Джон Гришэм

Округ Форд

© Belfry Holdings, Inc., 2013

© Перевод. Н.В. Рейн, наследники, 2018

© Издание на русском языке AST Publishers, 2018

* * *

Приключения доноров

Ко времени, когда весть о несчастье с Бейли распространилась среди обитателей Бокс-Хилла, там существовало уже несколько версий случившегося. Кто-то из строительной компании позвонил его матери и сообщил, что сын пострадал в результате обрушения лесов на строительной площадке в центре Мемфиса, что парня прооперировали, состояние его стабильное и жизни ничто не угрожает. Мать-инвалид, весившая свыше 400 фунтов и отличавшаяся неуравновешенным характером, пропустила мимо ушей кое-какие детали, разразилась истерическими криками и еще долго продолжала в том же духе. А потом принялась обзванивать друзей и соседей, и с каждым новым звонком трагическая новость обрастала все новыми подробностями и преувеличениями. Она не удосужилась записать телефонный номер представителя компании, так что позвонить и проверить, что произошло на самом деле, не было никакой возможности, а потому слухи лишь множились и разрастались с каждой минутой.

Один из сослуживцев Бейли, тоже из округа Форд, позвонил девушке пострадавшего и сообщил следующее: Бейли будто бы переехал бульдозер, стоявший рядом с лесами. И парень практически готов. Нет, хирурги еще возятся с ним, но надежды никакой.

А потом администратор больницы Мемфиса набрал домашний номер Бейли и сказал, что хочет поговорить с его матерью. Ему ответили, что несчастная в постели, слишком расстроена, чтобы говорить с кем-то, и подойти к телефону не в состоянии. Сосед, снявший трубку, пытался выведать у администратора подробности, но не слишком преуспел. Что-то там обрушилось на строительной площадке, вроде бы в котловане, где работал молодой человек. Да, он находится в хирургическом отделении, и больнице нужна дополнительная информация о пациенте.

Маленький кирпичный домик Бейли скоро превратился в центр общественной жизни поселка. Люди начали прибывать к концу дня: друзья, родственники, несколько пасторов из крохотных церквушек, разбросанных вокруг Бокс-Хилла. Женщины собрались на кухне и в гостиной, сплетничали не умолкая, телефон трезвонил непрерывно. Мужчины толпились у крыльца и курили. Вскоре появились пироги и печенье.

Заняться было нечем, информация о состоянии Бейли была самая скудная, а потому собравшиеся хватались за каждый самый незначительный факт, обсуждали его, обсасывали, обкатывали, разбирали, затем передавали женщинам в доме или мужчинам на улице. Нога раздроблена, скорее всего ее уже ампутировали. Серьезнейшее сотрясение мозга. Бейли упал с лесов, с высоты четырехэтажного дома, а может – и восьмиэтажного. Грудь буквально раздавлена. Несколько фактов и версий родилось прямо на месте. Прозвучали даже мрачные предположения на тему того, когда следует начинать подготовку к похоронам.

Бейли исполнилось девятнадцать, и за всю короткую жизнь не было у него столько друзей, приятелей и просто сочувствующих. Весь городок любил его все больше и больше с каждой минутой. Такой славный парень, воспитанный, уж куда лучше своего беспутного папаши, которого никто из местных не видел вот уже много лет.

Появилась бывшая девушка Бейли и тут же стала центром внимания. Она, конечно, была страшно огорчена и подавлена и принималась плакать всякий раз, заговаривая о своем любимом Бейли. Однако когда новость просочилась в спальню и мать узнала, что эта маленькая шлюшка посмела заявиться к ней в дом, поступило распоряжение тотчас выставить девчонку вон. Тогда маленькая шлюшка вышла на улицу, присоединилась к толпившимся там мужчинам и принялась курить и заигрывать с ними. И наконец отбыла с намерением немедленно поехать в Мемфис повидаться со своим Бейли.

Двоюродный брат одного из соседей жил в Мемфисе. Он неохотно согласился зайти в больницу и провентилировать обстановку. С первым его звонком пришли новости: да, молодому человеку действительно делают операцию в связи с многочисленными ранениями, но состояние в целом стабильное. Он потерял много крови. Второй звонок двоюродному брату прояснил еще несколько фактов. Брат переговорил с бригадиром стройки, и тот сообщил, что Бейли получил увечья, когда в строительные леса врезался бульдозер. Леса обрушились прямо на бедного паренька, и тот упал в котлован или яму глубиной футов пятнадцать, около того. Бригада укладывала кирпичи, строила шестиэтажное офисное здание в центре Мемфиса, и Бейли работал помощником каменщика. В ближайшие сутки в больницу к нему никого пускать не будут. Но нужны доноры для переливания крови.

Помощник каменщика?.. А мать Бейли похвалялась, что ее сынок быстро продвигается по служебной лестнице и уже стал главным помощником прораба. Впрочем, момент был явно неподходящий, чтобы уличать ее во лжи.

С наступлением темноты появился мужчина в костюме, представился детективом. Сказал, что проводит расследование, и прямиком направился к дяде Бейли, младшему брату матери, заявив, что хочет побеседовать с ним наедине. Оказавшись на заднем дворе, он протянул дяде карточку какого-то адвоката из Клэнтона.

– Лучший адвокат во всем округе, – сказал он. – И мы уже работаем над делом.

Это произвело впечатление на дядю, и тот пообещал отшивать всех остальных адвокатишек – «эту банду кровопийц и охотников за простаками», – а также предать анафеме любого страхового агента, который осмелится возникнуть на горизонте.

Затем неизбежно разговор зашел о поездке в Мемфис. Хоть и находился он недалеко – всего в двух часах езды на машине, – эти два часа легко могли превратиться в пять. Путешествие из Бокс-Хилла в большой город означало, что прежде надо целый час ехать до Тьюпело, где население составляет пятьдесят тысяч человек. Мемфис находился в другом штате, в другом мире, и уровень преступности там всегда высок. По этому показателю он практически сравнялся с Детройтом. Каждый вечер по пятому каналу показывали какую-нибудь кровавую бойню.

Мать Бейли чувствовала себя все хуже и хуже – понятно, что ехать, а уж тем более сдавать кровь она не в состоянии. Сестра проживала в Клэнтоне, но ей не с кем оставить детишек. Завтра пятница, рабочий день, а это означало, что дорога в Мемфис и обратно, плюс еще эта возня с кровью, займет уйму времени. Да и потом, кто знает, когда потенциальные доноры смогут вернуться в округ Форд.

Еще один звонок из Мемфиса принес такие новости: оперировать парня закончили, он цепляется за жизнь и по-прежнему отчаянно нуждается в переливании крови. Ко времени, когда это известие достигло ушей мужчин, болтавшихся возле дома, оно несколько преобразилось. Получалось, что бедняга Бейли может умереть в любую секунду, если любящие его люди не поспешат в больницу вскрывать свои вены.

И тут выискался герой. А как же без него! Герой по имени Уэйн Эгнор, ближайший друг Бейли, которого с рождения звали Эгги. Работал он с отцом, которому принадлежал магазин нижнего белья. Так что график у него был гибкий, и он всегда мог выкроить время для поездки в Мемфис. К тому же у Эгги имелся личный пикап, «додж» последней модели, и он клялся и божился, что знает Мемфис как свои пять пальцев.

– Могу ехать прямо сейчас, – гордо заявил Эгги собравшимся во дворе мужчинам. И фраза распространилась, и вскоре в доме уже знали, что путешествие материализуется. Но одна из женщин тут же охладила всеобщий пыл, объяснив, что нужно несколько добровольцев, поскольку от каждого донора в больнице могут взять только пинту крови.

– Ты же не можешь выдать им целый галлон, – пояснила она.

К тому же не у каждого окажется нужная группа крови, а при одной мысли о всяких там иголках и трубочках многие просто приходили в ужас. И тут во дворе и в доме воцарилась тишина. Озабоченные соседи, всего минуту назад столь искренне сочувствовавшие Бейли, начали соображать, как бы оказаться подальше отсюда.

– Я тоже еду, – вдруг произнес еще один молодой человек, и все тут же начали поздравлять его. Звали парня Кальвин Мар. График работы у него тоже было гибкий, но совсем по другой причине – Кальвина уволили с обувной фабрики в Клэнтоне, а потому он на данный момент являлся безработным. Иголок он боялся ужасно, но перевешивало романтическое желание впервые в жизни увидеть Мемфис. И потом – донорам всегда почет и слава.

Эгги оживился, узнав, что один попутчик у него уже есть, и спросил:

– Кто еще?..

В ответ прозвучало невнятное бормотание, мужчины принялись усердно разглядывать носки ботинок.

– Возьмем мою машину, за бензин плачу я, – добавил Эгги.

– А когда отъезжаем? – спросил Кальвин.

– Прямо сейчас, – ответил Эгги. – Дело срочное.

– Вот это правильно, – заметил кто-то.

– Я пошлю Роджера, – сказал пожилой джентльмен. Но его слова были встречены молчаливым скептицизмом. Роджер, которого здесь не было, о работе мог не беспокоиться, поскольку ни на одной удержаться у него не получалось. Он закончил среднюю школу, а потом увлекся алкоголем и наркотиками. Так что иголок точно не боялся.

Хотя здешние мужчины в целом имели слабое представление о переливании крови, сама идея, что пострадавшему может пригодиться кровь Роджера, показалась сомнительной.

– Вы что, хотите убить беднягу Бейли? – пробормотал один из них.

– Мой Роджер справится, – с гордостью произнес его отец.

Вопрос состоял в том, трезв ли Роджер в данный момент. Борьба парня с демонами-искусителями широко обсуждалась обитателями Бокс-Хилла. И большинство из них обычно знали, под кайфом ли он в тот или иной момент.

– Последние дни Роджер в отличной форме, – поспешил заверить всех его отец, хоть и прозвучало это не слишком убедительно. Но ситуация требовала принятия быстрых решений, и, отметя все сомнения, Эгги спросил:

– Где он?

– Дома.

Ну конечно, дома. Роджер никогда не выходил из дома. Куда ему ехать?..

За несколько минут дамы умудрились собрать большую коробку с сандвичами и прочей снедью. Эгги и Кальвина обнимали, поздравляли, всячески подбадривали, словно они отправлялись на фронт, защищать родной округ от врага. А когда они наконец тронулись в путь спасать жизнь Бейли, все собравшиеся долго махали вслед отважным молодым парням.

Роджер ждал на улице, у почтового ящика, и, когда пикап притормозил, наклонился к окну со стороны водителя и спросил:

– Мы что, ночь там проведем?

– Вообще-то не планировали, – ответил Эгги.

– Ясно.

После недолгого спора было решено, что Роджер, как человек более хрупкого телосложения, должен сесть посередине, между Эгги и Кальвином – те были значительно крупнее и весили больше. Ему поставили на колени коробку с едой, и не успел пикап и на милю отъехать от Бокс-Хилла, как Роджер уже разворачивал сандвич с индейкой. Ему исполнилось двадцать семь, он был старшим из троицы, но прожитые годы никак нельзя было назвать благополучными. Он прошел через два развода и бесчисленные и неудачные попытки избавиться от пагубных пристрастий. Нервный и тощий, возбужденный наркотиками, он в момент умял первый сандвич и тотчас развернул второй. Эгги, весивший 250 фунтов, и Кальвин – 270, отказались. Последние два часа, проведенные в доме у матери Бейли, они усердно поедали пироги.

Первой темой разговора стал Бейли, человек, которого Роджер едва знал. А вот Эгги и Кальвин ходили вместе с ним в школу. Но поскольку все трое были холостяками, то неизбежно переключились на не менее волнующую тему – на секс. У Эгги была подружка, и он уверял, что наслаждается выгодами и преимуществами «качественного» во всех отношениях романа. Роджер трахал все, что шевелится, и вечно пребывал в поисках. Застенчивый Кальвин в двадцать один год еще оставался девственником, хотя никогда в том не признался бы. Чтобы не отставать от других, он лгал, уверяя, что у него уже была пара интрижек, хотя в детали не вдавался. Словом, все трое сильно преувеличивали, и все трое это знали.

Когда они въехали на территорию округа Полк, Роджер сказал:

– Притормози-ка вон там, друг, у «Голубой точки». Мне надо отлить.

Эгги остановил машину перед входом в местный супермаркет. Роджер забежал в дверь.

– Думаешь, он там выпивает? – спросил Кальвин, пока они ждали.

– Его папаша уверяет, что он завязал.

– Папаша тоже врун порядочный.

Как и следовало ожидать, через несколько минут Роджер выскочил из магазина с упаковкой баночного пива.

– О Господи, – пробормотал Эгги.

Роджер уселся в машину, под шинами скрипнул гравий, и они снова тронулись в путь.

Роджер достал банку и предложил Эгги, тот отказался:

– Нет, спасибо. Я за рулем.

– А что, разве нельзя глотнуть пивка и вести машину?

– Не сегодня.

– Ну а ты будешь? – Он протянул банку Кальвину.

– Нет, спасибо.

– Вы что, ребята, сговорились, что ли? – заметил Роджер и, щелкнув крышечкой, отпил сразу полбанки.

– А я думал, ты завязал, – сказал Эгги.

– Так и есть. Я все время завязываю. Завязывать – проще некуда.

Теперь уже Кальвин держал на коленях коробку с едой, и просто от скуки начал жевать большое овсяное печенье. Роджер допил пиво и протянул ему пустую банку:

– Сделай одолжение, выбрось.

Кальвин опустил стекло и зашвырнул пустую банку в просторный багажник пикапа. Подняв стекло, он увидел, что Роджер открывает вторую. Эгги и Кальвин обменялись встревоженными взглядами.

– Как же ты будешь сдавать кровь, нахлебавшись пива? – спросил Эгги.

– Сдам, делов-то, – усмехнулся Роджер. – Много раз это проделывал. А вы, ребята, когда-нибудь сдавали кровь?

Эгги и Кальвин неохотно признались, что им это делать не приходилось. И тогда Роджер принялся описывать процедуру:

– Ну, первым делом там тебя заставляют лечь, потому как многие просто вырубаются. Чертова игла такая здоровенная, что большинство парней просто хлопаются в обморок, увидев ее. Потом тебе обматывают руку, вот тут, широким резиновым жгутом, потом медсестра начинает мять и тыкать пальцем тебе в изгиб локтя, чтобы найти хорошую толстую вену. Тут советую отвернуться и не смотреть. Потому как в девяти случаях из десяти она промахнется, игла не попадет в вену – больно при этом, просто жуть! Ну а потом медсестра, конечно, начинает извиняться, а ты костеришь ее почем зря, тихо так, шепотом. Если повезет, в вену она попадет со второго захода. Ну а когда попадет, кровь начинает течь по трубочке в небольшой такой мешочек. И знаете, просто поразительно, до чего она темная! Черно-бордового такого цвета. И эту несчастную пинту выкачивают из тебя целую вечность, и все это время сестра держит проклятую иглу у тебя в вене. – Он отхлебнул пива, довольный, что нагнал страху на друзей столь подробным и выразительным рассказом. А что, пусть знают, что им предстоит!

Несколько миль они ехали в полном молчании.

Вот и вторая банка опустела, и Кальвин забросил ее назад. Роджер тотчас вскрыл третью.

– Пиво очень помогает, – заметил он, облизывая губы. – Разжижает кровь, и весь процесс проходит быстрей.

Стало ясно, что он задумал прикончить всю упаковку, причем быстро. Надо бы отнять у него хотя бы часть. Все слышали, что в пьяном виде Роджер впадает в буйство.

– Знаешь, я, пожалуй, тоже выпью, – сказал Эгги.

И Роджер тут же протянул ему банку.

– Ну и я, наверное, тоже, – подал голос Кальвин.

– Вот и славно, – кивнул Роджер. – Лично мне никогда не нравилось пить в одиночку. Первый признак настоящего пьяницы.

Эгги и Кальвин отпивали по глотку, Роджер продолжал заглатывать пиво залпом. Вскоре упаковке из шести банок пришел конец, и он заявил:

– Надобно отлить. Притормози-ка вон там, у «Барбекю Кулли».

Они находились на окраине небольшого городка под названием Нью-Гроув, и Эгги уже начал беспокоиться: сколько же еще времени займет путь? Роджер исчез за углом магазина, там и облегчился, затем нырнул внутрь и вышел с новой упаковкой пива. Когда Нью-Гроув остался позади, парни откупорили банки, и машина понеслась по узкому темному шоссе.

– Когда-нибудь бывали в стрип-клубах Мемфиса? – спросил Роджер.

– Я вообще в Мемфисе не был, – ответил Кальвин.

– Шутишь?..

– Нет, правда.

– Ну а ты?

– Да, я бывал в стрип-клубе, – с гордостью сообщил Эгги.

– В котором?

– Никак не припомню названия. Да они все одинаковые.

– А вот и нет, – резко возразил Роджер и тут же чуть не захлебнулся пивом. – В одних работают просто шикарные куколки с роскошными формами, в других – обычные уличные шлюхи, которые ни черта не умеют танцевать.

Затем последовала длинная история о том, как легализовались эти клубы в Мемфисе – во всяком случае, по версии Роджера. В старые добрые времена девушки снимали с себя все, до нитки, затем вскакивали к тебе на стол и начинали извиваться, изгибаться, вертеть попками под громкую музыку и бешеные аплодисменты парней. Потом законы изменились, и им приказали выходить в стрингах, но во многих клубах этим правилом пренебрегали. Выступления на столах уступили место другому развлечению – приватным танцам на коленях клиентов. Что, в свою очередь, привело к принятию новых законов, запрещающих физический контакт с девушками. Закончив рассказ, Роджер быстро перечислил названия с полдюжины клубов, которые, по его словам, хорошо знал, а затем дал весьма впечатляющую характеристику работавшим там девушкам. Описывал он их детально и весьма выразительно, и когда наконец закончил, обоим его спутникам срочно потребовалось глотнуть пива.

Особенно заворожило это описание Кальвина. Ему доводилось прикасаться к драгоценной плоти девчонок. Он вел счет пивным банкам, которые опустошал Роджер, и когда примерно через час их число достигло шести, тоже захотел поделиться впечатлениями на эту тему. Но вместо этого ему пришлось слушать более опытного соседа, парня, обладавшего неиссякаемой жаждой пива, умевшего глотать его безостановочно и при этом в мельчайших подробностях описывать голеньких девочек.

Беседа неизбежно перешла в практическую плоскость. Роджер сказал:

– Когда закончим в больнице, возможно, удастся выкроить время и заскочить в «Десперадо». Ну, выпить там по маленькой, посмотреть пару танцев на столе.

Эгги вел машину, правая рука небрежно лежала на руле, в левой он сжимал банку пива. Через ветровое стекло он всматривался в дорогу и не откликнулся на предложение. Да его подружка устроит такой скандал с криками и битьем посуды, если узнает, что он потратил деньги в клубе, глазея на голых девиц. Кальвин же в предвкушении нетерпеливо заерзал на сиденье.

– А что, отличная идея, – заметил он.

– А то, – кивнул Эгги. Но только для поддержания разговора.

Навстречу им приближалась машина. И за несколько секунд до того, как они поравнялись, левое переднее колесо пикапа Эгги попало на желтую разделительную линию. Он тут же исправил оплошность. Встречная машина резко вильнула в сторону.

– Да это ж коп! – взвыл Эгги и обернулся вместе с Роджером. Машина резко затормозила.

– Точно, черт бы его побрал, – подтвердил Роджер. – Причем из местных ребят. Жми!

– Он едет следом за нами! – испуганно вскрикнул Кальвин.

– Синяя мигалка! Синяя мигалка! – запричитал Роджер. – Вот дерьмо!

Эгги инстинктивно поддал газу, мотор огромного «доджа» взревел. Они взлетели на холм.

– А ты уверен, что это хорошая мысль?

– Гони, черт тебя побери! – взвизгнул в ответ Роджер.

– У нас там пустые пивные банки… – пробормотал Кальвин.

– Но я не пьяный, – возразил Эгги. – А если убегать… будет еще хуже.

– Мы и так уже удираем, – сказал Роджер. – И теперь самое главное – не попасться, вот и все. – И он снова отхлебнул из банки с таким видом, точно делал последний в жизни глоток.

Пикап мчался со скоростью 80 миль в час, затем стрелка подползла к отметке «90» – участок дороги выдался ровный и прямой.

– А он быстро едет, – заметил Эгги, взглянув в зеркало, и тут же снова уставился на дорогу. – Мать его за ногу!

Кальвин быстро опустил боковое стекло.

– Давайте выбросим банки!

– Нет! – рявкнул Роджер. – Ты что, совсем сдурел? Он нас все равно не догонит. Жми, жми!

Пикап взлетел на небольшой холм, колеса почти оторвались от земли, затем под визг шин они вошли в крутой поворот, и кузов замотало из стороны в сторону.

– Так и убиться недолго, – сказал Кальвин.

– Заткнись! – снова заорал Роджер. – Смотри на дорогу. Как-нибудь прорвемся.

– Почтовый ящик, – пробормотал Эгги и ударил по тормозам. Преследователь отставал на какие-то секунды, но видно его сейчас не было. Они резко свернули вправо, фары выхватили из тьмы маленький фермерский домик, примостившийся под высокими развесистыми дубами.

– Фары выключи! – скомандовал Роджер, точно ему не раз доводилось бывать в подобных ситуациях.

Эгги выключил мотор, затем – фары. Теперь машина медленно катила по короткой грязной дороге, и через несколько секунд остановилась рядом с другим пикапом, «фордом», принадлежавшим мистеру Бьюфорду М. Гейтсу, трасса 5, Овенсвилль, Миссисипи.

Патрульная машина пролетела мимо, синие мигалки горели, но сирена по-прежнему оставалась выключена. Коп их не заметил. Три донора сползли с сиденья, затаили дыхание и, лишь когда синие огоньки скрылись в темноте, медленно подняли головы.

Дом, который они выбрали, был погружен во тьму. Кругом стояла полная тишина. Лая собак слышно не было. Даже фонарь на крыльце не горел.

– Отличная работа, – пробормотал Роджер, и они снова задышали свободно.

– Нам крупно повезло, – прошептал Эгги.

Они смотрели на дом, прислушивались, нет ли движения на автостраде, и через несколько минут восхитительной тишины пришли к выводу, что им действительно крупно повезло.

– И сколько мы будем тут торчать? – спросил Кальвин.

– Недолго, – ответил Эгги, рассматривая окна дома.

– Кто-то едет, – сказал Кальвин, и троица снова нырнула вниз. Через несколько секунд патрульная машина проехала в обратном направлении, сирена выключена, мигалка крутилась.

– Ищет нас, сукин сын, – пробормотал Роджер.

– А ты чего ждал? – бросил Эгги.

Когда шум патрульной машины затих вдали и все трое снова подняли головы, Роджер вдруг заявил:

– Надобно отлить.

– Только не здесь, – сказал Кальвин.

– Открой дверь!

– Неужели нельзя потерпеть?

– Никак.

Кальвин медленно приоткрыл дверцу, вышел, выпустил Роджера и стал наблюдать за тем, как тот на цыпочках приблизился к «форду» мистера Гейтса и начал писать на правое переднее колесо.

В отличие от мужа миссис Гейтс не могла похвастаться крепким сном. Она была уверена: ей не послышалось, что там, во дворе, кто-то есть.

И, проснувшись окончательно, убедилась в этом. Бьюфорд храпел уже целый час, но ей все-таки удалось пробудить его к жизни. Муж полез под кровать и достал дробовик.

Роджер все еще писал, когда в окошке кухни вспыхнул свет. Все трое доноров сразу это заметили.

– Беги! – прошипел Эдди через окно, потом схватил ключ, вставил в замок зажигания, повернул.

Кальвин вскочил в пикап, бормоча:

– Поехали, поехали!

Эгги перевел передачу в положение «Задний ход», нажал на педаль газа. Роджер подобрал спущенные штаны и бросился к «доджу». Перемахнул через борт и, больно ударившись, приземлился среди пустых пивных банок. Машина, набирая ход, помчалась к автомагистрали и успела поравняться с придорожным почтовым ящиком, когда на крыльце вспыхнул свет. Уже на асфальте Эгги притормозил, и тут дверь домика распахнулась, а на крыльце появился какой-то старик.

– Да у него ружье! – воскликнул Кальвин.

– Плохи наши дела. – Эдди сдал назад, вывернул руль, и на протяжении пятидесяти ярдов «додж», визжа покрышками, набирал скорость. Проехав примерно с милю по автостраде, Эгги свернул на узкую сельскую дорогу и выключил мотор.

Все трое парней вышли, стали разминать затекшие мышцы, потом их вдруг разобрал смех. Едва спаслись… Смеялись они нервно, размахивали руками и притопывали, стремясь доказать самим себе, что ничуточки не испугались. Потом стали гадать, где сейчас может быть патрульный автомобиль. Навели порядок в кузове, выбросили пустые банки в канаву. Прошло минут десять – копа на патрульной машине видно не было.

И тут Эгги озвучил очевидное:

– Вы как хотите, ребятки, но нам надо добраться до Мемфиса.

Кальвин, которого куда больше влекло в «Десперадо», нежели в больницу, кивнул:

– Само собой. Уже довольно поздно.

Роджер застыл посреди дороги, а потом растерянно пробормотал:

– Я потерял бумажник.

– Что?

– Я обронил бумажник.

– Где?

– Да там. Должно быть, он выпал, пока я писал.

Оставалось надеяться, что в бумажнике Роджера не было ничего ценного: ни денег, ни водительских прав, ни кредитных карт, никаких записных книжек – ровным счетом ничего хорошего, кроме использованных презервативов. И Эгги уже хотел спросить: «А что там было?» – но не стал, поскольку знал: Роджер наверняка будет доказывать, что его несчастный бумажник был битком набит ценностями.

– Я должен найти его, – сказал он.

– Уверен? – спросил Кальвин.

– Да там у меня деньги, права, кредитные карточки – все!

– Но у старика ружье.

– Когда взойдет солнце, старик найдет мой бумажник, позвонит шерифу, тот свяжется с шерифом округа Форд, и тогда нам крышка! Дураки! Неужели не врубаетесь?

– Ну, знаешь, я свой бумажник не терял.

– Роджер прав, – сказал Эгги. – Он должен его найти. – От внимания его спутников не укрылось, что он особо подчеркнул слово «он». Не сказал «мы».

– Ты что, струхнул, что ли, толстяк? – спросил Роджер Кальвина.

– Ничего не струхнул. Потому как возвращаться туда не собираюсь.

– А мне показалось, струсил.

– Ладно, будет вам, – остановил спор Эгги. – Вот как мы поступим. Дождемся, пока старик снова уляжется в постель, потом потихонечку подъедем к дому, только не слишком близко, остановимся. Ты выйдешь, найдешь бумажник, ну и смотаемся оттуда по-быстрому.

– Да ничего у него в этом бумажнике нет! – сказал Кальвин.

– Могу побиться об заклад: денег там больше, чем во всех твоих бумажниках, вместе взятых. – Роджер наклонился, выудил из машины банку пива.

– Открывай, – сказал Эгги.

Они стояли возле пикапа, потягивали пиво, оглядывали пустую автостраду, а через пятнадцать минут, которые показались вечностью, сели в пикап. Роджер ехал в кузове.

Примерно в четверти мили от дома Эгги остановил машину на обочине и выключил мотор, чтобы слышать, будет ли кто-нибудь проезжать мимо.

– А поближе подогнать не мог? – осведомился Роджер, подойдя к водительской дверце.

– Да тут рукой подать, – ответил Эгги. – Если подъеду ближе, хозяева могут услышать.

Все трое уставились на темную автостраду. Из-за облаков вынырнула половинка луны, затем снова скрылась.

– Пушка у тебя есть? – спросил Роджер.

– Пушка есть, – ответил Эгги. – Но ты ее не получишь. Быстренько до дома – и тут же обратно. Только тихо. Тоже мне, делов! Да старикан уже давно спит!

– Ты ведь не боишься, нет? – с надеждой спросил Кальвин.

– Нет, черт возьми! – И с этими словами Роджер скрылся в темноте.

Эгги снова завел машину, потом выключил фары и развернулся, встал по направлению к Мемфису. Снова выключил мотор, они опустили стекла и стали ждать.

– Он выпил целых восемь банок пива, – тихо сказал Кальвин. – Пьян в стельку.

– Но на ногах-то держится.

– Натренировался. А что, если старик все-таки поймает его?

– На Роджера мне плевать. Плохо, если из-за него мы с тобой попадемся.

– А кто его вообще позвал в Мемфис?

– Помолчи, а? Мы должны слушать дорогу.

Как только показался почтовый ящик, Роджер свернул с дороги. Перепрыгнул через канаву и, пригибаясь, начал пробираться к дому через поле с бобами. Если старик все еще наблюдает, то наверняка глаз не спускает с дороги, правильно? А потому хитрюга Роджер решил подойти с тыла. Свет выключен. Маленький домик вновь погружен во тьму и тишину. Ни одна травинка не шелохнется, ни один комарик не пролетит. Оказавшись в тени дубов, Роджер лег на живот и пополз по мокрой траве. Вот он увидел «форд». Роджер замер за сараем, затаил дыхание и тут вдруг почувствовал – ему снова надо отлить. Нет, сказал он себе, с этим можно и подождать. Он гордился собой: удалось подобраться к цели незамеченным. А потом вдруг опять испугался – какого черта он сюда полез? Роджер глубоко вздохнул, низко пригнулся и продолжил путь к цели. Когда «форд» оказался между ним и домом, встал на четвереньки и двинулся вперед по мелкому гравию, устилавшему дорожку.

Двигался Роджер медленно, гравий похрустывал под ногами и руками. Он тихо чертыхнулся, ладони ныли и стали мокрыми. Вот и правое переднее колесо. Нащупав бумажник, он улыбнулся во весь рот, затем быстро сунул его в задний карман джинсов. Остановился, глубоко дыша, и начал отступление по тому же маршруту.

В тишине мистер Бьюфорд Гейтс слышал звуки: одни – вполне обычные, другие – вызванные необычными обстоятельствами и потому не совсем привычные. Олени вышли из леса, показалось ему. И наверное, подумал он, бродят по участку в поисках ягод и травы. Потом он услышал нечто совсем другое. Медленно приподнялся из-за своего укрытия на крыльце, вскинул дробовик и два раза выстрелил в луну. Просто на всякий случай.

В полной тишине ночи звуки от выстрелов были подобны грому, эхо от них раскатилось на мили.

И тут со стороны автострады донесся визг шин. Бьюфорд был уверен: точно такой же звук он слышал двадцать минут назад, прямо перед своим домом.

Стало быть, они еще здесь, подумал он.

Миссис Гейтс открыла боковую дверь и окликнула мужа:

– Бьюфорд?..

– Вроде бы они тут, – сказал он, перезаряжая дробовик марки «Браунинг» шестнадцатого калибра.

– Ты их видел?

– Вроде бы.

– Что значит «вроде бы»? В кого стрелял?

– Слушай, шла бы ты домой, а?

Дверь захлопнулась.

Роджер залег под «форд» и не дышал, прижимая обе руки к паху. Он весь вспотел, пытаясь сообразить, стоит ли и дальше прятаться за коробкой передач, нависавшей над ним в нескольких дюймах, или же рискнуть – попробовать выползти из-под машины задом наперед и отступить по мелкому гравию. Он не двигался с места. От грохота выстрелов до сих пор звенело в ушах. Услышав визг шин, Роджер осыпал проклятиями своих трусливых дружков. Впрочем, сам он даже дышать боялся.

Потом Роджер услышал, как отворилась дверь. Прозвучал женский голос:

– Вот фонарик. Может, тогда увидишь, во что стреляешь.

– Иди домой, я сказал! И позвони шерифу.

Дверь снова захлопнулась, женщина ушла, но через пару минут вернулась:

– Я позвонила в офис шерифа. Мне сказали, Дадли выехал на патрульной машине. Гоняется за каким-то нарушителем.

– Неси сюда ключи от машины, – велел мужчина. – Выеду на автостраду, сам посмотрю.

– К чему это – разъезжать по ночам?

– Неси сюда чертовы ключи, кому говорят!

Дверь опять захлопнулась. Роджер попятился, и проклятый гравий ужасно заскрипел. Тогда он попытался продвинуться вперед, навстречу голосам, но шум выдавал его. И он решил повременить. Если пикап начнет отъезжать задом, он выждет до последней секунды, ухватится за передний бампер, как только он окажется у него над головой, и машина протащит его несколько футов. А потом надо вскочить на ноги и шмыгнуть во тьму. Если даже старикан что-то заметит, ему придется остановиться и потратить несколько секунд на то, чтобы достать свою пушку, выйти из машины и начать преследование. Но к тому времени он, Роджер, уже скроется в лесу. Итак, план есть, и он должен сработать. Но старик может запросто переехать его, раздавить тяжелыми колесами, протащить за собой до автострады или просто пристрелить.

Бьюфорд сошел с крыльца и посветил вокруг фонариком. Миссис Гейтс приотворила дверь и крикнула:

– Я спрятала ключи! Никуда ты ночью не поедешь!

Умница девочка, подумал Роджер.

– Советую принести эти чертовы ключи! Быстро!

– Говорю, спрятала.

Бьюфорд что-то продолжал бормотать в темноте.

* * *

«Додж» с бешеной скоростью промчался по дороге несколько миль, прежде чем Эгги замедлил наконец ход и сказал Кальвину:

– Сам понимаешь, мы должны вернуться.

– Это почему?

– Если его застрелили, нам придется объяснять, что произошло, во всех подробностях.

– Надеюсь, застрелили. Ведь если так, говорить он не сможет. Выходит, и про нас ни слова не скажет. Поехали в Мемфис.

– Нет. – Эгги развернулся, и теперь они ехали в полном молчании до узкой дороги, где останавливались чуть раньше. Заглушили мотор у изгороди, вышли, уселись на капот и стали соображать, что делать дальше. А потом вдруг услышали вой сирены, и по автостраде на большой скорости промчалась машина с синими мигалками.

– Если следом за ней едет «скорая», у нас большие проблемы, – заметил Эгги.

– И у Роджера тоже.

Услышав вой сирены, Роджер запаниковал, но по мере приближения звука понял: именно сирена поможет ему скрыться. Он нашел камешек, подполз к краю пикапа, размахнулся, как мог сильно, и запустил его в сторону дома. Раздался стук, а затем прозвучал голос мистера Гейтса:

– Что это было? – Старик бросился к боковому крыльцу.

Извиваясь как змея, Роджер выполз из-под машины, прополз мимо того места, где мочился на колесо, затем – по мокрой траве. Он как раз успел добраться до дубов, когда на сцену действия с ревом вкатила машина шерифа Дадли. Она резко затормозила и поехала по дорожке к дому, широкие шины с хрустом давили гравий. Этот шум и спас Роджера. Мистер и миссис Гейтс выбежали навстречу Дадли, а Роджер тем временем все дальше ускользал во тьму.

Через секунду оказался за живой оградой из кустарника, пробежал мимо старого амбара и затерялся в бобовом поле.

Прошло около получаса.

– Думаю, мы должны вернуться к дому и рассказать все как было, – заметил Эгги. – Заодно узнаем, что с ним.

– Но тогда нас могут обвинить в сопротивлении полиции и еще… в вождении в нетрезвом виде, – возразил Кальвин.

– Так что ты предлагаешь?

– Патрульный уже, наверное, уехал. «Скорой» не было, а это означает, что с Роджером все в порядке, где бы он сейчас ни находился. Наверное, спрятался, затаился. Думаю, можно разок проехать мимо дома, посмотреть, что и как, ну а потом уже – в Мемфис.

– Что ж, попробуем.

Они увидели Роджера на дороге – прихрамывая, тот брел в сторону Мемфиса. Обменявшись резкими словами, друзья решили продолжить путь. Роджер снова уселся посередине, Кальвин – у дверцы. Минут десять ехали в полном молчании. Все трое смотрели вперед. Все трое кипели от возмущения.

Лицо у Роджера было исцарапано до крови. Пахло от него потом и мочой, одежда пропиталась липкой грязью. Проехав несколько миль, Кальвин опустил боковое стекло. Еще через несколько миль Роджер спросил:

– Почему бы тебе не закрыть окно?

– Проветриваю машину, – ответил Кальвин.

Чтобы хоть как-то успокоить нервы, они остановились у придорожного магазина купить еще одну упаковку пива. Сделав несколько глотков, Кальвин спросил:

– Он стрелял в тебя?

– Не знаю, – ответил Роджер. – Я его не видел.

– Точно из пушки палили.

– Были бы вы там, со мной… вообще опупели бы! – сказал Роджер.

И тут Эгги и Кальвин повеселели, начали смеяться. Роджер немного успокоился, а смех парней оказался настолько заразительным, что он тоже захохотал. Вскоре вся троица потешалась над старым идиотом с ружьем и над его женой, которая спрятала ключи от машины и тем самым спасла жизнь Роджеру. А при мысли о Дадли, местном шерифе, который наверняка до сих пор колесит по трассе со своей дурацкой мигалкой, они чуть со смеху не лопнули.

Эгги ехал по второстепенным дорогам, и когда одна из них пересекла автостраду под номером 78 неподалеку от Мемфиса, они свернули на нее и влились в поток движения на четырех полосах.

– Там, впереди, заправка, – сказал Роджер. – Мне надо умыться.

Заскочив в магазин, он купил себе футболку с надписью «NASCAR» и кепку-бейсболку, затем пошел в мужской туалет и долго отмывал лицо и руки. Когда он вернулся к машине, изменения в его внешности произвели глубокое впечатление на Эгги и Кальвина. И они снова тронулись в путь, навстречу огням большого города. Было почти десять вечера.

Рекламные щиты становились все больше, ярче и попадались все чаще, и хотя путешественники за последний час ни разу не упомянули «Десперадо», название это снова пришло на ум, когда впереди вдруг возник завораживающий образ молодой женщины с соблазнительными формами, практически выпадающей из скудного одеяния. Звали ее Тиффани, и она подмигивала и улыбалась потоку машин с огромного щита, рекламирующего «Десперадо», клуб для настоящих джентльменов, где работают самые лучшие, самые горячие стриптизерши на всем Юге. Замирая от восхищения, «додж» замедлил скорость.

Ноги с милю длиной, и совершенно голые, а прозрачный коротенький наряд, видно, пошит с тем расчетом, чтобы сбросить его можно было одним движением. Роскошные белокурые локоны, полные красные губы и затуманенный взор из-под длинных ресниц. Мысль о том, что такая красотка работает всего в нескольких милях отсюда и что они могут остановиться, совсем ненадолго, и увидеть ее во плоти, просто сводила с ума.

Несколько минут «додж» набирал скорость, они молчали. Затем Эгги сказал:

– Думаю, нам лучше поехать прямо в больницу. Может, Бейли уже умер.

Это было первое упоминание о Бейли за несколько часов.

– Больница работает круглосуточно, – заметил Роджер. – Никогда не закрывается. А вы что думали? Что они закроются на ночь и попросят всех разойтись по домам – так, что ли?

В знак поддержки Кальвин решил, что это страшно смешно, и заржал.

– Так вы хотите заскочить в «Десперадо», я правильно понял? – спросил Эгги, включаясь в игру.

– Почему нет? – откликнулся Роджер.

– А что, можно, – заметил Кальвин, потягивая пиво и представляя, как выглядит Тиффани в деле.

– Хорошо. Заедем, но только на час. А потом сразу в больницу, – сказал Роджер. После десяти банок пива говорил и мыслил он на удивление здраво.

Вышибала, дежуривший у дверей, окинул их подозрительным взглядом.

– Документы покажи, – грубо сказал он Кальвину, выглядевшему гораздо моложе двадцати одного года. Эгги выглядел на свой возраст, а Роджер, которому исполнилось двадцать семь, на все сорок. – Из Миссисипи, значит? – буркнул вышибала, точно с предубеждением относился ко всех жителям этого штата.

– Ага, – ответил Роджер.

– Так, десяточка сверху.

– Это потому что мы из Миссисипи? – спросил Роджер.

– Нет, умник. У нас все так платят. Не нравится – прыгайте в свой трактор и валите домой.

– Вы так любезны со всеми посетителями? – спросил Эгги.

– Угу.

Они отошли обсудить надбавку, потом решили остаться. Роджер объяснил, что неподалеку есть еще один клуб, но нет никакой гарантии, что там их ждет более радушный прием без надбавки. Пока они шептались и обсуждали, как поступить, Кальвин украдкой косился на дверь в надежде увидеть Тиффани, хотя бы на секунду. Он проголосовал за то, чтобы остаться. Остальные присоединились.

И вот они вошли, и их обыскали двое еще более суровых и неулыбчивых охранников, а затем провели в основное помещение с круглой сценой в центре. На этой сцене находились две юные леди, одна белая, другая черная. Обе совершенно голые, они извивались в танце.

Увидев их, Кальвин так и застыл. Он тут же забыл о доплате в десять долларов.

Их столик находился в каких-то двадцати футах от сцены. Народу в клубе было не так уж и много, зал заполнен наполовину, все посетители молодые, типичные «голубые воротнички». Так что они оказались не единственными провинциалами, приехавшими в большой город. На официантке не было ровным счетом ничего, кроме стрингов. И когда она вдруг возникла перед столиком с коротким: «Что? Три напитка минимум», – Кальвин едва не потерял сознание. Никогда прежде ему не доводилось видеть столько запретной плоти сразу.

– Три напитка? – уточнил Роджер, заглядывая девице в глаза.

– Да! – буркнула она.

– Сколько у вас пиво?

– Пять баксов бокал.

– И мы обязательно должны заказать три?

– По три на одного зараз. Таковы правила. Не нравится – перетрите вопрос с одним из наших ребят. – И она кивком указала на дверь, но все трое клиентов не сводили глаз с ее груди.

Итак, они заказали девять пива, по три на каждого, и принялись изучать обстановку. Теперь на сцене были уже четыре танцовщицы, все дружно извивались, громкая музыка сотрясала стены. Официантки торопливо проскальзывали между столиками, точно боялись, что их начнут лапать, задержись они хотя бы на секунду. Посетители по большей части были уже тепленькие, а некоторые – так просто пьяные в хлам, и страшно шумели. Вскоре начался танец на столе. Одна из официанток вскарабкалась на столик неподалеку от нашей троицы, и занялась привычным своим делом. Водители грузовиков совали ей за резинку стрингов наличные. Довольно быстро вокруг ее талии образовался целый венок из «зелени».

И вот перед ними возник поднос с девятью высокими и страшно узенькими бокалами. Пиво оказалось слабее самого слабого и больше походило на разбавленный лимонад.

– Итого сорок пять баксов, – сказала официантка, что вызвало среди друзей панику. Все трое долго шарили по карманам и бумажникам. И вот наконец удалось наскрести требуемую сумму.

– А как насчет приватного танца? – спросил официантку Роджер.

– Все зависит от…

– Он ни разу не видел ни одного. – И Роджер ткнул пальцем в Кальвина. Сердце у того екнуло.

– Двадцать баксов, – сказала она и назвала свое имя – Эмбер.

Роджер нашел двадцатидолларовую банкноту, протянул ей. И через секунду Эмбер взгромоздилась на Кальвина. Он весил 270 фунтов, и места на его коленях хватило бы небольшой труппе танцовщиц. Грянула музыка, Эмбер запрыгала и завертелась, а Кальвин просто закрыл глаза и стал думать, на что она похожа, настоящая любовь.

– Погладь ей ножку, – тоном знатока посоветовал Роджер.

– Прикасаться нельзя, – строго заметила Эмбер. Ее задница аккуратно примостилась между широких бедер Кальвина. Какие-то типы за соседним столиком наблюдали за сценой во все глаза, хихикали, а затем стали подстрекать Эмбер, советовали ей сделать что-то непристойное, и она старалась вовсю, играла на публику.

«Сколько это может продолжаться?» – спрашивал себя Кальвин. Широкий низкий лоб усеивали мелкие капельки пота.

И тут вдруг она резко развернулась и оказалась лицом к нему, продолжая дергаться и извиваться, и еще по крайней мере с минуту Кальвин держал эту миловидную голую дамочку на коленях. То был бесценный жизненный опыт. Кальвин уже никогда не станет прежним.

Но тут, к сожалению, песенка кончилась. Эмбер вскочила на ноги и понеслась обслуживать другие столики.

– Ты можешь увидеть ее позже, – сказал Роджер. – Тет-а-тет.

– Это как? – спросил Эгги.

– Тут у них есть маленькие комнатки. И там клиент может встретиться с девушкой, когда она закончит работу.

– Врешь.

Кальвин еще не обрел дара речи – казалось, был глух и нем – и не спускал глаз с мелькающей по залу Эмбер – она принимала заказы. Тем не менее он все слышал, и, когда музыка стихла, попросил Роджера поподробнее рассказать о комнатках. Там, только там, Эмбер будет принадлежать одному ему.

Они потягивали разбавленное пиво, разглядывали все прибывающих посетителей. К одиннадцати вечера в зале было не протолкнуться. А на сцену вышли еще несколько стриптизерш и танцевали на радость толпе. Кальвин ревниво и злобно наблюдал, как Эмбер прыгала на коленях у другого клиента, всего в каких-то десяти футах от него. А потом с удовлетворением отметил, что лицом к этому типу она развернулась всего на несколько секунд. Будь у Кальвина много денег, он бы засунул ей за резинку стрингов целую пачку баксов и протанцевал с ней всю ночь.

Проблемы с наличностью не замедлили сказаться. Во время очередного перерыва в музыке Кальвин, человек безработный, сообщил друзьям:

– Не знаю, сколько еще могу просидеть здесь. Пиво жутко дорогое.

Их пиво в бокалах, вмещающих не более восьми унций, почти кончилось, и они уже достаточно хорошо изучили повадки здешних официанток, чтобы понять: тому, кто ничего не заказывает, за столиком долго не просидеть. От клиентов требовалось много пить, давать щедрые чаевые и буквально осыпать деньгами девушек за исполнение танцев. Весьма доходное заведение этот стрип-клуб в Мемфисе.

– У меня есть немного, – сказал Эгги. – Наличными.

– У меня кредитные карты, – сказал Роджер. – Вы закажите еще разок, а я пойду отолью.

Он поднялся, какое-то время стоял, пошатываясь, затем исчез в дыму и толпе. Кальвин махнул рукой Эмбер и заказал еще пива. Та улыбнулась и одобрительно подмигнула ему. На самом деле Кальвину хотелось вовсе не разбавленной речной водой дряни. Нет, он жаждал физического контакта с этой замечательной девушкой, но, увы, не мог этого себе позволить. Тут впервые за долгое время он поклялся себе, что станет с удвоенной энергией искать работу и копить деньги, чтобы стать постоянным клиентом «Десперадо». Впервые в жизни у молодого Кальвина появилась цель.

Эгги посматривал на пол, под сиденье опустевшего стула Роджера.

– Этот придурок опять обронил бумажник, – сказал он и поднял порядком потрепанное полотняное портмоне.

– Думаешь, у него есть кредитные карты? – спросил Эгги.

– Нет.

– Давай посмотрим. – Он осмотрелся, не идет ли Роджер, затем открыл бумажник. Просроченная карта скидок продуктового магазина, целая коллекция визиток – две от адвокатов, две от поручителей при выпуске из-под стражи под залог, одна из реабилитационной клиники, еще одна от полицейского патрульного. Между ними, сложенная аккуратно и плотно, пряталась банкнота в двадцать долларов. – Вот так сюрприз… – протянул Эгги. – Ни тебе кредиток, ни водительских прав.

– А ведь его из-за этого едва не пристрелили, – сказал Кальвин.

– Он идиот, ясно тебе? – Эгги закрыл бумажник и положил на сиденье стула.

Подали пиво. Тут как раз вернулся Роджер и увидел свой бумажник. Вместе они наскребли сорок пять долларов и даже умудрились выделить трешку на чаевые.

– А нельзя ли заказать приватный танец в кредит? – крикнул Роджер Эмбер.

– Нет! Только нал! – крикнула та в ответ и отошла от их столика.

– А какие у тебя кредитные карты? – спросил Эгги.

– Да их там целая куча, – заносчиво ответил Роджер, точно был богачом.

Кальвин, колени и ляжки которого до сих пор жгло как огнем, продолжал наблюдать, как его возлюбленная Эмбер скользит между столиками. Эгги тоже поглядывал на девушку, но и о времени не забывал. Интересно, сколько это займет – выкачать из человека пинту крови? Он понятия не имел. Близилась полночь. И хотя он всячески пытался отогнать эту мысль, перед глазами то и дело вставала его девушка. Она наверняка устроит жуткий скандал и будет швыряться вещами, стоит ей узнать об их небольшом отклонении от курса.

Роджер вырубился первым. Глаза закрылись, голова моталась из стороны в сторону.

– Ваше здоровье, – произнес он заплетающимся языком. Роджер пытался собраться с силами, но в глазах потемнело, и он ткнулся лицом в стол. В перерывах между песнями Кальвин успел перемолвиться словечком с двумя парнями за соседним столиком. Выяснилось, что легендарная Тиффани по четвергам не работает.

Пиво было допито, и Эгги заявил:

– Все, я уезжаю! Вы со мной, ребята?

Роджер никак не мог встать, и пришлось вдвоем поднимать его из-за стола. Они поволокли его к выходу, но тут подскочила Эмбер и спросила Кальвина:

– Малыш, ты что, меня покидаешь?

Тот кивнул, не в силах вымолвить и слова.

– Приходи еще, обязательно, – проворковала она вслед. – Я сразу поняла: ты крутой парень!

Один из вышибал ухватил Роджера за воротник и помог выбраться на улицу.

– Вы когда закрываетесь? – спросил его Кальвин.

– В три ночи, – ответил вышибала и указал на Роджера: – Но только его с собой больше не приводите.

– Кстати, а где здесь больница? – осведомился Эгги.

– Какая именно?

Эгги взглянул на Кальвина, Кальвин – на него; очевидно, что на этот вопрос ответа у них не было. Вышибала нетерпеливо ждал, затем сказал:

– В городе десять больниц. Вам в какую?

– Э-э… думаю, в ближайшую.

– Тогда это Лютеранская. Город знаешь?

– Конечно.

– Сразу видно. Проедете по Ламар до Парквей. От Парквей – до Поплар. А там и она, прямо за Восточной средней школой.

– Спасибо.

Вышибала махнул рукой и скрылся за дверью. Они потащили Роджера к пикапу, запихнули его на сиденье, затем примерно полчаса колесили по окраинам Мемфиса в безнадежных поисках Лютеранской больницы.

– Ты уверен, что нам нужна именно эта больница? – несколько раз спрашивал Кальвин.

И всякий раз Эгги отвечал по-разному: «Да», «Конечно», «Возможно» и «Разумеется».

Оказавшись в центре города, Эгги затормозил у обочины и подошел к таксисту, дремавшему за рулем.

– Никакой Лютеранской больницы у нас нет, – сказал таксист. – Есть Баптистская, Методистская, Католическая, Центральная, Милосердия и еще какие-то. Но только не Лютеранская.

– Тут их вроде бы десять.

– Если точно, то семь. А вы откуда будете?

– Из Миссисипи. Послушайте, где тут ближайшая больница?

– Больница Милосердия в четырех кварталах отсюда, по Юнион-авеню.

– Спасибо.

Они нашли больницу Милосердия и выбрались из машины, оставив Роджера в салоне в коматозном состоянии. В этой городской больнице принимали в основном жертв ночных уличных преступлений, жестоких домашних и гангстерских разборок, перестрелок с полицией, а также пострадавших от передозировки наркотиков, в результате вождения в пьяном виде. Почти все вышеупомянутые жертвы были чернокожими. К входу в отделение «Скорой помощи» то и дело подъезжали полицейские машины и реанимационные автомобили. Группы перепуганных людей, родственники пострадавших, толпились в коридорах, напоминавших тюремные, в отчаянной надежде отыскать своих близких. Под сводами гулким эхом отдавались плач и громкие возгласы. Эгги с Кальвином показалось, что прошагать пришлось целую милю, прежде чем они нашли регистратуру. Словно по чьему-то злому умыслу она была запрятана в самом дальнем конце бесконечных лабиринтов. За стойкой сидела молоденькая мексиканка. Она жевала жвачку и листала какой-то журнал.

– Скажите, у вас белых принимают? – вежливо спросил Эгги.

– Кого именно ищете? – холодно ответила она.

– Мы пришли сдать кровь.

– Донорский пункт дальше по коридору. – Она указала направление.

– Там открыто?

– Сомневаюсь. Для кого сдаете кровь?

– Для Бейли, – со вздохом ответил Эгги и покосился на Кальвина.

– Имя?.. – Девица застучала по клавишам, глядя на монитор.

Эгги и Кальвин снова с недоумением переглянулись.

– Бейли – это и есть его имя, – ответил после паузы Кальвин.

– А я думал, фамилия. Ведь дома его называли Баком, правильно?

– Да, но фамилия его мамаши Кодвелл.

– А сколько раз она была замужем?

Девушка переводила взгляд с одного парня на другого. Даже рот от удивления приоткрыла. Тогда Эгги посмотрел ей прямо в глаза и спросил:

– Есть кто-нибудь по фамилии Бейли?

Она снова защелкала клавишами, затем ответила:

– Да, мистер Джером Бейли, возраст сорок восемь лет, чернокожий, поступил с пулевым ранением.

– И больше никого?

– Нет.

– Тогда, может, есть кто-то по имени Бейли?

– Мы вводим данные в компьютер не по именам.

– Почему?..

Примерно часом раньше на стройплощадке на севере Мемфиса между двумя бандитскими группировками состоялась разборка со стрельбой. По некой неизвестной причине возобновилась она на стоянке перед больницей Милосердия. И Роджера, пребывавшего в полной отключке, вывели из этого состояния выстрелы, прогремевшие совсем близко. Мозг его отреагировал только через секунду или две, но прежде чем он врубился во второй раз, кто-то открыл стрельбу прямо по «доджу». Роджер приподнял голову, осторожно выглянул в окно рядом с пассажирским сиденьем и был потрясен. Он не понимал, где находится и как здесь оказался. Кругом рядами припаркованы машины, поблизости высокий паркинг, вообще здесь полно разных зданий, а чуть поодаль вспыхивают красные и синие огни.

Снова прогремели выстрелы, и Роджер нырнул вниз, уже окончательно потеряв душевное равновесие, и, лежа на полу, принялся шарить под сиденьем в поисках хоть какого-нибудь оружия. Ведь Эгги, равно как и любой другой парень из округа Форд, ни за что не отправится в путь, не прихватив с собой чего-нибудь для защиты. И Роджер знал: где-то здесь должен быть ствол. И оказался прав. Нашел под водительским сиденьем девятимиллиметровый пистолет-автомат «хаск» калибра с полной двенадцатизарядной обоймой. Он крепко сжал оружие в руке, даже поцеловал ствол от избытка чувств, затем быстро опустил стекло в окне рядом с пассажирским сиденьем и слышал чьи-то сердитые голоса, потом увидел автомобиль. Наверняка в нем бандиты. Машина подозрительно медленно двигалась между рядами.

Роджер пальнул дважды, ни в кого не попал, зато преуспел в другом: заставил бандитов изменить тактику. По «доджу» Эгги кто-то дал очередь из автомата. Со звоном вышибло заднее стекло, мелкие осколки разлетелись по всему салону. Пули прошли на волосок от головы Роджера, что заставило его вновь распластаться на полу. Затем он осторожно приоткрыл дверцу со стороны водителя, выскользнул из пикапа и, низко пригнувшись, зигзагом заметался среди припаркованных машин. За спиной снова послышались сердитые голоса, грянули выстрелы. Роджер продолжал метаться по автостоянке, низко пригнувшись, и бедра и колени у него ныли. В спешке он неудачно обежал две машины и врезался в передний бампер старого «кадиллака». С минуту сидел на асфальте, прислушиваясь, тяжело дыша, потея и чертыхаясь. Потом проверил – крови вроде бы нет. Медленно приподнял голову, увидел, что никто, похоже, его не преследует, но решил не рисковать. Продолжил пробираться между машинами, срезая углы, до тех пор пока не оказался на улице. Приближалась машина, а потому он поспешно убрал оружие в передний карман джинсов.

Даже Роджеру было ясно, что эта часть города представляет собой тюремную зону. В окнах зданий толстые решетки. Высокие железные изгороди увенчаны колючей проволокой. Проулки погружены во тьму, и заходить туда совсем не тянет. В какой-то момент просветления Роджер подумал: «Какого черта я здесь делаю?» Лишь оружие удержало его от паники, и он продолжал шагать по тротуару, пытаясь выработать хоть какой-то план действий, и в конце концов решил, что лучше все же вернуться к пикапу и дождаться там друзей. Стрельба прекратилась. Возможно, на стоянке сейчас работает полиция и все кругом оцеплено. За спиной послышались голоса. Роджер быстро обернулся и увидел, что за ним быстро следуют несколько молодых чернокожих ребят. Роджер прибавил шагу. Камень упал прямо у его ног, запрыгал, откатился в сторону футов на двадцать. Стало очевидно, что настроены эти ребята враждебно. Роджер вытащил пистолет из кармана, положил палец на спусковой крючок и зашагал еще быстрее. Впереди показались огни. Он свернул за угол и очутился на небольшой стоянке у магазина.

Прямо перед входом в него стояла машина, а за ней – двое, белые, мужчина и женщина. Они ссорились, орали друг на друга. Едва Роджер появился на сцене действия, как мужчина резко выбросил вперед правую руку. Кулак угодил женщине в лицо. Роджера даже замутило – звук удара в мягкую плоть показался тошнотворным. Он так и застыл как вкопанный, пытаясь хоть как-то упорядочить свои мысли.

Однако женщина приняла удар стойко и ответила на него хорошо натренированной комбинацией ударов. Одной правой разбила мужчине губы, затем применила апперкот левой снизу, прямо по яйцам. Мужчина заверещал как раненое животное и, согнувшись пополам, рухнул на асфальт. Роджер подошел ближе. Женщина подняла на него глаза, увидела пистолет, потом заметила выбегающую из темного переулка банду малолеток. Темнокожие. И ни одного белого поблизости, кроме этого странного парня с пушкой.

– У тебя неприятности? – спросила она.

– Вроде бы. А у вас?

– Теперь чувствую себя в большей безопасности. Водительские права есть?

– Конечно, – ответил Роджер и потянулся за бумажником.

– За мной. – Она прыгнула в машину, Роджер уселся за руль вместе со своим новым другом – пистолетом. Взвизгнули шины – и вот они уже мчатся по Поплар-авеню.

– Кто был тот парень? – спросил Роджер, то и дело посматривая на улицу в зеркало заднего вида.

– Мой дилер.

– Дилер?

– Ага.

– Решила его бросить?

– Послушай, почему бы тебе не убрать пушку? – предложила она. Только тут Роджер осознал, что до сих пор сжимает в левой руке пистолет, и положил его на сиденье между ними. Женщина тут же схватила оружие, прицелилась в Роджера и приказала: – Закрой пасть и гони.

Когда Эгги с Кальвином вернулись к пикапу, полиции на стоянке уже не было. Разинув рты, парни смотрели на повреждения, нанесенные «доджу», громко и смачно ругались и только потом заметили, что Роджера в машине нет.

– Он забрал мой «хаск», – пробормотал Эгги, порывшись под сиденьем.

– Вот идиот, сукин сын, – твердил Кальвин. – Да чтоб он сдох!

Они убрали осколки стекла с сиденья и отъехали, горя желанием как можно быстрее покинуть этот район Мемфиса. Коротко обменялись мнениями о том, стоит ли искать Роджера, и пришли к выводу, что он им уже давно стал поперек горла. Девушка-мексиканка из регистратуры в общих чертах описала, как добраться до Центральной больницы, и добавила, что их Бейли скорее всего там.

Дама в регистратуре Центральной сообщила, что по ночам донорский пункт не работает, открывается ровно в восемь утра, и что там придерживаются строгого правила не принимать кровь у добровольцев в состоянии интоксикации, будь то алкогольной или наркотической. Нет, у них в больнице на данный момент нет человека по имени или фамилии Бейли. Поскольку она просто-напросто их выпроваживала, словно из ниоткуда возник охранник в форме и попросил уйти по-хорошему. Они послушались, и он проводил их до дверей. На прощание Кальвин спросил его:

– Скажите, вы, случайно, не знаете, где можно продать пинту крови?

– На Уоткинс, неподалеку отсюда, есть банк крови.

– Думаете, он сейчас открыт?

– Да, работает круглосуточно.

– А как туда добраться? – поинтересовался Эгги.

Охранник указал направление, но предупредил:

– Только смотрите, поаккуратнее там. Туда толпами валят алкаши и наркоманы, когда им срочно требуются наличные. То еще местечко.

Банк крови оказался единственным в городе местом, которое Эгги нашел с первой же попытки, и ко времени, когда друзья остановились на улице, возле входа, оба надеялись, что заведение закрыто. Однако им не повезло. Приемная представляла собой мрачноватую небольшую комнату с пластиковыми стульями и разбросанными повсюду журналами. В углу, на полу, под журнальным столиком, лежал, свернувшись калачиком, донор в состоянии той или иной интоксикации и, судя по всему, помирал. За столом в хирургических перчатках работал мужчина с мрачным лицом. Увидев пошедших, грубо осведомился:

– Чего надо?

Эгги откашлялся, покосился на умирающего под столиком и с трудом выдавил:

– Вы… э-э… здесь кровь покупаете?

– Можем заплатить за нее, можем принять бесплатно.

– Сколько?

– Пятьдесят баксов пинта.

Для Кальвина с двадцатью пятью долларами в кармане названная сумма означала: плата за вход с надбавкой, три бокала разбавленного пива и еще один восхитительный незабываемый приватный танец с Эмбер. Для Эгги с его восемнадцатью долларами и полным отсутствием кредитных карточек – еще один недолгий заход в стрип-клуб и бензин на обратную дорогу. О бедном Бейли оба позабыли напрочь.

Им протянули бланки. Пока Кальвин и Эгги их заполняли, мужчина спросил:

– Группа крови какая?

Вопрос вызвал полное недоумение. Друзья тупо переглянулись.

– Кровь какая? – нетерпеливо повторил мужчина.

– Красная, – ответил Эгги, а Кальвин громко расхохотался. Но это не вызвало и тени улыбки на лице медработника.

– Вы чего, ребята, пили? – осведомился он.

– Пиво, да и то самую малость, – ответил Эгги.

– Но лишнего за спиртное с вас не возьмем, – быстро ввернул Кальвин, и тут уже они оба так и покатились со смеху.

– Какого размера иглу желаете? – спросил мужчина, и веселье их мгновенно покинуло.

Они дали расписки, что не страдают аллергией и инфекционными заболеваниями.

– Ну, кто первый?

Оба молчали.

– Мистер Эгнор, – сказал мужчина, – следуйте за мной.

И Эгги проследовал – вошел в большую квадратную комнату с двумя койками справа и тремя – слева. На одной из коек справа лежала пышногрудая белая женщина в тренировочном костюме и высоких ботинках на шнуровке. Из ее левой руки тянулась трубочка – прямо к прозрачному пластиковому пакету, до половины наполненному темно-красной жидкостью. Эгги посмотрел на трубочку, пакет, и только тут до него дошло, что в руку женщины воткнута игла. Он тотчас грохнулся в обморок, с громким стуком распростерся на плиточном полу.

Кальвин, сидевший на пластиковом стульчике у входной двери, нервно листал журнал и одним глазом то и дело косился на умиравшего в состоянии интоксикации. Он слышал шум в соседней комнате, но как-то не придал этому значения.

Холодная вода и нашатырь привели Эгги в чувство, и он даже умудрился заползти на одну из коек. Рядом стояла крохотная женщина азиатского типа в белой маске. С сильным акцентом она уверяла, что ничего страшного нет, все будет нормально.

– Закройте глаза, – несколько раз повторила она.

– Вообще-то мне не так уж и нужны эти пятьдесят баксов, – пробормотал Эгги. Голова страшно кружилась.

Женщина, похоже, не поняла его. А когда поставила рядом на столик поднос с инструментами, Эгги взглянул на него всего раз и почувствовал, что сейчас снова потеряет сознание.

– Закройте глаза, пожалуйста, – сказала она и начала протирать ему левую руку в изгибе локтя спиртом. От запаха Эгги замутило.

– Можете взять эти деньги себе, – пробормотал Эгги. И в этот момент женщина вытащила откуда-то большую черную повязку или маску, надвинула ему на лицо, и мир померк.

В приемную вошел санитар. Кальвин тут же вскочил.

– Следуйте за мной, – строго распорядился мужчина, и Кальвин повиновался. Войдя в просторную квадратную комнату, он увидел женщину в высоких ботинках на койке справа, а на койке слева – Эгги в какой-то странной маске на лице и тоже грохнулся в обморок. Упал на плиточный пол примерно в том же месте, где всего несколько минут назад лежал его друг.

– Кто эти клоуны? – осведомилась женщина в высоких ботинках.

– Парни из Миссисипи, – ответил санитар, нависая над Кальвином в ожидании, когда он придет в себя. И снова холодная вода и нашатырь сделали свое дело.

Эгги прислушивался к происходящему, ничего не видя.

И вот наконец две пинты были получены. Сто долларов перекочевали из одних рук в другие. В десять минут третьего изрядно потрепанный в боях «додж» въехал на стоянку перед клубом «Десперадо» – двое храбрецов прибыли за час до окончания действа. Крови в них поубавилось, зато прибавилось тестостерона, и, выплачивая надбавку в десять баксов, они искали взглядом лживого вышибалу, который отправил их в Лютеранскую больницу. Но того видно не было. Народу в зале стало меньше, девушки выглядели устало. На сцене крутилась всего одна стриптизерша в годах.

Их подвели к столику неподалеку от того места, где они сидели в первый раз. Буквально через несколько секунд появилась Эмбер. Подошла и спросила:

– Что будете, мальчики? По три напитка минимум.

– Мы вернулись, – гордо заявил ей Кальвин.

– Молодцы. Так что будете?

– Пиво.

– Секундочку. – И она удалилась.

– Вроде бы она нас не помнит, – разочарованно протянул Кальвин.

– Дай двадцать баксов сверху, сразу вспомнит, – предложил Эгги. – Ты ведь не собираешься тратить бабки на еще один приватный танец, или как?

– Может, и собираюсь.

– Такой же дурак, как и Роджер.

– Ну нет, глупее его не бывает. Интересно все же, где он?

– Плывет по реке с перерезанным горлом.

– И что скажет его папаша?

– Скажет: «Мальчик всегда был глуп как пробка». Откуда, черт возьми, мне знать, что он там скажет? Да и не все ли равно?

