Рэй Брэдбери

Разрозненные рассказы

Маятник

(в соавторстве с Генри Гассе) Pendulum, 1941 год,

© Переводчики: В. Гольдич, И. Оганесова.

— Я считаю, — пронзительно прокричал Эрджас, — что ничего удивительнее мы не видели ни в одном из миров, которые посетили!

Трепетали широкие, мерцающие зелёным крылышки, блестящие птичьи глаза сверкали от возбуждения. Спутники Эрджаса согласно закивали головами, золотисто-зелёный мех на стройных шеях слегка взъерошился. Они расположились на том, что когда-то было движущейся пешеходной лентой, а теперь превратилось в искорёженную полосу полуистлевшей резины — вокруг раскинулись развалины огромного города.

— Да, — продолжал Эрджас, — непостижимо, фантастично! Этого просто не может быть! — Он без всякой надобности показал на заинтересовавший их предмет, лежавший на каменной площади неподалёку. — Вы поглядите! Обычный громадный полый маятник, на высоком каркасе! А механика, зубчатые передачи, когда-то приводившие его в движение… Я специально слетал, чтобы рассмотреть механизм, но он безнадёжно проржавел.

— А конец маятника!.. — с благоговением проговорило другое птицеобразное существо. — Пустое прозрачное помещение — и ужасное существо, которое взирает на нас оттуда…

Прислонившись к внутренней оболочке капсулы, полусидел одинокий, побелевший от времени человеческий скелет. Казалось, он смотрит на унылый, разрушенный город, словно удивляется тому, что здания превратились в прах, а металлические конструкции, похожие на застывших огромных пауков, изготовившихся к прыжку, давно погнулись и проржавели.

— Любого проберёт дрожь — стоит только обратить внимание, как мерзкое существо ухмыляется! Словно…

— Его усмешка ничего не значит! — раздражённо вмешался Эрджас. — Перед нами всего лишь останки млекопитающего; ему подобные, несомненно, когда-то населяли этот мир. — Он нервно перенёс свой вес с одной длинной и тонкой ноги на другую, не сводя взгляда с черепа. — Однако создаётся впечатление, что он торжествует! И почему больше нигде не видно его сородичей? Почему он остался один… и почему заключён в этот фантастический маятник?

— Скоро узнаем, — негромко прочирикало другое птицеобразное создание, бросив взгляд на космический корабль, приземлившийся среди руин. — Орфли пытается расшифровать записи из книги, которую мы нашли в полой части маятника. Не следует ему мешать.

— Как ему удалось вытащить книгу? Прозрачное помещение внутри маятника кажется герметичным.

— Длинное плечо маятника оказалось пустым — очевидно, для того, чтобы производить вентиляцию внутреннего помещения. Книга начала рассыпаться, как только Орфли её коснулся, но он всё-таки сумел спасти большую часть.

— Я бы хотел, чтобы он поторопился! Почему нужно…

— Ш-ш-ш! Дайте ему время. Орфли расшифрует записи; он настоящий гений по части чужих языков.

— Да. Я помню металлические таблички на той маленькой планете в созвездии…

— А вот и он!

— Он уже закончил!

— Скоро мы всё узнаем…

Птицеобразные существа дрожали от нетерпения, когда из космического корабля появился Орфли, бережно держа пожелтевшие страницы. Он помахал им, а потом распростёр крылья и полетел вниз, а через несколько мгновений уже устроился рядом со своими соплеменниками на узкой жёрдочке.

— Язык достаточно прост, — сообщил Орфли, — но история весьма печальна. Я прочитаю её вам, а потом нам следует улететь отсюда, поскольку мы ничего не можем сделать для этого мира.

Соплеменники сгрудились вокруг Орфли, с нетерпением дожидаясь, когда он начнёт читать. Маятник висел неподвижно в этом лишённом ветра мире, прозрачный его конец находился всего в нескольких футах над поверхностью площади. Ухмыляющийся череп продолжал выглядывать наружу, словно что-то забавляло его или доставляло несказанное удовлетворение. Орфли бросил на него ещё один взгляд… а потом открыл древнюю тетрадь и начал читать.

«Меня зовут Джон Лэйвиль. Все знают меня как „Пленника Времени“. Люди, туристы со всего мира, приходят посмотреть на мой качающийся маятник. Школьники, стоящие на движущейся вокруг площади ленте, разглядывают меня с детским страхом и благоговением. Учёные изучают, наводят свои инструменты на беспрерывно перемещающийся маятник. О да, они могут остановить его, могут подарить мне свободу — но я знаю, что этого никогда не произойдёт. Началось с того, что меня хотели наказать, но постепенно я превратился в настоящую загадку для науки. Создаётся впечатление, что я бессмертен. Какая ирония.

Наказание! Сквозь туман времени моя память устремляется к тому дню, когда всё это началось. Я помню, как мне удалось навести мосты через провалы во времени, чтобы совершить путешествие в будущее. Помню машину времени, которую я построил. Нет, она ни в коей мере не напоминала этот маятник; моё устройство представляло собой здоровенную коробку, сделанную из специально обработанного металла и глассита с электрическими роторами моего собственного изобретения, создающими взаимодействующие стабильные силовые поля. Я трижды успешно проводил испытания, однако никто из Совета Учёных мне не верил. Они смеялись. И Леске тоже. Особенно Леске, потому что он всегда меня ненавидел.

Я предложил провести публичные испытания, чтобы доказать свою правоту. Попросил Совет пригласить зрителей — весь цвет научной мысли. Ожидая, что их ждёт хорошая возможность посмеяться на мой счёт, они согласились.

Я никогда не забуду тот вечер, когда сто величайших учёных мира собрались в главной лаборатории Совета. Однако они пришли, чтобы повеселиться, а не поздравить меня с величайшим открытием. Мне было всё равно, когда я стоял на платформе рядом с моей громоздкой машиной и прислушивался к рокоту голосов. Не слишком интересовало меня и то, что миллионы неверящих глаз наблюдали за ходом эксперимента по телевидению. Леске развернул широкую кампанию насмешек над самой возможностью путешествия во времени. Я не возражал, потому что через несколько минут кампания Леске должна была обернуться для меня грандиозной победой. Я запущу роторы, поверну рубильник — и моя машина перейдёт в другие измерения, а потом вернётся назад, как это уже происходило трижды. Позднее мы пошлём вместе с машиной человека.

Время настало. Однако судьба распорядилась иначе. Что-то вышло из-под контроля — даже сейчас я не знаю как и почему. Возможно, большое количество телевизионных камер повлияло на временные поля, которые создавали роторы. Последнее, что я помню, когда моя рука потянулась к рубильнику, были длинные ряды улыбающихся лиц важных персон, сидевших в лаборатории. Я коснулся рубильника…

Даже сейчас я содрогаюсь, вспоминая ужас того чудовищного момента. Колоссальный электрический разряд, пульсирующий, зелёный, метался по лаборатории от стены к стене, превращая в пепел всё на своём пути!

На глазах миллионов свидетелей я уничтожил всех лучших учёных мира!

Нет, не всех. Леске, я и ещё несколько человек, стоявших позади машины, отделались тяжёлыми ожогами. Я пострадал меньше всех, что ещё больше усилило возмущение населения.

Следствие завершилось в рекордно короткие сроки, под аккомпанемент негодующих воплей и требований смертной казни.

„Уничтожить машину времени, — было их лозунгом, — и вместе с ней гнусного убийцу!“

Убийца!.. Я лишь стремился помочь человечеству. Тщетно пытался я объяснить, что это был несчастный случай — с общественным мнением спорить бессмысленно.

Однажды, несколько недель спустя, меня забрали из тайной тюрьмы и под мощной охраной отвезли в больницу, где лежал Леске. Он приподнялся на локте, и его обжигающие глаза уставились на меня. Больше я ничего не видел, только глаза; всё остальное было скрыто под бинтами. Некоторое время он молча смотрел на меня… Вот тогда-то я понял, что такое настоящее безумие, полное хитрости и коварства.

Наконец Леске с усилием поднял забинтованную руку.

— Не нужно его казнить, — пробормотал он, обращаясь к собравшимся вокруг нас представителям властей. — Машину следует уничтожить, да, но её части необходимо сохранить. У меня есть план наказания, которое куда больше подходит для этого человека, так безжалостно расправившегося с лучшими учёными Земли.

Я вспомнил о том, что Леске всегда меня ненавидел, и содрогнулся.

В последующие недели один из моих охранников со злобным удовлетворением рассказал мне о том, как разбирается на части моя машина и что ведутся какие-то секретные работы. Леске, не вставая с постели, руководил ими.

Наконец настал день, когда меня вывели из тюрьмы и я впервые увидел огромный маятник. И, глядя на него, я постепенно понял, в чём состоял коварный замысел Леске. Его безумная месть. Современные люди оказались не менее жестокими, чем древние римляне, приветствующие бой гладиаторов. Меня охватил панический ужас, я отчаянно закричал и попытался убежать.

Это только позабавило собравшихся на площади зрителей. Они смеялись и презрительно показывали на меня пальцами.

Стражники втолкнули меня в прозрачный купол маятника, и я, дрожа, лежал на полу, только сейчас осознав иронию судьбы. Маятник был построен из уникального металла и глассита, которые я использовал для создания своей машины времени! Из них возвели памятник моему уничтожению.

Толпа взревела от восторга, проклиная меня.

Послышался щелчок, и моя стеклянная тюрьма сдвинулась с места. Постепенно скорость нарастала. С каждым тактом дуга движения маятника увеличивалась. Помню, как я стучал в стекло и тщетно звал на помощь, как текла кровь из-под ногтей. Помню, как ряды белых лиц превратились в цепочку светлых пятен…

Вопреки моим ожиданиям я не лишился рассудка. Сначала я даже не возражал против этого — той, первой ночью. Спать я не мог, хотя особых неудобств не испытывал. Огни города были похожи на кометы с огненными хвостами, мечущиеся по небу, словно сполохи фейерверка. Однако вскоре я почувствовал резь в животе, а потом мне стало очень плохо. На следующий день ничего не изменилось, и я совсем не мог есть.

Прошло несколько дней — маятник не остановили. Ни разу. Пищу мне сбрасывали через специальные отверстия в небольших круглых пакетах, которые падали у моих ног. Первый раз, когда я попробовал съесть что-нибудь, меня постигла неудача; еда не желала оставаться в желудке. В отчаянии я колотил по холодному стеклу кулаками, пока снова не разбил в кровь руки. Я кричал, но мои слабые вопли лишь глухо отдавались у меня в ушах.

После бесконечного числа попыток я начал есть и даже спать, а маятник продолжал своё движение туда-сюда… Для меня сделали маленькие стеклянные петли, чтобы я мог пристёгиваться на ночь и спать в беззвучной пустоте, оставаясь на одном месте. Я даже начал проявлять интерес к миру снаружи, наблюдая за мерно поднимающейся и опускающейся картиной до тех пор, пока не начинала кружиться голова. Монотонные движения никогда не менялись. Маятник был таким огромным, что за каждый взмах он преодолевал расстояние более ста футов. Я прикинул, что один такт занимает четыре или пять секунд.

Туда и обратно — как долго это будет продолжаться? Я не осмеливался об этом думать.

День за днём я изучал лица снаружи — люди с любопытством смотрели на меня. Они произносили слова, которых я не слышал, смеялись, показывали на меня пальцами — пленник времени, отправившийся в бесконечное путешествие без цели. Потом, через некоторое время — прошли недели, месяцы или годы? — местные жители перестали приходить; теперь меня навещали лишь туристы…

Пробил час, когда я понял, что обречён навсегда оставаться в своей тюрьме. И мне пришла в голову мысль написать отчёт о моём пребывании внутри маятника. Постепенно эта идея настолько завладела мной, что я не мог думать ни о чём другом.

Я заметил, что раз в день служащий забирается на верхушку маятника, чтобы сбросить мне очередную порцию пищи. Тогда я начал выстукивать кодовые сигналы по трубе — я просил бумагу и письменные принадлежности. Долгие дни, недели и месяцы не было никакого ответа. Мною овладела ярость, но я упорно добивался своего.

Наконец, после того как прошло много времени, мне сбросили по трубе не только пищу, но и тяжёлую тетрадь вместе с ручками! Наверное, служащий обратил внимание на мои сигналы!.. Я был вне себя от счастья, став обладателем столь замечательных вещей.

Последние несколько дней я провёл, вспоминая свою историю — я старался изложить её с максимальной точностью, без всяких преувеличений. Теперь писать мне надоело, однако периодически я буду продолжать — в настоящем времени, а не в прошедшем.

Мой маятник продолжает раскачиваться с неизменной амплитудой. Я уверен: прошли не месяцы, а годы! Я уже привык. Мне кажется, что, если маятник неожиданно остановится, я сойду с ума из-за неподвижности!

(Позднее): Возникло необычное оживление на движущихся вокруг площади пешеходных дорожках. Прибывают всё новые люди, учёные, устанавливают неизвестные мне инструменты для наблюдения. По-моему, я знаю причину. Разгадка пришла мне в голову уже довольно давно. Я не пытался уследить за числом прожитых лет, но подозреваю, что Леске и его приятели давно мертвы! У меня появилась короткая борода, которая неожиданно перестала расти, и я почувствовал прилив сил. Не удивлюсь, если мне удастся пережить всех! Я не могу найти этому объяснения, как и учёные, которые так старательно меня рассматривают. Они не осмеливаются остановить маятник, мой маленький мирок, не знают, как это повлияет на меня!

(Ещё позднее): Эти людишки бросили мне микрофон! Они наконец-то вспомнили, что когда-то, перед жестоким заключением, я был замечательным учёным. Тщетно пытаются они понять причины моего долголетия; теперь они хотят, чтобы я говорил с ними, рассказывал о своих ощущениях, реакциях и предположениях! Они смущены, но не теряют надежды овладеть секретом вечной жизни, получив от меня ключ к решению задачи. Они сказали, что я провёл здесь уже двести лет; это пятое поколение.

Сначала я молчал, не обращая ни малейшего внимания на микрофон. Некоторое время я слушал их бредни и мольбы, потом они мне надоели. Тогда я схватил микрофон, посмотрел вверх и увидел напряжённые, нетерпеливые лица — все ждали, что я скажу.

— Трудно забыть и простить несправедливость, жертвой которой я стал! — воскликнул я. — Не думаю, что в ближайшие пять поколений я захочу говорить с вами.

А потом я рассмеялся. О, как я смеялся!

— Он безумен! — раздались слова одного из них. — Секрет бессмертия каким-то образом связан с ним, но я чувствую, что нам никогда его не узнать; а если мы осмелимся остановить маятник, это может нарушить хронополе, или что там ещё держит его в плену…

(Много позднее): Прошло столько времени после моих последних записей, что я даже не в состоянии оценить его течение. Годы… мне не дано узнать сколько. Я уже почти забыл, как нужно держать карандаш, и разучился писать.

Произошли разные события и перемены в окружающем меня безумном мире.

Однажды я видел, как летели и летели бесконечные эскадрильи самолётов, от которых потемнело небо. Они мчались в сторону океана и к городу; и невероятное количество истребителей поднялось им навстречу; и началась короткая, но жестокая битва; и падали на землю самолёты, словно осенние листья на ветру; а другие с триумфом вернулись на свои базы — я не знаю какие…

Но всё это случилось много лет назад и не имеет для меня ни малейшего значения. Ежедневные пакеты с едой продолжают поступать с прежней регулярностью; подозреваю, что это стало неким ритуалом — обитатели города, кем бы они ни были, давным-давно позабыли, почему я заточён в маятник. Мой маленький мир продолжает раскачиваться, а я, как и прежде, наблюдаю за жалкими существами, которым отпущен такой короткий срок.

Я уже пережил многие поколения! Мне хотелось пережить всех! Так и будет!

…И ещё я заметил: теперь ежедневную порцию еды мне приносят роботы! Прямоугольные формы, неуклюжие движения — металлические существа, лишь смутно напоминающие своим внешним видом человека.

Постепенно в городе становится всё больше и больше роботов. О да, людей я тоже вижу — но они появляются только как туристы; люди живут в роскоши в высоких зданиях, а на нижних уровнях копошатся многочисленные металлические слуги, которые и выполняют механическую работу, необходимую для поддержания нормальной жизни города. Видимо, именно так понимают прогресс эти эгоцентричные существа.

Роботы становятся всё более сложными и похожими на человека… их всё больше… забавно… у меня появилось предчувствие…

(Позднее): Это случилось! Я знал! В городе волнения… люди, ставшие слабыми за долгие столетия безделья и роскоши, не в состоянии спастись… те из них, кто предпринимает попытки ускользнуть на ракетных летательных аппаратах, сбиты бледно-розовыми электронными лучами роботов… другие, более смелые или окончательно отчаявшиеся, пытаются атаковать центральную базу роботов на бреющем полёте и сбросить на неё термитные бомбы — но роботы активировали электронный барьер, отбросивший бомбы назад; вскоре от атакующих самолётов ничего не осталось…

Восстание было коротким, и ему сопутствовал неизбежный успех. Подозреваю, что все люди, кроме меня, стёрты с лица земли. Теперь ясно: роботы проявили завидную хитрость, чтобы добиться своего.

Люди слепо стремились к созданию своей Утопии; с каждым поколением механизмы становились всё более сложными и совершенными, пока не настал день, когда появилась возможность предоставить им всё управление городом — под надзором одного или нескольких людей. И тут у какого-то робота вспыхнула искорка разума; и он начал думать, медленно, но с абсолютной точностью начал себя совершенствовать. Скорее всего он делал это втайне от людей. И так продолжалось до тех пор, пока он не превратился в весьма эффективную, самостоятельную машину, обладающую мозгом. Он-то и спланировал восстание.

Во всяком случае, я это представляю себе именно так. Теперь остались только роботы, однако они очень умны.

Группа роботов подошла и долго стояла перед маятником, о чём-то между собой совещаясь. Несомненно, они понимают, что я человек — последний оставшийся в живых. Может быть, они хотят избавиться и от меня тоже?

Нет. Видимо, даже для роботов я превратился в легенду. Мой маятник продолжает движение. Они закрыли механизм прозрачным гласситовым куполом. Затем построили автоматическое устройство, которое ежедневно снабжает меня едой. Больше они не подходят к маятнику; создаётся впечатление, что обо мне попросту позабыли.

Это приводит меня в ярость! Что ж, настанет день, и я переживу и их тоже! В конце концов, они всего лишь продукт человеческого мозга… Я переживу всё, что создано человеком! Клянусь!

(Много позднее): Конец?.. Я видел, как закончилась эра роботов! Вчера, когда солнце окрасило запад в алые тона, орды существ появились из космоса, небеса были полны ими… Чуждые создания спустились на землю, и очень скоро всё оказалось под толстым слоем чёрной желатиновой массы.

Я видел, как реактивные самолёты роботов носились по небу, атакуя чёрную массу электронными лучами, но чужаки попросту не обращали на них внимания! Неотвратимо приближались они к земле, и вскоре роботы начали спасаться бегством.

Напрасно. Серебристые самолёты падали на землю, разбивались, останки роботов, словно капельки ртути, рассыпались по каменным плитам…

А чёрная желатиновая масса опускалась всё ниже, чтобы накрыть землю, уничтожить город и разъесть оставшийся на поверхности металл.

За исключением моего маятника. Тёмная масса расползлась по гласситовому куполу, защищающему безупречно работающий механизм. Город лежит в руинах, роботы уничтожены, но мой маятник продолжает колебаться — единственное, что ещё движется в этом мире… и я знаю, что этот факт изумляет чуждые создания, — они не успокоятся, пока не остановят и его движение.

Все эти события произошли вчера. Сейчас я лежу в полнейшей неподвижности и наблюдаю за ними. Большинство собирается среди развалин города, готовясь к отбытию — за исключением нескольких чёрных трепещущих созданий, которые продолжают висеть на моём маятнике, почти полностью закрывая солнечный свет; ещё несколько штук забралось на самый верх механизма, они испускают эманации, прикончившие роботов. Твари намерены довести дело до конца. Я знаю, что через несколько минут гласситовый купол не выдержит. И буду писать до тех пор, пока маятник не остановится.

…Вот сейчас. Я слышу странный скрежет и скрип механизма у меня над головой. Скоро мой крошечный мир прекратит свои колебания.

Меня охватывает бешеное возбуждение: ведь в конечном счёте наступил день моего торжества! Я победил людей, которые придумали для меня это наказание, я пережил бесчисленные поколения, даже роботы закончили своё существование на моих глазах! И теперь я жажду только одного — забвения. Не сомневаюсь, что оно придёт, как только маятник прекратит движение и для меня наступит непереносимый покой…

Этот миг приближается. Чёрные желатиновые создания, сидевшие наверху, спускаются вниз, чтобы присоединиться к своим спутникам. Механизм пронзительно скрипит. Колебания становятся всё короче-короче… короче… Я чувствую себя… так странно…»

Чепушинка

Doodad, 1943 год,

© Переводчик: Р. Рыбкин.

К магазинчику было не протолкнуться.

Кроуэлл ввинтился в толпу; длинное лицо его оставалось таким же печальным, каким оно было всегда. Через худое плечо он посмотрел назад, буркнул что-то себе под нос и заработал локтями.

Он увидел, как ярдах в ста позади к тротуару, жужжа мотором, быстро подползла длинная, чёрная, блестящая машина-жук. Щёлкнув, открылась дверца, и из машины с трудом вылез толстяк, на бледном сероватом лице которого застыло выражение злобы. Впереди сидело двое телохранителей.

«А вообще-то стоило ли убегать?» — подумал Кроуэлл, известный в своём кругу под прозвищем Плут. Ведь он устал. Не было больше сил выступать каждый вечер в программе новостей и каждое утро, просыпаясь, знать, что из-за какого-то упоминания вскользь о том, что в последнее время некий толстяк в «Пластике инкорпорейтед» занимается тёмными делишками, за тобой по пятам ходят гангстеры. А теперь и сам толстяк объявился, собственной персоной. Притащился за ним из самой Пасадены.

Теперь наконец Кроуэлла со всех сторон окружала толпа. «Интересно, — подумал он, — отчего здесь столько народу? Необычное зрелище? Ну а что, вообще говоря, увидишь обычного в Южной Калифорнии?» Он протиснулся вперёд и уставился на большие алые буквы на окнах из голубого стекла: выражение его худого грустного лица не изменилось.

Слева на голубом стекле были такие:

ШТУКОВИНЫ, ФИНТИФЛЮШКИ, ПУСТЯКОВИНКИ,

БАРАХЛИНКИ, ШТУЧКИ-ДРЮЧКИ, ЧЕПУШИНКИ,

ЕРУНДОВИНЫ И ПРОЧ.

Кроуэлла это не удивило. Boт, значит, магазин, который имел в виду редактор, когда давал ему задание. Ерунда какая-то и чепуха.

Но тут он вспомнил про Стива Бишопа, толстяка, и про телохранителей с пистолетами. Когда в море шторм, любой порт хорош.

Кроуэлл достал из кармана небольшой блокнот, небрежно записал два-три названия — ерундовины, штучки-дрючки; всё равно Бишопу в этой толпе его не подстрелить. Стрелять-то у Бишопа, по совести говоря, право есть: как-никак он, Плут, пугает Бишопа разоблачением — трёхмерными цветными изображениями…

Кроуэлл боком пролез к полупрозрачной двери; будто водопад отгораживал посетителей от решённого в холодных — белом и голубом — тонах помещения. Кроуэллу стало немного зябко. Он сосчитал небольшие стеклянные шкафы (их оказалось семнадцать) и мертвенно-серыми, ничего не выражающими глазами начал рассматривать то, что в них стоит.

Из-за шкафчика голубого стекла появился вдруг лысый человечек, худой как скелет. Он был такой маленький, что Кроуэлл с трудом подавил в себе желание похлопать его по лысине. Казалось, эта лысина создана для того, чтобы по ней хлопать.

Квадратное лицо человечка было блекло-жёлтым, того особого оттенка желтизны, который приобретают выцветшие газеты.

— Слушаю вас, — сказал человечек.

— Привет, — негромко поздоровался Кроуэлл, раздумывая, что делать дальше. Теперь, когда он в магазине, что-то нужно говорить. — Я хотел бы купить… штуковину.

В голосе у Кроуэлла звучали те же грусть и усталость, какие были написаны на его лице.

— Великолепно, великолепно! — отозвался «Человечек» и потёр руки. — Не знаю почему, но по-настоящему заинтересовались вы первый. Другие просто стоят там, на улице снаружи и смеются. Так к делу: какого года штуковина вам нужна? И какой модели?

Ни того, ни другого Кроуэлл не знал. Он знал только, что испытывает замешательство, однако никто другой, глядя на его лицо, этого бы не заметил. Войдя, он сразу повёл себя так, будто собаку съел на этих делах. И теперь признаваться в своём невежестве — ему было совсем ни к чему. Он сделал вид, будто обдумывает ответ, и наконец сказал:

— Пожалуй, в самый раз подошла бы модель 1993 года. Не надо ничего сверхсовременного.

Владелец магазина заморгал.

— Ага! Я вижу, вы человек, который знает, что ему нужно. Сюда, пожалуйста.

И, мотнувшись в проход между шкафами, человечек остановился перед стеклом, за которым лежало что-то непонятное. Смахивало на кривошип, но одновременно напоминало кухонную полку; с металлического края свисало несколько серёжек, и на том же краю были жёстко закреплены три похожих на рога стержня и шесть диковинных механизмов, а наверху, из самой середины, торчал большой пучок чего-то, что более всего напоминало шнурки от ботинок.

Из горла Кроуэлла вырвался такой звук, будто он подавился пуговицей. Он посмотрел ещё раз. Ну что тут скажешь? Только одно: малыш совсем ненормальный. Но об этом, пожалуй, лучше помалкивать.

Что же касается крохотного хозяина лавки, то он был на вершине счастья: его глаза сияли, губы растянулись в самую приветливую улыбку, руки со сплетёнными пальцами были прижаты к груди, и он стоял, наклонившись вперёд, полный ожидания.

— Вам нравится?

Кроуэлл мрачно кивнул.

— Да, пожалуй. Годится. Я, правда, видел и получше.

— Получше?! — изумлённо воскликнул человечек и вытянулся во весь свой маленький рост. — Где видели? — потребовал он ответа. — Где?

Другой бы занервничал. Другой, но только не Кроуэлл. Он просто вытащил блокнот, начал в нём быстро писать и, не поднимая головы, ответил многозначительно:

— Кто-кто, а уж вы-то знаете где…

Он надеялся, что этого будет достаточно. И не ошибся.

— О! — Крохотный человечек захлебнулся от восторга. — Значит, вы тоже?.. Как приятно иметь дело со сведущим человеком! Как приятно!

Кроуэлл бросил взгляд на окно — посмотреть, что там, за толпой хихикающих зевак. И толстяк, и толстохранители, и чёрная машина исчезли. Охота приостановилась — пока.

Кроуэлл сунул блокнот в карман, положил руку на шкафчик, в котором была выставлена штуковина.

— Я очень спешу. Могу я взять это с собой? Деньги у меня дома, так что вместо первого взноса я могу вам дать кое-что в обмен. Согласны?

— Безусловно согласен!

— Замечательно.

Набравшись духу, Кроуэлл полез в карман своей серой блузы и извлёк оттуда маленькое металлическое устройство для чистки курительных трубок. Поломанное, погнутое, оно выглядело довольно необычно. — Пожалуйста. Барахлинка. Модель 1944 года.

— Какая же это барахлинка?

— Э-э… разве нет?

— Разумеется, нет!

— Разумеется, — осторожно повторил Кроуэлл.

— Это пустяковинка, — сказал, моргая, человечек. — И не целая, а только часть. Ну и шутник же вы, мистер…

— Кроуэлл. Мда… шутник. — Мда. Надеюсь, моя шутка не очень вас покоробила. Так меняемся? Я очень спешу.

— Конечно, конечно! Я поставлю вашу покупку на тележку, и мы подвезём её прямо к вашей машине.

Крохотный человек мгновенно выкатил откуда-то ручную тележку на маленьких колёсиках, и Кроуэлл оглянуться не успел, как штуковина оказалась на ней.

Хозяин помог докатить тележку до двери. У двери Кроуэлл остановил его:

— Минутку.

Чёрной машины нигде не было видно.

— Всё в порядке.

Понизив голос, человечек сказал:

— Помните только, мистер Кроуэлл: ни в коем случае не следует убивать этой штуковиной, кого ни попадя. Убивайте… с разбором. Да, только так — с разбором, взвесив хорошенько все «за» и «против». Не забудете, мистер Кроуэлл?

Кроуэлл проглотил непомерной величины ком, откуда-то взявшийся у него в горле.

— Не забуду, — ответил он.

Съехав на машине в туннель, он покатил по подземной магистрали из района Уилшира домой, в Брентвуд. Никто за ним не увязался. На этот счёт сомнений не было. — Но какие планы у Бишопа на ближайшие часы, он не знал. Не знал. И даже думать об этом не хотел. В этом мерзком мире всё шиворот-навыворот — честному человеку в нём не выжить. Что же до Бишопа, этого жирного слизняка, то…

Взгляд Кроуэлла упал на покупку рядом на сиденье, и его сотряс короткий и сухой, похожий на кашель смех.

— Значит, ты штуковина? — сказал ой. — Ха! Каждый зарабатывает на жизнь чем может. Бишоп пластиками, я — шантажом, а тот маленький придурок — своими ерундовинами и штучками-дрючками. И пожалуй, малышка этот ловчей нас всех.

Он свернул от ответвления подземной магистрали, по которому ехал, в боковой туннель, — выходивший на поверхность у самого его дома. — Поставив белого «жука» в гараж и оглядев парк вокруг, он со штуковиной в руках поднялся на свой этаж, набрал известное только ему сочетание цифр, открыл дверь, внёс штуковину, захлопнул дверь и поставил свою покупку на стол. Потом он налил себе бренди.

В дверь постучали, негромко и с расстановкой. Оттягивать бесполезно. Он пошёл к двери и открыл.

— Привет.

На пороге стоял толстяк. Лицо — как большой кусок варёного свиного сала, холодного и дряблого. Зелёных, в красных прожилках глаз почти не видно под тяжёлыми веками. Сигара во рту двигалась в такт словам.

— Рад, что застал тебя, Кроуэлл. Давно хотел с тобой встретиться.

Кроуэлл отступил, и толстяк вошёл в комнату. Сел, сложил на круглом животе руки и спросил:

— Ну так как?

Кроуэлл сглотнул слюну.

— Снимков у меня здесь нет, Бишоп.

Толстяк ничего на это не сказал. Медленно разомкнул руки, не спеша, словно за носовым платком, полез в карман, но вместо платка в руке у него оказался небольшой пистолет-парализатор. От голубой стали веяло холодом.

— Может, всё-таки подумаешь, Кроуэлл?

На печальном, бледном лице Кроуэлла проступил холодный пот, от этого оно стало ещё печальней. Шея будто налилась свинцом. Он попытался было включить свой мозг, но мозгу стало вдруг невыносимо жарко, мозг был скован цементом страха, безжалостного и внезапного. Внешне это никак не проявилось, однако в глазах у Кроуэлла Бишоп, пистолет, комната запрыгали вверх-вниз.

И тут в поле его зрения попала… штуковина. Бишоп передвинул на пистолете штифт предохранителя.

— Ну так куда стрелять? Могу в грудь, могу в голову. Говорят, если парализует мозг, умираешь скорее. Лично я предпочитаю целиться в сердце. Так куда?

— Не торопись, — небрежно сказал Кроуэлл.

Медленно-медленно он отступил назад. Сел, не забывая ни на миг о том, что палец Бишопа дрожит на спусковом крючке: стоит чуть нажать, и всё кончено, будешь благодарить за то, что получил доступ к величайшему изобретению нашего времени.

Огромное лицо Бишопа оставалось неподвижным. Только двигалась из стороны в сторону сигара.

— Брось, Кроуэлл. Нет времени болтать.

— Наоборот, куча времени, — спокойно возразил Кроуэлл. — У меня есть для тебя идеальное оружие. Хочешь верь, хочешь нет. Взгляни вон на ту машину на столе.

Голубея сталью, пистолет неподвижно смотрел на него. Бишоп скосил глаза на стол, снова вперил взгляд в Кроуэлла.

— Ну и что? — процедил он сквозь зубы.

— А то, что, если меня выслушаешь, ты станешь самым крупным воротилой в пластиковом бизнесе на всём Тихоокеанском побережье. Ведь тебе этого хочется, правда?

Глаза Бишопа открылись немного шире, сузились снова.

— Тянешь время?

— Послушай, Бишоп, я и сам понимаю, что деваться мне некуда. Потому и беру тебя в долю… в смысле этой моей проклятой штуковины. Всё никак не придумаю для неё названия.

Как перегревшаяся центрифуга отчаяния, работал мозг Кроуэлла, отбрасывая одну легковесную идею за другой. Но одна мысль упорствовала: тяни время, пока не появится возможность вырвать пистолет, морочь ему голову. Морочь, сколько сможешь. Ну, а теперь…

— Она… она убивает радиоволнами, — начал придумывать он. — Достаточно отдать ей приказ, и она убьёт, кого я только захочу. Никаких неприятностей. Никаких улик. Ничего вообще. Идеальное убийство, Бишоп. Тебе нравится?

Бишоп покачал головой.

— Ты налакался. Ну ладно, дело уже к вечеру, так что…

— Подожди, — перебил Кроуэлл, вдруг подавшись вперёд; в его серых глазах зажёгся огонёк. — Не шевелись, Бишоп. Ты под прицелом. Машина держит тебя на мушке. Прежде чем впустить тебя, я настроил её на определённую волну. Только пикни — и тебе конец!

Сигара выпала изо рта Бишопа на пол. Рука, державшая пистолет, дрогнула.

Наконец-то! Мускулы Кроуэлла свернулись в одну тугую пружину. Как стрелы полетели слова:

— Берегись, Бишоп! Машина, действуй! Убей Бишопа!

И Кроуэлл швырнул своё тело в сторону. Почувствовал, как отделяется от стула, увидел ошеломлённое лицо Бишопа. Отвлекающий манёвр удался. Пистолет выстрелил. Серебристый луч едва миновал ухо Кроуэлла и, шипя, расплескался по стене. Кроуэлл вытянул руки, чтобы схватить Бишопа, вырвать пистолет.

Но опоздал.

Бишоп был мёртв.

Штуковина опередила Кроуэлла.

У себя в спальне Кроуэлл выпил стаканчик. Потом ещё один. Теперь казалось, что желудок плавает в алкоголе. Но всё равно не удавалось забыть, как выглядел мёртвый Бишоп.

Надо ещё стаканчик пропустить. Он глянул на дверь и подумал: «Очень скоро, в ближайшие несколько минут, телохранители будут ломиться в квартиру, будут искать всего босса. Но… выйти в гостиную, снова увидеть Бишопа на полу, штуковину?» По спине Кроуэлла пробежала дрожь.

Ещё стаканчик, за ним другой, но по-прежнему ни в одном глазу, будто не выпил ни капли; и он начал собирать чемодан, складывать туда одежду. Он не знал, куда отправится, но знал, что отправится обязательно. Уже собрался выходить, когда звуком, похожим на удар гонга, прозвучал сигнал аудиофона.

— Да?

— Мистер Кроуэлл?

— Он самый.

— С вами говорят из «Лавки Чепуховин».

— А-а… как же, помню. Здравствуйте.

— Вы не заглянете в лавку ещё раз? И не захватите с собой штуковину? Боюсь, что вы понесли убыток в этой сделке. У меня появилась штуковина другой модели, гораздо лучшая.

Кроуэлл сглотнул слюну:

— Спасибо, эта работает прекрасно.

Он дал отбой и схватился за голову: ему показалось, что его мозг вот-вот соскользнёт к нему в ботинки. Он и не думал убивать. Всё в нём восставало против одной только мысли об убийстве. И от этого положение его ещё труднее. Эти вооружённые люди, телохранители, не остановятся, даже перед тем, чтобы…

Его нижняя челюсть немного выпятилась. Пусть приходят! На сей раз он не побежит. Нет, он останется в городе, будет себе спокойно передавать последние известия, словно ничего не произошло. Как ему всё это надоело! Пусть его убьют, ему всё равно. Он будет просто счастлив, когда они нацелят на него пистолеты.

А вообще-то, зачем ему лишние осложнения?

Лучше отнести Бишопа… вернее, тело Бишопа в гараж, положить на заднее сиденье машины и увезти в безлюдное место, а телохранителей он собьёт со следа — скажет, что похитил и спрятал Бишопа. Неплохая мысль, чёрт возьми. Всё-таки он, Кроуэлл, умница!

Он попытался поднять тяжёлое тело Бишопа. Не смог. Но в конце концов переправить тело вниз на заднее сиденье машины удалось — это за него сделала штуковина.

Кроуэлл, пока она этим занималась, оставался в своей спальне. Ему не хотелось смотреть, как штуковина это делает.

— О, мистер Кроуэлл? — Крошечный хозяин лавки широко открыл сверкающую стеклянную дверь. На окна магазина и сейчас глазели зеваки. — Я вижу, вы привезли штуковину? Превосходно.

Лихорадочно соображая, Кроуэлл поставил устройство на прилавок. М-м… быть может, теперь ему что-нибудь объяснят? Спрашивать нужно деликатно, не впрямую. Спрашивать так, чтобы…

— Послушайте, мистер, не знаю как вас зовут, я не говорил вам, но я репортёр. Мне бы хотелось сделать передачу для «Последних новостей» о вас и о вашей лавке. Но чтобы рассказали вы сами.

— Вы знаете о пустяковинах и ерундовинах ничуть не меньше меня, — сказал человек.

— Не меньше?..

— Такое у меня, во всяком случае, создалось впечатление.

— О, конечно. Конечно, знаю. Но всегда лучше на кого-то сослаться, понимаете?

— Ваша логика мне неясна, но я сделаю то, чего вы от меня хотите. Слушатели захотят, по-видимому, узнать подробно о моей «Лавке Чепуховин», не так ли? Ну что ж… Чтобы моё торговое дело выросло до нынешних масштабов, потребовались тысячи лет пути.

— Тысячи миль пути, — поправил Кроуэлл.

— Тысячи лет, — повторил человечек.

— Разумеется, — сказал Кроуэлл.

— Мою лавку, пожалуй, можно назвать энергетическим результатом неадекватного семантизирования. Устройства, которые вы здесь видите, вполне справедливо было бы назвать изобретениями, делающими не конкретно что-то, а вообще.

— Разумеется, — бесстрастно сказал Кроуэлл.

— Теперь вот что: если один человек показывает другому деталь автомобиля и не может вспомнить её названия, что он говорит в таких случаях?

Кроуэлла осенило:

— Он называет её штуковиной, или загогулиной, или ерундовиной…

— Верно. А если женщина говорит с другой женщиной о своей стиральной машине, или о взбивалке для яиц, или о вышивании тамбуром, или о вязанье и у неё вдруг затмение в голове и она не может вспомнить точное слово — что она тогда говорит?

— Она говорит: «Эту висюльку надень на загогулину. Придержи финтифлюшку и насади её на рогульку», — сказал Кроуэлл, радуясь, как школьник, понявший вдруг математическое правило.

— Совершенно верно! — воскликнул человечек. — Хорошо. Таким образом, мы здесь имеем дело с появлением семантически неточных обозначений, пригодных лишь для описания любого предмета, — от куриного гнезда до автомобильного картера. «Штуковиной» — могут назвать и парик, и половую тряпку. Штуковина — это не один определённый предмет. Это тысяча разных предметов. Да… так вот что я сделал: проникал в сознание цивилизованных людей, извлекал представление каждого о том, как выглядит штуковина, о том, как выглядят штучки-дрючки, и непосредственно из энергии атомов создавал материальные эквиваленты этих несовершенных обозначений. Иными словами, мои изобретения суть трёхмерные репрезентации определённых сгустков смысла. Поскольку в сознании человека «штуковиной» может быть что угодно — от щётки до стального болта девятого размера, — это свойство повторено и в моих изобретениях. Штуковине, которую вы сегодня брали домой, под силу почти всё, чего вы от неё захотите. Многие из моих изобретений благодаря вложенным в них способностям мыслить, самостоятельно передвигаться и выполнять самые разнообразные действия, по существу, сходны с роботами.

— Они могут всё?

— Не всё, но очень многое. Что же касается функционирования большинства из них, то оно возможно благодаря примерно шестидесяти протекающим в любом из них одновременно процессам, необычным, взаимодействующим, разнообразным по объёму и интенсивности. У каждого из моих творений свой набор полезных функций. Одни устройства большие. Другие маленькие. У большинства — множество разнообразных применений. На долю маленьких выпадают всего одна или две простые функции. Ни одно изделие не повторяет другое в точности. Прикиньте сами, сколько времени, места и денег вы сэкономите, купив какую-нибудь из моих штуковин!

— Ага, — отозвался Кроуэлл. Ему вспомнилось тело Бишопа. — Использовать вашу штуковину можно очень многообразно, тут уж ничего не скажешь.

— Хорошо, что вы напомнили. Я хочу спросить вас о пустяковинке модели 1944 года, которую вы дали в счёт стоимости моей штуковины. Где вы её раздобыли?

— Где раздобыл? Вы про эту, для чистки… то есть про пустяковинку? Я… э-э… я…

— Вам не следует ничего опасаться, вы можете быть со мной откровенным. Ведь у нас общие профессиональные тайны. Вы сделали её сами?

— Я… я купил её, а потом над ней работал. Вкладывал… вкладывал энергию мысли — ну вы знаете как.

— Значит, вам известен этот секрет? Подумать только! А я-то считал, что, кроме меня о возможности превращать мысль в энергию не знает никто. Какой блестящий ум! Вы учились в Рругре?

— Нет. До сих пор жалею, что не попал туда. Не было возможности. Всего достиг собственными силами. Ну а теперь вот что: я бы хотел вернуть эту штуковину и взять что-нибудь другое. Штуковина мне не нравится.

— Не нравится? Но почему?

— Да просто не нравится — и всё. Слишком много возни. Мне бы хотелось что-нибудь попроще.

«Да, — подумал он про себя, — попроще, чтобы видно было, как работает».

— Какого рода устройство, мистер Кроуэлл, желаете вы взять в этот раз?

— Дайте мне… штучку-дрючку.

— Штучку-дрючку какого рода?

— А не всё равно какого?

— О, вы опять шутите!

Кроуэлл сделал глотательное движение.

— Разумеется, шучу.

— Вы ведь, конечно, знаете, что год от года свойства штучки-дрючки, как и само её название, меняются, и меняются они уже на протяжении тысячи лет.

— А сами вы не шутите? — спросил Кроуэлл, — Нет, не шутите. Не обращайте внимания на мои слова. Дайте мне штучку-дрючку, и я поеду домой.

Что это он говорит — «домой»? Не очень-то умно было бы отправиться туда сейчас. Лучше затаиться где-нибудь в укромном местечке и довести до сведения телохранителей: он держит Бишопа заложником. Да. Только так, это надёжней всего. А пока неплохо бы разузнать об этой лавке…. Но держать около себя что-нибудь подобное той штуковине? Нет уж, увольте!

Маленький владелец магазина между тем продолжал:

— У меня целый ящик штучек-дрючек из всех исторических эпох, я вам его отдам. Просто не знаю, куда мне девать это добро, а пока только вы принимаете меня всерьёз. За весь сегодняшний день у меня не было ни одного покупателя. Меня это очень огорчило.

«Да, мозги у этого малышки здорово набекрень», — подумал Кроуэлл и сказал:

— Знаете что? У меня дома пустой чулан. Как-нибудь на днях доставьте ко мне всю эту мелочь, и я посмотрю её и выберу, что мне понравится.

— А не могли бы вы сделать мне одолжение и взять часть товара прямо сейчас?

— Не знаю, смогу ли я…

— О, немного! Совсем немного. Серьёзно. Вот они. Сейчас увидите сами. Несколько коробочек побрякушек и финтифлюшек. Вот они. Вот.

Владелец магазинчика наклонился и вытащил из-под прилавка шесть коробок.

Кроуэлл открыл одну.

— Эти я возьму, тут и говорить не о чем. Одни только шумовки, ножи для чистки овощей, дверные ручки и старые голландские пенковые трубки — больше тут ничего нет. Эти я, конечно, возьму.

Совсем не страшные. Маленькие, простые. Вряд ли можно ждать от них неприятных сюрпризов.

— О, благодарю вас! Очень вам признателен. Положите всё на заднее сиденье своей машины, я за них не возьму с вас ничего, Я рад, что освобождаю у себя место. За последние годы я столько насоздавал, что не знаю, куда всё это девать. Меня тошнит от одного вида моих изделий.

Обхватив коробки обеими руками, придерживая верхнюю подбородком, Кроуэлл вышел на улицу, к своему белому «жуку», и свалил всё на заднее сиденье. Потом махнул человечку рукой, сказал, что на днях они обязательно встретятся, и поехал.

Час, проведённый в лавке, захлёбывающаяся радость человечка, яркий свет в помещении привели к тому, что Кроуэлл впервые за всё это время забыл о телохранителях Бишопа и о самом Бишопе.

Мотор ровно жужжал у него под ногами. Он ехал к центру, к студиям, и пытался решить, что делать дальше. Почувствовав вдруг любопытство, протянул руку к коробкам на заднем сиденье и вытащил первое, что попалось. Курительная трубка, всего-навсего. От одного её вида ему захотелось курить, и он достал из вшитого в блузу кисета табак, набил трубку и с опаской, осторожно её закурил. С шумом выпустил дым. Просто блеск. Трубка что надо!

Он курил, позабыв обо всём на свете, когда увидел что-то в зеркале заднего вида. За ним следовали два чёрных «жука». Точно, те самые — чёрные как ночь, с мощными двигателями.

Кроуэлл мысленно выругался и прибавил скорость. Чёрные машины приближались. Двое убийц в одной, двое — в другой.

Не остановиться ли и не сказать ли им, что он их босса держит заложником?

В руках убийц в низких машинах поблёскивали пистолеты. Такие типы сперва стреляют, а уж потом разговаривают. Нет, к этому он готов не был. Он-то рассчитывал укрыться в надёжном месте, позвонить им — и предъявить ультиматум. Но чтобы… такое? Машины неотвратимо приближались.

Кроуэлл нажал на педаль. На лбу выступили и наперегонки побежали вниз капельки пота. Ну и влип же он! Зря он, пожалуй, поторопился вернуть штуковину. Очень пригодилась бы сейчас — как пригодилась неожиданно с Бишопом.

Штуковина… А штучки-дрючки?!

У него вырвался ликующий крик.

Протянув руку назад, он начал судорожно рыться в штучках-дрючках, пустяковинках, ерундовинках, барахлинках. Похоже, ничего стоящего нет, но он попробует.

— Валяйте, штуковинки, делайте своё дело! Защищайте меня, чёрт вас побери!

На заднем сиденье что-то забрякало, зазвенело, и что-то металлическое, просвистев у самого уха Кроуэлла, вылетело на прозрачных крыльях наружу, повернуло к преследующему «жуку» и ударилось в ветровое стекло.

Взрыв — зелёное пламя и серый дым.

Трррышка сделала своё дело. Она была сочетанием игрушечного самолётика и артиллерийского снаряда.

Кроуэлл нажал на педаль, и его «жук» снова вырвался вперёд. Вторая машина по-прежнему шла за ним. Нет, по доброй воле они от него не отстанут.

— Убейте и этих! — закричал Кроуэлл. — Убейте! Как хотите, но убейте!

Схватив коробку, он вышвырнул всё, что в ней было, за окошко, потом проделал то же с содержимым другой коробки. Что-то сразу поднялось в воздух. Остальное безобидно запрыгало по асфальту.

Два предмета сверкали в воздухе. Две пары ножниц, острых и блестящих — только можно было подумать, будто в каждую пару вставлено по маленькому антигравитационному двигателю. Со свистом разрезая воздух, они понеслись назад, к преследующему чёрному «жуку».

Блеснув, ножницы влетели в открытые окошки машины.

Чёрный «жук» вдруг потерял управление, свернул с мостовой на тротуар, ударился на полной скорости в стену, перевернулся один раз, другой, и внезапно его охватило буйное пламя.

Кроуэлл бессильно откинулся на спинку сиденья. Его машина, замедлив ход, повернула за угол и остановилась у тротуара. Он дышал часто-часто, Сердце, казалось, вот-вот вырвется из груди.

Теперь, если он захочет, он может возвращаться домой. Теперь никто не ждёт его там, не подстерегает в засаде, не будет останавливать и допрашивать, не будет ему угрожать.

Да, теперь можно возвращаться домой. Странно, но от этой мысли ему не становилось ни легче, ни радостней. Наоборот, на душе было темно, уныло, неуютно. До чего же гнусное место этот мир! Во рту у него было противно и горько.

Он поехал домой. Может быть, теперь всё будет хорошо? Может быть…

Взяв оставшиеся коробки, он вылез из машины и на лифте поднялся на свой этаж. Открыл дверь, поставил коробки на стол и начал разбирать то, что в них было.

Новая трубка снова была у него в зубах. Некоторое время назад он машинально взял её в рот. Нервы. Нужно закурить, тогда успокоишься.

Он набил трубку свежим табаком и раскурил её. А вообще только псих мог отдать незнакомому человеку всё это добро. Опасно, когда такое попадает неизвестно в чьи руки. Всякая сомнительная публика может получить свободный доступ к этим вещам, может использовать их в своих целях.

Рассмеявшись, он затянулся снова. Теперь он кум королю. Эти матёрые дельцы из «Пластикс инкорпорейтед» будут ходить перед ним на задних лапках, будут платить ему деньги, будут, чёрт бы их побрал, выполнять каждое его желание, добиться этого ему помогут маленький хозяин лавки и его товар.

А вообще-то, со всеми этими делами будет уйма хлопот. Он сел и задумался, и душу его снова заполнил мрак, как повторялось уже многие годы. Опять приступ хандры.

Чего можно добиться в этом мире? Чего ради он живёт? Ох, и устал же он!

Иногда, вот как сегодня ночью и столькими другими ночами за все прошедшие долгие годы, мелькала мысль: а неплохо было бы, если бы люди с пистолетами догнали его и по самую макушку начинили параличом. Иногда, будь у него в руке пистолет, он бы и сам себе разнёс череп.

Внезапный взрыв. Кроуэлл поднялся. Замер. Упал на колени.

Он совсем забыл о трубке у себя во рту — забыл о том, что у него во рту чепушинка. Способ, каким она ему об этом напомнила, привёл, как это ни прискорбно, к фатальным последствиям.

Лазарь, Восстань!

Lazarus Come Forth, 1944 год,

© Переводчик: С. Цырульников.

Смех у Логана был неприятный.

— В камере новый труп, Брэндон. Спустись, опознай.

Глаза Логана, алчные и наглые, зеленовато светились, выдавая низменность души…

Брэндон выругался вполголоса. Вполне хватало их двоих, чтобы до предела заполнить этот самый большой отсек корабля-морга. Кроме них здесь было множество ячеек-холодильников с замороженными телами, а из-под пола доносилось мерное гудение двигателей. И сам Логан напоминал небольшой механизм, говорящий без умолку.

— Оставь меня в покое. — Брэндон встал. Он был высокий и худой и походил на изъеденный ржавчиной метеорит. — Сидел бы ты тихо — вот и всё.

Логан продолжал безмятежно сосать свою сигарету.

— Чего ты так испугался? Боишься, что это окажется твой сын?

Брэндон одним прыжком сбил Логана с ног, схватил за шиворот и припечатал к стене так, что тот задохнулся. Глаза его полезли из орбит. Он хотел что-то сказать, но смог издать только звук, похожий на хрипение свиньи, которой режут горло. Он судорожно хватал воздух своими короткими ручками.

Брэндон продолжал прижимать его, давя всем своим весом.

— Я ведь тебе уже говорил… Предоставь мне возможность самому решать, как искать тело моего бедного сына. Мне плевать на тебя и на твои слова!

Глаза Логана начали стекленеть. Брэндон шагнул назад, освобождая своего напарника. Логан, с открытым ртом, медленно сполз на металлический пол, ноздри его жадно вдыхали воздух. Брэндон спокойно разглядывал Логана, а тот начал мало-помалу наливаться яростью.

— Трус! — выдохнул он наконец. — Трус и паникёр! Ты никогда не был на войне. Никогда ничего не сделал для Земли в её борьбе против Марса.

— Заткнись! — процедил Брэндон.

— Почему это?! — Логан понемногу разгибался, одновременно пятясь в сторону носовой части. В тишине слышался шум насосов под стеллажами с ячейками. — Разве так уж плохо услышать правду? Твой сын может гордиться тобой, правда? — Он откашлялся и плюнул. — Ему было так стыдно за тебя, что он поспешил записаться добровольцем. И так храбро сражался, что свалился с корабля. — Логан тщательно облизал губы. — Тогда, чтобы успокоить свою совесть, ты поступил на корабль-морг, надеясь найти его тело и попытаться оживить. Я ведь знаю тебя. Ты не захотел сражаться в рядах славных бойцов космоса — смелости не хватило. Тебе надо было выбрать вот такую работу, на борту корабля-морга…

Впалые щёки Брэндона запали ещё больше, глаза у него были закрыты, он побледнел.

— Кому-то надо собирать тела после боя, — сказал он тоном человека, который пытается в чём-то убедить самого себя. — Не могут же они вечно носиться в космосе. Они имеют право на погребение…

Презрение так и сочилось из Логана.

— Кого ты хочешь обмануть? — Теперь он стоял совершенно прямо. — Другое дело я. Вот у меня есть право командовать этим кораблём. Я принимал участие в той войне.

— Ты лжёшь, — возразил Брэндон. — Ты мотался по астероидам на грузовом корабле, искал радий. Ты и сюда устроился, чтобы продолжать это, а заодно собирать трупы.

Логан тихо рассмеялся, но в смехе его не было радости.

— Ну и что? Во всяком случае, меня не упрекнёшь в трусости. Я уничтожу любого, кто встанет у меня на пути. — Он задумался на несколько секунд. — Если только он не откупится…

Брэндон отвернулся. Он чувствовал себя плохо. Он заставил себя войти в камеру, где лежало тело ещё одного космического мертвеца, которого только что засосало приёмной воронкой.

Тело покоилось посреди ледяной камеры, где до него лежали тысячи других. Казалось, что человек погрузился в глубокий сон, расслабился и больше не хотел просыпаться…

Брэндон с облегчением вздохнул. Он убедился, что это не его сын. Каждый раз, когда поступало новое тело, он боялся, что это будет Ричард, и в то же время тайно желал этого. Ричард, с его весёлым смехом и коротко подстриженными густыми чёрными волосами. Ричард, который уплывал в неведомое, в вечность…

Брэндон напрягся. Он опустился на колени и стал осматривать и прослушивать это молодое тело в странной униформе. Через несколько секунд сердце у Брэндона забилось сильнее, и, когда он поднялся, он походил на человека, которого только что изо всех сил ударили по лицу. Неверным шагом вернулся он в центральный зал.

— Логан! — позвал он. — Логан, иди сюда. Быстрее!

Логан неторопливо спустился к нему, и они вместе вернулись в камеру.

— Смотри-ка, — сказал Брэндон, вновь опускаясь на колени рядом с телом.

Логан посмотрел внимательнее и не поверил своим глазам.

— Где это, чёрт возьми, ты раздобыл его?

Лицо мертвеца, окаймлённое чёрными, как вороново крыло, волосами, было белее снега. Глаза — как два сапфира в оправе изо льда. Тонкие пальцы лежали на бёдрах. Но самое главное, на нём была униформа серебристого цвета, серый кожаный пояс, а над безмолвным теперь сердцем прикреплён бронзовый треугольник с номером 51.

— Триста лет прошло, — прошептал Логан. Номер 51 о многом говорил ему. — Триста лет…

— Да. И спустя столько времени он в прекрасном состоянии. Смотри, как он спокоен. У большинства трупов лица не очень-то приятны. Что-то случилось с ним триста лет назад, и с тех пор он блуждает в одиночестве. Мне кажется…

Брэндон умолк.

— В чём дело? — резко спросил Логан.

— Этот человек покончил жизнь самоубийством, — задумчиво произнёс Брэндон.

— С чего ты взял?

— Нет никаких признаков разгерметизации, дезинтеграции или лучевых ожогов. Он просто выпрыгнул в открытый космос. Почему же учёный 51-го отдела должен был так поступить?

— Ну, войны в те времена были ерундовские, — сказал Логан. — Но я в первый раз вижу кого-то из тех времён. Это совершенно невероятно. Ведь его должны были уничтожить метеориты.

Странная дрожь прошла по телу Брэндона.

— Помнится, ещё подростком я читал в какой-то книге об одном учёном и их пятьдесят первом отделе. Начиная с 2100 года, они проводили какие-то секретные опыты на Плутоне. Я хорошо помню описание их униформы и этого бронзового знака. Я не могу ошибиться. Ходили слухи, что они испытывали какое-то новое оружие.

— Легенда, — сказал Логан.

— Кто знает? Может быть, и так. А может быть, и нет. Но до того как это оружие было закончено, Земля пала под натиском Марса. Когда марсиане появились на Плутоне, учёные уничтожили себя и разрушили базу. По слухам, если бы марсиане прилетели хотя бы на месяц позже, оружие могло бы быть создано…

Брэндон умолк и снова взглянул на мёртвого учёного; тот, казалось, мирно спал.

— И вот является он — один из них. Я спрашиваю себя, что же там могло произойти. Может быть, он пытался вернуться на Землю, но был вынужден выпрыгнуть в пустоту, чтобы не попасть в плен к марсианам. Логан, перед нами кусочек истории, выплывший из космоса. Вот он перед нами, холодный и окоченевший…

— Н-да, — сказал Логан с принуждённым смехом. — Если бы только у нас сейчас было это оружие, мы могли бы по праву праздновать победу.

