробормотал Лешик. Вернее, я почти угадала эти слова по движению его губ.

«Лекарство! – спохватилась я. – Его же надо после еды принять!»

Я, стараясь не шуметь, осторожно поднялась, приблизилась к столу, на котором лежала упаковка, выковырнула из шуршащего блистера капсулу. Положила в рот и запила водой, косясь при этом на незваного гостя.

– Чего пьем? – вдруг спросил Лешик, не открывая глаз.

– Антибиотик, – вежливо ответила я. – У меня уши после простуды словно заложены, плохо слышу. Отит.

– Какая-то ты чахлая, Лида Савельева…

Фраза, безусловно, провокационная. Но я сдержалась, лишь вежливо улыбнувшись. И произнесла с подчеркнутым смирением:

– Извини, что раздражаю тебя.

Пауза. Лешик открыл глаза и с нескрываемой ненавистью посмотрел на меня.

– Наташ! – вдруг заорал он хриплым, низким голосом. – Ну скоро там?!

– Иду! – закричала в ответ Наталья. – Не пугай Лидочку, ирод… Она хорошая девочка. Уже иду.

Она заглянула ко мне в комнату, послала мне воздушный поцелуй и, схватив Лешика за рукав, потащила жениха прочь, за собой.

Оставшись одна, я выдохнула с облегчением.

«Что за мерзкий тип, как Наташа его терпит? – с отчаянием подумала я. – Она, такая чудесная, милая, энергичная, всегда позитивная, – и это черное вонючее облако рядом с ней? Получается, люди правы и любовь зла? Но разве вся наша жизнь должна быть ей подчинена? Да, любовь… Но что ж теперь, всю жизнь положить на алтарь этого чувства, мучиться долгие годы?..»

Я не понимала свою подругу. Я ни за что и никогда не связалась бы с типом, подобным Лешику – со скверным характером, со множеством дурных привычек, делающих совместную жизнь невыносимой. Да к тому же родители Наташи – Никита Сергеевич и Мария Ивановна, изумительные люди – зачем-то взяли этого типа под свое крыло, в совместный бизнес!

Ну ладно, влюбилась Наталья, что ж теперь. Но зачем так тесно привязывать к себе Лешика, достаточно было бы встреч на нейтральном пространстве. Встретились, позанимались любовью, будь она неладна… и разбежались бы до следующего свидания. Зачем вступать в брак, вести совместный бизнес?! Достаточно и гостевых отношений, тем более когда жених пьет и курит, словно паровоз, того и гляди до рака легких докурится, трать потом силы и средства на его лечение.

И ведь Алексея уже не исправишь. Лешик – взрослый человек со сложившимся характером, с давно сформировавшимися привычками, с которыми он не намерен расставаться.

Мне было жаль свою лучшую подругу, потерявшую голову из-за этого ничтожного человека. Но и себя, в контексте их отношений, мне тоже было жаль. Ведь, если Леша и Ната поженятся, мне тоже придется всю жизнь терпеть этого типа рядом. Не могу же я расстаться с Натальей только потому, что она связала свою жизнь с человеком, которого я терпеть не могу? Нет, конечно. И это обстоятельство меня здорово угнетало.

Зато, с другой стороны, на фоне Алексея мой Артем казался настоящим ангелом, чудом. И по сравнению с моей подругой я была счастливицей, хотя у меня не имелось ни своего бизнеса, ни шикарной квартиры, ни прочего движимого и недвижимого имущества…

Артем всегда старался идти мне навстречу. Он неизменно подчеркивал, что главная обязанность мужчины – нести полную финансовую ответственность за семью. Как-то даже заявил: «Все мое – это наше, все твое – это твое, милая…» Сколько я зарабатываю, как распределяю свои средства, на что их трачу, Артема совершенно не волновало. А зарабатывала я, переводчица-синхронистка, весьма неплохо. Конечно, выходило то густо, то пусто, но в целом я при своей профессии не голодала и всегда была одета-обута. В принципе я даже могла себе позволить взять в ипотеку небольшую квартиру где-нибудь на окраине и расплатиться за нее лет за семь или даже за пять.

Только вот что меня смущало, так это именно нестабильность финансового положения. Иногда заказы на мои услуги шли сплошняком, только успевай ездить на конференции, где требовался одновременный перевод, но были дни полного штиля.

И еще во мне всегда жил страх, именно этот страх мешал мне ввязываться во всякие долгосрочные финансовые проекты. А вдруг я заболею и не смогу гасить свои кредиты? Это же катастрофа! Вот как сейчас – простудилась, получила осложнение, и неизвестно, что дальше, восстановится ли мой слух в прежнем объеме. Безусловно, я отчетливо должна слышать то, что говорит оратор.

А горло, горло?! Эти постоянные заботы о собственном горле, втором и тоже главном инструменте моей профессии… От переводчика-синхрониста требуется не только знание языка – своего и того, с которого переводишь, но и хорошо поставленная, понятная речь.

Третий мой, и тоже главный инструмент – это голова. Если она болит, или я не выспалась, или, не дай бог, на вчерашнем банкете выпила лишнюю рюмку вина, все, считай, голова соображает хуже. А для синхронного перевода необходимы максимальная концентрация внимания, быстрота реакции, находчивость…

Словом, моя профессия требовала умственной и физической выносливости. Недаром же на крупных мероприятиях переводчики-синхронисты работают посменно, всего лишь по 15–30 минут, дольше – тяжело, необходимы передышки… Потом еще день, а то и два после выступления приходишь в себя.

К счастью, мне повезло с бюро, в котором я работала, и, как я уже заметила, с начальством. Борис Львович, сам бывший синхронист, понимал сложности этой профессии и по мере возможности берег своих сотрудников. Никогда не перегружал нас лишней работой, позволял отдыхать подольше после выматывающих международных конференций. Старался привлекать к переводу нескольких специалистов – двух, а то и трех, чтобы мы в случае чего могли друг друга подстраховать.

Но, если подумать, подобная лафа небесконечна. А вдруг Борис Львович вздумает уйти из бюро, отдаст свое дело другому человеку, не столь мудрому и все понимающему? А что, если бюро разорится из-за кризиса? Тогда мне придется искать новое место… Словом, нестабильность моего финансового положения всерьез мешала мне задуматься о квартирном вопросе. И я сама себя успокаивала: ну и что, о чем беспокоиться, зачем предпринимать лишние усилия – собственная жилплощадь есть, соседка вполне адекватная женщина, пусть и не особо аккуратная в быту… Но это же мелочи!

Брак же с Артемом решил бы все мои проблемы. Мне не пришлось бы думать о квартирном вопросе, и я перестала бы трястись из-за каждой простуды… Возможно, даже смогла бы оставить свою профессию.

От этой мысли я даже подскочила на кровати. Попыталась представить, каково это – не ездить ни в какие командировки, не трястись в поездах, не переживать в самолетах, не волноваться во время конференций и не чувствовать после всего опустошение…

Свобода. Свобода…

Просто жить, жить, радоваться каждому дню и знать, что есть человек, который готов поддержать тебя. Да, мне в браке, если я уйду из профессии, придется заняться домашним хозяйством, но разве это сложно? Да я всегда обожала наводить порядок!

Но, с другой стороны, совсем уж терять профессию, превращаться в обычную домохозяйку – глупо, тем более в наше нестабильное время. И чисто по-человечески нехорошо все взваливать на мужа, надо и жене трудиться, пусть и не полный день…

Что бы я стала делать в браке, если бы отказалась от выматывающей профессии синхронистки? Занялась бы переводами книг? Гм, неплохо – сиди себе дома, обложившись словарями… Хотя, если честно, для этого занятия нужно не столько знание языка, сколько литературный дар… А его у меня не наблюдалось. Мои переводы отличались точностью и лаконизмом, но уж никак не стилистическими красотами. Так что вариант с переводами книг не годился.

Или, может, я смогла бы преподавать немецкий в школе? Неполный рабочий день, милые дети… Хотя нет. Нет, нет и нет, только не школа, ни за что! Это та еще ловушка, полная стрессов и казарменного распорядка, обязательств и конфликтов… И какой-нибудь завуч непременно начнет меня прессовать! Так что в школу надо идти лишь человеку, который нашел в преподавании свое призвание, а призвания-то у меня и нет…

Что же мне нравилось, какое занятие, связанное с моими знаниями иностранного языка (а принципиально менять профессию, начинать жизнь словно заново я все же, не собиралась), пришлось бы мне по душе? Я вдруг вспомнила прошлое, студенческие времена. Как в период жесткого безденежья зарабатывала на жизнь репетиторством. И преподавала не детям, а взрослым людям, которые учили иностранный язык осознанно, для конкретных целей. Одни занимались этим для самообразования или для того, чтобы свободно путешествовать по миру, некоторым хорошее знание языка необходимо было для переезда в другую страну. Иногда моими учениками становились студенты, желающие подтянуть свои знания, но не из языковых вузов. Времена моего репетиторства – тяжелые, отчаянные времена, но все же полные надежд, даже веселья…

Пожалуй, это было бы замечательно – будучи замужем, распрощаться с тяжелой и бесприютной долей синхронистки и превратиться в уютную репетиторшу, которая может расходовать свои силы и время по собственному усмотрению…

В этих мечтах о будущем, о новой прекрасной жизни я и уснула. Но приснился мне странный, тревожный сон, в который нахально влез Лешик, жених моей лучшей подруги.

Во сне почему-то именно он оказался у меня в учениках, хотя в реальности я меньше всего хотела бы связываться со столь неприятным человеком.

Что интересно, учила я Лешу не премудростям немецкого, растолковывая ему про перфекты и плюсквамперфекты, артикли и произношение, а… хорошим манерам.

«Послушай, Леша, ты ведешь себя как свинья. Ты хамишь и грубишь близким тебе людям, ты неблагодарный человек, ты это понимаешь?!» – отчитывала его я в своем сне.

«Кому это я хамлю?» – агрессивно отозвался мой ученик.

«Наташе… А еще Никите Сергеевичу и Марии Ивановне!»

«Послушай, Савельева, это не твое дело – лезть в чужую семью!»

«Они мне не чужие. Я тысячу лет знаю этих людей. Они мне как родные! А Наташа… Она мне вообще словно сестра!»

«Вот в том-то и дело, что она тебе не сестра. Вы с ней чужие друг другу; и у каждой из вас своя жизнь!» – ожесточенно возразил мне Леша.

«Ты не знаешь, что такое любовь…»

«А ты знаешь? Ты, треска свежемороженая…»

«Попрошу не хамить!»

«Да где ж тут хамство, когда это правда, самая настоящая правда, которую ты боишься признать! Ты, Савельева, рыба в ледяном панцире… И жених твой тоже человек в футляре, весь такой правильный, что аж тошно…»

«Ты так говоришь потому, что привык плохо думать о людях, тебе везде гадости мерещатся, в самых нормальных вещах, в обычных человеческих взаимоотношениях…»

…Проснулась я в скверном настроении.

Вдруг поняла, что мне совсем не хочется идти к Наташе, на ее день рождения. Снова встречаться с ее противным женихом? А что, если увильнуть, сославшись на болезнь? Нет, не получится, Ната обидится. И потом, не бегать же всю жизнь от Леши?

Я вышла в коридор, чтобы умыться и приготовить себе завтрак, после которого мне надлежало проглотить очередную порцию лекарства. И тут я обратила внимание на то, что вовсю трезвонит городской телефон – общий для нас с Тугиной. Он стоял на крошечном столике у стены, рядом с входной дверью.

Раз Алевтина не подошла к телефону, значит, с утра пораньше куда-то умчалась. Именно по утрам моя соседка любила пройтись по магазинам, набрать по скидкам товаров, которые к вечеру обычно уже успевали распродать. На это занятие у нее всегда находились силы. Алевтина объясняла свои походы экономностью и рачительностью (она же одинокая женщина, которая не может позволить себе покупать продукты за полную цену), однако я подозревала, что таким образом Тугина пыталась оправдать свое вечное желание съесть вкусненькое. Да как не купить этих конфет, этой копченой грудинки и этой нежной, лоснящейся соленой лососины, если они идут сегодня по сниженным ценам! Похоже, капустной диете моей соседки пришел конец…

– Алло! – сняла я трубку с базы.

В телефоне затараторил незнакомый женский голос, половину слов я не разобрала.

– Говорите громче, пожалуйста, – попросила я.

– Добрый день, меня зовут… – (не расслышала). – Я представитель банка… – (Не разобрала, какое-то длинное название из нескольких слов.) – Скажите, Руслан Игоревич Шаров сейчас дома? Его можно услышать?

На некоторое время я словно выпала из действительности. Какой еще банк и при чем тут мой младший сводный брат? Вернее, сын моей мачехи, не являющийся мне кровным родственником?

– Руслан Игоревич? – наконец очнулась я. – Он здесь не проживает.

– Как же не проживает: он дал этот номер как свой контактный! – возмутилась девица на том конце провода.

– Но он тут не живет! – тоже возмутилась я.

– Руслан Игоревич взял в нашем банке кредит и уже просрочил несколько платежей!

– А я здесь при чем? – занервничала я.

– Но вы знаете Руслана Игоревича?

– Знаю, это мой… это мой дальний родственник, если можно так сказать, – с неприязнью и тоской произнесла я. И вдруг вспомнила все те криминальные репортажи, которые любит смотреть Алевтина: в одном из них рассказывали, как на людей вешали чужие кредиты. Мне стало не по себе. Наверное, надо было сразу заявить девице из банка, что я не знаю никакого Руслана Игоревича! Но теперь уже поздно…

– Вы не могли бы подсказать, как мне найти господина Шарова?

– Откуда мне знать! Я не общалась с ним несколько лет и впредь не собираюсь этого делать, – отрезала я и бросила трубку обратно на базу.

Я зашла на кухню, но телефон затрезвонил вновь. Пришлось вернуться:

– Алло.

– Здравствуйте, это вам звонят из банка… – длинное название из нескольких слов. – Могу я услышать Шарова Руслана Игоревича?

– Да не живет он тут! – с отчаянием воскликнула я и вернула трубку на место. Никуда не отходя, я решила немного подождать. И точно – городской телефон затрезвонил вновь. И снова представительница банка жаждала связаться с моим сводным братцем.

Так повторилось еще пару раз, под конец я просто отключила телефон и, сильно встревоженная, отправилась на кухню готовить завтрак. Мне и до того не особо хотелось есть, теперь же вид самой пищи вызвал отвращение. Я буквально заставила себя съесть одно яйцо всмятку и только тогда приняла лекарство.

Через час, когда я, преодолевая слабость, отчищала раковину в ванной комнате, хлопнула входная дверь. Я выглянула в коридор: Алевтина разбирала содержимое объемистой сумки-тележки.

– Лид, ты тут? Представляешь, сосиски с пятидесятипроцентной скидкой выбросили… да хорошие, по ГОСТу, известной фирмы… так-то к ним не подступишься, а со скидкой – очень даже. Сбегала бы…

– Не знаю, – вяло отозвалась я, смахнув со лба пот тыльной стороной руки, и поправила резиновые перчатки. – Чего-то неохота.

– А, ну ты же у нас богачка, на скидки тебе плевать, – презрительно фыркнула Тугина. – Так, а это что? – Она уставилась на столик с телефоном. Рядом с базой лежал выдернутый из розетки штепсель.

– Отключила. Из банка звонили.

– Мне? Опять?! – перепугалась Тугина. – Я же все счета свои закрыла, все кредиты погасила… что не так?!

– Все в порядке, Алевтина Антоновна, это мне звонили. Вернее, искали моего сводного брата, Руслана, он зачем-то дал в банке мой телефон как контактный…

– Ну и семейка у тебя, – пробормотала Тугина. Вздохнула, явно успокаиваясь. – Но, ты знаешь, это не дело. Мне звонить должны! Девочки мои, потом Павел со мной всегда по городскому связывается… У тебя проблемы, а я тут страдай…

«Девочками» Тугина называла своих подруг, а Павел, бывший муж, действительно звонил ей только на городской. Он оплачивал все коммунальные платежи Алевтины и поскольку на мобильную связь денег не предоставлял, моя соседка из соображений экономии сотовым телефоном не пользовалась.

Она воткнула штепсель в розетку, и телефон немедленно затрезвонил, словно дожидаясь этого момента.

– Алло? – грозно спросила Тугина, прижав трубку к уху. – Кого? Нет тут таких!

– Ну вот, они целый день так и будут трезвонить! – в отчаянии произнесла я.

– Это твои проблемы, Лидочка, хорошая ты наша! А я – страдай за тебя… – неприязненно повторила она.

– Вот! Вот вам и минусы коммунального проживания! – не выдержав, напомнила я. – А вы еще протестовали против переезда, Алевтина Антоновна!

– Ой, вот только не надо переездом на меня давить… Слушай, Лида, ты должна разобраться со своим братцем! По сути, он подставил тебя, а мучиться мне! Я пожилая одинокая женщина, за меня некому заступиться. Между прочим, единственная моя радость – болтать с девочками по телефону, а ты…

«Пожилая, ничего себе! Всего-то пятьдесят два года!» – подумала я. Под возмущенный бубнеж соседки я закрылась у себя в комнате, отыскала в записной книжке номер мобильного телефона Руслана. Абонент оказался недоступен. Впрочем, этого и следовало ожидать от человека, скрывающегося от своих кредиторов.

И как теперь искать своего «братца»?

Kommt Zeit, kommt Rat?.. Да, решение придет со временем… Нет уж, ждать не стану! Оставался один способ найти Руслана – через мою мачеху, Веру Петровну.

Меньше всего мне хотелось снова связываться с этой женщиной, танком прошедшей по моей жизни, но что поделать…

Телефон моей мачехи тоже не отвечал. Хотя, если подумать, она наверняка сейчас в школе. Время утренних занятий, просьба не отвлекать. Да-да, Вера Петровна работала в школе. Завучем. Вот в ту школу мне и следовало направиться, если уж я собралась разобраться со своим «братцем».

Я решила подождать до вечера, вернее, часов до пяти – к этому времени занятия у детей обычно заканчиваются, а учителя еще не успевают разойтись.

Вера Петровна работала в самой обычной московской школе – государственной, но, насколько я помнила, весьма неплохой. Туда стремились не только жители того района, которому принадлежала школа, но и их «соседи».

Как завуч Вера Петровна вела вечную борьбу с учителями. Причем, по ее мнению, учителя делились на две категории: на тюфяков и живчиков. Первые терпеть не могли перемен и новшеств, перестраиваться под очередные правила не желали, вторые же, наоборот, пытались преподавать по-своему, по-новаторски. Одни тянули назад, другие – уж слишком вперед, и Вере Петровне, стремящейся сформировать единую команду, все время приходилось кого-то сдерживать, а кого-то – подстегивать.

Это я прекрасно помнила, опять же, по тем временам, когда мы все жили под одной крышей: отец, я, мачеха с ее отпрыском…

Наверное, Вера Петровна была неплохим профессионалом, болеющим за свое дело, и именно за эти качества мой мечтательный и рассеянный, словно немного не от мира сего, отец и полюбил эту женщину. За ее неравнодушие, энергию, оптимизм, уверенность в себе.

Противоположности притягиваются!

Но у всякого явления, как и у медали, есть две стороны. Энергичная, напористая, уверенная в себе и своей правоте Вера Петровна после смерти отца так же легко и не задумываясь поделила нашу, вернее, теперь уже мою квартиру. Даже не обращая внимания на то, что отец написал завещание на меня.

Завещание ведь можно легко оспорить, не так ли? Тем более когда в бывших учениках – ныне известный адвокат.

Вера Петровна была законной женой моего отца, и у нее на тот момент был несовершеннолетний ребенок. Так что какое завещание?.. Квартиру непременно надо было поделить пополам, между ней и мной, тогда девятнадцатилетней студенткой вуза…

Что интересно, у Веры Петровны имелась своя собственная квартира, вернее, она принадлежала ее матери, бабушке Руслана. После смерти старушки Вера Петровна стала владелицей двух квартир – той, что отошла к ней по наследству после смерти ее матери, и той, однокомнатной, что она получила после раздела имущества со мной. У меня – комната в коммуналке, у Веры Петровны с Русланом – однушка в центре.

…Пока я добиралась до школы, где работала моя мачеха, вспоминала все те события, которые в свое время сильно меня подкосили. Да что там, мне теперь до самой смерти не забыть наглости «второй мамочки»!

Наконец я оказалась на месте. Зайдя внутрь, я тут же столкнулась с охранником, занимавшим пост в вестибюле за столом:

– Девушка, минутку, вы куда?

– Я к Вере Петровне. Савельевой. К завучу.

«А вдруг она уж не завуч, а директор? – запоздало спохватилась я. – Или вовсе ушла отсюда?! Или в очередной раз вышла замуж и сменила фамилию?»

Но, судя по всему, положение моей мачехи здесь, равно как и ее фамилия, остались неизменными.

– Да? – охранник придвинул к себе журнал. – А вам назначено?

По лестнице с противоположной стороны спустилась немолодая дама в строгом костюме, кивнула охраннику:

– Костя, всего доброго.

– До свидания! До завтра, Элина Викторовна! – отозвался охранник и вновь повернулся ко мне. – Так вам назначено?

– Нет, – вздохнула я. И решила пойти ва-банк: – Я дочь Веры Петровны.

– Дочь? – изумился охранник.

– Дочь? – обернулась пожилая дама, которая уже потянула входную дверь на себя.

– Не родная, конечно, приемная, – сказала я и достала свой паспорт из сумочки. – Вот, у нас одна с ней фамилия, по моему отцу…

– А, точно! – оживилась дама. – Я помню! Вера как-то говорила, что воспитывала дочь своего мужа, как ее звали… ах ты, у меня же профессиональная память… Лида?

– Да, Лидия, точно! – улыбнулся охранник, развернув мой паспорт и разглядывая страницы. – Лидия Александровна Савельева.

– Александровна, да. Саша – так Вериного второго мужа звали. Значит, есть еще память. Костя, пропусти девушку… Лидочка, Вера Петровна на втором этаже, в конце коридора, в кабинете биологии…

Дама покинула здание школы, а охранник протянул мой паспорт обратно и добродушно кивнул, пропуская.

Я поднялась по лестнице на второй этаж. «Какое глупое, бессмысленное вранье, зачем? Хотя почему же вранье? Я просто могла попросить вызвать Веру Петровну в вестибюль. Но тогда она спросила бы у охранника, кто ее ждет… А узнав, что я ищу ее, наверняка отказалась бы со мной встречаться! А может, и не отказалась бы, с нее все как с гуся вода… Интересно, ее милые коллеги по школе, другие учителя знают, как непедагогично когда-то их руководительница поступила с одной сиротой, с бедной девушкой, только что лишившейся отца?..»

Длинный широкий коридор, закрытые белые двери с одной стороны, с другой – прозрачные окна, за которыми в темно-фиолетовой дымке прятался город. Яркий свет ламп под потолком. Половицы у меня под ногами едва заметно пружинили. Наверное, и поскрипывали еще, но я, увы, этих негромких звуков слышать пока не могла.

Вера Петровна сидела в пустом классе, за учительским местом, перед ней на столе были веером разложены какие-то квитанции.

Она подняла голову от бумаг, быстро взглянула на меня. Это знакомое, «птичье» движение, от которого у меня вдруг перехватило дыхание…

Кажется, моя мачеха совершенно не изменилась. Время словно законсервировало ее.

Сухая, спортивная стать – прямая спина, широко развернутые плечи. Красивые, с узкими запястьями и длинными пальцами руки. Длинная открытая шея, что удивительно, абсолютно без морщин и провисшей кожи, гладкое овальное личико – минимум косметики, строгий и внимательный взгляд. Короткая изящная стрижка. Волосы, густые и темные, покрывали голову аккуратным блестящим шлемиком. Стильный пиджак из пестренькой буклированной ткани. Не Шанель ли? С Веры Петровны станется… Она сидела за столом без боковых деталей, так что я смогла разглядеть и плоский живот, и стройные ноги. Юбка до колен, изящные щиколотки, бежевые туфли-лодочки.

«Сколько сейчас этой женщине лет? – невольно подумала я. – Да, в общем, не так уж и много: лет пятьдесят, пятьдесят с небольшим, ведь она младше моего отца…»

Выходило, что Вера Петровна практически ровесница Тугиной. Но, боже мой, какая пропасть между двумя этими женщинами…

– Лида? – негромко, но отчетливо произнесла Вера Петровна. – Что ты здесь делаешь?

– Пришла поговорить.

– Садись, – концом ручки, которой писала, моя мачеха указала на первую парту перед собой. – Слушаю тебя, Лида.

– Мне сегодня звонили из банка…

– Так, а я при чем?

– Искали Руслана, – пояснила я. Крылья ее аккуратного носа дрогнули, Вера Петровна на миг опустила длинные черные ресницы (значит, была в курсе всего!), но потом все тем же бестрепетным и строгим взглядом снова уставилась на меня. Я продолжила с напором: – Буквально затерроризировали своими звонками!

– Так, а я при чем? – повторила она.

– При том, что вы его мать. Я пыталась дозвониться до Руслана, но его телефон не отвечает. Что мне делать, как еще его искать?

– Лида, мой сын взрослый человек, ему тридцать лет, решай все свои дела с ним, а не со мной, – сухо отчеканила Вера Петровна.

– Ну так дайте мне его действующий номер, дайте адрес проживания. Как я должна его найти?

– Не знаю, – легко, не задумываясь, ответила та.

Я уже едва могла себя сдерживать, гнев и отчаяние разрывали меня изнутри.

– Но это же неправда… – пробормотала я, чувствуя, что голос мой начинает предательски дрожать. Я опять была той, прежней – девочкой-второкурсницей, которой на голову рухнуло небо. – Все вы знаете!

– Лида, я была обязана все знать о моем сыне много лет назад, когда он еще находился под моей опекой. И тогда же я отвечала за все его поступки. Тогда ко мне могли прийти и спросить с меня – за него. Но с тех пор как мой сын стал совершеннолетним, с меня спроса нет!

– Что же мне делать…

– Лида, с чего ты взяла, что я обязана помогать тебе, тоже уже взрослой, самостоятельной молодой женщине? Ты должна сама, ты слышишь – сама! – решать свои проблемы.

Я молчала, чувствуя, что если скажу еще хоть слово, то просто разрыдаюсь, а мне так не хотелось раскисать перед Верой Петровной, показывать ей свою слабость.

– Я не специалист в юриспруденции, но все же в курсе новостей… Если ты считаешь, что банк неправомерно беспокоит тебя – пиши заявление… В банке обязаны рассмотреть его и принять решение. Если же они не примут мер и продолжат названивать, то ты можешь обратиться в суд, направить иск банку… Ну, кажется, именно так полагается действовать, насколько я знаю. В любом случае уточни.

– Так это я должна идти куда-то? Я, а не ваш сын?

– Тебе это нужно – ты и иди, – строго произнесла Вера Петровна.

Слезы потекли у меня из глаз.

– Лида, перестань, – холодно сказала моя мачеха. – Держи себя в руках. Что за драма… Это же ерунда, по сути. Ну да, беспокоят из банка… Но это ошибка, скоро они разберутся.

– Вы чудовище, Вера Петровна, – вытирая пальцами слезы, сказала я. – Бог вас накажет.

– За что?

– А то вы не знаете… Была у зайца избушка лубяная, а у лисы ледяная… – выдавила я из себя.

– Ты все о том же? Как злая мачеха выгнала тебя из уютной норки? А о том, что злая мачеха несколько лет воспитывала девочку Лиду, ты не хочешь вспомнить? Злая мачеха пахала на всю семью, несла на себе быт и еще умудрялась ходить на работу, в школу… Злая мачеха поила, кормила, одевала, проверяла уроки, водила к врачам! Она вкладывала всю душу в эту семью, она никогда не разделяла детей – на своего и чужую, она была строга к обоим и хвалила – тоже обоих! Все по-честному. Она, одинокая женщина с ребенком, обожала своего мужа, надеялась, что муж сумеет позаботиться о ней и не выгонит, если что, на улицу… Бедная женщина надеялась, что ее труд и любовь оценят и не забудут. Но нет, – стальным голосом воскликнула Вера Петровна. – Бедной женщине дали от ворот поворот. Послужила – и хватит. Ей показали, что она – никто и ничего не получит.

– Но у вас же была своя квартира!

– Не моя, моей матери, – сухо отрезала Вера Петровна.

– И что? Вы же знали, что она перейдет к вам, и перешла… два пишем, три в уме…

– Лида, как же я от тебя устала, – вздохнула моя мачеха. – Ты все та же избалованная, капризная девочка, думающая, что весь мир принадлежит только тебе… Достойная дочь своего отца… мужчины, который клялся мне в любви, но и не думал обо мне позаботиться…

Кажется, в первый раз в голосе моей мачехи проскользнуло что-то человеческое, живое. Она всегда говорила ровно и сухо, иногда с иронией, но мягко – словом, настолько спокойно, что ее интонации не выдавали ни агрессии, ни злобы, и обвинить в них эту женщину было тяжело. Влияние профессии? Скорее всего. Но лишь сейчас в словах Веры Петровны прозвучала явная горечь.

– Вы обвиняете моего отца в том, что он плохо воспитал меня? – вздрогнула я, и слезы сами собой высохли, меня буквально заколотило. – Я хороший человек… Я никогда и никого в своей жизни не обижала, училась и работала. Я сама, без чьей-либо помощи, сумела окончить институт, кстати! Никогда и никому не жаловалась, я не скандалистка, не склочница, не сутяга, я все удары судьбы приняла достойно, вы от меня ни одного слова грубого не слышали, и никто не слышал… А вот вы, Вера Петровна…

– Что – я? – прошелестела та. Вернее, я угадала эти слова по движению ее губ.

– Вы ведь дипломированный педагог, правда? И как вы воспитали собственного сына? Он ведь даже в институт, я слышала, поступить не смог… Вы считаете, что я инфантильна, не так ли? Вы посмели обвинить моего отца в том, что он плохо меня воспитал? А как вы воспитали собственного сына?! Получается, вы превратили его в безвольную тряпку! Руслан, как я понимаю, не может себя обеспечить, раз набрал в банках кредитов… и даже отдать их не в состоянии…

– Ты же знаешь, какие хищники эти банки! – отчеканила Вера Петровна. – Во всех новостях…

– Ага, набежали банкиры и напали на бедного мальчика… – перебила ее я. – А он, наивный отрок тридцати лет от роду, вынужден был подписать с банком кучу договоров… – тоже отчеканила я. – А вас не смущает, что ваш сын, плод вашего педагогического опыта, нагло подставил меня, дав банку мой телефонный номер? Вот так мужчина!

Вера Петровна молчала, лишь крылья ее точеного, аккуратного носа слегка подрагивали.

– Ты ничего не знаешь… – наконец пробормотала она после долгой паузы.

– А, выходит, есть нечто, что оправдывает вашего Русланчика, да? Отчего ему можно, ему простительно подставлять свою сводную сестру, да?

– Я не говорю, что Руслан был прав, когда дал банку твой номер… Но кто знал! В любом случае это такие мелочи! Ты никак не должна пострадать, это же очевидно, – кажется, Вера Петровна сумела взять себя в руки, потому что заговорила в своей прежней манере – невозмутимым менторским тоном.

«Бесполезно, говорить с ней бесполезно!» – меня словно окатило ушатом ледяной воды. Я внезапно осознала, что сама сглупила. Зачем я пошла к этой женщине, на что надеялась… Вера Петровна – человек без чувств, нет никакого смысла взывать к ее совести и участию. Ее речи – сплошная демагогия. Лишь в одном она права – со сложившейся ситуацией мне придется разбираться самой.

Хотя и разбираться необязательно… В сущности, что меня беспокоило? Только возмущение Тугиной, лишенной на время возможности общаться по городскому телефону… А, и Тугина переживет, пусть осваивает наконец мобильную связь.

Некоторое время я молчала, глядя на Веру Петровну, затем вздохнула и вышла из класса.

По дороге домой я вспоминала сводного брата, Руслана. Нелюдимый, замкнутый мальчик, всего лишь несколькими годами младше меня. Позже он превратился в абсолютно закрытого юношу, который ничего не хотел, лишь сутками зависал перед компьютером, играя в свои игры. Меня он тогда нисколько не беспокоил, потому как относился ко мне как к пустому месту. И мне он тоже был безразличен.

В какую же историю он влип сейчас, отчего вдруг влез в долги? Впрочем, какая разница, это его проблемы, и меня они никак не касаются.

Я остановилась у дороги, ожидая, когда на светофоре загорится зеленый свет. Мягко постукивая, мимо проехал трамвай нового поколения, красивый и яркий, переливающийся огнями.

– До метро идет? – спросила какая-то женщина.

– Идет, – не поворачиваясь, отозвалась я. – Две остановки.

Зажегся зеленый. Мне навстречу бежали две девушки и негромко, смеясь, обсуждали свою подругу, некую Лильку, которая флиртует с парнями на сайтах знакомств…

На руках у дамы, выходящей из автомобиля, припаркованного неподалеку от магазина, затявкал маленький рыжий пес, кажется, шпиц. Негромко и вкрадчиво клацнула закрывающаяся дверца дорогого авто.

Капало с крыши, и капли с монотонным и скучным перестуком падали на железную крышу пристройки – бедные жильцы первого этажа, вечно им слушать эту капель…

«А я ведь слышу! – вдруг осознала я. – Я опять все слышу!»

Мир словно открылся мне вновь – в своей глубине и многомерности, наполнился звуками, вновь стал объемным. Это было так удивительно, что я на время даже забыла о мачехе и никчемном сводном брате. Так и стояла посреди улицы, слушая звуки автострады, голоса, музыку, доносящуюся из чьего-то открытого окна, крики ворон на деревьях и то, как с шуршанием трутся на февральском ветру ветви этих деревьев…

– …Небольшое воспаление еще осталось, но в целом все идет прекрасно, – произнесла доктор, заглянув в мои слуховые проходы с помощью специальных инструментов. Это было на следующий день, когда я пришла к ней на плановый осмотр. – В принципе ушки может еще иногда закладывать, на время. Но это нормально. Потом слух все равно вернется, поскольку отек все меньше. Не забудьте пропить курс тех лекарств, что я вам выписала, до конца.

– Да, я знаю, обязательно… – счастливо улыбнулась я.

– Жду вас в следующий понедельник. Всего доброго.

– Всего доброго. Спасибо, доктор, огромное спасибо!

В этот раз я вышла из поликлиники, переполненная каким-то тревожным, зыбким счастьем. С одной стороны, меня не могло не радовать то обстоятельство, что здоровье мое пошло на поправку, с другой – а вдруг это все ненадолго? Отправлюсь в очередную командировку, и опять меня продует где-нибудь, или привяжется какой-нибудь зловредный вирус…

Мои размышления прервал звонок мобильного. Надо же, легок на помине, мой милейший начальник!

– Да, Борис Львович? – несчастным голосом отозвалась я.

– Лидхен, ну как ты там, моя прелесть, как твое драгоценное здоровье?

– Вот иду из поликлиники…

– Что говорит доктор? Сейчас все сотрудники гриппуют, а тут на следующей неделе наметилась большая конференция в Астане, я даже не знаю, кого туда посылать.

– Борис Львович, на следующей неделе – никак. Отоларинголог не хочет меня выписывать, мне к ней ходить и ходить, я пью лекарства…

– Ах, ангел мой, как жаль, – кротко отозвался Буслюк. – Ну ладно, постараюсь найти тебе замену. А ты уж, пожалуйста, выздоравливай поскорее, ведь без ножа меня режешь!

Я попрощалась с начальником и зашла в свой подъезд. Дом был полон звуков и шумов, показавшихся мне, пока я поднималась по лестнице, особенно отчетливыми и громкими.

И мне не хотелось бы все это терять в очередной раз. Разумеется, простудиться можно и у себя дома, никуда не выезжая, но частые поездки увеличивали риск. Кому-то, возможно, путешествия доставляли радость, но только не мне; чем дальше, тем сильнее росло мое отвращение к ним.

Поезда – брр… Даже чистенькие и уютные скоростные европейские поезда, следующие точно по расписанию, не вызывали во мне симпатии. Слишком часто я путешествовала в них, находясь в странном состоянии безвременья, между двумя городами. Любая дорога для меня – это не опыт, не интересные встречи и необыкновенные события, это потерянное, вычеркнутое из жизни время.

А самолеты? Вроде бы самый стремительный вид транспорта, но нет… Ведь это только кажется, что самолетом быстрее. На самом деле даже если летишь из Москвы в Питер, теряешь целый день.

Надо собрать вещи заранее, переживая, удастся ли захватить с собой все необходимое; встать на рассвете, чтобы успеть к утреннему рейсу, трястись в метро, затем добираться до аэропорта на аэроэкспрессе… Ну или нервничать, сидя в такси: успею или не успею по пробкам? Потом необходимо перетерпеть эти нудные формальности в аэропорту: сдача багажа, очереди, ожидание в зале… И счастье, если рейс не отложили!

Зал прилета, получение багажа, снова очереди… Дорога к месту прибытия, заселение в гостиницу… Долго! Все долго и нудно, особенно когда накатывает усталость и сказывается ранний подъем. Вот так и выходит, что добираться самолетом ничуть не быстрее, ведь, как ни крути, целый день, проведенный в скучных дорожных хлопотах, будто выпадает из жизни. Ах, ведь я еще не упомянула о вопросе питания в дороге, очередях в туалет, порой неадекватных и надоедливых попутчиках! Да, и частенько случается так, что рейсы задерживаются! А как затекают ноги во время долгого сидения в салоне самолета, как закладывает уши при подъеме на высоту… Представив себе все эти дорожные «прелести», я невольно застонала.

В квартире стояла тишина. Не гремели кастрюли, не орал телевизор. Значит, Тугиной дома нет, заключила я. Правда, пахло как-то подозрительно…

Я зашла на кухню, чтобы поставить чайник, и тут же наткнулась на очередной сюрприз от соседки. Похоже, перед выходом Алевтина готовила себе завтрак. И, судя по всему, отнюдь не диетический. И на плите, и на стене красовались потеки жира; в мойке лежала грязная сковорода, на полу блестели лужи воды, так что запросто можно было поскользнуться и упасть… Все липкое и скользкое, за что ни возьмись. К подобному трудно было привыкнуть.

Алевтина Антоновна обладала редким даром испачкать все вокруг за считаные минуты. Она вообще все делала стремительно и неотвратимо: портила новые вещи, рвала одежду – случайно, конечно. У только что купленной ею обуви отламывались каблуки, а все свежеприобретенные гаджеты буквально рассыпались в руках.

Тугина категорически не умела «дружить» с вещами. Тем не менее, несмотря на беспорядок и валяющиеся кое-где обломки, я понимала, что это не самый страшный человеческий недостаток, а потому никогда не злилась по этой причине. Однако я никак не могла смириться с грязью, жирными и скользкими потеками на всех поверхностях, с тем противным ощущением, когда прикасаешься к чему-либо и буквально прилипаешь, как муха к ленте-ловушке…

Я, быстро переодевшись, принялась отчищать кухню.

«Ну ладно, мне-то не трудно… Просто она такой человек, неаккуратный… Не специально же мусорит и все проливает! И грязи она не замечает, у нее зрение… специфическое. Видит все вокруг, кроме грязи. В каком-то смысле Алевтине Антоновне повезло… А я действительно, как та муха, одну грязь замечаю! Но, с другой стороны, Тугина могла бы хоть как-то поучаствовать в уборке квартиры. Например, покупая бытовую химию. Я же свои порошки и чистящие средства на уборку трачу! А она – любительница покупать товары со скидкой, ей и флаг в руки… Я не обязана терпеть и молча тут все надраивать! Пора уже заявить Алевтине – пусть включается в процесс совместной жизни, это же невозможно терпеть…»

Защелкал ключ в замке, хлопнула входная дверь, зашуршали пакеты.

– Алевтина Антоновна… добрый день! – выглянула я в коридор.

Соседка, мрачно посмотрев на меня, буркнула неодобрительное «привет».

Кажется, Тугина до сих пор злилась на меня за то, что пришлось на время отключить городской телефон.

– Алевтина Антоновна, у меня к вам деловое предложение. – Тугина молчала, шурша своими пакетами. – А давайте вот как поступим. Я убираю квартиру, вернее, места общего пользования, а вы – покупаете бытовую химию. По скидкам и акциям, разумеется.

– Еще чего, – не задумываясь, грубо отрезала Тугина.

– Хорошо… – Я почувствовала, что щеки у меня вспыхнули, но сдаваться я и не думала. – Давайте так. Я убираю места общего пользования, а вы покупаете бытовую химию, но я оплачиваю половину ее стоимости…

– Нет, – хладнокровно произнесла Тугина и вместе с многочисленными пакетами скрылась в своей комнате. Крикнула уже оттуда: – Тебе надо, ты и покупай.

Я едва не заплакала от досады. Уже в который раз я слышала в свой адрес слова, смысл которых сводился к одному: тебе надо, ты этим и занимайся.

А что, если вот прямо сегодня, сейчас уехать к Артему и жить у него? Пусть Тугина тут грязью зарастает, пока дом этот под снос не пойдет…

«На Алевтину это не подействует, – мрачно подумала я. – И Артему лишние проблемы… Мы же договорились, что до свадьбы живем раздельно. Но, с другой стороны, он что, не будет мне рад? Даже если он не успел подготовить свое жилье к совместному проживанию… Я расскажу ему о кредиторах брата, которые достают меня звонками, о том, что хочу бросить свою работу и сидеть дома… Наверное, он только рад будет, что я перестану ездить в эти дурацкие командировки и стану каждый вечер проводить с ним!»

Артем всегда декларировал кредо: он мужик и готов взять на себя решение всех возникающих проблем и вопросов, включая материальные.

Но, с другой стороны, нехорошо полностью садиться на его шею. Кто я тогда, что я тогда? Получается, Вера Петровна права, назвав меня инфантильной девчонкой, которая ждет от мира, чтобы кто-то решил все ее проблемы, а потом взял на ручки! А почему бы и нет, почему я отказываюсь от той заботы, какую мне щедро предлагает мой жених?..

Я решила немедленно позвонить Артему. Раздались гудки, затем послышалось его короткое «да, детка, слушаю тебя».

– Алло, милый…

– Лида, только недолго, у меня через пять минут совещание, – деловито предупредил Артем. – Что-то случилось?

– Н-нет. Я… я соскучилась. Хотя… Нет, правда, нечего не случилось, просто надо поговорить.

– Детка, не сейчас. Буду у тебя вечером, после семи, ладно? Сейчас не могу никак. Целую, до вечера.

– Целую, Темочка, – с нежностью произнесла я и нажала на кнопку отбоя.

Я отбросила телефон в сторону и упала спиной на кровать. А чего я хотела, не ждала же я, что мой жених побежит ко мне, словно собачка, по первому свистку? Он занятой человек, у него есть работа. Или дело не в нем, а во мне? Да-да, во мне! Просто мне стыдно вешать на него все свои проблемы!

…Артем пришел около восьми – серьезный, даже немного отрешенный, с огромным кожаным саквояжем.

– О, что там? – Поцеловав жениха, я с уважением потрогала раздутый бок саквояжа – вещь явно дорогая, стильная, под старину.

– Только не открывай! Я сам едва смог захлопнуть, такой замок капризный! – спохватился Артем, поставил свой саквояж у двери, словно боясь забыть его.

– Нет-нет, не буду! Отличная сумка.

– В Милане купил, действительно удачное приобретение… Я сейчас с партнерами еду на встречу. Задержусь допоздна, часов до двух ночи. Будет что-то вроде презентации. Тут все необходимое. А ты как, детка? – спросил Артем. – Болеешь?

– Нет, уже лучше, намного лучше!

– Да прямо! Я же вижу, какая ты бледненькая. – Он обнял меня и осторожно прижал к себе.

– Ты всегда обращаешься со мной как с хрупкой вазой, – пробормотала я. «Пожалуй, не стану сегодня его грузить, потом. Все потом…»

– Ты и есть хрупкая ваза, эфемерное создание, – пробормотал он, целуя меня в макушку. – Ты из хрусталя. Нет, ты самый настоящий бриллиант!

– Nicht jeder Stein ist ein Edelstein… Не всякий камень является драгоценным. Ой, ну что ты, мне кажется, я обычная женщина, Артем.

– Ты чудо, – торжественно возразил он. – Я так боюсь раздавить тебя своими грубыми лапами.

– Не бойся, бриллианты крепкие, – прошептала я и потянулась к нему с поцелуем. В этот момент я подумала: ну раз я считаю себя самостоятельной и независимой, то и в этом вопросе проявлю свою волю. В самом деле, в отношениях с Артемом я почти никогда не выказывала инициативы, лишь позволяя своему жениху любить себя. И это в наше-то время, когда столько одиноких женщин, буквально бьющихся за свое личное счастье! На различных тренингах и курсах они учатся тайнам и всевозможным техникам любви и обольщения, осваивают эротический массаж и постигают какие-то редкие восточные учения, позволяющие паре достичь небывалого наслаждения…

Вокруг страшная конкуренция, а я ничего, кроме миссионерских ласк, Артему не позволяла! Нет, он и не требовал от меня иного, он действительно всегда обращался со мной как с хрустальной вазой, но невозможно же вечно поститься…

– Детка, что ты делаешь… – Он вдруг осторожно перехватил мои руки. – Я сам. Тут пуговицы и, знаешь, еще запонки…

– Я соскучилась. Я… я хочу тебя…

– Детка, ты такая милая. Как я мог забыть, что ты соскучилась… ты ведь живая женщина… я сам, погоди.

Он разделся сам, затем раздел меня и на руках отнес к кровати.

– Ты такая легкая, словно перышко.

Я не знаю, как это у Артема получалось, но он очень ловко уводил мою инициативу в сторону, гасил все мои начинания. Я тянула к нему руки, а он перехватывал их и покрывал поцелуями. Я прижималась к нему, а он перекатывал меня на другой бок, я пыталась наклониться, нагнуться, а он сгибался вместе со мной и тут же тянул меня куда-то вверх, распрямлял.