В противоположном углу зала сидела в изрядном подпитии компания каких-то мужчин в черных костюмах. Один из них обнял за талию официантку, девушка ловко вывернулась. Тут же возник вышибала, ткнул пальцем в обидчика и строго предупредил:

– Девочек не лапать, ясно?

«Черные костюмы» так и покатились со смеху. Словом, веселье не утихало.

Но вот пришла Эмбер с шестью бокалами пива на подносе, и Кальвин не удержался, спросил:

– Как насчет приватного танца?

Она нахмурилась, потом ответила:

– Может, позже. Очень устала. – И с этими словами исчезла.

– Просто хочет сэкономить твои деньги, – сказал Эгги.

Кальвин был раздавлен. Несколько часов он жил воспоминаниями о том сладостном моменте, когда Эмбер, оседлав его толстые ляжки, прыгала и изгибалась под музыку. Он до сих пор чувствовал ее, словно вновь трогал, даже ощущал слабый запах дешевеньких духов.

Тут на сцене возникла довольно крупная, бесформенная молодая девушка и принялась танцевать – очень плохо. Вскоре она разделась, но особого внимания даже этим не привлекла.

– Ночная смена, что с них взять, – пробормотал Эгги. Но Кальвин не откликнулся – провожал глазами Эмбер, сновавшую между столиками. Она определенно двигалась медленнее, чем прежде. Пришло время расходиться по домам.

И тут, к явному неудовольствию Кальвина, один из «черных костюмов» все же ангажировал Эмбер на танец. Девушка ожила и вскоре увлеченно задергалась, завертелась у него на коленях, а друзья счастливчика увлеченно, на все лады комментировали действо. Эмбер окружали разгоряченные выпивкой наглецы. И тут один из них – тот, с кем она танцевала, – потерял над собой контроль. Вопреки правилам клуба, в нарушение муниципальных законов Мемфиса, он протянул обе руки и ухватил девушку за груди. Это было чудовищной ошибкой с его стороны.

В какую-то долю секунды сверкнула вспышка фотокамеры и кто-то произнес:

– Полиция нравов! Вы арестованы! – Эмбер соскочила с колен обидчика, выкрикивая проклятия в адрес его «грязных лап». И поскольку все это время вышибалы пристально наблюдали за подвыпившей компанией «черных костюмов», они тут же оказались у столика. Два копа в штатском бросились вперед. Один держал фотокамеру, другой повторял:

– Полиция нравов Мемфиса! Полиция нравов Мемфиса!

Кто-то крикнул:

– Копы! – И все кругом начали толкаться, пихаться, выкрикивать непристойности.

Музыка смолкла. Посетители кинулись на улицу. Первые несколько секунд все было под контролем, а затем Эмбер вдруг споткнулась и упала через стул. Она завопила при этом таким тоненьким жалобным голосом, что Кальвин не выдержал, метнулся в самую сердцевину заварушки, там и нанес первый удар. Мишенью он выбрал типа, который бесстыдно лапал его девочку, изо всей силы врезал ему по губам. В этот момент по меньшей мере человек десять-одиннадцать, половина из них пьяные в стельку, словно с цепи сорвались и начали лупить кого ни попадя. Вышибала довольно сильно ударил Кальвина, и тут уже Эгги просто не мог не вмешаться.

«Черные костюмы» яростно отбивались от вышибал, копов и разгоряченных посетителей. Кто-то схватил бокал с пивом и запустил в столик, за которым сидела парочка пожилых пьянчужек, которые до сих пор никак себя не проявляли, ну разве что сопровождали одобрительными возгласами любого, кто наносил удачный удар, однако разбившийся о столик бокал привел их в ярость. Они тоже бросились в драку.

На улице, у входа в «Десперадо», двое полицейских в форме терпеливо ждали, когда начнут выносить пострадавших в результате рейда полиции нравов, но, услышав шум и крики внутри, бросились на помощь своим. Увидев, что сражение развернулось нешуточное, они тут же достали дубинки и начали выискивать подходящие для ударов черепа. Эгги попался под руку первым, и, пока лежал на полу, коп усердно орудовал дубинкой. Бедняга потерял сознание. Все кругом было усыпано битым стеклом. Дешевые столики и стулья оказались перевернуты и сломаны. Двое пожилых выпивох схватили деревянные ножки от стульев и набросились на вышибал. Травмы и раны множились до тех пор, пока копы вместе с вышибалами не взяли наконец ситуацию под контроль. Постепенно они утихомирили и парней в черных костюмах, и старых пьяниц, и гостей из округа Форд, и еще нескольких участников сражения. Повсюду видна была кровь – на полу, на рубашках и пиджаках и, особенно, на руках и физиономиях.

Прибыло полицейское подкрепление, затем подъехали машины «скорой». Эгги был без сознания и быстро терял то, что осталось от его оскудевшего запаса крови. Медиков встревожило состояние Эгги, потому его забрала первая же машина. Его увезли в больницу Милосердия. Один из «черных костюмов» тоже получил изрядную взбучку от копа с дубинкой и, как Эгги, потерял сознание. Его увезли второй машиной. На Кальвина надели наручники, затем втолкнули на заднее сиденье полицейского автомобиля, где вскоре к нему присоединился какой-то рассерженный мужчина в сером костюме и белой рубашке, насквозь пропитанной кровью.

Правый глаз у Кальвина заплыл, однако левым он все же успел заметить пикап Эгги, одиноко застывший на стоянке.

Через пять часов Кальвину наконец разрешили позвонить по таксофону окружной тюрьмы Шелби в Бокс-Хилл, матери. Не вдаваясь в детали, он сообщил, что находится в тюрьме, что его обвиняют в сопротивлении полиции, а это, если верить одному из соседей по камере, тянуло лет на десять тюремного заключения. Он сообщил также, что Эгги находится в больнице Милосердия с проломленным черепом. А вот где теперь Роджер, он понятия не имеет. О Бейли Кальвин вообще не упомянул.

Этот телефонный звонок переполошил всю общественность маленького городка, и примерно через час в Мемфис выехала машина с друзьями, твердо намеренными разобраться, что же произошло. Они узнали, что Эгги сделали операцию по удалению гематомы головного мозга и что его тоже обвиняют в сопротивлении полиции. Врач сказал семье, что парня продержат в больнице еще неделю, это как минимум. Страховки у семьи не оказалось. Пикап забрали полицейские, а процедуры, связанные с его возвращением владельцу, требовали выполнения практически невыполнимых условий.

Родные Кальвина узнали, что парня могут выпустить под залог в пятьдесят тысяч долларов – суммы для них совершенно нереальной, неподъемной. И если не удастся собрать достаточно денег, чтобы нанять хорошего адвоката из Мемфиса, защищать Кальвина будет предоставленный властями бесплатный законник. Только к концу дня дяде наконец разрешили поговорить с Кальвином в тюремной комнате для свиданий с родственниками. На парне был оранжевый спортивный костюм, оранжевые резиновые шлепанцы для душа, и выглядел он просто ужасно. Лицо распухшее, сплошь в синяках, правый глаз заплыл. Он был испуган, подавлен и не слишком вдавался в детали происшествия.

А о Роджере по-прежнему не было слышно.

Через два дня пребывания в больнице Бейли быстро пошел на поправку. Да, правая нога оказалась сломана, но не раздавлена, остальные повреждения сводились к небольшим порезам и синякам. Его работодатель сам нанял машину «скорой», и уже в субботу, около полудня, Бейли вывезли из Методистской больницы Мемфиса и доставили домой, к матери, в Бокс-Хилл, где его приветствовали, как отпущенного на свободу военнопленного. И лишь позже, через несколько часов, он узнал об усилиях, предпринятых его друзьями, чтобы сдать кровь и помочь ему.

Еще через восемь дней домой прибыл Эгги, для долечивания. Врач обещал, что парень непременно поправится, просто понадобится время. Адвокат умудрился свести все обвинения к простому участию в драке. С учетом повреждений, нанесенных парню полицией, это было справедливо. Эгги навестила любимая девушка, но лишь для того, чтобы сказать: между ними все кончено. Легенда о дорожных подвигах друзей и их развлечениях в стрип-клубе Мемфиса будет преследовать их вечно, как она решила, а потому и речи быть не могло о продолжении отношений. Сыграли свою роль и слухи о том, что Эгги, получивший удар по черепушке, наверняка тронулся умом. К тому же его девушка уже успела положить глаз на другого парня.

Кальвин вернулся в округ Форд три месяца спустя. Его адвокату удалось изменить обвинение в серьезном уголовном преступлении на обвинение в судебно-наказуемом проступке. И в результате Кальвина приговорили к трем месяцам исправительных работ на тюремной ферме в округе Шелби. Парень был далеко не в восторге, но перспектива предстать перед мемфисским судом и вновь встретиться там с полицией Мемфиса пугала еще больше. Если его сочли бы виновным в нападении на представителя власти при исполнении, пришлось бы просидеть за решеткой несколько лет.

К удивлению всех и каждого, в последующие за этой историей дни никакого окровавленного трупа Роджера Такера не было найдено ни в одном из глухих переулков Мемфиса. Мало того, его вообще не нашли, ни живым, ни мертвым. Да и не очень-то искали. Примерно через месяц после памятной поездки он вдруг позвонил отцу из телефона-автомата в предместьях Денвера. Сказал, что путешествует по стране автостопом, один, и прекрасно проводит время. Еще через два месяца его арестовали в Спокейне за кражу в магазине и приговорили к шестидесяти дням заключения в местной городской тюрьме.

Роджер вернулся домой примерно через год.

Поездка за Реймондом

Мистер Макбрайд владел небольшой мастерской по обивке мебели. Размещалась она в бывшем ледохранилище на Ли-стрит, в нескольких кварталах от площади в центре Клэнтона. Для перевозки диванов и кресел он использовал белый фургон «форд», по борту которого тянулась надпись: «МАКБРАЙД – ОБИВКА МЕБЕЛИ», выведенная крупными черными буквами, а под ней – номер телефона и адрес. Этот фургон, всегда чистенький и никуда особенно не торопящийся, стал неотъемлемой частью пейзажа Клэнтона, а мистер Макбрайд – человеком известным, поскольку другого обивщика в городе не было. Он редко одалживал свой фургон, хотя подобные просьбы поступали чаще, чем ему хотелось бы. Обычно он отделывался вежливым: «Нет, вы знаете, как раз сегодня у меня доставка».

А вот Леону Грейни он не отказал, и поступил так по двум причинам. Во-первых, обстоятельства, связанные с этой просьбой, можно было назвать необычными. Во-вторых, босс Леона на фабрике по производству ламп доводился Макбрайду троюродным братом. А с родственными отношениями в маленьком городке следует считаться. И вот, как договорились, Леон Грейни прибыл в мастерскую в среду, ровно в четыре, жарким июльским днем.

Большинство обитателей округа Форд слушали радио, а потому всем было известно, что в семье Грейни далеко не все благополучно.

Мистер Макбрайд вместе с Леоном подошел к фургону, протянул ему ключ и сказал:

– Теперь ты за него в ответе.

Леон взял ключ и кивнул:

– Премного обязан.

– Бак я заполнил. Чтобы доехать туда и обратно, бензина потребуется много.

– Сколько я тебе должен?

Мистер Макбрайд покачал головой, затем сплюнул на гравий возле машины.

– Ничего. За бензин плачу я. Просто пригонишь обратно с полным баком.

– Нет, мне было бы удобнее заплатить, – возразил Леон.

– Не пойдет.

– Что ж, тогда спасибо.

– И смотри, чтобы завтра к полудню фургон был здесь. Он мне нужен.

– Без вопросов. Не возражаешь, если я оставлю здесь свою машину? – Леон кивком указал на старенький японский пикап, примостившийся меж двух автомобилей на стоянке через улицу.

– Не возражаю.

Леон открыл дверцу и сел за руль. Завел мотор, поправил зеркала, устроился на сиденье поудобнее. Мистер Макбрайд подошел к дверце со стороны водителя, закурил сигарету без фильтра. Он стоял и смотрел на Леона.

– Знаешь, кое-кому здесь это может и не понравиться, – заметил он.

– Спасибо за предупреждение. Но эти здешние «кое-кто» меня не волнуют – Леон был озабочен и не в настроении разводить пустую болтовню.

– Лично я считаю, это неправильно.

– Еще раз спасибо. Верну к полудню, – тихо произнес Леон, сдал назад и вскоре уже ехал по улице. Он проверил тормоза и стал постепенно поддавать газу, желая понять, на что способна машина. И вот уже через двадцать минут оказался довольно далеко от Клэнтона, на дороге, вившейся среди холмов северной части округа Форд. Стоило миновать поселок Плезант-Ридж, как дорога из асфальтовой превратилась в насыпную, из гравия, дома становились все меньше, расстояния между ними – все больше. Вскоре Леон свернул на короткую дорожку к домику, напоминавшему коробку. У крыльца бурно разрослись сорняки, черепичная крыша давно нуждалась в ремонте. Это был родной дом Грейни. Тут он родился и вырос вместе со своими братьями – единственная константа в их печальной и хаотичной жизни. От боковой двери отходил полусгнивший дощатый настил – это чтобы его мать, Инесс Грейни, могла выбираться из дома в инвалидной коляске.

Ко времени когда Леон выключил мотор, боковая дверь уже отворилась и Инесс выкатили по настилу во двор. За спиной у нее маячил внушительный средний сын Бутч, который до сих пор жил с ней, наверное, потому, что просто не знал, каково это – жить на свободе. Шестнадцать из сорока шести лет он провел за решеткой, и весь его вид напоминал о криминальном прошлом: волосы собраны в длинный конский хвост, в ушах серьги в виде болтов, физиономия небрита, массивные бицепсы и множество дешевых татуировок, сделанных тюремным художником в обмен на несколько пачек сигарет. Несмотря на прошлое, Бутч обращался с матерью и ее инвалидной коляской бережно, можно сказать, нежно, и что-то тихо говорил ей, пока они спускались по настилу.

Леон смотрел на них и ждал, затем подошел к фургону, открыл задние дверцы. И вот они с Бутчем осторожно подняли мать вместе с коляской и погрузили в машину. Бутч продвинул коляску вперед, до консоли, отделявшей два узких боковых сиденья, прикрепленных к полу. Там Леон закрепил коляску с помощью двух широких полотняных ремней, которые Макбрайд оставил в машине. И вот, убедившись, что мать в безопасности, братья уселись на переднее сиденье. Путешествие началось. Через несколько минут они выехали на асфальтовую дорогу и покатили вперед. Их ждала долгая ночь.

Инесс было семьдесят два. Мать троих сыновей, бабушка как минимум четырех внуков, одинокая женщина слабого здоровья, она не помнила в своей жизни ни одного счастливого дня. Хотя сама она считала себя одинокой на протяжении вот уже тридцати лет, формально таковой не являлась, ибо не была официально разведена с ничтожным созданием, изнасиловавшим ее, когда ей было семнадцать, а потом женившимся на ней, как только ей стукнуло восемнадцать. Этот человек помог ей родить трех сыновей, а затем исчез, загадочно и бесповоротно. Может, к счастью. Инесс изредка молилась и никогда не забывала при этом попросить Создателя сделать так, чтобы Эрни держался от нее подальше, оставался там, куда занесла его беспутная и безрадостная жизнь. Если, конечно, он был еще до сих пор жив, если не настигла его внезапная и заслуженная смерть, о чем она часто мечтала, но просить об этом Господа не осмеливалась. Эрни до сих пор был виноват во всем – в том, что она больна и бедна, в том, что ей не удалось достичь хоть какого-то положения, в том, что живет так уединенно и не имеет друзей, а семья ее – предмет всеобщих насмешек. Но самые горькие упреки Эрни получал за отвратительное отношение к трем сыновьям. Хотя в целом даже хорошо, что он их бросил, иначе бы избивал с утра до вечера.

Ко времени когда они выехали на федеральную трассу, всем троим срочно понадобилось выкурить по сигарете.

– Думаю, Макбрайд будет не против, если мы перекурим? – осведомился Бутч и полез в карман. В день он выкуривал по три пачки.

– Да здесь кто-то уже курил, – заметила Инесс. – Все насквозь табачищем провоняло. Кондиционер включен, Леон?

– Да, но его не почувствуешь, если окна не закрыты.

И вот вскоре все трое, забыв о мистере Макбрайде, дружно задымили в машине с опущенными стеклами, и теплый ветерок врывался в салон и взвихривал клубы дыма. Впрочем, внутри ни других окошек, ни вентиляции – словом, ничего, способствующего изгнанию дыма, не было, так что вскоре всех троих Грейни окутывали его сизоватые клубы, а они продолжали садить одну сигарету за другой, смотрели на дорогу, а фургон знай себе катил по сельской местности. Время от времени Бутч и Леон стряхивали пепел в окна, Инесс же деликатно сбрасывала в сложенную чашечкой ладонь.

– И сколько этот Макбрайд с тебя взял? – спросил Бутч.

Леон покачал головой:

– Да нисколько. Даже бак заправил до отказа. Сказал, ему ничего не надо. И еще заявил, что многие этого не одобрили бы.

– Что-то мне не верится.

– Хочешь – верь, хочешь – нет.

Накурившись вдоволь, Леон и Бутч подняли стекла, а затем стали возиться с кондиционером. Горячий, пропитанный дымом воздух постепенно уходил наружу, стало прохладнее. Все трое вспотели.

– Как ты там, в порядке? – спросил Леон, взглянул через плечо и улыбнулся матери.

– В полном. Спасибо тебе. Как там, кондиционер работает?

– Да, уже стало прохладнее.

– Что-то я не почувствовала.

– Хочешь, остановимся, купим содовой или еще чего-нибудь?

– Нет. Надо торопиться.

– А я, пожалуй, выпил бы пивка, – сказал Бутч. Но Леон лишь отрицательно помотал головой, а Инесс строго и коротко бросила:

– Нет. Никакой выпивки. – Так она положила конец дискуссии.

Эрни, покинувший дом и семью много лет назад, не взял с собой ничего, кроме пистолета да нескольких тряпок. Зато не забыл забрать все спиртное из своих личных запасов. Во хмелю он отличался особенно буйным нравом – у его сыновей до сих пор остались с тех времен шрамы, физические и душевные. Леону, как старшему, доставалось больше остальных, а потому с раннего детства алкоголь был связан для него с ужасами насилия со стороны отца. Сам он спиртного в рот не брал, у него имелись другие отдушины, а вот Бутч начал выпивать еще подростком, причем всерьез, хотя ни разу так и не осмелился принести спиртное в дом матери. Реймонд, самый младший из братьев, пошел скорее по стопам Бутча, нежели Леона.

Желая сменить столь неприятную тему, Леон начал расспрашивать мать о последних новостях, в том числе и о подруге, старой деве, которая жила через дорогу от нее и вот уже несколько лет умирала от рака. И тут Инесс, как всегда, пустилась в рассуждения о пользе разных мазей и пилюль, которыми лечились ее соседи и она сама. Кондиционер наконец, что называется, «прорвало», и влажность и духота в машине уменьшились. Перестав потеть, Бутч полез в карман, выудил сигарету, прикурил и опустил боковое стекло, сделав маленькую щелку. В кабину тотчас ворвалась жара. И вскоре все трое опять дымили, и опускали стекла все ниже и ниже, и воздух вновь сгустился от жара и дыма.

Загасив окурок, Инесс сказала Леону:

– Реймонд звонил. Два часа назад.

Это не было сюрпризом. Вот уже на протяжении нескольких дней Реймонд звонил, причем не только матери. Телефон у Леона трезвонил так часто, что жена (уже третья по счету) перестала снимать трубку. Другие обитатели городка тоже последовали ее примеру.

– И что сказал? – осведомился Леон, хотя на самом деле ему это было неинтересно. Он точно знал, что говорил Реймонд, пусть и не дословно, конечно, но общий смысл был ясен.

– Сказал, что перспективы вроде бы неплохие, даже отличные, что, возможно, ему придется уволить целую команду, чтобы нанять новых людей. Ну, ты Реймонда знаешь. Говорит им, что надо делать, и те просто из кожи лезут вон.

Не оборачиваясь, Бутч покосился на Леона, тот ответил понимающим взглядом. Оба слишком хорошо знали ситуацию, а потому слова были не нужны.

– Сказал, что новая команда прибывает из Чикаго, из фирмы, на которую пашет тысяча адвокатов. Можете себе представить?.. Целая тысяча адвокатов, и все работают на Реймонда! А он говорит им, что надо делать.

Водитель и пассажир вновь переглянулись. У Инесс была катаракта, и периферическое зрение ее подводило. Если бы она видела, какими взглядами обменялись два старших сына, то едва ли испытала восторг.

– Сказал, что обнаружили какие-то новые доказательства, которые следовало представить в суде. Но их не представили, потому что копы и обвинители все утаили. Зато теперь с этими новыми доказательствами у Реймонда есть шанс добиться повторного рассмотрения дела, уже у нас в Клэнтоне. Правда, он еще до конца не уверен, что хочет этого, а потому процесс может состояться где-то в другом месте. Он считает, лучше всего перенести рассмотрение в Дельту, поскольку судьи в Дельте по большей части черные, а он говорит, что черные более благосклонно относятся к таким делам. Ну что ты на это скажешь, Леон?

– То, что в Дельте больше черных, это очевидно, – заметил Леон.

Бутч проворчал нечто нечленораздельное.

Леон продолжил:

– И еще он сказал, что не доверяет никому в округе Форд, особенно юристам и судьям. Одному Господу известно, почему они не дают нам покоя.

Леон и Бутч закивали в знак согласия. Обоих изрядно потрепали законники округа Форд. Ну, Бутчу, конечно, досталось больше, чем Леону. И хотя братьев признали виновными в мошенничестве, связанном с договорными сделками, оба считали: их осудили лишь потому, что они Грейни.

– Не знаю, перенесу ли я еще один суд, – добавила Инесс и умолкла.

Леона так и подмывало сказать, что шансы Реймонда добиться нового рассмотрения дела равны нулю, что он вот уже десять лет только и талдычит о каком-то новом процессе. Бутчу хотелось сказать примерно то же самое и еще добавить: его просто тошнит от этого беспрестанного хвастовства Реймонда насчет каких-то там крутых адвокатов и новых доказательств. Парню давно пора перестать винить всех и каждого и начать наконец принимать пилюли.

Но ни тот ни другой не произнесли ни слова.

– И еще он говорил, что ни один из вас не подкинул ему денег за последний месяц, – добавила Инесс. – Это правда?

Еще миль пять они проехали в полном молчании.

– Вы слышали меня или нет? – спросила Инесс. – Реймонд сказал, вы ничего не перевели ему за июнь, а теперь уже июль. Просто забыли или как?

Леон взорвался первым:

– Забыли? Как это мы могли забыть? Я получал от него по письму каждый день, а иногда и по два зараз, все, конечно, не читал, но в каждом упоминались деньги. «Спасибо за стипендию, брат», «Не забудь подкинуть мне деньжат, Леон, я рассчитываю на тебя, большой старший брат». «Мне нужны деньги оплатить услуги адвокатов, сам знаешь, сколько они дерут, эти кровопийцы». «Что-то в этом месяце стипендии от тебя не поступало, братишка».

– А что это за хрень, стипендия? – осведомился Бутч, сидевший справа. В голосе прорезались нотки тревоги.

– Согласно словарю «Вебстер», это регулярная или фиксированная выплата, – ответил Леон.

– Короче, просто бабки, верно?

– Верно.

– Так почему бы ему так и не написать: «Пришли мне чертовых денег!» Или: «Где чертовы бабки?» К чему употреблять такие выпендрежные словечки?

– Мы уже тысячу раз говорили на эту тему, – сказала Инесс.

– Это ведь ты послал ему словарь, – заметил брату Леон.

– Да, было. Лет десять назад. Он очень меня просил.

– Ну, стало быть, он и пользуется этим словарем, выискивает всякие словечки.

– Знаешь, мне тут в голову пришло: может, эти адвокатишки просто не понимают его? Ну, эти его новые слова? – задумчиво произнес Бутч.

– Давайте сменим тему, – предложила Инесс. – Почему в прошлом месяце вы не выслали ему стипендию?

– Мне казалось, я выслал, – не слишком уверенно проронил Бутч.

– Что-то слабо верится.

– На почте можно уточнить, – сказал Леон.

– И тебе тоже не верю. Мы же договорились: каждый будет высылать ему по сто долларов в месяц. В году, как известно, их двенадцать. Это самое меньшее, что мы можем для него сделать. Конечно, это тяжело, особенно для меня, ведь я живу на социальное пособие, но у вас, мальчики, есть работа, вы уж как-нибудь можете выделить по сто баксов для младшего брата, чтобы он купил себе нормальной еды и оплачивал услуги адвокатов.

– Ну сколько можно, неужели не надоело? – воскликнул Леон.

– А я каждый день это слышу, – сказал Бутч. – Если не от Реймонда по телефону, то от мамочки.

– Это что, жалоба? – вспылила Инесс. – Забыл, что живешь в моем доме бесплатно? И еще смеешь на что-то жаловаться?

– Прекрати, – попросил Леон.

– А кто о тебе заботится? – обиженно заметил Бутч.

– Хватит вам. Надоело!

Все трое глубоко вздохнули и снова потянулись к сигаретам. После долгого спокойного перекура начался новый раунд. Зачинщицей выступила Инесс:

– Вот лично я никогда не пропускаю и месяца. И если помните, не пропустила ни одного месяца, когда вы оба торчали за решеткой в Парчмене.

Леон чертыхнулся, хлопнул ладонью по рулевому колесу и сердито сказал:

– Мама, это было двадцать пять лет назад. К чему снова об этом говорить? С тех пор никаких нарушений закона, ну разве что штраф один раз выписали за превышение скорости, сразу после того как меня выпустили на поруки.

Бутч, чья преступная жизнь была куда пестрее и разнообразнее, чем у Леона, и который до сих пор находился на условно-досрочном, решил промолчать.

– Лично я и месяца не пропустила, – повторила мать.

– Да хватит тебе!

– А иногда даже посылала по двести долларов, поскольку, если помните, вы двое сидели одновременно. Наверное, еще повезло, что за решетку не угодили все трое сразу. Тогда бы за свет просто нечем было платить.

– А я думал, адвокаты работают бесплатно, – заметил Бутч в надежде отвлечь внимание от своей персоны и сделать мишенью хоть кого-нибудь, не являющегося членом семьи.

– Да, бывает, – кивнул Леон. – И называется это pro bono[1], и все адвокаты время от времени обязаны вести процессы бесплатно. Насколько мне известно, крупные адвокатские конторы, что занимаются подобными делами, должны выделять бесплатного защитника.

– Тогда куда Реймонд девает эти триста баксов, раз ему не надо платить адвокатам?

– Мы это уже обсуждали, – напомнила Инесс.

– Уверен, он тратит целое состояние на всякие там авторучки, бумагу, конверты и марки, – сказал Леон. – Утверждает, будто пишет по десять писем в день. Черт, вот вам и выходит сто баксов в месяц!

– Плюс к тому он написал восемь романов, – торопливо вставил Бутч. – Или девять, мам? Что-то я запамятовал.

– Девять.

– Ну вот. Девять романов, семь стихотворных сборников, десятки коротких рассказов, сотни песен. Вы только прикиньте, сколько на это все ушло бумаги!

– Ты что же, смеешься над Реймондом? – с подозрением спросила Инесс.

– Да ни в жизнь.

– Однажды ему удалось продать рассказ, – заметила она.

– Конечно, помню! В каком журнале его напечатали? «Отчаянный гонщик»? Заплатили сорок баксов за рассказ о парне, которому удалось стырить тысячу колпаков для колесных дисков. Сочли, что человек пишет со знанием дела.

– Ну а ты сколько рассказов продал? – поинтересовалась мать.

– Да ни одного, потому как просто не писал, а причина, по которой не писал, ясна как день. Просто вовремя понял, что у меня нет таланта. И если мой младший брат поймет наконец, что и у него нет писательского таланта, то сможет сэкономить немало денег. А заодно убережет сотни людей от прочтения его белиберды.

– Жестокий ты человек, Леон.

– Нет, мама, просто честный. И если бы ты сама была честна с ним с самого начала, тогда, возможно, он перестал бы писать. Но нет. Ты читала его книжки и стихи, его короткие рассказы и говорила – это гениально. Ну и он стал писать все больше, более длинными словами, длинными предложениями, длиннющими абзацами и дошел до того, что нормальный человек не в силах ни черта понять в его писанине.

– Так, значит, это целиком моя вина?

– Нет. Не на все сто процентов.

– Это идет на пользу его здоровью.

– Я там был. И не понимаю, чем сочинительство может помочь.

– А он говорит, что помогает.

– Интересно, эти его книжки – они от руки написаны или напечатаны? – вдруг встрял Леон.

– Напечатаны, – ответил Бутч.

– И кто же их печатает?

– Он платит какому-то парню из тюремной библиотеки, – сказала Инесс. – По доллару за страничку, а в одной из книжек целых восемьсот страниц. Однако я ее прочла, всю, до последнего слова.

– И поняла до последнего слова? – спросил Бутч.

– Ну, большую часть. С помощью словаря. Господи, ума не приложу, где только мой мальчик находит эти слова.

– И еще Реймонд посылает свои книжки в Нью-Йорк – думает, там их опубликуют, верно? – не унимался Леон.

– Да, но их отправляют ему обратно, – сказала она. – Наверное, там тоже не все понимают.

– Так ты считаешь, эти люди из Нью-Йорка не способны понять, что он пишет? – спросил Леон.

– Никто не способен понять, что он пишет и что хочет сказать, – заметил Бутч. – И это беда Реймонда-прозаика, Реймонда-поэта и Реймонда – политического заключенного. А еще Реймонда – автора песен и Реймонда-адвоката. Ни один человек в здравом уме не способен понять, что хочет сказать Реймонд своими произведениями.

– Если я правильно понял, – начал Леон, – большая часть денег уходит у Реймонда на писательство и все, что с ним связано: на бумагу, марки, печатание, копирование, отправку в Нью-Йорк и так далее. Я прав, мама?

– Наверное.

– И весьма сомнительно, что эти так называемые стипендии тратятся на адвокатов, – добавил Леон.

– Очень даже сомнительно, – подхватил Бутч. – К тому же не забывай о его карьере музыканта. Он тратит бабки на гитарные струны и дерьмовые диски. К тому же теперь заключенным разрешается брать напрокат кассетники. И наш Реймонд стал исполнителем блюзов. Наслушался Би-Би Кинга[2] и Мадди Уотерса[3] и, если верить тому же Реймонду, развлекает теперь своих коллег и соседей по камере смертников ночными концертами. Поет блюзы.

– О, знаю. Он упоминал об этом в одном из писем.

– У мальчика всегда был хороший голос, – заметила Инесс.

– Лично я никогда не слышал, чтоб он пел, – сказал Леон.

– Я тоже, – кивнул Бутч.

Они добрались до объездной дороги вокруг Оксфорда и находились в двух часах езды от Парчмена. Фургон Макбрайда выжимал максимум шестьдесят миль в час; стоило немного поддать газу, и передние колеса начинали слегка вибрировать. Впрочем, спешить особенно было некуда. Холмы в западной части Оксфорда становились все более пологими; до Дельты было уже рукой подать. Инесс узнала маленькую белую церквушку справа, рядом с кладбищем, и поняла, что церковь ничуть не изменилась за долгие годы, прошедшие с тех пор, когда она ездила в федеральный исправительный дом. «Интересно, – подумала она, – сколько еще женщин из округа Форд столь же часто ездили сюда». Впрочем, ответ был и так ясен. Леон положил начало этой традиции много лет назад тридцатимесячным тюремным заключением, и тогда посещения разрешались только в первую субботу каждого месяца. Порой Бутч отвозил ее, порой она платила соседскому сыну, но ни разу не пропустила ни одного свидания и неизменно брала с собой упаковку арахисового масла и тюбик зубной пасты. Через полгода после того, как Леона выпустили на поруки, уже он стал возить ее туда навещать Бутча. Затем одновременно сидели Бутч и Реймонд, но в разных отделениях, где правила содержания отличались.

А потом Реймонд убил шерифа, и его заперли в камере смертников, где тоже имелись свои правила.

Ко всему можно приспособиться, самые неприятные занятия входят в привычку, и Инесс Грейни даже научилась с нетерпением ожидать этих посещений. Братьев осуждал весь округ, но мать никогда не бросала своих детей. Она рожала их, она была рядом, когда они подрастали, когда их обижали и били. Она страдала на судебных процессах и слушаниях по условно-досрочному освобождению и говорила каждому, кто соглашался выслушать, что мальчики они хорошие, просто с ними плохо обращался человек, за которого она имела несчастье выйти замуж. А потому это ее вина. Выйди она за приличного человека, дети выросли бы нормальными людьми.

– Думаешь, эта женщина там будет? – спросил Леон.

– Свят-свят, – простонала Инесс.

– Разве она пропустит такое шоу? – заметил Бутч. – Уверен, непременно будет ошиваться поблизости.

– Господи, спаси и сохрани.

«Этой женщиной» была Талуя, городская сумасшедшая; она вошла в их жизнь несколько лет назад и умудрилась еще больше осложнить и без того скверную ситуацию. Через одного из активистов группы, требующей отмены смертной казни, она вышла на Реймонда, который в присущей ему манере ответил длинным письмом, где утверждал, что невиновен, что обращаются с ним просто ужасно, ну а дальше шла обычная чепуха о том, как он намерен построить карьеру писателя и музыканта. Он посылал ей стихи, любовные сонеты – словом, совсем вскружил голову дурочке. Они виделись в приемной для посетителей, и, глядя друг на друга через окошко, затянутое толстой металлической сеткой, умудрились влюбиться. Реймонд пропел несколько блюзовых мелодий, Талуя разрыдалась. Поговаривали даже о женитьбе, но планы эти пришлось отложить, поскольку тогдашнего мужа Талуи казнили в штате Джорджия. После недолгого траура она вновь приехала в Парчмен, где и состоялась странная церемония, прошедшая вразрез с законами штата, а также всеми религиозными доктринами. А потому брак признан не был. Это, впрочем, не помешало Реймонду продолжать пребывать в состоянии влюбленности, вдохновившей его, как он писал в очередном пространном послании, на новые литературные подвиги. В этом же письме он сообщил семье, что Талуя желает посетить округ Форди познакомиться с новыми родственниками со стороны мужа.

И действительно, вскоре она приехала, но поскольку семья отказалась признать ее своей, тут же нанесла визит в редакцию «Округ Форд таймс», где поделилась своими путаными соображениями о смертной казни, предчувствиями касательно великого предназначения бедного Реймонда Грейни, а также уверенностью, что новооткрывшиеся обстоятельства дела и улики помогут снять с него обвинение в убийстве шерифа. Мало того, Талуя заявила, что носит во чреве ребенка Реймонда – результат нескольких проведенных совместно супружеских ночей. Согласно новым законам, приговоренным к смертной казни такое теперь разрешалось.

Откровения Талуи вместе со снимком занимали всю первую полосу, однако журналист проявил достаточно мудрости и, прежде чем отправить номер в печать, связался с тюремным начальством в Парчмене. Выяснилось, что никаких супружеских свиданий там не разрешалось, в особенности заключенным, приговоренным к смертной казни. К тому же официальных записей о том, что вышеупомянутые персоны состоят в законном браке, у администрации не было. Тем не менее несгибаемая Талуя, продолжая размахивать флагом Реймонда, даже решила отправить несколько его объемистых рукописей в Нью-Йорк, где ограниченные, тупые издатели их снова отвергли.

Со временем Талуя поутихла и отвязалась от семьи Грейни, но Инесс, Леон и Бутч продолжали жить в постоянном страхе, опасаясь, что на свет вскоре может появиться отпрыск Реймонда. Несмотря на все запретительные правила и законы, касающиеся интимных супружеских встреч в тюрьме, они слишком хорошо знали младшенького. Уж он-то всегда найдет способ.

Прошло два года, и Реймонд известил родных о том, что собирается разводиться с Талуей, а для этого ему требуется пятьсот долларов. Это вызвало очередной скандал с обвинениями в мошенничестве, безобразной руганью и упреками, и деньги были собраны только после угрозы Реймонда покончить жизнь самоубийством, причем угрожал он не впервые. Вскоре после того как ему были высланы чеки, пришло очередное письмо, где он сообщал радостную новость: они с Талуей помирились. Однако Реймонд не предложил вернуть деньги Инесс, Бутчу и Леону, хотя все трое придерживались мнения, что не мешало бы вернуть. Реймонд ответил отказом, объяснив: сумма эта должна пойти адвокатам для найма новых экспертов и следователей по делу.

Леона и Бутча больше всего бесило в брате ощущение собственной значимости, точно они, семья, обязаны высылать ему деньги по первому требованию – всего лишь по той причине, что он приговорен к смертной казни. В самом начале, когда Реймонда только упекли за решетку, Леон с Бутчем напомнили ему, что он не прислал им и цента, когда сами они сидели, а он находился на свободе. Это привело к очередному безобразному скандалу, и Инесс была вынуждена вмешаться, чтобы утихомирить сыновей.

Она сидела сгорбившись в инвалидной коляске, на ее коленях лежала большая полотняная сумка. Прогнав мысли о Талуе, Инесс открыла сумку и достала самое последнее письмо Реймонда. Вскрыла простой белый конверт с витиеватой надписью курсивом, развернула два вырванных из блокнота листка желтоватой бумаги и начала читать:

«Дорогая мамочка!

Становится совершенно ясно и очевидно, что неуклюжие и громоздкие и даже в каком-то смысле летаргические махинации нашей неадекватной и бесчестной, даже коррупционной судебной системы неизбежно и неотвратимо привели к тому, что она нацелила на меня отвратительный кровожадный взгляд».

Инесс перевела дух, потом прочла первое предложение еще раз. Большинство слов казались знакомыми. За годы тренировок с письмом Реймонда в одной руке и словарем в другой она не переставала дивиться, как много можно почерпнуть из этих словарей.

Бутч обернулся, увидел письмо, покачал головой, однако промолчал.

«Тем не менее штат Миссисипи снова проявил несговорчивость и злую волю, стремление загнать человека в угол, достиг наивысшей точки деградации в своей решимости выпустить кровь из Реймонда Т. Грейни. И тому пришлось обеспечить себе услуги молодого адвоката поразительных способностей, этот человек экстраординарных юридических талантов был выбран мной из бесчисленных легионов барристеров, которые в буквальном смысле слова бросались к моим ногам».

Снова пауза, снова быстрое перечитывание. И Инесс продолжила:

«Неудивительно, что юрист столь исключительных и высочайших, и да, даже можно сказать, уникальных способностей и достоинств не может работать и эффективно защищать меня без соответствующей рекомпенсации».

– Что такое «рекомпенсация»? – спросила она.

– Прочти по буквам, – попросил Бутч.

Инесс медленно произнесла слово по буквам, и все трое задумались, что бы оно могло означать. Упражнения в лингвистике стали для семьи делом привычным, даже рутинным, как разговоры о погоде.

– А о чем там вообще речь? – спросил Бутч, и Инесс перечитала предложение. – Ясно. О деньгах, – заключил Бутч, и Леон тут же с ним согласился. Загадочные слова, употребляемые Реймондом, чаще всего относятся к деньгам.

– Дай я продолжу, – предложил Леон. – У него новый адвокат, и ему нужны деньги на оплату услуги.

Инесс проигнорировала слова сына и продолжила чтение:

«С большой неохотой и даже определенным душевным трепетом я отчаянно умоляю, даже призываю вас собрать вполне обоснованную сумму 1500 долларов, которая найдет должное применение в деле моей защиты и, несомненно, поспособствует моему оправданию и освобождению – иными словами, спасет мою задницу. Давай же, мама! Пробил час, и вся семья должна взяться за руки, соединить усилия и в метафорическом смысле осилить это единственное препятствие. Ваш отказ, даже непокорство приведут к самым пагубным последствиям, которые только можно вообразить».

– Что такое «непокорство»? – спросила она.

– Прочти по буквам, – попросил Леон. Она прочла по буквам слово «непокорство», затем – слово «пагубным», и после кратких, но жарких дебатов стало очевидно, что ключа к пониманию этих слов у них нет.

«И наконец, еще финальное примечание, прежде чем я отправлю эту корреспонденцию: Леон и Бутч снова пренебрегли своим долгом, не выслали мне стипендию. Последние выплаты должны были поступить в июне, а сейчас уже середина июля. Пожалуйста, помучай, припугни, заклейми, отругай, устыди этих предателей и отступников, заставь этих тупоголовых. Не отступай, пока они не внесут лепту в фонд моей защиты.

Как всегда, с любовью, твой лучший и любимейший сын Реймонд!»

Каждое письмо, адресованное приговоренным к смертной казни, прочитывается дежурным в почтовом отделении Парчмена, каждое исходящее письмо также тщательно изучается. И Инесс часто жалела бедную невинную душу, обязанную разбираться в причудливых посланиях Реймонда. Письма эти никогда не надоедали Инесс, наверное, потому, что требовали активной работы ума. И еще она всегда боялась что-то пропустить.

Письма младшего сына вытягивали из нее все силы. От лирических излияний клонило в сон. От романов начиналась мигрень. Стихи ставили в полное недоумение.

Ответы она писала регулярно, два раза в неделю, потому как знала: любое пренебрежение к «младшенькому» может вылиться в поток оскорблений и упреков в его следующем письме, возможно, четырехстраничном или даже пятистраничном, и там будут встречаться слова, которых ни в одном словаре не найдешь. Малейшая задержка в отправке «стипендии» сулила весьма неприятные телефонные звонки.

Из троих братьев Реймонд учился лучше всех, хотя ни один из них так и не закончил среднюю школу. Леон был лучшим спортсменом, Бутч – лучшим музыкантом, зато у маленького Реймонда были мозги и он добрался до одиннадцатого класса, но тут его впервые арестовали за кражу мотоцикла. Ему пришлось провести шестьдесят дней в колонии для несовершеннолетних. Было ему шестнадцать, на пять лет меньше, чем Бутчу, и на десять – чем Леону. К тому времени все мальчики семейства Грейни имели репутацию умелых автомобильных воров и угонщиков. Ну и, естественно, Реймонд присоединился к семейному бизнесу и напрочь забыл о школе.

– Так сколько он хочет на этот раз? – спросил Бутч.

– Полторы тысячи для нового адвоката. Пишет, что вы не выслали ему стипендию за последний месяц.

– Перестань, мам, – грубо сказал Леон, и довольно долго в машине никто не произносил ни слова.

Когда первая автомобильная кража была раскрыта, Леон взял всю вину на себя и отсидел положенный срок в Парчменте. А как только вышел, второй раз женился и постепенно встал на праведный путь. А вот Бутч с Реймондом не проявляли ни малейшего желания исправиться – напротив, удвоили свою активность: торговали крадеными пистолетами и запчастями, были замешаны в сбыте марихуаны, контрабандного спиртного, ну и, разумеется, угоняли автомобили, а затем толкали их хозяевам разных подозрительных автомастерских на севере штата Миссисипи. Бутч попался на краже газонокосилки из магазина, где, по его предположениям, должно было находиться полно телевизоров «Сони». Но на деле то была обычная провинциальная лавка, где торговали садовым инвентарем и запчастями. Сбыть на черном рынке телевизор легко, а вот садовый инвентарь, напротив, довольно трудно. Шериф между тем разнюхал, где тайник Бутча, – во время обыска там был найден контрабандный товар и ворованные вещи, по большей части совершенно бесполезные. И вот Бутч получил восемнадцать месяцев тюрьмы, и первый свой срок тоже отбывал в Парчмене. Реймонду же удалось отвертеться, и он продолжал воровать. Он был верен первой своей любви – легковушкам и пикапам – и имел весьма приличный доход, хотя все деньги уходили на наркотики, азартные игры и бесчисленных женщин легкого поведения.

С самого начала воровской карьеры по следу братьев Грейни шел совершенно несносный помощник шерифа по имени Кой Чилдерс. Кой подозревал их в каждом преступлении, совершенном на территории округа Форд. Он следил за ними, вынюхивал, шел по пятам, угрожал, запугивал и много раз арестовывал, имея на то веские основания или вовсе беспричинно. Все трое получали изрядные взбучки от Коя в укромных уголках местной окружной тюрьмы. Братья слезно жаловались шерифу, начальнику Коя, но причитания закоренелых преступников никто и слушать не хотел. А к тому времени братья Грейни стали личностями известными.

Как-то раз из мести Реймонд угнал патрульную машину Коя и продал ее одному подпольному дилеру в Мемфисе. А рацию оставил себе и чуть позже отправил ее Кою посылкой, без обратного адреса, разумеется. Реймонда арестовали и непременно посадили бы, не вмешайся назначенный судом адвокат. У копов не было никаких доказательств, ровным счетом ничего, что могло бы связать Реймонда с преступлением, – одни подозрения, хоть и обоснованные. Младшего Грейни отпустили, а через два месяца после этого Кой купил жене новенький автомобиль «шевроле-импала». Естественно, Реймонд угнал и его, прямо со стоянки у церкви, где вечером в среду собрались прихожане, а затем продал машину хозяину автомастерской рядом с Тьюпело. И Кой при всех поклялся убить этого негодяя, Реймонда Грейни.

Свидетелей убийства не было; по крайней мере ни один не объявился. Случилось это в пятницу, поздно вечером, на дорожке, посыпанной гравием, неподалеку от трейлера, где Реймонд проживал со своей последней подружкой. Версия обвинения сводилась к тому, что Кой припарковал свою машину поодаль, а затем, стараясь ступать как можно тише, направился к трейлеру с намерением посмотреть Реймонду в глаза, а возможно даже, арестовать его. Тело Коя нашли с восходом солнца охотники на оленей. Ему дважды выстрелили в лоб из крупнокалиберного ружья, а затем столкнули в неглубокую канаву рядом с дорогой, где он и лежал, утопая в собственной крови. При просмотре снимков с места преступления двоих присяжных вырвало.

Реймонд и его девица утверждали, будто тусовались всю ночь в каком-то заведении, но, очевидно, они оказались там единственными посетителями, поскольку ни одного свидетеля, способного подтвердить их алиби, не нашлось. Баллистики установили, что пули выпущены из украденного ружья; полицейские вышли и на его владельца, скупщика краденого, одного из давних знакомых Реймонда, промышлявшего подпольной торговлей оружием. И хотя никаких доказательств, что Реймонд когда-либо владел этим ружьем, украл его или позаимствовал, не было, одних подозрений оказалось достаточно. Обвинитель убедил присяжных, что у Реймонда был мотив – он ненавидел Коя. К тому же у него имелась судимость. Мало того, у него была и возможность сделать это, поскольку тело Коя нашли неподалеку от трейлера Реймонда. Место уединенное, никаких соседей на мили вокруг. К тому же у обвиняемого были и средства: пресловутое орудие убийства – ружье, которое продемонстрировали в зале суда. Мощное ружье с армейским оптическим прицелом, позволяющим киллеру видеть жертву даже в темноте, хотя опять же никаких доказательств, что прицел был прикручен к ружью в момент убийства Коя, не нашлось.

Алиби у Реймонда оказалось слабенькое. У подружки также имелось криминальное прошлое, а потому свидетель из нее был никакой. Назначенный судом защитник вызвал на заседание трех свидетелей, которые должны были подтвердить, что слышали, как Кой поклялся убить Реймонда Грейни. Но все трое дрогнули под давлением обстановки, яростных взглядов, которые метал на них шериф, окруженный по меньшей мере десятью помощниками в форме. Вообще подобную стратегию защиты с самого начала можно было поставить под сомнение. Если Реймонд считал, что Кой пришел убивать его, тогда получается, что он, Реймонд, защищался? Признавал ли Реймонд, что совершил преступление? Нет, не признавал. Он только и твердил, что ничего об этом не знает, что танцевал со своей девчонкой в баре в то время, когда кто-то другой убивал Коя.

Несмотря на огромное давление возмущенной общественности, требовавшей признать Реймонда виновным, жюри присяжных совещалось два дня, прежде чем вынести приговор.

Год спустя федералы накрыли банду, промышлявшую сбытом амфетамина. В ходе расследования выяснилось, что помощник шерифа Кой Чилдерс был по самые уши замешал в деяниях этого преступного синдиката. В шестидесяти километрах, в округе Маршал, было совершено еще два схожих до мельчайших деталей убийства. Репутации покойного Коя был нанесен существенный урон. В округе пышным цветом расцвели слухи о том, кто действительно мог убить Коя, но Реймонд по-прежнему оставался главным подозреваемым.

Приговор – смертная казнь – был единодушно утвержден Верховным судом штата. За апелляциями следовали новые утверждения приговора, и вот теперь, одиннадцать лет спустя, дело близилось к завершению.

К западу от Бейтсвилля холмы плавно переходили в равнины, и теперь автострада пролегала между полями, плотно засаженными вызревающим хлопком и соей. Фермеры на своих зеленых машинах «Джон Дир»[4] тащились по дороге, точно она была построена для тракторов, а не автомобилей. Однако Грейни не спешили. Фургон катил вперед, мимо бездействующих хлопкоочистительных машин, заброшенных амбаров, новеньких сдвоенных трейлеров со спутниковыми тарелками на крышах и грузовиков, припаркованных у дверей. Время от времени вдали мелькал чей-то добротный и красивый дом, специально отодвинутый от дороги, чтобы шум движения не беспокоил владельцев. Проехав городок Маркс, Леон свернул к югу.

– Сдается мне, Чарлин тоже там будет, – заметила Инесс.

– Это уж определенно, – буркнул в ответ Леон.

– Да чтобы она такое пропустила – ни за что на свете, – добавил Бутч.

Чарлин была вдовой Коя. Многострадальная женщина, воспринявшая гибель мужа с необычным энтузиазмом. На протяжении многих лет она присоединялась к каждой группе, защищающей права жертв насилия как на местном уровне, так и на федеральном. Она угрожала газетам и любому, кто ставил под сомнение порядочность Коя, грозила всем им судебными исками. Она писала длинные письма в редакции с требованием как можно скорее привести приговор Реймонду Грейни в исполнение. И еще она не пропустила ни единого слушания по пересмотру дела, даже не поленилась съездить в Новый Орлеан, когда дело поступило на рассмотрение Апелляционного суда по Пятому федеральному округу.

– Она молилась, чтобы этот день поскорее настал, – заметил Леон.

– Уж лучше бы не тратила силы и перестала молиться, потому как Реймонд сказал: этому не бывать, – проворчала Инесс. – Сам писал мне, что новые адвокаты куда лучше тех, что выделены от штата, и что у них подготовлено столько бумаг с доказательствами, что они и в трейлер не влезут.

Леон покосился на Бутча, тот ответил понимающим взглядом, затем братья вновь устремили взоры на пробегающие мимо хлопковые поля. Они проезжали мимо фермерских поселений Вэнс, Тутвайлер и Роум, солнце клонилось к западу. Вместе с сумерками явились тучи насекомых; они ударялись о капот, били в ветровое стекло. Все трое опустили стекла и закурили; говорили мало. Приближение к Парчмену всегда действовало на семью Грейни угнетающе – на Бутча и Леона по вполне очевидным причинам, а Инесс в очередной раз вспоминала обо всех промахах, допущенных ею как матерью.

Парчмен был знаменит не только своей тюрьмой; помимо нее там находились ферма и плантация, раскинувшаяся на восемнадцать тысяч акров, с черной плодородной землей, на которой выращивали хлопок. Это обеспечивало приличные доходы на протяжении десятилетий, пока не вмешались федеральные суды и не был отменен труд рабов. Другим своим постановлением другой федеральный суд покончил с расовой сегрегацией. Еще несколько судебных разбирательств – и жизнь стала немного лучше, хотя насилие процветало, а преступность даже возросла.

Проведенные здесь Леоном тридцать месяцев заключения избавили его от тяги к преступлениям, для чего, собственно, в понимании законопослушных граждан и созданы тюрьмы. Бутча же первая отсидка убедила в том, что он запросто может выдержать еще одну, а потом украсть любую легковушку или грузовик в округе Форд.

Автомагистраль под номером три – прямая и ровная, движение обычно неплотное. Уже почти стемнело, когда их фургон миновал маленький зеленый знак у обочины, где было выведено всего одно слово – «Парчмен». Впереди замелькали огни – здесь явно происходило что-то необычное. Справа белые каменные ворота тюрьмы, по другую сторону дороги, на засыпанной гравием площадке, возводилось нечто напоминавшее цирк шапито. Противники смертной казни развили бурную деятельность: одни, встав в круг, молились; другие расхаживали с самодельными плакатами в поддержку Рея Грейни. Какая-то группа распевала гимн. Собравшиеся рядом люди, со священником, опускались на колени и держали свечи. Чуть впереди виднелась еще одна небольшая команда – сторонники смертной казни. Они выкрикивали лозунги и осыпали оскорблениями тех, кто выступал в защиту Грейни. Порядок поддерживали полицейские в униформе. Съемочные группы телевидения тщательного фиксировали все это.

Леон остановился у будки охраны. Там просто кишели тюремные охранники и озабоченный персонал по безопасности. К двери со стороны водителя подошел охранник со списком и спросил:

– Фамилия?

– Грейни. Семья Реймонда Грейни. Леон, Бутч и наша мать Инесс.

Охранник не стал ничего записывать, отошел на шаг, выдавил:

– Подождите минутку. – И исчез. Прямо перед машиной застыли еще три стража, перекрывая въезд.

– Он пошел за Фитчем, – сказал Бутч. – Хочешь, поспорим?

– Нет, – ответил Леон.

Фитч был помощником надзирателя, рьяным тюремным служакой, монотонную работу которого скрашивали и оживляли лишь побеги да экзекуции. Он расхаживал по Парчмену в ковбойских сапогах, поддельной шляпе стетсоне и с огромным пистолетом на бедре. Вид у него был такой, точно все вокруг принадлежит ему. Фитч пережил дюжину надзирателей и стал свидетелем множества казней. Подходя к машине, он громко сказал:

– Так-так: смотрю, ребятишки Грейни вернулись туда, где им самое место! Мебель, что ли, починять собрались, а, мальчики? У нас имеется старый электрический стул. Можете его перетянуть по новой! – Он громко засмеялся собственной шутке, и за его спиной тоже послышались смешки.

– Вечер добрый, мистер Фитч, – сказал Леон. – Мы приехали с мамой.

– Добрый вечер, мэм, – сказал Фитч, заглянув в глубину фургона.

Инесс ему не ответила.

– Где раздобыли машину? – осведомился Фитч.

– Одолжили, – коротко ответил Леон. Бутч устремил взгляд в никуда, избегая смотреть на помощника надзирателя.

– Как же, одолжили! Когда это вы, ребятки, в последний раз что-нибудь одалживали, а? Уверен, этот мистер Макбрайд как раз сейчас разыскивает свой фургон. Могу ему позвонить.

– Звони, Фитч, – бросил Леон.

– Для тебя я мистер Фитч.

– Как скажете, сэр.

Фитч смачно сплюнул на дорогу, а потом кивком указал вперед, опять же с таким видом, точно контролировал здесь все до мелочей.

– Думаю, вам, ребятки, известно, куда дальше ехать, – сказал он. – Бог свидетель, пробыли здесь достаточно долго. А теперь поезжайте вон к той машине службы безопасности. Там вас обыщут. – Он махнул рукой охранникам, преграждавшим путь. Те расступились, образовался проход, и, не сказав Фитчу больше ни слова, Грейни отъехали.

Несколько минут двигались за машиной без опознавательных знаков, где было полно вооруженных людей. Они проезжали мимо одного тюремного блока за другим, каждый был отделен высокой металлической сеткой с мотками колючей проволоки наверху. Бутч покосился на блок, в котором провел несколько лет жизни. Хорошо освещенная «игровая площадка» – так они ее называли. На ней, как всегда, проходил баскетбольный матч, носились голые до пояса потные мужчины, причем ни один не упускал возможности лягнуть или толкнуть зазевавшегося противника. Грязная бессмысленная игра. Он увидел тихонь, сидевших вокруг небольших столиков и терпеливо дожидавшихся десяти вечера, когда всех погонят в камеры спать; дожидались, когда жара спадет хоть немного, поскольку в помещениях кондиционеры работали из рук вон плохо, особенно в июле.

Как обычно, Леон лишь бегло взглянул на свой старый блок и вспоминать о времени, которое провел там, не стал.

По прошествии стольких лет он научился отгонять мысли об обидах, издевательствах и прочих моральных и физических шрамах, что нанесли ему здесь. Заключенные этого блока на восемьдесят процентов были чернокожими, а потому тюрьма Парчмен стала одной из немногих в Миссисипи, где правила устанавливали не белые.

Строже других охранялось красное кирпичное одноэтажное здание в стиле 1950-х годов с плоской крышей. В ту пору множество начальных школ строились именно по такому проекту. Его тоже окружала высокая металлическая изгородь с мотками колючей проволоки наверху, по углам вышки, где несли дежурство вооруженные до зубов охранники. Впрочем, этой ночью вся охрана была мобилизована и возбуждена до крайности. Леон припарковал машину там, где ему указали, затем его и Бутча тщательно обыскал целый батальон неулыбчивых тюремщиков. Инесс вместе с инвалидной коляской вытащили из фургона, подкатили к контрольно-пропускному пункту и тоже обыскали – две надзирательницы в форме. Затем их провели в здание, через целый ряд массивных дверей, мимо охранников.

И вот они оказались в маленькой комнатке, где никогда не бывали прежде. Обычная комната для посетителей находилась где-то в другом месте. Они уселись, с ними остались двое надзирателей. В комнате был диван, два складных кресла и древняя картотека с файлами у стены – все как в кабинете мелкого чиновника, которого выгнали отсюда на ночь.

Два надзирателя весили по меньшей мере 250 фунтов каждый, шеи толстенные, в 24 дюйма в окружности, головы гладко выбритые. Несколько минут прошло в неловком молчании, наконец Бутч не выдержал, сделал несколько шагов и спросил надзирателей без обиняков:

– А вы чего здесь делаете?

– Исполняем приказы, – ответил один из громил.

– Чьи приказы?

– Начальника тюрьмы.

– Неужели не понимаете, что выглядите по-дурацки? Здесь собралась семья приговоренного к смерти человека. Лично я хотел провести с братом несколько минут в этой чертовой крысиной норе, этой клетушке без окон, с голыми стенами, где есть только одна дверь, а вы торчите тут и охраняете, словно от нас исходит какая опасность. Неужто не понимаете, что это глупо?

Казалось, шеи у обоих вот-вот лопнут. Их физиономии побагровели. Будь Бутч заключенным, его просто избили бы, но он таковым не являлся. Он являлся гражданином, бывшим заключенным, ненавидевшим каждого копа, военного, охранника, стража и агента безопасности. Любой человек в форме был для него врагом.

– Пожалуйста, сядьте, сэр, – холодно произнес надзиратель.

– Неужели вы, идиоты, не понимаете, что комнату с тем же успехом можно охранять и снаружи? Клянусь, что можно! Понимаю, вас, наверное, недостаточно натаскали, чтобы усечь это, но если вы выйдете из этой двери и разместите свои толстые задницы в коридоре по обе ее стороны, то и безопасность не пострадает, и мы сможем побыть наедине с членом семьи. Сможем поговорить с нашим младшим братишкой, не опасаясь, что нас слушают два клоуна.

– Ты бы лучше заткнулся, парень.

– Давайте выходите. Хотя бы попробуйте! Закройте за собой дверь с той стороны, смотрите на нее и охраняйте себе на здоровье. Уверен, вы, ребята, справитесь. Вы вполне способны на это.

Разумеется, надзиратели и с места не сдвинулись. И Бутчу ничего не оставалось, кроме как опуститься в складное кресло рядом с матерью. Они прождали еще минут тридцать, и это время показалось вечностью. Наконец вошел начальник тюрьмы, представился и произнес:

– Экзекуцию запланировано провести в двенадцать ноль одну. – Тон был сух и официален, точно начальник тюрьмы выступал на обычном собрании перед сотрудниками. – Нас уведомили, что звонка в последнюю минуту из офиса губернатора не поступит. – Снова ни намека на сострадание.

Инесс закрыла обеими руками лицо и зарыдала.

Он же невозмутимо продолжил:

– Адвокаты заняты возней с бумагами, так всегда бывает, но наши юристы сообщили, что отсрочка приведения приговора в исполнение маловероятна.

Леон и Бутч уставились в пол.

– На случай подобных событий режим у нас немного ослаблен. Вы можете оставаться здесь сколько захотите. Реймонда мы скоро приведем. Сожалею, что дошло до этого. Если смогу чем-то помочь, обращайтесь.

– Уберите отсюда этих двух придурков, – попросил Бутч, указывая на надзирателей. – Надо уважать частную жизнь.

Начальник тюрьмы явно колебался. Осмотрел помещение, затем кивнул.

– Нет проблем. – Он вышел и забрал с собой громил.

Минут через пятнадцать дверь снова распахнулась, вошел Реймонд с широкой улыбкой на лице и сразу бросился к матери. Они долго обнимались, прослезившись, затем он крепко обнял братьев и сообщил, что все развивается в самом благоприятном для него направлении. Они придвинули кресла к дивану и уселись, Реймонд сжимал руку матери.

– Дела идут, контора пишет, – с улыбкой заявил Реймонд, так и излучавший уверенность. – Мои адвокаты загружают целый фургон прошений habeas corpus[5] – так тут принято у нас говорить. И они на все сто уверены, что в течение часа Верховный суд США издаст сертиорари[6].

– Что это означает? – спросила Инесс.

– Это означает, что Верховный суд согласится выслушать дело. А это, в свою очередь, означает отсрочку. Автоматически. Так что впереди, наверное, нас ждет новый процесс в округе Форд, хотя до сих пор я не уверен, что хочу, чтобы слушания проходили там.

На Реймонде была белая тюремная одежда, на ногах без носков резиновые шлепанцы. И еще было видно, что он поправился. Щеки округлые, даже пухлые. Завязки шнурка, на котором держались штаны, явно укоротились. Мать и братья не виделись с ним почти шесть недель, и прибавка в весе была заметна. И, как обычно, он болтал о том, чего они не понимали, во что абсолютно не верили; во всяком случае, Леон и Бутч. Господь наделил Реймонда живым воображением, быстрой и складной речью и полной неспособностью говорить правду.

Вот и сейчас он, несомненно, врал.

– На меня сейчас пашут две дюжины адвокатов, – сказал он. – Властям за ними не угнаться.

– А когда ожидается решение суда? – спросила Инесс.

– Да в любую минуту может поступить. У меня несколько федеральных судей в Джексоне, в Новом Орлеане и в Вашингтоне тоже. Только и дожидаются, чтобы пнуть под зад это гребаное государство.

На протяжении одиннадцати лет он получал пинки под зад от государства, так что верилось с трудом, что в этот последний час удастся изменить ход событий. Леон с Бутчем дружно кивали, делая вид, будто покупаются на это, верят, что неизбежное не свершится. Они давно знали, что их младший братишка разнес башку Коя выстрелом из украденного ружья. А несколько лет назад уже приговоренный к смертной казни Реймонд сознался Бутчу, что был под воздействием наркотиков и не помнит, как убивал.

– Плюс к тому у нас имеются очень сильные адвокаты в Джексоне – они давят на губернатора, на тот случай если вдруг Верховный суд опять облажается, – добавил Реймонд.

И все снова дружно закивали, и никто не упомянул о словах начальника тюрьмы.

– Мам, ты получила мое последнее письмо? То, о новом адвокате?

– Конечно, получила. Перечитывала по дороге сюда, – ответила Инесс.

– Хотелось бы нанять его, как только получим решение о пересмотре дела. Он из Мобайла, очень крутой парень, вы уж поверьте. Можно поговорить с ним позже, еще раз все обсудить.

– Конечно, сынок.

– Спасибо. Послушай, мамочка, знаю, это непросто, но ты должна верить в меня и моих адвокатов. Вот уже год я сам занимаюсь собственной защитой, руковожу адвокатами, взявшимися за это дело, чтобы все было путем, чтобы все сработало. Все будет хорошо, мама, поверь!

– Верю, верю!

Реймонд вскочил, вскинул руки над головой, потянулся. Глаза его были закрыты.

– А я тут увлекся йогой. Не помню, писал тебе об этом?

Мать и братья закивали. Письма Реймонда были переполнены подробностями о его новом увлечении. На протяжении нескольких лет семья мучилась излияниями «младшенького» по поводу того, как он приобщался к буддизму, затем – к исламу, а потом – к индуизму. Письма изобиловали описаниями медитаций, его открытий в области кунг-фу, аэробики, тяжелой атлетики, строгого поста, и, разумеется, в них он сообщал о стремлении стать поэтом, романистом, певцом и музыкантом.

Что же касается последней страсти, сразу становилось ясно, что пост и аэробика отошли на задний план. Реймонд так сильно поправился, что штаны буквально лопались сзади.

– А ты шоколадное печенье привезла? – спросил он мать. Реймонд просто обожал шоколадное печенье с ореховой крошкой.

– Нет, милый. Ты уж прости. Страшно замоталась.

– Раньше ты всегда привозила шоколадное печенье.

– Извини.

В этом был весь Реймонд. Терзал мать расспросами о какой-то ерунде – и все это за несколько часов до казни.

– Ладно. В следующий раз, смотри, не забудь.

– Не забуду, дорогой.

– И вот еще что. Талуя может появиться в любую секунду. Она будет просто счастлива увидеть вас всех, потому как раньше вы всегда отказывали ей. Она тоже часть нашей семьи, что бы вы там про нее ни думали. Так что в качестве одолжения в этот несчастливый миг моей жизни прошу вас быть с ней полюбезнее.

Леон с Бутчем промолчали, Инесс же выдавила тихо:

– Да, дорогой.

– Когда выберусь из этого чертова места, мы с ней рванем на Гавайи и заведем там десять ребятишек. Ни за что не останусь в Миссисипи после всего этого.

Тут впервые за все время Леон взглянул на часы и с облегчением подумал, что мучиться им осталось часа два, не больше. Бутч тоже размышлял, но совсем о другом. Его грела одна весьма занимательная мысль: может, лучше задушить Реймонда прямо сейчас, избавив тюремщиков и власти от этой обязанности?..

И тут вдруг Реймонд поднялся и заявил:

– Послушайте, мне не мешало бы встретиться с адвокатами. Через полчасика вернусь. – И он подошел к двери, распахнул ее, потом протянул руки, чтобы на них надели наручники. Дверь за ним закрылась. Инесс сказала:

– Думаю, теперь с ним все в порядке.