— Великий Боже! — Брэндон подскочил.

— Что с тобой? — спросил Логан.

— Может быть… но только может быть… у нас БУДЕТ это оружие, — сказал он.

Его руки дрожали.

Мощные насосы вибрировали под операционным столом, датчики бортового компьютера быстро и эффективно исследовали тело мёртвого учёного. Брэндон двигался быстро, словно сам стал одним из механизмов. В яростном порыве он заставил Логана как можно быстрее перенести тело в подготовительный отсек, впрыснуть ему адреналин, согревающий раствор и подключить аппарат искусственного кровообращения.

— А теперь вали отсюда, Логан. От тебя больше вреда, чем пользы.

Логан на цыпочках поспешил к выходу.

— Ладно, ладно, не ворчи. Это ни к чему. Уже много лет я не перестаю повторять тебе…

Для Брэндона всё вокруг перестало существовать. Ему казалось, что голос Логана доносится откуда-то издалека. Сейчас имели значение только вибрация насоса, температура стерилизатора в отсеке и состояние ячейки № 12, готовой принять тело в случае неудачи.

Впрыскивая стимуляторы, он начал тихонько напевать. Он не знал точно, откуда взялись эти слова, может быть, из детства, из отдалённых воспоминаний о воскресной школе…

— Лазарь, восстань! — повторял Брэндон, склонившись над телом. — Лазарь, восстань!

Логан фыркнул:

— Лазарь! Это надо же!

Брэндон всё шептал, обращаясь к самому себе:

— Где-то в глубинах его мозга запрятаны сведения об оружии, которое позволит Земле разом покончить с войной. Они законсервированы там уже триста лет. Только бы нам удалось достать их…

— Да слыханное ли дело, чтобы человека оживляли через триста лет? — сказал Логан.

— Но он прекрасно сохранился, только сильно заморожен. О, боже, это судьба! Я в этом уверен. Я отправился на поиски Ричарда, а нашёл нечто другое, значительно более важное! Лазарь! Лазарь, восстань из могилы!

Механизмы продолжали свою работу, их вибрация отдавалась у него в голове. Брэндон напряжённо прислушивался, следил за показаниями приборов, за малейшими признаками, которые могли бы означать, что тело возвращается к жизни.

— Кислород! — Брэндон надел маску на отрешённое лицо учёного. — Давление! — Металлические пластины охватили грудную клетку. — Пуск!

Брэндон нажал на педаль запуска реанимационного цикла, и аппарат заработал…

По рации пришло сообщение:

«Корабль-морг. Боевое подразделение 766 вызывает корабль-морг. Курс над орбитой Плутона 234 СС, точка 0–2, выше 32, 1–7 зона. Конец боя. Уничтожено семь марсианских кораблей. Погиб один земной корабль, тела выброшены в космос. Соберите их. Они на орбите, удаляются к Солнцу со скоростью 23456 миль в час. Конец сообщения».

Логан отбросил сигарету.

— Это нам. Предстоит много работы. Пошли. Пусть этот тип как следует охладится. Ничего ему не сделается.

— Нет! — прорычал Брэндон. Его глаза метали молнии. — Он важнее всех этих трупов. Мы соберём их позже. А он сможет тотчас помочь нам!

Реаниматор отключился. Наступила тишина.

Брэндон наклонился и приложил ухо к груди учёного.

— Подожди-ка!

Да, это была удача. Невероятная удача. Едва заметная пульсация там, в глубине, медленная и ленивая. Сердце оживало…

— Сейчас! Сейчас! — воскликнул Брэндон.

Частая дрожь сотрясала всё его тело. Он снова запустил аппарат, он говорил без умолку, он смеялся, он был похож на сумасшедшего.

— Он жив! Он жив! Лазарь восстал из могилы! Он возродился! Предупреди Землю!

К концу следующего часа пульс стабилизировался, температура после временного повышения понизилась, и Брэндон метался по отсеку, напряжённо следя за малейшими изменениями во внутренних органах по экрану бортового компьютера.

Он ликовал. Как будто Ричард заново родился. Как будто это было искупление. Вы пускаетесь на поиски того, кто вернёт вам достоинство и гордость, на поиски вашего сына, который уплывает в космос по своей безмолвной траектории, и вдруг судьба доверяет вам великого учёного, чтобы вы отогрели его и вернули к жизни. Брэндон был вне себя от радости. Как будто это Ричарда он вернул к жизни, своего Ричарда, даже более того. Ведь от этого зависело будущее всей Земли и всего человечества. В том, что касалось вооружений, власти и мира.

Логан прервал его мысли, дохнув в лицо сигаретным дымом.

— Знаешь что, Брэндон? Это просто необыкновенно здорово! Ты ведь кое-что совершил, старина! В самом деле!

— Я ведь тебе, кажется, сказал, чтобы ты предупредил Землю!

— Я не мог оторваться от этого зрелища. Прямо-таки курочка со своим цыплёнком. А ещё я размышлял. Н-да, — Логан стряхнул пепел с сигареты. — Как только тебе досталась эта чудесная добыча, я всё думал и думал об этом.

— Поднимись в рубку и вызови Землю. Нам надо немедленно переправить учёного на Лунную базу. Потом поговорим.

В глазах Логана снова мелькнул знакомый зеленоватый огонёк. Он ткнул пальцем в сторону Брэндона.

— А вот как мне представляется положение вещей. Будем ли мы вознаграждены за то, что нашли этого типа? Нет, чёрт возьми! Это наша работа — нас ведь назначили собирать трупы. И вот перед нами тип, у которого ключ к завершению всей этой проклятой войны.

— Вызывай Землю, — устало повторил Брэндон.

— Ну подожди же минутку, Брэндон. Дай мне закончить. Я вот о чём подумал: может, и марсиане захотели бы заиметь его. Может, и они не прочь бы оказаться рядом, когда он заговорит…

— Ты слышал, что я сказал? — спросил Брэндон, сжимая кулаки.

Логан сунул руку себе за спину.

— Я хочу всего лишь спокойно поговорить с тобой. Я не хочу неприятностей. Всё, что мы получим за этого предка, ограничится поцелуем в щёчку и медалью на грудь. К чёрту!

Брэндон уже собрался треснуть его по морде, как вдруг увидел направленный себе в грудь ствол дезинтегратора. Он инстинктивно отступил. У него вдруг заныли все мускулы, будто тело его разрывалось.

— А теперь вместе поднимемся в рубку, — произнёс Логан. — Мне надо передать кое-какое сообщеньице. Ну, давай. Оп-ля!

Едва очутившись в рубке, Логан включил рацию и произнёс в микрофон:

— Марсианский корабль. Марсианский корабль. Говорит корабль-морг с Земли. Отвечайте. Приём.

Через несколько секунд марсиане ответили.

— Я только что подобрал тело учёного из пятьдесят первого отдела, — продолжал Логан. — Его удалось оживить. Я хочу поговорить с командующим вашего флота. Я должен сказать ему нечто важное. — Логан улыбнулся. — Хэлло, командир!..

Через полчаса переговоры закончились, план был выработан. Логан отключился, очень довольный собой.

Когда они перешли в рубку, Логан изменил курс и заставил Брэндона одеть учёного. Он был горд удачной сделкой.

— Полтонны радия, Брэнди. Неплохо, правда. Хороший куш. Значительно больше того, что мне когда-либо платила Земля!

— Идиот, — сказал Брэндон, пожав плечами. — Марсиане просто убьют нас.

— Э-э-э… — Логан заставил Брэндона перенести тело на передвижной стол и установить его у люка спасательной ракеты.

— Я не такой уж идиот. Ты сейчас набьёшь ракету взрывчаткой. Сначала мы заберём радий. Если марсиане обманули, мы взорвём ракету. Ведь прежде, чем завладеть телом, им придётся подождать, пока мы заберём то, что нам причитается, и окажемся в пяти часах полёта от них. Не так уж плохо, а?

— Это самоубийство. Передать такое оружие противнику, — пробормотал Брэндон с мрачным видом.

Логан покачал головой:

— Когда марсиане завладеют телом, а мы будем на пути к Земле, я нажму на кнопочку, и всё взлетит на воздух. Это называется двойной игрой.

— И тело будет уничтожено?

— Великий Боже, ну конечно. Ты думаешь, я хочу, чтобы такое оружие попало в руки врага? Ещё чего!

— Воина продлится ещё годы…

— Земля в любом случае победит. Она справится с марсианами, медленно, но верно. А когда война закончится, у меня будет целый склад радия. Достаточно, чтобы открыть своё дело и обеспечить себе прекрасное будущее.

— И чтобы добиться этого, ты готов обречь на смерть миллионы людей?

— А что хорошего они сделали для меня? Подорвали мне здоровье во время последней войны, вот и всё!

Подумав, Брэндон сказал:

— Слушай, Логан, мы можем всё это сделать, но при этом спасти тело.

— Не будь идиотом!

— Мы можем положить в ракету другое тело. А Лазаря спасём и вместе с ним вернёмся на Землю.

Его напарник отрицательно покачал головой.

— Марсиане направят на ракету луч анализатора, когда окажутся на расстоянии ста тысяч миль. Они смогут определить — живой это или мёртвый. Ничего не поделаешь, Брэнди.

Разум вдруг покинул Брэндона, осталась только всепобеждающая ярость. Он прыгнул. Логан чуть отступил и нажал на спуск. Брэндон рухнул с парализованными ногами. Свет погас у него в глазах…

Его привела в чувство невесомость. Брэндон с трудом заставил себя открыть глаза. Он был привязан проволокой к столу в приёмном отсеке.

— Логан! — рявкнул он на весь корабль. И снова, подождав немного. — Логан!

Он чувствовал, как проволока впивается ему в ладони, стягивает руки. Он попробовал пошевелиться. Связан он был основательно, за исключением правой руки. Он попытался расшатать проволоку с этой стороны. Прямо над ним из микрофона слышался низкий монотонный голос марсианина:

— Пятьсот тысяч миль. Корабль-морг, приготовьте свою спасательную ракету с телом учёного. За триста тысяч миль запустите ракету. Тогда мы выпустим ракету с радием. У вас будет полчаса, чтобы принять её. Там как раз требуемое количество…

Голос Логана отвечал:

— Ясно. Учёный чувствует себя хорошо. Вы заключили хорошую сделку.

Брэндон побледнел, от гнева у него перекосилось лицо. Он забился в своих путах, но в результате ему так сдавило грудную клетку, что он стал задыхаться. Он застонал. Ему пришлось успокоиться и снова улечься. Они уносили в космос его ребёнка, его Лазаря, его второго сына, которого он отнял у космоса и воскресил. Брэндон горько зарыдал, и проволока опять впилась ему в тело. Пот и слёзы стекали по его лицу…

Логан с кривой улыбкой на лице на цыпочках спустился в отсек.

— Очнулся, спящий красавец?

Брэндон ничего не ответил. Ему всё-таки удалось освободить правую руку. Влажная и свободная, она тихо и скрытно шевелилась рядом с его телом, как маленький белый зверёк, старающийся выбраться из ловушки.

— Ты не можешь продолжать всё это, Логан.

— Почему это?

— Земной трибунал узнает обо всём.

— Ты ничего не скажешь!

Логан возился в отсеке. Никто кроме него не двигался в этом помещении с десятками ячеек, где вечным сном спали воины.

Брэндон задыхался. Он опять попытался приподняться и опять бессильно откинулся.

— Как же ты инсценируешь мою смерть?

— Инъекцией сульфакардиума. Сердечная недостаточность. Слишком сильное нервное напряжение для такого старика. Очень просто.

Логан со шприцем в руках подошёл к нему.

Брэндон был совершенно беспомощен. А корабль продолжал свой путь. Тело оставалось там, наверху, в своей металлической колыбели, возвращённое им к жизни, но теперь уже проданное врагам.

Брэндон решил попытаться…

— Ты не можешь оказать мне последнюю милость?

— Какую?

— Усыпи меня. Я не хочу видеть, как ты будешь отправлять Лазаря. Не хочу…

— Хорошо.

Логан направлялся к нему с новым шприцем.

— И ещё, Логан.

— Лежи, лежи спокойно!

Только одна свободная рука и только одна нога, способная хоть немного двигаться.

Логан опёрся о стол.

— На! — воскликнул Брэндон.

Заранее рассчитанным движением ноги Брэндон дотянулся до кнопки регулятора высоты стола и нажал её. Стол плавно пополз вверх. Свободной рукой Брэндон захватил голову Логана — тот захрипел — и прижал её к столу, так что туловище его повисло в воздухе между плоскостью стола и полом. Шприц упал на пол и разбился. Достигнув верхнего предела, стол пошёл вниз. Логан вскрикнул ещё раз и затих — стол с силой прижал его к полу. Звук был таким ужасным, что Брэндона вырвало. Тело Логана обмякло и свалилось вниз. А стол продолжал подниматься и опускаться, подниматься и опускаться…

Каждое его движение вызывало у Брэндона новый приступ тошноты. Отсек зашатался, закружился у него перед глазами. Казалось, даже трупы в ячейках пронизала дрожь…

Наконец ему удалось дотянуться ногой до пульта, нажать на кнопку, и стол замер. Кровь прилила к лицу Брэндона, сердце, казалось, готово было выпрыгнуть из груди. Большие часы на стене показывали, что времени всё меньше, всё меньше, что расстояние сокращается, что марсиане всё ближе…

Он упорно боролся со своими путами. Он страшно ругался. Ссадины и капли крови покрывали его запястья и щиколотки. По потолку, словно букашки, забегали красные огоньки, и голос компьютера бубнил: «Ракета приближается… Неизвестный корабль… Ракета рядом…»

Держись, Лазарь! Не давай им разбудить себя! Не сдавайся! Как бы хорошо было, если бы ты продолжал спать вечно…

Проволока вокруг левой руки подалась, но ему понадобилось ещё пять минут, чтобы окончательно освободиться.

Стараясь не глядеть на тело Логана, Брэндон соскользнул со стола и с трудом потащил своё безмерно уставшее тело вверх по лестнице. Мозг у него работал быстро, но тело повиновалось с трудом. Люк, ведущий к спасательной ракете, был открыт, и рядом с ним, целый и невредимый, только без сознания, лежал Лазарь, даже не подозревающий, что его новый отец был рядом с ним.

Брэндон бросил взгляд на часы. Приближалось условленное время. Надо было доставить Лазаря в ракету, захлопнуть люк и отправить учёного в космос, на встречу с марсианами. Всего через пять минут.

Он застыл у двери, мокрый от пота. И вдруг решился и бросился в рубку. Включив радио, он передал в адрес зелёной Земли: «Говорит корабль-морг. Корабль-морг возвращается на базу. Важный груз. Важный груз. Обеспечьте встречу над Луной. Конец».

Он перевёл корабль в режим автономного полёта. Он почувствовал, как у него под ногами завибрировали мощные двигатели. Теперь только их дрожь отдавалась у него в теле. Он чувствовал страшное, болезненное раздвоение. Желание вернуться на Землю было таким сильным, что валило с ног. Вернуться, забыть о войне и смерти…

Он мог, конечно, отдать Лазаря врагу и вернуться на Землю. Мог… Но как расстаться со вторым сыном, после того как потерял первого? Нет. Никогда. Может, уничтожить тело? Брэндон в раздумье повертел дезинтегратор. Потом, закрыв глаза, отбросил его.

А если прямо сейчас попытаться вернуться на Землю? Тогда марсиане бросятся в погоню и возьмут его в плен. Корабль-морг не мог соперничать в скорости с боевыми линейными кораблями.

Брэндон колебался. Несколько секунд он смотрел на спящего учёного. Он потрогал его, поправил обмундирование… Потом, решившись, направился к ракете…

Марсиане перехватили ракету в точке 5199_СУ. Никаких следов корабля-морга. Он сошёл со своей орбиты и направился прямо к Земле.

Тело Лазаря было тотчас перенесено в отделение реанимации марсианского корабля. Его уложили на стол и тотчас приняли все необходимые меры, чтобы пробудить.

Лазарь спокойно лежал с закрытыми глазами в своей серебристой униформе, стянутые серым кожаным ремнём. На груди вздымался и опускался бронзовый значок с цифрами «51».

Возбуждённые марсиане столпились вокруг тела. Они его ощупывали, проверяли, просвечивали, ждали. Их маленькие красные глазки возбуждённо мигали.

Теперь Лазарь дышал глубже, он возвращался к сознательной жизни, восставал из могилы. Через триста лет, сказочным образом ускользнув из когтей смерти.

Вооружённые охранники тоже окружали стол. Они уже приготовили орудия пыток, чтобы применить их, если Лазарь откажется говорить.

И тут глаза Лазаря раскрылись. Лазарь вышел из могилы.

Он увидел окруживших его чужаков с возбуждёнными лицами. Он увидел странные синие головы марсиан. Лазарь был жив, он дышал. И был готов заговорить.

И Лазарь поднял голову, с любопытством осмотрелся вокруг, облизнул губы и заговорил.

— Который час? — такими были его первые слова.

Эта фраза была предельно простой, и марсиане склонились к нему, пытаясь понять её тайный смысл. Один из них всё же ответил:

— Двадцать три часа сорок пять минут.

Лазарь кивнул, закрыл глаза и откинулся на подушку своего ложа.

— Хорошо. Теперь он в безопасности. Он жив и здоров.

Марсиане переглядывались, стараясь запомнить каждое слово, которое произнесёт этот вернувшийся к жизни мертвец.

Лазарь продолжал лежать с закрытыми глазами. Он чуть дрожал, когда произнёс словно нехотя:

— Меня зовут Брэндон.

И тут Лазарь рассмеялся…

Морская раковина

The Sea Shell, 1944 год,

© Переводчик: Р. Рыбкин.

Ему хотелось выскочить из дома и побежать, прыгать через изгороди, гонять консервные банки, звать через открытые окна ребят. Солнце стояло высоко, в небе ни облачка, а он должен был лежать под простынями и одеялами, потеть, хмуриться и сердиться.

Шмыгнув носом, Джонни Бишоп приподнялся и сел. В толстой палке из солнечных лучей, ударившей, чтобы их согреть, по пальцам его ног, висели апельсиновый сок, микстура от кашля и запах духов его матери, которая только что ушла из комнаты. Нижняя половина одеяла из лоскутков, красных, зелёных, лиловых и голубых, была похожа на цирковое знамя. Их пестрота и яркость били в глаза, как в уши бьёт крик. Джонни нетерпеливо заёрзал.

— Хочу на улицу, — тихо пожаловался он сам себе. — Чёрт бы всё побрал.

Рассыпая прозрачными крыльями сухое стаккато и жужжа, об оконное стекло билась муха.

Он посмотрел на неё с пониманием: неудивительно, что ей тоже хочется на улицу! Потом покашлял и пришёл к выводу: дряхлые старики так не кашляют, так может кашлять только одиннадцатилетний молодой человек, который через неделю снова будет рвать тайком яблоки в чужих садах и стрелять жёваной бумагой в учителей.

В коридоре быстро и весело застучали по свеженатертому полу каблуки, дверь отворилась, и вошла мать.

— Почему это ты не лежишь, мой друг? — сказала она. — Ложись сейчас же.

— Мне уже лучше. Честное слово.

— Доктор сказал: ещё два дня.

— Два? — Нужно было показать, как он потрясён. — Это обязательно, болеть так долго?

Мать рассмеялась.

— Нет, не болеть… но в постели оставаться. — Она легонько шлёпнула рукой по его левой щеке. — Хочешь ещё апельсинового сока?

— С лекарством или без?

Мать сделала удивлённое лицо.

— С лекарством? Каким?

— Я тебя знаю! Подкладываешь лекарство в апельсиновый сок, чтобы я не заметил. Но я всё равно его чувствую.

Мать засмеялась.

— На этот раз без лекарства.

— А что у тебя в руке?

— А, это? — Мать протянула ему что-то гладкое, переливающееся в лучах солнца, скрученное в спираль. Он взял. Предмет был твёрдый, блестящий… и красивый.

— Оставил тебе доктор Гулль, он заходил несколько минут назад. Дал, чтобы ты немного развлёкся.

Он посмотрел на эту штуковину с некоторым сомнением. Потом погладил её своей маленькой рукой.

— Как же я развлекусь? Я не знаю даже, что это такое.

Мать улыбнулась — словно солнце засияло в комнате.

— Это, Джонни, морская раковина. Доктор Гулль нашёл её в прошлом году на берегу Тихого океана.

— А, понятно. А откуда она там взялась?

— О, я не знаю. Возможно, очень давно она служила домом для какой-то формы морской жизни.

Его брови поднялись.

— Домом? Значит, кто-то в ней жил?

— Да.

— Нет, правда?

Она повернула раковину в его руке.

— Если не веришь, приложи вот этим концом к уху.

— Вот так? — Он поднёс раковину к розовому ушку и крепко прижал её. — А теперь что делать?

Мать улыбнулась.

— А теперь, если помолчишь и прислушаешься, ты кое-что услышишь.

Он прислушался. Неощутимо открылось его ухо — так раскрывается навстречу свету цветок.

На каменистый берег набежала и разбилась титаническая волна.

— Море шумит! — закричал Джонни. — Ой, мам! Океан! Волны! Море!

Волны накатывались на далёкий скалистый берег. Джонни зажмурился и улыбнулся, его лицо стало от этого вдвое шире. Грохочущие волны с рёвом врывались в маленькое жадное ушко.

— Да, Джонни, — сказала мать. — Ты слышишь море.

День подходил к концу. Джонни лежал на спине, утонув головой в подушке; в ладонях у него, как в колыбели, лежала раковина, и он поглядывал, улыбаясь, в большое окно справа от постели. Был виден весь пустырь на другой стороне улицы. По нему, как потревоженные жуки, носились мальчишки, и было слышно, как они кричат: «Это я убил тебя первый!» — «А сейчас я тебя!» Или: «Так нечестно!» Или: «Теперь командиром буду я, а то не играю!»

Казалось, эти голоса звучат где-то вдалеке и, словно качаясь на волнах солнечного света, то приближаются, то удаляются. Солнечный свет был как глубокая, сияющая золотая вода, эта вода лизала берег лета и грозила залить его. Медленная, ленивая, тёплая, почти неподвижная. Мир отражался в ней вверх ногами, и всё в нём было замедленное. Медленней тикали часы. Медленно-медленно прокатился по улице пышущий жаром металл трамвая. Будто смотришь кино, и у тебя на глазах кадры замедляются и стихает постепенно звук. Всё стало мягче и расплывчатей. И ничто больше не имело значения.

До чего хочется выйти и поиграть! Он не сводил с ребят глаз — смотрел, как они в неподвижном зное залезают на заборы, играют в мяч, бегают на роликах. Голова всё тяжелела, тяжелела, тяжелела. Веки, как занавес, опускались всё ниже, ниже. Морская раковина лежала на подушке около его уха. Он снова прижал её.

Бух-х — разбивались волны, тр-рр — рассыпались на песке. На жёлтом песке берега. А когда откатывались назад, на песке оставались пузыри пены, похожие на те, что падают из медвежьей пасти. Пузыри лопались и исчезали, как сновиденья. И снова волны, и снова пена. И, переворачиваясь в ряби отступающих волн, омытые солёной влагой, разбегались в разные стороны коричневые пятна — песчаные крабы. Буханье холодной зелёной воды, прохладный песок. Звук создавал картины, маленькое тело Джонни овевал лёгкий бриз. И внезапно жаркий день перестал быть давящим и жарким. Часы затикали быстрей. Скорее залязгал металл трамваев. Глухие удары волн о невидимый сверкающий пляж подстегнули медлительный мир лета, и он ожил и задвигался.

Да, теперь он понял: лучше этой раковины ничего нет на свете. В любой долгий и скучный день только приложи её к уху — и ты уже проводишь каникулы на далёком, обдуваемом всеми ветрами берегу.

Четыре тридцать, сказали часы. Время принимать лекарство, сказали быстрые звонкие шаги матери в сверкающем коридоре. Она поднесла к его рту серебряную ложку с лекарством. Вкус, увы, был… какой бывает у лекарства. Джонни скорчил гримасу, заготовленную специально для таких случаев. Чтобы скорее перестать чувствовать этот вкус, он запил молоком, а потом посмотрел вверх, на доброе, светлое лицо матери, и спросил:

— Можем мы когда-нибудь поехать на море, мам?

— Конечно. Может быть, на Четвёртое Июля, если твой отец получит свой двухнедельный отпуск в это время. За два дня доедем на машине до берега, проведём там неделю и вернёмся.

Джонни сел поудобней; глаза у него были какие-то чудные.

— Я никогда не видел настоящего моря, а только в кино. Готов поспорить, оно и пахнет по-другому, и вид у него другой, чем у нашего Лисьего Озера. Оно огромное и в тысячу раз лучше. Так обидно, что нельзя прямо сейчас туда отправиться!

— Ждать недолго, сынок. Вы, дети, такие нетерпеливые.

— Очень хочется.

Она села на кровать и взяла его за руку. Не всё, что она сказала, было понятно, но кое-что он всё же понял.

— Если бы мне пришлось писать книгу о философии детства, я бы, наверно, назвала её «Нетерпение». Нетерпение во всём. Вынь да положь — и так всегда. Завтра кажется далёким-далёким, вчера словно не было. Племя Омаров Хайямов — вот вы кто. Живёте минутой. Станешь старше, поймёшь, что способность быть терпеливым, ждать, заранее рассчитывать говорит о зрелости, то есть о том, что ты стал взрослым.

— Не хочу быть терпеливым. Не хочу лежать в постели. Хочу на морской берег.

— А на прошлой неделе ты хотел бейсбольную перчатку, сейчас и ни минутой позже! «Пожалуйста, ну пожалуйста! — просил ты. — Ой, какая она красивая, ты только на неё посмотри! И последняя в магазине, на полке больше ни одной не осталось!»

Какая же всё-таки она странная, эта мама!

А мать продолжала между тем:

— Помню, однажды, когда я ещё была маленькой девочкой, я увидела в магазине куклу. Я показала на неё маме, сказала, что эта последняя, все остальные проданы и эту тоже продадут, если её не купить сейчас же. На самом деле на полке было не меньше десятка таких кукол. Просто у меня не было сил ждать. Мне тоже не хватало терпения.

Джонни повернулся на бок. Глаза его стали широкие-широкие и были полны теперь голубого света.

— Но я не хочу ждать! Если я буду слишком долго ждать, я вырасту, и мне уже не будет интересно.

На это она не сказала ни слова. Она сидела в той же позе, но пальцы её рук теперь судорожно сжимались, а глаза стали влажными, может быть, из-за того, о чём она думала. Она зажмурила глаза, открыла снова и сказала:

— Иногда мне… кажется, что дети знают о жизни больше, чем мы, взрослые. Кажется, что ты… прав. Но я не решаюсь тебе об этом сказать. Это… как бы не по правилам.

— Каким, мама?

— Цивилизации. Радуйся жизни, Джонни. Радуйся, пока ты ребёнок.

Она произнесла это громко, и голос был не такой, как всегда.

Джонни прижал раковину к уху.

— Мама! Знаешь, чего бы мне хотелось? Оказаться прямо сейчас на берегу моря, бежать к воде, держаться за нос и кричать: «Кто последний — обезьяна!»

И он весело рассмеялся.

Внизу, на первом этаже, зазвонил телефон. Мать пошла взять трубку.

Джонни лежал и слушал раковину.

Ещё целых два дня впереди. Он опять поднёс к уху раковину и вздохнул. Целых два дня! В комнате было темно. В больших квадратах окна томились пойманные звёзды. Ветер покачивал деревья. На тротуаре внизу взвизгивали, раскатываясь, ролики.

Он закрыл глаза. Снизу, из столовой, доносился стук ножей и вилок. Отец с матерью ужинали. Вот отец рассмеялся своим звучным смехом.

Волны по-прежнему разбивались одна за другой о берег внутри морской раковины. И… что-то ещё слышно:

— Там, где катятся валы, где играет с волной волна, где криком чаек полны утро и вечер дня…

— Что?!

Он замер. Прислушался. Удивлённо заморгал.

И ещё, чуть слышно:

— …Солнце на волнах, море без дна. Э-гей, э-гей, приналягте, друзья…

Будто сотня, а то и больше голосов пели под скрип уключин.

— …Придите к морю, где паруса…

И другой голос, совсем отдельный, едва различимый сквозь шум волн и океанского ветра:

— Приди же к морю-циркачу, что за валом бросает вал; к сверканью соли на берегу, по тропе, которой не знал…

Он отнял раковину от уха, изумлённо на неё посмотрел. Потом прижал снова.

— …Ты хочешь ли к морю, мой маленький друг, хочешь ли к морю прийти? Так возьми меня за руку, маленький друг, возьми меня за руку, маленький друг, и вместе со мной иди!

Дрожа, он крепче прижал раковину, приподнялся и сел в постели, часто-часто дыша. Сердце прыгало и билось о стенку его груди.

Волны глухо ударялись о далёкий берег и рассыпались брызгами.

— …Ты когда-нибудь раковину видал? Перламутровый штопор морей, широкий вначале, сходит на нет, вот здесь он вьётся, вот тут его нет, но, мой мальчик, конец у него всё же есть — там, где камни от пены белей!

Маленькие пальцы вжались в спираль раковины. Да, всё правильно. Раковина закручивается, закручивается, закручивается, а потом вдруг ничего нет.

Он закусил губу. Что… что такое говорила мама? Про детей. Про какую-то… философию детей? Про нетерпение. Нетерпение! Да, правда, он нетерпелив! Ну и что в этом плохого? Его свободная рука, сжавшись в маленький, твёрдый и белый кулак, ударила по стёганому одеялу.

— Джонни!

Молниеносным движением Джонни отнял раковину от уха, сунул под простыню. По коридору от лестницы к двери его комнаты приближались шаги отца.

— Спокойной ночи, сынок.

— Спокойной ночи, пап!

Мать и отец крепко спали. Было далеко за полночь. Тихо. Он вытащил бесценную раковину из-под простыни и поднёс к уху.

Да, всё как было. По-прежнему шумят волны. И вдалеке скрип уключин, щёлканье раздуваемого ветром паруса, слова песни, чуть слышные в порывах солёного морского ветра.

Он прижимал раковину к уху сильней и сильней.

В коридоре застучали каблуки матери. Шаги остановились, она открыла дверь и вошла.

— Доброе утро, сынок! Ты всё ещё спишь?

Постель была пуста. В комнате только тишина и солнечный свет. Этот свет лежал в постели как лучезарный больной, и на подушке покоилась его сотканная из лучей голова. Стёганое одеяло, это красно-голубое цирковое знамя, было откинуто. Смятая постель была как бледное старческое лицо в морщинах и казалась пустей пустого.

Мать нахмурилась и громко топнула.

— Вот шалун! — воскликнула она. — Наверняка убежал играть с соседскими головорезами! Ну погоди! Потом… — Она умолкла и улыбнулась. — …Шалунишка узнает, как крепко я его люблю. Дети так… нетерпеливы.

Она подошла к постели и начала приводить её в порядок, и вдруг рука наткнулась под простынями на какой-то твёрдый предмет. Мать вытащила на свет что-то гладкое и блестящее.

Она опять улыбнулась. Это была раковина.

Мать сжала её в руке и поднесла к уху — просто так. Глаза у неё стали совсем круглые. Рот приоткрылся.

Комната завертелась вокруг неё застеклённой каруселью с яркими стёгаными знамёнами.

Раковина ревела ей в ухо.

Волны с грохотом разбивались о далёкий берег. Откатывались, оставляя холодную пену на неведомом пляже.

Потом — топот бегущих по песку детских ног. Тонкий мальчишеский голос прокричал:

— Эй, ребята, скорее! Кто последний — обезьяна! И — звук маленького тела, бултыхнувшегося в эти волны…

Наблюдатели

The Watchers, 1945 год,

© Переводчики: В. Гольдич, И. Оганесова.

В этой комнате пишущая машинка стучит, будто костяшки пальцев по дереву, и капельки пота падают на клавиши, которых беспрерывно касаются мои дрожащие руки. А ещё насмешливо пищит москит, кружащий у меня над головой, и несколько мух, постоянно задевающих за экран-сетку. Вокруг голой электрической лампочки, висящей на потолке, трепещет бабочка, напоминающая клочок белой бумаги. Муравей ползёт по стене; я наблюдаю за ним — и невесело смеюсь. Какая ирония: блестящие мухи, рыжие муравьи и сверчки, защищённые своей бронёй. Как жестоко мы все трое ошибались: Сьюзен, я и Вильям Тинсли.

Кем бы вы ни были, если к вам в руки попадут эти записки, никогда больше не давите муравья на обочине дороги, не убивайте шмеля, с шумом пролетающего мимо вашего окна, не уничтожайте сверчков, поселившихся у вас за очагом.

Вот в чём заключалась страшная ошибка Тинсли.

Вы конечно помните Вильяма Тинсли? Человека, потратившего миллион долларов на средства против мух, муравьёв и других насекомых?

В офисе Тинсли не было места для мух или москитов. Ни на белой стене, ни на зелёном столе — нигде в кабинете не могло укрыться ни одно насекомое. Тинсли уничтожал их при помощи своей фирменной хлопушки для мух. Я никогда не забуду это орудие убийства. Тинсли, как истинный монарх, правил своим королевством, пользуясь хлопушкой, будто скипетром.

Я был секретарём Тинсли и его правой рукой в индустрии по производству кухонной посуды; иногда я давал ему советы относительно вложения денег.

В июне тысяча девятьсот сорок четвёртого года Тинсли носил хлопушку для мух с собой на работу. Ближе к концу недели если я занимался какими-нибудь документами, то о появлении Тинсли узнавал по характерным щелчкам — босс приканчивал утреннюю порцию своих жертв.

Шли дни, и я замечал, что Тинсли постоянно на чеку. Он диктовал мне, но его глаза последовательно прочёсывали северную, южную, восточную, западную стены, ковёр, книжные полки и даже мою одежду. Один раз я рассмеялся и ввернул что-то насчёт Тинсли и Клайда Битти — бесстрашных дрессировщиков диких животных, а он напрягся и повернулся ко мне спиной. Я замолчал. «Люди имеют право на странности», — подумал я тогда.

— Привет, Стив, — сказал как-то утром Тинсли, помахав зажатой в руке хлопушкой, когда я взял карандаш и приготовился записывать. — Ты не мог убрать трупы перед тем, как мы начнём работать?

На толстом ковре цвета охры ваялись павшие в неравном бою мухи; смятые, неподвижные тела с вывернутыми крыльями. Я побросал их одну за другой в мусорную корзину, мрачно бормоча себе под нос.

— С. Х. Литтлу, Филадельфия. «Дорогой Литтл, мы готовы вложить деньги в ваше новое средство против мух. Пять тысяч долларов…»

Пять тысяч? — переспросил я и перестал писать.

Тинсли не обращал на меня ни малейшего внимания.

— «…Пять тысяч долларов. Советуем начать производство, как только позволят условия военного времени. Искренне ваш…» — Тинсли щёлкнул хлопушкой. — Думаешь, я спятил?

— Это постскриптум или ты обращаешься ко мне? — спросил я.

Позвонили из компании по борьбе с термитами, Тинсли велел выписать им чек на тысячу долларов за то, что они обработали его дом. Затем похлопал по ручке металлического стула.

— Вот что мне нравиться в офисах, — заявил он. — Металл, бетон — всё такое надёжное, прочное, здесь никогда не заведутся термиты. — Босс вскочил с кресла, хлопушка просвистела в воздухе. — Проклятие, Стив, эта тварь всё время находилась здесь!

Что-то прожужжало в последний раз, и наступила тишина.

Нас окружали четыре безмолвных стены: казалось, потолок пристально нас разглядывает… Воздух медленно выходил через ноздри Тинсли. Я никогда не видел инфернального насекомого.

Тинсли взорвался:

— Помоги мне найти её! Чёрт тебя подери, помоги!

— Одну минуту, подожди… — ответил я.

Кто-то постучал в дверь.

— Не входите! — пронзительно закричал Тинсли. — Отойдите от двери и не вздумайте её открыть! — Он стремительно метнулся к двери, запер её, прижался спиной. — Быстрее, Стив, начинай систематические поиски! Не сиди!

Стол, стулья, подсвечник, стены. Как обезумевшее животное, Тинсли искал, нашёл источник жужжания и нанёс сокрушительный удар. Мёртвое, блестящее тельце упало на пол, и Тинсли со странным торжеством раздавил его ногой.

Он начал успокаивать меня, но я разозлился.

— Послушай, — резко сказал я, — я твой секретарь и главный помощник, а не наводчик для стрельбы по быстро летающим целям. У меня нет глаз на затылке!

— И у них тоже! — воскликнул Тинсли. — Ты знаешь, что они делают?

— Они? Кто, чёрт возьми, они такие?

Он замолчал. Устало подошёл к письменному столу и сел в кресло.

— Не имеет значения, — сказал Тинсли через некоторое время. — Забудь об этом. И никому не рассказывай о нашем разговоре.

Я смягчился:

— Билл. Тебе следует обратиться к психиатру…

Тинсли горько рассмеялся:

— А психиатр расскажет своей жене, та — подругам, а потом они обо всём узнают. Они повсюду. Да, повсюду. Я не хочу, чтобы моя компания была остановлена.

— Если ты имеешь в виду сто тысяч долларов, которые потратил на средства против мух и муравьёв за последние четыре недели, — сказал я, — то кто-то должен тебя остановить. Ты разоришь себя, меня и других держателей акций. Видит Бог, Тинсли…

— Замолчи! — рявкнул он. — Ты не понимаешь.

Пожалуй, тогда оно так и было. Я ушёл в свой кабинет и целый день был вынужден слушать жестокие удары проклятой хлопушки, доносившиеся из-за стены.

Тем же вечером я ужинал со Сьюзен Миллер. Я рассказал ей о Тинсли, а она выслушала меня с вежливым профессиональным интересом. Потом постучала сигаретой о стол, закурила и сказала:

— Стив, я, конечно психиатр, но у меня нет ни одного шанса, если Тинсли не придёт ко мне добровольно. Я не смогу помочь ему, если он сам того не захочет. — Она похлопала меня по плечу. — Но ради тебя я его посмотрю. Впрочем, если пациент со мной не заодно, считай, что сражение уже наполовину проиграно.

— Ты должна мне помочь, Сьюзен, — сказал я, — Через месяц он окончательно тронется. Мне кажется, у него мания преследования…

Мы подъехали к дому Тинсли.

Первая встреча прошла удачно. Мы много смеялись, танцевали, а потом поужинали в «Коричневом эле». Тинсли даже и в голову не пришло, что стройная женщина с тихим голосом, с которой он кружился в вальсе, была психиатром, внимательно изучавшим его реакции.

Сидя за столиком, я наблюдал за ними, стараясь не улыбаться, и услышал, как рассмеялась одной из шуток моего босса Сьюзен.

Мы молча ехали обратно в приятном, расслабленном настроении, которое часто возникает после приятно проведённого вечера. В машине пахло духами Сьюзен, из приёмника доносилась приглушённая музыка, колёса автомобиля негромко шуршали по асфальту.

Я взглянул на Сьюзен, она посмотрела на меня, и её брови поднялись вверх, показывая, что она не обнаружила ничего странного в поведении Тинсли. Я пожал плечами.

Вдруг в открытое окно влетела бабочка и затрепетала белыми гладкими крылышками возле стекла.

Тинсли закричал, резко дёрнул в сторону руль и рукой в перчатке схватил бабочку. Его лицо побледнело. Завизжали шины. Сьюзен схватилась за руль и выровняла автомобиль; в следующее мгновение машина остановилась на обочине дороги.

Пока мы стояли, Тинсли сжал пальцы и молча смотрел, как ароматная пыль медленно опускается на руку Сьюзен. Все трое сидели и тяжело дышали.

Сьюзен снова повернулась ко мне, и теперь в её взгляде было понимание. Я кивнул.

Тинсли уставился прямо перед собой. Словно во сне он произнёс:

— Девяносто девять процентов всех живых существ составляют насекомые…

Он поднял стёкла и в полнейшем молчании развёз нас всех по домам.

Через час мне позвонила Сьюзен:

— Стив, у него выработался жуткий комплекс. Завтра мы с ним ужинаем. Я ему понравилась. Возможно, мне удастся выяснить то, что нас интересует. Кстати, Стив, у него есть какие-нибудь домашние животные?

У Тинсли никогда не было ни собаки, ни кошки. Он испытывал отвращение к животным.

— Могла бы и сама догадаться, — сказала Сьюзен. — Ну, спокойной ночи, Стив. До завтра.

Мухи размножались быстро и гудели в ярком солнечном свете летнего дня, как тысячи хитрых золотых электрических устройств. Они кружились в воздухе, стремительно падали вниз и откладывали яйца среди отходов, чтобы снова спариваться и шуршать крылышками, а я наблюдал за их кружением и размышлял о том, почему Тинсли так их боится и убивает. Вокруг, описывая изящные дуги, жужжали бесчисленные насекомые, их прозрачные крылышки трепетали. Я заметил стрекоз и навозных жуков, ос, жёлтых пчёл и коричневых муравьёв. Мир вдруг стал для меня гораздо более живым, чем раньше, потому что агрессивная осторожность Тинсли заставила и меня обратить внимание на эти крохотные живые существа.

Ещё не осознавая своих действий, я стряхнул с куртки маленького рыжего муравья, который упал на меня с куста сирени, и повернул к знакомому белому дому, где жил адвокат Ремингтон, в течение сорока лет представлявший интересы семьи Тинсли; он приступил к своим обязанностям ещё до того, как Билл появился на свет. С Ремингтоном у нас было чисто деловое знакомство, но всё же я пришёл к нему и позвонил в дверь, а через несколько минут уже разговаривал с ним, держа в руках хрустальный бокал шерри.

— Помню… — задумчиво произнёс Ремингтон. — Бедняга Тинсли. Ему было всего семнадцать, когда это произошло.

Я даже наклонился вперёд.

— Что произошло? — По тыльной стороне моей ладони среди золотистых волосков ползал муравей, потом безнадёжно запутался в зарослях и перевернулся на спину, отчаянно шевеля жвалами. Я наблюдал за муравьём. — Какой-то несчастный случай?

Адвокат Ремингтон мрачно кивнул, в его карих глазах появилась боль. Он рассказал мне о происшедшем в нескольких точных фразах:

— Осенью отец Тинсли взял его с собой на охоту на озеро в районе Наконечника Стрелы — это было в тот год, когда юноше исполнилось семнадцать. Прекрасная погода, отличный, ясный и холодный осенний день. Я помню, потому что охотился тогда же в семидесяти милях от того места. Дичи было полно. Ветер наполнил воздух запахом сосен, над озером разносились звуки выстрелов. Отец Тинсли прислонил своё ружьё к кусту, чтобы завязать шнурок, и как раз в этот момент в воздух поднялась стая перепелов и полетела прямо на Тинсли и его сына. — Ремингтон заглянул в свой бокал, словно рассчитывал увидеть там то, о чём рассказывал. — Один из перепелов толкнул ружьё, и оно выстрелило прямо в лицо старшему Тинсли!

— Боже мой!

Я представил себе, как отец Тинсли покачнулся, поднял руки к превратившемуся в алую маску лицу, а потом его покрасневшие ладони опустились, и он упал. А стоявший рядом юноша смотрел на отца и не мог поверить своим глазам.

Я торопливо допил шерри. Ремингтон продолжал:

— Но это ещё далеко не всё. Многие бы посчитали, что и так молодому Тинсли крепко досталось. Однако то, что произошло потом, не могло не наложить отпечатка на психику семнадцатилетнего юноши. В поисках помощи он пробежал пять миль, оставив в лесу погибшего отца, отказываясь поверить в его смерть. Задыхаясь от крика, срывая с себя одежду, парень добрался до дороги и вернулся с врачом и двумя другими мужчинами. Прошло около шести часов. Солнце начало клониться к закату, когда они торопливо шагали через сосновый лес туда, где остался Тинсли-старший. — Ремингтон замолчал и покачал головой. Его глаза были закрыты. — Всё тело, руки, ноги и то, что ещё недавно было красивым сильным лицом, покрывала сплошная шевелящаяся маска насекомых. Жуки, муравьи, мухи всех видов собрались на пир, привлечённые сладким запахом крови. На всём теле старшего Тинсли не осталось и квадратного дюйма гладкой кожи!

Перед моим мысленным взором предстал сосновый лес и трое мужчин, стоявших возле окаменевшего юноши, который не в силах отвести взгляда от тела отца, пожираемого маленькими голодными существами. Где-то стучал дятел, бежала по стволу белка, перепела хлопали своими маленькими крыльями, а трое мужчин взяли мальчика за плечи и заставили его отвернуться от ужасного зрелища…

Вероятно, я застонал, потому что, когда обнаружил, что сижу в библиотеке, я увидел, что Ремингтон смотрит на меня и на мою окровавленную руку, в которой и остался раздавленный бокал… Боли я не почувствовал.

Так вот почему Тинсли так панически боится насекомых и животных, — выдохнул я несколько минут спустя. Сердце у меня в груди бешено колотилось. — Все эти годы его страх рос как на дрожжах и теперь полностью им завладел.

Ремингтон проявил интерес к проблемам Тинсли, но я постарался успокоить старика и спросил:

— А чем занимался его отец?

— Я думал, вы знаете! — удивлённо воскликнул Ремингтон. — Старший Тинсли был известным натуралистом. Даже очень известным. В этом есть некая ирония — его убили те самые существа, которых он изучал, не так ли?

— Да. — Я встал и пожал руку Ремингтона. — Благодарю вас, адвокат. Вы мне очень помогли. А сейчас мне пора уходить.

— До свидания.

Я стоял под открытым небом перед домом Ремингтона; муравей по-прежнему ползал по моей руке. В первый раз я начал понимать Тинсли и сочувствовать ему. Я сел в машину и поехал к Сьюзен.

Она отогнула вуаль своей шляпки и задумчиво посмотрела вдаль.

— То, что ты мне рассказал, очень хорошо объясняет поведение Тинсли. Он постоянно погружён в свои мысли. — Сьюзен помахала рукой. — Взгляни по сторонам — легко ли поверить в то, что насекомые повинны во всех ужасах, творящихся вокруг? Вот мимо нас пролетает бабочка-данаида. — Сьюзен щёлкнула пальцами. — Может, она прислушивается к каждому нашему слову? Старший Тинсли был натуралистом. Что с ним произошло? Он сунул нос туда, куда не следовало, поэтому они, они, которые контролируют животных и насекомых, убили его. День и ночь последние десять лет эта мысль преследовала Тинсли, и всюду, куда падал его взгляд, он видел бесчисленные проявления жизни этого мира. Постепенно его подозрения стали обретать форму и содержание!

— Не могу сказать, что я его виню, — заметил я. — Если бы мой отец так погиб…

— Он отказывается разговаривать, пока в комнате есть хотя бы одно насекомое, не так ли, Стив?

— Да, Тинсли боится: вдруг они обнаружат, что он разгадал их тайну.

— Ты и сам видишь, как это глупо, не так ли? Он не в состоянии удержать своё знание в секрете — если согласиться с тем, что бабочки, муравьи и мухи есть олицетворение зла. Ведь и ты, и я слышали его рассуждения, да и другие тоже. Однако Тинсли упорствует в своём заблуждении, считая, что до тех пор, пока он не произносит ни единого слова в их присутствии… Ну, он всё ещё жив, не так ли? Они его не уничтожили, да? И если они действительно порождение зла и страшатся его, тогда почему же с Тинсли до сих пор не покончили?

— Может быть, с ним просто играют? — предположил я. — Ты знаешь, как-то странно получается. Старший Тинсли погиб как раз в тот момент, когда был совсем близок к большому открытию. Всё укладывается в схему.

— Тебе не следует так долго сидеть под горячим солнцем, — рассмеялась Сьюзен.

Утром следующего воскресенья Билл Тинсли, Сьюзен и я отправились в церковь. Мы сидели погруженные в тихую музыку; всё убранство храма было выдержано в мягких, спокойных тонах. Неожиданно Билл начал смеяться; в конце концов мне пришлось ткнуть его локтем под рёбра и спросить, что с ним происходит.

— Посмотри на преподобного отца, — ответил Тинсли, не сводящий глаз со священника. — У него муха на лысине. Муха в церкви. Они всюду проникают, я же говорил тебе. Пусть священник читает свою проповедь, от неё не будет никакого толку. О всепрощающий Боже!

После службы мы решили устроить пикник на природе, под тёплым голубым небом. Несколько раз Сьюзен пыталась заставить Тинсли заговорить о своих страхах, но Билл молча показал на вереницу муравьёв, переползающих через нашу белую скатерть, и сердито покачал головой, позднее Билл извинился и с некоторой напряжённостью пригласил нас зайти к нему домой: он не может больше продолжать в том же духе, деньги кончаются, ему грозит банкротство, и он нуждается в нашем совете. Нам со Сьюзен оставалось только согласиться.

Через несколько минут мы уже сидели в его запертом изнутри кабинете, пили коктейль, а Тинсли нетерпеливо расхаживал взад и вперёд, поигрывая семейной хлопушкой для мух. Перед тем как начать свою речь, он нашёл две мухи и прикончил их.

— Металл, — он постучал по стене, — никаких клещей, древесных жучков или термитов. Металлические стулья, металл повсюду. Мы одни, не так ли?

Я посмотрел по сторонам.

— Похоже на то.

— Отлично. — Билл несколько раз глубоко вздохнул. — Вы никогда не задумывались о Боге, дьяволе и Вселенной? Не удивлялись, почему наш мир так жесток? Как мы пытаемся продвинуться вперёд и как нас бьют по голове, если нам удаётся сделать лишь маленький шажок? — Я молча кивнул, и Тинсли продолжал: — Где же наш Господь или где Силы Зла? Вы не размышляли о том, как они повсюду проникают? Неужели ангелы невидимы? Так вот, ответ прост, остроумен и в то же время научен. За нами постоянно наблюдают. Бывает ли в жизни минута, когда мимо не пролетает муха, или не проползает муравей, или блоха на собаке, не пробегает кошка, жук или рядом не кружит бабочка?

Сьюзен ничего не сказала, только спокойно посмотрела на Тинсли, стараясь не смущать его. Он сделал глоток из бокала.

— Маленькие крылатые существа, на которых мы не обращаем внимания, следят за нами каждый день нашей жизни, подслушивают молитвы, проникают в мечты, желания и страхи, а потом обо всём, что следует, доносят Ему или Ей — тем силам, что посылают их в наш мир.

— Да брось ты! — импульсивно воскликнул я.

К моему удивлению Сьюзен шикнула на меня.

— Дай ему закончить, — резко сказала она. А потом посмотрела на Тинсли. — Продолжайте.

— Это звучит глупо, — снова заговорил Тинсли, — но я постарался подойти к проблеме с научной точки зрения. Во-первых, я никак не могу понять, зачем в нашем мире столько насекомых, почему так много различных видов. Нам, смертным, они только мешают жить. И я нашёл весьма простое и естественное объяснение: их правительство невелико числом, может быть оно состоит из одного существа, поэтому Оно или Они не могут быть повсюду одновременно. А мухи могут. Как и муравьи, и другие насекомые. А так как мы, смертные, не в состоянии отличить одно насекомое от другого — все мухи для нас одинаковы, — получается идеальная ловушка. Вот уже долгие годы их так много, что мы даже не обращаем внимания. Как и в «Алой букве» Готорна, они постоянно перед нашими глазами, и мы перестали их замечать.

— Я в это не верю, — прямо сказал я.

— Дай мне закончить! — воскликнул Тинсли. — А потом будешь судить. Существует Сила, ей требуется система коммуникаций, чтобы жизнь каждого индивидуума находилась под контролем. Представьте себе: миллиарды насекомых постоянно проверяют, следят каждое за своим объектом, держа всё человечество под контролем!

— Послушай! — не выдержал я. — Ты стал ещё хуже, чем когда был мальчишкой! Ты позволил этим идеям поработить свой мозг! Нельзя без конца обманывать себя!

Я вскочил.

— Стив! — Сьюзен тоже встала, её щёки порозовели. — Подобными словами делу не поможешь! Сядь. — Она положила руку мне на грудь и заставила опуститься на стул. А потом быстро повернулась к Тинсли. — Билл, если то, что вы говорите, правда, то почему, несмотря на все ваши планы, постоянную борьбу с насекомыми в доме, молчание в присутствии крылатых существ, ваша компания по поддержке производства инсектицидов до сих пор не привела вас к гибели?

— Почему? — вскричал Тинсли. — Потому что я работал в одиночку.

— Но если они существуют, Билл, то должны были бы узнать о вас ещё месяц назад, потому что Стив и я говорили об этом в их присутствии, — а вы всё ещё живы. Разве это не доказательство того, что вы заблуждаетесь?

— Вы говорили об этом? Вы говорили! — Даже глаза у Тинсли побелели. — Нет, не может быть, ведь Стив дал мне слово!

— Послушайте меня. — Голос Сьюзен заставил Тинсли прийти в себя, словно его встряхнули за шиворот, как маленького ребёнка. — Прежде чем впадать в истерику, послушайте. Вы готовы пойти на эксперимент?

— Какой ещё эксперимент?

— Вы перестанете скрывать свои планы. Если с вами ничего не случится в течении следующих восьми недель, вы согласитесь, что ваши страхи не имеют под собой никаких оснований.

— Но они же прикончат меня!

— Послушайте! Стив и я готовы поставить на карту свои жизни, Билл. Если умрёте вы, то и нас со Стивом ждёт гибель. Я высоко ценю свою жизнь, да и Стив тоже. Мы не верим в ваши ужасы и хотим, чтобы вы от них избавились.

Тинсли опустил голову и уставился в пол:

— Я не знаю, я не знаю.

— Восемь недель, Билл. После этого можете всю оставшуюся жизнь посвятить борьбе с насекомыми, но, видит Бог, у вас не будет нервного срыва. Уже то, что вы живы, является доказательством того, того, что они не желают вам зла и оставили вас в покое.

Тинсли пришлось согласиться с предложением Сьюзен. Однако с большой неохотой.

— Это только начало кампании, — пробормотал он себе под нос. — Возможно, нам понадобиться тысяча лет, но в конце концов мы не сможем освободиться.

— Неужели вы не понимаете, Билл, что освободитесь через восемь недель? Мы наверняка сумеем доказать, что насекомые ни в чём не виноваты. В следующие два месяца продолжайте свою кампанию, давайте объяснения в газетах и еженедельных журналах, вонзите кинжал по рукоять, поведайте о своём открытии всему миру, чтобы в случаи вашей гибели человечество было предупреждено. А потом, когда восемь недель пройдут, вы освободитесь, — неужели после стольких мучительных лет вам не хочется избавиться от преследующего вас кошмара?

Тут произошло событие, которое заставило всех нас вздрогнуть. Над нашими головами зажужжала муха. Всё это время она находилась с нами в комнате, хотя я мог бы поклясться, что раньше её не было.

Тинсли задрожал. Не знаю, что со мной произошло, видимо. Я действовал совершенно механически, повинуясь внутреннему голосу, потому что я взмахнул рукой и поймал жужжащее насекомое. А потом раздавил его, пристально глядя в белые как мел лица Тинсли и Сьюзен.

— Я поймал её, — произнёс я голосом, искажённым безумием. — Я поймал эту проклятую муху, сам не знаю зачем.

Я разжал кулак. Муха упала на пол. Я наступил на неё — это не раз на моих глазах делал Билл, и моё тело, без всякой на то причины, похолодело. Сьюзен смотрела на меня так, словно только что потеряла своего последнего друга.

— Господи, что я говорю? — воскликнул я. — Я же не верю ни одному слову!

За толстым оконным стеклом сгустился мрак. Тинсли с трудом сумел закурить сигарету, а потом предложил нам переночевать у него — мы все были ужасно возбуждены. Сьюзен сказала, что останется, если он согласиться на восьминедельный эксперимент.

— Вы готовы рискнуть жизнью? — Билл никак не мог понять Сьюзен.

Она серьёзно кивнула:

— Через год мы будем шутить, вспоминая об этой истории.

— Ладно, — вздохнул Билл, — согласен.

Из моей комнаты наверху был отличный вид на раскинувшиеся за окном холмы. Сьюзен расположилась в соседней, а спальня Билла находилась по другую сторону от гостиной. Лёжа в постели, я слышал, как стрекочут сверчки, и вдруг понял, что этот звук меня ужасно раздражает.

Я встал и закрыл окно.

Сон долго не приходил. Я представил себе, что где-то в темноте моей спальни пищит москит. Наконец скинул халат и спустился в кухню, хотя и не чувствовал голода; мне хотелось съесть что-нибудь просто так, чтобы успокоиться. Я нашёл Сьюзен возле холодильника — она шарила по полкам.

Мы посмотрели друг на друга. Поставили на стол несколько тарелок с едой. Мир вокруг потерял реальность. Общение с Тинсли превратило наше привычное окружение в нечто непривычное и смутно опасное. Сьюзен, несмотря на всю свою выручку и профессионализм, оставалась женщиной, а женщины в глубине души суеверны.

Вдобавок ко всему в тот самый момент, когда мы собрались воткнуть вилки в остатки цыплёнка, на мясо села муха.

Минут пять мы сидели и смотрели на неё. Муха погуляла по цыплёнку, потом взлетела, сделала круг, снова опустилась на него и продолжила свой променад по цыплячьей ножке.