Происходящее чем-то напоминало танец. Под конец всех этих «плясок» мне захотелось просто обнять Артема, тесно-тесно, буквально слиться с ним, почувствовать биение его сердца, услышать его дыхание – для того, чтобы понять: я не одна, я не одна, я с любимым… Но снова не получилось – он резво отстранился, потянулся к карману своих брюк и достал оттуда квадратик из фольги. Мне осталось только лежать и ждать.

Артем вновь приник ко мне, все его движения отличались плавностью, даже осторожностью. Тяжелым облаком Артем плыл где-то высоко надо мной… Впрочем, недолго, внутри облака довольно скоро сверкнула молния, все задрожало, прогремел гром, и далеко-далеко в полях на пустую землю пролился невидимый дождь.

– Тебе хорошо? – с нежностью прошептал мне на ухо Артем.

Я хотела ответить, но задумалась. Как описать словами то ощущение, которое владело мной сейчас? Не хорошо и не плохо, никак. Но в то же время что-то ведь произошло, да?

– Ах ты, бедная моя девочка, – продолжил он и чмокнул меня в ухо. «Наверное, думает, что я не слышу. Но это странно. Вот это и есть любовь? И так всю жизнь? Нет, иногда бывает, что и я вроде как довольная и удовлетворенная, один раз из десяти… Это много, мало или нормально? Чего я сейчас хотела? Испытать оргазм… Не-ет, я просто хотела обнять Артема, чтобы ощутить, что он мой!»

– Извини, мне должны позвонить, – произнес Артем громко, вскочил и быстро оделся. Взглянул на экран своего мобильного, кивнул. – Да, точно. Сейчас перезвоню…

Он вышел из комнаты. «Куда он? Там же Алевтина! Или она спать легла – как-то тихо…»

Я накинула на себя длинное платье-рубашку, в котором ходила дома, выскользнула в коридор – уж очень мне не хотелось, чтобы Артем и Алевтина скандалили… Но моя соседка, судя по храпу, доносившемуся из ее комнаты, действительно спала.

А Артем с кем-то беседовал на кухне вполголоса:

– Да, скоро буду. Да не злись ты, пожалуйста. Я знаю, что завтра тебе на работу. И мне тоже завтра на работу… Сейчас выезжаю, говорю.

Я юркнула обратно к себе в комнату.

Мне почему-то стало не по себе. С кем это Артем говорил? Со своим коллегой, каким-то партнером? Что он ему собрался «презентовать»?.. Почему «не злись»? Это какая-то совсем уж не официальная формулировка.

Я, словно в каком-то забытьи, подошла к саквояжу и открыла замок – одним поворотом. Раз – и вот уже видно нутро саквояжа: веник, войлочная шапка, какие-то склянки, судочки с едой, бутылки…

С таким багажом обычно ходят в баню, чтобы от души повеселиться и отдохнуть. Хотя… говорят, и в банях сейчас устраивают презентации. И отдых, и работа. Но… «Наверное, Артем наврал мне про презентацию, – мелькнуло у меня в голове. – Собрался с друзьями в баню. А сказать неудобно. Бывает. Ситуация, как в старом фильме про Новый год, где три друга отдыхают в бане. Забыла название… А что такого, почему мужчина не имеет права отдохнуть? Я же не собираюсь становиться типичной женушкой и загонять мужа под свой каблук?»

Но это «не злись»… Словно он успокаивал женщину.

Я легко, не прилагая особых усилий, захлопнула створки саквояжа и снова выглянула в коридор. В ванной шумела вода. Я повернула на кухню и увидела телефон Артема, лежавший на чистом, недавно отмытом мною столе.

Зачем терзаться ревностью, не проще ли посмотреть, с кем он сейчас разговаривал?

Так, последние звонки… Некто, под именем ВВВ. Вот незадача, и не поймешь, кто это – мужчина или женщина. Далее шли имена, имена-отчества, имена-фамилии… Мужские и женские. И вот опять загадочный абонент среди этих вполне невинных Вадиков, Сергеев, Олегов Пеструхиных и Анжел Викторовн Погодиных – некто под аббревиатурой ККК.

Недолго думая, я переписала эти два номера на салфетку и вернулась к себе в комнату. Надо заметить, я никогда и ни за кем раньше не следила, ни в чьи телефоны не заглядывала и ничьи сумки не проверяла. Потому что следить, вынюхивать и проверять – отвратительно. Но зачем же я сейчас это делала? Наверное, на меня нашло затмение, не иначе.

Я упала на кровать и завернулась в одеяло. Чувствовала я себя уставшей, словно выпотрошенной: и физически, и морально.

В комнату зашел Артем, пригладил перед зеркалом влажные волосы.

– Ты хотела со мной поговорить, детка? – не поворачиваясь, громко спросил он.

«Чего он орет? А, я же ему не сказала… Ладно, плевать».

– Детка, ты хотела поговорить со мной? – повторил мой жених.

– В субботу нас ждет Наташа, ты помнишь?

– Кто? А, эта твоя подруга… Ну да, у нее же день рождения. Слушай детка, я дам тебе денег, купи подарок от нас обоих, я совершенно не умею их выбирать.

– Ладно, – вяло отозвалась я. И неожиданно у меня вырвалось: – Если бы ты знал, как я не хочу к ней идти!

– Почему?

– Терпеть не могу ее противного Лешика.

– Я тоже от него не в восторге. Слушай, я вспомнил, у меня в субботу срочные дела. Я вот тут тебе кладу деньги – на подарок от нас, а ты своей Наталье скажи, что я занят. Да и не особо я там нужен, я уверен.

– Ты хитрюга.

– Я не хитрый, я ведь, правда, не сразу вспомнил… – смущенно засмеялся Артем. – Ну все, пока, детка.

Он поцеловал меня на прощанье и вышел.

Я так и осталась лежать на кровати. «Как же гадко все это… До чего я докатилась! Проверяю телефон своего жениха…» Я закрылась одеялом, нырнув под него с головой. Вдруг новая мысль заставила меня дернуться: для чего же Артему понадобилось мыться сейчас? Нет, понятно, но… Он так долго и тщательно мылся под душем, словно пытался смыть с себя всякое напоминание обо мне, о том, что между нами только что произошло… Ему же сейчас все равно в баню идти, судя по тому набору, что таится у него в саквояже…

Похоже, что Артема где-то ждала женщина. Ждала и злилась. Эта женщина с первых мгновений их встречи готова была обнять его, поцеловать, уткнуться носом в шею. И вполне могла спросить удивленно-рассерженно, мол, «чьими это духами от тебя пахнет, дорогой?» И вот именно этого Артем пытался избежать, а потому столь тщательно мылся… Да, потом у него с этой женщиной будут совместные посиделки в бане, жар печи и холод купели, но главное для него, чтобы в первый момент его таинственная ВВВ не узнала о том, что он сегодня уже был с другой женщиной.

ВВВ и ККК. Явления одного порядка. Два похожих шифра. Две женщины, с которыми мой жених изменяет мне? А что, мужчины достаточно линейные создания, и эта простота им не в минус, такая уж особенность мышления, при которой ум все держит в строгом предсказуемом порядке…

Две женщины, две любовницы?! Нет, это бред! Чтобы сразу две. Артем уж точно не Казанова. Ну какой из него дамский угодник?

Помню, с какой печалью и тоской он как-то рассказывал о своем отце, гулене и бабнике. Как страдала его мать, как он, мальчик, с трудом выносил тогда скандалы родителей… Артем ненавидел само это явление – измены. Он всегда мечтал о крепкой, дружной семье и не хотел повторения того, что творилось в его детстве.

И вообще, какая любовница, он же честный, хороший человек. Артем на все готов ради меня, таких мужчин, как мой жених, еще надо поискать! Но тогда зачем он солгал мне про сегодняшнюю презентацию? Или не солгал? Или… Да нет же, просто он очень чуткий и не хотел меня расстраивать, не хотел, чтобы я в нем сомневалась. «Ах, ты в баню с друзьями собрался, милый! А девиц легкого поведения там точно не будет?» Его осторожность, деликатность, мудрость выросли корнями из детства, и теперь он даже самой малостью боится расстроить любимую.

Но мылся-то он тогда почему?.. Да потому что Артем чистюля, и это нормально – принимать душ после близости, что же я за параноик-то! Сама сегодня кухню отдраивала, а к жениху привязалась! У каждого человека свои представления о чистоте и о том, сколь тщательно ее надо поддерживать.

…Я купила в подарок Наташе роскошный набор для ухода за волосами: шампунь, бальзам, специальное масло в ампулах для роста волос. Благо я знала, какой у моей подруги тип волос и что она обожает все, связанное с уходом за шевелюрой… Подтверждением тому являлась могучая – из длинных, шелковистых и благоуханных волос – коса Натальи. С этим набором я и явилась к подруге домой в назначенный час.

– Спасибо, Лидочка, ты, как всегда, угадала мое желание! – открыв дверь и приняв у меня из рук корзину с подарком, поцеловала меня подруга. За ее спиной, за прикрытой дверью в большую залу весело шумели. Музыка, смех, чьи-то громкие голоса. А, это Никита Сергеевич рассказывал анекдоты. Господи, как хорошо опять все слышать и понимать, что происходит вокруг тебя! – А что Артем не пришел?

– Работа, – коротко ответила я. – Он просил передать тебе извинение, привет и самые искренние поздравления… Не сердись, ну правда, не получилось у него сегодня.

– Я сержусь? На Артемку-то? Даже и не думаю! – засмеялась Наталья. На ней, как всегда, был спортивный костюм, но на этот раз, что называется, парадный. Из бархата леопардовой расцветки, с меховым капюшоном, с переливающимися пайетками на груди. С первого взгляда этот костюм выглядел вещью сомнительной, так что сразу вспоминался рынок, расположившийся у пригородной платформы, но я-то знала, сколь недешевой и качественной была Наташина одежда и к каким известным маркам принадлежала. Так что наряды моей подруги, скорее, можно было отнести к миру шоу-бизнеса, где этот кричащий, спортивный шик смотрелся вполне органично.

Когда-то в детстве Наталья много занималась спортом – плаванием, готовилась к серьезным достижениям, но потом ушла из профессионального спорта, стала помогать родителям в бизнесе. Вот с тех самых пор у нее и сохранилась любовь к подобным костюмам. Коса также была неизменной прической моей подруги, потому как заниматься спортом можно было только с убранными назад волосами.

Мы прошли в большую комнату, служившую общей гостиной, или, как ее еще называли родители Натальи, залу.

– Лидочка пришла, девочка наша хорошая… Как ты, как твои ушки? – принялись обнимать меня родители Наты.

Мария Ивановна – полная, энергичная, моложавая, необыкновенно стремительная и упрямая женщина. Она напоминала воздушный шарик, наполненный летучим газом – того и гляди вырвется из рук и устремится в небо… Зато муж ее, Никита Сергеевич, сухой, кряжистый, цепкий, упертый, с квадратной стрижкой, чем-то напоминающий актера Дольфа Лундгрена, как раз именно тем и занимался, что старался контролировать и поддерживать во всех сложных ситуациях свою неукротимую супругу. Но на самом деле именно Никите Сергеевичу и принадлежала вся власть в доме; жена и дочь хоть и спорили часто с главой семейства, но все-таки подчинялись.

– Да все хорошо, ничего не болит, прекрасно слышу, спасибо!

– Ты уж береги себя…

– А жених-то, жених твой где?

– Работает. На свадьбу зарабатывает, – встряла Наталья.

– Господи, Лида, какой он у тебя чудесный! Не то что… – Мария Ивановна не договорила и, хихикнув, оглянулась назад – на небольшом подиуме возле барной стойки в гордом одиночестве сидел Леша с бокалом в руке.

– Мама! – возмущенно прошептала Наташа.

– Лидочке надо налить шампанского… – подхватил меня под локоть Никита Сергеевич.

– Нет, мне нельзя! – спохватилась я. – Я все еще пью антибиотики, они с алкоголем не сочетаются.

– А, пардон… – Натальиного отца уже увлек в сторону какой-то седой господин с темными и яркими, точно крупные маслины, глазами.

Вообще, в гостиной находилось довольно много людей: и родственники Исаевых, и, вероятно, деловые партнеры… Из подруг именинницы пришла только я, разновозрастные троюродные сестры и племянницы были не в счет.

– Я узнавала, на самом деле тебе можно употреблять алкоголь, – добродушно произнесла Наташа. – Действительно, часть антибиотиков категорически нельзя мешать с алкоголем, и, даже после того как человек пролечится, еще месяц лучше не пить, это для печени плохо, как я поняла… Но то лекарство, что прописали тебе, Лида, вполне позволяет немного выпить. Противопоказаний нет, я гуглила.

Я не гуглила, а вот она уже успела. В этом была вся Наташа! Подобно своей матери, она всегда бежала впереди паровоза. Стоило кому-то из ее близких озвучить любопытную информацию, как Наташа тут же выясняла все подробности из верных источников. Увидела у меня на столе коробку с лекарством – и уже в курсе всех его противопоказаний и побочных действий.

– Да, ты уверена? – с сомнением вздохнула я.

– На вот мой планшет, посмотри сама…

– Нет-нет, я верю тебе, просто настроения нет.

– Как скажешь, Лидочка, как скажешь.

– Ну только одну, за тебя.

Подошла одна из дальних сестер Натальи, улыбнулась мне, а ей что-то дружелюбно шепнула на ухо.

– Ай, Катя, перестань. Лучше его не трогать. Сидит и сидит себе… Вот, Лидусь, Катя хочет расшевелить Лешу, а я ей не советую.

– Лида, пойдем, там такие коктейли сделали… – потянула меня за собой Катя.

– Да, Кать, развлеки Лидочку, у меня столько дел!

Угощали у Исаевых всегда от души. Раньше готовила Мария Ивановна, а в последние годы привозили уже готовые блюда из ресторанов, приглашали официантов. Часто семейные торжества проводили в специально снятых банкетных залах, но Наталья широких торжеств не любила и в этот раз, видимо, решила ограничиться домашними посиделками.

Катя – добродушная, приветливая – пришлась мне по душе. Большая часть родни Исаевых была, что называется, из простого люда. В том смысле, что это были обычные люди, не чиновники, не бизнесмены. Как когда-то и сами Исаевы… Лет пять-семь назад Никита Сергеевич решил распрощаться со скучной и бесперспективной жизнью наемного работника, получавшего фиксированный оклад, и основал свою фирму по доставке воды.

Помнится, еще в самом начале, во время раскрутки бизнеса, Никита Сергеевич твердил, словно заклинание, одну и ту же фразу: «Что в первую очередь необходимо человеку? Воздух и вода. Воздух – категория эфемерная и сложная, а вот с водой – проще… Без чистой воды никуда!»

Исаев занялся доставкой питьевой воды в бутылках – в офисы и на дом всем желающим. Помогать главе семейства вызвались его родные – жена, а затем и дочь. Поначалу Исаевым приходилось отказываться от многого, они все свои силы и каждый заработанный рубль вкладывали в дело, но скоро их фирма начала процветать. Поскольку начался бум на питьевую воду. Я помнила, как Никита Сергеевич все сравнивал цены на бензин и питьевую воду. Говорил, что цены примерно на одном уровне, а вот наладить выпуск и доставку питьевой воды гораздо легче, чем производство и продажу бензина.

Честно говоря, в ценах на бензин и воду я в то время особо не разбиралась, просто наблюдала, как постепенно вырастает благосостояние семьи Исаевых, и искренне за них радовалась. И когда порой видела на улицах столицы грузовые автомобили с логотипом фирмы Исаевых, развозящие воду по городу, улыбалась, словно встретила по дороге кого-то из своих знакомых.

Через некоторое время к делам фирмы подключили и Алексея. Кажется, до знакомства с Натальей он работал в какой-то государственной конторе: то ли инженером, то ли конструктором… Словом, Алексей был наемным работником, одним из тех миллионов, что населяли огромный город, и принадлежал к среднему классу. Обычный «человеческий муравей» – так за глаза называл Лешу Никита Сергеевич.

Как я понимаю, участие в семейном бизнесе Исаевых открывало перед Лешей огромные перспективы… Поскольку «водный» бизнес невероятно быстро развивался и приносил хороший доход. Кризисы последних лет обходили его стороной. Видимо, без воды действительно никуда.

В последнее время Никита Сергеевич все чаще поговаривал о том, что надо бы расширяться.

Я знала, что на данный момент Исаевы покупали воду у некоего производителя, а потом доставляли ее своим потребителям на арендуемых автомобилях с наемными водителями. Но возник еще один вариант – начать заниматься полным циклом по продаже воды. То есть самим найти источник, самим добывать воду из скважины, разливать ее в бутылки и опять же заниматься доставкой на собственных авто.

Это был совершенно иной уровень развития бизнеса, требующий больших финансовых вложений и крепких нервов. Здесь необходимо было проводить анализы воды, получать заключение СЭС (санитарно-эпидемиологической службы), оформлять документы в Лицензионной палате и пр., и пр. Я не стала вникать в подробности этого дела, но, наслушавшись разговоров Наташи и Никиты Сергеевича, невольно получила самое общее представление о том, чем они занимаются и каких перемен хотят.

Однако при всем при том, даже разбогатев, Исаевы оставались простыми и милыми людьми, а Наталья все так же любила меня и опекала, как в те давние, непростые времена, когда их семья жила от зарплаты до зарплаты.

Судя по обрывкам разговоров, сейчас в зале присутствовало несколько нужных людей, ими Наталья и занималась. Беседовала, развлекала, пока наемная официантка разносила бокалы с шампанским и блюда с канапе.

Впрочем, Наталья находила время и для меня. В очередной раз она подошла ко мне и приветливо улыбнулась:

– Ты как?

– Отлично. Чудесный вечер! – расчувствовавшись, ответила я. Цапнула бокал с шампанским у проходящей мимо официантки, повернулась к подруге. – Давай за тебя!

– Спасибо, Лидочка. Как я рада тебе, ты бы знала… И не волнуйся, алкоголь тебе точно не повредит.

– Верю, верю! За тебя.

– И за тебя.

Мы чокнулись, выпили, Наташа снова куда-то убежала. Мне же, чем дальше, тем больше нравилось пребывать в доме Исаевых. И как я могла не хотеть прийти сюда, как Артем не прав, что отказался от этого визита… Исаевы – и родители, и Наталья – самые необыкновенные, милые, добрые, замечательные люди на свете!

Я решила немедленно заявить о своих пылких чувствах кому-нибудь из семейства Исаевых. Музыка звучала замечательная – танго из фильма «Запах женщины»… Кажется, именно эта музыка и добила меня окончательно, я едва не разрыдалась, переполненная любовью и признательностью к близким мне людям. Но в гостиной было довольно много народу, кто-то кружился в танце у окон, и сразу выцепить Исаевых взглядом было не так уж просто.

Споткнувшись о подиум, я едва не упала и тут же увидела перед собой Лешу. Он сидел в кресле неподалеку все с тем же скучающим видом, с желчной гримасой на лице. Впрочем, возможно, эта гримаса была реакцией на мое приближение, поскольку в данный момент именно меня он и разглядывал.

– Какой прекрасный вечер, – с восторгом произнесла я и стряхнула с подола своего платья капельки шампанского, выплеснувшиеся из моего бокала.

Лешик не ответил, но скривился еще сильнее. В этот момент он показался мне даже более некрасивым и неприятным, чем обычно. Я не понимала, как такие люди, как Исаевы, могли взять этого человека под свое крыло. Может, если объяснить жениху подруги, как он не прав, он хотя бы немного изменит свое поведение?..

Я поднялась на подиум и плюхнулась в кресло рядом. Внезапно откуда-то материализовалась официантка, ловко перехватила пустой бокал из моих рук и подала новый, полный. Леша же достал откуда-то снизу, из-под маленького столика бутылку и подлил из нее в свой бокал. Бутылку поставил на пол, на прежнее место. Я, словно завороженная, уставилась на золотисто-рыжую жидкость в бокале Лешика.

«Коньяк или виски? Брр… И ведь полбутылки уже выхлебал!» – испуганно констатировала я.

– Налить? – спросил Леша, вероятно, заметив мой взгляд.

– Не-ет! Это что-то покрепче шампанского… Я не могу.

– Не могу или не хочу?

– И не могу, и не хочу. И не буду, – осторожно ответила я. – Я вот что хотела сказать…

– Мне?

– Да, тебе.

– Говори, – равнодушно позволил он и отхлебнул из своего бокала. Отвернулся чуть в сторону, отчего стали особенно заметны его торчащие уши. Алексей нисколько не заботился о том, чтобы прикрыть их. Напротив, будто старался походить на сказочное существо, вроде гоблина или тролля, и стригся так, что его уши упрямо торчали сквозь пряди волос. А может, теперь модно подчеркивать свои недостатки?

Я посмотрела в ту сторону, куда Леша повернул голову – там стояла Наталья, которая беседовала с каким-то господином. Сказать по правде, Наташе тоже не шла ее коса. Почему-то это откровение снизошло на меня только сейчас. Когда-то, лет пять назад, коса украшала мою подругу, но не теперь. Не то чтобы Наталья поправилась, нет, но с возрастом она стала немного массивнее, а ее лицо – полнее. И зачем так открывать и без того широкое лицо? Я невольно отметила ровный густой тон пудры на ее коже, четко оформленные брови, губы, прорисованные в три слоя… Все было безупречно, но лицо Натальи в вечернем макияже напоминало маску. Прикрыть бы эти щеки и лоб задорными прядями… «Наташе надо постричься!» – озарило меня. Да, надо. Но как ей сказать? Никак. Я не могла. Это она постоянно давала мне советы, направляла, подсказывала, и я с радостью прислушивалась к мнению своей подруги. И не спорила с ней. В наших отношениях она всегда являлась ведущей, а я – ведомой. А потому, если я вдруг начну давать советы ей, она может обидеться… Нет, я должна молчать, и ни слова Наталье про эту дурацкую косу. Какая мне разница, в самом деле, она дорога мне в любом виде…

– Тебе повезло, – пробормотала я.

– В чем? – лениво спросил Лешик. Он откинулся на спинку и посмотрел на меня со скукой и отвращением, словно на какое-то насекомое.

– В том, что судьба свела тебя с этими замечательными людьми.

– Ага, а сам по себе я ничтожество, да?

– Я этого не говорила. Я о том, что Исаевы – чудесные люди, а Наташа…

– Я что, по-твоему, не ценю их? – улыбнулся, а вернее, больше оскалился, Лешик. Оказывается, у него были довольно длинные клыки – по сравнению с другими зубами. Оскал волка или вампира. Бедная Ната, ведь ей приходилось целоваться с этим клыкастым чудовищем…

– Почему ты с ней не танцуешь? Такая музыка…

– Какая?

– Страстная и романтичная, – пробормотала я. Вдруг стало ужасно жаль, что я не дожала Артема, не смогла уговорить его пойти к Исаевым. Сейчас мы танцевали бы с Артемом вместе. – Когда ее слышишь, хочется жить и любить…

Леша заржал. Да-да, именно заржал, а не засмеялся. Это был грубый, отвратительный смех.

– Зачем ты так? – моментально обиделась я.

– Господи, Савельева… Знаешь, кто ты?

– Кто? – напряглась я.

– Институтка старых времен. Сентиментальная и пугливая.

– Я – инсти… институтка?!

– Именно. А что ты хотела? Ты приперлась сюда учить меня жизни? Ты, которая…

– Которая?

– …которая сама не живет, а существует! Плавает, законсервированная в сиропе!

– Я?!

– Ты же настоящая лицемерка. Насквозь искусственная и фальшивая. Чего ты ко мне лезешь, что пытаешься доказать? Что я недостоин Натальи, недостоин их семьи? Спасибо, я в курсе, умница ты наша, я это прекрасно знаю. Я дерьмо, а они святые люди.

Он говорил что-то еще, но я уже не слышала. Вернее, слышала, и прекрасно, но сознание пропускало эти слова мимо меня. Стало невыносимо обидно и горько. Этот человек оскорбил меня! Как бы не разреветься прямо тут, иначе испорчу подруге праздник… Надо найти в себе силы, чтобы промолчать. И впредь постараться держаться от Леши подальше – никаких больше встреч тет-а-тет…

Но сдерживаться мне удавалось с большим трудом. Словно внутри меня сжалась пружина, которая в любое мгновение готова была резко распрямиться. Я поднесла к губам полный бокал шампанского и выпила его содержимое чуть ли не залпом, надеясь, что таким способом хоть немного сумею потушить пожар, разбушевавшийся у меня внутри.

Не получилось.

Я допила шампанское, вдохнула… и выдохнула:

– Хам. Ты просто хам!

Меня буквально трясло от ненависти. Я встала, двинулась к Лешику, не понимая, что хочу сделать.

– Эй, эй, ты чего…

– Неотесанный идиот!!!

Рядом мгновенно появилась Наталья, которая ласково, но настойчиво потянула меня в сторону, схватив за плечи.

– Тихо-тихо-тихо… Наша девочка устала, нашей девочке надо отдохнуть… надо полежать…

Она тянула меня куда-то и тянула. Я и не заметила, как мы с ней оказались в соседней комнате. Я беспомощно повалилась на диван, а Наташа села рядом.

– Тсс… Я же сказала, не надо его трогать, не стоило с ним говорить. Ну его… – бормотала она, похлопывая меня по плечу.

– Он назвал меня институткой, представляешь?..

– Ничего-ничего… Я ему сделаю втык. А ты не плачь, не переживай. Просто полежи, отдохни. Поспи. Я сама виновата, что не уследила за тобой, все на самотек пустила. А твой организм сейчас ослаблен, тебе чуть налили – и тебя повело…

– Меня тошнит!

– Погоди, я найду тебе тазик. Может, водички? – передо мной замаячила открытая пластиковая бутылка с той самой фирменной Исаевской водой.

Я немного отпила, и меня все-таки вырвало. Я разрыдалась, а потом незаметно уснула.

Когда я открыла глаза, было темно, за окном чернела ночь – ни намека на рассвет. Сердце колотилось так сильно, будто я только что пробежала стометровку. Ужасно хотелось пить, в желудке пекло. А настроение было такое, что, казалось, проще умереть, чем встречать новый день.

Стыд и тоска. Отвращение – к себе в первую очередь. Надо же, допилась до того, что устроила скандал в день рождения своей лучшей подруги, испортила праздник ей и гостям. Что обо мне подумали Никита Сергеевич и Мария Ивановна, эти святые люди, которые всегда относились ко мне как к родной дочери…

Я невольно застонала, изо всех сил сжала кулаки, так, что ногти впились мне в ладони, но боли я не почувствовала, поскольку душевные страдания затмевали все прочие ощущения.

Леша. И правда, зачем я полезла к нему с нотациями? Верно, недавний сон с его участием повлиял на меня. И вырвался наружу, стоило мне расслабиться. Это все потому, что я переживала из-за Наташи, из-за того, что Лешик не мог оценить ее по достоинству. Но, с другой стороны, мне-то какое дело до личной жизни моей подруги? До морального облика ее избранника? Да будь я хоть сто раз лучшей подругой – все равно я не имела права вмешиваться в их отношения. Давать советы Леше – иди потанцуй с Натальей…

Я опять застонала, теперь уже схватившись за голову, прижав ладони к вискам. Голова, моя голова! Словно внутри черепной коробки – не мозг, а раскаленный свинец…

Некоторое время я лежала, постанывая и корчась, и, кажется, мне не было так плохо даже в самый разгар моей недавней простуды. И вообще, хуже, чем сейчас, я не чувствовала себя никогда.

Я осторожно встала и на подкашивающихся ногах побрела к двери. Оказавшись в полутемном коридоре, где на потолке едва мерцали споты, я сперва растерялась, но все же постаралась сориентироваться. Ах да, полтора года назад тут сделали ремонт, объединив эту площадь с соседней, удачно купленной квартирой. Сейчас у Исаевых было комнат шесть… Какие-то стены снесли, что-то добавили, что-то убрали. Но, кажется, кухня по-прежнему была в том конце коридора…

В помещении стояла абсолютная тишина. Все в доме спали, одна я, как привидение, брела вдоль стены. Не хватало еще ввалиться в чью-нибудь спальню, не оберешься стыда… Однако кухню я все-таки нашла без приключений. Она была большой, многофункциональной и современно оформленной, чем-то даже напоминала кабину фантастического космолета. Включив свет, я обнаружила множество ярких, красивых гаджетов, лишь отдаленно напоминающих привычные кухонные приборы. Электрический чайник, к счастью, я нашла сразу. Потыкавшись в шкафчики, чье содержимое пряталось за мудреными дверками (с первого раза и не откроешь), я нашла чашки, ложки и чай в пакетиках… Заварив себе чай в большую кружку, я села за стеклянный мозаичный стол.

Глоток, другой. Постепенно мое физическое состояние приходило в норму.

Вдруг я заметила, что рядом со мной мелькнула чья-то тень. Повернув голову, я увидела Лешика. Он стоял у дверей – высокий, в мятых шортах, клетчатой рубашке нараспашку, босиком. Невероятно лохматый. В глаза сразу бросились его длинный нос и торчащие уши. При этом он не выглядел смешным или забавным, не вызывал желания улыбнуться. Хотя и не пугал. Просто некрасивый мужчина… Чуть прищурившись и перекосив лицо, Леша, словно боясь электрического света, вглядывался в циферблат настенных часов. «Так он не Лешик, а леший!» – озарило меня внезапно.

– Пятый час… – пробормотал он. – Ты чего тут сидишь?

– Мне плохо стало. Пить захотела, – сказала я. – Не бойся, скоро уйду.

– Я – боюсь? Боюсь тебя?! – то ли засмеялся, то ли закашлялся он. Включил мощную вытяжку над плитой, достал из кармана рубашки сигарету с зажигалкой и закурил. А затем произнес невнятно:

– Налей чаю.

Минуту я сидела в оцепенении – слуга я ему, что ли? И что за тон, даже «пожалуйста» не сказал. Однако чай ему все-таки заварила.

Леша сидел напротив, пил чай и курил, а дым от его сигареты резво уносился в вытяжку. Выглядел он и старым, и молодым одновременно. И, кажется, ему тоже было плохо. «Конечно, столько крепкого алкоголя выхлестал накануне!»

– Ты отвратителен, – тихо начала я. – Столь непривлекательного, противного и наглого мужика редко когда можно встретить…

– Мне плевать, что ты обо мне думаешь, – брезгливо перебил мои речи Леша. – Думай про себя.

– А мне плевать на твое мнение, хочу и говорю. Ты урод! Жалкий и злой.

– А ты ханжа и лицемерка, – лениво возразил Лешик, выдыхая дым кольцами и глядя куда-то в сторону. – Противная, как и все отличницы. Скрытая неврастеничка. Тявкаешь, как те мелкие псинки, которых тетки на руках носят… Вроде и не уродина, но… брр! – Он не договорил, передернул плечами, затушил сигарету в пепельнице.

У меня по коже буквально прошел мороз, от прежней разбитости и следа не осталось. Я явственно чувствовала, как ненавижу Лешу… Пожалуй, такой неприязни я не испытывала даже к мачехе. И ни разу в жизни не говорила столь злых слов, как этому человеку сейчас. И это была я – я, которая боялась обидеть окружающих, я, всегда добродушная и приветливая…

– Я хочу, чтобы Исаевы выгнали тебя из своего дома. Потому что ты никчемное ничтожество. Ты только пьешь да перекуры устраиваешь каждые пять минут, вместо того чтобы работать… Они тебя только из-за Наташи и терпят. Но ничего, и у нее скоро терпение лопнет.

– Про перекуры – это ты, наверное, от Сергеича слышала, да? – вдруг задумчиво произнес Лешик. – Вот старый ябеда…

– Старый ябеда? Да ты в его доме живешь, ешь его хлеб… Наверное, и виски тоже его употреблял.

– Я на свои пью, – усмехнулся Лешик. – Какая ты, а… наблюдательная! Чужие деньги считаешь, чужие покупки. Твое ли это дело?

– Не мое, не мое, я знаю! Но сказать все равно хочу, и ты мне рот не затыкай, я от тебя много гадостей за последнее время услышала, теперь моя очередь высказываться. Хочешь справедливости? Вот и принимай молча.

– Эй-эй, да ты потише, сбавь обороты! – Он как будто замахнулся.

– Ударить собрался? Ну так ударь. Ударь! – весело, даже с азартом воскликнула я. Повернулась к нему левой щекой, затем правой.

– Боже, Савельева, я тебя не узнаю. Не собираюсь я никого бить, наоборот, защититься пытаюсь…

– Трус. Жалкое создание! Помнишь, вчера… Ты спросил, зачем я к тебе приперлась. Помнишь? К тебе… Это не твой дом, и не к тебе я пришла! – мстительно произнесла я. Кажется, Лешику уже не хотелось ерничать – он тоже смотрел на меня с ненавистью. Но не той, прежней, брезгливой ненавистью, с которой смотрят на таракана, выползшего из-под обоев, а как на равного, как на врага. В его взгляде читались изумление и ярость. – И вообще, я слово даю, я клянусь – ты меня больше никогда не увидишь!

– Да я только рад этому буду, – пробормотал он. – Спасибо тебе огромное, Лидочка, такое прекрасное, любимое всеми создание! Спасибо, что сама решила мою проблему… Не приходи. Не появляйся. Сгинь навеки! – Последние слова он произнес, приблизившись ко мне, так что я почувствовала его горькое сигаретное дыхание.

Поморщившись, я встала. Особо собираться мне было нечего. Я забрала свои вещи из комнаты и оделась в коридоре. Туда же, зевая, выглянула Мария Ивановна.

– Лидочка, ты куда, детка? Боже, еще даже шести нет. Немедленно ложись спать, я тебя никуда не пущу. В такую-то рань…

– Нет-нет, Мариванна, мне срочно, дела! – пропищала я жалобно. – Пожалуйста, закройте за мной… Да, и Наташе привет, я ей потом позвоню!

Я сбежала из дома Исаевых столь стремительно, что даже не подумала о том, что общественный транспорт, возможно, еще не работает. Но мне было все равно.

Я постучала в стекло авто, стоявшего у метро. Таксист проснулся.

…Оказавшись дома, я первым делом принялась за уборку. Меня обуяла необъяснимая жажда деятельности. Я вытерла всю пыль со шкафов и принялась протирать под ними, двигая мебель.

В стенку постучала Тугина, недовольно заорав:

– Лид, ты чего там! Люди же спят еще!

Я мысленно выругалась и легла на кровать с томиком любимого Гете. Читала и тут же шептала вслух перевод, стараясь, чтобы получалось так же красиво и складно, как у знаменитых переводчиков. Но складно не выходило, совсем. Я читала чужие стихи и с безнадежностью понимала, что поэзия, да и литература вообще – не мое.

Я проснулась часов в двенадцать, вздрогнула и открыла глаза – кто-то трезвонил в нашу квартиру.

Добравшись до глазка, я распахнула входную дверь – на пороге стоял совершенно седой, благообразного вида мужчина. Это был Павел, бывший муж Алевтины.

– Лидочка, добрый день, извини, что беспокою… Не смог до Алечки дозвониться, вот и приехал, – голос у него был тихий, интонации – деликатные.

– А… у нас телефон до сих пор отключен. Да вы проходите, Павел. Алевтина Антоновна, наверное, в магазин ушла, скоро придет.

Дверь в комнату Тугиной была закрыта, и я предложила Павлу посидеть на кухне.

– Если не помешаю… – скромно произнес он.

– Ну что вы! Конечно, не помешаете.

Я вернулась в комнату и снова взялась за томик Гете, но минут через десять вскочила и подошла к зеркалу. Что значит: «Вроде и не уродина», что за «брр!»?

Из зеркала на меня смотрела мрачная и бледная особа, со спутанными, довольно длинными светло-русыми волосами и примятой челкой. Помнится, Наталья мне когда-то сказала, что носить челки неактуально. А я проглотила. Вот попробуй сказать ей о том, что ее коса уже давно смотрится нелепо, что Наталье она уже не идет…

И что имела в виду Наташа, когда говорила о том, что у меня скандинавская внешность? Я не уродина, это правда. Но что-то деревенское в моих чертах лица, кажется, проступает. Наверняка в генах есть что-то от северных крестьян. Наследие финно-угорских народностей? Хотя что-то в моем облике напоминает и о Норвегии, Дании, Швеции. Нечто скандинавское в моей наружности и правда присутствует. Если я надену свитер с оленями, то стану походить на жительницу этих суровых, холодных стран. Да и по характеру я всегда была сдержанной, молчаливой, спокойной. Депрессовала, но не устраивала истерик. До недавних пор, до вчерашнего дня…

Я заглянула на нашу крошечную, шестиметровую кухню. Павел сидел у окна, смиренно сложив руки на груди. Перед ним на столе лежала старомодная кепка. «Сколько ему? Кажется, пятьдесят. Он младше Алевтины года на два. И при этом совсем седой!» Мужчина вскинул голову, когда я вошла.

– Ее все нет? – сочувственно спросила я, хотя и без того знала, что моя соседка еще не вернулась. – Хотите, я передам ей, что вы заходили, она сама перезвонит…

– Нет, спасибо, Лидочка, я уж дождусь Алю. Мне ей деньги надо передать. Лично в руки. Нет-нет, – тут же смутился он, – я доверяю вам, но Аля… – Он не договорил и улыбнулся, показав свои белые, даже слишком идеальные зубы.

И мне вдруг стало так жалко Павла… Мученик совести. Совсем себя изгрыз, съел, иссушил. Состарился раньше времени. Хотел так мало от жизни, от брака – собственного ребенка, и только, а Алевтина и в этом ему отказала. Он долго терпел и устал ожидать, потому и сбежал к кроткой Гуле, которой в радость было жить со своим мужем… Мне всегда казалось, что дети – это радость, а не тяжкий крест и не нудная обязаловка, если они рождаются в любви, тогда есть и счастье…

– Павел, а зачем вы даете ей деньги? – вдруг вырвалось у меня.

Мужчина вздрогнул, с каким-то ужасом посмотрел на меня, потом заморгал смущенно. Он, всегда такой деликатный, никак не ждал от меня, «хорошей Лиды», подобной бестактности.

– Нет, правда? – настойчиво спросила я. – Сколько уже вы с Алевтиной в официальном разводе? Лет десять, не так ли? Зачем же давать ей деньги, молодой еще, в сущности, женщине? Она ведь далеко не пенсионерка! И здорова физически…

– Аля здорова?.. Ах, Лидочка, у нее столько болячек… – смущенно пробормотал Павел.

– Каких именно? То, что Алевтина любит плакаться на свое здоровье, не значит, что она тяжко больна. Просто она таким образом вызывает у вас чувство вины, Павел. Она манипулирует вами, давя на жалость! Была бы действительно больна ваша бывшая супруга – уж давно выбила бы себе инвалидность у государства, я вас уверяю!

– Но в ее года трудно найти работу, у нас же дискриминация по возрасту, Лида! Не с голоду же ей умирать… – пытался сопротивляться Павел.

– Она десять лет живет за ваш счет, неужели за десять лет нельзя найти работу в Москве? Да, секретарем на ресепшен ее не возьмут, но в посудомойки – пожалуйста! Вон, в ресторане за углом висит объявление.

– В посудомойки?!

– Да. А что тут такого? Паразитировать десять лет на бывшем муже можно, а в посудомойки пойти нельзя?

– Она же пропадет…

– Такие, как ваша Алевтина, не пропадают.

– Но кому она нужна, кто ей еще поможет…

– У нее есть взрослая дочь в Америке. Вот пусть и помогает. А вы ей уже никто. У нее есть ближайшая родня, которая обязана ей помогать, но не вы. Если вы перестанете давать Алевтине деньги, я вас уверяю, она быстренько пересядет на шею своей дочери.

– Но там дети, насколько я знаю… Внуки!

– И что? Если у женщины есть дети, она что, автоматически должна перестать помогать своей родной матери?

– Господи, Лида, вот уж не ожидал, что вы окажетесь столь жестокой девушкой! – голос у Павла задрожал. – Я все понимаю, и я согласен с вашими доводами, в них есть рациональное зерно, только вот надо еще учитывать некие индивидуальные особенности человека… Аля – это большой ребенок. Да-да, я уже давно ей не муж, но я чувствую перед ней свою ответственность, я так жестоко с ней поступил когда-то…

– Жестоко? – перебила я Павла. – Ха-ха. Это она с вами поступила жестоко, когда не пошла вам навстречу, отказалась завести ребенка, хотя могла…

– Не могла!

– Могла! – многозначительно усмехнулась я. – Я в этой квартире столько лет живу – за соседней стеной в условиях идеальной слышимости… Да я больше вас знаю про здоровье и физические возможности Алевтины, чем вы. Наслушалась ее разговоров с подружками, вот! – Я провела пальцем по горлу.

Павел побледнел. Я же продолжила наступление:

– Вы живой человек, вы имели право на счастье, вы не обязаны были гробить свою жизнь в угоду этой женщине… Вы тысячу раз давали ей шанс все изменить… Это не вы, а она виновата в том, что ваш с ней брак развалился, на ней и ответственность! И да, да, она имела право не рожать, она имела право не хотеть ребенка! Не у всех есть материнский инстинкт, бывает! Но и отпустила бы вас тогда, не обманывала бы, не цеплялась бы за вас!

Кажется, я уже не вполне владела собой. Я бушевала, обличая Тугину, а Павел, весь бледный, испуганно смотрел на меня. Потом вдруг, ни слова не говоря, подхватил свою кепку и побежал прочь из кухни. Еще секунда – и за его спиной захлопнулась входная дверь.

На смену Павлу пришла тишина. Раздавались лишь звуки воды, что капала из крана в ванной. Тугина опять не до конца закрутила вентиль. Однажды кран был повернут в сторону, на пол, и вода просочилась на нижний этаж… Ленивая, беспечная пофигистка. Неаккуратная, вполне способная сотворить какую-нибудь бытовую катастрофу тетка…

Меня колотило от ненависти и раздражения. Я не узнавала себя.

Я ушла к себе в комнату, закрыла дверь изнутри на ключ. На всякий случай. Вдруг Алевтина узнает от Павла, встретив его по пути, что я о ней наговорила… Она же меня убьет.

Да, Тугина по большей части ленивая и добродушная, но добродушная – не значит добрая. Она не злилась без причины, но умела огрызаться. Алевтина, если вывести ее из себя, полноценно ругалась и скандалила. Помнится, даже с кем-то подралась в магазине: она рассказывала, как у нее из-под носа пытались увести последний товар с полки, что продавался по особо выгодной цене… Словом, моя соседка была вовсе не из тех кротких и всепрощающих созданий, готовых на все, лишь бы избежать конфликта.

Раздалась трель мобильного. «Наталья» – высветилось на экране.

Некоторое время я раздумывала, держа вибрирующий телефон в руке. Мне сейчас совсем не хотелось общаться с подругой. Да. Вот так. В первый раз за все время дружбы с Наташей меня не тянуло ей отвечать! Захотелось вдруг сбросить звонок, и… и все. Сбросить и просто не думать ни о чем и ни о ком.

Однако я себя пересилила.

– Алло, – с трудом выдавила я из себя.

– Лида, ну куда ты сбежала утром? Ах, я так волновалась… Ты как себя чувствуешь, все в порядке?

– Сейчас – да. Вполне.

– Как ты доехала? Ты же чуть ли не ночью сбежала…

– На такси. У метро поймала.

– Лида, это такой риск! Мало ли кто ошивается у метро, какие-то левые бомбилы… А если бы маньяк?..

Она отчитывала меня, точно старшая сестра – младшую. Или мать – дочь. С одной стороны, это выглядело мило и приятно (заботится, как о родной!), но, с другой стороны, глупо. Потому что не к месту и не по адресу. Мы с Натальей равны, она не должна меня опекать. Душит ведь, буквально душит своими советами… Она же тем временем тараторила:

– Приезжай ко мне. Вчера все прошло слишком официально. Отметим мой день рождения в узком кругу. Ты, я и папа-мама-Лешик, и все…

Произнесенное имя заставило меня вздрогнуть, точно выстрелили прямо над ухом. Наталья напирала:

– Лида! Ну что ты молчишь! Приезжай. Вот прямо сейчас собирайся и приезжай. Вызови официальное такси, без этих глупостей, а я тебя встречу и заплачу.

– Зачем? – пробормотала я. – Платить-то за меня зачем?

– Так ты едешь, да? – голос подруги зазвенел от радости.

Мне очень не хотелось отказывать Наташе, огорчать ее. Но, соглашаясь, я словно предавала себя…

– Нет, – ответила я безучастно.

– Но почему?!

Соврать? Сказать, например, что болит голова, что я плохо себя чувствую после вчерашнего застолья, еще не отошла от простуды… Только вот разве это выход? Наверное, не стоит откладывать неизбежное.

– Натуся, вот что… – вздохнула я. – Я больше никогда, слышишь ты – никогда! – не стану встречаться с твоим Лешей. С тобой, твоими родителями – да, всегда с радостью и удовольствием, но только не с этим человеком.

– Почему? Он, конечно, тот еще… анфан террибль, но… Это же мой выбор. Мой жених. Спутник всей моей жизни, я надеюсь…

– Я тоже на это надеюсь. Но мы с тобой можем встречаться и без него. В другом месте, в другое время, – вздохнув, твердо произнесла я.

– Ты меня ставишь в неловкое положение…

– А ты – меня.

– Я не могу выбирать…

– И не надо. Просто разведи нас с Лешей во времени и пространстве, чтобы мы с ним нигде не смогли пересечься.

– Лида, это невозможно, это неудобно и невыполнимо… Погоди, может, я о чем-то не знаю? Он тебя обидел? Он тебя так сильно обидел? – разволновалась подруга.

– Да, – не задумываясь, ответила я. – Мы с Лешей теперь враги.