– Знаешь, мам, нам лучше вспомнить слова начальника тюрьмы, – заметил Леон.

– Реймонд просто себя обманывает, – добавил Бутч. И тут Инесс снова заплакала.

Капелланом оказался католический священник. Он скромно представился семье как отец Лиланд. Они попросили его присесть.

– Глубоко сожалею, – мрачно произнес священник. – Это самая тяжелая моя миссия.

Католики в округе Форд встречались не часто, Грейни не знали ни одного и с подозрением взирали на стоячий белый воротничок, выглядывающий из-под черной сутаны.

– Я пробовал поговорить с Реймондом, – продолжил меж тем отец Лиланд. – Но он проявляет мало интереса к христианской вере. Сказал, что не был в церкви с раннего детства.

– Да, мне следовало водить его туда почаще, – сокрушенно заметила Инесс.

– Вообще-то он называет себя атеистом.

– О Господи!..

Нет, разумеется, Грейни давно знали, что Реймонд отвергал все религиозные верования и заявлял, что никакого Бога нет. Подробные обоснования такой точки зрения они тоже почерпнули из пространных его писем.

– Мы вообще далеки от церкви, – признался Леон.

– Буду молиться за всех вас.

– Реймонд угнал новенькую машину жены помощника шерифа прямо со стоянки возле церкви, – встрял вдруг Бутч. – Он вам об этом упоминал?

– Нет. Последнее время мы с ним часто говорили, и он рассказывал мне много разных историй. Но про это… нет.

– Спасибо вам, сэр, за то, что были так добры к Реймонду, – поблагодарила Инесс.

– Я буду рядом с ним до самого конца.

– Неужели они и вправду сотворят с ним такое? – спросила она.

– Остановить все это может только чудо, – ответил священник.

– Господь, помоги нам! – пробормотала Инесс.

– Давайте помолимся, – сказал отец Лиланд. Он закрыл глаза, сложил ладони и начал: – Отец наш милостивый и всемогущий, прошу, взгляни на нас в сей трудный час и позволь священному духу своему посетить сие место и дать нам мир и покой. Дай силы и мудрости адвокатам и судьям, которые работают сейчас не покладая рук. Дай мужества Реймонду, пока он делает последние приготовления. – Тут отец Лиланд умолк на секунду, приоткрыл левый глаз и увидел: все трое Грейни уставились на него с таким видом, словно он чудище с двумя головами. Потрясенный, он снова закрыл глаз и торопливо забормотал: – И еще, Отец наш и Создатель, всели в души властей и народа Миссисипи милосердие и прощение, ибо они не ведают, что творят. Аминь.

Затем он попрощался и вышел. А еще через несколько минут вернулся Реймонд с гитарой в руках. Уселся на диван, взял несколько аккордов. Потом закрыл глаза, промурлыкал что-то и запел:

Есть ключ у меня от хайвея,

Я должен убраться отсюда скорее,

Не медлить, не ждать, а бежать и бежать,

Убраться отсюда скорее.

– Это на старую мелодию Большого Билла Брунзи, – пояснил он. – Одна из моих любимых.

Поеду до самой границы,

Попасть бы туда поскорей!

Ведь жены не могут придумать умнее, умнее,

Чем выгнать из дома мужей.

Песня совсем не походила на то, что они слышали прежде. Бутч некогда играл на банджо в самодеятельном джазе, исполнявшем мелодии в стиле блуграс[7], но уже давно забросил это занятие. Да и голоса у него никогда не было. Младший брат пошел по его стопам. Он издавал хрипловатые и немного гнусавые протяжные звуки, пытаясь подражать черным исполнителям блюзов и жалостливым их мотивам.

Луна поднялась над горами,

Тебе посылая привет.

А я по дороге, мелькают лишь ноги, все ноги да ноги,

Пока не наступит рассвет.

Тут слова кончились, но Реймонд продолжил бренчать, и худо-бедно справился с мелодией. Бутч же невольно подумал, что после одиннадцати лет занятий в тюремной камере брат мог бы выучиться играть на гитаре и получше.

– Как славно, – пробормотала Инесс.

– Спасибо, мам. Это одна из песен Роберта Джонсона, возможно, лучшего из всех. Кстати, он родом из Хейзелхёрста; вы что, не знали?

Они не знали. Подобно большинству белого населения глубинки, они ничего не знали о блюзах, да и не слишком ими интересовались.

Лицо Реймонда исказилось, и он еще сильней ударил по струнам:

И вот наконец перекресток,

И я на колени упал.

Стою и заветное шлю пожеланье,

Господь, говорю,

Поимей состраданье,

Ты бедного Рея спаси.

Заранее наше мерси.

Леон взглянул на наручные часы. Уже почти одиннадцать, остался какой-то час. Он вовсе не был уверен, что хочет слушать блюзы так долго, однако сдержался. Пение брата явно нервировало Бутча, но он все же умудрялся сидеть тихо, с закрытыми глазами, точно убаюканный текстом и музыкой.

Стою на развилке,

Сигналю машинке – хоть ты-то меня подвези!

Стою и сигналю,

Но знать не желая,

Все мимо и мимо несутся машины,

Хоть ты разорвись, проси, не проси…

Тут Реймонд снова забыл слова, но продолжал что-то мычать. А когда наконец замолчал, сидел с закрытыми глазами с минуту или около того, точно музыка перенесла его в совсем другой мир, в более приятное место, чем это.

– Который час, брат? – спросил он Леона.

– Одиннадцать ровно.

– Надо пойти проверить, как там адвокаты. С минуты на минуту может поступить приказ об отмене приговора.

Реймонд поставил гитару в угол, постучал. Дверь открылась, на него снова надели наручники и увели. А еще через пару минут явилась целая команда столового персонала в сопровождении вооруженных охранников. Они быстро развернули и поставили в центре помещения раскладной карточный столик, затем уставили его блюдами с едой. Еды было полно, запахи тут же заполнили комнату, и Бутча с Леоном даже слегка затошнило от голода. С полудня во рту у них не было ни крошки. Инесс, слишком расстроенная, чтобы думать о еде, все же обозрела стол. Жареный сом, картофель фри, кукурузные клецки, капустный салат под майонезом – все это красовалось посередине стола. Справа – блюдо с большим чизбургером, украшенное колечками лука, и еще одна порция картофеля фри; слева – средних размеров пицца со сладким перцем и горячим пузырящимся сыром. Прямо перед блюдом с рыбой лежал на тарелке огромный кусок чего-то похожего на лимонный пирог, сбоку примостилась десертная тарелка с шоколадным тортом. И даже вазочка с ванильным мороженым.

Все трое Грейни изумленно взирали на эти яства, а один из охранников сказал:

– На последнюю в жизни трапезу человек получает все, что хочет.

– Господи, Господи, – пробормотала Инесс и снова зарыдала.

Бутч с Леоном старались даже не смотреть на еду, стоявшую под самым носом, но ароматы были слишком соблазнительные. Сом был обвалян в муке и поджарен на кукурузном масле. А эти свеженарезанные колечки лука! А перчики! Казалось, воздух в комнате загустел от восхитительных ароматов.

Еды здесь вполне хватало на четверых.

Ровно в 11.15 Реймонд с шумом ворвался в комнату. Он цеплялся за охранников, невнятно бормотал какие-то упреки в адрес адвокатов, однако, усевшись за стол, сразу забыл обо всех своих проблемах, и о семье тоже, и жадно принялся за еду. Ел он преимущественно руками, запихивал в рот картошку с луком и говорил, говорил:

– В Пятом округе нам только что отказали, вот идиоты! А апелляция была составлена просто превосходно, сам писал! Но ничего. Сейчас мы на пути в Вашингтон, в Верховный суд. Там на меня работает целая юридическая фирма, люди готовы атаковать. Вообще все идет прекрасно. – Он умудрялся запихивать в рот огромные куски, жевать и говорить одновременно.

Инесс опустила голову и вытирала слезы. Леон с Бутчем терпеливо слушали, изучая плиточный пол.

– Вы с Талуей виделись? – спросил Реймонд, отпив глоток чаю со льдом.

– Нет, – ответил Леон.

– Вот сучка! Хочет написать книгу о моей жизни. Требует дать ей авторские права. Но этому не бывать, нет. Все авторские права я оставляю вам троим. Ну, как вам такой подарочек?

– Здорово, – ответил Леон.

– Супер, – пробормотал Бутч.

Финальная глава жизни Реймонда подходила к концу. Он уже написал автобиографию – две сотни страниц, и ее успели отвергнуть все американские издательства.

Реймонд продолжал заглатывать куски, устроил на столе полное разорение, хватался то за рыбу, то за гамбургер, то за пиццу. Вилка и пальцы так и сновали над столом, часто в разных направлениях, хватали, прокалывали, подцепляли, отламывали, запихивали еду в рот с невероятной быстротой. Он едва успевал пережевывать и глотать. Даже оголодавший боров устроил бы меньше шума. Инесс никогда не уделяла внимания манерам и поведению за столом, и ее мальчики усвоили все дурные привычки. Но одиннадцать лет за решеткой, проведенные в ожидании исполнения приговора, низвергли Реймонда в этом смысле на самое дно.

А вот третья жена Леона воспитывалась по всем правилам и была обучена манерам. И он наконец не выдержал.

– Неужели обязательно так громко чавкать? – раздраженно спросил он.

– Черт, братишка, – тут же встрял Бутч, – да ты производишь больше шума, чем лошадь, жрущая кукурузные початки!

Реймонд так и застыл. Гневно сверкая глазами, он смотрел на братьев. Прошло несколько напряженных секунд. Ситуация могла перерасти в классический скандал, столь характерный для семейства Грейни, со всякими непотребными выражениями и личными оскорблениями. За годы, что Реймонд сидел в тюрьме, такое случалось не раз – в комнате для посещений разыгрывались самые безобразные сцены, все очень болезненные, все памятные. Но Реймонд, и тут надо отдать ему должное, нашел выход из положения.

– Это же моя последняя трапеза, – сказал он. – А моя семья осыпает меня упреками.

– Я – нет, – сказала Инесс.

– Спасибо и на этом, мама.

Леон вскинул руки, показывая, что сдается:

– Прости, брат. Все мы немного на взводе.

– На взводе? – удивился Реймонд. – Думаешь, это ты на взводе?

– Извини, Рей.

– И меня тоже, – сказал Бутч, но лишь потому, что этого от него ожидали.

– Хочешь кукурузную клецку? – И Реймонд предложил одну Бутчу. Несколько минут назад тот бы ни за что не устоял перед соблазном. Теперь же, после отчаянной атаки Реймонда, стол выглядел ужасно. И Бутч, мечтавший проглотить хотя бы несколько ломтиков картошки фри и пару клецок, отказался. Отбирать последние куски у приговоренного к смерти… нет, это было бы неправильно.

– Спасибо, не хочу, – глухо произнес он.

Реймонд перевел дух и продолжил насыщаться, правда, уже медленнее и не с такой жадностью. Покончив с лимонным пирогом, шоколадным тортом и мороженым, он рыгнул и рассмеялся:

– Это не последняя трапеза в моей жизни. Точно вам говорю.

Тут в дверь постучали, вошел надзиратель и сказал:

– Мистер Таннер хотел бы вас видеть.

– Впусти его, – кивнул Реймонд и, обернувшись к семье, с гордостью пояснил: – Это мой главный адвокат.

Мистер Таннер оказался хрупким лысеющим молодым человеком в полинялом блейзере, старых брюках цвета хаки и еще более древних теннисных туфлях. Галстука на нем не было. Лицо бледное, изнуренное. Похоже, этому человеку давно не мешало бы отдохнуть. Реймонд быстро представил мистера Таннера семье, но тот проявил мало интереса к знакомству с новыми людьми. Похоже, ему было не до того.

– Только что поступило сообщение: Верховный суд нам отказал, – мрачно объявил он Реймонду.

Реймонд сглотнул, и в комнате воцарилась полная тишина.

– Ну а как же губернатор? – спросил наконец Леон. – И все эти адвокаты, которых на него напустили?

Таннер бросил удивленный взгляд на Реймонда, и тот ответил:

– Я их уволил.

– Ну а те адвокаты, что в Вашингтоне? – задал вопрос Бутч.

– И их тоже уволил.

– А крупная адвокатская фирма в Чикаго? – не отступал Леон.

Таннер переводил недоумевающий взгляд с одного Грейни на другого.

– Не слишком подходящее время, чтоб увольнять адвокатов, – заметил Леон.

– Каких адвокатов? – спросил Таннер. – Я единственный адвокат, работающий по этому делу.

– Ты тоже уволен! – Реймонд ударом кулака сбил со стола стакан чая со льдом – желтоватая жидкость расплескалась по стене. – Валяйте убивайте меня! – завопил он. – Мне уже на все наплевать!

Все затаили дыхание. Через секунду дверь распахнулась, вошел начальник тюрьмы со своей свитой.

– Твое время вышло, Реймонд, – несколько нетерпеливо произнес он. – По всем кассационным жалобам поступил отказ, губернатор улегся спать.

Повисла долгая напряженная пауза. Инесс плакала. Леон тупо уставился на стену; желтые полоски от чая со льдом медленно сползали к плинтусу. Бутч с тоской взирал на две оставшиеся кукурузные клецки. Таннер выглядел так, точно вот-вот хлопнется в обморок.

Реймонд откашлялся и сказал:

– Хочу видеть того католического парня. Нам надо помолиться.

– Сейчас пришлю, – сказал начальник тюрьмы. – Даю провести с семьей еще одну минуту, а потом пойдем.

И начальник тюрьмы вышел вместе с сопровождающими. Следом торопливо выскочил из комнаты Таннер.

Реймонд обмяк и ссутулился, лицо его было белым как мел. Вся бравада куда-то испарилась. Он медленно подошел к матери, упал перед ней на колени, прижался лбом к ноге. Она погладила его, вытерла слезы и продолжала твердить:

– Господи Боже мой!..

– Мне страшно жаль, мамочка, – пробормотал Реймонд. – Прости меня.

И тут уже они оба зарыдали, а Бутч с Леоном взирали на эту сцену молча. Вошел отец Лиланд. Реймонд медленно поднялся. Глаза у него были красные, веки распухшие, а голос тих и слаб.

– Думаю, все кончено, – сказал он священнику.

Тот печально кивнул и похлопал его по плечу.

– Я буду с тобой до конца, Реймонд, – сказал он. – Если хочешь, помолимся вместе.

– Вроде бы неплохая идея.

Дверь снова отворилась, вошел начальник тюрьмы и обратился к Грейни и отцу Лиланду.

– Прошу выслушать меня внимательно, – начал он. – Это моя четвертая экзекуция, и кое-какие уроки я усвоил. Прежде всего считаю: матери лучше не присутствовать на казни, – а потому настоятельно рекомендую вам, миссис Грейни, остаться здесь, в этой комнате, посидеть еще час, пока все не будет кончено. У нас есть медсестра, она побудет с вами, даст успокоительные. Пожалуйста, последуйте моему совету. – Он обернулся к Бутчу с Леоном, многозначительно взглянул на них. Оба поняли его без слов.

– Я буду с ним до конца, – ответила Инесс, а потом так отчаянно взвыла, что у начальника тюрьмы пробежали по коже мурашки.

Бутч подскочил к ней, погладил по плечу.

– Тебе нужно остаться, мама, – сказал Леон.

Инесс снова взвыла.

– Она остается, – бросил Леон начальнику тюрьмы. – Дайте ей какие-нибудь пилюли.

Реймонд обнял братьев и впервые в жизни сказал, что любит их, – подобный поступок в столь ужасный момент заслуживал уважения. Затем поцеловал мать в щеку и сказал «прощай».

– Будь мужчиной, – сквозь слезы произнес Бутч, на его щеках ходили желваки.

И вот они обнялись в последний раз. Реймонда увели, в комнату вошла медсестра и протянула Инесс таблетку и стакан воды. Через несколько минут Инесс обмякла в своей инвалидной коляске. Медсестра уселась рядом с ней, а Бутчу с Леоном сказала:

– Мне очень жаль.

В 12.15 дверь распахнулась, и охранник распорядился:

– Следуйте за мной.

Братья вышли из комнаты в коридор, где было полным-полно других охранников, надзирателей, чиновников и множество любопытных, которым удалось получить пропуск на «представление». Все они вышли на улицу и двинулись к центральному входу. Жара не спадала, стояла страшная духота. Продвигаясь по узенькой дорожке к западному крылу здания, все быстро и жадно закурили. Вот они миновали открытые окна с толстыми черными прутьями решеток и, приблизившись к камерам смертников, услышали, как другие приговоренные бьют кулаками в тяжелые двери, выкрикивают слова протеста. Весь этот шум словно был устроен в знак прощания с одним из них.

Бутч с Леоном тоже дымили, им тоже хотелось крикнуть что-то в знак солидарности с этими людьми, однако ни тот ни другой не вымолвили ни слова. Они завернули за угол и увидели небольшое здание красного кирпича с плоской крышей; возле входа тоже роились охранники и еще какой-то народ. Неподалеку стояла машина «скорой». Их провели через боковую дверь в битком набитую комнату свидетелей. Едва войдя, они увидели несколько знакомых лиц, встречи с которыми вовсе не жаждали. Тут был шериф Уоллс собственной персоной – так уж положено по закону. Государственный обвинитель тоже был, по собственному желанию. Чарлин, многострадальная вдова Коя, сидела рядом с шерифом. Тут же разместились две здоровенные полногрудые девицы – по всей видимости, ее дочери. Комната была разделена прозрачной стенкой из плексигласа – по одну сторону находились родные и друзья жертвы преступления, по другую – члены семьи приговоренного к казни. Они видели друг друга, а вот говорить или осыпать проклятиями не могли. Бутч с Леоном уселись на пластиковые стулья. За спиной у них столпились какие-то незнакомцы. И вот наконец, когда все были в сборе, двери закрылись. В помещении царили удручающая жара и духота.

Все смотрели и ничего не видели. Окна перед ними были задернуты плотными черными шторами, чтобы никто не стал свидетелем зловещих приготовлений по ту сторону. Слышались лишь неясные звуки, шла возня. И вдруг шторы раздвинулись, и они увидели комнату для казни размером двенадцать на пятнадцать футов, со свежевыкрашенным бетонным полом. В центре находилась газовая камера – восьмигранный серебристый цилиндр с небольшими окошками, позволявшими увидеть, что творится внутри, а также засвидетельствовать смерть.

Там находился Реймонд, прикованный к креслу; скобы, удерживавшие голову, заставляли его смотреть прямо перед собой, однако собравшихся зрителей он не видел. В этот момент он, подняв глаза, смотрел на начальника тюрьмы, который что-то ему говорил. Присутствовали также тюремный прокурор, несколько охранников и, разумеется, палач с помощником. Все занимались своим делом, роль каждого была строго определена, на лицах читалась мрачная решимость, точно они участвовали в некоем ритуале. Все они были добровольцами, за исключением прокурора и начальника тюрьмы.

На стене в комнате свидетелей висел небольшой громкоговоритель, так что можно было слышать слова и звуки последних приготовлений.

Прокурор приблизился к газовой камере и сказал:

– Реймонд, согласно требованиям закона я должен зачитать тебе смертный приговор. – Он приподнял лист бумаги и продолжил: – Окружным судом округа Форд ты признан виновным, и тебе вынесен приговор: смертная казнь. Ты приговариваешься к смерти в Парчмене, тюрьме штата Миссисипи, путем наполнения камеры смертоносным газом. И пусть Господь проявит милосердие и простит тебе грехи. – С этими словами он отошел в сторону, снял трубку телефона, висевшего на стене, послушал, потом сказал: – Никаких отсрочек.

Начальник тюрьмы спросил:

– Есть какие-нибудь причины, по которым казнь не может свершиться?

– Нет, – ответил прокурор.

– Твое последнее слово, Реймонд?

Голос его был тих и слаб, но в комнате свидетелей стояла мертвая тишина, и расслышать было можно.

– Я сожалею о том, что сделал. И прошу прощения у семьи Коя Чилдерса. Бог меня простил. Так давайте покончим со всем этим.

Охранники вышли из камеры смерти; там остались начальник тюрьмы и прокурор, старавшийся держаться как можно дальше от Реймонда. Вот вперед шагнул палач и закрыл узкую дверцу цилиндрической камеры. Помощник проверил, надежно ли она закрыта. Когда с этим было покончено, оба они быстро осмотрели помещение. Все в порядке. Палач скрылся в маленькой подсобке, где находились клапаны, регулирующие подачу газа.

Секунды казались вечностью. Свидетели наблюдали за происходящим с ужасом, точно завороженные, затаив дыхание. И Реймонд тоже затаился – впрочем, ненадолго.

Палач поместил узкий пластиковый контейнер с серной кислотой в трубку, что тянулась от подсобки до емкости в нижней части серебристого цилиндра, как раз под креслом, где сидел Реймонд. Затем нажал на рычаг. Послышался тихий щелчок, большинство зрителей вздрогнули. Реймонд тоже вздрогнул. Пальцы впились в подлокотники кресла. Спина судорожно выпрямилась. Пошло несколько секунд – серная кислота смешивалась с капсулами цианида, которые находились в емкости под креслом, смертоносный газ начал подниматься вверх. Реймонд выдохнул и не стал больше задерживать дыхание – напротив, старался глотать ядовитые пары как можно быстрее, чтобы ускорить наступление смерти.

Тут все его тело начало реагировать, он бешено задергался, забился в путах. Свел лопатки, выпятил грудь. Подбородок и лоб бились о скобы, обтянутые мягкой кожей. Руки, ноги и плечи содрогались, по мере того как газ сгущался и поднимался все выше.

Продолжалось это с минуту или около того, затем цианид взял верх. Конвульсии почти прекратились. Голова перестала дергаться. Пальцы на подлокотниках кресла разжались. Воздух продолжал сгущаться, и дыхание Реймонда замедлилось, а потом и прекратилось вовсе. Еще несколько раз тело его содрогнулось, грудные мышцы судорожно напряглись, руки сотрясла мелкая дрожь – и все было кончено.

Смерть зафиксировали в 12.31. Черные шторы задернули, свидетели потянулись из комнаты. Выйдя на улицу, Леон и Бутч остановились на углу красного кирпичного здания, закурили.

А в комнате смерти включили на полную мощность вентиляцию, и газ начал выходить, растворяясь в ночном воздухе Парчмена. Пятнадцать минут спустя охранники в перчатках отвязали Реймонда от кресла, вынесли тело из камеры и сняли с него одежду, которую надлежало сжечь. Труп окатили холодной водой из шланга, затем обсушили кухонными полотенцами, переодели в новую белую одежду заключенного и уложили в дешевый сосновый гроб.

Леон и Бутч сидели с матерью, ждали начальника тюрьмы. Инесс все еще находилась под воздействием успокоительных, хоть и прекрасно понимала, что произошло примерно полчаса назад. Сидела, обхватив голову руками, тихо плакала, время от времени бормотала нечто невнятное. Появился надзиратель, попросил ключи от фургона Макбрайда. Прошел еще час. Время тянулось страшно медленно.

И вот наконец, освободившись от назойливых журналистов, в комнату вошел начальник тюрьмы. Он скупо выразил соболезнования семье, умудрившись при этом изобразить печаль и сочувствие, затем попросил Леона подписать несколько бланков. Пояснил, что на своем счету в тюрьме Реймонд оставил почти тысячу долларов, так что в течение недели им вышлют чек. Еще он сказал, что гроб уже загрузили в фургон вместе с четырьмя коробками личных вещей Реймонда – гитарой, одеждой, книгами, письмами, рукописями и документами. Так что теперь они могли ехать.

Гроб сдвинули в сторону, чтобы разместить коляску с Инесс. Прикоснувшись рукой к сосновым доскам, она снова разрыдалась. Леон с Бутчем переставили коробки, закрепили инвалидную коляску, потом поставили гроб на прежнее место. И вот, усевшись рядом, они двинулись за машиной с охранниками к административному зданию тюрьмы, проехали через ворота. Свернув на автомагистраль номер три, проехали мимо протестующих. Телевизионщики уже уехали. Леон с Бутчем закурили, Инесс же слишком разволновалась и отказалась от сигареты. Несколько миль они проехали в полном молчании, мимо проносились поля с хлопком и соевыми бобами. На въезде в городок под названием Маркс Леон заприметил круглосуточный магазин. Вышел и купил Бутчу содовой, а себе и матери – по высокому бумажному стаканчику с кофе.

Когда после Дельты пошли холмы, им заметно полегчало.

– Какие были его последние слова? – слабым голосом спросила Инесс.

– Он просил прощения, – ответил Бутч. – Просил Чарлин простить его.

– Так она тоже смотрела?..

– О да! Разве она могла такое пропустить?

– Мне тоже следовало быть там.

– Нет, мама, – возразил Леон. – Всю жизнь будешь благодарить Господа за то, что не дал тебе увидеть казнь сына. В твоей памяти он всегда останется живым, будешь вспоминать это последнее свидание, объятия. Ты уж, пожалуйста, не думай, что пропустила что-то… стоящее.

– Это было ужасно, – пробормотал Бутч.

– И все равно мне следовало быть там.

В городке под названием Бейтсвилль они проехали мимо заведения фаст-фуд – реклама обещала цыплят в кляре и круглосуточное обслуживание.

– Мне нужно в туалет, – сказала Инесс.

В 3.15 утра там не было ни одного посетителя. Бутч подкатил коляску с матерью к ближайшему столику; ели они молча. Фургон с гробом Реймонда стоял всего в тридцати футах.

Инесс умудрилась проглотить несколько кусочков, потом потеряла аппетит. Бутч с Леоном набросились на еду как голодные волки.

В округ Форд они въехали в начале шестого утра, вокруг еще было темно, дороги пусты, и сразу направились на север, к Плезант-Риджу, где находилась небольшая церквушка пятидесятников, а рядом с ней – кладбище. Леон повел фургон по узкой грязной дорожке и остановился, увидев могильщиков с мотыгами. Те как раз закончили свою работу и теперь просто ждали. Они вытащили гроб из фургона. Бутч с Леоном бережно поставили коляску с матерью на землю и покатили ее вслед за гробом.

Гроб спустили на веревках, и, когда он аккуратно разместился на дне ямы размером четыре на четыре, веревки из-под него вытащили. Из церкви вышел священник, прочел короткий отрывок из Священного Писания, затем – молитву. Бутч с Леоном бросили на крышку гроба по горсти земли и поблагодарили похоронную команду.

Могильщики еще продолжали засыпать могилу землей, когда они уехали.

Дом был тих и пуст – ни сочувствующих соседей, ни скорбящих родственников. Братья Грейни выгрузили коляску с Инесс, вкатили в дом, затем – в спальню. Заснула она почти сразу же. Четыре коробки с вещами Реймонда отнесли в кладовку, где всему, что в них лежало, предстояло выцветать и блекнуть вместе с воспоминаниями о Реймонде.

Было решено, что Бутч останется дома с матерью еще на день – заботиться о ней и отгонять репортеров. За последнюю неделю им очень много звонили, и не исключено, что какой-нибудь особенно назойливый тип попробует пробраться сюда с камерой. Работал Бутч на лесопилке, его босс должен был все понять.

Леон же снова уселся за руль и отправился в Клэнтон. На подъезде к городу он остановился – заправить фургон. Ровно в восемь утра он въехал на стоянку мастерской по обивке мебели и припарковал фургон. Самого мистера Макбрайда на месте не оказалось; помощник его объяснил, что раньше девяти утра тот обычно на работе не появляется. Должно быть, сидит в кафе, пьет утренний кофе. Леон протянул помощнику ключи, поблагодарил и уехал.

Он отправился прямиком на электроламповую фабрику, что находилась в восточной части города, и отметился в проходной, как обычно, в половине девятого утра.

Тухлое дело

После семнадцати лет юридической практики он по какой-то давно забытой причине постепенно опустился до дел, связанных исключительно с банкротством и бракоразводными процессами, а потому был немало удивлен, когда всего один телефонный звонок вдруг резко изменил все. Подобно любому другому адвокату, занятому насущными проблемами посторонних людей, Мак Стэффорд постоянно отвечал на самые разнообразные жизненно важные звонки и часто звонил сам. Звонки с просьбами инициировать или, напротив, остановить бракоразводный процесс; звонки с требованием попробовать отменить решение суда о взятии ребенка под опеку; звонки с просьбой растолковать пострадавшим, что ждать повторных выплат им не стоит. По большей части довольно неприятные звонки. И он никогда не думал, что какой-то звонок может столь быстро привести к весьма драматическим последствиям для него самого – к разводу и банкротству.

А прозвучал он во время ленча, во вторник, унылым и серым днем в начале февраля. И поскольку было уже начало первого, Мак сам взял трубку – его секретарша Фреда вышла прогуляться и перехватить сандвич. Фирма у Мака была маленькая, содержать большой штат сотрудников он не мог – вот и пришлось ответить самому. И тот факт, что он тогда оказался в конторе один, сыграл решающую роль. Если бы к телефону подошла Фреда, последовали бы вопросы, причем многочисленные. Действительно, многого из того, что произошло дальше, не было бы вовсе, если бы Фреда оказалась на своем посту, в приемной, неподалеку от входной двери в маленькую контору под названием «Джейкоб Маккинли Стэффорд, юридические услуги».

После третьего гудка Мак перенес телефон к себе на стол в глубине помещения, снял трубку и бросил коротко:

– Юридические услуги. – В среднем за день ему звонили раз пятьдесят, в основном – воинственные супруги и рассерженные кредиторы. А потому он уже давно выработал привычку менять голос и не называть своего имени – конечно, только в том случае, если на посту не было Фреды, фильтрующей звонки, и приходилось снимать трубку самому. Мак просто ненавидел подходить к телефону, но и обойтись без этого аппарата было невозможно. Подобно любому другому юристу из Клэнтона, а их тут было предостаточно, Мак никогда не знал, что сулит ему очередной телефонный звонок: возможно, хороший улов, большое и важное дело, щедрую оплату услуг или даже подъем по карьерной лестнице. Мак вот уже много лет мечтал о таком звонке, хоть и не решался признаться в этом даже самому себе.

И вот холодным зимним днем, когда синоптики обещали слабый снег, такой звонок наконец прозвучал.

Мужчина с акцентом, судя по всему, северным, попросил:

– Будьте добры мистера Мака Стэффорда.

Человек звонил явно издалека, голос был каким-то слишком ровным, а потому Мак ничуть не обеспокоился и ответил:

– Слушаю вас.

– Это мистер Мак Стэффорд, адвокат?

– Именно. Кто говорит?

– Позвольте представиться. Марти Розенберг, работаю на фирму «Дурбан и Лэнг», из Нью-Йорка.

– Из Нью-Йорка? – пожалуй, с излишним нетерпением переспросил Мак. Ну конечно, из Нью-Йорка, просто не может быть иначе! По делам он никогда не бывал в больших городах, но, конечно же, знал о фирме «Дурбан и Лэнг». Каждый юрист Америки по крайней мере хоть раз слышал об этой фирме.

– Совершенно верно. Могу я называть вас просто Мак? – Голос торопливый, но вежливый, и Мак вдруг живо представил себе этого Розенберга – сидит себе в шикарном офисе с дорогими картинами на стенах, с кучей помощников и секретарей, непрестанно снующих вокруг и обеспечивающих все его нужды. И вот, несмотря на столь высокое положение, этот человек столь дружелюбно к нему обращается. И тут Мак ощутил неуверенность. Он окинул взглядом свою жалкую тесную комнатушку и подумал: этот мистер Розенберг уже наверняка догадался о том, что нарвался на неудачника из маленького провинциального городка, потому как он сам снял трубку.

– Да, конечно. А я буду называть вас просто Марти.

– Вот и чудненько.

– Прошу прощения, Марти, что схватил телефонную трубку. Просто моя секретарша вышла на ленч. – Для Мака было крайне важно дать понять новому знакомому, что в конторе у него все путем, что и у него, как у каждого настоящего юриста, имеется секретарша, тоже самая настоящая.

– Ах да, совсем забыл о разнице во времени – у вас теперь на час меньше, – с оттенком легкого презрения заметил Марти. Первый намек на то, что их, возможно, разделяет нечто большее, чем какой-то там час.

– Чем могу быть полезен? – спросил Мак, решив взять контроль над ситуацией. Довольно пустопорожней болтовни. Ведь они оба серьезные занятые люди, как-никак юристы. Он пытался представить, которое из его дел могло зацепить, привлечь внимание столь крупной юридической фирмы.

– Видите ли, мы представляем интересы швейцарской компании, что недавно приобрела большую часть акций «Тинзо груп» из Южной Кореи. Когда-нибудь слышали о «Тинзо»?

– Ну разумеется, – быстро ответил Мак, судорожно вспоминая, что это за компания такая «Тинзо». Да, что-то он о ней слышал, но вот что именно…

– И, согласно давним документам «Тинзо», вы когда-то представляли интересы лесорубов, подавших иск против подразделения «Тинзо» на Филиппинах за то, что получили ранения бракованными бензопилами, производимыми этой самой компанией.

Ах, ну да, конечно! Теперь Мак вспомнил, хоть и не до мельчайших подробностей. Старое, давно протухшее дело, забытое по той причине, что он сам приложил немало усилий, чтобы забыть о нем раз и навсегда.

– Ужасные ранения, – тем не менее пробормотал он. И сколь бы ни были они ужасны, Маку, к величайшему его разочарованию, так и не удалось предъявить фирме судебный иск. Много лет назад он подал его, но вскоре потерял к делу интерес, поняв, что быстро и бескровно уладить его не получится. Созданная им система возмещения убытков оказалась, мягко говоря, шаткой. У бензопил производства компании «Тинзо» оказался впечатляющий «послужной» список, они многократно были признаны безопасными. И, что самое главное, судебная тяжба по возмещению убытков оказалась бы весьма сложной и просто непозволительно дорогой. Как правило, подобных длительных и скандальных разбирательств Мак старался избегать. Куда как приятнее и спокойнее вести бракоразводные процессы и дела по банкротству отдельных клиентов, составлять завещания или заверять сделки. Пусть и оплачивались эти услуги неважно, но Мак, подобно большинству юристов Клэнтона, предпочитал работать спокойно, избегая рисков. Да и на жизнь, пусть скромную, ему хватало.

– У нас нет никаких документов о том, что иск поступил на судебное рассмотрение, – сказал Марти.

– Пока он и не поступил, – ответил Мак со всей бравадой, на которую только был способен.

– И сколько у вас заведено на компанию дел, Мак?

– Четыре, – бросил он, хотя вовсе не был уверен в точности цифры.

– Да, это соответствует нашим данным. У нас имеется четыре письма, которые вы отослали в компанию какое-то время назад. Однако с тех пор никакой особой активности вы вроде бы не проявляли.

– Дело еще не закрыто, – ответил Мак, что в целом являлось ложью. Хотя с чисто технической точки зрения файлы были еще открыты, он не прикасался к ним вот уже несколько лет. «Рыбные файлы» – так он их называл. Или «тухлое дело». Чем дольше лежать неподвижно, тем больше вони. – Ограничение срока – шесть лет, – с оттенком самоуверенности заявил он, точно собирался или мог завтра же, прямо с утра, дать делу ход.

– Лично мне это кажется довольно странным, – заметил Марти. – Последние четыре года с ними не происходило ровным счетом ничего.

В стремлении перевести разговор в более выгодное для него русло Мак решил идти напролом:

– А что, собственно, происходит, Марти?

– Видите ли, наш швейцарский клиент подчищает свои документы и хочет избавиться от самой возможности судебного иска. Они европейцы, система наших гражданских правонарушений и порядок их рассмотрения просто недоступны их пониманию. Если честно, они очень всего этого боятся.

– И не без причин, – вставил Мак, точно привык выкачивать огромные суммы из несущих зло корпораций.

– Короче, клиент желает избавиться от этой потенциальной угрозы, вот меня и попросили переговорить с вами, чтобы уладить вопрос мирным путем. Как-то договориться.

Мак вскочил на ноги, телефонный аппарат болтался где-то между подбородком и плечом, сердце колотилось как бешеное, а пальцы уже пытались выудить «тухлую рыбешку» из груды пыльных папок, сваленных в углу за столом. Он судорожно перебирал их в поисках имен клиентов, пострадавших от коварных бензопил производства компании «Тинзо». Как этот Марти сказал? Уладить мирным путем? И тогда деньги должны перейти из рук богача в руки бедняка? Мак просто не верил своему счастью.

– Вы слушаете меня, Мак? – спросил Марти.

– Да, конечно, просто листаю тут одну папку. Ага, так, посмотрим… Бензопилы все одинаковые, модель «58Х», двадцать четыре дюйма, режут как лазером, сказано в рекламе, но вот по какой-то причине скоба, предохранитель на цепи, оказалась дефектной, и орудие труда стало опасным.

– Надеюсь, вы меня правильно понимаете, Мак. Ведь я звоню вовсе не для того, чтобы выяснить, в чем там дефект, для этого существуют суды. Я говорю об улаживании, Мак. Вы меня понимаете?

«Еще бы не понять, черт побери!» – едва не выпалил в трубку Мак.

– Конечно. Буду рад обговорить условия соглашения. У вас, очевидно, уже есть какой-то вариант на уме. Так давайте выслушаем его. – И он снова опустился в кресло, судорожно листая папку, выискивая даты, моля Бога о том, чтобы срок действия был действительно ограничен шестью годами и пока никак не влиял на столь важные дела.

– Да, Мак. Я готов предложить вам определенную сумму, но должен предупредить: мой клиент проинструктировал меня не вступать в торги. Если сможем уладить все быстро и очень тихо, мы тут же выписываем чеки, но если начнется виляние, вымогательство – о деньгах можете забыть. Вам это ясно, Мак?

О да. Еще бы не ясно. Как божий день.

Мистер Марти Розенберг, сидящий в своем роскошном офисе где-то на верхнем этаже небоскреба на Манхэттене, понятия не имел, как быстро, тихо и почти бесплатно может заставить исчезнуть эту протухшую рыбку. Мак был готов на любую сумму. Его израненные клиенты давно перестали звонить.

– Согласен, – бросил он в трубку.

Тут Марти заговорил еще более напористым и жестким тоном:

– Мы решили, что цена этого вопроса – сто тысяч, в том случае, если иски будут рассматриваться в вашем федеральном суде и их объединят в одно дело. Всего одно судебное рассмотрение. Тут, конечно, есть определенный напряг, поскольку они не рассматривались ни разу и, честно говоря, судебный процесс вообще под вопросом ввиду скудости собранных данных. И еще сто тысяч пойдут пострадавшим, причем ни одно полученное ими повреждение, заметьте, не задокументировано должным образом. Но мы понимаем: речь идет об оторванных пальцах и руках, – а потому готовы выплатить по сто тысяч по каждому иску плюс стоимость защиты. Таким образом, набегает полмиллиона баксов.

Челюсть у Мака отвалилась, он едва не уронил телефон. Он был готов запросить как минимум втрое большую сумму, нежели предлагал Марти – характерное для политики любого адвоката явление, – но на протяжении нескольких секунд не мог ни дышать, ни говорить.

Марти меж тем продолжал:

– Все деньги авансом, строго конфиденциально, никаких обязательств. Предложение действует тридцать дней, до десятого марта.

Предложение выплатить даже по десять тысяч по каждому иску было бы шоком. Нежданным везением. Мак ловил ртом воздух, пытаясь решить, как лучше ответить.

А Марти все не унимался:

– Еще раз повторяю, Мак, мы просто пытаемся подчистить все хвосты. Ну, что думаете?

Что он думает? Мак уже почти решил ответить так: «Думаю, моя доля должна составлять сорок процентов, и ее легко подсчитать. Думаю, что за прошлый год я заработал в общей сложности девяносто пять тысяч долларов и половина этой суммы разлетелась – пошла на зарплату Фреде и оплату офисных счетов, – так что мне осталось каких-то сорок шесть тысяч, причем без учета налогов. И еще я думаю, это немного меньше, чем заработала моя жена, занимающая должность помощницы директора средней школы Клэнтона. Я много о чем думаю в данный момент. К примеру: 1. Это что, шутка? 2. Кто из моих соучеников по юридическому колледжу стоит за этим? 3. Согласившись, как мне удержать волков, всегда готовых позариться на столь кругленькую сумму? 4. Жена и две дочери профукают эти деньги меньше чем за месяц. 5. Фреда тут же потребует щедрые премиальные. 6. Как мне общаться с пострадавшими клиентами после стольких лет полного пренебрежения ими? Ну и так далее в том же духе. Я вообще много о чем думаю, мистер Розенберг».

– Очень щедро с вашей стороны, Марти, – выдавил наконец Мак. – Уверен, мои клиенты будут довольны. – Первоначальный шок прошел, он вновь обрел способность мыслить ясно и четко.

– Вот и хорошо. Значит, договорились?

– Так, дайте-ка сообразить. Первым делом я должен обговорить все с моими клиентами, а это займет несколько дней. Могу я перезвонить вам где-то через недельку?

– Конечно. Но только поторопитесь – ведь мы хотим покончить с этим как можно быстрее. И еще раз, Мак, подчеркиваю: конфиденциальность прежде всего. О нашей договоренности никто не должен знать. Ясно, Мак?

Да за такие деньги Мак был готов на что угодно.

– Понимаю, – ответил он. – Никому ни слова. – Он нисколько не кривил душой. Он уже перебирал в уме имена всех тех, кто никогда не узнает о том, какой счастливый лотерейный билет он вытянул.

– Прекрасно. Значит, вы позвоните мне через неделю?

– Да, именно так, Марти. И вот еще что: у моей секретарши длинный язык. Так что лучше вам не звонить сюда. Я сам позвоню в следующий вторник. В какое время лучше?

– В одиннадцать по восточному вам удобно?

– Договорились, Марти.

Они обменялись адресами и номерами телефонов и распрощались. Согласно цифровому таймеру на телефоне Мака, разговор продолжался восемь минут сорок секунд.

Едва Мак успел повесить трубку, как телефон зазвонил снова. Но Мак просто смотрел на него, не делая попытки ответить. Боялся спугнуть удачу. Он поднялся из-за стола, подошел к большому окну – снаружи на стекле было выведено его имя – и уставился на здание окружного суда, что находилось напротив. Там в данный момент некая растительная разновидность юристов собралась на ленч в судейской комнате и поедала холодные сандвичи с ветчиной и яйцами. Они наверняка спорили и торговались из-за пятидесятидолларовой надбавки на содержание ребенка, гадали, сможет ли чья-то жена купить себе «хонду», а чей-то муженек – «тойоту». Мак точно знал, что они там, поскольку они всегда были там, да и сам он частенько сиживал с ними. А внизу, в холле, в секретарской, другие юристы сосредоточенно рассуждали о правах наложения ареста на имущество должника, рассматривали старые пропыленные планы небольших земельных участков, устало обменивались бородатыми шутками, историями и слухами, которые он слышал тысячу раз.

Года два назад в Клэнтоне насчитывался пятьдесят один юрист, и практически все они тусовались на этой площади, а их офисы и конторы смотрели на здание суда. Они перекусывали в одних и тех же кафе, встречались в одних и тех же кофейнях, выпивали в одних и тех же барах, обслуживали одних и тех же клиентов и практически все до одного сетовали на выбранную ими профессию. Как ни странно, в городке с населением десять тысяч человек возникало достаточно конфликтов и споров, чтобы худо-бедно прокормить пятьдесят одного юриста, хотя на деле вполне хватило бы и половины законников.

Мак редко чувствовал себя по-настоящему востребованным. На самом деле он был нужен только жене и двум дочерям, причем ему часто казалось, что они вполне могли бы быть счастливы и без него. А уж городок в целом при всей своей потребности в юристах вообще прекрасно бы без него обошелся. Мак давно понял: закрой он вдруг свою контору, никто бы этого просто не заметил, ни один городской клиент не остался бы без юридической помощи. А все его коллеги тайно потирали бы руки от радости, поскольку одним конкурентом стало бы меньше. Да и в суде через месяц вряд ли кто-то о нем вспомнил бы. Это печалило его на протяжении многих лет, но по-настоящему огорчало не настоящее или прошлое, а будущее. Перспектива проснуться однажды, вспомнить, что тебе уже стукнуло шестьдесят и что надо снова тащиться в контору – ту же самую, это без сомнения – и заполнять там формуляры по разводам с обоюдного согласия, регистрировать банкротства людей, которые едва могли наскрести на скромную оплату его трудов… Да, этого было достаточно, чтобы испортить настроение на весь день. Достаточно, чтобы Мак постоянно чувствовал себя несчастным человеком.

Он хотел вырваться из этого замкнутого круга. Вырваться, пока еще относительно молод.

Адвокат по фамилии Уилкинс прошел мимо по тротуару, даже не взглянув на вывеску конторы Мака. Уилкинс, этот полный болван, работал в двух шагах от него. Несколько лет назад, сидя за выпивкой с тремя адвокатами, одним из которых был Уилкинс, Мак вдруг разоткровенничался и наболтал лишнего. Посвятил коллег в некоторые детали придуманного им грандиозного плана, как довести дело о бензопилах до судебного разбирательства и с блеском выиграть его. План, как и следовало ожидать, не привел ровным счетом ни к чему. Когда Маку не удалось убедить хотя бы одного из компетентных судебных юристов штата подписаться на эту авантюру, дело о бензопилах стало протухать. И этот чертов Уилкинс никогда не упускал случая подловить Мака и в присутствии коллег язвительно бросить: «Эй, Мак, как продвигается судебное рассмотрение с этими твоими бензопилами?» Или: «Эй, Мак, так ты что, так и не закрыл эти твои дела с бензопилами?» Правда, со временем даже Уилкинс забыл о деле и перестал его поддразнивать.

«Эй, Уилкинс, старина, хочешь взглянуть на соглашение, которое я только что заключил? Полмиллиона баксов на стол, из них двести тысяч я кладу в свой карман. Это как минимум, а может, и больше. Эй, Уилкинс, да самому тебе не заработать таких денег и за пять лет!»

Но Мак понимал: Уилкинс никогда не узнает об этом. Никто не узнает, и это вполне его устраивало.

Фреда скоро придет – как обычно, шумно ворвется в офис. И Мак поспешил к столу, набрал нью-йоркский номер, оставленный Марти Розенбергом. Когда ответила его секретарша, повесил трубку и улыбнулся. Посмотрел свое расписание на сегодня – сплошной мрак, под стать погоде. Один новый развод на 14.30, еще один, уже в процессе, – на 16.30. Список минимум из пятнадцати телефонных звонков, которые следовало сделать, но не хотелось. Папки с еще одним тухлым делом о поддельной доверенности пылились в забвении. Он схватил пальто и выскользнул через заднюю дверь.

Ездил Мак на маленьком «БМВ» с пробегом сто шестьдесят тысяч миль. Срок договора об аренде на машину истекал через пять месяцев, и он уже начал задумываться о том, на чем ездить дальше. Поскольку в среде юристов, пусть даже их дела шли из рук вон плохо, было принято ездить на автомобилях представительского класса, он уже начал поиски нового, но делал это осторожно. Жена в любом случае не одобрит, какую бы машину он ни выбрал, а ссориться с ней как раз сейчас не хотелось.

Его излюбленный дневной маршрут пролегал до универсама «Паркерс кантри». Находился он в восьми милях к югу от города, в небольшом поселке, где Мака никто не знал. Он купил пластиковую упаковку из шести ярко-зеленых бутылок – импортное пиво, хорошее, вполне достойное, чтобы отметить удачный день, – и продолжил путь к югу по узким боковым дорогам, где практически не было движения. Мак ехал и слушал, как Джимми Баффет поет о плавании под парусом, о том, как пьет ром и ведет жизнь, о которой Мак когда-то мечтал. Летом, перед тем как поступить в юридический колледж, он провел две недели на Гавайях, где занимался дайвингом. То было первое его путешествие, и он мечтал повторить его. Шли годы, и он полностью погрузился в рутину, связанную с работой; брак приносил все меньше радости, и он все чаще слушал Баффета. Он бы и сам мог вести такую беззаботную жизнь – ходить по морям на паруснике. Он был готов к этому.

Голос Марти до сих пор звучал в ушах. Мак мог повторить весь разговор с ним, слово в слово. И он говорил сам с собой, а потом начал подпевать Баффету.

Это его звездный час, его шанс, возможность начать жизнь заново. Мак мысленно повторял, что это не сон, что деньги уже почти у него в кармане. Он подсчитывал прибыль, потом пересчитывал ее снова и снова.

Пошел снег, крупные хлопья падали на землю и тут же таяли. Даже призрачная возможность, что выпадет дюйм или два снега, будоражила город, и он знал, что, как только на землю начали опускаться редкие снежинки, детишки в школах с надеждой бросились к окнам – а вдруг отменят занятия, распустят всех по домам, играть? Наверное, жена звонит сейчас в контору с просьбой забрать девочек. После третьей банки он заснул.

Он пропустил встречу, назначенную на 14.30, и это его ничуть не волновало. Пропустил и еще одну – на 16.30. Оставив одну банку на обратную дорогу, примерно в четверть шестого вошел через заднюю дверь в офис и мгновенно столкнулся лицом к лицу с взволнованной секретаршей.

– Где ты был?! – воскликнула Фреда.

– Да так, решил прокатиться, – ответил он. Снял пальто, повесил в холле. Она прошла за ним в кабинет, уперев руки в бока, – ну в точности как жена. – Ты сорвал две встречи – с Мейденами и Гарнерами, и они далеко не в восторге. И еще от тебя разит как от пивзавода!

– Но ведь пиво и делают на пивзаводе, разве не так?

– Полагаю, что да. Короче, ты только что прошляпил гонорар в тысячу долларов!

– И что с того? – Он упал в кресло, сбив со стола несколько папок.

– Как это «что с того»? Нам позарез нужны деньги. Не в том ты положении, чтобы отталкивать клиентов. В прошлом месяце едва свели концы с концами с накладными расходами, в этом месяце дела идут еще хуже. – Голос пронзительный, визгливый, скандальный – видно, злоба накапливалась в ней несколько часов. – У меня на столе целая куча счетов. А в банке – ни цента. А в другом банке ждут не дождутся, когда ты начнешь выплачивать по кредиту, который решил взять неизвестно для чего.

– Ты сколько уже здесь работаешь, а, Фреда?

– Пять лет.

– Достаточно долго. Так что собирай вещи и проваливай. Быстро!

Она так и ахнула. Закрыла рот руками. Потом опустила их и с трудом выдавила:

– Ты что же, меня увольняешь?..

– Нет. Просто сокращаю расходы. Стараюсь сэкономить.

Она быстро оправилась и рассмеялась – коротко, нервно.

– А кто же тогда будет подходить к телефону, печатать, оплачивать счета, приводить в порядок документы, нянчиться с клиентами и прикрывать тебя, а?

– Никто.

– Да ты просто пьян, Мак.

– Пьян, но не слишком.

– Тебе без меня не выжить.

– Прошу тебя, пожалуйста, просто уйди. Не хочу вести эти бесполезные споры.

– Ты потеряешь все! – завопила она.

– Уже потерял.

– А теперь теряешь еще и последний разум!

– И это тоже. Пожалуйста!..

Она вылетела из кабинета. Мак водрузил ноги на стол. Он слышал, как Фреда стучит ящиками стола и мечется в соседней комнате. Длилось это минут десять. Потом она снова ворвалась в кабинет и крикнула:

– Паршивый сукин сын, вот ты кто!

– Понял вас. Всего хорошего.

Дверь за ней с грохотом захлопнулась, и воцарилась благословенная тишина. Первый шаг был сделан.

Через час Мак снова вышел из конторы. На улице было темно и холодно, снег прекратился. Маку страшно хотелось пить, а вот домой совсем не хотелось. И меньше всего хотелось, чтобы кто-то увидел его в одном из трех баров в центре Клэнтона.

Мотель «Ривьера» находился на восточной окраине города, рядом с дорогой на Мемфис. Дряхлое строение в стиле 1950-х, с крохотными номерами. Некоторые можно было снять на час. Небольшое кафе, тесный холл с креслами и диваном. Мак уселся за стойку бара и заказал пива. Из музыкального автомата лилась музыка в стиле кантри. Над ним на стене висел снимок баскетбольной команды колледжа. Посетители – по большей части небогатые путешественники и утомленные жизнью мужчины из местных, всем далеко за пятьдесят. Мак не узнавал никого, кроме бармена, тот давно здесь работал, а вот имя его вылетело из головы. Что и неудивительно, ведь Мака никак нельзя было назвать завсегдатаем «Ривьеры».

Он попросил сигару. Раскурил ее, глотнул пива и через несколько минут достал из кармана небольшой блокнот и начал что-то записывать. Чтобы скрыть финансовые неудачи от жены, он организовал свою фирму как общество с ограниченной ответственностью, или ООО, что страшно раздражало его коллег-юристов. Мак был единственным владельцем, и большая часть долгов была записана здесь. Кредит в двадцать пять тысяч долларов был взят шесть лет назад, и тут не отмечалось ни малейшей тенденции к уменьшению; две кредитные карты от фирмы, одна на его имя, другая на фирму. Некогда верхний предел там составлял десять тысяч долларов, деньги на них таяли, но карты пока действовали, поскольку использовались для мелких расходов. Ну и еще обычные офисные долги за оборудование. Статус ООО позволял заложить офисное здание, что Мак и сделал восемь лет назад, несмотря на яростные возражения жены, и получил тогда сто двадцать тысяч долларов. В месяц приходилось выплачивать по тысяче четыреста долларов – существенная нагрузка на семейный бюджет. Положение ничуть не облегчал тот факт, что помещения на втором этаже пустовали. Некогда Мак лелеял надежду, что будет сдавать эти площади, если выкупит здание.

В этот чудесный и мрачнейший февральский день у Мака оставалось всего два месяца, чтобы выплатить по закладной под офис.

Он заказал еще пива, чтоб сполна прочувствовать, какой же он несчастный. Он мог бы объявить себя банкротом, передать все дела другу-юристу и уйти свободным человеком, без тени смущения или унижения, поскольку рядом с ним, Маком Стэффордом, уже не будет людей, тыкающих в него пальцем и перешептывающихся за спиной.

Офис – это еще цветочки. А вот что касается брака… тут совсем другое дело.

Он пил до десяти, потом поехал домой. Въехав на дорожку, ведущую к небольшому скромному дому в старом районе Клэнтона, выключил мотор и фары, потом сидел за рулем и смотрел на дом. В гостиной горел свет. Она его ждала.

Они купили этот дом у ее бабушки пятнадцать лет назад, вскоре после свадьбы. С тех самых пор Лайза мечтала о более просторном жилище. Ее сестра вышла замуж за врача, и у них был чудесный дом рядом с загородным клубом, в престижном районе, где обитали другие врачи, банкиры, а также некоторые адвокаты. Жить там было очень удобно и приятно – дома новенькие, с бассейнами и теннисными кортами, а прямо за углом – гольф-клуб. На протяжении почти всей супружеской жизни Маку непрестанно напоминали о том, что продвижение по социальной лестнице у их семьи происходит очень медленно. Какое там продвижение? Какой подъем? Мак прекрасно знал, что на самом деле они опускаются все ниже и ниже. Чем дольше они жили в бабушкином доме, тем теснее в нем становилось.

Семье Лайзы на протяжении нескольких поколений принадлежал единственный в Клэнтоне цементный завод, и хотя это поднимало их на самую высокую ступень местного общества, на банковские счета влияло мало. Однако все ее близкие были просто помешаны на «семейных деньгах», что говорило о снобизме, а также неумении толково распорядиться имуществом и капиталами. Когда-то выйти замуж за адвоката казалось Лайзе удачным шагом, но пятнадцать лет спустя в ее душу закрались сомнения на этот счет, и Мак это знал.

На крыльце вспыхнул свет.

Если между супругами разыгрывались сцены, а такое бывает в каждой семье, девочки – Хелен и Марго – занимали места в первом ряду. Мать на протяжении нескольких часов куда-то названивала, швыряла вещи и при этом делала все, чтобы дочери поняли, кто прав, а кто виноват. Обе они пребывали в подростковом возрасте, но проявляли все признаки того, что вскоре станут копиями своей мамаши. Конечно же, Мак любил их, но после третьей кружки пива в мотеле решил, что вполне может прожить и без них.

Дверь распахнулась – это была она. Шагнула на узкое крыльцо, скрестила обнаженные руки на груди и гневно посмотрела через замерзшую лужайку прямо в глаза Маку. Он ответил столь же вызывающим взглядом, затем распахнул дверцу и вышел из машины. Стоило ему с грохотом захлопнуть за собой дверцу, она прошипела:

– Где ты был?

– В конторе, – огрызнулся он в ответ и попытался идти уверенно, а не шататься как пьяный. Рот был полон мятной жвачки, хотя это вряд ли могло кого-то обмануть.

– Где ты был? – повторила она уже громче.

– Умоляю, вокруг соседи. – Мак не заметил полоски льда между своей машиной и ее, а ко времени, когда обнаружил, ситуация вышла из-под контроля. Он поскользнулся, полетел вперед и, падая, врезался лбом в задний бампер машины. В глазах потемнело, а когда он пришел в себя, то услышал визгливые женские голоса и отчетливо разобрал слова:

– Да он пьян, просто в стельку!

«Спасибо, Лайза».

Голова раскалывалась от боли, никак не получалось сфокусировать взгляд. Жена склонилась над ним, причитая:

– Кровь, Боже ты мой! – А затем: – Ваш папочка пьян! – И еще: – Беги и звони девять один один!

Тут, к счастью, Мак снова вырубился, и когда очнулся, над ухом уже гудел мужской голос. Это был сосед, мистер Браун:

– Принеси еще льда, Лайза, и дай мне одеяло. Крови много.

– Он пил, – заметила Лайза. Она всегда искала союзников.

– Сдается мне, он ничего не чувствует, – с надеждой добавил мистер Браун. На протяжении нескольких лет они с Маком враждовали.

Не способный произнести ни слова, с гудящей от боли головой, Мак лежал на холоде. Он решил не открывать глаза – пусть они поволнуются. Вскоре послышался вой сирены.

В больнице Маку нравилось. Таблетки просто чудо, медсестры все до одной куколки, к тому же появился прекрасный предлог не ходить в контору. Ему наложили шесть швов, на лбу красовался огромный синяк, но, как сообщила Лайза кому-то по телефону, думая, что он спит и не слышит ее, «никаких дополнительных повреждений мозга не выявлено». Поскольку было решено, что ранения Мак получил несерьезные, в больнице Лайза его не навещала и девочкам не разрешала. А сам он вовсе не спешил домой, тем более что жена не торопилась забирать его. Но через два дня врач объявил, что выписывает его. Когда Мак собирал вещи и прощался с медсестрами, в палату вошла Лайза и плотно прикрыла за собой дверь. Уселась на единственный стул, скрестила руки и ноги – по всему было видно, что она намерена просидеть здесь долго, – и Мак снова улегся в постель. Последний прием перкоцета еще давал о себе знать, и он ощущал легкость и даже некоторый подъем.

– Ты уволил Фреду, – начала Лайза. Губы плотно сжаты, брови изогнуты дугой.

– Да.

– За что?

– Просто устал от ее болтовни. А тебе-то что? Ты же всегда ненавидела Фреду.

– Но что будет с конторой?

– Прежде всего в ней будет тише. По той причине, что я уволил секретаршу. Тоже мне, большое дело.

Пауза. Жена сложила руки на коленях, потом затеребила прядь волос. Это означало, что разговор предстоит серьезный.

– Завтра на пять у тебя назначена встреча с доктором Хуанитой, – заявила она. Сделка состоялась. Обсуждать им было больше нечего.

Доктор Хуанита являлась одним из трех лицензированных психоаналитиков по вопросам брака и семьи в Клэнтоне. Мак, занимавшийся разводами, был хорошо знаком с ней. Не только по работе, но и лично, поскольку Лайза успела перетаскать его ко всем трем представителям этой профессии. На консультации. Консультации были ему необходимы. Ей, разумеется, нет. Доктор Хуанита всегда становилась на сторону женщин – неудивительно, что Лайза выбрала именно ее.

– Как девочки? – спросил Мак. Он знал, что нарвется на безобразно грубый ответ, но если бы не спросил, то она потом пожаловалась бы доктору Хуаните, это точно. «Представляете, он ни разу не спросил о девочках!»

– Унижены и оскорблены. Их отец явился домой поздно ночью, пьяный в хлам, упал во дворе, разбил голову, после чего его отвезли в больницу. А там проверили уровень алкоголя в крови, и оказалось, что он вдвое превышает норму! И все в городе знают об этом.

– Если все знают, значит, это ты распустила язык. Неужели так трудно держать рот на замке?

Она покраснела, глаза так и полыхнули гневом и ненавистью.

– Ты, ты… жалкий шут! Ничтожество, жалкий несчастный пьяница! Ты знаешь об этом?

– Не согласен.

– Сколько ты выпил?

– Явно недостаточно.

– Тебе нужна помощь, Мак. Серьезная помощь.

– Полагаешь, я могу получить эту самую помощь от доктора Хуаниты?

Тут она вскочила и бросилась к двери.

– Не собираюсь ссориться с тобой в больнице!

– Конечно, нет. Куда как лучше делать это дома, на глазах у девочек.

Лайза распахнула дверь, обернулась и сказала:

– Завтра в пять. И чтобы был как штык.

– Я еще подумаю.

– И чтобы сегодня вечером не смел являться домой!

Она с грохотом захлопнула дверь, и Мак услышал удалявшийся по коридору стук ее каблучков.

Первым клиентом по делу о бракованных бензопилах, которого решил навестить Мак, был опытный пожилой лесоруб по имени Оделл Гроув. Пять лет назад девятнадцатилетнему сыну мистера Гроува вдруг срочно понадобилось развестись, и он обратился в контору Мака. Представляя интересы юнца, тоже лесоруба по профессии, Мак узнал о проблемах Оделла с пресловутой бензопилой, которая оказалась опаснее остальных. Во время выполнения обычной операции цепь вдруг лопнула, подвела предохранительная скоба, и Оделл потерял левый глаз. С тех пор он носил на нем черную заплатку, только по ней Мак и узнал старого и давно забытого своего клиента, когда вошел в придорожное кафе на окраине небольшого городка Карравей. Было начало девятого, первое утро Мака после выписки из больницы. Переночевал он в конторе, а в дом пробрался после того, как девочки ушли в школу, – взять кое-что из одежды. Для установления контактов с местным населением он надел сапоги и камуфляжный костюм, в котором изредка ходил охотиться на оленей. Свежую рану на лбу прикрывала низко надвинутая зеленая вязаная шапочка, но все синяки замаскировать не удалось. Мак принял несколько болеутоляющих таблеток, запив глотком спиртного. Это должно было придать храбрости в предстоящих малоприятных переговорах. Выбора у него не было.

Оделл с черной нашлепкой на глазу ел блины и громко говорил с кем-то сидевшим в трех столиках от него и на Мака не обратил ни малейшего внимания. Согласно записям в деле, они встречались в этом же кафе четыре года десять месяцев назад, и тогда Мак первым информировал Оделла, что тот имеет все шансы выиграть дело против производителя бензопилы. Дело надежное, стопроцентное. Последний разговор состоялся около двух лет назад, когда Оделл позвонил Маку в контору и стал задавать нелицеприятные вопросы о том, как продвигается его стопроцентно выигрышное дело. После этого от дела и стало нести тухлятиной.

Мак пил кофе за стойкой бара, краешком глаза посматривал в газету и ждал, когда народ потянется на работу. И вот наконец Оделл и два его товарища закончили завтракать и двинулись к кассе. Мак оставил доллар чаевых за кофе, а потом вышел на улицу вслед за работягами. Они направились к лесовозу, Мак нервно сглотнул и окликнул:

– Оделл! – Все трое дружно остановились, и Мак изобразил дружелюбную улыбку: – Оделл, это я, Мак Стэффорд. Вел дело о разводе вашего сына.

– Адвокат, что ли? – удивленно спросил Оделл, оглядывая ботинки, охотничий костюм и вязаную шапочку, низко надвинутую на лоб.

– Да, из Клэнтона. Минутка есть?

– Чего?..

– Всего минута. Надо обсудить одно дельце.

Оделл покосился на приятелей – все трое пожали плечами.

– Ладно, подождем тебя в машине, – сказал один из них.

Подобно всем, кто большую часть времени проводит в лесах и занимается тяжелым физическим трудом, Оделл был кряжист и широкоплеч, руки мускулистые, тяжелые, ладони корявые и морщинистые. Взглядом единственного здорового глаза он умудрился передать все презрение, которое испытывал к собеседнику.

– Ну, в чем дело? – рявкнул он и сплюнул на землю. Из угла рта торчала зубочистка. На левой щеке длинный шрам – тоже привет от «Тинзо». Несчастный случай стоил ему глаза, а выплата от работодателя составила чуть больше средней месячной зарплаты.

– Я закругляюсь с практикой, – сказал Мак.

– И что, черт побери, это означает?

– Это означает, что я закрываю контору. Вот и подумал: может, удастся выделить вам толику денег, в качестве компенсации.

– Слыхали мы уже эту песню.

– Нет, вы меня не поняли. Я предлагаю сделку. Через две недели я смогу выплатить вам двадцать пять тысяч долларов наличными, но только при условии полной конфиденциальности. Чтобы ни одна живая душа об этом не знала. Молчок, как в могиле.

Для человека, который и пяти тысяч баксов никогда не видел, перспектива казалась радужной. Оделл осмотрелся по сторонам убедиться, что их никто не слышит, и продолжил энергично жевать зубочистку, словно это помогало ему думать.

– Что-то тут не так… – пробормотал он, и нашлепка на глазу задергалась.

– Все очень просто, Оделл. И нам надо достичь договоренности как можно быстрее, поскольку компанию – производителя пил покупает другая компания. Такое все время происходит. Они хотели бы освободиться от всех старых долгов, претензий и так далее.

– И все это легально? – с подозрением спросил Оделл, явно не доверяя адвокату.

– Ну конечно. Ответчики готовы выплатить деньги, но лишь при условии полной конфиденциальности. Плюс к тому подумай о проблемах, с которыми столкнешься, если твои близкие узнают, сколько денег у тебя появилось.

Оделл смотрел вперед – на лесовоз, в кабине которого сидели его приятели. Потом подумал о жене и матери, о сыне, сидевшем в тюрьме за наркотики, о другом сыне, безработном. Получалось, что множество людей будут просто счастливы помочь ему потратить эти деньги. Мак понял, о чем он думает, и добавил:

– Наличными, без налогов, Оделл. Из моего кармана прямиком в ваш, и никто ничего не узнает. Даже федеральная налоговая служба.

– А есть шанс получить больше? – спросил Оделл.