Мы убрали блюдо обратно в холодильник, неловко пошутили, но разговаривали приглушёнными, смущёнными голосами, потом поднялись наверх и разошлись по своим спальням. Я улёгся в постель, и дурные сны набросились на меня ещё до того, как я успел закрыть глаза. Наручные часы вдруг начали невыносимо громко тикать в темноте. Прошёл бесконечно долгий промежуток времени, и вдруг я услышал пронзительный вопль.

Нет ничего удивительного в женских воплях, но, когда визжит мужчина — а это случается нечасто, — кровь стынет жилах. Казалось, крик раздаётся со всех сторон одновременно, мне даже почудилось, что я могу разобрать отдельные слова: «Теперь я знаю, почему они оставили меня в живых!»

Я распахнул дверь и увидел бегущего по коридору Тинсли, вся его одежда была мокрой. Заметив меня, он повернулся и прокричал:

— Ради Бога, держись от меня подальше, Стив, не прикасайся ко мне, иначе это произойдёт с тобой! Я ошибался! Да, я ошибался, но как же близко мне удалось подобраться к правде!

Прежде чем я успел хоть что-то предпринять, Тинсли сбежал по лестнице и захлопнул за собой дверь. Неожиданно рядом со мной возникла Сьюзен:

— На этот раз он окончательно спятил. Стив, нам необходимо остановить его.

Моё внимание привлёк шум, доносившийся из ванной. Заглянув туда, я выключил обжигающую воду, которая с шипением разбивалась о жёлтый кафель пола.

Заработал двигатель машины Билла, послышался скрежет коробки передач, и машина на безумной скорости выскочила на дорогу.

— Нужно ехать за ним, — настаивала Сьюзен. — Он убьёт себя! Тинсли пытается от чего-то убежать. Где твоя машина?

Мы бросились к моему автомобилю. Пронзительный ветер трепал волосы Сьюзен, холодные звёзды равнодушно смотрели на нас сверху вниз. Мы забрались в машину, немного прогрели мотор и выехали на дорогу, задыхающиеся и смущённые.

— В какую сторону?

— Я уверена, что он поехал на восток.

— Значит, на восток. — Я нажал на газ и пробормотал: — О Билл, идиот, болван. Сбавь скорость. Вернись. Подожди меня, безумец.

Я почувствовал, как рука Сьюзен крепко сжала мой локоть.

— Быстрее! — прошептала она.

— Мы едем со скоростью шестьдесят миль, а впереди крутые повороты!

Ночь обрушилась на нас: разговоры о насекомых, ветер, шум трущейся об асфальт резины, биение наших испуганных сердец.

— Туда! — показала Сьюзен. Я увидел луч света среди холмов примерно в миле впереди. — Быстрее, Стив!

Мы мчались всё быстрее. Нога жмёт на педаль, ревёт мотор, звёзды безумно мечутся над головой, свет фар разрезает тёмную дорогу на отдельные куски. И вдруг у меня перед глазами снова возник промокший до костей Тинсли: он стоял под горячим, обжигающим душем. Почему? Почему?

— Билл, остановись, проклятый идиот! Перестань уезжать от нас! Куда ты мчишься, от кого убегаешь, Билл?

Мы постепенно догоняли его, ярд за ярдом приближались к нему. Тормоза визжали на крутых поворотах, тяготение пыталось сбросить нас с дороги на гранитные уступы, через холмы и вниз, в долину, над которой спускалась ночь, через мосты над речушками и снова крутые повороты.

— Он опережает нас всего лишь на шестьсот ярдов, — сказала Сьюзен.

— Мы его догоним. — Я резко повернул руль. — Да поможет мне Бог, мы до него доберёмся!

А потом, довольно неожиданно, это произошло.

Машина Тинсли снизила скорость. Теперь она ползла по дороге. В этом месте шоссе шло по прямой на протяжении целой мили, ни поворотов, ни холмов. Его машина едва двигалась. Когда мы остановились за «родстером» Тинсли, он не делал и трёх миль в час, однако фары продолжали гореть.

— Стив, — ногти Сьюзен поцарапали моё запястье, — что-то здесь не так.

Я и сам прекрасно понимал: что-то случилось. Погудел клаксоном. Потом ещё раз. Одинокий и неуместный звук далеко разнёсся в пустоте и мраке.

Я остановил машину. Родстер Тинсли продолжал ползти вперёд, как металлическая улитка, выхлопные газы что-то шептали чёрной ночи.

Я открыл дверь и выскользнул из машины.

— Оставайся здесь, — предупредил я Сьюзен.

В отражённом свете фар её лицо было белым как снег, губы дрожали.

Я побежал к «родстеру», крича на бегу:

— Билл! Билл!

Тинсли не отвечал. Он не мог.

Мой друг тихо лежал за рулевым колесом, а машина ехала впереди, медленно и неуклонно.

Мне стало нехорошо. Я протянул руку и выключил зажигание, стараясь не смотреть на Тинсли. Мой разум погрузился в пучину нового ужаса.

Наконец я собрался с духом и бросил взгляд на Билла, лежавшего с откинутой назад головой.

Нет никого смысла убивать мух, москитов, бабочек и термитов. Зло слишком коварно, чтобы с ним можно было расправиться таким способом.

Можно прикончить всех насекомых, которые вам попадутся, уничтожить собак, кошек и птиц, горностаев, бурундуков и термитов — со временем человек сумеет это сделать, убивая, убивая, убивая, но в самом конце всё равно останутся — они, микробы.

Бактерии. Микробы. Да. Одноклеточная, двуклеточная и многоклеточная микроскопическая жизнь!

Миллионы и миллиарды микробов в каждой поре, каждом дюйме нашей плоти. На наших губах, когда мы разговариваем, в ушах. Когда слушаем, на коже, когда мы чувствуем, на языке, когда мы ощущаем вкус, в глазах, когда мы смотрим! Их нельзя смыть, нельзя уничтожить эти микробы в мире! Это задача неразрешимая!

Ты догадался об этом, Билл, не так ли? Мы почти убедили тебя, Билл, что насекомые невиновны, что они не являются Наблюдателями, ведь так? И тут мы были совершенно правы. Мы тебя убедили, и ты начал размышлять, а потом вдруг пришло озарение. Бактерии. Вот почему ты бросился под обжигающий душ! Но нельзя убивать бактерии достаточно быстро. Они непрерывно размножаются и размножаются!

Я посмотрел на распростёртое тело Билла. Средство против насекомых, — ты думал, что этого будет достаточно. Какая ирония!

Билл, неужели это ты, а твоё тело поражено проказой и гангреной, туберкулёзом, малярией и бубонной чумой одновременно? Где кожа на твоём лице, Билл, и плоть на твоих костях, на твоих пальцах, сжимающих руль? О Господи, Тинсли, цвет и исходящий от тебя запах — отвратительное сочетание ужасных болезней!

Микробы. Посланцы. Миллионы посланцев. Миллиарды.

Бог не может одновременно находиться повсюду. Может быть, Он создал мух и насекомых, чтобы они наблюдали за Его творениями.

Но Злые тоже обладают замечательными способностями. Они изобрели бактерии!

Билл, ты стал совсем другим…

Теперь ты не можешь поведать свою тайну миру.

Я вернулся к Сьюзен и посмотрел не неё, не в силах вымолвить ни слова. Я мог только жестами показать, чтобы она отправлялась домой без меня. У меня ещё остались кое-какие дела. Предстояло отправить машину Билла в кювет и сжечь её.

Сьюзен ехала прочь, ни разу не обернувшись.

И вот неделю спустя я печатаю свои записки. Уж и не знаю, есть ли в моих действиях смысл, здесь и сейчас, тёплым летним вечером. Мухи с жужжанием носятся по комнате. Теперь я наконец понял, почему Тинсли прожил так долго. Пока его усилия были направлены против мух, муравьёв, птиц и животных, представляющих Силы Добра, Силы Зла ему не мешали. Тинсли, сам того не подозревая, работал на Силы Зла. Однако, как только он понял, что именно бактерии являются его истинным врагом, куда более многочисленным и невидимым, Зло сразу же покончило с ним.

Я постепенно вспоминаю о том, как погиб старший Тинсли — когда вспорхнувшие перепела заставили его ружьё выстрелить ему в лицо. На первый взгляд это укладывается в схему. Зачем перепелам, представителям Сил Добра, убивать старшего Тинсли. Теперь я знаю ответ на этот вопрос. Перепела тоже болеют, и болезнь в тот давний день, нарушив связи между нервными окончаниями, заставила птиц подтолкнуть ружьё Тинсли и убить его.

И ещё одна мысль не даёт мне покоя, когда я представляю себе старшего Тинсли, лежащего под красным колышущимся одеялом из насекомых. Должно быть, они лишили его утешения, которое после смерти обретает каждый, разговаривая на некоем тайном языке, который нам не дано услышать при жизни.

Шахматная партия продолжается. Добро против Зла.

И я проигрываю.

Сегодня я сижу здесь, пишу и жду, а моя кожа чешется и становиться мягкой. Сьюзен находится на другом конце города, она ничего не знает, она в безопасности, а я должен изложить своё знание на бумаге, даже если это убьёт меня. Я прислушиваюсь к жужжанию мух, словно надеюсь получить некое знамение, но рассчитывать не на что. И пока я пишу, кожа на моих пальцах начинает обвисать, меняет цвет, моё лицо становится частично сухим и покрытым струпьями, а частично влажным, скользким, плоть не держится на размягчившихся костях, глаза слезятся — это, наверное, проказа; кожа потемнела, — кажется, бубонная чума; живот рвут на части жестокие судороги, язык кажется горьким и ядовитым, зубы шатаются, в ушах звенит, и через несколько минут мои пальцы, сложные мышцы, изящные маленькие кости окончательно откажутся мне служить, между клавишами пишущей машинки уже и так слишком много желатина, плоть скользнёт, как разложившейся, прогнивший плащ с моего скелета, но я должен писать до тех пор, пока могу… швршш кпршш ддддд ддддд…

Последняя жертва

(в соавторстве с Генри Гассе) Final victim, 1946 год,

© Переводчик: С. Анисимов.

1

Человек в скафандре отчаянно карабкался по склону астероидного хребта. Перевалив через рваную вершину, он повалился, измотанный долгим подъёмом, едва переводя дыхание. Его бледное лицо под шлемом исказилось, когда внизу на равнине он вдруг обнаружил крохотный патрульный катер. Всё, теперь не добраться! Он в западне.

Молодой человек встал на ноги и поглядел вниз на глубокое ущелье, которое он только что пересёк. Увидел тяжёлую неторопливую фигуру патрульного, поднимавшегося к нему; в походке патрульного чувствовалась какая-то пугающая неумолимость. Юноша заметил матовый блеск металла и понял, что патрульный достал атомбластер.

«Если б я только не потерял там, внизу, свой пистолет!» — подумал он. И горько рассмеялся, поскольку знал, что никогда бы не применил оружие.

Молодой человек сделал шаг вперёд и поднял руки в общепринятом жесте «сдаюсь». В голове роились невесёлые мысли. Он никогда в жизни никого не убивал! Однако Патруль считал его убийцей, и сейчас только это имело значение.

Юноша был рад, что всё кончилось. Он сдастся и предстанет перед судом, хотя все улики были против него.

Здоровенный патрульный теперь угрожающе возвышался всего ярдах в десяти от молодого человека, который поднял руки ещё выше.

Патрульный всё прекрасно разглядел. Под криститовым шлемом было видно, как его губы раздвинулись в широкой ухмылке. Он поднял большую руку, сжимавшую поблёскивающий металл, и тщательно прицелился в юношу, которого отлично видел на фоне кобальтового неба.

В усмешке патрульного было нечто очень странное и неправильное. Молодой человек изо всех сил замахал поднятыми руками, в ужасе выкрикивая какие-то слова, которые лишь эхом отдавались внутри его шлема и звенели в ушах. Это безумие! Этого не может быть! Кодекс Патруля запрещает хладнокровное убийство…

Его мысли вдруг оборвались. Шлем вдавился внутрь, превратив лицо юноши в кровавую маску. Он было закричал, но захлебнулся булькающим стоном, немеющими пальцами пытаясь сорвать с головы шлем, впившийся в мозг. Молодой человек упал на колени, перевалился через край обрыва и успел несколько раз конвульсивно перевернуться, пока гравитационные пластины увлекали его к скале в восьмидесяти футах ниже.

Джим Скил, патрульный, продолжал усмехаться.

— Четырнадцатый, — проговорил он и убрал в кобуру пистолет.

Джим Скил торжественно спустился к подножию хребта. Каждая клеточка его большого, обожжённого солнцем тела ликовала. Ладони немного вспотели и он сжимал и разжимал кулаки. Какая-то странная дрожь пробежала по телу, когда он увидел труп. Снова в голове горячо, неистово застучала кровь.

Скил зажмурился и прижал кулаки к вискам. Он довольно долго стоял так, охваченный дрожью, однако жуткие воспоминания не уходили. Перед глазами проплывала чудовищная сцена, преследовавшая его уже много лет. Опять электропистолеты кромсали измученный мозг, и он видел вокруг себя умирающих беззащитных людей, слышал их предсмертные вопли…

Джим подождал, пока прекратится дрожь и уйдёт то странное ощущение. Потом пнул носком ботинка тело молодого человека. Оно перевернулось, и бледное, словно прокажённое, солнце осветило окровавленное лицо.

— Очень даже неплохой выстрел, — проворчал Скил. Потом нагнулся и обыскал мертвеца, забрав удостоверение личности.

Внезапно тёмная тень накрыла всё вокруг. Скил удивлённо огляделся и тут же понял, в чём дело. Без всякого предупреждения наступила ночь, как это обычно и бывает вот на таких медленно вращающихся астероидах. Около пещер и расщелин у подножия хребта виднелись смутные очертания кошмарных тварей, бледных, извивающихся, с чуткими амёбообразными щупальцами вместо глаз. Доносился странный шипящий свист этих существ, не терпящих света, но любящих тьму и обожающих кровь, которая доставалась им так редко.

Скил проворно вскочил на ноги и поспешил к патрульному катеру, стоявшему рядом. Он оглянулся лишь раз и увидел десятки призрачных чудовищных тел, как черви копошащихся над распростёртым в тени скалы человеком.

2

Вернувшись в штаб Федерального патрульного управления в Базе Цереры[1], Скил привычно завёл одноместный катер под стеклитовый купол. Никто из присутствовавших не сказал ему ни слова. Они даже старались не смотреть на него. Но даже если Джим Скил и заметил это, то виду не подал. Он ленивой походкой подошёл к двери с надписью «КОМАНДУЮЩИЙ» и вошёл не постучав.

Командор Андерс поднял глаза от письменного стола. При виде Скила его подбородок несколько напрягся. В серых стальных глазах загорелась неприязнь.

— Докладываю, сэр, — сказал Скил. Он аккуратно, даже чересчур аккуратно, разложил на столе документы, которые вынул из карманов беглеца.

Андерс медленно встал, положил кулаки на стол и тяжело опёрся на них, отчего костяшки пальцев побелели.

— Ты не задержал парня? — Андерс говорил монотонным голосом, словно задавал этот вопрос уже не впервые.

— Сожалею, сэр. Он мёртв.

— Мёртв. — Андерс как будто не был удивлён. Вдруг его серые глаза и голос одновременно стали жёсткими. — Ты убил его?

— Убил, сэр? — Скил удивлённо поднял брови. — Никак нет, сэр. Мне пришлось преследовать его аж до астероида № 78 в скоплении Ланисара, и там он упал со скалы. У меня оставалось времени, только чтобы забрать его удостоверение личности и улететь до того, как выползли ночные твари. Я очень сожалею…

Андерс пнул кресло назад к стене и выскочил из-за стола. У него побелело лицо.

— Сожалею! Ни о чём ты не сожалеешь, Скил! Уму непостижимо, чёрт возьми, как только у тебя хватает наглости снова и снова возвращаться сюда? Как ты можешь смотреть мне в лицо… Да что там! Как тебя совесть-то не мучит? Не понимаю, что творится в твоей тупой башке, вот за этой дурацкой ухмылкой! — Командор замолчал, чтобы перевести дыхание. — Что заставляет тебя убивать, Скил? Это уже который — одиннадцатый? Двенадцатый?

Скил вздохнул и преувеличенно сокрушённо развёл руками:

— Вы всегда были велеречивым занудой, сэр. Вот бумаги Миллера. И я его не убивал. Он сорвался со скалы. Это всё, сэр?

— Нет! Это не всё! — Андерс ещё ближе подошёл к Скилу, который, как башня, возвышался над ним, и свирепо выпучил глаза. — Скил, ты давно служишь в Патруле. К счастью, а правильнее сказать, к несчастью, твой предыдущий отличный послужной список и стаж позволяют тебе выкручиваться — до тех пор, пока мы не сможем что-нибудь доказать. Но в один прекрасный день ты оступишься, и мы сумеем найти доказательства. Я молю Бога, чтобы этот день поскорее наступил!

Теперь уже в глазах Скила, в которых до того момента прыгали весёлые искорки, вспыхнула злость, и он сказал совершенно другим голосом:

— Коль скоро вы подняли вопрос о моём стаже, то позвольте напомнить вам, что он позволяет мне занять ваше место здесь, если я этого захочу. Но я не хочу — пока. Что же касается ваших фантазий на мой счёт, то могу рассказать вам историю, сэр. Историю о том… — Он внезапно замолчал, потому что кровь снова прихлынула и застучала в висках.

— Ну давай, парень, продолжай! Ты собирался рассказать, почему убиваешь. — Андерс подождал. — Разве нет?

— Никак нет, сэр, — ответил Скил шёпотом, уже взяв себя в руки.

— Я ведь знаю, у тебя должна быть какая-то причина. Какая-то дьявольская причина!.. Но какой бы она ни была, это оскорбляет все принципы Федерального патруля! Хорошо, Скил, я скажу тебе кое-что об этом мальчишке Миллере, твоей последней жертве. Он был невиновен, ты слышишь? Невиновен! С него сняты все подозрения! Я получил эти сведения час назад!

— Вы получили сведения… здесь? Каким образом?

— Не важно как. Они совершенно достоверны!

На лице Скила не дрогнул ни один мускул, он лишь немного побледнел, и глаза на мгновение расширились. И снова его лицо стало бесстрастной маской.

— Вот видишь, Скил? — Андерс едва мог сдерживать клокотавшую внутри ярость. — Любой нормальный человек локти бы кусал от отчаяния, услышав то, что я сейчас сказал! Всякий порядочный человек с ума бы сошёл от мысли, какой омерзительный поступок он совершил! Но только не ты, Скил! Ты — нет, потому что ты перестал быть порядочным и нормальным! Ты отдался мании, а теперь это превратилось в садистское наслаждение… это… эти убийства… — Андерс поперхнулся и не мог продолжать.

— У вас всё, сэр?

— Да, чёрт побери, всё! Этого недостаточно? Вон отсюда! Чтобы духу твоего здесь не было, а не то я из твоей мерзкой рожи котлету сделаю!

Губы Скила сжались в поперечную черту на квадратном лице. Он повернулся на каблуках и твёрдым шагом вышел из комнаты.

Командор большим усилием воли подавил душившую его злость, пересёк комнату и подошёл к противоположной двери, которая была слегка приоткрыта. Он распахнул её.

Девушка, сидевшая в соседней комнате, подняла глаза, но казалось, она смотрит не на Андерса, а сквозь него. Её стройная фигурка в униформе как будто окаменела, а руками она так крепко вцепилась в подлокотники, что костяшки пальцев побелели. Глаза девушки, невероятно голубые, были затуманены ужасом. Она даже не откинула светлый локон, упавший на бледную щёку. — Вы слышали, мисс Миллер? — тихо спросил Андерс.

У неё перехватило дыхание, и несколько секунд она не могла ничего сказать. Когда же наконец заговорила, голос её был совершенно безжизненным.

— Да, слышала… вполне достаточно, командор. Благодарю.

— Я искренне сожалею, что вам пришлось обо всём узнать вот таким образом! Но мне хотелось показать вам человека, убившего вашего брата. В противном случае вы бы мне не поверили.

— Мне… всё ещё немного трудно поверить… и понять. — Она очень медленно поднялась с кресла и стояла перед ним. В её голосе зазвучало презрение. — Патруль никогда не убивает! Вот чему мы привыкли верить. Вот что стало поговоркой на трёх планетах. Патруль, благородный Патруль, стражи космических трасс! Что за насмешка! Командор, почему убит мой брат? Почему такому чудовищу, как Скил, позволяют…

— Пожалуйста, мисс Миллер. Я знаю, что вам, как и любому постороннему человеку, трудно понять, но вы постарайтесь. Скил был одним из лучших наших патрульных. Его репутация была чиста, как хрусталь, впрочем, по документам она такой и остаётся. У очень немногих стаж больше, чем у него, а в Патруле это главное, потому что…

— Вот что главное, да? Я привожу на Цереру с Марса документы, оправдывающие брата, и узнаю, что вы натравили на него этого Скила, и притом всё время знали…

Андерс вздохнул и беспомощно развёл руками:

— Я вижу, вы ещё не поняли. Но прошу вас, поверьте мне: если бы я знал, что ваш брат невиновен, я бы ни за что не позволил Скилу взять это задание. Ни за что, даже если бы мне пришлось пристрелить его и предстать за это перед трибуналом! Скил мог взять это дело, если хотел. Это его прерогатива — принимать задание или отказаться. Только он никогда не отказывается. Кроме того, мисс Миллер, надеюсь, вот ещё что будет вам небезразлично: в Патруле, пожалуй, не найдётся ни одного сотрудника, который бы не догадывался, кто такой Скил на самом деле; однако я сомневаюсь, что кто-нибудь из них, даже если представится такой случай, смог бы хладнокровно уничтожить Скила. Кодекс, видите ли, слишком глубоко сидит в патрульных. Во всяком случае, пока нет прямых доказательств, что Скил убийца.

— Вы очень много говорите о доказательствах, — насмешливо заметила девушка. — Почему бы вам тогда не добыть доказательства?

— Это я и собираюсь сделать! Лично. Но единственный путь — что-то подстроить. Впрочем, это будет трудно сделать, поскольку Джим Скил всегда работает в одиночку.

— Ну да, а потом, Кодекс всегда против вас. Что ж, командор, меня не стесняет никакой Кодекс, поэтому я намерена отомстить за брата! — Лицо Нади Миллер, обыкновенно весьма привлекательное, утратило свою миловидность. — У меня есть план. Мне бы не помешало ваше содействие, однако независимо от того, будете вы мне помогать или нет, я собираюсь его осуществить. Единственное, что мне нужно, — это заманить Скила обратно на те скалы — одного.

Андерс понимающе улыбнулся:

— Это будет опасное предприятие, особенно для молодой девушки. Скил — хладнокровный убийца, превосходный стрелок. А вам придётся полагаться только на себя. Патруль не может санкционировать такого рода операцию.

— Естественно, командор. Не могли бы вы пять минут послушать меня? Я скажу, как Патрулю отделаться от этого человека, прежде чем он убьёт ещё кого-нибудь, чья вина состоит только в минутном душевном расстройстве. — На лице девушки отразилась боль, когда Надя вспомнила о брате.

Андерс внимательно слушал её предложение. Когда он снова заговорил, в его голосе было меньше сомнения, а в глазах читалось уважительное восхищение.

— Мисс Миллер, мне нравится ваш план, и я согласен с ним хотя бы потому, что в нём есть одно преимущество. Скил сейчас относится ко мне с подозрением и будет тщательно следить за тем, чтобы в будущих заданиях комар носа не подточил. Но ваша идея может обратить эту осторожность против него самого.

— Я на это и рассчитываю. А обо мне беспокоиться не следует. Большинство из этих крупных скал в поясе астероидов я знаю достаточно хорошо.

— Хорошо. По крайней мере, я могу расставить для вас декорации. — Андерс вдруг посмотрел на девушку другими глазами, отдавая должное её твёрдо очерченному подбородку, ладно сидящей космической униформе, открытой смелости голубого взгляда, который, как ему подумалось, легко мог бы стать нежным в менее драматической ситуации. Но он заставил себя вернуться к действительности. — На всё это потребуется никак не меньше недели. Церера — неподходящее место для девушки, но раз уж вы здесь, то я посоветовал бы вам отправиться в Церера-Сити, шахтёрский городок на другой стороне нашей маленькой планеты. Я буду поддерживать с вами связь и дам знать, когда и где будет ждать одноместный катер. Договорились? А теперь — до свидания… и желаю удачи!

Три дня подряд Андерс почти не вылезал из гелиобашни, терпеливо посылая в направлении Ганимеда[2], который в этот период был ближайшим спутником Юпитера, потоки сигналов. Весь их план зависел от того, как скоро База Ганимеда их получит. Иногда атмосферные условия бывали неблагоприятными, и на передачу сообщения уходило несколько дней.

Андерсу повезло. На третий день лампочка на передатчике замигала, показывая, что сигнал принят. Командор быстро проверил орбитальное положение обеих планет, потом навёл огромные серебристые экраны и тщательно зафиксировал их. Быстро манипулируя жалюзи, Андерс начал передавать:

— ПРИВЕТ, ГАНИМЕД. ВЫЗЫВАЕТ БАЗА ЦЕРЕРЫ. ОТВЕЧАЙТЕ!

Через несколько минут пришёл ответ:

— УСЛОВИЯ НОРМАЛЬНЫЕ. ОТВЕЧАЕТ БАЗА ГАНИМЕДА. НАЧИНАЙ, ЦЕРЕРА.

Пальцы Андерса так и летали по клавишам управления жалюзи солнечных экранов. Он старался быть кратким, поскольку времени терять было нельзя, а на то, чтобы сообщение покрыло столь большие расстояния, уходили целые минуты.

— САМОЕ ГЛАВНОЕ. НЕОБХОДИМЫ ЛЮБЫЕ ИМЕЮЩИЕСЯ СВЕДЕНИЯ ОБ ОДИНОЧКЕ. ЕГО ПОСЛЕДНЕЕ МЕСТОНАХОЖДЕНИЕ, КООРДИНАТЫ, ДЕЙСТВИЯ. АНДЕРС.

Пальцы Андерса порхали по кнопкам, контролирующим напряжение. Обычно для работы с заслонками требовалась команда из двух человек. В ожидании ответа Андерс нервно курил сигарету.

Через несколько минут на экране появились электрические вспышки:

— ЧТО ПРОИСХОДИТ? ЭТОТ ПИРАТ — НАШ КЛИЕНТ. ТАК ЧТО РУКИ ПРОЧЬ. ДВЕ НЕДЕЛИ НАЗАД ВЫРВАЛСЯ ИЗ ЛОВУШКИ. ПРЕДПОЛАГАЕМ, ЧТО СЕЙЧАС ВЕДЁТ ОПЕРАЦИИ С ПОДПОЛЬНОЙ БАЗЫ НА КАЛЛИСТО[3]. ОН НАШ! СПЭРЛИН.

Андерс прилип к клавишам и отстучал следующее:

— ЧЕРЕЗ ТРИ ДНЯ ПЕРЕДАЙТЕ СЮДА СООБЩЕНИЕ, ЧТО ОДИНОЧКА ЛЕТИТ В НАПРАВЛЕНИИ ПОЯСА. ДОЛЖНО ЗВУЧАТЬ УБЕДИТЕЛЬНО, НО НЕ ПЕРЕДАВАЙТЕ ЭТО В ШТАБ НА ЗЕМЛЕ. ЛИЧНОЕ ОДОЛЖЕНИЕ. ОБЪЯСНЮ ПОЗЖЕ.

Ответ был такой:

— ХОРОШО, АНДЕРС, ТЫ ПОЛУЧИШЬ ЭТО СООБЩЕНИЕ, НО Я НАДЕЮСЬ, ТЫ ЗНАЕШЬ, ЧТО ДЕЛАЕШЬ, И Я БЫ ХОТЕЛ ПОЛУЧИТЬ ОБЪЯСНЕНИЯ. КСТАТИ, ТЫ СЛЫШАЛ АНЕКДОТ, КАК ОДИН…

Маленькие лампочки на табло продолжали мигать, но Андерс не стал ждать конца связи. Он сбежал по лестнице вниз и разыскал в казарме Лохсса, дежурного по гелиобашне.

— Всё в порядке. — Андерс соврал ему, будто проводил текущую проверку оборудования. Он хотел, чтобы, когда придёт сообщение об Одиночке, оно явилось для всех полной неожиданностью.

Так и произошло. Известие получили через три с половиной дня. Возбуждённый Лохсс ворвался в кабинетик Андерса, размахивая официальным бланком гелиограммы.

— Командор, вам необходимо срочно ознакомиться!

Андерс прочитал послание:

«БАЗА ЦЕРЕРЫ, ВНИМАНИЕ! ГРУЗОВОЙ КОРАБЛЬ, СЛЕДОВАВШИЙ К МАРСУ С ШАХТ ГАНИМЕДА, ПРОТАРАНЕН И ОГРАБЛЕН ПОЧЕРК ОДИНОЧКИ. ПРЕСТУПНИК НАПРАВЛЯЕТСЯ В СТОРОНУ АСТЕРОИДОВ. КАК ОБЫЧНО, ЧЁРНЫЙ ОДНОМЕСТНЫЙ КАТЕР. ПОЛНОЕ ВООРУЖЕНИЕ. ПРИНИМАЙТЕСЬ ЗА ДЕЛО. ЖЕЛАЕМ УДАЧИ!»

Андерс внутренне улыбнулся и поблагодарил Спэрлина за чёткость.

Новость мгновенно разнеслась по Базе Цереры. Каждый патрульный спал и видел, что однажды ему дадут задание взять Одиночку. Поимка знаменитого пирата означала бы не только славу, но и немедленное повышение. Естественно, люди начали недовольно ворчать, увидев, что Джим Скил нахально прошагал в кабинет командора Андерса.

— Доброе утро, сэр. Вызывали?

— Да, Скил. Думаю, ты уже слышал новости про Одиночку. Хочешь попробовать? Работёнка как раз для тебя. — Презрительная интонация Андерса не осталась незамеченной.

Так же, как и лукавство во взгляде, которое он не смог скрыть. Скил ответил:

— Вы раньше никогда не горели желанием посылать меня на задания, командор. Или, может быть, придумали какой-то способ избавиться от меня? — Он слегка улыбнулся, но это была невесёлая улыбка.

— На сей раз это не имеет значения, Скил. Есть приказ взять Одиночку живым или мёртвым. Хотя, могу сказать тебе откровенно, это тот самый случай, которого я давно ждал! Ты убийца, вроде Одиночки. Я буду молиться, чтобы он первым шлёпнул тебя. Тогда Патруль освободится от такого мерзавца, как ты.

Скил прищурился:

— Когда вылетать?

— Как только подготовишь катер. Уверен, что справишься? Можешь подобрать группу — до шести человек.

Скил громко расхохотался:

— Неужели вы думаете, будто кто-то из них полетит со мной? Не беспокойтесь, Андерс, я доставлю сюда Одиночку. Живого.

— Скил, передо мной тебе притворяться не надо.

— Прекрасно, сэр. До свидания.

— До свидания… но не желаю удачи.

Андерс проигнорировал протянутую руку. Скил весь напружинился, потом повернулся, шагнул к двери и быстро вышел.

Андерс развалился в кресле, выудил из пачки сигарету и закурил. Его начали одолевать сомнения. Надя Миллер была потрясена и пылала жаждой мщения. Предположим, она действительно знала астероиды как свои пять пальцев. Ну и что? Скил тоже их отлично знает, к тому же безжалостен и хитёр. У неё самый быстроходный катер по эту сторону Марса? Зато Скил считался лучшим навигатором в Патруле.

Андерс злобно загасил сигарету. Он опять подумал о напряжённом, но таком милом лице Нади Миллер, её стройной фигуре, блестящих волосах и жёстких синих глазах, которые ему хотелось бы увидеть нежными. Если что-нибудь случится с этой девушкой…

Но теперь он уже ничего не мог поделать. Оставалось только мучиться и ждать.

3

Джим Скил прильнул к приборной панели. На видеоэкране возникла крохотная огненная точка, прожёгшая черноту космоса. Должно быть, опять Одиночка! Скил лихорадочно изменил курс, прочертив острую параболу в направлении ракетных выхлопов далеко впереди. На сей раз он будет держать этот корабль в пределах видимости!

Дотянувшись до панели, Скил повертел диск увеличения. Маленькие оранжевые огоньки ракеты приблизились. Он долго всматривался, пытаясь разобрать очертания корабля, и наконец удовлетворённо хмыкнул. Совершенно чёрный одноместный катер, тот самый. Абсолютно никаких опознавательных знаков, что категорически запрещалось Космическим Кодексом.

Скил устало усмехнулся. Больше двадцати часов подряд он играл в прятки с неуловимым чёрным катером. Никак не удавалось приблизиться на расстояние действия луча, а временами беглец совершенно пропадал с видеоэкрана. Один раз чёрный катер завёл Скила прямо в астероидное скопление Кеннисона — огромное количество предательских скал носились по диким эксцентрическим орбитам. Это было сущим самоубийством для таких крошечных катеров, как у них, к тому же не оснащённых отталкивающими экранами. Скил, которого от ужаса бросило в холодный пот, в конце концов прекратил погоню. Он терпеливо кружил у скопления Кеннисона и теперь… Теперь он снова сел на хвост Одиночке! Поняв, что чёрный катер пролетел насквозь всё скопление Кеннисона, Скил почувствовал восхищение. Ладно, больше он этот катер уже не потеряет. Пират всё ещё находился вне радиуса действия луча, но удержать его на своём видеоэкране Скил сумеет.

Скил потянул рычаг, давая двигателям полную нагрузку. Корабль рванулся вперёд, и Скила охватило радостное возбуждение. Однако на этот раз Одиночка не пытался уйти! Чёрный катер становился всё ближе и ближе. Глаза Скила сузились. Ведь у пирата, судя по всему, корабль намного мощнее. Может, это какая-нибудь хитрость?

Джим опять покрутил диск увеличения, чтобы получше разглядеть беглеца… И рассмеялся вслух, расхохотался от души, когда понял, почему корабль шёл на такой маленькой скорости. Чёрный катер ковылял лишь на четырёх ракетных двигателях! Два других с правого борта были помяты и безнадёжно искалечены. Значит, пират всё-таки не прошёл сквозь астероидный рой без повреждений!

Это был шанс, которого Скил дожидался. Он спокойно и убийственно точно нацелил передние электропушки. Пальцы легли на дальномер и установили максимальную мощность заряда. Послышался нарастающий вой индукционных катушек.

Скил продолжал напряжённо вглядываться в видеоэкран, следя за стремительно уменьшающимся расстоянием. Двести миль. Сто. Пятьдесят. Пора! На такой дистанции электролучи бьют насмерть. Он проверил прицел, убедился, что всё в полном порядке… и нажал кнопку.

Ослепительный голубой луч с треском сорвался с носа судна и, словно нить, ушёл в пространство на многие мили. Одновременно от кормы пиратского катера отделился цветной пузырёк. Со скоростью света он разросся в огромный малиновый шар. Электролуч Скила ударил в этот шар, который взорвался мириадами бушующих искр, облепивших луч и жадно пожравших его.

Рука Скила дёрнулась, чтобы перекрыть энергию, но было уже поздно. Индукционные катушки электропушек выбило из гнёзд, и они рассыпались на кусочки металла и проводов, наполнив корабль сильным запахом озона. Скил скорчился от боли, зажимая ладонью то место на руке, куда ударил раскалённый добела обрывок провода.

— Ах вот оно что, — заскрежетал зубами патрульный. — Ладно, для тинитовых бомб расстояние ещё слишком велико.

Теперь ничего не оставалось, как только возобновить погоню, и Скил видел, что долго она не продлится. Несколько в стороне впереди сияла яркая точка солнечного света, которая могла оказаться довольно большим астероидом. Пиратский корабль, виляя, ковылял на изувеченных двигателях как раз в том направлении. Скил последовал за ним, быстро сближаясь. Сейчас он уже был уверен, что добыча от него не уйдёт. Когда дело доходило до ближнего боя в этих скалах, Скил не имел себе равных.

Стали видны очертания астероида. Он действительно оказался большим, около двадцати миль в диаметре, с опасными плато и отвратительными вздымающимися зубчатыми хребтами. Пират, видно, был в полнейшей панике. Чёрный корабль подлетел к астероиду на опасно близкое расстояние, сделал один виток и приземлился на крохотном плато с таким разворотом, что у него, должно быть, срезало всю нижнюю часть фюзеляжа. Скил мягко посадил свой катер в нескольких сотнях ярдов от пирата.

Прикрепляя гравитационные пластины и надевая шлем, Скил увидел, как из чёрного катера выпрыгнул и побежал человек в скафандре. Скил быстро вышел, достал электропистолет и тщательно прицелился. Выстрелил.

Всё-таки беглец был далековато. Луч ушёл вниз, прорезав в камне неглубокий желобок сразу же позади бегущей фигурки. Пират оглянулся, не переставая бежать. Скил усмехнулся и пошёл за ним широкими размашистыми шагами. Теперь он был совершенно спокоен и уверен в себе. Всё это так знакомо…

Знакомо? Слишком уж знакомо, чёрт возьми! Скил остановился и прикрыл глаза от отражённого поверхностью солнечного света. Он поглядел на низкий силуэт хребта, к которому бежал человек. В мозгу Скила, казалось, зазвенел какой-то странный, настойчивый колокольчик. И тут, ощутив лёгкое удивление, он вспомнил! Это был тот самый астероид, где он преследовал своего последнего беглеца, к тому же при весьма похожих обстоятельствах! Может, и хребет тот самый, где он убил молодца… как же его звали? Не важно.

Скил снова зашагал вперёд. Секунду-другую он видел пирата, но тот вдруг растворился в солнечном свете и исчез. Это озадачило Скила, однако, подойдя ближе, он увидел небольшое отверстие пещеры у самого основания хребта. Именно там и спрятался беглец. Скил хохотнул и вытащил из-за пояса пистолет. Дело сделано. Раз он так близко подобрался к дичи, то уже не упустит её.

Скил стоял прямо у входа в тёмную пещеру, прислушиваясь, сжимая в пораненной руке пистолет. Узкий проход вёл куда-то вниз. Далеко в глубине пещеры Скил разглядел смутное мерцание, которое не было солнечным светом.

Он осторожно двинулся в направлении этого странного явления и вскоре заметил, что каменные стены покрыты маленькими плоскими существами величиной с серебряный доллар[4]. Они оказались миниатюрными маячками, излучавшими свет через тонкую, прозрачную поверхность!

Впрочем, данное явление не было фосфоресценцией. Скил остановился, чтобы внимательно рассмотреть одно из этих существ. Их блеск больше всего походил на настоящий солнечный свет, но никакого тепла при этом не было. Когда Скил осторожно прикоснулся к одному из них, свет мгновенно погас, и существо стало точно такого же серого цвета, как камень, к которому оно прилепилось.

Скил двинулся дальше. Там стены пещеры оказались сплошь покрытыми сияющими тварями. Но когда он пробегал мимо, вибрация от свинцовых ботинок, видимо, пугала их, и они гасли, оставаясь серыми и неподвижными, пока Скил не удалялся. Потом они вновь зажигались, и получалось, что Скил движется в постоянном пятне темноты; впереди и позади него было светло, но темно там, где вибрация от топающих ног пугала пуговично-лишайниковых тварей.

Туннель поворачивал и петлял, от него ответвлялось несколько других больших ходов. Скил больше не видел беглеца и вскоре замедлил шаги. Он включил шлемофоны, но звука удаляющихся шагов не услышал. Тем не менее пират был здесь всего несколько минут назад, потому что светящиеся существа впереди вяло мерцали, вновь разгораясь. Сурово сжав губы, держа оружие наготове, Скил медленно прошёл ещё немного вперёд и замер, прислушиваясь.

Он остановился в небольшом полутёмном гроте, в который выходили три туннеля. Немного поколебавшись, Скил выбрал левую пещеру и с величайшей осторожностью вошёл в неё. Однако никаких признаков того, что пират выбрал этот путь, не было. Скил вдруг понял, что действовал с глупой и опрометчивой самоуверенностью. Ведь это могла быть ловушка! Он стал поворачиваться, чтобы идти обратно.

— Стоять на месте!

Голос громыхнул в шлемофонах, больно отдаваясь в ушах. Что-то ткнулось Скилу в рёбра так резко и грубо, что он поперхнулся.

Скил медленно поднял руки, но голос снова резанул барабанные перепонки:

— Не поднимай руки! Опусти. Медленно!.. Вот так. Теперь брось пистолет.

Скил так и сделал. Человек позади него нагнулся и поднял оружие.

— Можешь повернуться.

Скил подчинился. И сумел выговорить лишь три слова:

— Чёрт возьми! Женщина!

— Точно. Только пусть это не вводит тебя в заблуждение. — Она сделала шаг назад, продолжая держать патрульного под прицелом двух пистолетов.

— Подставка! — проревел Скил. — Работа Андерса. Я должен был догадаться!

— Нет. Это моя работа. — Её голос в наушниках звучал мягко, но улыбку под шлемом вряд ли можно было назвать улыбкой; девушка обнажила зубы, однако добродушия в этом заключалось не больше, чем в ледяном блеске голубых глаз. — Моя работа, — повторила она, — и теперь, когда ты знаешь, что я не Одиночка, скажу тебе, кто я на самом деле. Меня зовут Надя Миллер.

По глазам Скила она увидела, что он начал понимать.

— Миллер, — снова медленно произнесла она, смакуя это слово. — Моего брата звали Арнольд Миллер, — ты убил его.

— Смотрите, мисс Миллер, мне кажется, вы что-то напутали. Я, конечно, знал вашего брата. Я ловил его. Но я не убивал, он сорвался со…

— Он упал со скалы. Не сомневаюсь. После того, как ты его прикончил. — Девушка махнула пистолетом, который держала в правой руке. — Ладно, иди впереди меня. Двигайся!

Скил пожал плечами и подчинился, наблюдая, как гроздья светящихся существ гаснут от вибрации шагов. Минут пять они шли молча в постоянном пятне темноты. После нескольких поворотов туннель резко направился вниз, и Скил наконец спросил:

— Куда ты меня ведёшь?

— К твоему патрульному катеру. Там ты напишешь подробное признание. Или я убью тебя. Вообще-то я даже надеюсь, что ты откажешься подписать его.

— Такими темпами нам отсюда не выбраться! Боюсь, вон там ты неправильно повернула влево.

— Не думаю. Давай двигайся, а то, если я наткнусь на тебя, один из пистолетов может случайно выстрелить.

Скил выругался, но продолжал идти, поскольку слова Нади звучали вполне серьёзно.

— А это была тонкая уловка, — сказал Скил, — пройти насквозь через то чёртово скопление астероидов.

— Мне тоже так казалось. Я, конечно, надеялась, что ты полезешь за мной и уже никогда оттуда не выберешься.

— Ты очень рисковала.

— Игра стоила свеч… даже если ничего не получилось.

— Сдаётся мне, что и сейчас ничего не получится. Мы идём не туда: возвращаемся внутрь хребта, вместо того чтобы выбираться наружу.

— Давай-давай, топай.

Они шли дальше.

Около следующего пересечения, где гораздо более узкий проход под острым углом сливался с тем, по которому они двигались, Надя приказала остановиться. Девушка поглядела вокруг и заколебалась.

— Я говорил тебе, — Скил хихикнул. — Ты заблудилась. Ты дважды неправильно повернула, но, к счастью, я это заметил. Хочешь, я вернусь и покажу тебе дорогу?

— Нет! Продолжай идти вперёд. — Голос её звучал не очень уверенно.

На этот раз Скил не пошевелился.

— Послушай, — мрачно сказал он. — Ты хоть понимаешь, что снаружи скоро наступит ночь? Может, уже наступила!

— Ну и что?

— Ну и что! — повторил поражённый Скил и повернулся к ней. — Уж не хочешь ли ты сказать, будто не знаешь, что такое ночь на астероиде? Особенно на одиночном вот таких размеров?

— Что ты имеешь в виду?

— Я имею в виду, что когда на таких здоровенных каменных обломках настаёт ночь, то странные штуки выходят поприветствовать её. Из щелей выползают свистящие существа, очень опасные твари со щупальцами, которые ненавидят свет, но бродят в темноте! Теневая сторона астероидов прямо кишит ими.

— Тебе не удастся запугать меня. — Однако прерывистое дыхание Нади было красноречивее слов. — Так или иначе, я приняла решение. Мы подождём до утра.

Услышав такое, Скил рассмеялся:

— До утра? Да оно наступит только через десять часов. У этой планеты очень медленное осевое вращение. Знаешь, сколько кислорода у нас осталось в баллонах? Примерно на четыре часа. Так что стоять здесь и беседовать времени нет. Я собираюсь попробовать добраться до катера. А ты — как знаешь.

Не обращая внимания на оружие в руках Нади, Скил протиснулся мимо девушки. На какую-то долю секунды она растерялась, но тут же пошла следом. Надя понимала, что патрульный совершенно прав, говоря о кислороде, но сомневалась, не сочинил ли Скил всё остальное, чтобы обмануть её. В любом случае, до тех пор пока у неё в руках оружие…

Скил не ошибся. Он сделал несколько поворотов, и они начали подниматься. Надя чувствовала себя глупо из-за того, что заблудилась. Наконец Скил проговорил:

— Ну вот и пришли!

Глянув ему через плечо, Надя увидела маленький кружочек света — выход из пещеры. Скил бросился вперёд, девушка поспешила следом.

Добежав до выхода, они резко остановились. Между ними и отверстием лежал тёмный участок туннеля. Дальше Скил и Надя ясно видели каменистое пространство и голубовато-серебристый патрульный катер, поблёскивающий в лучах заходящего Солнца. Наступала ночь. Медленно выползала эбеновая тень хребта, всё поглощая на своём пути. Она уже почти достигла катера.

— Опоздали, — простонал Скил. — Теперь мы тут заперты!

Вдруг Надя поняла, что никакого подвоха в словах Скила нет.

— Бежим! Ещё успеем!

— Нет!.. — Скил машинально протянул руку, чтобы удержать её. Но Надя уже выбегала из пещеры.

Он медленно пошёл за ней, зная, что далеко она не уйдёт. Его острый взгляд уже уловил то, чего девушка ещё не видела: бесформенную, копошащуюся массу, ползущую в темноте по направлению к людям.

Скил был как раз позади Нади, когда она вдруг вскрикнула. Несколько отвратительных тварей поднялись и слепо шарили щупальцами по её шлему. Надя заорала, отшатнулась назад, подняв руку с электропистолетом, и натолкнулась на Скила. Но прежде чем она успела выстрелить, её ноги как будто сделались резиновыми, и девушка упала в обморок.

— Так я и знал, — усмехнулся Скил. — На одних нервах далеко не убежишь.

Он оттащил Надю на несколько ярдов назад, где был искусственный свет. Её руки всё ещё крепко сжимали пистолеты. Скил грустно улыбнулся и взял оружие.

Когда Надя вынырнула из моря мрака, у неё от света заболели глаза. Сев, она увидела, что находится в пещере, там, где пуговично-светящихся существ было больше всего.

Невдалеке, у самой границы света и тьмы, Скил, приникнув к полу пещеры, что-то высматривал. Потом он вернулся к ней:

— Привет, Миллер. Я рассматривал наших милых зверюшек. Их здесь видимо-невидимо. Но не волнуйся, слишком близко к свету они не подбираются.

Надя быстро встала, бросив взгляд на оба пистолета за поясом у Скила.

— Не сомневалась, что ты обязательно воспользуешься…

— А как же иначе? Я не могу позволить, чтобы меня гоняла по астероиду вооружённая женщина. Надя посмотрела мимо него в темноту:

— Похоже, нам больше не придётся друг за другом гоняться.

— Похоже на то. Дела обстоят довольно скверно. — Он вытащил один из пистолетов. — Так что можете это взять себе. — Скил бросил пистолет, и девушка ловко его поймала.

— Благодарю, — сухо произнесла она. — А с чего ты взял, что я сейчас не убью тебя? Я здесь как раз с этой целью, знаешь ли.

— Знаю, знаю. Но не убьёшь. Сказать почему? Вибрация от луча погасит весь свет в пещере, и ночные штучки тут же бросятся сюда.

Надя кивнула, понимая, что он совершенно прав:

— Ну что? Тупик? Ладно, Джим Скил. Только имей в виду: если мы когда-нибудь выберемся отсюда, в самый последний момент я тебя убью. Нипочём не позволю этому ночному зверью лишить меня такого удовольствия.

Скил усмехнулся. Девушка начинала приходить в себя! Чем больше он за ней наблюдал, тем больше она ему нравилась. Ему нравился упрямый очерк её бледного, как орхидея, подбородка, твёрдый разрез губ и смелость, светившаяся за фальшивой жестокостью глаз.

Он пожал плечами:

— Кислорода ещё на четыре часа. Советую на треть уменьшить подачу и дышать неглубоко. Это даст тебе ещё несколько часов.

— Нет. Если я не найду отсюда выхода за четыре часа… Во всяком случае, я не собираюсь сидеть здесь и дожидаться конца. Я иду обследовать пещеру. Пойдёшь со мной?

— Пожалуй, — согласился Скил. — Хотя не думаю, что мы отыщем другой выход. Но когда хожу, я лучше соображаю.

4

Они шли молча бок о бок, заглядывая в соседние туннели и прилегающие пещеры, однако при этом внимательно запоминали обратный путь. Повсюду на стенах светились пуговичные создания, и тем не менее другого выхода нигде не было. Впрочем, ничего хорошего он им всё равно не сулил. Ночные чудовища снаружи были повсюду.

— Ты говорил, что на ходу лучше соображаешь, — уныло произнесла Надя. — Приходит что-нибудь в голову?

— Да.

— Что именно?

Скил остановился и внезапно повернулся к девушке. Надю удивило незнакомое, растерянное выражение его лица.

— Я вот обдумывал всё с самого начала, — сердито сказал Скил. — Ты говорила, будто прилетела сюда, чтобы убить меня. Ведь у тебя было множество возможностей.

— Но я этого не сделала, и ты не можешь понять почему. В конце концов существует Кодекс. Теперь мне ясно, что имел в виду командор Андерс.

Она говорила тихо, будто сама с собой. С минуту они шли, не произнося ни слова. Потом, словно продолжая разговор, Надя сказала:

— У тебя тоже был шанс. Там, когда я потеряла сознание…

— Неужели ты думаешь, — чуть ли не зарычал Скил, — что я бы выстрелил электролучом здесь, в пещерах, где эти светящиеся создания означают для нас жизнь?

— Существуют и другие способы. — Надя твёрдо посмотрела на него. — Мог открыть мои кислородные баллоны.

— Не мели вздора. — Скил резко отвернулся. — И не приставай ко мне. Я всё ещё пытаюсь думать.

— Ещё будет время подумать. — Она была настойчива. — Скажи мне вот что, Скил. Почему ты стал убийцей? Ведь когда-то у тебя был лучший послужной список в Патруле!

— А я и сейчас самый лучший патрульный!

— Нет, Скил, это не так.

— Чёрт тебя возьми, я… — Он замолчал. И добавил едва слышно: — У меня есть причина. Я никогда никому об этом не рассказывал.

— Ты почти что рассказал Андерсу. Я в тот день сидела у него в кабинете.

— Андерс — дурак!

— Расскажи мне. — В том, как Надя попросила, в интонации её голоса чувствовалась какая-то теплота. Может, даже намёк на понимание.

И вдруг Скил начал говорить, быстро, комкая слова, как будто хотел закончить свой рассказ до того, как снова вернётся ужасная пульсирующая боль.

— Это случилось давно, ещё в те дни, когда на Марсе только открывались шахты. Патруль получил сообщение, что всего в нескольких часах хода от Земли ограблено грузовое судно. Мы прибыли туда быстро… слишком быстро. Шестнадцать человек. Пираты ещё не успели покинуть дрейфующий корабль. Мы попали в засаду, и нам ничего не оставалось, как сдаться без боя. Бандиты нас разоружили, а потом без предупреждения начали жечь электролучом. Я упал и притворился мёртвым, а повсюду вокруг мои товарищи действительно гибли!

Всё было кончено за несколько секунд, но я даже и сейчас слышу их предсмертные крики и шипение электропистолетов. Наверно, у меня внутри что-то сломалось. Некоторое время я провёл в психиатрической клинике. А когда вышел оттуда, то дал себе чудовищную клятву. Я поклялся отомстить за своих пятнадцать друзей, за всех до последнего! Для этой цели подойдёт любой преступник. Во мне сидела такая лютая ненависть!.. Наверно, остальное ты знаешь. С тех пор я всегда работал в одиночку, и никакому преступнику от меня пощады не было. Да, я убивал. Четырнадцать раз. И почти достиг цели!

Скил замолчал. Надя не сводила с него глаз.

— Но ты остановишься на этом, Джим Скил?

Он не ответил.

— Я помню, что в тот день сказал Андерс..

— Я тоже это помню! — прошептал патрульный. — Бог свидетель, я помню его слова, и они с тех пор не дают мне покоя. Он сказал, что любой нормальный человек сошёл бы с ума от отчаяния, если бы сделал то, что я! Твой брат, мисс Миллер, — он был невиновен, — но, Боже правый, я не чувствую никакого раскаяния! И впервые это пугает меня!

Он ждал, что Надя ответит ему, скажет хоть что-нибудь — всё равно что, — однако девушка молчала. Скил долго не двигаясь сидел на полу пещеры, крепко прижав кулаки к шлему.

Надя подняла глаза на маленький циферблат кислородного датчика внутри шлема.

— Теперь уже меньше трёх часов… Скил встал на ноги.

— Пошли, — спокойно сказал он. — Я нашёл выход.

— Из пещер, ты хочешь сказать? — Надя снова твёрдо посмотрела на него синими глазами, в которых уже не было прежней жестокости.

Скил отвёл взгляд.

— Да, — ответил он, — я это и имею в виду.

Они вернулись ко входу в пещеру, где начиналась тьма. Но Скил остановился, немного не доходя до границы света. Приблизившись к стене, он дотронулся до светящейся «пуговицы». Существо мгновенно погасло. Медленно и аккуратно Скил оторвал его от стенки. Оно было желеобразным, с крохотными, едва различимыми чашечками присосок. Держа в руке сероватую штуковину, Скил подошёл к Наде и протянул руку к её скафандру. Девушка отпрянула назад, содрогнувшись от отвращения.

— Стой спокойно! — потребовал Скил. — Оно ничего тебе не сделает, а жизнь, может, спасёт!

Скил положил существо Наде на плечо, и оно не подавало признаков жизни секунд десять. Потом снова превратилось в небольшой светящийся диск, похожий на миниатюрный маяк.

— Видишь, сработало! Следовало додуматься до этого раньше. Ну-ка пройдись. Своим нормальным шагом.

Надя пошла, но при первом же шаге штуковина погасла. Подождав, когда «пуговица» снова зажжётся, Надя осторожно прошлась по пещере на цыпочках. На этот раз существо продолжало светить.

Скил кивнул:

— Не очень-то приятно, однако другого выхода нет! Нам нужно облепить друг друга этими штуками, пока мы не станем ходячими столпами огненными! Потом на цыпочках прокрадёмся через темноту среди этих кошмарных ночных тварей к моему катеру. Это будет мукой, настоящей пыткой. Миллер, как думаешь, ты выдержишь?

Она утвердительно покачала головой, подавив желание поёжиться от мысли о желеобразных нашлёпках, покрывающих тело.

— Хорошо, — сказал Скил. — Сначала ты облепишь меня. Прикрепляй их к рукам, плечам, груди и спине. Только покрывай каждый дюйм! Чем сильнее мы будем светиться, тем легче нам будет пройти через этот зверинец.

Надя принялась за работу, кусая губы каждый раз, когда дотрагивалась до одного из светящихся существ; впрочем, отвращение она преодолела прежде, чем закончила дело. Вскоре Скил купался в сияющем ореоле с головы до пояса.

— Мне кажется, я понял секрет «светлячков», — сказал Скил, теперь уже украшая Надю. — Должно быть, они выбираются на поверхность, когда светит солнце, и запасают достаточно световой энергии, чтобы хватило на ночь. Тепловую энергию они каким-то образом потребляют. Ведь это холодный свет. — В качестве завершающего штриха Скил посадил несколько существ вокруг Надиного шлема, как светящуюся корону.

— Ну а теперь настоящая проверка, — сурово проговорил он. — Мы пойдём рядом. Не нервничай, Миллер, а самое главное — двигайся медленно, крадучись. Если эти штуковины погаснут, нам конец!

Словно в замедленной съёмке, они выходили из пещеры наружу, во тьму. И сразу же поняли, что их ожидает мучительный кошмар. Стена ночи, казалось, затрепетала перед ними и отступила. Вместе с темнотой отступили и едва видимые сероватые очертания около земли. Но за спиной и повсюду вокруг них снова сомкнулась тьма. Ночные существа тоже приблизились, держась у самой границы маленького светлого кружка.

Щупальца тварей были длинными и чувствительными. Они стлались по земле, куда свет едва попадал, и тянулись к ногам. Одно из них обвило лодыжки Скила, и он сразу ощутил его силу. Скил услышал Надин сдавленный вскрик и понял, что с ней произошло то же самое. Тем не менее они не прервали своего медленного, плавного продвижения.

— Держись! — сказал Скил. — Может, там, снаружи, их будет поменьше.

Через несколько минут, которые показались часами, они выбрались наружу и увидели мерцание звёзд на кобальтовом небе. Скил и Надя остановились передохнуть. Глаза уже начали привыкать к темноте и различали несметные массы сероватых ночных тварей, ползущих к ним.

— Боюсь, что я ошибся, — пробормотал Скил. — Здесь ещё хуже.

— Пока они держатся на расстоянии. — Надю передёрнуло. — Если они подберутся ближе, я… я могу запаниковать и побежать к катеру.