– Он тебя оскорбил?

– Допустим… Впрочем, нет, не надо ничего выяснять. Достаточно сказать, что он просто хам и грубиян!

Я на эмоциях нажала на «отбой». Наташа тут же принялась перезванивать, а я – сбрасывать ее звонки. В конце концов я отключила мобильный.

В коридоре загрохотало, послышалось шуршание пакетов – вернулась Тугина. Интересно, она уже в курсе нашего с Павлом разговора?

Я опять принялась штудировать Гете. Где-то через час во входную дверь опять позвонили.

– Кто? – услышала я голос Тугиной. – Ты? Проходи… Да дома она, дома. Спит, поди.

Я подумала, что это примчалась Наташа, и потому немедленно открыла дверь в свою комнату.

Но это была не Наталья. На пороге стоял Алексей. Он вошел ко мне в комнату, не дожидаясь приглашения, сразу же сел в кресло и закинул ногу на ногу.

– О нет… – с тоской протянула я.

– Слушай, я тебя прекрасно понимаю, – с раздражением произнес Алексей. – Ты достала меня точно так же, как и я тебя. Но куда деваться? Наташа буквально заставила меня нанести тебе визит. Она хочет, чтобы я извинился и чтобы все было по-старому…

– Мне все равно, что она хочет. Я не хочу.

В глазах Леши мелькнуло что-то вроде… уважения?

– Я тоже не хочу, – спокойно, без фиглярских ноток в голосе произнес он. – Но жить-то как? Она же души в тебе не чает.

– Не знаю, – устало ответила я и села на диван с ногами, взяла в руки книгу.

– Что читаешь?

– Стихи.

– Чьи?

– Гете. – Я показала обложку, где золотыми буквами на немецком было написано имя автора.

– А, ну да, ты же у нас языковед… Интересно?

– «Über allen Gipfeln ist Ruh, In allen Wipfeln Spürest du Kaum einen Hauch; Die Vögelein schweigen im Walde. Warte nur, balde Ruhest du auch», – спокойно, с размеренной интонацией произнесла я вслух.

– Я только английский учил… Но как будто что-то знакомое… – удивленно произнес Леша.

– Конечно, знакомое! – не выдержав, улыбнулась я. – «Горные вершины спят во тьме ночной. Тихие долины полны свежей мглой, не пылит дорога, не дрожат листы, подожди немного, отдохнешь и ты…» Перевод Михаила Юрьевича Лермонтова.

– О чем это, как думаешь?

– О смерти, – не раздумывая, ответила я. – О том, что рано или поздно человек растворяется во всем этом… – Я повела рукой вокруг себя.

– Это раньше так было, в прошлых веках. Теперь же мы должны раствориться в этих выхлопных газах, превратиться в плитку под ногами, вытянуться в асфальтовую дорогу, перевоплотиться в цветочные клумбы и стать башнями-высотками. Разве не так?

Я опять улыбнулась.

– Давай договоримся. Я больше не буду задевать тебя, а ты не станешь подначивать меня. Нам по-прежнему придется встречаться в компании Наташи, куда деваться… но при этом мы вроде как не будем замечать друг друга. Короче, заключим с тобой пакт о ненападении, а? – тоже улыбнувшись, добродушно предложил Леша.

– Нет.

– Но почему… Я обещаю!

– Нет.

– Наталья сожрет меня! Да и тебя она сожрет, ты и сама это знаешь.

– Нет, – повторила я это короткое слово, вдруг ставшее в последние дни моим девизом.

– Лида…

– Я не хочу тебя больше ни видеть, ни слышать, ни вообще знать.

Секунду он глядел на меня, недоуменно подняв брови, затем пожал плечами. Встал из кресла, направился к двери. Но не вышел и остановился ко мне спиной, словно задумался, держась за ручку двери.

– А ты знаешь… Я, наверное, тоже все время думаю о смерти, – вдруг пробормотал он.

– Тоже? Гм. Я вовсе не думаю о смерти, – поправила его я.

– Ну, тогда эти стихи прозвучали очень к месту… как раз для меня.

– Леш, не дави на жалость. Я не собираюсь тебя спасать. Не моя работа. Пусть этим занимается Наталья.

– Не замечал в тебе раньше этой циничности.

– Да, ты замечал другое, – согласилась я. – Какая я лицемерка и скучная институтка.

– Тебя все в этой жизни устраивает?

– А тебе-то что до меня…

– Нет, ты скажи. Мне интересно.

– Не все. Вернее, меня все не устраивает, – почему-то вырвалось у меня.

– Я бы тоже хотел все поменять, – обернулся Леша.

– И я. Ненавижу свою работу: эти командировки, поезда, самолеты, залы ожидания, вокзалы и гостиницы…

– А я ненавижу эту воду. Эти бутылки. Городской трафик, от которого зависит работа наших водителей… И этих наемных водителей я тоже… Нет, не ненавижу, это слишком сильно звучит. Они мне глубоко безразличны. Торговля питьевой водой – не мое. Я занимаюсь совсем не тем, чему учился, чего хотел. А главное, я совсем не хочу быть под началом Сергеича.

– Никита Сергеевич – замечательный человек…

– Он зануда и пиявка. Конечно, любой начальник, босс имеет право быть занудой и пиявкой и кем угодно, но… Не круглые же сутки мне терпеть все это? Он же лезет во все наши с Натой дела!

– Поставь его на место. И вообще, ты от этого родства больше плюсов получаешь… – возразила я.

– Я бы и уволился, но уволиться из собственной семьи нельзя.

– Пусть Наташа поговорит с отцом.

Леша улыбнулся. Подошел к кровати, сел рядом, взял мою руку в свою. Я хотела вырвать у него руку, но потом передумала. Мне вдруг стало интересно, что он еще скажет. Кажется, в первый раз я увидела в нем живого человека, который чувствует и думает.

– Лида. А вот теперь я серьезно. Прости меня.

– Прощаю. И ты меня прости.

– Нет, ты была права во всем. Я урод и хам.

– Для мужчины это даже хорошо, – меланхолично произнесла я. – Быть грубым чудовищем… Тогда каждая девушка рядом с таким мужчиной чувствует себя красавицей.

– И умницей.

– Что?

– Я говорю – ты умница. И вовсе не лицемерка. В тебе есть нечто… Глубина, что ли? Или как это еще назвать? Второй план, третий… а за ними еще и еще! Ты, в хорошем смысле, очень непростая, Лида.

– Возможно, – легко согласилась я. – Только тебе-то это зачем?

– Не знаю. – Он поднес мою руку к своим губам и поцеловал. «Я это чувствовала, я знала, что так и будет, что он именно к этому и ведет…»

Я наконец вырвала у него руку:

– Уходи.

– Не могу, – улыбнулся Леша. В этот момент он даже показался мне симпатичным. Совсем не красавец, но что-то такое в нем я теперь разглядела, харизму, что ли… Как в некоторых актерах… Страшный, но бездна притягательности. Мне пришло на ум много французских актеров примерно вот такого типажа – длинный кривой нос, оттопыренные уши, хищная улыбка, а все женщины сходят с ума…

«А ведь он мне нравится, – с нарастающей тревогой подумала я. – Я слишком много думала об этом человеке, часто упоминала о нем в разговорах… И все эти сны с его участием… Просто наваждение какое-то».

Он снова взял мою ладонь в свою. Больше ничего не делал, не пытался ни обнять, ни поцеловать… Просто держал за руку и смотрел мне в глаза, улыбаясь едва заметно, краешками губ.

Стыдно признаться, но мне было приятно. Я не торопилась опять отнимать у него руку, я хотела, чтобы этот момент растянулся во времени.

И он тянулся, тянулся… Мы сидели рядом и смотрели друг на друга, и что-то такое происходило между нами, непонятное и неподконтрольное. Неправильное.

– Что это на тебя нашло? – спросила наконец я. – Что за нежности такие, почему, чем я заслужила?

– Представил, что больше не увижу тебя… И стало не по себе, – серьезно ответил Леша.

– Пройдет.

– Не знаю. Как-то это… чем дальше, тем сильнее.

– Что сильнее?

– Вот это… – Он пошевелил свободной рукой в воздухе. – Даже понятия не имею, как это называется. Растворяюсь. Да, я в тебе растворяюсь. Как в воздухе…

Леша придвинул меня к себе, обнял. И у меня не было сил сопротивляться ему. Потом он поцеловал меня – и я вновь не стала протестовать. «Еще, еще, – кто-то твердил у меня в голове исступленно. – Пусть не останавливается!» До этого момента я просто не могла представить, что мужское прикосновение способно вызвать во мне столько ответного желания.

Разве это я?..

Он целовал меня, а я отвечала и не могла остановиться, словно летела в пропасть.

Алексей стал расстегивать на мне платье, и тут у меня в голове окончательно помутилось, я… я ведь тоже прикасалась к нему с нежностью – к чужому мужчине! И все шло к одному…

– Стой! – прошептала я.

– Да? – задыхаясь, едва смог произнести Леша.

– Уйди. Уйди! Убери руки… – Я, кажется, все же сумела немного прийти в себя. Оттолкнула его и дрожащими руками принялась застегивать пуговицы на платье. – Нет!

– Лидочка… – с такой нежностью произнес он, что я едва не разрыдалась.

– Уходи. Вот именно потому и уходи, что… Нельзя, так нельзя, ты понимаешь?!

– Я понимаю, что только так и можно.

– Ты дурак? – Я принялась ногами сталкивать его с кровати. – Это же скотство, то, что мы сейчас делаем. Ну ладно ты, а я?

– Что значит: «Ладно ты»? Ты меня что, особым негодяем считаешь? – вдруг разозлился Леша.

– Да. Считаю, – елейным голосом произнесла я. Застегнула оставшиеся пуговицы и, вскочив с кровати, указала на дверь. – Простимся навек, ладно?

Некоторое время Леша молчал, только губы у него слегка подрагивали, а затем он развернулся и ушел. Спустя некоторое время за ним захлопнулась входная дверь. И лишь тогда я смогла выдохнуть. Тихо засмеялась, потом заплакала. Затем опять засмеялась. Наверное, я сошла с ума.

Сжав руки на груди, я ходила по комнате от стены к стене и мысленно прокручивала все детали нашей сегодняшней встречи с Лешей. Как он вошел, что спросил, что я ответила, что почувствовала, когда он взял меня за руку…

Какое счастье, что я все-таки нашла в себе силы (словно Мюнхгаузен, который вытащил себя за волосы из болота) и сумела в последний момент оттолкнуть Лешу! А если бы нет и все произошло? Как я чувствовала бы себя после? Кем бы я сейчас являлась? Предательницей. Преступницей. Гадиной. Переспать с женихом лучшей подруги… Да хуже этого ничего нет, и просто чудо, что я избежала этой ситуации. И потом, Артем. У меня же есть Артем! Человек, который готов стать моим мужем… Это что же, получается, я могла сейчас совершить двойную подлость – против Наташи и против Артема?!

Лишь к вечеру я сумела немного успокоиться. В сущности, ничего непоправимого не успело произойти. И главное, теперь ни под каким предлогом не встречаться с Лешей, не вступать с ним в разговоры.

…На следующий день к восьми я отправилась в поликлинику. Моя врач была очень довольна результатами. Как она заявила, осмотрев меня, воспаление практически прошло, еще пара дней – и я окончательно буду здорова. Врач предложила пройти мне диспансеризацию – и я согласилась. Результаты и тут оказались весьма неплохими.

В приподнятом настроении я отправилась домой. Дорога показалась мне приятной прогулкой: сквозь тучи стало проглядывать солнышко, напоминая о близкой весне…

Из подъезда навстречу выплыла Валентина с внуком.

– Добрый день, Валентина Сергеевна, – улыбнулась я.

– Ишь ты… добрый, – буркнула она. – Максим, не отставай. Лида?

– Да? – оглянулась я, уже держась за ручку двери.

– Слушай, это ведь нехорошо. Ты там накосячила, а нам вот на это все любоваться…

– Что?

– Нехорошо, говорю!

– Не поняла… – немного насторожилась я. И машинально подумала с иронией: In der Kürze liegt die Würze, что значило – в краткости вся приправа, иначе: краткость – сестра таланта.

– Ты же не одна живешь, а среди людей! – сердито крикнула Валентина. – Максим, ну куда ты опять в лужу полез…

– Ба, пусти! – заныл внук, пытаясь оторваться от Валентины.

– Горе ты мое, только твоих капризов еще не хватало! – ворча и ругаясь, соседка потащила внука за собой.

Я пожала плечами и зашла в подъезд. И сразу же заметила надпись черным на стене, возле почтовых ящиков. Что в такой-то квартире (вывели номер) живут те, кто не возвращает долги.

Некоторое время я стояла, сраженная этим зрелищем, ничего не понимая. Какие долги, кто их не вернул, при чем тут наша квартира? Может, это в адрес Тугиной? Но Алевтина давно разобралась со своими долгами…

«Так это же про меня… Меня считают должницей! Из-за Руслана, который дал мои координаты какому-то банку!» – снизошло на меня озарение.

Я стала подниматься по лестнице и обнаружила, что эта надпись присутствовала на каждом этаже.

Навстречу спускались Ульяна и Роберт, известные всему подъезду зожники-велосипедисты – бодрая пара неопределенного возраста. Неуловимо похожие друг на друга – худенькие, в спортивной одежде, одинаковых вязаных шапочках. Только у Роберта на подбородке пробивалась седоватая щетина, а у Ульяны за ушами торчали пряди морковно-рыжих кудрей.

– Лида… Привет! – произнесли они одновременно.

– Здравствуйте.

– Что у нас творится, а?.. Слушай, ты должна подать в суд. Эти коллекторы совсем распоясались!

– Это ошибка, – пробормотала я.

– Да ладно, не переживай, с кем не бывает. Алевтина Антоновна нам уже все рассказала.

– Но это не про меня, какое-то дурацкое недоразумение! – всплеснула я руками.

Роберт с Ульяной одновременно хихикнули (что, наверное, должно было подбодрить меня) и продолжали спускаться.

Пройдя следующий пролет, я натолкнулась на Германа, еще одного из соседей. Немолодой мужчина с желтоватым цветом лица… Герман вечно был всем недоволен, за все эти годы я ни разу так и не видела его в хорошем настроении. Он возмущался своими соседями, ругался возле почтовых ящиков в голос, тряся квитанциями: «Совсем охренели, как опять плату за отопление подняли!», воевал во дворе с теми, кто, по его мнению, неправильно парковал свой автомобиль… До этого момента Герман меня просто не замечал, я уже давно привыкла здороваться с ним, не получая ответа. Но сегодня Герман решил обрушить весь свой гнев именно на меня:

– Айн момент, фрау Савельева! Из-за вас, дамочка, сегодня весь подъезд испохабили. И так войти невозможно, все загадили, а тут еще эти надписи…

– Фройляйн, – вырвалось у меня. – Не фрау, а фройляйн… пока что.

Кажется, от моих слов Герман пожелтел еще сильнее. Секунду молчал, потом принялся орать матом на тему того, чем, по его мнению, фрау отличаются от фройляйн. Я закрыла уши руками и побежала наверх… А в прихожей столкнулась нос к носу с Тугиной.

– Что, Герман уже успел с тобой схлестнуться? – спросила Алевтина, с живым интересом прислушиваясь к тем воплям, что доносились из подъезда. – Ой, а как он тут час назад разорялся, у нас под дверью… О, вроде затих. Ушел, наверное.

– Антонина Антоновна, зачем вы сказали соседям, что я недобросовестная должница? У меня же нет никаких долгов, это недоразумение… – простонала я.

Я скинула пальто и, быстро переобувшись в кроссовки, вытащила из ящика под мойкой ведро с тряпкой, отыскала какой-то растворитель и достала все имеющиеся в доме чистящие средства. Нашла и резиновые перчатки.

– А что мне было делать? – возмутилась Тугина. – Брать вину на себя? Нет уж, ты эту кашу заварила, ты и отвечай перед людьми.

– Не я эту кашу заварила, а мой сводный братец, Руслан! – в отчаянии закричала я.

– Твой! – торжественно произнесла Тугина и даже подняла палец вверх. – Вот именно, твой! Значит, ты и должна отвечать.

Я схватила ведро и выскочила на лестничную площадку, принявшись лихорадочно оттирать ту надпись, что красовалась рядом с нашей входной дверью. Я все терла и терла. Старалась долго, даже взмокла вся, но до конца уничтожить надпись так и не получилось – все равно остался смутный, бледный контур, который при желании можно было прочитать. «А зачем я здесь тру, начала бы с первого этажа, там же все ходят!» – запоздало подумала я и побежала вниз. Затем, потратив еще полчаса на очередную надпись, поднялась этажом выше.

Сколько я потратила на все это времени, не знаю. Опомнилась я лишь, когда последние силы меня покинули. Я села на ступеньку и вытерла тыльной стороной руки мокрый лоб.

Мной владела уже не просто злость – и на Руслана, и на коллекторов, – а какая-то неукротимая, мрачная ярость. Да, я сама виновата, что допустила подобный поворот событий… Могла бы раньше сбегать в тот самый злосчастный банк и написать заявление, что я не имею никакого отношения к долгам своего братца. Я и сейчас могла не самолично оттирать эти «граффити», а пойти в полицию с заявлением, что кто-то испортил стены в нашем подъезде. Могла бы пойти в ЖЭК или ДЕЗ, или куда там, с заявлением о порче общественного имущества неизвестными вандалами. Может, прислали бы кого закрасить это «творчество»…

Оказывается, вариантов, как решить проблему, имелась масса. А я выбрала самый неудачный, самый непродуктивный способ. И лично взялась отмывать подъезд. И вообще, если честно… мне ведь плевать: и на соседей, и на Тугину, в частности; и на коллекторов, и на раздолбая-братца. Мне не плевать только… на Веру Петровну. Ну почему, почему я молчала все эти годы, так и не высказала ей ничего?.. Помнится, в прошлый раз, когда я виделась с ней, донести свою мысль до сознания этой женщины мне так и не удалось: я выглядела беззубой, и отстоять свое мнение не получилось.

Я бросила тряпку в ведро и поднялась наверх, к себе. Быстро переодевшись, спустилась во двор и, молча прошмыгнув мимо очередных соседей, устремилась к школе.

– …Вы к кому? – спросил школьный охранник, сидевший за конторкой на входе. – А, помню-помню! Вы дочь Веры Петровны. Паспорт не нужен… Проходите. Сейчас собрание в учительской, это третий этаж, в конце коридора, подождите там. Посидите пока.

Я кивнула и молча прошла мимо.

В школе царила тишина. Шел шестой час, занятия давно закончились. Я поднялась на нужный этаж и по широкому коридору направилась в самый конец… Деревянные половицы поскрипывали у меня под ногами, теперь эти звуки я отчетливо слышала. За окнами на город медленно опускались сиреневые сумерки. Впрочем, было еще достаточно светло.

Я остановилась у приоткрытой двери, на которой висела табличка «Учительская» и прислушалась. Говорила Вера Петровна:

– …да, мы, учителя, зависим от результатов труда друг друга гораздо меньше, чем коллектив на каком-нибудь предприятии, выпускающем определенный продукт. Но, коллеги, если учитель русского языка плохо работает, это отражается на качестве уроков учителя истории. Если классный руководитель не уделяет должного внимания дисциплине в своем классе, то эти недоработки влияют на всех учителей!

– Вера Петровна, давайте по существу, мы все эти прописные истины знаем, – скучным голосом произнес какой-то мужчина. – Уж извините…

– А почему на меня навалили три класса, а на Федорцову – ни одного? Да, сейчас простуда всех косит, любой из нас может заболеть, и любой из нас должен подменять своих товарищей, но почему одни преподаватели перегружены сверх меры, а другие – и в ус не дуют? – вступила какая-то женщина.

– Минутку, мы не о том! Мы должны сейчас решить, участвовать или нет в конкурсе «Учитель года»? – голос Веры Петровны пресек все попытки спорить с ней. – От этого зависит престиж школы, это нам всем надо в первую очередь…

– С такими нагрузками? Да ни за что!

В кабинете поднялся шум, теперь громко говорили все учителя.

– Да кто там за дверью стоит, все время сюда заглядывает? – снова раздался голос Веры Петровны. Ровный и четкий, он заглушил все прочие звуки.

Я зашла в учительскую и закрыла за собой дверь.

В большой комнате за столами сидели в основном женщины самого разного возраста, но были и мужчины.

В лице Веры Петровны, стоявшей у центрального окна, ничего не изменилось, но все же… она как будто побледнела, увидев меня.

Невысокая, изящная, в этот раз в черной водолазке и узкой черной юбке, с ниткой жемчуга на шее – моя мачеха выглядела по-прежнему изящно и безупречно.

– Лида? Что ты тут делаешь? Подожди меня в коридоре, я скоро освобожусь, – сказала Вера Петровна.

– Я дочь этой женщины. Вернее, ее падчерица, – негромко произнесла я, обращаясь ко всем присутствующим. Учителя, до этого момента довольно равнодушно отнесшиеся к моему появлению, вдруг удивились: принялись переглядываться, заскрипели стулья, кто-то стал шептаться.

– Лида, все потом, – мягко, но настойчиво произнесла моя мачеха. – Иди пока.

– Я так понимаю, у вас проблемы в коллективе? Проблемы взаимодействия между завучем и учителями? Знакомая история… словно из моего детства, когда мы все жили вместе – Вера Петровна, мой отец, ее сын и я. Все – в нашей, в моей квартире.

– Лида… – протестующе подняла руку мачеха.

– Мне кажется, моральный облик завуча тесно связан с результатами работы всего коллектива, – словно не слыша ее, напористо продолжила я. – Господа, вы в курсе, что Вера Петровна лишила меня квартиры?

– Лида! – голос у Веры Петровны теперь напоминал удар хлыста. – Да выведите ее кто-нибудь, она нам срывает собрание!

Теперь в кабинете галдели все.

– А разве моральный облик учителя, завуча, того, кто ответственен за воспитание молодежи, не имеет первостепенное значение? Вера Петровна, вы помните, как поступили со мной много лет назад? Мой отец написал завещание на меня, но нет, вы оспорили завещание после смерти отца, вы заставили меня разменять мою, доставшуюся мне от родителей квартиру… И вот я уже тринадцать лет живу в комнате, что в коммуналке, с чокнутой соседкой, в старом доме без лифта.

– Где телефон? Да вызовите же охрану… – разнесся над всеми прочими голосами стальной крик моей мачехи.

– Я слышала, что учителей за аморальное поведение увольняют из школ… А разве произошедшее не аморалка? Как можно было так нагло обобрать свою падчерицу? – упрямо вещала я, обращаясь сразу ко всем присутствующим.

– Где телефон?!

– Я не знаю, где телефон и что за паника. Давайте послушаем эту девушку, может, она дело говорит, – с усмешкой произнесла одна из учительниц.

– Яков Семенович, выведите ее! – бушевала мачеха.

– С какой стати? Я учитель физики, а не жандарм! – раздраженно отозвался один из мужчин.

Я тем временем продолжала:

– Но мало того, что Вера Петровна лишила когда-то меня, девятнадцатилетнюю девчонку, родительской квартиры… Сейчас ее сын дал мои данные своим кредиторам! По его милости мне названивают коллекторы, которые недавно расписали все стены в моем подъезде! Хотя я к его долгам не имею никакого отношения. Ваш сын, Вера Петровна, – ваша педагогическая ошибка!

– Нет, это невозможно… И вы слушаете эту сумасшедшую?!

– В прошлый раз вы мне сказали, Вера Петровна, что имели право на часть моей квартиры, что вы заслужили ее… Что мой отец поступил подло, не вписав вас в завещание… Но вы ведь с самого начала знали, что отец собирается оставить квартиру мне. Мне, своей единственной дочери! Он озвучивал свое решение неоднократно! Не хотели оставаться с моим отцом на этих условиях, так надо было уходить сразу. Но нет, вы остались и тем самым согласились на его условия… А потом взяли, да и лишили меня всего… Вы обидели сироту, Вера Петровна, а это большой грех. И то, что сейчас у вашего сына возникли проблемы – это вам бумеранг. Высшие силы вас наказывают, вы понимаете это?

– Да она же мне угрожает, будьте свидетелями!

– Бог вас накажет! – закричала я. – В прошлый раз, когда я сюда приходила, вы сказали мне, что положили много сил на нашу семью… Каких сил, Вера Петровна? Можно подумать, надорвались! Ведь не за младенцами же ухаживали! И вообще, это я, я занималась дома хозяйством, я, придя из школы готовила и убирала… Хотели бы материального достатка – искали бы себе олигарха, зачем вам понадобился тогда мой отец – преподаватель электротехники в колледже? А если бы вы умерли раньше моего отца, знаете, что было бы? Я уверена, что папа позаботился бы о вашем Руслане, не выкинул бы его на улицу в девятнадцать лет, не заставил бы его разменивать квартиру, которая принадлежала вам… Вы чудовище, а вас к детям пустили преподавать, еще и главной поставили над другими учителями…

Не знаю, как у меня это вышло, но надо признать – на некоторое время я сумела овладеть вниманием всей аудитории. Возможно, моя профессия, имеющая отношение и к ораторскому делу, помогла мне… Хоть сколько-то, но я сумела высказать наболевшее.

Вера Петровна бросилась ко мне вся побелевшая, с перекошенным ртом, неузнаваемая – она попыталась вытолкать меня в коридор, за дверь. Но я стояла твердо, сопротивлялась. Впрочем, через несколько секунд мачеха сумела сбить меня с ног, и я упала. Упала, рыдая, на пол. Оказывается, слезы уже текли по моему лицу, я этого просто не замечала.

Люди в учительской очнулись и бросились нас разнимать. Кто-то помог мне подняться, кто-то удерживал Веру Петровну… Меня усадили в кресло, подали стакан воды.

Я пила и плакала. Все это было так странно… Будто я актриса, вышедшая на сцену и сыгравшая роль. Я играла на разрыв аорты, выплеснула все свои силы, но при этом душа моя была холодна и спокойна. Лед и огонь. Я все годы перед тем плавилась точно в пламени, а сейчас словно рухнула коленями на лед. Месть – это блюдо, которое подают холодным, вдруг вспомнила я. Но разве я мстила, разве то, что я сейчас сделала, можно было назвать местью? Скорее уж возмездием. Смысл этого слова немного другой.

И вообще, дело не в мести. Я должна была высказать Вере Петровне все то, что долгие годы носила в душе, эти слова, что лежали у меня на сердце камнем. Я почему-то стеснялась (или не могла) все это сказать раньше… Я тринадцать лет повторяла этот монолог про себя, затвердив его чуть ли не наизусть. Сейчас же я просто повторила его вслух.

Но почему же я плакала? Наверное, плакала сейчас не я, а та прежняя, юная Лида, которую в девятнадцать лет грубо вытолкали во взрослую жизнь. Хотя, если подумать, ничего особенно страшного со мной не произошло. Тысячи людей проходят через подобные испытания (и даже более неприятные!), случается всякое. Жизнь вообще тяжелая штука, и она никому не обещала безмятежного счастья.

«Спасибо, жизнь, что не дала мне слишком сурового испытания. Спасибо за то, что я не стала бомжом. Я работала и училась, достигла многого, не натворив при этом непоправимого. Я жива и здорова, симпатична, успешна, влюблена и любима», – повторила я мысленно свою излюбленную мантру. Да, иногда мне казалось, что ничего этого у меня нет, лишь один песок в руках, неудержимо просачивающийся сквозь пальцы, но к чему этот пессимизм?

Эти мысли настолько овладели мной, что я весьма смутно запомнила то, что происходило потом. Кажется, меня вывели из школы, взяв чуть ли не под руки. Какая-то женщина очень по-доброму утешала меня. Мужчина, ее коллега, советовал подать на Веру Петровну в суд. Еще две учительницы стояли в стороне и негромко, но горячо обсуждали мою историю:

– …я даже не представляла, что наша Вера способна на такое. Так поступить с сиротой, это ужасно!

– Ханжа, я всегда знала, что она ханжа. И при этом упустила собственного сына! Милая, вас проводить? – этот вопрос задали уже мне.

– Нет-нет, спасибо, я в порядке. – Я вытерла остатки слез, улыбнулась и покинула это место.

Но домой не пошла, а отправилась прямо к Артему.

Был уже вечер, когда я позвонила по домофону в квартиру Артема – к счастью, мой жених оказался дома.

– Лида, ты? А почему не сообщила заранее о том, что придешь? Ой, прости, заходи, конечно…

Я поднялась на нужный этаж и переступила порог жилища, в котором мне в скором времени предстояло поселиться в качестве жены.

– Привет, детка! – Он обнял меня, поцеловал в висок. – Такой сюрприз! Все в порядке?

– Ну как сказать… Все относительно… А так, в общем-то, да, – пробормотала я. – Чаю нальешь? Я чего-то продрогла.

– Конечно, конечно…

Я села на диван в гостиной, пока Артем умчался на кухню заваривать чай, и огляделась, обозрев помещение. Это была квартира современного молодого мужчины: здесь стояло множество техники, включая музыкальные колонки; за стеклами книжного шкафа пестрели корешки книг: судя по названиям и некоторым открывающимся взору обложкам, фэнтези и фантастика. Чисто, уютно. Артем как-то обмолвился, что раз в неделю к нему приходят из фирмы по уборке квартир.

Я попыталась представить себя здесь хозяйкой. Вообразить, что это мой дом. Интересно, где будут стоять мои вещи, куда я повешу платья, на каких полках я расставлю свою коллекцию стеклянных ангелов и, главное, где я буду сидеть за компьютером?

Хотя нет, главное – это другое. Как мне жить в одном пространстве с Артемом – чужим, по сути, мужчиной?

«Ну почему же чужим, он мне почти родной, мне с ним всю жизнь рядом быть, я надеюсь…» – тут же возразила я самой себе.

Через пять минут вернулся Артем, катя перед собой столик на колесиках.

– Вот… поухаживаю за тобой. Угощайся: чай, пирожки. Купил в хорошей кулинарии, проверенные! Я сам полчаса назад вернулся с работы, еще не ужинал. Если бы знал, что ты хочешь со мной встретиться, предложил бы тебе отправиться в какой-нибудь ресторан, – приветливо произнес Артем. – Или, может быть, еще не поздно, сходим куда-нибудь?

– Нет-нет… Я разлюбила рестораны и все эти кафе, – покачала я головой.

– Разлюбила?! – с изумлением спросил он.

– Ага. Я их все наизусть знаю, скучно. Эти осточертевшие суши, эти дорогущие стейки, эти примитивные салаты «Цезарь»…

– Лида, в Москве такое разнообразие кухонь мира, ты что!

– Да ну. Фуд-корты – тошнилово, кофейни – разводилово, в восточной кухне ненавижу деревянные тарелки, это негигиенично. И как надоели все эти бургерные, от дешевых до дорогих, с их жирными котлетами в булках!

– Ты здорова ли? Обычно при болезни пропадает аппетит. – Артем потрогал мой лоб. – А, хотя погоди. Очень похоже на начинающуюся депрессию, она часто в начале весны наступает. Когда все немило, все надоело и ничего не хочется…

Я отпила чай из кружки и вдруг вспомнила Лешика. Забавно было бы с ним встретиться и сходить куда-нибудь вместе. О чем мы стали бы с ним говорить?

«Зачем я о нем все время думаю? Вот уж кто действительно мне чужой! Или мое подсознание пытается мне что-то сказать, донести до меня какую-то важную информацию…»

– Я тебе чуть не изменила недавно, – неожиданно призналась я.

Артем поперхнулся, закашлялся и чуть не уронил чашку себе на колени. Лишь откашлявшись наконец, спросил осторожно, сиплым голосом:

– Надеюсь, ты шутишь, детка?

– Нет. Чистая правда.

– И кто он?

– Какая разница. Но… Я подумала. Что, если нам с тобой расстаться?

– Нам? Расстаться?!

Честное слово, я шла сюда вовсе не за этим, я не собиралась рвать отношения со своим женихом и вываливать ему на голову все эти свои тайные мысли и сомнения…

А зачем тогда я сюда шла? Отдохнуть душой после скандала с мачехой, найти поддержку у этого мужчины? Или подловить Артема с другой женщиной? Все же наша последняя с ним встреча заронила в мое сердце сомнения: а не изменяет ли мне этот человек…

Все не то, не так.

Я хотела понять саму себя. Что я чувствую, глядя на Артема. Точно так же, с теми же намерениями я отправилась сегодня к Вере Петровне – просто посмотреть на нее. И высказать ей наболевшее, все, что копила долгие годы: гнев, негодование, презрение. А вышел настоящий бунт Золушки!

Что же я чувствую к Артему?

– Я в тебе не уверена. Ну и в себе, само собой… – пробормотала я.

– И потому ты мне чуть не изменила?

– Да. Хотела понять… Может быть, все зря.

– Ну и кто он?

– Какая разница…

– А я знаю, кто это, – вдруг помрачнел Артем. – Это тот самый… хмырь носатый. Ушастый. Тот тип, на которого ты мне жаловалась, что он тебя достает… Алексей, или как вы его там привыкли называть… Лешик!

Вероятно, на моем лице отразилось нечто такое, что только подтвердило догадку Артема.

– Вот, я так и знал! – схватился он за голову. – С самого начала было ясно, что он к тебе неравнодушен. Ты с ним встречалась?

– Он сам ко мне пришел.

– Точно! Да он тебя просто преследует… И что у вас было?

– Да в общем… Обнялись, поцеловались. А потом я его оттолкнула…

– Лида, детка, ангел мой… А я-то голову ломаю… А тебя просто совесть мучает! – простонал Артем и прижал меня к себе. – Ты ни в чем не виновата. Лешик ваш – настоящий… злодей.

Мы сидели с Артемом обнявшись, но я, точно у меня отказали тормоза, продолжала скрупулезно исследовать свои чувства. Приятно ли мне прижиматься к Артему? Спокойно ли: вот сейчас, под крылом своего будущего мужа? Не противно, скорее приятно. И очень спокойно.

С Лешей же все было не так. Это было столкновение льда и огня – адское сочетание. Безумие, горячка! Рядом с Лешей я не узнавала себя, с ним я становилась совершенно другим человеком.

– А ты мне изменял когда-нибудь? – спросила я.

И вдруг на какую-то долю секунды мне показалось, что Артем сжался, словно сердце его замерло, но тут же с прежней силой заработало вновь. Неужели он испугался?

Хотя, наверное, если бы Артем задал мне подобный вопрос днем раньше, мое сердце сжалось бы точно так же… Опасная тема для любого, даже самого праведного человека, ибо контролировать себя – абсолютно, тотально – вряд ли кто-то способен. И если тело свое еще можно удержать от ненужных движений, выдающих волнение, то мысли – никогда.

– Лида, давай поговорим серьезно. – Артем отстранил меня, посмотрев мне в глаза печально и строго. – Я понимаю, ты волнуешься. Сомневаешься. Мы договорились в ближайшее время пойти в ЗАГС, подать заявление… И это очень важный, ответственный шаг. Вот ты и стала такой беспокойной. К тому же эта твоя недавняя простуда… И воспаление. И работа не самая легкая… Нервы, всему виной нервы.

– Ты думаешь? – с тоской спросила я.

– Уверен. Поэтому не принимай близко к сердцу свои сомнения. Ты же знаешь, я никогда тебя не обижу и не обману. Хочешь – работай, не хочешь – не надо. Я буду только рад, если ты останешься дома, став милой хозяюшкой… – голос у моего жениха вдруг задрожал. – Ты когда-нибудь думала о детях? Я думал тысячу раз. Я хочу двоих. Я буду хорошим отцом, буду помогать тебе – и с маленькими, и когда вырастут…

Я улыбнулась. В самом деле, Артему нельзя было не верить, подобные чувства невозможно сыграть!

– Я, знаешь, не из тех мужиков, которые из-за каждой копейки дерутся, если что-то пошло не так. Я готов переписать на тебя все то, что имею. Не дай бог, конечно! Даже думать не хочу об этом, но предупредить надо – вдруг разойдемся с тобой. Так я все тебе и детям оставлю и уйду. Потому что я мужик, я – должен обеспечить свою семью.

– Верю, верю… – Я провела ладонью по его щеке.

– Нет, позволь договорить. – Он схватил мою руку и быстро поцеловал ладонь. – Я ведь уже как-то рассказывал тебе о своей семье, кажется… Но ничего, повторю. У меня было ужасное детство, Лидуся. Отец мой был гулякой, да нет, он – самый настоящий кобель. Нельзя так говорить о своих родных, но, поверь, это самое точное определение моего отца. Он изменял моей матери так же легко, как дышал. У него всегда имелись любовницы. Он ни одной юбки не пропускал. Сколько мама слез пролила из-за него, сколько я их скандалов слышал…

– Почему же мама не ушла от него? – тихо спросила я.

– Да как уйти, сама подумай, Лида! – в отчаянии ударил себя по коленям Артем. – Это какие времена были, вспомни! Самые тяжелые, беспросветные. Нищета, чуть ли не голод, волна сокращений, мизерная зарплата – да и ту приходилось месяцами ждать… Мама терпела ради меня. Просто чтобы выжить. Ну, конечно, дотерпелась, сгорела потом, как свечка… На моих руках десять лет назад. Я ей обещал перед смертью, что буду хорошим мужем и отцом, что я не стану причинять страдания своей семье. И поэтому больше всего, Лидуся, я хочу создать семью с нормальной, доброй девушкой, хочу детей, хочу свой дом. Дом, милый дом… – произнес он полушутя, полусерьезно. – Тот дом, где уютно и спокойно, где нет места скандалам и ссорам!

– Артем, как мне жаль… тебя и твою мамочку… – Я порывисто обняла своего жениха.

– Поэтому для меня твои слова о расставании – как нож в сердце. Завтра, ты слышишь – завтра! – подаем заявление в ЗАГС, ладно? – чуть отстранив меня, строго спросил он. – Ты согласна?

«Да что ж я, дурочка такая, все время сомневаюсь в этом человеке? – подумала я, глядя прямо в глаза Артема – серьезные, полные боли. – Мало мне страсти? А проживешь ли всю жизнь, такую долгую иногда, на одной этой страсти?»

– Да, – сказала я.

Я осталась ночевать у своего жениха, а утром Артем заявил мне, что ехать в ЗАГС вовсе не обязательно, это прошлый век; он погуглил и выяснил, что теперь все подают заявления онлайн.

– Так гораздо удобнее, – сказал он и поцеловал меня в лоб.

Я пила горячий утренний кофе, который сварил Артем. Он же приготовил и омлет.

– Тогда я заполню анкету и отошлю сегодня… И отпрашиваться с работы не придется.

– Отлично, – сказала я.

– Ну все, детка, я побегу, а то опаздываю! Хочешь, оставайся у меня.

– Нет-нет, пойду, – заторопилась я. – Там с соседями небольшие проблемы, надо присутствовать.

Артем высадил меня у поворота, который вел на мою улицу, а сам умчался дальше на своей машине.

Десять утра.

Домой мне идти совсем не хотелось – мимо этих стен в подъезде, исписанных краской. Да, большую часть надписей я вчера стерла, но следы-то все равно заметны… Они напоминание о людях, о которых мне хотелось забыть навсегда: о Вере Петровне, ее сыне.

Или действительно надо было остаться у Артема? Но так скучно в чужом, незнакомом пока доме…

Чувствуя себя неприкаянной, я зашла в ближайшее кафе, решив взять кофе.

– Савельева? – позвали меня.

Я подняла голову и увидела, что за соседним столиком какая-то молодая женщина машет мне рукой. Знакомая? Кажется, да…

– Ты меня не помнишь? Я Марина, Марина Крюкова! В одной аудитории сколько лет сидели…

И тут я вспомнила. Точно, это была моя однокурсница.

Мы никогда особо не общались с ней, у нее была своя компания, так – «здравствуй – до свидания», но, в общем, и не конфликтовали никогда.

– Привет! Можно к тебе? – Марина пересела за мой стол со своим подносом.

– Конечно-конечно!

– А я смотрю – Лида же… Тебя невозможно не узнать. Совершенно не изменилась. Эта челка, эти волосы…

– Скандинавская внешность? – усмехнулась я.

– Да, есть что-то такое… – Марина с аппетитом принялась уплетать свои блинчики. Она ела и болтала. Ясноглазая, кудрявая и все такая же бойкая. Помнится, преподаватели часто делали ей замечания за болтовню во время лекций. Единственное, Марина заметно поправилась со студенческих лет. Впрочем, ей это даже шло. – А ты что тут делаешь, Лида?

– А я живу здесь неподалеку.

– Надо же! А я с урока, вот только что закончила. Голодная! – Она засмеялась, затрясла кудрями. – Репетиторствую.

– Да? – вздрогнула я. – У тебя ученики? А где ты работаешь?

– Вот репетитором и работаю. Фриланс! Мотаюсь по городу. Думала, так проще – когда на себя, а не на дядю, но нет… Тоска, рутина! Еще самой все документы оформлять, всякие отчисления платить…

– А мне нравилось учить… Я в институте тоже репетиторством занималась. А сейчас я по синхрону специалист.

– Да ну? – округлила глаза Марина и скомкала в ладонях салфетку, которой вытирала губы. – Ты переводчица-синхронистка?!

– А что такого…

– Ой, это же высший пилотаж!

– Разъезды, конференции, гостиницы, чужие города, – с тоской сказала я.

– Разъезды, конференции, гостиницы, чужие города! – мечтательным эхом, даже страстно повторила Марина. – Как же это прекрасно! Как я тебе завидую, Лидка!

– Ты не понимаешь – везде все одинаково, ко всему привыкаешь, – возразила я.

– Ты считаешь, что все страны и люди одинаковые?

– Абсолютно. Нет, конечно, есть какие-то различия, а так суть одна.

– Но ты же столько можешь узнать нового!

– Ничего нового нет. Все везде одинаковое, – упрямо повторила я. – Хотя, конечно, Мумбай от Берлина отличается, да, но…

– Да ты просто зажралась, Савельева, уж не обижайся на меня, – сердито сказала Марина. – Я мечтала быть синхронисткой, даже курсы потом специальные окончила. Но пробиться в эту область сложно… Не получилось у меня с наскоку, бросила. Зато сейчас жалею. Ты вот поди сейчас в нашем возрасте репетитором по адресам побегай… Озвереешь от этих учеников. Бестолковые и необязательные. Только претензии предъявляют… Думают, я им все знания разжую и в голову вложу, сами мозги не хотят напрягать. Я, если честно, поменялась бы с тобой профессиями, Лида.

– С удовольствием, – кивнула я.

– Ты шутишь… Слушай, а с личной жизнью у тебя как? Уж прости за бестактность… Ты про наших что слышала? – Марина принялась рассказывать о бывших однокурсниках, причем половины из них по произнесенным ею фамилиям я так и не смогла вспомнить. – …Словом, все переженились, а потом развелись, дети есть у нескольких, но, как я смотрю, народ не торопится на себя семейное ярмо надевать. У тебя кто-то есть? Ты замужем?

Марина принадлежала к тем редким людям, на которых не получалось обидеться. Она была бесцеремонной болтушкой, но почему-то ее расспросы не вызывали возмущения.

– Вот только сегодня… заявление подали. Вернее, мой жених, подает. Его Артем зовут. Говорит, это можно как-то сделать онлайн, – легко призналась я.

– Он? Сам? Слушай, как он рвется-то в брак… Любит тебя, значит. Поздравляю, Лид!

– Спасибо.

– Но почему ты такая… Невеселая? Это же радостное событие. Ах, если бы меня кто так любил, меня так в ЗАГС тащил! – Она душераздирающе вздохнула. – Ты в нем что, не уверена?

– Нет. Скорее в себе, – призналась я. В самом деле, надо же с кем-то посоветоваться… Вдруг эта Марина, легкая и веселая, словно летний ветерок, сумеет развеять мои сомнения? Она все равно что случайный прохожий, попутчик, которому нестрашно открыть душу. Потому что все равно разойдемся скоро и больше не встретимся. Ну разве что вот так же случайно еще через десяток лет столкнемся где-нибудь на перроне или в городском кафе…

– Ты его любишь? – спросила Марина.

– Да. Он очень хороший человек, – кивнув, охотно отозвалась я.

– А ты что, плохая, что ли? Не нагулялась? У него есть где жить?

– У него своя квартира, дача, машина, он зарабатывает вполне приличные деньги, он готов прописать меня и наших будущих детей у себя. В случае развода обещает все оставить мне, разрешает мне не работать, если не хочу… А еще он высокий и симпатичный, – улыбнулась я в конце.

– Да он же самое настоящее сокровище, а не мужчина! – молитвенно произнесла Марина. – Все девушки, все женщины именно о таком муже и мечтают, а ты еще чего-то сомневаешься… Ты с ним уже куда-нибудь ездила?

– Да… Прошлым летом были в Испании.

– А кто платил? – быстро спросила Марина.

– Он, конечно.

– И ты еще раздумываешь… Ах, Савельева, да ты просто с жиру бесишься! – закатила глаза Марина.

– Мне кажется, я люблю другого человека, – призналась я. – Который моему жениху и в подметки не годится. Наверное, я дура… Я люблю? Ты это слышала? Боже мой, что я сейчас сказала… – Я схватилась за голову. – Я же… я ненавижу Лешу! Что мне делать, не знаю.

– Тяжелый случай. Но ты имей в виду, Лид, что все наши однокурсники, кто по любви да по страстям замуж выходил и женился, они уже все в разводе. Все. Все, ты понимаешь? И теперь ищут уже не любовь, а надежного человека рядом, – серьезно, даже немного важничая, произнесла Марина. – Ты выбирай, что тебе нужно. Страсти-мордасти или сытая, спокойная жизнь как за каменной стеной.

– Выбираю стену, – сказала я. Вспомнила свою комнату в коммуналке. – Тем более что у меня самой эти стены очень хлипкие.