Мак нахмурился, скроил недовольную мину.

– Ни цента, Оделл. Ни полцента. Или двадцать пять тысяч – или ничего. Причем надо действовать быстро. Могу передать вам всю сумму до конца месяца.

– Что я должен сделать?

– Встречаемся здесь же, в пятницу, на следующей неделе, в восемь утра. Мне нужна всего одна подпись, чтобы получить эти деньги.

– Сколько сам на этом поимеешь?

– Это не важно. Так берешь деньги или нет?

– Не бог весть какая сумма за потерю глаза.

– Ты прав, однако это все, что ты можешь получить. Так да или нет?

Оделл снова сплюнул, передвинул зубочистку в другой уголок рта и наконец выдавил:

– Согласен.

– Вот и прекрасно. Значит, здесь, в следующую пятницу, ровно в восемь. И приходи один.

Во время самой первой их встречи Оделл сказал, что знаком с еще одним лесорубом, потерявшим руку при работе с той же моделью бензопилы «Тинзо». Именно этот факт, наличие второго пострадавшего, и вдохновил тогда Мака – он принялся мечтать о громком деле, где пострадавшими могли выступить несколько дюжин, а то и сотен человек, получивших увечья. Было это несколько лет назад – тогда казалось, он уже чувствует запах денег.

Выяснилось, что пострадавший номер два обитает в округе Полк, в какой-то дыре, затерянной в сосновом лесу. Звали его Джеррол Бейкер, возраст тридцать один год, бывший лесоруб, которому из-за потери руки пришлось сменить профессию. И вот он с двоюродным братом оборудовал в двойном трейлере лабораторию по производству метамфетамина, и химик Джеррол зарабатывал куда как больше, нежели Джеррол-лесоруб. Однако новая работа оказалась не менее опасной – Джеррол едва спасся от ужасной смерти, когда в лаборатории произошел взрыв и в огне погибло все: оборудование, материалы, инвентарь, трейлер и двоюродный брат. Джеррола осудили, отправили в тюрьму, и уже оттуда он прислал несколько писем своему адвокату в надежде, что тот выиграет стопроцентное дело против «Тинзо». Письма остались без ответа. Через несколько месяцев ему определили условно-досрочное, он вышел из тюрьмы и, если верить слухам, вернулся в родные места. Мак не виделся с ним года два, если не больше.

Поговорить с ним теперь будет сложно, а может, и вообще невозможно. Дом матери Джеррола пустовал. Сосед из дома напротив твердил, что не знает и знать ничего не желает, до тех пор пока Мак не сказал, что задолжал Джерролу триста долларов и хочет передать чек. Весьма вероятно, что Джеррол задолжал всем соседям матери, а потому сразу всплыло несколько интересных деталей. Мак ничуть не походил ни на торговца наркотиками, ни на адвоката или копа. А потому сосед указал на дорогу и холм за ней, и Мак последовал его указаниям. Углубляясь все дальше в сосновый лес округа Полк, он придумывал, как лучше сообщить столь непростому клиенту о деньгах. Было уже почти двенадцать, когда гравийная дорожка кончилась. Перед Маком одиноко высился передвижной дом на бетонных блоках, густо увитый плющом. Мак, ощупывая в кармане пистолет 38-го калибра, осторожно приблизился к трейлеру. Медленно отворилась дверь, криво повисла на петлях.

Джеррол шагнул на шаткое крыльцо из дощечек и с недовольным видом уставился на Мака – тот так и застыл футах в двадцати от него. Джеррол был без рубашки, но с боевой раскраской – плечи и грудь в разноцветных узорах тюремной татуировки. Глаза темные, глубоко посаженные, как у привидения. Волосы длинные, грязные, сам худющий – видно, сказывалось воздействие «дури». Левую руку он потерял из-за «Тинзо», но в правой был зажат обрез. Он кивнул, но продолжал молчать.

– Я Мак Стэффорд, адвокат из Клэнтона. А вы, как я понимаю, Джеррол Бейкер, верно?

Мак ожидал, что парень тут же начнет палить в него, однако тот не шелохнулся. И на лице его, как ни странно, вдруг появилась беззубая улыбка, еще более пугающая, чем обрез.

– Так и есть, – проворчал он в ответ.

Они проговорили минут десять, беседа прошла на удивление спокойно, учитывая настоящее и прошлое клиента. Стоило Джерролу понять, что он получит двадцать пять тысяч долларов наличными и что никто об этом не узнает, как он мгновенно превратился в веселого мальчишку и даже пригласил Мака зайти. Тот вежливо отказался.

Ко времени, когда все расселись в кожаных креслах, доктор Хуанита, расположившаяся за столом, объяснила, по какому случаю она здесь, и притворилась, что готова выслушать мнение всех и каждого. Мак едва не спросил, сколько раз ей жаловались девочки, однако сдержался – его стратегией было избегать конфликтов любым способом.

После нескольких комментариев, призванных успокоить мужа и жену, установить доверительную и теплую обстановку, доктор Хуанита попросила обе стороны высказаться. Лайза, что неудивительно, вызвалась говорить первой. Она трещала минут пятнадцать – о том, как несчастна, о пустоте и отчаянии в сердце – и не пожалела слов, описывая, как невнимателен к ней муж, насколько неамбициозен и пристрастен к алкоголю, особенно в последнее время.

На лбу у Мака красовался огромный черно-синий синяк, широкая белая повязка мало что скрывала, а потому он действительно походил на заядлого алкоголика. Он прикусил язык и слушал, изо всех сил притворяясь подавленным и пристыженным. И когда настал его черед, выразил озабоченность теми же проблемами, однако бомбы метать не стал. Большая часть проблем создана им, и он готов признать свою вину.

Когда он закончил, доктор Хуанита развела супругов по разным комнатам. Лайза отправилась в приемную листать журналы и набираться новых сил для атаки. Мак остался с доктором наедине. Первый раз, когда пришлось проходить это испытание, он страшно нервничал. Теперь же привык, и ему было все равно. Никакие слова не помогут спасти брак, так к чему вообще вся эта болтовня?

– У меня создалось ощущение, что вы хотите развода, – осторожно начала доктор Хуанита, а сама так и сверлила взглядом Мака.

– Я хочу, потому что Лайза этого хочет. Хочет лучшей жизни, новый большой дом, успешного мужа. Я слишком мал и ничтожен для нее.

– Вы с Лайзой когда-нибудь смеялись вместе?

– Ну, разве когда смотрели что-то смешное по телевизору. Я смеюсь, она смеется, девочки тоже хохочут.

– Ну а в плане секса?

– Видите ли, нам обоим по сорок два, и в среднем мы занимается этим раз в месяц, что прискорбно, поскольку сам процесс длится максимум минут пять. Ни страсти, ни романтики, просто удовлетворение чисто физиологических потребностей. Тихо, методично, точно надо отметиться – и все. У меня такое впечатление, что она может обойтись и без этого.

Доктор Хуанита вела какие-то записи – в точности так же поступал и Мак при работе с клиентом, когда тот упорно молчал, а хоть что-то записать было надо.

– Вы много пьете? – спросила она.

– Меньше, чем утверждает Лайза. Она из семьи, в которой совсем не пьют, так что три бокала пива вечером кажутся ей чем-то из ряда вон выходящим.

– Но ведь вы действительно пьете слишком много.

– В тот вечер я возвращался домой, весь день шел снег, вот я и поскользнулся на льду, расшиб голову. А теперь весь Клэнтон только и гудит о том, как я нажрался, притащился домой пьяным в дым, упал, разбил голову и от этого окончательно съехал с катушек. Она вербует себе союзников, неужели не понимаете, доктор? Всем говорит, какой я мерзавец, хочет, чтобы окружающие приняли ее сторону, когда дело дойдет до бракоразводного процесса. План битвы уже существует. Развод неизбежен.

– Так вы сдаетесь?

– Да, сдаюсь. Полностью и бесповоротно.

Это воскресенье, второе воскресенье месяца, – день, который Мак ненавидел особенно сильно. Ибо согласно давно заведенной традиции каждое второе воскресенье каждого месяца после совместного похода на церковную службу семья Баннинг непременно собиралась в родительском доме на ленч. Не принимались никакие отказы, ни под каким предлогом, ну разве что кого-то из родных не было в этот момент в городе. И даже в этом случае отсутствие воспринималось крайне отрицательно, а его причина порождала слухи и сплетни за столом – разумеется, в отсутствие детей.

Мак с шишкой и синяком на лбу, обретшим еще более радужную расцветку, не мог противиться искушению сказать этим субъектам последнее громкое «прощай». В церковь он не пошел, с утра решил не принимать душ и не бриться, натянул старые потертые джинсы и грязный свитер и для пущего эффекта снял широкую повязку со лба. Пусть все Баннинги забудут о еде, когда увидят эти безобразные швы. Мак явился с опозданием всего на несколько минут, однако сумел омрачить радостную суету и обмен любезностями при встрече родных. Лайза игнорировала его полностью – впрочем, она делала это почти всегда. Девочки шушукались на застекленной террасе с кузинами – последние, разумеется, слышали о скандале и хотели узнать подробности.

И вот, уже усаживаясь за стол, Лайза протиснулась мимо него и прошипела:

– Почему бы тебе не уйти прямо сейчас?

На что Мак весело ответил:

– Да потому, что я просто умираю с голоду, а подгоревших пирогов не пробовал вот уже месяц.

Все присутствующие, их было шестнадцать, вслед за отцом Лайзы, в белой рубашке и галстуке, вознесли благодарственную молитву Всевышнему и сразу принялись за еду. Трапеза началась. Как всегда, прошло секунд тридцать, и отец Лайзы принялся обсуждать цены на цемент. Женщины же занялись сплетнями. Двое племянников Мака, сидевших напротив, глаз не сводили с его шрамов и не могли есть. И вот наконец нетерпение бабушки, матери Лайзы, достигло предела, и она не сдержалась. На фоне общей приглушенной болтовни голос ее прозвучал громко и мощно:

– Бедняжка Мак. Голова твоя выглядит просто ужасно! Наверное, было очень больно?

Мак ожидал подобного выпада и тут же выпалил в ответ:

– Вообще ничего не чувствую. Сижу на таблетках. Они замечательные.

– А что, собственно, случилось? – Этот вопрос поступил от шурина, врача.

Единственный из всех сидевших за столом он имел доступ к больничной карточке Мака. Вне всякого сомнения, шурин зазубрил все данные оттуда, перемолвился словом другим с терапевтом, медсестрами и санитарами и знал о состоянии Мака больше, чем он сам. Поскольку в планы Мака входило раз и навсегда покончить с юридической практикой, он теперь жалел лишь о том, что в свое время не прищучил шурина, не подал на него в суд за преступную небрежность при лечении пациентов. Ну ничего, кто-нибудь непременно подаст.

– Да, я напился, – с гордостью ответил Мак. – Домой пришел поздно, поскользнулся на льду, упал и расшиб голову.

Спины Баннингов мгновенно выпрямились. Все обратились в слух. А Мак меж тем продолжал:

– Только не говорите мне, ребята, будто не слышали об этом в мельчайших подробностях. Лайза свидетель. Она всем успела рассказать.

– Мак, прошу тебя. – Лайза уронила вилку.

«Ребята» так и замерли, все до одного. Лишь Мак с непринужденным видом отпилил кусок резинового цыпленка, сунул в рот и стал энергично жевать.

– Просишь? О чем это? – пробормотал он с набитым ртом. – Ведь ты сделала все, чтоб каждый, кто сидит за этим столом, узнал именно твою версию случившегося. – Он продолжал жевать, говорить и тыкать вилкой в сторону своей супруги, расположившейся на противоположном конце стола рядом с отцом. – Ну и еще ты, наверное, рассказала им о нашем визите к психоаналитику, консультанту по разводам, да?

– О Боже! – так и ахнула Лайза.

– И о том, что я ночевал в конторе. Ведь все теперь знают об этом? – добавил Мак. – «Не смей больше приходить домой, потому как еще раз можешь поскользнуться, упасть и все такое прочее. Или же в пьяном виде избить девочек. Как знать?» Верно, Лайза?

– Довольно, Мак, – властным голосом приказал отец.

– Да, сэр, слушаюсь, сэр. Черт, цыпленок практически сырой. Кто его готовил?

Тут вмешалась теща. Спина прямая как палка. Бровь дугой.

– Я готовила, Мак. Еще претензии к еде будут?

– Да целые тонны претензий! Впрочем, черт с ней, с едой.

– Выбирай выражения, Мак, – сказал отец.

– Теперь вы понимаете, что я имела в виду, – поспешила воспользоваться моментом Лайза. – Он совершенно опустился.

Все мрачно закивали. Хелен, младшая дочь, тихо заплакала.

– Тебе нравится это повторять, верно?! – завопил Мак со своего конца стола. – То же самое ты говорила консультанту. Ты всем и каждому твердишь именно это. «Мак разбил свою чертову башку и потерял остатки разума». Вот дерьмо!

– Я не намерен терпеть подобные выражения за столом, – строго произнес отец. – Прошу тебя уйти.

– Пардон. Буду просто счастлив уйти. – Мак поднялся и резко отодвинул стул. – И еще. Думаю, вы будете рады узнать, что я больше никогда не вернусь. То-то будет праздник для всего семейства!

За столом сгустилось молчание. Мак вышел из комнаты. Последнее, что он слышал, – это голос Лайзы:

– Мне жутко неудобно…

В понедельник Мак пересек площадь и вошел в большое здание юридической конторы Гарри Рекса Уоннера, своего друга, который, вне всякого сомнения, слыл самым зловредным адвокатом по разводам округа Форд. Гарри Рекс, громогласный и дородный скандалист, вечно жующий вонючие черные сигары, орал на секретарш, рявкал на клерков в суде, жестко контролировал списки всех судебных дел, унижал судей и наводил страх и ужас на каждую разводящуюся пару вне зависимости от того, чьи интересы защищал. Его контора походила на свалку: в приемной громоздились коробки с делами и мусорные корзины, переполненные бумагами, на стеллажах скопились горы старых журналов, под потолком плавали густые клубы синего табачного дыма, толстый слой пыли покрывал мебель и книжные полки, а у входной двери в кабинет терпеливо ждали самые разнообразные клиенты, о которых он забыл напрочь. Это место напоминало зоопарк. Никаких часов приема не существовало. Откуда-то непременно доносились чьи-то отчаянные крики. Непрерывно звонили телефоны. К копировальной машине стояла очередь. Ну и так далее… Мак много раз бывал здесь по делу и прежде, и ему нравился весь этот хаос.

– Слышал, ты у нас пошел вразнос, парень, – начал Гарри Рекс, когда они встретились у двери в его кабинет. Просторная, без окон, комната была расположена в глубине здания, подальше от томившихся в ожидании клиентов. И здесь тоже было полно книжных полок, ящиков с картотеками, разного бумажного хлама, увеличенных снимков, а стены украшали фотографии меньшего формата, довольно потрепанные. Почти на каждом красовался Гарри Рекс с ружьем в руках – стоит и, улыбаясь, смотрит на поверженное им животное. Мак не помнил, когда заходил сюда последний раз, но был уверен: с тех пор ничего не изменилось.

Они уселись. Гарри Рекс – за массивный письменный стол с горами бумаг по краям, готовых вот-вот свалиться на пол. Мак устроился в старом полотняном кресле, угрожающе пошатывавшемся при малейшем движении.

– Просто расшиб голову, вот и все, – сказал Мак.

– Выглядишь ужасно.

– Спасибо.

– Она уже подала?

– Нет. Только что проверил. Сказала, что адвокатом у нее будет какой-то тип из Тьюпело; здешним она, видите ли, не доверяет. Не собираюсь драться с ней, Гарри Рекс. Пусть забирает все: девочек, дом и то, что в нем находится. Я объявляю себя банкротом, закрываю лавочку и уезжаю.

Гарри Рекс неспешно отрезал кончик очередной черной сигары и вставил ее в уголок рта.

– Да ты действительно пошел вразнос, мальчик. – Гарри Рексу было пятьдесят, но казалось, что он гораздо старше и мудрее. К более молодым мужчинам он привык обращаться со словом «мальчик», как бы подчеркивая тем свою симпатию.

– Давай назовем это кризисом среднего возраста. Мне сорок два, по горло сыт этой адвокатской практикой. Брак оказался неудачным. Карьера тоже не заладилась. Пришло время перемен, смены декораций.

– Послушай, мальчик, я был женат три раза. Избавиться от женщины – это еще не причина все бросить и бежать.

– Я не за советами к тебе пришел, Гарри Рекс. Хочу нанять тебя для проведения бракоразводного процесса и процедуры банкротства. Все необходимые бумаги уже подготовил. Так что зови одного из своих лакеев, пусть все посмотрит и оформит как полагается.

– Далеко ли собрался?

– Как можно дальше отсюда. Пока точно еще не знаю, но сообщу тебе, когда окажусь на месте. А если нужно будет, всегда смогу вернуться. Имею полное право, я ведь отец.

Гарри Рекс еще глубже погрузился в кресло. Выдохнув дым, он окинул взглядом горы беспорядочно сваленных на полу папок, потом посмотрел на телефон, где мигало сразу пять красных огоньков.

– Возьмешь меня с собой? – вдруг спросил он.

– Извини. Ты должен остаться здесь и быть моим адвокатом. У меня в работе одиннадцать разводов, почти все дела бесспорные. Плюс еще восемь банкротств, одно усыновление, два раздела недвижимости, одна автомобильная авария, один иск рабочих к компании-нанимателю и два дела по оспариванию прав на мелкий бизнес. Общая сумма вознаграждения составит около двадцати пяти тысяч долларов – получить их можно будет через полгода. Хочу, чтобы ты забрал у меня все эти дела.

– Целую гору мусора.

– Да. Примерно в таком же мусоре я копался целых семнадцать лет. Загрузи ими какого-нибудь своего помощника, дай ему премию. Поверь, во всех этих делах нет ничего сложного.

– Ну а алименты? Сколько сможешь выплачивать?

– Максимум три тысячи в месяц. Гораздо больше, чем мог бы наскрести сейчас. Начни с двух тысяч, а там видно будет. Если она заявит причину развода как непримиримые противоречия, я согласен, подпишу. Она получает полное обеспечение при условии, что я смогу навещать девочек, когда приеду в город. Ей остается дом, ее машина, банковские счета – все. В банкротство она не вовлечена. Имущество обанкротившейся фирмы не включено.

– Что именно будешь банкротить?

– Юридическую фирму Джейкоба Маккинли Стэффорда, да покойся она с миром.

Гарри Рекс пожевал сигару, бегло просмотрел заявление о банкротстве. Ничего особенного в нем не было, обычный отчет об имеющихся на кредитных картах средствах, не выплаченных на данный момент займах, документы по обязательствам выплат за залог.

– Тебе совсем не обязательно делать это, – заметил он. – Фирму вполне можно спасти.

– Заявление уже составлено, Гарри Рекс. Решение по данному вопросу принято, как и все остальные. Я завязываю, ясно? Выхожу из игры. Уезжаю.

– Смелое решение.

– Да нет. Хотя почему-то большинство считает, что бегство – это признак трусости.

– А ты так не считаешь?

– Мне вообще плевать. Если не уеду прямо сейчас, завязну навеки. Это мой единственный шанс.

– Храбрый мальчик!..

Во вторник, ровно в одиннадцать утра, ровно через неделю после судьбоносного первого звонка, Мак взялся за телефон. Нажимая на кнопки, он улыбался и поздравлял себя с более чем успешными результатами дел, которые успел провернуть за неделю. Все шло по плану – гладко, без сучка без задоринки. Пока ни единой промашки или потери, если не считать разбитой при падении головы. Но даже травма сыграла свою положительную роль – органично вплелась в общую схему побега. Мак упал, получил травму, был помещен в больницу. Вот и неудивительно, что он ведет себя странно.

– Мистера Марти Розенберга будьте добры, – вежливо произнес он, потом стал ждать, когда вершителя судеб позовут к телефону.

Марти подошел довольно быстро, они обменялись любезностями. Розенберг, судя по всему, никуда не спешил и был готов продолжать пустопорожнюю болтовню сколь угодно долго, и Мак вдруг забеспокоился: что, если такой настрой приведет к изменению в планах? Может, у Марти плохие новости?.. И он решил перейти к делу:

– Послушай, Марти, я встретился со всеми четырьмя клиентами, ну, ты понял, о ком я, и все они готовы принять твое предложение. Даже с радостью. Так что вот-вот уложим нашего малыша баиньки за полмиллиона баксов.

– Разве я говорил полмиллиона, Мак? – Голос Марти звучал неуверенно.

Сердце у Мака упало.

– Ну разумеется, Марти, – ответил он, затем выдавил смешок, точно его собеседник неудачно пошутил. – Ты предложил по сотне тысяч баксов каждому, их четверо, ну и мне стольник, за услуги.

Мак слышал, как далеко, на том конце провода, в Нью-Йорке, шелестят бумаги.

– Гм… так, дай-ка посмотреть, Мак. Мы говорим о деле «Тинзо», правильно?

– Именно так, Марти, – произнес Мак с изрядной долей страха, даже отчаяния. Этот тип с чековой книжкой даже не помнит, о чем они говорили. Всего неделю назад он был заинтересован в решении вопроса, а теперь виляет. Затем последовало совсем уже пугающее:

– Боюсь, я перепутал эти дела с какими-то другими.

– Шутишь, что ли? – так и взревел Мак. И тут же одернул себя: «Сохраняй спокойствие!»

– Мы что, действительно предложили такую огромную сумму за это дело? – спросил Марти, продолжая, по всей видимости, листать какие-то бумаги.

– Еще бы, черт возьми! И я, поверив тебе, передал предложение моим клиентам. Мы заключили сделку, Марти. Ты сделал вполне разумное предложение, мы его приняли. И теперь ты не имеешь права выходить из игры.

– Просто цена показалась немного завышенной, вот и все. Последнее время приходится так много работать над аналогичными делами…

«Что ж, поздравляю, – едва не сказал Мак. – У тебя куча работы и куча клиентов, которые могут заплатить кучу денег». Мак вытер пот со лба и со всей остротой почувствовал, что деньги ускользают из его рук. «Спокойнее, Мак», – сказал он себе.

– Да ничуть она не завышена, Марти. Видел бы ты Оделла Гроува с одним глазом и Джеррола Бейкера, лишившегося руки. И Дью Джампера с измолотой и совершенно бесполезной левой рукой, и Трэвиса Джонсона с обрубками вместо пальцев. Ты должен был сам поговорить с ними, Марти, тогда бы понял, насколько безрадостную они влачат жизнь, и искалечили их эти чертовы бензопилы «Тинзо». Тогда, думаю, ты согласился бы, что предложение в полмиллиона долларов не только уместно, но, пожалуй, еще и занижено. – Мак перевел дух – тирада получилась слишком длинной – и улыбнулся. Он был доволен собой. Неплохой завершающий аргумент. Надо было почаще выступать в судах.

– У меня просто нет времени вникать во все эти мелочи или спорить, Марк, я…

– Я Мак. Мак Стэффорд, юрист по гражданским делам, город Клэнтон, штат Миссисипи.

– Да, конечно, извини. – Из Нью-Йорка вновь донесся шорох бумаг и еще какие-то приглушенные голоса. Видно, мистер Розенберг раздавал поручения подчиненным. Но вот он снова заговорил в трубку, и слова звучали отчетливо: – Не знаю, отдаешь ли ты себе отчет, Мак, что «Тинзо» уже прошла в судах четыре процесса, связанных с этими самыми бензопилами, и выиграла все. Дела развалились, никаких обязательств по возмещению ущерба.

Разумеется, Мак не принял этого во внимание, поскольку просто пренебрег в свое время элементарной подготовкой к суду. И тогда в отчаянии он заявил:

– Да, я изучил эти процессы. Но у меня сложилось впечатление, что ты не оспариваешь обязательства по возмещению, Марти.

– Ты прав. Пришлю тебе факсом документы по соглашению.

Мак с облегчением выдохнул.

– Сколько времени уйдет на то, чтобы отправить бумаги обратно? – спросил Марти.

– Дня два, не больше.

Они обговорили статьи соглашения. Еще раз обсудили, как распределить деньги. Словом, проболтали по телефону еще минут двадцать, как и подобает толковым юристам.

Повесив наконец трубку, Мак закрыл глаза, водрузил ноги на стол и стал раскачиваться в кресле. Он был измучен, опустошен, все еще напуган, но постепенно начал приходить в себя и вскоре уже насвистывал песенку Джимми Баффета и улыбался.

А телефон на столе звонил и звонил.

Основная проблема заключалась в том, что Маку так и не удалось разыскать ни Трэвиса Джонсона, ни Дью Джампера. Говорили, Трэвис перебрался на запад и водил там грузовик, что было вполне реально, даже если у человека сохранилось семь пальцев из десяти. В доме у Трэвиса осталась бывшая жена с кучей ребятишек и целый гроссбух неоплаченных счетов. Жена работала в ночную смену в магазине Клэнтона, ей было что сказать Маку. Она хорошо помнила его обещания добиться компенсации, когда Трэвис потерял три пальца. Если верить дружкам Трэвиса, он уехал год назад и не имел ни малейшего намерения возвращаться в округ Форд.

Дью Джампер, судя по слухам, умер. Он отсидел в тюрьме штата Теннесси за нанесение тяжких телесных, и вот уже три года его никто не видел. Отца у него не было. Мать переехала неизвестно куда. Имелись какие-то родственники, разбросанные по всей стране, но в целом они не проявили особого желания говорить о Дью и еще меньше хотели говорить с юристом, пусть даже тот носит камуфляжную охотничью одежду, полинялые джинсы, высокие ботинки на шнуровке – словом, прикид, в котором Мак старался казаться своим среди местных. И его хорошо отрепетированный трюк с туманными намеками на чек, который полагается Дью Джамперу, тоже не сработал. Ничто не сработало, и вот после двух недель поисков Мак окончательно сдался, услышав в третий или четвертый раз: «Да парень, наверное, уже помер».

Он раздобыл подписи Оделла Гроува и Джерри Бейкера – последний изобразил левой рукой выразительную закорючку, тянущуюся через всю страницу, – и совершил свое первое преступление. Нотариально заверенные соглашения с этими людьми требовались мистеру Марти Розенбергу из Нью-Йорка – стандартная практика в каждом таком деле. Мак давно уволил своего нотариуса, а прибегать к услугам кого-то со стороны было сложно и рискованно.

И вот, заперев двери и усевшись за стол, Мак тщательно подделал подпись Фреды, выдав ее за нотариуса, затем шлепнул сверху нотариальную печать с давно истекшим сроком годности, которую хранил в запертом ящике картотеки. Таким образом он нотариально заверил подпись Оделла, затем – Джеррола, потом посидел, полюбовался своей работой. Он запланировал все это несколько дней назад и был убежден, что никогда не попадется. Подделки получились красивые, просто супер, небольшие изменения в печати были практически не заметны, да и у кого в Нью-Йорке будет время их изучать? Мистер Розенберг и его команда стремились закрыть дела как можно скорее, так что вряд ли станут внимательно рассматривать бумаги Мака. Подтвердят кое-какие детали и вышлют чек.

Подделка подписей Трэвиса Джонсона и Дью Джампера оказалась задачей более сложной. Впрочем, и этот подлог был вполне оправдан, поскольку Мак предпринял все усилия, чтобы найти этих людей. И даже если бы вдруг эти парни объявились, он предложил бы им по двадцать пять тысяч долларов – ровнехонько ту же сумму, что Оделлу и Джерролу. При том условии, разумеется, что сам он будет на месте, когда они всплывут.

Однако оставаться здесь в планы Мака не входило.

На следующее утро он воспользовался услугами Почтовой службы США – еще одно нарушение закона, федерального, но опять же это мало его волновало – и отправил конверт с бумагами в Нью-Йорк, доплатив за срочность.

Затем Мак занялся подготовкой документов по банкротству и тут снова нарушил закон, не указав сумму вознаграждения, которое вот-вот должно было ему поступить после виртуозного разруленного им дела о бензопилах. Впрочем, подобное нарушение всегда можно было оспорить, в том случае, если бы он попался, – поскольку на момент составления документов плата еще не поступила. Но Мак не стал рассматривать такую возможность. Даже не пытался. Ведь о том, что он получит эти деньги, не будет знать ни одна живая душа в Клэнтоне или во всем штате Миссисипи.

Он не брился недели две и считал, что коротенькая бородка цвета соли с перцем ему к лицу. Он перестал есть в общественных местах и носить пиджаки и галстуки. Синяки и шрамы исчезли.

Когда его видели в городе, что бывало не часто, люди на улицах оглядывались и перешептывались – сразу было заметно, что бедняга Мак потерял все. Известие о его банкротстве дошло до суда, добавилась новость о том, что Лайза подала на развод, и все юристы, секретари и секретарши теперь говорили исключительно об этом. Контора его была заперта и днем, и ночью. Телефонные звонки оставались без ответа.

Деньги из Нью-Йорка перевели на новый банковский счет в Мемфисе. Мак снял пятьдесят тысяч долларов, рассчитался с Оделлом Гроувом и Джерролом Бейкером и ощутил себя едва ли не благодетелем. Нет, разумеется, они заслуживали большего, по крайней мере по условиям давно забытых контрактов, которые Мак совал им в нос, когда они его только наняли, но у Мака с учетом ситуации имелась более гибкая интерпретация данных контрактов. И тому было несколько причин. Во-первых, теперь клиенты его были совершенно счастливы. Во-вторых, клиенты непременно промотали бы сумму, превышающую двадцать пять тысяч долларов, так что он поступил в их же интересах – помог сберечь деньги. В-третьих, двадцать пять тысяч долларов – достойное вознаграждение за все их страдания и увечья, особенно с учетом того, что они не получили бы ни цента, не придумай Мак столь хитроумную схему по делу о бензопилах. И это главное.

Четвертая, пятая и шестая причины были весьма созвучны первым трем. Мак уже устал придумывать оправдания своим действиям. Он обманывал своих клиентов и отдавал себе в том отчет.

Он стал мошенником: подделывал документы, присваивал чужие деньги, водил клиентов за нос. И если бы позволил себе как следует вдуматься, оценить все эти свои поступки, то стал бы несчастным человеком. Но Мака настолько возбуждала перспектива убраться из этого города раз и навсегда, что он иногда ловил себя на том, что громко и радостно смеется, причем в самое неподходящее, казалось бы, время. Раз преступление совершено, пути назад нет. И это тоже радовало его.

Он вручил Гарри Рексу чек на пятьдесят тысяч долларов для покрытия расходов по разводу и составил все необходимые бумаги и доверенности, позволяющие адвокату действовать от его имени. Остальные деньги были переведены в банк в Центральной Америке.

Последним актом этого талантливо сочиненного и блестяще разыгранного им действа должна была стать прощальная встреча с дочерьми. После долгих, изматывающих переговоров по телефону Лайза наконец сдалась и разрешила Маку зайти в дом на час, во вторник вечером. Сама она пообещала уйти ровно на шестьдесят минут.

Где-то в сводах неписаных правил человеческого поведения значилась статья, придуманная каким-то умником: подобные встречи обязательны. Мак с удовольствием пренебрег бы этим правилом, но он был не только жуликом, но и трусом. Отказ от правил небезопасен. И потом, решил он, это важно для девочек. Надо предоставить им шанс выпустить пар, поплакать, задать вопросы. Однако беспокоился он напрасно. Лайза настолько тщательно подготовила дочерей, что они с трудом решились обнять отца на прощание. Он обещал, что будет видеться с ними всякий раз, как только выпадет такая возможность, хоть они и знали, что он уезжает из города. И вообще, они приняли все это с большим скептицизмом, чем он ожидал. Прошло тридцать долгих и томительных минут, Мак еще раз притиснул к себе напряженных девочек и поспешил к машине. Отъезжая, он был вполне уверен, что эти три женщины планируют начать новую счастливую жизнь без него.

Если бы он позволил себе сосредоточиться на своих ошибках и недостатках, то непременно впал в меланхолию. Он поборол искушение вспомнить то время, когда девочки были совсем еще маленькие и жизнь казалась счастливой. Да был ли он когда-нибудь вообще счастлив? Он не знал ответа на этот вопрос.

Мак вернулся в контору – вошел, как всегда, через заднюю дверь, – в последний раз окинул взглядом свое рабочее место. Папки с текущими делами переданы Гарри Рексу. Папки со старыми бумагами сожжены. Книги по юриспруденции, мебель и дешевые картинки на стенах проданы или розданы. Тщательно отобранные предметы поместились в средних размеров чемодан. Нет, там не было ни костюмов, ни дорогих рубашек и пиджаков, ни туфель на выход – все подобное барахло пошло на благотворительную распродажу. Мак уезжал налегке.

Он сел на автобус до Мемфиса, оттуда долетел самолетом до Майами, затем – до Нассо, где пришлось переночевать: рейс до Белиза планировался на утро. Мак прождал час в здании аэропорта, где царила удручающая духота, потягивал пиво, сидя за стойкой крохотного бара, прислушивался к громкой возбужденной болтовне каких-то канадцев – они рассуждали о рыбалке и купании нагишом – и мечтал о том, что ждет его впереди. Мак довольно смутно представлял, что именно, но был уверен: будущее определенно привлекательнее тех руин, что остались позади.

В Белизе его ждали деньги, страна подписала с США договор об экстрадиции, носивший скорее формальный, нежели практический характер. Если ему сядут на хвост – а Мак был твердо уверен, что такого не случится, – то можно будет спокойненько перебраться в Панаму. Он считал: шансы, что его поймают, близки к нулю, а если кто-то начнет что-то вынюхивать и выведывать в Клэнтоне, его друг Гарри Рекс тотчас об этом узнает.

Самолет до Амбергрис-Ки оказался старенькой «сессной-караван» на двадцать мест. В него набились упитанные североамериканцы, и сиденья были слишком узкими для их широких задниц, но Маку было все равно. Он смотрел в иллюминатор, на сверкающие аквамариновые воды, что проплывали внизу на расстоянии трех тысяч футов, теплые соленые воды, в которых он будет скоро плавать нагишом. На острове, к северу от главного города Сан-Педро, он уже заказал себе номер в небольшой прибрежной гостинице под названием «Рикорс риф ризот». Все номера представляли собой небольшие хижины, крытые пальмовыми листьями, с маленьким крылечком у входа. На каждом крылечке висел длинный гамак – именно в таких предпочитают проводить время постояльцы «Рикорс».

Номер был забронирован на неделю, и Мак расплатился наличными – отныне никаких кредитных карт. Вошел и быстро переоделся, совершенно преобразившись, в футболку и старые шорты из джинсовой ткани. На голове – кепка-бейсболка, ноги босые. Вскоре он нашел место, где можно промочить горло, заказал ром и познакомился с человеком по имени Коз. Часть барной стойки тикового дерева была прикована к причалу якорем, и создавалось впечатление, что Коз просидел тут на цепи довольно долгое время. Длинные седые его волосы были собраны в конский хвост. Загорелая кожа приобрела бронзовый оттенок и лоснилась. Акцент отдаленно напоминал новоанглийский, и вскоре Коз, куривший одну сигарету за другой и попивавший темный ром, проболтался – намекнул, что в прошлом работал на некую непонятную фирму в Бостоне. Он пытался расспросить о прошлом Мака, но тот, встревожившись, отмалчивался.

– Надолго к нам? – поинтересовался Коз.

– Пробуду, пока не загорю, – ответил Мак.

– На это потребуется время. Да ты посмотри на солнце – недолго и сгореть.

Вообще Коз надавал ему массу советов о жизни в Белизе. И когда понял, что из нового приятеля, даже когда он пьян, много не вытянуть, заметил:

– А ты умный парень. Тут у нас лучше поменьше болтать. Полно янки, и все они в бегах.

Позже, покачиваясь в гамаке, Мак смотрел на океан, слушал шум прибоя, потягивал ром с содовой и задавался вопросом: он что, тоже в бегах? Никаких ордеров на обыск и вызовов в суд, никаких кредиторов, идущих по пятам. По крайней мере он не знал никого, кому был бы должен. Да и не узнает, поскольку таковых просто нет. И вообще, если захочет, завтра же может вернуться домой. Вот только сама мысль об этом претила. Дом исчез, канул в вечность. Дом – это место, откуда с трудом удалось вырваться. Потеря дома – ощущение, конечно, неприятное, но помогал ром.

Первую неделю Мак провел в гамаке и у бассейна; недолго жарился под лучами солнца, затем бежал на крыльцо, передохнуть. И когда не ел, не загорал, не выпивал в баре, долго гулял по берегу моря. Неплохо было бы обзавестись компаньоном, говорил он себе. Он болтал с туристами у маленьких отелей и рыбацких домиков, и вот наконец ему повезло – познакомился с молодой приятной женщиной из Детройта. Порой разговоры с ней наводили на него тоску, но куда как лучше тосковать в Белизе, чем в Клэнтоне.

Двадцать пятого марта Мак проснулся – ему приснился страшный сон. Он отчетливо помнил дату: еще бы, в этот день в суде города Клэнтона начинались новые слушания, и в обычных обстоятельствах Мак с реестром назначенных к рассмотрению дел сидел бы в главном зале вместе с двадцатью другими адвокатами. Услышав свое имя, он должен был бы встать и доложить судье, что миссис и мистер Такие-то присутствуют и готовы получить развод. На этот день у него было назначено три бракоразводных процесса. Печально, но он помнил имена и фамилии этих пар. Словом, ничего особенного или из ряда вон выходящего – ведь он, Мак, являлся низкооплачиваемым юристом и его легко могли заменить.

Голый, под тонкими простынями, он вновь закрыл глаза. Мак словно вдыхал такой знакомый воздух старого зала суда, ощущая запах пропылившегося дубового дерева, кожи. Он слышал голоса других адвокатов, они с важным видом обсуждали какие-то последние детали. Он видел судью в полинявшей мантии – тот восседал в своем массивном кресле и нетерпеливо ждал, когда ему подадут на подпись бумаги, свидетельствующие о том, что еще один брак, заключенный на небесах, распался.

Потом Мак открыл глаза и увидел под потолком медленно и бесшумно вращающиеся лопасти вентилятора, услышал утренний шум океанского прибоя. И только тут внезапно и со всей отчетливостью Мак Стэффорд осознал, что наконец совершенно свободен и счастлив. Он вскочил, торопливо натянул старые шорты и побежал на берег, к пирсу, который вдавался в воду на добрые двести футов. Он мчался по пирсу, набирая скорость, и казалось, этому не будет конца. Но вот он, край, и Мак с хохотом подпрыгнул и нырнул, подняв фонтаны брызг. Теплая, как в сауне, вода вытолкнула его на поверхность, и он поплыл.

Казино

Самым энергичным и успешным дельцом Клэнтона считался торговец грузовиками Бобби Карл Лич. Выкупив обширные пустующие земли к северу от города, вдоль федеральной трассы, Бобби Карл создал там свою империю, на которой в разное время размещались: автомастерские по ремонту бульдозеров и экскаваторов; целая флотилия лесовозов; две забегаловки со «шведским столом»; мотель; лесные вырубки, где шерифу удалось обнаружить посевы марихуаны, а также целая коллекция различных строений. Последняя состояла в основном из пустующих зданий, разбросанных вокруг Клэнтона. Постепенно большая их часть сгорела. Поджоги просто преследовали Бобби Карла, и еще – судебные тяжбы. К искам он уже привык; мало того, даже полюбил хвастаться тем, что кормит большинство юристов города. Всевозможные истории, связанные с теневыми сделками, разводами, проверками налоговой службы, мошенничеством с залоговыми на собственность, а также постоянное балансирование на грани вынесения обвинительных заключений, заставляли Бобби Карла обеспечивать работой местную адвокатуру. И хотя ему всегда светили нешуточные неприятности, серьезных обвинений удавалось избегать. Со временем его уникальная способность выходить сухим из воды стала притчей во языцех, и большая часть обитателей Клэнтона рассказывала о Бобби Карле самые невероятные, изрядно приукрашенные истории.

Из машин он предпочитал «кадиллак-девилль», непременно темно-бордовый, новенький и сверкающий чистотой. Каждый год он менял автомобиль на новую модель. Ни один человек в городе не осмеливался ездить на подобной машине. Однажды Бобби Карл купил «роллс-ройс», единственный в радиусе двух сотен миль, но продержался этот автомобиль у него всего год. Едва поняв, что столь экзотическое средство передвижения не производит должного впечатления на местную публику, он избавился от него. Ведь эти люди понятия не имели, где произведен этот шедевр и сколько стоит. Ни один из механиков в городе не желал даже прикоснуться к нему, да и не было смысла – запасных частей все равно не найти.

Бобби Карл носил ковбойские сапоги с агрессивно заостренными мысами, накрахмаленные белые рубашки и темные костюмы-тройки, карманы которых всегда были набиты наличными. Каждый такой прикид дополнялся целой коллекцией золотых украшений – пузатыми часами, толстыми цепочками, браслетами, пряжками, булавками и застежками для галстука. Бобби Карл собирал золото, как некоторые женщины коллекционируют туфли. Золото украшало его машины, офис, портфели, ножи; даже рамочки для снимков были сделаны из золота, как и целый ряд деталей в ванной комнате и туалете. Он и к бриллиантам был весьма неравнодушен. Федеральным налоговым службам никак не удавалось проследить источники такого богатства, а черный рынок был для Бобби Карла любимым местом отоваривания.

Свой достаток он выставлял напоказ, а вот его частная жизнь была скрыта для посторонних глаз. Он жил тихо в довольно скромном и уродливом доме, затерявшемся среди холмов к востоку от Клэнтона, и тот факт, что лишь единицам довелось лицезреть его обиталище, порождал множество слухов. Считалось, что свой дом Бобби Карл использует исключительно для противозаконной и аморальной деятельности. Доля правды в этих слухах была. Мужчина, имевший такой статус, привлекал женщин определенного пошиба, что вполне естественно, а Бобби Карл любил женщин. На нескольких даже женился и впоследствии всегда сожалел об этом. Он любил выпить, но никогда не напивался. Устраивались, конечно, шумные вечеринки, но Бобби Карл Лич не страдал похмельем и с утра бодро принимался за дело: деньги превыше всего.

Каждое утро, ровно в пять, в том числе и по воскресеньям, его темно-бордовый «кадиллак» объезжал по кругу площадь в центре Клэнтона, где располагалось здание суда округа Форд. Магазины и офисы были в такой час пусты, безлюдны, окна погружены во тьму, и это радовало Бобби Карла. Пусть себе спят. Все эти банкиры, адвокаты, агенты по продаже недвижимости и торговцы, рассказывающие о нем всякие небылицы, завидующие его деньгам, никогда не принимались за работу в пять утра. И он наслаждался покоем и тишиной, а также полным отсутствием конкуренции в столь ранний час. Совершив своеобразный круг почета, он мчался в офис, находившийся на выкупленном им участке, где стояли тракторы и бульдозеры. Без сомнений, это был самый просторный офис в округе. Занимал он весь второй этаж здания красного кирпича, построенного еще до Перл-Харбора, и из окон с тонированными стеклами Бобби Карл мог наблюдать за тракторами, а также за движением по автотрассе.

Одинокий и умиротворенный в этот ранний час, он начинал каждый день с кофейника крепкого кофе – сидел и попивал его, читая газеты. Бобби Карл оформил подписку на все ежедневные выпуски – Мемфиса, Джексона, Тьюпело – и все еженедельники из соседних округов. Наслаждаясь кофе, он искал в этих газетах не новости, но возможности. Вот здание, выставленное на продажу, фермерские земли, участки под застройку, фабрики, переходящие из рук в руки, аукционы, дела о банкротстве, ликвидации, заявки о торгах, сведения о поглощении банков и проведении общественных работ. Стены его кабинета были завешаны планами земельных участков, снимками городов и округов, сделанными при помощи аэрофотосъемки. Сведения о местных землях хранились в компьютере. Бобби Карл знал, кто стоит за каждым объектом недвижимости, как долго и сколько платит налогов. Он усердно собирал и сохранял ценнейшую для него информацию в эти предрассветные часы, пока все остальные спали.

Но величайшей его слабостью – женщины и виски не шли ни в какое сравнение – были азартные игры. Довольно долгая и некрасивая история связывала его с Лас-Вегасом. Он посещал покерные клубы и делал ставки в букмекерских конторах. Он проиграл серьезные деньги на собачьих бегах в западном Мемфисе, а однажды едва не разорился на круизном лайнере во время путешествия на Бермуды. А когда в Миссисипи вдруг открылось казино, империя Бобби Карла пошатнулась – он увяз в долгах. Лишь один местный банк согласился иметь с ним дело, и он набрал там займов; чтобы покрыть свои потери за игорными столами, пришлось даже заложить в Мемфисе часть «золотых запасов». А потом на его участке неожиданно сгорело здание. Он выжал из страховой компании все возможное, и кризис с наличностью на какое-то время был преодолен.

Индейцы племени чокто построили единственное в штате казино. Находилось оно в округе Нешоба, в двух часах езды к югу от Клэнтона. Именно там как-то вечером Бобби Карл последний раз бросал кости. Проиграв небольшое состояние, он по пути домой, пребывая в самом дурном настроении, поклялся, что никогда в жизни больше не будет играть. Все, точка! Игра – для дураков. Кругом их полно. Вот вам прекрасная причина, по которой умные мальчики продолжают строить новые казино.

А Бобби Карл считал себя умным мальчиком.

В ходе проведенных им исследований выяснилось, что министерство внутренних дел США зарегистрировало в стране 562 племени коренных американцев, но в их число не входит племя чокто в Миссисипи. Некогда штат был сплошь заселен индейцами – тут насчитывалось как минимум девятнадцать крупных племен, – но большую их часть в 1830-х силой вытеснили в Оклахому. Осталось лишь три тысячи индейцев племени чокто, и они прекрасно себя чувствовали, процветали благодаря казино.

Нужна конкуренция, это ясно. Дальнейшие исследования показали, что некогда второе место по численности в штате занимали индейцы язу – задолго до появления белого человека они населяли обширные земли к северу от Миссисипи, а это примерно половина нынешней территории штата, в том числе и округ Форд. И вот Бобби Карл заплатил несколько баксов фирме, проводящей генеалогические изыскания, и получил весьма сомнительную карту своего семейного древа, доказывающую, что его прапрадедом со стороны отца был язу, – иными словами, в его жилах текла одна шестнадцатая индейской крови.

И в голове его быстро сформировался план.

В тридцати милях к западу от Клэнтона, на границе с округом Полк, находился небольшой сельский магазин, владельцем которого был смуглый старик с длинными, заплетенными в косички волосами и бирюзой на каждом пальце. Прозвали его Вождь Ларри, в основном по той причине, что он утверждал, будто является чистокровным индейцем и что якобы у него имеются бумаги, подтверждающие это. Он был язу и гордился этим, а чтобы убедить местное население в своей аутентичности, помимо яиц и пива продавал в лавке дешевые индейские поделки и сувениры. На обочине трассы стоял типи[8], сделанный в Китае, рядом в клетке спал престарелый черный медведь. Поскольку лавка Вождя была единственной в радиусе десяти миль, покупателей из местных хватало, а от редких сбившихся с пути туристов оставались бензин и снимки на память.

Вождь Ларри был своего рода активистом. Он редко улыбался и своим видом старался показать, что на плечи его пала вся тяжесть страданий целых поколений его давно забытых предков. Он строчил гневные письма конгрессменам, губернаторам и прочим чиновникам, а ответы, полученные о них, прикреплял к стенке за кассой. При малейшей провокации он пускался в горькие рассуждения о последних несправедливостях, выпавших на долю «его народа». Историческая несправедливость была любимой его темой, и он мог часами в самых ярких и душераздирающих выражениях описывать, как отняли «его землю». Большинство местных знали эту его привычку и отделывались скупыми комментариями, расплачиваясь за покупки. Впрочем, кое-кому даже нравилось придвинуть стул, усесться на него и послушать болтовню Вождя.

На протяжении вот уже почти двадцати лет Вождь Ларри занимался поисками потомков язу, оставшихся в округе. Большинство тех, кому он писал, не признавали или просто не хотели признавать своих корней. Они давно ассимилировались, переженились, смешались с местным населением, и до генетических изысканий Вождя им не было никакого дела. Ведь они белые! Ведь жили они как-никак в Миссисипи, так что малейший намек на текущую в жилах «цветную» кровь означал нечто худшее, чем признание принадлежности к коренному американскому населению. Из тех, кто потрудился ответить, большинство причисляли себя к англосаксам. Двое угрожали подать на Вождя в суд, а один и вовсе убить. Но Вождь Ларри не сдавался, он продолжал трудиться и, сколотив команду из двух дюжин отчаявшихся душ, подал заявку об официальном признании нации язу в соответствующее министерство.

Шли годы. В резервации по всей стране пришел игорный бизнес, и внезапно индейцев стали ценить.

Решив, что в его жилах течет кровь язу, Бобби Карл тоже тихо вступил в дело. С помощью известной юридической фирмы из Тьюпело на нужных людей из Вашингтона поднажали, и язу был дарован официальный статус племени. Земли у них не было, но по закону препятствием для официального признания это не являлось.

А у Бобби Карла земля имелась. Сорок акров заросших низеньким кустарником пустырей да роща сосны ладанной – как раз недалеко от трассы и того места, где стоял типи Вождя Ларри.

Когда из Вашингтона поступила бумага, гордое новое племя встретилось отметить это событие у магазина Ларри, на заднем дворе. Язу пригласили и своего конгрессмена, но тот приехать не смог – срочные дела в Капитолии. Они пригласили также других чиновников штата, но и те сослались на занятость. Они пригласили местных политиков, однако те тоже трудились на благо народа, им было не до праздников. Единственным бледнолицым гостем оказался какой-то мелкий секретарь из департамента внутренних дел, который и передал документы. Все язу, тоже бледнолицые, как и этот чиновник, были очень растроганы происходящим. Неудивительно, что Ларри единогласно избрали пожизненным вождем племени. О зарплате при этом не упоминалось. Зато было много разговоров о доме, о куске земли, на котором можно будет построить офис или штаб-квартиру. Словом, подчеркивалась необходимость выбора места для подтверждения своей принадлежности к индейцам и определения новых целей.

На следующий день на посыпанную гравием стоянку перед владениями Ларри вкатил бордовый «девилль» Бобби Карла. Лич не был знаком с Вождем Ларри, ни разу ничего не покупал у него в лавке. Он осмотрел поддельный типи, отметил облезлую краску на стенах, усмехнулся, увидев устаревшие газовые насосы, долго стоял перед клеткой с медведем, пока не убедился, что животное все-таки живо, затем прошел в лавку познакомиться со своим братом по крови.

К счастью, Ларри никогда ничего не слышал о Бобби Карле Личе, иначе просто продал бы ему бутылку содовой и пожелал счастливого пути. Бобби Карл отпил несколько глотков. Убедившись, что клиент не торопится, Ларри спросил:

– Живете где-то поблизости?

– На другом конце округа, – ответил Бобби Карл и ощупал поддельное копье – непременный атрибут вооружения апачей, – что стояло рядом с прилавком. – Поздравляю с официальным признанием.

Вождь гордо выпятил грудь, на лице впервые за все время возникла улыбка.

– Спасибо. А вы как узнали? В газетах напечатали, да?

– Нет, просто слышал. Во мне тоже течет толика крови язу.

Улыбка Вождя тотчас исчезла, его черные глаза с подозрением изучали дорогой шерстяной костюм Бобби Карла, жилетку, белоснежную накрахмаленную рубашку, кричаще яркий галстук, золотые браслеты, золотые часы, золотые запонки, золотую пряжку на ремне – словом, все, сверху вниз, до остроносых ковбойских сапог. Затем он принялся изучать волосы – явно крашенные и завитые, с мелкими кудряшками, пляшущими над ушами. Глаза – голубовато-зеленые, типично ирландские, взгляд осторожный. Вождь, разумеется, предпочитал иметь дело с себе подобными – с людьми, хотя бы отдаленно похожими на коренных обитателей Америки. Но в эти дни приходилось довольствоваться тем, что подворачивалось. Генетические признаки были настолько размыты, что достаточно было просто назваться язу, чтобы сойти за потомка индейцев.

– Это правда, – сказал Бобби Карл и полез во внутренний карман. – И документы имеются.

Вождь отмахнулся:

– Показывать не обязательно. Рад познакомиться, мистер…

– Лич. Бобби Карл Лич.

Дожевывая сандвич, Бобби Карл объяснил, что хорошо знает вождя племени чокто, и предложил познакомить двух столь великих людей. Вождь Ларри уже давно завидовал чокто, стойкости их духа и успехам в деле сохранения своей аутентичности. Он также читал об их процветающем бизнесе – казино, доходы от которого позволяли подкармливать племя, строить школы и больницы, посылать молодых людей учиться в колледжи и университеты. Бобби Карл, как истинный гуманист, особо подчеркивал социальные успехи чокто, достигнутые благодаря мудрости и умению играть на слабостях белых, особенно на их увлечении азартными играми и спиртным.

На следующий же день они отправились в турне по резервации чокто. Бобби Карл вел машину и без умолку болтал, и ко времени, когда они подъехали к казино, ему удалось убедить Вождя Ларри, что и они, гордые язу, тоже должны приложить усилия и начать наконец процветать, как подобает молодой, бурно развивающейся нации. Да и, ясное дело, у племени должен быть дом! А на этой земле они построят свое казино. Бобби Карл знал одного архитектора, и подрядчика-строителя, и банкира, был знаком с местными политиками – очевидно, он давным-давно уже все продумал. Вождь Ларри был слишком увлечен открывшимися перспективами, да к тому же еще и весьма недалек, чтобы задавать вопросы. Будущее внезапно обрело самые блистательные очертания, и дело тут было даже не в деньгах. Почет, уважение – вот что самое главное. Вождь Ларри мечтал о доме для своего народа, о земле, где его братья и сестры смогут жить и процветать и всеми силами стараться сохранить свое наследие.

Бобби Карл тоже мечтал, но места для процветания какого-то там давно забытого племени в этих мечтах не находилось.

Сделка позволила бы ему получать половину прибыли казино – для этого он был готов выделить сорок акров земли, обеспечить финансирование строительства, а также нанять адвокатов, которые обеспечили бы невмешательство проверяющих инстанций. Словом, обеспечить регулирование бизнеса. Впрочем, раз казино разместится на земле индейцев, регулирование будет сведено к минимуму. Власти округа и штата воздействовать на них не в силах – примером тому служила аналогичная деятельность подобных заведений на территории всей страны.

В конце этого длинного дня, за выпивкой в подсобке магазина Вождя, братья по крови пожали друг другу руки и подняли тост за светлое будущее.

И вот пустырь с сосняком площадью сорок акров сменил владельца. Бульдозеры выровняли площадку под строительство, адвокаты засуетились, банкир увидел свет в конце туннеля, и через месяц Клэнтон потрясла чудовищная новость – к ним в округ Форд приходит казино. На протяжении нескольких дней новость эта муссировалась в кафе и закусочных на площади, в здании суда и расположенных в центре конторах – ни о чем другом практически не говорили. Имя Бобби Карла неизменно было связано со скандалами, и это придавало слухам зловещую достоверность. Казино прекрасно вписывалось в его образ абсолютно аморального и хищного дельца и авантюриста. Правда, на людях он все отрицал, подтверждал лишь в частных разговорах, утечка информации имела место только в присутствии тех слушателей, которые, как казалось Бобби, могли и были достойны распространить ее.

Когда через два месяца в котлован залили первую порцию бетона, никаких торжеств по этому поводу не устраивалось – ни речей, ни представителя местного начальства, бросающего ком свежей земли в яму и обещающего новые рабочие места, ни позирований перед камерой. Словом, событие вовсе не выглядело значительным, и если бы не специально приглашенный за деньги мелкий репортеришка, начало возведения конструкции прошло бы и вовсе не замеченным. Однако в следующем же выпуске «Округ Форд таймс» на первой полосе был размещен снимок цементовоза со стоящими рядом рабочими. А заголовок гласил: «Казино идет к нам!» В кратком очерке деталей приводилось не много – в основном потому, что никто не хотел говорить. Вождь Ларри был занят за мясным прилавком. Бобби Карл Лич уехал из города по какому-то срочному делу. Бюро по делам индейцев, равно как и представители министерства, напрочь отказались сотрудничать. Некий анонимный источник внес свой вклад – неофициально сообщил, что казино откроется «примерно через десять месяцев».

Текст и снимок на первой полосе подтвердили самые худшие опасения, и город взорвался. Первыми организовались баптистские священники и во время воскресной службы предали анафеме азартные игры и все то зло, что они могут принести их пастве. Они призывали свой народ к действиям. Пишите письма! Звоните избранным вами конгрессменам и чиновникам! Присматривайте за соседями – убедитесь, что они не предались греховному занятию, азартным играм. Люди должны иссечь эту раковую опухоль, грозящую поразить их сообщество. Индейцы снова атакуют.

В следующем выпуске «Таймс» были опубликованы письма к редактору, и ни в одном не поддерживалась идея создания казино. Сатана наступает, и все порядочные люди должны объединиться, «сдвинуть свои кибитки», чтоб дать отпор грозному врагу. Как обычно, в понедельник утром состоялось заседание окружного совета, но перенесено оно было в большой зал, чтобы вместить разгневанную толпу. Пять членов совета прятались за спинами своих адвокатов, те, в свою очередь, пытались объяснить толпе, что помешать строительству казино власти не в силах. Таково уж федеральное законодательство, там все сказано ясно и просто. А язу стали официально признанным племенем. Индейцы построили казино по меньшей мере в двадцати шести других штатах, хотя им и противостояло местное общественное мнение. Озабоченные граждане подали несколько судебных исков, но проиграли.

– А это правда, что реальной силой, стоящей за решением открыть казино, является не кто иной, как Бобби Карл Лич? – задал вопрос кто-то из присутствующих.

Адвокат пил с Бобби Карлом два дня назад и не стал отрицать того, о чем догадывался весь город.

– Полагаю, что так, – осторожно ответил он. – Но мы не обязаны знать все подробности о строительстве казино. Кроме того, мистер Лич является потомком язу.

Тут в помещении раздался громкий хохот, сопровождаемый свистом и выкриками.

– Да он хоть лилипутом назовется, лишь бы заиметь лишний доллар! – крикнул кто-то, и это вызвало новый взрыв смеха и возмущенного свиста.

Люди кричали, свистели и бушевали еще около часа, но постепенно выдохлись. Стало очевидным, что власти округа не смогут сделать ничего, чтобы помешать открытию казино.

Так и продолжалось еще какое-то время. Новые письма в редакцию, новые службы, новые звонки избирателей чиновникам, критические статьи в газетах. Но шли недели и месяцы, и постепенно оппозиция потеряла интерес к проблеме. Бобби Карл залег на дно, теперь в городе его видели редко. Это, впрочем, не мешало ему каждое утро, ровно в семь, наведываться на стройплощадку, орать на бригадира и грозиться всех уволить.

Казино под названием «Счастливчик Джек» было построено примерно через год после того, как язу обрели официальный статус. Получилось как-то бедновато. Главный игорный зал являл собой наспех сооруженную комбинацию из трех зданий, сколоченных из изготовленных на заводе металлических конструкций, расположенных вплотную и объединенных общим фасадом под белый кирпич с множеством неоновых огней. К нему примыкал отель в виде башни на пятьдесят номеров – шесть этажей тесных клетушек, каждую из которых можно было снять за 49,95 доллара за ночь. Башня оказалась самым высоким зданием в округе. В интерьере казино преобладали мотивы Дикого Запада, повсюду ковбои и индейцы, караваны из фургонов, подставки для ружей, салуны и типи. Оштукатуренные стены были покрыты изображениями батальных сцен времен первопоселенцев, причем индейцы имели небольшое численное преимущество, но чтобы понять это, следовало присмотреться. Полы покрыты тонкими коврами с аляповатым рисунком – лошади и домашний скот. Создавалось впечатление, что здесь все делалось на скорую руку с одной только целью – привлечь как можно больше игроков. Оформлением интерьера в основном занимался лично Бобби Карл. Штат обучали прямо на ходу. «Сто новых рабочих мест» – пояснял Бобби Карл каждому, кто критиковал идею открытия казино. Вождя Ларри вырядили в полный церемониальный комплект язу – по крайней мере какую-то его версию. Задачей Вождя было бродить по игорным залам, болтать с клиентами, чтобы те почувствовали: они находятся на исконно индейской территории. Из двух дюжин официально признанных язу на работу подписались пятнадцать. Им выдали кожаные повязки на головы, перья и обучили, как руководить игрой в блэкджек, одной из самых прибыльных.

На будущее было полно планов – построить площадку для гольфа, спортзал, закрытый бассейн и так далее, – но сначала надо было заработать денег. Им были нужны азартные игроки.

Открытие прошло скромно, без фанфар. Бобби Карл понимал: все эти камеры, репортеры, слишком пристальное внимание только распугают любопытных, а потому «Счастливчик Джек» открылся скромно и тихо. В газеты соседних округов была разослана реклама с обещанием больших и честных выигрышей, автоматов, приносящих только удачу, и приглашение посетить «самый большой зал для игры в покер штата Миссисипи». Все это было полным враньем, однако никто в открытую не осмелился оспорить эти заявления. Поначалу бизнес шел кое-как, со скрипом – местные жители бойкотировали заведение. Игроки по большей части были приезжими, из соседних округов, и поначалу лишь единицы оставались здесь на ночь. Отель-башня пустовал. А Вождю Ларри, расхаживавшему по залам, было практически не с кем говорить.

Через неделю после открытия по Клэнтону разнеслась весть, что казино прогорает. Эксперты по данному вопросу собирались в кафе на главной площади. Нашлись и храбрецы, предлагавшие заглянуть в «Счастливчик Джек» и убедиться, что там ни души. Священники с кафедр провозглашали радостную весть – Сатана побежден, индейцы в очередной раз потерпели поражение.

Через две недели Бобби Карл решил: пора приступать к решительным действиям. Он нашел девицу, прежнюю подружку, из того разряда, что мечтают видеть свою физиономию на снимках во всех газетах, и зарядил автоматы так, чтобы она с помощью однодолларовой фишки смогла выиграть умопомрачительную сумму – четырнадцать тысяч долларов. Еще одна «подстава», парень из округа Полк, выиграл восемь тысяч долларов за «самым счастливым столом по другую сторону от Вегаса». Оба победителя вместе с Вождем Ларри позировали для снимков – последний торжественно протягивал им увеличенные копии чеков. А Бобби Карл выкупил целую страницу для размещения рекламы в восьми еженедельниках, в том числе и в «Округ Форд таймс».

Искушению разбогатеть вот так, разом, противостоять было просто невозможно. Доходы заведения удвоились, затем утроились. Еще через шесть недель «Счастливчик Джек» окупил все расходы на рекламу и подстроенные выигрыши. Отель стал предоставлять номера на уик-энды, часто в нем просто не было мест. Потянулись игроки из других штатов. Биллборды по всему северу Миссисипи рекламировали, как увлекательна и прекрасна жизнь в «Счастливчике Джеке».

Жизнь Стеллы никак нельзя было назвать хорошей. Ей исполнилось сорок восемь, она являлась матерью взрослой дочери и женой мужчины, которого давно не любила. Выходя замуж за Сидни четверть века назад, она знала, что он уныл, скучен, не слишком красив, да к тому же лишен каких бы то ни было амбиций. И вот теперь ей уже под пятьдесят, и она не помнила, просто не понимала, чем и как мог привлечь ее этот человек. Романтика и жажда плотских утех быстро сошли на нет, и ко времени, когда родилась дочь, занятия сексом приняли чисто механический характер. В день, когда Стелле исполнилось тридцать, она призналась сестре, что глубоко несчастна. Сестра, уже однажды разведенная и собиравшаяся проделать то же самое еще раз, посоветовала ей избавиться от Сидни и найти настоящего мужчину – личность, человека, любящего все радости жизни, и желательно со средствами. Но Стелла целиком сосредоточилась на воспитании дочери и втайне от мужа начала принимать противозачаточные таблетки. Мысль о втором ребенке, даже если тот получит от Сидни всего пару генов, приводила ее в содрогание.

И вот прошло восемнадцать лет, дочь покинула дом. Сидни набрал еще несколько фунтов, начал седеть, вел сидячий образ жизни и с каждым днем становился все зануднее. Работал он контролером в не слишком крупной страховой компании и довольствовался мечтами о торжественном выходе на пенсию – по какой-то известной только ему причине он считал, что его дальнейшая жизнь будет разительно отличаться от той, что он влачил шестьдесят пять лет. Но Стелле было виднее. Уж кто-кто, а она твердо знала, что Сидни всегда будет оставаться все той же несносной серой и тихой мышкой, чьи ежедневные дурацкие привычки и ужимки никогда не изменятся и постепенно просто сведут ее с ума.

Она хотела вырваться на волю.

Стелла знала: Сидни до сих пор любит ее, даже обожает, – но не могла отвечать взаимностью. Несколько лет она пыталась убедить себя, что их брак прочно держится на любви, вернее – на долгих, ничуть не романтичных, глубоко укоренившихся отношениях, которые переживут многие десятилетия. И вот наконец она рассталась с этой мыслью.

Ей страшно не хотелось разбивать ему сердце, но рано или поздно он с этим смирится.

Она похудела на двадцать фунтов, перекрасила волосы в более темный цвет, стала активнее пользоваться косметикой и даже подумывала увеличить грудь. Сидни с изумлением наблюдал за этими превращениями. Его хорошенькая жена помолодела лет на десять. Как же повезло ему с этой женщиной!

Однако радость его длилось недолго. Однажды вечером он вернулся в пустой дом. Большая часть обстановки осталась на месте, а вот жены не было. Шкафы, где некогда хранилась ее одежда, пусты. Стелла забрала льняные скатерти и салфетки, кое-что из кухонной утвари, но не слишком при этом пожадничала. Главное, что ей было нужно от Сидни, – это развод.

На кухонном столе лежал документ – заявление о подаче на развод на основании несходства характеров. Уже завизировано адвокатом! Это был удар. Сидни рыдал, читая эту бумагу, затем зарыдал еще горше, читая прощальное послание Стеллы на двух страничках. Неделю или около того они перезванивались – то он звонил ей, то она ему. Он умолял ее вернуться. Она отказывалась, говорила, что между ними все кончено, «так что, пожалуйста, подпиши заявление и прекрати ныть».