— Тебе до него не добраться, — предупредил Скил. Они шли вперёд, осторожно, шаг за шагом отодвигая темноту. На полпути к катеру заболевшие мышцы вынудили их снова отдохнуть. Извивающиеся тени как будто становились смелее. Скил теперь чувствовал их повсюду вокруг ног. Ему приходилось бороться с острым желанием бежать, пинать их ногами, делать хоть что-нибудь, чтобы отогнать тварей. Вместо этого Скил осторожно нагнулся, шаря перед собой светящимися руками. Тени моментально отступили.

— Думаю, нам лучше прервать отдых. Пошли, давай попробуем на этот раз добраться до катера.

Силуэт корабля смутно виднелся в сотне ярдов, но казалось, что до него сто миль.

Левая рука Скила коснулась Нади. Все «светлячки» с этой стороны тут же погасли. Скил замер, и секунд через десять они снова зажглись. Он немного отодвинулся, повернул голову и посмотрел на девушку. Она глядела прямо перед собой. Скил хорошо видел её профиль, освещённый ореолом вокруг шлема. Этот свет подчёркивал каждый мускул Надиного лица, и Скил вдруг понял, что такому лицу совершенно не идёт столь напряжённое, хмурое выражение. Надя опять держалась исключительно на нервах. Скил от восхищения даже ругнулся шёпотом.

И ещё было странно, насколько быстро и чётко он мог думать посреди всей этой кошмарной тьмы и замедленности. Никогда раньше вещи не представлялись ему в таком ясном свете. Ни разу…

Мысли Скила внезапно вернулись к реальности, когда что-то оплело ему щиколотки. Казалось, ноги запутались в клубке хлещущих шипами щупалец! Медленно, с усилием ему удалось освободиться. Скил сделал ещё шаг вперёд. Нога опустилась на что-то мягкое и извивающееся, стегнувшее его. Скил опрометчиво шагнул назад, потерял равновесие и навзничь рухнул в кромешную тьму, поскольку все светящиеся «пуговицы» на нём потухли.

На мгновение Надя замерла от ужаса и не шевелилась, хотя щупальца опутали ноги и ей.

— Не останавливайся! — заскрипел зубами из темноты Скил. — Теперь ты сможешь дойти. Не думай обо мне!

Однако Надя не двинулась с места, а только наклонилась в сторону Скила. Она медленно нагнулась так, что всё её светящееся тело почти накрыло Скила. Все «светлячки» на её правой руке погасли, когда она коснулась земли. Надя молилась, чтобы биение сердца не вспугнуло остальных! Напрягая все силы, девушка стояла, опираясь на руку и затаив дыхание, и глядела на смутных копошащихся чудовищ.

Из одного тела у них росло с десяток щупалец. На конце каждого щупальца был нарост с гибкой вибрирующей антенной, а под ней располагались открывающиеся и закрывающиеся щели, которые вполне могли быть губами.

Испытывая тошнотворный ужас, Надя увидела, как несколько таких наростов бьются о шлем Скила. Другие пытались прорвать его скафандр. Девушка медленно переместила свой вес, подняла левую руку и придвинула её к тварям. Те отпрянули от света. Через несколько секунд начали загораться «пуговицы» Скила, и он осторожно поднялся на ноги.

Скил, смертельно бледный, стоял неподвижно и смотрел на девушку.

— Это решает дело, — пробормотал он, однако Надя не поняла, что он имеет в виду. Теперь она чрезвычайно осторожно шла впереди. Скил держался немного сзади и продвигался даже ещё медленнее, всё больше отставая.

Катер был меньше чем в пятидесяти футах перед ними, и Надя уже почти добралась до него. Скил знал: сейчас или никогда. Она овладеет катером и вылетит на Базу Цереры. Он рассказал свою историю, признался в убийстве — убийстве четырнадцати человек! Надя сообщит об этом, и ей поверят. Можно было сделать лишь одно.

В этот момент раздался её голос:

— Быстрее! Думаю, ты уже можешь побежать и успеть!

— Нет, торопиться некуда. Не сейчас, Миллер.

Видимо, она уловила в его голосе некую странную интонацию. Надя оглянулась и увидела, как он вытаскивает из-за пояса электропистолет. Скил медленно поднял вытянутую руку.

Он увидел Надин недоумённый взгляд, вдруг побледневшее лицо. Он видел, как она открыла рот, но не дал ей ничего сказать.

— Полагаю, что это конец, Миллер! Номер пятнадцать! — Скил нажал на спусковой крючок, и из электропистолета вылетел луч.

Сотрудники Базы Цереры толпились маленькими взволнованными группками около воздушного шлюза купола. Все взоры были прикованы к гигантскому видеоэкрану, где виднелась крошечная точечка, которая далеко в космосе по дуге направлялась к ним. Да, это был одноместный катер — вот только чей? Тот, чёрный, на котором улетела девушка? Или это Скил возвращался после очередного убийства? Теперь на Базе уже каждый знал о заговоре.

Андерс тоже стоял здесь, и на лице его отражались противоречивые чувства. Сколько раз он казнил себя за то, что позволил Наде Миллер участвовать в безумной затее! Ожидая её возвращения, он мучился и не находил себе места.

Точка на экране выросла и превратилась наконец в серебристо-голубой катер Космического Патруля. Лицо Андерса вдруг побелело. Его бросило в жар и затрясло от ярости. Если это Скил… Если Надя не вернётся…

Через несколько минут патрульный катер приблизился к куполу. Шлюз автоматически открылся. Катер грациозно скользнул внутрь, и мощные магнитные якоря остановили его. Из кабины выбрался человек и усталой походкой направился к поджидающим людям.

— Надя! — закричал Андерс и бросился навстречу девушке, чтобы помочь вылезти из скафандра. — С тобой всё в порядке? А где Скил?

Надя улыбнулась Андерсу:

— Джим Скил не вернётся. — Она быстро рассказала о пещерах, о светящихся «пуговицах» и о мучительном пути к катеру сквозь скопление ночных тварей. — В те последние минуты Скил был абсолютно другим человеком, — объяснила она. — Он, наверно, знал, что собирается сделать… Что должен сделать. Это был совершенно сознательный поступок. Я уже почти добралась до катера, даже не подозревая, что Скил так отстал от меня. Я обернулась как раз в тот момент, когда он поднимал оружие. Он крикнул: «Номер пятнадцатый!», а потом выстрелил.

— Выстрелил в тебя? — озадаченно спросил Андерс.

— Нет. Я подумала было, что именно это он и собирается сделать. Но луч ударил больше чем в двадцати футах от меня. Он просто выстрелил наугад, и моментально все эти светящиеся штуки на нём погасли. И тогда я… Я увидела, как кошмарные существа набросились… со всех сторон… Это была настоящая лавина… — Девушка закрыла лицо руками, стараясь отогнать воспоминания.

— Электролуч, — задумчиво проговорил Андерс. — Да, так и должно было случиться. Когда стреляешь из пистолета, особенно при полной мощности, то получаешь слабый электрический удар. Но Скил наверняка это знал! Зачем он так поступил? Если бы для того, чтобы спасти тебя, то я бы ещё мог понять; но ты говоришь, что уже дошла до корабля…

— Спасти меня? — пробормотала Надя. — Нет. Мне кажется, он хотел спасти себя.

Андерс всё ещё не понимал.

— А как насчёт твоего брата? Скил в чём-нибудь признался?

Надя посмотрела на него. Глаза её блестели, но она не плакала. Она ощущала великое, поющее в душе умиротворение, слишком глубокое для слез. — Мой брат, командор? Когда будете писать отчёт по этому делу, то можете сказать… Вы можете сказать, командор, что мой брат погиб, сорвавшись со скалы.

Уснувший в Армагеддоне

Perchance to Dream (Asleep in Armageddon), 1948 год,

© Переводчик: Л. Сумилло.

Никто не хочет смерти, никто не ждёт её. Просто что-то срабатывает не так, ракета поворачивается боком, астероид стремительно надвигается, закрываешь руками глаза — чернота, движение, носовые двигатели неудержимо тянут вперёд, отчаянно хочется жить — и некуда податься.

Какое-то мгновение он стоял среди обломков…

Мрак. Во мраке неощутимая боль. В боли — кошмар.

Он не потерял сознания.

«Твоё имя?» — спросили невидимые голоса. «Сейл, — ответил он, крутясь в водовороте тошноты, — Леонард Сейл». — «Кто ты?» — закричали голоса. «Космонавт!» — крикнул он, один в ночи. «Добро пожаловать», — сказали голоса. «Добро… добро…». И замерли.

Он поднялся, обломки рухнули к его ногам, как смятая, порванная одежда.

Взошло солнце, и наступило утро.

Сейл протиснулся сквозь узкое отверстие шлюза и вдохнул воздух. Везёт. Просто везёт. Воздух пригоден для дыхания. Продуктов хватит на два месяца. Прекрасно, прекрасно! И это тоже! — Он ткнул пальцем в обломки. — Чудо из чудес! Радиоаппаратура не пострадала.

Он отстучал ключом: «Врезался в астероид 787. Сейл. Пришлите помощь. Сейл. Пришлите помощь». Ответ не заставил себя ждать: «Хелло, Сейл. Говорит Адамс из Марсопорта. Посылаем спасательный корабль „Логарифм“. Прибудет на астероид 787 через шесть дней. Держись».

Сейл едва не пустился в пляс.

До чего всё просто. Попал в аварию. Жив. Еда есть. Радировал о помощи. Помощь придёт. Ля-ля-ля! Он захлопал в ладоши.

Солнце поднялось, и стало тепло. Он не ощущал страха смерти. Шесть дней пролетят незаметно. Он будет есть, он будет спать. Он огляделся вокруг. Опасных животных не видно, кислорода достаточно. Чего ещё желать? Разве что свинины с бобами. Приятный запах разлился в воздухе.

Позавтракав, он выкурил сигарету, глубоко затягиваясь и медленно выпуская дым. Радостно покачал головой. Что за жизнь. Ни царапины. Повезло. Здорово повезло.

Он клюнул носом. Спать, подумал он. Неплохая идея. Вздремнуть после еды. Времени сколько угодно. Спокойно. Шесть долгих, роскошных дней ничегонеделания и философствования. Спать.

Он растянулся на земле, положил голову на руку и закрыл глаза.

И в него вошло, им овладело безумие. «Спи, спи, о спи, — говорили голоса. — А-а, спи, спи» Он открыл глаза. Голоса исчезли. Всё было в порядке. Он передёрнулся, покрепче закрыл глаза и устроился поудобнее. «Ээээээээ», — пели голоса далеко-далеко. «Ааааааах», — пели голоса. «Спи, спи, спи, спи, спи», — пели голоса. «Умри, умри, умри, умри, умри», — пели голоса. «Оооооооо!» — кричали голоса. «Мммммммм», — жужжала в его мозгу пчела. Он сел. Он затряс головой. Он зажал уши руками. Прищурившись, поглядел на разбитый корабль. Твёрдый металл. Кончиками пальцев нащупал под собой крепкий камень. Увидел на голубом небосводе настоящее солнце, которое даёт тепло.

«Попробуем уснуть на спине», — подумал он и снова улёгся. На запястье тикали часы. В венах пульсировала горячая кровь.

«Спи, спи, спи, спи», — пели голоса.

«Ооооооох», — пели голоса.

«Ааааааах», — пели голоса.

«Умри, умри, умри, умри, умри. Спи, спи, умри, спи, умри, спи, умри! Оохх, Аахх, Эээээээ!» Кровь стучала в ушах, словно шум нарастающего ветра.

«Мой, мой, — сказал голос. — Мой, мой, он мой.»

«Нет, мой, мой, — сказал другой голос. — Нет, мой, мой, он мой!»

«Нет, наш, наш, — пропели десять голосов. — Наш, наш, он наш!»

Его пальцы скрючились, скулы свело спазмой, веки начали вздрагивать.

«Наконец-то, наконец-то, — пел высокий голос. — Теперь, теперь. Долгое-долгое ожидание. Кончилось, кончилось, — пел высокий голос. — Кончилось, наконец-то кончилось!»

Словно ты в подводном мире. Зелёные песни, зелёные видения, зелёное время. Голоса булькают и тонут в глубинах морского прилива. Где-то вдалеке хоры выводят неразборчивую песнь. Леонард Сейл начал метаться в агонии. «Мой, мой», — кричал громкий голос. «Мой, мой», — визжал другой. «Наш, наш», — визжал хор.

Грохот металла, звон мечей, стычка, битва, борьба, война. Всё взрывается, его мозг разбрызгивается на тысячи капель.

«Эээээээ!»

Он вскочил на ноги с пронзительным воплем. В глазах у него всё расплавилось и поплыло. Раздался голос:

«Я Тилле из Раталара. Гордый Тилле, Тилле Кровавого Могильного Холма и Барабана Смерти. Тилле из Раталара, Убийца Людей!»

Потом другой: «Я Иорр из Вендилло, Мудрый Иорр, Истребитель Неверных!»

«А мы воины, — пел хор, — мы сталь, мы воины, мы красная кровь, что течёт, красная кровь, что бежит, красная кровь, что дымится на солнце».

Леонард Сейл шатался, будто под тяжким грузом. «Убирайтесь! — кричал он. — Оставьте меня, ради бога, оставьте меня!»

«Ииииии», — визжал высокий звук, словно металл по металлу.

Молчание.

Он стоял, обливаясь потом. Его била такая сильная дрожь, что он с трудом держался на ногах. Сошёл с ума, подумал он. Совершенно спятил. Буйное помешательство. Сумасшествие.

Он разорвал мешок с продовольствием и достал химический пакет.

Через мгновение был готов горячий кофе. Он захлёбывался им, ручейки текли по нёбу. Его бил озноб. Он хватал воздух большими глотками.

Будем рассуждать логично, сказал он себе, тяжело опустившись на землю; кофе обжёг ему язык. Никаких признаков сумасшествия в его семье за последние двести лет не было. Все здоровы, вполне уравновешенны. И теперь никаких поводов для безумия. Шок? Глупости. Никакого шока. Меня спасут через шесть дней. Какой может быть шок, раз нет опасности? Обычный астероид. Место самое-самое обыкновенное. Никаких поводов для безумия нет. Я здоров.

«Ии?» — крикнул в нём тоненький металлический голосок. Эхо. Замирающее эхо.

«Да! — закричал он, стукнув кулаком о кулак. — Я здоров!»

«Ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха». Где-то заухал смех. Он обернулся. «Заткнись, ты!» — взревел он. «Мы ничего не говорили», — сказали горы. «Мы ничего не говорили», — сказало небо. «Мы ничего не говорили», — сказали обломки.

«Ну, ну, хорошо, — сказал он неуверенно. — Понимаю, что не вы».

Всё шло как положено.

Камешки постепенно накалялись. Небо было большое и синее. Он поглядел на свои пальцы и увидел, как солнце горит в каждом чёрном волоске. Он поглядел на свои башмаки, покрытые пылью, и внезапно почувствовал себя очень счастливым оттого, что принял решение. Я не буду спать, подумал он. Раз у меня кошмары, зачем спать? Вот и выход.

Он составил распорядок дня. С девяти утра (а сейчас было именно девять) до двенадцати он будет изучать и осматривать астероид, а потом жёлтым карандашом писать в блокноте обо всём, что увидит. После этого он откроет банку сардин и съест немного консервированного хлеба с толстым слоем масла. С половины первого до четырёх прочтёт девять глав из «Войны и мира». Он вытащил книгу из-под обломков и положил её так, чтобы она была под рукой. У него есть ещё книжка стихов Т. С. Элиота. Это чудесно.

Ужин — в полшестого, а потом от шести до десяти он будет слушать радиопередачи с Земли — комиков с их плоскими шутками, и безголосого певца, и выпуски последних новостей, а в полночь передача завершится гимном Объединённых Наций.

А потом?

Ему стало нехорошо.

До рассвета я буду играть в солитёр, подумал он. Сяду и стану пить горячий чёрный кофе и играть в солитёр без жульничества, до самого рассвета. «Хо-хо», — подумал он.

«Ты что-то сказал?» — спросил он себя.

«Я сказал: „Хо-хо“, — ответил он. — Рано или поздно ты должен будешь уснуть».

«У меня сна — ни в одном глазу», — сказал он.

«Лжец», — парировал он, наслаждаясь разговором с самим собой.

«Я себя прекрасно чувствую», — сказал он.

«Лицемер», — возразил он себе.

«Я не боюсь ночи, сна и вообще ничего не боюсь», — сказал он.

«Очень забавно», — сказал он.

Он почувствовал себя плохо. Ему захотелось спать. И чем больше он боялся уснуть, тем больше хотел лечь, закрыть глаза и свернуться в клубочек.

«Со всеми удобствами?» — спросил его иронический собеседник.

«Вот сейчас я пойду погулять и осмотрю скалы и геологические обнажения и буду думать о том, как хорошо быть живым», — сказал он.

«О господи! — вскричал собеседник. — Тоже мне Уильям Сароян!»

Всё так и будет, подумал он, может быть, один день, может быть, одну ночь, а как насчёт следующей ночи и следующей? Сможешь ты бодрствовать всё это время, все шесть ночей? Пока не придёт спасательный корабль? Хватит у тебя пороху, хватит у тебя силы?

Ответа не было.

Чего ты боишься? Я не знаю. Этих голосов. Этих звуков. Но ведь они не могут повредить тебе, не так ли?

Могут. Когда-нибудь с ними придётся столкнуться…

А нужно ли? Возьми себя в руки, старина. Стисни зубы, и вся эта чертовщина сгинет.

Он сидел на жёсткой земле и чувствовал себя так, словно плакал навзрыд. Он чувствовал себя так, как если бы жизнь была кончена и он вступал в новый и неизведанный мир. Это было как в тёплый, солнечный, но обманчивый день, когда чувствуешь себя хорошо, — в такой день можно или ловить рыбу, или рвать цветы, или целовать женщину, или ещё что-нибудь делать. Но что ждёт тебя в разгар чудесного дня?

Смерть.

Ну, вряд ли это.

Смерть, настаивал он.

Он лёг и закрыл глаза. Он устал от этой путаницы. Отлично подумал он, если ты смерть, приди и забери меня. Я хочу понять, что означает эта дьявольская чепуха.

И смерть пришла.

«Эээээээ», — сказал голос.

«Да, я это понимаю, — сказал Леонард Сейл. — Ну, а что ещё?»

«Ааааааах», — произнёс голос.

«И это я понимаю», — раздражённо ответил Леонард Сейл. Он похолодел. Его рот искривила дикая гримаса.

«Я — Тилле из Раталара, Убийца Людей!»

«Я — Иорр из Вендилло, Истребитель Неверных!»

«Что это за планета?» — спросил Леонард Сейл, пытаясь побороть страх.

«Когда-то она была могучей», — ответил Тилле из Раталара.

«Когда-то место битв», — ответил Иорр из Вендилло.

«Теперь мёртвая», — сказал Тилле.

«Теперь безмолвная», — сказал Иорр.

«Но вот пришёл ты», — сказал Тилле.

«Чтобы снова дать нам жизнь», — сказал Иорр.

«Вы умерли, — сказал Леонард Сейл, весь корчащаяся плоть. — Вы ничто, вы просто ветер».

«Мы будем жить с твоей помощью».

«И сражаться благодаря тебе».

«Так вот в чём дело, — подумал Леонард Сейл. — Я должен стать полем боя, так?.. А вы — друзья?»

«Враги!» — закричал Иорр.

«Лютые враги!» — закричал Тилле.

Леонард страдальчески улыбнулся. Ему было очень плохо. «Сколько же вы ждали?» — спросил он.

«А сколько длится время?»

«Десять тысяч лет?»

«Может быть».

«Десять миллионов лет?»

«Возможно».

«Кто вы? — спросил он. — Мысли, духи, призраки?»

«Всё это и даже больше».

«Разумы?»

«Вот именно».

«Как вам удалось выжить?»

«Ээээээээ», — пел хор далеко-далеко.

«Ааааааах», — пела другая армия в ожидании битвы.

«Когда-то это была плодородная страна, богатая планета. На ней жили два народа, две сильные нации, а во главе их стояли два сильных человека. Я, Иорр, и он, тот, что зовёт себя Тилле. И планета пришла в упадок, и наступило небытие. Народы и армии все слабели и слабели в ходе великой войны, длившейся пять тысяч лет. Мы долго жили и долго любили, пили много, спали много и много сражались. И когда планета умерла, наши тела ссохлись, и только со временем наука помогла нам выжить».

«Выжить, — удивился Леонард Сейл. — Но от вас ничего не осталось».

«Наш разум, глупец, наш разум! Чего стоит тело без разума?»

«А разум без тела? — рассмеялся Леонард Сейл. — Я нашёл вас здесь. Признайтесь, это я нашёл вас!»

«Точно, — сказал резкий голос. — Одно бесполезно без другого. Но выжить — это и значит выжить, пусть даже бессознательно. С помощью науки, с помощью чуда разум наших народов выжил».

«Только разум — без чувства, без глаз, без ушей, без осязания, обоняния и прочих ощущений?»

«Да, без всего этого. Мы были просто нереальностью, паром. Долгое время. До сегодняшнего дня».

«А теперь появился я», — подумал Леонард Сейл.

«Ты пришёл, — сказал голос, — чтобы дать нашему уму физическую оболочку. Дать нам наше желанное тело».

«Ведь я только один», — подумал Сейл.

«И тем не менее ты нам нужен».

«Но я — личность. Я возмущён вашим вторжением.»

«Он возмущён нашим вторжением. Ты слышал его, Иорр? Он возмущён!»

«Как будто он имеет право возмущаться!»

«Осторожнее, — предупредил Сейл. — Я моргну глазом, и вы пропадёте, призраки! Я пробужусь и сотру вас в порошок!»

«Но когда-нибудь тебе придётся снова уснуть! — закричал Иорр. — И когда это произойдёт, мы будем здесь, ждать, ждать, ждать. Тебя».

«Чего вы хотите?»

«Плотности. Массы. Снова ощущений».

«Но ведь моего тела не хватает на вас обоих».

«Мы будем сражаться друг с другом».

Раскалённый обруч сдавил его голову. Будто в мозг между двумя полушариями вгоняли гвоздь.

Теперь всё стало до ужаса ясным. Страшно, блистательно ясным. Он был их вселенной. Мир его мыслей, его мозг, его череп поделён на два лагеря, один — Иорра, другой — Тилле. Они используют его!

Взвились знамёна под рдеющим небом его мозга. В бронзовых щитах блеснуло солнце. Двинулись серые звери и понеслись в сверкающих волнах плюмажей, труб и мечей.

«Эээээээ!» Стремительный натиск.

«Ааааааах!» Рёв.

«Наууууу!» Вихрь.

«Мммммммммммммм…»

Десять тысяч человек столкнулись на маленькой невидимой площадке. Десять тысяч человек понеслись по блестящей внутренней поверхности глазного яблока. Десять тысяч копий засвистели между костями его черепа. Выпалили десять тысяч изукрашенных орудий. Десять тысяч голосов запели в его ушах. Теперь его тело было расколото и растянуто, оно тряслось и вертелось, оно визжало и корчилось, черепные кости вот-вот разлетятся на куски. Бормотание, вопли, как будто через равнины разума и континент костного мозга, через лощины вен, по холмам артерий, через реки меланхолии идёт армия за армией, одна армия, две армии, мечи сверкают на солнце, скрещиваясь друг с другом, пятьдесят тысяч умов, нуждающихся в нём, использующих его, хватают, скребут, режут. Через миг — страшное столкновение, одна армия на другую, бросок, кровь, грохот, неистовство, смерть, безумство!

Как цимбалы звенят столкнувшиеся армии!

Охваченный бредом, он вскочил на ноги и понёсся в пустыню. Он бежал и бежал и не мог остановиться.

Он сел и зарыдал. Он рыдал до тех пор, пока не заболели лёгкие. Он рыдал безутешно и долго. Слёзы сбегали по его щекам и капали на растопыренные дрожащие пальцы. «Боже, боже, помоги мне, о боже, помоги мне», — повторял он.

Всё снова было в порядке.

Было четыре часа пополудни. Солнце палило скалы. Через некоторое время он приготовил и съел бисквиты с клубничным джемом. Потом, как в забытьи, стараясь не думать, вытер запачканные руки о рубашку.

По крайней мере, я знаю, с кем имею дело, подумал он. О господи, что за мир! Каким простодушным он кажется на первый взгляд, и какой он чудовищный на самом деле! Хорошо, что никто до сих пор его не посещал. А может, кто-то здесь был? Он покачал головой, полной боли. Им можно только посочувствовать, тем, кто разбился здесь раньше, если только они действительно были. Тёплое солнце, крепкие скалы, и никаких признаков враждебности. Прекрасный мир.

До тех пор, пока не закроешь глаза и не забудешься. А потом ночь, и голоса, и безумие, и смерть на неслышных ногах.

«Однако я уже вполне в норме, — сказал он гордо. — Вот посмотри», — и вытянул руку. Подчинённая величайшему усилию воли, она больше не дрожала. «Я тебе покажу, кто здесь правитель, чёрт возьми! — пригрозил он безвинному небу. — Это я». — И постучал себя в грудь.

Подумать только, что мысль может прожить так долго! Наверно, миллион лет все эти мысли о смерти, смутах, завоеваниях таились в безвредной на первый взгляд, но ядовитой атмосфере планеты и ждали живого человека, чтобы он стал сосудом для проявления их бессмысленной злобы.

Теперь, когда он почувствовал себя лучше, всё это казалось глупостью. Всё, что мне нужно, думал он, это продержаться шесть суток без сна. Тогда они не смогут так мучить меня. Когда я бодрствую, я хозяин положения. Я сильнее, чем эти сумасшедшие военачальники с их идиотскими ордами трубачей и носителей мечей и щитов.

«Но выдержу ли я? — усомнился он. — Целых шесть ночей? Не спать? Нет, я не буду спать. У меня есть кофе, и таблетки, и книги, и карты. Но я уже сейчас устал, так устал, — думал он. — Продержусь ли я?»

Ну а если нет… Тогда пистолет всегда под рукой.

Интересно, куда денутся эти дурацкие монархи, если пустить пулю на помост, где они выступают? На помост, который — весь их мир. Нет. Ты, Леонард Сейл, слишком маленький помост. А они слишком мелкие актёры. А что если пустить пулю из-за кулис, разрушив декорации занавес, зрительный зал? Уничтожить помост, всех, кто неосторожно попадётся на пути!

Прежде всего снова радировать в Марсопорт. Если найдут возможность прислать спасательный корабль поскорее, может быть, удастся продержаться. Во всяком случае, надо предупредить их, что это за планета; такое невинное с виду место в действительности не что иное, как обиталище кошмаров и дикого бреда.

Минуту он стучал ключом, стиснув зубы. Радио безмолвствовало.

Оно послало призыв о помощи, приняло ответ и потом умолкло навсегда.

«Какая насмешка, — подумал он. — Остаётся одно — составить план».

Так он и сделал. Он достал свой жёлтый карандаш и набросал шестидневный план спасения.

«Этой ночью, — писал он, — прочесть ещё шесть глав „Войны и мира“. В четыре утра выпить горячего чёрного кофе. В четверть пятого вынуть колоду карт и сыграть десять партий в солитёр. Это займёт время до половины седьмого, затем ещё кофе. В семь послушать первые утренние передачи с Земли, если приёмник вообще работает. Работает ли?»

Он проверил работу приёмника. Тот молчал.

«Хорошо, — написал он, — от семи до восьми петь все песни, какие знаешь, развлекать самого себя. От восьми до девяти думать об Элен Кинг. Вспомнить Элен. Нет, думать об Элен прямо сейчас».

Он подчеркнул это карандашом.

Остальные дни были расписаны по минутам. Он проверил медицинскую сумку. Там лежало несколько пакетиков с таблетками, которые помогут не спать. Каждый час по одной таблетке все эти шесть суток. Он почувствовал себя вполне уверенным. «Ваше здоровье, Иорр, Тилле!» Он проглотил одну из возбуждающих таблеток и запил её глотком обжигающего чёрного кофе.

Итак, одно следовало за другим, был Толстой, был Бальзак, ромовый джин, кофе, таблетки, прогулки, снова Толстой, снова Бальзак, опять ромовый джин, снова солитёр. Первый день прошёл так же, как второй, а за ним третий.

На четвёртый день он тихо лежал в тени скалы, считая до тысячи пятёрками, потом десятками, только чтобы загрузить чем-нибудь ум и заставить его бодрствовать. Глаза его так устали, что он вынужден был часто промывать их холодной водой. Читать он не мог, голова разламывалась от боли. Он был так изнурён, что уже не мог и двигаться. Лекарства привели его в состояние оцепенения. Он напоминал бодрствующую восковую фигуру. Глаза его остекленели, язык стал похож на заржавленное остриё пики, а пальцы словно обросли мехом и ощетинились иглами.

Он следил за стрелкой часов… Ещё секундой меньше, думал он. Две секунды, три секунды, четыре, пять, десять, тридцать секунд. Целая минута. Теперь уже на целый час меньше осталось ждать. О корабль, поспеши же к назначенной цели!

Он тихо засмеялся.

А что случится, если он бросит всё и уплывёт в сон? Спать, спать, быть может, грезить. Весь мир — помост. Что, если он сдастся в неравной борьбе и падёт?

«Ииииииии», — высокий, пронзительный, грозный звук разящего металла.

Он содрогнулся. Язык шевельнулся в сухом, шершавом рту.

Иорр и Тилле снова начнут свои стародавние распри.

Леонард Сейл совсем сойдёт с ума.

И победитель овладеет останками этого безумца — трясущимся, хохочущим диким телом — и пошлёт его скитаться по лицу планеты на десять, двадцать лет, а сам надменно расположится в нём и будет творить суд, и отправлять на казнь величественным жестом, и навещать души невидимых танцовщиц. А самого Леонарда Сейла, то, что от него останется, отведут в какую-нибудь потаённую пещеру, где он пробудет двадцать безумных лет, кишащий червями и войнами, насилуемый древними диковинными мыслями.

Когда придёт спасательный корабль, он не найдёт ничего. Сейла спрячет ликующая армия, сидящая в его голове. Спрячет где-нибудь в расщелине, и Сейл станет гнездом, в котором какой-нибудь Иорр будет высиживать свои гнусные планы. Эта мысль едва не убила его.

Двадцать лет безумия. Двадцать лет пыток, двадцать лет, заполненных делами, которые ты не хочешь делать. Двадцать лет бушующих войн, двадцать лет тошноты и дрожи.

Голова его упала на колени. Веки со скрежетом разомкнулись и с лёгким шумом закрылись. Барабанная перепонка устало хлопнула.

«Спи, спи», — запели слабые голоса.

«У меня… у меня есть к вам предложение, — подумал Леонард Сейл. — Слушайте, ты, Иорр, и ты, Тилле! Иорр, ты, и ты тоже, Тилле! Иорр, ты можешь владеть мной по понедельникам, средам и пятницам. Тилле, ты будешь сменять его по воскресеньям, вторникам и субботам. В четверг я выходной. Согласны?»

«Ээээээээ», — пели морские приливы, кипя в его мозгу.

«Оооооооох», — мягко-мягко пели отдалённые голоса.

«Что вы скажете? Поладим на этом, Иорр, Тилле?»

«Нет!» — ответил один голос.

«Нет!» — сказал другой.

«Жадюги, оба вы жадюги! — жалобно вскричал Сейл. — Чума на оба ваших дома!»

Он спал.

Он был Иорром, и драгоценные кольца сверкали на его руках. Он появился у ракеты и выставил вперёд руку, направляя слепые армии. Он был Иорром, древним предводителем воинов, украшенных драгоценными камнями.

И он был Тилле, любимцем женщин, убийцей собак!

Почти бессознательно его рука потянулась к кобуре у бедра. Спящая рука вытащила пистолет. Рука поднялась, пистолет прицелился. Армии Тилле и Иорра вступили в бой.

Пистолет выстрелил.

Пуля оцарапала лоб Сейла и разбудила его.

Выбравшись из осады, он не спал следующие шесть часов. Теперь он знал, что это безнадёжно. Он промыл и перевязал рану. Он пожалел, что не прицелился точнее, тогда всё было бы уже кончено. Он взглянул на небо. Ещё два дня. Ещё два. Торопись, корабль, торопись. Он отупел от бессонницы.

Бесполезно. К концу этого срока он уже вовсю бредил. Он поднял пистолет, и положил его, и поднял снова, приложил к голове, нажал было пальцем на спусковой крючок, передумал, снова посмотрел на небо.

Наступила ночь. Он попытался читать, но отбросил книгу прочь. Разорвал её и сжёг, просто чтобы чем-нибудь заняться.

Как он устал! Через час, решил он.

«Если ничего не случится, я убью себя. Теперь серьёзно. На этот раз не струшу». Он приготовил пистолет и положил его на землю рядом с собой.

Теперь он был очень спокоен, хотя и ужасно измучен. С этим будет покончено.

В небе показалось пламя.

Это было так неправдоподобно, что он заплакал.

«Ракета», — сказал он, вставая. «Ракета!» — закричал он, протирая глаза, и побежал вперёд.

Пламя становилось всё ярче, росло, опускалось.

Он бешено размахивал руками, спеша вперёд, бросив пистолет, и припасы, и всё.

«Вы видите это, Иорр, Тилле! Дикари, чудовища, я вас одолел! Я победил! За мной пришли! Я победил, чёрт бы вас побрал».

Он злорадно усмехнулся, поглядев на скалы, небо, на собственные руки.

Ракета села. Леонард Сейл, качаясь, ждал, когда откроется дверь.

«Прощай, Иорр, прощай, Тилле!» — ухмыляясь, с горящими глазами, победно закричал он.

«Ээээээ», — затих вдалеке рёв.

«Ааааааах», — угасли голоса.

Широко раскрылся шлюзовой люк ракеты. Из него выпрыгнули два человека.

— Сейл? — спросили они. — Мы — корабль АСДН номер тринадцать. Перехватили ваш SOS и решили сами вас подобрать. Корабль из Марсопорта придёт только послезавтра. Мы бы хотели немного отдохнуть. Неплохо здесь переночевать, потом забрать вас, и отправиться дальше.

— Нет, — произнёс Сейл, и лицо его исказилось от ужаса. — Нельзя переночевать…

Он не мог говорить. Он упал на землю.

— Быстрей, — произнёс над ним голос в туманном вихре. — Дай ему немного жидкой пищи и снотворного. Ему нужна еда и отдых.

— Не надо отдыха! — завопил Сейл.

— Бредит, — тихо сказал один из них.

— Нельзя спать! — вопил Сейл.

— Тише, тише, — сказал человек нежно. Игла вонзилась в руку Сейла.

Сейл колотил руками и ногами.

— Не надо спать, поедем! — страшно кричал он. — Ну поедем!

— Бред, — сказал один. — Шок.

— Не надо снотворного! — пронзительно кричал Сейл.

Снотворное разливалось по его телу.

«Эээээээээ», — пели древние ветры.

«Ааааааааааах», — пели древние моря.

— Не надо снотворного, нельзя спать, пожалуйста, не надо, не надо, не надо! — кричал Сейл, пытаясь подняться. — Вы… не… знаете!..

— Не волнуйся, старик, ты теперь в безопасности, не о чем беспокоиться.

Леонард Сейл спал. Двое стояли над ним. По мере того как они смотрели на него, черты его лица менялись всё больше и больше.

Он стонал, и плакал, и рычал во сне. Его лицо беспрестанно преображалось. Это было лицо святого, грешника, злого духа, чудовища, мрака, света, одного, множества, армии, пустоты — всего, всего!

Он корчился во сне.

— Ээээээээээ! — взорвался криком его рот. — Иииииии! — визжал он.

— Что с ним? — спросил один из спасителей.

— Не знаю. Дать ещё снотворного?

— Да, ещё дозу. Нервы. Ему надо много спать.

Они вонзили иглу в его руку. Сейл корчился, плевался и стонал.

И вдруг умер.

Он лежал, а двое стояли над ним.

— Какой ужас! — сказал один. — Как ты это объяснишь?

— Шок. Бедный малый. Какая жалость. — Они закрыли ему лицо. — Ты когда-нибудь видел подобное лицо?

— Абсолютно безумное.

— Одиночество. Шок.

— Да. Боже, что за выражение! Не хотел бы я когда-нибудь ещё увидеть такое лицо.

— Какая беда, ждал нас, и мы прибыли, а он всё равно умер.

Они огляделись вокруг.

— Что будем делать? Переночуем здесь?

— Да. И хорошо бы не в корабле.

— Сначала похороним его, конечно.

— Само собой.

— И будем спать на свежем воздухе, ладно? Хорошо снова поспать на свежем воздухе. После двух недель в этом проклятом корабле.

— Давай. Я подыщу для него место. А ты готовь ужин, идёт?

— Идёт.

— Хорошо поспим сегодня.

— Отлично, отлично.

Они выкопали могилу, прочитали молитву. Потом молча выпили по чашке вечернего кофе. Они вдыхали сладкий воздух планеты и смотрели на чудесное небо и яркие и прекрасные звёзды.

— Какая ночь! — сказали они, укладываясь.

— Приятных сновидений, — сказал один, поворачиваясь.

И другой ответил:

— Приятных сновидений.

Они заснули.

Нечто необозначенное

Referent, 1948 год,

© Переводчик: Р. Рыбкин.

Роби Моррисон слонялся, не зная, куда себя деть, в тропическом зное, а с берега моря доносилось глухое и влажное грохотанье волн. В зелени Острова Ортопедии затаилось молчание.

Был год тысяча девятьсот девяносто седьмой, но Роби это нисколько не интересовало.

Его окружал сад, и он, уже девятилетний, рыскал по этому саду, как хищный зверь в поисках добычи. Был Час Размышлений. Снаружи к северной стене сада примыкали Апартаменты Вундеркиндов, где ночью в крохотных комнатках спали на специальных кроватях он и другие мальчики. По утрам они вылетали из своих постелей, как пробки из бутылок, кидались под душ, заглатывали еду, и вот они уже в цилиндрических кабинах, вакуумная подземка их всасывает, и снова на поверхность они вылетают посередине Острова, прямо к Школе Семантики. Оттуда, позднее — в Физиологию. После Физиологии вакуумная труба уносит Роби в обратном направлении, и через люк в толстой стене он выходит в сад, чтобы провести там этот глупый Час никому не нужных Размышлений, предписанных ему Психологами.

У Роби об этом часе было своё твёрдое мнение: «Чёрт знает до чего занудно».

Сегодня он был разъярён и бунтовал. Со злобной завистью он поглядывал на море: эх, если бы он мог так же свободно приходить и уходить! Глаза Роби потемнели от гнева, щёки горели, маленькие руки сжимались от злости.

Откуда-то послышался тихий звон. Целых пятнадцать минут ещё размышлять — брр! А потом в Робот-Столовую, придать подобие жизни, набив его доверху, своему мертвеющему от голода желудку, как таксидермист, набивая чучело, придаёт подобие жизни птице.

А после научно обоснованного, очищенного от всех ненужных примесей обеда — по вакуумным трубам назад, на этот раз в Социологию. В зелени и духоте Главного Сада к вечеру, разумеется, будут игры. Игры, родившиеся не иначе как в страшных снах какого-нибудь страдающего разжижением мозгов психолога. Вот оно, будущее! Теперь, мой друг, ты живёшь так, как тебе предсказали люди прошлого, ещё в годы тысяча девятьсот двадцатый, тысяча девятьсот тридцатый и тысяча девятьсот сорок второй! Всё свежее, похрустывающее, гигиеничное — чересчур свежее! Никаких противных родителей, и потому никаких комплексов! Всё учтено, мой милый, всё под контролем!

Чтобы по-настоящему воспринять что-то из ряда вон выходящее, Роби следовало быть в самом лучшем расположении духа.

У него оно было сейчас совсем иное.

Когда через несколько мгновений с неба упала звезда, он разозлился ещё больше, только и всего.

Оказалось, что на самом деле звезда имеет форму шара. Она ударилась о землю, прокатилась, оставляя горячий след, по зелёной траве и остановилась. Внезапно в ней со щелчком открылась маленькая дверца.

Это как-то смутно напомнило Роби сегодняшний сон. Тот самый, который он наотрез отказался записать утром в свою Тетрадь Сновидений. Сон этот почти было вспомнился ему в то мгновенье, когда в звезде настежь открылась дверца и оттуда появилось… нечто.

Непонятно что.

Юные глаза, когда видят какой-то новый предмет, обязательно ищут в нём черты чего-то уже знакомого. Роби не мог понять, что именно вышло из шара. И потому, наморщив лоб, подумал о том, на что это больше всего похоже.

И тотчас нечто стало чем-то определённым.

Хотя воздух был тёплый, мальчика пробил озноб. Что-то замерцало, начало, будто плавясь, перестраиваться, меняться и обрело наконец вполне определённые очертания.

Возле металлической звезды стоял человек, высокий, худой и бледный; он был явно ошеломлён.

Глаза у человека были розоватые, полные ужаса.

— Так это ты? — Роби был разочарован. — Песочный Человек[5], только и всего?

— Пе… Песочный Человек?

Незнакомец переливался как марево над кипящим металлом. Трясущиеся руки взметнулись вверх и стали судорожно ощупывать его же длинные, медного цвета волосы, словно он никогда не видел или не касался их раньше. Песочный Человек испуганно оглядывал свои руки, ноги, туловище, как будто ничего такого раньше у него не было.

— Пе…сочный Человек?

Оба слова он произнёс с трудом. Похоже, что вообще говорить было для него делом новым. Казалось, он хочет убежать, но что-то удерживает его на месте.

— Конечно, — подтвердил Роби. — Ты мне снишься каждую ночь. О, я знаю, что ты думаешь. Семантически, говорят наши учителя, разные там духи, привидения, домовые, феи, и Песочный Человек тоже, всего лишь названия, слова, которым в действительности ничто не соответствует, ничего такого на самом деле просто нет. Но наплевать на то, что они говорят. Мы, дети, знаем обо всём этом больше учителей. Вот он ты, передо мной, а это значит, что учителя ошибаются. Ведь существуют всё-таки Песочные Люди, правда?

— Не называй меня никак! — закричал вдруг Песочный Человек. Он будто что-то понял, и это вызвало в нём неописуемый страх. Он по-прежнему ощупывал, теребил, щипал своё только что обретённое длинное тело с таким видом, как если бы это было что-то ужасное. — Не надо мне никаких названий!

— Как это?

— Я нечто необозначенное! — взвизгнул Песочный Человек. — Никаких названий для меня, пожалуйста! Я нечто необозначенное и ничто больше! Отпусти меня!

Зелёные кошачьи глаза Роби сузились.

— Между прочим… — Он упёрся руками в бока. — Не мистер ли Грилл тебя подослал? Готов поспорить, он! Готов поспорить, это новый психологический тест!

От гнева к его щекам прихлынула кровь. Хоть бы на минуту оставили его в покое! Решают за него, во что ему играть, что есть, как и чему учиться, лишили матери, отца и друзей, да ещё потешаются над ним!

— Да нет же, я не от мистера Грилла! — прорыдал Песочный Человек. — Выслушай меня, а то придёт кто-нибудь и увидит меня таким, какой я сейчас, тогда всё станет много хуже!

Роби злобно лягнул его. Песочный Человек отпрыгнул назад, задыхаясь.

— Выслушай меня! — закричал он. — Я не такой, как ты, я не человек! Форму всем вам здесь, на этой планете, придала мысль! Вы подчиняетесь диктату обозначений. Но я, я нечто необозначенное, и никаких названий мне не нужно!

— Всё ты врёшь!

Последовали новые пинки.

Песочный Человек продолжал, захлёбываясь:

— Нет, дитя, это правда! Мысль, столетия работая над атомами, вылепила ваш теперешний облик; сумей ты подорвать и разрушить слепую веру в него, веру твоих друзей, учителей и родителей, ты тоже мог бы менять своё обличье, стал бы необозначенным, свободной сущностью, вроде Человечности, Времени, Пространства или Справедливости!

— Тебя подослал Грилл, всё время он меня донимает!

— Да нет же, нет! Атомы пластичны. Вы, на Земле, приняли за истину некоторые обозначения, такие, как Мужчина, Женщина, Ребёнок, Голова, Руки, Ноги, Пальцы. И потому вы перестели быть чем угодно и раз навсегда превратились во что-то определённое.

— Отвяжись от меня! — взмолился Роби. — У меня сегодня контрольная, я должен собраться с мыслями.

Он сел на камень и зажал руками уши.

Песочный Человек, будто ожидая катастрофы, испуганно огляделся вокруг. Теперь, стоя над Роби, он дрожал и плакал.

— У Земли могло быть любое из тысяч совсем других обличий. Мысль носилась по неупорядоченному космосу, при помощи названий наводя в нём порядок. А теперь уже никто не хочет подумать об окружающем по-новому, подумать там, чтобы оно стало совсем другим!

— Пошёл прочь, — буркнул Роби.

— Сажая корабль около тебя, я не подозревал об опасности. Мне было интересно узнать, что у вас за планета. Внутри моего шарообразного космического корабля мысли не могут менять мой облик. Сотни лет путешествую я по разным мирам, но впервые попал в такую ловушку! — Из его глаз брызнули и потекли по щекам слёзы. — И теперь, свидетели боги, ты дал мне название, поймал меня, запер меня в клетку своей мысли! Надо же до такого додуматься — Песочный Человек! Да это ужас какой-то! И я не могу противиться, не могу вернуть себе прежний облик! А вернуть надо обязательно, иначе я не вмещусь в свой корабль, сейчас я для него слишком велик. Мне придётся остаться здесь навсегда. Освободи меня!

Песочный Человек визжал, кричал, плакал. Роби не знал, как ему быть. Он теперь безмолвно спорил с самим собой. Чего он хочет больше всего на свете? Бежать с Острова. Но ведь это глупо: его обязательно поймают. Чего ещё он хочет? Пожалуй, играть. В настоящие игры, и чтобы не было психонаблюдения. Да, вот это было бы здорово! Гонять консервную банку или бутылку крутить, а то просто играть в мяч — бей себе в стену сада и лови, ты один и никого больше. Конечно. Нужен резиновый красный мяч.

Песочный Человек закричал:

— Не…

И — молчание.

На земле прыгал резиновый красный мяч.

Резиновый красный мяч прыгал вверх-вниз, вверх-вниз.

— Эй, где ты? — Роби не сразу осознал, что появился мяч. — А это откуда взялось? — Он бросил мяч в стену, поймал его. — Вот это да!

Он и не заметил, что незнакомца, который только что кричал, уже нет.

Песочный Человек исчез.

Где-то на другом конце дышащего зноем сада возник низкий гудящий звук: по вакуумной трубе мчалась цилиндрическая кабина. С негромким шипением круглая дверь в толстой стене сада открылась. С тропинки послышались размеренные шаги. В пышной раме из тигровых лилий появился, потом вышел из неё мистер Грилл.

— Привет, Роби. О! — Мистер Грилл остановился как вкопанный, с таким видом, будто в его розовое толстощёкое лицо пнули ногой. — Что это там у тебя, мой милый? — закричал он.

Роби бросил мяч в стену.

— Это? Мяч.

— Мяч? — Голубые глазки Грилла заморгали, прищурились. Потом напряжение его покинуло. — А, ну конечно. Мне показалось, будто я вижу… э-э… м-м…

Роби снова бросил мяч в стену.

Грилл откашлялся.

— Пора обедать. Час Размышлений кончился. И я вовсе не уверен, что твои не утверждённые министром Локком игры министра бы обрадовали.

Роби ругнулся про себя.

— Ну ладно. Играй. Я не наябедничаю.

Мистер Грилл был настроен благодушно.

— Неохота что-то.

Надув губы, Роби стал ковырять носком сандалия землю. Учителя всегда всё портят. Затошнит тебя, так и тогда нужно будет разрешение.

Грилл попытался создать у Роби заинтересованность:

— Если сейчас пойдёшь обедать, я тебе разрешу видеовстречу с твоей матерью в Чикаго.

— Две минуты десять секунд, ни секундой больше ни секундой меньше, — иронически сказал Роби.

— Насколько я понимаю, милый мальчик, тебе вообще всё не нравится?

— Я убегу отсюда, вот увидите!

— Ну-ну, дружок, ведь мы всё равно тебя поймаем.

— А я, между прочим, к вам не просился.

Закусив губу, Роби пристально посмотрел на свой новый красный мяч: мяч вроде бы… как бы это сказать… шевельнулся, что ли? Чудно. Роби его поднял. Мяч задрожал, как будто ему было холодно.

Грилл похлопал мальчика по плечу.

— У твоей матери невроз. Ты был в неблагоприятной среде. Тебе лучше быть у нас, на Острове. У тебя высокий интеллект, ты можешь гордиться, что оказался здесь, среди других маленьких гениев. Ты эмоционально неустойчив, чувствуешь себя несчастным, и мы пытаемся это исправить. В конце концов ты станешь полной противоположностью своей матери.

— Я люблю маму!

— Ты душевно к ней расположен, — негромко поправил его Грилл.

— Я душевно к ней расположен, — тоскливо повторил Роби.

Мяч дёрнулся у него в руках. Роби озадаченно на него посмотрел.

— Тебе станет только труднее, если ты будешь её любить, — сказал Грилл.

— Вы бог знает до чего глупы, — отозвался Роби.

Грилл окаменел.

— Не ругайся. А потом, на самом деле ты, говоря это, вовсе не имел в виду «бога» и не имел в виду «знает». И того и другого в мире очень мало — смотри учебник семантики, часть седьмая, страница четыреста восемнадцатая, «Означающие и означаемые».

— Вспомнил! — крикнул вдруг Роби, оглядываясь по сторонам. — Только что здесь был Песочный Человек, и он сказал…

— Пошли, — прервал его мистер Грилл. — Пора обедать.

В Робот-Столовой пружинные руки роботов-подавальщиков протягивали обед. Роби молча взял овальную тарелку с молочно-белым шаром на ней. За пазухой у него пульсировал и бился, как сердце, красный резиновый мяч. Удар гонга. Он быстро заглотал еду. Потом все бросились, толкаясь, к подземке. Словно пёрышки, их втянуло и унесло на другой конец Острова, в класс Социологии, а потом, под вечер, — снова назад, теперь к играм. Час проходил за часом.

Чтобы побыть одному, Роби ускользнул в сад. Ненависть к этому безумному, никогда и ничем не нарушаемому распорядку, к учителям и одноклассникам пронзила и обожгла его. Он сел на большой камень и стал думать о матери, которая так далеко. Вспоминал, как она выглядит, чем пахнет, какой у неё голос и как она гладила его, прижимала к себе и целовала. Он опустил голову, закрыл лицо ладонями и наполнил их своими горькими слезами.

Красный резиновый мяч выпал у него из-за пазухи.

Ему было всё равно. Он думал сейчас только о матери.

По зарослям пробежала дрожь. Что-то перестроилось, очень быстро.

В высокой траве бежала, удаляясь от него, женщина!

Вдруг она поскользнулась, вскрикнула и упала.

Что-то поблёскивало в лучах заходящего солнца. Женщина бежала туда, к этому серебристому и поблёскивающему. Бежала к шару. К серебряному звёздному кораблю! Откуда она здесь? И почему бежала к шару? Почему упала, когда он поднял глаза? Похоже, она не может встать! Он вскочил, бросился туда. Добежав, остановился над женщиной.

— Мама! — не своим голосом закричал он.

По её лицу пробежала дрожь, и оно начало меняться, как тающий снег, потом отвердело, черты стали чёткими и красивыми.

— Я не твоя мама, — сказала женщина.

Роби не слушал. Он слышал только, как из его трясущихся губ вырывается дыхание. От волнения он так ослабел, что едва держался на ногах. Он протянул к ней руки.

— Неужели не понимаешь? — От неё веяло холодным безразличием. — Я не твоя мать. Не называй меня никак! Почему у меня обязательно должно быть название? Дай мне вернуться в мой корабль! Если не дашь, я убью тебя!

Роби качнуло как от удара.

— Мама, ты и вправду не узнаёшь меня? Я Роби, твой сын! — Ему хотелось уткнуться в её грудь и выплакаться, хотелось рассказать о долгих месяцах неволи. — Прошу тебя, вспомни!

Рыдая, он шагнул вперёд и прижался к ней.

Её пальцы сомкнулись на его горле.

Она начала его душить.

Он попытался закричать. Крик был пойман, загнан назад в его готовые лопнуть лёгкие. Он забил ногами.

Пальцы сжимались всё сильнее, в глазах у него темнело, но тут в глубинах её холодного, жестокого, безжалостного лица он нашёл объяснение.

В глубинах лица он увидел остаток Песочного Человека.

Песочный Человек. Звезда, падавшая в вечернем небе. Серебристый шар корабля, к которому бежала женщина. Исчезновение Песочного Человека, появление красного мяча, а теперь — появление матери. Всё стало понятным.

Матрицы. Мысли. Представления. Структуры. Вещество. История человека, его тела, всего, что только есть в мире.

«Женщина» убивала его.

Когда он не сможет думать, она обретёт свободу. Он уже почти не шевелится. Нет больше сил, нет. Он думал, это — его мать. Однако это его убивает. А что, если представить себе не мать, а другое? Надо попробовать. Надо. Он опять стал брыкаться. Стал думать в обступающей тьме, думать изо всех сил.

«Мать» издала вопль и стала съёживаться.

Он сосредоточился.

Пальцы начали таять, оторвались от его горла. Красивое лицо размылось. Тело уменьшалось, его очертания менялись.

Роби был свободен. Ловя ртом воздух, он с трудом поднялся на ноги.

Сквозь заросли он увидел сияющий на солнце серебристый шар. Пошатываясь, Роби к нему двинулся, и тут из уст мальчика вырвался ликующий крик — в такой восторг привёл его родившийся у него внезапно замысел.

Он торжествующе засмеялся. Снова стал, не отрывая взгляда, смотреть на это. То, что оставалось от «женщины», менялось у него на глазах, как тающий воск. Он превратил это… в нечто новое.

Стена сада завибрировала. По пневматической подземке, шипя, неслась цилиндрическая кабина. Наверняка мистер Грилл! Надо спешить, не то всё сорвётся.

Роби побежал к шару, заглянул внутрь. Управление простое. Он маленький, должен поместиться в кабине — если всё удастся… Должно удаться. Удастся обязательно.

От гула приближающегося цилиндра дрожал сад. Роби рассмеялся. К чёрту мистера Грилла! К чёрту Остров Ортопедии!

Он втиснулся в корабль. Предстоит узнать столько нового, и он узнает всё — со временем. Он ещё только одной ногой стал на край знания, и это уже спасло ему жизнь, а теперь поможет ему и в другом.

Сзади донёсся голос. Знакомый голос. Такой знакомый, что по телу побежали мурашки. Он услышал, как крушат кустарник детские ножки. Маленькие ноги маленького тела. А тонкий голосок умолял.

Роби взялся за ручки управления. Бегство. Окончательное. И никто не догадается. Совсем простое. Удивительно красивое. Гриллу никогда не узнать.

Дверца шара захлопнулась. Теперь — движение.

На летнем небе появилась звезда, и внутри неё был Роби.

Из круглой двери в стене вышел мистер Грилл. Он стал искать Роби. Он быстро шагал по тропинке, и жаркое солнце било ему в лицо.

Да вот же он! Вот он, Роби. На полянке, впереди. Маленький Роби Моррисон смотрел на небо, грозил кулаком, кричал, обращаясь непонятно к кому, — вокруг, во всяком случае, никого видно не было.

— Здорово, Роби! — окликнул мальчика Грилл.

Мальчик вздрогнул и заколыхался — точнее, заколыхались его плотность, цвет и форма. Грилл поморгал, потом решил, что всё это ему померещилось из-за солнца.

— Я не Роби! — визгливо закричал мальчик. — Роби убежал! Вместо себя он оставил меня, чтобы обмануть вас, чтобы вы за ним не погнались! Он и меня обманул! — рыдал и вопил ребёнок. — Не надо, не смотрите на меня, не смотрите! Не думайте, что я Роби, от этого мне только хуже! Вы думали найти здесь его, а нашли меня и превратили в Роби! Сейчас вы окончательно придаёте мне его форму, и теперь уже я никогда, никогда не стану другим! О боже!

— Ну что ты, Роби…

— Роби никогда больше не вернётся. Но я буду им всегда. Я был Песочным Человеком, резиновым мячом, женщиной. А ведь на самом деле я только пластичные атомы и ничего больше. Отпустите меня!

Грилл медленно пятился. Его улыбка стала какой-то болезненной.

— Я нечто необозначенное! Никаких названий для меня не может быть! — выкрикнул ребёнок.

— Да-да, конечно. А теперь… теперь, Роби… Роби, ты только подожди здесь… здесь, а я… я… я свяжусь с Психопалатой.

И вот по саду уже бегут многочисленные помощники.

— Будьте вы прокляты! — завизжал, вырываясь, мальчик. — Чёрт бы вас побрал!

— Ну-ну, Роби, — негромко сказал Грилл, помогая втащить мальчика в цилиндрическую кабину подземки. — Ты употребил слово, которому в действительности ничего не соответствует!

Пневматическая труба всосала кабину. В летнем небе сверкнула и исчезла звезда.

Чёртово колесо

The Black Ferris, 1948 год,

© Переводчик: Р. Рыбкин.

Как ветер октября, прилетели в городок аттракционы; будто из-за холодного озера, стуча костями в ночи, причитая, вздыхая, шепча над крышами балаганов в тёмном дожде, чёрные летучие мыши. Аттракционы поселились на месяц возле серого, неспокойного октябрьского озера под свинцовым небом, в чёрной непогоде гроз, бушующих всё сильней.

Уже шла третья неделя месяца, был четверг, надвигались сумерки, когда на берегу озера появились в холодном ветре двое мальчишек.