– Ой, чудная ты! – засмеялась Марина. – Ладно, побегу. Волка ноги кормят. А ты звони, если что, вот моя визитка…

Она умчалась, а я так и осталась сидеть над чашкой недопитого, холодного кофе.

Почему я сказала Марине, что люблю Лешу? Как вообще можно любить этого человека, неприятного и некрасивого? Язвительного и грубого… И, главное, неумеренно пьющего и курящего! Влюбиться в того, кто портит кровь окружающим своими неприятными шуточками, так еще переживать потом из-за его здоровья. А ну как помрет, предаваясь своим порокам… Это же глупо – заранее обрекать себя в будущем на страдания, связываясь с алкоголиком. И ладно умрет такой товарищ – все мы смертны, но, если верить статистике, люди, ведущие подобный образ жизни, умирают смертью долгой и мучительной, поскольку безжалостно травят свой организм никотином и крепкими напитками. Быть близкой подругой, быть женой такого человека – значит погубить собственную жизнь.

Поэтому я всегда сочувствовала Наталье. Не понимала ее – как же она решилась связаться с Лешей?.. Это ведь жестоко по отношению к самой себе.

Но… тут напрашивался только один ответ. А как же – пострадать? Женщины любят страдать. Мало кто способен разумно построить свою жизнь, сделать ее удобной и комфортной, счастливой, но вот зато страдать умеют многие. Страдают много и охотно, годами и десятилетиями, жертвуя своими жизнями и жизнями собственных детей. И родителей. Больше, больше мук и страданий, иначе скучно, иначе придется задуматься о том, для чего ты пришла в этот мир…

Ладно Наталья, она влюбилась в Лешу по молодости, она давно увязла в своих чувствах, ей уже никуда не деться. Она даже пустила жениха в семейный бизнес. Теперь подруге отступать нельзя. Но я-то что? С какого перепугу я вдруг стала думать об этом никчемном и злом человеке? Ведь если я поддамся своим чувствам, разрушу собственную жизнь, потеряю все. И сама стану последней гадиной, если уведу жениха у лучшей подруги! А у меня, между прочим, уже есть Артем – идеальный мужчина, по сути, святой человек. Но не-ет, я, как свинья, упорно лезу в грязь.

«Надо срочно взять себя в руки. Никаких встреч с Алексеем, даже если Наталья на коленях будет просить меня с ним помириться. И, главное, никаких ссор с Артемом! Было бы глупо потерять этого мужчину… Да, первое время придется разыгрывать перед женихом счастливую, влюбленную невесту… А что такого? Пройдет этот морок, связанный с Лешей, и пройдет очень скоро. Я в этом уверена, поскольку не успела в него влюбиться сильно и по-настоящему… Действительно, морок. Туман, обман. Наваждение. Да, это морок, а не любовь. Он пройдет, и я вновь начну ощущать радость от близости с Артемом!»

От этой мысли и вообще от того, что я только что приняла серьезное, важное решение, мне стало немного легче на душе.

Почти спокойная, даже несколько отрешенная, я подошла к своему дому и, не обращая внимания на полустертые надписи на стенах, поднялась на свой этаж.

Еще на лестничной площадке я услышала из глубины нашей с Тугиной квартиры громкий шум и голоса.

– …никому нельзя верить, Альк, тем более властям… Нас всю жизнь обманывают! Когда это нашему человеку хорошо жилось? Да никогда! Ты сразу не соглашайся на тот вариант, что тебе предложат, судись! Не сдавайся. Постарайся выбить хорошую квартиру…

– Ха, выбьет она… Сама же говоришь – никому нельзя верить…

Судя по голосам и репликам, доносившимся из квартиры, к моей соседке пришли ее «девчонки». То есть закадычные подруги.

Я пожала плечами (мне-то что за дело до соседкиных гостей?) и открыла входную дверь. Пока переодевалась в коридоре, заметила, как из комнаты Тугиной выглянула одна из «девчонок». Кажется, эту особу звали Зулей. Невысокая, плотная дама с боевым смоки айс и накладными ногтями.

– Здравствуйте, – коротко кивнула я.

Из-за спины Зули выглянули еще две дамы. Кажется, Алевтина называла их Женечка и Нинок. Женечка – вот эта пигалица с праведным выражением лица, а Нинок – вон та с мешками под глазами (и никакого смоки айс не надо) и антрацитово-черным шиньоном…

Зуля, Женечка и Нинок дружно, в один голос, произнесли, разглядывая меня:

– Явилась…

– Кто там, девочки? – закричала из комнаты Алевтина. – Эта змеюка, что ли, явилась – не запылилась?

«Змеюка»? – опешила я. – Что это с ней? Из-за надписей в подъезде так на меня обиделась?»

– Вот она, разлучница, вредительница…

«Разлучница?» – опять с недоумением подумала я. И вдруг меня озарило – это из-за Павла… Наверное, бывший муж все-таки поведал Тугиной о нашем с ним последнем разговоре, когда я предложила Павлу отказаться от помощи в ее адрес!

Я быстро юркнула к себе в комнату и закрыла дверь. «Как чувствовала, не стоило сюда возвращаться!» – с запоздалым раскаянием подумала я.

– И это за все хорошее, что я ей сделала! – бушевала за стеной моя соседка. – Как к человеку ведь относилась, продукты ей предлагала принести, когда она тут болела…

– Ты же знаешь, Алечка, не делай человеку добра – не получишь зла!

– Это что, из-за нее весь ваш подъезд какой-то дрянью исписали, да?

– Из-за нее! Прямо семейка Адамс какая-то.

– Все, кого Лидами зовут – все стервы, я по жизни давно заметила, кстати. Кто она у тебя по гороскопу?

– Скорпион, кто же еще! Или Овен?

– Боже, Алечка, как я тебе сочувствую, не дай бог рядом со Скорпионом жить…

– Какое у этой Лиды недоброе, злое лицо. Мужчины должны ее сторониться.

– Как же… Мужики – дураки. У нашей Лидки жених есть! Вы в курсе, девочки?

– Да ты что! Алечка, око за око, тебе надо открыть глаза этому ее жениху…

Они галдели и галдели за стеной, словно стая ворон. Кажется, в первый раз в жизни я пожалела, что слух вернулся ко мне! Я упала на диван и закрыла ухо подушкой. Однако вопли женщин пробивали и эту преграду.

«Это война, – с отвращением подумала я. – Тугина теперь не скоро забудет, что я сделала. А что я сделала? Просто рассказала Павлу правду о его бывшей жене. В сущности, я попыталась избавить этого человека от тягостного чувства вины, с которым Павел жил все последние годы. И таким образом я и Тугиной пыталась помочь, она должна стать самостоятельной и независимой…»

– …строит из себя невинность, а к самой мужики ходят!

– К этой страшненькой еще и мужики ходят? – доносились приглушенные голоса.

«Хотя зря. Это болото, и я напрасно туда полезла, вот и перепачкалась теперь. Ну зачем я вмешалась в личную жизнь своей соседки, что мне за дело до нее, до ее бывшего мужа?..»

Постепенно, не сразу голоса за стеной стали чуть тише. Кажется, обо мне забыли.

Алевтина с подругами, смеясь, обсуждали какие-то подробности своей личной жизни. Раздавалось звяканье рюмок, стук ложек о тарелки.

Я не хотела прислушиваться, но посторонние звуки из-за стены сами лезли в уши. В промежутках между своими личными историями дамы спохватывались и дружно продолжали костерить Павла, словно повторяли один и тот же припев.

Детали биографий этих людей совершенно меня не интересовали, зато давали повод для философских размышлений.

Почему иные женщины с возрастом превращаются в таких вот хабалок? Нет, неприятно не то, как человек стареет: меняются его внешность, голос, манеры… Это все ерунда. Страшно, как меняются, становятся плоскими их сознание, мысли. Они все – Алевтина и ее подруги – словно скопище всех возможных штампов и шаблонных фраз. Они ведь даже не думают, а твердят одно и то же. Свой набор избитых фраз: и в адрес правительства, и по поводу событий в стране и городе, окружающих людей, отношений между мужчинами и женщинами.

Вот что они сейчас обсуждают? Я подняла голову. А, опять по десятому разу – какие мужики сволочи…

– Пашка ведь твой предатель. Ты ему столько лет верой и правдой, а он…

«Верой и правдой? – усмехнулась я. – Алевтина много раз рассказывала, что бывший муж сам ездил по магазинам, закупал необходимое, сам готовил… А она что, в те времена к уборке дома более прилежно относилась? Наверняка Павел и унитаз в их доме драил!»

– Ах, девочки, как мне тяжело, если бы вы знали… Не было ни дня, чтобы я не вспоминала о том, как муж меня бросил… – с надрывом, со слезой в голосе жаловалась Тугина.

«И в этом она вся. Впрочем, как и многие. Страдать и страдать, но никакого желания осмыслить произошедшее, измениться, взять себя за шкирку, встряхнуть, сделать свою жизнь лучше… Десять, двадцать, тридцать лет – до самой смерти стонать каждый день: «Мне бо-ольно, мне тяжко, мне обидно!»

– Предатель он. Негодяй. Подонок!

– Да он просто дурак. Эта его Гуля виновата: увела из семьи, ребенком охомутала…

– А его ли ребенок?

Слушать все это было невыносимо, поскольку подружки опять кричали в полный голос, забыв обо мне, о том, какая слышимость в этом доме.

Я встала с кровати, включила диктофон в своем телефоне. Приоткрыла дверь в коридор и высунула туда руку с телефоном.

Если Павел еще раз придет сюда, я дам послушать ему запись. Пусть он поймет наконец, что это такое – Алевтина Тугина.

Он, наверное, думает, что его бывшая – неумелая, несчастная, несуразная тетеха, нелепая, но заслуживающая жалости. Пусть же узнает, что ошибался. Тугина – довольно злобное, грубое создание, которое очень бойко говорит гадости о Павле, о его новой жене, об их ребенке. Она желает им зла, проклинает, она поливает их грязью; она клянется своим подружкам, что вытрясет из бывшего мужа все деньги, что он будет содержать ее до самой смерти, и это ему наказание – за всю ту боль, что он причинил Алевтине…

После страстных разговоров о бывших подружки за стеной принялись петь. «Ой, мороз-мороз» и «Шумел камыш». Кто-то из соседей снизу стал стучать по трубам. Компания за стеной, хихикая, запела громче.

Ближе к вечеру дамы разошлись, этому предшествовало долгое прощание со слезами, клятвами в вечной любви и дружбе, хохотом, поцелуями и грохотом то и дело падающих в коридоре вещей и какими-то вскриками. Не исключено, что это падали в тесном пространстве сами «девчонки».

Ближе к ночи на мобильный пришло послание от Артема: он сообщил, что подал заявку в ЗАГС.

На следующее утро в квартире воцарилась тишина. Вероятно, Алевтина спала. Я вышла в коридор, поставила на место вешалку, передвинула тумбочку, «гулявшую» по коридору. Вся кухня была заставлена грязной посудой, которая лежала и на столе, и в раковине, и на подоконнике, и даже на моем крошечном столике в углу. Вдоль стен стояла батарея пустых бутылок, в основном «Рябина на коньяке» и «Клюковка».

Раздался звонок в дверь.

«Наверняка соседи пришли скандалить из-за вчерашнего…»

Я распахнула входную дверь – на пороге стоял Лешик. Меньше всего на свете я ожидала сейчас увидеть именно его.

– Пустишь? Поговорить надо… – Он, не дожидаясь ответа, оттеснил меня плечом и прошел в мою комнату. Что мне оставалось делать? Стиснув зубы, я направилась следом.

– Тебя опять Наташа послала? – недовольно процедила я, прикрыв за собой дверь. – Только тише говори, не хочу, чтобы Тугина узнала, что у меня кто-то есть.

– Нет, сегодня я прибыл по собственной инициативе, – усмехнулся Леша, стоя передо мной. Я невольно принюхалась: кажется, трезвый. Впрочем, это было бы совсем уж последнее дело – пить с утра… Зато от Леши, как всегда, пахло табаком. И еще чем-то таким, свежим и одновременно горьким… Автомобильная гарь, аромат одеколона или средства после бритья. Пахло легким морозом и солнцем, пахло концом февраля – самым коротким, беспокойным месяцем года, полным надежд и в то же время печали… Печали о том, что время идет слишком быстро, о том, что оно неостановимо и безжалостно.

– Что тебе надо? – уныло спросила я. «Надо? Ему? Это мне не следовало открывать дверь…»

– Я решил расстаться с Наташей, – спокойно, даже доброжелательно произнес Леша.

– Да?.. – растерялась я.

– Да. Мы с Натальей не подходим друг другу. Ничего хорошего в будущем нас с ней не ждет.

– Так ты ее бросаешь?! Но это же предательство! Она же… она ведь жить без тебя не может!

– Тише. Ты сама говорила – тише. Я тоже не могу жить – но с ней. Она погибнет без меня, а я погибну с ней. Поэтому и хочу уйти от нее.

– Но почему? Ты не должен… Это предательство! – опять пробормотала я.

– Если я останусь с Наташей, я предам себя. Сейчас я словно пребываю у нее в рабстве. У нее и ее семьи.

– О, как они тебя мучают! Наверное, заставляют с утра до ночи пахать на тростниковых плантациях, под тропическим солнцем… Не перетрудился, бедный?

– Ну вот представь себе: когда занимаешься нелюбимым делом, даже лишний шаг трудно сделать. Это постоянное насилие над собой…

– О чем же ты тогда думал раньше? – возмутилась я. – Ты взрослый уже человек, не глупый… Ты мог хоть немного просчитать свою жизнь?

– Я это и делал. Именно что просчитывал. Думал, рассуждал, прикидывал за и против. Хорошие люди, все для меня – что Наталья, что ее родители. Благодетели, по сути. Ничего для меня не жалко, а какие перспективы! Кем бы я был без них, без их денег, их постоянной заботы, без их подарков… Только в меня уже ничего не лезет, вот где у меня эти подарки. – Леша провел ребром ладони по шее. Потом произнес ласково, погладив меня по плечу: – Нельзя жить одним рассудком, Лидочка. Есть сердце, есть душа, уж извини за пафос. Есть инстинкты…

Эти его слова буквально взорвали меня изнутри. Потому что я сама все последнее время думала о чем-то подобном. Но тем не менее сразу соглашаться с этим человеком не стоило.

– Инстинкты? Ты что, животное? – спросила я.

– Есть немного. Мне не все равно, с кем я ложусь в постель, с кем я занимаюсь любовью.

Я почувствовала, как у меня запылали щеки.

– Вот зачем ты мне это говоришь, зачем? – с тоской пробормотала я.

– Я все время о тебе думаю.

– О! Ты еще на меня все свали! Что это я виновата в том, что ты решил уйти от Наташи!

– Тише, тише.

– Не смей обо мне думать! – яростным шепотом произнесла я.

– Я уйду от Натальи в любом случае, ответишь ты мне взаимностью или нет.

У меня мурашки побежали по коже от этих слов. Однако же я поморщилась:

– Ты в своем уме? Какая взаимность? Она же моя подруга… Ты понимаешь, даже если я буду сходить с ума от любви к тебе, даже тогда я не буду с тобой. Потому что я, я не смогу стать предательницей. Это ужасно – закрутить роман с парнем лучшей подруги!

– Почему ты думаешь, что она твоя лучшая подруга? – вдруг спросил Леша, и я опять вздрогнула.

– Ты о чем? – подозрительно нахмурилась я. – Ты мне о ней гадости решил рассказать?

– Да. Я тобой манипулирую, – улыбнулся он. Такой некрасивый и… красивый одновременно. – Для своей выгоды, разумеется, Лидочка.

Я схватилась за голову, упала в кресло. Он и вправду мной манипулировал. Я ведь прекрасно понимала Лешу, о чем он говорил. А он говорил о том, что Исаевы – и старшие, и Наталья – буквально душили своей заботой, они ее в глотку заталкивали – и друг другу, и тем, кого считали своими близкими. Но не это было самым неприятным. А то, что они все: и Наталья, и Никита Сергеевич, и Мария Ивановна – чувствовали себя при этом благодетелями. Как говорят психологи, они стояли «в позиции сверху». Они покровительствовали. В этом нет ничего плохого… если ты жалкое и слабое существо и нуждаешься в помощи.

В сущности, если проанализировать прошлое, все поступки и слова Исаевых, они принимали меня за несчастную, нищую, глупую, слабосильную бедняжку, которую надо опекать. То, что я принимала за заботу, было милостыней. Подаяние жалкой нищенке от богатых и добрых меценатов.

Вот почему в их присутствии я всегда чувствовала себя какой-то ущербной, что ли. И с Лешей они вели себя точно так же: опекали, считая, что помогают этому «анфан терриблю». И как, наверное, приятно при этом чувствовать себя благодетелем! Хорошим и правильным человеком!

– А что Наталья говорила обо мне за глаза? – спросила я. – Что я несчастная бедная девочка?

– Так ты знаешь?

– Догадалась, – мрачно пробормотала я. – Но, знаешь, это не самое страшное преступление. Это даже мило и… в чем-то выгодно. Только я не несчастная бедная девочка и никогда такой не была.

Я помолчала. Лешик все это время с ласковой улыбкой смотрел на меня. И я это прямо чувствовала – как ему нравится смотреть на меня.

– А ты знаешь… – наконец нашла я в себе силы продолжить. – Ты и правда должен уйти от Наташи, если чувствуешь, что губишь себя. Ты и пьешь все время, потому что… потому что алкоголь для тебя как лекарство, обезболивающее, как способ выключить себя из реальности. Как наркоз!

Леша подошел к креслу, в котором я сидела, и сам сел на пол, положив мне голову на колени. И почему-то я не смогла оттолкнуть его. Не сразу, сомневаясь, но я опустила свои руки на его голову, прикоснулась к его волосам. Мягким и упругим, упрямым. Увидела, как Леша улыбнулся. Ему нравилось, что я к нему прикасаюсь.

– Все равно я тебе не верю, – стараясь, чтобы мой голос не дрожал, строго произнесла я. – Я тебя понимаю, но я тебе не верю. Что за трансформация такая? Вчера меня ненавидел, а сегодня…

– И ты такая же. Ты – как я. Я с тобой могу говорить свободно. Могу и хочу. С Натальей… Ну я даже не знаю, о чем с ней говорить, вот честно. Такая мука общаться с ней.

– Она тебя любит.

– Да. И тебя она тоже любит. Но и что теперь, крест на себе ставить из-за этого? Раз меня любят, то я обязан любить в ответ? Да нет же, – с раздражением ответил Леша сам себе, обнял мои ноги.

– Давай вот без этого…

– Я не могу. Я бы тебя всю съел и выпил. Ты знаешь, я и раньше чувствовал, что схожу с ума по тебе, и потому ненавидел… А на Натальином дне рождения окончательно понял.

– Что ты понял?

– Что я живу совсем не так, как хочу. И в моих силах изменить все это и стать счастливым.

– Никто тебе не может гарантировать счастье, – возразила я.

Леша засмеялся и сжал мои ноги сильнее.

– Ты не понимаешь… Я уже счастлив. Прямо сейчас.

– Это гормоны и похоть, – подумав, с отчаянием возразила я.

– Ну ты-то, ты себя зачем обманываешь? Ты ведь тоже не любишь своего Артема, ты его едва терпишь.

– Я его люблю.

– То, что он тебе не противен, еще не значит, что ты его любишь! – весело произнес Леша. – Но скоро он тебе опротивеет. Это я знаю, проходил. Жить можно только с тем… без кого жить не можешь.

– Ты не знаешь женщин. У нас все по-другому. Дай-ка мой мобильник. Вон он… Дай.

– Зачем?

– Вот, пожалуйста, сообщение от моего жениха, за вчерашнее число. Читай, читай… – Я отдала Лешику телефон в руки, махнула рукой. – В конце апреля у нас с ним свадьба. То есть через два месяца. И я не передумаю, в отличие от тебя, отказываться от этой свадьбы.

Леша сидел на полу, поджав ноги, и внимательно, хмурясь читал переписку в моем телефоне. Затем отложил телефон в сторону.

– Ты совершаешь ошибку, Лидочка, – с горечью произнес он.

– Почему? Я выхожу замуж за прекрасного, интересного, стоящего твердо на ногах мужчину, – фыркнула я. – И да, я люблю его. И он любит меня.

– Ты не понимаешь…

– Это ты не понимаешь!

– Ты глупая, ты себя погубишь…

– А что ты мне предлагаешь?

– Себя!

– Себя?! Тоже мне, сокровище. Ты же алкоголик, ты куришь как паровоз, это ты себя губишь, а я не могу быть рядом с человеком, который медленно себя уничтожает. Это тяжело, это страшно – наблюдать за медленным угасанием дорогого тебе человека…

– Тебе страшно за меня? Значит, я тебе небезразличен?

– Да! – вырвалось у меня. Я не поняла, как это вышло, но мы уже стояли с Лешей друг напротив друга, очень близко, почти вплотную. Я вдруг поняла, что не смогу оттолкнуть его, если он сейчас прикоснется ко мне. Я хотела, чтобы он обнял меня, и мне самой хотелось обнять его. Эти чувства были сильнее моих принципов. И меня это так испугало, что я тут же добавила: – Но это ничего не значит. Хочешь, давай… давай сейчас сделаем это. Потому что я больше не могу. И я знаю, что это гадко и плохо… Потому что часть меня, мое животное начало хочет тебя. Давай же, удовлетворим свои инстинкты, а потом разойдемся. Но замуж я все равно выйду за Артема.

– Почему? – спросил Леша мертвым, безразличным голосом и с таким странным лицом при этом… Словно он только что обжегся и пытался скрыть боль от ожога.

– Потому что жизнь – она долгая. С тобой я готова разделить один вечер, да. Но провести с тобой долгие годы, может быть, даже десятилетия? Нет. Артем станет моим мужем. Он надежный, добрый, ответственный человек. Он верный.

– Верный?! – отшатнулся от меня Леша и захохотал.

– А что ты смеешься? Ты о нем что-то знаешь? – возмутилась я.

– Нет-нет, прости… У меня нет каких-то конкретных фактов против твоего жениха. – Леша отошел от меня еще дальше. – Но…

– Но?

– Я не психолог и не физиономист, я, в общем, привык судить о человеке по его делам, а не по выражению лица… Но мне твой жених кажется… бабником. Даже не просто бабником, а человеком, который полностью во власти своих страстей. Как бы это назвать? – Леша пошевелил пальцами, словно подыскивая нужное слово. – Твой Артем самый настоящий сладострастник.

– Что?.. Что это за достоевщина?..

– Я за ним несколько раз наблюдал, когда мы все вместе встречались, в компании. У него, когда он смотрит на женщин, такой тягучий, липкий взгляд – страдальческий и одновременно хищный. Вечная тоска самца по самке. Вот ты говорила о животных… У животных и то инстинкт размножения не всегда присутствует, не круглый год. Есть период гона, и вот тогда… А у таких, как Артем, этот гон всегда. Круглый год. И ему самому от этого мучительно, он с собой борется, это видно, и в то же время все бесполезно…

– Ты все придумал. Тебе хочется его очернить. И ты говоришь о нем гадости…

– Я не знаю, честно, может, я и не прав, и мне все кажется. Но я мужчина, и я примерно понимаю других мужчин. Вот как ты можешь понимать других женщин. Не всегда, конечно, но такое случается… Словно есть некое знание о тайнах своего пола. Некий код! Да, я знаю, как считать код своих… собратьев, и ты, мне кажется, знаешь все тонкости поведения женщин. Считываешь невербальные знаки, которые замечают только свои. Когда человек твоего пола вроде бы еще ничего не сделал, не высказался, но ты уже понимаешь примерно, кто этот человек и чего хочет, потому что ты и сам относишься к этому племени.

Мне вдруг стало страшно. Я прекрасно понимала Лешу, то, о чем он толкует. Оказывается, я вообще не просто понимала его, а была на одной с ним волне: я думала так же и чувствовала то же самое.

Люди с ума сходят, мучаются, не в силах найти свою половинку, родственную душу. Пытаются найти понимание, жаждут избавиться от одиночества… И так страшно, неприятно даже увидеть родственную душу в том, с кем близость невозможна.

Любить нельзя отвергнуть. Где поставить запятую?..

– Ты считаешь, что Артем бабник? – неуверенно уточнила я.

– Очень похож на такового.

Похож, да. Или нет? Ох, ну что же я сама так поддаюсь на манипуляции? Леша ведь с самого начала и не скрывал, что манипулирует мной…

– Какой из Артема сладострастник, бабник, если он делами и поступками доказывает мне серьезность своих намерений? – устало возразила я. – Ну ты же сам только что нашу с ним переписку читал. Он всеми силами стремится заключить со мной брак… Он боится потерять меня, знаешь? Я думаю, что он как муж действительно будет готов ради меня на многое.

– А одно другого не исключает, – насмешливо произнес Леша. – Лютые бабники держатся за своих жен отчаянно.

– Лютые? Что опять за слово-то такое?..

Леша, не ответив, вышел в коридор.

– Нет, погоди, куда ты, объясни мне…

Он только отмахнулся и скрылся за входной дверью.

Тут только я заметила, что рядом, на пороге своей комнаты, стоит Алевтина, хмурая, с растрепанными волосами, помятым, словно пожеванным лицом, и осуждающе смотрит на меня.

– Доброе утро, Алевтина Антоновна, – с подчеркнутой вежливостью произнесла я.

Тугина хмыкнула. Потом, словно нехотя, произнесла с язвительной интонацией в голосе:

– Тоже мне, хорошая девочка Лида! А сама-то с чужим женихом встречаешься…

Я не стала ей отвечать и скрылась у себя в комнате.

Мне стало совсем нехорошо.

Во-первых, потому что Леша ушел. Вот просто так взял и ушел. А я уже была согласна на все, даже в ад попасть, лишь бы этот мужчина остался сегодня рядом со мной. А теперь вся моя страсть уходила в песок… Хотелось упасть на пол и завыть. Даже живот заболел. Но это пройдет, пройдет, это животное во мне успокоится, эта самка во мне уймется… Мне вспомнилась фраза из какого-то эротического романа – «моя внутренняя богиня». Ой, ну перестаньте! Какая богиня, что за самомнение и самовозвеличивание? Надо честно и беспристрастно оценивать саму себя, нельзя называть богиней вот эту голодную тварь внутри…

Во-вторых, я должна была теперь доказать, что Артем никакой не сладострастник. В первую очередь себе доказать.

Я принялась перебирать бумаги, лежащие на столе аккуратной стопкой. Неужели выбросила?.. Мне вдруг стало страшно… Глупая аккуратность! Бумаги посыпались на пол, я разворошила их, опустившись на колени. А, вот и она! Салфетка, на которой я записала те самые номера со странными «именами» – из телефонной книжки своего жениха.

Кто они, эти абоненты, записанные как ККК и ВВВ? Или это латиница?

Я открыла ноутбук, подключенный к интернету, и внесла в поисковую строку один из номеров, ККК. Если, например, он принадлежит какой-либо организации, то сразу станет ясно… Но нет, ответа не было. Очевидно, что этот номер принадлежит частному лицу. То же самое я проделала и второй раз, с ВВВ. И снова безрезультатно!

Позвонить ли этим людям, спрятанным за таинственной аббревиатурой? И что я им скажу? «Вы кто?» – «А знаете ли вы Артема Георгиевича Рябова?» Если же мне ответит женский голос, что дальше спрашивать? «А вы, случаем, не любовница господина Рябова?» Ну бред же… Вполне возможно, за начальными буквами скрываются коллеги Артема или какие-нибудь его клиенты. Или даже родственники! Родителей Артема нет в живых, но, помнится, он частенько с юмором упоминал о своей двоюродной сестре Насте, живущей где-то в Саратове… Эта Настя, сколько я слышала о ней от Артема, всегда мечтала перебраться на ПМЖ в Америку. Еще Артем говорил о каком-то дяде, вернее, троюродном мамином брате, работающем где-то за Уралом… ККК и ВВВ вполне могут оказаться родней.

Может, обратиться в детективное агентство? Да ну, сейчас все законопослушные! Если агент будет действовать открыто и официально, кто станет разглашать ему информацию о частных лицах? Искать подпольного сыщика? Или самой выслеживать Артема? Но как? Это только в иронических детективах все просто, где героиня, бойкая дамочка, отважно распутывает клубок преступлений… У меня же нет ни сил, ни возможностей, ни знакомств, чтобы заниматься слежкой. Если и попытаться вывести своего жениха на чистую воду, то надо поступить по-другому, это гораздо проще.

Любое правильное решение – всегда простое и легкое. Легкое в своей выполнимости.

Допустим (только допустим!), что эти два номера принадлежат любовницам Артема. И что тогда? Позвонить и, услышав женский голос в ответ, заявить прямо: «Я невеста Артема Рябова. Не хотите встретиться и поговорить, дамочка?»

Не захотят. Побоятся. Сейчас время перестраховщиков. Люди всего опасаются. Решат, что я мошенница или же собираюсь облить свою соперницу кислотой… Подобных историй полно в криминальной хронике! Может быть, любовницы поступят проще – в ответ на мой звонок бросят трубку и примутся теребить Артема: «Что это значит, милый?! Мне только что звонила какая-то девица и представилась твоей невестой!»

В сущности, эти любовницы (если они опять же именно любовницы) – обычные женщины. Возможно, они так же надеялись на брак с Артемом…

Вообще, что может заставить молодую женщину, девушку, пойти на встречу с каким-то незнакомым человеком, пусть тоже женщиной? И не испытывая при этом страха и недоверия… Придумать и вовсе какой-то невероятный повод для встречи? «Вы выиграли миллион!» «Вас вызывают для дачи показаний!» Нет, нет, нет…

Ладно. Aller Anfang ist schwer – любое начало тяжело.

Я, словно находясь в каком-то забытьи, набрала на своем телефоне один из номеров, под аббревиатурой ККК.

– Алло? – немедленно отозвался женский голос.

Сердце у меня сжалось.

– Я Настя, сестра Артема… Извините, что вот так, с бухты-барахты вас беспокою…

– Какого Артема? – озадаченно спросил женский голос.

– Рябова. Я его двоюродная сестра, из Саратова…

– А, минутку… Да, Настя… Слышала о вас. А что надо? – совсем по-простецки спросил голос.

– Передать Артему посылку. Ну, то есть кое-какие вещи. Фотографии, письма дедушкины. Они у меня хранились.

– А чего бы по почте не послать? – весело спросила незнакомка.

– Доверить почте самое святое – семейные реликвии?!

– Ну так Артему звоните, я то-тут при чем, – добродушно произнесла моя собеседница.

– Не могу. Я сейчас в Москве проездом, – изображая отчаяние, произнесла я. – Мне визу дали. Я, надеюсь, завтра в Америку уже улечу, тьфу-тьфу-тьфу, чтоб не сглазить… Если я с Артемом сейчас встречусь, то он мне мозг чайной ложкой вычерпает. Куда едешь, да зачем, да ты там пропадешь… Вы уж, пожалуйста, не говорите ему сейчас, что я с вами общалась. Потом, коробку когда передадите, тогда и скажете…

– Понятно, – вздохнула незнакомка. – Ладно, давайте встретимся, Настя.

– Я Москву не очень хорошо знаю, боюсь заблудиться… Что, если в семь часов вечера на площади Революции, прямо у метро? У того выхода, где Большой театр видно.

– О’кей, – опять вздохнула та. – Да, Насть, а откуда у вас мой номер-то?

– Так Артем дал… Сказал, звони по этому номеру, если в Москве будешь, а то до меня не дозвониться.

– Понятно. Он всегда меня палочкой-выручалочкой считал… Давай на «ты»… Да, а как я тебя узнаю?

– Как? – Я напряглась, вспомнились какие-то старинные детективы. – А, я буду с газетой в руке!

– Хорошо. До встречи, Настя!

Я нажала на отбой. Мне стало немного жутко, даже озноб от волнения на меня напал. Кто, какая она, моя собеседница? Юная девушка или женщина в возрасте? По голосу не определишь. Почему Артем считает ее палочкой-выручалочкой? Либо она его верная и преданная любовница, готовая всегда прийти на помощь, либо просто старая знакомая (причем в буквальном смысле старая), что-то вроде подруги-приятельницы… И отношения у них с Артемом невинные, дружеские, но мне он об этой особе ничего не говорил из природной, вернее, благоприобретенной осторожности: а ну как я ревнивая и обижусь… Но они с этой особой знакомы и близко, раз она так легко поверила в информацию о Насте. Значит, Артем и ей о своей сестрице рассказывал…

В семь часов, в центре. Вот тогда все и выяснится. Либо я пойму, что морочила голову какой-то милой даме, либо… Леша прав.

А что же тогда делать с ВВВ? Звонить этому абоненту или нет, хватит и одной ККК? «А почему бы нам всем вместе не встретиться?» – решила я. И набрала второй номер.

– Алло? – нежно пропели мне в ухо.

– Добрый день, я Настя, сестра Артема. Настя из Саратова.

– Господи, с Артемом все в порядке? – перепугалась моя собеседница. Не стала даже уточнять, о каком Артеме речь!

– Да, все в порядке. Я, так сказать, по личной инициативе… Дело в том, что мне наконец дали визу.

– Поздравляю. Слышала об этой эпопее…

– Тема как-то сообщил ваш телефон. Он же перестраховщик, вы знаете… Боялся, что я буду в Москве и не смогу ему дозвониться…

– А он сказал, кто я?

– Намекнул, что очень, очень близкий ему человек… Ну, я не стала расспрашивать, неудобно. А сейчас вот пожалела. Дело в том, что я не хочу с ним встречаться лично, он же запилит меня! А дело касается семейного архива…

Я болтала – о дедушке, об архиве, о нежелании Артема отпускать меня в дальние края, словом, пересказывала всю ту же проверенную легенду, а неизвестная собеседница номер два весьма благосклонно и даже с сочувствием меня слушала, время от времени понимающе поддакивала. Потом она охотно согласилась на встречу в центре города – там же. Я не забыла сообщить незнакомке, что меня можно будет узнать по газете в руке. Мы попрощались и я нажала на отбой, в трубке раздались короткие гудки…

Как все это странно и жутко, правда. Еще пока ничего не понятно, но нафантазировать можно массу всего. И, что интересно, я так и не узнала имен этих женщин. Сама представилась Настей, но они обе так и не заметили, что я не назвала их по имени.

Номер первый, ККК показалась мне хладнокровной и циничной особой. ВВВ – романтичной и эмоциональной. Какие же разные эти две женщины! Что же связывает их с Артемом?

Впрочем, я решила не ломать голову раньше времени, а делать выводы лишь тогда, когда поговорю с ними обеими. И, главное, лишь бы они не позвонили Артему до того момента, как я встречусь с ними лично…

В семь вечера я оказалась на пятачке перед станцией метро «Площадь Революции». Будний день, но народу много. Карусели, павильоны, огни, музыка, вон пекут блины на открытой жаровне… «Ах да, Масленица же на этой неделе!» – спохватилась я.

Достав из сумочки газету, я помахала ею над головой.

От толпы отделилась женщина и решительно направилась в мою сторону.

Молодая. Ну как молодая, где-то около тридцати или тридцати пяти… Моя ровесница. И, кажется, симпатичная…

В тоске я смотрела на приближающуюся незнакомку. Она слегка улыбалась и смотрела мне прямо в лицо, не мигая.

– Привет, ты Настя? – подойдя, спросила она. ККК, вот кто она. Уже знакомый, хрипловатый и спокойный голос. Она была очень высокой и смотрела на меня сверху вниз. Крепкая атлетическая фигура. Рыжеватые длинные волосы собраны в небрежную косу, переброшенную через плечо поверх пальто. Пальто серое, оверсайз, вязаная шапочка на затылке, сапоги на низком каблуке, мягкая сумка через плечо. Вообще ничего особенного. Одежда сидела на ней мешковато, в облике проскальзывала легкая небрежность.

Но не успела я ответить, как со стороны услышала другой, тоже уже знакомый голос:

– Настя, вы Настя? Это я, Виола…

К нам торопливо приближалась еще одна молодая женщина. Невысокая, фигуристая, в мини и цокающих ботфортах, короткой дубленке с пышным воротником из чернобурки. Дубленка была распахнута, и потому хорошо было видно большую грудь в разрезе кофточки. Длиннейшие ресницы, мягкие черные кудри поверх мехового воротника, клатч тигровой расцветки под мышкой… Роковая красотка, в отличие от первой, той, которую я мысленно называла ККК.

«Что же я творю? – с отчаянием подумала я. – Ну и что мне теперь делать, как с ними разбираться?!»

– Здравствуйте, – сказала я. – Вы Виола, а вы, то есть ты… На К? Вот что, девочки. Я не Настя, я невеста Артема Рябова. Зовут меня Лида.

Виола округлила и без того огромные глаза, а девушка, пришедшая первой, пробормотала насмешливо:

– Я не Негоро, я Себастьян Перейро… Приятно познакомиться, Лида. А я – Кристина.

– Как это, невеста? – раздраженно и испуганно спросила Виола, таращась на меня. – Невеста Артема? У него есть невеста? А вы кто такая? – Она повернулась к Кристине.

Кристина усмехнулась и сделала неопределенный жест рукой. Происходящее, судя по всему, ее не слишком шокировало.

– Извините, что все вот так получилось… – вздохнула я. – Нет никакой Насти, мечтающей попасть в Америку, нет семейного архива, есть только я. Похоже, Артем нас всех обманывает.

Кристина улыбалась невозмутимо, а Виолу вдруг затрясло:

– Не может быть… Какая невеста? А вы кто, тоже невеста? Но я думала, что я… Нет, он не делал мне предложения, но… Почему это вы невестой решили представиться, а? – Она повернулась ко мне, едва не упала на своих шпильках, но Кристина вовремя подхватила ее под локоть.

– Артема будем вызывать? – спросила Кристина.

– Обязательно! Уж пусть все объяснит…

– Минутку. Спокойно. Я сейчас позвоню ему, – сказала я. – Только тихо, не надо сейчас себя выдавать. Пусть наша встреча будет для него сюрпризом. А мы… а мы давайте вон там посидим, подождем его.

– Ну и забегаловка… – поморщилась Виола.

– Там дорого! – одновременно нахмурилась Кристина.

– А что, нам теперь на улице его ждать? – покачала я головой. – Тсс, тихо… Я сейчас громкую связь включу.

Пошли гудки, затем из динамика раздался голос Артема:

– Да, детка? Все в порядке? Ты где?

– Привет. Я в центре. Можешь подъехать?.. У меня возникли кое-какие мысли о нашей свадьбе. Надо обсудить.

– Диктуй адрес, минут через сорок буду…

Я объяснила Артему, где меня искать, и нажала на отбой. Кристина и Виола молча смотрели на меня.

– Что за ерунда… – нервно произнесла Виола. – Я не понимаю!

– А я все понимаю, – вздохнула Кристина. – Но это как в кино, честно. А и правда, давайте поболтаем, пока наш суженый не приехал, чего тут мерзнуть.

– Суженый?! – взвилась Виола. Ее большая, красивая грудь завораживающе ходила вверх-вниз.

– Ну холодно же, правда!

– Но я не понимаю…

– Ну вот сядем и обсудим.

– Это розыгрыш, да?!

Препираясь, мы втроем направились к ресторану. Чувствовала я себя при этом странно, мне хотелось и плакать, и смеяться одновременно. «Получается, Леша был прав, называя Артема сладострастником? Или пока еще рано делать какие-то выводы?»

Но в глубине души я все же надеялась, что ситуация как-то разрешится…

Мы зашли в ресторан, наполовину пустой, девушка-распорядительница провела нас к столику у окна, разложила перед нами массивные папки с меню.

– Это же обыкновенный пивняк! – нервно произнесла Виола, пальчиком с причудливым ногтем пробегая по страницам меню.

– Где ж обыкновенный, я этим ценам просто поражаюсь… – возразила Кристина. – Ну да, бельгийское, но не за столько же… А, погодите, вот и наше есть, за вполне вменяемые деньги.

– Я пиво не буду! Тут есть мартини?

– Девушки, давайте просто закажем себе чайничек с чаем на троих, – раздраженно сказала я.

Мои новые знакомые помолчали, но затем согласились на чай. Официантка, быстро приняв наш заказ, удалилась.

– Так Артем тебе уже и предложение сделал? – просто и безо всякого перехода спросила меня Кристина, накручивая выбившуюся прядь волос на палец. У нее были красивые, сильные руки и ногти – без единого намека на профессиональный маникюр.

– Да. В конце апреля должна состояться свадьба, – сказала я. – А вам, девушки, он делал предложение?

– Нет, – спокойно произнесла Кристина.

– А кто же тогда ему ты? – спросила Виола, хмурясь.

– Я с ним сплю, – пожала плечами Кристина. – Или, как это теперь называется… у нас с Артемом секс-онли.

– За деньги? – скривилась Виола.

– Почему за деньги? Я ж не проститутка, – хладнокровно парировала та.

– Да что такое секс-онли, я не понимаю…

– Ну так погугли!

– Ты знала, что ты не одна у Артема? – обращаясь к Кристине, вновь вступила я в разговор.

– Догадывалась. Но меня это не касается. Зачем мне знать о его личной жизни…

– То есть ты просто спала с ним, даже не за деньги? – опять взвилась Виола.

– Да. Так и есть, – ответила ей Кристина.

– Но смысл?!

– Смысл в том, что я живу как хочу. Мне не нужен брак, не нужны маленькие дети, я свободна и вполне довольна жизнью. Я работаю и два или три раза в неделю встречаюсь с Артемом. Мы… мы оба получаем удовольствие от этих встреч, ну а большего ни ему, ни мне не надо. Ну, а ты кто Артему? – с усмешкой Кристина чуть повернулась к Виоле.

– Я его любимая женщина, – вызывающе ответила та, и грудь у нее опять заходила вверх-вниз. Сидевшие неподалеку пожилые иностранцы так и уставились на это зрелище – то ли с осуждением, то ли с восхищением.

– Предложение тебе он делал? – меланхолично спросила Кристина.

– Нет, но…

– Без «но». Рассматриваем только факты.

– Он говорил, что любит, что жить без меня не может, что я его детка…

– Факты, только факты. Предложения нет, действий нет, одни слова. Ты просто его любовница, как и я. Любимая женщина у нашего Артема она. – Кристина указала на меня повернутой вбок ладонью.

Официантка принесла небольшой самовар и чашки.

– Спасибо, дальше мы сами, – отослала ее я. И принялась наливать чай. Руки у меня немного дрожали, но заметила я это только сейчас

– Как ты о нас узнала? – поинтересовалась Кристина.

– Услышала один разговор, не так давно… Про баню.

– А, это мы с ним недавно в бане встречались, – кивнула Кристина. – Он сказал, что задерживается на совещании, опаздывал. Врал, конечно.

Я вдруг вспомнила, как Артем тщательно намывался после свидания со мной и перед визитом в баню, к Кристине. Может быть, Кристина обманывалась насчет секса-онли? И на самом деле Артему эта девушка была вовсе не безразлична… Возможно, он любит Кристину и втайне боится ее ранить? Какая романтичная версия… Хотя нет. Если проанализировать поведение Артема, то он просто перестраховщик. Всегда тщательно предохраняется, всегда заметает следы – не хочет, чтобы кто-то из его подружек догадывался о существовании других, соперниц… Всегда врет, все скрывает. Подобное поведение говорит именно о том, что Артем действительно лютый бабник и вся его жизнь посвящена страстям, но он, как умный человек, все же старается минимизировать риски.

Только вот в моем присутствии прокололся. Думал, что я не услышу его разговор с Кристиной, а я услышала… Ну что ж, даже опытный шифровальщик не застрахован от провала.

Я подвинула всем чашки с чаем.

Виола вдруг заплакала, наклонив голову над чашкой. Впрочем, через минуту она уже взяла себя в руки, осторожно смахнула слезы с щек. Надо отметить, что эта девушка была очень хорошенькой, соблазнительной. Красотка.

Вообще, начала делать я выводы, мы – я, Виола, Кристина – очень уж разные по типажу. Разные типажи женской красоты, женских характеров. И это тоже Артему в минус. Если у него нет единого женского образа, который ему мил, то выходит, что он всеяден. Вечно голоден. Ест все подряд без разбору.

И ведь как удивительно, что я ничего этого раньше не замечала, ни о чем подобном даже не думала, не догадывалась… А теперь у меня словно глаза открылись!

– Мне кажется, мы у Артема не одни, – устало сказала я. – Наверняка есть еще подружки. Он сладострастник.

Виола с изумлением и обидой взглянула на меня, а Кристина лишь улыбнулась уголками губ и едва заметно кивнула.

– Побьем его, а? – шутливо спросила она.

– Не побьем, а убьем, – мрачно возразила Виола. – Я себя не где-то там нашла, чтобы со мной так…

Мы стали вспоминать дальше: где и когда происходили наши встречи с Артемом. Виола то и дело принималась перечислять подарки, которые получала от Артема… Она, верно, хотела доказать нам с Кристиной, что Артем любит ее больше.

– …И что теперь? Как жить дальше? Ну вот мы выяснили все друг про друга, мы узнали о том, какой наш Артем гулена, и что дальше? Зачем все это? – вдруг спросила Кристина. Она мне в этот момент показалась усталой и несчастной.

– Я же говорю, ему надо как-то отомстить… Ах, зря мы его сюда вызвали, надо было без него поговорить, придумать что-нибудь… – с досадой воскликнула Виола.

– А смысл? – пожала я плечами.

– Ну он же нас обманул, он нам всем голову морочил…

В этот момент в зале появился Артем. Огляделся, увидел нашу троицу и явственно побледнел.

– Поздно, – сказала Кристина.

– Эй, ну что ты стоишь, иди сюда! – гневно крикнула Виола, махнув шарфиком. Посетители снова уставились на нее.

Артем, опустив голову, с каменным выражением лица зашагал к нам.

– Присаживайся, – указала я на свободный стул.