Долгое время они прожили на окраине небольшого городка Кэрравей, в тихом, уединенном местечке, вполне устраивавшем такого человека, как Сидни. Стелле же, напротив, все здесь обрыдло. Теперь она обитала в Клэнтоне, центре округа, где имелся загородный клуб и несколько гостиниц. Поселилась она у старой подруги, спала в комнате полуподвального этажа, занималась поисками работы. Сидни пытался разыскать ее, но она его избегала. Дочь звонила из Техаса, и очень скоро она перешла на сторону матери.

Дом, и без того всегда тихий, напоминал теперь могилу, и жизнь казалась Сидни невыносимой. У него выработалась новая привычка – с наступлением темноты он садился за руль, ехал в Клэнтон, объезжал площадь, затем долго колесил по улицам города, посматривая по сторонам в отчаянной надежде увидеть жену. Он увидит ее, она – его, и ее жестокое сердце оттает, и жизнь снова наладится. Он ни разу так и не увидел ее, однако продолжал ездить не только по городу, но и по его окрестностям.

И вот как-то вечером он проехал мимо лавки Вождя Ларри, затем – прямо по дороге и свернул на забитую машинами автостоянку перед казино «Счастливчик Джек». Может, Стелла там? Может, так отчаянно соскучилась по ярким огням и веселой жизни, что заехала в столь подозрительное заведение? Такая промелькнула у него мысль, но она была лишь предлогом. Сидни вдруг захотелось увидеть, что происходит в казино, о котором все только и говорили. Кто бы мог подумать, что в таком захолустье, на самых задворках округа Форд, появится игорное заведение?

И вот Сидни прошел по расписному ковру, поговорил с Вождем Ларри, понаблюдал за группой подвыпивших парней, просадивших все свои деньги в карты, с усмешкой посмотрел, как какие-то чудаки азартно подкармливали своими сбережениями ненасытные автоматы, немного послушал совершенно чудовищного певца из местных, который, стоя на маленькой сцене в глубине зала, пытался подражать Хэнку Уильямсу. На танцполе перед оркестром кривлялись и дергались несколько довольно пожилых и очень толстых свингеров. Нет, это просто ад какой-то! И Стеллы здесь не было. Не было ее ни в баре, ни в кафетерии, ни в помещении для игры в покер. Сидни испытал некоторое облегчение, но сердце его по-прежнему оставалось разбитым.

За карточный стол он не садился уже много лет, но основные правила игры в двадцать одно помнил – отец еще в детстве научил его. Примерно с полчаса Сидни наблюдал за столами, где играли в блэкджек, затем наконец набрался смелости и уселся за стол, где ставка составляла пять долларов, предварительно разменяв двадцатку. Играл примерно час и выиграл восемьдесят долларов. Весь следующий день он провел за изучением правил игры в блэкджек – система счета карт, удвоение ставок, разделение парных карт, входы и выходы при покупке страховки – и следующим же вечером вернулся за тот же столик и выиграл более четырехсот долларов. Потом подучился еще немного и на третий день играл уже целых три часа, не пил ничего, кроме черного кофе, и ушел с выигрышем в тысячу семьсот пятьдесят долларов. Сидни находил эту игру простой и честной. Существовали прекрасные способы правильно разыграть каждую сдачу на основе тех карт, которые открывает дилер. Если четко следовать им, можно было выиграть шесть сдач из десяти. А если добавить удвоение выигрыша при наборе двадцати одного очка, то появляется больше шансов обыграть казино.

Тогда почему многие проигрывают? Сидни просто поражала бестолковость других игроков, отсутствие у них знаний, дурацкие ставки. Выпивка им ничуть не помогала, но в стране, где увлечение алкоголем до сих пор считалось большим грехом, неиссякаемые запасы спиртного в «Счастливчике Джеке», видимо, оказались для многих слишком сильным искушением.

Сидни учился, играл, пил бесплатный черный кофе, который разносили официантки, снова играл. Он накупил книг, видеофильмов и начал учиться считать карты – сложная стратегия, которая зачастую прекрасно срабатывала, но в то же время приводила к тому, что подобных игроков вышвыривали из казино вон. И, что самое главное, он постиг дисциплину, необходимую для успешной игры в карты, – спокойно, не возмущаясь уходить, если начинаешь проигрывать, радикально менять ставки, по мере того как колода становится все тоньше.

Он перестал ездить в Клэнтон и искать там жену. Теперь он прямиком отправлялся в казино «Счастливчик Джек», где каждый вечер играл час или два и неизменно возвращался домой, выиграв как минимум тысячу долларов. Чем больше Сидни выигрывал, тем чаще ловил на себе хмурые взгляды следивших за игрой. Мощные парни в дешевых костюмах – служба безопасности, как он догадывался, – тоже стали пристальнее наблюдать за ним. И еще он категорически отказывался регистрироваться – обзаводиться картой члена клуба, которая позволяла получать скидки постоянным посетителям, играющим по-крупному. Отказывался напрочь, и все тут. Его любимой книжкой стало произведение под названием «Как разорить казино». Автор этого опуса, когда-то азартный игрок, превратившийся в писателя, давал в ней массу ценных советов. Никогда не приходить в одной и той же одежде, не носить драгоценностей, шляп, кепи, очков. Никогда не играть за одним столом дольше часа. Никогда не называть своего имени. Можно взять с собой друга и попросить его называть тебя Фрэнком, или Чарли, или как-то еще. Изредка делать глупые ставки. Время от времени менять напиток, но воздерживаться от спиртного. И причина тому была проста: закон разрешал каждому казино в стране просто попросить любого игрока покинуть заведение. Если тебя заподозрили в том, что ты считаешь карты, или жульничаешь, или же ты просто слишком много выигрываешь, а им это порядком поднадоело, тебя могут выгнать пинком под зад. А если менять внешность, манеры и прочее, это поможет сбить их с толку хотя бы на какое-то время.

Успехи в казино подарили Сидни новую цель в жизни, но все равно в темноте ночи он часто просыпался и протягивал руку, желая прикоснуться к Стелле, но ее рядом не было. Судья подписал бумаги о разводе. Стелла никогда не вернется, это было ясно, но Сидни все еще мечтал вернуть женщину, которую всегда любил.

А вот Стелла ничуть не страдала от одиночества. Вести о появлении в городе новой привлекательной, только что разведенной женщины распространились быстро, и вскоре она оказалась на вечеринке, где познакомилась с Бобби Карлом Личем. И хотя Стелла была немного старше тех женщин, за которыми он обычно волочился, Бобби счел ее привлекательной и весьма сексуальной. Он осыпал ее комплиментами, делал вид, что с восторгом ловит каждое ее слово. Следующим вечером они уже ужинали вместе и сразу после десерта отправились в постель. И хотя мужчина этот был вульгарный и грубый, Стелла находила этот новый опыт возбуждающим. Секс с Бобби разительно отличался от того пресного и прохладного, вошедшего в привычку спаривания, которым на протяжении стольких лет она занималась с Сидни.

И вот вскоре Стелла получила хорошо оплачиваемую работу секретаря-ассистента мистера Лича и оказалась последней в длинной череде женщин, которым приплачивали вовсе не за выдающиеся организационные способности. Но если мистер Лич полагал, что она только и будет делать, что подходить к телефону в офисе и раздеваться по первому же его требованию, то он глубоко заблуждался. Она быстро оценила его империю и нашла ее не слишком перспективной. Лес, необработанные земли, собственность и фермерское оборудование, сдающееся в аренду, низкобюджетные мотели – все это до боли напоминало ей скучного Сидни, особенно если сравнивать с показной пышностью и блеском казино. Она попросила Бобби Карла пристроить ее на работу в казино и вскоре уже командовала в офисе над игорным залом, куда Бобби Карл заваливался каждый вечер, держа бокал джина с тоником в руке, пялился на бесчисленные мониторы видеокамер и подсчитывал выручку. Вскоре он назначил возлюбленную управляющим по развитию, и Стелла начала планировать расширение обеденного зала, а также подумывала о постройке закрытого бассейна. Словом, идей у нее было полно, и Бобби Карл не мог нарадоваться, что ему попалась пылкая любовница, столь же страстно относящаяся и к бизнесу, а не только к постельным утехам.

И вот до Кэрравея, где жил Сидни, дошли слухи, что его любимая Стелла спуталась с этим выскочкой и грубияном Личем, и это страшно удручало его. Он буквально заболел от тоски. Начал подумывать об убийстве, затем – о самоубийстве. Потом принялся соображать, как бы произвести на нее впечатление и вернуть. Услышав, что Стелла работает в казино, он перестал туда ходить. Но играть не прекратил. Просто расширил географию – уезжал на уик-энды в округ Тьюника, штат Миссисипи, где тоже имелось казино. Однажды в игорном заведении чокто, что в округе Нешоба, Сидни выдержал длиннейший марафон и увез домой четырнадцать тысяч долларов. А в «Грандказино», что в Билокси, его попросили уйти и никогда больше не возвращаться – это после того как он обчистил два стола и выиграл в общей сложности тридцать восемь тысяч долларов. Потом он взял недельный отпуск и отправился в Вегас, где каждые четыре часа перебирался в новое казино, и в результате уехал из города с выигрышем свыше шестидесяти тысяч долларов.

Сидни уволился с работы и провел две недели на Багамах, где посетил каждое казино от Фрипорта до Нассо, и везде перед ним на столике выстраивалась целая пирамида фишек по сто долларов каждая. Он купил внедорожник и колесил по стране, навещая каждую резервацию, где имелось казино. И, как позже выяснилось, примерно в дюжине из них страшно радовались, когда он наконец уходил. Потом он снова поехал в Вегас, где провел целый месяц, присматриваясь к личному столу великого своего учителя, человека, написавшего всемирно известную книгу «Как разорить казино». Частное обучение обошлось Сидни в пятьдесят тысяч долларов, но каждый потраченный цент того стоил. Учитель убедил Сидни, что тот наделен особым даром: дисциплинирован, обладает железными нервами – словом, вполне пригоден для профессиональной игры в блэкджек. Редкая в его устах похвала дорогого стоила.

Месяца через четыре «Счастливчик Джек» окончательно вписался в местный колорит. Противники казино выдохлись, всем стало ясно, что заведение уже никуда не денется. Оно стало популярным местом встречи членов разных клубов, одноклассников, здесь устаивались холостяцкие вечеринки, даже состоялось несколько свадеб. Вождь Ларри стал планировать постройку штаб-квартиры язу, и его приятно удивлял тот факт, что число соплеменников растет. Многие, кому прежде было плевать на происхождение, а уж тем более индейское, теперь с гордостью назвали себя чистокровными язу. Большинство хотели получить работу, и когда Вождь Ларри поднял вопрос о том, что неплохо бы поделить часть доходов и выплачивать жаждущим ежемесячную ренту, племя разрослось и насчитывало уже свыше сотни язу.

Бобби Карл, разумеется, предпочитал прикарманивать свою долю, и алчность его росла по мере роста доходов. По подсказке Стеллы он занял еще денег – на строительство поля для гольфа и конференц-зала. Банк, приятно удивленный стабильным притоком средств на личный счет Бобби, без долгих раздумий выдал ему кредит. Через полгода после открытия сумма долга по «Счастливчику Джеку» возросла уже до двух миллионов долларов, но никого это, похоже, не беспокоило.

За двадцать шесть лет жизни с Сидни Стелла ни разу не выезжала из округа и практически не видела своей родины, Соединенных Штатов. У бывшего мужа идея отпуска обычно сводилась к тому, чтобы снять дешевенький номер в отеле на побережье Флориды – дней на пять, не больше. Зато ее новый мужчина просто обожал яхты и круизы. Зная это, она предложила ему совершить путешествие на Карибы на День святого Валентина, причем отправиться вместе с ними должны были десять самых везучих пар. И вот Стелла объявила конкурс, дала рекламу, сфальсифицировала результаты, выбрала несколько новых своих друзей и несколько друзей Бобби Карла, затем объявила результаты и перечислила победителей в другой крупной рекламе, размещенной в местной газете. И они отплыли – Бобби Карл и Стелла вместе с горсткой спутников, отобранных среди управляющих казино (Вождь Ларри, к их радости, от поездки отказался). Десять счастливых пар выехали из Клэнтона в лимузинах прямиком в аэропорт Мемфиса. Оттуда они долетели до Майами, где сели на круизный лайнер вместе с остальными четырьмя тысячами пассажиров, отправившихся поглазеть на острова.

Едва успели они покинуть страну, как началось празднование Дня святого Валентина. На этот день Сидни и наметил свою операцию. Он прибыл в казино «Счастливчик Джек» и увидел, что народу там полно – многие клюнули на данные Стеллой рекламные объявления, так что в главном игорном зале было не протолкнуться. Да, это был Сидни, но ничуть не походил на себя прежнего. Длинные вьющиеся волосы, жесткие как проволока, были выкрашены в темный цвет, их пряди нависали на уши. Он не брился целый месяц, а отросшую щетину выкрасил той же темной и дешевой краской, что и волосы. На Сидни были большие очки в черепаховой оправе и с затемненными стеклами, скрывавшими глаза. Вырядился он в черную кожаную куртку байкера и джинсы, шесть колец с разными камнями красовались на руках. На голове – широкий черный берет, слегка сдвинутый на левую сторону. Мало того – чтобы окончательно сбить с толку дежуривших у мониторов наверху охранников, он не поленился украсить тыльные стороны ладоней неприличными татуировками – временными, разумеется.

Таким Сидни еще никто никогда не видел.

Из двадцати столов для игры в блэкджек свободные места были лишь за тремя, что и понятно – минимальная ставка там составляла сто долларов, а потому эти столы посетители обычно обходили стороной. Сидни уселся за один из них и швырнул свернутые в трубочку доллары со словами:

– Пять тысяч стодолларовыми фишками.

Принимая деньги, дилер улыбнулся, затем разложил их веером по столу. Через его плечо за процессом внимательно наблюдал инспектор. Обмен взглядами и кивками возле стола, глаза наблюдателей, засевших наверху, поднялись к мониторам. За тем же столом находились еще два игрока, оба в состоянии сильного подпития, фишек у них осталось всего несколько.

Сидни играл как любитель и минут через двадцать проиграл две тысячи долларов. Инспектор заметно расслабился – беспокоиться не о чем.

– Клубная карта у вас имеется? – спросил он Сидни.

– Нет, – последовал лаконичный ответ. – И не предлагайте.

Двое игроков покинули стол, и Сидни развернул операцию. Поставил по пятьсот долларов на каждый бокс, быстро отыграл свои две тысячи, а затем добавил к горке фишек на четыре с половиной тысячи долларов. Инспектор походил немного возле стола, стараясь не поднимать на него глаз. Дилер взял новый «башмак» для колод, официантка принесла водку и бокал апельсинового сока – из последнего Сидни отпил несколько глотков, а водку не тронул. Затем он сделал четыре ставки по тысяче долларов, играл с переменным успехом минут пятнадцать, после чего выиграл шесть раз подряд и заработал в общей сложности двадцать четыре тысячи. Слишком много скопилось у него стодолларовых фишек, быстро манипулировать ими стало сложно, а потому он заявил:

– Давайте перейдем на пурпурные.

За столом оказалось только двадцать фишек по тысяче долларов. Пришлось дилеру объявить перерыв в игре, а инспектор послал за деньгами.

– Не желаете ли отобедать? – несколько нервно спросил он Сидни.

– Я не голоден, – ответил тот. – А вот в туалет сходил бы.

Когда игра возобновилась, Сидни сидел за столом в полном одиночестве, зато вокруг маячили любопытные. Теперь он сделал четыре ставки по две тысячи долларов. Играл минут пятнадцать, затем поднял глаза на инспектора и спросил:

– Нельзя ли сменить дилера?

– Разумеется.

– Я предпочел бы даму.

– Без проблем.

К столу подошла юная леди латиноамериканского типа и робко пробормотала:

– Желаю удачи.

Сидни не ответил. Он делал тысячные ставки, проиграл три раза подряд, затем поднял ставки до трех тысяч и выиграл четыре стрита.

Казино обеднело на шестьдесят тысяч долларов. До сих пор рекорд выигрыша в «Счастливчике Джеке» составлял сто десять тысяч за вечер. Его установил некий врач из Мемфиса, но на следующий же день он пришел снова и проигрался в пух и прах. «Да пусть себе выигрывают, – любил говорить Бобби Карл. – Мы все равно все вернем».

– А знаете, я съел бы мороженое, – сказал Сидни, ни к кому конкретно не обращаясь.

Инспектор прищелкнул пальцами.

– Какое предпочитаете?

– Фисташковое.

И вот вскоре на столе перед Сидни появилась пластиковая вазочка с мороженым, и он вознаградил официантку последней своей стодолларовой фишкой. Съел одну ложечку, затем сделал четыре ставки по пять тысяч долларов. Чтобы в игре сразу находилось двадцать тысяч долларов – подобное в казино случалось крайне редко, по заведению тут же разнеся слух. Теперь вокруг стола Сидни собралась целая толпа, но он не обращал на это никакого внимания. Выиграл шесть из десяти раздач и заработал сто две тысячи. Пока дилер меняла колоду, Сидни не спеша поедал мороженое и не отрывал взгляда от карт.

Освежившись, он начал взвинчивать ставки от десяти до двадцати тысяч. И когда выиграл еще восемьдесят тысяч, вмешался инспектор:

– Довольно. Вы считаете карты.

– Вы ошибаетесь, – ответил Сидни.

– Да пусть себе играет, – прозвучал чей-то голос у него за спиной, но инспектор проигнорировал это высказывание.

Девушка-дилер старалась воздержаться от конфронтации.

– Вы считаете карты, – повторил инспектор.

– Законом это не возбраняется, – огрызнулся Сидни.

– Да, но у нас тут свои правила.

– Не порите чушь, – бросил Сидни и отправил в рот еще ложечку мороженого.

– Ах вот вы как заговорили! Прошу вас покинуть заведение!

– Ладно. Прекрасно. Прошу выдать мне выигрыш наличными.

– Мы выпишем вам чек.

– Ну уж нет! Никаких чеков. Я пришел сюда с наличными, с ними же и хочу уйти.

– Не желаете ли пройти со мной, сэр?

– Это еще куда?

– К кассиру. Поменять все это.

– Хорошо. Но только на наличные.

Толпа зевак рассеялась. В кассе Сидни предъявил фальшивое водительское удостоверение на имя мистера Джека Браунинга из Дотана, штат Алабама. Кассир и инспектор заполнили все положенные налоговые бланки, и после жаркого спора Сидни вышел из казино с полотняной банковской сумкой, в которой находилось сто восемьдесят четыре тысячи долларов стодолларовыми банкнотами.

Он вернулся в казино на следующий день, на этот раз в темном костюме, белой рубашке с галстуком – словом, был совсем не похож на себя вчерашнего. Бородка, длинные волосы, кольца, татуировки, берет, очки с затемненными стеклами – все это исчезло. Лицо гладко выбрито, над верхней губой красуются тонкие седые усики, на носу очки для чтения в тонкой металлической оправе. Стол он выбрал другой, и дилера – тоже. Вчерашнего инспектора на дежурстве не было. Сидни выложил на стол деньги и попросил выдать ему двадцать четыре фишки по тысяче долларов каждая. Играл минут тридцать, выиграл двенадцать сдач из пятнадцати, затем попросил отвести его за частный столик. Инспектор провел его в небольшое помещение рядом с залом для игры в покер. Охранники наверху заняли посты у мониторов и следили за каждым движением.

– Мне бы хотелось получить фишки по десять тысяч долларов, – сказал Сидни. – И чтобы дилером был мужчина.

– Без проблем. Подать что-нибудь выпить?

– Спрайт. И соленые крендельки.

Сидни вытащил из кармана еще одну пачку наличных и пересчитал фишки после обмена. Их было двадцать. Он делал по три ставки разом, и минут через пятнадцать перед ним выстроились пирамидки из тридцати двух фишек. Подошел еще один инспектор, к нему присоединился дежурный управляющий. Все они стояли за спиной у дилера и мрачно наблюдали за происходящим.

Сидни же жевал крендельки с таким видом, точно каждая его фишка стоила доллара два, не больше. Сделал четыре ставки по десять тысяч долларов. Затем увеличил их до двадцати тысяч, потом снова вернулся к десяти. А когда «башмак» для колод почти опустел, вдруг сделал сразу шесть ставок по пятьдесят тысяч долларов. Дилер выбросил пятерку, худшую из карт. Сидни невозмутимо разделил две парные семерки и удвоил ставку на десятке. Дилер выбросил королеву, затем начал медленно вытягивать следующую карту. Это оказалась девятка – казино, набрав двадцать четыре очка, проиграло. Сидни выиграл четыреста тысяч, и первый инспектор побледнел – того и гляди хлопнется в обморок.

– Может, стоит сделать перерыв? – предложил управляющий.

– О нет, сначала закончим этот башмак, а потом перерыв, – ответил Сидни.

Дилер колебался, не зная, как поступить, и бросал отчаянные взгляды на управляющего. Где Бобби Карл? Именно теперь, когда он им так нужен?..

– Дело сделано, – усмехнулся Сидни. – Это всего лишь деньги. Знаете, никогда еще не выходил из казино с карманами, полными наличных.

– Нельзя ли узнать ваше имя?

– Пожалуйста. Сидни Льюис. – Он достал бумажник, вынул водительское удостоверение, на этот раз настоящее, швырнул на стол с таким видом, точно ему было плевать, узнают его имя или нет. Он не собирался возвращаться в это заведение. Управляющий и инспектор долго и тщательно изучали документ в надежде выиграть время.

– Бывали у нас прежде? – осведомился управляющий.

– Как-то раз заскакивал. Несколько месяцев назад. Послушайте, мы будем играть или нет? Что это за казино, черт возьми? Сдавайте карты.

Управляющий неохотно вернул права, и Сидни оставил документ на столе, рядом с нагромождением фишек. Затем управляющий медленно и многозначительно кивнул дилеру. Сидни сделал шесть ставок фишками по десять тысяч, затем быстро добавил к каждой еще по четыре. Таким образом, в игре оказалось сразу триста тысяч долларов. Если выиграет хотя бы половину раздач, будет играть дальше. Так он решил. Если проиграет, прекратит игру и уйдет из казино с уловом почти в шестьсот тысяч, если учесть вчерашний выигрыш. Вполне приемлемая сумма, способная хотя бы отчасти утолить жажду мести Бобби Карлу Личу.

Карты медленно падали на стол, последней дилер сдал себе шестерку. Сидни разделил два парных валета – рискованный ход, против которого выступают все эксперты, – затем отказался от дальнейших взяток. Когда дилер сбросил карту себе и это оказалась девятка, Сидни сохранял самое невозмутимое выражение лица, но управляющий и оба инспектора побледнели. Дилеру нужно было набрать пятнадцать очков, и он с опаской приступил к этому делу. Вытащил семерку – результат оказался двадцать два.

Тут управляющий бодро подскочил поближе и сказал:

– Вот оно! Вы считаете карты. – И он вытер мелкие бисеринки пота со лба.

– Шутите, что ли? – невозмутимо ответил Сидни. – Это помойка или приличное заведение?

– Игра закончена, приятель, – сказал управляющий и покосился на двух огромных охранников, внезапно материализовавшихся у него за спиной. Сидни же спокойно отправил в рот еще один кренделек и начал громко, с хрустом жевать. Он с усмешкой взглянул на управляющего и инспекторов и решил, что вечер удался.

– Желательно получить наличными, – заявил Сидни.

– А вот с этим могут возникнуть проблемы, – сказал управляющий.

Они сопроводили Сидни в кабинет управляющего, что находился наверху. Там за закрытыми дверями собралась вся дружная компания. Ни один не осмеливался сесть, все стояли.

– Требую выдать выигрыш наличными, – сказал Сидни.

– Мы выдадим вам чек, – упирался управляющий. Та же старая песня.

– Выходит, у вас просто нет наличных – так, что ли? – издевательским тоном спросил Сидни. – В этом так называемом казино нет денег, чтобы оплатить свой проигрыш?

– Деньги у нас есть, – не слишком убедительно возразил ему управляющий. – И мы будем просто счастливы выписать вам чек.

Сидни гневно взглянул на него, затем на двух инспекторов, потом на охранников и сказал:

– И этот чек будет возвращен банком ввиду отсутствия средств на счету плательщика? Не так ли?

– Ну конечно, нет. Просто я попросил бы вас подождать с обналичиванием чека семьдесят два часа.

– Какой банк?

– «Мерчентс». В Клэнтоне.

Утром, ровно в девять, Сидни вместе с адвокатом вошли в банк «Мерчентс», что на главной площади в Клэнтоне, и заявили, что хотят незамедлительно переговорить с президентом. Их проводили в кабинет, где Сидни предъявил чек на сумму в девятьсот сорок пять тысяч долларов, выданный ему в казино «Счастливчик Джек» и датированный тремя днями раньше. Президент осмотрел чек, вытер платком лицо, затем дрожащим голосом произнес:

– Прошу прощения, но мы не можем выдать деньги по этому чеку.

– Вот как? А через три дня? – спросил адвокат.

– Сильно сомневаюсь.

– Вы говорили с владельцами казино?

– Да, несколько раз.

Еще через час Сидни с адвокатом уже входили в здание суда округа Форд. Нашли канцелярию и заполнили там прошение, в котором содержалась просьба немедленно закрыть казино под названием «Счастливчик Джек» и требование выплатить все долги этим заведением. Судья, достопочтенный Уиллис Брэдшо, назначил слушания на девять утра следующего дня.

Бобби Карл сел на пароход в Пуэрто-Рико и сразу начал судорожно искать возможность вылететь в Мемфис. В округ Форд он прибыл вечером того же дня, взял напрокат маленький «гетс» и отправился прямиком в казино, где увидел всего четырех игроков и еще меньше служащих, которые знали бы о том, что произошло здесь накануне вечером. Управляющий уволился, его нигде не могли найти. Один из инспекторов, имевших дело с Сидни, если верить слухам, спешно вылетел из страны. Бобби Карл грозился уволить всех остальных, кроме Вождя Ларри, которого буквально подкосили все эти известия о грозящем хаосе. В полночь Бобби Карл встретился с президентом банка и целой командой юристов; уровень тревоги и всеобщего негодования просто зашкаливал.

Стелла осталась на круизном лайнере, но ей было не до развлечений. В самый разгар скандала, когда Бобби Карл орал в телефонную трубку и разбрасывал по каюте вещи, она услышала, как он завопил:

– Сидни Льюис? Да кто он такой, черт побери, этот Сидни Льюис?

Она промолчала; человек, о котором шла речь, не мог иметь абсолютно ничего общего со знакомым ей Сидни Льюисом. Невозможно поверить, что ее бывший муж способен разорить казино. Тем не менее тревога вселилась в сердце Стеллы, и когда корабль причалил в порту Джорджтаун на Больших Каймановых островах, она села в такси, отправилась в аэропорт и вылетела домой.

Судья Брэдшо приветствовал публику, собравшуюся в зале заседаний. Поблагодарил всех за то, что пришли, пригласил на следующие слушания, которые состоятся в будущем, затем спросил, готовы ли стороны защиты и обвинения начать.

Бобби Карл, небритый, с красными от бессонницы глазами, сидел за одним столом с тремя адвокатами и Вождем Ларри, который прежде близко к зданию суда не подходил и так нервничал, что закрыл глаза и пребывал в состоянии, похожем на медитацию. Бобби Карл, повидавший немало залов судебных заседаний, тоже переживал стресс. Все, чем он владел, было заложено, чтобы вернуть долги банку, и теперь будущее его казино, а также всего остального имущества выглядело весьма туманно.

Один из адвокатов Бобби Карла пружинисто поднялся и сказал:

– Да, ваша честь, мы готовы, но подали прошение об отмене данной судебной процедуры в связи с ее незаконностью. Это дело должно рассматриваться федеральным судом, а не окружным.

– Я прочел ваше прошение, – сказал судья Брэдшо, и было видно, ему не слишком понравилось то, что он прочел. – Мы имеем полное право рассматривать это дело.

– В таком случае мы сегодня же подадим прошение в федеральный суд, – огрызнулся адвокат.

– Это ваше право.

На протяжении долгих лет судья Брэдшо разбирался в безобразных спорах между враждующими супругами, и за эти годы у него выработалось стойкое отвращение к бракоразводным процессам. Алкоголь, наркотики, адюльтер, увлечение азартными играми – порокам не было числа. Он преподавал в воскресной школе при методистской церкви, и у него сложились твердые представления о том, что есть добро, а что – зло. Азартные игры, по его мнению, являлись мерзостным пороком, и он был просто счастлив, что представилась возможность заклеймить его.

А тут адвокат Сидни громко и убедительно доказывал, что казино разорилось, что там нет резервов наличности – своего рода предупреждение потенциальным игрокам. Затем он объявил, что если сегодня же казино не рассчитается со своим клиентом, не вернет ему долг, то ровно в пять вечера он подаст соответствующий судебный иск по полной программе. Пока же, по его мнению, казино следует закрыть.

Похоже, это предложение понравилось судье Брэдшо.

Да и зрителям тоже. В их число входили несколько священников со своими последователями – надежными добропорядочными гражданами, на которых судья Брэдшо всегда мог положиться. При упоминании о том, что казино следует закрыть, их ясные глаза так и загорелись радостью и энтузиазмом. Вот оно, чудо, о котором они неустанно молились. И хотя в глубине души они порицали Сидни Льюиса за греховный образ жизни, в то же время не могли не восхищаться этим парнем – своим, местным, – который так ловко разорил казино. Вперед, Сидни!

Слушания меж тем продолжались, и вскоре выяснилось, что у казино «Счастливчик Джек» имелось наличными около четырехсот тысяч долларов, а кроме того, был еще резервный фонд в полмиллиона, связанный долговыми обязательствами. Вызванный на скамью свидетелей Бобби Карл признался, что ежемесячный доход казино за первые семь месяцев существования составлял около восьмидесяти тысяч долларов и проявлял тенденцию к постепенному, но стабильному росту.

И вот в конце этих утомительных пятичасовых слушаний судья Брэдшо обязал казино немедленно выплатить клиенту весь долг; в противном случае заведение так и останется закрытым. Он также отдал распоряжения шерифу блокировать подъезды к этому заведению со стороны федеральной трассы и арестовывать любого, кто попытается проехать или пройти туда. Адвокаты Бобби Карла бросились в федеральный суд в Оксфорде, стали заполнять бумаги на пересмотр дела. На организацию новых слушаний должно было уйти несколько дней. А Сидни, как и обещал, подал исковые заявления сразу в два суда – федеральный и окружной.

В ближайшие несколько дней поступил еще целый ряд исковых заявлений. Сидни подал в суд на страховую компанию, поручившуюся за владельца казино при получении им займа в полмиллиона долларов, а затем и на банк. В банке вдруг страшно испугались за те два миллиона долларов, что успели ссудить «Счастливчику Джеку», казавшемуся столь успешным предприятием, и подали судебные исковые заявления на племя язу, Вождя Ларри и Бобби Карла Лича, которых обвиняли в заведомом мошенничестве. Такой взрыв судебной активности поднял настроение местным юристам – каждому хотелось поучаствовать и урвать свой кусок.

Когда Бобби Карл узнал, что бывшим мужем Стеллы является не кто иной, как Сидни, он обвинил ее в сговоре с этим мерзавцем и тут же уволил. Она подала в суд. Шли дни, «Счастливчик Джек» оставался закрытым. Персонал из двенадцати человек уволили, не заплатив ни цента. Эти люди тоже подали в суд. Федеральные чиновники только и делали, что выписывали повестки. Федеральный судья категорически не хотел лезть в эту заваруху и раз за разом отвергал прошения казино об открытии.

И вот примерно через месяц, после всей этой бешеной активности, страсти немного улеглись и настала ясность. Будущее казино выглядело мрачно. Бобби Карл убедил Вождя Ларри, что другого выхода у них нет, кроме как признать себя банкротами. И тот подал соответствующее заявление. Два дня спустя Бобби Карл неохотно сделал то же самое. На протяжении двух десятилетий он крутился, вертелся, изворачивался, балансировал на краю пропасти – и вот сорвался в нее.

Сидни находился в Лас-Вегасе, когда ему позвонил адвокат и сообщил потрясающие новости. Страховая компания обязалась полностью возместить признанные ею долговые обязательства на сумму полмиллиона долларов. Кроме того, отдано распоряжение временно разморозить замороженные банковские счета «Счастливчика Джека», чтобы выплатить в его пользу четыреста тысяч долларов. Сидни тотчас уселся в свой внедорожник и отправился в неспешное и триумфальное путешествие в округ Форд, не преминув посетить по пути три индейских казино.

Любимыми поджигателями Бобби Карла были супруги из Арканзаса. Они заключили сделку, из рук в руки перекочевала энная сумма наличными. Одновременно с ней мужу и жене были переданы планы здания и ключи. Ночную охрану казино предварительно уволили. Подачу воды перекрыли. К тому же в здании не было системы противопожарной безопасности, поскольку не существовало закона, обязующего владельцев ее устанавливать.

Когда в три часа ночи из Спрингдейла прибыл пожарный расчет добровольцев, «Счастливчик Джек» уже пылал как факел. Металлические конструкции просто плавились и таяли на глазах. Позже инспекторы все же заподозрили поджог, но следов бензина или какого-то другого легковоспламеняющегося средства обнаружено не было. Утечка газа и взрыв – с этого и начался пожар, пришли они к выводу. Во время составления документов для судебной тяжбы следователи из страховой компании раздобыли доказательства, что газовые баллоны, находившиеся в казино, были таинственным образом заполнены ровно за неделю до пожара.

Вождь Ларри вернулся в свою лавку и впал в состояние тяжелейшей депрессии. Его племя снова стало жертвой непомерной алчности белого человека. Все язу разбежались кто куда, больше их никто не видел.

Сидни какое-то время оставался в Кэрравее, но вскоре устал от сплетен и слишком пристального внимания. Поскольку с работы он уволился да к тому же еще разорил казино, местное население, что вполне естественно, считало его игроком-профессионалом – явление редкостное, можно даже сказать, уникальное для сельских районов Миссисипи. И хотя сам Сидни вовсе не соответствовал образу заядлого авантюриста, по городу расползлись слухи о новом образе его жизни. Всем было известно, что он единственный человек в округе, владеющий миллионом долларов, и это вызывало осложнения. Вдруг материализовались старые друзья. Одинокие женщины всех возрастов выискивали способы познакомиться с ним. Все благотворительные организации слали письма с требованием денег. Дочь, живущая в Техасе, проявляла интерес к его жизни, даже приезжала извиниться за то, что поддерживала не ту сторону во время развода. А когда Сидни вдруг вывесил перед домом табличку с надписью «Продается», в Кэрравее ни о чем другом больше не говорили. Самая распространенная версия развития событий сводилась к тому, что он намерен переехать в Лас-Вегас.

А Сидни ждал.

Часами сидел за компьютером и играл в покер, а когда надоедало, садился в джип и ехал в казино в Тьюнике или Галф-Косте. Выигрывал чаще, чем проигрывал, но старался не привлекать к себе особого внимания. Несколькими месяцами раньше два казино в Билокси закрыли ему доступ. И всякий раз он возвращался в Кэрравей, хоть и собирался покинуть этот город навсегда.

Он ждал.

Первый шаг сделала дочь. Как-то вечером позвонила и проговорила с ним целый час, а к концу беседы как бы невзначай заметила, что Стелла жутко одинока и несчастна, только и делает, что вспоминает о прежней жизни с Сидни. По словам дочери, Стелла неимоверно сожалела о разводе и мечтала помириться с единственным на свете мужчиной, которого любила. Слушая трескотню дочери, Сидни вдруг понял: Стелла нужна ему, и он готов простить ей все то зло, что она причинила. Однако никаких обещаний он давать не стал.

Следующий телефонный разговор носил более конкретный характер. Дочь решила организовать встречу родителей, стать своего рода посредником, поспособствовать нормализации отношений. Если надо, она даже готова была приехать в Кэрравей и уладить проблему. Ей хотелось лишь одного – чтобы родители снова были вместе. Все же странно, подумал Сидни, что подобное желание у дочери возникло лишь после того, как он разорил казино.

И вот через неделю после всех этих закулисных игр и переговоров Стелла внезапно пожаловала к нему на чашку чая. Якобы проезжала мимо случайно и решила заскочить. Во время их долгого и очень эмоционального свидания она призналась во всех своих грехах и стала молить о прощении. Затем ушла и вновь появилась на следующий день, продолжить объяснения. На третий день они оказались в постели, и Сидни вновь влюбился в свою бывшую жену до безумия.

Не обсуждая предстоящую свадьбу, они загрузили внедорожник и отравились во Флориду. Неподалеку от городка под названием Окала племя семинолов недавно открыло новое шикарное казино, и Сидни не терпелось бросить ему вызов. Он точно знал – ему повезет.

Комната Майкла

Подобная встреча почти неизбежна в городке, где проживают всего десять тысяч человек. Рано или поздно вы просто обречены столкнуться лицом к лицу с каждым из жителей, в том числе и с теми, чьи имена давно выпали из памяти, а лица кажутся незнакомыми. Но некоторые имена и лица в памяти все же сохранились, смогли противостоять эрозии времени. Есть и такие, что просто отброшены за ненадобностью по вполне понятной причине.

У Стэнли Уэйда эта встреча состоялась отчасти из-за затянувшегося гриппа жены, отчасти из-за необходимости поддерживать бренное существование, ну и по ряду других, менее значительных причин. После долгого дня, проведенного в офисе, он позвонил домой, справился о самочувствии благоверной, а потом спросил, есть ли обед. Жена довольно резко ответила, что у нее нет никакого желания готовить и еще меньше – есть. Так что, если он голоден, пусть зайдет в магазин. Когда это он не был голоден после работы? Обменявшись еще несколькими фразами, они сошлись на замороженной пицце – единственном блюде, которое Стэнли мог приготовить самостоятельно. И сколь ни покажется странным, это было единственное, что она согласилась бы съесть – ну разве что крошечку, самую малость. Желательно, чтобы с сыром и колбасой. И пожалуйста, в дом входи через заднюю дверь и проследи, чтобы собаки вели себя тихо, инструктировала она его. Она будет спать, в гостиной на диване.

Ближайшим продуктовым магазином был «Райт прайс», старое заведение эконом-класса, в нескольких кварталах от площади – помещение с грязными проходами между стеллажами, низкими ценами и скидками на кассе, что привлекало покупателей из низших слоев общества. Большинство обеспеченных белых предпочитали отовариваться в новом универсаме «Крогер», в южной части города, но Стэнли туда было не по пути. Впрочем, речь шла всего лишь о замороженной пицце. Так что какая разница? Ему вовсе не требовалось закупать свежие экологически чистые продукты. Он был голоден, хотел заморить червячка, мечтал побыстрее вернуться домой.

Не глядя на выставленные у входа тележки и корзины, Стэнли прямиком направился к холодильнику, где выбрал изделие четырнадцати дюймов в диаметре, с итальянским названием и вроде бы нормальным сроком годности. Он уже закрывал прозрачную пластиковую дверцу, как вдруг ощутил: кто-то стоит совсем рядом, вплотную. Кто-то, кто видел его, шел все это время по пятам и теперь находится так близко, что он почти чувствует на себе дыхание этого человека. И еще – он гораздо крупнее его, Стэнли. Кто-то, кого совершенно не интересуют замороженные продукты, по крайней мере сейчас. Стэнли обернулся и встретился глазами с ухмыляющимся и одновременно каким-то несчастным человеком, которого он определенно видел где-то прежде. Мужчина под сорок, лет на десять моложе его, Стэнли, минимум фута на четыре выше и гораздо шире в плечах. Стэнли был мужчиной небольшим, почти хрупким, и уж атлетом его никак нельзя было назвать.

– Ты ведь адвокат Уэйд, верно? – спросил мужчина, и прозвучало это скорее как обвинение, а не как вопрос. Даже голос показался отдаленно знакомым – слишком высокий для такой мощной фигуры. Сельский парень, но нельзя сказать, что неотесанный. Голос из прошлого, это несомненно.

И Стэнли логично предположил, что их предыдущая встреча, когда бы и где бы ни состоялась, связана с каким-то судебным делом, и не надо быть гением, чтобы догадаться: тогда он и его теперешний собеседник оказались по разные стороны баррикад. Столкновение лицом к лицу с участниками давнего процесса – событие не столь уж и редкое для адвокатов из маленьких городков, а потому Стэнли постарался подавить раздражение.

– Верно, – сказал он, сжимая в руках пиццу. – А вы, простите, кто?

И тут неожиданно мужчина протиснулся мимо Уэйда, да так резко и грубо, что тот отлетел и ударился о дверцу холодильника, которую только что закрыл. Пицца упала на пол, Стэнли, обретя равновесие, потянулся, желая поднять ее, и заметил, что неизвестный свернул за угол и удаляется по проходу, по направлению к секции, где продают кофе и продукты к завтраку. Стэнли перевел дух, огляделся по сторонам, начал было возмущаться, но вдруг передумал. Какое-то время он стоял неподвижно и пытался проанализировать этот единственный за всю его взрослую жизнь грубый физический контакт. Нет, он никогда не был бойцом, спортсменом, никогда не пил и не буянил. Кто угодно, только не он, Стэнли. Он был мыслителем, ученым, работягой, что и позволило подняться и занять сравнительно высокое положение, это при его-то происхождении.

Угроза физическим насилием в чистом виде. Ну как минимум оскорбление действием в состоянии аффекта. Но никаких свидетелей не было, и Стэнли, будучи человеком умным, решил забыть об этом – по крайней мере попытаться забыть. Если учесть разницу в весовой категории, могло быть значительно хуже.

Так вскоре и произошло.

Еще минут десять Уэйд старался успокоиться – осторожно двигался по проходам, выглядывал из-за угла, читал ценники, рассматривал мясо, наблюдал за другими покупателями, опасаясь увидеть среди них своего обидчика или же, что вполне возможно, его сообщника. Но, убедившись, что громила ушел, он поспешил к кассе одной покупки, быстро расплатился за пиццу и вышел из магазина. Направился к своей машине, с опаской озираясь по сторонам, и уже поворачивал ключ в замке зажигания, как вдруг понял – его неприятности не закончились.

Какой-то пикап резко затормозил прямо за «вольво» Стэнли, перекрыв ему выезд. Уже припаркованный ранее джип не давал возможности проехать вперед. Это разозлило Стэнли. Он выключил мотор, распахнул дверцу и уже начал выбираться из салона, как вдруг увидел: от пикапа прямо к нему быстро направляется тот самый мужчина. И еще он увидел в руке у него пушку, большой черный пистолет.

Стэнли едва успел выдавить тихое «какого черта?», как ему врезали по лицу. Он отлетел и ударился спиной о дверцу «вольво». Секунду он ничего не видел, затем сообразил, что его схватили, тащат и заталкивают в пикап. Вскоре он уже лежал на обитом винилом переднем сиденье. Рука, ухватившая его за шиворот, была толстой, сильной, безжалостной, а шея у Стэнли – тоненькой и слабой. И на миг от страха ему показалось, что этот человек с легкостью может сломать ему шею, одной рукой.

За рулем сидел совсем еще молодой парнишка, можно сказать, ребенок. Дверца с грохотом захлопнулась. Голова Стэнли свисала вниз, болталась где-то у самого пола, в затылок упирался холодный стальной ствол.

– Пошел, – сказал мужчина, и пикап рванул с места. – Не дергайся и чтобы не пикнул, иначе вышибу тебе мозги! – вновь прозвучал высокий возбужденный голос.

– Ладно, ладно, – с трудом пробормотал в ответ Стэнли. Тут левую его руку завернули за спину да еще поддернули вверх с такой силой, что он взвизгнул от боли. Боль длилась с минуту или около того, затем обидчик вдруг ослабил хватку и отвел ствол пистолета от затылка.

– Сядь, – сказал мужчина.

Стэнли повиновался. Выпрямился на сиденье, покачал головой, поправил очки и попытался сфокусировать взгляд. Они находились на окраине города, ехали куда-то на запад.

Прошло несколько секунд, все молчали. Слева сидел парнишка, управлявший автомобилем, подросток, на вид не старше шестнадцати. Хрупкий мальчишка с челкой, прыщами, в глазах которого отражались восторг и растерянность одновременно. Его молодость и невинность служили своего рода утешением – не станет же этот бандит стрелять в Стэнли на глазах у ребенка! Справа, соприкасаясь с Уэйдом коленями, сидел мужчина с пистолетом. Ствол покоился на его мясистом правом колене и в данный момент ни на кого конкретно не был нацелен.

Клэнтон остался позади, а в салоне по-прежнему все молчали. Адвокат Уэйд старался дышать медленно и глубоко и даже умудрился немого успокоиться, привести мысли в порядок и проанализировать наиболее вероятный сценарий похищения. «Итак, адвокат Уэйд, что вы сделали за двадцать три года юридической практики, чтобы заслужить подобное обращение? Кого засудили? Кого лишили наследства? Может, плохо провели бракоразводный процесс? Кто из клиентов проиграл иск в суде?..»

Когда парнишка свернул с автострады на вымощенную гравием сельскую дорогу, Стэнли спросил:

– Нельзя ли узнать, куда мы направляемся?

Игнорируя этот его вопрос, мужчина представился:

– Я Крэнвел. Джим Крэнвел. А это мой сын Дойл.

Ага, то самое дело. Стэнли сглотнул и впервые заметил, как намокли от пота шея и воротничок. На нем был темно-серый костюм, белая хлопковая рубашка, шерстяной темно-бордовый галстук – во всей этой одежде ему вдруг стало страшно жарко. Он потел, а сердце в груди стучало как молоток. «Крэнвел против Трейна», восемь или девять лет назад. Стэнли защищал интересы доктора Трейна в скандальном, спорном, эмоциональном процессе, и его клиент одержал убедительную победу. А вот для семьи Крэнвела это обернулось горьким поражением. Великая победа доктора Трейна и его адвоката, но никакой радости или гордости по этому поводу Стэнли сейчас не ощущал.

Сам тот факт, что Крэнвел охотно назвал свое имя и представил сына, для Стэнли означало только одно: мистер Крэнвел ничуть не опасался, что его вычислят, потому как его жертва никогда не заговорит. Стало быть, этот черный пистолет в конце концов найдет применение. Тут на Стэнли накатила волна дурноты, и секунду-другую он решал, куда именно его вырвет. Направо нельзя, налево тоже. Значит, вниз, на пол, прямо под ноги. Он стиснул зубы, глубоко и часто задышал, и приступ миновал.

– Я спросил, куда мы направляемся, – выдавил он. Слабая попытка выказать хоть какое-то сопротивление. Но слова прозвучали глухо, еле слышно. Во рту пересохло.

– Да заткнись ты, для тебя же лучше, – велел Джим Крэнвел.

Спорить или настаивать на своем Стэнли не осмелился, не в том он находился положении, а потому заткнулся. Шли минуты, они все дальше отъезжали от федеральной трассы, ехали по дороге под номером 32, пролегавшей в сельской местности. Днем движение здесь было довольно оживленное, но сейчас, вечером, оказалось пустынно. Стэнли хорошо знал этот район – прожил в сравнительно небольшом округе Форд двадцать пять лет. Дыхание успокоилось, сердцебиение – тоже, и Стэнли сконцентрировался на том, что его окружало. Пикап, «форд» выпуска конца 1980-х, корпус – серый металлик, а салон более темного, синего цвета. Приборная доска стандартная, ничем не примечательная. Над головой водителя щиток от солнца, обмотан широкой резинкой, что позволяло закреплять там документы и счета. Пробег, судя по приборам, сто девяносто четыре тысячи миль. Что ж, вполне обычный показатель для этих мест. Мальчишка ехал с постоянной скоростью пятьдесят миль в час. Свернул сначала на дорогу под номером 32, затем – на Уайзерлейн, совсем узенькую дорожку, что вилась среди лесов и полей западной части округа и выходила к мосту через реку Таллачи, на границе с округом Полк. Дороги становились все уже, леса – все гуще, а шансов у Стэнли выйти из этой переделки невредимым – все меньше.

Он покосился на пистолет и вспомнил о том недолгом отрезке своей карьеры, когда много лет назад служил помощником прокурора и в задачу его входило демонстрировать оружие убийства. Стэнли показывал его присяжным, размахивал им, стараясь драматизировать ситуацию, вселить в их сердца страх и жажду отмщения.

Интересно, состоится ли суд по делу о его собственном убийстве? И будет ли кто-нибудь в ходе разбора жестокого преступления размахивать в зале заседаний вот этим большим черным пистолетом? Судя по всему, это «магнум» 44-го калибра – одним выстрелом снесет череп и разбросает его мозги на площади минимум пол-акра мирных фермерских земель.

– Почему вы молчите? – спросил Стэнли, не глядя на Джима Крэнвела. Его угнетала зловещая тишина. Если у Стэнли и есть шанс на спасение, то он кроется исключительно в его способности убеждать или умолять.

– Твой клиент, доктор Трейн, он ведь уехал из города, так? – осведомился Крэнвел.

Ну вот, уже хорошо, похоже на судебное разбирательство, что, впрочем, не слишком утешало.

– Да, несколько лет назад.

– Куда?

– Не знаю.

– Он ведь вляпался в неприятности? Да или нет?

– Ну, можно и так сказать. Да.

– Я и сказал. Что за неприятности?

– Не припоминаю.

– Ложь не поможет, адвокат Уэйд. Ты прекрасно знаешь, что произошло с доктором Трейном. Он был пьяницей и наркоманом – ну, устроил у себя маленькую такую фармацевтическую фабрику, занимался изготовлением «колес». Попался на обезболивающих, потерял лицензию, уехал из города, пытался скрыться у себя на родине, в Иллинойсе.

Все эти подробности были хорошо известны обитателям Клэнтона и каждое утро обсуждались в местных кафе, разбирались и муссировались за ленчем в клубах. Но адвокатской конторе Стэнли удалось все так лихо повернуть, что дело похоронили, а доктор Трейн тайно исчез. Так Стэнли, во всяком случае, думал. Теперь, однако, стало ясно: Джим Крэнвел очень пристально следил за всеми этими событиями после суда – и Стэнли судорожно вытер вспотевший лоб, нервно заерзал на сиденье и снова подумал о том, куда его сейчас вырвет.

– Ну вроде бы все так, – осторожно заметил адвокат.

– Когда ты последний раз говорил с доктором Трейном?

– Давно. Много лет прошло.

– Болтают, будто он опять исчез. Слышал?

– Нет. – Это была ложь. Стэнли и партнеры знали все сплетни и слухи о загадочном исчезновении доктора Трейна. Тот бежал в Пеорию, где находился его родной дом, снова обзавелся лицензией и продолжил медицинскую практику. И вновь не обошлось без неприятностей. Примерно два года назад тогдашняя его жена заявилась в Клэнтон и принялась расспрашивать старых друзей и знакомых, не видели ли они ее мужа.

Парнишка снова свернул, на этот раз – на дорогу без указателей, и Стэнли подумал, что, должно быть, сам не раз проезжал мимо, но не замечал, что она здесь есть. Дорога была асфальтированная, но совсем узенькая, тут с трудом могли бы разъехаться две встречные машины. До сих пор мальчишка не проронил ни слова.

– Его никогда не найдут, – произнес Джим Крэнвел, ни к кому конкретно не обращаясь. Но сам тон предполагал нечто совсем уж зловещее.

Голова у Стэнли пошла кругом. В глазах помутнело. Он заморгал, протер глаза, стал глубоко дышать, открыв рот, и весь сгорбился, сжался от этих последних слов мужчины с пистолетом. Неужели он, Стэнли, поверит в то, что эти темные люди из глубинки смогли неким непостижимым образом выследить и похитить доктора Трейна?..

Да, поверит.

– Притормози-ка здесь, у ворот Бейкера, – сказал Крэнвел сыну. Проехав еще сотню ярдов, пикап остановился. Крэнвел распахнул дверцу, взмахнул пистолетом и бросил: – Выходи. – Он схватил Стэнли за руку, выволок из машины, подвел к капоту, украшенному орлом с распростертыми крыльями, толкнул прямо на него и грозно приказал: – Стой тут, не дергайся! – Затем он зашептал что-то на ухо сыну.

Тот сел за руль. Крэнвел же снова схватил Стэнли за руку, оттащил с дороги в узкую канавку, и там они стояли, пока пикап не отъехал. Вскоре хвостовые огни скрылись за поворотом.

Крэнвел указал стволом на дорогу:

– Давай топай!

– Вам это с рук не сойдет, так и знайте, – прошептал Стэнли.

– Заткнись и топай, кому сказано!

И они зашагали по темной, с выбоинами, дороге. Стэнли шел впереди, а Крэнвел следом, футах в пяти от него.

Ночь выдалась ясная, половинка луны освещала дорогу. Стэнли поглядывал то вправо, то влево, даже назад оборачивался, но все его попытки отыскать признаки жизни, хотя бы огонек в окне далекой маленькой фермы, оказались напрасны. Ничего.

– Только попробуй бежать, и ты покойник, – предупредил Крэнвел. – И вытащил руки из карманов.

– Зачем? Вы что, думаете, у меня там пистолет?

– Заткнись и пошевеливайся!

– Да и куда мне бежать? – спросил Стэнли, продолжая вышагивать по дороге.

Тут, не говоря ни слова, Крэнвел вдруг бросился вперед, одним прыжком нагнал его и нанес сильный удар по шее. Стэнли рухнул на асфальт. В затылок снова уперся ствол. Крэнвел, грозно возвышаясь над ним, проворчал:

– А ты у нас, как посмотрю, хитрожопый парень, а, Уэйд? Хитрил на суде. И теперь тоже. Таким уж, видно, на свет народился. И твоя мамаша была хитрожопой, просто уверен, и твои ребятишки тоже оба такие, голову даю на отсечение! Вся ваша порода! Тут уж ничего не поделаешь, верно? Но послушай меня, маленький хитрожопый ублюдок, тебя это не спасет. Ты у меня перестанешь юлить и выкручиваться. Понял, Уэйд?

Стэнли был потрясен, голова кружилась, все болело, на миг показалось: на этот раз не удержаться, его сейчас вырвет. Он не ответил, и тогда Крэнвел дернул его за воротник, рывком поставил на колени.

– Вам предоставляется последнее слово, адвокат Уэйд! Ну?.. – И ствол пистолета уперся ему в ухо.

– Не надо!.. – взмолился Стэнли. Он уже почти плакал.

– Это почему не надо, а? – прошипел Крэнвел.

– У меня семья. Пожалуйста, прошу тебя, не надо!

– Так и у меня семья, Уэйд. Ребятишки. Ты видел обоих. Дойл вел машину. А Майкла ты видел на суде, помнишь? Малыш, у которого голова не в порядке: ни машину никогда не сможет водить, ни ходить, ни говорить, ни есть и даже писать не умеет самостоятельно. Почему, адвокат Уэйд? Да все из-за твоего дорогого клиента доктора Трейна, гори он в аду синим пламенем!

– Мне страшно жаль. Нет, правда. Но я просто делал свою работу. Пожалуйста!..

Крэнвел сильно ткнул стволом, и голова Стэнли качнулась влево. Он весь вспотел, жадно хватал ртом воздух, никак не получалось подобрать нужных слов, чтобы спастись.

Крэнвел ухватил его за прядь редеющих волос и дернул с такой силой, что Стэнли взвизгнул.

– Вонючая у тебя работа, Уэйд, потому как вся построена на лжи, подкупе, сговоре, обмане. И никакого сострадания к бедным обиженным людям! Ненавижу твою работу, Уэйд, почти так же, как тебя ненавижу!

– Простите! Пожалуйста!

Крэнвел отнял ствол от уха Стэнли, прицелился вниз, на дорогу, в дюймах от головы жертвы, и нажал на спусковой крючок. Тишину, царившую вокруг, разорвал громоподобный выстрел.

Стэнли, в которого еще никогда не стреляли, взвыл от ужаса, боли, страха смерти и распростерся на асфальте. В ушах звенело, тело сотрясали судороги. Прошло несколько секунд, раскатистое эхо от выстрела утонуло в лесах. Еще через несколько секунд Крэнвел проворчал:

– А ну вставай, тварь!

Стэнли, целый и невредимый, но еще не уверенный в этом до конца, начинал постепенно понимать, что происходит. Он поднялся на ноги и теперь стоял, пошатываясь, все еще ловя ртом воздух, не способный ни говорить, ни слышать. А потом вдруг сообразил: он намочил штаны. Не смог контролировать мочевой пузырь. Прикоснулся к паху, провел ладонью по штанине.

– Описался, – насмешливо заметил Крэнвел. Стэнли слышал его, но казалось, голос доносится откуда-то издалека. Уши разрывались от боли, особенно – правое. – Бедняжка мальчик, да ты никак весь обмочился. Наш Майкл писается раз пять на дню. Иногда мы можем позволить себе купить памперсы, а иногда нет. А теперь вперед!

И Крэнвел грубо подтолкнул его в спину стволом пистолета. Стэнли споткнулся, едва не упал, однако удержал равновесие и, пошатываясь, сделал несколько шагов.

– Ты не готов умереть, – заметил Крэнвел.

Ну и слава Богу, едва не сказал Стэнли, но вовремя спохватился – уж очень не хотелось снова выслушивать все эти сентенции на тему хитрожопости и прочего. Сунул палец в правое ухо, покрутил там в надежде избавиться от звона. Промокшие брюки неприятно холодили ноги.

Они шагали в молчании еще минут десять, несчастному Стэнли это время показалось вечностью. Но вдруг за поворотом дороги он увидел огоньки, а потом и небольшой домик в отдалении. Стэнли сразу прибавил шагу, решив, что Крэнвел не осмелится стрелять в него из опасения, что кто-то может услышать.

Дом оказался небольшим кирпичным строением, стоял ярдах в ста от дороги. К нему вела дорожка, присыпанная гравием, под окнами – аккуратно подстриженные кусты. Вдоль дорожки и во дворе были беспорядочно припаркованы четыре автомобиля, точно хозяева покинули их, торопясь на ужин. Стэнли узнал «форд»-пикап, которым управлял Дойл. Машина стояла возле гаража. Под деревом курили двое мужчин.

– Сюда, – сказал Крэнвел. Взмахнул пистолетом и подтолкнул Стэнли к дому. Они прошли мимо курильщиков. – Гляньте, кто тут у меня!

Мужчины выпустили густые клубы дыма и промолчали.

– Он от страха описался, – добавил Крэнвел, точно это могло рассмешить их.

Они прошли по двору, затем – мимо входной двери, мимо гаража, зашли за дом, и там, в глубине заднего двора, Стэнли увидел неказистую непокрашенную дощатую пристройку, напоминавшую раковую опухоль, выросшую на доме. К основному строению она прилепилась так, что с дороги ее видно не было. Кривые окошки, трубы, тонкая дверь и вообще вид нежилой. Точно комнатушку эту пристраивали наспех, кое-как.

Крэнвел ухватил Стэнли за шею, уже покрывшуюся синяками, и подтолкнул к двери.

– Сюда, – буркнул он, и пистолет вновь подсказал направление. Вместо крыльца со ступенями к двери вел дощатый настил для инвалидной коляски, такой же шаткий, как и все строение. Дверь отворилась изнутри. Их уже ждали.

Восемь лет назад, когда шел суд, Майклу было всего три года. И продемонстрировали его суду лишь раз – во время заключительного и весьма эмоционального выступления его адвоката. Судья разрешил ненадолго вкатить коляску в зал, на всеобщее обозрение. На мальчике была пижама, большой нагрудник, на ногах ни носков, ни башмачков. Крупная, неестественно вытянутая голова свешивалась набок. Рот открыт, глаза, напротив, закрыты. Крохотное бесформенное тельце неестественно скрючено. Мозг его был поврежден. К тому же ребенок был слеп и, по прогнозам врачей, мог прожить еще несколько лет, не более того. Жалкое то было зрелище. Впрочем, как позже выяснилось, у жюри присяжных оно особого сострадания не вызвало.

Стэнли вынужден был вместе со всеми смотреть на несчастного ребенка, но когда Майкла увезли, снова принялся за дело. Он был убежден, что никогда больше не увидит этого мальчика.

Но он ошибся. Потому как теперь перед ним предстала слегка укрупненная версия Майкла, но при этом еще более жалкая. На мальчике были пижама и нагрудник, ноги босые – ни носков, ни ботинок. Рот открыт, глаза закрыты. Казалось, на его лице лишь большой выпуклый лоб, частично прикрытый густыми и встрепанными черными волосами. Из левой ноздри тянулась пластиковая трубочка, исчезающая неведомо где. Руки согнуты в запястьях, колени подтянуты к груди. Живот непомерно большой. На какую-то секунду Стэнли вспомнил жуткие снимки голодающих детей Африки.

Майкл находился на старой кровати, списанной, по-видимому, из какой-то больницы. Он сидел, подпертый подушками и пристегнутый широким ремнем, что тянулся через грудь. У изножья кровати стояла мать, изможденная, измученная долгими страданиями женщина, имени которой Стэнли никак не мог вспомнить.

Это он заставил ее плакать при даче свидетельских показаний. По другую сторону от кровати находилась небольшая ванная комната. Дверь в нее была распахнута, а рядом с этой дверью стоял черный металлический шкафчик с двумя выдвижными ящиками, исцарапанный, весь во вмятинах – ему явно пришлось постоять на множестве блошиных рынков. Рядом с постелью Майкла окна отсутствовали, но в двух других боковых стенах прорезаны по три узких окошка. Сама комната была около пятнадцати футов в длину и двенадцати в ширину – не более. Пол покрыт дешевым желтым линолеумом.

– Присаживайтесь, адвокат Уэйд. – Джим толкнул своего пленного в складное кресло, стоявшее в центре комнаты. Пистолета видно не было. В комнату вошли двое мужчин, прежде куривших на улице, и затворили за собой дверь. Они присоединились к еще двоим, стоявшим рядом с миссис Крэнвел, всего в нескольких футах от Уэйда. Пятеро мужчин – все крупные, хмурые, готовые в любой момент совершить насилие. И еще Дойл маячил за спиной Стэнли.

Сцена готова, представление можно было начинать.

Джим подошел к кровати, поцеловал Майкла в лоб, потом обернулся и сказал:

– Узнаешь его, адвокат Уэйд?

Стэнли молча кивнул.

– Ему теперь одиннадцать. – Джим нежно прикоснулся к руке сына. – По-прежнему слеп, мозг поврежден. Мы не знаем, слышит или понимает он нас, но если даже и так, то совсем немного. Улыбается раз в неделю, когда слышит голос мамы, и еще изредка, когда Дойл его щекочет. Так что реакции почти никакой, да мы и не надеемся. Ты удивлен, что он до сих пор жив, а, адвокат Уэйд?

Стэнли разглядывал картонные коробки под кроватью Майкла, избегая смотреть на инвалида, а слушал, повернув голову вправо, поскольку оглох на правое ухо – так ему, во всяком случае, казалось. В ушах до сих пор звенело от выстрела, слух явно пострадал, что его очень беспокоило. Точно не было сейчас другой, куда более важной проблемы.

– Да, – подтвердил он.

– Так я и думал, – сказал Джим уже не таким высоким пронзительным голосом, октавы на две ниже. Он немного успокоился, что и понятно: он дома, в кругу семьи и близких друзей. – Потому как на суде ты сказал присяжным, что Майкл и до восьми не доживет. А до десяти – никоим образом. Это твердили эксперты-жулики, которых ты притащил на слушания. Цель твоя была проста: максимально укоротить отведенный Майклу срок и приуменьшить ущерб, правильно? Ну что, помнишь, как это было, адвокат Уэйд?

– Да.

Теперь Джим расхаживал туда и обратно возле кровати Майкла, говорил со Стэнли, поглядывал на четверых мужчин, выстроившихся вдоль стены.

– Майклу уже одиннадцать, так что ты, выходит, ошибся, адвокат Уэйд?

Спорить означало одно – только усложнять ситуацию, да и к чему оспаривать правду?

– Да.

– Ложь номер один, – торжественно объявил Джим и поднял указательный палец. Затем он шагнул к кровати, снова прикоснулся к сыну. – А теперь большая часть его еды проходит через вот эту трубочку. Особый состав, стоит восемьсот долларов в месяц. Время от времени Бекки впихивает в него и твердую пищу: ну типа пудинга, мороженого, – но понемножку. И еще он принимает кучу лекарств против разных там инфекций, судорог и прочего. И его лекарства обходятся где-то в тысячу в месяц. Четыре раза в год мы возим его в Мемфис, показать разным там специалистам. Уж не знаю, какой в том толк, ведь эти типы ни черта не могут сделать, но возим, они велят приезжать. И одно такое путешествие обходится в полторы тысячи баксов. Каждые два дня на Майкла уходит упаковка памперсов за шесть долларов. Набегает сотня в месяц – вроде бы не так много, но далеко не всегда можешь себе это позволить, так что памперсы тоже кусаются. Ну и еще тратимся на разные там мелочи; в итоге в год на содержание Майкла уходит тридцать тысяч.

Джим расхаживал по комнате, излагал свое дело и был при этом чертовски убедителен. Отобранное лично им жюри присяжных было целиком на его стороне.

– Насколько помню, твои так называемые эксперты подвергли сомнению каждую цифру; сказали, что больше десяти тысяч на содержание никак не потребуется. Припоминаешь, адвокат Уэйд?

– Э-э… вроде бы. Да.

– Может, думаешь, мы врем? У меня сохранились все счета.

– Да, все счета тут. – И Бекки указала на черный металлический шкафчик. Это были первые ее слова за все время.

– Я вам верю.

Джим поднял два пальца.

– Ложь номер два. Тот же самый эксперт подтвердил, что наш Майкл не нуждается в круглосуточном медицинском уходе. Причем подал все это так, будто наш парень проваляется на диване, как какой-нибудь зомби, года два, а потом умрет и все будет нормально. Он не согласился с мнением, что Майклу нужен круглосуточный уход. Бекки, может, скажешь пару слов о круглосуточном уходе?

Длинные волосы миссис Крэнвел поседели и были собраны в конский хвост. Глаза печальные, усталые. Она даже попыталась припудрить темные круги под ними. Встала и подошла к дверке возле кровати. Открыла ее, выкатила узкую постель-раскладушку.

– Я тут сплю почти каждую ночь. Иногда Дойл спит, иногда Джим, но кто-то обязательно должен быть с Майклом по ночам. Потому как судороги случаются ночью, уж не знаю почему. – Она задвинула раскладушку в нишу, закрыла дверцу. – Кормлю его четыре раза на дню, всякий раз по капельке. А писается он пять раз на дню, ну и по-большому ходит минимум два раза. Когда именно это случится, догадаться нельзя. В самое разное время. Вот уже одиннадцать лет. Купать его приходится тоже два раза в день. И еще я ему читаю, рассказываю разные истории. Я редко выхожу из этой комнаты, мистер Уэйд. И когда выбираюсь, меня мучает совесть за то, что оставила ребенка одного. Словом «круглосуточный» все это вряд ли можно описать. – Она уселась в старое кресло у изножья кровати и уставилась в пол.