— Ну-у, я не верю! — сказал Питер.

— Пошли, увидишь сам, — отозвался Хэнк.

Их путь по сырому коричневому песку грохочущего берега отмечали густые плевки. Мальчики бежали на безлюдную сейчас площадку, где разместились аттракционы. По-прежнему лил дождь. Никто сейчас на этой площадке возле шумящего озера не покупал билеты в чёрных облупившихся будках, никто не пытался выиграть солёный окорок у взвизгивающей рулетки, и никаких уродов, ни худых, ни толстых, не видно было на помостах. В проходе, рассекавшем площадку пополам, царило молчание, только брезент балаганов хлопал на ветру, похожий на огромные крылья доисторических чудовищ. В восемь вечера, может быть, вспыхнут мертвенно-белые огни, громко зазвучат голоса, над озером разнесётся музыка. Но пока лишь слепой горбун сидел в одной из будок, чем-то напоминающей треснувшую фарфоровую чашку, из которой он не спеша отхлёбывал какое-то ароматное питьё.

— Вот, — прошептал Хэнк и показал рукой.

Перед ними безмолвно высилось тёмное «чёртово колесо», огромное созвездие электрических лампочек на фоне затянутого облаками неба.

— Всё равно не верю, — сказал Питер.

— Я своими глазами видел. Не знаю, как они это делают, но так всё и произошло. Сам знаешь, какие они бывают, эти приезжие с аттракционами, — все чудные. Ну а эти ещё чудней других.

Схватив Питера за руку, Хэнк потащил его к дереву неподалёку, и через минуту они сидели уже на толстых ветках, надёжно укрытые от посторонних взглядов густой зелёной листвой.

Хэнк вдруг замер.

— Тсс! Мистер Куджер, директор — вон, смотри!

Невидимые, они впились в него глазами.

Мистер Куджер, человек лет тридцати пяти, прошёл прямо под их деревом. На нём был светлый наглаженный костюм, в петлице розовела гвоздика, из-под коричневого котелка блестели напомаженные волосы. Три недели тому назад, когда аттракционы прибыли в городок, он, приветствуя жителей, почти беспрерывно размахивал этим котелком и нажимал на клаксон своего блестящего красного «форда».

Вот мистер Куджер кивнул и что-то сказал маленькому слепому горбуну. Горбун неуклюже, на ощупь, запер мистера Куджера в чёрной корзине и послал её стремительно ввысь, в сгущающиеся сумерки. Мотор выл и жужжал.

— Смотри! — прошептал Хэнк. — «Чёртово колесо» крутится неправильно! Назад, а не вперёд!

— Ну и что из этого?

— Смотри хорошенько!

Двадцать пять раз прокрутилось огромное чёрное колесо. Потом слепой горбун, протянув вперёд бледные руки, на ощупь выключил мотор. Чуть покачиваясь, колесо замедлило ход и остановилось.

Чёрная корзина открылась, и из неё выпрыгнул мальчишка лет десяти. Петляя между балаганами и аттракционами в шёпоте ветра, он быстро зашагал прочь.

Питер едва не сорвался с ветки, его взгляд метался по «чёртову колесу».

— Куда же девался мистер Куджер?

Хэнк ткнул его торжествующе в бок:

— А ещё мне не верил! Теперь убедился?

— Что он задумал?

— Скорей за ним!

Хэнк камнем упал с дерева, и ещё до того, как ноги его коснулись земли, он уже мчался вслед за десятилетним мальчиком.

Во всех окнах белого дома миссис Фоли, стоявшего у оврага, в тени огромных каштанов, горел свет. Кто-то играл на рояле. За занавесками, в тепле дома, двигались силуэты. Дождь всё шёл, унылый, неотвратимый, бесконечный.

— До костей промок, — пожаловался Питер, сидя в кустах. — Будто из шланга окатили. Сколько нам ещё ждать?

— Тише! — прошипел Хэнк из-за завесы дождя.

Следуя за мальчиком от самого «чёртова колеса», они пересекли весь городок, и тёмные улицы привели их к дому миссис Фоли, на край оврага. И сейчас в тёплой столовой дома незнакомый мальчик обедал, уписывая за обе щёки сочные отбивные из барашка и картофельное пюре.

— Я знаю, как его зовут, — торопливо зашептал Хэнк. — Мама на днях о нём говорила. Она сказала: «Ты, наверное, слышал, Хэнк, про сироту, который будет жить теперь у миссис Фоли? Его зовут Джозеф Пайкс, недели две назад он пришёл к миссис Фоли прямо с улицы и рассказал, что он сирота, бродяжничает, и спросил, не найдётся ли ему чего-нибудь поесть, и с тех пор их с миссис Фоли водой не разольёшь». Это мне рассказала мама. — Хэнк замолчал, не отрывая взгляда от запотевшего изнутри окна. С носа его падали капли. Он стиснул локоть Питера, сжавшегося от холода, — Он мне сразу не понравился. Пит, ещё в первый раз, как я его увидел. Он… злой какой-то.

— Я боюсь, — захныкал, уже не стесняясь товарища, Питер. — Мне холодно, я хочу есть, и я не понимаю, что здесь делается.

— Ой, ну и туп же ты! — И Хэнк с презрительной гримасой досадливо тряхнул головой. — Соображать надо! Аттракционы приехали три недели назад. И примерно тогда же к миссис Фоли заявился этот противный сиротка. А её собственный сын умер когда-то ночью, зимой, давным-давно, и она с тех пор так и не утешилась, а тут вдруг появился противный сиротка и стал к ней подлизываться!

— О-ох, — почти простонал, трясясь, Питер.

— Пойдём!

Дружным шагом они подошли к парадному и застучали в дверь молотком с львиной мордой.

Не сразу, но дверь отворилась, и наружу выглянула миссис Фоли.

— Входите, вы совсем промокли, — сказала она, и они вошли в переднюю. — Что вам нужно, дети? — спросила, наклонившись к ним, эта высокая дама. Её полную грудь закрывали кружева, лицо у неё было худое и бледное, волосы седые. — Ведь ты Генри Уолтерсон, не так ли?

Хэнк кивнул, глядя испуганно в столовую; незнакомый мальчик оторвался от еды и через открытую дверь тоже посмотрел на них.

— Можно нам поговорить с вами наедине, мэм?

Похоже было, что эти слова несколько удивили миссис Фоли; Хэнк между тем, прокравшись на цыпочках к двери в столовую, тихонько притворил её и после этого прошептал:

— Мы хотим предупредить вас кое о чём — об этом мальчике, который у вас, о сироте.

В передней повеяло холодом. Миссис Фоли как будто стала ещё выше.

— В чём дело?

— Он приехал с аттракционами, и никакой он не мальчик, а взрослый, и он придумал жить у вас, пока не узнает, где у вас лежат деньги, а когда узнает, то как-нибудь ночью убежит с ними, и тогда люди начнут его разыскивать, но ведь они будут разыскивать десятилетнего мальчика, и даже если взрослый, которого зовут мистер Куджер, окажется совсем рядом, им и в голову не придёт, что он и есть тот мальчик, который украл деньги! — почти прокричал Хэнк.

— О чём ты говоришь? — сухо спросила миссис Фоли, повысив голос.

— Об аттракционах, о «чёртовом колесе» и этом приезжем, мистере Куджере! «Чёртово колесо» крутится назад, и я не знаю как, но мистер Куджер от этого становится всё моложе, моложе и превращается наконец в мальчика и приходит к вам, но этому мальчику нельзя доверять, ведь когда ваши деньги будут у него в руках, он снова сядет в «чёртово колесо», но теперь оно будет вертеться вперёд, и он опять станет взрослым, а мальчика уже не будет!

— Спокойной ночи, Генри Уолтерсон, и никогда больше не приходи сюда! — крикнула миссис Фоли.

Дверь за Питером и Хэнком захлопнулась. Они опять были под дождём.

— Ну и дурак же ты! — фыркнул Питер. — Что придумал! А если он всё слышал, если придёт и убьёт нас, когда мы будем спать, сегодня же ночью, чтобы мы никому больше не проболтались?

— Он этого не сделает, — сказал Хэнк.

— Не сделает? — Питер схватил Хэнка за плечо. — Смотри!

В большом, выступающем фонарём окне столовой тюлевая занавеска была сдвинута в сторону. В ореоле розового света стоял и грозил им кулаком маленький сирота.

Но длилось это одно мгновенье, а потом занавеска закрыла окно. Полило как из ведра. Медленно, чтобы не поскользнуться, Питер и Хэнк побрели сквозь ливень и темноту домой.

За ужином отец посмотрел на Хэнка и сказал:

— Будет чудо, если ты не заболеешь воспалением лёгких. Ну и вымок же ты! Кстати, что там за история с аттракционами?

Поглядывая на окна, дребезжащие под порывами ветра и дробью капель, Хэнк ковырял вилкой пюре.

— Знаешь мистера Куджера, хозяина аттракционов, пап?

— С розовой гвоздикой в петлице?

— Он самый! — Хэнк поднял голову. — Значит, ты его видел?

— Он остановился на нашей улице, в пансионе миссис О'Лири, его комната выходит окнами во двор. А что?

— Просто так, — ответил, краснея, Хэнк.

После ужина Хэнк позвонил по телефону Питеру. Питера на другом конце провода терзал кашель.

— Послушай, Пит! — сказал Хэнк. — Я всё понял до конца. Этот несчастненький сиротка, Джозеф Пайкс, заранее хорошо продумал, что ему делать, когда он завладеет деньгами миссис Фоли.

— И что же он придумал?

— Он будет околачиваться у нас в городке под видом хозяина аттракционов, будет жить в пансионе миссис О'Лири. И никто на него не подумает. Все будут искать мальчика-воришку, а воришка будто сквозь землю провалился. Зато хозяин аттракционов будет спокойненько повсюду разгуливать. И никому в голову не придёт, что это его рук дело. А если аттракционы сразу снимутся с места, все очень удивятся и могут что-нибудь заподозрить.

— О-ой, о-ой, — заныл, шмыгая носом, Питер.

— Так что надо действовать быстро, — продолжал Хэнк.

— Никто нам не поверит, я попробовал рассказать родителям, а они мне: «Какая чушь!» — прохныкал Питер.

— И всё равно надо действовать, сегодня же вечером. Почему? Да потому, что теперь он постарается нас убить! Мы единственные, кто знает, и если мы скажем полиции, чтобы за ним следили, что он притворился сиротой, чтобы украсть деньги миссис Фоли, покоя у него больше не будет. Готов спорить, сегодня вечером он что-нибудь предпримет. Потому я и говорю: давай встретимся через полчаса опять около дома миссис Фоли.

— О-ой, — снова заныл Питер.

— Так ты что, умереть хочешь?

— Нет, не хочу, — помедлив, ответил тот.

— Тогда о чём мы разговариваем? Значит, встречаемся у её дома и, готов спорить, сегодня же вечером увидим, как сирота смоется с её деньгами и побежит сразу к аттракционам, а миссис Фоли в это время будет крепко спать и даже не услышит, как он уйдёт. В общем, я тебя жду. Пока, Пит!

— Молодой человек, — сказал отец за спиной у Хэнка, едва тот положил трубку. — Вы больше никуда не пойдёте. Вы отправляетесь в постель. Вот сюда. — Он повёл Хэнка вверх по лестнице. — Я заберу всю твою одежду. — Хэнк разделся. — Больше, надеюсь, у тебя в комнате одежды нет? Или есть? — спросил отец.

— Больше нет, остальная в стенном шкафу в передней, — ответил, горестно вздохнув, Хэнк.

— Хорошо, — сказал отец, вышел, закрыл за собою дверь и запер её на ключ.

Хэнк стоял голышом.

— Ну и ну, — пробормотал он.

— Укладывайся, — донеслось из-за двери.

Питер появился у дома миссис Фоли около половины десятого, он всё время чихал под огромным, не по росту, плащом, а на голове у него была нахлобучена матросская бескозырка. Он стоял, похожий на водоразборную колонку, и тихонько оплакивал свою судьбу. Окна верхнего этажа светились приветливым теплом, Питер простоял целых полчаса, глядя на блестящие от дождя ночные улицы.

Наконец в мокрых кустах метнулось и зашуршало что-то светлое.

— Это ты, Хэнк? — спросил Питер, вглядываясь в кусты.

— Я.

Из кустов вынырнул Хэнк.

— Что за чёрт? — сказал, вытаращив на него глаза, Питер. — Почему ты голый?

— Я так бежал от самого дома. Отец ни за что не хотел меня пускать.

— Ведь ты заболеешь воспалением лёгких.

Свет в доме потух.

— Прячься! — крикнул Хэнк, и они бросились в заросли и затаились.

— Пит, — сказал Хэнк, — ты ведь в штанах?

— Конечно!

— И в плаще, так что не будет видно, если ты мне их дашь.

Без энтузиазма, но Питер снял штаны. Хэнк натянул их на себя.

Дождь затихал. В тучах появились разрывы.

Минут через десять из дома выскользнула маленькая фигурка, в руках у неё был туго набитый чем-то бумажный мешок.

— Он, — прошептал Хэнк.

— Он! — вырвалось у Питера.

Сирота побежал.

— За ним! — крикнул Хэнк.

Они понеслись между каштанами, но за сиротой было не угнаться: взбежали за ним на холм, потом, по ночным улицам, вниз, мимо сортировочной станции, мимо мастерских, к проходу посередине безлюдной сейчас площадки с аттракционами. Они здорово отстали — Питер путался в тяжёлом плаще, а у Хэнка зуб на зуб не попадал от холода. Им казалось, будто шлёпанье голых пяток Хэнка слышно по всему городу.

— Быстрей, Пит! Если он раньше нас добежит до «чёртова колеса», он снова превратится во взрослого, и тогда уже нам никто не поверит!

— Я стараюсь быстрей!

Но Пит отставал всё больше, Хэнк шлёпал уже где-то далеко впереди.

— Э-э, э-э, э-э! — оглядываясь, дразнил их сирота, потом стрелой метнулся вперёд и стал для них всего лишь тенью где-то вдалеке. Тень эта растворилась во мраке, царившем на площадке с аттракционами.

Добежав до края площадки, Хэнк остановился как вкопанный. «Чёртово колесо», оставаясь на месте, катилось вверх, вверх, будто погружённая во мрак земля поймала в свои сети огромную многозвёздную туманность, и та крутилась теперь, но только вперёд, а не назад, и в чёрной корзине сидел Джозеф Пайкс и то сверху, то сбоку, то снизу, то сверху, то сбоку, то снизу смеялся над жалким маленьким Хэнком внизу, на земле, а рука слепого горбуна лежала на рукоятке ревущей, блестящей от масла чёрной машины, благодаря которой крутилось и крутилось, не останавливаясь, «чёртово колесо». Снова шёл дождь, и на дорожке, делившей площадку с аттракционами на две половины, не видно было ни души. Не крутилась карусель, только её грохочущая музыка разносилась далеко вокруг. И Джозеф Пайкс то взлетал в облачное небо, то опускался, и с каждым оборотом колеса становился на год старше, менялся его смех, звучал глубже голос, менялась фигура, форма лица; он сидел в чёрной корзине и нёсся, нёсся по кругу, вверх-вниз, вверх-вниз, и смеялся в неприветливое серое небо, где мелькали последние обломки молний.

Хэнк бросился к горбуну, стоявшему у машины. На ходу, пробегая мимо балагана, вырвал из земли костыль, один из тех, на которых крепился брезент.

Хэнк ударил горбуна металлическим костылём по колену и отпрыгнул в сторону.

Горбун взвыл и начал падать вперёд.

Падая, он вцепился снова в рукоятку мотора, но Хэнк уже был возле него и, размахнувшись, ударил костылём по пальцам. Горбун взвыл, отпустил рукоятку и попытался было лягнуть Хэнка. Хэнк поймал ногу, дёрнул, горбун поскользнулся и упал в грязь.

А «чёртово колесо» всё крутилось, крутилось.

— Останови, останови колесо! — закричал то ли Джозеф Пайкс, то ли мистер Куджер…

— Не могу подняться, — стонал горбун.

Хэнк бросился на него, и они сцепились в драке.

— Останови, останови колесо! — закричал мистер Куджер, но уже не такой, как прежде, и уже другим голосом, спускаясь, в ужасе взлетая опять в ревущее небо «чёртова колеса». Между длинных тёмных спиц пронзительно свистел ветер. — Останови, останови, скорее останови колесо!

Бросив горбуна, лежавшего на земле, беспомощно раскинув руки, Хэнк вскочил на ноги и кинулся к гудящей машине. Начал остервенело по ней бить, гнуть рукоятку, совать попавшие под руку железки во все пазы и зазоры, стал лихорадочно привязывать рукоять верёвкой.

— Останови, останови, останови колесо! — стонал голос где-то высоко в ночи, там, где сейчас из белого пара облаков выгонял луну ветер. — Останови-и-и…

Голос затих. Внезапно всё вокруг осветилось — ярко вспыхнули все фонари на площадке. Из балаганов выскакивали, мчались к колесу люди. Хэнка подбросили вверх, потом на него посыпались градом ругательства и удары. Где-то рядом послышался голос Питера, и на площадку выбежал задыхающийся полицейский с пистолетом в вытянутой руке.

— Останови, останови колесо!

Голос звучал как вздох ветра.

Голос повторил эти слова снова и снова.

Смуглые люди, приехавшие с аттракционами, пытались остановить мотор. Но ничего не получилось. Машина гудела, и колесо вращалось, вращалось. Тормоз заклинило.

— Останови! — прошелестел голос в последний раз.

И — молчание.

Высоченное сооружение из электрических звёзд, металла и чёрных корзин, «чёртово колесо» безмолвно совершало свой путь. Ни одного звука не слышно было, кроме гудения мотора, пока мотор не заглох и не остановился. Ещё с минуту колесо крутилось по инерции, и на него, задрав головы, глядели все, кто приехал с аттракционами, глядели Хэнк и Питер, глядел полицейский.

Колесо остановилось. Привлечённые шумом, вокруг уже собрались люди. Несколько рыбаков с озера, несколько железнодорожников. Колесо жалобно взвизгивало, стонало, тянулось вслед за улетающим ветром.

— Смотрите, смотрите! — почти разом закричали все.

И полицейский, и люди, приехавшие вместе с аттракционами, и рыбаки — все посмотрели на чёрную корзину в самом низу. Ветер, дотрагиваясь до корзины, мягко её покачивал, тихо ворковал в вечерних сумерках над тем, что было в чёрной корзине. Над скелетом, у ног которого лежал бумажный мешок, туго набитый деньгами, а на черепе красовался коричневый котелок.

Подмена

Changeling, 1949 год,

© Переводчик: М. Ларюнин.

К восьми часам она уже разложила длинные тонкие сигареты, расставила хрустальные бокалы для вина и изящное серебряное ведёрко с кубиками колотого льда, среди которых, покрываясь бисеринками изморози, медленно охлаждалась зелёная бутылка. Она встала, окидывая взглядом комнату, в которой всё было олицетворением опрятности и аккуратности, с удобно расставленными чистыми пепельницами. Она взбила подушку на тахте и отступила назад, ещё раз окидывая всё оценивающим взглядом. Потом заторопилась в ванную комнату и вернулась оттуда с бутылочкой стрихнина, которую положила под журнал на краю стола. Молоток и ледоруб были припрятаны ещё раньше.

Она была готова.

Будто ожидая этого, зазвонил телефон. Когда она ответила, с другого конца провода донёсся голос:

— Я иду.

Он стоял сейчас на безучастно проплывающем по железной глотке здания эскалаторе, теребя пальцами аккуратно подстриженные усы, в хорошо подогнанном белом летнем костюме с чёрным галстуком. Его можно было бы назвать приятным блондином с немного поседевшими волосами. Этакий привлекательный мужчина пятидесяти лет, делающий визит даме тридцати лет, ещё не потерявший свежесть, компанейский, не прочь пригубить вина и не чуждый всего остального.

— Лгунишка, — прошептала она почти одновременно с его стуком в дверь.

— Добрый вечер, Марта, — поприветствовал он.

— Так и будешь стоять на пороге? — она мягко поцеловала его.

— Разве так целуются? — Его глаза потемнели. — Вот как надо. — И он надолго припал своими губами к её.

Закрыв глаза, она подумала: неужели всё изменилось с прошлой недели, прошлого месяца, прошлого года? Но что её заставляет подозревать? Какая-то мелочь. Это даже невозможно было выразить, настолько всё тонко. Он изменился неуловимо и окончательно. Настолько заметным сейчас стало его превращение, что уже в течение двух месяцев по ночам невесёлые мысли напрочь отгоняли сон. Ночным бдениям в четырёх стенах она стала предпочитать полёты на геликоптере к океану и обратно, чтобы забыться, развлекаясь проецируемыми прямо на облака фильмами, которые уносили её назад, в 1975 год, воскрешая в ней воспоминания, плавно сменяющие друг друга в морском тумане, с голосами, похожими на голоса богов при звуках прибоя.

— Неважный ответ, — произнёс он после поцелуя, чуть отошёл и окинул её критическим взглядом. — Что-нибудь не так, Марта?

— Нет, ничего, — ответила она и подумала про себя, что всё не так. — Ты не такой. Где ты был сегодня вечером, Леонард? С кем ты танцевал вдали отсюда или пил в комнате на другом конце города? С кем ты был изысканно обходителен? Раз большую часть времени ты провёл не в этой комнате, то я собираюсь бросить тебе в лицо доказательства всех твоих посторонних связей.

— Что это? — спросил он, оглядываясь вокруг. — Молоток? Ты что, собиралась повесить картину, Марта?

— Нет, я собиралась ударить тебя им, — сказала она со смехом.

— Да, конечно, — подхватил он, улыбаясь. — Тогда, может, вот это изменит твоё намерение?

Он открыл обитый бархатом футляр, в котором переливалось жемчужное ожерелье.

— О, Леонард! — Она надела его дрожащими пальцами и, возбуждённая неожиданным подарком, повернулась к нему. — Ты так добр ко мне.

— Пустяки, дорогая.

В эти минуты почти забылись все подозрения. Он ведь был с ней, разве не так? У него нисколько не прошёл интерес к ней, не так ли? Конечно, нет. Он был таким же добрым, великодушным и обходительным с ней. Никогда она не видела его приходящим без какого-либо подарка на запястье или на палец. Тогда почему ей неуютно в его присутствии?

Всё началось с той фотографии в газете два месяца назад. Фотография его с Алисой Саммерс в Клубе в ночь на семнадцатое апреля. Снимок попал ей на глаза лишь месяц спустя, и тогда она поинтересовалась:

— Леонард, ты ничего не говорил мне о том, что приглашал Алису Саммерс в Клуб в ночь на семнадцатое апреля.

— Неужели, Марта? По-моему, говорил.

— Но ведь это было в ту ночь, когда мы оставались вместе, здесь.

— Не понимаю, как так могло произойти. Мы поужинали, потом слушали симфонии и пили вино до самого утра в Клубе.

— Я уверена, что ты был со мной, Леонард.

— Ты перебрала лишнего, дорогая. Кстати, может, ты ведёшь дневник?

— Я не девочка.

— Ну, а что же ты тогда? Ни дневника, ни записей. Я был здесь в предыдущую или в следующую ночь, вот и всё. Ну ладно, хватит об этом. Марта, давай выпьем.

Но её не успокоили его объяснения. Она не могла бы заснуть от мысли и уверенности, что он был у неё ночью семнадцатого апреля. Конечно, это был нонсенс. Его не могло быть сразу в двух местах.

Оба они стояли, глядя на молоток, лежащий на полу. Она подняла его и положила на стол.

— Поцелуй меня, — неожиданно вырвалось у неё. Ей вдруг захотелось именно сейчас больше, чем когда-либо, быть уверенной в нём. Он обнял её и сказал:

— Сначала бокал вина.

— Нет, — настаивала она и поцеловала его.

Да, оно было. Это различие. Невозможно было рассказать про это кому-нибудь или даже описать. Всё равно, что стараться описать незрячему красоту радуги. Но в поцелуе произошёл неуловимый химический процесс. Это уже не поцелуй мистера Леонарда Хилла. Он напоминал поцелуй Леонарда Хилла, но достаточно отличался, чтобы у неё включился и заработал какой-то подсознательный механизм сомнения. Что обнаружил бы анализ во влаге его губ? Нехватку каких-то бактерий? И, что касается самих губ, стали они мягче или твёрже?

Что-то неуловимое.

— Хорошо, теперь вино, — сказала она и открыла бутылку. Налила полные стаканы. — Ой, ты не сходишь на кухню за салфетками?

Пока его шаги раздавались в другой комнате, она налила в его бокал стрихнин. Он вернулся с салфетками, проложил их под бокалы и поднял свой.

— За нас.

О, господи, мелькнуло у неё в голове, а что, если я ошибаюсь? Вдруг это действительно он? Может, я шизофреничка, действительно чокнутая и не подозреваю об этом?

— За нас, — подняла она другой бокал.

Он выпил вино одним глотком, как всегда.

— Господи, — поморщился, — какой ужас. Где ты его откопала?

— В Модести.

— Больше не бери там. Впрочем, не отказался бы ещё.

— Хорошо, у меня есть ещё в холодильнике.

Когда она принесла новую бутылку, он сидел там же, посвежевший и оживлённый.

— Ты замечательно выглядишь, — отметила она.

— Прекрасно себя чувствую. А ты красивая. Думаю, сегодня я люблю тебя больше, чем когда-либо.

Она ждала, когда он завалится на бок и вытаращит потускневшие, мёртвые и изумлённые глаза.

— Ну что ж, продолжим, — донёсся до неё его голос. Он открыл бутылку. Когда она опустела, прошёл уже час. Он рассказывал какие-то забавные коротенькие истории, держа её руки в своих и осыпая их поцелуями. Наконец заглянул ей в глаза и спросил:

— Ты сегодня какая-то тихая, Марта. Что нибудь произошло?

— Нет, — раздался её ответ.

На прошлой неделе была передача новостей, которая окончательно обеспокоила её и заставила решиться выяснить всё, передача, которая точно объясняла её одиночество с ним. О куклах. Патентованные куклы. Не то, чтобы они действительно существовали, но ходили слухи, полиция расследовала их.

Куклы в рост человека, механические, не на нитках, секретные, сделанные под настоящих людей. На чёрном рынке их можно купить за десять тысяч. Можно заказать свою точную копию. Если осточертели знакомые лица, можно послать куклу вместо себя, которая будет пить вино, сидеть на обедах, здороваться, обмениваться сплетнями с миссис Райнхарт по левую руку, с мистером Симмонсом по правую, миссис Гленнер, сидящей напротив.

Подумать только, сколько идиотских разговоров о политике можно пропустить мимо ушей, сколько ненужных тошных шоу можно никогда не смотреть. А сколько зануд встретится на пути, с которыми можно не тратить нервов. И, в конце концов, подумать только о драгоценных любимых, которых на время можно и забыть, ни на минуту не отлучаясь от них.

Когда её мысли дошли до последнего пункта, с ней почти приключилась истерика. Конечно, доказательств существования таких кукол не было. Всего лишь скрытые слухи, вполне достаточные, чтобы впасть в истерику впечатлительному человеку.

— Опять ты витаешь в облаках, — нарушил он ход её мыслей. — О чём это ты размышляешь?

Её взгляд задержался на нём. Было до ужаса глупо, в любой момент его тело могло упасть в конвульсиях и навсегда замереть. А потом она пожалеет о своей ревности.

Не думая, она ляпнула:

— Твой рот. У него какой-то забавный привкус.

— Помилуй, господи. Нужно следить за собой, да?

— В последнее время у твоих губ какой-то странный привкус.

В первый раз он казался смущённым.

— Неужели? Я обязательно проконсультируюсь со своим врачом.

— Не обращай внимания.

Она почувствовала, как её сердце быстро забилось и ей стало зябко. Его рот. В конце концов, какими искусными ни были бы химики, им не удалось бы проанализировать и воспроизвести точно такой же привкус. Вряд ли. Вкус индивидуален. Но вкус — лишь одна сторона вопроса, была также и другая. Ей не терпелось проверить зародившееся подозрение. Она подошла к кушетке и вытащила из-под неё пистолет.

— Что это, — спросил он, глядя на её руки, — пистолет? Как трагично.

— Я раскусила тебя.

— А что, собственно, было раскусывать? — захотелось узнать ему, спокойному, с крепко сжатым ртом и моргающими глазами.

— Ты лгал мне. Тебя не было здесь недель восемь, если не больше.

— Неужели? Где же я, по-твоему, был?

— С Алисой Саммерс, конечно! Голову даю на отсечение, что ты и сейчас с ней.

— Как это? — спросил он.

— Я не знаю Алису Саммерс, никогда не встречала её, но думаю позвонить ей прямо сейчас.

— Сделай милость, — ответил он, глядя ей в глаза.

— И позвоню.

Она двинулась к телефону. Рука её тряслась, так что еле удалось набрать номер. Ожидая, пока на том конце провода снимут трубку, они смотрели друг на друга, он с видом психиатра, наблюдавшего за необычным феноменом.

— Моя дорогая Марта, — нарушил он молчание, — тебе необходимо…

— Сидеть!

— Моя дорогая Марта, — не унимался он, — чего ты начиталась?

— Всё о марионетках.

— Об этих куклах? О господи, Марта, мне за тебя стыдно. Это всё глупости. Я заглядывал туда.

— Что?!

— Ну, разумеется! — крикнул он облегчённо. — У меня так много общественных обязанностей, и потом, как ты знаешь, моя первая жена приехала из Индии и требовала, чтобы я уделял ей время, и я подумал, как прекрасно было бы иметь свой дубликат, лишь бы не тратить на неё время и сбить её с моего следа, ведь здорово, правда? Но всё это лишь мечты. Одна из праздных фантазий, уверяю тебя. А сейчас положи трубку и давай выпьем вина.

Она стояла, глядя на него. Уже почти положила трубку, поверив ему, пока до её сознания не дошло слово «вино». Тут она встряхнулась и сказала:

— Подожди. Но ты не можешь со мной разговаривать! Я положила тебе в вино яд, достаточно, чтобы отравить шестерых. У тебя же ни малейшего признака. Это что-то доказывает, не так ли?

— Да ничего это не доказывает. Доказывает лишь, что аптекари ошиблись, дав тебе не ту бутылку, только очень похожую. Мне жаль тебя разочаровывать, но я чувствую себя прекрасно. Отключи телефон и будь умницей.

Она всё ещё сжимала в руке трубку. Из неё донёсся голос:

— Ваш номер Эй-Би-один-два-два-четыре-девять.

— Я хочу удостовериться, — сказала она ему.

— Ну, хорошо, — пожал он плечами, — если мне здесь не верят, боюсь, больше не приду сюда. Единственное, что тебе нужно, моя милая леди, это хороший психиатр. В худшем случае, ты уже на грани!

— Я хочу удостовериться, — повторила она. — Это оператор? Дайте, пожалуйста, Эй-Би-один-два-два-четыре-девять.

— Марта, перестань, — сделал он последнюю попытку, вытянув руку, но продолжая сидеть.

На другом конце раздавались долгие гудки. Наконец ответил голос. С минуту Марта прислушивалась к нему и бросила трубку.

Леонард заглянул ей в лицо и сказал:

— Ну вот. Удовлетворена?

— Да, — сквозь стиснутые зубы ответила она и подняла пистолет.

— Нет! — вскричал он. Потом вскочил на ноги.

— На том конце был твой голос, — сообщила она. — Ты был с ней!

— Ты сумасшедшая, — снова раздался его крик. — Господи, это ошибка, это кто-то другой, ты переутомилась, и тебе показалось!

Пистолет выстрелил дважды, трижды.

Он упал на пол.

Она подошла и склонилась над ним. Ей стало страшно, и, помимо воли, её тело стали сотрясать рыдания. Тот факт, что Леонард упал к её ногам, удивил её. Ей представлялось, что кукла не упадёт, а лишь рассмеётся над ней, невредимая и бессмертная.

— Я ошиблась. Я сумасшедшая. Это Леонард Хилл, убитый моей рукой.

Он лежал с закрытыми глазами, губы его еле заметно шевелились:

— Марта, почему тебе не было так хорошо одной, о, Марта!

— Я позову врача, — проговорила она.

— Нет, нет, нет, — его вдруг прорвало смехом. — Тебе нужно кое-что узнать. Что же ты наделала? Впрочем, это я идиот, мог бы и раньше подумать.

Пистолет выпал из разжатых пальцев.

— Я… — давил его смех, — меня не было здесь, с тобой, целый… целый год!

— Что?

— Год, двенадцать месяцев! Да, Марта, двенадцать месяцев!

— Ты лжёшь!

— А, теперь ты мне не веришь, да? Что же так изменило тебя за десять секунд? Думаешь, я Леонард Хилл? Забудь!

— Так это был ты? Который сейчас у Алисы Саммерс?

— Я? Нет! С Алисой я познакомился год назад, когда первый раз ушёл от тебя.

— Ушёл от меня?

— Да, ушёл, ушёл, ушёл! — кричал он и захлёбывался смехом, лёжа на полу. — Я измученный человек, Марта. У меня слабое сердце. Все эти гонки с препятствиями обошлись мне слишком дорого. Я подумал, что нужно сменить обстановку. Поэтому ушёл к Алисе, которая скоро надоела мне. А потом к Хелен Кингсли, помнишь её, не так ли? И она меня утомила. И я сбежал к Энн Монтгомери. И она не последняя. О, Марта, моих дубликатов по крайней мере ещё шесть штук, механических лицемеров, проводящих ночи в постелях шести женщин в разных частях города и делающих их счастливыми. А знаешь, что я делаю сейчас, настоящий Леонард Хилл? Сейчас я лежу дома на кровати, читая маленький сборничек эссе Монтеня, попивая шоколад с молоком. В десять я тушу свет, через час уже буду спать сном невинного младенца до самого утра и встану утром свежим и свободным.

— Прекрати! — взвизгнула она.

— Мне нужно досказать тебе. Ты перебила мне пулями несколько проводов. Я не могу встать. Если придут доктора, они так или иначе все поймут. Я не совершенен. Достаточно хорош, но не совершенен. О, Марта, мне не пришлось ранить твоё сердце. Поверь мне, я только хотел твоего счастья. Поэтому старался быть таким осторожным со своими отлучками. Я выкинул пятнадцать тысяч за эту модель, совершенную во всех отношениях, в каждой детали. А их много. Слюна, к примеру. Прискорбная ошибка. Она тебя и навела на догадку. Но ты должна знать, что я любил тебя.

Ей подумалось, что сейчас не выдержат ноги, она упадёт или сойдёт с ума. Его надо остановить.

— И когда я увидел, что другие тоже полюбили меня, — продолжался его шёпот, глаза были открытыми, — пришлось завести дубликаты и для них. Бедные создания, они тоже меня любили. Мы ведь не скажем им, Марта, ладно? Обещай мне, что ничего не расскажешь. Я от всего устал, мне нужен только покой, книжка, немного молока и подольше спать. Ты не позвонишь им и сохранишь всё в тайне?

— Весь этот год, целый год я была одна, каждую ночь одна, — пробормотала она, внутренне холодея. — Разговаривала с механическим уродом. Любила мираж! Всё время в одиночестве, когда могла быть с кем-то живым!

— Я ещё могу любить тебя, Марта.

— О, господи! — зашлась она в крике, хватаясь за молоток.

— Нет, Марта!

Она размозжила ему голову, била по груди, по отслаивающимся рукам, по дёргающимся ногам. Её молоток продолжал опускаться на голову, пока сквозь лопнувшую кожу не заблестела сталь и неожиданно не взметнулся вверх фонтан из скрученных проводов и медных шестерёнок, разлетевшихся по всей комнате.

— Я люблю тебя, — шевельнулись губы.

Она ударила по ним молотком, и оттуда выкатился язык. На паркет выкатились стеклянные глаза. Как безумная, она тупо колотила по тому, что раньше было Леонардом Хиллом, до тех пор, пока оно не рассыпалось по паркету, как железные остатки игрушечной электрички. Долбя по ним, она хохотала.

На кухне отыскалось несколько картонных коробок. Она распихала в них все эти шестерёнки, провода, раскуроченные железные блоки и заклеила сверху. Спустя десять минут снизу был вызван посыльный мальчишка.

— Отнеси эти коробки мистеру Леонарду Хиллу, дом семнадцать по Элм-Драйв, — сказала она, подтолкнув его к выходу. — Прямо сейчас, ночью. Разбуди мистера и обрадуй его сюрпризом от Марты.

— Коробки с сюрпризом от Марты, — повторил рассыльный.

Как только дверь захлопнулась, она села на тахту с пистолетом в руках, вертя его и к чему-то прислушиваясь. Последнее, что она слышала в жизни, был звук перетаскиваемых вниз коробок, побрякивающего железа, трения шестерёнки о шестерёнку, провода о провод, медленно затихающий.

Чудеса и диковины! Передай дальше!

Marvels and Miracles, Pass It On, 1950 год,

© Переводчик: Р. Рыбкин.

Моя Машина Времени остановилась, я вышел из неё в катящийся туман и теперь стоял, прислушиваясь. Молчание. То полное исчезновение звука, то молчание, которое ощущают люди, когда летят в небо на воздушном шаре. Мир ушёл, и с ним ушёл его шум. Лишь тихо дышат тросы, в то время как ты летишь туда, куда несёт тебя ветер.

Такое молчание длилось уже не меньше минуты, когда почти к самым моим ногам бесшумно скользнуло море. На море ничего не было, и ничего не было на суше, простиравшейся у меня за спиной, но вдруг откуда-то из дальнего далека, из туманов, вышел, широко шагая, человек в тёмной одежде. Бессчётные миллионы людей за последние сто лет видели, как этот человек махал им с незнакомых морей, и, слыша над волнами свои имена, крича его имя в ответ, бежали на зов.

— Господин Верн! — крикнул я. — Жюль Верн!

И вскоре мы уже шагали молча вместе по берегам, которых ещё не коснулась цивилизация.

— Отказываюсь верить, — заговорил наконец Жюль Верн. — Вы отправились в такую даль взять у меня интервью, и это только потому, что сейчас пятидесятая годовщина моей смерти? Да этого быть не может! На чём Вы сюда добрались? Ваша пишущая машинка — это ваша Машина Времени? Ну что ж, у нас, мёртвых, тоже есть свои Машины Времени. У меня — мои книги; они по-прежнему живые, они дышат и находятся в постоянном движении. Благодаря им я путешествую во времени и знаю ваш тысяча девятьсот пятьдесят пятый год, как вы знаете каждый год моей жизни. Но… ваш первый вопрос?

Я внимательно посмотрел на этого высокого, полного затаённого огня человека, на его бороду и усы, которые не могли скрыть сильного рта, правильных и твёрдых черт.

— Статью, которую я напишу, пожалуй, следует озаглавить так! «Жюль Верн предсказывает будущее: 1955–2005», — сказал я.

Жюль Верн остановился как вкопанный.

— Я никогда не предсказывал будущее, я только предсказывал машины. Они виделись мне в зачаточном состоянии и казались неизбежными. Я мог бы предсказывать и машины вашего будущего. Но что касается людей и того, что люди будут делать с машинами… Тут я могу только предполагать.

— Мой вопрос можно сформулировать так, — сказал я. — Если бы вы писали сегодня, что бы вы написали?

Жюль Верн двинулся дальше. Туман рассеялся, небо казалось густо-зелёным; мне чудилось, что сам океан подгоняет нас.

— Прежде всего, — сказал Жюль Верн, — я бы написал «Двадцать тысяч лье под водой».

— Ещё раз?

— Ещё и ещё, через пятьдесят, через сто лет с сегодняшнего дня! Да вы только взгляните на море, оно по-прежнему остаётся тайной; что изменилось со времён вашей войны между Севером и Югом? Разве не такое же глубокое оно, как было, разве рассеялся царящий в нём мрак? Что в нём, мы не узнаем и за тысячи лет. Мы раньше узнаем звёзды.

— «Таинственный остров», его бы вы написали опять?

— Написал бы и «Плавающий город», и «Ледяной сфинкс», и «Великолепное Ориноко», и «Плавучий остров», и «На море», и «Путешествие к центру Земли»! Ну а много ли вы знаете сейчас, в тысяча девятьсот пятьдесят пятом году, о некоторых полярных областях, о некоторых районах джунглей Южной Америки, о самых отделённых необитаемых островах самых далёких южных морей? А стратосфера, она разве не остаётся и для вас огромным океаном, не нанесённым ещё ни на какие карты? Везде, где есть неизвестное, которое должно стать известным, присутствую и я. В ваше время, как и в наше, я бы не стал предсказывать будущее, а лишь писал бы о неуверенных и слабых попытках человека с его машинами откусить хоть краешек Неведомого… в то время как я с блокнотом следую и пишу свои географические романы.

— Географические романы, — повторил я, пробуя эти слова на вкус.

— Не так сухо, как ваша научная фантастика. Где там, в этих двух словах, поэзия?

— Наш век непоэтический. Мы говорим «научная фантастика», потому что боимся чувств, которые вызывают слова «географический роман».

— Как это может быть? — воскликнул Жюль Верн и откинул голову, так что в меня угрожающе нацелился клин его бороды. — Ещё не было века, лишённого поэзии. Попробуйте отрицать её, всё равно она на вас выплеснется. Она гонит ваших моряков к их кораблям, ваших лётчиков — к их реактивным самолётам! Вся наука рождается из романтики, потом естественным образом освобождается от лишнего, сжимается до горстки фактов, а когда факты станут сухими и хрупкими, начинается новое оплодотворение действительности, её новая романтизация, и так всегда, опять и опять, ибо есть очень много такого, чего мы не знаем и не узнаем никогда.

— Не называли ли вы свои книги также Voyages extraordinaires?[6] — спросил я. — До чего обидно, что при переводе столько теряется!

— А вы возмещайте эти потери, когда пишете сами! — воскликнул Жюль Верн, убыстряя шаг. — Учите человека отождествлять себя с этими машинами, которые в совокупном многообразии своих применений и возможностей являют лучшее, что только есть в наших душах. Боже мой, я ведь помню, как смотрел в Шотландии на чудовищно огромный каркас «Грейт Истерна»! Этот невероятный корабль, построенный ещё только наполовину, так много значил для людей, придававших ему форму, которую требовало море! И помню Париж, его тогда словно охватила лихорадка: люди отдавали последнее, лишь бы для них сделали воздушный шар, из котором они могли бы бесшумно поплыть по небу.

— Кажется, именно тогда был построен «Гигант», воздушный шар, на котором целая семья могла облететь вокруг Земли?

— Да, и именно в то время мы вели бесконечные разговоры об арктических морях, об Африке, о тайнах Луны — всё это отразилось в моих произведениях, когда я писал о кораблях и летательных аппаратах, которые позаимствовал недостроенными у Леонардо да Винчи и достроил в своём воображении. И за всем этим стоял один мотив…

— Какой же?

— Заселить Необитаемое, — сказал тихо Жюль Верн. — Одолеть Время, которое нас пожирает, не дать Пустыне поглотить Город.

— И это главная тема большинства ваших книг?

— Главная, даже когда она не явная, и она остаётся главной, даже когда она не явная, в жизни всех людей на Земле сегодня. Человек путешествует, чтобы узнавать, узнавать — значит, не погибнуть. Но к тому, чтобы путешествовать, толкают человека и подобные мне, те, кто видит в кораблях, воздушных шарах, китайских фейерверках нечто большее, чем простое стремление не погибнуть, те, для кого всё озарено светом славы, приключений, богатства. Мы, рассказчики сказок, бежим впереди и зовём следовать за нами; общество следует и догоняет нас; и тогда наступает пора для рассказчиков новых сказок зажигать новые поколения мечтами, которые поведут тех к новым фактам и, таким образом, оттеснят пустыню ещё немного.

— И всё ради этого?

— Да, нам не по нутру эта пустыня, эта материальная Вселенная с её собственными непостижимыми законами, которым нет дела до наших судорог. Человек задышит полной грудью только тогда, когда вскарабкается на самый высокий Эверест — космос. Не потому, что космос существует, нет, вовсе не поэтому а потому, что человечество не должно погибнуть, а чтобы не погибнуть, оно должно заселить все планеты всех солнц.

— Так что и сегодня вы бы опять написали «С Земли на Луну»?

— Написал бы обязательно. Я восстаю против существования, лишённого смысла. Существование человечества не окажется лишённым смысла, утверждаю я, если человечество сумеет вскарабкаться на эту последнюю высоченную гору. Ведь восхождение на земной Эверест, лишённое смысла для столь многих, было лишь испытанием человеческого упорства, боли, горения.

— Значит, космические путешествия не случайно заняли воображение некоторых писателей и мыслителей?

— Наш путь к ним начался с тех самых пор, как мы переселились с деревьев на землю. Пещерный человек уже чуял это в зимние ночи, когда звёзды говорили ему о том, что где-то недосягаемо далеко, пылают жаркие, как лето, огни. Колумб и Кортес подхватили томление пещерного человека и понесли дальше, надевая на него личины властолюбия и корысти, честолюбия и религии.

— Выходит, к две тысячи пятому году люди почти наверняка будут путешествовать в космосе?

— Разве можно, падая с обрыва, не уцепиться за подвернувшуюся ветку? Путь к его предназначению человеку будет освещать воля к жизни, пузырьками вскипающая в «географических романах». Мечтания, исследование, открытие, сопоставление истин, стазис — так восходит наша история по своей лестнице Иакова, восходит всё выше и исчезает вдалеке. Только одно может остановить это движение.

— Я, кажется, догадываюсь, — сказал я. — Джунгли, которые внутри человека.

— Другая его половина, да: мохнатый мамонт, саблезубый тигр, слепой паук, копошащийся в ядовитой тьме, грезящий о грибовидном облаке. Проще, шепчет он, уничтожить, умереть, забыться навсегда. Смерть разрешает все проблемы, шепчет он, и, как ожерельем из тёмных бус, потряхивает пригоршней атомов. Энергию этой огромной чёрной твари и должны со всею страстью направить на создание лучших ваших машин, а не тех, худших, которые толкают вас к тому, чтоб умереть в тени гриба.

— И всё же вы думаете, что воля к жизни возьмёт верх?

— Снова и снова, несмотря на миллионы лет бессмысленных войн, несмотря на безумие, нам удаётся не погибнуть. Сегодня, как никогда, важно напоминать человеку о проблеме космоса и о звёздах; когда люди в эту проблему вникнут, они поймут, что род человеческий сам по себе куда значительней, куда более достоин быть предметом веры, чем границы между континентами или политические разногласия. Вы писатель, говорите же людям: «Будьте осторожны! В то время как вы раскручиваете над своими головами ваши маленькие атомные пращи. Пустыня вокруг ваших городов готова к прыжку и ждёт!» А юным говорите: «Ясной ночью детства мечтайте; ясным днём зрелости делайте». За спиной у каждого исследователя стоит ребёнок, которым он когда-то был. Я держу за руку этого ребёнка, он держит за руку себя взрослого, вместе мы составляем магическую цепь и вызываем духов машин, которые никому не снились.

— Да, помню, — сказал я. — Я читал о Уильяме Бийбе, одном из первых, кто исследовал океан, находясь в стальном шаре, батисфере. Я читал его рассказ о себе. Бийб говорит, что для него всё началось с ваших «Двадцати тысяч лье под водой». А ваше «Путешествие к центру Земли»? Разве не оно отправило Норбера Кастере в путь по течению подземных рек, к подземным пещерам? Ведь кончил он тем, что стал великим исследователем подземного мира в Пиренеях. А путешествие сэра Хьюберта Уилкинса на подводной лодке под полярными льдами? А не говорил разве адмирал Бэрд: «Мне показал путь Жюль Верн»? И последнее, но, безусловно, не менее важное: разве орден Почётного легиона дали вам не по предложению Фердинанда Лессепса, прорывшего Суэцкий канал?

Не отрывая глаз от моря, наступающего на берег, Жюль Верн кивнул:

— Сперва канал этот сделал Лессепс-ребёнок, прямо перед своим домом, в канаве, полной дождевой воды, и глину он утрамбовывал своими лучшими ботинками. И как покатилось колесо истории, когда отец братьев Райт запустил бумажный игрушечный вертолёт, и тот взлетел к потолку гостиной и там повис, нашёптывая этим мальчикам то же, что ветер шептал так часто Икару и Дедалу, Монгольфье и Леонардо да Винчи. Говоря то же, что говорим, мы, писатели, когда продолжаем традицию, которой уже много миллионов лет.

— Да существуют разве такие старые традиции? — спросил я.

— Одна существует, — сказал Жюль Верн. — Как иначе могла Вселенная побудить жителей поросших водорослями водоёмов выбраться на землю, если не рассказывая им без слов истории о чудесах и диковинах, о праздничности того, что они увидят на суше? Поддаваясь уговорам, принуждению, соблазну, запугиванию, море наполнило кожу, и та поползла, вытягиваясь, приподнимаясь и снова падая, и наконец, выпрямилась, встала и назвала себя Человеком. Ныне Человек, свободный от океана, осмеливается в мыслях своих видеть себя свободным от Земли и восклицает: «Рассказывайте ещё! Мы вняли рассказу о руках и ногах, и вот мы стоим! Теперь рассказывайте о крыльях, дайте ощутить мягкий пух, первый укол перьев на плечах. Лгите, писатели, мы сделаем из лжи быль!»

Жюль Верн повернул обратно, и мы пошли с ним вдоль берега по цепочке своих же собственных следов.

— Написали бы вы книгу о водородной бомбе? — отважился спросить я.

— Нет, — сказал Жюль Верн, — я написал бы только о способности человека спасаться от своих войн.

— И вы считаете, что в нашей любознательности, если её поощрять, наше спасение? — спросил я.

— В любознательности и нашей одержимости закономерностями и смыслом и в нашем стремлении извлечь порядок даже из хаоса. После нас остаются наши дети, в них продолжается наша жизнь. От родителей к детям переходит способность изумляться и восхищаться. Род человеческий должен заселить все планеты всех звёзд. Непрерывное расселение наших колонистов на самых дальних мирах, чтобы люди могли существовать вечно, в конце концов откроет нам смысл нашего долгого и часто непереносимо трудного пути к вершине. Тогда, бессмертные, мы поймём, что никогда не было Полых Людей, но лишь Полые Идеи.

Мы остановились, и он пожал мне руку. На берегу безмолвного моря, вокруг нас, снова начинал сгущаться туман.

— До чего люди любят карты и планы! — сказал Жюль Верн. — А почему? Да потому, что там, на картах и планах, можно потрогать север, юг, восток и запад рукой, а потом сказать: «Вот мы, а вот Неизвестное — мы будем расти, а оно будет уменьшаться». Беритесь же за работу! Помните, как ребёнком в зрительном зале вы передавали что-нибудь шёпотом вдоль ряда кресел? Так делайте это же и теперь! В уши всех тех, кто скоро станет взрослым и научится думать, шепчите: «Слушай меня: чудеса и диковины!» И легонько толкните локтем в бок: «Передай дальше!»

Жюль Верн уже удалялся от меня; его тёмная фигура уходила по бесконечному берегу. Океан откатывался по гальке прочь и исчезал. Был слышен только звук воздушного шара, тихо поднимающегося в пустое и тихо дышащее небо. Мне почудилось, что человек в тёмной одежде обернулся, махнул рукой, уже издалека, и крикнул через туман знакомые слова. Многие слышали, как он их кричал, и ещё многие их услышат. И потому я повторяю их вам для того, чтобы вы могли передать их своему сыну, а он своему: «Чудеса и диковины!» — и шёпотом: «Передай дальше…»

Научный подход

Love Contest, 1952 год,

© Переводчик: А. Башилова.

— Он высокий, — сказала семнадцатилетняя Мэг.

— Темноволосый, — добавила Мари, на год старше сестры.

— Красивый.

— И сегодня вечером он придёт к нам в гости.

— К обеим? — воскликнул отец.

Он всегда восклицал. За двадцать лет супружества и восемнадцать лет отцовства он почти разучился разговаривать иначе.

— К обеим? — повторил он.

— Да, — подтвердила Мэг.

— Да, — повторила Мари, улыбаясь бифштексу на тарелке.

— Не хочется есть, — сказала Мэг.

— Не хочется, — отозвалась Мари.

— За это мясо, — воскликнул отец, — платили больше доллара за фунт! И сейчас вы ХОТИТЕ его есть.

Дочери умолкли и стали жевать, но явно проявляли признаки беспокойства.

— Не ёрзайте! — воскликнул отец.

Девушки посмотрели на дверь.

— Не вертитесь! Попадёте вилкой в глаз.

— Такой высокий, — сказала Мэг.

— Такой темноволосый.

— И красивый, — завершил отец, обращаясь к матери, которая вошла с кухни. — Скажи, пожалуйста, в какое время года женщины чаще сходят с ума? Весной?

— Как правило, лечебницы переполнены в июне, — ответила та.

— Сегодня с четырёх часов дня наши дочери как-то странно себя ведут, — сказал отец. — Юношу, который придёт сегодня вечером, они собираются поделить на двоих, словно торт. А можно сравнить это с бойней, где ещё минута, и бычка стукнут по башке, а потом разрежут пополам. Интересно, мальчик знает, что его ждёт?

— Мальчики друг друга предупреждают, насколько я помню, — сказала мать.

— Мне легче не стало, — продолжал отец, — я знаю, что мужчина в 17 лет — идиот, в 18 — болван, к 20 развивается до придурка, в 25 он простофиля, в 30 — ни то ни сё, и только к славному 40-летнему возрасту становится обычным дураком. И сердце моё обливается кровью при мысли о «бычке», которого эти девицы принесут вечером в жертву, как древние инки.

— Ты прямо из себя выходишь, — сказала мать.

— Они не воспринимают. Сейчас для них всё пустой звук. Кроме отдельных слов. Хочешь убедиться? — Отец наклонился к дочерям, безучастно уставившимся в свои тарелки и произнёс:

— Любовь.

Девушки очнулись.

— Настоящий роман.

Встрепенулись.

Июнь, — произнёс отец, — свадьба.

Лёгкая конвульсия передёрнула его дочерей.

— А теперь передайте мне подливку.

— Добрый вечер, — сказал отец, открывая парадную дверь.

— Здравствуйте, — ответил парень, высокий, темноволосый и красивый, — меня зовут Боб Джонс.

«Редкое имя, ничего не скажешь», — подумал отец и сказал:

— Пожалуйста, проходите. Мои дочери наверху, меряют все свои платья. Хотят произвести на вас впечатление.

— Спасибо, — ответил Боб Джонс, который возвышался над отцом, как башня.

— Вас довольно много, Боб, — сказал отец. — Чем вы занимались, когда вам был месяц от роду? Толкали вагоны?

— Не совсем, — улыбнулся Боб. Здороваясь с отцом, он так тряс его руку, что тому пришлось сплясать что-то вроде танца шотландских горцев.

С обречённым видом отец провёл «бычка» в любовно разукрашенную «бойню».

— Садитесь, — пригласил он, — нет, не на этот стул: он современный, больше одного человека не выдерживает. Лучше вот на этот. С которой из девушек вы встречаетесь?

— Они ещё этого не решили. Боб улыбнулся.

— А у вас что, нет права голоса? Надо постоять за себя.

— Одна мне нравиться больше, но, честно говоря, я боюсь об этом даже заикнуться: растерзают.

— Да, сказал отец, — и ногтями, и пилками для ногтей. Жуткая смерть. Позвольте дать вам один совет. Впрочем, скажите сначала, чем вас угостить, ведь это ваша последняя трапеза. Сандвичи, фрукты, сигареты?

— Я съем немножко фруктов, — сказал парень. Он сгрёб охапку персиков с кофейного столика; отец не успел глазом моргнуть, как их поглотила доменная печь в образе человека.

— Что же вам посоветовать? — начал отец. — Мэг красивее, зато у Мари есть индивидуальность. Это лотерея. Впрочем, любая из них будет прекрасной женой.

— Э-э-э-э, не торопите меня со свадьбой.

— А я и не тороплю. Хорошенько подумав, вы можете жениться в любой день на этой неделе. Интересно, как мои дочери решат, которой из них вы достанетесь?

— Они устроят мне экзамен.

— Экзамен?

— Ну да, устный и письменный, как в школе.

— Боже милостливый, никогда про такое не слыхал.

— Да, суровое испытание. Я дрожу как кролик.

— И вы считаете это правильным?

— Видите ли, сэр, нельзя заставить баскетбольного болельщика встречаться с тем, кто баскетбол терпеть не может. Мы подошли к вопросу научно, как нас учили на уроках психологии.

— Звучит не так уж и глупо.

— Совершенно верно, — ответил серьёзно Боб Джонс. — Итак, девушки будут задавать вопросы мне, вопросы друг другу, а я им, а потом мы все вместе сделаем вывод.

— Вот это да! — воскликнул отец.

— А вы не знаете, сэр, — юноша смутился, какого рода вопросы они будут мне задавать? За столом не обсуждали?

— Боб, с моей стороны это было бы нечестно.

— Вы правы. — Боб нервно хихикнул и уничтожил ещё один персик, куснув пару раз.

— Хотя, честно говоря, я действительно ничего не видел и не слышал, — сказал отец, — эти ведьмы варили своё зелье без свидетелей. Впрочем, скоро они спустятся сюда и принесут перстни Борджиа[7] или что-нибудь в этом роде. Съешьте ещё персик.

— Съем, если вы не против.

Дом задрожал, предвещая бурю.

— Живи мы в Калифорнии, — сказал отец, глядя на пляшущую люстру, — я решил бы, что начинается землетрясение или на дне океана произошёл геологический сдвиг. Но поскольку мы в Иллинойсе, я думаю, что просто мои дочери спускаются по лестнице.