– Это ты все затеяла? – мрачно спросил меня Артем.

– Ну не я же… – улыбнулась Кристина и налила себе еще чаю из самовара.

– Ты негодяй, Темочка, ты просто подлец… – с ненавистью выпалила Виола, но дальше свою мысль развивать не стала, всхлипнула и уткнула лицо в ладони, словно ребенок, спрятавшись в «домике».

– Ах, это твоя идея, я так и знал! – Артем уставился на Виолу. – Обязательно надо какой-то спектакль разыграть, да еще и на публике…

– Это я устроила тебе сеанс разоблачения, – призналась я.

– Но как? Ты следила за мной?

– Да. В телефон твой лазила, – согласилась я.

– Это отвратительно – лазить по чужим телефонам! – пробормотал Артем, морщась. На меня он при этом не смотрел.

– При чем тут Лида? Это твоя вина, что плохо шифровался, – вздохнула Кристина. – У мужчины на такой случай должен быть другой телефон. Тайный! И прятать его надо получше… чтобы не травмировать своих близких. Любовь нынче – не в том, чтобы не изменять, а чтобы не причинять своими изменами боль любимым людям.

– Господи, но вы, дамы, всегда найдете повод из-за чего пострадать…

– А я не соглашалась быть одной из наложниц в твоем гареме! – Виола отняла руки от лица и теперь смотрела на Артема с ненавистью. – Я тебя предупреждала, что не потерплю соперниц? Предупреждала! Ты говорил, что я у тебя единственная, говорил?.. Говорил. Значит, ты меня обманул. Зачем ты врал, что любишь меня? Ты ведь врал?!

– Да-да, скажи, кого ты любишь, из нас троих, – присоединилась к ней и я. Меня совершенно не интересовал ответ Артема, я сейчас просто наблюдала за ним со стороны, пытаясь понять, что же он за человек такой. Ну да, сладострастник, как выразился Алексей, но мучает ли Артема совесть за подобный обман? Хотя какая разница, есть ли совесть у обманщика…

– Не надо. Ну зачем… Такие слова нельзя произносить во всеуслышание, под нажимом… Это шантаж! – поморщился Артем.

– А я вам скажу, за Артема, – вздохнула Кристина. – Он любит нас всех троих. Но по-разному. Да, милый? – Она провела ладонью по его голове – погладила. – Ладно, пойду. Чего-то мне не до смеха. Противно. Я-то играла по-честному, если подумать… Да, я сейчас одну историю вспомнила, на днях на каком-то форуме прочитала… Женщина рассказала, как кот разрушил ее семью. Не кот виноват, конечно, но… В общем, играл котейко в ванной и выпнул лапой мобильный телефон. Прямо в руки хозяйке. А телефон принадлежал ее мужу. Это был тайный мобильник… А в нем, само собой, «пароли, адреса, явки». Это я к чему? – потерла она лоб. – А это я к тому, что и конспирация не всегда может помочь. – Она встала, накинула на плечи пальто, положила на стол купюры. – Это за меня, за чай… Ужас, какой он тут дорогой!

Не знаю чем, но Кристина мне очень импонировала. Возможно, отсутствием ненужных иллюзий.

Виола тоже вскочила и бросила на стол деньги:

– Это за меня.

Я тоже потянулась за своим кошельком:

– Да, и я, пожалуй, расплачусь. За чай и… и на чай вот еще десять процентов.

Так получилось, что мы все вместе – я, Виола и Кристина – направились к выходу.

– Лида, – позвал Артем. – Лида, погоди.

– Лида… – пробормотала Кристина с усмешкой. – Ну, конечно, Лида. Я так и знала. Имя победительницы.

– Лида, значит? Не я? – нервно произнесла Виола, на ходу перекидывая через шею концы своего длинного шарфа. – Вот скотина… Лида! А я, значит, никто…

Кристина и Виола вышли из кафе, а я пошла назад. Села за столик напротив Артема.

Странно, но теперь я видела этого человека совершенно другими глазами. Это был большой сильный мужчина, легко бледнеющий и легко краснеющий. С полными губами, которые он то и дело облизывал… Иногда он поглядывал по сторонам и так… оценивающе, что ли? Да он всегда смотрел на женщин, вернее, не смотрел, а вот так поглядывал – быстро, словно сканируя. При этом его ноздри могли вдруг раздуться, или же ресницы – дрогнуть, или он быстро проводил языком по губам. И правда, человек страстей. Почему только я раньше этого не замечала?

– Что ты собираешься делать, Лида? – спросил Артем.

– Ничего, – ответила я.

– Но… все кончено, да? Между нами…

– Да. Я не знаю, как это делается, но ты должен отменить регистрацию. Свадьбы не будет.

– Почему ты такая спокойная, я не пойму? – с раздражением спросил он.

– Нет, я не спокойна. Просто, зачем истерить? Это некрасиво, – пожала я плечами. – Но мне сейчас противно. Мне очень противно. Зачем я все это затеяла, к чему мне эта правда о тебе?

– Лида, я люблю тебя. Только тебя.

Я ничего не ответила, снова пожала плечами.

Подошла официантка:

– Будете еще что-то заказывать?

– Нет, спасибо, мы уже идем. – Я поднялась с места, направилась к выходу.

Артем нагнал меня на улице:

– Погоди… Мы же еще не договорили.

Я остановилась, глядя, как чуть в стороне кипит масленичное веселье: крутятся карусели, идет дым от жаровен, снуют люди возле празднично украшенных павильонов. Было довольно холодно, из ртов прохожих шел пар, когда они что-то произносили.

– О чем ты хотел поговорить?

– Я люблю тебя, – упрямо повторил мой, теперь уже бывший, жених.

– Ну и что… Я не согласна провести всю жизнь с человеком, который реагирует на каждую более-менее симпатичную встречную девушку.

– Я виноват…

– Ты ни в чем не виноват, ты просто такой, какой есть. Вот только я не согласна иметь дело с подобным мужчиной. Кристина согласна – вот за ней и беги. А я – нет.

– Мне эта Кристина…

– Ой, не надо. Я же видела ее. То, как ты на нее смотришь. Я помню, как ты говорил с ней у меня дома, про баню…

– Так ты слышала?!

– Я давно все слышу! На этом и прокололся! И ты, правда, виноват, – с яростью произнесла я. – Не одной Кристине, но и мне противно! Впрочем, как и Виоле.

– Но все мужчины изменяют…

– Ты предлагаешь мне терпеть измены? Ну уж нет, лучше тогда оставаться одной.

– Ты никогда не будешь счастлива…

– А я и так с тобой несчастлива, ты не заметил? – ехидно заметила я. – Ты, наверное, считаешь меня бревном в постели… Но это я только с тобой такая.

– Лида, я тебя не узнаю! – дрогнувшим голосом произнес Артем. – С кем ты еще… была в постели? С кем ты меня сравниваешь? С этим носатым?

– А это уже тебя не касается… – Я направилась в сторону метро.

– Лида, давай подвезу!

Я в ответ, не оборачиваясь, только отмахнулась.

Пока я ехала в вагоне метро, ни о чем не думала, в голове поселилась странная пустота. Потом, уже дома, я ожила немного и смогла проанализировать произошедшее.

Во-первых, Леша оказался прав. Что-то такое он смог считать с лица Артема, чтобы угадать в нем бабника? Как он сказал о моем женихе… «Лютый бабник»? Лютый… Ну да, так и есть, если за один день мне удалось раскрыть сразу две интрижки Артема…

Во-вторых, я теперь свободна. Как странно. Вчера еще – невеста, сегодня – одинокая девушка, не обремененная отношениями. И даже немного страшновато – жить мне теперь одной, без возможности опереться на чье-то плечо. «Я же маленькая. Я слабенькая. Я хочу на ручки. Меня и так жестоко обманули когда-то мачеха с ее свинтусом-сыном, а тут еще и это…» – полушутя, полусерьезно подумала я. И в этот момент услышала на кухне грохот.

Прибежав на кухню, я обнаружила Тугину, раздраженно рассматривающую потолок. С потолка причудливой бахромой свисали макароны. Посреди плиты стояла скороварка с сорванной крышкой.

Алевтина разглядывала потолок, не замечая, что газ продолжает гореть и от кастрюли потихоньку начинает идти дымок.

Я молча выключила огонь на плите.

– Интересно, вернут деньги или нет? – задумчиво пробормотала Алевтина, дергая свой «любимый» волос на подбородке. – А, плевать… Еще думать об этом.

Она полезла в шкафчик на стене и словно нечаянно смахнула стопку тарелок с моего стола. Моих тарелок! Отшвырнула ногой осколки и достала со своей полки банку с маринованными огурцами. Прижала ее к груди. Затем все с тем же брезгливо-задумчивым выражением лица и, будто не замечая меня, скрылась в своей комнате.

«Так, судя по всему, это война, – подумала я. – Утром она свалила вешалку с моей одеждой, сейчас вот эта демонстрация… Она мне мстит!»

Я принялась сгребать осколки посуды в совок. Потом переставила закоптелую, в потеках соуса, и с намертво приклеенными к стенкам макаронами кастрюлю в мойку. В надежде, что, возможно, Тугина сама ее вымоет утром. Но огляделась и сделала вывод – не вымоет. Все поверхности в кухне были заставлены немытой посудой.

Я заглянула в ванную, затем в туалет и молча ужаснулась: это что же, всю ночь мне эту грязь оттирать? «Но почему мне… да плевать!» – неожиданно разозлилась я.

Плакать и страдать мне совершенно расхотелось.

В сущности, чем я буду лучше Тугиной, если тоже стану мечтать о добром мужчине, который возьмет меня на ручки? Даст денег, позволит не работать, начнет жалеть, как будто я не взрослый дееспособный человек далеко не преклонного возраста, а маленькая неуклюжая девочка…

Коротко звякнул звонок над входной дверью.

Мимо промчалась Тугина, открывать.

– Ты пришел… Ну наконец-то. Это просто день несчастий какой-то! – простонала Алевтина в коридоре.

– Ты одна? – почти шепотом поинтересовался мужской голос. Павел, бывший муж Тугиной.

– Нет. Ты принес?

– Принес… Милая, только умоляю – трать разумно, я до следующего месяца ничего не смогу тебе дать, Артуру нужны демисезонные сапоги, скоро весна. Я и то пока не в состоянии купить ему… А что случилось, Аля?

– Скороварка взорвалась. Такую дрянь делают, хоть в суд на них подавай… Ведь сегодня только купила!

– Ты не пострадала? – испуганно спросил Павел.

– Я пострадала! – вдруг крикнула я.

Возникла пауза. Через минуту в кухню осторожно заглянул Павел.

– Вот, полюбуйтесь, – обвела я вокруг рукой. – И мне в этом свинарнике жить. Но я не стану больше убираться, Алевтина Антоновна… Мне надоело.

Тугина, гневно сопя, выглянула из-за плеча бывшего мужа.

– Скороварка взорвалась? – Я указала на потолок, на бахрому из макарон. – А почему? Алевтина Антоновна сроду никаких инструкций не читала. Ей лень. Ей лень в обычной кастрюле макароны сварить, она все время ждет, что кто-то ей эту жизнь облегчит. Думала, что скороварка это за нее сделает. Столько вещей уничтожено, сломано, разбито… – Я пнула ногой осколки посуды, валявшиеся на полу.

Павел с ужасом глядел на меня, Тугина наливалась гневом, но пока молчала.

– Вы, Павел, последние деньги у своего сына отнимаете… Чтобы этой прорве дать. Но это же… это же предательство своих близких. Зачем вы этой, в общем-то, чужой тетке, деньги свои отдаете? Почему не на сына тратите, а на нее? – Я пальцем указала на Алевтину.

– А какое твое дело, Лидочка, хорошая ты наша девочка? – презрительно протянула Тугина. – Ты не имеешь права считать чужие деньги, вот что я тебе скажу.

– Имею, – хладнокровно парировала я. – Вы мне тут вредительствуете, гадости разные делаете, а я должна молчать? Вы, Алевтина Антоновна, развязали со мной войну и думаете, что я сразу должна капитулировать, сдаться? Вот вам. – Я сунула ей под нос фигу.

– Нет, Паша, ты посмотри, с каким злобным чудищем я тут живу… – плачущим голосом произнесла Алевтина, обращаясь к бывшему мужу.

Павел ничего не ответил, он просто стоял, переводя испуганный взгляд то на меня, то на Тугину, и теребил в руках свою кепку.

– Зачем вы ей деньги даете, Павел? Вы же ее развращаете… Вы потакаете ей в ее безделье, – продолжила я решительно. – Возьмите у нее деньги обратно, купите сапоги своему сыну, слышите? Она же их на жратву потратит, на покупку ненужных вещей, которые сама тут же и сломает…

– Лида, ты действительно не имеешь права, это тебя не касается… – нервно возразил Павел.

– Когда десять лет подряд наблюдаешь у себя под носом этот бред, то рано или поздно захочется вмешаться! – сказала ему я. – Я не робот, я человек. Я закрывала глаза, затыкала уши, я слова лишнего себе не позволяла, если вы оба дадите себе труд вспомнить… Но мое терпение лопнуло. Вы, Павел, вырастили огромного, жирного, ленивого паразита. – Я коротким жестом указала на Алевтину. – Этот паразит питается не только вашей кровью… Да, ладно бы вы один жили, тогда это действительно было бы только вашей проблемой… Но этот паразит пьет кровь ваших близких, жены и сына. Да бросьте вы ее наконец, хватит к ней бегать, пусть сама разбирается со своими проблемами! – Я опять указала на Тугину.

Сама же Тугина в этот момент, похоже, не знала, что ей делать. Стояла ошеломленная, выпучив глаза и прижав ладони к сердцу.

Я вдруг словно насквозь увидела эту женщину, услышала ее мысли. «Что мне делать? – лихорадочно соображала она. – Устроить скандал, пойти врукопашную с Лидкой? Да я ее одной левой… Но как-то неудобно перед Павлом, я же вроде как несчастная слабая женщина…»

Алевтина застонала. Потом наклонилась вперед, по-прежнему прижимая ладони к сердцу.

– Если вы тут вздумаете упасть, Алевтина Антоновна, то мы вас не поднимем. В вас же килограммов сто двадцать, не меньше? Так и будете лежать в коридоре, словно кит, выброшенный на берег. И не перешагнешь ведь.

– Лида, да что ты такое говоришь, не видишь разве, что человеку плохо? – плачущим голосом завопил Павел.

– Хотя нет, пусть падает, – задумчиво произнесла я. – Но тогда придется во двор выходить, искать наших дворников. Они, пожалуй, рублей за пятьсот согласятся вас, Алевтина Антоновна, до кровати дотащить. Вы готовы пожертвовать этими деньгами?

Тугина опять тихо застонала.

– Паша, дай руку… помоги мне… Господи, это в собственном доме приходится такое выслушивать…

Она беззвучно заплакала. Павел подставил ей плечо, помог зайти в комнату, лечь на кровать.

– Мне плохо… сердце… – лепетала Тугина.

– Где у тебя таблетки? Нитроглицерин?.. – хлопотал вокруг бывшей жены Павел.

– Нитроглицерин не при всяких недомоганиях с сердцем давать можно, – стоя в дверях, мрачно произнесла я. – В одном случае он спасет, в другом – убьет. При стенокардии принимают одни лекарства, при инфаркте – другие. А возможны и противопоказания! Так что никакого самолечения, тут нужна квалифицированная помощь…

– Да, я сейчас «Скорую» вызову, – пробормотал Павел.

– Не надо «Скорую», дайте мне умереть спокойно…

– Ты умираешь? Так плохо? – совсем потерялся мужчина. Я воткнула штепсель в розетку от городского телефона и молча протянула Павлу трубку. Подсказала, какие цифры набирать.

Тугина лежала на кровати и испуганно смотрела на нас.

– Алло, «Скорая»… человеку плохо! – после небольшой паузы, услышав ответ, закричал отчаянным голосом Павел в трубку.

Потом принялся сбивчиво объяснять: кому плохо, сколько лет заболевшей и т. д. и т. п. В конце продиктовал адрес. Вернул телефон мне. Я поставила трубку на базу.

– Не верю я нашим врачам… – слабым голосом пролепетала Тугина. – Что они понимают… Угробят ведь…

– Алечка, успокойся, я с тобой, я не позволю! – жалостливым голосом произнес Павел, держа бывшую жену за руку.

– Если вы не верите врачам, Алевтина Антоновна, то почему сами не следите за своим здоровьем? – раздраженно произнесла я. – У вас лишний вес, а вы сардельки покупаете и тортики… Конфет два кило на прошлой неделе притащили, сами хвастались, я помню. Ну куда вам два килограмма конфет, это же прямая дорога к диабету!

– Паша, убери ее… убери! – простонала Тугина.

Павел подскочил ко мне со страдальческим, перекошенным лицом. Прикоснуться ко мне он явно боялся. И сделал вот что: вдруг повернулся ко мне спиной и стал выталкивать в коридор. Что мне оставалось делать? Я перехватила Павла за шею и талию и потащила за собой.

Мы оба оказались в коридоре, и я захлопнула дверь, ведущую в комнату Тугиной.

– Лида, что вы делаете, вы меня чуть не задушили…

– Тсс, – шикнула я. – У меня кое-что есть. Сейчас дам послушать.

Я потащила Павла за собой (он упирался, но я была упрямой), у себя в комнате взяла свой мобильник, включила диктофонную запись.

Из динамика полились пьяные женские голоса, послышался хохот. Тугина с ее «девочками» почем зря костерили мужчин, в том числе и Павла; Тугина пьяно клялась, что Павел «кровью будет платить за свою измену», желала всяческих несчастий жене Павла Гуле и их общему сыну Артуру.

Я эту запись не слушала с тех самых пор, когда за стеной гуляли «девчонки», и теперь сама поразилась тому, что неслось из динамика моего телефона.

Павел больше не сопротивлялся, не возмущался – просто стоял молча с выпученными глазами и изумленно внимал записи.

– Вас используют. Вас ни в грош ни ставят. Вы просто корова для дойки… – глядя Павлу в глаза, тихо произнесла я. – Вы это понимаете? Или… или, может быть, вы до сих пор любите Алевтину?

– Я так виноват перед ней… – прошептал Павел. – Мне ее жалко. Да, она непростой человек, с исковерканной душой… И она больна. Она, быть может, умирает сейчас, а вы, Лида, просто добиваете ее. Где милосердие, где оно у вас, человеческое милосердие, жестокая вы девушка?..

– Да, где оно? Не проще ли самой зарабатывать деньги, а не отнимать их у маленького мальчика, который может остаться без обуви. Где у вашей Али милосердие? – парировала я.

– Она умирает…

– Алевтина-то умирает? А вы уверены, что она не разыгрывает сейчас спектакль?

– Да вы убийца, Лида, и ваши благие помыслы ведут вас в ад.

В этот момент в дверь позвонили.

Павел бросился открывать: на пороге стояли медики в синей униформе, с оранжевыми ящиками в руках. Молодой парень и женщина в возрасте.

Громко топая и шурша униформой, медики направились к Тугиной.

Алевтина громко заохала, застонала.

– Что болит? Где?

– Сердце… щемит. И голова кружится, и так плохо…

– Она чуть не упала прямо в коридоре, я еле успел ее подхватить! – встрял Павел.

Я сидела у себя в комнате на стуле, сложив руки на коленях, и внимательно слушала, что они там говорят.

Раздались шуршание, треск, с каким рвут бумагу, стрекот.

– Дайте руку. Так, поднимите рубашку. Сейчас давление вам померю. Лекарства какие-нибудь принимали?

– Вы понимаете, незадолго до этого у нее скороварка на кухне взорвалась, это как-то могло повлиять на ее состояние?

– Вас ударило? – судя по всему, вопрос женщины-медика был адресован Алевтине.

– Нет, но… – ответил за Тугину Павел.

– Значит, не могло. Дышите. Теперь я вам живот пальпирую… Тихо-тихо…

Тугина плакала и причитала. Мне вдруг стало не по себе. Что я делаю? Зачем? Что со мной такое происходит?

– ЭКГ в норме, я никаких отклонений не нахожу. Вас, Алевтина Антоновна, с таким ЭКГ хоть в космос посылай. Давление тоже прекрасное, сахар в норме, температура тоже в норме, живот мягкий… Что болит?

– Сердце болит, – упрямо пролепетала Тугина.

– Ну не может такого быть, у вас очень хорошие показатели, – укоризненно произнесла женщина-доктор. – Послушайте, я уже двадцать лет на вызовы езжу, я не могу ошибаться. Вы здоровы, Алевтина Антоновна!

Тугина зарыдала.

– Хорошо, если вы настаиваете, давайте вас госпитализируем, проведем полное обследование…

– Не надо, – неожиданно скрипучим голосом произнес Павел. – Аля, я понимаю, ты хочешь меня удержать и не знаешь как…

Тугина уже в голос завыла.

– Все ясно, – устало произнесла женщина-доктор. – Послушайте, ну нельзя же так, ведь столько по-настоящему больных людей ждут нашей помощи… Слава, уходим, нет повода для госпитализации. Скажите спасибо, что не настаиваем на штрафе о ложном вызове…

Топая и шурша, медики покинули квартиру. Хлопнула входная дверь.

Повисла тишина.

Я повернула голову. На пороге стоял Павел – бледный, с измученным лицом.

– Что? – спросила я.

– Я ухожу, – прошелестел он. – Вы правы, Лида, это не может так продолжаться.

– Ты уходишь? – с надрывом закричала у себя из комнаты Тугина.

– Да. И больше я не вернусь. Про деньги забудь. И не звони мне, Аля. Все кончено…

Павел исчез. Опять хлопнула входная дверь.

– Ты меня просто убила, Лида, – мрачно произнесла Тугина из своей комнаты. – Ты никакая не хорошая, Лида. Ты – самое настоящее зло под маской овечки!

Я открыла глаза. Было утро – за окном еще сумрачно, но сумрак этот был уже не свинцово-тяжелым, безнадежным, а легким, прозрачным, с розоватыми, оранжевыми тенями, несущимися над крышами домов. Словно где-то высоко решили наконец сменить декорации.

«Ах да, сегодня первое марта! – вспомнила я. – Весна…»

Я не могла не радоваться этому факту. Да кто из жителей Москвы (да и вообще всей средней полосы России) не радуется концу долгой, хмурой, грязной городской зимы… Но эта радость была чисто умозрительной, рассудочной, потому что на самом деле до настоящих теплых деньков было еще далеко. Да и наступят ли они? Кто знает, может, в этом году весна опять окажется неудачной – снежный март сменится мокрым сырым апрелем, а на смену ему придет ледяной, со снежной крупой май. А потом короткое, крошечное лето – как тот самый кофе в мелкой чашке-наперстке, что подают в хороших кофейнях: вкус есть, и отличный, но что толку – на один глоток его, этого густого и крепкого напитка, зато потом сердцебиение и мандраж, и нет покоя до глубокой ночи…

И всегда в это время года, в межсезонье, возникает тоска, липкая и авитаминозная. Вроде хочется сделать что-то важное, необыкновенное, нужное, но вторым планом настигает мысль: «А зачем?» Какой смысл. Бег белки в колесе. Ты думаешь осчастливить человечество? Нет, не получится. Ты никого не спасешь, ты даже не врач… Да те же вчерашние доктора, что приехали на «Скорой» к Тугиной… Да, наверняка эти люди испытывали удовлетворение и гордость, когда им удавалось вытащить человека с того света, но, наверное, было много и тех больных, кого спасти не получалось. Баш на баш, ничья. Это вечная битва жизни со смертью, в которой нет победителей.

Рано или поздно все умрут, так зачем же бежать вперед все быстрее, если впереди, кроме холода и темноты, ничего нет?

Я заплакала.

Мне стало так тоскливо, как, наверное, еще никогда не было в жизни. Покрутившись с боку на бок в постели и не найдя покоя, я заставила себя подняться.

На кухне Тугина медленно и методично перемывала посуду в раковине. Судя по внушительной стопке тарелок, это надолго – заключила я про себя. Женщина повернулась и покосилась на меня, не поздоровалась. Мрачная, словно грозовая туча, за все время она не проронила ни слова. Я свою соседку не узнавала. Наверное, в ближайшем времени по нашей маленькой коммунальной квартирке еще пронесется страшный ураган. Смерч. Тайфун в лице Алевтины.

Я осторожно умылась над замызганной раковиной в ванной, вернулась к себе в комнату и принялась одеваться. «Позавтракать будет проще в каком-нибудь кафе неподалеку…» – решила я.

Натянув на себя джинсы и свитер, я стала расчесывать спутавшиеся за ночь волосы, и в этот момент в дверь позвонили.

Снова Павел? Все-таки не выдержал, решил навестить свою бывшую…

Тишина, затем хлопнула входная дверь. Через несколько секунд в мою дверь коротко постучали. Ко мне? Кто?

– Да, войдите, – сказала я.

На пороге стоял Алексей.

– Привет, – радостно произнес он. – Прости, что вот так, без предупреждения…

– Что вы, что вы, да я уже привыкла! – ехидно воскликнула я и сама едва смогла подавить радостную улыбку.

– Я вчера расстался с Наташей. Все! Между нами все кончено!

– А зачем ты мне это говоришь? – растерялась я.

– Не знаю, – пожал он плечами. Не дожидаясь приглашения, сел в кресло, широко расставив ноги. Нахальная, раздражающая мужская поза. – Ты куда-то собираешься?

– Да. Позавтракать хочу.

– О, отлично, пошли вместе…

– Ты нахал.

– Да, я нахал, – с гордостью произнес Леша, разглядывая меня с ног до головы.

Я помолчала, придумывая очередную колкость, но потом спросила совсем о другом другим тоном:

– Она расстроилась?

– Кто, Наташа? Да, очень. Плачет.

– Ты ее хоть утешил?

– Нет. Ты сама подумай, как я могу ее утешить… Потом у меня был жесткий, даже очень жесткий разговор с ее родителями.

– Ой, нет… – Я села на стул напротив Леши, мне уже было ни до чего. – А они что?

– Они хотели меня убить. В прямом и переносном смысле. И сейчас, наверное, хотят, и еще долго будут желать мне… До скончания века они будут меня ненавидеть. Они же думают, что я их использовал… Но я им сразу сказал, что готов отдать им свою долю в бизнесе, мне ничего не надо; и те проценты, что потерял из-за меня Никита Сергеевич, я тоже отдам.

– Ты решил им все вернуть?

– Ну да. Я все, точнее, почти все (все-таки некоторые блага невозможно измерить в денежном эквиваленте), что получил, собираюсь вернуть им. Это и есть, наверное, мое утешение: не хочу, чтобы Наташа помнила меня как злодея, который и ее, и ее семью просто использовал.

– Ты такой щедрый… – усмехнулась я, пока не зная, как на все это реагировать.

– Я не щедрый, я просто не жадный. Это разумная плата за то, чтобы успокоить свою совесть, хотя бы немного.

– Но ты, наверное, и заработал кое-что, принес им какую-то прибыль…

– Нет, они не считают, что от меня была какая-то прибыль, хотя я, объективно, сложа руки не сидел, многое все-таки делал, пусть иногда и со скрипом. Но я не собираюсь это доказывать. Я просто верну им то, что они считают своими вложениями в меня, и точка.

– Но мог бы и не возвращать – так, если по закону? – прищурилась я.

– Мог бы, легко. Но я берегу свою карму, – улыбнулся Лешик.

– Так ты теперь нищий, что ли? – с иронией спросила я.

– Скорее свободный, – поправил он. – Ну нет, если тебя так уж интересует мое финансовое положение, я тебе скажу – останется у меня небольшая заначка, но она и правда… небольшая.

– И что ты собираешься делать… потом?

– То, что хотел, чему меня учили. Пойду работать инженером.

– Инженером? – удивилась я. – Кому они сейчас нужны?

– Очень они нужны, ты просто не в курсе. Начиталась, поди, статей в интернете, как у нас все плохо, но это же не так. Полно предприятий, заводов, которые производят самую разную продукцию…

– Нет. Я не об этом… Там же все равно платить меньше будут, чем у Исаевых?

– Меньше, но зато я буду делать то, что мне нравится, – улыбнулся Лешик. – Да и не все деньгами измеряется… Ты не понимаешь меня, да? Жалко. – Он вдруг помрачнел.

– Понимаю, – тихо сказала я. – Даже больше того, я тоже… хочу изменить свою жизнь. И тоже, возможно, буду восприниматься окружающими как идиотка. Но я вот что думаю, в противовес всем доводам окружающих… У меня же все есть. У меня имеется и своя квартира, вернее, комната, но я привыкла… Мне не надо платить бешеные деньги за ипотеку, у меня нет семьи, детей… Зачем мне сейчас тянуть из себя жилы? Да я потом больше на лечение потрачу, если останусь на этой своей работе. Уволюсь!

– Ты шутишь?

– Нет, нисколько. Я тут недавно думала, что, конечно, в коммуналке не жизнь, да… Но наш дом обещают в скором времени расселить, и у меня будет своя, отдельная квартира, причем в этом же районе, а он неплохой, кстати. Мне уже столько дано судьбой, и дастся еще… Столько, что лишнего и не надо. Словом, я сейчас не в том положении, чтобы пахать с утра до ночи на нелюбимой работе.

Леша молча смотрел на меня. Все тем же «любующимся» взглядом.

– Ты знаешь, Лидочка… – наконец вновь заговорил он. – Я ведь не только пришел к тебе рассказать о разрыве с Наташей. Я хочу извиниться. Ну да, я к тебе неравнодушен, да… ревную… Но я был не прав, когда плохо говорил о твоем женихе. Прости. Не мое это дело – судить других людей, выдвигать какие-то дурацкие предположения, голословные, можно сказать… Никакой он не сладострастник. Ты его любишь, ты с ним счастлива, ты хочешь прожить с этим человеком всю жизнь… Зачем же я все порчу? Только теперь я осознал, что мной двигала ревность, – сказал он, глядя в сторону. – Прости меня.

Как, почему этот человек казался мне когда-то некрасивым, почти уродом? Да на самом деле Леша прекрасен. Нет, я пока еще в себе и понимаю, что его внешность не вполне соответствует каким-то там канонам идеальных пропорций, но привлекательность – не в канонах, а в чем-то другом…

– Я так странно в последнее время себя чувствую… Словно учусь заново видеть и слышать, – пробормотала я. – Все не то и не так; и то, что было для меня главным и важным, вдруг оказалось обманом, знаешь?

– Знаю, – ласково ответил он. – На меня тоже как будто пролился свет. И этот свет – ты. Я жить не хотел, честно, так скучно было. Ладно, не буду тебя смущать, пойду. – Он поднялся.

– Ты же обещал со мной позавтракать? – напомнила я.

– Нет, не надо. Я больше никогда не приду к тебе. Постараюсь забыть, честно.

– А попрощаться? – Я подошла к нему ближе, встала почти вплотную. Втянула ноздрями его запах.

– Что ты делаешь?

– И ты плохо просил прощения, очень плохо, – тихо засмеялась я. – Повтори еще раз! Я не чувствую твоего раскаяния.

– Ты издеваешься, да? – прошептал Леша. Несколько секунд он колебался, а затем обнял меня. Я едва смогла сдержать стон – так я хотела, чтобы он сделал это. – Лида, зачем ты меня мучаешь… Я ведь… люблю тебя. Я люблю тебя.

И тут я вспомнила о Наташе. Это немного отрезвило меня.

– Погоди. – Я нашла в себе силы отстраниться от Леши. – Я тебе тоже должна кое-что сказать. Ты будешь смеяться… Но ты оказался прав.

– Ты о чем? – пробормотал он, не отводя глаз от моих губ.

– Артем оказался именно тем, кем ты и предполагал. Он сладострастник. Бабник, самый настоящий.

– Ты уверена? – осторожно спросил Леша.

– Да, это факт, и доказательства имеются. Мною обнаружены, по крайней мере, две официальные любовницы. Я с ними даже встретилась. Мы поговорили, и… в общем, все с моим женихом ясно.

– Ты не собираешься его прощать?

– Нет, нет, что ты!

– Тогда… тогда я не вижу причин, чтобы… ну, в общем, это же здорово! – чуть ли не закричал Леша, глядя на меня сияющими глазами. Он обнял меня, прижал к себе и закружил. – Я люблю тебя. Я люблю тебя! Ты даже не представляешь, как я люблю тебя, Лидочка!

Он с такой страстью произносил эти слова, так жарко меня обнимал, что я буквально плавилась в его руках. И ни следа от утренней хандры. Пока существует любовь, есть смысл жить… И уже не важно, какая погода за окном и как скоро наступит настоящая весна. Потому что, когда есть любовь, весна всегда в твоем сердце.

– Но все равно так нельзя… – неуверенно пискнула я.

– Можно.

– Она же моя подруга, она все еще моя подруга! Ты представляешь, какой удар испытает Наташа, если узнает, что я и ты…

– Но не будет же она из-за этого всю оставшуюся жизнь переживать!

– Glük und Glas, wie leicht bricht das. Счастье и стекло, как же они бьются легко…

– Тогда вот что. Давай по-честному, правда, – задыхаясь, прошептал Леша. – Позвони ей, и прямо сейчас. И скажи все.

– Я не уверена, что это будет честно… – с тоской покачала я головой.

– А что, ну что тогда надо нам сделать, чтобы не чувствовать себя виноватыми? Что именно?

Я задумалась. А и правда, какие действия, слова, поступки позволили бы мне не считать себя предательницей? Нет, мне ничем не искупить свою вину перед подругой. Но, с другой стороны, что же теперь, не жить? Ни шага без оглядки, ни слова лишнего, ни поцелуя украдкой – с тем, кого любишь… Так это ж не жизнь, а тюрьма какая-то. Весь мир давным-давно бы угас, исчез, вымер, если человечество существовало бы по столь строгим правилам, а нравственный закон был бы сильнее воли сердец. Зачем эти правила, если они убивают, зачем быть честной, если после этого хочется умереть…

Пожалуй, Леша был прав. Надо поставить Наталью в известность, прежде чем мы с ним перейдем последнюю черту… Максимум честности при минимуме возможностей.

– Хорошо, – наконец произнесла я. – Я должна ей во всем признаться.

– Хочешь, я ей сам позвоню…

– Нет-нет-нет, не бери на себя все, это уже мое дело… – Я взяла в руки свой телефон. – Разрядился. Ладно, позвоню Наташе чуть позже…

Я поставила свой мобильник на зарядку. Повернулась – и опять попала в объятия Леши.

– Погоди… нет, – пробормотала я. Хотела оттолкнуть Алексея, но не смогла, лишь сама обняла его сильнее. И это было новое для меня, нестерпимое, жгучее, жадное ощущение… Не знаю даже, с чем сравнить. Наверное, с тем, когда путник после дня в пустыне находит наконец источник воды.

Утоление жажды!

Рядом с Артемом я всегда ощущала эту жажду, но никогда не могла утолить ее, напиться из источника любви. Мало и не то. Не так.

А Леша, он мог утолить мою жажду. Да что там жажда, я сама теперь чувствовала себя огромной, полноводной рекой, несущейся по крутым порогам, я сама являлась той силой, которая способна преодолеть любое препятствие.

Мы целовались, стоя посреди комнаты, и я понимала, что, наверное, «звонок другу» произойдет тогда, когда соблюдать формальности будет уже поздно. Так и произошло…

За дверью, отделяющей мою комнату от коридора, раздался стук, даже грохот. Послышались чьи-то шаги…

Дверь в комнату распахнулась – на пороге стояла Наталья. Признаться, я даже не сразу поняла, что пришла моя подруга. Понадобились секунды, чтобы сначала открыть глаза, потом разомкнуть объятия с Лешей, включить рассудок. И только тогда сообразить: «Упс, а ведь нас застали врасплох».

А для Натальи, наверное, эта сцена показалась слишком долгой, как будто в замедленной съемке. Я словно со стороны увидела себя и Лешу ее глазами: вот Лида, ее лучшая подруга, вот ее жених (пока еще сложно привыкнуть к тому, что бывший), и они сплелись в единое целое; судя по выражению лиц, голубки плохо соображают, что происходит, все еще находясь в плену своей страсти… И тут им кто-то помешал… И этот кто-то – ты.

– Лида! Что ты делаешь! – тонким, пронзительным голосом закричала Наташа, глядя на меня. Именно на меня, а не на Лешу.

Мы с Алексеем расцепили руки, отступили на шаг друг от друга.

И только тогда я поняла, что натворила, какие мучения испытывает сейчас моя лучшая подруга. Но как, откуда? Почему она вдруг объявилась здесь без предупреждения? И тут же получила ответ на свой вопрос. В глубине квартиры, у себя в комнате, громким театральным голосом Тугина произнесла:

– …Ей, получается, можно, а мне что, нельзя? Нет уж, нет уж, я нашу овечку тоже на чистую воду выведу… А ты, Лидуся, думала, одна такая умная? Ты Павлику все про меня рассказала, а я вот – твоей подружке любимой… Лида то, Лида се! – передразнила Тугина с важной интонацией. – Лида у нас хорошая девочка, прямо ангел во плоти… Вот полюбуйтесь на свою Лиду – она та еще сучка! – мстительно закончила Тугина свою тираду, обращенную, видимо, в пустое пространство.

– Это Алевтина тебя сейчас вызвала? – спросила я Наташу, указав на стену, за которой вещала соседка. – Так я и знала…

– Знала и все равно сделала. – Произнеся это, Наталья, прислонившись спиной к стене, медленно сползла вниз и села прямо на пол, прикрыв руками свою голову, крест-накрест.

Леша огляделся вокруг с какой-то мучительной, злой гримасой и, увидев кувшин с водой, налил воды в чашку, которая стояла тут же, рядом. Он поднес чашку Наталье.

– Отстань, – прошептала та. – Ненавижу воду. Вода, эта вода… Уйди.

– Хорошо, я уйду, – бесцветным голосом произнес Алексей. Я вдруг увидела, что он совсем не жалеет свою бывшую невесту. Вернее, жалеет, но в этом чувстве больше раздражения и отчаяния – это был человек, у которого давным-давно закончилось терпение.

Ни к чему хорошему их разговор не привел бы. Поэтому я притянула Лешу к себе и прошептала ему на ухо:

– Правда, уйди. Ни к чему. А я с ней поговорю.

– Ты уверена…

– Да, да, да, пожалуйста, оставь нас.

Алексей ушел, прикрыв за собой дверь в мою комнату. В глубине квартиры Тугина продолжала вести обличающий меня монолог.

Я села на пол рядом с Натальей. Та ничего не сказала, даже не пошевелилась.

Так и прошло, наверное, минут двадцать, и только потом моя подруга заговорила:

– Я чувствовала, что ты ему нравишься. Когда так ненавидят, то… наверное, пытаются скрыть свою любовь.

– Что ты еще чувствовала? – тихо спросила я.

– Что и ты к нему… неровно дышишь. Тебя тоже к нему тянуло!

– Тогда почему ты его все время посылала ко мне, почему ты заставляла нас с ним встречаться? Я же тебе прямым текстом говорила: не хочу, я не хочу больше пересекаться с твоим женихом, – напомнила я.

– О да, это я во всем виновата… – рассмеялась Наталья. Она немного расслабилась, откинула голову назад, упершись затылком в стену.

– Нет, ты ни в чем не виновата. Просто ты не хотела меня услышать.

– Вся моя жизнь разрушена, – прошептала она. – Сначала Леша бросает меня, потом ты вонзаешь мне нож в спину.

– Я собиралась тебе позвонить. И во всем сознаться.

– И давно это у тебя с ним? Сколько вы уже… встречаетесь?

– Нисколько, – мрачно произнесла я. – И ничего у меня с твоим Лешиком не было. Но начиналось, да. И мы перед твоим нежданным визитом как раз решали, как бы тебя предупредить, и только потом…

– Какая поразительная честность! – все тем же невыносимо тонким, пугающим голосом закричала Наталья и с ненавистью уставилась на меня. У нее были красные глаза, а лицо опухшее, отчего щеки казались еще больше.

– Тебе ужасно не идет эта прическа, эта коса, – вдруг сказала я. – Постригись.

– Что?! А, да, известная песня: женщины в возрасте не должны ходить с длинными волосами, это прерогатива молодых!

– Сама ты прерогатива, – буркнула я. – И возраст тут ни при чем. Послушай, Исаева, ты всегда лезла ко мне с советами и указаниями, что мне делать, а что нет. Ну вот, теперь выслушай мой совет, единственный, кстати.

– Да это не совет, а издевательство… Волосы – это сила женщины, ее энергия… Да ты просто завидуешь мне, моим волосам.

– Ну хоть челку себе сделай, какие-то пряди выпусти на висках, – пробормотала я. – Невозможно все время смотреть на эти зализанные назад волосы. У тебя уже вон… залысины появились. И лицо слишком широкое.

– Ну ты и гадина!

– А ты не гадина – вести себя так, словно я бедная родственница, жалкая приживалка, глупое, беспомощное создание? – огрызнулась я.

– Да я для тебя… ты вот, Лид, что, неужели не помнишь, как я о тебе все время заботилась, только о тебе и беспокоилась? Когда я тебе больной супчик домой носила?

– Я не просила, – ответила я.

Кажется, от возмущения моя подруга на некоторое время даже потеряла дар речи.

– Ну и помирала бы ты тут одна, голодная…

– Перестань. Я в любой момент могла вызвать на дом службу доставки. И мне привезли бы и бульон из хорошего ресторана, и котлетки, и что угодно… У меня, ты представляешь, даже деньги на это есть. Ты не заметила, что я не такой уж бедный человек, а? Ну, в крайнем случае я бы своего жениха, Артема, напрягла бы… на «принеси-подай». Ты-то, ты-то зачем свою заботу мне впихивала? Аж дышать нечем от такой заботы! Родители твои вечно со мной обращались как с какой-то слаборазвитой… Это ведь у вас семейное, ты не заметила – душить заботой? Непременно надо совершить какое-нибудь благодеяние без всяких просьб со стороны «несчастного» и ждать благодарности. А если ее нет или мало, то поливать человека помоями…

– Ты с ума сошла? Что ты такое говоришь-то сейчас? – возмущенным голосом произнесла явно ошалевшая Наташа.

– Я сейчас наступаю на те же грабли, что и ты. То есть пытаюсь о тебе позаботиться. Чтобы ты изменилась, не страдала… Ну, хотя бы в будущих отношениях, с каким-то другим мужчиной, другими людьми. Вы же и Лешика доконали… Вот ты говоришь, что все видела, а видела ли ты, что он несчастен с тобой, у вас в семье? Что ему и работа эта не в радость, и забота ваша… Он же себя, по сути, медленно убивал – алкоголем и прочим…

Наташа опять посмотрела на меня долгим, испепеляющим взглядом, но ничего не ответила. Потом вдруг спросила:

– А что Артем? Тебе не стыдно перед Артемом?

– Нет, – коротко ответила я. – Я с ним недавно рассталась. Он оказался тем еще бабником. По крайней мере, двух любовниц его я вычислила.

– Артем бабник? – ужаснулась Наталья. Кажется, она даже на какое-то время забыла о своих страданиях и теперь смотрела на меня с изумлением.

– Ну да. И я тоже этого не замечала упорно. А теперь у меня будто третий глаз открылся… – засмеялась я и зачем-то потерла свой затылок.

– Ты уверена?

– Да я встречалась с этими девицами и Артемом… Мы его потом пригласили.

– А он?

– А куда ему деваться, если его к стенке приперли! – фыркнула я.

– Вот подле-ец…

– Он не подлец, он таким родился, у него отец таким был. Повышенный уровень тестостерона, или не знаю что… – Я пожала плечами.

– И ты сразу ж переключилась на Лешу? – ехидно поинтересовалась Наталья.

– Прости. Это… это было… жестоко сейчас.

– Мне полчаса назад эта дура Алевтина позвонила, уж не знаю, откуда у нее мой номер… Я испугалась в первый момент, подумала, что с тобой что-то случилось. А тут…

– Прости, – повторила я.

– Нет. Нет… Такое прощать нельзя, – покачала головой Наташа. – Ни тебя, ни Лешу я никогда не прощу. Но я тебе вот что хочу сказать, Лидочка… Ты вроде правильно все говоришь. Поди, психологических статей в интернете начиталась, модных психотерапевтов наслушалась? Ведь как по полочкам все разложила: это я должна делать, это не должна; надо попросить, а не лезть со своей заботой… Нельзя быть «липкой» в отношениях, не стоит навязывать партнеру свою точку зрения… и бла-бла-бла. Знаю, я тоже знаю все эти новомодные рассуждения от современных гуру, которые якобы вправляют людям мозги. А на самом деле эти гуру ищут славы и денег, и на людей им плевать.

– При чем тут это… – попыталась я возразить, но Наталья не дала мне договорить:

– Молчи, просто выслушай меня. Ты чудовище с холодным сердцем. И Артема, кстати, тоже можно понять, что он на стороне утешение искал, потому что с тобой невозможно жить… Ты неблагодарная и злая, Лидуся. Как и Леша, надо заметить. Вы два сапога пара, кстати! Ты сделала мне больно, вы сделали мне больно… – Она вдруг заплакала, опустив голову, горько и отчаянно. – И не трогай меня! – С яростью она отбросила мои руки, когда я попыталась обнять подругу.

Затем Наталья с трудом поднялась и, все так же отчаянно рыдая, ушла.

Я осталась сидеть на полу, силы покинули меня. Только сейчас я поняла, что натворила и какую боль испытывает Наташа… Я ли это? Нет, это не я, я такой никогда не была. В последние дни в меня будто бес вселился. Может, это гормональный сбой, ударивший по моему настроению, так кардинально изменивший мое поведение? Сходить, что ли, сдать кровь на анализы, проверить щитовидку? Кажется, это самый популярный нынче совет для всех тех, кто страдает на пустом месте, обижает своих близких… Хотя я же только недавно проходила диспансеризацию, все у меня нормально с гормонами… Или это игра моих нервов, ослабленных недавней простудой?