Джим продолжил:

– Если помните, на суде наш эксперт говорил, что ребенку необходим круглосуточный уход, сиделка, которая все время была бы при нем. А ты сказал жюри присяжных, что это баловство, глупые фантазии. «Бред собачий» – именно так ты тогда выразился. Еще одна попытка отнять положенные нам деньги. Сделать так, чтобы мы выглядели шайкой алчных лжецов. Припоминаешь, а, адвокат Уэйд?

Стэнли кивнул. Дословно он свою речь не помнил, но в разгар судебных слушаний выразился именно в этом смысле.

Три пальца взметнулись вверх.

– Ложь номер три, – объявил Крэнвел жюри, четверым мужчинам одинаково плотного телосложения, с одним и тем же цветом волос, суровыми лицами, в рабочих штанах из грубой хлопчатой ткани. Таких же, как у Джима. Стэнли подумал, что все они родственники. Джим меж тем продолжил: – В прошлом году я заработал сорок тысяч баксов, адвокат Уэйд, и заплатил из них налоги. Не прибегнул к разным там отпискам и уловкам, как делаете вы, умники. До рождения Майкла Бекки работала помощницей учителя в средней школе в Кэрравее. Но теперь, по понятным причинам, она работать не может. И не спрашивай, как нам удается сводить концы с концами, потому как мы сами этого не понимаем. – Он махнул рукой в сторону четверых мужчин и добавил: – Нам помогают друзья и местная церковь. От штата Миссисипи мы не получаем ровным счетом ничего. Как-то неправильно это, тебе не кажется, адвокат Уэйд? А доктор Трейн вышел сухим из воды, не заплатил ни цента. И его страховая компания, эта шайка жуликов с Севера, тоже ничего не выплатила. Богатые причиняют ущерб, и им все сходит с рук. Можешь объяснить это, адвокат Уэйд?

Стэнли молча покачал головой. Спорить бесполезно, он ничего этим не добьется. Он слушал и пытался догадаться, что ждет его самого. Как бы не пришлось вновь молить о пощаде.

– Давайте вспомним еще об одной лжи, – предложил Крэнвел. – Наш эксперт заявил, что за тридцать тысяч долларов в год, это минимум, можно нанять сиделку на неполный рабочий день. Тридцать тысяч сиделке, тридцать – на прочие расходы, получается шестьдесят в год, на двадцать лет. Подсчитать особого труда не составляет: миллион двести. Но это до смерти напугало нашего адвоката, поскольку ни одно жюри присяжных в этом округе никогда и никому не назначало выплаты в миллион долларов. Самое большее, что можно было выцарапать в то время, восемь лет назад, это двести тысяч. Но даже такая сумма показалась нашему адвокату чрезмерной. Задницы вроде вас, мистер Уэйд, а также страховые компании, для которых вы просто служите подстилкой, и политиканы, продающиеся за большие деньги, постарались сделать так, чтобы мы, мелкие алчные людишки, а также нанятые нами адвокаты знали свое место. Наш адвокат предупреждал: просить миллион долларов опасно, поскольку никому еще и никогда не выплачивали в округе Форд миллион баксов. Так с какой стати давать его нам? Мы говорили об этом часами еще до начала суда и наконец пришли к выводу, что надо просить меньше миллиона. Ну, тысяч девятьсот. Помнишь, адвокат Уэйд?

Стэнли снова кивнул. Он хорошо это помнил.

Крэнвел приблизился на шаг и ткнул в грудь Стэнли пальцем.

– И ты, ты жалкий сукин сын, это ты сказал присяжным, что у нас просто духа не хватило потребовать миллион. Что на самом деле мы хотели получить миллион баксов, заработать на сыне. Извлечь из него доход. Таковы были твои слова, мистер Уэйд? Не жадность, не алчность. Алчными ты нас не обзывал. Как он нас назвал, Бекки?

– Ловкачами, – ответила она.

– Да, именно. Ты указал на скамью, где мы сидели с нашим адвокатом, в десяти футах от тебя и жюри присяжных, и назвал нас ловкачами. Никогда еще мне не хотелось так врезать какому-то гаду по физиономии. – С этими словами Крэнвел подскочил к Стэнли и со страшной силой ударил его по правой щеке. Очки адвоката слетели на пол. – Ты, жалкий вонючий кусок дерьма, – злобно прошипел Крэнвел.

– Не надо, Джим, – взмолилась Бекки.

Повисла долгая напряженная пауза. Стэнли ощупывал онемевшую щеку, потом попытался сфокусировать взгляд. Один из мужчин неохотно наклонился и подал ему очки. Казалось, это внезапное нападение ошеломило всех, в том числе и самого Джима.

Он подошел к кровати, похлопал Майкла по плечу, затем обернулся и уставился на Стэнли:

– Ложь номер четыре, адвокат Уэйд, хотя лжи было так много, что можно сбиться со счета… Я прочел копию стенограммы суда раз сто, там было свыше девятисот страниц, и всякий раз находил новую ложь. Ну, к примеру, ты сказал присяжным, что выплата больших сумм по ущербу нежелательна, просто вредна, поскольку это повышает стоимость медицинского обслуживания и страховки. Помнишь, адвокат Уэйд?

Стэнли пожал плечами, сделав вид, что не уверен. Шея и плечи ныли. Даже пожать плечами было трудно. Щека горела, в ушах стоял звон, брюки были мокрые. И еще что-то подсказывало ему: это только первый раунд, самый легкий, а одним раундом ему не отделаться.

Джим посмотрел на собравшихся мужчин и спросил:

– Ты помнишь это, Стив?

– Ага, – ответил тот.

– Стив мой брат. Он доводится Майклу дядей. Тоже был на суде и слышал каждое слово, адвокат Уэйд. И ненавидит тебя не меньше моего. Ладно, вернемся к вранью. Если жюри присяжных назначает небольшую сумму по ущербу или вовсе отказывает в иске, это приводит к уменьшению стоимости медицинского обслуживания и удешевлению страховки, так, что ли, по-твоему получается, адвокат Уэйд? Отличный аргумент. И присяжные на него купились. Разве можно позволять этим алчным адвокатам и их жадным клиентам доить нашу систему медобслуживания, обогащаться за ее счет? Нет, сэр. – Джим покосился на свое жюри присяжных. – Вот что, ребята. Поскольку адвокату Уэйду удалось заполучить нулевой вердикт для своего клиента, этого врачишки и его страховой компании, стало быть, медицинские услуги в нашей стране здорово с тех пор подешевели. Верно?

Подтверждения со стороны его присяжных не последовало.

– Да, кстати, адвокат Уэйд. А вам было известно, что доктор Трейн на тот момент являлся владельцем сразу четырех «мерседесов»? По одному на каждого члена семьи. Один – его, другой – жены и еще парочка для детей-подростков. Ты это знал или нет?

– Нет.

– Ах нет? Тогда какой же, к чертям собачьим, из тебя адвокат? Нам это известно. Мой адвокат хорошо поработал – узнал все о мистере Трейне. Вот только не мог поделиться этой информацией в суде. Это против правил. Четыре «мерседеса»! Ну конечно, богатый врач может себе такое позволить, почему нет?

Крэнвел подошел к черному шкафчику, выдвинул верхний ящик, достал кипу бумаг толщиной дюйма три, втиснутых в голубую пластиковую папку. Стэнли сразу же узнал эту папку – весь пол в его кабинете был устлан такими вот голубыми папками с копиями стенограмм судебных процессов. Когда-то Крэнвел заплатил репортеру, присутствовавшему на заседании, несколько сотен долларов, и вот теперь у него хранилась копия стенограммы судебного заседания, на котором доктора Трейна обвиняли в преступной небрежности при лечении больного.

– Помнишь присяжного номер шесть, адвокат Уэйд?

– Нет.

Крэнвел перелистал страницы – некоторые были пронумерованы, а ряд строк выделен желтым и зеленым маркерами.

– Тут описан отбор присяжных, адвокат Уэйд. Перед процессом мой адвокат спрашивал членов жюри, работал ли кто-нибудь из них на страховую компанию. Одна дамочка ответила утвердительно, и ее тут же исключили. А вот один джентльмен, некий мистер Руперт, промолчал и прошел в присяжные. На самом деле на тот момент он не работал на страховую компанию, поскольку недавно уволился из нее, пропахав там тридцать лет кряду. Позже, уже после суда и подачи апелляции, мы узнали, что этот мистер Руперт отчаянно защищал доктора Трейна во время обсуждения в комнате присяжных. Много чего наговорил. Бурно возмущался, стоило кому-то из присяжных упомянуть о компенсации Майклу. Теперь вспомнил, а, адвокат Уэйд?

– Нет.

– Ты уверен? – Тут Крэнвел отложил бумаги и шагнул к Стэнли. – Ты в этом уверен, адвокат Уэйд?

– Уверен.

– Да неужели? Мистер Руперт на протяжении многих лет защищал интересы компании «Сазерн мьючуэл», активно действовавшей на севере штата Миссисипи. А твоя фирма представляла интересы ряда страховых компаний, в том числе и «Сазерн дельта мьючуэл». И ты говоришь нам, что не знаешь никакого мистера Руперта? – Он приблизился еще на шаг. Стэнли грозила новая пощечина.

– Нет, не знаю.

Ладонь с растопыренными пальцами взлетела вверх.

– Ложь номер пять, – сказал Крэнвел. – Или шесть? Я уже со счета сбился.

Стэнли испуганно съежился, но удара не последовало. Крэнвел вернулся к шкафчику и вытащил из верхнего ящика еще четыре папки.

– Вот, почти две тысячи страниц лжи, адвокат Уэйд! – воскликнул он, выкладывая папки стопкой.

Стэнли с облегчением выдохнул – пронесло. Он уставился на дешевый линолеум под ногами. Надо же – попался в ловушку, в которую не раз попадали многие образованные и обеспеченные его сограждане, убежденные в том, что все остальное население – это глупые и невежественные люди. Крэнвел оказался умнее многих адвокатов в городе и уж определенно – более подготовленным.

Вооруженный знаниями, Крэнвел был способен на многое.

– Ну и, разумеется, адвокат Уэйд, мы еще не начали разгребать горы лжи, которые нагородил доктор Трейн. Наверное, сейчас вы скажете, что это его проблемы, а не ваши, верно?

– Он приносил присягу. Я – нет, – торопливо выпалил Стэнли.

Крэнвел усмехнулся:

– Что ж, для начала неплохо. Он твой клиент. Это ведь ты подвел его под присягу?

– Да.

– И прежде чем он начал приносить эту самую присягу, ты наверняка помогал ему подготовиться к встрече с присяжными, так?

– Это обязанность каждого адвоката.

– Спасибо за уточнение. Итак, адвокаты обязаны подготовить клиента ко лжи. – Это не был вопрос, а потому Стэнли возражать не стал. Крэнвел перелистал еще несколько страниц. – Вот вам прекрасный образчик вранья доктора Трейна; по крайней мере по мнению нашего медицинского эксперта. А он, надо сказать, порядочный человек, до сих пор занимается своим делом, лицензий не терял. Не алкоголик, не наркоман. И не убегал из штата. Помнишь его, Уэйд?

– Да.

– Доктор Паркин, прекрасный человек. А ты напал на него как дикий зверь, терзал на глазах присяжных, а когда сел, так с довольным видом улыбался. Жалкий ублюдок! Помнишь, как это было, Бекки?

– Конечно, помню, – ответила миссис Крэнвел.

– Вот что доктор Паркин говорил о вашем замечательном Трейне. Тот якобы не смог поставить правильный диагноз, не понял, что у Бекки начались схватки, когда ее привезли в больницу, и отправил домой. Он не должен был отправлять ее домой, где она пролежала часа три, прежде чем ее снова доставили в больницу. А сам Трейн спокойненько уехал домой и лег спать. Отказал он ей в помощи по той причине, что неправильно определил положение плода на мониторе, когда Бекки первый раз привезли в больницу. Ну и когда доктора снова вызвали туда, он вводил ей питоцин на протяжении нескольких часов, а все из-за того, что неправильно определил положение плода. В то время как на мониторе было отчетливо видно, что Майкл в опасности. Он приказал вводить питоцин, а это средство приводит к избыточной активности мышц матки и слишком сильному их сокращению. Затем он пытался извлечь плод, применяя вакуум, и сделал это неправильно, потом, наконец, решил прибегнуть к кесареву сечению – через три часа после того, как следовало сделать это. В итоге – асфиксия и гипоксия плода. И этой самой асфиксии и гипоксии можно было бы избежать, если бы он вовремя и правильно сделал кесарево сечение. Что-нибудь об этом помнишь, адвокат Уэйд?

– Да, помню.

– Тогда, наверное, ты помнишь, как говорил присяжным – ведь ты у нас адвокат опытный, можно сказать, блестящий, аккуратен с фактами… Так вот, ты говорил присяжным, что все это неправда, что доктор Трейн – выдающийся профессионал, знаток своего дела, что он не допустил ни единой ошибки, ну и так далее, ля-ля-ля?

– Это что, вопрос, мистер Крэнвел?

– Нет. А как насчет этого? В заключительном слове ты говорил присяжным, что доктор Трейн лучший из врачей, которых ты только знал, что он настоящая звезда, наша гордость, истинный лидер, человек, которому можно доверить самое дорогое – здоровье своей семьи. Что он величайший диагност всех времен и народов и жители округа Форд просто обязаны защитить его от несправедливых нападок. Было это или нет, адвокат Уэйд?

– Восемь лет прошло. Честное слово, не помню.

– Тогда заглянем на страницу 1574, том пятый. – Крэнвел вытащил из папки бумаги, перелистал страницы. – Хочешь прочесть свое блистательное выступление, адвокат Уэйд? Вот, тут все, слово в слово. Сколько раз я их перечитывал! Ложь говорит сама за себя. Читай! – И он сунул листки к носу Стэнли, но тот лишь покачал головой и отвернулся.

Возможно, от шума, громких возгласов, царившего в комнате напряжения или же в результате неких внутренних и недоступных пока нашему пониманию причин, но Майкл вдруг ожил. Сильнейшая судорога скрутила изуродованное тельце от головы до пят, и через секунду он бешено забился на кровати. Бекки, не говоря ни слова, подскочила к нему, не растерялась, наученная горьким опытом. Джим на какое-то время забыл об адвокате Уэйде и тоже шагнул к кровати, которая скрипела и содрогалась, пружины, металлические и прочие детали ходили ходуном. Откуда-то из тени материализовался Дойл. И вот все трое Крэнвелов занялись Майклом и его приступом. Бекки бормотала слова утешения, нежно сжимала запястья сына. Джим сунул несчастному в рот пластину из мягкой резины. Дойл вытирал голову брату мокрым полотенцем и тихо бормотал:

– Ладно, братишка, все хорошо.

Стэнли наблюдал за этой сценой сколько мог, потом опустил голову, закрыл лицо руками и принялся изучать свои ноги. Четверо мужчин слева от него точно окаменели, стояли как стражники, и Стэнли решил, что им не раз доводилось бывать свидетелями подобных приступов. В комнате становилось все жарче, шея у него снова вспотела. Уже не в первый раз за это время он подумал о жене. Он опаздывал уже больше чем на час. Интересно, чем она занимается? Наверное, дремлет на диване, где провела последние четыре дня, пытаясь победить грипп сном, соками и пригоршнями разных таблеток. Да, есть шанс, что она вырубилась и не заметила, что он опаздывает к ужину, если это вообще можно назвать опозданием.

Если же она не спит, то может вполне позвонить ему на мобильный, но он оставил чертов телефон в портфеле, а портфель – в машине. Стэнли предпочитал обходиться без мобильника, уходя из офиса. Там он часами только и делал, что говорил по телефону, а потому не любил, когда его беспокоили в свободное время. Нет, существовал, конечно, шанс, пусть и небольшой, что жена забеспокоится. Два раза в месяц Стэнли позволял себе выпить в клубе в мужской компании, мог засидеться там допоздна, но это мало волновало супругу. С тех пор как их дети уехали в колледж, Стэнли с женой перестали придерживаться строгого расписания. И опоздание на час (но только не появление раньше времени) считалось нормальным явлением.

Итак, заключил Стэнли, пока кровать сотрясалась, а Крэнвелы пытались успокоить Майкла, шансов, что отряды полицейских будут прочесывать окрестности в его поисках, очень мало. Но может, его похищение на стоянке у «Райт прайс» кто-то заметил? И этот человек позвонил в полицию, поднял тревогу? Возможно, решил Стэнли, но если даже его ищет тысяча полицейских с собаками, вряд ли они найдут его скоро.

Потом он подумал о завещании. Оно было составлено с помощью знакомого юриста и соответствовало духу времени. Вспомнил о двух своих детях, но долго размышлять на эту тему не стал. Начал прикидывать, какой ему уготован конец, и взмолился, чтобы смерть настигла его быстро и он не слишком страдал. В какой-то момент спросил себя, уж не сон ли все это, но решил, что лучше об этом не думать. Слишком много энергии отнимают подобные умственные упражнения.

Кровать перестала скрипеть. Джим и Дойл отошли от нее, Бекки осталась. Она стояла, склонившись над сыном, что-то нежно приговаривая и вытирая у него слюну.

– Встать! – скомандовал вдруг Джим. – Встань и посмотри на него!

Стэнли повиновался. Джим выдвинул нижний ящик шкафчика, снова стал рыться в бумагах. Бекки молча опустилась в кресло, продолжая придерживать одной рукой босую ногу Майкла.

Джим достал еще какие-то документы, перелистал страницы, при этом все напряженно ждали, затем сказал:

– Один последний вопрос, адвокат Уэйд. Вот здесь у меня краткое письменное изложение дела, которое ты отправил в Верховный суд штата Миссисипи. В нем ты с пеной у рта защищал вердикт, вынесенный присяжными в пользу доктора Трейна. И я, честно сказать, не понимаю, с чего это ты вдруг так всполошился. Ведь, по словам нашего адвоката, Верховный суд практически всегда поддерживает врачей. Ведь именно по этой причине ты еще до начала суда не предложил нам мировую, верно? Ты ничуть не волновался, что проиграешь процесс, поскольку вердикт в пользу Майкла Верховный суд никогда бы не утвердил и поскольку все равно Трейн и страховая компания победили бы. Майклу полагалось весьма солидное возмещение ущерба, но ты знал: система никогда этого не допустит. Никогда не позволит тебе проиграть дело. Тем не менее вот что ты написал, адвокат Уэйд. Цитирую: «Судебное разбирательство прошло честно, справедливо, практически без нарушений и уступок обеих сторон. Присяжные выслушали все доводы внимательно, проявили глубокую заинтересованность, были хорошо проинформированы. Вердикт вынесен после всестороннего и честного обсуждения. Вердикт абсолютно справедлив, подобным решением наша система может гордиться».

С этими словами Крэнвел отшвырнул папку куда-то в сторону шкафчика.

– И что же дальше, догадайся? – спросил он. – Ну конечно, наш добрый старый Верховный суд согласился с этим решением. И бедный маленький Майкл не получил ничего. Никакой компенсации. Не было предпринято никаких мер, чтобы наказать доктора Трейна. Ровным счетом ничего.

Он подошел к кровати, погладил сына по голове, потом обернулся и, гневно сверкая глазами, уставился на Стэнли.

– Один последний вопрос, адвокат Уэйд. Советую хорошенько подумать, прежде чем ответишь. Потому как твой ответ очень важен. Посмотри на этого несчастного ребенка, неизлечимо больного мальчика, вспомни, что всех этих родовых травм можно было избежать. Посмотри и скажи нам, адвокат Уэйд, это есть справедливость или же просто еще одна твоя победа в суде?

Взгляды всех присутствующих устремились на Стэнли. Он сидел в шатком кресле, понуро опустив плечи, вид был потерянный, брюки по-прежнему мокрые, широкие мыски туфель плотно сдвинуты, на подошвах грязь. Он не мигая уставился куда-то поверх головы Майкла Крэнвела, поверх копны его черных спутанных волос, спадающих на неестественно выпуклый лоб. Стэнли думал: высокомерие, упрямство, отрицание могли привести к печальному концу. Один выстрел – и он больше никогда не увидит восхода солнца. Но и отстаивать свои прежние убеждения он не собирался. Джим прав. Страховая компания Трейна действительно предлагала большую сумму, чтобы решить дело мирно еще до суда, но тогда он, Стэнли Уэйд, не получил бы ни цента. А он редко проигрывал процессы в округе Форд и имел репутацию жесткого, крутого адвоката, который никогда не капитулирует, никогда не сдается. К тому же благосклонность Верховного суда позволяла Стэнли надеяться, что никаких нарушений с его стороны не найдут.

– Мы не собираемся торчать тут всю ночь, – заметил Крэнвел.

«А почему бы и нет? – подумал Стэнли. – Почему я должен приближать собственную смерть?» Но говорить он этого не стал. Снял очки, вытер глаза. Нет, слезы эти были вызваны не страхом, а осознанием того, что ему решилась противостоять одна из жертв. А сколько еще других, подобных Крэнвелу? Почему Стэнли выбрал себе такую профессию, почему обманывал этих людей?..

Он вытер нос рукавом, надел очки и сказал:

– Простите меня. Я был не прав.

– А ну-ка попробуем еще раз, – сказал Крэнвел. – Справедливость или очередная победа в суде?

– Это было несправедливо, мистер Крэнвел. Извините меня.

Джим неспешно и аккуратно сложил все папки, убрал в шкафчик, задвинул ящики. Потом кивнул четверым друзьям, и они потянулись к двери. В комнате стало шумно. Джим нашептывал что-то на ухо Бекки. Дойл говорил с последним из выходивших мужчин. Дверь то открывалась, то снова захлопывалась. Джим ухватил Уэйда за руку, рывком поднял из кресла и проворчал:

– Пошли.

На улице уже стемнело. Они быстро выбрались из пристройки, обогнули дом, прошли мимо четверых мужчин, которые возились возле сарая для садового инвентаря. Стэнли обернулся и отчетливо расслышал, как кто-то из них произнес слово «лопаты».

– Залезай. – И Джим втолкнул Стэнли в тот же «форд» пикап, на котором они приехали. Снова появился пистолет. Джим помахал им перед носом Стэнли и предупредил: – Одно неверное движение, и я стреляю. – Затем он захлопнул дверцу и что-то сказал мужчинам. Те обменялись несколькими фразами. Сговорились. Дверца со стороны водителя отворилась, и Джим уселся в машину, размахивая пистолетом. Ткнул стволом в Стэнли и велел: – Положи обе руки на колени. И если хоть пальцем дернешь, спускаю курок, стреляю тебе прямо в почки. Пуля пройдет насквозь, проделает большую дырку. Ты меня понял?

– Да, – ответил Стэнли, и ногти его впились в колени.

– Руками не двигать. Не хочу выгребать из машины кровавое месиво. Усек?

– Усек, усек.

И вот они отъехали от дома и покатили по узкой асфальтированной дороге. Стэнли заметил, как от дома отъехал еще один пикап и двинулся следом за ними. Очевидно, Крэнвел успел выговориться дома, потому как теперь хранил гробовое молчание. Они мчались в ночи, съезжали с одной дороги на другую, асфальт сменялся гравием, они двигались с севера на юг, потом на восток и запад. Стэнли старался не смотреть в сторону водителя, но знал, что тот держит пистолет наготове, в правой руке, а управляет одной левой. Уэйд продолжал плотно сжимать колени, впиваться в них пальцами, боялся, что любое случайное движение может быть неправильно воспринято. И чувствовал, как болят у него почки. Этот Крэнвел наверняка запер дверцы, попытка распахнуть ту, что с его стороны, и выпрыгнуть на ходу успехом не увенчается. К тому же Стэнли просто оцепенел от страха.

В правом боковом зеркале мелькнули огни, фары второго пикапа, того, где, как он решил, едет эскадрон смерти с ружьями и лопатами. Время от времени огоньки исчезали – дорога вилась среди холмов, – но всякий раз возвращались.

– Куда мы едем? – спросил наконец Стэнли.

– Куда-куда!.. В ад! – последовал неутешительный ответ.

Теперь все стало окончательно ясно, и Стэнли решал, что же сказать дальше. Они свернули на какую-то совсем узенькую тропинку, и Стэнли подумал: «Вот оно. По обе стороны дремучий лес. Кругом на целые мили ни одного дома. Быстрая казнь. Потом столь же быстрые похороны. Никто никогда не узнает». Они переехали мелкий ручей, и дорога заметно расширилась.

«Ну не молчи же, будь мужчиной!»

– Вы, конечно, поступайте, как считаете нужным, мистер Крэнвел, но я искренне сожалею о деле Майкла, – сказал Стэнли и тут же спохватился – так фальшиво и неуместно прозвучали его слова. Да если бы даже он и искренне раскаивался, Крэнвелу на это плевать. Но на что еще мог рассчитывать Стэнли, кроме своих слов. И он сказал: – Я бы хотел оказать посильную помощь. Финансовую.

– Ты предлагаешь нам деньги?

– Ну, в общем, да. А почему бы нет? Я, конечно, не богат, но зарабатываю более или менее прилично. Так что могу внести свою лепту – ну, скажем, оплатить услуги сиделки.

– Тогда сделаем вот что. Я отвожу тебя домой, целым и невредимым, а завтра заезжаю к тебе в контору, там и поболтаем о причинах твоей внезапной озабоченности положением Майкла. Может, даже кофейку выпьем, по пончику съедим. Как два добрых старых друга. И ни слова о том, что было сегодня. Ты составляешь договор, мы подписываем его и жмем друг другу руки. Я уезжаю, а чеки начинают поступать.

Стэнли явно растерялся и не знал, что ответить.

– Ты жалкая подлая тварь, вот кто ты есть, Уэйд! Ты готов солгать и поклясться чем угодно, лишь бы спасти свою задницу. Если завтра я подъеду к твоей конторе, то увижу там с десяток полицейских с наручниками. Так что советую заткнуться, Уэйд! Не осложняй свое положение. Меня уже тошнит от твоего вранья.

Осложнять положение? Но что это может означать? Стэнли промолчал и покосился на пистолет. Крэнвел держал его наготове. Интересно, подумал он, сколько жертв видели орудие убийства в последние ужасные секунды перед смертью?

Темная и узкая дорога в лесной чаще пошла в гору, пикап продолжал ехать вперед и вперед. Затем деревья расступились и Стэнли увидел свет, много света. То были огни города. Лесная тропинка выходила на асфальтированное шоссе, потом они свернули на юг, и Стэнли заметил указатель федеральной трассы под номером 374. Это была старая извилистая дорога, связывающая Клэнтон с небольшим городком под названием Кэрравей. И вот буквально через пять минут они оказались на окраинной улице, затем зигзагом проехали всю южную часть города. Стэнли наслаждался знакомыми видами – школа справа, церковь слева, а вот популярный торговый центр, владельца которого он однажды защищал в суде. Стэнли вернулся в Клэнтон, вернулся домой, и испытывал радостное возбуждение. Нет, он по-прежнему находился в некотором смятении, но был счастлив, что жив и в целом здоров.

Второй пикап, следовавший за ними, в город заезжать не стал.

Примерно за квартал до «Райт прайс» Джим Крэнвел свернул на стоянку перед маленьким мебельным магазином. Остановил машину, выключил фары, затем взмахнул пистолетом и сказал:

– Слушай меня, адвокат Уэйд. Я не виню тебя за то, что случилось с Майклом. Но ты виноват в том, что произошло с нами. Ты подонок, ты и понятия не имеешь, сколько несчастья принес нашей семье.

Мимо проехала какая-то машина, и Крэнвел на мгновение опустил ствол. А затем продолжил:

– Можешь вызвать полицейских, настоять на моем аресте. Меня посадят в тюрьму и все такое прочее, хотя я не уверен, много ли свидетелей обвинения у тебя найдется. Да, ты можешь устроить мне все эти неприятности, но не забывай: мои ребята всегда наготове. Один неверный шаг – и ты сразу об этом пожалеешь.

– Я не сделаю ничего, обещаю! Просто отпустите меня, и все.

– Да твои обещания гроша ломаного не стоят. Ладно, теперь можешь идти, Уэйд. Ступай домой, а утром приходи в свою контору. Возвращайся к работе. Ищи себе новые жертвы, маленьких людей, которых сможешь облапошить и уничтожить. Мы с тобой заключаем перемирие, и продлится оно до смерти Майкла.

– А потом что?

Крэнвел улыбнулся и прицелился в него.

– Давай, Уэйд. Открывай дверь. Вали отсюда и оставь нас в покое!

Стэнли колебался – впрочем, совсем недолго. И вскоре уже торопливо шагал по улице. Свернул за угол, увидел в темноте вывеску магазина «Райт прайс». Ему хотелось побежать сломя голову, но он сдержался. Да и ничьих шагов позади слышно не было. Он обернулся – Крэнвел исчез.

Устремившись к своей машине, Стэнли ломал голову над тем, что скажет жене. Следовало придумать какую-то историю, объясняющую почти двухчасовое опоздание. И история эта, несомненно, будет ложью от начала до конца.

«Тихая гавань»

Дом престарелых «Тихая гавань» находился всего в нескольких милях от окраины Клэнтона – сначала вперед по главной дороге, затем свернуть на север. Располагался он в тенистой долине и не был виден проезжавшим мимо автомобилистам. Жизнь в домах вблизи скоростной автомагистрали всегда чревата опасностями. Знаю это по собственному опыту, потому что как раз работал в «Райских вратах», что недалеко от Виксбурга, когда мистер Альберт Ватсон пошел погулять, оказался на четырехполосной автомагистрали и был насмерть сбит бензовозом. Этот девяносточетырехлетний старик был моим любимчиком. Я присутствовал на его похоронах. Затем последовало судебное разбирательство, но я в нем не участвовал. Старики часто шляются где попало. Некоторые хотят сбежать, но это им никогда не удается. И лично я не виню их за такие попытки.

На первый взгляд приют «Тихая гавань» показался мне типичным для шестидесятых годов прошлого века кирпичным строением с плоской крышей и мало чем отличался от небольшой и чистенькой тюрьмы. В такие заведения отправляли пожилых людей доживать остаток дней в тишине и покое. Прежде подобные дома называли частными лечебницами и приютами, но затем название осовременилось, появились даже целые деревни престарелых, центры по реабилитации и прочие подобные дурацкие названия. «Мама находится в реабилитационном центре» – ну конечно, это звучит куда благозвучнее и куда более цивилизованно, нежели «мы упекли нашу мамашу в приют». Сама мамаша находится все там же; просто название заведения звучит приличнее по мнению всех, кроме этой самой мамаши.

Впрочем, как ни назови, но дома эти производят угнетающее впечатление. Тем не менее они – моя территория, мое призвание, даже миссия, а потому всякий раз, видя очередной дом престарелых, я испытываю радостное возбуждение от осознания перспектив.

Я припарковал свой старенький «фольксваген-жук» на маленькой и совершенно пустой стоянке у ворот, надел очки в черной оправе в стиле пятидесятых, поправил галстук с широким узлом – никаких там пиджаков или курток – и выбрался из машины. У входа, на веранде, крытой листовым железом, сидели с полдюжины моих новых друзей. Они расположились в плетеных креслах-качалках и смотрели в никуда. Я улыбнулся, и кивнул, и сказал «привет», но только двое как-то отреагировали. Вошел внутрь, и в нос ударил знакомый густой гнилостный запах антисептиков, которым всегда буквально пропитаны холлы и стены подобных заведений. Я прошел прямо в приемную и представился цветущей молодой женщине в униформе медсестры. Она сидела за стойкой и перебирала стопку бумаг, слишком поглощенная этим занятием, чтобы заметить меня.

– У меня назначена встреча на десять. С мисс Уилмой Дрел, – робко произнес я.

Она оглядела меня с головы до ног. Судя по всему, увиденное ей не понравилось – улыбки на лице не возникло.

– Ваше имя? – осведомилась она. Ее имя было Труди, если верить пластиковому бейджу, приколотому над объемистой левой грудью. Стало быть, Труди. Что ж, она может стать номером один в моем новом списке самых дерьмовых людей.

– Гилберт Гриффин, – вежливо ответил я. – На десять утра.

– Присядьте, – предложила она, кивком указав на ряд пластиковых стульев в холле.

– Благодарю вас. – Я аккуратно опустился на самый краешек стула, точно стеснительная девочка-подросток, и принялся изучать свои старые белые теннисные туфли и черные носки. Брюки из полиэстера, ремень слишком широкий. В этом прикиде, вернее, оболочке, я мог вполне сойти за представителя самого низшего класса.

Труди меж тем продолжила свое занятие: сидела, перебирала бумаги. Время от времени звонил телефон, она снимала трубку и отвечала достаточно вежливо. Через десять минут после моего прибытия – а я, заметьте, не опоздал ни на секунду – в холл из коридора вошла мисс Уилма Дрел и представилась. И на ней тоже была белая униформа, дополненная белыми чулками и белыми туфлями на толстой подошве, причем она страшно громко топала. Что и неудивительно – Уилма оказалась еще толще Труди.

Я встал, весь такой испуганный, и произнес:

– Гилберт Гриффин.

– Уилма Дрел. – Мы обменялись рукопожатиями, просто потому, что так полагалось. Затем она развернулась и пошла прочь, и чулки на толстых ногах терлись один о другой и издавали шуршащий и противный такой звук, слышный даже с приличного расстояния.

Я покорно затрусил за ней, точно щенок. Уже сворачивая за угол, обернулся на Труди – та одарила меня взглядом, преисполненным крайнего неодобрения, даже презрения. Именно в этот момент ее имя окончательно утвердилось на первом месте в моем списке.

И еще я нимало не сомневался: Уилма займет в нем почетное второе место. А может, со временем выйдет и на первое.

Мы вошли в маленькое офисное здание из бетонных блоков, стены выкрашены в скучный серый цвет, дешевый металлический стол, на нем – снимки в дешевых деревянных рамочках. На снимках, сделанных на скорую руку где-нибудь в универсаме «Уолл-март», ее щекастые детишки и измученный муж. Уилма уселась за стол во вращающееся кресло с таким видом, точно управляла необыкновенно важным и процветающим бизнесом. Я пристроился на шатком стуле, который был на добрых двенадцать дюймов ниже своего вращающегося собрата, и смотрел на нее снизу вверх. Она на меня – сверху вниз.

– Вы подали заявление о приеме на работу. – Уилма взяла со стола мое заявление, отправленное по почте неделю назад.

– Да. – Иначе с чего бы я тут оказался?..

– На должность санитара. Вижу, у вас есть опыт работы в домах престарелых.

– Да, совершенно верно. – В заявлении я перечислил три подобных места, причем работу там я оставил без всяких конфликтов и недоразумений. Была и дюжина других заведений, но о них я предпочитал не упоминать. Проверка должна была пройти гладко, но я сильно сомневался, что она вообще состоится. Как правило, наниматели отделывались формальностью – парой звонков. В дома престарелых не стремились попасть воры, совратители малолетних или даже люди с темным прошлым вроде меня.

– Да, нам нужен санитар для работы в ночную смену, с девяти вечера до семи утра, четыре дня в неделю. Вам поручается наблюдение за холлами, проверка пациентов. Ну, в некоторых случаях уход за ними, неспециализированный, конечно.

– Этим, собственно, я всегда и занимался. – Водил их в туалет и ванную, подтирал полы, если они гадили, купал, переодевал, читал им книжки, выслушивал истории из их жизни, писал письма, покупал поздравительные открытки, общался с членами их семей, был судьей в их спорах, выносил горшки, застилал кровати. Дело свое я хорошо знал.

– Вам нравится работать с людьми? – поинтересовалась Уилма. Еще один дурацкий вопрос, который всегда задают работодатели. Точно все люди одинаковы. Впрочем, обычно пациенты – прекрасные люди. И в мой список входили не они, а обслуживающий персонал.

– О да, – кивнул я.

– И вам исполнилось…

– Тридцать четыре, – ответил я. Неужели так сложно подсчитать? Дата рождения указана в заявлении, в анкетных данных, в пунктах под номером три. На самом деле она хотела спросить совсем другое: «Почему тридцатичетырехлетний мужчина выбрал себе такую жалкую карьеру?» Но нанимателям никогда не хватает мужества задать этот вопрос.

– Мы платим шесть долларов в час…

Так и в объявлении было указано. И предложила она эту мизерную сумму точно подарок. Ведь сейчас минимальная зарплата составляет пять долларов двадцать пять центов в час. Компания, владеющая «Тихой гаванью», прячется под бессмысленным названием «ГВТГ груп» – весьма подозрительное дочернее предприятие со штаб-квартирой во Флориде. Этой самой «ГВТГ груп» принадлежат около тридцати домов для престарелых в дюжине штатов, и за ней тянется целый шлейф скандальных историй, связанных с незаконными увольнениями, судебными исками, отвратительным обращением с пациентами, дискриминацией персонала и налоговыми проблемами. Но, несмотря на скверную репутацию, компания умудряется зарабатывать кучу денег.

– Что ж, прекрасно, – сказал я. И в самом деле, не так уж плохо. В большинстве подобных заведений мальчики, выносящие горшки, получают по минимуму. К тому же я здесь вовсе не ради денег, ну уж, во всяком случае, не ради шести долларов в час.

Уилма все еще изучала мое заявление.

– Выпускник средней школы. Колледж, значит, не заканчивали?

– Не было возможности.

– Плохо, – заключила она. Прищелкнула языком, сочувственно покачала головой. – Лично я получила диплом общинного колледжа[9]. – И мисс Уилма Дрел ткнула пальцем в пункт под номером два, подчеркивая тем самым свое превосходство. Откуда ей было знать, что я закончил колледж за три года? Но поскольку они ожидали увидеть на моем месте тупицу недоучку, говорить этого не стал. Это бы только все осложнило.

– Надо же, ни одной судимости, ни одного привода в полицию, – с насмешливым удивлением заметила она.

– Даже штрафа за превышение скорости ни разу не выписывали, – радостно подхватил я. Знала бы она! Нет, что правда, то правда – в тюрьме я ни разу не сидел, но несколько раз был к этому близок.

– Ни судебных разбирательств, ни банкротства… – пробормотала она. – Весь такой белый и пушистый.

– На меня ни разу не подавали в суд, – уточнил я, немного проясняя ситуацию. На самом деле я принимал участие во множестве судебных разбирательств, но в качестве ответчика – никогда.

– Как долго вы прожили в Клэнтоне? – спросила Уилма, стараясь разговорить меня: как-то неловко было так быстро заканчивать собеседование. Но при этом оба мы знали, что работу я получу, ведь объявление о найме печаталось вот уже два месяца.

– Пару недель. Приехал сюда из Тьюпело.

– И что же привело вас в Клэнтон?

Это следовало понимать так: Юг любить ты просто обязан. Люди редко отказываются отвечать на вопросы личного характера. Да и ответ мой был ей неинтересен. Наверное, спросила из любопытства, узнать, почему человек вроде меня переезжает в другой город ради работы за шесть долларов в час.

– Там, в Тьюпело, была несчастная любовь, – солгал я. – Вот и захотелось сменить обстановку. – Байка о несчастной любви всегда срабатывала безотказно.

– Я очень сожалею, – пробормотала она и тоже солгала. Ей было плевать.

Уилма Дрел наконец отложила мое заявление в сторону.

– Когда можете приступить к работе, мистер Гриффин?

– Называйте меня просто Гил, – сказал я. – А когда надо?

– Как насчет завтра?

– Прекрасно.

Обычно я был нужен им сразу, немедленно, так что предложение удивления не вызвало. Еще минут тридцать я просидел с Труди, заполняя бумаги. Она занималась этим рутинным делом с самым серьезным видом, всячески желая подчеркнуть, что ее должность важнее моей. Уже отъезжая от «Тихой гавани», я взглянул на окна и спросил себя, сколько здесь продержусь. Обычно меня хватало месяца на четыре.

Моя временная обитель в Клэнтоне представляла собой двухкомнатную квартиру в доме, где некогда располагалась ночлежка. Здание обветшало от времени, пришло в негодное состояние, зато находилось всего в квартале от городской площади. В объявлении квартира называлась меблированной, но при первом своем посещении я увидел лишь армейскую койку в спальне, обтянутый розовым винилом диван в гостиной да крохотный, размером с пиццу, круглый столик возле этого дивана. Еще имелась пара шатких стульев, старая электроплитка – неисправная – и старый холодильник, который едва работал. За все эти удобства я обещал платить владелице, мисс Руби, двадцать долларов в неделю наличными.

Видал я, впрочем, квартирки и хуже, но не намного.

– И чтобы никаких вечеринок, – с улыбкой предупредила хозяйка, и мы обменялись рукопожатиями.

Вечеринок она в своей жизни, несомненно, навидалась. Дать ей можно было от пятидесяти до восьмидесяти. И лицо пострадало не столько от возраста, сколько от нелегкой жизни и бесчисленных выкуренных ею сигарет. Впрочем, она усердно вела борьбу с возрастом – с помощью толстых слоев тонального крема, румян, помады, блеска для губ, туши, теней, подводки для глаз – и ежедневно выливала на себя флаконы духов. Их аромат смешивался с запахом табака, и эта комбинация напомнила мне запах застарелой высохшей мочи, столь характерный для домов престарелых.

И конечно, аромат виски. Буквально через секунду после рукопожатия мисс Руби предложила отметить сделку:

– Ну что, махнем по маленькой? – Мы находились в ее квартире на первом этаже, и не успел я ответить, как она направилась к бару. Достала бутылку «Джим Бим», налила по несколько унций в стаканы, добавила содовой, и мы с ней чокнулись. – Хлопнуть по рюмашке на завтрак – лучший способ начать день, – заметила она и отпила глоток. Было девять утра.

Потом она закурила «Мальборо», и мы вышли на крыльцо. Жила она одна, и я сразу понял: эта женщина страшно одинока. Ей просто хотелось хоть с кем-то поговорить. Я вообще редко пью, а уж виски – никогда, и после нескольких глотков язык у меня онемел. На мою собеседницу, судя по всему, спиртное никак не подействовало, и она стала рассказывать об обитателях Клэнтона, которых я никогда не знал. Минут через тридцать она поболтала кубиками льда в пустом стакане и спросила:

– Ну как насчет еще одного маленького «Джимми»? – Предложение я поспешил отклонить и вскоре ушел.

Знакомила меня с моими обязанностями медсестра Нэнси, приятная пожилая женщина, проработавшая в «Тихой гавани» тридцать лет. Мы с ней переходили из комнаты в комнату в северном крыле и здоровались с пациентами. По большей части обитатели дома размещались по двое. Подобные лица я видел и прежде: веселые, готовые радостно приветствовать новичка; печальные, которым было все равно; горестные, угнетенные мыслью о том, что придется провести еще один день в одиночестве, и, наконец, пустые, ничего не выражающие лица тех, кто уже как бы и не присутствовал в этом мире. Такие же лица были и у обитателей южного крыла. А вот в заднем крыле все обстояло несколько иначе. Вход в него преграждала массивная металлическая дверь, и чтобы отпереть ее, сестра Нэнси набрала на панели четырехзначный код.

– Тут у нас самые тяжелые, – тихо пояснила она. – Несколько «альцгеймеров», остальные просто выжили из ума. – В этом корпусе было десять палат, каждая на одного человека. Меня познакомили со всеми, без каких-либо инцидентов.

Затем я прошел за сестрой Нэнси в кухню, потом осмотрел крошечную аптеку, а также кафетерий, где пациенты ели и общались. В целом «Тихая гавань» представляла собой вполне типичный дом престарелых – чистенький, где все катилось по налаженной колее. И пациенты тут были счастливы, насколько это вообще возможно в их положении.

Позже я решил заглянуть в реестр судебных дел – проверить, отмечались ли здесь случаи издевательства над пациентами, не привлекали ли кого-то из персонала за пренебрежение своими обязанностями. Эту информацию могло предоставить агентство в Джексоне, где хранились все данные по подобным судебным делам. Вообще мне предстояло много чего проверить. Но в этом и состояла моя работа.

Мы вернулись в приемную, где сестра Нэнси начала объяснять правила посещений, и тут вдруг послышался странный звук – вроде бы рожка.

– Осторожнее, – сказала она и приблизилась к столу. Из северного крыла на огромной скорости к нам неслась инвалидная коляска. Управлял ею старик в пижаме. Проезжая мимо, он махнул рукой, давая понять, чтобы мы убирались с дороги, другой рукой он давил на велосипедный клаксон, закрепленный над правым колесом. Катил коляску мужчина, на вид не старше шестидесяти, с огромным животом, выпиравшим из-под старой футболки. Он был в грязных носках и без обуви.

– Да потише ты, Уолтер! – рявкнула Нэнси, но они уже промчались мимо и покатили по коридору, ведущему к южному крылу. Все встречные пациенты разбегались, некоторые поспешно прятались в свои комнаты. – Уолтер просто обожает свою коляску, – заметила медсестра.

– А кто у него в водителях?

– Донни Рей. За день, должно быть, наматывают по коридорам и холлам миль десять, не меньше. На прошлой неделе сбили Перл Дюнаван, чудом обошлось без перелома. Уолтер сказал, что забыл ей посигналить. До сих пор объясняемся с ее семьей. Кошмар какой-то. Но знаете, Перл довольна – ей теперь уделяется столько внимания.

И снова кряканье клаксона – я увидел, как парочка докатила до конца коридора и повернула обратно к нам. С шумом коляска вновь промчались мимо. Уолтеру было восемьдесят пять плюс минус год – я обладал достаточным опытом, чтобы определить возраст любого пациента с точностью до трех лет, – и он явно наслаждался этой поездкой. У Донни Рея глаза были возбужденно расширены, пот лил со лба, на футболке под мышками темные пятна. И снова, проезжая мимо, они не обратили на нас ни малейшего внимания.

– И вы не можете их контролировать? – спросил я.

– Пытались, но внук Уолтера адвокат, и он поднял жуткий шум. Даже угрожал нам судом. Как-то раз Донни Рей перевернул коляску, но старикан не получил никаких серьезных повреждений, ну разве что небольшое сотрясение мозга. Родным мы, разумеется, ничего не сказали. А если с головой что-то и произошло, они все равно не заметят.

Знакомство с новым местом работы закончилось ровно в пять вечера – в это время сестра Нэнси уходила домой. А моя смена начиналась уже через четыре часа, и идти мне было просто некуда. О том, чтобы заехать в Клэнтон на квартиру, не могло быть и речи – мисс Руби уже взяла в привычку встречать меня. Если бы я появился, она прямо с порога предложила бы «хлопнуть по стаканчику “Джимми”». Время и место значения для нее не имели, выпить она была готова всегда. Но я не большой любитель виски. Потому и решил остаться. Надел белый халат санитара и отправился поговорить с людьми. Поприветствовал мисс Уилму Дрел, весьма занятую даму, управляющую заведением. Прошел на кухню и познакомился с двумя чернокожими поварихами, готовившими отвратительную еду. На кухне оказалось не настолько чисто, как хотелось бы, и я мысленно взял это на заметку. В 18.00 обитатели начали неспешно стекаться на обед. Некоторые шли без посторонней помощи и неимоверно гордились этим – специально вышагивали мимо менее везучих друзей по несчастью, желая продемонстрировать, что они гораздо удачливее и здоровее. Они приходили пораньше, громко приветствовали своих друзей, помогали удобнее устроиться тем, кто сидел в инвалидных колясках, бодро перемещались от стола к столу. Те, кто передвигался с тростью или с помощью «ходунков», оставляли эти подручные средства у входа в кафетерий, за дверью, чтобы другие не видели. Сесть за стол им помогали санитары. И я присоединился к последним – представился и предложил помощь.

В «Тихой гавани» проживали на данный момент пятьдесят пять человек, но за обедом я насчитал только тридцать восемь. Поднялся брат Дон произнести молитву, и в зале воцарилась полная тишина. Мне уже сообщили, что в прошлом Дон был священником, потому и настоял на том, чтобы возносить хвалу Господу перед каждой трапезой. Было ему под девяносто, но голос оставался на удивление четким и звучным. Читал он довольно долго, и еще до того, как закончил, несколько самых нетерпеливых начали стучать ножами и вилками. Еду подавали на жестких пластиковых подносах – такие были у нас в начальной школе. Сегодня на обед приготовили цыплячьи грудки без костей, с зеленой фасолью и картофельным пюре из порошка, быстрорастворимое. Ну и, разумеется, «Джелло»[10]. Сегодня оно оказалось красного цвета. Завтра будет желтое или зеленое. И так в каждом доме престарелых, уж не знаю почему. Даже если ты прожил всю свою жизнь, шарахаясь от этого желе как от чумы, оно все равно настигнет тебя в итоге. Брат Дон наконец иссяк и сел. Трапеза началась.

Самым слабым обитателям дома, которые не могли добрести до столовой, а также непредсказуемым, тем, кто размещался в заднем крыле, еду развозили на тележках. Я вызвался обслужить их и убедился, что по меньшей мере двоим из пациентов долго не протянуть.

Для послеобеденного развлечения пригласили выводок «каб-скаутов»[11], и дети прибыли ровно в 19.00. Они раздавали старикам собственноручно разрисованные коричневые пакетики с печеньем, пряниками и прочей ерундой. Затем столпились возле пианино и пропели хором «Господь благослови Америку» и пару походных песен. Один восьмилетний мальчишка напрочь отказывался петь. Чтобы спасти положение, мелодию подхватили воспитательницы отряда. В 19.30 шоу закончилось, и пациенты стали расходиться по своим комнатам. Я отвез одного в инвалидной коляске, потом помог прибраться в столовой. Время тащилось страшно медленно. Меня приписали к южному крылу – одиннадцать комнат, по два пациента в каждой, и еще одна комната была одноместной.

21.00 – время раздачи лекарств; и пожалуй, главное событие дня в доме престарелых – по крайней мере для его обитателей. Большинство из нас склонны посмеиваться над бабушками и дедушками за их преувеличенный интерес к болячкам, лечению, диагнозам и медикаментам, за их готовность прописать целую кучу лекарств любому, кто будет их слушать. Это странное желание вдаваться в детали и подробности с возрастом лишь усиливается и часто является поводом шуток в духе черного юмора, которых старики просто не выносят. В таких домах дело с этим обстоит еще хуже, поскольку их обитателей отвергли родные и аудиторию свою они потеряли. А потому они цепляются за любую возможность поделиться деталями своих недугов с любым, кто окажется в пределах слышимости. И когда в комнату заходит санитар или медсестра с подносом таблеток, бедняги впадают в неописуемое возбуждение. Некоторые изображают недоверие, даже страх, но и они вскоре начинают заглатывать таблетки и запивать водой. Всем достается по одной маленькой таблетке снотворного, время от времени я и сам принимал такую – эффект всегда был нулевой. И еще каждому достается по нескольку других пилюль, потому как никого бы здесь не удовлетворила всего одна таблетка. Большинство препаратов здесь вполне безопасны, но именно на ночь дают в основном «пустышки», просто для успокоения. После приема лекарств в заведении устанавливается тишина, пациенты укладываются спать. Свет выключают ровно в 22.00.

Как и предполагалось, в южном крыле я дежурил один. Еще один санитар в северном крыле, и двое – в заднем, там, где «тяжелые». Уже далеко за полночь, когда все уснули, в том числе и дежурные санитары, я предпринял первую вылазку. Пошарил в ящиках стола приемной в поисках записей, журналов, файлов, ключей – словом, любых предметов, представляющих для меня интерес. Меры безопасности в подобных заведениях обычно просто смехотворны. Взломать компьютерную систему ничего не стоит, и вскоре я это сделал. Я никогда не выхожу на дежурство без портативного фотоаппарата в кармане – с его помощью удобно снимать документы, грязные туалеты, незапертые шкафчики с медикаментами, сырое и несвежее постельное белье, поддельные бумаги, просроченные продукты питания, запущенных пациентов и прочее. Список этот длинен и печален, а сам я всегда готов его продолжить.

Здание суда округа Форд располагается в центре красивого ухоженного сквера, в самом центре Клэнтона, на площади. Вокруг фонтаны, древние дубы, скамейки, военные памятники, есть даже два бельведера. Когда стоишь рядом с одним из них, тебе кажется, что ты слышишь, как проходит парад в честь Четвертого июля или как толкают штампованные речи политики во время предвыборной кампании. На гранитном постаменте – одинокий бронзовый солдат в форме конфедератов, сжимающий в руке ружье. Взгляд устремлен на север, туда, откуда движется враг, и все тут напоминает всем нам о величии проигранной битвы.

Кадастровые записи я нашел в архивах канцелярии, то есть там, где обычно хранятся подобные бумаги в здании суда каждого округа, в каждом штате. Для подобных случаев я обычно надеваю синий блейзер с галстуком, нарядные брюки цвета хаки, выходные туфли – в таком прикиде легко сойти за одного из городских адвокатов, которому вдруг приспичило что-то проверить. Они приходят и уходят. Никаких бланков заполнять не надо. Я обычно ни с кем не заговариваю; открываю рот, если кто-то сам ко мне обратится. Доступ в архив открыт каждому, и клерки здесь, как правило, не вмешиваются, им все равно.

Целью первого моего визита было общее ознакомление с записями, с системой, помогающей отыскать нужные бумаги. Акты, дарственные, выписки по наложению арестов на имущество должников, заверенные копии завещаний – словом, все документы, способные представить для меня интерес в ближайшем будущем. Отчеты о налоговых сборах хранились этажом ниже, в офисе податного чиновника. Материалы по судебным делам и искам – на первом этаже, у секретаря судебного округа. Через пару часов я уже отлично здесь ориентировался и ни разу не перекинулся ни с кем ни словом. Просто изображал приезжего адвоката, занимающегося своими рутинными делами.

По приезде на новое место я первым делом пускался на поиски человека, прожившего здесь долгие годы и готового поделиться сплетнями. Обычно человек такой работает где-нибудь на кухне, чаще всего имеет черный цвет кожи и является женщиной. Нет, правда, если уж найдется темнокожая женщина, занятая готовкой, узнать все местные сплетни не составит труда. Лесть в таких случаях не работает, потому как эти дамы ложь чуют за милю. Да и еду нахваливать нежелательно, потому как они знают – еда дрянь. Но это вовсе не их вина. Им дают продукты и говорят, как и что именно из них приготовить. Поначалу я просто ежедневно заглядываю к ним, здороваюсь, спрашиваю, как дела, ну и так далее. Тот факт, что один из коллег, причем белый, проявляет подобное дружелюбие и тратит время на любезности, сам по себе необычен. И вот через три дня подобных реверансов Розель, шестидесятилетняя повариха, начала со мной флиртовать, а я принялся бить на жалость. Сказал, что живу один, готовить совсем не умею, так что не против перехватить несколько калорий на стороне. Тогда вскоре Розель, приходившая в 7.00, принялась готовить мне яйца всмятку, и мы с ней вместе пили утренний кофе. В это время я заканчиваю смену, но обычно болтаюсь на работе еще примерно с час. С целью избежать общения с мисс Руби я прихожу на службу за несколько часов до начала ночной смены, то есть, получается, изрядно перерабатываю. Как правило, всех новичков назначают на ночную смену – с девяти вечера до семи утра, с понедельника по пятницу, но я не возражал.

Мы с Розель пришли к выводу, что наша начальница, мисс Уилма Дрел, – тупая и ленивая сучка, которую давно следовало бы выгнать. Но особого смысла в том не видели, поскольку на ее место вряд ли придет кто-то лучше. Розель пережила стольких начальников, что уже сбилась со счета. Медсестра Нэнси получила у нас положительную характеристику, а вот Труди, работавшая в приемной, – нет К концу первой недели моего пребывания в доме престарелых мы с Розель перемыли косточки всем сотрудникам.

Но самое занятное началось, когда мы стали обсуждать пациентов. Я сказал Розель:

– Знаешь, каждый день на ночь я даю Лайлу Спёрлоку кусочек сахара, пропитанный селитрой. Ну как тебе это нравится, а Розель?

– Господи, спаси и помилуй, – пробормотала она с ухмылкой, обнажившей невероятно большие зубы. Потом возмущенно всплеснула руками. Потом закатила глаза с таким видом, точно я сообщил ей нечто совсем уж невероятное. – Уж больно ты любопытен, белый парень! – Но я явно задел ее за живое и видел, как ей не терпится начать поливать грязью всех подряд.

– Вот уж не знал, что тут до сих пор используют селитру, – заметил я.

Розель медленно разворачивала большую фабричную упаковку замороженных вафель.

– Послушай, Гил, этот тип не пропускал здесь ни одной женщины. И многих заваливал в койку, вот так. А несколько лет назад его застукали с медсестрой!

– Кого? Лайла?!

– Господи, спаси и помилуй нас, грешных, сынок. Да он самый грязный старикан на всем белом свете. Так и тянет свои поганые лапы к каждой бабе, и не важно, сколько той лет. Лапал всех подряд – нянек, сестер, пациенток, санитарок. Даже дам из церкви, которые приходят петь рождественские гимны. И сюда раз наведался, посмотреть, чем бы поживиться. Ну тогда взяла я большой кухонный нож и пригрозила ему. Больше носа не совал.

– Но ведь ему уже восемьдесят четыре.

– Да, и вроде бы маленько притих. Диабет. Ногу ампутировали. Не особо разгуляешься. Но две руки как были, так остались. И он по-прежнему лезет под каждую юбку. Нет, меня он не трогает, но няньки и сестры стараются держаться подальше.

Я представил старика Лайла в постели с медсестрой – слишком уж занятная картина, чтобы не узнать подробностей.

– Так его застукали с сестрой?

– Именно. Не первой молодости, доложу я вам, но он-то на тридцать лет старше.

– И кто же его застукал?

– Ты Энди знаешь?

– Ясное дело.

Она осмотрелась по сторонам, перед тем как выложить то, что было местной легендой на протяжении долгих лет.

– Тогда Энди работал в северном крыле, это теперь он в заднем. А тебе известно, что в дальнем конце северного крыла есть кладовка?

– Да, конечно. – На самом деле я этого не знал, просто хотел выслушать историю до конца.

– Так вот, в этой кладовке стояла койка, и Лайл с медсестрой были не первые, кто ею пользовался.

– Да ты что!

– Честно тебе говорю. До сих пор не верится, что там происходили любовные игры. Хотя в ту пору Лайл Спёрлок был, можно сказать, в самом соку.

– Так, стало быть, Энди застукал их в кладовой?

– Точно. Медсестру, конечно, уволили. И еще грозились перевести Лайла куда-то в другую богадельню, но тут вмешались его родные, уговорили оставить. Ну и скандал же был! Господи, спаси и помилуй!

– Значит, с тех пор ему стали давать селитру?

– Поздно спохватились. – Розель ловко раскидывала вафли на большом противне, чтобы засунуть потом в духовку. Снова осмотрелась по сторонам с виноватым видом, но ничего подозрительного не заметила. Долорес, вторая повариха, возилась с кофейной машиной, находилась далеко и слышать нас не могла.

– А ты знаешь мистера Люка Мэлона, из четырнадцатой?

– Да, он в моем крыле. – Мистеру Мэлону стукнуло восемьдесят девять, он не вставал с постели, был глух и подслеповат и часами лежал, уставившись на экран маленького телевизора, свисавшего с потолка.

– Так вот, они с женой постоянно занимали четырнадцатую палату. В прошлом году она умерла от рака. А примерно лет десять назад миссис Мэлон и старый Спёрлок крутили романчик.

– Любовная интрижка?

Розель очень хотелось рассказать мне все, просто ее надо было постоянно подстегивать.

– Ну уж не знаю, как это там у вас называется, но время они проводили хорошо. Тогда у Спёрлока были обе ноги, шустрый был старикан. Когда мистера Мэлона вкатывали в столовую играть в бинго, Спёрлок тут же шасть в палату номер четырнадцать. Вешал там на дверную ручку стул и прыгал в койку к миссис Мэлон.

– Их тоже застукали?

– Несколько раз, но не мистер Мэлон. Он бы не застукал, даже если бы находился рядом с ними в комнате. И ему никто ничего не сказал. Бедный старикан.

– Просто ужасно!..

– А все этот Спёрлок.

Тут она меня прогнала – надо было готовить завтрак.

Два дня спустя я дал Лайлу Спёрлоку вместо снотворного пустышку. Примерно через час снова заглянул к нему в палату, убедился, что сосед его крепко спит, и вручил похотливому старику два журнала «Плейбой». Подобные издания в «Тихой гавани» не запрещаются, но мисс Уилма Дрел и другие представители администрации предпочитали держать их при себе, чтобы исключить все риски. Алкоголь здесь был запрещен. Разрешалось играть в карты и бинго, но только не на деньги. Несколько оставшихся в живых курильщиков должны были выходить на улицу, чтобы подымить. А уж порнография была и вовсе немыслима.

– Только чтобы никто больше их не видел, – шепнул я Лайлу, и тот схватил журналы, точно голодающий еду.

– Спасибо, – со всей искренностью произнес он.

Я включил ночник на тумбочке старика, похлопал по плечу и сказал:

– Развлекайтесь. – «Полный вперед, старина!» Лайл Спёрлок тотчас превратился в самого преданного моего поклонника и обожателя.

А файл, который я завел на него, становился все толще. Как выяснилось, Лайл находился в «Тихой гавани» вот уже одиннадцать лет. После смерти его третьей жены семья решила, что заботиться о нем больше не в силах, вот и поместила в дом престарелых, где, согласно записям в журнале посетителей, его почти никто не навещал. За последние полгода лишь дочь заезжала два раза, из Джексона. Она была замужем за застройщиком торгового центра, человеком, судя по всему, весьма богатым. Еще у мистера Спёрлока имелся сын. Он проживал в Форт-Уорте, занимался грузовыми железнодорожными перевозками и отца видеть не желал. Не писал ему писем, не посылал открыток к праздникам, если, конечно, верить записям в журнале регистрации почты. Большую часть своей жизни мистер Лайл Спёрлок руководил небольшой компанией по сбыту электроэнергии в Клэнтоне, и накопить на старость ему удалось совсем немного. Однако третья его жена, которая сама прежде два раза побывала замужем, унаследовала шестьсот сорок акров земли в Теннесси, когда в возрасте девяноста восьми лет скончался ее отец. Копия ее завещания была заверена в округе Полк десять лет назад. И мистер Лайл Спёрлок со временем унаследовал эти земли. Был шанс, причем немаленький, что обоим его отпрыскам об этом ничего не известно.

Понадобились долгие часы самых тщательных изысканий, чтобы обнаружить все эти ценнейшие сведения, эти самородки в толще кадастровых документов. Многие мои поиски заканчивались ничем, но когда внезапно раскрываешь такой секрет, испытываешь неподдельную радость.

Сегодня у меня выходной, и мисс Руби настояла, чтобы мы пошли съесть по чизбургеру. Машина у нее была «кадиллак»-седан 1972 года выпуска, длиной в полквартала, ядовито-красного цвета, в ней свободно могли разместиться восемь пассажиров. Я сел за руль, она на всем пути болтала, потягивала свой «Джимми», свесив в окно руку с зажженной сигаретой. Когда пересаживаешься из «жука» в «кадиллак», ощущение такое, будто ведешь автобус. Машина с трудом вписалась в узенький рукав, ведущий к окошку раздачи, предназначенный для куда более мелких и маневренных автомобилей, – дань минимализму. Но я все же умудрился втиснуться, и мы затарились бургерами, картошкой фри и колой. Мисс Руби настояла на том, что надо съесть все сразу и немедленно, и я был рад доставить ей это невинное удовольствие.

Опрокинув несколько раз по маленькой и запив коктейлем из колы и все того же «Джимми», я узнал, что у моей хозяйки никогда не было детей. Было несколько мужей, но все они ее бросили, уж не говоря о брате, сестре, кузене и племяннице. И она ужасно, отчаянно одинока.

Если верить Розель, работавшей на кухне, мисс Руби на протяжении двадцати или около того лет управляла единственным борделем в округе Форд. Узнав, где и у кого я поселился, повариха пришла в ужас, точно в доме мисс Руби кишмя кишели злые духи. «Негоже молодому белому парню жить в таком месте, – проворчала она. Сама Розель посещала церковь раза четыре на неделе. – Тебе лучше убраться оттуда, и поскорее, – предупредила она. – Там сатана из каждой щелки смотрит».

Не думаю, что то было делом рук сатаны, но часа через три после обеда, когда я уже начал засыпать, потолок вдруг задрожал. Были и другие звуки – настойчивые, все убыстряющиеся, обреченные привести к обоюдному удовольствию. И еще – поскрипывание, такой звук производит подпрыгивающий корпус дешевой металлической кровати. Затем – мощный удовлетворенный выдох победившего героя. Первый акт эпической драмы подошел к концу.

Час спустя поскрипывание возобновилось, кровать снова стала подпрыгивать. На этот раз герой был или крупнее, или же действовал более грубо и решительно. А она – кем бы там ни была – вдруг обрела голос, причем довольно громкий и выразительный, и я с любопытством и все нарастающим сексуальным возбуждением прислушивался, как эти двое продолжали свои игры, отбросив все предрассудки и осторожность, даже не думая о том, что их может кто-то услышать. В конце они практически орали во все горло, и мне страшно хотелось зааплодировать. Потом они затихли. И я – тоже. Закрыл глаза и заснул.

Примерно через час или около того наша трудолюбивая девушка начала все сначала, по третьему заходу. Была пятница, и я вдруг понял, что наступила моя первая пятница в этом доме. Поскольку у меня накопилось много сверхурочных, мисс Уилма Дрел милостиво разрешила не являться на дежурство сегодня. Нет, никогда больше не повторю эту ошибку. Я ждал и не мог дождаться, когда расскажу Розель, что мисс Руби вовсе не удалилась на покой, не перестала исполнять роль мамочки при борделе, что ее старенький хлипкий домик до сих пор используется в этих целях и что сатана, обитающий там, действительно жив и здоров.

Проснувшись в субботу довольно поздно, я пошел на площадь, заглянул в кафе, купил бутерброды с колбасой и принес их домой, мисс Руби. Она отворила мне дверь в махровом халате, волосы встрепаны, космы так и торчат в разные стороны, глаза красные и опухшие. Расположились мы на кухне. Она сварила кофе, совершенно мерзкую бурду из зерен, которую покупала по почтовому каталогу, и я в очередной раз отказался от виски.

– Вчера тут было шумновато, – заметил я.

– Быть такого не может. – Она откусила бутерброд.