Так оно и было.

— Боб! — воскликнули обе девушки ещё в дверях и сразу умолкли. Как последний ружейный залп, на который ушли все патроны. Они смотрели на Боба, на отца, друг на друга.

— Я, пожалуй, пройдусь по саду, — сказал отец. — Или даже по улице. А может мне быть вашим рефери?

— Как хочешь, — сказали дочери, и отец поспешил выскользнуть на улицу, обойдя девушек и гостя, занятых рукопожатиями.

Вернувшись с прогулки, отец застал мать в гостиной.

— Как продвигается большой любовный экзамен? — спросил он.

— Сидят в саду под лампой и почти всё время молчат, — ответила та. — Только и делают, что смотрят друг на друга.

— А что, если я немного подслушаю?

— Нет, что ты, это нечестно.

— Милая жёнушка, не так часто приходится присутствовать при грандиозном явлении природы. Я может никогда не доберусь до Парикутина или Кракатау[8], не увижу Большого Каньона, но уж если в моём собственном саду происходит расщепление атомного ядра, стоит взглянуть хотя бы на дым. Я останусь незамеченным.

Он вошёл в тёмную кухню и стал внимательно слушать.

— Итак, сколько вам лет? — спросила Мэг.

— Восемнадцать ему, глупая, вмешалась Мари.

— Что вы любите больше всего: баскетбол, бейсбол, танцы, плавание, или хай-алай[9]?

— Да не так! — запротестовала Мари. — Ты бери спорт отдельно от развлечений! Если ты всё смешаешь, любой парень скажет тебе, что любит бейсбол, и замолчит. Нужно спросить, например: вы любите больше танцы или кино? Что вы скажете, Боб?

— Танцы, — ответил Боб.

Взвизгнув от восторга, девушки сделали пометки в своих карточках, где вели счёт очкам. ДИПЛОМАТ, подумал отец, ничего не скажешь.

— Плаванье или теннис? — спросила Мари.

— Плаванье.

Девушки взвизгнули снова. ГЕНИЙ, подумал отец.

Сёстры порхали вокруг Боба, словно птички, строящие гнездо. Любит ли он пиво, или пломбир, спрашивали они, свидания в пятницу или в субботу, с одной девушкой или с несколькими, какой у него рост, нравится ли ему больше английский или история, спорт или общественная работа?

Боб Джонс уже начал отвлекаться и поглядывать в сад. Девицы, однако, писали без устали, шуршали листками, слагали и вычитали очки.

Отец хотел было оторваться от волнующего зрелища — и как раз в этот момент раздался звонок у парадной двери. Когда он её отрыл, в дом впорхнула Пери Ларсен, подвижная хорошенькая блондинка со сверкающими глазами. Смотреть на Пери было всё равно, что наблюдать море в солнечную погоду: всё время что-то происходит, меняется то тут, то там — и всюду сразу.

— Это я! — воскликнула Пери.

— Действительно, это вы, — сказал отец.

— Меня позвали судить.

— Не может быть.

— Да-да, Мэг и Мари позвонили мне и сказали, что не могут доверить друг другу подсчёт очков. А Боб уже здесь?

— А вон та гора в саду, вокруг которой кружатся две птицы.

— Бедный Боб. Жуть как интересно! — Пери прыгнула мимо отца, пролетела сквозь кухню; хлопнула дверь, ведущая в сад.

— Отец стоял, держась за подбородок: он пытался вспомнить как выглядит Пери. Потом повернулся к жене.

— Ты знаешь, меня терзают предчувствия, — сказал он, — надвигается трагедия. Наши дочери будут рыдать, стенать и рвать на себе волосы.

— Увидим сцену из «Медеи»?

— Или из «Грозового перевала»[10]. Ты когда-нибудь приглядывалась к Пери Ларсен? Я, к сожалению, её рассмотрел. Если у нашей Мэг внешность, а у Мари индивидуальность, то у Пэри и то и другое, плюс голова на плечах. И всё в одном человеке! Так что будь уверена: разразиться буря.

Она разразилась довольно скоро.

В саду раздался истошный крик, потом пререкания. Женские голоса спорили на всё более высоких нотах. Снова подсчитывали очки, слагали, вычитали, делили и выражали алгебраической формулой. Отец стоял не двигаясь в центре гостиной и «переводил» матери вопли, доносившиеся из сада.

— Пери говорит, что по очкам Боб достаётся Мари. — В саду кто-то взвыл. — Поясняю: воет Мэг.

— Боже, — вздохнула мать.

— Так, немного изменилась расстановка сил. — Он подвинулся в сторону кухни. — Пери ошиблась: если взять за основу футбол, хоккей и молочные напитки, то Боба получает Мэг.

Из сада донёсся рык раненной львицы.

— А это Мари. Глотает муравьиный яд, не сходя с места.

— Стоп! — раздался голос.

— Стоп! — Отец поднял руку, призывая к вниманию гостиную и всё, что в ней находится в ней, вплоть до каждого стула.

— Проверяют снова? — спросила мать.

— Именно, — сказал отец. — Теперь получилось, что количество очков одинаковое, значит Бобу придётся встречаться с обеими.

— Не может быть.

— Да, да.

По саду прокатилось, как гром, рычание попавшего в капкан медведя.

— А это Боб Джонс.

— Пойди, посмотри, какое у него лицо, — сказала мать.

— Милая Пери Ларсен, я думаю, она…

Дверь, ведущая из сада, распахнулась, Мэг и Мари влетели в дом, размахивая карточками:

— Папа, подсчитай, вычисли сам, папа. Помоги, пожалуйста!

— Ну хорошо, хорошо. — Отец оглянулся на дверь, ведущую в сад, где Пери и Боб остались наедине. Он прикрыл глаза, прочистил горло, словно собираясь что-то сказать, потом взял в руки карандаш.

— Пока я тут подсчитываю, почему бы вам не вернуться в сад и…

— Мы здесь подождём.

— Вам бы лучше…

— Считай же, мы подождём.

— Однако…

— О господи, папа!

— Ну ладно, начнём. Два очка за футбол, два очка за коктейль, дайте-ка подумать.

Он стоял какое-то время, а дочери стояли рядом, дрожа от нетерпения. В саду царила зловещая тишина. Отец поднимал глаза, говорил «м-м-м», ошибался в расчётах. Наконец дверь чёрного хода распахнулась, и Пери Ларсен, улыбаясь, пересекла дом.

— Как дела? — спросила она на ходу. — Идут?

— Медленно, — ответил отец. — А может быть и быстро. Это как смотреть.

— Я вспомнила: есть работа на дому. Надо бежать! — В мгновенье ока Пери была на парадном крыльце.

— Пери, вернись! — вскричали девушки, но она уже далеко.

За дверью чёрного хода было тихо. К концу подсчётов эта дверь отворилась, и великан Боб Джонс ввалился в дом, как-то глупо мигая.

— М-да, неплохо было… навестить вас, — сказал он с таким видом, словно ему дали по голове, и при этом хихикнул.

— Боб, вы уходите?!

— Только что вспомнил! Сегодня вечером тренировка по бейсболу. Ну прямо вон из головы! Спасибо за персики, мистер Файфилд.

— Скажите спасибо моей жене, это она их вырастила.

Боб Джонс — он всё ещё выглядел так, словно его оглушили чурбаном, — бродил по комнате, прощаясь со всеми, натыкаясь на предметы и бормоча извинения, пока наконец не скрылся за парадной дверью. Было слышно, как он свалился со ступенек, а потом со смехом поднялся.

— Папа! — воскликнули сёстры.

— Ну и ну, — сказала мать.

Отец снова погрузился в расчёты: он боялся смотреть вверх, на бледные лица своих дочерей. А они наблюдали, как он расставляет последние знаки в своих вычислениях.

— Папа, — спросили девушки, — что у тебя получилось?

— Дети мои, — сказал он, набравшись решимости, — сдаётся мне, что Мэг набрала полный красивый нуль, а у Мари символ примерно той же формы и содержания. Другими словами, девочки, ни одна из вас не получит этого мужественного юношу. Вы забыли о двух простых вещах.

— Каких?

Отец молча пошёл в спальню и вернулся с сумочкой матери, из которой извлёк флакончик духов и тюбик красной губной помады.

— Вот об этом вы забыли, — сказал он. — И ещё: видели вы, какое было у Боба лицо, когда он выбирался из дома?

Сёстры молча кивнули.

— Это выражение вам следует запомнить: оно обозначает, что вам давным-давно следовало замолчать. Не думаю, что вы увидите мистера Джонса ещё раз.

Девушки тихо застонали.

— А теперь, — сказал отец, взглянув на часы, — ровно через пятнадцать минут в «крематории» позади нашего дома состоится небольшая церемония, на которую вас просят явиться, захватив учебники по психологии, а также результаты тестов, экзаменов, конкурсов. Совершать обряд сожжения буду я. Потом мы все направимся в ближайший кинотеатр, посмотрим удлинённую программу и выйдем оттуда обновлёнными. Мы осознаем, что жизнь продолжается, что Боб Джонс не так уж высок, темноволос и красив, как нам когда-то казалось.

— Есть, — сказала Мэг.

— Есть, — сказала Мари.

Написав поперёк карточек для подсчёта очков: «Пери Ларсен — 1, семейная команда — 0», отец добавил:

— А теперь одеваться! Одна нога здесь, другая там.

Девушки медленно поднимались по лестнице и лишь на самом верху побежали. Отец сел в кресло, раскурил свою трубку и сделал несколько затяжек с видом философа.

— Научатся, — сказал он наконец.

Мать кивнула, не произнося ни слова.

— Тебе придётся дать им несколько уроков, — продолжал он.

Она снова молча кивнула.

— Ну и вечерок, — сказал отец.

Мать снова ничего не сказала, ведь она была из тех женщин, какими её муж надеялся увидеть дочерей. Так же молча она встала со своего стула, улыбаясь, подошла к мужу и поцеловала его в щёку. Потом тихо ступая и не произнося ни слова, оба пошли в другие комнаты, чтобы собраться в кино.

Детская площадка

The Playground, 1953 год,

© Переводчик: Т. Шинкарь.

Ещё при жизни жены, спеша утром на пригородный поезд или возвращаясь вечером домой, мистер Чарльз Андерхилл проходил мимо детской площадки, но никогда не обращал на неё внимания. Она не вызывала в нём ни любопытства, ни неприязни, ибо он вообще не подозревал о её существовании.

Но сегодня за завтраком его сестра Кэрол, вот уже полгода как занявшая место покойной жены за семейным столом, вдруг осторожно заметила:

— Джимми скоро три года. Завтра я отведу его на детскую площадку.

— На детскую площадку? — переспросил мистер Андерхилл.

А у себя в конторе на листке блокнота записал и, чтобы не забыть, жирно подчеркнул чёрными чернилами: «Посмотреть детскую площадку».

В тот же вечер, едва грохот поезда замер в ушах, мистер Андерхилл обычным путём, через город, зашагал домой, сунув под мышку свежую газету, чтобы не зачитаться по дороге и не позабыть взглянуть на детскую площадку. Таким образом, ровно в пять часов десять минут пополудни он уже стоял перед голой чугунной оградой детской площадки с распахнутыми настежь воротами — стоял, остолбенев, едва веря тому, что открылось его глазам…

Казалось, вначале и глядеть было не на что. Но едва он прервал свою обычную безмолвную беседу с самим собой и вернулся к действительности, всё постепенно, словно на экране включённого телевизора, стало обретать определённые очертания.

Вначале были лишь голоса — приглушённые, словно из-под воды доносившиеся крики и возгласы. Они исходили от каких-то расплывчатых пятен, ломаных линий и теней. Потом будто кто-то дал пинка машине, и она заработала — крики с силой обрушились на него, а глаза явственно увидели то, что прежде скрывалось за пеленой тумана. Он увидел детей! Они носились по лужайке, они дрались, отчаянно колотили друг друга кулаками, царапались, падали, поднимались и снова куда-то мчались — все в кровоточащих или уже подживших ссадинах и царапинах. Дюжина кошек, брошенных в собачью конуру, не могла бы вопить пронзительней! С неправдоподобной отчётливостью мистер Андерхилл видел каждую болячку и царапину на их лицах и коленях.

Ошеломлённый, он выдержал первый шквал звуков. Когда же глаза и уши отказались более воспринимать что-либо, на помощь им пришло обоняние. В нос ударил едкий запах ртутной мази, липкого пластыря, камфары и свинцовых примочек. Запах был настолько сильный, что он почувствовал горечь во рту. Сквозь прутья решётки, тускло поблёскивавшие в сумерках угасающего дня, потянуло запахом йодистой настойки. Дети, словно фигурки в игральном автомате, послушные нажатию рычага, налетали друг на друга, сшибались, оступались, падали — столько-то попаданий, столько-то промахов, пока наконец не будет подведён окончательный и неожиданный итог этой жестокой игры.

Да и свет на площадке был какой-то странный, слепяще-резкий — или, может быть, мистеру Андерхиллу так показалось? А фигурки детей отбрасывали сразу четыре тени: одну тёмную, почти чёрную, и три слабые серые полутени. Поэтому почти невозможно было сказать, куда они стремглав несутся, пока в конце концов не врежутся в цель. Да, этот косо падающий, слепящий глаза свет резко обозначал контуры предметов и странно отдалял их — от этого площадка казалась далёкой, почти недосягаемой. Может быть, виной всему была железная решётка, напоминающая ограду вольера в зоопарке, за которой всякое может случиться.

«Вот так площадка, — подумал мистер Андерхилл. — Что за страсть превращать игры в сущий ад? А это вечное стремление истязать друг друга?» Вздох облегчения вырвался из его груди. Слава Богу, его детство давно и безвозвратно ушло. Нет больше ни щипков, ни колотушек, ни бессмысленных страстей, ни обманутых надежд.

Вдруг порыв ветра вырвал из рук газету. Мистер Андерхилл бросился за нею в открытые ворота детской площадки. Поймав газету, он тут же отступил назад, ибо почувствовал, как пальто вдруг тяжело давит плечи, шляпа непомерно велика, ремень, поддерживавший брюки, ослабел, а ботинки сваливаются с ног. Ему показалось, что он — маленький мальчик, нарядившийся в одежду отца, чтобы поиграть в почтенного бизнесмена. За его спиной грозно возвышались ворота площадки, серое небо давило свинцовой тяжестью, в лицо дул ветер, отдающий запахом йода, напоминающий дыхание хищного зверя. Мистер Андерхилл споткнулся и чуть не упал.

Выскочив за ограду, он остановился и облегчённо перевёл дух, словно человек, вырвавшийся из леденящих объятий океана.

— Здравствуй, Чарли! — Мистер Андерхилл резко обернулся. На самой верхушке металлической спусковой горки сидел мальчуган лет девяти и приветственно махал ему рукой: — Здравствуй, Чарли!

Мистер Чарльз Андерхилл машинально махнул в ответ. «Однако я совсем не знаю его, — тут же подумал он. — Почему он зовёт меня Чарли?»

В серых сумерках незнакомый малыш продолжал улыбаться ему, пока вдруг вопящая орава детей не столкнула его вниз и с визгом и гиканьем не увлекла с собой. Поражённый Андерхилл стоял и смотрел. Площадка казалась огромной фабрикой боли и страданий. Можно простоять у её ограды хоть целых полчаса, но всё равно не увидишь здесь ни одного детского лица, которое не исказила бы гримаса крика, которое не побагровело бы от злобы и не побелело от страха. Да, именно так! В конце концов, кто сказал, что детство — самая счастливая пора жизни? О нет, это самое страшное и жестокое время, пора варварства, когда нет даже полиции, чтобы защитить тебя, есть только родители, но они слишком заняты собой, а их мир чужд и непонятен. Будь в его власти — мистер Андерхилл коснулся рукой холодных прутьев ограды, — он повесил бы здесь только одну надпись: «Площадка Торквемады».[11]

Но кто этот мальчик, который окликнул его? Отдалённо он кого-то ему напоминал, возможно старого друга или знакомого. Должно быть, сын ещё одного бизнесмена, благополучно нажившего на склоне лет язву желудка.

«Вот, значит, где будет играть мой Джимми, — подумал мистер Андерхилл. — Вот какова она, эта детская площадка».

В передней, повесив шляпу и рассеянно взглянув в мутное зеркало на своё худое, вытянутое лицо, мистер Андерхилл вдруг почувствовал озноб и усталость, и, когда навстречу ему вышла сестра, а за нею бесшумно, словно мышонок, выбежал Джимми, мистер Андерхилл был менее ласков с ними, чем обычно. Сынишка тут же взобрался к нему на плечи и начал свою любимую игру в «короля гор». А мистер Андерхилл, сосредоточенно глядя на кончик сигары, которую не торопился раскурить, откашлялся и сказал:

— Я думал о детской площадке, Кэрол.

— Завтра я отведу туда Джима.

— Отведёшь Джима?! На эту площадку? Всё в нём восстало. Воспоминания о площадке были слишком ещё живы в памяти. Царапины, ссадины, разбитые носы… Там, как в кабинете зубного врача, даже воздух напоён болью и страхом. А эти ужасные «классики», «крестики и нолики», нарисованные в пыли! Ведь он всего лишь секунду видел их у себя под ногами, когда погнался за унесённой ветром газетой, но как напугали они его!

— Чем же тебе не нравится эта площадка?

— Да видела ли ты её? — И мистер Андерхилл вдруг растерянно умолк. — Чёрт возьми, Кэрол, я хотел сказать, видела ли ты детей, которые там играют? Ведь это же живодёры!

— Это всё дети из хороших семей.

— Да, но они бесчинствуют, как настоящие гестаповцы! — промолвил Андерхилл. — Это всё равно что отвести Джима на мельницу и сунуть головой в жернова. При одной мысли, что Джим должен играть на этой живодёрне, у меня кровь стынет в жилах!

— Ты прекрасно знаешь, что это самая приличная детская площадка поблизости.

— Мне безразлично, даже если это так. Я только знаю, что никаких других игрушек, кроме палок, бит и духовых ружей, я там не видел. К концу первого же дня от Джима останутся рожки да ножки. Он будет изжарен живьём, как новогодний поросёнок!

Кэрол рассмеялась.

— Ты преувеличиваешь.

— Нисколько. Я говорю совершенно серьёзно.

— Но не можешь же ты лишить Джимми детства. Он должен пройти через это. Ну и что, если его немножко поколотят или он сам поколотит других. Это же мальчишки! Они все таковы.

— Мне не нравятся такие мальчишки.

— Но ведь это самая счастливая пора их детства!

— Чепуха. Когда-то я с тоской и сожалением вспоминал о детстве. Но теперь я понимаю, что был просто-напросто сентиментальным дураком. Этот сумасшедший визг и беготня, напоминающие кошмарный сон! А возвращение домой, когда ты весь пропитан страхом! О, если бы я только мог уберечь Джима от этого!

— Это неразумно и, слава Богу, невозможно.

— Говорю тебе, что я и близко не подпущу его к этой площадке! Пусть лучше растёт отшельником.

— Чарли!

— Да, да! Посмотрела бы ты на этих зверёнышей! Джим — мой сын! Он мой, а не твой, запомни это! — Мистер Андерхилл чувствовал, как хрупкие ножки сына обхватили его шею, а нежные пальчики копошатся в его волосах. — Я не отдам его на эту живодёрню.

— В таком случае ему придётся пройти через всё это в школе. Уж лучше пусть привыкнет сейчас, пока ему всего три года.

— Я уже думал об этом. — Мистер Андерхилл Крепко сжал ножки сына, свисающие с его плеч, как две тёплые колбаски. — Я, возможно, даже пойду на то, чтобы нанять Джиму воспитателя…

— Чарльз!

Обед прошёл в полном молчании. А когда сестра ушла на кухню мыть посуду, мистер Андерхилл взял сына и отправился на прогулку.

Путь их лежал мимо детской площадки. Теперь её освещал лишь слабый свет уличных фонарей. Был прохладный сентябрьский вечер, и в воздухе уже чувствовался сухой пряный аромат осени. Ещё неделя — и детей соберут в школы, словно сухую листву, чтобы она запылала новым, ярким огнём. Их шумную энергию постараются теперь направить на более разумные цели. Но после школы они снова придут на площадку и снова будут носиться по ней, напоминая метательные снаряды, будут врезаться друг в друга и взрываться, как ракеты, и каждое такое миниатюрное сражение оставит после себя след боли и страданий.

— Хочу туда, — вдруг промолвил маленький Джимми, уткнувшись лицом в ограду парка, глядя на то, как не успевшие ещё разойтись по домам дети то налетают друг на друга в драке, то разбегаются прочь.

— Нет, Джим, нет, тебе не хочется туда!

— Хочу играть, — упрямо повторил Джим, и глазёнки его засверкали, когда он увидел, как большой мальчик ударил мальчика поменьше, а тот дал пинка совсем крошечному мальчугану.

— Папа, хочу играть!..

— Идём, Джим, ты там не будешь, пока я ещё в силах помешать этому! — И мистер Андерхилл потянул сына за руку.

— Хочу играть! — уже захныкал Джим. Глаза его превратились в мутные кляксы, личико сморщилось, и он заплакал.

Дети за оградой остановились, они обернулись и посмотрели на незнакомого мужчину и мальчика. Странное чувство охватило мистера Андерхилла. Ему показалось, что он у решётки вольера, а за ней настороженные лисьи морды, на секунду оторвавшиеся от растерзанного тельца зайчонка. Злобный блеск жёлтых глаз, острые подбородки, хищные зубы, жёсткие вихры волос, испачканные майки и грязные руки в царапинах, следах недавних драк. Он чувствовал запах лакричных и мятных леденцов и ещё чего-то тошнотворно сладкого. А над всем этим висел тяжёлый запах горчичных компрессов, словно кто-то страдающий простудой удрал сюда, не захотев вылежать положенный срок в постели, и ещё густой залах камфарной мази, смешанный с запахом пота. Все эти липкие, гнетущие запахи грифеля, мела и мокрой губки, которой вытирают школьную доску, реальные или воображаемые, воскресили в памяти далёкие воспоминания. Рты у детей были набиты леденцами, из сопящих носов текла омерзительная зелёно-жёлтая жидкость. Боже милосердный, помоги мне!

Дети увидели Джима. Новичок! Они молча разглядывали его, а когда он захныкал громче и мистер Андерхилл наконец оторвал его от решётки и, упирающегося, ставшего тяжёлым, как куль с песком, потащил за собой, дети молча проводили их сверкающими взглядами. Андерхиллу вдруг захотелось обернуться, пригрозить им кулаком, закричать: «Я не отдам вам моего Джима, нет, ни за что!»

И тут как нельзя более некстати снова послышался голос незнакомого мальчишки. Он опять сидел на горке, так высоко, что в сумерках был едва различим, и снова Андерхиллу показалось, что он кого-то ему напоминает.

— Здравствуй, Чарли!.. — Мальчик приветственно махнул рукой.

Андерхилл остановился, притих и маленький Джим.

— До скорого свидания, Чарли!

И тут Андерхиллу показалось, что мальчик похож на Томаса Маршалла, его бывшего сослуживца. Он жил всего в квартале от Андерхилла, но они не виделись вот уже несколько лет.

— До скорого свидания, Чарли! «До скорого свидания? Почему до скорого? Что за чушь говорит этот мальчишка!»

— А я тебя знаю, Чарли! — снова крикнул мальчик. — Пока!

— Что?! — Мистер Андерхилл даже поперхнулся от негодования.

— До завтрашнего вечера, Чарли. И-э-эй! — Мальчик ринулся вниз, вот он уже на земле, у подножия горки, с лицом белым как мел, а через него, падая и кувыркаясь, летят другие.

Растерянный мистер Андерхилл застыл на месте. Но маленький Джим снова захныкал, и мистер Андерхилл, таща упирающегося сына за руку и провожаемый немигающими лисьими взглядами из-за решётки, поспешил домой, остро ощущая холод осени.

На следующий день, пораньше закончив дела в конторе, мистер Андерхилл трёхчасовым поездом вернулся домой. В три двадцать пять он был уже в Гринтауне и вполне мог ещё насладиться теплом последних неярких лучей осеннего солнца. «Странно, как в один прекрасный день вдруг приходит осень, — думал он. — Вчера, казалось, ещё было лето, а сегодня ты уже не уверен. То ли нет былого тепла в воздухе, то ли по-иному пахнет ветер? А может, это старость, которая уже засела в костях и в один прекрасный вечер вдруг проникает в кровь, а потом в сердце, и ты чувствуешь её холодное дыхание? Ты на год стал старше, ещё один год ушёл безвозвратно. Может быть, это?»

Он шёл по направлению к детской площадке и думал о будущем. Кажется, ни в одно время года человек не строит столько планов, как осенью. Должно быть, вид умирающей природы невольно заставляет человека подумать о смерти, вспомнить, что он ещё не успел сделать. Итак, решено. У Джима будет частный воспитатель. Он не должен попасть в одну из этих ужасных школ. Разумеется, это отразится на его скромных сбережениях, но зато детство Джима не будет омрачено злом и насилием. Они с Кэрол сами будут подбирать ему друзей. Никаких задир или драчунов, пусть только посмеют коснуться его Джима… А что касается детской площадки, то о ней, разумеется, не может быть и речи.

— Здравствуй, Чарльз.

Мистер Андерхилл быстро поднял голову. У ворот площадки стояла его сестра Кэрол. Она назвала его Чарльзом вместо обычного Чарли, и он сразу это заметил. Значит, вчерашняя размолвка ещё не забыта.

— Что ты здесь делаешь, Кэрол? Она виновато покраснела и бросила взгляд за решётку площадки.

— Нет, не может быть!.. — воскликнул мистер Андерхилл, и его испуганный, ищущий взгляд остановился на ораве дерущихся, визжащих детей. — Ты хочешь сказать, что…

Сестра посмотрела на него с еле заметным любопытством и кивнула головой.

— Я думала, что если отведу его пораньше…

— …то, вернувшись в обычное время, я ничего не узнаю? Ты это хотела сказать, да? Да, именно это она хотела сказать.

— Боже мой, Кэрол, где же он?

— Я сама только что пришла посмотреть, как он себя здесь чувствует.

— Неужели ты бросила его здесь одного? На весь день!..

— Нет, всего на несколько минут, пока я делала покупки…

— Ты оставила его здесь? Боже милосердный! — Андерхилл схватил её за руку. — Идём! Надо немедленно же забрать его отсюда!

Сквозь прутья решётки они вглядывались туда, где носились по лужайке мальчишки, а девчонки царапались и били друг друга по щекам. То и дело от группок дерущихся и ссорящихся детей отделялась одинокая фигурка и стремглав бежала куда-то, сшибая всех на пути.

— Он там! — воскликнул в отчаянии Андерхилл и в ту же минуту увидел Джима. С криком и плачем он бежал через лужайку, преследуемый несколькими сорванцами. Вот он упал, поднялся, снова упал, издавая дикие вопли, а его преследователи хладнокровно обстреливали его из духовых ружей.

— Я заткну эти проклятые ружья им в глотки! — разъярился мистер Андерхилл. — Сюда, Джим! Сюда!

Джим устремился к воротам, на голос отца, и тот подхватил его на лету, словно узел с мокрым и грязным тряпьём. У Джима был расквашен нос, штанишки изодраны в клочья, и весь он был в пыли и грязи.

— Вот тебе твоя площадка! — воскликнул мистер Андерхилл, обращаясь к сестре, и, став на колени, прижал к себе сына. — Вот они, твои милые невинные малютки из хороших семей. Настоящие фашисты! Если я ещё раз увижу Джима здесь, скандала не миновать! Идём, Джим. А вы, маленькие ублюдки, марш отсюда! — прикрикнул он на детей.

— Мы ничего не сделали, — хором ответили дети.

— Боже мой, куда мы идём! — патетически воскликнул мистер Андерхилл.

— Эй, Чарли! — вдруг снова услышал он знакомый голос.

Опять этот мальчишка! Он отделился от группы детей и, улыбаясь, небрежно махнул рукой.

— Кто это? — спросила Кэрол.

— Откуда я знаю, чёрт побери! — в сердцах воскликнул мистер Андерхилл.

— До свидания, Чарли. Пока! — снова крикнул мальчик и исчез.

Подхватив сына на руки и решительно взяв сестру за локоть, мистер Андерхилл направился домой.

— Отпусти мой локоть! — резко сказала Кэрол.

Вечером, готовясь ко сну, мистер Андерхилл был буквально вне себя от негодования. Чтобы успокоиться, он выпил кофе, но и это не помогло. Он готов был размозжить головы этим отвратительным сорванцам: да, да, именно отвратительным!

Сколько в них хитрости, злобы, коварства, бессердечия. Во имя всего святого, кто оно, это новое поколение? Банда головорезов, висельников, громил, молодая поросль кровожадных кретинов и истязателей, в души которых уже проник страшный яд безнадзорности! Мистер Андерхилл беспокойно ворочался в постели. Наконец он встал и закурил папиросу. Но это не принесло успокоения. Придя домой, они с Кэрол поссорились. Они некрасиво кричали друг на друга — точь-в-точь дерущиеся павлины в прериях, где приличия и условности были бы смешной и нелепой причудой. Теперь ему было стыдно за свою несдержанность. Не следует отвечать грубостью на грубость, если считаешь себя воспитанным человеком. Он хотел поговорить спокойно, но Кэрол не дала ему, чёрт возьми! Она решила сунуть мальчишку в эту чудовищную машину, чтобы та раздавила его. Она хочет, чтобы на нём поскорее поставили штамп и номер, чтобы побои и пинки сопровождали его от детской площадки и детского сада до дверей школы и университета, а потом даже и там. Если Джиму повезёт, в университете истязание и жестокость примут более утончённые формы, не будет крови и слюны, они останутся по ту сторону детства. Но у Джима к годам его зрелости появится Бог весть какой взгляд на жизнь, может, он сам захочет стать волком среди волков, псом среди псов, злодеем среди злодеев. Однако в мире и без того слишком много зла, больше, чем следует. Мысль о десяти-пятнадцати годах мучений, которые предстоит перенести Джиму, заставила мистера Андерхилла содрогнуться. Он чувствовал, как хлещут, жгут, молотят кулаками его собственное тело, как выворачивают суставы, как избивают и терзают его. Он содрогнулся, он почувствовал себя медузой, брошенной в камнедробилку. Джим не выдержит этого, он слишком мал, слишком слаб!

Все эти мысли лихорадочно проносились в голове мистера Андерхилла, пока он беспокойно бродил по комнатам спящего дома. Он думал о себе, о сыне, о детской площадке и о не покидавшем его гнетущем чувстве страха. Казалось, не было вопроса, который он не задал бы себе и не обдумал со всех сторон. Какие из его страхов — результат одиночества и смерти Энн, а что просто собственные причуды, желание настоять на своём? Какие из страхов вызваны реальной действительностью, тем, что он увидел на детской площадке и в лицах детей? Что разумно, а что нелепые домыслы? Мысленно он бросал крохотные гирьки на чашу весов и смотрел, как вздрагивает стрелка, колеблется, замирает, снова колеблется то в одну, то в другую сторону — между полуночью и рассветом, между светом и тьмой, простым разумом и откровенным безумием. Он не должен так держаться за сына, он должен отпустить его. Но, когда он глядел в глазёнки Джима, он видел в них Энн: это её глаза, её губы, лёгкое трепетание ноздрей, пульсирующая жилка под тонкой кожей. «Я имею право бояться за Джима, — думал он. — Имею полное право. Если у вас было два драгоценных сосуда и один из них разбился, а другой, единственный, уцелел, разве можно быть спокойным и благоразумным, не испытывать постоянной тревоги и страха, что и его вдруг не станет? Нет, — повторял он, медленно меряя шагами коридор, — нет, я способен испытывать только страх, страх, и более ничего».

— Что ты бродишь ночью по дому? — послышался голос сестры, когда он проходил мимо открытых дверей её спальни. — Не надо быть таким ребёнком, Чарли. Мне очень жаль, если я кажусь тебе бессердечной или жестокой. Но ты должен отказаться от своих предубеждений. Джим не может расти вне школы. Если бы была жива Энн, она обязательно отдала бы его в школу. Завтра он должен пойти на детскую площадку и ходить туда до тех пор, пока не научится постоять за себя и пока дети не привыкнут к нему. Тогда они не станут его трогать.

Андерхилл ничего не ответил. Он тихонько оделся в темноте, спустился вниз и вышел на улицу. Было без пяти двенадцать, когда он быстро зашагал по тротуару в тени высоких вязов, дубов и клёнов, пытаясь успокоиться. Он понимал, что Кэрол права. Это твой мир, ты в нём живёшь, и ты должен принимать его таким, каков он есть. Но в этом-то и был весь ужас. Ведь он уже прошёл через всё это, он хорошо знал, что значит побывать в клетке со львами. Воспоминания о собственном детстве терзали его все эти часы, воспоминания о страхе и жестокости. Мог ли он смириться с тем, что и его сына ждут такие испытания, его Джимми, который не виноват в том, что рос слабым и болезненным ребёнком, с хрупкими косточками и бледным личиком. Разумеется, его все будут мучить и обижать.

У детской площадки, над которой всё ещё горел одинокий фонарь, он остановился. Ворота были уже заперты, но этот единственный фонарь горел здесь до двенадцати ночи. С каким наслаждением он стёр бы с лица земли это проклятое место, разбил бы в куски ограду, уничтожил бы эти ужасные спусковые горки и сказал бы детям: «Идите домой! Играйте дома, играйте в своих дворах!»

Каким коварным, жестоким, холодным местом была эта площадка! Знал ли кто-нибудь, откуда приходят сюда дети? Мальчик, выбивший тебе зуб, кто он, как его зовут? Никто не знает. Где он живёт? Никто не знает. В любой день ты можешь прийти сюда, избить до полусмерти любого из малышей и убежать, а на другой день можешь пойти на другую площадку и проделать то же самое. Никто не станет разыскивать тебя. Можно ходить с площадки на площадку и везде давать волю своим преступным наклонностям — и всё безнаказанно, никто не запомнит тебя, ибо никто тебя никогда и не знал. Через месяц можешь снова вернуться на первую из них, и если малыш, которому ты выбил зуб, окажется там и узнает тебя, ты сможешь всё отрицать:

«Нет, это не я. Это, должно быть, кто-то другой. Я здесь впервые. Нет, нет, это не я». А когда мальчуган отвернётся, можешь снова дать ему пинка и убежать, петляя по безымянным улицам.

«Что делать, как помочь сыну? — думал мистер Андерхилл. — Сестра более чем великодушна, она отдаёт Джиму всё своё время, неистраченную любовь и нежность, которые не пришлось подарить собственным детям. Я не могу всё время ссориться с ней или просить её покинуть мой дом. Уехать в деревню? Нет, это невозможно. Для этого нужны деньги. Но оставить Джима здесь я тоже не могу».

— Здравствуй, Чарли, — раздался тихий голос. Андерхилл вздрогнул и обернулся. За оградой детской площадки прямо на земле сидел серьёзный девятилетний мальчуган и рисовал пальцем квадратики в прохладной пыли. Он даже не поднял головы и не посмотрел на Андерхилла. Он просто сказал: «Здравствуй, Чарли», спокойно пребывая в этом зловещем мире по ту сторону железной ограды.

— Откуда ты знаешь моё имя? — спросил мистер Андерхилл.

— Знаю. — Мальчик улыбнулся и поудобнее скрестил ноги. — У вас неприятности.

— Почему ты здесь так поздно? Кто ты?

— Меня зовут Маршалл.

— Ну конечно же! Ты Томми Маршалл, сын Томаса Маршалла. Мне сразу показалось, что я тебя знаю.

— Ещё бы. — Мальчик тихонько засмеялся.

— Как поживает твой отец, Томми?

— А вы давно не видели его, сэр?

— Я видел его мельком на улице месяца два назад.

— Как он выглядит?

— Что ты сказал? — удивился мистер Андерхилл.

— Как выглядит мистер Маршалл? — повторил свой вопрос мальчик. Было что-то странное в том, как он избегал произносить слово «отец».

— По-моему, неплохо. Но почему ты меня об этом спрашиваешь?

— Надеюсь, он счастлив, — промолвил мальчик. Мистер Андерхилл смотрел на его поцарапанные руки и разбитые колени.

— Разве ты не собираешься домой, Томми?

— Я убежал из дому, чтобы повидаться с вами. Я знал, что вы придёте сюда. Вам страшно, мистер Андерхилл?

От неожиданности мистер Андерхилл не нашёлся что ответить.

— Да, эти маленькие чудовища… — наконец промолвил он.

— Возможно, я смогу помочь вам. — Мальчик нарисовал в пыли треугольник.

«Что за ерунда?» — подумал мистер Андерхилл.

— Каким образом?

— Ведь вы сделали бы всё, чтобы Джим не попал сюда, не так ли? Даже поменялись бы с ним местами, если бы могли?

Мистер Андерхилл оторопело кивнул.

— Тогда приходите сюда завтра, ровно в четыре часа. Я смогу помочь вам.

— Помочь? Как можешь ты помочь мне?

— Сейчас я вам этого не скажу, — ответил мальчик. — Но это касается детской площадки, любого места, похожего на это, где царит зло. Ведь вы сами это чувствуете, не так ли?

Тёплый ветерок пролетел над пустынной лужайкой, освещённой светом единственного фонаря. Андерхилл вздрогнул.

Даже сейчас в площадке было что-то зловещее, ибо она служила злу.

— Неужели все площадки похожи на эту?

— Таких немало. Вполне возможно, что эта — в чём-то единственная, а может, и нет. Всё зависит от того, как смотреть на вещи. Ведь они таковы, какими нам хочется их видеть, Чарли. Очень многие считают, что это прекрасная площадка, и они по-своему правы. Наверное, всё зависит от того, с какой стороны смотришь на это. Мне только хочется сказать вам, что Том Маршалл тоже пережил это. Он тоже боялся за своего сынишку Томми, тоже думал об этой площадке и о детях, которые играют на ней. Ему тоже хотелось уберечь Томми от зла и страданий.

Мальчик говорил об этом как о далёком прошлом, и мистеру Андерхиллу стало не по себе.

— Вот мы и договорились, — сказал мальчик.

— Договорились? С кем же?

— Думаю, с детской площадкой или с тем, кому она принадлежит.

— Кому же она принадлежит?

— Я никогда не видел его. Там, в конце площадки, за эстрадой, есть контора. Свет горит в ней всю ночь. Какой-то странный, синеватый, очень яркий свет. В конторе совершенно пустой стол и стул, на котором никто никогда не сидел, и табличка с надписью: «Управляющий», хотя никто никогда не видел его.

— Должен же он быть где-нибудь поблизости?

— Совершенно верно, должен, — ответил мальчик. — Иначе ни я, ни кое-кто другой не смогли бы попасть сюда.

— Ты рассуждаешь как взрослый. Мальчик был заметно польщён.

— Хотите знать, кто я на самом деле? Я совсем не Томми. Я — Том Маршалл, его отец. — Мальчик продолжал неподвижно сидеть в пыли, освещённый светом одинокого, недосягаемого фонаря, а ночной ветер легонько трепал ворот его рубашки и поднимал с земли прохладную пыль. — Да, я Том Маршалл — отец. Я знаю, вам трудно поверить в это, но это так. Я тоже боялся за Томми, как вы боитесь сейчас за своего Джима. Поэтому я пошёл на эту сделку с детской площадкой. О, не думайте, что я один здесь такой. Есть и другие. Если вы повнимательнее вглядитесь в лица детей, то по выражению глаз сразу отличите нас от настоящих детей.

Андерхилл растерянно смотрел на мальчика.

— Шёл бы ты домой, Томми.

— Вам хочется мне верить. Вам хочется, чтобы всё это оказалось правдой. Я понял это в первый же день по вашим глазам, как только вы подошли к ограде. Если бы вы могли поменяться местами с Джимом, вы, не задумываясь, сделали бы это. Вам хочется спасти его от подобного детства, хочется, чтобы он поскорее стал взрослым и всё это было бы уже позади.

— Какой отец не желает добра своему ребёнку.

— А вы особенно. Ведь вы уже сейчас чувствуете каждый удар и пинок, который получит здесь Джим. Ладно, приходите завтра. Вы тоже сможете договориться.

— Поменяться местами с Джимом? «Какая нелепая, неправдоподобная и вместе с тем странно успокаивающая мысль!»

— Что я должен сделать для этого?

— Твёрдо решить, что вы этого хотите. Следующий свой вопрос мистер Андерхилл постарался задать как можно более безразличным тоном, так, чтобы он походил скорее на шутку, хотя в душе его поднималось негодование.

— Сколько это будет стоить?

— Ровным счётом ничего. Вам только надо будет приходить и играть на этой площадке.

— Весь день?

— И, разумеется, ходить в школу.

— И снова расти?

— Да, и снова расти. Приходите завтра в четыре.

— В это время я ещё занят в конторе.

— Итак, до завтра, — сказал мальчик.

— Ты бы лучше шёл домой, Томми.

— Меня зовут Том Маршалл, — ответил мальчик, продолжая сидеть в пыли.

Фонарь над детской площадкой погас.

Мистер Андерхилл и его сестра за завтраком молчали. Обычно он звонил из конторы и болтал с сестрой о разных делах, но сегодня он не сделал этого. Однако в половине второго, после ленча, к которому он почти не притронулся, мистер Андерхилл всё же позвонил домой. Услышав голос Кэрол, он тут же положил трубку. Но через пять минут снова набрал номер.

— Это ты звонил, Чарли?

— Да, я, — ответил он.

— Мне показалось, что это ты, а потом ты почему-то положил трубку. Ты что-то хотел сказать, дорогой?

Кэрол снова вела себя благоразумно.

— Нет, я просто так.

— Эти два дня были просто ужасны, Чарли! Надеюсь, ты понимаешь, о чём я говорю. Джим должен ходить на площадку и должен получить свою порцию пинков и побоев.

— Да, да, свою порцию.

Он снова увидел кровь, хищные лисьи морды и растерзанного зайчонка.

— Он должен уметь постоять за себя, — продолжала Кэрол, — и, если нужно, дать сдачи.

— Да, дать сдачи, — машинально повторял мистер Андерхилл.

— Я так и знала, что ты одумаешься.

— Да, одумаюсь, — повторял он. — Да, да, ты права. Иного выхода нет. Он должен быть принесён в жертву.

— Чарли, какие странные слова ты говоришь!

Мистер Андерхилл откашлялся.

— Итак, решено.

— Да.

«Интересно, как всё это произойдёт», — подумал он.

— Ну а в остальном дома всё в порядке? — спросил он.

Он думал о квадратах и треугольниках, которые чертил в пыли мальчик, чьё лицо было смутно знакомо.

— Да, — ответила сестра.

— Я только что подумал, Кэрол, — вдруг сказал он.

— О чём, милый?

— Я приеду сегодня в три, — он произносил слова медленно, словно человек, который с трудом перевёл дыхание после сокрушительного удара под ложечку. — Мы пройдёмся немного, ты, я и Джим. — Он закрыл глаза.

— Отлично, милый!

— Пройдёмся до детской площадки, — добавил он и положил трубку.

Была уже настоящая осень, с резким ветром и холодами. За ночь деревья расцветились осенними красками и начали терять листву. Сухие листья кружились над головой мистера Андерхилла, когда он поднялся на крыльцо дома, где укрылись от ветра поджидавшие его Кэрол и маленький Джим.

— Здравствуй. — Брат и сестра, поприветствовав друг друга, обменялись поцелуями.

— Вот и папа, Джим.

— Здравствуй, Джимми.

Они улыбались, хотя у мистера Андерхилла душа холодела от страха при мысли о том, что его ждёт.

Было почти четыре часа. Он взглянул на серое небо, грозившее дождём, похожее на застывшую лаву или пепел; влажный ветер дул в лицо. Когда они пошли, мистер Андерхилл крепко прижал к себе локоть сестры.

— Ты такой внимательный сегодня, Чарли, — улыбнулась она.

— Да, да, — рассеянно ответил он, думая о своём.

Вот и ворота детской площадки.

— Здравствуй, Чарли!

Высоко на верхушке гигантской горки стоял маленький Маршалл и махал им рукой, однако лицо, его было серьёзно.

— Подожди меня здесь, Кэрол, — сказал мистер Андерхилл. — Я скоро вернусь. Я только отведу туда Джимми.

— Хорошо, я подожду. Он сжал ручонку сына.

— Идём, Джим. Держись крепко за папу.

По бетонным ступеням они спустились на площадку и остановились. Вот они, эти гигантские квадраты, «классики», чудовищные «крестики и нолики», какие-то цифры, треугольники и овалы, которые дети рисовали в этой неправдоподобной пыли.

Налетел ветер, и мистер Андерхилл поёжился от холода; он ещё крепче сжал ладошку сына и, обернувшись, посмотрел на сестру. «Прощай», — сказал он, ибо более не сомневался ни в чём. Он был на детской площадке, он знал, что она существует и что сейчас произойдёт то, что должно произойти. Ради Джима он готов теперь на всё, на всё в этом ужасном мире. А сестра лишь засмеялась в ответ: «Что ты, Чарли, глупый!»

А потом они с Джимом побежали по пыльной площадке, по дну каменного моря, которое гнало, толкало, бросало их вперёд. Вот он услышал, как закричал Джим: «Папа! Папа!», а дети окружили их, и мальчик на спусковой горке что-то кричал, а гигантские «классики», «крестики и нолики» кружились перед глазами. Страх сковал тело мистера Андерхилла, но он уже знал, что нужно делать, что должно быть сделано и чего следует ожидать.

В дальнем конце площадки в воздухе мелькнул футбольный мяч, со свистом проносились бейсбольные мячи, хлопали биты, мелькали кулаки. Дверь конторы управляющего была широко открыта, стол пуст, на стуле — никого, а под потолком горела одинокая лампочка.

Андерхилл споткнулся, зажмурил глаза и, издав вопль, упал на землю. Тело сжалось от острой боли, странные слова слетали с губ, всё кружилось перед глазами.

— Ну вот и ты, Джим, — произнёс чей-то голос.

А мистер Андерхилл, зажмурив глаза, визжа и вопя, уже взбирался по высокой металлической лестнице; в горле першило от крика.

Открыв глаза, он увидел, что сидит на самой верхушке отливающей свинцовой синевой горки не менее десяти тысяч футов высотой, а сзади на него напирают другие дети. Они толкают и бьют его, требуют, чтобы он спускался вниз, спускался вниз!

Он посмотрел вниз и далеко в конце площадки увидел человека в чёрном пальто. Он шёл к воротам, а там стояла женщина и махала ему рукой. Потом мужчина и женщина стояли рядом и смотрели на него. Они махали и кричали:

— Не скучай, Джим, не скучай!

Он закричал и, всё поняв, в ужасе посмотрел на свои маленькие худые руки и на далёкую землю внизу. Он уже чувствовал, как из носа сочится кровь, а мальчишка Маршалл вдруг очутился рядом.

— Привет! — выкрикнул он и изо всех сил ткнул его кулаком в лицо. — Всего каких-нибудь двенадцать лет, пустяки! — Рёв площадки заглушил его голос.

«Двенадцать лет! — подумал мистер Андерхилл, чувствуя, как западня захлопнулась. — У детей своё чувство времени. Для них год всё равно что десять. Значит, не двенадцать лет детства, а целое столетие, столетие этого кошмара!»

— Эй ты, спускайся вниз! Сзади его обдавали запахами горчичных припарок и скипидарной мази, земляных орехов и жевательной резинки, запахами чернил, бечевы для бумажного змея, борного мыла, тыквенных масок, оставшихся от праздника «всех святых», и масок из папье-маше, запахами подсыхающих ссадин и болячек: его били, щипали и толкали вниз. Кулаки поднимались и опускались, он видел злые лисьи морды, а внизу у ограды мужчина и женщина махали ему рукой. Он закричал, он закрыл лицо руками, он почувствовал, как сочится из носа кровь, а его подталкивают всё ближе и ближе к краю пропасти, за которой была пустота, ничто.

Нагнувшись вперёд, вопя от страха и боли, он ринулся вниз, а за ним остальные — десятки тысяч чудовищ! За секунду до того, как он шлёпнулся на землю, врезался в самую гущу барахтающихся тел, в голове пронеслась и тут же исчезла мысль: «Да ведь это же ад, сущий ад!»

И разве кто-либо из мальчишек, оказавшихся в этой чудовищной свалке у подножия горки, стал бы оспаривать это?

Торквемада — испанский инквизитор, прославившийся своей изощрённой жестокостью.

Знали, чего хотят

They Knew What They Wanted, 1954 год,

© Переводчик: А. Башилова.

Отец втянул носом воздух:

— Чем это пахнет?

— Наши дочери пишут маслом, — ответила мать.

— Мэг и Мари? — Повесив шляпу, отец взял мать под руку и провёл в гостиную. — Пишут картины?

— Да, в своём святилище наверху. Если ты трижды постучишь в дверь и очень вежливо попросишь, может, новоявленные Ван-Гоги тебя впустят.

— Обязательно попрошу. Я должен быть в курсе.

Поднявшись на второй этаж, в более изысканную часть дома, где пахло пудрой и загаром, духами и экстрактом для ванны, отец осторожно постучал в дверь, ведущую в комнату дочерей. Здесь запах был сильнее: резкая, отдающая осенью смесь скипидара и красок — так пахнет в обители воображения, может быть, гения. Отец улыбался своим мыслям, когда ему открыли дверь.

— Привет, папа, — сказала Мари.

— Входи, — сказала Мэг, — посмотри. — Она стояла у старого камина, служившего ей мольбертом, с кистью в руке, на носу мазок белой краски.

Отец подошёл поближе.

— Хотите сказать, что соперничаете с Рембрандтом?

— О, ничего подобного!

— Ну что ж, если в двух девицах, семнадцати и восемнадцати лет, бурлит и прорывается творческое начало — это приятно. А может, живопись нужна вам по программе колледжа?

— Боже, конечно, нет. Мы просто пытаемся создать портрет идеального мужчины.

— Пытаетесь… Как вы сказали?

— Пытаемся показать, какие мальчики нам нравятся. У каждого из приятелей берём лучшее. Плюс творческое воображение. Понимаешь?

— Кажется, да.

— Десять учениц пишут портреты ребят, с которыми им хотелось бы встречаться. Это конкурс школьного клуба.

— Всё это очень хорошо, — ответил отец, — но что вы будете делать, окончив портреты? Разыскивать Прекрасных принцев в жизни?

— Попытка не пытка, папа.

— Да, конечно. — Отец придал своему голосу самый дружеский тон. — Ну что ж, посмотрим?

Мэг отступила от своего полотна.

— У меня глаза не получаются.

Держась за подбородок, отец долго смотрел на портрет.

— Да, действительно. Один глаз отклонился почему-то к западу, а другой — к востоку.

— Я, конечно, всё время что-то меняю, — поспешно объяснила Мэг, — добавляю новое каждый день.

Отец молчал, поглощённый творением Мэг. Потом перевёл взгляд на работу Мари, стоящую рядом на камине.

— То мне кажется, что у него должны быть голубые глаза, то карие, — сказала Мари. — Просто ужас, до чего я непостоянна. Ну как, нравится парень? Правда, шик-блеск?

— Разве и сейчас говорят «шик-блеск»? — удивился отец. — Это словечко было в ходу ещё у нас в колледже, году в тридцать четвёртом. Да, этот парень почти что «шик-блеск».

— «Шик-блеск», папа, не может быть «почти». Или да, или нет.

— У него не ладится с подбородком. — Отец прищурился. — Он что — жуёт конфету, жвачку или грызёт леденец?

— Да нет, у него просто волевая челюсть. Я люблю волевую челюсть у мужчин.

Отец удручённо потёр свою собственную.

— Этот портрет тоже не окончен?

— Нет, конечно. Пишу понемножку. Так интереснее.

— А что думают о вашей работе Ёж и Шутник?

Ёж получил своё прозвище за стрижку, напоминающую щётку-скребницу; в последнее время он тихо торчал возле дома по вечерам. Шутник был совсем в другом духе: отец назвал его так потому, что смех этого парня, вернее, хохот, ржанье и гоготанье, сопровождавшиеся судорогами, можно было слышать за версту; иногда этот смех раздавался ясной лунной ночью где-то на ферме. Обычно Шутник рассказывал какой-нибудь анекдот, до сути которого приходилось долго и настойчиво добираться, а потом заходился в пароксизме смеха, повиснув на собеседнике, чтобы не упасть. Но, вообще говоря, Ёж и Шутник были симпатичные ребята, совсем непохожие на эти портреты.

— Мы им ещё не показывали, — медленно проговорила Мари.

— Наверное, придётся показать.

— Да, но мы знакомы всего несколько недель.

— Должны же ребята знать своих соперников. А вдруг им захочется подтянуться?

— Папа!

В этот самый момент снизу, со двора, донеслись звуки, от которых мурашки пошли по коже; отец весь сжался, несмотря на свою твёрдость. Такой же страх испытывали, видимо, миллион лет назад первобытные люди, когда их глубокую спячку нарушали невообразимые звуки, издаваемые динозаврами. Пещерные жители вскакивали и кутали головы в шкуры, а чудовища громоздились у входа, с хрустом перемалывая чьи-то кости. Что касается отца, то и он — вполне человек двадцатого века, в костюме за 75 долларов, с масонским кольцом на пальце и сознающий к тому же, что святость брака и семьи должна придавать ему мужества, — он содрогнулся от этого хохота, и волосы на его голове встали дыбом.

— Шутник, — прошептала Мари.

— Шутник, — ответил отец.

— Я думаю, его лучше впустить.

— Пусть идёт по лестнице медленно, — посоветовал отец, — ведь если он сломает ногу, придётся пристрелить.

Ёж и Шутник стояли в центре гостиной, расставив на ковре здоровенные ноги и разглядывая ногти на руках, отнюдь не идеально чистые. Пока отец спускался по лестнице и здоровался, он успел рассмотреть животных, которых его дочери пригнали с пастбища. Парни были сложены одинаково, и оба напоминали фигуры, наспех собранные из крупных детских кубиков, нанизанных на кости старого мамонта. Их локти вечно отскакивали в стороны, натыкаясь на предметы — на рёбра стоящих рядом людей, на двери, рояли и вазы. Вазам особенно везло: эти локти, казалось, обладали какой-то особой, неизъяснимой силой, заставлявшей вазы лететь через всю комнату, рикошетом отскакивать от стены, а то и прыгать с каминной полки. Не зря, видно, в своё время в посудных лавках вывешивали объявления, где говорилось без обиняков, что внутрь впускают только мальчиков, умеющих держать руки по швам. Вот и сейчас Ёж, которого по-настоящему звали Честер, и Шутник — на самом деле Уолт — изо всех сил старались совладать со своими локтями, ожидая, когда девушки пригласят их в дом.

Отец видел, что у каждого из них было ещё по две задачи: первая — удержать на плечах огромную голову, что было довольно трудным жонглёрским трюком, потому что она всё время куда-то клонилась, сгибая шею; и вторая — следить за тем, чтобы ступни, такие же своенравные, как и локти, не стукнули кого-то по щиколотке или не задели стул. Ноги под стать головам и рукам были здоровенными, и, присмотревшись, отец понял, что от них можно каждую минуту ждать чего угодно.

— Эй, — сказал Шутник, — как насчёт того, что кто-то пишет портрет Прекрасного принца?

Девушки молчали в изумлении.

— Об этом вся школа гудит, — сказал Ёж. — Дайте взглянуть!

— Нет, нет! — воскликнула Мэг.

— Они ещё не закончены, — сказала Мари.

— Да ну, — сказал Ёж, — не вредничайте! Сёстры посмотрели на отца, отец на сестёр.

— Ну что ж, — сказала Мэг, — пошли.

Молодёжь поднялась наверх. Чувствуя себя виноватым, отец стоял внизу и прислушивался. Наверху хлопнула дверь, протопали большие ноги. Повисла долгая, напряжённая тишина. Отец повернулся было, чтобы уйти на кухню; его остановил рёв животного, в которого вонзили нож. Потом последовали выкрики и громовые раскаты.

Шутник хохотал. Он топал ногами как сумасшедший, сотрясая дом. «Боже», — подумал отец.

Но вот и Ёж присоединился к нему: он заухал, как филин, потом набрал побольше воздуха и издал вопль. Дочери зловеще молчали. Отец слышал, как парни перекликались: «Посмотри на это!», «А тут что?», «А тут? О-ой!». Наверное, они, раскачиваясь, держались друг за друга, чтобы не упасть и не покатиться по полу.

Отец стоял, схватившись за перила.

Сёстры заговорили. Не повышая голоса, но гневно. Потом громче. Шутник и Ёж не слышали, потому что продолжали дико хохотать, якобы объясняя друг другу, как хороши оригиналы — их рубиново-красные губы, золотые кудри, тела древних греков. Опьянённые бурным весельем, они, конечно, ходили ходуном перед портретами — это можно было себе представить.

— Честер! Уолт!

Это был пронзительный крик — крик джунглей.

Смех прекратился.

Отец почувствовал, что покрывается испариной. Девушки говорили очень тихо, ледяным тоном, словно с чердака подул зимний ветер. В мёртвой тишине их голоса звучали ровно, они почти шипели, как змеи. Отец представил себе, как парням указали на дверь жёстко вытянутой рукой. И в самом деле, через минуту Честер и Уолт скатились с лестницы, зажимая рты руками. Они взглянули на отца, а он — вопросительно — на них. В глазах мальчишек плясали черти. Прижимая ладони к губам, они выскочили из дома. Отец сжался, зная, что дверь грохнет изо всех сил, так и случилось.

— И не возвращайтесь! — крикнула Мэг, стоя на лестничной площадке. Но было поздно.