Что, что именно заставило меня скандалить на каждом углу, со всеми, делать вещи, на которые я в принципе была неспособна?.. Только сейчас я осознала масштаб разрушений, совершенных мной. И мне стало страшно.

Да… А какова отдача? Получила ли я что-либо взамен от жизни, взбаламутив все свое окружение? Нет. Я лишь испортила жизнь себе и другим, я не сделала этот мир лучше.

Я медленно поднялась на ноги. Некоторое время стояла неподвижно, затем подхватила сумку и вышла в коридор. Тугина, гремя посудой, под звук плещущей из крана воды пела что-то дребезжащим голосом. Бедная женщина, как я перед ней виновата…

Я натянула сапоги, надела куртку и вышла за дверь… Но не успела сделать и шага от подъезда, как ко мне подошел невысокий, плотный мужчина:

– Лида?

Не сразу, но я узнала в этом мужчине своего сводного брата Руслана.

– Ты? Привет, – пробормотала я.

– Надо поговорить.

– О чем? – с неохотой спросила я.

Руслана я не боялась. Да и почему это я должна была его бояться? Это он наворотил дел, он доставил мне кучу неприятностей, так что, пожалуй, в отношении этого человека моя совесть была спокойна.

– Обо мне. О тебе. О маме. О нашей семье, – медленно, словно с трудом, произнес он.

Я еще раз, уже внимательно, оглядела своего сводного братца. Он и изменился, и нет. Внешне изменился совершенно точно: стал тяжелее, основательнее. Передо мной стоял уже не тот тощий юноша, что прежде, а мужчина. Сколько ему сейчас? Руслан на два года младше меня. Значит, ему сейчас тридцать.

Невыразительное лицо с вечной гримасой тоски и недовольства. Вот точно, он и раньше ходил по дому, тому дому, что я потеряла, с этой тоскливой физиономией… Со мной тогда Руслан практически не общался, да и с матерью, Верой Петровной – тоже. Мачеха часто отчитывала Руслана, произносила долгие педагогические монологи на тему того, что должен и не должен делать молодой человек в наше время, а Руслан отвечал той односложно. Ну да, молодой человек должен не забывать мыть голову, чтобы не ходить потом со слипшимися патлами и убираться в своей комнате, и он скоро и вымоет, и приберется… в самое ближайшее время, да-да-да, вспомнилось мне.

Все свободное время в детстве и юности, если вспомнить, Руслан проводил за компьютером. Играл, сидел на каких-то странных сайтах, где обсуждались всякие технические тонкости… Читал фэнтези. С одной стороны, он был будто не от мира сего, но с другой – если подумать, обычный диковатый юноша, каких сейчас много вокруг. Поколение хикикомори, потерянное.

Вера Петровна никогда не произносила этого вслух, но, судя по ее тогдашнему поведению – долгим нотациям и недовольным взглядам, – она совершенно не понимала своего сына. Он ее раздражал.

– О нашей семье? – удивленно повторила я. – Руслан, ты что? У нас нет семьи, и не было.

– Маму уволили, – сказал он, глядя куда-то в сторону. Да, это тоже являлось его особенностью – никогда не глядеть в глаза своему собеседнику.

– И что? – я пожала плечами.

– Из-за тебя уволили, знаешь? – медленно, делая паузы, напомнил братец.

Ах, ну да. И правда, я же устроила настоящий спектакль в той школе, где работала моя мачеха. Сильной вины за собой я не чувствовала, но, пожалуй, подобная выходка тоже была мне несвойственна. Я никогда не затевала публичных скандалов и на той недавней, «нервной» волне просто в очередной раз сорвалась.

– Почему ты думаешь, что из-за меня? – выделив интонацией последние два слова, спросила я.

– Ты выставила ее в таком свете…

– В каком таком?

Руслан молчал. Тень пробежала у него по лицу, уголки губ подрагивали. Но он упорно таращился куда-то в сторону.

– Я не солгала ни словом, – настойчиво продолжила я. – Когда рассказывала коллегам Веры Петровны, что эта женщина сделала со мной, своей падчерицей, как лишила меня собственной квартиры. Меня, сироту, еще девчонку почти. Да, я сделала это публично. А что такого? Вера Петровна не имеет никакого права работать педагогом, раз даже собственного сына упустила. Почему ты не смотришь мне в глаза? – не выдержав, с отчаянием спросила я.

Мой братец вздрогнул, метнул на меня испепеляющий взгляд, затем опять отвернулся. «Господи, ну он же ни в чем не виноват, ей было всегда плевать на него, а я… Я могла бы тогда хоть раз поговорить с этим мальчиком как друг, как сестра…» – мелькнуло в голове, и меня передернуло.

– Прости… – вздохнула я. – Это нервы. Я недавно болела, перенесла тяжелое осложнение после простуды.

Руслан все так же молчал.

– Тебе, конечно, не жалко меня. Тебе вообще на меня плевать, да? – зачем-то спросила я.

Он по-прежнему стоял молча.

Я вдруг вспомнила, как во время своей работы репетитором общалась вот с такими ребятами. Потихоньку, слово за слово, я ободряла их, вела за собой, словно добрый проводник, в мир чужого языка… Что мне мешало точно так же общаться с Русланом, почему я никогда не видела в нем человека? Наверное, ненависть к его матери застила мне глаза.

– У тебя как дела? – спросила я. – Как ты, вообще? Почему тебя вдруг преследуют коллекторы?

Он метнул на меня короткий взгляд, на этот раз – изумленный, но потом сказал:

– У меня жена. Дети. Двое. Пытался свой бизнес открыть… Ну и вот… прогорел.

– А зачем мой номер дал?

– Да я не знал… – обиженно произнес Руслан. – Ну они попросили – дай какой-нибудь номер, ну человека, кто тебя знает…

«Дурачок. А вдруг у него какое-нибудь расстройство, психическое… которое надо было корректировать, а Вера Петровна все упустила? Как это называется? Ментальная инвалидность? Или он действительно такой дикий и замкнутый, что просто не знает, как надо жить в обществе, что делать… Одинокий Маугли?»

– И как вы все теперь? – с жалостью спросила я.

– Ну как… Мама без работы, плачет. Ее репутация испорчена, у них слухи быстро разносятся среди учителей.

– Ну, наверное, ее не просто так уволили, не из-за одной меня, – примиряюще произнесла я. – Думаю, мой визит просто стал последней каплей.

– Возможно, – сказал Руслан. Потом пожал плечами и пошел прочь, смешно разбрасывая ступни в сторону.

– Русик! – позвала я.

Он остановился.

– Руслан, ты не хочешь передо мной извиниться?

– За что? – наполовину обернувшись, спросил он.

«Женат. Есть двое детей. Наверное, совсем крохи! Возможно, Руслан просто не понимает многого из-за того, что он почти ни с кем не общался, а мать не потрудилась его… Как это называется? Социализировать, вот. Ему просто надо все объяснять, буквально разжевывать!»

– За то, что из-за тебя у меня случились неприятности, – подошла я к нему. – Пришлось отключить городской телефон, потому что с утра до ночи звонили коллекторы. Потом они исписали весь подъезд надписями, какая я плохая должница… И все соседи были очень мной недовольны, говорили мне гадости. Я, между прочим, переживала.

– Прости, – безо всякого выражения произнес Руслан.

– Ты понял, какое со мной случилось несчастье, и мне уже легче, – ласково ответила я.

– Слушай, почему ты разговариваешь со мной как с идиотом? – недовольно произнес он и развернулся.

– Руслан!

– Ну что?

– Это Вера Петровна тебя ко мне отправила?

– Нет, – коротко бросил он, уже сворачивая за угол.

– Русик, я желаю тебе счастья! Руслан!..

Я отправилась следом – мне было по пути, но моего брата и след простыл.

«Странно все это… Вроде он и выглядит как нормальный, но в то же время словно не от мира сего. Хотя, с другой стороны, наверное, и я выгляжу в его глазах по-идиотски: столько лет молчала, а теперь вдруг затеяла эту войну. Ну вот правда, чего я добилась, когда опозорила Веру Петровну перед ее коллегами? Если подумать, ничего, кроме морального удовлетворения, я не получила. Накричалась от души, и вроде как полегчало. Да, это была месть с моей стороны. Но вот удовольствия от этой мести почему-то нет никакого. Это была не я. Минутку… Что же, мне теперь нужно простить свою мачеху? Нет и нет, это было бы лицемерием… неправдой. Я ни в чем не виню брата, но я определенно зла на Веру Петровну и не собираюсь заталкивать эту злобу внутрь себя поглубже… Но и мстить не следовало, мне это несвойственно. А теперь так плохо… Как там говорят? Дьявол начинается с пены на губах ангела, вступившего в бой за святое, правое дело… Мне стало совсем не по себе, мурашки пробежали между лопаток.

Я зашла в кафе неподалеку от своего дома – то самое, где частенько перекусывала. Взяла на раздаче кофе и сырники со сгущенкой и принялась с подносом в руках искать свободное место. Зал был полон… Ах да, сейчас ведь время обеда.

– Лида! Савельева! – крикнул кто-то сзади меня.

Я обернулась и увидела Марину Крюкову, свою бывшую однокурсницу.

– Иди ко мне! – радостно замахала она руками.

– Вот так встреча… – сказала я, ставя поднос на стол. – Совсем недавно тут виделись.

– А я все у того же ученика… Время занятий перенесли, так неудобно, – пожаловалась Марина. Несмотря на жалобные интонации, выглядела она веселой и задорной, впрочем, как и всегда. Упругие кудряшки симпатично обрамляли ее лоб.

Я села напротив, придвинула к себе тарелку с сырниками.

– Ты какая-то задумчивая сегодня, – разглядывая меня, с любопытством произнесла Марина. – Ах, Лидочка, ты все еще сомневаешься, правильно ли ты поступаешь?

«Как странно. Снова эта Марина попалась мне на пути. На жизненном пути! Она словно некий маркер. Действительно, как проверка того, правильно ли я все делаю…» – подумала я невольно. И вспомнила, что именно после того, как в прошлый раз я рассказала Марине о своей жизни, о том, что, по сути, счастлива, поскольку у меня есть замечательная профессия и чудесный жених, вся моя жизнь пошла кувырком. Марина будто сглазила меня. Артема я потеряла, лучшую подругу тоже… А что я получила взамен? Да ничего, одни сомнения.

Я никогда не верила в сглаз и прочие суеверия, но сейчас вдруг испугалась… А что, если и в самом деле существует некая мистическая сила, способная все разрушить? Но ведь, с другой стороны, Артем изначально был бабником, еще до того, как я встретилась с Мариной, да и с Наташей отношения уже давно не ладились…

К тому же глупо перекладывать всю ответственность на другое лицо, на какой-то дурацкий сглаз. Если верить в него, то получается, от человека ничего не зависит, человек не властен над своей судьбой, он просто игрушка в руках потусторонних сил!

Я встряхнулась и заставила себя улыбнуться:

– Я уже и сама не знаю, что думать… Я рассталась со своим женихом.

– Да? – поразилась Марина. – Но как? Помнится, вы только собирались с ним подать заявление и он такой чудесный мужчина, судя по тому, что ты о нем рассказывала…

– Так казалось со стороны, – меланхолично заметила я. – А на самом деле я своего Артема совсем не знала. А он, как выяснилось, самый настоящий бабник. Ну вот из-за этого я с ним и разбежалась.

– Уверена ли ты? – с азартом спросила Марина. – Может, это наговор…

– Какой наговор, когда я лично встречалась с его любовницами… – усмехнулась я. – Все очень просто, избитый сюжет: я полезла в его телефон, нашла подозрительные номера… В общем, я словно стала героиней банальной, дешевой мелодрамы.

– А зачем полезла в его телефон? – с упреком спросила Марина и для убедительности даже головой тряхнула, отчего ее кудряшки возмущенно подпрыгнули. – Недаром же говорят: если чего-то ищешь, всегда найдешь… Ну вот и нашла себе проблему!

– Но как не искать? Я не могла иначе… Я должна была убедиться в том, что мой жених – действительно мой человек.

– Зачем?!

– Что значит «зачем»? Я с этим мужчиной собиралась прожить бок о бок долгие годы… – растерялась я.

– Вот ты интересная… Хотела убедиться, что он подходит тебе? Да никто и никому никогда не подходит по всем параметрам… У всех имеются недостатки! И у тебя тоже!

– Я не понимаю, о чем ты, – пожала я плечами. – Давай есть, а то остынет. Холодное невкусно.

– Погоди-ка, не до еды. – Марина положила свою ладонь на мою руку и внимательно посмотрела мне в лицо: – Савельева, ты действительно не понимаешь, о чем я?

– Не понимаю.

– Твой жених, как его… Артем, да? Артем скрывал своих любовниц? Скрывал эту свою… гм, особенность?

– Скрывал, и что, я все равно его на чистую воду вывела, – с неприязнью заметила я. – Не хочу жить с человеком, у которого есть интрижки на стороне…

– Лидочка, у всех есть недостатки. У твоего… второго возлюбленного… тоже ведь есть недостатки?

– Есть, – подумав о Леше, призналась я. – Он пьет. И даже не скрывает этого.

– Ну вот и прикинь, с кем тебе проще будет жить: с пьяницей, который своего пристрастия даже не скрывает – как пил, так и будет пить открыто, или с бабником, который всеми силами старается прикрыть свои интрижки на стороне.

– Да ни с кем из них я не собираюсь жить, – раздраженно заметила я.

– Ты хочешь провести всю жизнь одна?

– Нет, но…

– Никаких «но», – с тоской, даже раздражением произнесла Марина. – У всех, у абсолютно всех людей есть свои минусы. Но с какими-то несовершенствами ты готова мириться, с другими нет. И «набор достоинств», кстати, у каждого тоже свой. У твоего Артема есть один большой минус – он бабник. Но у него есть и преимущества: он не пьет, хорошо зарабатывает, он готов содержать тебя, наверняка и детей завести хочет, и охотно готов заботиться о них… так?

– Так, – вздохнув, согласилась я.

– Зачем же ты с ним рассталась? Зачем ты вообще затеяла это дурацкое расследование? Он же хороший человек, твой Артем, по крайней мере, он берег тебя, скрывая свои увлечения на стороне. Артем не собирался тебя ранить, понимаешь?

– Понимаю, но мне от этого не легче, – призналась я. – Послушай, Марина, это моя жизнь, зачем тебе все это… Извини, но… я сама во всем разберусь.

Моя бывшая однокурсница грустно улыбнулась. Помолчала, потом сказала, уже без прежнего напора:

– Ладно… Прости, понимаю, что лезу в чужую жизнь. Но, знаешь, перед тобой сейчас женщина, которая однажды тоже сделала неправильный выбор. И пожалела об этом. Понятно, что на чужих ошибках не учатся…

Я ела, Марина вертела в руках вилку, о чем-то думала с печальной улыбкой. Ничего нового Марина мне не сказала, я знала все эти прописные истины. Да, каждый человек стоит перед выбором, каждый ищет себе посильную ношу, каждый что-то готов терпеть, а что-то нет, и прежде надо во всем этом хорошенько разобраться… Но что особенного в ее совете?

Лично я, Савельева Лидия Александровна, бабника рядом с собой терпеть не собираюсь. Или… или я сама не знаю себя – внезапно мое сознание пронзила острая мысль. Ведь Артем не зря твердил мне о том, что готов на многое ради меня. Что он, как муж, будет делать то-то и то-то… Он был готов на очень многое и в поступках своих был весьма щедр… По сути, Артем предлагал мне плату за мое терпение. И довольно серьезную плату, если судить по нынешним временам.

Мне вдруг стало не по себе, внутри все похолодело. Кажется, я все-таки поняла, о чем мне сейчас хотела сказать моя приятельница. Да-да, я все это прекрасно знала и раньше, но, пожалуй, только сейчас до моего сознания дошла суть произнесенного Мариной.

Платить! За все надо платить, и за собственное счастье тоже. Плата – это необязательно деньги. Это еще и молчание. И терпение. И воля… Когда осознанно не даешь себе возможности слушать чужие телефонные разговоры. Не вынюхиваешь, не следишь. Не ищешь специально доказательств, подтверждающих неверность своей второй половинки.

– Почему не ешь? – спросила Марина.

– Разве? И ты тоже замечталась… – заметила я. – Ты знаешь… Мне кажется, я тебя совсем не случайно встретила. Этот разговор был мне нужен.

– Да? – оживилась моя приятельница. – Ну спасибо… Ты, главное, спрашивай. О чем хочешь. Хотя… Я думаю, ты тоже мне не случайно встретилась. Я вот возьму и брошу это все…

– Что все? – спросила я.

– Да это репетиторство дурацкое. Надоело. Хочу заниматься синхроном, хочу работать, как ты.

– Тогда послушай и ты меня, – ласково произнесла я. – Синхрон – это тяжело. Это очень тяжело. После такой работы уже ни о чем не думаешь, голова не соображает, ни до чего нет дела. Ты не живое существо, ты труп – до тех пор, пока не пройдет какое-то время и не наступит расслабление. Я, кажется, тебе об этом говорила, но повторение… сама знаешь.

– Это хорошо, что ни о чем другом уже невозможно думать, – вдруг сказала Марина. – Я и хочу – не думать. Быть обессиленной настолько, что нет никакого дела до собственной жизни.

Я осеклась, потом вновь собралась с мыслями:

– Слушай, но тогда и бесконечные разъезды тебя не испугают… Потому что ты хочешь убежать от себя. Ты это понимаешь?

– Да, – с радостной улыбкой кивнула Марина.

– Но разве ты этого хочешь? Ведь рано или поздно придется остановиться и задуматься. И что тогда? – осторожно спросила я. – Я так понимаю, ты мечтаешь о семейном счастье, а оно с этой профессией никак не связано… Я вот, ты знаешь, представила себя лет через десять, с этой своей профессией. Вечно в разъездах, близкие заброшены. Дети? Ну какая мать может получиться из востребованной синхронистки? Даже если я буду рядом со своим ребенком после очередной тяжелой командировки, то о чем я смогу с ним поговорить, как я смогу его выслушать?.. С этими своими мозгами, выжатыми точно лимон… Муж? Мне этот муж до лампочки будет, до кровати бы доползти!

Марина засмеялась, потом произнесла чуть смущенно:

– Ты это все так хорошо описала, Савельева… Но, правда, меня твои истории не пугают. Я уже всюду опоздала, и теперь мне самое время погрузиться в такую напряженную работу, при которой и себя не помнишь.

– Да где же ты опоздала, Крюкова? Тебе всего тридцать два! – напомнила я.

– Сколько-сколько? – захохотала она. – Ах, спасибо за комплимент! Мне этим летом сорок исполнится, душа моя. Ты забыла, я же старше. Ты, как и большинство наших, в семнадцать на первый курс пришла, а я-то, я… Много позже!

Я растерялась. Да, я, кажется, всегда знала, что Марина старше меня, но… забыла об этом. Марина действительно очень хорошо выглядела, и к тому же образ вечно веселой, задорной девчонки значительно ее молодил. Только приглядевшись к ней, можно было заметить, что она не так уж свежа. Если не брать в расчет кудри, девчачий клетчатый сарафан, точно у школьницы, эту улыбку… то в сухом остатке окажется сорокалетняя женщина. Да, она выглядела прекрасно, но девушкой назвать ее было уже нельзя. Это была именно женщина. Хотя зрелость дает свои преимущества, а за прошедшие годы Марина могла успеть многое…

– И что? – сердито произнесла я. – Зачем ты говоришь, что опоздала? Нельзя на себе крест ставить.

– Лидочка, ты очень добра, но… Я уже все самое лучшее, что имела, что у меня было, потеряла. Из-за своих дурацких принципов.

– Так еще найдешь…

– Не найдешь, – негромко, но выразительно произнесла она. – Ты что, правда, думаешь, что жизнь выдает тебе твое счастье постоянно, пусть и с перерывами? Сегодня борща в тарелку не налили – ничего, завтра нальют?.. Или это автобус, который ходит по расписанию? Сейчас не успела – нестрашно, через десять минут следующий к остановке подойдет? Нет! Возможно, кому-то и везет, кому-то бриллианты и катятся под ноги периодически, но этих людей можно назвать избранными, счастливчиками. Я же не избранная, я как все. Свой шанс стать счастливой я потеряла. Потому что в свое время не подозревала, что такой шанс обычно выпадает только раз в жизни.

– Глупости. Ты что, всерьез считаешь, что твоя жизнь закончена, ничего уже можно не ждать? – возмутилась я.

– Лучшие – слышишь? – лучшие мои годы прошли. Лучшие – для любви, для материнства, поиска себя и любимой работы, обустройства своего быта… Я вот квартиру сейчас снимаю, чтобы с матерью и сестрой не жить под одной крышей. Что мне делать? В ипотеку на пятом десятке влезать? Последнее здоровье гробить? Почему я хотя бы лет десять назад не озаботилась этим вопросом? Я не говорю, что у меня теперь нет шанса обрести свое счастье… Но усилий мне теперь надо приложить больше, искать – быстрее… А здоровье уже не то, сил меньше. И возможностей у меня меньше, и выбор. Еще лет пять – и я баба-ягодка.

– Вторая молодость… – попыталась сгладить я.

– Да перестань. Самообман это. У меня же сестрица врач, она своих пациенток как раз в эти годы на разные обследования посылает… Это тяжелый переходный возраст, особенно для женщины, никакого особого счастья в нем нет. У многих климакс начинается, морщины и вены вылезают… Родители резко стареют, за ними ухаживать надо, а значит, и переживаний больше. На хорошую работу уже не возьмут… Разве ты не слышала о возрастной дискриминации? Нет, я не говорю о том, что сорок пять – это возраст несчастий и проблем, я о том, что это сложный возраст, зачастую критический. Я не говорю про то, что надо опускать руки, в саван закутаться, я о другом… Ну просто ни к чему этот бравурный оптимизм, эта бездумная лихость: ах, у меня вторая молодость, все прекрасно…

– А ты всегда мне оптимисткой казалась, Крюкова, – грустно сказала я.

– Это только кажется. Показная веселость, – пожала она плечами. – Я с самого начала стала опаздывать, вот даже с институтом этим. Все вокруг, особенно психологи, буквально зомбируют: никогда не поздно! Каких-то девяностолетних бабушек в пример приводят – вот, мол, они в первый раз в институт поступили, с парашютом прыгнули, первенца родили, благодаря науке, правда. Но это же смешно. И неразумно. Эгоизм! Поздние родители оставляют ранних сирот.

– Перестань! Как будто молодыми мало умирают. – Я вдруг вспомнила свою маму, так рано ушедшую из жизни, внутренне съежилась.

– Это да, бывает. Но в зрелом возрасте шансы попасть на тот свет становятся выше. А мужчины как рано на тот свет уходят! Вот и задумаешься лишний раз: а стоит ли рожать от мужчины в возрасте, а успеет ли он побыть отцом ребенку…

– Марина, у тебя депрессия, – с сожалением произнесла я. – Ну как жить с такими черными мыслями? Я, наоборот, все время себя уговариваю, что у меня все есть, что у меня все хорошо…

– Значит, ты себе еще веришь. А я – уже нет, – с отвращением произнесла Марина и вдруг без всякого предупреждения, даже не попрощавшись, поднялась, схватила свою куртку и направилась к выходу.

Я сначала хотела броситься за ней вслед – утешить, заговорить, переубедить, но все же осталась сидеть на месте. Мне стало не по себе. Марина Крюкова словно заразила меня своим отчаянием, безнадежностью. И как я умудрилась проколоться, совсем забыв о ее возрасте!

Склонившись над тарелкой с остывшей едой, я пыталась понять, что мне делать с этой тоской, накатившей непонятно откуда. Ну не могла же одна Марина меня так расстроить…

Пожалуй, исповедь моей бывшей однокурсницы оказалась тем катализатором, который запустил мои мысли совсем в ином направлении. Я сидела в шумном кафе, ничего не замечая вокруг, и напряженно размышляла.

Еще пятнадцать минут назад Артем казался мне чужим, непонятным, противным мужиком, склонным к хождению налево. Словом, совсем не принцем моей мечты. Но теперь, после беседы с Мариной, я уже не считала его столь противным. Он просто несчастный. И честный, кстати, раз готов платить высокую цену за свои пороки. Раз готов отдать все, чем владеет, своей жене, своим детям.

Если вспомнить, Артем всегда казался мне родным человеком, другом. Да, у нас с ним не все было гладко в отношениях, близость ни мне, ни ему не доставляла особой радости… Ну да и фиг с ней, с этой близостью, можно подумать, это самое главное в человеческих отношениях…

А кого я найду лучше?

Лешик? Нет, с Лешей возможна страсть и только, какой из него муж… А я хотела именно семьи. Чтобы был муж, дети, свой дом. Я не считала, что у каждой женщины должна быть семья, но у меня – да. Потому что я хотела этого.

А работа? Я что, всерьез хочу бросить ее, уйти из синхронисток и стать репетиторшой? Бред! Правда, бред. Отказаться от престижной, высокооплачиваемой, интересной профессии и превратиться в обычную, по сути, учительницу. Ничего плохого в том, чтобы бегать по ученикам, нет, но заниматься этим делом в уже зрелом возрасте? Этот вариант подходит молодежи, а мне-то зачем? Несолидно… Конечно, я только что пыталась объяснить Марине, насколько сложна и нелегка моя профессия, но ведь я немного лукавила… Что называется, прибеднялась… Ах, выжата словно лимон, ах, нет сил ни на что остальное… А у кого сегодня они есть, эти силы? Все, кто хочет жить безбедно, со смыслом, именно что пашут с утра до вечера. И эта усталость совсем не сродни усталости набегавшегося по урокам репетитора.

Лежащий передо мной телефон завибрировал. Какой-то незнакомый номер. Или знакомый?

– Алло, – поднесла я трубку к уху.

– Лидия, это Виола.

– Какая Виола? – спросила я, впрочем, через мгновение уже поняла – мне звонила одна из любовниц Артема. После короткой паузы зачем-то сказала: – А, привет! Как дела?

– Плохо. Надо встретиться и поговорить, – быстро ответила та. Судя по интонациям, девушка явно была на взводе.

– Что-то случилось?

– Нет. То есть да. Я не знаю. Я просто места себе не нахожу. Я сейчас в той же дурацкой пивной, в центре. Лида, ты можешь подъехать?

– В принципе да… – Я посмотрела на часы.

– Кристине я тоже позвонила. Жду вас.

Ее взволнованный голос сменили гудки.

Я нажала на отбой. Виола. Виола и Кристина. Какие интересные имена. В одной музыкальной тональности, что ли… Разные, но похожие. Интересно, это случайность или нет? И при чем тут я, девушка со старомодным и простеньким именем Лида? Как-то я выбиваюсь из этого ряда… Я не хуже и не лучше, но я – другая. Почему Артем выбрал именно меня? А ведь из нас троих в прошлую встречу он выбрал меня. Назвал имя победительницы…

Я взъерошила волосы на затылке и потянулась. Все во мне всколыхнулось, я определенно разволновалась. Словно Артем до сих пор был мне небезразличен, словно мне и теперь было важно, кого он из нас троих выберет. Впрочем, глупо быть «победительницей» в подобном конкурсе.

А что, если позвонить Артему, спросить его: не в курсе ли он того, что его пассии опять собираются вместе? Только вот зачем?

Я вскочила и, застегивая на ходу куртку, направилась к выходу.

Был ясный прохладный день, на газонах лежали белые пышные сугробы, под ногами на сухой плитке иногда потрескивал ледок, забившийся в расщелины. О весне напоминали лишь длинные сосульки, свисающие с карнизов… Участки, над которыми угрожающе прицеливались ледяные наросты, перегораживала специальная лента.

Пока я шла к метро, а затем ехала в вагоне, я все время думала об Артеме, о том, правильно ли я поступила, заглянув в его телефон и тем самым вызволив неведомых мне демонов наружу. Конечно, не Кристина с Виолой демоны, они обычные девушки, демоны – это мои сомнения, это тайны, которые хранил Артем…

Виола сидела за тем же столом, что и в прошлый раз. Правда, зал был еще пуст, а за окнами – светло.

– Ты? – заерзала Виола. – Ну наконец-то. А Кристина запаздывает.

Сегодня на Виоле было короткое облегающее платье из белого плотного, какого-то пушистого материала. И снова декольте, тщательный макияж и продуманно уложенные пряди волос, которые сияли лаковым блеском в свете электрических ламп… Мерцали и сережки в ушах, и колье в выемке – на белоснежной груди.

– Что случилось? – поинтересовалась я, садясь напротив своей новой знакомой.

– Пока не могу сказать. Надо дождаться Кристину.

– Ты меня пугаешь, – с тоской произнесла я. – У меня уже в голове столько вариантов того, что могло произойти…

– Ах, да ничего такого, но надо поговорить! – несколько истеричным тоном произнесла Виола. – Я в этот раз тоже чай заказала, хочешь? – Она кивнула острым подбородком на самовар.

К счастью, в этот момент появилась Кристина – все в том же несковывающем пальто, с сумкой, по форме напоминающей пакет. Она была без грамма косметики, с волосами, небрежно заплетенными сбоку в косу. Не знаю почему, но образ Кристины казался мне более современным. Вся такая простенькая, Кристина напоминала мне европейских женщин, Виола же предпочитала немного устаревший гламур, когда еще не вечер, а на лице уже плотный грим, да и бриллианты не забыты.

– Привет, – сказала Кристина, садясь. – Что за срочность, сестры по разуму? У нас троих – страшная болезнь и мы умрем?

– Перестань! – вспыхнула Виола. – Этого еще не хватало.

Кристина умела иронизировать, Виола – нет. «Почему Артем выбрал меня, а не Кристину?» – опять озадачилась я.

– Послушайте… Я для чего вас собрала. Как теперь жить? Я так не могу. Нас просто унизили и растоптали. – Виола всхлипнула, осторожно промокнула салфеткой под глазами. – Но к тебе, Лида, у меня претензий нет. – Она повернулась ко мне. – Ты поступила правильно. Надо было вывести Артема на чистую воду. Да!

– Да чего там… Он бабник, все ясно, – пожала я плечами.

– Но он же выбрал тебя, а не нас… Почему тебя? – впилась в меня взглядом Виола.

– Что значит – выбрал? Артем не совсем идиот, он знал, что я с ним не останусь, – опять пожала я плечами.

Кристина молчала, разглядывая расписной бок самовара.

– Почему вы такие спокойные, девочки? – раздувая ноздри, взвилась Виола. – Почему?!

– Я скажу, – успокаивающе подняла я руку. – Кристина, насколько я помню, знала, что у Артема кто-то есть. Ну во всяком случае, не исключала такую возможность, да? – Я повернулась к Кристине. Та утвердительно тряхнула головой – да, мол. – Почему я спокойна? Да кто сказал, что я спокойна?! Я сильно переживаю, у меня что-то вроде депрессии. На этой почве я уже несколько раз затевала скандалы с другими людьми…

– То есть Артем тебе небезразличен, да? – надменно спросила Виола.

– Да какая разница… Я просто не вижу смысла выяснять отношения, копаться во всем этом: а почему, а зачем… Мы с ним расстались. Свадьбы не будет, и все, точка.

– Но ты его все равно любишь?

– Не знаю! – чувствуя, что уже начинаю злиться, ответила я. – Возможно, да, я жалею о том, что затеяла все это расследование… Само бы как-нибудь выяснилось, потом… что Артем ходок еще тот… Но уж как вышло, так вышло. Надо жить дальше.

– А я так не могу! – нахмурила хорошо прорисованные черные брови Виола. – Давайте отомстим Артему.

– Я вас умоляю, девочки… – вздохнула Кристина. – Это без меня, ладно?

– Да что же ты за человек такой! – возмутилась Виола. – Ни любви, ни ненависти… Сплошной секс-онли! А чувства, а живые человеческие чувства? Ты человек или робот?

– А тебе это зачем? – вяло отмахнулась Кристина.

– Да потому что я живая и чувствительная! Во мне все кипит. А этот подлец даже трубку не берет…

– Ты ему звонила? – с любопытством спросила я.

– Конечно! Я не могу вот так просто… Пусть объяснит мне, что это было и кто я ему тогда… Почему он выбрал Лиду, а не меня! – бушевала Виола.

– Да какая разница, – пробормотала Кристина и пренебрежительно махнула рукой. – И зачем я только с работы отпрашивалась! Думала, действительно что-то серьезное… А тут, оказывается, просто поговорить собрались. Душу излить.

– Ну я же не знала, что у тебя нет души! – сверкая глазами и бриллиантиками, надменно произнесла Виола.

Кристина опустила голову, поскучнела. Отчего-то чисто по-человечески эта девушка мне нравилась. Гораздо больше Виолы.

– Стоп, – сказала я. – Давайте обойдемся без оскорблений. Я тоже за то, чтобы никому не мстить.

– Но он же подлец… – грозно начала Виола.

– Он подлец, а мы тогда кто? Дуры? Если мы не хотели замечать очевидного… Можно было догадаться, что наш герой-любовник неспособен к моногамии! Я о нас с тобой, Виола, Кристина тут не в счет. Нет-нет-нет, никакой мести, это низко и некрасиво, – решительно продолжила я. – Я уже знаю, что это за блюдо такое – месть. Его нельзя переварить ни в холодном, ни в горячем виде. Это яд. От него только хуже станет.

– И что ты предлагаешь? Просто разойтись и забыть обо всем? – с обидой спросила Виола.

– Да, – коротко ответила я.

– Ты такая хорошая, Лид, – с добродушной иронией произнесла Кристина и похлопала меня ладонью по руке.

– Нет, я так не могу. Я не готова к тому, чтобы об меня спокойно вытирали ноги… я этому Артему… Клянусь…

– Ради бога, – перебила я Виолу. – Это твое дело. Как хочешь, так и поступай. Но я о другом. Я, знаете, о чем думала все время после того, как мы втроем встретились?

– О чем? – с улыбкой спросила Кристина.

– Почему Артем выбрал именно нас. Почему мы не относимся к одному типажу, притом что выбирал нас один и тот же мужчина… И это ответ на многие вопросы, как мне кажется.

– Ты о чем? – настороженно спросила Виола.

– Ну вот сами смотрите. – Я подперла голову рукой, устроилась поудобнее. – Кристина для него олицетворение похоти. Артем искал с ней именно животный, необузданный секс. Иногда даже изощренный и жесткий, да? – Я посмотрела на Кристину.

Она слегка побледнела, а затем покраснела, но, кажется, не обиделась.

– Да, – спокойно ответила она. А Виола испуганно заморгала глазами. Потом прошептала растерянно:

– Ужас какой. Что, правда? – повернулась она к Кристине. Потом ко мне: – А ты как об этом узнала?

– Никак. Догадалась, – хладнокровно ответила я. – У меня в какой-то момент словно третий глаз открылся. Я стала замечать то, о чем раньше даже не думала.

– Ты экстрасенс?!

– Нет же! Просто перестала думать только о себе, принялась наблюдать за окружающими, – пояснила я. – Меньше эгоизма, больше эмпатии.

– Эмпатии? – повторила Виола.

– Потом погуглишь, – отмахнулась я. – Ну так вот. С Кристиной мы разобрались. Теперь ты, Виола. Как думаешь, чем ты привлекла Артема?

Виола вздохнула, отчего грудь в ее декольте сначала поднялась, затем опустилась. Виола скромно потупила взгляд.

– Ты думаешь, за красоту, в смысле, за внешнюю эффектность? – спросила я. – Нет, не только. Ты, Виола, его страсть. Эмоции и чувства. Ссоры и примирения. Шепоты и крики. Вот что он получает при общении с тобой.

Виола, видимо, сначала хотела поспорить со мной и сердито нахмурилась, потом пожала плечами и спросила насмешливо:

– Ну, а ты-то зачем Артему нужна была?

– А я, что называется, хорошая девочка. Вот Кристина сразу меня раскусила. Из таких хороших девочек обычно получаются хорошие жены, – спокойно произнесла я.

– Браво, – усмехнулась Кристина. – Похоть, страсть и… не знаю, как это одним словом назвать… Надежность? Верность? Словом, способность к крепкому браку. В тебе, Лидочка, Артем видел мать своих детей. Из нас троих можно собрать одну, абсолютно идеальную женщину. Наверное, подобных в природе не существует, вот Артем и собрал из нас подходящий комплект.

– Детей – только от Лиды? Ничего себе! – возмутилась Виола.

– Ты что, ревнуешь? – удивилась я. – И зря. Ничего нет хуже, если мужчина видит в женщине только мать своих детей. Не испытывает к ней ни страсти, ни влечения, ничего… По сути, он видит в ней только функцию. Матку. Ну да, именно матку – сосуд для выращивания детей.

Виола ошеломленно замолкла. Видимо, подобные мысли даже не приходили ей в голову. Потом она спросила меня:

– И тебе не обидно? Что тебя за функцию держали?

– А тебе – за то, что с тебя урожай эмоций собирали? А тебе – что тебя только за раскрепощенный секс приблизили? – Я повернулась сначала к Виоле, а затем и к Кристине. – Мы все равны между собой, по сути, мы – нужные, но нелюбимые.

– Какая гадость. Поняла, все поняла… – с чувством произнесла Виола и встала из-за стола. – Ладно. Спасибо вам, девочки, что поставили мне мозги на место. Как-то даже легче стало. Вот я тут оставила, официанту…

Она ушла, цокая шпильками и царственно поглядывая по сторонам.

– Ты умница, – сказала Кристина, оставшись со мной вдвоем.

– Мне не легче от этого. Горе от ума, что называется.

– А ты знаешь… я ведь замужем. И ребенок у меня есть. И он очень болен. С самого рождения. Все безнадежно. – Она заморгала, готовая расплакаться, затем все же взяла себя в руки и продолжила уже спокойно: – А мой муж… Нет, он хороший человек… Но из-за всех этих несчастий он уже полностью… выжат. Он не тот мужчина, что был прежде. Его тень. Вот поэтому у меня и появился Артем. Только для одного… Немного солнца в холодной воде! – вдруг засмеялась она.

– Солнце тут ни при чем, – мрачно, даже грубо перебила ее я. – Солнце – это радость. А отношения с Артемом были для тебя чем-то вроде наркоза. Забытья… Это разные вещи. У кого-то наркозом становится алкоголь, у кого-то – секс… У других это еда…

– Как скажешь, Лидочка, как скажешь. Спорить не стану. Ладно, прощай. Да, кстати, если Артем вдруг позвонит мне, я не буду его гнать. А что такого? Ты же сама понимаешь, как я нуждаюсь в наркозе. – Она поднялась и направилась к выходу.

Я посидела еще немного, выпила чашку чуть теплого чая и, расплатившись с официантом, тоже покинула заведение. Домой не поехала, отправилась гулять по городу. Когда я шла по Тверской, где-то неподалеку от мэрии, у меня зазвонил телефон.

Артем? Зачем? Что ему надо?

– Алло. – Тем не менее я решила ответить.

– Мне только что звонила Виола. Сумасшедшая! Пятьдесят пропущенных вызовов. Я не выдержал и ответил. А она говорит, вы недавно встречались, снова втроем собрались.

– Ага. Встречались.

– Послушай. Я люблю тебя. Я люблю только тебя, ты понимаешь?

Он произнес это таким голосом, с такой силой, что мне вдруг стало страшно. Я нажала на отбой, а затем и вовсе выключила телефон. Es ist nicht alles Gold, was glänzt [1].

Потихоньку на город опускались сумерки, воздух стал совсем холодным. Я замерзла и поехала домой.

Свернув от метро на свою улицу, я вдруг увидела знакомый, как мне показалось, силуэт. Мужчина шел мне навстречу, за его спиной горели фонари, и лицо нельзя было как следует разглядеть.

Я остановилась, прижав руки к груди.

– Лидочка…

Это был Алексей. Я не знаю, что со мной в этот момент произошло, но, видно, мое тело «соображало» быстрее моего разума. Я бросилась к Леше, и он обнял меня.

– Я звонил тебе. Ты не отвечала. Ты вся дрожишь?

– Замерзла… Боюсь опять заболеть, – прошептала я.

– Поехали ко мне. Ты же еще ни разу не была у меня…

– Поехали, – без раздумий ответила я.

Леша помог мне сесть в машину, и мы тронулись с места. Ехали долго, иногда застревая в пробках: час пик еще не закончился.

Почти всю дорогу Леша молчал, иногда поворачивал ко мне лицо и смотрел на меня внимательно и с интересом. Судя по всему, он находился в прекрасном настроении. Меня же охватило нечто вроде мандража… Когда изнутри бьет озноб.

Ленинский проспект казался бесконечным. Наконец Леша заехал в один из дворов, припарковался и помог мне выйти рядом с многоподъездным длинным домом.

– Ты один живешь?

– Да, один.

Вот и весь разговор.

Мы зашли в подъезд – любопытная консьержка уставилась на меня, поздоровалась с Лешей, а затем мы прошли к тяжелому грузовому лифту. Этаж я не запомнила. Седьмой или восьмой.

Зайдя в общий тамбур, я почуяла запах жареной картошки, такой мирный и простой. Клацнула, закрываясь за нашими спинами, железная дверь.

– Давай помогу… – Леша усадил меня на пуфик, помог снять сапоги. Обхватил ладонями мои ступни. – Ледяные. Слушай, я сейчас наберу тебе горячую ванну. И чай сделаю. Я быстро.

– Хорошо, – покорно отозвалась я.

Леша умчался, а я принялась ходить по квартире. Три комнаты, шкафы с книгами. Уютно, просторно и чисто. В углу стоял робот-пылесос.

– Ну где ты, идем, – пришел за мной Леша. Провел в ванную, раздел меня и усадил в обжигающе-теплую воду.

– Хорошо? – спросил он, стоя на коленях рядом.

– Хорошо, – ответила я.

Постепенно моя дрожь куда-то ушла.

Алексей улыбался, смотрел на меня, положив локти на бортик ванны. Странно, но мне почему-то не было стыдно. Я подумала, что Леше очень идет улыбка. Он, обычно колючий, насмешливый, улыбаясь, становился беззащитнее, что ли, нежнее.

Я достала руку из воды и прикоснулась к его щеке. Он закрыл глаза и, не глядя, поцеловал мою ладонь.

– Я искал тебя.

– Я отключила телефон.

– Я не об этом. – Он вновь принялся меня разглядывать. – Я искал тебя всегда. Долгие годы. И я теперь на все для тебя готов. Не хочу тебя потерять…

– Я ничего не прошу.

– Но я знаю, что надо сделать, чтобы ты была счастлива…

– Не надо. Просто будь собой.

Он протянул руку под воду, коснулся моего тела.

– Ты еще лучше, чем я представлял.

– Ты представлял меня голой?

– Конечно! – произнес он с такой забавной интонацией, что я не выдержала и захохотала. Потом вспомнила Кристину с Виолой и сказала:

– Я не понимаю. Все люди, вернее, все женщины одинаковые. Ну, почти одинаковые. Две руки, две ноги, все остальное практически идентично… Различаются только детали: возраст, вес, состояние кожи. А так, возьми девушек примерно одного возраста и схожей комплекции – ну какая разница, кто…

– Я понял, о чем ты. Ты хочешь спросить: почему ты? Почему я люблю тебя, а не Наташу?

– А, да, еще же Наталья… – Я горстью зачерпнула воду, та сквозь пальцы тут же просочилась каплями вниз.

– И прелести твоей секрет – разгадке жизни равносилен… Это перефразируя поэта. Значит, дело не только в тебе, но и во мне тоже. Почему я люблю тебя?

– Ты любишь меня? Ты действительно любишь?

– Очень. Очень! – Леша смотрел на меня такими удивленными, сияющими глазами, что мне стало даже немного жутко. Потому что я хотела, чтобы он меня любил, чтобы говорил все эти приятные вещи… Словно сейчас на моих глазах совершалось какое-то чудо.

Мы довольно долго болтали о каких-то пустяках, смеялись, он прикасался ко мне, и все это – каждое движение, каждое слово – уводило меня в самый центр волшебного водоворота.

Леша помог мне выбраться из ванны, закутал в большое махровое полотенце. Хотел взять на руки, но я не далась:

– Нет! Сама дойду. Это пошлость – таскать на руках… Это штамп из плохих мелодрам. Терпеть не могу.

– О, да ты эстетка!

– И я о том – ты меня совершенно не знаешь, а говоришь, что любишь. А может, бывает так: один человек влюбляется в другого, а потом, когда узнает его лучше, любовь становится все меньше и меньше…

– Бывает. А бывает и наоборот: узнаешь человека все лучше и приятно удивляешься, восхищение растет, и любовь тоже становится все больше и больше. Ты же меня ненавидела, помнишь?

Я забралась под одеяло. Леша поцеловал меня и сказал, что придет позже.

Пока я ждала его, почти заснула и забыла, где я и с кем. Пришла в себя от того, что Леша меня обнял. Он лежал рядом – свежий и влажный, немного пахнущий мылом с ароматом чайного дерева. «Это же сон, – лениво подумала я. – А во сне можно все!»

Было так приятно ни о чем не беспокоиться и делать то, что нравится. А мне определенно нравилось прикасаться к Леше и чувствовать его руки на себе. Ничего лишнего. И как-то… даже телесно легче, приятнее, чем с Артемом. Огромным, неповоротливым и массивным Артемом.

Наверное, я бы сошла с ума, если б вышла замуж за Артема. Всю жизнь ощущать рядом с собой эту каменную плоть? Не знать, о чем говорить с ним, не смеяться без причины, не представлять даже, что он чувствует, как вести себя с ним, не подозревать, что ему нравится, что нет… Конечно, можно поговорить с человеком. И договориться о многом, в том числе и вот о таких интимных моментах – как тебе приятнее и как ему. И после уже действовать по заданной схеме. Но смысл? Если программы уже заранее не совпадают… Я где-то читала о проведенном на эту тему исследовании, о том, что полностью подстроиться друг под друга и получать при этом удовольствие сразу обоим невозможно… Доволен будет лишь кто-то один. Потому что человеческие возможности – не кнопки на стиральной машине: быстрая стирка, долгая, прополоскать. У человека таких настроек нет, если уж и сравнивать с техникой, то в человеке она, что называется, заводская. Заложенная изначально. И ничего кардинально не изменить, не подкрутить и не настроить.