– Кто живет в квартире наверху?

– Никого. Она пустует.

– Но вчера ночью не пустовала. Кто-то занимался сексом и жутко шумел.

– О, да это, наверное, Тамми. Одна из моих девочек.

– И много у вас таких девочек?

– Не много. Вот раньше была отличная команда.

– Слышал, здесь раньше был бордель.

– О да, – подтвердила она с гордой улыбкой. – Лет пятнадцать – двадцать назад у меня была дюжина горячих девочек, и мы ублажали всех больших людей Клэнтона – политиков, шерифа, банкиров и адвокатов. На четвертом этаже клиенты играли в покер. Каждая девочка работала в своей комнате. Хорошие были времена. – Она мечтательно разглядывала стену, точно видела там картины из славного прошлого.

– Ну а сейчас эта Тамми часто работает?

– По пятницам, иногда по субботам. Муж у нее дальнобойщик, обычно уезжает на выходные. А денег не хватает.

– И кто ее клиенты?

– Да так, разные парни. Она осторожна и очень разборчива. Интересуешься?

– Нет. Просто любопытствую. Значит, каждую пятницу и субботу тут бывает шумно?

– Ну, скорее да, чем нет.

– Но когда я снимал здесь жилье, меня об этом не предупреждали.

– А ты не спрашивал. Да ладно, будет тебе, Гил. Только не говори, что ты сильно расстроился. Могу замолвить за тебя словечко Тамми. Развлечься тебе не помешает. Она даже к тебе в комнату может прийти.

– Сколько берет?

– Всегда можно договориться. Скажу, чтобы сделала тебе скидку.

– Ладно. Я подумаю.

По истечении тридцати дней меня вызвали в кабинет мисс Дрел на собеседование. Крупные компании в наши дни предпочитают строить свою работу на основе уставов и инструкций, изданных ими самими же, что заставляет их чувствовать себя продвинутыми. И в «ГВТГ груп» существовало правило: каждый служащий должен проходить переаттестацию, или собеседование, с интервалом в тридцать, шестьдесят и девяносто дней, ну а затем – раз в полгода. В большинстве домов престарелых придерживаются такой политики, что вовсе не означает, что собеседования проводятся ими в действительности.

Ну и у нас завязался обычный треп о том, справляюсь ли я с работой, что думаю об этой самой работе, удается ли поладить с другими сотрудниками. Пока никаких жалоб на меня не поступало. Мисс Дрел даже похвалила меня за стремление поработать несколько лишних часов каждую смену. А я вынужден был признать, что начальница не так уж плоха, как мне поначалу показалось. Я ошибался и прежде, впрочем, не часто. Она все еще была в моем списке, только теперь спустилась на третье место.

– Да и пациентам вы вроде нравитесь…

– О, они все такие славные.

– Почему вы так много времени проводите на кухне, за разговорами с поварами?

– Разве это против правил?

– Нет. Просто… немного необычно.

– Что ж, если это вас беспокоит, прекращу. – У меня не было ни малейших намерений отказываться от общения с Розель, что бы там ни говорила мисс Дрел.

– Да нет, зачем же? Под матрацем у мистера Спёрлока были найдены журналы «Плейбой». Откуда они взялись, случайно, не знаете?

– А вы мистера Спёрлока спрашивали?

– Да. И он ничего не сказал.

Молодец, Лайл!

– Понятия не имею, откуда они взялись. Это против правил?

– Мы отрицательно относимся к подобным грязным изданиям. Так вы уверены, что не имеете к этому никакого отношения?

– Лично я считаю, что, раз мистеру Спёрлоку, которому стукнуло восемьдесят четыре и который полностью оплачивает свое пребывание здесь, так уж хочется разглядывать «Плейбой», он имеет на это полное право. И лично я не вижу в этом никакого вреда.

– Вы просто не знаете мистера Спёрлока. Мы делаем все, чтобы он не перевозбуждался. В противном случае он может доставить массу неприятностей.

– Но ведь ему восемьдесят четыре!

– А откуда вам известно, что он оплачивает свое пребывание?

– Он сам мне говорил.

Мисс Дрел перелистала страницы моего досье, точно хотела найти там некую новую информацию. Затем закрыла папку и сказала:

– Так что пока у вас все хорошо, Гил. И мы вашей работой довольны. Можете идти.

Я отправился прямиком на кухню и рассказал Розель о том, что накануне ночью происходило в доме мисс Руби.

Через шесть недель пребывания в Клэнтоне я свои исследования завершил. Прочесал все отчеты и публикации, изучил сотни старых выпусков местной газеты, которые также хранились в архивах здания суда. Ни одного судебного иска против «Тихой гавани» не подавалось. В агентстве в Джексоне были зафиксированы лишь две незначительные жалобы – обе получили соответствующий отклик администрации.

Лишь два обитателя «Тихой гавани» представляли для меня вполне определенный интерес. Первому, Джессу Планкмору, принадлежало три сотни акров карликовой сосны вблизи Пиджеон-Айленда, в северо-восточной части округа Форд. Но сам мистер Планкмор об этом не знал. Он покинул дом престарелых несколько лет назад и к этому времени вполне мог скончаться. К тому же жена его умерла восемь лет назад, и завещание ее было заверено одним из местных юристов. Я дважды перечитывал эту копию. Все имущество, в том числе и недвижимое, отошло мистеру Планкмору, а в случае его смерти переходило их четверым детям. По всей видимости, у него имелся свой экземпляр завещания, хранившийся где-нибудь в банковском сейфе.

Еще одним владельцем крупной собственности был мой приятель Лайл Спёрлок. Видимо, он напрочь забыл о портфеле, где хранились бумаги на шестьсот сорок акров свободных от залога земель, что делало его в моих глазах самым перспективным клиентом, каких я только имел за долгие годы. Не будь Спёрлока, я бы уже начал готовить пути к отходу.

Другое исследование тоже закончилось успешно, но с материальной точки зрения интереса не представляло. Годилось разве что на сплетни. Выяснилось, что мисс Руби шестьдесят восемь лет, что она трижды разведенка (последний развод состоялся двадцать два года назад). Детей не имела, ничего криминального за ней не числилось, а дом ее оценен округом в пятьдесят две тысячи долларов. Двадцать лет, когда здесь размещался полноценный бордель, оценка была в два раза выше. В старом номере местной газеты я вычитал историю о том, как восемнадцать лет назад полиция совершила рейд на бордель и арестовала двух девушек и их клиентов. Один из них оказался членом законодательного собрания, но из другого округа. Последовали и другие публикации. Похотливый законотворец с позором ушел в отставку, а потом покончил с собой. Оскорбленные граждане подняли жуткий скандал, пришлось мисс Руби распрощаться с бизнесом.

Было у нее и движимое имущество, «кадиллак» 1972 года выпуска. Продление прав обошлось ей в прошлом году в восемьдесят девять долларов.

И вот в среду, в восемь утра, я, возвращаясь с работы, как раз размышлял над этим самым «кадиллаком».

– Доброе утро, Гил, – послышался знакомый, насквозь прокуренный голос. – Не хочешь хлопнуть по маленькой? – Мисс Руби стояла на узеньком крыльце в невообразимом ансамбле из розовой пижамы, бледно-сиреневого халата и красных резиновых шлепанцев. На голове красовалась черная шляпа с широченными полями, способная защитить от дождя лучше, чем зонтик. Иными словами – в обычном своем прикиде.

Я взглянул на часы, улыбнулся и ответил:

– Само собой.

Она тут же скрылась в доме и вскоре появилась вновь с двумя высокими стаканами коктейля из виски с содовой. В липких от помады губах – сигарета «Мальборо», но она умудрялась болтать, не выпуская ее изо рта, и сигарета быстро подпрыгивала то вверх, то вниз.

– Как прошла ночь в доме престарелых, Гил?

– Как обычно. Хорошо спали?

– Всю ночь глаз не сомкнула.

– Сочувствую, – сказал я. Всю ночь она не спала по той причине, что продрыхла весь день – привычка из прежней жизни. Обычно она попивала виски часов до десяти утра, затем валилась в постель и спала до темноты.

Мы поболтали о том о сем, еще немного посплетничали о людях, которых я не знал и никогда не узнаю. Время от времени я отпивал из бокала, совсем по чуть-чуть. Несколько раз она пыталась выведать подробности моей интимной жизни, но мне пока удавалось отвертеться – именно благодаря тому, что я не слишком любил виски.

– Скажите, мисс Руби, а вы знаете человека по имени Лайл Спёрлок? – спросил я, воспользовавшись тем, что она на миг умолкла.

Какое-то время она силилась вспомнить всех мужчин, которых знала, но, судя по всему, имя Лайл ей ничего не говорило.

– Боюсь, что нет, дорогой. А почему спрашиваешь?

– Он один из моих пациентов, можно сказать, самый любимый. Я как раз подумывал о том, не пригласить ли его сегодня в кино.

– Как это мило с твоей стороны.

– Сегодня вечером я свободен, а в автокино как раз идет картина весьма пикантного содержания.

Она так и прыснула со смеху, едва не выплеснув виски изо рта, потом еще долго хохотала, чуть не задохнулась. И вот наконец, немного успокоившись, бросила:

– Ведешь старика смотреть похабный фильмец?

– Почему бы и нет?

– Забавно. – Она продолжала улыбаться, обнажая крупные желтые зубы. Еще один глоток виски, еще одна затяжка сигаретой – и теперь она полностью обрела над собой контроль.

Согласно архивным выпускам местной газеты, автокинотеатр под названием «Дейзи» входил в сеть под названием «Глубокая глотка». Такие кинотеатры получили широкое распространение в 1980-х. И когда его здесь построили, Клэнтон взорвался. Были протесты, марши, постановления муниципалитета, исковые заявления против этих постановлений, многочисленные церковные службы, речи политиков, и когда вся эта сумятица улеглась и пыль осела, автокинотеатр спокойненько продолжал себе работать. И там по-прежнему показывали «грязные» фильмы, поскольку защищала прокатчиков интерпретация Первой поправки, выработанная федеральным судом. Хотя, в качестве компенсации, владелец согласился демонстрировать порнуху только вечером по четвергам, когда верующие дружными рядами шли в церковь. А в остальное время в автокино валом валили тинейджеры – смотреть ужастики и прочую муть. Правда, владелец клятвенно заверял общественность, что будет показывать и ленты Диснея, как только получит. Длительный бойкот кинотеатра истинными христианами привел к тому, что «Дейзи» считали сосредоточием всех пороков.

– Нельзя ли одолжить у тебя машину? – извиняющимся тоном спросил я мисс Руби.

– Это еще зачем?

– Ну, видишь ли, – я кивком указал на своего «жука», припаркованного у обочины, – моя маловата.

– Так почему бы не купить побольше?

Пусть маловата, зато гораздо дороже и лучше ее танка.

– Думал об этом. Да, в мини, пожалуй, тесновато. С другой стороны… Впрочем, еще не решил. Но я пойму, если ты откажешь.

– Ладно, подумаю. – Она поболтала кубики льда в стакане. – Не мешало бы еще по одной. Ты будешь?

– Нет, спасибо. – Язык у меня горел, голова слегка кружилась. Сейчас я пойду спать. Она пойдет спать.

После долгого сна, уже в сумерках, мы снова встретились на крыльце. Продолжение последовало:

– А не махнуть ли мне капельку «Джимми»? Думаю, да. Ты будешь?

– Нет, спасибо. Я за рулем.

Она смешала себе коктейль, выпила, и мы тронулись в путь. Я не слишком настойчиво приглашал ее присоединиться ко мне и Лайлу, но, поскольку понял, что «кадиллак» без присмотра она оставлять не намерена, пришлось взять в эту ночную вылазку и ее. «Какого черта?» – сказал себе я. Да и Лайлу Спёрлоку до лампочки. Пока мы плыли через город, я чувствовал себя словно на барже, идущей по реке, а она выражала надежду, что фильм не слишком неприличный. И произносила это с преувеличенно частым хлопаньем ресницами, хотя лично у меня создалось впечатление, что мисс Руби доводилось видеть кое-что и похлеще. В сравнении с этим фильмы в «Дейзи» покажутся мультиками для младшего возраста.

Я чуть опустил боковое стекло, чтобы свежий воздух разогнал алкогольные пары, которые распространяла мисс Руби. Ради выхода в свет она вылила на себя раза в три больше духов, чем обычно. Мало того, она закурила «Мальборо», но опускать стекло со своей стороны не стала. На секунду мне даже показалось, что от зажигалки воспламенятся все пары, скопившиеся в салоне, и мы с ней сгорим живьем. К счастью, обошлось.

И вот по пути к «Тихой гавани» я развлекал мисс Руби забавными сплетнями о мистере Лайле Спёрлоке, которых поднабрался на кухне, о его загребущих лапах и похотливых глазах. Она же утверждала, что несколько лет назад тоже слышала сплетни о пожилом джентльмене, которого застукали в постели с медсестрой. И похоже, ее возбуждает перспектива встречи со старым проказником. Еще один глоток «Джимми» из фляжки, и она заявила, что должна узнать в Спёрлоке своего клиента, посещавшего ее заведение во времена расцвета и славы.

Второй ночной сменой руководила сестра Энджел, набожная дамочка с крайне жестким характером, которая временно заняла в моем списке вторую строчку и даже претендовала на то, чтобы вскорости возглавить этот самый список. Она категорически заявила, что не одобряет моего намерения отвезти Лайла в кино. (До этого я не говорил никому, кроме Лайла и мисс Руби, в какой именно кинотеатр мы собираемся.) В ответ на это я возразил, что мне плевать на ее неодобрение, поскольку одобрение уже получено, и не от кого-нибудь, а от самой мисс Уилмы Дрел, Пчелиной Матки номер один. Правда, не стал уточнять, что получить это одобрение было не так-то просто и Матка сдалась только после того, как мистер Спёрлок и его дочь (по телефону) подняли такой скандал, что его просто невозможно было выдержать.

– Да там и запись имеется, – сказал я. – Посмотрите сами. «Одобрено: У. Дрел».

Бормоча что-то и морщась, как от приступа мигрени, сестра Энджел перебрала какие-то бумаги и записи на столе. И вот через несколько минут мы с Лайлом уже выходили из здания. Он вырядился в лучшие свои брюки и единственный пиджак – старый залоснившийся блейзер, который носил не одно десятилетие. Старикан шел прихрамывая, но бодро. Уже на выходе я взял его под локоток и сказал:

– Послушайте, мистер Спёрлок, к нам тут неожиданно присоединился еще один человек.

– Кто?

– Мисс Руби. Она сдает мне квартиру. Я позаимствовал у нее машину, вот и пришлось взять ее с собой в качестве компенсации. Вы уж не сердитесь.

– Да ничего страшного.

– Она очень славная. Вам понравится.

– Но ведь мы идем смотреть «грязный» фильм.

– Именно. Но и это пусть вас не волнует – мисс Руби он не смутит. Она… не совсем леди, если так можно выразиться. Ну, вы понимаете.

Лайл понял. И в его глазах появился маслянистый блеск. Мы остановились возле машины, я их познакомил, затем Лайл забрался на заднее сиденье. Перед тем как выехать со стоянки, мисс Руби обернулась и спросила:

– Лайл, дорогой, не желаете ли махнуть по маленькой? «Джим Бим»? – С этими словами она вытащила из большой красной сумки флягу объемом с кварту.

– Думаю, не стоит, – ответил Лайл, и я тотчас расслабился. Одно дело вывезти старика посмотреть порнуху, и совсем другое – привезти обратно в богадельню пьяным в стельку. В последнем случае мне светили нешуточные неприятности.

Тут мисс Руби наклонилась ко мне и сказала:

– А он крутой малый.

И мы тронулись в путь. Я все ждал, когда же мисс Руби вспомнит о «Макдоналдсе», и это случилось. Не прошло и пары минут, как она заявила:

– Послушай, Гил, я бы съела чизбургер и картошку фри. Случайно, «Макдоналдс» не по пути?

Ценой невероятных усилий мне все же удалось втиснуться на старой «нефтеналивной барже» на узенькую дорожку перед раздаточным окном. Народу было полно, и я ловил любопытные и насмешливые взгляды других покупателей – все они сидели в малогабаритных и гораздо более современных машинах. Уж не знаю, что их больше забавляло – старый ярко-красный «кадиллак», который едва сюда поместился, или странное трио, сидевшее в салоне. Впрочем, мне было плевать.

Я проделывал такое и прежде, в других домах престарелых. Одним из величайших даров, которыми я мог наградить своих любимчиков, являлась свобода. Я возил пожилых дам в церкви, загородные клубы, на похороны и свадьбы, ну и, разумеется, в торговые центры. А стариков возил в зал Американского легиона[12], на разные матчи, в бары, церкви и кафе. И они как дети радовались этим экскурсиям, были благодарны мне за то, что хоть ненадолго я позволял им вырваться из надоевших комнат. К прискорбию, следовало отметить, что эти вылазки в реальный мир почти всегда заканчивались какими-нибудь неприятностями. А всему остальному персоналу, моим так называемым коллегам, был отвратителен сам факт, что я готов потратить свободное время на стариков. Некоторые обитатели заведений ревновали меня к тем, кому посчастливилось оказаться в числе моих любимчиков и вырваться на свободу, пусть хоть на несколько часов. Меня все это ничуть не тяготило.

Лайл от еды отказался, сказал, что сыт. Наверняка налопался резиновых цыплят и зеленого желе. Я заказал хот-дог и большой стакан кока-колы, и вскоре мы снова катили по улицам. Мисс Руби пощипывала картофель, Лайл, сидевший сзади, наслаждался ездой в просторном салоне, а потом вдруг заявил:

– Вот пивка я бы выпил.

Я свернул на стоянку перед продуктовым магазином.

– Какое предпочитаете?

– «Шлиц», – без колебаний ответил старикан.

Я купил упаковку из шести банок по шестнадцать унций каждая, протянул ее Лайлу, и мы поехали дальше. Я услышал, как он щелкнул крышкой, отпил.

– Хотите пивка, Гил? – спросил он.

– Нет, спасибо. – Я всегда просто ненавидел запах и вкус пива. Мисс Руби подлила виски в бумажный стаканчик с кока-колой. Она улыбалась, вся такая довольная. Наверное, радовалась, что нашлось, с кем выпить.

Добравшись до «Дейзи», я купил три билета по пять долларов каждый – никакого предложения заплатить самим от моих спутников не поступило, – и вот мы въехали на усыпанную гравием площадку, и я выбрал местечко в третьем ряду, подальше от других автомобилей. Всего, помимо нашего, я насчитал их шесть. Фильм уже начался. Я закрепил микрофон на окне, прибавил громкости, чтобы Лайлу были слышны все стоны и вздохи, затем устроился поудобнее. Мисс Руби продолжала жевать – на этот раз гамбургер. Лайл переместился на середину заднего сиденья, чтобы никто не загораживал экран.

Вскоре сюжет стал ясен. Речь шла о коммивояжере, торговавшем пылесосами. Любой нормальный человек вправе ожидать, что коммивояжер должен иметь ухоженный вид и хоть мало-мальски привлекательную внешность. Однако здесь не наблюдалось ничего подобного. Этот тип зарос грязью с головы до пят, в ушах сережки, по всему телу татуировки, шелковая алая рубаха застегнута лишь на пару пуговиц, а на губах похотливая ухмылка, которая способна напугать любую почтенную домохозяйку. Хотя, конечно, в этом фильме почтенные домохозяйки отсутствовали. Пока наш пронырливый торговец поднимался к входной двери, волоча за собой никому не нужный пылесос, чужая жена набрасывалась на него, скинув одежды и забыв о приличествующих случаю прелюдиях. Муж застигал их на диване, но вместо того чтобы изметелить наглеца до потери пульса шлангом от пылесоса, присоединялся к забавам. Вскоре начиналась настоящая семейная оргия – со всех сторон в гостиную сбегались голые люди. Семейка в стиле порно – дети того же возраста, что и родители, – но кому какое до этого дело? Появлялись соседи, и эпизод превращался в лихорадочное спаривание – мало кто из смертных даже в самых смелых своих фантазиях может представить подобные способы и позы.

Я еще ниже сполз на сиденье и теперь почти ничего не видел – мешало рулевое колесо. Мисс Руби продолжала жевать, временами прищелкивая языком, но, похоже, ничуть не смущалась. Лайл открывал еще одну банку пива, выдавая свое присутствие сзади лишь этим звуком – щелчком крышки.

Какой-то придурок в пикапе, находившемся в двух рядах от нас, жал на клаксон всякий раз, когда на экране возникала сцена оргазма. Если не считать этого, в кинотеатре было тихо.

После второй оргии мне все это изрядно надоело, я извинился и вышел под предлогом, что мне надо в туалет. Прошел через стоянку к обшарпанному маленькому зданию, где продавали чипсы, шоколадки и попкорн и где находились туалетные кабинки. Проекционная располагалась как раз над ними, в продолговатом таком аппендиксе. Похоже, кинотеатр «Дейзи» знавал лучшие времена. Я заплатил за стаканчик не слишком свежего попкорна и вернулся к красному «кадиллаку». По пути ни разу не поднял глаз на экран.

Мисс Руби куда-то исчезла! Лишь через секунду я осознал, что ее сиденье пустует. А затем до меня донеслось ее хихиканье из глубины салона. Подсветка в машине не работала уже лет двадцать как минимум, и в задней части салона царила тьма. Я, не оборачиваясь, уселся на свое место и тоном няньки, оставленной с детьми, осведомился:

– Вы как там, ребята, в порядке?

– В полном, – ответил Лайл.

– Места тут хватает, – сказала мисс Руби.

Минут через десять я снова извинился и отправился на прогулку. Прошел через всю стоянку до самого последнего ряда, обогнул накренившуюся изгородь, добрался до подножия огромного старого дерева. Под ним стоял сломанный столик для пикника, кругом валялись пустые пивные банки, оставленные, по всей видимости, подростками, слишком молодыми или бедными, чтобы позволить себе купить билет на сеанс. Я уселся на шаткий столик – отсюда тоже было прекрасно видно все, что творилось на экране. Я насчитал семь легковушек и два пикапа – эти посетители могли позволить себе билеты. Тип в машине по соседству с «кадиллаком» мисс Руби продолжал жать на клаксон в определенные моменты. Красная машина поблескивала, отражая свет экрана. Пока что, судя по всему, там все было в порядке.

Смена у меня начиналась в 21.00, и я никогда не опаздываю. Пчелиная Матка указала в письменном разрешении, что мистер Спёрлок должен вернуться ровно в девять вечера, а ехать до «Тихой гавани» минут тридцать. Так что пришлось мне вернуться к машине, прервать то, что происходило на заднем сиденье, если вообще происходило, и объявить об отъезде.

– Я, пожалуй, здесь останусь, – сказала мисс Руби, и от хихиканья слова ее звучали невнятно. Что вообще-то показалось мне странным, ведь прежде она проявляла удивительную устойчивость к алкоголю.

– Вы в порядке, мистер Спёрлок? – спросил я и завел двигатель.

– В полном.

– Ну, ребятишки, как вам фильм?

Оба так и покатились со смеху, и только тут я понял, что они просто в стельку пьяны. Они ржали на всем пути к дому мисс Руби. Но вот она попрощалась, пожелала нам доброй ночи, и мы с мистером Спёрлоком пересели в мой «жук» и направились в «Тихую гавань». По дороге я спросил:

– Ну, весело было?

– Здорово. Спасибо. – Он держал банку пива, вроде бы уже третью за вечер, глаза его были полузакрыты.

– А чем вы там занимались на заднем сиденье?

– Да ничем особенно.

– Она славная, верно?

– Да, вот только пахнет от нее ужасно. Все эти духи!.. Вот уж никогда не думал, что окажусь на заднем сиденье с Руби Клементс.

– Так вы ее знаете?

– Догадался, кто она такая. Я долго жил здесь, сынок, и, конечно, многого не помню. Но было время, когда все в городе знали Руби. Один из ее мужей приходился двоюродным братом одной из моих жен. Да, вроде бы так. Давненько это было.

Нет, положительно, мне начинали нравиться маленькие городки.

Следующая наша экскурсия состоялась две недели спустя. Мы отправились осматривать поле битвы времен Гражданской войны в Брайс-Кроссроудсе, в часе езды от Клэнтона. Подобно большинству южан, мистер Спёрлок утверждал, будто его предки храбро сражались за Конфедерацию. Он до сих пор имел зуб против северян и страшно распалялся, стоило только кому-то заговорить о Реконструкции[13] («не было этого никогда!») и мародерах-янки (проклятые разбойники и воры!»).

Я забрал его рано утром во вторник, и вот под пристальным и неодобрительным взглядом Пчелиной Матки Уилмы Дрел мы уселись в мою маленькую машину и отъехали от «Тихой гавани». Я остановился у магазина, купил два высоких стаканчика жидкого кофе, несколько сандвичей и банок с прохладительными напитками, и мы снова тронулись в путь, обозревать поле боя.

Лично мне Гражданская война всегда была безразлична, а увлечение всеми этими событиями – непонятно. Мы, южане, проиграли, причем проиграли крупно. Так пора бы об этом и забыть. Но раз уж мистер Спёрлок желает провести свои последние дни в размышлениях и воспоминаниях о былой славе Конфедератов, тогда другое дело, тогда снимаю шляпу. За последний месяц я прочел дюжину книжек об этой войне, брал в городской библиотеке Клэнтона, и еще три лежали в моей комнате в доме мисс Руби.

Временами старик Лайл на удивление точно вспоминал все детали – битвы, генералов, порядок перемещения войск, ну а потом вдруг впадал в ступор. Я старался поддерживать беседу в русле последней изучаемой мной темы. Рассуждал о разорении священных земель, особенно в Виргинии, где состоялось первое сражение на ручье Булл-Ран, где от таких городов, как Фредериксбург и Винчестер, после перестройки практически ничего не осталось. Спёрлок поначалу завелся, затем отмахнулся от меня как от надоедливой мухи.

Добравшись до места, мы осмотрели несколько монументов, а также само поле боя, отмеченное флажками. Он утверждал, что его дед Джошуа Спёрлок был ранен во время какой-то героической вылазки именно здесь, в Брайс-Кроссроудсе. Мы сели на низенькую дощатую изгородь и стали есть сандвичи. Лайл смотрел куда-то вдаль невидящим взглядом, он замер, точно в ожидании грохота канонады, топота лошадиных копыт. И снова заговорил о своем деде, который умер то ли в 1932-м, то ли в 1934-м, в возрасте около девяноста лет. А когда он, Лайл, был маленьким, дед развлекал его историями о том, как убивал проклятых янки, как его ранило, как он сражался вместе с Натаном Бедфордом Форрестом, величайшим из всех полководцев-южан.

– Они были вместе в Шило[14], – сказал он. – Дед возил меня туда однажды.

– Хотели бы снова побывать там? – спросил я.

Тут он весь разулыбался, и сразу стало ясно, что ему страшно хочется еще раз увидеть поле битвы.

– Это моя мечта, – ответил он, и глаза его увлажнились.

– Могу устроить.

– Хорошо бы поехать туда в апреле, увидеть поле боя, персиковый сад, пруд, который когда-то был красным от крови, знаменитое Осиное Гнездо…

– Обещаю. Мы непременно съездим туда в апреле. – До апреля оставалось еще пять месяцев, и с учетом предыдущего опыта я сильно сомневался, что проработаю в «Тихой гавани» до этого времени. Впрочем, если даже и нет, кто может помешать мне навестить своего друга Лайла и отвезти на экскурсию? Никто.

Большую часть пути до Клэнтона он проспал. А когда просыпался, я объяснял ему, что состою в обществе защиты памятников времен Гражданской войны. Общество это довольно закрытое, носит частный характер, никакой помощи от государства не получает и существует только на пожертвования. А поскольку сам я зарабатываю мало, то могу посылать каждый год чек лишь на небольшую сумму. А вот мой дядя, человек очень даже обеспеченный, отправляет чеки на крупные суммы по моей просьбе.

Лайла явно заинтриговала эта информация.

– И еще, конечно, можно включить пожертвования отдельной строкой в завещание, – добавил я.

Никакой реакции. Ровным счетом ничего. Продолжать разговор я не стал.

И вот мы вернулись в «Тихую гавань». Я проводил Лайла в комнату. Стаскивая свитер и ботинки, он поблагодарил меня за «великий день». Я похлопал его по спине и сказал, что и сам получил огромное удовольствие. И уже собрался уходить, как он вдруг сказал:

– А знаешь, Гил, у меня нет никакого завещания.

Я изобразил удивление. На самом деле ничего удивительного в этом не было. Великое множество людей, особенно тех, кто проживает в домах престарелых, вообще не заморачиваются завещаниями. Мало того, я даже изобразил ужас, потом – глубочайшее разочарование, а затем сказал:

– Давайте обсудим это позже, хорошо? Я знаю, что надо сделать.

– Конечно, – ответил он, и на лице его читалось облегчение.

Утром, в 5.30, холлы и коридоры еще пустовали, свет был выключен, кругом царила тишина. Все спали, ну по крайней мере должны были спать. Я сидел за столом в приемной и читал книгу о роли генерала Гранта в военной кампании, как вдруг меня напугало неожиданное появление мисс Дафны Гроут. Эта восьмидесятишестилетняя старуха страдала слабоумием, и место ей определили в заднем крыле. Как она умудрилась пробраться сюда, миновав запертую дверь, оставалось только гадать.

– Пошли скорее! – прошипела она. Половина зубов во рту отсутствовала, голос был слабый, шелестящий.

Я так и подпрыгнул со своего места.

– Что случилось?

– Это Гарриет. Она… на полу лежит.

Я бросился в заднее крыло, набрал на панели код, отворил тяжелую дверь и побежал по коридору к комнате 158, где обитала мисс Гарриет Маркл, обитала давно, еще до того, как я достиг половой зрелости. Щелкнул выключателем – и передо мной предстала ужасающая картина. Старуха лежала на полу, судя по всему, без сознания, обнаженная, если не считать черных носков. Лежала в луже рвоты, мочи, крови и собственных экскрементов. От чудовищной вони колени у меня подогнулись, хотя к неприятным запахам я вроде бы притерпелся. Мне приходилось попадать в подобные ситуации и прежде, а потому среагировал я чисто инстинктивно. Быстро достал свой маленький фотоаппарат, сделал четыре снимка, сунул его обратно в карман и побежал за помощью. Мисс Дафны Гроут нигде не было видно, все пациенты в этом крыле продолжали мирно спать.

Дежурного санитара на месте не оказалось. Наша смена началась восемь с половиной часов назад, женщина по имени Рита, ночная сменщица, отметилась на входе, я сам видел это, затем отправилась в заднее крыло. На дежурстве она находилась одна, и это было против правил, поскольку с учетом особенностей контингента там требовалось двое. Рита уже ушла. Тогда я бросился в северное крыло, поймал там санитара Гэри и вместе с ним приступил к решительным действиям. Мы надели резиновые перчатки, натянули хирургические маски и бахилы, быстренько подняли с пола мисс Гарриет и уложили на постель. Она еще дышала, но едва-едва, над левым ухом зияла рваная рана. Гэри принялся приводить в порядок старуху, а я занялся полом. И вот, подчистив все, что можно, я вызвал «скорую», а затем позвонил сестре Энджел и Пчелиной Матке Уилме. К этому времени другие пациенты начали просыпаться, и вскоре у двери в комнату 158 собралась толпа. Риты нигде не было видно. Лишь два санитара, Гэри и я на пятьдесят два пациента.

Мы перевязали рану на голове Гарриет, переодели старуху в чистое белье, натянули на нее халат, и пока Гэри охранял этот полутруп, я побежал на пост в отделении, посмотреть документы. Выяснилось, что мисс Гарриет не кормили с полудня вчерашнего дня – почти восемнадцать часов, – и дать лекарства ей тоже забыли. Я быстро скопировал все эти записи – спешка была продиктована тем, что их наверняка уничтожат через пару часов. Затем аккуратно сложил копии и сунул в карман.

Прибыла машина «скорой», мисс Гарриет погрузили в нее и увезли. Медсестра Нэнси и мисс Дрел о чем-то тревожно перешептывались и перебирали бумаги. Я вернулся в южное крыло, сложил все улики в ящик стола и запер с намерением через несколько часов забрать домой.

На следующий день из регионального управления в приют прибыл мужчина в строгом костюме и выразил желание поговорить со мной о произошедшем. Он не был адвокатом, тот появился позже, причем особым умом и проницательностью не блистал. Мужчина начал с того, что объяснил мне и Гэри: именно мы, по его мнению, должны были оценить серьезность ситуации и сообразить, как действовать. Мы отнеслись к нему благосклонно и позволили болтать сколько душе угодно. Затем он принялся уверять нас, что мисс Гарриет кормили нормально, что все лекарства давали вовремя – да вот же, это и в записях отражено – и что Рита просто вышла покурить. А потом ей вдруг стало плохо, ну и пришлось забежать домой на минутку. После чего она сразу же вернулась и стала свидетелем «прискорбной» сцены с мисс Гарриет.

Я разыгрывал полного идиота – это моя специализация. Гэри тоже: для него полный идиотизм – естественное состояние, однако он был озабочен тем, как бы не потерять работу. А вот я – ничуточки. Идиот уходит, чем сильно облегчает существование всех остальных идиотов, населяющих маленький городок, и позволяет затушить очередной пожар, способный навредить старой доброй «ГВТГ груп».

Мисс Гарриет с проломленным черепом проведет в больнице неделю. Она потеряла много крови, к тому же у нее развилось еще более обширное повреждение мозга, но как, черт возьми, это можно определить точно? Впрочем, если дело попадет в руки правильного человека, получится не судебный иск, а просто конфетка.

Последнее время судебные иски стали неимоверно популярны, вокруг домов престарелых постоянно вьются стервятники, а потому я понимал, что действовать следовало быстро. Адвокатом моим был старый друг из Тьюпело по имени Декстер Ридли – именно к нему я обращался в подобных случаях. Дексу под пятьдесят, в прошлом остались две жены, а несколько лет назад он пришел к выводу, что бизнес его прогорит, если он и дальше будет нотариально заверять сделки и оформлять разводы по обоюдному согласию. И вот Декс поднялся на одну ступень вверх и стал участвовать в судебных процессах, хотя сам появлялся в залах заседаний не слишком часто. Он обладал редкостным талантом – особым умением составлять крупные судебные иски. Выдвигал их, а потом надменно и насмешливо наблюдал за тем, как пытается уладить дело противная сторона. У него даже своя реклама появилась – ухмыляющаяся физиономия Декса красовалась на многочисленных щитах, разбросанных по всему северному Миссисипи.

И вот в свой выходной я поехал в Тьюпело, показал ему цветные снимки голой мисс Гарриет, валяющейся на полу в луже крови и мочи, показал копии записей с поста в отделении, до их подделки и после, и мы с ним заключили сделку: Декс сразу берет быка за рога, связывается с семьей Гарриет Маркл, а через неделю в головной офис «ГВТГ груп» поступает уведомление о том, что у них большие проблемы в связи с этим инцидентом. Впрочем, Декс не стал упоминать обо мне, фотографиях и копиях документов – решил пока приберечь их. Имея в наличии такую «бомбу», дело можно быстро утрясти. И мне светило стать безработным.

По приказу из головного офиса мисс Уилма Дрел вдруг начала проявлять удивительную любезность ко мне. Вызывала в свой кабинет и сообщала, что работой моей очень довольна, так что мне назначена прибавка. Вместо шести долларов в час – аж целых семь, но только я должен молчать об этом, чтобы сослуживцы не узнали. Я рассыпался в благодарностях, и теперь она была убеждена, что мы с ней накрепко повязаны.

Позже, тем же вечером, я прочел мистеру Спёрлоку журнальную статью о некоем застройщике из Теннесси, который собирался разровнять бульдозером заброшенное поле битвы, чтобы построить там очередной супермаркет или дешевое жилье. Местные жители и защитники исторического наследия, конечно, сопротивлялись, но у застройщика имелись деньги, и власти приняли его сторону. Лайла очень огорчило это известие, и мы с ним побеседовали о том, как бы помочь хорошим людям. Впрочем, о завещании он не упоминал, а мне еще было рановато делать очередной ход.

Дни рождения в домах престарелых – события знаменательные по вполне очевидной причине. Лучше уж отпраздновать, пока ты еще в состоянии. В столовой всегда устраивается вечеринка с непременными тортом и свечами, мороженым, фотографированием на память, песнями и всем таким прочим. Мы, сотрудники, очень старались создать праздничное настроение, веселую и непринужденную обстановку – ну хотя бы на полчаса, пока все не разойдутся. Примерно в половине случаев на праздник приезжают родственники, и настроение именинников заметно улучшается. Если же члены семьи не появляются, нам приходится просто из кожи вон лезть.

Второго декабря Лайлу Спёрлоку стукнуло восемьдесят пять, и на празднование прибыла из Джексона его громогласная дочь с двумя своими детьми и тремя внуками, а также с непременным набором жалоб, требований и предложений. Все эти шумные и бесплодные попытки имели целью убедить любимого отца в том, что она трепетно о нем заботится, а нас вконец загонять. Родные Спёрлока привезли с собой воздушные шарики, какие-то идиотские шляпы, купленный в магазине кокосовый торт (его любимый), а также несколько дешевых подарков в ярких коробочках и упаковках. Там были носки, носовые платки и просроченные шоколадки. Внучка включила музыкальный автомат с записью Хэнка Уильямса (его любимый исполнитель), создала, так сказать, фон. Затем последовала неизбежная демонстрация увеличенных черно-белых снимков молодого Лайла в армии, молодого Лайла, идущего к алтарю (в первый раз), молодого Лайла, позирующего и так, и эдак на протяжении десятилетий. Присутствовали почти все обитатели заведения и большая часть персонала, в том числе и повариха Розель, хотя я точно знал, что пришла она ради торта, а вовсе не из-за любви к виновнику торжества.

В какой-то момент Уилма Дрел неосторожно приблизилась к Лайлу, и тот, несмотря на свои седины, не преминул ущипнуть ее за пышную задницу. Она в ужасе взвыла, все остальные так и покатились со смеху, восприняв происшествие как часть увеселения. Впрочем, судя по выражению лица Пчелиной Матки, ей было вовсе не до смеха. Реакция дочери последовала незамедлительно – она наорала на папашу, шлепнула по руке, отчитала перед всеми, и в зале на несколько секунд повисла напряженная пауза. Уилма ушла и не вернулась. Сомневаюсь, что на ее долю часто выпадали такие приключения.

Примерно через час вечеринка выдохлась, кое-кто из приглашенных начал откланиваться. Дочь вместе с потомством быстро собралась и уехала. Торопливые объятия, поцелуи, но понять ее было можно: путь до Джексона неблизкий, папуля. И вот празднование восьмидесятипятилетнего юбилея Лайла закончилось. Я нес его подарки, провожал в комнату и говорил о Геттисберге[15].

Уже после отбоя я заглянул к нему и преподнес подарок. Несколько часов исследований, несколько звонков нужным людям, и я узнал, что да, действительно, был такой капитан Джошуа Спёрлок и что в составе Десятого пехотного полка он принимал участие в битве при Шило. Родом он был из Рипли, штат Миссисипи; городок находился неподалеку от тех мест, где, согласно предварительной моей проверке, родился отец Лайла. Я нашел одного человечка в Нашвилле, который специализировался по героям Гражданской войны, настоящим и вымышленным, заплатил ему восемьдесят долларов за проделанную работу. А подарком моим было вставленное в рамочку наградное удостоверение на имя капитана Джошуа Спёрлока, украшенное справа боевым знаменем конфедератов, а слева – официальной эмблемой Десятого пехотного полка. Никому бы и в голову не пришло, что это искусная и весьма впечатляющая подделка. Но для Лайла, человека, жившего былой славой предков, это был величайший и драгоценнейший из подарков. Он держал документ в рамочке, и его глаза наполнились слезами. Старик был готов отправиться прямиком на небеса. Рановато, сказал себе я.

– Красота какая, – пробормотал он. – Даже не знаю, что и сказать. Вот спасибо!

– Не за что, мистер Спёрлок. Как видите, он был храбрым солдатом.

– Да, верно, таким он и был.

Ровно в полночь я преподнес второй подарок.

Соседом Лайла по комнате был мистер Хичкок, хрупкий увядающий джентльмен всего годом старше Лайла, но пребывавший в куда худшей форме. Мне говорили, жизнь он прожил чистую, непорочную, не пил, не курил, на другие соблазны тоже не поддавался, однако жизни этой приходил конец. Лайл же, напротив, не пропускал ни одной юбки, долгое время был заядлым курильщиком, частенько прикладывался к бутылке. За годы работы в этом бизнесе я убедился: ДНК объясняет многое, если не все.

Как бы там ни было, но во время вечерней раздачи лекарств я дал мистеру Хичкоку сильнодействующее снотворное, и он уже находился в другом мире. Иными словами, ничего не видел и не слышал.

Мисс Руби, которая, уверен, уже не раз успела приложиться к бутылке «Джимми», в точности выполнила все мои инструкции и припарковала свой огромный «кадиллак» у баков для мусора, возле заднего входа в кухню. Я наблюдал, как она, хихикая, выползла из салона со стаканом в руке. И только тут я впервые увидел на пассажирском сиденье Мэнди, одну из «лучших» девушек мисс Руби. Времени для представлений не было.

– Тсс, – прошептал я, и они последовали за мной в темноту, на кухню, а затем – в слабоосвещенную столовую, где мы на секунду остановились.

И мисс Руби с гордостью произнесла:

– Знакомься, Гил, это Мэнди.

Мы обменялись рукопожатиями.

– Очень приятно, – пробормотал я.

Мэнди выдавила улыбку. Выражение ее лица говорило: «Давайте покончим со всем этим, и побыстрее». Было ей около сорока, полная, крепко сбитая женщина, однако недостаточно крепкая, чтобы скрыть следы бурной и трудной молодости. Следующие тридцать минут должны были обойтись мне в двести долларов.

Освещение в «Тихой гавани» было приглушенное, я покосился в сторону южного коридора, убедиться, что там тихо. Затем мы с Мэнди быстро прошли в комнату, где мистер Хичкок уже впал в коматозное состояние, а мистер Спёрлок не спал, ждал и расхаживал взад-вперед. Он взглянул на нее, она – на него. Я выпалил:

– С днем рождения! – И быстро ретировался, затворив за собой дверь.

Мы с мисс Руби сидели и ждали в кафетерии, потихоньку выпивая. Она не преминула захватить с собой заветную фляжку, и я был вынужден признать, что после трех месяцев употребления виски уже не казалось мне столь уж противным.

– Она милашка, – заметила мисс Руби. Судя по всему, она была счастлива оттого, что снова может доставить двум людям радость.

– Да, славная девушка, – опрометчиво заметил я.

– Начала работать на меня, когда ее выгнали из школы. Жуткая семейка. Ну а потом пара неудачных браков. Пахала без перерыва, что твоя лошадь. Теперь даже жалею, что не могу загрузить ее полностью. Жизнь в наши дни трудная. А женщина… она всегда распускается, если чувствует себя никому не нужной.

Мисс Руби, содержательница притона, не учитывала, на мой взгляд, того факта, что современные женщины в массе своей слишком распущенны. Секунду-другую я раздумывал над этим, затем отпил глоток и решил, что тему развивать не стоит.

– А сколько у тебя сейчас девушек?

– Всего три. Занятость неполная. Прежде была дюжина, и отдыха они не знали.

– Добрые старые времена…

– Да уж. Лучшие годы моей жизни. Как думаешь, можно найти еще клиентов здесь, в «Тихой гавани»? Точно знаю: даже в тюрьме сегодня выделяют один день в неделю для таких визитов. Может, и здесь устроить то же самое? Раз в неделю могу привозить сюда пару девочек. Уверена, не надорвутся.

– Думаю, это худшая идея из всех, что я слышал за последние пять лет.

Даже в полутьме я видел, как гневно сверкнули ее глаза.

– Прошу прошения? – прошипела она.

– Ты лучше выпей еще. Здесь постоянно проживают пятнадцать мужчин, мисс Руби. Средний возраст… ну, скажем, около восьмидесяти. Из них пятеро прикованы к постели, трое в полном маразме, еще трое передвигаются только в инвалидных колясках. Так что остаются всего четверо способных хоть как-то шевелиться и что-то соображать. А из этих четверых, могу поспорить на любые деньги, только Лайл Спёрлок годится для секса, да и то, думаю, с натяжкой. Так что в доме престарелых секс – товар не ходовой.

– Но я и раньше этим занималась. Не первый мой выезд. – Тут она захихикала прокуренным своим голосом, а потом раскашлялась. Когда кашель немного унялся, прибегла к испытанному средству – глотку виски. – Секс в доме престарелых, – хихикнула она. – Может, именно для этого я и предназначена.

Тут я прикусил язык.

Вскоре Мэнди закончила работу, и мы торопливо распрощались. Я наблюдал, как «кадиллак» благополучно отъехал – вот мелькнули вдали задние огни, он скрылся из вида, и я с облегчением выдохнул. Вообще-то мне и прежде доводилось устраивать такие сеансы. Так что в этом деле я тоже не новичок.

Потом я зашел проведать Лайла – он спал крепко, как дитя. Вставная челюсть в стаканчике, щеки впалые, зато на губах довольная такая улыбка. Непохоже, чтобы за последние часа три мистер Хичкок шевелился или открывал глаза. Так никогда и не узнает, что пропустил. Я проверил другие комнаты, исполняя прямые свои обязанности, – все тихо. И, довольный собой, уселся за стол и принялся листать журналы.

Декс сообщил мне, что компания несколько раз предлагала уладить вопрос с иском родственников Гарриет Маркл в досудебном порядке. Декс сумел намекнуть им, что у него имеется информация о подлоге и попытке прикрыть дело и что доказательная база, документы и прочие свидетельства тоже у него на руках. Декс, как никто другой, умел намекать на подобные обстоятельства, разговаривая по телефону с адвокатами ответчиков. В «ГВТГ груп» заявили, что хотели бы избежать огласки такого неприятного инцидента. В ответ на это Декс заверил их, что дело куда как неприятнее, чем они думают. Короче, состоялись вполне рутинные переговоры между юридическими сторонами. Можно сказать, дни моего пребывания в «Тихой гавани» были сочтены. Если мои письменные показания, снимки и копии подделанных документов приведут к быстрому и удовлетворяющему меня досудебному соглашению, так тому и быть. Я с радостью представлю все эти свидетельства, а потом уволюсь.

Мы с мистером Спёрлоком вечерами после ужина играли в кафетерии в шашки, начинали с 20:00 и засиживались почти до самого отбоя. Обычно мы находились там одни. Хотя по понедельникам там же собирался клуб любителей вязания в одном углу; по вторникам – клуб по углубленному изучению Библии – в другом. Время от времени там же происходили встречи Исторического общества округа Форд, в усеченном составе, человека три-четыре, не больше. Даже по выходным я обычно заезжал в «Тихую гавань» сыграть с мистером Спёрлоком партию-другую. Выбор развлечений у меня был невелик: или шашки, или распитие виски с мисс Руби одновременно с вдыханием дыма ее бесконечных сигарет.

Обычно Лайл выигрывал девять партий из десяти – я ничего не имел против. После свидания с Мэнди его стала беспокоить левая рука. Временами в ней ощущалось онемение, да и говорить он стал медленнее. Давление слегка повышалось, и еще Лайл жаловался на головные боли. Поскольку у меня имелся ключ к аптечке, я стал давать ему нафред, против свертывания крови, а также сайлерол – им лечат перенесших инсульт. Я наблюдал с дюжину инсультов и ничуть не сомневался в своем диагнозе. Всего лишь легкий удар, незаметный никому другому, даже тому, кто обращает внимание на состояние пациента. Лайл – крепкий старикан, не привык жаловаться, терпеть не мог докторов, такой скорее пустит себе пулю в лоб, но не вызовет дочь и не станет ныть, как ему плохо.

– Вы говорили, что так и не составили завещание, – небрежно заметил я, глядя на шахматную доску. Футах в сорока от нас четыре пожилые дамы играли в карты, и, поверьте, они никак не могли нас слышать. Да они и друг друга едва слышали.

– Я думал об этом, – ответил Лайл. Глаза у него были усталые. Он постарел прямо на глазах после своего дня рождения, после Мэнди. После того, как с ним случился удар.

– И ваше состояние, насколько я понял, вложено в недвижимость? – задал я вопрос с таким видом, точно меня это нисколько не интересует.

– Да, есть земля. Но это почти все.

– И много земли?

– Шестьсот сорок акров, в округе Полк. – Он улыбнулся и съел у меня две фигуры.

– А примерная стоимость?..

– Понятия не имею. Но земли свободные, не заложены.

Я ни цента не заплатил за официальную оценку, но, согласно утверждениям двух агентов, специализирующихся как раз в этой области, земля стоила около пятисот долларов за акр.

– Вы вроде бы собирались отложить кое-какие деньги на охрану памятных мест Гражданской войны.

Именно это и хотел услышать от меня Лайл. Он так и расцвел, заулыбался, а потом сказал:

– Прекрасная идея. Именно это я и хотел сделать. – На минуту он даже забыл об игре.

– Лучшая в этом смысле организация находится в Виргинии и называется «Фонд конфедератов обороны». Но только следует соблюдать осторожность. Такого рода конторы, неприбыльные, если так можно выразиться, зачастую тратят лишь половину пожертвованных им денег на постройку или сохранение монументов. Не думаю, что вам хотелось бы, чтобы вашими деньгами распорядились таким образом.

– Черт, конечно, нет. – Глаза его на секунду оживились, блеснули былым огнем. Лайл снова был готов к битве. – Только не с моими деньгами, – добавил он.

– Буду счастлив стать вашим доверенным лицом, – сказал я и передвинул шашку.

– И что это означает?

– Фонд конфедератов обороны зарегистрирует вас как потенциального жертвователя. И после вашей смерти деньги передадут в трастовое управление, с тем чтобы я или любой другой человек по вашему выбору мог проследить, как они расходуются и на что.

Теперь он улыбался уже во весь рот.

– Именно этого я и хотел бы, Гил. Да.

– Просто это лучший способ…

– Вы ведь не станете возражать, нет? Чтобы стать доверенным лицом после моей смерти, проследить за расходованием средств?

Я крепко пожал ему правую руку, заглянул прямо в глаза и сказал:

– Это честь для меня, Лайл.

В полном молчании мы сделали еще несколько ходов, затем я решил окончательно прояснить ситуацию:

– Ну а ваша семья?

– Что моя семья?

– Дочь, сын, что они получат от вас в наследство?

Ответом был глубокий вздох, невнятное ворчание, затем насмешливое фырканье; сопровождалось все это выразительным закатыванием глаз. Мне тут же стало ясно: дорогим его деточкам не достанется ни шиша. Что ж, в Миссисипи и большинстве других штатов это вполне легально. Составляя завещание, человек имеет право исключить из него любого, кроме оставшейся на данный момент в живых супруги или супруга. Некоторые пытаются вычеркнуть даже их.

– От сына вот уже лет пять никаких вестей. У дочери денег больше, чем у меня. Так что ничего. Они не получат ничего.

– А они знают об этих землях в округе Полк? – спросил я.

– Не думаю.

Именно на такой ответ я и рассчитывал.

Через два дня по «Тихой гавани» распространился слух: «К нам едут адвокаты!» Отчасти благодаря мне муссировался также слух о том, что вскоре в суде будет представлен иск от семьи мисс Гарриет Маркл, будут предъявлены доказательства преступной халатности и истец получит миллионы. Отчасти это было правдой, вот только самой мисс Гарриет ничего о том не было известно. Она вернулась в свою постель, очень чистую постель, ее прекрасно кормили, вовремя давали необходимые лекарства, держали под постоянным наблюдением, но окружающий мир уже перестал для нее существовать.

И вот к концу дня в «Тихую гавань» прибывал ее адвокат, достопочтенный Декстер Ридли из Тьюпело, штат Миссисипи, причем не один, а в сопровождении целой свиты: преданной секретарши и двух ассистентов; последние в таких же, как у Декстера, темных костюмах, все смотрят хмуро, как и подобает серьезным юристам. Словом, вполне впечатляющая команда, вызвавшая в «Тихой гавани» настоящий переполох – такого прежде я никогда не видел. Не видел я также такой сверкающей чистоты, какую навели здесь. Даже пластмассовые цветы на столике в приемной заменили на настоящие по приказу из головного офиса.

Декса с его командой встречал с широкой улыбкой младший исполнительный директор компании. Официальная причина визита – дать возможность Декстеру проинспектировать заведение, осмотреть, обследовать, сфотографировать, измерить… короче, заглянуть в каждую щель в «Тихой гавани». И вот примерно час он весьма умело этим и занимался. В таких делах Декс настоящий спец. Ему нужно «проникнуться атмосферой заведения», прежде чем подать на него в суд. Хотя все это лишь представление. Декс уверен, что дело можно порешить тихо, мирно и с максимальной выгодой для себя, не доводя до суда.

Хотя моя смена начиналась только в 21.00, я, как обычно, ошивался поблизости. К этому времени и сотрудники, и пациенты уже свыклись с моим почти постоянным присутствием. Точно я вообще никогда не покидаю заведение. Но я его покидаю, можете мне поверить.

Розель была занята приготовлением обеда – именно приготовлением, а не стряпаньем, напомнила она мне. Я торчал на кухне, путался под ногами, сплетничал, время от времени помогал ей. Ей страшно хотелось знать, зачем прибыли адвокаты, и, как обычно, я высказывал лишь предположения, самые разнообразные. Ровно в 18.00 в столовую потянулись старики, и я принялся разносить подносы с безвкусной овсянкой, которая была сегодня в меню. Желе на этот раз было желтое.

Ровно в 18.30 я занялся делом. Ушел из кафетерия и направился в комнату к мистеру Спёрлоку. Тот сидел на постели и читал завещание, последнее свое волеизъявление. Мистер Хичкок обедал внизу, так что никто нам не мешал.

– Вопросы имеются? – спросил я. Документ на три страницы, местами написан ясно, однако имелись параграфы, перегруженные мудреными терминами, способными поставить в тупик даже профессора юрисдикции. Декс просто гений в составлении подобных документов. Специально добавляет понятные каждому фразы, чтобы убедить человека, подписывающего бумагу, будто тот точно знает, что именно подписывает. А в целом к смыслу документа не придерешься.

– Думаю, да, – неуверенно произнес Лайл.

– Тут много всяких чисто юридических оборотов, – поспешил пояснить я. – Но ничего не поделаешь – таковы требования. Вот тут, в самом низу, сказано, что вы оставляете все Фонду конфедератов обороны, что доверенным лицом назначаюсь я, и я же прослежу за расходованием денег. Именно этого вы и хотели?

– Да. И спасибо тебе, Гил.

– Сочту за честь. Идемте.

Идти пришлось довольно долго – после удара Лайл стал передвигаться значительно медленнее. И вот наконец мы оказались в приемной на первом этаже, возле главного входа. Пчелиная Матка Уилма, сестра Нэнси и дежурившая за стойкой Труди ушли час назад. Старики обедали. Декс с секретаршей ждали нас здесь. Два ассистента Декса и представитель компании тоже удалились. Я познакомил Лайла с юристами. Затем Лайл уселся, а я остался стоять рядом с ним, и тут Декс методично и нудно прошелся по содержанию документа и обобщил главную его идею. Говорил он долго, Лайл почти сразу же потерял интерес, и Декс это заметил.

– Именно этого вы и хотели, мистер Спёрлок? – осведомился он.

– Да, – закивал Лайл. Он уже изрядно устал от всей этой юридической болтовни.

Декс достал авторучку, показал Лайлу, где надо поставить подпись, потом расписался сам в качестве свидетеля и велел своей секретарше сделать то же самое. Оба они тем самым подтвердили, что Лайл в этот ответственный момент находился «в здравом уме и твердой памяти». Затем Декс подписал специальное письменное заявление, секретарша шлепнула на него нотариальную печать, как бы давая тем самым официальное благословение документу. Я побывал в подобных ситуациях несколько раз, и, поверьте мне, эта женщина могла нотариально заверить все, что угодно. Суньте ей под нос отксеренную копию Великой хартии вольностей, поклянитесь, что это оригинал, и она не моргнув глазом заверит ее.

Через десять минут после подписания своего последнего волеизъявления Лайл уже был в столовой и поедал свой обед.

Неделю спустя Декс позвонил и сообщил, что готов встретиться с крупными адвокатами, защищающими интересы головной организации, чтобы выработать взаимоприемлемое соглашение. Он решил продемонстрировать им мои увеличенные снимки мисс Гарриет Маркл, лежащей на полу голой, в луже собственных выделений. И еще он хотел рассказать о подделанных записях, но копии пока намеревался придержать. Все это, как он считал, должно привести к соглашению, устраивающему обе стороны, но не только. Раскроется моя роль в этом разоблачении. Я грязный шпион, лазутчик и предатель, и хотя компания сразу же меня не уволит – Декс им пригрозит, – из прошлого опыта я уже знал: мои дни в «Тихой гавани» сочтены.

Компания наверняка уволит Пчелиную Матку Уилму, ну и еще, возможно, сестру Энджел. Так тому и быть. Я редко выхожу из проекта без того, чтобы кого-то не уволили.

На следующий день Декс позвонил и сообщил, что соглашения удалось достичь конфиденциально и что цена вопроса – четыреста тысяч долларов. Вам может показаться, что мало, учитывая вопиющие нарушения и наличие неоспоримых доказательств, но в целом не так уж это и плохо. Доказать подобного рода нарушения в суде очень трудно. Самой мисс Гарриет деньги уже ни к чему, а потому большая финансовая потеря ей не грозила. Ей не достанется ни цента, но готов побиться об заклад: родные и близкие уже начали грызться между собой. Моя доля составляла десять процентов от суммы, выбитой Дексом в качестве возмещения за ущерб.

На следующий день появились двое мужчин в черных костюмах, и всех в «Тихой гавани» охватили дурные предчувствия. Незнакомцы засели в кабинете Пчелиной Матки и долго оттуда не выходили. Атмосфера накалилась. Я просто обожаю подобные ситуации. Большую часть дня я провел на кухне с Розель, куда периодически поступали все новые слухи. Я выдвигал самые дикие предположения, которые затем и превращались в слухи. Мисс Дрел уволена, и ее вывели из здания в сопровождении эскорта. Сестра Энджел тоже уволена и тоже выведена из здания. Позже тем же днем разнесся слух, будто ищут и меня, но я не стал тратить время даром: выскользнул через заднюю дверь – и был таков.

Я вернусь через неделю или около того, чтобы попрощаться с Лайлом Спёрлоком и еще несколькими друзьями. Посплетничаю немного с Розель, обниму ее, пообещаю время от времени заглядывать. Зайду к мисс Руби, заплачу за жилье, соберу вещи, выпью на крыльце последний раз «по маленькой». Трудно расставаться с хорошими людьми, но мне довольно часто доводилось делать это.

И вот я покинул Клэнтон после четырехмесячного пребывания там и отправился в Мемфис и, пока ехал, испытывал чувство глубочайшего удовлетворения. Это был один из самых успешных моих проектов. Десяти процентов хватит на год безбедной жизни. По завещанию мистера Спёрлока мне перейдет вся его недвижимость, вот только сам он, бедняга, о том не ведает (Фонд конфедератов обороны прекратил свое существование несколько лет назад). Возможно, Лайл не прикоснется к этому документу до самой смерти, а я буду время от времени узнавать, как обстоят у него дела. И позабочусь о том, чтобы все оставалось шито-крыто. (До сих пор приходится проверять, как поживают несколько других моих щедрых дарителей.) После его смерти, а мы узнаем об этом печальном событии незамедлительно, потому как секретарша Декса ежедневно проверяет некрологи, явится его дочь, найдет завещание, поднимет крик, наймет адвокатов, чтобы оспорить последнюю волю отца в суде. Законники постараются выдвинуть против меня самые чудовищные обвинения… Что ж, винить их за это никак нельзя.

Иск об опротестовании завещания будет рассматриваться жюри присяжных штата Миссисипи. Но я вовсе не собираюсь представать перед двенадцатью незнакомыми гражданами и пытаться отрицать, что обманул старика в последние дни его пребывания в доме престарелых. По судам мы не ходим. Мы, то есть Декс и я, предпочитаем улаживать дело в досудебном порядке. Как правило, семья остается довольна двадцатью пятью процентами от стоимости оспариваемого имущества. Это дешевле, чем платить нанятым для ведения дела адвокатам, к тому же мало кому из родных покойного хочется представать перед судом, на котором выяснится, что они не так уж много времени посвящали усопшему родственнику.

Четыре месяца тяжкой работы сильно утомили меня. Так что пару дней я планирую провести у себя дома, в Мемфисе, а затем полечу в Майами, где на южном побережье у меня имеется квартирка в кондоминиуме. Позагораю там несколько дней, переведу дух, а затем начну подыскивать новый перспективный проект.

Изгой

Подобно большинству слухов, живо обсуждаемых в Клэнтоне, этот зародился то ли в парикмахерской, то ли в кафе, а может, и в суде, в офисе секретаря. Ну а вырвавшись на улицу, он пошел себе разгуливать по всему городу. Свеженький, с пылу с жару, слух разносится со скоростью, нереальной для самых высоких технологий, и частенько возвращается к источнику настолько измененным и искаженным, что ставит в тупик своего создателя. Такова уж природа слухов, но иногда, по крайней мере в Клэнтоне, слух оказывается правдой.

В парикмахерской, что в северной части центральной площади, где на протяжении вот уже пятидесяти лет мистер Феликс Апчерч стрижет волосы и дает полезные советы, слух зародился ранним утром, и принес его человек, которого трудно было заподозрить во лжи.

– Слышал, что младший сын Исаака Кина возвращается домой, – сообщил он.

Стричь волосы перестали, читать газеты – тоже. Курение прекратилось, как и обсуждение игры «Кардиналов» накануне вечером. А потом кто-то спросил:

– Это тот самый странный парень?

Тишина. Затем клацанье ножниц возобновилось, любители новостей зашуршали газетами, кто-то кашлянул, кто-то прочистил горло. Когда подобного рода деликатные темы вдруг всплывают в парикмахерской, к ним принято относиться с осторожностью. Никто не хочет их комментировать первым, чтобы потом не обвинили в распространении сплетен. Никто не хочет ни подтвердить их, ни опровергнуть, поскольку искаженный факт или абсурдное предположение может быстро распространиться и навредить, особенно если речь идет о проблемах секса. В других местах, особенно в поселках, окружающих город, люди не терзаются подобными сомнениями. Конечно, каждому было ясно, что весть о возвращении сына Кина разлетится в самых разных направлениях, но здесь, как всегда, джентльмены предпочитали действовать с осторожностью.

– Да… Слышал, он не больно-то интересуется девочками?

– Так и есть. Дочь моей кузины училась с ним в одном классе, так вот она говорила – он всегда был со странностями. Неженка, маменькин сынок. Больше напоминал девчонку. И как только смог, сразу свалил отсюда, уехал в большой город. Кажется, в Сан-Франциско, но на все сто не уверен.

(«На все сто не уверен» – это прием защиты, призванный оградить автора утверждения от обвинений в распространении ложных слухов. Стоило произнести это заветное заклинание, как все остальные получали право развивать и повторять только что сказанное. А если выяснялось, что информация ложная, источник сплетни получал индульгенцию – ведь он не ручался за стопроцентную ее надежность.)

– А сколько ему сейчас?

Снова тишина – производились подсчеты.

– Ну, где-то тридцать один – тридцать два.

– И с чего это он вдруг вернулся?

– Ну, точно не скажу, но вроде бы он очень болен. Буквально при смерти, а в большом городе никто о нем не заботился.

– Так он возвращается домой умирать?

– Получается, что так.

– Исаак в гробу перевернется.

– Говорят, семья много лет посылала ему деньги, лишь бы не показывался в Клэнтоне.

– Небось все деньги Исаака пошли на это.

И тут все принялись рассуждать о деньгах Исаака, его недвижимости, счетах, расходах и доходах, о женах и детях, дальних и близких родственниках, о таинственных обстоятельствах его смерти. В итоге дружно пришли к выводу, что Исаак умер вовремя, потому как оставленная им семья являла собой толпу полных придурков.

– А чем болеет парень?

Тут выступил Раско, один из самых закоренелых сплетников в городе, склонный к преувеличениям:

– Говорят, это какая-то постыдная болезнь. И она не лечится.

Сорокалетний Бикерс, самый молодой из клиентов парикмахерской тем утром, заметил:

– Речь, как я понял, идет о СПИДе, верно?

– Да, так утверждают.

– Получается, он заразился СПИДом и возвращается в Клэнтон?

– Ну, так говорят.

– Быть этого не может!

Слух подтвердился несколько минут спустя, в кафе в восточной части площади, где на протяжении вот уже многих лет завтрак подавала разбитная официантка по имени Делл. Ранние посетители, собравшиеся там, представляли по большей части сменившихся с ночного дежурства полицейских и фабричных рабочих; среди них затесалась пара «белых воротничков». И вот один из посетителей спросил:

– Послушай, Делл, а ты слыхала, что младший Кин возвращается домой?

Делл, часто сама распространявшая слухи просто от скуки, но верившая в надежные источники, ответила:

– Да он уже здесь.

– И у него СПИД. Так, что ли?

– Чем-то он болен, это точно. Весь такой бледный, худющий, выглядит словно ходячая смерть.

– Когда ты его видела?

– Я не видела. Но экономка его тетушки рассказала, что он приехал вчера днем. – Делл стояла за стойкой в ожидании, когда повар подаст с кухни заказанные блюда, все посетители разом смолкли и смотрели только на нее. – Да, парень болен, это точно. Причем неизлечимо, тут уж никто ничего не может поделать. В Сан-Франциско никто о нем не заботился, вот он и решил вернуться домой умирать. Печальная история.

– А где поселился?

– Ну, в большом доме он жить точно не будет. Семья собралась, посоветовалась и решила, что там ему не место. Потому что болезнь у него страшно заразная и смертельная. Поэтому его решили поселить в старом доме Исаака, что в Лоутауне.

– Так он что же, живет с цветными?

– Получается, так.

Понадобилось время, чтобы осмыслить услышанное, но постепенно все стало более или менее ясно. Трудно было смириться с мыслью о том, что Кин теперь живет по ту сторону железнодорожных путей, в «черном» квартале, однако подобное решение выглядело логичным. Нельзя же селить больного СПИДом в той части города, где проживают белые.

Делл меж тем продолжила:

– Одному Господу известно, сколько хижин и домов старик Кин купил и построил в Лоутауне. Думаю, ему до сих пор принадлежат несколько десятков.