В сумерках за дверью дома какое-то время было тихо, потом новый взрыв ненасытного животного смеха. Отец провожал парней глазами, пока они не скрылись из виду: они шли спотыкаясь, облапив друг друга и закинув головы к звёздам, совершенно как два пьянчуги, что вывалились из кабака, где провели ночь в загуле.

Позже, к вечеру, зазвонил телефон. Говорил Ёж.

— Э-э-э, я просто хотел сказать, что мы оба сожалеем…

— Боюсь, что я не смогу позвать дочерей к телефону, — сказал отец.

— Даже и извиниться нельзя?

— У них наверху дверь заперта.

— Мы всё испортили, — сказал Ёж несчастным голосом.

— А вы не сдавайтесь. Всё станет на свои места.

— Как раз когда всё наладилось… — продолжал Ёж, — мы уже две недели пытаемся их куда-то пригласить, а они все отнекиваются. И вот мы пришли взглянуть на картины… — Он подавил смешок. — Извините, я и не думал смеяться.

— Я вас вполне понимаю, — сказал отец, — если вам от этого легче.

— Передайте им, что мы очень сожалеем, — сказал Ёж. — И раскаиваемся.

Отец поднялся наверх, чтобы передать разговор. Он всё сказал через закрытую дверь, но ему даже не ответили. Пожав плечами, он раскурил трубку и сошёл вниз.

Всю следующую неделю отец был порядком занят. В те три вечера подряд, что он возвращался со службы раньше обычного, он не видел ни Ежа, ни Шутника. Дочери меж тем рисовали в своей комнате с каким-то рьяным упорством. На четвёртый день Ёж и Шутник мелькнули в самом конце улицы — что называется, в туманной дали. На пятый день позвонили по телефону. На шестой Мэг сказала им с десяток слов. На седьмой, то есть в воскресенье, парни удостоились высокой чести беседовать с сёстрами на крыльце не более пяти минут. К следующей среде ребята уже забегали по три-четыре раза за вечер, пытаясь уговорить девушек пойти с ними в кино или на танцы (то самое свидание, которого они добивались теперь уже больше месяца).

— Как вы считаете, пойдут они с нами, мистер Файфилд? — спросили они отца, встретив его однажды вечером.

— Всё в руках божьих, мальчики, — ответил он.

— По-моему, мы ведём себя прекрасно, — сказал Ёж.

— Каемся как чёрт знает что, — добавил Шутник.

— Мы даже не вспоминаем проклятых портретов!

— Это мудро, — сказал отец и похлопал парней по плечу.

Отношения отца с дочерьми были в ту неделю несколько отчуждёнными: похоже было, что они и его причислили к мужскому заговору. А он, проявляя благоразумную деликатность, не интересовался тем, как развивается новая форма искусства.

— Ну как, готово? — спросил он однажды.

— Почти, — ответили сёстры.

— Нашли ребят, похожих на портреты? — Это прозвучало как бы между прочим.

— Почти.

— Что ж, не теряйте надежду.

На десятый день после ссоры отец улучил момент, чтобы взглянуть на рождение великих полотен, когда дочерей не было дома. Потом он спросил у жены:

— Тебе не кажется, что портреты слегка меняются?

— Не заметила.

— Волосы, например. Ведь оба были блондинами?

— Разве?

— По-моему, и глаза у обоих были сначала небесно-голубыми.

— Может, ты и прав.

— А девчонки говорят тебе что-нибудь… м-м-м… о том, что трудно найти ребят, похожих на идеал?

— Они всё время не в духе. Пора бы им прекратить это дурацкое занятие.

— Ерунда. Они умеют приспосабливаться, вернее, закаляться в борьбе. Жизнь никогда их не скрутит. Впрочем, эти портреты… Мне кажется, девчонки похудели… Костлявые какие-то. Не могу понять, в чём дело.

— Можно сказать, что этой живописью они сами себя загнали в тупик, — ответила мать, — и не видят выхода. А что там творится с портретами?

— Ещё не закончены. Будем ждать. Однако, должен признаться, эта неопределённость меня убивает. — И отец снова побрёл наверх, в комнату дочерей.

На одиннадцатый день, а именно в пятницу вечером, придя с работы, отец был удивлён тишиной, царившей в доме. Он подошёл к жене, сел рядом и чмокнул её в щёку.

— Что за безлюдье? — спросил он.

Обеденный стол сверкал серебром и белизной салфеток, но всё было не тронуто.

— А где дочери? — продолжал отец.

— Наверху, болеют.

— Болеют?!

— Ты же знаешь, каждый раз, когда у них свидание, они заболевают. Когда появляются кавалеры, они выздоравливают. А к десяти вечера, после кино, каждая сможет выпить по четыре эля[12]. Кстати, сегодня великий день: они нашли своих Прекрасных принцев.

— Не может быть.

— Так они сказали.

— Я знал, они своего добьются. И кто же герои дня?

— Это большой сюрприз. Они будут здесь через пять минут. Нам придётся решать, соответствуют ли они своим портретам.

— Горжусь дочерьми. Молодцы! Поставили цель и достигли её.

— Они ещё после обеда работали: последние мазки, говорят.

— Ну что ж, теперь нам только остаётся повторить за Малюткой Тимом: «Да осенит нас всех господь своею милостью!»[13] — сказал отец. — Такое событие следует отпраздновать. Честно говоря, сначала я думал, что девчонки метят слишком высоко.

На улице за углом послышался странный грохот, словно неслась лавиной огромная консервная банка. Дешёвый автомобильчик остановился возле дома, наткнувшись на собственные тормоза. Напоследок он подпрыгнул, как на ухабах, и издал скрежет, в котором слышались жалобы и стоны мертвецов.

— Приехали, — сказала мать.

— Я должен их видеть, — сказал отец сияя. — Будем надеяться, что у избранников есть мозги, соответствующие их красивым лицам.

Пройдя в холл, отец подождал звонка, потом щёлкнул выключателем, чтобы осветить крыльцо. Фонарь не зажёгся.

— Простите, пожалуйста, — сказал он двум незнакомцам, стоявшим в сумерках. — Всё собираюсь сменить проклятую лампочку. Рад познакомиться, я отец девушек. Проходите. Как вас зовут?

Две фигуры неловко протиснулись вперёд, к свету.

— А-а вы знаете нас, мистер Файфилд.

Раздался взрыв смеха, внезапный, как порыв зимнего ветра, и сразу же стих, сменившись красивым, застенчивым хохотком. Молчание.

— Ёж, — произнёс отец, — Шутник.

— Привет, — ответили парни.

— Я хотел сказать — Честер и Уолт. — Отец поспешно отступил, чтобы пропустить их в холл. — А это… не ошибка? Девушки ждут именно вас?

— Кого же ещё? — крикнул со смехом Шутник. Потом опустил голову и сделал новую попытку: — Кого же ещё? — На этот раз тихим, деликатным голосом, как настоящий джентльмен.

— Марта, — отец повернулся к жене, — мне кажется, ты сказала…

— Проходите, мальчики, проходите, — поспешно пригласила мать.

— Спасибо, — парни неловко приблизились и встали под лампой — странные, непохожие, совсем другие.

— Наконец-то нам удалось их пригласить.

— Сломили сопротивление противника, — добавил Уолт.

— Дайте на вас посмотреть, — сказал отец. — Так. Волосы причёсаны.

Парни улыбнулись.

— Брюки отглажены. Посмотрели на свои брюки.

— Руки отмыты, — сказал отец испуганно. Они взглянули на свои руки.

— Надели белые рубашки и галстуки!

Парни поправили галстуки; лица их покрылись бисеринками пота — видимо, от гордости.

— Ботинки сверкают, — продолжал отец. — Я с трудом узнал тебя, Шут… я хотел сказать, Уолт.

— Для ваших дочерей не жаль усилий, сэр.

— Я это каждый день говорю. — Отец продолжал смотреть на лица ребят, на их тела в аккуратной одежде. Казалось, какая-то особая деликатность зарождалась в них в выходной день с наступлением темноты.

Девушки сбежали по лестнице бегом, потом резко сменили темп и пересекли комнату не спеша, стряхивая друг с друга тончайшие ниточки и следы пудры. Они принесли с собой запах масляной краски и запах духов.

— Я думаю, у нас всё же есть головы на плечах, — сказала Мэг.

— Ещё как есть! — крикнул Шутник, а потом, прибегнув к новому способу, повторил всю фразу снова, вполголоса: — Ещё как есть, Мэг.

— До свиданья, папа, мама. — Девушки весело кружились по комнате, раздавая поцелуи. — Мы вернёмся к одиннадцати.

— Я не волнуюсь, — сказал отец.

— Вы можете быть совершенно спокойны, сэр, — сказал Шутник, подавая руку отцу. Торжественным рукопожатием они словно скрепили договор.

Парадная дверь закрылась бесшумно. Отец удивился: он ждал, что она грохнет. Уводя мать под руку из передней, он спросил:

— Мне казалось, ты говорила…

— Я удивилась не меньше, чем ты.

— Знаешь, когда парни приоделись, оказалось, что они не так уж плохи. Если дать им ещё с годик времени, подкормить овощами и молоком… — он остановился, — слушай, мне страшно интересно, что с портретами? Не моё собачье дело, конечно, но что они сделали? Выбросили их, прекратили поиски оригинала? Это можно узнать, только увидев.

— Ты думаешь, что имеешь право?

— Никогда им не признаюсь. Я пошёл. — И он поспешил по лестнице вверх.

Отец открывал дверь так осторожно, словно духи дочерей витали в комнате. Он тихо вошёл и остановился перед двумя портретами, освещёнными лампой «молния». Сначала он долго смотрел на работу Мари, потом столь же долго на работу Мэг.

Портрет, что писала Мари, был таким же, каким он видел его четыре дня назад, и в то же время не таким. Нижняя челюсть юноши таинственным образом убавилась, зубы выдались вперёд, локти, казалось, готовы были подняться вверх, как два летающих ящера, а ноги зашагать сразу в нескольких направлениях. Портрет дышал великолепной ленью, беспечным и красивым равнодушием. Глаза были бледно-голубого, размытого дождями цвета, а волосы, ещё недавно такие длинные, белокурые, свисавшие прядями, стали грязновато-коричневыми, как перья воробья, и торчали жёсткой, сердитой армейской щетиной.

Отец мягко улыбался, подвигая портрет поближе к свету. Рассматривая второе творение, он услышал лёгкие шаги и обернулся. Жена его вошла в комнату, подошла поближе, встала рядом.

— Как же так, — произнесла она через минуту, — ведь это же…

— Да, — сказал отец. — Прекрасный принц. Мать поднесла руки к лицу.

— Ты знаешь, это и грустно, и глупо, и мило с их стороны — всё сразу. Девочки, девочки…

— А что ты скажешь о работе Мэг? Ты как раз вошла, когда я начал её рассматривать.

Оба долго изучали портрет.

— Не похож ни на одного мальчика, с которым она знакома, — сказал отец. — Я думал, раз портрет Мари так напоминает Ежа, этот должен быть…

— Похож на Шутника?

— Да.

— А он и похож немножко. И в то же время нет. Он напоминает… — Мать задумалась на мгновение, потом взглянула на мужа. — Он напоминает тебя.

— Ничего подобного!

— Но это так.

— Нет, нет.

— Но он похож.

Отец только фыркнул в ответ.

— Этот контур челюсти…

— У меня не такая волевая челюсть.

— Такая.

— Вы обе слепые, и ты и Мэг.

— Неправда. И глаза тоже твои.

— У меня они не такие голубые.

— Ты споришь со своей бывшей невестой?

— Всё равно голубые, но не настолько.

— Напрашиваешься на комплимент. А уши? Это отчасти ты, отчасти Шутник.

— Я оскорблён.

— Наоборот, — тихо сказала мать, — ты польщён.

— Тем, что моя дочь перемешала меня с Шутником?

— Нет, тем, что она вообще писала с тебя. Ты польщён и тронут. Ну пожалуйста, Уилл, согласись.

Отец долго стоял перед портретом; на сердце у него было тепло и светло, щеки его зарделись.

— Ладно, сдаюсь. — Он широко улыбнулся. — Я польщён и тронут. Ох эти девчонки!

Жена взяла его под руку.

— Знаешь, Шутник вообще немного похож на тебя.

— Опомнись, что ты говоришь?!

— Я видела фото, на котором тебе семнадцать: ты был похож на скелет в перьях. А если подождать пару лет, Шутник раздастся в плечах, остепенится и будет как две капли воды похож на тебя. Это твой непарадный портрет, если хочешь.

— Никогда не поверю.

— Не слишком ли ты протестуешь?

Он промолчал, но вид у него был застенчивый и довольный.

— Ну ладно. Завтра, заканчивая портреты, девицы опять всё изменят, они ведь ещё не готовы. — Отец протянул руку и прикоснулся к холстам. — Чёрт возьми…

— Что случилось?

— Потрогай, — сказал отец. Он взял руку жены и провёл её пальцем по портрету.

— Осторожно, смажешь!

— В том-то и дело, что нет. Чувствуешь?

Портрет был сухим. Они оба были сухими. Их сбрызнули фиксатором и подержали у огня, чтобы закрепить краски. Портреты были закончены — полностью закончены — и высушены.

— Закупорили и выставили на обозрение, — заключил отец.

Далеко за стенами дома, в прохладе ночи, снова прогрохотала огромная консервная банка, было слышно, как засмеялись сёстры, что-то выкрикнул Ёж, захохотал Шутник, вспугнул стаю ночных птиц, которые панически взметнулись в небо. Дребезжа всем корпусом, автомобиль мчался дальше, по улицам окраины, навстречу городским огням.

— Пойдём, Шутник, — тихо позвала мать.

Она повела отца из комнаты; они выключили свет, но, прежде чем закрыть за собой дверь, бросили последний взгляд на два портрета, стоящие в темноте.

Увековеченные в масле лица улыбались праздной, небрежной улыбкой; тела стояли неуклюже, стараясь уравновесить головы, прижимая локти, готовые в любой момент отскочить в стороны, а главное, заботясь о том, чтобы огромные ноги не ринулись бог знает куда, на бегу высадив из окон прохладные тёмные стёкла. Молча улыбаясь, отец и мать вышли из комнаты, тихо прикрыв за собой дверь.

Отпрыск Макгиллахи

McGillahee's Brat, 1956 год,

© Переводчик: Л. Жданов.

В 1953 году я провёл полгода в Дублине, писал пьесу. С тех пор мне больше не доводилось бывать там.

И вот теперь пятнадцать лет спустя я снова прибыл туда на пароходе, поезде и такси. Машина подвезла нас к отелю «Ройял Иберниен», мы вышли и поднимаемся по ступенькам, вдруг какая-то нищенка ткнула нам под нос своего замызганного младенца и закричала:

— Милосердия, Христа ради, милосердия! Проявите сострадание! Неужто у вас ничего не найдётся?

Что-то у меня было, я порылся в карманах и выудил мелочь. И только хотел ей подать, как у меня вырвался крик или возглас. Рука выронила монеты.

Младенец смотрел на меня, я смотрел на младенца.

Тут же он исчез из моего поля зрения. Женщина наклонилась, чтобы схватить деньги, потом испуганно взглянула на меня.

— Что с тобой? Жена завела меня в холл. Я стоял перед столиком администратора точно оглушённый и не мог вспомнить собственной фамилии. — В чём дело? Что тебя там так поразило?

— Ты видела ребёнка? — спросил я?

— У нищенки на руках?

— Тот самый.

— Что тот самый?

— Ребёнок тот же самый, — губы не слушались меня. — Тот самый ребёнок, которого она совала нам под нос пятнадцать лет назад.

Послушай…

— Вот именно, ты послушай меня.

Я вернулся к двери, отворил её и выглянул наружу.

Но улица была пуста. Нищенка исчезла, ушла к какой-нибудь другой гостинице ловить других приезжающих, отъезжающих.

Я закрыл дверь и подошёл к стойке.

— Да, так в чём дело? — спросил я.

Потом вдруг вспомнил свою фамилию и расписался в книге.

Но младенец не давал мне покоя.

Вернее мне не давало покоя воспоминание о нём.

Воспоминание о других годах других дождливых и туманных днях, воспоминание о матери и её малютке, об этом чумазом личике, о том, как женщина кричала, словно тормоза, на которые нажали, чтобы удержать её на краю погибели.

Поздно ночью на ветреном берегу Ирландии, спускаясь по скалам туда, где волны вечно приходят и уходят, где море всегда бурлит, я слышал её причитания.

И ребёнок был тут же.

Жена ловила меня на том, что после ужина я сижу, задумавшись над своим чаем или кофе по-ирландски. И она спрашивала:

— Что, опять?

— Да.

— Глупости.

— Конечно глупости.

— Ты же всегда смеёшься над метафизикой, астрологией и прочей хиромантией.

— Тут совсем другое дело, тут генетика.

— Ты весь отпуск себе испортишь. — Она подавала мне кусок торта и подливала ещё кофе. — Впервые за много лет мы путешествуем без кучи пьес и романов в багаже. И вот тебе сегодня утром в Голуэе ты всё время оглядывался через плечо, точно она трусила следом за нами со своим слюнявым чадом.

— Нет, в самом деле?

— Как будто ты не знаешь! Генетика, говоришь? Прекрасно! Это и впрямь та женщина, которая просила подаяние у отеля пятнадцать лет назад, она самая, да только у неё дома дюжина детей. Мал мала меньше и все друг на друга похожи словно горошины. Есть такие семьи — плодятся без остановки. Гурьба мальчишек — все в отца или сплошная цепочка близнецов — вылитая мать. Спору нет, этот младенец похож на виденного нами много лет назад, но ведь и ты похож на своего брата, верно? А между вами разница двенадцать лет.

— Говори, говори, — просил я. — Мне уже легче.

Но это была неправда.

Я выходил из отеля и прочёсывал улицы Дублина.

Я искал, хотя сам себе не признался бы в этом.

От Тринити-колледж вверх по О'Коннелл-стрит, потом в сторону парка Стивенс-Грин, я делал вид, будто меня интересует архитектура, но втайне всё высматривал её с её жуткой ношей…

Кто только не хватал меня за полу — банджоисты, чечёточники и псалмопевцы, журчащие тенора и бархатные баритоны, вспоминающие утраченную любовь или водружающие каменную плиту на могиле матери, но мне никак не удавалось выследить свою добычу.

В конце концов, я обратился к швейцару отеля «Ройял Иберниен».

— Майк, — сказал я.

— Слушаю, сэр.

— Эта женщина, которая обычно торчит здесь у подъезда…

— С ребёнком на руках?

— Ты её знаешь?

— Ещё бы мне её не знать! Да мне тридцати не было, когда она начала отравлять мне жизнь, а теперь вот, глядите, седой уже!

— Неужели она столько лет просит подаяние?

— Столько, и ещё столько, и ещё полстолько!

— А как её звать?

— Молли, надо думать. Макгиллахи по фамилии, кажется. Точно. Макгиллахи. Простите, сэр, а вам для чего?

— Ты когда-нибудь смотрел на её ребёнка, Майк?

Он поморщился, как от дурного запаха.

— Уже много лет не смотрю. Эти нищенки, сэр, они до того своих детей запускают, чистая чума. Не подотрут, не умоют, новой латки не положат. Ведь если ребёнок будет ухоженный, много ли тебе подадут? У них своя погудка: чем больше вони, тем лучше.

— Возможно. И всё же, Майк, неужели ты ни разу не присматривался к младенцу?

— Эстетика моя страсть, сэр, поэтому я частенько отвожу глаза в сторону. Простите мне, сэр, мою слепоту, ничем не могу помочь.

— Охотно прощаю, Майк. — Я дал ему два шиллинга. — Кстати, когда ты их видел в последний раз?

— В самом деле, когда? А, ведь знаете, сэр — он посчитал по пальцам и посмотрел на меня. — Десять дней, они уже десять дней здесь не показываются! Неслыханное дело. Десять дней!

— Десять дней, — повторил я и посчитал про себя. — Выходит, их не было здесь с тех пор, как появился я.

— Уж не хотите ли вы сказать, сэр?

— Хочу, Майк, хочу.

Я спустился по ступенькам, спрашивая себя, что именно я хотел сказать.

Она явно избегала встречи со мной.

Я начисто исключал мысль о том, что она или её младенец могли захворать.

Наша встреча перед отелем и сноп искр, когда взгляд малютки скрестился с моим взглядом, напугали её, и она бежала, словно лисица. Бежала невесть куда, в другой район, в другой город.

Я чувствовал, что она избегает меня. И пусть она была лисицей, зато я с каждым днём становился всё более искусной охотничьей собакой.

Я выходил на прогулку раньше обычного, позже обычного, забирался в самые неожиданные места. Соскочу с автобуса в Болсбридже и брожу там в тумане. Или доеду на такси до Килкока и рыскаю по пивным.

Я даже преклонил колена в церкви пастора Свифта и слушал раскаты его гуигнмоподобного голоса, тотчас настораживаясь при звуке детского плача.

Сумасшедшая идея — безрассудное преследование. Но я не мог остановиться, продолжал расчёсывать зудящую болячку.

И вот поразительная немыслимая случайность, поздно вечером, в проливной дождь, когда все водостоки бурлят, и поля вашей шляпы обвиты сплошной завесой миллион капель в секунду, когда не идёшь — плывёшь.

Я только что вышел из кинотеатра, где смотрел картину тридцатых годов. Жуя шоколадку «Кэдбери», я завернул за угол.

И тут эта женщина ткнула мне под нос своего отпрыска и затянула привычное:

— Если у вас есть хоть капля жалости…

Она осеклась, повернулась кругом и побежала.

Потому что в одну секунду всё поняла. И ребёнок у неё на руках — малютка с возбуждённым личиком и яркими блестящими глазами тоже всё понял. Казалось, оба испуганно вскрикнули.

Боже мой, как эта женщина бежала!

Представляете себе — она уже целый квартал отмерила, прежде чем я опомнился и закричал:

— Держи вора!

Я не мог придумать ничего лучшего. Ребёнок был тайной, которая не давала мне житья, а женщина бежала, унося тайну с собой. Чем не вор?

И я помчался вдогонку за ней, крича:

— Стой! Помогите! Эй, вы!

Нас разделяло метров сто, мы бежали так целый километр через мосты над Лиффи вверх по Графтэн-стрит и вот уже Стивенс-Грин. И ни души…

Испарилась.

«Если только, — лихорадочно соображал я, рыская глазами во все стороны — если только она не юркнула в пивную „Четыре провинции“…»

Я вошёл в пивную.

Так и есть.

Я тихо прикрыл за собой дверь. Вот она около стойки. Сама опрокинула кружку портера и дала малютке стопочку джина. Хорошая приправа к грудному молоку.

Я подождал, пока унялось сердце, подошёл к стойке и заказал:

— Рюмку «Джон Джемисон» пожалуйста.

Услышав мой голос, ребёнок вздрогнул, поперхнулся джином и закашлялся.

Женщина повернула его и постучала по спине. Багровое личико обратилось ко мне, я смотрел на зажмуренные глаза и широко разинутый ротик. Наконец судорожный кашель прошёл, щёки его посветлели, и тогда я сказал:

— Послушай, малец.

Наступила мёртвая тишина. Вся пивная ждала.

— Ты забыл побриться, — сказал я.

Младенец забился на руках у матери, издавая странный жалобный писк.

Я успокоил его:

— Не бойся. Я не полицейский.

Женщина расслабилась, как будто кости её вдруг обратились в кисель.

— Спусти меня на пол, — сказал младенец.

Она послушалась.

— Дай сюда джин.

Она подала ему рюмку.

— Пошли в бар, потолкуем без помех.

Малютка важно выступал впереди, придерживая пелёнки одной рукой, сжимая в другой рюмку с джином.

Бар и впрямь был пуст. Младенец вскарабкался на стул и выпил джин.

— Господи, ещё бы рюмашечку, — пропищал он.

Мать пошла за джином, тем временем я тоже сел к столику. Малютка смотрел на меня, я на малютку.

— Ну, — заговорил он наконец, — что у тебя на душе?

— Не знаю, — ответил я. — Ещё не разобрался. То ли плакать хочется, то ли смеяться…

— Лучше смейся. Слёз не выношу.

Он доверчиво протянул мне руку. Я пожал её.

— Макгиллахи, — представился он. — Только меня все зовут отпрыск Макгиллахи. А то и попросту, — Отпрыск.

Отпрыск, — повторил я. — А моя фамилия Смит.

Он крепко сжал мне руку своими пальчиками.

Смит? Неважнецкая фамилия. И всё-таки Смит в десять тысяч раз выше, чем Отпрыск. Верней. Вот и скажи, каково мне здесь, внизу? И каково тебе там, наверху, длинный, стройный такой, чистым, высоким воздухом дышишь? Ладно, держи свою стопку, в ней то же, что в моей. Глотай и слушай, что я расскажу.

Женщина принесла нам обоим по стопке гвоздодёра. Я сделал глоток и посмотрел на неё.

— Вы мать?

— Она мне сестра, — сказал малютка. — Маманя давным-давно пожинает плоды своих деяний, полпенни в день ближайшие тысячи лет, а там и вовсе ни гроша и миллион холодных вёсен.

— Сестра?

Видно, недоверие сквозило в моём голосе, потому что она отвернулась и спрятала лицо за кружкой с пивом.

— Что, никогда бы не подумал? На вид-то она в десять раз старше меня. Но кого зимы не состарят, того нищета доконает. Зимы да нищета — вот и весь секрет. От такой погоды фарфор лопается. Да, была она когда-то самым тонким фарфором, какой лето обжигало в своих солнечных печах.

Он ласково подтолкнул её локтем.

— Но что поделаешь мать, если ты уже тридцать лет…

— Как, тридцать лет…

— У подъезда «Ройял Иберниен»… Да что там, считай больше! А до нас маманя. И папаня. И его папаня, весь наш род! Только я на свет родился, не успели меня в пелёнки завернуть, как я уже на улице и маманя кричит «милосердия!», а весь мир глух и нем и слеп — ничего не слышит, ни шиша не видит. Тридцать лет с сестрёнкой да десяток лет с маманей, сегодня и ежедневно — отпрыск Макгиллахи!

— Сорок лет? — воскликнул я и нырнул за смыслом на дно стопки. — Тебе сорок лет? И все эти годы. Как же это тебя?

— Как меня угораздило? Так ведь должность моя такая, её не выбирают, она, как говорится, прирождённая. Девять часов в день и никаких выходных, не надо отмечаться, не надо в ведомости расписываться — загребай, что богатый обронит.

— И всё таки я не понимаю, — сказал я, намекая жестами на его рост и склад и цвет лица.

— Так ведь я и сам не понимаю и никогда не пойму — ответил малютка Макгиллахи. — Может я себе и другим на горе родился карликом? Или железы виноваты, что не расту? А может, меня вовремя научили, — дескать, останься маленьким — не прогадаешь?

— Но разве возможно…

— Возможно? Ещё как! Так вот, мне это тыщу раз твердили, тыщу раз, как сейчас помню, папаня вернётся с обхода, ткнёт пальцем в кровать, на меня покажет и говорит: «Послушай, малявка, не вздумай расти, чтоб ни волос, ни мяса не прибавлялось! Там за дверью, мир тебя ждёт, жизнь поджидает! Ты слушаешь, мелюзга? Вот тебе Дублин, а вот повыше Ирландия, а вот тебе Англия поверх всего широкой задницей уселась. Так что не думай и не прикидывай — пустое это дело, не загадывай вырасти и добиться чего-то, а лучше послушай меня, мелюзга, мы осадим твой рост правдой, истиной, предсказаниями да гаданиями, будешь ты у нас джин пить да испанские сигареты курить, и будешь ты как копчёный ирландский окорок — розовенький такой, а главное — маленький, понял, чадо? Нежеланным ты на свет явился, но раз пожаловал, — жмись к земле, носа не поднимай. Не ходи — ползи. Не говори — пищи. Руками не шевели — полёживай. А как станет тошно на мир глядеть, не терпи — мочи пелёнки! Держи, мелюзга, вот тебе твой вечерний шнапс. Глотай, не мешкай! Там у Лиффи нас ждут всадники апокалипсические. Хочешь на них подивиться? Дуй со мной!»

И мы отправлялись в вечерний обход. Папаня истязал банджо, а я сидел у его ног и держал мисочку для подаяния. Или он наяривал чечётку, держа под мышкой справа меня, слева — инструмент и выжимая из нас обоих жалостные звуки.

Поздно ночью вернёмся домой — и опять четверо в одной постели, будто кривые морковки, ошмётки застарелой голодухи.

А среди ночи на папаню вдруг найдёт что-то, и он выскакивает на холод, и носится на воле, и грозит небу кулаками. Я как сейчас всё помню, хорошо помню, своими ушами слышал, своими глазами видел, он ничуть не боялся, что бог ему всыплет, чего там, пусть-де мне в лапы попадётся, то-то перья полетят, всю бороду ему выдеру, и пусть звёзды гаснут, и представлению конец, и творению крышка! Эй ты, господи, болван стоеросовый, сколько ещё твои тучи будут мочиться на нас, или тебе начхать?

И небо рыдало в ответ, и мать голосила всю ночь напролёт. А утром я снова — на улицу, уже на её руках, и так от неё к нему, от него к ней, изо дня в день, и она сокрушалась о миллионе жизней, которые унесла голодуха пятьдесят первого, а он прощался с четырьмя миллионами, которые отбыли в Бостон…

А однажды ночью папаня и сам исчез. Должно быть, тоже сел на пароход доли искать, а нас из памяти выкинул. И не виню я его. Бедняга, голод довёл его, он совсем голову потерял, всё хотел нам дать что-то, а давать-то нечего.

А там и маманя, можно сказать, утонула в потоке собственных слёз, растаяла, будто рафинадный святой, покинула нас, прежде чем развеялась утренняя мгла, и легла в сырую землю. И сестрёнка, двенадцать лет, в одну ночь взрослой стала, а я? Я остался маленьким.

У нас ещё раньше было задумано, давно решено, что мы делать будем. Я ведь готовился к этому. Я знал, честное слово, знал, что у меня есть актёрский дар!

Все порядочные нищие Дублина кричали об этом. Мне ещё и десяти дней не было, а они уже кричали «Ну и артист! Вот с кем надо подаяния просить!»

Потом мне стукнуло двадцать и тридцать дней, и маманя стояла под дождём у «Эбби-тиэтр», и артисты-режиссёры выходили и внимали моим гэльским причитаниям, и все говорили, что мне надо контракт подписать, на актёра учиться! Мол, вырасту, успех мне обеспечен. Да только я не рос, а у Шекспира нет детских ролей, разве что Пак. И прошло сорок дней, пятьдесят ночей с моего рождения, и меня уже всюду приметили, нищие покой потеряли — одолжи им мою плоть, мою кость, мою душу, мой голос на часок туда, на часок сюда. И когда маманя болела, так что встать не могла, она сдавала меня на время, одному полдня, другому полдня, и кто меня получал, без спасиба не возвращал. «Матерь божья, — кричали они, — да он так горланит, что даже из папской копилки деньгу вытянет!»

А в одно воскресное утро у главного собора сам американский кардинал подошёл послушать концерт, который я закатил, когда приметил его дорогое облачение да роскошные уборы. Подошёл и говорит: «Этот крик — первый крик Христа, когда он на свет родился, и вопль Люцифера, когда его низринули с небес прямо в кипящий навоз и адскую грязь преисподней!»

Сам почтенный кардинал так сказал. Ну, каково? Христос и Сатана вместе, наполовину Спас, наполовину Антихрист, и всё это в моём крике, моем писке — поди-ка переплюнь!

— Куда мне, — ответил я.

— Или взять другой случай, через много лет, того чокнутого американского киношника, что за белыми китами гонялся. В первый же раз, как мы на него наскочили, он зыркнул глазом в меня и… подмигнул! Потом достаёт фунтовую бумажку, да не сестрёнке подал, а мою руку чесоточную взял, сунул деньги в ладонь, пожал, опять подмигнул и был таков.

Потом я видел его в газете, колет Белого Кита гарпунищем, будто псих какой. И сколько раз мы после с ним встречались, всегда я чувствовал, что он меня раскусил, но всё равно я ни разу не мигнул ему в ответ. Играл немую роль. За это я получал свои фунты, а он гордился, что я не сдаюсь и виду не показываю, что знаю, что он всё знает.

Из всех, кого я повидал, он один смотрел мне в глаза. Он да ещё ты! Все остальные больно стеснительные выросли, не глядя подают.

Да, так все эти актёры-режиссёры из «Эбби-тиэтр», и кардиналы, и нищие, которые долбили мне, чтобы я не менялся, всё таким оставался, и пользовались моим талантом, моей гениальной игрой в роли младенца — видать, всё это на меня повлияло, голову мне вскружило.

А с другой стороны — звон в ушах от голодных криков и что ни день — толпа на улице, то кого-то на кладбище волокут, то безработные валом валят… Соображаешь? Коль тебя вечно дождь хлещет, и бури народные, и ты всего насмотрелся — как тут не согнуться, не съёжиться, сам скажи!

Моришь ребёнка голодом — не жди, что мужчина вырастет. Или нынче волшебники новые средства знают?

Так вот, наслушаешься про всякие бедствия, как я наслушался, — разве будет охота резвиться на воле, где порок да коварство кругом? Где всё — природа чистая и люди нечистые — против тебя? Нет уж, дудки! Лучше оставаться во чреве, а коли меня от туда выдворили, и обратно хода нет, стой под дождём и сжимайся в комок. Я претворил своё унижение в доблесть. И что ты думаешь? Я выиграл.

«Верно, малютка, — подумал я, — ты выиграл, это точно».

— Что ж, вот, пожалуй, и всё, и сказочке конец, — заключил малец, восседающий на стуле в безлюдном баре.

Он посмотрел на меня впервые с начала своего повествования.

И женщина, которая была его сестрой, хотя казалась седовласой матерью, тоже, наконец, отважилась поднять глаза на меня.

— Постой, — спросил я, — а люди в Дублине знают об этом?

— Кое-кто. Кто знает, тот завидует. И ненавидит меня, поди, за то, что казни и испытания, какие бог на нас насылает, меня только краем задели.

— И полиция знает?

— А кто им скажет? — Наступила долгая тишина.

Дождь барабанил в окно.

Будто душа в чистилище, где-то стонала дверная петля, когда кто-то выходил и кто-то другой входил.

Тишина.

— Только не я, — сказал я.

— Слава богу…

По щекам сестры катились слёзы.

Слёзы катились по чумазому лицу диковинного ребёнка.

Они не вытирали слёз, не мешали им катиться. Когда слёзы кончились, мы допили джин и посидели ещё немного. Потом я сказал:

— «Ройял Иберниен» — лучший отель в городе, я в том смысле, что он лучший для нищих.

— Это верно, — подтвердили они.

— И вы только из-за меня избегали самого доходного места, боялись встретиться со мной?

— Да.

— Ночь только началась, — сказал я. — Около полуночи ожидается самолёт с богачами из Шаннона.

Я встал.

— Если вы разрешите… Я охотно провожу вас туда, если вы не против.

— Список святых давно заполнен, — сказала женщина. — Но мы уж как-нибудь постараемся и вас туда втиснуть.

И я пошёл обратно вместе с этой женщиной и её малюткой, пошёл под дождём обратно к отелю «Ройял Иберниен», и по пути мы говорили о толпе, которая прибывает с аэродрома, озабоченная тем, чтобы не остаться без стопочки и без номера в этот поздний час — лучший час для сбора подаяния, этот час никак нельзя пропускать, даже в самый холодный дождь.

Я нёс младенца часть пути, чтобы женщина могла отдохнуть, а когда мы завидели отель, я вернул ей его и спросил:

— А что, неужели за всё время это в первый раз?

— Что нас раскусил турист? — сказал ребёнок. — Это точно, впервые. У тебя глаза, что у выдры.

— Я писатель.

— Господи! — воскликнул он. — Как я сразу не смекнул! Уж не задумал ли ты…

— Нет, нет, — заверил я. — Ни слова не напишу об этом, ни слова о тебе ближайшие пятнадцать лет, по меньшей мере.

— Значит, молчок?

— Молчок.

До подъезда отеля осталось метров сто.

— Всё, дальше и я молчок — сказал младенец, лёжа на руках у своей старой сестры и жестикулируя маленькими кулачками, свеженький как огурчик, омытый в джине, глазастый, вихрастый, обёрнутый в грязное тряпьё. — Такое правило у нас с Молли — никаких разговоров на работе. Держи пять.

Я взял его пальцы, словно щупальца актинии.

— Господь тебя благослови, — сказал он.

— Да сохранит вас бог, — отозвался я.

— Ничего, — сказал ребёнок, — ещё годик, и у нас наберётся на билеты до Нью-Йорка.

— Уж это точно, — подтвердила она.

— И не надо больше клянчить милостыню, и не надо быть замызганным младенцем, голосить под дождём по ночам, а стану работать как человек, и никого стыдиться не надо — понял, усёк, уразумел?

— Уразумел. — Я пожал его руку.

— Ну, ступай.

Я быстро подошёл к отелю, где уже тормозили такси с аэродрома.

И я услышал, как женщина прошлёпала мимо меня, увидел, как она поднимает руки и протягивает вперёд святого младенца.

— Если у вас есть хоть капля жалости! — кричала она. — Проявите сострадание! И было слышно, как звенят монеты в миске, слышно, как хнычет промокший ребёнок, слышно, как подходят ещё и ещё машины как женщина кричит «сострадание», и «спасибо» и «милосердие» и «бог вас благословит» и «слава тебе, господи», и я вытирал собственные слёзы, и мне казалось, что я сам ростом не больше полуметра, но я всё же одолел высокие ступени, и добрёл до своего номера, и забрался на кровать. Холодные капли всю ночь хлестали дребезжащее стекло и, когда я проснулся на рассвете, улица была пуста, только дождь упорно топтал мостовую.

Лучезарный Феникс

Bright Phoenix, 1963 год,

© Переводчик: Н. Галь.

Однажды в апреле две тысячи двадцать второго тяжёлая дверь библиотеки оглушительно хлопнула. Грянул гром.

«Ну вот», — подумал я.

У подножия лестницы, подняв свирепые глаза к моему столу, в мундире Объединённого легиона (мундир теперь сидел на нём отнюдь не так ловко, как двадцать лет назад) возник Джонатан Барнс.

Хоть он и храбрился, но мгновение помешкал, и я вспомнил десять тысяч речей, которые он извергал, как фонтан, на митингах ветеранов, и несчётные парады под развёрнутыми знамёнами, где он гонял нас до седьмого пота, и патриотические обеды с застывшими в жиру цыплятами под зелёным горошком — обеды, которые он поистине сам стряпал — все мертворождённые кампании, которые затевал сей рьяный политикан.

И вот Джонатан Барнс топает вверх по парадной лестнице и до скрипа давит на каждую ступеньку всем своим весом, всей мощью и только что обретённой властью. Но, должно быть, эхо тяжких шагов, отброшенное высокими сводами, ошеломило даже его самого и напомнило о кое-каких правилах приличия, ибо, подойдя к моему столу и жарко дохнув мне в лицо перегаром, заговорил он всё же шёпотом:

— Я пришёл за книгами, Том.

Я небрежно повернулся, заглянул в картотеку.

— Когда они будут готовы, мы вас известим.

— Погоди, — сказал он. — Постой…

— Ты хочешь забрать книги, пожертвованные в Фонд ветеранов для раздачи в госпитале?

— Нет, нет! — крикнул он. — Я заберу всё книги.

Я посмотрел на него в упор.

— Ну, почти всё, — поправился он.

— Почти всё? — Я мельком глянул на него, наклонился и стал перебирать карточки. — В одни руки за один раз выдаётся не больше десяти. Сейчас посмотрим. А, вот. Позволь, да ведь срок твоего абонемента истёк тридцать лет назад, ты его не возобновлял с тех пор, как тебе минуло двадцать. Видишь? — Я поднял карточку и показал ему.

Барнс опёрся обеими руками о мой стол и навис над ним всей своей громадой.

— Я вижу, ты оказываешь сопротивление! — Лицо его наливалось кровью, дыхание становилось шумным и хриплым. — Мне для моей работы никакие карточки не нужны!

Он прохрипел это так громко, что мириады белых страниц перестали трепетать мотыльковыми крыльями под зелёными абажурами в просторных мраморных залах. Несколько книг еле слышно захлопнулись.

Читатели подняли головы, обратили к нам отрешённые лица. Таково было время и самый здешний воздух, что все смотрели глазами антилопы, молящей, чтобы вернулась тишина, ведь она непременно возвращается, когда тигр приходит напиться к роднику и вновь уходит, а здесь, конечно же, утоляли жажду у излюбленного родника. Я смотрел на поднятые от книг кроткие лица и думал про все сорок лет, что я жил, работал, даже спал здесь, среди потаённых жизней и хранимых бумажными листами безмолвных людей, созданных воображением. Сейчас, как всегда, моя библиотека мне казалась прохладной пещерой, а быть может — вечно-молодым и растущим лесом, где укрываешься на час от дневного зноя и лихорадочной суеты, чтобы освежиться телом и омыться духом при свете, смягчённом зелёными, как трава, абажурами, под шорох ветерков, возникающих, когда опять и опять листаются светлые нежные страницы. Тогда мысли вновь становятся ясней и отчётливей, тело раскованней, и снова находишь силы выйти в пекло действительности, в полуденный зной, навстречу уличной сутолоке, неправдоподобной старости, неизбежной смерти. У меня на глазах тысячи изголодавшихся еле добирались сюда в изнеможении и уходили насытясь. Я видел, как те, кто себя потерял, вновь обретали себя. Я знавал трезвых реалистов, которые здесь предавались мечтам, и мечтателей, что пробуждались в этом мраморном убежище, где закладкой в каждой книге была тишина.

— Да, — сказал я наконец. — Но записаться заново — минутное дело. Вот, заполни новую карточку. Найди двух надёжных поручителей…

— Чтоб жечь книги, мне поручители ни к чему! — сказал Барнс.

— Напротив, — сказал я, — для этого тебе ещё много чего нужно.

— Мои люди — вот мои поручители. Они ждут книг на улице. Они опасны.

— Такие люди всегда опасны.

— Да нет же, болван, я про книги. Книги — вот что опасно. Каждая дудит в свою дуду. Путаница, разнобой, ни черта не поймёшь. Сплошной трёп и сопли-вопли. Нет, мы это всё обстрогаем. Чтоб всё просто и ясно и никаких загогулин. Нам надо…

— Надо это обсудить, — сказал я и прихватил под мышку томик Демосфена. — Мне пора обедать. Будь добр, составь компанию…

Я был уже на полпути к двери, но тут Барнс, который сперва только вытаращил глаза, вдруг вспомнил про серебряный свисток, висевший у него на груди, ткнул его в свой слюнявый рот и пронзительно свистнул.

Двери с улицы распахнулись настежь. Вверх по лестнице громыхающим потоком хлынули люди в угольно-чёрной форме.

Я негромко их окликнул.

Они удивлённо остановились.

— Тише, — сказал я.

Барнс схватил меня за плечо.

— Ты что, сопротивляешься закону?

— Нет, — сказал я. — Я даже не стану спрашивать у тебя ордер на это вторжение. Я хочу только, чтобы вы соблюдали тишину.

Услыхав грохот шагов, читатели вскочили. Я слегка помахал рукой, Все опять уселись и уже не поднимали глаз, зато люди, втиснутые в чёрную, перепачканную сажей форму, пялили на меня глаза, словно не могли поверить моим предупреждениям. Барнс кивнул. И они тихонько, на цыпочках двинулись по просторным залам библиотеки. С величайшей осторожностью, всячески стараясь не шуметь, подняли оконные рамы. Неслышно ступая, переговариваясь шёпотом, снимали книги с полок и швыряли вниз, в вечереющий двор. То и дело они злобно косились на тех, кто попрежнему невозмутимо перелистывал страницы, однако не пытались вырвать книги у них из рук и лишь продолжали опустошать полки.

— Хорошо, — сказал я.

— Хорошо? — переспросил Барнс.

— Твои люди справляются и без тебя. Можешь позволить себе маленькую передышку.

И я вышел в сумерки таким быстрым шагом, что Барнсу, которого распирало от незаданных вопросов, оставалось только поспевать за мной. Мы пересекли зелёную лужайку, здесь уже разинула жадную пасть огромная походная Адская топка — приземистая, обмазанная смолой чёрная печь, из которой рвались красно-рыжие и пронзительно синие языки огня; а из окон библиотеки неслись драгоценные стаи вольных птиц, наши дикие голуби взмывали в безумном полёте и падали наземь с перебитыми крыльями; люди Барнса обливали их керосином, сгребали лопатами и совали в алчное жерло. Мы прошли мимо этой разрушительной, хоть и красочной техники, и Джонатан Барнс озадаченно заметил:

— Забавно. Такое дело, должен бы собраться народ… А народу нет. Отчего это, по-твоему?

Я пошёл прочь. Ему пришлось догонять меня бегом.

В маленьком кафе через дорогу мы заняли столик, и Джонатан Барнс (он и сам не мог бы объяснить, почему злится) закричал:

— Поживей там! Меня ждёт работа!

Подошёл Уолтер, хозяин, с потрёпанным меню в руках. Поглядел на меня. Я ему подмигнул.

Уолтер поглядел на Барнса.

— «Приди ко мне, о мой любимый, с тобой все радости вкусим мы», — сказал Уолтер.

Барнс захлопал глазами:

— Что такое?

— «Зови меня Измаилом», — сказал Уолтер.

— Для начала дай нам кофе, Измаил, — сказал я.

Уолтер пошёл и принёс кофе.

— «Тигр, о тигр, светло горящий в глубине полночной чащи!» — сказал он и преспокойно пошёл прочь.

Барнс круглыми глазами посмотрел ему вслед.

— Чего это он? Чокнутый, что ли?

— Нет, — сказал я. — Так ты договори, что начал в библиотеке. Объясни.

— Объяснить? — повторил Барнс. — До чего ж вы все обожаете рассуждать. Ладно, объясню. Это грандиозный эксперимент. Взяли город на пробу. Если удастся сжечь здесь, так удастся повсюду. И мы не всё подряд жжём, ничего подобного. Ты заметил? Мои люди очищают только некоторые полки, некоторые отделы. Мы выпотрошим примерно сорок девять процентов и две десятых. И потом доложим о наших успехах Высшей правительственной комиссии…

— Великолепно, — сказал я.

Барнс уставился на меня:

— С чего это ты радуешься?

— Для всякой библиотеки головоломная задача — где разместить книги, — сказал я. — А ты мне помог её решить.

— Я думал, ты… испугаешься.

— Я весь век прожил среди Мусорщиков.

— Как ты сказал?!

— Жечь — значит жечь. Кто этим занимается, тот Мусорщик.

— Я Главный Блюститель города Гринтауна, штат Иллинойс, чёрт подери!

Появилось новое лицо — официант с дымящимся кофейником.

— Привет, Китс, — сказал я.

— «Пора туманов, зрелости полей», — отозвался официант.

— Китс? — переспросил Главный Блюститель. — Его фамилия не Китс.

— Как глупо с моей стороны, — сказал я. — Это же греческий ресторан. Верно, Платон?

Официант налил мне ещё кофе.

— «У народов всегда находится какой-нибудь герой, которого они поднимают над собою и возводят в великие… Таков единственный корень, из коего произрастает тиран; вначале же он предстаёт как защитник».

Барнс подался вперёд и подозрительно поглядел на официанта, но тот не шелохнулся. Тогда Барнс принялся усердно дуть на кофе.

— Я так считаю, наш план прост, как дважды два, — сказал он.

— Я ещё не встречал математика, способного рассуждать здраво, — промолвил официант.

— К чертям! — Со стуком Барнс отставил чашку. — Никакого покоя нет! Убирайся отсюда, пока мы не поели, ты, как тебя — Китс, Платон, Холдридж… Ага, вспомнил! Холдридж, вот как твоя фамилия!.. А что ещё он тут болтал?

— Так, — сказал я. — Фантазия. Просто выдумки.

— К чертям фантазию, к дьяволу выдумки, можешь есть один, я ухожу, хватит с меня этого сумасшедшего дома!

И он залпом допил кофе, официант и хозяин смотрели, как он пьёт, и я тоже смотрел, а напротив, через дорогу, в чреве чудовищной топки полыхало неистовое пламя. Мы молчали, только смотрели, и под нашими взглядами Барнс наконец застыл с чашкой в руке, по его подбородку стекали капли кофе.

— Ну, чего вы? Почему не подняли крик? Почему не дерётесь со мной?

— А я дерусь, — сказал я и вытащил томик Демосфена. Вырвал страницу, показал Барнсу имя автора, свернул листок наподобие лучшей гаванской сигары, зажёг, пустил струю дыма и сказал: «Если даже человек избегнул всех других опасностей, никогда ему не избежать всецело людей, которые не желают, чтобы жили на свете подобные ему».

Барнс с воплем вскочил, и вот в мгновение ока сигара выхвачена у меня изо рта и растоптана, и Главный Блюститель уже за дверью.

Мне оставалось только последовать за ним.

На тротуаре он столкнулся со стариком, который собирался войти в кафе. Старик едва не упал. Я поддержал его под руку.

— Здравствуйте, профессор Эйнштейн, — сказал я.

— Здравствуйте, мистер Шекспир, — отозвался он.

Барнс сбежал.

Я нашёл его на лужайке подле старинного прекрасного здания нашей библиотеки; чёрные люди, от которых при каждом движении исходил керосиновый дух, всё ещё собирали здесь обильную жатву: лужайку устилали подстреленные на лету книги-голуби, умирающие книги-фазаны, щедрое осеннее золото и серебро, осыпавшееся с высоких окон. Но… их собирали без шума. И пока длилась эта тихая, почти безмятежная пантомима, Барнс исходил беззвучным воплем; он стиснул этот вопль зубами, зажал губами, языком, затолкал за щёки, вбил себе поглубже в глотку, чтобы никто не услышал. Но вопль рвался вспышками из его бешеных глаз, копился в узловатых кулаках — дадут ли наконец разрядиться? — прорывался краской в лицо, и оно поминутно бледнело и вновь багровело, когда он бросал свирепые взгляды то на меня, то на кафе, на проклятого хозяина и наводящего ужас официанта, который в ответ приветливо махнул ему рукой. Огненное идолище, урча, пожирало свою пищу и пятнало гаснущими искрами лужайку. Барнс, не мигая, глядел прямо в это слепое жёлто-красное солнце, в ненасытную утробу чудовища.

— Послушайте, вы! — непринуждённо окликнул я, и люди в чёрном приостановились. — По распоряжению муниципалитета библиотека закрывается ровно в девять. Попрошу к этому времени кончить. Мне не хотелось бы нарушать закон… Добрый вечер, мистер Линкольн.

— «Восемьдесят семь лет…»[14] — сказал, проходя, тот, к кому я обращался.

— Линкольн? — Главный Блюститель медленно обернулся. — Это Боумен, Чарли Боумен. Я тебя знаю, Чарли, поди сюда! Чарли! Чак!

Но тот уже скрылся из виду; в печи пылали всё новые книги; мимо проезжали машины, порой кто-нибудь меня окликал, и я отзывался; и звучало ли «Мистер По!», или просто «Привет!», или какой-нибудь хмурый маленький иностранец оборачивался к примеру, на имя «Фрейд», — всякий раз, как я весело окликал их и они отвечали, Барнса передёргивало, будто ещё одна стрела глубоко вонзалась в эту трясущуюся тушу и он медленно умирал, втайне истекая огнём и безысходной яростью. А толпа так и не собралась, никого не привлекла необычная суматоха.

Внезапно, без всякой видимой причины, Барнс крепко зажмурился, разинул рот, набрал побольше воздуха и заорал:

— Стойте!

Люди в чёрном перестали швырять книги из окна.

— Но ведь закрывать ещё рано, — сказал я.

— Пора закрывать! Выходите все!

Глаза Джонатана Барнса зияли пустотой. Зрачки стали словно бездонные ямы. Он хватал руками воздух. Судорожно дёрнул ими книзу. И все оконные рамы со стуком опустились, точно нож гильотины, только стёкла зазвенели.

Чёрные люди в совершенном недоумении вышли из библиотеки.

— Вот, Главный Блюститель, — сказал я и протянул ему ключ; он не хотел брать, и я насильно сунул ключ ему и руку. — Приходите опять завтра с утра, соблюдайте тишину и заканчивайте своё дело.

Глаза Главного Блюстителя, пустые, словно пробитые пулями дыры, шарили вокруг и не видели меня.

— И давно… давно это тянется?

— Что это?

— Это… и все… и они.

Он тщетно пытался кивком показать на кафе, на скользящие мимо автомобили, на спокойных читателей, которые уже выходили из тёплых залов библиотеки, и кивали мне на прощание, и скрывались в холодном вечернем сумраке, все до единого — друзья. Его пустой взгляд, взгляд слепца, незряче пронизывал меня. С трудом зашевелился окоченелый язык:

— Может, вы все надеетесь меня провести? Меня? Меня?!

Я не ответил.

— Почём ты знаешь, — продолжал он, — может, я и людей стану жечь, не одни книги?

Я не ответил.

Я ушёл и оставил его в темноте.

В зале я стал принимать последние книги у читателей, они уже расходились, ведь наступил вечер и всюду сгустились тени; огромный механический идол изрыгал клубы дыма, огонь его угасал в весенней траве, а Главный Блюститель стоял рядом, точно истукан из цемента, и не замечал, как отъезжают его люди. Внезапно он вскинул кулак. Что-то блеснуло, взлетело вверх, со звоном треснуло стекло входной двери. Барнс повернулся и зашагал вслед за походной печью, она уже тяжело катила прочь — приземистая чёрная погребальная урна, что тянула за собою длинные развевающиеся ленты плотного чёрного дыма, полосы быстро тающего траурного крепа.

Я сидел и слушал.

В дальних комнатах, налитых мягким зелёным светом, точно лесная чаща, так славно, по-осеннему шуршат листы, пронесётся еле слышный вздох, мелькнёт еле уловимая усмешка, слабое движение руки, блеснёт кольцо, понимающе, по-беличьи зорко глянет чей-то глаз. Меж наполовину опустевших полок пройдёт запоздалый путник. В невозмутимой фарфоровой белизне туалетной комнаты потекут воды к далёкому тихому морю. Мои люди, мои друзья один за другим уходят из прохладных мраморных стен, от зелёных прогалин, в ночь — и эта ночь много лучше, чем мы могли надеяться.

В девять я вышел из библиотеки и подобрал брошенный ключ. Со мною вышел последний читатель, старый человек; пока я запирал дверь, он глубоко вдохнул вечернюю свежесть, посмотрел на город, на почерневшую пятнами от погасших искр лужайку и спросил:

— Могут они прийти опять?

— Пускай приходят. Мы к этому готовы, не так ли?

Старик взял меня за руку.

— «Тогда волк будет жить вместе с ягнёнком, и барс будет лежать вместе с козлёнком, и телёнок и молодой лев и вол будут вместе…»[15]

Мы спустились с крыльца.

— Добрый вечер, Исайя, — сказал я.

— Спокойной ночи, мистер Сократ, — сказал он. И в темноте каждый пошёл своей дорогой.

Час Привидений

The Hour of Ghosts, 1969 год,

© Переводчик: Р. Рыбкин.

Это был самый лучший час.

Это был замечательный час суток.

Это был Час Привидений.

Посередине комнаты Тимоти что-то закрутилось, и возникло невероятное привидение.

Посередине комнаты Ральфа встал второй призрак, немыслимой величины и загадочного облика.

Посередине логовища Элис, на другой стороне коридора, соткался из света, снующего взад-вперёд; из воздуха и из танцующих пылинок третий — печальная, со скорбным взглядом незнакомка.

В гостиной, внизу, встречал нежданных гостей отец.

А мать? Мать в это время хозяйничала на кухне, между тем как Ведьма-Повариха качалась в горячем воздухе над плитой, что-то напевала пряностям, листала поваренные книги, что-то добавляла в кушанья. Только дотронувшись рукой, ты узнал бы, которая из двух настоящая. Старую толстую Ведьму твои пальцы проткнули бы насквозь. Пальцы остановились бы, ткнувшись в жаркую летнюю плоть Хозяйки Дома.

— Вот здорово! — крикнул Тимоти.

— Его можно обойти вокруг! — воскликнул Ральф.

И это была правда.

И они стали кружить и кружить вокруг своих Привидений, электронных див, принесённых невидимыми лучами специально для них, в их комнаты.

— Они настоящие!

— И всё-таки не совсем…

— Повторите всё снова, — сказала Элис лучезарному воздуху.

— Да, — попросили мальчики, — говорите ещё!

И призрак Марли[16] в комнате Тимоти затряс своими цепями из копилок и висячих замков и, вперив в мальчика взгляд похожих на бледные устрицы глаз, загоревал по своей погибшей душе:

— О, горе мне! Я ношу цепь, которую сам сковал себе при жизни… Мне нет отдыха, нет покоя! Да будет тебе это уроком, Эбинизер Скрудж!

А у постели Ральфа между тем призрак слепого Пью смял в руке маленький клочок бумаги с чернильным кружком на нём и воскликнул:

— Чёрная метка! Я обречён!

И почти потерял сознание, когда откуда-то из тёмных углов комнаты донеслась — топ-тумп, топ-тумп — поступь одноногого человека, шагающего в темноте по дороге вдоль берега какого-то далёкого моря.

Элис была в восторге.

Её Привидение, молодая женщина с волосами, развевающимися на ветру, постучало в залепленное снегом окно и прокричало имя необузданного человека:

— Хитклиф!

И в зимней ночи распахнулась висящая в воздухе, в середине комнаты, дверь. Откликнувшись на зов, оттуда выбежал человек и исчез с Грозового Перевала, затерялся в буре снежинок, падающих на пол и тающих, не оставляя следа.