А вот с Лешей с самого начала все было так, как надо. Нежное начало, томительное продолжение и бурный финал, от которого у меня даже слезы на глазах выступили. Мы и заснули одновременно, обнявшись.

Утром я проснулась от запаха кофе.

– Лида, проснись. Я ухожу. Тут завтрак на кухне, – раздался знакомый голос.

Я открыла глаза и села в постели. Вспомнила. Удивленно улыбнулась.

В комнату вошел Лешик, уже полностью одетый:

– Мне надо бежать.

– Ты куда? – пробормотала я.

– Вечером приду, расскажу. Ты оставайся. Если все же захочешь выйти – просто захлопни дверь. – Он крепко поцеловал меня. Затем обернулся на пороге, посмотрел на меня серьезно и сказал: – Я люблю тебя, Лидочка. Пока…

Клацнула дверь в глубине квартиры.

Я встала и, завернувшись в простыню, подошла к зеркалу. Придерживая простыню у груди, я принялась пристально разглядывать себя. Повернулась одной стороной лица, затем другой.

Это я. И, кажется, неплохо выгляжу. Красивая. В меня можно влюбиться, зеркало не врет.

Я услышала, как где-то зазвонил мой мобильный. Нашла его в прихожей, в кармане своей куртки. Борис Львович – высветилось на экране. Меня искал мой начальник. Я положила продолжающий заливаться трелью телефон обратно в карман куртки и попятилась назад.

Я не могла сейчас разговаривать с Борисом Львовичем. Я прекрасно знала, зачем он звонит. Теперь я здорова, мой больничный закрыли, пора выходить на работу. Борис Львович звал меня на очередную конференцию. Или симпозиум. Или деловую встречу… Не важно. Возможно, переводить пришлось бы здесь, в Москве, но, скорее всего, мне опять предстояла командировка. В другой город или даже в другую страну. А мне этого совсем не хотелось. Тем более сейчас. Но все время увиливать от заданий не получится – понятное дело, что Борис Львович меня уволит.

«Ну и хорошо, пусть увольняет!» – внезапно решила я и прошла на кухню. В электрической скороварке я обнаружила кашу, затем стала искать чашку, чтобы налить себе кофе. Стеклянный кофейник еще был горячий. Открыв одну из полок, я потянулась за чашкой. Налила в нее кофе, затем поставила на стол. И заметила на боку чашки надпись – Наташа.

Наташа…

Мне сразу расхотелось и есть, и пить. Наташа. Этот дом, эта квартира еще полны памятью, полны вещами той, прошлой жизни. Наташа. Она здесь, верно, часто бывала раньше… А я здесь чужая. И этот мужчина мне тоже чужой. И потому так сладко было вчера, потому что брала то, что мне не принадлежало. Ворованные яблоки всегда вкуснее.

Я придумала себе новую жизнь, именно что – придумала. Моя новая жизнь пока еще только фантазия, мираж. В реальности все иначе.

Я вылила кофе в раковину, туда же поставила чашку. Взяла с полки новую, на этот раз без всяких надписей. И заставила себя позавтракать.

Мне было страшно. Некоторое время я сидела за столом в оцепенении, затем вновь помчалась в прихожую. Схватила свой мобильник, набрала номер начальника…

– Алло, Борис Львович, это Савельева! Извините, отключила звук у телефона, не сразу заметила…

– Лидхен, майн энгель… [2] Как хорошо, что ты перезвонила. Я сейчас в диком затруднении: наша группа отправилась в Дрезден, но мне сообщили, что два переводчика вышли из строя… Это катастрофа. Нам не хватает людей. Тебе нужно срочно отправиться на замену.

– Я готова, Борис Львович.

– Отлично, отлично… После Дрездена придется завернуть в Берлин. На один день хорошо бы и в Венецию заглянуть…

Ох, ну и хитрый лис Борис Львович! Мягко стелет, да жестко спать… Взял меня в оборот по полной.

– Хорошо, Борис Львович, – тем не менее кротко ответила я.

– Ты очень меня выручишь, Лидочка. Но в двадцатых числах тебе все-таки придется слетать и в Астану. Я даю себе отчет в том, что выходит очень много поездок, но ты сама понимаешь: пока ты болела, за тебя выполняли работу другие люди…

– Понимаю, Борис Львович.

– Умница, – растроганно вздохнул начальник. – К двум к тебе приедет курьер, привезет билеты и все необходимые документы.

– К двум? – Я посмотрела на часы – было половина десятого. Еще успею доехать до дома, собрать необходимые вещи.

«Леша, меня вызвали на работу, улетаю, не жди», – написала я на салфетке, оставила ее на столе и вышла из квартиры, захлопнув дверь.

Через час я была уже дома и быстро собирала чемодан. Тугина сидела у себя, запершись. Она не вышла, даже когда в дверь позвонил курьер. В комнате соседки орал телевизор. «Жива ли?» – с некоторым беспокойством подумала я, но потом услышала, как она ходит по комнате – послышалось характерное шарканье ее домашних тапочек.

Я вышла из дома, села в заранее вызванное такси. Отключила свой телефон. Мне не хотелось сейчас ни с кем говорить.

В аэропорту меня ждали привычные очереди у стоек регистрации. Я нашла свою, но не успела отстоять и пяти минут, как меня кто-то тронул за плечо:

– Лида.

Я обернулась и увидела Артема в пальто нараспашку. Он был серьезен, даже мрачен, с сизой щетиной на пол-лица. «Надо же, никогда не видела его небритым!» – растерянно подумала я.

– Ты?.. Но как…

– Звонил твоему Буслюку. Он подсказал, где тебя искать.

– О нет…

– Да все в порядке, я придумал вполне приличный повод, чтобы узнать, где ты находишься. Сказал, что мы с тобой разминулись, а я хочу подвезти тебе лекарства, которые ты забыла. Так что можешь не беспокоиться.

– Какие еще лекарства? Я совершенно здорова! – пробормотала я. Вокруг переговаривались на разных языках, то и дело звучал под сводами аэровокзала голос диспетчера, объявляющего рейсы.

– Это я так, для твоего Бориса Львовича… Послушай, детка…

– Я тебе не детка.

– Послушай, Лида. Я виноват и понимаю, что с тобой было, когда ты обо всем узнала. О Кристине и Виоле, я имею в виду… – негромко добавил он.

– Давай выйдем. – Я схватила Артема за рукав пальто, потащила прочь из очереди, другой рукой я катила за собой чемодан на колесиках. Времени у меня было еще полно.

Мы встали в стороне у стеклянной стены, за которой в серых мартовских сумерках шли люди, тянулись вереницы такси.

– У тебя ведь были не только Кристина с Виолой. Есть и другие, ведь так? – спросила я, глядя Артему в глаза.

Он ничего не ответил, только облизнул губы.

– Да. Значит, да.

– Я люблю тебя, – устало произнес Артем. – Я… я решил лечиться. Это ведь зависимость. Я буду бороться – сам с собой, со своей природой.

– Зачем? – с отвращением спросила я. – Живи как есть, ты такой, ну что ж теперь…

– Я не такой. Моя душа живет в чужом теле. Я сам с собой в вечном споре… Лида, я ужасно несчастлив. Больше всего на свете я мечтаю о семье. О любящей жене и детях. Я не хочу быть, как мой отец.

– Но ты не станешь другим…

– Стану. Я буду работать над собой. Это лечится, чрезмерное либидо гасится препаратами, работой с психологом. Гипноз, говорят, очень хорошо помогает. Словом, Лидочка, я намерен серьезно исправить себя.

– С ума сойти, – хихикнула я нервно.

– Вот видишь, я от тебя ничего не скрываю, я максимально честен. У меня больше нет тайн от тебя. И… я предлагаю тебе подумать, не отказываться от брака со мной.

– И ты никогда-никогда не изменишь мне? – прищурилась я.

– Я сделаю все для этого, – приложил он обе руки к сердцу.

И что мне было ответить Артему?

– Я не знаю. Я ничего не знаю, – с тоской протянула я. – Не могу сейчас думать об этом.

– Хорошо-хорошо, как вернешься из командировки, мы с тобой поговорим. Лети, ни о чем не думай…

– А ты отправишься к Кристине, да? Она сказала, что не прочь… с тобой снова… если ты вдруг объявишься, – усмехнулась я.

– Нет. Никуда я не отправлюсь. Разве что к доктору.

– Это жестоко. Ломать себя, свой характер, свое тело… – пробормотала я.

– Если я этого не сделаю, то жизнь сломает меня.

– Артем… меня, возможно, долго не будет в Москве. Ты действительно готов к… подобным испытаниям?

– Да, – не раздумывая, твердо ответил он. – Ну все, пора. Беги. Я тебе слово дал, и я его сдержу…

Он хотел поцеловать меня на прощание, но я уклонилась в последний момент. Артем лишь вздохнул понимающе. На этом мы с ним и расстались. Я, правда, и сама не знала, как мне жить дальше. С кем остаться, с кем расстаться? Или, может быть, лучше не думать ни о чем, на время забыть о своих личных проблемах, очистить свой разум полностью, и через какое-то время правильное решение само снизойдет на меня?

В этот раз все мои поездки по городам и странам почему-то показались мне особенно скучными. То есть я и раньше не особо любила путешествовать, но теперь моя нелюбовь перешла на какой-то новый уровень.

С одной стороны, вроде хорошо, когда оказываешься в каком-то новом городе, где все более-менее устроено. Сидишь где-нибудь в кафе в красивом месте, пьешь кофе… Засыпаешь в уютном номере. Беседуешь с приветливыми людьми. Потом полностью погружаешься в серьезную работу…

Но, ведь прежде чем добраться до места назначения, надо столько всего преодолеть! Всегда помнить о документах, о времени прибытия и отбытия. Лететь в душном самолете, затем ехать несколько часов в такси по автобану с сумасшедшей скоростью… Иногда приходится рано вставать и поздно ложиться – и тогда от сбившегося режима начинает мучительно болеть голова. Именно об этом я и пыталась рассказать Марине еще в нашу с ней первую встречу!

Конечно, после поездок и целого дня работы появляется свободное время, когда можно погулять по незнакомому городу, посмотреть достопримечательности. И самой увидеть то, что описано в любимых книгах, которыми зачитывалась в детстве и юности или показывали в занимательных телевизионных передачах, когда какой-нибудь обаятельный седобородый ведущий со вкусом и смаком рассказывал о дальних странах.

Хочется же посмотреть мир своими глазами, поймать то неопределенное, сладкое предчувствие – бесконечности и разнообразия всего окружающего. Кажется, что вот она, тайна бытия, сейчас откроется. Сейчас ты воспаришь, окунешься в океан неизведанного, ощутишь новые вкусы. Но… с какого-то момента вдруг приходит понимание того, что никаких тайн нет. Чуда не случится. Все везде одинаково и, главное, объяснимо. Раньше, в юности, ты просто ничего не знала, а сейчас поняла главный принцип, по которому строится жизнь на земном шаре, и… все. После десятой, двадцатой поездки чуда уже не ждешь. И места, и люди не удивляют. Есть хорошее и плохое, удобное и неудобное. И ты уже знаешь правила игры. В этом месте они такие, в другом – чуть иные, но в принципе радикальных отличий нет.

Предчувствие путешествия порой приятнее самого путешествия. И смысл куда-то ехать, если в любимой передаче субботним утром ведущий и так перечислит тебе все интересные достопримечательности того места, куда ты собираешься?.. Даже больше того. Писатели, те, которые «гении места», уже отметили все тонкие и яркие моменты путешествий по другим странам, облекли впечатления в нужные и красивые слова.

Нет, конечно, бывали когда-то в моей жизни места, сами по себе настолько необыкновенные, что они могли поразить даже самого искушенного путешественника. Громада собора Святого Петра. Готические соборы. Пески Сахары. Римские катакомбы. Парящий белоснежный храм над рекой Нерль. Венеция! Но подобные потрясения случались со мной редко. Вероятно, я слишком скучная, рассудочная женщина… Или же дело в чем-то еще. Сам мир становится единообразным, похожим. В прежние времена еще можно было дивиться чужим обычаям и причудливым нарядам, сейчас же, в период глобализации все это по большей части бизнес, рассчитанный на туристов.

Я смогла вернуться в Москву лишь в конце апреля.

Снег давным-давно растаял, на газонах пробивалась трава. Появилась первая молодая листва на деревьях, под ногами валялись малиновые сережки от тополя. И пахло так, как пахнет только в конце апреля и только в Москве – чем-то горьким и сладким одновременно. Запах рутины и запах надежды. Пыльный запах Вечности.

Я шла пешком от метро, и мой чемодан на колесиках тарахтел и подпрыгивал на плитке, которой были выложены московские улицы.

Вот и мой двор. Ни следа от луж, на качелях неистово раскачивался мальчик в джинсовом комбинезоне. Напротив на лавочке в некотором отдалении сидела полная немолодая женщина в красной ветровке (со стороны она напоминала огромный помидор), которая кричала оттуда мальчику:

– Максим! Максим, немедленно прекрати! Ты сейчас упадешь… Что я скажу тогда твоей матери?!

«Валентина Сергеевна, моя соседка, гуляет с внуком», – машинально отметила я.

Когда поднималась по лестнице, поудобнее перехватив чемодан, навстречу мне попался Герман в черном развевающемся плаще с высоким воротником, с зелено-бледным лицом… Впрочем, такой цвет лица всегда был ему присущ. Но почему-то именно сейчас Герман показался мне особенно зловещим, чем-то даже напомнил вампира Носферату из старого, еще немого фильма.

– Добрый день, – поздоровалась я, но Герман, стуча тяжелыми ботинками по ступеням, молча промчался мимо, обдав меня каким-то подвальным, затхлым запахом.

Я почему-то вспомнила уже другой фильм, «Обыкновенное чудо». В нем принцесса сказала о своих придворных, прибывших спустя время за ней в замок волшебника: «Какие вчерашние, домашние лица»… Да, надоевшие, слишком знакомые лица. Аж скучно.

И я, наверное, могла тоже сейчас так сказать, увидев своих соседей после долгого отсутствия. Но имела ли я право говорить подобным образом? Никакие они мне не знакомые… Это люди со своим миром, недоступные и непостижимые. Конечно, не все из них были мне интересны, но они были. Автономные миры и обособленные человеческие вселенные, со своими радостями и горестями существовали рядом со мной. Они, мои ближайшие соседи, ничем не хуже тех людей, что я встречала за тысячу километров отсюда. Ну какие древние обычаи, какие новые люди, если я не была толком знакома даже со своими соседями, не знала их истории! Да мне и не особо интересно было узнавать новых людей. Зачем? Я хотела найти своих. Хотела понимать их и любить. А чужого, лишнего мне не надо.

Везде все одинаково. У всех людей на этом земном шаре схожие проблемы и задачи, которые совпадают в разные периоды времени. И все испытывают одни и те же чувства: любовь, ненависть, радость… Все хотят одного – счастья.

Я своим ключом открыла дверь в квартиру, зашла в тесную прихожую, с трудом пристроила чемодан рядом, пока переодевалась.

– Явилась, – выглянула в коридор из своей комнаты Тугина.

– Добрый день, Алевтина Антоновна.

– Добрый, – отозвалась та. На удивление Тугина выглядела вполне мирно, тон ее звучал вполне добродушно. – Вот ты где столько отсутствовала, а? И почему не отвечала?

– Вы мне звонили? – удивилась я.

– Конечно! Мы тут новые квартиры ходили смотреть.

– Да? И что теперь… Мне квартиру не дадут? – забеспокоилась я. – Я просто занята была, телефон отключила специально…

– Ладно, чего уж теперь. Одна сходишь. Вот тут адрес указан, – она сунула мне в руки бумажку, – на проходной свою фамилию скажешь. Там еще отделочные работы ведут, ну и двор в порядок приводят, а так, в общем, почти все готово.

– Отли-ично… – протянула я. Зашла к себе, поставила свой чемодан у двери. Тугина бесцеремонно последовала за мной.

– Лид. Ладно, я сама тебя провожу. Пошли, – хмурясь, решительно произнесла Тугина.

– Я устала, хочу отдохнуть с дороги. Куда еще я должна идти?

– Да новую квартиру смотреть. Ну что ты, Лид, честное слово, как рыба мороженая… Давай, давай, вперед. Молодая же еще, потом отдохнешь.

Я некоторое время стояла в раздумье, а потом решительно махнула рукой: а пошли! Тугина просияла.

– Далеко? – спросила я.

– Ну как… Полчаса пешком. Ты куртку-то сними, жарко ведь, кофты достаточно будет, – командовала Тугина.

Я не узнавала ее. Откуда у моей соседки столько энергии?

Мы спустились с Алевтиной по лестнице, пересекли двор, уже пустой. Я еще никогда не ходила с Тугиной по городу – вот так, почти по-приятельски, плечом к плечу.

Искоса я поглядывала на свою спутницу. Тугина двигалась решительно, но в то же время на ее лице читались и какой-то испуг, настороженность.

– Так что, Алевтина Антоновна, вы на меня больше не сердитесь? – не выдержав, спросила я.

– Да за что? Ай, ладно… Вот охота тебе, Лид, всякие коммунальные разборки вспоминать! Я уж сама давно забыла…

– А с Павлом помирились?

– С Пашей? Нет… Ну, а что, не век же он меня на себе тащить будет, – вздохнула Тугина. – И правда, не его это дело. Я с дочкой поговорила, она мне теперь денежку переводить будет на карточку. А как иначе-то? Я ее растила, во всем себе отказывала, теперь она должна мать содержать!

Я ничего не ответила.

Мы шли довольно долго, почти до следующей станции метро добрались. Длинная улица, в конце – забор, за которым стоял длинный-предлинный многоподъездный дом, загнутый в букву «П».

– Вот… прибыли, – торжественно произнесла Алевтина.

Мы показали охраннику на входе свои документы, и он подсказал, куда идти.

– Говорят, к осени уже нас сюда заселят. Красота, да? – пропыхтела Тугина, перебираясь через кучу песка.

– Да, хорошо, – согласилась я, еще пока не понимая, радоваться мне или тревожиться.

– Мы с тобой в соседних подъездах жить будем. Но ничего, это рядом, считай. Ты вот здесь, второй подъезд, третий этаж. Считай, повезло, что высоко не надо карабкаться, первое время лифт занят будет этими переездами…

Широкий холл, застекленная комната.

– Тут консьержку посадят. А просторно тут как, а? Потолки высокие. У! У-у! – крикнула Тугина в потолок. – Прямо эхо, да? А тут вот лестница. Но сначала сюда посмотри – целых два лифта, грузовой и пассажирский! Еще не включили, так что давай за мной…

Мы поднялись по чистенькой лестнице на третий этаж. Пока шли, я все смотрела на стены… Зачем? Сюда коллекторы брата уже не придут, они не узнают, где я живу. Да даже если узнают, кто их сюда впустит? Ворота на замке, на входе будет сидеть консьержка…

Когда я это поняла, то рассмеялась.

– Нравится? – довольно посмотрела на меня Тугина.

– Да, – сказала я.

– Погоди, ты еще своей квартиры не видела…

Мы оказались на нужном этаже, свернули в широкий тамбур за дверью.

Общий коридор, четыре двери.

– Вот твоя… Заходи.

Тугина пропустила меня вперед, затем вошла следом, внимательно следя за выражением моего лица. Это было так смешно, что я больше наблюдала за своей соседкой, чем смотрела вокруг… Словно я боялась в чем-то разочароваться.

Но нет, страхи мои оказались напрасными: широкая прихожая, большая кухня, просторная комната. На кухне – застекленная лоджия, в комнате – одно большое, изогнутое окно. «Эркер», – вспомнила я название этой конструкции.

И солнце, много солнца…

– Твое окно выходит на южную сторону, – деловито заметила Тугина. – Это, конечно, минус. Значит, летом всегда будет пекло, хоть тут и кондиционер уже есть, встроенный.

– Почему минус? Я люблю, когда солнце… – пробормотала я, подойдя к окну. За окном открывался вид на двор и на одну из сторон нашего дома. «Довольно далеко, кстати, и не разглядишь, что там в окнах напротив», – машинально подумала я.

– Оно, конечно, тут все есть – вселяйся и живи. Но окна самые простые, и плита тоже, и в ванной сантехника тоже не люксовая, не итальянская… – вещала Тугина, прохаживаясь по периметру комнаты. – Но, милочка моя, не надо наглеть, дареному коню в зубы не смотрят. По сравнению с нашим гадюшником… – Она сделала многозначительную паузу. – Нет, если ты хочешь чего-нибудь более… э-э… роскошного, то, пожалуйста, делай ремонт, никто тебе не мешает!

– Алевтина Антоновна, я разве недовольна чем-то? – возразила я. – Это кто-то другой, помню, возмущался, что его заселят в многоэтажное гетто.

– Это хорошо. Ты-то, Лид, адекватный человек. А вот нашего Германа буквально трясет: он выискал здесь кучу недоделок и недостатков. То откосы не так расположены, то у окон толщины не хватает… Фасад в таком доме, говорит, непременно должен обрушиться, хех!

– Я никогда не видела Германа довольным.

– Вот и я о том. По сравнению с нашим гадюшником это просто дворец. А ты видела, еще когда сюда заходили, что везде пандусы? Инвалидам и мамочкам удобно… – вздохнула Тугина. – Только вот от метро мы теперь дальше. Но! Зато промзон никаких рядом нет… А то ведь пугали, что на выселках окажемся, посреди труб и ангаров.

– И звукоизоляция тут получше, наверное? – заметила я, постучав по стене.

– Обои, кстати, прямо под покраску, – немедленно подхватила Тугина.

Я опять засмеялась, но в этот раз смех у меня вышел каким-то невеселым.

– Ты что, не рада?! – удивилась Тугина.

– Рада. Вот только думаю, заслужила ли я все это… – Произнеся эту фразу, я схватилась за голову. – Да что же я за ерунду такую говорю… Но, правда, все слишком хорошо, чтобы я могла в это поверить. Сначала у меня почти все отняли, а потом вдруг вернули… Чем я это заслужила? И заслужила ли?

– Ой, начались страдания… на пустом месте! – скривилась Тугина. – Лид, ну ты это… совсем уже.

– Это просто шок, – немного придя в себя, покачала я головой. – Ладно, ерунда, пройдет.

– Чего уж там. И у меня шок, – вздохнула Тугина. – Тоже пока не пойму отчего. Я же, сколько себя помню, всегда на Павла могла положиться. Даже когда мы с ним в разводе были, я знала, что не одна. Дочь… ну что дочь, она там, далеко, за океаном, быстро ко мне не прибежит. А Павел, вот он, всегда готов прийти на помощь.

– Ну вы же не беспомощный ребенок, Алевтина Антоновна…

– Да я знаю, знаю. Только чего-то грустно одной…

Мне вдруг стало жалко эту нелепую, странную женщину, и я сказала, уж не знаю зачем, наверное, из желания ее хоть как-то утешить:

– Вы, Алевтина Антоновна, теперь богатая невеста. С приданым. Со своей жилплощадью, которая только в вашем распоряжении.

Миг – и Тугина вдруг преобразилась. Встрепенулась, подтянулась, заблестели глаза.

– А что, Лид, ты права, – неожиданно окрепшим голосом произнесла она. – Я теперь невеста с приданым.

Она, сложив руки на груди, сделала очередной круг по комнате, внушительно топая по новому ламинату. Затем продолжила:

– Неприкаянных мужиков в возрасте – полно. Поразводились, пооставляли все свои пожитки и квадратные метры своим бывшим супружницам, а самим и приткнуться-то некуда, на новое жилье в таком возрасте уже не заработаешь. А тут я. Конечно, не принцесса, но, что главное сейчас, квартира у меня своя имеется. Конечно, я в ловушку к мошенникам лезть не собираюсь, тут уж извините, своего не отдам, но приютить одинокого холостяка – это запросто.

– Вот именно, – серьезно сказала я. – И вообще, вы и молодая еще, Алевтина Антоновна, и симпатичная вполне. Вы достойны счастья.

Я нисколько не шутила и не иронизировала: порозовевшая от надежд Алевтина и вправду смотрелась сейчас неплохо.

Она повернулась ко мне. Улыбнулась и произнесла все так же веско, уверенно и твердо:

– Хорошая ты девочка, Лида, вот что я тебе скажу! Да, это… Тебе вроде звонил на городской кто-то из твоих ухажеров, только, кто именно, не помню.

* * *

Позже, уже вернувшись домой, я размышляла над своей реакцией: почему я испугалась своей радости при осмотре новой квартиры, подавила бурные эмоции, стала осторожничать: а достойна ли я, а нет ли подвоха… А достаточно ли я хорошая, чтобы получать подарки от судьбы?

Но мысль свою я не успела развить, поскольку раздалась трель мобильного. Артем.

– Алло? – отозвалась я.

– Привет, детка. Я уже знаю, что ты в Москве.

– Привет, Артем, – ответила я и замолчала, не зная, что ему сказать. Интересно, это он обо мне спрашивал у Алевтины или Леша?

– Поужинаем где-нибудь? – тем временем предложил Артем.

Я задумалась. Ну надо же, надеялась, что за эти недели как-нибудь сумею привести в порядок свои мысли и желания, а, получается, запуталась еще сильнее!

– Я заеду за тобой через пару часов, ладно? – спросил он настойчиво, с напором.

Помявшись, я сказала:

– Ладно.

Я приняла душ, высушила волосы феном, особо никак и не укладывая их. Надела платье – серенькое, простенькое, но милое. Купленное как раз в последнем командировочном вояже. Сверху накинула темный, приглушенно-свекольного оттенка плащ. Вдела в мочки серьги с аметистами, нанесла на лицо легкий тональный крем и блеск на губы. Туфли выбрала нейтральные, цвета беж, в тон колготкам.

Вертясь перед зеркалом, я поняла, что очень нравлюсь себе в этом образе. Впрочем, я вдруг вспомнила Виолу, всю такую гламурно-сложносочиненную. Артем выбрал меня, но все же, получается, его так же тянуло и к ярким женщинам? Меня же невозможно было назвать яркой.

Опять звонок. Артем, мой бывший суженый. Или не бывший?

– Детка, ты готова? Спускайся, я уже внизу.

Я подхватила сумочку, сбежала по ступеням и вышла из подъезда. Было еще светло, но сиреневая дымка уже опустилась на город; притихли воробьи, до того шумевшие в кустах сирени, на которой еще только распускались листья. Птичий гомон я слышала днем, он отчетливо доносился снизу, залетая в открытое окно.

Артем стоял возле своей машины – невероятно чистой, блестящей, будто бы лакированной, держа букет роз. В строгом темном костюме и идеально выбритый.

– Я соскучился, детка. – Он наклонился, деликатно поцеловал меня в щеку. От Артема едва заметно пахло каким-то мужественным, с нотками кедра, одеколоном. – Очень рад тебя видеть.

Он открыл передо мной дверцу, помог сесть.

– Ты, наверное, думаешь об… о том, как я вел себя все это время, – начал Артем, проехав перед тем пару перекрестков. – А я вел себя хорошо. Хожу на терапию, пью успокоительные. Делаю все для того, чтобы ты никогда не пожалела о том, что стала моей женой.

– Твоей женой?

– Ну да. Я так и не отменил регистрацию. Она послезавтра. Мы успеваем, Лида…

«А я и забыла совсем!» – ошеломленно подумала я.

– Ты согласна?

Наверное, надо было еще днем отказать ему во встрече. Сказать: все кончено, живи как хочешь, милый, я на тебя не в обиде, но живи без меня, теперь без меня…

Или, может, кивнуть утвердительно? Да, у человека есть недостатки, но он их честно признал и борется с ними. Он идет мне навстречу, готов на жертвы и на подвиги. В общем-то, Артем – спокойный, надежный мужчина. Истерик не устраивает, агрессии не выказывает. Не пьет. Не курит! У него хорошая работа и отличные перспективы.

А я ведь и правда на него не в обиде. Я его понимаю. Отчего не согласиться на его предложение, а?..

– Детка, ну что же ты молчишь? – с печальной, ласковой интонацией спросил Артем.

Ну вот, теперь он еще и на жалость давит!

– Ладно, не говори ничего! – тут же спохватился он. – Вероятно, ты еще в сомнениях, а я на тебя давлю. Прости, прости. Можешь не отвечать. Потом, все потом. Сегодня просто развлечемся, будем отдыхать. Ты ведь устала, в этих своих разъездах? – Он еще что-то говорил и говорил – непрерывно, бархатным таким, умиротворяющим голосом.

Сияли экраны на приборной панели. В механизме авто что-то едва слышно, но приятно похрустывало и пощелкивало при движении. Покачивало едва ощутимо. От обивки сидений пахло кожей, а в самом салоне – чем-то приятным, возможно, что освежителем. И эти запахи смешивались с кедровыми нотками и нежным ароматом роз, что лежали на моих коленях.

За окнами проносились яркие витрины магазинов, подсвеченные фасады домов. Рядом с этим надежным мужчиной было уютно и спокойно.

– Останови, – попросила я.

– Что, детка, прости?

– Останови, пожалуйста.

– Тебе плохо? Хочешь подышать воздухом? – Артем притормозил, припарковался в одном из «карманов» на дороге.

– Я ухожу. Надо было сразу сказать.

– Лида!

– Не получается ничего. – Я вышла из машины, захлопнула дверцу.

– Погоди. – Артем пошел вслед за мной. – Ты можешь мне объяснить, что вдруг произошло? Что я опять не то сделал.

– Я не люблю тебя.

Он некоторое время молчал, шагая рядом. Потом вдруг с ожесточением произнес:

– Ну и что? Лида… Ты дурочка, честное слово. Брак – это не про любовь, ты понимаешь? Это сделка, это договор, это партнерский союз.

– Вот именно. Зачем мне эта сделка? Словно сейчас какие-то тяжелые времена, как двести лет назад, когда женщина не могла без мужчины выжить, – возразила я. – А мне не надо выживать! Я вполне самостоятельный человек, на дворе двадцать первый век. Мне нет никакой необходимости – срочно, вот чтобы прямо кровь из носу – эту сделку оформлять!

– Да никто не спорит… Но ты же хочешь семью, детей? – с раздражением спросил Артем.

– Хочу.

– Ну тогда я самый лучший вариант для тебя! – Он подхватил меня под локоть.

– Да я и не спорю, – отняла я у него свою руку.

– Ну тогда чего ты вдруг раскапризничалась, зачем? Хочешь побольнее меня ткнуть? Наказать посильнее? Да я уже все понял и раскаялся, признал свои ошибки и готов исправляться! Садись давай в машину, поехали ужинать.

– Не сяду, – упрямо сказала я. – И у меня нет к тебе никаких претензий…

– Ну тогда объясни мне, что происходит! – с отчаянием рявкнул он.

– Хорошо. Попробую. Я… я, конечно, хочу семью и детей, хочу состояться как женщина, и все такое. Но больше всего на свете… – я перевела дыхание, – … больше всего на свете я, наверное, мечтаю… испытывать радость и удовольствие. Вот когда не строишь свою жизнь по кирпичику, словно план какой-то выполняя, а… летаешь!

– Ой, удивила… – При свете фонарей я увидела, как скривился Артем. – Да сейчас этих летунов, этих порхающих по жизни сумасбродов – на каждом углу, по рубь ведро… И все они за радостями и удовольствиями летят. Наворотят дел, а потом дальше себе удирают.

– Ты не понял. Я не про это. Я не про безответственность и легкомыслие. Я… Господи, даже не знаю, как объяснить. Я хочу прожить жизнь в удовольствие. Я хочу хотеть, искренне желать всей душой, а не делать что-то только потому, что так надо…

– Ты, Лидуся, совсем уже зарапортовалась. Хочу хотеть!

– А ты? Вот зачем ты себя ломаешь? Остался бы с Кристиной, вы идеально друг другу подходите, вы – пара. Ну да, у нее есть муж, ну и что…

– У Кристины на руках ребенок-инвалид! И с какой это радости я должен взять на себя за них ответственность? Пахать на них, поседеть раньше времени, подобно ее нынешнему благоверному? А дети? Я своих хочу! А какая из Кристинки мать моим детям, у нее все силы и время на своего, больного уходят. К тому же у нее есть муж, как я уже говорил, вот он пусть на себе это ярмо и тащит дальше.

– Ну да. Тебе придется платить, образно говоря, зато именно Кристина тебя понимает. И у вас с ней гармония… в интимном плане. А ты хочешь, чтобы все задаром?

– Да где же задаром? Я сейчас докторам плачу, чтобы с тобой рядом быть, чтобы налево не свернуть невзначай…

– А мне этих жертв не надо! Я хочу любви. Хочу быть с любимым, вот что такое бальзам для души… – Я закрыла глаза и едва не разрыдалась.

Пауза.

– Я понял, – скрипучим голосом произнес Артем. – Ты об этом своем думаешь, о носатом. Ну и ладно. Только ты еще пожалеешь о своем решении. Все, прощай, Лида. Ты меня больше никогда не увидишь и не услышишь обо мне, а я своему слову хозяин, ты знаешь.

Хлопнула дверца машины, послышался удаляющийся глухой рев мотора. Я открыла глаза – след Артема уже простыл.

Я положила розы, которые, как оказывается, все время прижимала одной рукой к груди, на ближайшую скамейку. Потом пошла вперед, куда глаза глядят. Шла по вечернему городу в теплых и свежих весенних сумерках. Всюду огни, всюду движение. Только оказавшись на мосту, я поняла, где нахожусь – напротив Белорусского вокзала. Я направилась к комплексу из высоких и черных стеклянных домов – там, я помнила, было уютно, располагались какие-то кофейни.

В одном из кафе уже была открыта летняя веранда – по случаю раннего тепла. Я взяла стакан горячего какао и села за столик у мраморного бортика. Пила какао и смотрела на людей, проходящих мимо. Похоже, я только что совершила довольно серьезный поступок. Изменила все свои планы. Ну и что, я не жалею. Это мой выбор, я так хотела. Как поет Эдит Пиаф: «Нет, я ни о чем не жалею…»

Вот бы Леша мне позвонил! Именно он мне позвонил, а не я ему. Если первой ему позвоню я, то что-то неуловимо изменится и все пойдет не так. Если я дорога ему, он меня сам найдет. Если нет, то, значит, и не надо. Больше всего на свете я хочу оказаться с ним – с этим странным, колючим и нежным мужчиной, неприкаянным и в то же время цельным. Пусть он совсем не тот, непригодный для долгих и серьезных отношений. Ну и не надо. Пусть будут короткие, но безумно счастливые – и я все равно об этом не пожалею. Все что есть – это мое, только мое.

Я осторожно и медленно отпивала горячую жидкость из белой чашки, смотрела на город и чувствовала себя счастливой и одновременно несчастной. Такое вот горько-сладкое ощущение, как привкус какао. Я живу. Я живая. И я ни о чем не жалею…

Раздалась трель мобильного.

– Алло? – Не глядя, я прижала свой мобильный к уху.

– Ты уже в Москве? – это был Леша.

– Да, только сегодня утром приехала. – Услышав его голос, я готова была заплакать и засмеяться.

– Хочешь увидеться?

– Очень.

– Ты где?

– Я на «Белорусской», сейчас точнее скажу… – Я обернулась, поискав глазами табличку на здании, и прочитала вслух название улицы и номер дома.

– О, знаю, где это. Скоро буду. Жди!

Я улыбнулась. Ветер взметнул мои волосы, словно кто-то невидимый сверху решил ласково провести ладонью по моей голове.

– Девушка, с вами можно познакомиться? – к моему столику подошел молодой парень. – Вы такая необыкновенная.

– Спасибо. Нет. Я жду кое-кого… – Я сделала неопределенный жест рукой и улыбнулась. Я красивая и необыкновенная, да, я это чувствую. Потому что я люблю и я счастлива.

– Понятно, простите. – Прохожий ушел.

Я сидела одна за столиком в темном, блестящем от множества близких огней пространстве, словно посреди звездного неба, и ни о чем не жалела.

– Привет, – наконец появился Леша и сел напротив меня. Он взял мои ладони в свои руки. – Вот и я.

– Привет, – отозвалась я.

– Я ужасно соскучился.

– И я. Очень рада тебя видеть.

– Ты фантастическая.

– А ты волшебник. Я хотела сейчас, чтобы ты мне позвонил, и ты позвонил.

– Ну, тогда это ты волшебница… Раз внушаешь мне мысли на расстоянии, – засмеялся Леша.

Он выглядел как-то иначе. Посвежевший, без горьких складок возле губ, куда-то пропали его мешки под глазами.

– Я, наверное, достал твою соседку. Но сейчас она мне по городскому сообщила, что ты уже дома, вернулась.

– Как дела, Леш? Какие новости?

– О да, новостей много. – Он усмехнулся, покачал головой, словно сам себе удивляясь. – Самая главная – я уладил отношения с Исаевыми, вернее, все финансово-правовые вопросы. Они теперь свободны от меня, а я – от них.

– Так легко?

– Не-ет… Это далось совсем не просто. Но я пошел им навстречу. Кое-чем пришлось пожертвовать, я тебе уже говорил, но так даже лучше. По сути, я закрыл все их претензии, сделал даже больше, чем обязан человек, находящийся в моей ситуации. Это мне мой адвокат сказал.

– Адвокат?

– Да, все оказалось очень серьезно. Я теперь… Нет, не нищий, но даже дополнительных накоплений не имею. У меня остались моя квартира, машина и… вот эти руки. – Он поднял ладони пальцами вверх.

– А Исаевы еще могут к тебе придраться?

– Теперь уже – никак. Если честно, они и так не ожидали, что я пойду им навстречу. Я для них был мальчиш-плохиш, корыстное существо… Отвратительное создание, вроде Горлума, единолично захапавшего себе Кольцо Всевластия. Они готовились к войне… а войны-то и не случилось. Я отдал им кольцо безо всякого сопротивления.

– То есть они довольны?

– Конечно, нет. Они же по-прежнему считают себя благодетелями, а я – неблагодарный… Да, неприятно. Вообще, я сам был не прав, сказано же: бойся данайцев, дары приносящих. Надо было с самого начала отказаться от любых матримониальных контактов с этими людьми. Они неплохие, я это сознаю, но… Я никогда не был для них своим.

– А Наташа… как она? – не выдержав, поинтересовалась я.

Леша некоторое время молчал, глядя в сторону, и я даже подумала, что, наверное, напрасно спросила его о ней. Но потом он ответил спокойно, рассудительным тоном:

– Ты знаешь, у меня с ней был серьезный разговор. Она просила меня остаться – и с ней, и в их семейном бизнесе. Не хотела рвать отношения. Для нее весь этот процесс прошел тяжело, – произнес он и опять замолчал, глядя в сторону, и я вдруг поняла (или мне показалось, что я понимаю?), о чем он сейчас говорит. Что стоит за этими короткими, скупыми словами.

Наталья. Она просила его остаться… Нет, не так. Скорее всего, она рыдала, вцепившись в Лешика, стоя перед ним на коленях: только не оставляй меня одну, милый… А Леша пытался осторожно отцепить от себя ее руки: нет, нет, Наташа, я все равно уйду. А она плакала и кричала, и ей было плохо, физически плохо. И бедные Никита Сергеевич с Марией Ивановной пытались ее успокоить. И не могли.

Конечно, родители кляли неверного жениха, бросившего их единственную дочь. Я думаю, они возненавидели Лешу еще сильнее после того, как увидели, что творится с Натальей.

Мне было жаль мою подругу (теперь уже, наверное, бывшую), но вместе с тем я недоумевала: зачем Наталья так унижалась? Хотя не стоит мне сейчас надевать белое пальто и судить ее.

Но, с другой стороны, она ведь и меня считала чуть ли не своей собственностью. Она всегда была в роли хозяйки – пусть и самой любящей и щедрой, заботливой, но… не ровней мне, не равной. Хозяйки и абсолютной собственницы. А мне не надо такой любви. Я попыталась вспомнить, как психологи называют этот феномен… Слияние? Да, кажется, слияние. Когда человек считает другого человека частью себя. Что-то вроде еще одной своей ноги или руки. И потому, кстати, так больно при разрыве отношений – собственнику приходится резать себя по-живому.

Леша опять взял мои руки в свои и ласково произнес:

– Я тоже так рад тебе. Рад, что снова вижу тебя.

– Я жалею, что нам тогда не удалось толком попрощаться…

– Я знаю, у тебя работа.

– А я бросить ее хочу, – неожиданно призналась я. – Помнишь, я тебе говорила?

Леша явно удивился, хотел что-то сказать, но потом просто поцеловал меня в щеку.

– Это я тебя хочу поддержать, Лидочка, – объяснил он в своей полушутливой манере. Поправил прядь моих волос и повторил уже другим голосом, словно ему горло перехватило: – Лидочка…

И в этот момент я окончательно поняла, что именно этого и хотела – быть рядом с ним, с этим человеком. Неважно, что и как там потом сложится, но я хочу быть с ним – столько, сколько нам отпустит судьба. Я не стану ни из-за чего его пилить, упрекать, зачем?

Мы вдруг, словно в едином порыве, потянулись друг к другу и обнялись.

– Я говорил тебе, ты помнишь. Я тебя люблю, – прошептал он мне на ухо.

– А я тебе еще не говорила. Но скажу сейчас. И я люблю тебя.

– Ух ты… – выдохнул он. Потом добавил ошеломленно: – Надо еще к этому привыкнуть. Как там говорят? «Мою любовь, широкую как море, вместить не могут жизни берега…»

Обнявшись, мы спустились вниз по ступеням. Побродили еще немного среди многоэтажных корпусов, затем сели в машину, которую Леша оставил неподалеку, и часа два просто катались по Москве. Затем по Ленинскому проспекту поехали в сторону его дома. Леша включил радио: играла какая-то знакомая, почти позабытая мелодия, пели на французском языке. Же тем. Я люблю тебя… Как интересно. День французских песен для меня сегодня, что ли?

Обнявшись, мы с Лешей шли от парковки по ночной улице. Было уже довольно прохладно, мы с ним все теснее прижимались друг к другу и смеялись.

Я подумала, что сегодня, наверное, самый счастливый день в моей жизни. Потому что Дорогое Мироздание исполняло все мои мечты, оно послушно стремилось мне навстречу.

Или я сама каким-то образом нащупала нужную дорогу? Вот бывает же – особо не думаешь, следуешь именно инстинктам… и попадаешь ровно туда, куда и хотела. Лавируя, плывешь на тонкой дощечке среди бурных волн, в тяжелом океанском прибое, но при этом как-то умудряешься не соскользнуть; держишься, балансируя, на ногах. И дикий восторг при этом, и холодная смелость, и отчаяние – от осознания, что рано или поздно все равно упадешь… и упрямая надежда: а может, и не упаду, вывернусь, устою, победителем выйду из этой гонки?..

– Леш… а куда ты в прошлый раз так торопился, помнишь? В нашу последнюю встречу? – спросила я.

– А, тем утром? Так я же, Лидочка, на собеседование тогда торопился, – охотно отозвался Леша.

У него красивый мужской голос, вдруг осознала я. Такой звонкий, чуть хриплый и низкий. Но несильно низкий, не рокочущий бас или баритон, а идеальный голос молодого мужчины. Чем дальше, тем больше мне нравился этот человек. Я не разочаровывалась в нем, напротив, с каждым разом очаровывалась все сильнее.

А что, если вдруг я разочарую его?!

– Ты нашел работу?

– Ага. Расскажу потом, – улыбнулся он.

– И у меня есть новости… – Я провела ладонью по своему лицу, вспомнив, что скоро мне придется переехать в новый дом. – Слушай, как жизнь-то меняется!

– Ты боишься перемен?

– Немного. Но это интересно.

– Если бы я не встретил тебя, то… Не знаю, что было бы потом. Утонул бы, как в болоте.

«И я утонула бы!» – подумала я, и мне в этот момент по-настоящему стало не по себе: я представила, какой была бы моя жизнь рядом с Артемом.

Я все сделала правильно, я ни о чем не жалею.

Мы наконец зашли в подъезд, поднялись на нужный этаж… В этот раз я взглянула на квартиру Леши новыми глазами – представила, что будет дальше, как мы здесь будем жить вместе. Или не здесь? Но тогда где? У меня, на новом месте?

«Зачем я об этом думаю сейчас? Это все не то… Об этом надо думать, да, но только не в этот вечер, и даже не завтра!»

– Ужинать будешь? Я, конечно, не профессиональный кулинар, но… Есть вино еще, красное, – крикнул мне из кухни Леша.

«Вино не нужно, не будем пить», – хотела крикнуть я в ответ, но сдержалась. Никогда, никогда не скажу своему мужчине, что он делает что-то не то. Если он мне вдруг надоест и его привычки станут для меня невыносимыми, тогда просто уйду, но до того не скажу ни слова. Я не Наталья, не стану душить заботой и докучать указаниями – что можно, а что нельзя.

– Да, пожалуй, – улыбнулась я. – Я у тебя в гостях, и ты хозяин.

Я вышла на балкон, оперлась на перила, глядя вниз. Минут через пять появился Леша, он накинул мне на плечи плед, затем поцеловал.

– Не убегай больше, ладно?

– А если завтра война и ты сам уйдешь на фронт?

– Лида!

– А что, я буду тебя ждать.

– Какая война, какая война… – схватился он за голову.

– Ладно, инопланетяне нападут на нас. И ты запишешься в ряды звездного десанта…

– Лида, тебе так хочется, чтобы меня убили?.. – серьезно, но со смеющимися глазами спросил он.