– Послушай, а с кем же парень живет?

– Да мне как-то без разницы. Просто не хочу, чтобы он появлялся здесь.

– Все же интересно, Делл. Что ты сделаешь, если он вдруг выйдет и попросит подать ему завтрак?

Она вытерла руки полотенцем, уставилась на мужчину, задавшего этот вопрос, стиснула челюсти, а потом ответила:

– Знаешь, я имею право отказаться обслуживать кого угодно. Постоянных клиентов, конечно, никогда не обижу. Но если он заявится, попрошу его выйти вон. Вы должны помнить, ребята: парень жутко заразный, и речь идет не о какой-то там простуде. Если я обслужу его, потом из его тарелки и стакана будет есть и пить кто-то другой. Вы только вдумайтесь в это!

Они довольно долго размышляли об этом.

И вот наконец кто-то сказал:

– Все же интересно, сколько ему еще осталось?

Этот же вопрос обсуждался на другой стороне улицы, на втором этаже здания суда, в канцелярии, где собравшиеся на утренний кофе сотрудники грызли печенье и делились последними новостями. Майра, отвечающая за сделки с земельными участками, окончила среднюю школу на год раньше Адриана Кина. И конечно, все они уже тогда замечали, что он какой-то другой. А потому речь держала она.

Через десять лет после выпуска Майра с мужем отдыхала в Калифорнии и решила позвонить Адриану. Встретились они за ленчем в заведении под названием «Пристань рыбака», где за окнами открывался впечатляющий вид на Алькатрас и мост Золотые Ворота, и прекрасно провели время, вспоминая жизнь в Клэнтоне. Майра уверяла Адриана, что с тех пор в родном городе ничего не изменилось. Адриан же откровенно рассказывал о себе. Шел 1984 год, и жизнь он вел в целом свободную и счастливую, особых личных привязанностей у него не было. Беспокоил его только СПИД, хотя в ту пору Майра почти ничего не знала о такой болезни. Первая волна эпидемии накрыла местное сообщество геев, последствия и потери были просто пугающие. Широко пропагандировались изменения в образе жизни. Некоторые больные «сгорали» за полгода, сказал Адриан Майре и ее мужу. Другим удавалось продержаться несколько лет. Адриан уже потерял несколько близких друзей.

Майра описывала этот ленч в мельчайших подробностях, ей едва ли не благоговейно внимали слушатели – с десяток сослуживцев. Уже сам факт, что она побывала в Сан-Франциско и проехала по знаменитому мосту, резко выделял ее среди остальных. Они видели снимки – она не раз их показывала.

– Говорят, он уже здесь, – заметил один из клерков.

– И сколько еще протянет?

Но Майра не знала ответа на этот вопрос. После той встречи за ленчем прошло пять лет, с тех пор она ни разу не общалась с Адрианом, и уж тем более не собиралась делать этого теперь.

Новые факты появились пять минут спустя, когда в парикмахерскую зашел некий мистер Рутледж, который еженедельно подравнивал здесь волосы. Его племянник вставал на рассвете и развозил утренний выпуск «Тьюпело дейли». В каждый дом центра Клэнтона приходила эта газета. Племянник был в курсе слухов, а потому проявлял бдительность. Медленно катил на велосипеде по Гаррисон-стрит и поехал еще медленнее, когда приблизился к дому старого Кина. И именно этим самым утром, буквально два часа назад, он столкнулся лицом к лицу с незнакомцем, которого никогда уже не забудет.

Мистер Рутледж красочно описал эту встречу:

– Джой сказал, что никогда прежде не видел такого больного человека. Худой, изможденный, кожа бледная как у трупа, на руке какие-то пятна, щеки ввалились, волосы редкие-редкие. Он сказал, парень выглядел как только что преставившийся. – Рутледж редко описывал факты, не приукрасив их, и это было хорошо известно всем. Однако слушали его внимательно. И никто не осмелился указать на то, что вряд ли Джой, туповатый мальчишка тринадцати лет, стал бы употреблять такое слово, как «преставившийся».

– И что он сказал?

– Джой сказал «доброе утро». На что тот парень ответил «доброе утро». И Джой протянул ему газету. Но осторожненько так, издали, чтобы не прикоснуться к больному.

– Умница.

– Ну а потом вскочил на велосипед и умчался прочь. Вроде бы эта зараза по воздуху не передается, а?..

Никто не осмелился высказаться на эту тему.

Примерно в половине девятого Делл узнала об этой встрече и пустилась в рассуждения о состоянии здоровья Джоя, а уже через пятнадцать минут Майра и ее коллеги возбужденно обсуждали похожего на призрак человека, который так напугал мальчишку-почтальона перед домом старика Кина.

Примерно час спустя патрульная полицейская машина проехала по Гаррисон-стрит, и двое копов заметно напряглись, высматривая, не появится ли призрак. К полудню уже все жители Клэнтона знали, что умирающий от СПИДа человек находится среди них.

Сделка не потребовала долгих переговоров. Да и любые споры в подобных обстоятельствах были бы просто неуместны. Слишком уж неравным было положение сторон, а потому белая женщина получила все, что хотела.

Белой женщиной была Леона Кин. Для близких – тетушка Леона, а для всех остальных – Леона Львица, глава старого, ныне угасающего рода. Черной женщиной была мисс Эмпория, одна из двух старых дев, проживающих в Лоутауне. Эмпория была старшей – по ее собственному утверждению, ей уже стукнуло семьдесят пять, хотя никаких документов, подтверждающих или опровергающих это, не сохранилось. Семейству Кин принадлежал дом, который целую вечность арендовала Эмпория, и, поскольку интересы собственника превалируют над всеми остальными, сделка совершилась столь быстро.

Эмпория должна заботиться о племяннике Леоны, а после его смерти она получит недвижимость в собственность. Маленький розовый домик на Рузвельт-стрит будет принадлежать ей, причем без каких-либо дополнительных условий. Передача недвижимости в собственность чужих людей не имела особого значения для членов семьи Кин – они уже долгие годы разбазаривали имущество Исаака. А вот для Эмпории эта передача означала все. Сама мысль о том, что она станет законной владелицей любимого домика, перевешивала все страхи и сомнения. Вот Эмпория и согласилась присматривать за умирающим белым парнем.

Поскольку тетушка Леона даже в мыслях не допускала, что кто-то может увидеть ее по ту сторону железнодорожных путей, она договорилась с садовником: он отвезет мальчика туда, в последнюю его земную обитель.

Когда старый «бьюик» тетушки Леоны затормозил перед воротами, Адриан Кин увидел розовый домик с белым крыльцом, обвитым плющом, увидел пестрые цветочные клумбы с маргаритками и геранью, увидел крохотную зеленую лужайку перед входом с низенькой белой изгородью. Потом он перевел взгляд на соседний домик – в точности такой же, только желтый, аккуратный и хорошенький. Взглянул дальше – вся улица была застроена такими же славными, приветливыми домиками: с цветами, креслами-качалками во дворах, а их двери словно приглашали войти. Потом он снова посмотрел на розовый домик и решил, что лучше уж умрет здесь, чем в мрачном особняке, находившемся всего в миле отсюда, который только что покинул.

Садовник, так и не снявший рабочие перчатки из опасения подхватить заразу, быстро выгрузил из машины два дорогих кожаных чемодана с вещами Адриана и тут же отъехал, даже не попрощавшись, не пожав ему руку. Он получил четкие указания от мисс Леоны немедленно вернуть «бьюик» и промыть весь салон дезинфицирующим средством.

Адриан еще раз оглядел улицу, заметил на крылечке одного из домов людей, отдыхающих в теньке, затем подхватил чемоданы и зашагал через двор по дорожке, выложенной кирпичом. Дверь отворилась, на крыльце предстала улыбающаяся мисс Эмпория:

– Добро пожаловать, мистер Кин!

– Пожалуйста, давайте без этих ваших «мистер», – поморщился Адриан. – Рад познакомиться. – Подобный обмен любезностями предполагал рукопожатие, но Адриан осознавал, что с этим возникнут проблемы, а потому быстро добавил: – Знаете, руки пожимать можно, ничего страшного, но можно прекрасно обойтись и без этого.

Предложение вполне устраивало Эмпорию. Леона предупредила, что внешность парня может ее напугать. Эмпория быстро отметила впалые щеки, ввалившиеся глаза и неимоверно бледную кожу – такой ей еще не доводилось видеть. Она притворилась, что не замечает всего этого, в том числе и страшной худобы парня – одежда болталась на нем как на вешалке. И тут без колебаний она указала на маленький столик на крыльце и спросила:

– Не желаете ли чаю, сладкого-сладкого?

– Спасибо, с удовольствием.

Говорил он коротко и отрывисто, южный акцент утерян давным-давно.

«Интересно, – подумала Эмпория, – что еще успел утратить этот молодой человек?» Но вот они уселись за плетеный стол, и она налила ему чаю с сахаром. Рядом стояла тарелка с имбирным печеньем. Она взяла одно, он не стал.

– Аппетит есть? – спросила Эмпория.

– Пропал, – ответил Адриан. – За время, что не приезжал сюда, я сильно потерял в весе. Отказался от всего жареного. Да и вообще я особым любителем поесть никогда не был. Ну и потом, когда болеешь… какой уж там аппетит.

– Так что много готовить мне не придется?

– Думаю, нет. Скажите, а вас… устраивает эта договоренность? Просто я хотел сказать, моя семейка умеет взять человека за горло – наверное, и с вами так обошлись. Но если вы не хотите, я могу найти другое место для проживания.

– Нет, что вы, договоренность меня вполне устраивает, мистер Кин.

– Пожалуйста, называйте меня просто Адриан. А вас как зовут?

– Эмпория. Стало быть, будем называть друг друга по имени?

– Решено.

– И где же вы хотели найти другое место, Адриан? – спросила она.

– Не знаю. Сейчас все носит такой… временный характер. – Голос его звучал хрипловато, слова он произносил медленно, с трудом. На нем были синяя хлопковая рубашка, джинсы и сандалии.

Когда-то Эмпория работала в больнице и навидалась там немало раковых больных, находившихся при смерти. Этот молодой человек, теперь очень больной, несомненно, некогда был очень хорош собой.

– А вас эта договоренность устраивает? – спросила она.

– Почему нет?

– Ну, белый джентльмен из такой известной семьи, и живет здесь, в Лоутауне, с черной старой девой.

– А что, забавно! – На его губах в первый раз возникло подобие улыбки.

– Уверена, мы поладим.

Он помешивал чай ложечкой. Улыбка исчезла, лицо стало задумчивым. Эмпория тоже размешивала свой чай, а потом подумала: «Бедняга. У него так мало причин улыбаться».

– Я уехал из Клэнтона по нескольким причинам, – сказал Адриан. – Это плохое место для таких, как я, – гомосексуалистов. И не слишком хорошее для людей вроде вас. Меня тошнит всякий раз, когда я вспоминаю, как меня воспитывали. Мне стыдно за свою семью, за то, как они обращались с темнокожими. Я ненавижу косность и фанатизм в любых проявлениях. Просто не мог дождаться, когда выберусь оттуда. К тому же мне страшно хотелось попасть в большой город.

– В Сан-Франциско?

– Нет, сначала я поехал в Нью-Йорк, прожил там несколько лет, потом получил работу на Западном побережье. Ну и осел в Сан-Франциско. А потом заболел.

– Почему же вы вернулись, раз так не любите этот город?

Адриан тяжело вздохнул, словно ответ требовал нескольких часов объяснений или у него вовсе не было ответа. Вытер пот со лба, но вспотел он не от жары и высокой влажности, а просто потому, что болен. Отпил глоток. А затем сказал:

– Сам до конца не понимаю. Последнее время я видел много смертей, слишком много смертей. И мне стала невыносима мысль о том, что меня похоронят где-то в холодном склепе в далеком городе. Может, это потому, что я южанин. Все мы рано или поздно возвращаемся домой.

– Что ж, в этом есть смысл.

– Ну и потом, если честно, у меня кончились деньги. Лекарства очень дорогие. Вот и понадобилась семья – вернее, ее средства. Есть и другие причины. Все очень сложно. Мне не хотелось… отягощать своих друзей созерцанием еще одной мучительной смерти.

– Но ведь вы собирались остаться в доме у родных, а не здесь, в Лоутауне?

– Поверьте, Эмпория, я предпочитаю находиться здесь. В Клэнтоне я никому не нужен. Несколько лет мне платили за то, чтобы я оставался как можно дальше. Меня лишили наследства, вычеркнули из всех завещаний, родные даже имени моего стараются не упоминать. Ну и я решил напоследок огорчить их. Приехал назло, чтобы заставить страдать. И заставить еще немного потратиться на меня.

По улице медленно проехал полицейский автомобиль. Эмпория и Адриан молчали. Когда машина скрылась из вида, Адриан отпил еще глоток и сказал:

– Хочу, чтобы вы знали самое важное, основу, так сказать. Я болен СПИДом вот уже три года, и осталось мне немного. Находиться рядом со мной не опасно. Эта болезнь по воздуху не передается, только через кровь. Так что с самого начала договоримся – никакого секса между нами не будет.

Эмпория так и покатилась со смеху; вскоре к ней присоединился и Адриан. Они хохотали долго, до слез, столик на крыльце ходил ходуном, они смеялись уже над собой – за то, что им так весело. Несколько соседей выглянули на улицу и какое-то время наблюдали за ними издали. Наконец, немного успокоившись, Эмпория сказала:

– У меня так давно не было секса, что я уже забыла, что это такое.

– Что ж, мисс Эмпория, позвольте заверить, у меня секса было предостаточно. Так много, что хватило бы и на вас, и на весь остальной Клэнтон. Но те славные деньки остались далеко позади.

– И у меня тоже.

– Вот и чудненько. Значит, будем держать себя в руках. Ну а что касается остального, есть ряд предосторожностей, которые следует соблюдать.

– Да, вчера приходила медсестра, объясняла, что к чему.

– Отлично. Постельное белье, посуда, еда, лекарства, правила купания. Речь шла об этом?

– Да.

Адриан закатал левый рукав, показал темное пятно, похожее на синяк, на сгибе локтя:

– Порой эти штуки вскрываются, и тогда я накладываю плотную повязку. Скажу, если такое опять случится.

– Но мы же вроде договорились не прикасаться друг к другу.

– Верно. Просто предупреждаю, на всякий случай, если не сможете себя контролировать.

Она снова усмехнулась, на этот раз – не слишком весело.

– Нет, серьезно, Эмпория, я безопасен.

– Понимаю.

– Уверен, что понимаете. Просто не хочется, чтобы вы боялись меня. Четыре дня я провел с так называемой семьей – вернее, с тем, что от нее осталось. И родные обращались со мной так, словно я источник радиации. Все люди в округе будут относиться ко мне точно так же. Я благодарен за то, что вы согласились заботиться обо мне, а потому не хочу, чтобы вы жили в постоянном страхе. Причем дальше будет хуже. Я и сейчас уже выгляжу как ходячий мертвец, а потом…

– Вы видели, что бывает с такими людьми, верно?

– О да, много раз. За последние пять лет потерял не меньше дюжины друзей. Это ужасно…

У Эмпории было много вопросов к нему – о болезни, об образе жизни, о его друзьях и так далее, – но она решила пока отложить их. Он выглядел неимоверно усталым.

– Идемте, я покажу вам дом.

И тут снова мимо медленно проехала полицейская машина. Адриан проводил ее глазами и спросил:

– Копы часто патрулируют эту улицу?

Да почти никогда, хотела ответить она. В Лоутауне есть и другие, куда менее благополучные районы, где дома не такие чистенькие, а жильцы – менее благонадежные. Там полно пьяниц, есть бильярдная, винный магазин, по углам вечно собираются компании безработных молодых людей. И полиция постоянно патрулирует эти улицы. Но она сказала:

– Да, время от времени заезжают.

Они вошли в дом и оказались в гостиной.

– Домик, как видите, небольшой, – сказала Эмпория таким тоном, точно хотела оправдаться. Ведь этот молодой человек вырос в прекрасном большом особняке, на тенистой улице. И вот теперь оказался в скромном старом коттедже, когда-то построенном отцом.

– Да он вдвое больше моей нью-йоркской квартиры, – заметил Адриан.

– Быть того не может.

– Я серьезно, Эмпория. У вас очень красиво и уютно. Я буду здесь счастлив.

Натертые до зеркального блеска деревянные полы. Мебель, элегантно расставленная вдоль стен. Окна отмыты до полной прозрачности. Во всех помещениях царил полный порядок, чувствовалась заботливая рука хозяйки. За гостиной – две небольшие спальни и кухня. У Адриана двуспальная кровать с металлическими спинками, занимавшая едва ли не половину комнаты. Дверка в крохотную ванную, а там, в углу, туалетный столик, маленький, как для ребенка. В окне – компактный кондиционер.

– Все прекрасно, Эмпория. И долго вы здесь живете?

– Гм… вот уже лет двадцать пять.

– Я рад, что этот славный домик скоро станет вашим.

– Я тоже, только давайте не будем спешить. Вы ведь устали, верно?

– Да.

– Хотите вздремнуть? Медсестра сказала, вам надо побольше спать.

– Вздремнуть? С удовольствием.

Она притворила за собой дверь, и в комнате воцарилась полная тишина.

Пока он спал, пришел сосед из дома напротив, уселся с Эмпорией на крыльце. Звали его Герман Грант, и по всему было видно, что он просто сгорает от любопытства.

– Что делает здесь этот белый парень? – спросил Грант.

Ответ у Эмпории был заготовлен заранее, она репетировала уже несколько дней и надеялась, что подобные вопросы и страх со временем отпадут сами собой.

– Это Адриан Кин, младший сын мистера Исаака Кина, и он очень болен. Я согласилась присматривать за ним.

– Если он так болен, почему не в больнице?

– У него такая болезнь, что в больнице ничем не помогут. Ему надо отдыхать и каждый день принимать целую гору лекарств.

– Так он, почитай, уже покойник?

– Может, и так, Герман. Скоро ему станет еще хуже, и он умрет. Печально все это.

– Рак, что ли?

– Нет, не рак.

– Тогда что?

– Это особая болезнь, Герман. Заразился он в Калифорнии.

– И все равно никак в толк не возьму.

– В мире много непонятного.

– Но почему он живет с тобой, в этой части города?

– Я же говорила, Герман, что должна за ним ухаживать.

– Тебя заставили, потому что дом принадлежит им?

– Нет.

– Тогда, наверное, платят хорошо?

– Не твое это дело, Герман.

Он ушел, но не домой – затопал вперед по улице; и вскоре новость разнеслась по всей округе.

В кафе зашел шериф – поесть блинов, и был тут же атакован Делл.

– Просто не понимаю, почему ты не можешь отправить этого парня на карантин, – громко, чтобы слышали все, сказала она. Посетители обратились в слух.

– Так для этого требуется решение суда, Делл, – ответил шериф.

– Стало быть, этот парень может свободно разгуливать по городу, распространяя страшную заразу. Так, что ли?..

Шериф был человеком терпеливым, за долгие годы службы ему удалось уладить немало конфликтов.

– Мы живем в свободной стране, Делл. И можем разгуливать где угодно. Так записано в Конституции.

– Ну а если он всех тут перезаражает? Что ты тогда скажешь?

– Мы связывались с Департаментом здравоохранения. В прошлом году СПИД убил в Миссисипи семьдесят три человека, так что проблема им хорошо знакома. СПИД – это тебе не грипп. Им можно заразиться только через кровь и другие жидкости, что есть в организме.

В помещении повисла тишина. Делл и остальные посетители размышляли над тем, какие еще, кроме крови, жидкости, имеются в теле человека. Воспользовавшись паузой, шериф запихнул в рот изрядную порцию блинов. Долго жевал, а проглотив, заметил:

– Послушайте, никаких причин для тревоги нет. Мы держим ситуацию под контролем. Наблюдаем за ним. Нигде он не разгуливает, никого не беспокоит. Сидит себе на крылечке с Эмпорией, и все.

– Но я слышала, люди там очень недовольны.

– Ну мало ли что говорят.

В парикмахерской один из постоянных клиентов заметил:

– Вроде бы наши цветные там сильно возмущаются. Поговаривают, будто этот больной парень прячется в одном из старых домов своего покойного папаши, который тот сдавал внаем. Народ очень недоволен.

– Что ж, винить их нельзя. А ты что сказал бы, если бы он стал твоим соседом?

– Да я бы взял пушку и проследил за тем, чтобы он и задницы своей из-за забора не высовывал!

– Но ведь он никому ничего плохого не сделал. Из-за чего сыр-бор?

– Буквально вчера вечером я читал одну статью. И там предсказано, что скоро СПИД станет самой страшной болезнью в истории человечества. Он убьет миллионы, поначалу в Африке, потому как там каждый трахается с кем попало и как попало.

– А я-то думал, такое происходит только в Голливуде.

– Ну и там тоже. Калифорния – самый настоящий рассадник заразы. Заболевших СПИДом там больше, чем в любом другом штате.

– Вроде бы там Кин его и подцепил?

– Говорят, да.

– Трудно поверить, что в восемьдесят девятом СПИД добрался и до Клэнтона.

В здании окружного суда, в канцелярии, в центре внимания оказалась молодая дама по имени Бет, а все потому, что ее муж работал в городской полиции и как раз вчера его послали в рейд в Лоутаун, проверить, как там обстоят дела. Он проехал мимо маленького розового домика Эмпории Нестер, и слухи нашли свое подтверждение. Действительно, там на крыльце сидел неимоверно бледный и тощий белый молодой человек. Ни полицейский, ни его жена не были знакомы с Адрианом Кином, но так как половина обитателей города бросились искать снимки выпускников местной средней школы, по рукам ходили групповые фото. А поскольку полицейского обучали быстро опознавать подозреваемых, он на все сто был уверен, что видел именно Адриана Кина.

– А почему это полиция следит за ним? – несколько раздраженно спросила Майра.

– Ну видишь ли, мой муж был там, потому что ему приказали, – сердито отрезала Бет.

– Но ведь это не преступление – заболеть, верно? – парировала Майра.

– Нет. Но полиция для того и существует, чтобы защищать народ, так или нет?

– Тогда выходит, что, если Адриан Кин не покидает дом, по-прежнему сидит на крыльце, все остальные могут считать, что они в безопасности? Достаточно следить за ним? Так, что ли, Бет?

– Я этого не говорила, так что нечего приписывать мне свои слова. Как-нибудь сама разберусь, что сказать.

Ну и далее в том же духе.

Проснулся он поздно и еще долго лежал в постели, глядя в белый потолок и задаваясь вопросом, сколько ему еще осталось. Потом снова спросил себя, почему оказался здесь. Впрочем, он и без того уже знал ответ. Он видел, как уходили многие его друзья, и несколько месяцев назад принял решение: не стоит отягощать своим видом и состоянием тех, кто еще жив и здоров. Куда легче распрощаться навсегда, торопливо чмокнув в щеку, обменявшись крепкими рукопожатиями, пока он еще способен на это.

Первая его ночь в розовом домике сопровождалась ставшими уже привычными приступами озноба, сильным потоотделением, сбивчивыми воспоминаниями и ночными кошмарами. Адриан ненадолго проваливался в сон, затем долго лежал с открытыми глазами, уставившись во тьму. Проснувшись, он чувствовал себя разбитым и знал, что усталость эта уже никогда не пройдет. Но вот наконец он встал с постели, оделся, потом посмотрел на лекарства. Более дюжины пузырьков с таблетками были выставлены в ряд, в том порядке, как велели принимать врачи. Первый прием включал восемь различных таблеток. Адриан закинул пригоршню в рот, запил водой. В течение дня ему придется вернуться сюда несколько раз. И все эти лекарства совершенно бесполезны, думал он, аккуратно завинчивая крышечки пузырьков. Таблетки не спасут его от смерти – таких препаратов еще не придумали, – просто они немного продлят жизнь. Да и это еще не факт. Так к чему усилия? Лекарства обходились в тысячу долларов в месяц, и семья весьма неохотно согласилась выдавать эти деньги. Двое друзей Адриана покончили с собой; эта мысль никогда не оставляла и его.

В доме было уже жарко, и он вспомнил детство – долгие, напоенные влажной жарой летние дни, по которым никогда не скучал в той, другой жизни.

А потом он услышал, как возится на кухне Эмпория, и пошел поздороваться.

Адриан не ел ни мясо, ни молочные продукты, так что Эмпории пришлось поставить на стол тарелку нарезанных ломтиками помидоров, свежих, только что с огорода. Странный завтрак, подумала она, но тетушка Леона велела кормить Адриана тем, что он хочет. И добавила при этом: «Слишком уж долго он отсутствовал». Потом Эмпория разлила по чашкам растворимый кофе с цикорием и с сахаром, и они вышли на крыльцо.

Эмпории хотелось знать о Нью-Йорке все – она много читала об этом городе, смотрела передачи по телевизору. Адриан, как мог, описал Нью-Йорк, рассказал о своей жизни там, о колледже, первой работе, о людных улицах и бесконечных витринах магазинов и лавочек, об этнических группах, населяющих мегаполис, о бурной ночной жизни. И тут возле дома остановилась пожилая женщина и окликнула:

– Привет, Эмпория!

– Доброе утро, Дорис. Заходи, посидим вместе.

Дорис не колебалась. Эмпория познакомила ее с Адрианом, они обошлись без рукопожатий. Дорис оказалась женой Германа Гранта и самой близкой подругой Эмпории; жили они напротив, через улицу. Если женщина и нервничала, общаясь с Адрианом, то виду не подавала. Через несколько минут соседки принялись обсуждать нового священника: этот человек им, похоже, не слишком нравился, – а потом перешли к сплетням, ходившим среди прихожан. И на какое-то время напрочь забыли об Адриане, а тот слушал их с интересом и легкой улыбкой. Покончив с церковью, они принялись перемывать косточки знакомым и членам их семей. У Эмпории детей не было, зато у Дорис хватало на двоих: целых восемь, почти все переехали на Север, – тридцать внуков и еще несколько правнуков, правда, еще совсем маленьких.

Адриан слушал примерно час, затем вмешался, воспользовавшись короткой паузой:

– Вот что, Эмпория, мне надо сходить в библиотеку, поискать кое-какие книги. Наверное, это далеко, пешком не дойти.

Эмпория и Дорис как-то странно посмотрели на него, но промолчали. С первого взгляда было ясно: Адриан слишком слаб, ему и до конца улицы не дойти. Тем более в такую жару. Да бедняга просто свалится, не сделав и нескольких шагов от розового домика.

В Клэнтоне была всего одна библиотека, неподалеку от центральной площади; о том, чтобы создать филиал в Лоутауне, и речи не могло быть.

– А как вы сами до города добираетесь? – спросил Адриан. Машины у Эмпории не было.

– Вызываем «Черно-белое».

– Кого?..

– «Черно-белое» такси, – ответила Дорис. – Только на нем и ездим.

– А ты не знал про «Черно-белое»? – спросила Эмпория.

– Да меня не было четырнадцать лет.

– Ах да, верно. Это долгая история. – И Эмпория уселась поудобнее, готовясь начать рассказ.

– Да уж, – заметила Дорис.

– Есть тут у нас два брата. По фамилии Гершель. Один черный, другой белый, примерно одного возраста – ну, где-то лет под сорок. Да, Дорис?

– Да, примерно под сорок.

– Отец у них один, а вот матери разные. Одна здешняя, другая откуда-то еще. Отец давным-давно смылся, и братья знали правду, но никак не могли с ней примириться. Ну а потом подружились и признали то, что было уже известно всему городу. Да они даже похожи, верно, Дорис?

– Белый – тот повыше будет, а у цветного зеленые глаза, представляете?

– Да. Так вот: решили они создать свою компанию. Такси. Купили пару стареньких «фордов» с пробегом по миллиону миль. Покрасили их черной и белой краской – отсюда и название фирмы. Забирают людей с окраин и везут в центр, туда, где чистые дома и шикарные магазины. Ну а потом сажают тамошних жителей и везут обратно. То есть сюда.

– Зачем? – спросил Адриан.

Эмпория и Дорис переглянулись, потом потупили взоры. Адриан почувствовал: тут пахнет очередной тайной – и не отставал:

– Ну скажите же мне, дамы: зачем белые люди приезжают сюда на такси?

– Они в покер здесь играют, – неохотно ответила Эмпория. – Так говорят.

– И еще – женщины, – тихо добавила Дорис.

– И виски из-под полы купить можно.

– Понимаю… – протянул Адриан.

Теперь, когда всплыла правда, все трое какое-то время сидели молча и наблюдали за молодой мамой, которая шла по улице с бумажным коричневым пакетом с покупками.

– Так, значит, я могу позвонить одному из Гершелей и договориться, чтобы он отвез меня в библиотеку? – спросил Адриан.

– Да я сама позвоню. Они меня хорошо знают.

– Они вообще славные ребята, – вставила Дорис.

Эмпория ушла с крыльца в дом. Адриан улыбнулся, продолжая размышлять над забавной историей братьев по фамилии Гершель.

– Хорошая она женщина, – сказала Дорис, обмахиваясь веером.

– Да, очень, – согласился он.

– Но так и не встретила своего мужчину.

– А вы давно знакомы?

– Нет, не очень. Лет тридцать, наверное.

– Целых тридцать лет?.. И это, по-вашему, недолго?

Она усмехнулась:

– Может, для вас это и большой срок, но я выросла здесь, среди этих людей, и выросла уже очень давно. Как по-вашему, сколько мне?

– Сорок пять.

– Вот льстец! Да мне через три месяца стукнет восемьдесят!

– Быть того не может.

– Вот те крест.

– А Герману сколько?

– Говорит, восемьдесят два, но с виду не дашь.

– И сколько вы уже женаты?

– Поженились, когда мне было пятнадцать. Давно.

– И у вас восемь детей?

– Да, от меня восемь. А вообще у Германа одиннадцать.

– Как же это получилось, что у него больше детей?

– Да у него трое побочных.

Адриан решил, что вдаваться в подробности и затрагивать тему внебрачных детей не стоит. Может, он понял бы все это, если бы прожил в Клэнтоне всю жизнь. А может, и нет. Вернулась Эмпория с подносом, на котором стояли стаканы и кувшин воды со льдом. Чтобы снять напряжение, Адриан заранее договорился с ней, что будет пользоваться одними и теми же стаканом, тарелкой, миской, вилкой и ложкой. Она налила воды со льдом, бросила ломтик лимона в выбранный им стакан – сувенир с ярмарки, помеченный 1977 годом.

– Дозвонилась до белого Гершеля. Будет здесь через минуту, – сказала Эмпория.

Они не спеша потягивали холодную воду, обмахивались бумажными веерами и говорили о жаре.

– А знаешь, Эмпория, – сказала Дорис, – он думал, что мне сорок пять. Ну как тебе это нравится?

– Белые ни за что не определят, сколько нам лет. А вот и такси.

Очевидно, во вторник утром вызовов было не много – машина подъехала через пять минут после звонка Эмпории. И действительно это оказался старенький черный «форд» с номерами телефонов на бампере, белыми дверцами и белым капотом, с начищенными до блеска колесными дисками.

Адриан поднялся и медленно выпрямился, точно обдумывая следующее свое действие.

– Вернусь через час или около того. Хочу найти в библиотеке несколько книжек.

– Думаете, справитесь? – озабоченно осведомилась Эмпория.

– Конечно. Я в полном порядке. Приятно было познакомиться, мисс Грант, – кивнул он, подпустив в голос протяжные нотки истинного южанина.

Дорис так и расплылась в улыбке:

– Ну, тогда до встречи.

Адриан сошел с крыльца по ступенькам и был уже на полпути к улице, когда белый Гершель выбрался из машины и крикнул:

– Э нет, так не пойдет! О том, чтобы он сел в мою машину, не может быть и речи! – Он остановился и сердито указал на Адриана: – Я о тебе слышал!

Адриан так и застыл на месте, лишившись дара речи.

Гершель не унимался:

– Не позволю разрушить мой бизнес!

Эмпория сошла с крыльца и сказала:

– Все нормально, Гершель. Он не опасен. Даю слово.

– Довольно, мисс Нестер. Речь не о вас. Он в мою машину не сядет, и точка! А вы должны были предупредить.

– Но послушай, Гершель…

– Да все в городе о нем знают. Так что нет и нет. На черта мне это надо?! – Гершель нырнул в распахнутую дверцу, с грохотом захлопнул ее и резко рванул с места. Адриан проводил машину взглядом, затем медленно развернулся, подошел к крыльцу, поднялся и прошел мимо женщин в дом. Он устал – не мешало бы вздремнуть.

Книги доставили к концу дня. У Дорис был племянник, учившийся в городской средней школе, и она поручила ему взять книги для Адриана. Тот решил наконец разобраться со сложным миром Уильяма Фолкнера, писателя, творчество которого заставляли изучать в старших классах средней школы. В ту пору Адриан, подобно остальным юным жителям штата Миссисипи, считал, что учителей английской литературы заставляют включать Фолкнера в программу лишь по распоряжению свыше. Он с большим трудом дочитал до конца «Притчу», «Реквием по монахине», «Непобежденные», еще несколько произведений, которые постарался поскорее забыть, но сдался, не дойдя и до середины романа «Шум и ярость». И вот теперь, на исходе жизни, вдруг вознамерился понять Фолкнера.

После обеда, или ужина, как его здесь называли, Эмпория принялась мыть посуду, а Адриан же уселся на крыльце и решил начать с самого начала, с романа «Солдатская награда», опубликованного в 1926 году, когда Фолкнеру было всего двадцать девять. Прочел несколько страниц, потом решил немного передохнуть. Прислушался к звукам, доносившимся со всех сторон: тихий смех с соседнего крыльца, крики ребятишек, игравших где-то в отдалении, шум включенного телевизора в трех домах от них, пронзительный голос женщины, сердившейся на мужа. Адриан смотрел на людей, неспешно прогуливавшихся по Рузвельт-стрит, ловил на себе любопытные взгляды тех, кто проходил мимо розового домика. Встретившись с ними взглядом, улыбался и кивал, в ответ кое-кто из них неохотно выдавливал приветствие.

Уже в сумерках на крыльцо вышла Эмпория и уселась в свое любимое кресло-качалку. Какое-то время они молчали. В словах не было необходимости, как между старыми добрыми друзьями.

И вот наконец она сказала:

– Мне очень жаль, что так получилось с Гершелем и его такси.

– Ерунда, не обращайте внимания. Я все понимаю.

– Он просто темный человек, вот и все.

– Видали и похуже, Эмпория. Думаю, вы тоже.

– Да, наверное. Но только это… неправильно.

– Согласен.

– Может, подать чаю со льдом?

– Нет. Предпочел бы что-нибудь покрепче.

Она задумалась на секунду. И промолчала.

– Послушайте, Эмпория, я знаю, вы не пьете. А вот я иногда себе позволяю. Не такой уж я большой любитель спиртного, но сейчас мне действительно хочется выпить.

– Никогда не держала в доме спиртного.

– Тогда буду пить только здесь, на крыльце.

– Я христианка, Адриан.

– Знаю множество христиан, которые выпивают. Да ты загляни в Библию. «Первое послание к Тимофею», глава пятая, стих двадцать третий. Ну, там где Павел советует Тимофею испить немного вина, чтобы успокоить боль в желудке.

– У тебя проблемы с желудком?

– У меня везде только одни проблемы. Вот и хочу немного выпить, взбодриться.

– Вот уж не думала…

– Да ты сама попробуй. Сразу почувствуешь себя лучше.

– С желудком у меня все нормально.

– Хорошо. Тогда ты будешь пить чай, а я – вино.

– Интересно, где ты собираешься достать вино? Все винные лавки давно закрыты.

– Они закрываются в десять. Так требует закон штата. И мне кажется, есть одна, как раз неподалеку отсюда.

– Послушай, я не могу указывать тебе, что делать, а что нет. Но ты совершишь большую ошибку, если отправишься в винную лавку в столь поздний час. Можешь и не вернуться. – Эмпория просто представить не могла, как белый молодой человек, особенно в таком болезненном состоянии, пройдет четыре квартала до магазинчика Вилли Рея, который торговал в основном виски. Там на выходе, возле стоянки, обычно тусовались местные хулиганы. Как Адриан купит выпивку, как доберется потом до дома?.. – Не слишком удачная идея, молодой человек.

Какое-то время они молчали. По улице вышагивал какой-то мужчина.

– Кто это? – спросил Адриан.

– Карвер Снид.

– Нормальный парень?

– Да вроде ничего.

И тут Адриан окликнул прохожего:

– Мистер Снид!

Карверу было под тридцать, и жил он с родителями в самом дальнем конце Рузвельт-стрит. Другой цели, кроме как поглазеть на «призрака», поселившегося в доме у Эмпории Нестер, его прогулка не имела. Но последнее, чего ему хотелось, – это столкнуться с умирающим лицом к лицу. Однако он подошел к изгороди и сказал:

– Добрый вечер, мисс Эмпория.

На верхней ступеньке крыльца стоял Адриан.

– Вот, познакомься, это Адриан, – сказала Эмпория, крайне недовольная сложившейся ситуацией.

– Рад познакомиться, Карвер, – сказал Адриан.

– Взаимно, – буркнул в ответ Снид.

Адриан решил сразу взять быка за рога:

– Послушай, Карвер, у тебя нет желания прогуляться до винного магазинчика и обратно? – спросил он. – Я не прочь промочить горло, а мисс Эмпория не держит дома спиртного.

– Сроду не держала в доме виски, – проворчала та. – Никогда.

– За беспокойство заплачу. Можешь купить себе упаковку пива, – торопливо добавил Адриан.

Карвер подошел к крыльцу, взглянул на Адриана снизу вверх, затем покосился на Эмпорию – та сидела, скрестив руки на груди и недовольно поджав губы.

– Он чего, правда, хочет, чтобы я сгонял? – спросил Карвер Эмпорию.

– Ну, до сих пор еще не врал, – ответила она. – Хоть и не факт, что и дальше не будет.

– А чего вам взять? – спросил Карвер Адриана.

– Мне бы хотелось вина. Предпочтительно шардонне.

– Чего?..

– Любое белое вино сгодится.

– Но у Вилли Рея вина маловато, потому как тут у нас его почти не пьют.

Адриан соображал, как объяснить парню, живущему по эту сторону железнодорожных путей, какое именно вино ему нужно. Будь они по другую сторону, объяснить было бы проще. И тут он живо представил бутылку фруктового сока с завинчивающейся крышечкой.

– Скажи, у этого вашего Вилли Рея есть вино в бутылках с пробками?

Карвер задумался на минуту, потом спросил:

– А для чего она нужна, эта пробка?

– Как открывают бутылки с вином у этого вашего Вилли Рея?

– Отвинчивают крышку – и все дела.

– Понимаю. Ну а сколько стоит бутылка вина в этом магазине?

Карвер пожал плечами:

– Не знаю, особо не присматривался. Предпочитаю пиво.

– И все-таки сколько?

– Ну, «Бунс фарм» обойдется вам в четыре бакса за бутылку.

Адриан достал пачку денег из правого кармана брюк.

– Ладно, забудем о вине. Просто купи мне самую дорогую бутылку текилы, которая найдется в этом магазине, ясно?

– Как скажете.

– А себе можешь взять упаковку пива из шести банок. Сдачу принесешь мне. – Андриан протянул деньги, но Карвер словно окаменел. Переводил взгляд с денег на Адриана и обратно, затем беспомощно взглянул на Эмпорию. – Все нормально, – сказал Адриан. – Через деньги заразиться нельзя.

Но Карвер по-прежнему стоял неподвижно, просто не в силах заставить себя протянуть руку и взять деньги.

– Тебе нечего бояться, Карвер, – вмешалась Эмпория, в которой проснулось желание помочь своему подопечному. – Ты уж мне поверь.

– Клянусь, с тобой все будет в порядке, – добавил Адриан.

Но Карвер покачал головой, затем попятился, бормоча:

– Вы уж извините.

Вскоре Карвер скрылся во тьме. Провожая его взглядом, Адриан убрал деньги в карман.

А потом вдруг ощутил страшную слабость в ногах, ему захотелось сесть. Он медленно опустился на верхнюю ступеньку, привалился головой к перилам и довольно долго молчал. Эмпория потопталась на крыльце и ушла в дом.

Вскоре она вернулась на крыльцо и спросила:

– А как пишется эта твоя текила, с одним «л» или с двумя?

– Все, проехали, Эмпория.

– И все-таки с одним или двумя? – Она протиснулась мимо него, сошла по ступенькам, остановилась на дорожке перед домом.

– Нет, Эмпория, пожалуйста, не надо. Мне уже расхотелось пить.

– Думаю, все же с одним, правильно? – С этими словами она вышла из калитки в старых белых домашних шлепанцах и с удивительной для нее прытью зашагала по улице.

– С одним «л»! – крикнул ей вдогонку Адриан.

– Так и знала! – послышался ответ издалека.

Зачастую слухи оказываются абсолютно лживыми, и фабрикуют их те, кому просто нравится наблюдать, как ложь расползается по городу, или же те, кто находит особое удовольствие в создании атмосферы всеобщего замешательства и тревоги.

Последние принялись за свое грязное дело на втором этаже здания суда, в канцелярии, где на протяжении дня приходят и уходят, сменяя друг друга, адвокаты. Будьте уверены: если группа юристов соберется обсудить документ на право собственности, без слухов и сплетен никак не обойтись. И поскольку семейство Кин находилось в ту пору под самым пристальным вниманием общественности, вполне естественно, что все юристы принимали активное участие в дискуссии. Один из них, что тоже вполне естественно, и заварил эту кашу.

Из всех спонтанно возникших слухов превалировал один, главный: денег у Адриана Кина куда больше, чем все считали, поскольку его дед еще до рождения Адриана составил весьма запутанный трастовый договор. Суть договора сводилась к тому, что в день сорокалетия Адриан должен был получить весьма внушительную сумму. Существовала и оговорка: если внуку не удастся дожить до сорока лет, права наследования передавались им любому третьему лицу по его выбору – через завещание или последнее волеизъявление. Существовал в этом слухе и положительный момент: поговаривали, будто бы Адриан нанял некоего юриста, вместе с которым и составил завещание. И деньги должны были отойти к: а) Эмпории Нестер, б) адвокатам, защищающим интересы некой радикальной группы геев, борющихся за свои права в Тьюпело, в) близкому другу из Сан-Франциско и, наконец, г) – вся сумма предназначалась для создания фонда для обучения в колледже чернокожих студентов. Вот и выбирайте сами.

Запомнить все это было сложно, и слух не получил широкого распространения, рухнул, если так можно выразиться, под собственной тяжестью. Ну, когда, к примеру, люди перешептываются о том, что видели кого-то с чужой женой, – это одно дело: слух прост, хорошо распространяем, легко усваивается. Но большинство граждан имеют самое слабое представление о трастовых сделках, правах наследования и прочих хитростях, изобретенных юристами, а потому подобные детали создают еще большую неразбериху, чем обычно. Ко времени когда Делл закончила пересказывать эту сплетню в кафе, получалось, что парень унаследовал огромное состояние, из которого Эмпории причиталась бо€льшая часть, а семья готовилась подать иск в суд.

И лишь в парикмахерской прозвучал голос здравого смысла:

– Если он получил такие деньжищи, почему тогда помирает в старой хижине на окраине?

Тут начались споры о том, сколько именно денег имеется у Адриана. Большинство сошлись во мнении, что не много, но он рассчитывает на наследство по трастовому договору, составленному дедом. Нашелся один храбрец, который тут же высмеял остальных и заявил, что все это чушь собачья. Он уверял, что ему доподлинно известно: все члены клана Кина бедны как церковные мыши.

– Вы посмотрите на их старый дом, – предложил он. – Они слишком бедны, чтобы покрасить его, и слишком горды, чтобы побелить.

В конце июня стало еще жарче, и Адриан отсиживался в основном в своей комнате, под надрывно гудящим кондиционером, проку от которого почти не было. Приступы лихорадки участились, и он просто не мог сидеть на крыльце в удушающей жаре. В комнате Адриан находился в одном нижнем белье, и оно намокало от пота, хоть выжимай. Он читал Фолкнера и писал десятки писем друзьям из той, другой жизни. Остальное время проходило в полудреме. Раз в три дня к нему заглядывала медсестра – для быстрого осмотра и пополнения запаса лекарств; впрочем, теперь все таблетки он спускал в унитаз.

Эмпория просто из кожи лезла вон, желая хоть немного подкормить Адриана, но аппетита у него не было. А поскольку ей никогда не доводилось готовить на семью, опыта поварихе явно не хватало. В маленьком огороде произрастало достаточно томатов, кабачков, фасоли, бобов и дынь, так что самой ей всего хватало. И Адриан старательно делал вид, будто ему нравятся овощные блюда, которые она щедрой рукой наваливала на тарелку. Она уговорила его есть кукурузный хлеб, хотя в тесто входило масло, молоко и яйца. Она еще ни разу в жизни не встречала человека, который бы отказывался от мяса, рыбы, цыплят и молочных продуктов. Как-то раз она даже спросила:

– А что, все люди в Калифорнии вот так едят?

– Нет. Но вегетарианцев много.

– Но вы же небось не на одних овощах выросли?

– Давайте не будем обсуждать, как я рос, Эмпория. Мое детство можно назвать сущим кошмаром.

Она накрывала на стол три раза в день, время выбирал он сам, и они подолгу засиживались за едой. Адриан знал: для него очень важно правильное полноценное питание – и старался есть сколько мог. Однако прошло уже две недели, а он все продолжал терять вес.

Как-то раз во время ленча позвонил священник. К телефону, висевшему на стене в кухне, как всегда, подошла Эмпория. Адриану, конечно, тоже разрешалось пользоваться телефоном, но делал он это крайне редко. В Клэнтоне звонить ему было просто некому. Он никогда не звонил родным, а они не звонили ему. Оставалось несколько друзей в Сан-Франциско, но слышать их голоса ему не хотелось.

– Добрый день, ваше преподобие, – ответила Эмпория, затем зашла за угол и протянула шнур, на сколько хватало длины. Говорили они недолго, и Эмпория, уже собираясь повесить трубку, сказала: – Ладно. Значит, увидимся в три.

– Как поживает его преподобие? – осведомился Адриан.

– Думаю, прекрасно.

– Он что, придет к нам в три?

– Нет. Я зайду в церковь. Он хочет со мной о чем-то поговорить.

– Интересно, о чем это?

– Больно уж любопытным вы стали в последнее время.

– Послушайте, Эмпория, я живу здесь вот уже две недели. И прекрасно понимаю, что совать нос в чужие дела неприлично. Но ведь это же почти невежливо – хоть немного не полюбопытствовать. К тому же геи более болтливые, чем нормальные люди. Вы это знали?

– Сроду о таком не слыхивала.

– Но это так. Доказанный факт. Так почему бы его преподобию не зайти самому? Ведь в том и состоит его работа – звонить прихожанам, навещать паству, знакомиться с новоприбывшими, разве не так? Я видел его три дня назад, он стоял на крыльце и беседовал с Дорис и Германом. И все время оглядывался на наш домик, точно опасался, что может подхватить заразу. Ведь вам он тоже не нравится, верно?

– Второй нравится больше.

– Мне тоже. И я не пойду с вами в церковь, Эмпория, так что не просите.

– Всего два раза и просила.

– Да, и я сказал: спасибо, не надо. Очень мило с вашей стороны, но я не имел и не имею намерения идти в эту церковь, равно как и в какую-либо другую. Не уверен, что мне там будут рады.

Она промолчала.

– Знаете, накануне ночью мне снился сон. Идет служба в церкви, белой церкви, здесь, в Клэнтоне. Ну, одна из тех служб, когда люди падают, катаются по проходам, теряют сознание, хор во всю глотку поет «Соберемся мы у реки», а священник за алтарем умоляет всех грешников выйти, покаяться и получить прощение. Ну, вам знакома эта картина.

– Да у нас каждое воскресенье так.

– И тут я вхожу в дверь, одетый во все белое, и выгляжу еще хуже, чем сейчас. Ну и иду по проходу к священнику. У него на лице написан такой ужас, что словами не выразить. Хор замолкает на полуслове. Все точно окаменели, а я продолжаю идти по проходу, долго-долго. И тут кто-то кричит: «Это он! Тот самый парень со СПИДом!» А все остальные как заорут: «Бегите! Бегите!» И тут начинается сущий ад. Паническое бегство. Матери хватают детей. Я продолжаю идти по проходу. Мужчины выпрыгивают из окон. А я все иду. И огромные женщины из хора в золотых одеяниях падают на свои толстые задницы и тоже пытаются выбраться из храма. А я иду к священнику и вот наконец подхожу, протягиваю ему руку. Но он не двигается. И молчит. Церковь опустела, не слышно ни звука. – Адриан отпил глоток чаю, вытер вспотевший лоб.

– А дальше что? Что было дальше?

– Не знаю. Я проснулся. А потом долго смеялся. Сны бывают такими реальными. Наверное, и грешники тоже все разбежались.

– В Библии по-другому сказано.

– Спасибо, Эмпория. И за обед спасибо. А теперь мне надо прилечь.

В три часа дня Эмпория встретилась с преподобным Байлером в кабинете при церкви. Встреча в таком месте всегда предполагает неприятности, и после обычного обмена любезностями преподобный сразу перешел к делу:

– Говорят, будто вас видели в винном магазине Вилли Рея.

Но Эмпория была готова к этому вопросу, так что сразу ответила:

– Мне стукнуло семьдесят пять. Я на целых тридцать лет старше вас, и если мне надо купить лекарство для друга, спрашивать никого не буду. Иду и покупаю.

– Лекарство?

– Да, так он это называет. А я обещала его родным следить за приемом лекарств.

– Называйте это как хотите, Эмпория, но людей старшего возраста расстроил этот факт. Одну из наших уважаемых пожилых дам видят в винном магазине. Какой пример вы подаете молодежи?

– Я сделала то, что должны была.

– Поговаривают, будто вы приглашали его помолиться с нами.

«Спасибо тебе, Дорис», – подумала Эмпория, но произносить этого вслух не стала. Дорис была единственным человеком, кому она рассказала, что звала Адриана в церковь.

– Я каждого приглашаю помолиться вместе с нами, преподобный. Ведь именно этого вы хотите. Так записано в Библии.

– Ну, тут несколько другое…

– Не беспокойтесь. Он не придет.

– Слава Богу. Возмездие за грехи – это смерть, Эмпория. Молодой человек расплачивается за свои грехи.

– Да, расплачивается.

– Ну а вам ничто не угрожает, Эмпория? Болезнь быстро распространяется по стране, по всему миру. Она чрезвычайно заразна, и если уж быть до конца откровенным, община очень о вас беспокоится. Почему вы пошли на такой риск? Зачем это вам? Совсем на вас не похоже.

– Медсестра сказала, что мне ничто не грозит. Я содержу его в чистоте, он сыт и спокоен, даю лекарства, стираю его вещи в резиновых перчатках. Вирус передается через секс и кровь, того и другого мы избегаем. – Она улыбнулась. Священник – нет.

Он выложил руки на стол, сложив ладони, – жестом, исполненным благочестия. Лицо сохраняло самое суровое выражение.

– Кое-кто из прихожан вас просто боится.

Эмпория ожидала чего угодно, но только не этого, а потом, когда до нее дошел смысл этих слов, лишилась дара речи.

– Ну подумайте сами. Вы прикасаетесь к тем же вещам, что и он. Дышите одним воздухом, едите одну и ту же еду, пьете ту же воду и чай, и бог еще знает что еще. Вы стираете его одежду, нижнее и постельное белье, пусть даже в резиновых перчатках. Неужели один этот факт не говорит о том, насколько опасен вирус, а, Эмпория? А потом вы несете микробы сюда, в Божью обитель.

– Я не заразна, ваше преподобие. Точно знаю.

– Может, и так, но со стороны виднее. И ваши братья и сестры считают, что вы просто сошли с ума, раз согласились на такое. И они боятся.

– Но кто-то же должен о нем заботиться.

– Он из богатой белой семьи, Эмпория. Пусть они сами думают.

– У него никого больше нет.

– Не будем спорить. Меня больше беспокоит церковь.

– Это и моя церковь тоже. Была моей еще до того, как вы здесь появились, и вот теперь вы меня гоните?

– Просто хочу, чтобы вы на какое-то время перестали посещать службы. Пока он не скончается.

Шли минуты, Эмпория молчала. С глазами, полными слез, и высоко поднятой головой она смотрела в окно, на трепещущую под ветром листву. Байлер сидел неподвижно и рассматривал свои руки. Но вот она поднялась и сказала:

– Тогда давайте назовем это отсутствием по уважительной причине, ваше преподобие. Начнем прямо сейчас, и когда все будет кончено, я сама решу, стоит ли мне возвращаться сюда. И еще: я буду ходить к Вилли когда угодно и сколько угодно, и вы с вашими жалкими шпионами можете сплетничать обо мне, пока не лопнете.

Он проводил ее до двери.

– Ну, не надо воспринимать все чересчур болезненно, Эмпория. Мы вас любим.

– Ага. Так и чувствую эту любовь.

– И мы будем молиться за вас. И за него.

– Уверена: он запрыгает от радости, услышав это.

Фред Мейз было единственное знакомое Адриану имя адвоката в справочнике «Желтые страницы». Адриан коротко переговорил с ним по телефону, затем направил пространное письмо. И вот в пятницу, ровно в четыре дня, автомобиль, в котором сидели Мейз и его секретарша, припарковался у розового домика. Мейз вышел с портфелем, затем вытащил из багажника ящик вина, купленного в самом лучшем магазине по ту сторону железнодорожных путей. Эмпория пошла навестить Дорис, не желая мешать приватным переговорам.

Вопреки циркулировавшим по городу слухам никаких крупных финансовых активов у Адриана не было. Не существовало и таинственного завещания, составленного давно умершим родственником. Завещание, подготовленное Мейзом, заняло всего одну страничку, и, согласно этому документу, все оставшиеся на момент смерти наличные Адриана переходили Эмпории. Второй документ, куда более важный, предусматривал организацию похорон. Когда все было подписано и нотариально заверено, Мейзу предложили бокал вина, и все поболтали о Клэнтоне. Впрочем, долго это не продлилось. Видимо, Мейзу с секретаршей хотелось завершить встречу как можно скорее. Они распрощались, обошлось без рукопожатий, и уехали. И как только вернулись в контору на главной площади, стали описывать удручающее состояние, в котором пребывал парень.

В воскресенье Эмпория пожаловалась на головную боль и заявила, что в церковь не пойдет. Тем более что шел дождь. Погода стала еще одним предлогом не ходить на службу. Они сидели на крыльце, ели печенье и наблюдали за разгулявшейся стихией.

– Как голова? – спросил Адриан.

– Лучше. Спасибо.

– Ты как-то говорила, что за сорок лет не пропустила ни одной воскресной службы. Так почему сегодня не пошла?

– Просто чувствую себя неважно, Адриан. Вот и все.

– Что, поссорилась со священником?

– Нет.

– Точно?

– Я же говорю: нет.

– Ты прямо сама не своя, с тех пор как встречалась с ним на днях. Думаю, он чем-то обидел тебя. Наверное, это как-то связано со мной. Дорис заходит все реже и реже. Герман – вообще никогда. Изабель не заглядывала уже неделю. Телефон звонит все реже. И вот теперь ты не желаешь идти на службу. Если хочешь знать мое мнение, Лоутаун окатил тебя холодным душем. И произошло это из-за меня.

Она не стала спорить. Да и что толку? Адриан был прав, и все ее возражения прозвучали бы фальшиво.

От грома сотрясались оконные стекла, ветер усилился, изменил направление, вода стала заливать крыльцо. Они ушли в дом. Эмпория отправилась на кухню, Адриан – к себе в комнату. Притворил дверь, разделся до нижнего белья, растянулся на кровати. Он почти закончил «Когда я умирала», пятый роман Фолкнера, прочтение которого откладывал по вполне очевидным причинам. Однако он нашел эту книгу более понятной и доступной, нежели другие, прочитанные ранее, к тому же она была написана с юмором, что и вовсе показалось неожиданным. Через час Адриан дочитал книгу и заснул.

К концу дня дождь прекратился; небо расчистилось, стояла приятная прохлада. Съев легкий ужин из фасоли и кукурузного хлеба, они снова переместились на крыльцо, где вскоре Адриан пожаловался, что у него побаливает живот, и сказал, что неплохо бы выпить вина, как прописано в послании к Тимофею, глава 5, стих 23. Он взял вместо бокала треснувшую кофейную кружку с темными въевшимися пятнами от цикория, отпил несколько глотков. И тут вдруг Эмпория заявила:

– А знаешь, у меня тоже с животом непорядок. Может, стоит попробовать… это?

Адриан улыбнулся:

– Вот и прекрасно. Сейчас принесу.

– Нет, сиди. Я знаю, где бутылка.

Она вернулась примерно с такой же кружкой и снова устроилась в кресле-качалке.

– Ваше здоровье, – сказал Адриан. Он был совершенно счастлив, что ему есть с кем выпить.

Эмпория отпила глоток, облизнула губы и заметила:

– А что, очень даже неплохо.

– Это шардонне. Хорошее, но не первый класс. Лучшее, что было в магазине.

– И такое сойдет, – осторожно заметила она.

После второй кружки она вдруг начала хихикать. Уже стемнело, на улице было тихо.

– Знаешь, хотела спросить тебя кое о чем.

– Спрашивай.

– Когда ты понял, ну, что ты не такой, как все? Сколько тебе было?

Пауза, большой глоток вина, затем последовала история, которую Адриан рассказывал только тем, кому доверял:

– Да все было нормально, пока мне не исполнилось двенадцать. Скаутский отряд, бейсбол, футбол, походы и рыбалка – словом, обычные мальчишеские радости. Но по мере созревания я вдруг понял, что девчонки меня ничуть не интересуют. Другие ребята только о девочках и говорили, а мне было все равно. Я потерял интерес к спорту, начал читать книги по изобразительному искусству, дизайну и моде. Становился старше, другие ребята уже вовсю крутили с девочками. Все, кроме меня. И я понял: что-то со мной не так. Был один друг, Мэтт Мейсон, очень красивый парень, по нему все девчонки просто с ума сходили. И вот как-то раз я понял, что запал на него, но никому ничего не сказал. Меня преследовали самые дикие фантазии, и героем их всегда был Мэтт. Это мучило меня. Потом я стал присматриваться и к другим мальчикам, думать о них. И в пятнадцать признался себе, что я гей. К этому времени и ребята стали перешептываться за моей спиной. Я ждал и не мог дождаться, когда уберусь отсюда, начну жить как хочу.

– Ну а сожаления у тебя были?

– Сожаления? Нет, я не из тех, кто сожалеет о том, кем родился и стал. Конечно, плохо, что я заболел, но ведь каждый когда-нибудь заболевает и умирает.

Она поставила пустую кружку на плетеный столик и долго смотрела в темноту. Свет на крыльце был выключен. Они сидели в тени, Эмпория тихонько раскачивалась в кресле.

– Хочешь, открою тебе одну тайну? – спросила она.

– Конечно. Унесу ее с собой в могилу.

– Так вот. Я в каком-то смысле такая же, как ты, только мне никогда не нравились мальчики. Но я не считала себя не такой, как все, никогда не думала, будто со мной что-то не так. Но мне никогда не хотелось… быть с мужчиной.

– У тебя что же, и парня никогда не было?

– Ну как-то ошивался вокруг дома один, я и подумала: надо же попробовать, как это бывает. Семья беспокоилась: мне уже двадцать, а до сих пор одна. Несколько раз мы с ним ложились в постель, но мне не понравилось. Если честно, меня прямо тошнило. Просто не выносила, когда он до меня дотрагивался. Обещай, что никому не скажешь.

– Обещаю. Да и кому говорить?..

– Я тебе верю.

– Твоя тайна умрет со мной. А ты хоть раз кому-то об этом говорила?

– Господь с тобой! Нет, конечно! Просто не смела.

– А с девушками когда-нибудь баловалась?

– Знаешь, сынок, в те времена это было не принято. Да меня бы сразу в психушку упекли.

– Ну а теперь?

Она задумалась, покачала головой:

– Время от времени проходил слушок, будто один из здешних парней не такой, но слухи и сплетни – это одно дело, они есть и всегда будут, а чтобы жить с другим парнем открыто… нет, такого тут не было. Ну, ты меня понял.

– Понял.

– И еще я никогда не слышала, чтобы здесь одна женщина жила с другой. Может, и живут втихаря как муж с женой, любятся и все такое, но никому не говорят. Или же поступают, как я: оправдываются, что так и не встретили подходящего мужчину.

– Грустно все это.

– А вот мне ни капельки не грустно. У меня была счастливая жизнь. Послушай, а не выпить ли нам еще по кружечке вина?

– Прекрасная идея.

И Эмпория поспешила в дом, довольная, что нашелся предлог закончить эту щекотливую беседу.

Лихорадка вернулась и уже не отступала. Кожа Адриана источала пот, потом у него начались приступы безудержного лающего кашля; что совершенно изнурили его. Эмпория весь день стирала и гладила простыни, а по ночам прислушивалась к звукам, доносившимся из его комнаты. Готовила еду, к которой он не прикасался. Надевала перчатки и купала Адриана в холодной воде, не смущаясь его наготы. Руки и ноги больного походили на тонкие веточки, сил не осталось даже на то, чтобы выйти на крыльцо. Он не хотел, чтобы его видели соседи, оставался в своей комнате и ждал. Медсестра приходила уже каждый день, но только и делала, что измеряла температуру, переставляла пузырьки с таблетками и удрученно качала головой, глядя на Эмпорию.

В последнюю ночь Адриан кое-как умудрился надеть саржевые слаксы и белую хлопковую рубашку. Аккуратно упаковал туфли и одежду в кожаные чемоданы, навел в комнате порядок. Когда все было готово, он достал черную пилюлю, проглотил и запил вином, потом улегся на кровать. Вытянулся во весь рост, окинул взглядом комнату, положил себе на грудь конверт, выдавил улыбку и закрыл глаза – в последний раз.

Утром, часов в десять, Эмпория вдруг спохватилась, что из комнаты ее подопечного не доносится ни звука. Она приоткрыла дверь в спальню, потом вошла и увидела – Адриан, аккуратно одетый и улыбающийся, отошел в мир иной.

Письмо гласило:

«Дорогая Эмпория!

Пожалуйста, уничтожь это письмо после прочтения. И еще прости за то, что тебе пришлось заниматься всем этим. Но сама понимаешь, конец был неизбежен. Болезнь взяла свое, время мое истекло. Я просто решил немного ускорить ход событий.

Последние мои распоряжения находятся у Фреда Мейза, адвоката. Прошу сразу же ему позвонить. Он вызовет коронера, тот приедет и даст официальное заключение о смерти. Поскольку ни в одном похоронном бюро города заниматься мной не будут, тело отвезут в машине «скорой» в крематорий в Тьюпело. Там его кремируют и поместят мой прах в урну. Самую простую, без всяких там украшений. Затем Фред перевезет мой прах в Клэнтон и передаст урну мистеру Франклину Уокеру из похоронного бюро здесь, в Лоутауне. Мистер Уокер согласился, хоть и неохотно, похоронить меня в «черной» секции местного кладбища, как можно дальше от моего семейного склепа.

Все это должно быть сделано быстро и без уведомления моего семейства. Не хочу привлекать этих людей, да и им самим это тоже ни к чему. У Фреда имеются на сей счет мои указания, так что при необходимости он сам свяжется с ними.

Когда прах мой будет предан земле, надеюсь, ты помянешь меня в своих молитвах. Пара слов, не больше. А если возникнет желание, может, навестишь мою могилку и оставишь там несколько цветов. Самых простых, ничего экзотического.

В холодильнике есть четыре бутылки вина. Пожалуйста, выпей в память обо мне.

Спасибо тебе за твою доброту. Ты сделала последние мои дни вполне сносными, порой они даже были веселыми. Ты замечательный человек, ты заслужила право быть самой собой.

С любовью, Адриан».

Эмпория присела на край кровати и сидела долго, вытирая слезы, даже похлопала несколько раз Адриана по колену. Затем она взяла себя в руки и пошла на кухню, где бросила письмо в мусорное ведро и сняла телефонную трубку.

Примечания

1

Для общего блага (лат.).

2

Би-Би Кинг – американский блюзовый гитарист, певец, автор песен, которого поклонники именуют королем блюза.

3

Мадди Уотерс (настоящее имя Маккинли Морганфилд) – американский блюзмен; считается основоположником чикагской школы блюза.

4

«Джон Дир» – сельскохозяйственная машина с плугом; названа так по имени изобретателя середины XIX в.

5

Термин английского права, которым обозначается основная гарантия личной свободы. Любой задержанный (или его представитель) может подать прошение о выдаче постановления хабеас корпус, которым суд повелевает доставить задержанного вместе с доказательствами законности задержания. Фактически этим устанавливается презумпция невиновности. Обычное обозначение приказа, выдававшегося на предмет немедленного освобождения от незаконного лишения свободы.

6

Сертиорари – в странах англо-саксонской системы права – судебный приказ, издаваемый в порядке надзора для истребования дела из производства суда низшей инстанции.

7

Блуграс – вид травы, растущей в Северной Америке; разновидность стиля кантри-музыки, исполняемой на струнных инструментах с соло на банджо.

8

Типи – коническая разборная палатка, служившая жилищем у индейских племен Великих равнин.

9

Общинный колледж – в Америке двухгодичное среднее специальное учебное заведение, обучение в котором финансируется местными властями; рассчитано на подготовку специалистов среднего звена.

10

«Джелло» – товарный знак полуфабрикатов и муссов, выпускаемых в порошке.

11

«Каб-скауты» – одно из подразделений организации «Бойскауты Америки», куда входят мальчики в возрасте от семи до десяти лет.

12

Зал Американского легиона – клуб ветеранов.

13

Реконструкция – переходный период в истории США, период восстановления нормальной экономической и политической жизни; относится к первому десятилетию после Гражданской войны 1861–1865 гг.

14

Шило – место на юго-западе штата Теннесси, где в 1862 г. состоялось крупное сражение Гражданской войны. Закончилось поражением конфедератов. Сейчас там находится военно-исторический парк «Шило».

15

Геттисберг – город на юге-западе штата Пенсильвания, близ которого в 1863 г. произошло одно из крупнейших сражений Гражданской войны, закончившееся победой северян.

Content

Джон Гришэм
Округ Форд

Приключения доноров

Поездка за Реймондом

Тухлое дело

Казино

Комната Майкла

«Тихая гавань»

Изгой

Примечания