— Голограммы, — прошептал Тимоти, — телесвязь. Лучи лазеров и небывалые машины…

— Замолчи! — остановил его Ральф, младший, но более мудрый. — Не хочу этого знать. Я хочу только смотреть! Лучше Привидений нет ничего на свете. После слепого Пью у меня побывали фараон Тутанхамон, и Рикша-Призрак, и… чёрт возьми, может, прямо сейчас?

Он нажал на кнопку. Свет лазера переткал наново свой ковёр. Слепой Пью исчез, а с ним и стук деревянной ноги на далёкой дороге.

Из туманов над болотами, в свете молнии, под мелким дождём, поднялась и залаяла, сверкая глазами, собака.

— Милый пёс, — сказал Ральф, — милые Баскервили!

В гостиной горевал дух отца Гамлета:

— О, слушай, слушай, слушай! Если только ты впрямь любил когда-нибудь отца…

— Одну чашку шерри, — напомнила Покровительница Кухни, компьютерная память, которая всегда посоветует, как лучше приготовить то или иное блюдо. — Две…

— Благодарю вас, — прервала её хозяйка и щёлкнула тумблером.

Повинуясь силе молний, Кухонное Привидение исчезло.

— Обед готов! — крикнула, выглянув в коридор, мать.

— Вы, — сказал то ли Тимоти, то ли Скрудж, — вовсе не вы, а лишь капля горчицы, непрожаренная картофелина…

После чего старый Марли провалился с криком отчаяния в собственные кости и растаял.

— Приходи снова в восемь! — сказал Ральф.

И собака ушла в трясину ковра.

— Как жалко! — заплакала Элис, когда Хитклиф и его возлюбленная убежали сквозь стены комнаты.

Гостиная: свет утра в Эльсиноре. Отец Гамлета удалился. А отец этого дома встал и пошёл обедать.

Точно так же, как и его реальные дети, побежавшие на зов реальной матери, и реальной пище.

Час Привидений кончился.

Полумрак лазерных визитов рассеялся.

Но предстоял вечер. И когда с уроками было покончено, их всех уже ждали новые призраки. В стенах таились Духи Прошлых, Нынешних и будущих Святок. Своим призрачным фонарём сигналил с верхних ступенек лестницы Стрелочник-Призрак. Их дом стал теперь настоящим «Домом с Привидениями».

— Я взял на себя смелость, — сказал отец, — пригласить к обеду Платона и Аристотеля.

— Уж слишком много они говорят! — проворчал Ральф.

Но тут эти два старика вдруг неслышно встали около них.

— Как дела в «Государстве»? — спросил Тимоти.

— Как дела?..

И Платон рассказал ему быстро, хорошо и правдиво.

Изумлённый Ральф выпрямился на своём стуле, поморгал и сказал:

— Раз так, то не исчезай. Расскажи снова.

И Платон рассказал. И это было почти так же хорошо, как слепой Пью или вой собаки Баскервилей на болоте, среди трясины.

Акведук

The Aqueduct, 1979 год,

© Переводчик: А. Оганян.

Каменные арки стремительно несли его по стране огромными скачками. Воды в нём пока не было, по его шлюзам гулял ветер. Возводили его не один год, он начинался на Севере и тянулся на Юг.

— Скоро уже, скоро, — говорили матери своим детям, — вот достроят Акведук и тогда на севере, за тысячу миль, откроют шлюзы, и к нам побежит прохладная водичка для наших посевов, цветов, в наши бани, к нашему столу.

Дети смотрели, как камень за камнем растёт Акведук. Он возвышался над землёй на тридцать футов, через каждые сто ярдов были устроены водостоки в виде химеры с разинутой пастью, вода должна была политься из них тонкими струями в домашние бассейны и резервуары.

На Севере была не одна страна, а две. Вот уже долгие годы там раздавался звон сабель и треск щитов.

В Год Завершения Строительства Акведука эти две северные державы выпустили друг в друга миллион стрел и вскинули миллион щитов, сияющих как миллион солнц. Стоял такой гул, словно где-то грохочет океанский прибой.

На исходе года Акведук был готов. На знойном Юге люди спрашивали друг друга в нетерпении:

— Когда же будет вода? Неужели из-за войны на Севере мы тут умрём от жажды, а наши поля засохнут?

Прискакал гонец.

— Чудовищная война, — сказал он. — Там идёт дикая бойня. Больше ста миллионов погибших.

— Во имя чего?

— У них там возникли разногласия.

— Мы только и знаем, что разногласия.

Люди выстроились вдоль каменного Акведука. По сухим желобам бежали глашатаи с жёлтыми вымпелами в руках и кричали:

— Тащите кувшины и чаши, готовьте поля и плуги, открывайте бани, несите стаканы!

Тысячемильный Акведук наполнялся, впереди по жёлобу шлёпали босые ступни глашатаев. Отовсюду, со всей раскалённой страны, стекались десятки миллионов людей, шлюзы были отворены, пришедшие стояли в ожидании с вёдрами, кувшинами и кринками, воздетыми к пустым водостокам с рыльцами химер, в которых свистел ветер.

— Идёт!

Слово это летело из уст в уста тысячи миль.

И вот издалека донёсся всплеск, такой, какой и должен быть, когда по каменному жёлобу канала течёт жидкость. Сперва медленно, а потом всё быстрее и быстрее катила она на Юг, под лучами горячего солнца.

— Вот уже с минуты на минуту! Слушайте! — переговаривались люди, поднимая стаканы.

И вот из шлюзов и разверстых пастей химер хлынуло, полилось на землю, в каменные бассейны, в стаканы, на поля. Влага напоила землю. Люди мылись в банях. С полей и огородов доносилось пение.

— Мамочка, мамочка! — Ребёнок поднял стакан к глазам и взболтнул содержимое. Какая-то взвесь закружила в стакане, лениво, нехотя. — Это не вода!

— Молчи! — шикнула на него мать.

— Вон она какая красная, — сказал ребёнок, — и густая.

— Возьми мыло, умойся и поменьше задавай вопросов, попридержи язык, — велела мать. — Подними заслонки и марш на поле сажать рис.

В поле отец весело переговаривался со своими сыновьями:

— Вот будет здорово, если и дальше так пойдёт: силосные ямы полны, а мы сами умыты.

— Не беспокойся. Президент посылает на север своего представителя, убедиться, что разногласия там будут продолжаться ещё долго.

— Продлилась бы эта война ещё лет пятьдесят!

Они смеялись и распевали песни. А ночью лежали довольные и прислушивались к тёплому журчанию в Акведуке, он был наполнен до краёв и походил на реку, текущую по их землям навстречу утренней заре.

Прощай, лето

Farewell Summer, 1980 год,

© Переводчик: Р. Рыбкин.

Прощай, лето!

Так выглядела бабушка.

Так повторял дедушка.

Так чувствовал Дуглас.

Прощай, лето!

Эти два слова шевелились на губах у дедушки в то время, как тот стоял на крыльце и глядел на озеро травы перед домом, и уже ни одного одуванчика, и цветы клевера, увяли, и деревья тронуты ржавчиной, и настоящее лето позади, а в восточном ветре запах Египта.

— Что? — спросил Дуглас. Но уже услышал.

— Прощай, лето! — Дедушка облокотился на перила крыльца, зажмурил один глаз, а другой пустил бродить по линии горизонта. — Знаешь, Дуг, что это такое? Цветок, он растёт по краям дорог, и название у него под стать сегодняшней погоде. Чёртово время всё перепутало. Непонятно, почему снова вернулось лето. Забыло что-нибудь? Как-то грустно становится. А потом снова весело. Прощай, лето!

Высохший папоротник у крыльца повалился в пыль.

Дуг подошёл и стал около дедушки: может, тот поделится с ним зоркостью, способностью видеть то, что за холмами, желанием разрыдаться, счастьем минувших дней. Но удовольствоваться пришлось запахом трубочного табака и «Освежающего Тигрового Одеколона». В груди у него вертелась юла, то светлая, то тёмная, то переполнит смехом рот, то наполнит тёплой солёной влагой глаза.

— Пойду-ка я съем пончик и посплю, — сказал Дуглас.

— Хорошо, что у вас, в северном Иллинойсе, так принято — набьёшь живот и ложишься.

Большая тёплая рука тяжело опустилась ему на голову, и от этого юла завертелась быстрей, быстрей и теперь, наконец, была вся одного красивого и тёплого цвета.

Дорога к пончикам была вымощена радостью.

Украшенный усиками из сахарной пудры, Дуг раздумывал, не погрузиться ли ему в сон, который, подкравшись сзади, проник к нему в голову и мягко в него вцепился.

В три тридцать пополудни всё его двенадцатилетнее тело наполнили сумерки.

Потом, во сне, он встрепенулся.

Где-то далеко оркестр играл странную медленную мелодию; и барабаны и медь звучали приглушённо.

Дуг поднял голову, прислушался.

Музыка стала громче, будто оркестр вышел из пещеры в яркий солнечный свет.

И ещё она звучала громче потому, что если перед этим в духовом оркестре было вроде бы всего несколько инструментов, то по мере того как он приближался к Гринтауну, инструментов становилось больше, словно музыканты, размахивая над головой сверкающими на солнце трубами или длинными палками из лакричника, выходили прямо из земли безлюдных кукурузных полей. Где-то взошла, будто прося, чтобы по ней били, маленькая луна, и оказалось, что это литавры. Где-то взлетела с веток, в которых уже сорваны все плоды, и превратилась во флейты-пикколо стайка раздражённых дроздов.

— Шествие! — прошептал Дуг. — Но ведь сегодня не Четвёртое июля, и День труда тоже прошёл! Тогда почему?..

И чем громче звучала музыка, тем она становилась медленней, глубже и грустней. Будто огромная грозовая туча, проходя низко-низко, накрыла тенью холмы, залила мраком крыши и теперь потекла по улицам. Будто бормотал гром.

Дрожа, Дуглас ждал.

А шествие уже остановилось около его дома.

Зайчики от медных труб влетали в высокие окна и золотыми птицами метались в поисках выхода.

Дуглас посмотрел в окно, стараясь, чтобы его не заметили.

И увидел сплошь знакомые лица.

Дуглас заморгал.

Ибо на газоне перед домом стоял с тромбоном в руках Джек Шмидт, с которым они в школе сидят на соседних партах, и задрал вверх трубу Билл Арно, лучший друг Дугласа, и стоял обвитый трубой, как удавом, мистер Винески, городской парикмахер, и… постой-ка!

Дуглас прислушался.

В нижних комнатах царила мёртвая тишина.

Мгновенно он повернулся и сбежал по лестнице вниз. Кухня была полна запахом бекона, но в ней не было ни души. Столовая хранила память о лепёшках, но только ветерок в ней шевелил невидимыми пальцами занавески.

Он кинулся к парадному и выбежал на крыльцо. Да, в доме никого не было, зато перед домом яблоку негде было упасть.

Среди музыкантов стояли дедушка с валторной, бабушка с бубном, Попрыгунчик с детской дудочкой.

Едва только Дуг показался на крыльце, как они все оглушительно завопили, и, пока они вопили, Дуглас подумал о том, как всё быстро произошло. Ведь только мгновение назад бабушка оставила на доске в кухне вымешанное тесто (на муке, которой оно посыпано, отпечатаны её пальцы), только мгновение назад дедушка отложил в библиотеке в сторону Диккенса и Попрыгунчик спрыгнул с дикой яблони. А теперь они стоят в этой толпе друзей, учителей, библиотекарей и четвероюродных братьев с дальних персиковых садов, и в руках у них тоже музыкальные инструменты.

Вопль оборвался, и, позабыв о похоронной музыке, которую играли, пока шли через городок, все стали смеяться.

— Послушайте, — спросил наконец Дуг, — что за день сегодня?

— Что за день? — переспросила бабушка. — Твой день, Дуг.

— Мой?

— Твой, Дуг. Особенный. Лучше дня рождения, праздничней Рождества, великолепней Четвёртого июля, удивительней Пасхи. Твой день, Дуг, твой!

Это говорил мэр, он произносил речь.

— Да, но…

— Дуг… — Дедушка показал на огромную корзину. — Тут для тебя земляничный пирог.

— И песочный земляничный торт, — добавила бабушка. — И земляничное мороженое!

Все заулыбались. Но Дуглас попятился, и у него было чувство, будто он сам огромный торт из мороженого и стоит на солнце, но не тает.

— Фейерверк, когда стемнеет, — сказал Попрыгунчик и посвистел в свою дудочку. — Темнота и фейерверк. И я ещё даю тебе свою масонскую чашу, в ней до самого верха светляков, которых я собрал за лето.

— Не узнаю тебя, Попрыгунчик. Что случилось, что ты мне это даёшь?

— Сегодня День Дугласа Сполдинга, Дуг. Мы принесли тебе цветы.

Мальчикам цветы не приносят, подумал Дуг, даже в больницу. Но сёстры Рамзей протягивали букетики цветов прощай-лето, а дедушка говорил:

— Скорее, Дуг! Стань впереди шествия и веди! Пароход ждёт!

— Экскурсионный? Мы поплывём на пикник?

— Я бы назвал это путешествием. — Мистер Винески, парикмахер, одёрнул фартук, натянул поглубже, чтобы лучше держалась, соломенную шляпу цвета каши из кукурузных хлопьев. — Прислушайся!

С озера, в миле отсюда, донёсся тоскливый гудок парохода.

— Шагом марш! — скомандовал дедушка. — Раз, два, Дуг, ну, пошли, раз, два!

— Да, но…

Бабушка зазвенела бубном, Попрыгунчик задудел в дудочку, застонала дедушкина валторна, и толпа, двигаясь по кругу, втянула Дуга и увлекла на улицу, как увлекла собак, тявкавших потом впереди и позади шествия всю дорогу до центра городка, а там, чтобы пропустить шествие, остановился транспорт, люди на тротуарах махали вслед, и кто-то на чердаке «Гринтаунской городской гостиницы» разорвал на мелкие клочки телефонную книгу и выбросил из окна на улицу, но ко времени, когда конфетти из телефонных номеров достигло мостовой, шествие уже спустилось с холма, оставив солнце и городок позади.

Когда все оказались на берегу безмолвного озера, солнце уже заволакивали облака, а с озера быстро надвигался плотный туман, и Дуг, глядя, как он надвигается, испугался — будто от осеннего неба оторвалась огромная грозовая туча и, опустившись, поглотила берег, городок, играющий упоённо оркестр.

Шествие остановилось. Ибо теперь откуда-то из тумана, из-за невидимой пристани, слышался звук огромного приближающегося парохода, скорбно завывающего время от времени голосом маяка-ревуна.

— Ну, скорей, мой мальчик, на пристань, — тихо сказал дедушка.

— Давай наперегонки!

Попрыгунчик кинулся вперёд.

Дуглас не шевельнулся.

Ибо пароход уже выходил из тумана, шпангоут за белым шпангоутом, иллюминатор за иллюминатором, и вот он стал в конце пристани и перекинул сходни.

— Почему… — Дуглас уставился на пароход. — Почему у парохода нет названия?

Все посмотрели — и правда, никакого названия на носу длинного белого парохода не было.

— М-мм, видишь ли, Дуг…

Пароход пронзительно загудел, и толпа, зашевелившись, понесла Дугласа по доскам пристани к сходням.

— Дуг, иди первый!

— Играйте, пусть он идёт под музыку!

И оркестр, подняв вверх тонну меди и двести фунтов колоколов и цимбал, три раза подряд исполнил «Поздравляем, поздравляем, поздравляем мы тебя», и Дуглас оглянуться не успел, как оказался на палубе, а за ним туда вбегали люди, каждый торопливо ставил корзину со съестным и — назад, на пристань…

Бамм!

Сходни упали.

Дуглас повернулся молниеносно, вскрикнул.

Он был на пароходе один. Его друзья и родные остались, как в ловушке, на пристани.

— Постойте, подождите! Сходни упали не случайно. Их убрали нарочно.

— Постойте! — испуганно закричал Дуглас.

— Да, — негромко сказал внизу, на пристани, дедушка. — Постойте.

И тут Дуглас понял: те, кто стоит на пристани, вовсе не в ловушке.

Дуглас заморгал.

Это он на пароходе в ловушке.

Дуглас закричал. Пароход пронзительно завыл. Расстояние между пароходом и пристанью начало увеличиваться. Оркестр играл «Колумбия, жемчужина океана».

— Постойте же, ну!

— Пока, Дуг!

— Подождите!

— До свиданья, Дуг, до свиданья! — кричали обе городские библиотекарши.

— Пока, — прошептали все, кто был на пристани.

Дуглас посмотрел на корзины с едой, и ему вспомнился чикагский музей, где несколько лет тому назад он видел египетскую гробницу, а в ней вокруг небольшой, вырезанной из дерева лодки были игрушки и корзины с высохшей от времени едой. Воспоминание обожгло его, как порох, вспыхнувший перед глазами. Он завертелся на месте, как безумный, и закричал.

— Пока, Дуг, пока!..

Женщины махали белыми платочками, мужчины — соломенными шляпами. Кто-то поднял маленькую собачку и помахал ею.

А пароход уплывал от пристани по холодной воде, и туман окутывал его всё плотней, и звуки оркестра таяли вдали, и теперь Дуглас едва различал своих тётушек, дядюшек и близких родственников.

— Подождите! — закричал он. — Ещё не поздно! Велите им повернуть назад! Вы тоже можете поплыть со мной на экскурсию! Да, правда, поплывём вместе!

— Нет, Дуг, только ты один, — послышался откуда-то с берега голос дедушки. — Плыви, мой мальчик.

И теперь Дуглас знал, что, кроме него, на пароходе никого нет. Если пробежать по нему и заглянуть во все закоулки, не увидишь, капитана, не увидишь старшего помощника, не увидишь никого другого из экипажа. Он один на борту этого парохода, который, тоже совсем один, уходит в туман, между тем как внизу пыхтят и стонут огромные двигатели — эта лишённая разума, занятая собой жизнь.

Как автомат, он двинулся к носу. И вдруг почувствовал уверенность в том, что если ляжет на край палубы и опустит вниз руку, он нащупает на борту название, только что выведенное краской.

Почему погода не по времени? Почему снова тепло?

Ответ прост.

Пароход называется «ПРОЩАЙ, ЛЕТО».

И вернулось лето только за ним одним.

— Ду-уг!.. — Голоса доносились всё слабее. — До свиданья… пока… пока…

— Попрыгунчик, бабушка, дедушка, Билл, мистер Винески, нет, нет, нет. Попрыгунчик, бабушка, дедушка, спасите!

Но берег был пуст, пристань скрылась из виду, люди разошлись по домам, и пароход, прогудев в последний раз, разбил сердце Дугласу, и осколки слезами падали из его глаз, и он зарыдал, произнося имена всех, кто остался на берегу, и их имена слепились в одно огромное страшное слово, оно сотрясло его душу, и кровь его сердца выплеснулась в одном судорожном вопле:

— Дедушка бабушка попрыгунчик билл мистер винески помогите!

И сел в постели, рыдая, и ему было и жарко и холодно.

Он откинулся на спинку, слёзы стекали ему в уши, и он плакал, хотя чувствовал, что лежит на своей кровати, плакал, хотя чувствовал на пальцах дёргающихся рук и на одеяле из лоскутков благо солнечного света. Закат бесшумно размешал в воздухе комнаты лимонадные тона.

Дуглас перестал плакать.

Он встал и подошёл к зеркалу посмотреть, как выглядит печаль, и увидел её, она впиталась в его лицо и глаза, и теперь останется в них навсегда, никогда из них не уйдёт, и он протянул руку дотронуться до этого другого лица за стеклом, и рука в стекле тоже протянулась дотронуться, и она была холодной.

Внизу пекли хлеб, и, как в любой другой вечер, аромат его наполнял дом. Дуглас медленно спустился на первый этаж и поглядел, как бабушка выдирает из курицы интересные внутренности, потом остановился у окна посмотреть, как Попрыгунчик с верхушки своего любимого дерева пытается заглянуть за горизонт, а потом вышел не спеша на крыльцо, и за ним вышел запах хлеба, будто знал, где он, и не хотел с ним расстаться.

Кто-то стоял на крыльце и докуривал свою предпоследнюю в этот день трубку.

— Дедушка, ты здесь!

— Ну конечно, Дуг.

— Уф-ф! Уф-ф, уф-ф! Ты здесь. И дом здесь. И городок здесь!

— Вроде бы и ты здесь, мой мальчик.

— Здесь, да, здесь!

Дедушка кивнул, посмотрел на небо, набрал полную грудь воздуха и уже хотел было сказать что-то, но внезапно Дугласа охватил страх, и он крикнул:

— Не говори!

— Чего не говорить, мой мальчик?

Не говори, думал Дуг, не говори того, что ты собирался сказать. Дедушка ждал.

Они смотрели, и прямо на глазах у них деревья расстилали на газоне свои тени и переодевались в цвета осени. Где-то последняя газонокосилка лета сбривала и состригала годы и складывала их дорогими сердцу горками.

— Дедушка…

— Что, Дуг?

Дуглас глотнул, зажмурился и из мрака, которым окружил сам себя, выплеснул:

— Смерть — это когда ты один на пароходе и он отплывает и увозит тебя, а все твои близкие остались на берегу?

Дедушка пожевал услышанное, прочитал несколько облаков в небе, кивнул.

— Примерно так, Дуглас. А почему ты спрашиваешь?

— Просто хотелось знать.

Дуглас проводил взглядом плывущее в высоте облако, которое никогда прежде не было таким, как сейчас, и никогда больше таким не будет?

— Что ты хотел сказать, дедушка?

— Подожди, дай вспомнить. Прощай, лето?

— Да, сэр, — прошептал Дуглас, прижался к этому высокому человеку рядом с ним и, взяв руку старика, крепко прижал к своей щеке, а потом переложил к себе на голову — короной для молодого короля.

Прощай, лето!

Роковая игра

Gotcha! 1980 год,

© Переводчик: Д. Вебер.

Они по уши влюбились друг в друга. Утверждали это. Знали. Упивались этим. Если они не любовались друг другом, то обнимались. Если не обнимались, то целовались. Если не целовались, то являли собой болтушку из десятка яиц в постели. А сготовив этот удивительный омлет, вновь начинали смотреть друг на друга и узнавать звуки.

В общем, на их долю выпала Любовь. Напечатайте это слово большими буквами. Подчеркните. Выделите особым шрифтом. Добавьте восклицательные знаки. Устройте фейерверк. Разгоните облака. Впрысните адреналин. Подъём в три ночи. Сон в полдень.

Её звали Бет. Его — Чарлз.

Без фамилий. Да и по именам-то они называли друг друга не часто. Каждый день они находили для своего любимого (любимой) новые имена, некоторые из них шептались только глубокой ночью, особенные, нежные, шокирующе откровенные.

А потом что-то случилось. За завтраком у Бет вырвалось едва слышно: «Хвать».

Чарлз поднял на неё глаза.

— Что?

— Хвать, — повторила она. — Игра такая. Никогда в неё не играл?

— Даже не слышал.

— А я играла в неё много лет.

— Из тех, что продаются в магазинах?

— Нет, нет. Я сама её придумала, можно сказать, что сама, оттолкнувшись от старинной истории о приведениях или от сказки-страшилки. Хочешь поиграть?

— Это мы посмотрим, — и он вновь принялся за яичницу с ветчиной.

— Может, поиграем вечером… Она забавная, — Бет кивнула, чтобы добавить убедительности своим словам. — Обязательно поиграем. Именно сегодня. Тебе понравится.

— Мне нравится всё, что мы делаем.

— Только она напугает тебя до смерти, — предупредила Бет.

— Как, ты говоришь, она называется?

— Хвать.

То был долгий и сладкий день, потом они читали чуть ли не до полуночи. Наконец он оторвался от книги и посмотрел на Бет.

— Мы ничего не забыли?

— Ты о чём?

— Хвать.

— О, ну конечно же! — она рассмеялась. — Я просто ждала, когда часы пробьют полночь.

Они и пробили. Бет сосчитала до двенадцати, счастливо вздохнула.

— Отлично. Давай потушим свет. Оставим только маленький ночничок у кровати. Вот так, — она прошлась по спальне, выключая лампы, вернулась, взбила его подушку, заставила лечь посередине большой кровати. — Оставайся здесь. Не двигайся. Просто… жди. И увидишь, что произойдёт… Лады?

— Лады, — он снисходительно улыбнулся. — Поехали.

— А теперь замри, — приказала она. — Не произноси ни слова. Если понадобится, говорить буду я… Хорошо?

— Хорошо.

— Тогда начнём, — и она исчезла.

То есть медленно растаяла у изножия кровати. Сначала она позволила размякнуть костям. Потом голова и волосы последовали вниз за ставшим бумажным телом. Она как бы складывалась слой за слоем, пока за изножием не осталась пустота.

— Здорово! — воскликнул он.

— Ты же должен молчать. Ш-ш-ш-ш!

— Молчу. Ш-ш-ш.

Тишина. Прошла минута. Ни звука.

Он улыбался, замерев в ожидании.

Ещё минута. Тишина. Он не знал, где она.

— Ты всё ещё за кроватью? — спросил он. — О, извини, — одёрнул он себя. — Я же должен молчать.

Пять минут. В комнате вроде бы потемнело. Он сел, взбил подушку, улыбка его заметно поблекла. Оглядел комнату, но не увидел ничего, кроме пятна света на стене, отбрасываемого горящей в ванной лампочкой. Из дальнего угла донёсся звук, словно там зашебуршала мышь. Он посмотрел туда, но ничего не увидел.

Ещё минута. Он откашлялся. Из ванной, буквально от самого пола, донёсся какой-то шёпот. Ему показалось, что теперь кто-то скребётся под кроватью. Но звук этот пропал. Он сглотнул слюну, прищурился. Комнату словно подсветили свечами. Лампа в ванной, в сто пятьдесят ватт, тлела, как пятидесятиваттная. По полу словно пробежал большой паук, но он ничего не увидел. Наконец до его ушей долетел её голос, вернее, не голос, а отражённое от стен эхо.

— Пока тебе нравится?

— Я…

— Молчи, — шёпотом напомнила она.

И затихла ещё на две минуты. Он начал чувствовать, как гулко бьётся пульс в запястьях. Посмотрел на стену слева, справа, на потолок. И внезапно увидел белого паука, ползущего по изножию кровати. Разумеется, её руку, изображающую паука. И тут же рука исчезла.

— Ха! — рассмеялся он.

— Ш-ш-ш! — прошептала она.

Что-то вбежало в ванную. Лампочка погасла. Тишина. Горел только ночник. У него на лбу выступила испарина. Он сидел, гадая, а зачем они всё это затеяли. Когтистая рука ухватилась за дальний левый угол кровати. Шевельнулись пальцы, рука исчезла. В его груди словно стучал паровой молот.

Должно быть, прошло ещё долгих пять минут. Дыхание стало затруднённым, отрывистым. Брови сошлись у переносицы, не желая возвращаться на место.

Что-то шевельнулось в стенном шкафу напротив кровати. Дверь медленно открылась под напором темноты. Нечто выскочило оттуда или ещё таилось, выжидая удобного момента, определить он не мог. За дверью чернела бездна, прямо-таки глубокий космос. Силуэты висящих в шкафу пальто напоминали бестелесных людей.

Бегущие шаги в ванной.

Суетливый шелест кошачьих лапок у окна.

Он сел. Облизал губы. Хотел что-то сказать. Покачал головой. Минуло целых двадцать минут.

Слабый стон, далёкий, затихнувший смешок. Вновь стон… где? В душе?

— Бет? — не выдержал он.

Нет ответа. Внезапно закапала вода в раковине, где-то открылось окно. Холодный ветер шелохнул тюлевую занавеску.

— Бет, — в тревоге повторил он.

Нет ответа.

— Мне это не нравится.

Тишина.

Ни движения. Ни шепотка. Ни паука. Ничего.

— Бет? — позвал он чуть громче. — Ты слышишь меня, Бет? Не нравится мне эта игра.

Молчание.

— Довольно, Бет, наигрались.

Дуновение ветра из окна.

— Бет? Отвечай же. Где ты?

Тишина.

— С тобой всё в порядке?

Молчание.

— Бет?

Нет ответа.

— Бет!

Вдруг он услышал визг, вопль, крик. Тень надвинулась. Сгусток тьмы прыгнул на кровать. На четырёх лапах.

— А-а-а! — вонзился в уши вопль.

— Бет! — вскрикнул он.

— О-о-о-о! — ответила чёрная тварь.

Ещё прыжок, и она приземлилась ему на грудь. Холодные руки схватились за шею. Белое лицо надвинулось вплотную. Раскрылась пещера рта и провизжала:

— Хвать!

— Бет! — выкрикнул он.

И заметался, уворачиваясь, но существо вцепилось в него крепко. Бледное лицо, огромные глаза, раздувающиеся ноздри зависли над ним. И облако тёмных волос, подхваченное ветром. А руки вцепились в шею, а воздух, вырывающийся изо рта и ноздрей, был холоден, как лёд. А тело давило на грудь, как могильная плита. Он пытался вырваться, но ноги пришпилили его руки к кровати, а лицо всё смотрело на него, полное неземной злобы, такое странное, чужое, незнакомое, что он завопил вновь.

— Нет! Нет! Нет! Прекрати! Прекрати!

— Хвать! — изрыгнул рот.

Такого существа он ещё никогда не видел. Женщина из будущего, из времени, когда возраст и прожитое многое переменят, когда сгустится тьма, скука всё отравит, слова заглохнут и не останется ничего, кроме льда и пустоты, любовь уйдёт, уступив место ненависти и смерти.

— Нет! О Господи! Прекрати!

Из глаз брызнули слёзы. Он разрыдался.

Она прекратила.

Холодные руки ушли, чтобы вернуться тёплыми, нежными, заботливыми, ласкающими.

Руками Бет.

— О Боже, Боже, Боже! — всхлипывал он. — Нет, нет, нет!

— О, Чарлз, Чарли! Извини меня. Я не хотела…

— Ты хотела. Хотела, хотела!

— Да нет же, Чарли, нет, — она сама разрыдалась.

Спрыгнула с кровати, забегала по комнате, включая все лампы. Но ни одна не горела достаточно ярко. Она вернулась, приникла к нему, прижала искажённое горем лицо к груди, обнимала, гладила, ласкала, целовала, не мешала плакать.

— Извини меня, Чарли. Пожалуйста, извини. Это всего лишь игра!

Наконец он успокоился. Его сердце, ещё недавно едва не выскочившее из груди, билось ровно и спокойно. Кровь не пульсировала в запястьях. Грудь не сжимало обручем.

— О, Бет, Бет, — простонал он.

— Чарли, — она извинялась, не открывая глаз.

— Никогда больше такого не делай.

— Обещаю, клянусь.

— Ты уходила, Бет, то была не ты!

— Обещаю, Чарли, клянусь.

— Хорошо.

— Я прощена, Чарли?

Он долго лежал, прежде чем кивнул, словно ему пришлось всесторонне обдумать принятое решение.

— Жаль, что всё так вышло, Чарли. Давай спать. Можно мне выключить свет?

Нет ответа.

— Мне выключить свет, Чарли?

— Н-нет. Пусть ещё погорит, — ответил он, не раскрывая глаз.

— Ладно, — она прижалась к нему. — Пусть погорит.

Он шумно вдохнул и внезапно задрожал всем телом. Дрожь не отпускала его добрых пять минут. Всё это время она обнимала, гладила, целовала его, и в конце концов он затих.

Часом позже она подумала, что он заснул, встала, выключила все лампы, кроме одной — в ванной, на случай что он проснётся и захочет, чтобы горела хотя бы одна. Когда она вновь залезла в постель, он шевельнулся.

До неё донёсся его голос, испуганный, потерянный: «О, Бет, я так тебя любил».

Она тут же заметила ошибку.

— Неправильно. Ты так меня любишь.

— Я так тебя люблю, — эхом отозвался он.

На следующее утро он намазал маслом гренок и посмотрел на неё. Она сосредоточенно жевала бекон.

Поймала его взгляд, улыбнулась.

— Бет.

— Что?

Как ему сказать ей это? Внутри у него что-то изменилось. Спальня казалась меньше, темнее. Бекон подгорел. Гренок обуглился. У кофе был неприятный привкус. Бет сидела такая бледная. А биение его сердца напоминало удары уставшего кулака о запертую дверь.

— Я… — начал он. — Мы…

Как ему сказать, что он боится? Что внезапно он почувствовал начало конца. Того самого конца, после которого не будет никого и ничего, во всём мире.

Беспредел

Overkill, 2000 год,

© Переводчик: В. Крылов.

Трезвонили телефоны, и выстраивались очереди. Из своего окна на третьем этаже киностудии Билли Боб Риццо смотрел на толпу статистов внизу. Он громко смеялся, хлопал в ладоши, изворачивался, чтобы удержать по телефонной трубке у каждого уха, одновременно общаясь со своей секретаршей, чей голос был столь же бесцветен, как и её волосы.

«Мисс Грин, свяжите меня с гримёрами. Алло, Арни? Давай быстро сюда со своими костюмами. Пока. Вилли? Что там с декорациями? Пулей! У тебя три часа! Мисс Грин, что это у вас в руке?»

«Радиотелефон».

«Кидайте сюда!»

«Господи, хотела бы я», — она передала ему трубку и была уже почти за дверью, когда он завопил: «И пиарщиков ко мне!»

Дверь захлопнулась.

«Так, о чём бишь я? А, вот, — он обнаружил у себя в руке трубку радиотелефона. — Слушаю!»

«Билли Боб, — сказал женский голос. — Это твоя любовница».

«Которая? А, понял. Невеста Франкенштейна?»

«Я получила роль?»

«А ты пробовалась на неё?»

«Если тот уик-энд в Энсенаде был пробами, то да. Я нанята?»

«Нанята, зайка!»

«Ты что, не помнишь, как меня зовут?»

«Когда вспомню, перезвоню».

«Билли Боб, ты сукин сын!»

«Вот это я понимаю, имя!»

Он повесил трубку.

«Пиарщик», — сказал голос у двери.

Мисс Грин наполовину просунулась в кабинет. Билли Боб схватил трубку телефона справа. Тишина. Из трубки телефона слева раздался голос.

«Наполеон! — сказал Билли Боб. — Я и не знал, что ты уже вернулся из Москвы!»

«Тихуана — не место для монашеской жизни, — ответил ему истерический фальцет. — Как может работать отдел пиара, пока меня нет, если ты не выходишь на связь? Ты уже видел эти батальоны бомжей вокруг Бастилии?»

«Я только что кинул им пирожных. Поможешь мне разобрать их по ранжиру? Нам нужно два монстра, два Призрака, три Дракулы, четыре Горбуна…»

«Знаю, знаю. Собираешься устроить смотр войскам?»

«Да я уже здесь!»

Пробегая мимо мисс Грин, он кинул ей трубку и успел услышать её вопль: «Сол на линии, говорит, что урезал бюджет вашему „Лондону после полуночи“!»

Когда-то бездомных, отныне — статистов расположили за главным офисом студии, из которого и вылетел на улицу Билли Боб Риццо.

Он прищурился — полуденное солнце палило глаза. Слева выстроился отряд Квазимодо, справа — 12 монстров Барона всех цветов и размеров; по центру толпились вперемешку Трансильванские графы и Призраки Оперы.

«Боже ж мой, — подумал он, — да они ужасны и без грима!» И только он решительно двинулся в сторону батальона ужаса, как его под локоть схватил кто-то крохотный, едва не карлик, в клетчатом костюме. Билли Боб посмотрел снизу вверх и увидел Кеннисо Морта, кинокритика из «Дэйли Вэрайэти», чьи рецензии, как и его имя, напоминали то ли наркоз, то ли каталепсию. Он погубил столько фильмов и актёров, что можно было бы заполнить все склепы на знаменитом кладбище Форест-Лаун.

А сейчас он цеплялся за локоть Билли Боба, в то время как Билли Боб прокладывал себе дорогу по горячей пыли типичного полдня в Долине.

«Скажи, — пропищал Кеннисо Морт, кивая в сторону, — ты же не собираешься нанять всех этих придурков бродить на виду у людей, идущих на — или уже с — твоего „Полуночного шато“, нет?»

«В точку, — Билли Боб тоже кивнул какой-то шеренге у обочины. — И это только для затравки. Жарко ведь, так что придётся ещё дублёров подгонять каждый час или около того, чтобы монстры могли передохнуть».

Кеннисо Морт поднял глаза и присвистнул.

«Разрази меня гром! Нет, слушай, вот у тебя Дракула номер один, вот почётный сын Франкенштейна, а там, если не ошибаюсь, твой Оборотень из Лондона?»

Всё так и было. Вспотевшие актёры, напоминавшие потерянные души ил какого-то древнего фильма, делали шаг вперёд, когда их имена выкрикивали в рупор, и демонстрировали свои покусы на шее, волчьи шкуры, острые, как бритва, клыки и мертвенно-мохнатые брови.

Новички пялились на ветеранов, сперва не веря, потом начиная веселиться зрелищу.

«Давай, Морт, помоги мне выбрать свежих рекрутов», — сказал Билли Боб, торжественно ведя критика мимо своих отрядов, показывая пальцем на одного, кивая на другого, останавливаясь повертеть головой, прищурить глаз и молча проследовать мимо третьего.

«Ты и ты. Да, ты. И ты. И ты там тоже, да! Господи, Морт, глянь на этого пария, он уж неделю как помер, по-моему! Сюда, сюда иди! Подписывай. Вы, мэм, да боже ж мой, если это не дочь самого Дракулы! Поздравляю! И вы, сэр! И тот коротышка тоже, только поставьте его на ходули!»

«Только одна проблема, — просвистел своим тенорком Кеннисо Морт. — Все эти балбесы, которых ты выпустил гулять, они вовсе не страшные».

«Ты о чём? — Билли Боб кивнул ещё одному статисту. Тот отправился в костюмерную. — Изволь объясниться».

«Я о том, — проверещал человечек, раскачиваясь на своих нескладных ножках, — что твои вампиры годны лишь на то, чтобы притворяться, что сейчас вцепятся в глотку какой-нибудь туристке, при этом Призрак Оперы наверняка тут же сбросит маску и попробует сделать то же самое с какой-нибудь ещё дамочкой. А монстр Карлофф ходит так, будто у него обе ноги свело».

«Ты что же, собираешься вставить это в свою мерзкую предварительную рецензию?» — Билли Боб воззрился на человечка.

«Уже вставил, — ухмыльнулся Кеннисо Морт, передавая ему утренний выпуск листка. — Я вчера был здесь на репетиции и видел всех твоих киноуродцев. Смех один».

«А так оно и задумывалось», — Билли Боб снова пристально посмотрел на человечка.

«Ну да, вот только первоисточники — романы, сценарии, фильмы — про них-то не скажешь „смех один“. Они были простыми, прямолинейными, в них всегда был один — один! — элемент ужаса. Всего одна сцена, но такая страшная, что запоминалась навсегда.

Да вот взять хоть Карлоффа в „Мумии“, там же не показывают, как живой мертвец карабкается из гробницы, а? Только длинную льняную ленту, которая вьётся в пыли! А Лугоши! Его Дракула хоть кого-нибудь убивал в кадре? Нет, чёрт подери!»

«Это раньше так было, а сейчас времена другие», — Билли Боб, как бульдозер, сдвинул со своего пути эту жалкую блоху и ринулся к финалистам.

«Ну да, — человечек перешёл на фальцет, — но они же не страшные, не пугающие, не…»

«У Диснея, — Билли Боб подвигал бровями, — у Диснея по Мэйн-стрит шляются Гуфи, Микки, Дональд и Грампи и…»

«И они придуманы такими! Смешными! — человечек уже орал, хватаясь за голову, будто хотел разорвать себя на части подобно Румпельштильцхену. — То, как ты это делаешь, чем дольше эти парни будут бродить по солнышку, тем менее всё это страшно! В любом случае они не ведут себя пугающе. Этак ты в следующий раз выпустишь Иисуса, который будет долбить народ по кумполу крестом!»

«А вот это, — Билли Боб развернулся, — уже кощунство!»

«Нет, — человечек не сдавался, несмотря на жару. — Это то, что ты делаешь, — кощунство, это они — кощунство, это ты — кощунник!»

Билли Боб отодвинул его в сторону, выхватил у ассистента рупор и проорал: «Так, теперь все отправляются в костюмерную и в гримёрку! Сбор через два часа на площадке. Марш!»

«Ага, — просвистел ему вслед Кеннисо Морт, — высылай клоунов!»

* * *

Поздний вечер. Сумерки. Павильон «Волшебной киноарены». Трансильванский замок Дракулы с элементами башни Франкенштейна и дополнениями в виде гаргулий Нотр-Дам и могил оборотней.

Увертюра. Тысяча людей в зале подалась вперёд в едином порыве, готовая к панике, к тёмным радостям, ко всему, что ннчтожит.

Ликующий Билли Боб прижался лицом к стеклу в будке светооператора.

«Нет, ну вы только гляньте! — воскликнул он. — Мисс Грин, вы глядите?»

«Гляжу», — Мисс Грин, как всегда, наполовину просунулась в комнату.

«Тогда не ходите пока в туалет, мы начинаем!»

Она затворила дверь. «Начинаем», — сказала она куда-то в пустоту.

«Окей, Рой. Звук». Поднялся ветер. «Музыка». Кто-то заиграл на органе. «Свет! Поехали!»

Тени заскользили но стенам Трансильванского замка. Лаборатория барона Франкенштейна притянула к себе с небес молнию, ударившую точно в огромный орган, откуда взвился вверх Призрак, взмахнул в воздухе маской и начал без удержу острить, пока монстр барона катился вниз по лестнице мимо невесты, более напоминавшей Брижит Бардо, нежели Эльзу Ланчестер, а подстреленного егерем оборотня бодро свежевали и натягивали шкуру на кузов старого пикапа под громогласные крики и вопли ошеломлённой публики, не знавшей, куда же ей в конечном счёте смотреть. Горбун, освободившись от гаргулий, орал благим матом — ему на загривок бухнулась оперная люстра. Дракуле заехали по морде букетом — похоже, свинцовым, — и он потерянно бродил без клыков под общий гогот и улюлюканье.

В конце концов все: Призрак, Монстр, Человек-волк, Квазимодо, Вампир — бодро сигают с утёса из папье-маше и лихо приземляются в десятичасовых новостях Пятого канала.

Факс в кабинете Билли Боба трещал и подпрыгивал. Первой строчкой значилось: МОРТ, КЕННИСО.

Второй и последней было: БЕСПРЕДЕЛ.

Билли Боб набрал номер редакции. Ему ответил знакомый тенорок.

«Морт, чёртов козлина, это что, вся рецензия?!»

«Нет, — прозвенел голосок. — Там ещё есть».

«Так читай!»

«Беспредел. Пока нравится?»

«Давай дальше».

«Вот дальше: „Беспредел. Беспредел. Беспредел. Беспредел. Беспредел. Беспредел. Беспредел. Беспре…“».

«Так, я понял твою мысль, — сказал Билли Боб. — И это всё?»

«Нет. Ещё… дай посчитаю… Двадцать… Сорок… Ну, где-то 65 „беспределов“ в аккуратном таким гнёздышке. Осталось только сунуть их в пресс, а уж вино, что выйдет, убьёт тысячи! А, погоди, тут ещё постскриптум. „P.S. Срочная новость из спиритического Интернета! Мэри Шелли, Виктор Гюго, Гастон Леру и Брэм Стокер! Иск на 10 миллионов долларов к Билли Бобу Риццо, Врагу Литературы Нумеро Уно!“ Билли Боб, ты ещё там? Билли?»

Щелчок.

Билли Боб сидел и смотрел на свежепреставившийся телефон.

Вдруг он зазвонил. Он схватил трубку и прохрипел: «Сукин сын!»

«Это сука, скорее».

«Мисс Грин, какого чёрта, где вы?!»

«Посреди катастрофы, у главного входа. Тут настоящий мятеж, все хотят попасть внутрь».

«Боже ж мой, сегодня же Хеллоуин! С первого сеанса все ушли колядовать, а на второй явились те, кто уже наколядовался!» Он замер. «Нам срочно нужно второе шоу!»

«Дракулы нет».

«Что?!»

«Монстр Франкенштейна ушёл».

«Ушёл?»

«Горбун тоже куда-то провалился».

«Не может этого быть!»

«А оборотень…»

«Тоже куда-то делся?»

«Ну и кроме этого… Ни Призрака, ни оперы».

«Матерь божья!»

«Ага. Куда же все они делись, спросите вы?»

«Я и спрашиваю!»

«А кто их знает! Горбуна последний раз видели на хайвее до Фриско. Парень, игравший Дракулу, где-то прячется с женой, которой, кстати, он вовсе не нужен. Остальные… исчезли. Как вам ответ?»

«Никак, — Билли Боб выдохнул. — Никак. Гоните всех оттуда».

«Они захотят вернуть деньги за билеты…»

«Отдайте, бога ради, — прошептал Билли Боб. — Отдайте».

«Погодите! Я сообщу в кассы», — она отвернулась от трубки и крикнула. Он взял бинокль и увидел, как очередь у входа ломается и рассасывается.

«Вы ещё там?» — осведомилась мисс Грин.

«Не весь. Что ещё случилось?»

«Сами видели! Бог мой, Билли Боб, эта толпа понеслась прочь с такой скоростью, как сумасшедшие! Нам ещё повезло, что они не спалили всё. Один мальчик швырнул печенькой в люстру…»

«Какая ненависть!»

«И вот ещё что, — она сделала глубокий вдох. — Копы думают, что не все актёры просто уехали. Кого-то, похоже, утащили».

«Ну нет! Одно дело, когда тебе не понравилось шоу и ты хочешь вернуть свои деньги. Другое дело — похищение человека. А они нашли…»

«Нашли тела?»

«Нет, я не это имел в виду, но…»

«Тел не нашли».

«Чёрт, чёрт, чёрт!»

Билли Боб поднёс к глазам бинокль. Толпа почти разошлась. Он навёл окуляры на кладбище Форест-Лаун, лежавшее в нескольких милях. Там высились мраморные холмики гробниц и замёрзшая в свете заката фигура обнажённого Давида.

«Босс?» — издали спросила мисс Грин.

«Идите домой, примите холодный душ и выпейте стакан доброго грога».

«А завтра — снова в бой?»

«Разумеется! Шоу должно продолжаться — тем более в День мертвецов!»

«Тогда спокойной ночи, Б. Б.!»

«Спокойной ночи, — ответил он. — То есть нет. Прощайте».

Щелчок. И он был наконец-то один.

Внизу, у дверей кассы, гасили свет, запоздавшие зрители садились в машины. Снаружи, на улицах, он разглядел несколько маленьких привидений, закутанных в простыни и с тыквами в руках. Ему показалось, что он услышал смех. Он выключил свет в кабинете и вышел на территорию всеми покинутой студии.

Съёмочные павильоны были заперты, аллеи пустынны, во тьме едва виднелись декорации десятка городов. Не видно ни одного сторожа. Тогда он сам будет сторожем на последнем обходе. Глотнёт из фляги, неспешно пойдёт домой, рано ляжет, не будет открывать дверь, никаких сладостей, никаких гадостей.

Он проверил улицу в Багдаде, повернул направо, в Париж, налево, в Лондон, и наконец последний поворот вывел его к каменному крыльцу Нотр-Дам, старой декорации 1923 года. Он посмотрел вверх, на пустые башни и гаргулий, за полвека доведённых дождями и ветрами почти до состояния красоты, и подёргал входную дверь. Заперто. «Не настоящий же храм», — подумал он и дёрнул дверь ещё раз, посильнее, но вдруг замер, потому что…

Он что-то услышал.

Из прохода справа раздавались приглушённые голоса — печальные, меланхоличные, похоронные.

По бульвару слева прокатывалось эхо топота призрачных ног — словно падающие листья шуршали по брусчатке.

А на аллее прямо перед ним — дрожащие тени, качавшиеся вверх и вниз.

«Эй, кто там?»

Ответа не было.

Он и не подумал бежать, не было причины.

Но по мере того, как тени, и шуршание листьев, и тихие голоса приближались, он чувствовал, что ледяные иглы колют его пяльцы, впиваются в запястья, обвивают его локти и плечи, и сама зима дышит ему в затылок. Зубы его заныли, будто он набрал полный рот снега.

«Какого…» — начал было он.

Откуда-то из глубины теней донёсся звук — будто кто-то бросил вверх ведро воды. Раздалось шипение. Уличный фонарь погас.

Затем зазвенело разбитое стекло. Исчез ещё один фонарь.

Тени, листья, шорохи трепетали на мраморе крыльца Нотр-Дам.

«Уже поздно, — он попробовал рассмеяться. — И всем пора домой…»

Он сделал рукой какой-то неопределённый жест, словно отмахиваясь от них.

Тени не двинулись с места. Во тьме эхом раздавалось биение его собственного сердца.

«Что вы здесь делаете? — он прищурился. — Сдайте костюмы. Все уже разошлись. Второго шоу не будет. Хеллоуин закончился».

Он остановился, опустил руку и улыбнулся.

«Ну, не совсем закончился, — сказал он. — Но грим всё же лучше убрать. На кожу вредно влияет. Я…»

Он протянул руку и коснулся чьего-то лица. Посмотрел на пальцы, понюхал.

«Нет грима», — сказал он.

Тень согласно кивнула.

Билли Боб потряс головой.

«Короче! Вы кто такие? Вы кем притворяетесь?!»

Шёпот поднялся и стих.

«Не притворяемся».

Снова шёпот.

Тень с чудовищно искривлёнными плечами двинулась вперёд. Вслед за ней — другая, высокая, очень высокая. Какая-то тёмная тварь с горящими глазами выползла на мрамор.

«Конфет, что ли, хотите?» — спросил Билли Боб.

Тьма затряслась, а полустёртые лица задвигались влево и вправо: нет.

«Вы что, пришли ко мне?»

Тени кивнули.

«Зачем?» — выдохнул Билли Боб.

Вместо ответа тени воззрились своими невидимыми глазами на Трансильванский замок, на лабораторию, на кладбище и лес оборотней, на злополучный орган с застрявшей в нём навеки люстрой, а потом снова на фасад Нотр-Дам 1923 года, на его каменных зверей и 12 апостолов и наконец нашли взглядами Билли Боба Риццо. Промёрзший траурный вой раздался из глубин тьмы. Это был плач по тому, что было потеряно и никогда более не вернётся, по тому, что умерло и погребено навсегда.

Билли Боб вздрогнул и заколотил по двери собора.

«Что же теперь?» — прошептал он.

Тени придвигались, таяли, снова воплощались, шаг за шагом. Бледные лица поднимались из тьмы. Тусклые рты бормотали.

Одно и то же слово повторялось снова и снова в ночи.

«Беспредел», — шептали они.

Включите ночь!

(сказка)

Switch on the Night, 1955 год,

© Переводчик: Б. Вайнер.

Жил-был мальчик, который не любил Ночь.

Он любил лампы, и люстры, и фонари, и факелы, и свечи, и светильники, и молнии, и маяки.

Но не любил Ночь.

Его можно было увидеть в столовой, и в спальне, и в коридоре, и в кладовке, и в чулане, и на чердаке. Но никто и никогда не встречал его на ночной улице.

Он терпеть не мог выключатели.

Потому что они только и делали что всё выключали: жёлтые лампы, и зелёные, и белые, и свет в гостиной. И свет в вестибюле, и свет в комнатах.

Он не смог бы даже прикоснуться к выключателю.

И ни за что на свете не вышел бы погулять во двор, если за окном было темно.

Он был ужасно одинок и несчастен.

Он мог только глядеть на других детей, играющих летней ночью на лужайке. Им там было очень весело — в темноте, и рядом с ней, и под светом фонарей.

А где был наш малыш?

В своей комнате. Со своими лампами, и фонариками, и свечками, и светильниками. И с сам собой. Он любил только солнце. Жёлтое солнце.

И не любил Ночь.

И когда наступало время родителям обходить дом, чтобы погасить в нём все огни… (Один за другим. Один за другим. Свет на веранде, свет в гостиной, тусклый и яркий, свет на лестнице и в кладовке)…Тогда малыш прятался в постель.

Единственным окном в городе, которое светилось поздней ночью, было его окно. Однажды, когда отец малыша уехал, а мать легла спать рано, он бродил по дому один. Один-одинёшенек во всём доме.

Ох, как он хотел, чтобы свет зажёгся снова!

Свет в гостиной, на веранде, в кладовке, тусклый и яркий, свет на кухне и даже на чердаке! Чтобы казалось, будто весь дом в огне!

Он был один в полутёмном доме, а вдалеке, на ночной лужайке, играли дети.

И смеялись.

И тут малыш услышал негромкий стук в окно. Там было что-то тёмное!

Стук в парадную дверь. Там было что-то тёмное!

Стук в дверь чёрного входа. Там было что-то тёмное!

И вдруг кто-то сказал «Привет!»

И малыш увидел рядом девочку. Среди сияющих ламп, и огней, и отблесков, и бликов…

— Меня зовут Ночная Тьма, — сказала она.

У неё были тёмные волосы, и тёмные глаза, и платье на ней было тёмное, и туфельки. Но лицо её светилось, как луна, а в глазах мерцали серебристые звёзды.

— Ты одинок, — сказала она.

— Мне хочется к ребятам, — сказал малыш. — Но я не люблю Ночь.

— Просто ты плохо с ней знаком, — сказала девочка. — Смотри! — Она погасила лампу в прихожей. — Ты думаешь, я выключила свет? Ничего подобного! Я просто включила Ночь. Её можно включать и выключать, как обыкновенную лампочку! Тем же самым переключателем!

— Никогда не думал об этом, — сказал мальчик.

— А если ты включишь Ночь, ты заодно включишь и сверчков! И лягушек! И звёзды! Настоящие звёзды. Блестящие звёзды, голубые и любые! Ведь небеса — это дом, где зажигаются огни на веранде, огни в гостиной, и в зале и в кладовке, розовые, красные, зелёные, голубые, жёлтые огни, и молнии, и огоньки свечей! Но всё это только если включить Ночь. Потому что кто же может услышать сверчков, когда горит свет?

— Никто.

— А лягушку?

— Никто.

— А увидеть звёзды?

— Никто.

— А луну?

— Никто.

— Подумай о том, что ты теряешь! Приходила ли тебе в голову мысль, что ты можешь включать сверчков, и лягушек, и звёзды, и прекрасную огромную белую луну?

— Нет, — сказал мальчик.

— Так давай попробуем!

И они попробовали.

Они бегали вверх и вниз по ступенькам, включая Ночь. Включая тьму. Позволяя Ночи поселиться в любой комнате… Как лягушке. Или сверчку. Или звезде. Или луне.

Они включили сверчков. И лягушек. И белоснежную, нежную, как сливочное мороженое, луну.

— Знаешь, мне это нравится, — сказал мальчик. — А можно мне всегда включать Ночь?

— Ну конечно! — ответила девочка, которую звали Ночная Тьма.

И исчезла.

Сейчас мальчик счастлив. Он любит Ночь. Вместо выключателя света у него теперь есть Включатель Ночи. Он полюбил переключатели. И убрал подальше лампы, и фонари, и свечи.

Летней ночью, если захочешь, ты сможешь увидеть его включающим белую Луну, и красные звёзды, и голубые звёзды, и зелёные, и золотистые, и серебристые; включающим лягушек, сверчков и саму Ночь.

Он бегает по ночной лужайке вместе с другими счастливыми детьми.

И смеётся.

Примечания

1

Церера — первая по времени открытия и самая крупная малая планета.

2

Ганимед — один из четырёх крупных спутников Юпитера, наибольший по размерам, четвёртый по расстоянию от планеты.

3

Каллисто — один из четырёх ярких спутников планеты Юпитер.

4

Около 3,5 см в диаметре. Чеканка серебряных долларов США была прекращена в 1935 г..

5

Персонаж детской сказки; считается, что он приходит к детям, которые не хотят уснуть, и засылает им песком глаза.

6

Необычайные путешествия (фр.).

7

Примечание: такие перстни применялись для отравления ядом при дворе Борджиа (Италия XV–XVI веков).

8

Парикутина — вулкан в Центральной Мексике, Кракатау — вулканический остров в Зондском проливе, между островами Ява и Суматра.

9

Испанская игра на открытом воздухе.

10

Роман английской писательницы Эмилии Бронте.

11

Торквемада — испанский инквизитор, прославившийся своей изощрённой жестокостью.

12

Лёгкий напиток, сорт пива.

13

Отец приводит цитату из «Рождественской песни в прозе» Ч. Диккенса.

14

Из речи А. Линкольна в Геттисберге 19 ноября 1863 года: «Восемьдесят семь лет тому назад наши отцы основали на этом континенте новое государство, рождённое свободным и опирающимся на убеждение, что все люди созданы равными…».

15

Ветхий Завет, Кн. пророка Исайи, гл. 11, ст. 6.

16

Здесь и далее в рассказе упоминаются персонажи из произведений Ч. Диккенса, Р. Стивенсона, Э. Бронте, Р. Киплинга, А. Конан Дойла, В. Шекспира.

Content

Рэй Брэдбери
Разрозненные рассказы

Маятник

Чепушинка

Лазарь, Восстань!

Морская раковина

Наблюдатели

Последняя жертва

Уснувший в Армагеддоне

Нечто необозначенное

Чёртово колесо

Подмена

Чудеса и диковины! Передай дальше!

Научный подход

Детская площадка

Знали, чего хотят

Отпрыск Макгиллахи

Лучезарный Феникс

Час Привидений

Акведук

Прощай, лето

Роковая игра

Беспредел

Включите ночь! (сказка)

Примечания