– Я говорю, что буду тебя ждать. Хотя нет, я тоже запишусь в ряды звездного десанта…

– О, и мы с тобой, плечом к плечу, будем сражаться против космических пришельцев… Против Чужих!

Весь вечер за ужином мы продолжали болтать о какой-то чепухе, смеялись.

Он начал обнимать меня в который раз и прошептал на ухо, что ужасно соскучился. И много еще чего шептал, смешного и откровенного. Я такого никогда и ни от кого не слышала и вообще не подозревала, что можно вот так… Заводить словами?

В какой-то момент мне даже показалось, что я – вовсе не я, а кто-то другой. Какая-то другая девушка, совсем юная, в первый раз влюбившаяся. Какое-то безумие. Вроде ничего такого, но что может быть лучше этой первой, сумасшедшей, немного глупой влюбленности… А ведь, правда, я и не любила никогда. Заморозилась лет в девятнадцать после истории с мачехой и потери собственной квартиры – и ни до чего мне уже было, лишь бы выжить. Артем? Нет, там все ненастоящее, искусственное, надуманное – и с его, и с моей стороны.

Как же невыносимо приятно быть самой собой… И не ритуал обязательный выполнять, а делать то, к чему стремишься всем сердцем. Всем телом…

Утром я опять проснулась от того, что в квартире пахло кофе.

– Леша? Ты где? – позвала я.

Но, кажется, он не услышал, поэтому я накинула на плечи его смешной домашний халат – клетчатый, огромный (мой возлюбленный вчера торжественно выплыл в нем из ванной) – и отправилась на кухню.

– Ой, прости… Разбудил тебя? – обернулся он от плиты, на которой что-то готовил.

– Ты уходишь? – спросила я, прислонившись к боковой стенке дверного проема.

– Смешная! На работу пора. Я же тебе говорил вчера. Садись. – Он разделил яичницу пополам, поставил на стол тарелку с черным хлебом.

Леша делал все это так естественно, с такой простотой, но вместе с тем и с чисто мужской небрежностью и азартом, что я не могла не залюбоваться им.

– Далеко? – спросила я, сев за стол.

– Это в Подмосковье. Далековато, но в принципе удобно: все в город едут, а я обратно. Вечером же наоборот. Минут сорок на машине, но, к счастью, почти всегда без пробок.

– А что там, в Подмосковье?

– Большой завод. Все предприятия сейчас убрали за черту города, но оно и правильно.

– И что там делают, на том заводе?

– Гидротурбины, гидротурбинные затворы, роторные автостоянки, трамвайные переезды прямолинейные и криволинейные… – принялся он перечислять, деловито намазывая масло на хлеб.

– Криволинейные?! – поразилась я.

– Еще какие кривые!

– А ты там кто?

– Инженер.

– Как ты и мечтал?

– Ну да. Держи. – Он протянул бутерброд, но я покачала головой: нет, не хочу. Леша помолчал немного, а затем заговорил уже серьезно: – Ты знаешь, мне это нравится. Нравится делать что-то реальное. Нет, я не буду говорить пафосные слова – типа надо восстанавливать промышленность и т. д. Но я скучный технарь, Лидочка, что ж теперь.

– Не скучный, а веселый. – Я провела ладонью по его свежевыбритой, гладкой щеке.

– Надеюсь сделать карьеру и дорасти до директора завода, – усмехнулся он. – Это не шутка, кстати. Я тебе уже говорил как-то, что вокруг моей профессии много мифов… Но это как и вокруг любой другой. Я рад, что не ошибся с выбором, меня не тянуло в иную область, некоторые из которых сейчас в упадке. Например, в данный момент явный переизбыток юристов и дизайнеров, журналистов и пиарщиков.

– Психологов еще, – подсказала я.

– О да, психологов! – Он помолчал, продолжил скучным тоном: – Экономика преобразовывается из ресурсной в перерабатывающую, поэтому сейчас требуется много техники, приходится использовать новые технологии… Ой, зачем я это все тебе рассказываю… – Он улыбнулся. – Короче, я в ближайшее время, Лидочка, не олигарх. На кусок хлеба с маслом и икрой… Где, кстати, икра? А, она в холодильнике… Так вот, на все это у меня средства имеются, но на поездку на Мальдивы… Не знаю, в ближайший год туда мы с тобой точно отправиться не сумеем.

Я встала, потянулась, поцеловала Лешу в щеку:

– Это к тому, что теперь я хочу тебя поддержать, – сказала я, повторяя его вчерашние слова. – Ты как будто оправдываешься. А я тебя понимаю.

Я и в самом деле его понимала, я в нем, точно в зеркале, видела себя – только в другой, женской ипостаси.

– Тебе сегодня надо куда-то? – спросил он.

– Сегодня? Возможно.

– Запасные ключи на полке у дверей. Уходи, приходи, когда тебе угодно… Вернее, приходи. – Он внимательно посмотрел мне в глаза.

– Созвонимся, – кивнула я.

– Ну все, я поехал, не хочу опаздывать.

– Счастливого дня.

– Счастливого дня, Лидуся. – Он поцеловал меня в макушку и быстрым шагом покинул кухню. Через минуту хлопнула входная дверь.

Я осталась сидеть на кухне, в тишине.

А ведь Леша совершенно не походил на героя современного любовного романа. Не принц, не олигарх, не лощеный топ-менеджер, каких часто показывают в кино.

Артем – вот кто напоминал этот образ.

Но и я не принцесса, не роковая красотка, которая постоянно общается с какой-то там внутренней богиней. Я обычная «хорошая девочка Лида», даром что тридцати двух лет.

Жизнь, оказывается, совершенно не походила на те истории, что показывали по телевизору. И сейчас мне предстояло совершить еще один, совершенно нерациональный и странный поступок.

* * *

Сталинская постройка в районе Садового кольца. Я показала охраннику на входе пропуск, поднялась на нужный этаж – под нашу контору было арендовано целое крыло.

– Ниночка, привет, – поздоровалась я с секретаршей. – Борис Львович у себя?

– Да, он на месте. Вы договаривались?

– Нет. Но у меня срочное дело…

– Минутку. Борис Львович, тут Лида Савельева, примете? Да, хорошо. Проходи.

Я кивнула. Длинный коридор вел к кабинету начальника. Я постучалась, вошла.

Борис Львович располагался в большом кабинете, стены которого подпирали высокие стеллажи с папками. Документы на столе, на полу.

– Лидхен, дитя мое! – обрадовался Борис Львович, привстав с кресла, и я в который раз поразилась тому, насколько мой шеф был похож на Чехова, он имел сходство с тем знаменитым портретом писателя, где тот изображен уже в возрасте, с пенсне на носу. Правда, у Бориса Львовича на переносице сидели обычные современные очки, но тем не менее внешнее сходство с классиком определенно просматривалось. – А я как раз собирался связаться с тобой. Скоро состоится Международная конференция экологов в Бонне. Через два дня. Прости, что не предупредил заранее, но вот такая наша жизнь, порой все настолько непредсказуемо, что просто диву даешься…

– Я не смогу, Борис Львович, – сказала я. – Собственно, я поэтому и пришла к вам. Хочу написать заявление об увольнении.

Борис Львович снял очки, потер переносицу. И произнес уже другим, усталым голосом:

– Но как?.. Почему? Лида, ты меня без ножа режешь… Где я тебе замену найду, да еще в столь короткий срок?

– Борис Львович, никак не могу сейчас ехать! – с отчаянием произнесла я. И вдруг представила: снова дорога, гостиницы, другие города и другие люди… Ощущение одиночества, подвешенности во времени. Словно пока я в командировке, я не живу вовсе, а настоящая жизнь проходит мимо.

– Но что за причина? С чего вдруг? Брак? Беременность? – вздохнул Борис Львович. – Я тебя не понимаю, Савельева… Вот уж не ожидал, что ты, именно ты способна выкинуть такой фортель!

– Ost und West, daheim das Best… – пробормотала я. – Восток ли, запад ли – а дома лучше, как говорится. Дело не в браке и не в беременности. Но, правда, Борис Львович, я устала от всех этих поездок.

– Это безумие. Люди держатся за работу, боятся ее потерять, а ты мне говоришь, что устала! – всплеснул он руками, затем опять нацепил на нос очки и принялся внимательно разглядывать меня. – А я вот уверен, что ты собираешься в ближайшее время устраивать свою личную жизнь.

– Большинство женщин мечтают устроить свою личную жизнь, – меланхолично произнесла я. И вдруг вспомнила Марину Крюкову, свою бывшую однокурсницу.

– И, можно подумать, они становятся от этого счастливее! Но кто, кто тогда поедет в Бонн, если ты уходишь? Мне опять придется ломать голову…

– Борис Львович, у меня есть знакомая, мы с ней учились вместе. Она вполне себе имеет представление о нашей профессии, хотя опыта, как я понимаю, у нее нет.

– Учились вместе? Знакомая? Нет, я всей душой против половой дискриминации, но кто мне гарантирует, что твоя знакомая тоже не сбежит из моей конторы в поисках личной жизни?..

– Эта не сбежит, я уверена.

– Не знаю, не знаю… Ладно, давай ее координаты, у меня просто нет иного выхода.

Я положила на стол визитку Марины.

Борис Львович взял визитку, повертел ее в руках, разглядывая, затем вздохнул, глядя на меня с укоризной:

– Ты не передумаешь, Лидхен?

– Нет, Борис Львович, не передумаю.

– Вот упрямица… Ладно, заявление я тебе подпишу, куда деваться. Но… давай так договоримся. Я буду тебе время от времени звонить, приглашать… Когда возникнет необходимость в срочном переводе, требующем высоких профессиональных знаний.

– Ничего не обещаю, – честно ответила я. – Хотя, возможно… если вдруг… Ах нет, не знаю. Я правда не могу сказать ничего определенного!

– Другой работодатель занес бы тебя в черный список, – сурово произнес Борис Львович. – Но ты, Лида, сколько я помню, всегда выручала меня. И была со мной откровенна. Хорошая ты девочка, Лида… Что поделать, что поделать… Ладно. А я ведь, заметь, большие деньги тебе всегда платил, не жадничал, не обделял тебя.

– Спасибо. Вы лучший.

– Возможно, ты еще вернешься. Поэтому я не хочу с тобой ссориться…

– Все возможно, – кивнула я.

Оформив все необходимые документы, я покинула контору. Мне было и грустно, и страшно, но вместе с тем я не сомневалась в своем решении.

Когда я вышла из метро на своей станции, в сумочке завибрировал мобильный.

– Алло?

– Лида, это я… – Это была Марина. Она всхлипнула, потом засмеялась. – Послушай, это не розыгрыш?

– Ты о чем? Тебе сейчас звонили из моей конторы?

– Да. Значит, не розыгрыш. Мне предложили работать синхронисткой. Сегодня вечером назначено собеседование с начальником, Борисом Львовичем Буслюком. Послушай, мне надо встретиться с тобой сейчас, буквально на пару минут. Я тут, неподалеку, все у того же ученика… Давай в том же кафе, а?

– Хорошо, я уже рядом.

Я, оказавшись в своем любимом кафе рядом с домом, взяла кофе и села за свободный столик у окна. Марина появилась минут через десять – с пылающими щеками, растрепанная, глаза ее блестели.

– Лида… Но это же чудо! – Она плюхнулась на стул напротив меня. – То, о чем я мечтала, вдруг начало сбываться…

– Только не подведи, – коротко заметила я.

– Постараюсь, изо всех сил буду стараться! – с горячностью воскликнула она. – Я отдаю себе отчет: подобный шанс выпадает редко, и я не должна его упустить.

– Будь внимательна – Львович мягко стелет, да жестко спать. Первое время он не даст тебе спуску. Не опаздывать, не спорить, максимальная собранность…

– Я понимаю. – Марина помолчала, глядя куда-то в сторону и почти не моргая. Затем встряхнулась, улыбнулась: – А ты знаешь, сейчас репетитор вовсе не обязан бегать по ученикам. Можно прекрасно преподавать по скайпу. Это удобно. Тебя с руками оторвут в любой языковой школе, и, кроме того, ты можешь работать индивидуально, ни от кого не завися. Да, и, главное, всегда бери залог за следующее занятие – так ты не потеряешь время, если твой ученик вдруг не сможет прийти…

– Я знаю.

– Да, ты знаешь, ты этим уже занималась. Лида… я перед тобой в долгу, – с силой выдохнула Марина. Наверное, именно поэтому она и хотела со мной сейчас встретиться – высказать свою благодарность.

– Нет. Пока все неопределенно. Готовься к поездке, тебе повезло, что главной темой будет экология, а не, например, медицина или техника.

– Конечно! Я сейчас как раз побегу домой эту тему штудировать, перед собеседованием-то, – тряхнула всеми своими кудряшками Марина. – Лида… – Она вдруг улыбнулась мечтательно и снова стала выглядеть гораздо моложе своего возраста: улыбка чрезвычайно красила мою бывшую однокурсницу.

– Что?

– Ты удивительный человек…

– О, мне уже сегодня говорили, что я хорошая девочка, – с иронией призналась я.

– Почему мы раньше почти не общались?

– Не знаю, – пожала я плечами.

– Я твоя должница, – настойчиво повторила Марина.

– Нет. Я не люблю ни сама одалживать, ни давать кому-то в долг…

Марина на несколько секунд задумалась, потом сказала уже спокойно, дружеским тоном:

– Мне кажется, ты будешь прекрасным репетитором. У тебя есть главное – выдержка и невозмутимость. Я помню, помню, что ты уже им работала и в курсе многих подводных камней… Но просто повторю: три раза по пять рублей лучше, чем пять – по три.

– Что? – засмеялась я удивленно. – А… поняла тебя.

Конечно, она имела в виду учеников, в переносном смысле. Лучше иметь меньше учеников, но тех, кто хорошо платит за уроки, чем много учеников – и за малые деньги.

– И вот еще что, – решительно продолжила Марина. – Я могу тебе помочь с оформлением ИП. То есть могу помочь тебе стать индивидуальным предпринимателем… Без налогов же никуда…

– Конечно. Вот это отличное предложение, – сказала я и протянула Марине руку.

– Все, мне пора, – сказала она. – До встречи, Лида, и спасибо тебе еще раз.

– Удачи!

Марина ушла, а я осталась сидеть за столиком, все еще пытаясь осмыслить масштаб перемен.

«Она неплохая девчонка… вернее, женщина уже. Тетенька! Веселая и легкая. И что-то в ней такое есть, что не напрягает… Она все понимает и умеет быть благодарной. Впрочем, я тоже должна быть ей благодарна, ведь мне требовалась подмена. Конечно, это были проблемы Бориса Львовича как руководителя – где искать новых сотрудников в случае форс-мажора, но… Надо признать, что этот форс-мажор устроила я сама. Так что моя бывшая однокурсница очень меня выручила, – подумала я. – Да, и правда, почему мы с Мариной не общались раньше? Просто я была другой… Другим человеком!»

И я вдруг вспомнила Наталью. Как случилось, что мы, лучшие подруги, с ней разошлись?

И вдруг я услышала трель мобильного. На экране высветилось «Наталья». Словно она сейчас услышала мои мысли, угадала, что я о ней думаю. Ответить или нет?

– Алло? – прижав трубку к уху, неуверенно отозвалась я.

– Привет. Ты не дома?

– Нет.

– Надо поговорить, – сурово произнесла Наташа. Мне стало не по себе. Я чувствовала себя виноватой перед ней, и, кажется, теперь мне до конца жизни придется носить на себе клеймо предательницы…

– Давай поговорим.

– Ты где?

– Я в кафе, в том самом… Мы там часто сидели, возле моего дома.

– Жди, – бросила Наталья, в трубке зазвучали гудки.

– Как страшно-то! – со смешком прошептала я вслух и убрала телефон в сумку. Мимо окон пробегали люди, чуть дальше, по дороге, непрерывной вереницей тянулись автомобили.

…Один из автомобилей – высокий, массивный внедорожник – свернул, припарковался на специальной площадке перед кафе. Открылась дверца, сначала показалась нога в обтягивающих джинсах и белой кроссовке со стразами… «Она!» – мгновенно догадалась я и не ошиблась. Затем за ногой показалась вся фигура Натальи. Куртка-толстовка, тоже со стразами и надписями, толстая коса, бейсболка.

Наталья нажала на кнопку брелока, машина мигнула фарами, пискнула и затихла.

– Привет… – Через минуту Наталья уже сидела на том месте, где незадолго до того располагалась Марина. – Погоди, возьму себе чего-нибудь, а то неудобно вот так сидеть…

Она вскочила и вернулась минут через пять с большим стаканом морса.

Я молчала, молчала и Наталья.

– Ты ничего не хочешь мне сказать? – наконец, не выдержав, с раздражением спросила она.

– Но это ты хотела со мной поговорить…

– Ты разрушила мою жизнь, ты это понимаешь?!

– Я уже извинялась. Если я в десятый раз все это повторю, тебе станет легче? – спросила я.

– Ты чудовище, Савельева.

Я вздохнула.

– Но ничего, он тоже то еще чудовище…

– Ты, конечно, Лешика имеешь в виду? – спросила я.

– Ну а кого же еще… – презрительно усмехнулась она. – Ты все еще с ним? Но скоро, скоро ты на своей шкуре почувствуешь, каково это – быть рядом со злобным, вечно недовольным монстром.

– Ты обо мне беспокоишься? – устало спросила я.

– Вот еще… Я желаю тебе оказаться на моем месте.

– Леша отхватил у вас кусок имущества? Урвал себе много денег? Обманул? Я так понимаю, он вернул вам даже больше, чем мог бы другой на его месте, – не выдержав, заметила я. – Я понимаю, что меня ваши семейные дела никак не касаются, но ты же сама завела речь о Леше, это ты только что озвучила мне свои пожелания…

У Наташи задрожали губы. Она отвернулась к окну.

– Почему ты все время пыталась выставить его злодеем? – спросила я. – Ну ладно, пусть он злодей, как скажешь. Так радуйся же, что избавилась от него, наконец!

– Я к нему привыкла, – пробормотала она. – Лешик был мне как родной. Ну да, он и есть родной мне человек, близкий, и это так тяжело – терять своих близких…

– Да какой же он тебе близкий, если ты его не знала, не понимала, вечно оговаривала! – вступила я вновь в спор. – И он сам мучился от того, что даже не находил с тобой общих тем для разговора! Можно хоть сто лет прожить вместе, но если даже поговорить не о чем, то это… Это не близость, это соседство! Соседские отношения то есть. Конечно, и к соседям тоже привыкаешь, но потерять соседа – совсем не то, что потерять родного, по-настоящему близкого человека! Наташенька, ты сейчас потеряла соседа, но вовсе не родного человека!

Наталья повернулась ко мне, в ее глазах стояли слезы.

– А почему ты мне раньше ни о чем таком не говорила? Эх, подруга, называется… Может, если бы сказала, сейчас мне было бы легче.

– Ничего себе! Опять я виновата, и даже в том, что ты со своим женихом сама не могла разобраться? – всплеснула я руками. – Ты взрослый человек, и Леша тоже. И с чего мне надо было лезть в ваши отношения?! Да это неприлично просто – вмешиваться в чью-то жизнь…

– О, а отбить чужого жениха – это очень прилично! – тут же парировала она.

Я замолчала. Теперь настала моя очередь смотреть в окно. Все бесполезно. Бессмысленно. К чему оправдания, объяснения? Они не помогут, слова не помогут. Да и зачем мне утешать Наталью, зачем ей моя жалость? Я ее утешаю, и в этом есть что-то унизительное именно для нее, не для меня. Ей, по сути, приходится принимать жалость от победительницы. Неужели она не чувствует всех этих нюансов? Или ей настолько важно, чтобы я каялась, каялась и каялась, и прогнулась бы аж до самого пола… Неужели так ей станет легче?

– Хотя ты права, – уже другим тоном заговорила Наталья. – Во многом я сама виновата. Знаешь, я ведь чуть что бежала к родителям. Жаловалась на Лешика. Он не то сделал, не то сказал, не так посмотрел. Опять пьет, опять бездельничает. Получалось так, что я-то его уже давно простила, забыла, а мама с папой – нет. Они всегда помнили, как будущий зятек обижал их дочь…

– А вас это сплачивало, наверное, – пожала я плечами. – Нашли общего врага, Лешу, и давай его мутузить общим фронтом.

– Да-да. Точно. Теперь я это понимаю. – Наталья всхлипнула, салфеткой промокнула область у глаз и, кажется, немного успокоилась. – Вообще не надо было его в наш общий бизнес тащить. Лешик мне сто раз твердил, что не его это, а я наседала, давила на него. Ты же знаешь, я это умею: если мне что-то надо, могу всю душу вытрясти!

– Почему же он не отказался? – с недоумением спросила я.

– Капля камень точит… У меня же картинка была в голове: дружная семья, несколько поколений родных, одно общее дело, преемственность… Семейная империя!

– Клан, – подсказала я с усмешкой.

– Да, клан! – невесело рассмеялась она. – Ах, Лидуся… Как же мне теперь тебя не хватает, моей дорогой подруженьки!

Столько горечи было в ее голосе, что у меня даже мурашки по спине побежали.

– Лида… Вот честно. Я поймала себя на том, что больше из-за тебя переживаю, чем из-за Лешика. Ты права, ты бесконечно права – он мне соседом все это время был, а не родным человеком… А родная – это именно ты, Лидусечка.

– Пожалуйста, не надо, – выдавила я из себя.

– Ты должна знать. Я вообще теперь считаю, что настоящие друзья даже важнее, чем мужья или жены, – улыбнулась Наталья, ласково глядя мне в глаза.

– Прости.

– Да что ты все прощения-то просишь, хватит уже, – махнула она рукой. – Я вот что хочу сказать… А давай забудем все. Давай останемся подругами, как прежде.

– И ты простишь мне Лешу?

– Конечно, – не задумываясь, легко согласилась Наталья. – Ты мне родной человек, и мне для тебя ничего не жалко. Хочешь Лешика – бери Лешика, чего уж там.

– Царский подарок… – сдавленным голосом пробормотала я. И как-то совсем не по себе мне стало. С одной стороны, я обрадовалась, и на душе полегчало: вот Наталья готова помириться со мной, она сама призналась, что считает друзей дороже супругов… С другой стороны, я ощутила неуверенность, страх. Как так: «хочешь Лешика – бери Лешика!» Для Натальи люди что, фигурки на шахматной доске? Пожертвую ферзем, но сохраню важного в этой партии коня, зато потом вновь окажусь победительницей?

– Ну что ты молчишь? Ты мне не веришь? – спросила Наталья, взяв меня за руку. – Да простила я тебя, уже простила, Лидуся.

– Это хорошо, – сказала я и потихоньку вытянула у нее свою руку. Наталья сразу погрустнела.

– Тогда ты прости меня, – вдруг сказала она.

– За что? – опешила я. – Нет, тебе незачем просить у меня прощения, передо мной ты ни в чем не виновата.

– Так плохо быть одной, совсем-совсем одной… – Она вдруг опять смахнула слезу с щеки.

«Зачем она унижается? Ведь только хуже… И противно почему-то…» – с тоской подумала я.

– Давай останемся друзьями, а? Лидуся! – с надеждой воскликнула Наталья.

Я собралась с духом и осторожно начала:

– Ты знаешь, после иных событий уже невозможно жить как прежде… Что-то меняется, и навсегда. Делать вид, что ничего не произошло, что мы с тобой лучшие подружки? А что потом? Я с Лешей, а ты – друг семьи, свидетель на нашей с ним свадьбе? Нет-нет, не пугайся, никакой свадьбы, это я для красного словца… Но подумай сама, как нам всем потом в глаза друг другу смотреть? Если в прошлом случилось подобное…

– Забыть надо.

– Не все можно забыть… Да даже не только в этом дело, – сказала я. – Не знаю, как это объяснить… Но у меня ощущение, что все кончилось.

– Что именно? – нахмурившись, с тревогой спросила Наталья.

– Наша дружба, – наконец, найдя в себе силы, призналась я.

– Но как дружба может кончиться? – возразила она.

– Как и любовь. Как все в этом мире… Все конечно. И сама жизнь конечна. Люди тоже заканчиваются, умирают. Вещи, предметы, явления, эпохи… Вот многие страдают, что монархия в России закончилась или что советские времена уже не возвратить… Но это жизнь! Надо просто принять конечность всего сущего и не страдать. Молодость кончается… Да что угодно может прийти к своему финалу!

– Это ужасно, – сдавленным голосом произнесла Наталья.

– Это нормально. Ужасно – страдать над всем этим без меры! Сожалеть, печалиться можно и нужно, но вот страдать и страдать без конца… – Я не договорила, поморщилась, замотала головой.

Наталья помолчала, разглядывая меня со странным выражением лица, потом произнесла с недоумением:

– Я тебя не узнаю, Савельева. Какие-то непонятные мысли, дикие идеи у тебя появились… Раньше ты такой не была. Всегда добрая, веселая. Теплая. Прежняя Лида, та милая, хорошая девочка со светлой душой никогда не сказала бы: наша дружба кончилась, и это нормально, – последние слова Наталья произнесла, карикатурно копируя мой голос.

– Я с большой благодарностью и действительно с теплом вспоминаю наше с тобой прошлое, Наташа, – терпеливо произнесла я. – И мне грустно, что наша дружба закончилась. Ну вот так бывает, к сожалению!

– Короче, ты считаешь, чашка разбилась и ее уже не склеить? – подняла она свои густые, «соболиные» брови.

– Да, – коротко ответила я.

– Ладно. Ты права. Это уже чувствовалось… Я ощущала, как я раздражаю тебя. К косе моей стала вдруг придираться. – Она мотнула головой, перебрасывая свою косу с одного плеча на другое.

Я вздохнула.

– Ладно, ладно, ладно… Поняла. Согласна. Не стану навязываться, – забормотала она. – Но! Хочу еще кое-что сказать… Важное.

– Да, слушаю тебя.

– Я про Лешика, нашего общего любимца. – Наталья метнула на меня быстрый взгляд. – Ты вот, наверное, думаешь, что я и мои родители довели его, превратили в злобного ворчуна? Заковали его в кандалы, заставили мучиться? Нет, Лидуся, ничего подобного. Рано или поздно ты поймешь, что это не я сделала его таким, не мои папа с мамой, а он сам такой. Лешик наш – то еще чудовище.

Я хотела ей возразить, но Наталья подняла руку предупреждающе.

– Дай договорить. Поначалу – да, все хорошо, любовь-морковь, страсти-мордасти, ты важна ему, он боится тебя потерять, и потому он сдерживает свой нрав… А потом он неизбежно покажет тебе свое истинное лицо. Да, и еще, – торопливо добавила она. – Мне кажется, ты всегда мне завидовала. Тому, что у меня есть любящие папа с мамой, своя квартира, деньги, машина, любимый человек. Свой перспективный бизнес. Роскошные волосы, в конце концов!

Она встала из-за стола, секунду пораздумывала, словно у нее еще оставались какие-то мысли, а затем безнадежно махнула рукой и вышла из кафе.

В окно я увидела, как моя бывшая подруга садится в свою машину, затем авто сорвалось с места и исчезло в автомобильном потоке.

У меня возникло нестерпимое желание догнать подругу, обнять, поклясться в вечной дружбе и любви. Ну да, можно же позвонить, прямо сейчас. Наталья еще не успела далеко уехать… Вернуть ее, а затем броситься на шею со слезами радости и заявить: «О, дорогая подруженька, не расстанемся никогда!»

Но я себя сумела сдержать.

Просто сидела, положив локти на стол и сцепив пальцы что было сил.

Все кончено. Нет смысла догонять Наталью. Наша с ней дружба действительно подошла к финалу. Не из-за мужчины. Вернее, не только из-за мужчины. Оказывается, Наташа думала, что я ей завидую. Была уверена в этом. И все последнее время пыталась доказать мне, что она хорошая. Своей заботой, любовью, вниманием пыталась доказать. «Ты зря мне завидуешь, – словно пыталась она сказать мне в последние годы и месяцы нашего с ней общения. – Вот видишь, я не из тех зазнаек и выскочек, что думают только о себе… Я думаю и о тебе!»

А правда, завидовала ли я ей?

Не знаю.

Но, верно, есть смысл дружить только с равными. Во всем равными.

Я вышла на улицу. Светило яркое солнце, пахло тополиными сережками – знакомый, чуть горьковатый аромат поздней весны.

Так завидовала я Наталье или нет?!

Не знаю. Не знаю. Не знаю…

Я медленно, точно разом лишилась всех своих сил, побрела к своему дому. Свернула за угол, во двор и уже подошла к подъезду, когда услышала:

– Лида… Да боже мой, я тебя зову, зову!

– А?… – обернулась я. Навстречу мне спешила Вера Петровна. Моя мачеха. В светлом узком платьице до колен, светлом развевающемся плаще, тонкая и звонкая, с короткой и пышной новой стрижкой, всем своим обликом напоминающая гвоздику на упругом стебле.

– Вы? – растерянно спросила я.

– Я тебя почти целый месяц пыталась поймать… – всплеснула она тонкими, с узкими запястьями, руками, обвитыми серебряными цепями браслетов.

– Что-то случилось? – машинально спросила я.

Вера Петровна поковыряла мыском белой лодочки плитку под ногами, словно пыталась ее вытащить из плотного ряда других плиток, затем изрекла:

– Я продала квартиру.

– Какую?

– Ту, что нам с Русиком досталась после… ну, после того, как мы разделили жилплощадь твоего отца… – вздохнула моя мачеха, развела руками и как-то неестественно улыбнулась.

– И что? – буркнула я.

– Частью этой суммы мы погасили долги, которые наделал Русик. Теперь у него нет долгов.

– Поздравляю, – опять машинально произнесла я.

– Что?.. Кхм. В общем, остались деньги, и довольно приличная сумма. Я их хочу отдать тебе.

– Зачем? – с изумлением спросила я. Шутит она, что ли, или как-то особо изощренно надо мной издевается?

– Затем, что… – Вера Петровна опять улыбнулась странной улыбкой. – Затем, что я была не права. – Она помолчала, после продолжила с новыми силами: – Я виновата перед тобой, Лидочка. И перед папой твоим. Я нарушила его волю. Обидела сироту. И теперь бог, ну, или кто там… высшие силы, словом… Теперь они наказывают меня.

– Каким образом?

– Русик влез в долги, я работу потеряла, и… ну что ты спрашиваешь, ты сама все видишь и знаешь, ты же умненькая девочка, Лида, – с нетерпеливой тоской произнесла она.

– Как, вы работу потеряли? – растерянно спросила я. Потом вдруг вспомнила – ведь мой сводный брат упоминал об этом в нашу с ним последнюю встречу.

– Меня уволили из школы, разве ты не знаешь… моя репутация… И еще я несчастная, одинокая, глупая женщина. – Она помолчала, улыбаясь. И я вдруг поняла, что Вера Петровна вовсе не улыбается, а пытается сдержать слезы.

– Все обойдется, – зачем-то сказала я.

– Нет. Видимо, я должна искупить вину перед тобой. Нам нужны деньги, но… я не хочу больше никаких ударов судьбы. Эта сумма, конечно, не равнозначна тому, что ты потеряла, но…

– И Руслан – он тоже хочет отдать мне деньги?

– И Руслан. Маша, его супруга, к счастью, не в курсе, что остались деньги… Да, а живем мы сейчас у меня. В той самой квартире, что досталась мне от моей матери. В сущности, мы не бездомные, но… Я боюсь и это все потерять. Боюсь, что внуки будут… болеть, – шепотом произнесла она.

– Не будут они болеть! – возмутилась я.

– Ну как не будут, я же так виновата! – с отчаянием произнесла она. – Грехи отцов падут на головы детей их. Допустим, я не отец, а мать, вернее, бабушка уже… Но суть-то от этого не меняется. В общем, пошли в банк, Лида. Я деньги на твой счет переведу.

Ветер мешал, пряди волос лезли мне в лицо. Я отвела волосы в сторону и сказала:

– Не надо.

– Как не надо, как не надо…

– Вот не надо, и все тут.

– Но это же воля твоего покойного отца… Квартира была не моя, а твоя, и эти деньги тоже не мои, если подумать!

– Раз воля моего отца, то, значит, наследница я. И я как наследница хочу – беру, хочу – не беру… Я не возьму у вас эти деньги, Вера Петровна. Отдайте их Маше, на детей. Это же вообще ни в какие ворота – деньги у детей отнимать! – рассердилась я.

– И что это значит? – прошептала она.

– Ничего. Живите как жили.

– Но я виновата…

– А я вас простила, Вера Петровна, – улыбнулась я.

– Что?.. – едва слышно выдохнула она.

– Я вас простила, вот что. И теперь все у вас будет хорошо, и никто, никакие высшие силы не потребуют с вас лишнего. Все долги закрыты.

– Что?..

– Всего доброго! Русику привет. – Я схватила ее руку и энергично пожала.

Она вдруг с перекошенным, некрасивым лицом бросилась ко мне, обняла. Я тоже ее обняла, похлопала ободряюще по плечу.

– Ты простила меня? – пролепетала моя мачеха.

– Да. Идите домой. Все хорошо, мне сейчас некогда, Вера Петровна, правда. Привет Руслану и племянникам! Пока-пока!

– Пока… – тающим, замирающим и потрясенным голосом ответила Вера Петровна.

Я зашла в свой подъезд и засмеялась. Мой смех эхом отозвался по всему подъезду, раскатился звонко от первого и до последнего этажа. Мне хотелось и плакать, и смеяться.

А я ведь правда простила свою мачеху. И как же легко стало на сердце, как легко… Да, конечно, можно было подумать еще о том, что если бы мне не представилась возможность получить в ближайшем будущем новую отдельную квартиру, то как бы я тогда рассуждала, на сколько бы хватило моего благородства… Но зачем думать о худшем? И вообще, вот перестала я себя терзать обидами, и жизнь моя стала лучше, словно доброе мироздание само решило пойти мне навстречу.

– О, du lieber Augustin, Augustin, Augustin, О, du lieber Augustin, alles ist hin… – запела я, поднимаясь вверх по лестнице. «Ах, мой милый Августин, все прошло, все…» Мелодия у этой старинной песни была весьма задорной, веселой, но мало кто знал, что речь в ней шла о чуме, о смерти, о потерях, в том числе и денежных… Или в этом и есть смысл этой песенки: пройдя нелегкие испытания, упрямо не терять радости?..

Мимо с грохотом, в развевающемся плаще, черной молнией промчался Герман. Я кивнула ему, продолжая петь, однако он не отозвался. Лишь, находясь пролетом ниже, проскрежетал:

– Что за соседи… Нальют зенки с обеда, а потом голосят… А тут, между прочим, люди отдыхают! Наберут кредитов, а потом из-за них коллекторы стены пачкают… Вопиющая безответственность!

– О, ду либер Аугустин, Аугустин, Аугустин…

Он еще что-то орал снизу, но я уже не слушала. Поднялась на свой этаж, вошла в квартиру. Тишина. Значит, соседка отсутствовала.

На кухне был порядок, в ванной тоже. Тугина, вероятно, морально готовилась к переезду в новое жилье, раз начала потихоньку заниматься уборкой.

Трель мобильного. Леша!

– Привет! Ты заметила, Лида, что сегодня прекрасная погода?

– Еще как заметила, – невольно улыбнувшись, ответила ему я.

– Сегодня ты от меня не сбежишь. И хотя на самом деле я думаю только об одном, предлагаю тебе прогуляться.

– О чем же ты думаешь?

– Не скажу, – ответил он, смеясь. – Потом. Потом все скажу и покажу тоже…

Я вдруг невольно вспомнила то, что сказала мне сегодня про Лешу Наташа, что он чудовище и еще покажет свое истинное лицо. Просто пока он заинтересован во мне и потому такой добренький, но, когда придет время… мне самой мало не покажется.

– Что ты молчишь? – спросил он. – Молчишь и пыхтишь в трубку! Лидочка… Ты где сейчас?

– Я у себя.

– Я заеду за тобой, часиков в семь так, ладно? Отправимся на Воробьевы горы. Как тебе мой план?

– Отличный план. Жду, – ответила я и нажала на кнопку отбоя.

Наталья хотела сделать мне напоследок больно. И сделала это самым простым образом – очернила Лешу. Простой, но очень эффективный способ!

Я приняла душ, оделась соответствующе – джинсы, белая рубашка, кожаная короткая куртка (по горам же не гуляют в вечерних нарядах!), и принялась ждать своего возлюбленного.

Семь, полвосьмого. Восемь.

Наконец, раздался звонок мобильного:

– Лида, я уже подъезжаю, спускайся.

Я натянула кроссовки и сбежала по лестнице, распахнула дверь на улицу. Светло, тепло… И, кажется, пахнет сиренью? Или показалось? Уж слишком рано для нее.

Леша ждал меня у машины. Обнял, порывисто поцеловал и произнес несколько взвинченным тоном:

– Прости, опоздал. Пробки.

– Ничего, – благодушно ответила я.

Мы ехали по городу медленно, то и дело останавливаясь. Улицы были перекопаны, на иных – только одностороннее движение. Заборы, ограждения, строительная техника повсюду. Рабочие тащили какие-то красные трубы… Наверное, закапывали кабель в землю?

– Ну что за жизнь… – нетерпеливо произнес Леша. – Еле тащимся. И ведь не объедешь, весь город перерыли, и на других улицах то же самое.

– Ничего, мы никуда не опаздываем, – сказала я.

Леша метнул на меня изумленный взгляд, затем произнес саркастически:

– Да, но этот вечер никогда больше не повторится, имей в виду!

– Будет другой.

– Да не будет, я тебе объясняю, каждый день неповторим.

– Ну и что теперь… – пожала я плечами. – Это Москва, милый.

– Дурацкий город. Вечная стройка.

– Хочешь уехать отсюда? – поинтересовалась я с насмешкой.

– Хочу, чтобы этого безобразия было поменьше. Который год подряд все перекапывают, перекладывают.

– Это город для пешеходов, – философски заметила я.

– Да? А нам, автомобилистам, что делать? – вспылил он. Потом улыбнулся, погладил меня по колену. – Прости, весь на нервах. Думал о тебе всю дорогу. Ты меня вот ждешь, а я опаздываю… Я боюсь тебя потерять, понимаешь? Ты мне очень, очень дорога, Лидочка.

– Не бойся, – сказала я. – Я не психованная дура, а нормальный человек. Из-за пробок не собираюсь предъявлять тебе претензии. Лучше расскажи, как прошел твой день.

– В мыслях о тебе. Надеюсь, в ближайшее время ты не собираешься в какую-нибудь очередную командировку?

– Нет. Я уволилась.

– Ого! – поразился Леша. – Поздравлять или…

– Конечно, поздравлять! – убежденно произнесла я.

– Да ты отчаянная девчонка!

– Беру пример с тебя.

Мы переглянулись и засмеялись.

– Еще я ходила смотреть свой новый дом. По-моему, ничего так. Можно вселяться и жить.

– Вот так просто? И не надо стяжку делать и прочее?

– Нет, не надо, я же говорю: вселяйся да живи… – ответила я. – Хотя, возможно, какой-то ремонт все-таки потребуется.

– Я в полном твоем распоряжении, если что, – тут же отозвался Леша.

– Ты не обязан заниматься моим ремонтом. Не должен…

– Нет, не должен. Но почему же нет?! – тут же возразил он сам себе. – Вообще, при чем тут должен или не должен? Я так хочу. Мне в радость помочь тебе.

Мы встали в очередной пробке и, пользуясь моментом, поцеловались. «Сказать ему о том, что я сегодня виделась с Наташей, или нет?»

– О, вон оно, это место… этот дом! – наклонился Леша и указал мне на какой-то полуразрушенный особняк с остатками розовых стен. – Уже половину снесли, видишь? Утром еще целый стоял. Доходный дом какой-то вдовы, не помню ее фамилии… Девятнадцатого века. Я сегодня в новостях во время обеда прочитал. Исторический памятник, архитектурное наследие, а его снесли! На его месте новодел поставят, многоэтажный, разумеется. В этом особняке долгие десятилетия работала больница.

– Не люблю больницы, – вздохнула я, вдруг вспомнив о маме, а затем об отце. – Совсем не жалко, когда рушат старые больницы… Место страдания и смерти. Боли.

– Ты интересная… А то, что это памятник архитектуры, уникальное сооружение…

– Ну, у домов свой срок, – равнодушно ответила я. – Ты же не думаешь, что они все будут стоять вечно?

– Ты безжалостная. Это же память!

– Я думаю, что не все сооружения надо беречь. Пирамиды в Египте, храмы, дворцы… творения Гауди, Шехтеля… это да. Все это надо беречь и реставрировать. Но переживать из-за какой-то старой больницы… Да так сердца не хватит, из-за всего переживать!

– Ну правильно, твой дом снесут, ты любым разрушениям теперь рада…

– Да, представь! Я люблю все новое. Чистое. То, что не несет на себе груз прошлого… весь этот негатив, который накапливается годами. Я хочу жить легко и просто.

– Легко и просто? – поразился Леша. – То есть забыв обо всем, забыв о прошлом? Выплеснув вместе с недостатками и все достоинства?

– Не перегибай…

– Я не понимаю таких людей, как ты: вечно на позитиве, им все хорошо, им все легко и просто, прыг-скок, тру-ля-ля… Веселые и добренькие, с чистым, пустым мозгом… – с яростью произнес Леша.

У меня вдруг сжалось сердце… от ненависти к человеку, с которым я находилась рядом. В один миг будто вернулись прежние времена, когда мы с Лешей были друг другу врагами.

– Да, а вы, вечно недовольные и брюзжащие, считаете, что делаете мир лучше, когда изливаете свою желчь на окружающих! – огрызнулась я. – Каждый день пишете обличающие посты в соцсетях: «Доколе! Кто виноват? Что делать?» Да надоело.

– Мы стараемся сделать мир лучше, мы – неравнодушные люди, у нас обо всем болит сердце! А этот вечный позитив, эти благостные улыбочки…

– Останови, – сквозь зубы произнесла я.

– Что?..

– Я сказала, останови!

– Мы и так стоим, – пробормотал Леша. Он каким-то образом умудрился втиснуть свою машину в промежуток между пластиковыми ограждениями, стоявшими вдоль дороги.

Я выскочила из машины и – через провода, доски, кучи песка – пошла прочь. «Наталья была права… О, как она была права! Он всем недоволен, этот человек, и его любовь – как яд!»

– Лида… Лида, постой! – Леша бежал за мной. Мы оказались в каком-то сквере, с перекопанными газонами и штабелями плитки вокруг.

– Отстань от меня.

– Лида! – Он перехватил меня, обнял, прижал к себе.

– Пусти.

– Нет.

– Пусти, я сказала.

– Ты самое лучшее, что у меня есть. Ты делаешь меня лучше. Ты – свет и радость…

– Ой, ну вот не надо… – Я барахталась в объятиях Леши.

– Я люблю тебя, Лидочка.

– А потом опять возненавидишь. Как раньше, помнишь? – наконец перестав сопротивляться, устало произнесла я.

– Можно подумать, сейчас ты меня тоже прямо обожаешь…

– Я тебя ненавижу! – убежденно произнесла я.

Леша засмеялся, прижал меня к себе еще сильнее.

– И это нормально, – сказал он.

– Ненавидеть – нормально?

– Да. Только недолго. И не совсем всерьез.

– Тогда я тебя очень, очень ненавижу, – сказала я и прижалась щекой к его груди.

– И я тебя. Очень, очень, очень…

Как странно. Помнится, когда-то Артем признавался мне в любви и спрашивал, а люблю ли его я. Я говорила, что люблю. И все так красиво было, правильно в те далекие времена, теперь ставшие прошлым. Но, если вспомнить, меня уже тогда преследовало ощущение, что вокруг – сплошная ложь. Я лгу, и мне тоже лгут в ответ. И мы с Артемом тогда словно играли какую-то пьесу про каких-то других людей с похожими именами и судьбами. Но это были не мы. Это была не я.

Я – настоящая – существовала именно сейчас. Рядом с другим мужчиной. Сейчас я жила, а не разыгрывала пьесу.

Поэтому и Леша не мог превратиться в злое чудовище, как грозилась недавно Наталья. Он тоже был со мной настоящим, живым человеком. Никаких игр, никаких удивительных и страшных превращений! Он играл с Натальей, но со мной – нет.

Возможно, мы с ним часто будем спорить и даже ссориться, но и что с того. Это не самое страшное. Гораздо хуже, когда люди лгут, ходят с приклеенными улыбками на лице и скрывают свои истинные чувства.

Да и вообще, я, если честно, никогда не хотела замуж. Не хотела какой-то абстрактной семьи, каких-то абстрактных детей. Мне ничего не надо. Ни-че-го. Мне всего хватает. Я и правда очень холодная, рассудочная девушка. Женщина. Мне ничего не надо – ни друзей, ни мужей. Это же утомительно! Ни одного лишнего движения просто так, без повода я тоже не собираюсь делать.

Но. Но!

Оказывается (вдруг выяснилось!), мне нужен этот мужчина. Именно этот и никакой другой. Он, только он. Только его я хочу видеть рядом с собой всю свою жизнь. Если я и хочу детей – то лишь от него. И мне, в сущности, все равно, какой он. Наталья назвала Лешу чудовищем? Да и ладно, я люблю это чудовище. Если мне когда-то придется отдать свою жизнь, то отдам за него и за наших с ним детей.

…Мы с Лешей стояли, обнявшись, посреди захламленного стройматериалами сквера. А передо мной раскинулись кусты с первой, молодой, еще не успевшей запылиться листвой. Сквозь листву пробивались ветви, усыпанные крошечными, темными бутонами. Это в скором времени готовилась зацвести сирень.

«Ende gut, alles gut», – подумала я, что в переводе значит: все хорошо, что хорошо кончается…

Примечания

1

Не все то золото, что блестит (пер. с нем.).

2

Мой ангел (нем.)

Content

Татьяна Тронина
Паиньки тоже бунтуют

Примечания