Веригин Сергей Геннадевич

Предатели или жертвы войны: коллаборационизм в Карелии в годы Второй мировой войны 1939-1945 гг.

ОТ АВТОРА

В 2009 г. в Издательстве Петрозаводского государственного университета (ПетрГУ) вышла в свет моя монография «Карелия в годы военных испытаний. Политическое и социально-экономическое положение Советской Карелии в период Второй мировой войны 1939–1945 гг.». Среди широкого круга вопросов, освещенных в книге, определенное место отводилось и проблеме коллаборационизма среди финского и советского населения в военный период. Однако задачи, поставленные во введении, не позволили в полном объеме раскрыть эту тему.

Вышедшая монография вызвала большой интерес как у научной общественности, так и у читателей, интересующихся историей своего края. В ходе состоявшихся обсуждений и дискуссий, а также в рецензиях на книгу, написанных профессиональными историками, подчеркивалось, что такая сложная и ранее закрытая по идеологическим соображениям в отечественной историографии тема, как сотрудничество местного населения с оккупационными властями в годы Второй мировой войны в Карелии и Финляндии требует специального исследования.

В этой связи появилось желание написать отдельную работу по данной проблеме. Большую помощь в ее подготовке оказал совместный российско-финляндский проект «Народ, разделенный границей. Карелы в истории России и Финляндии в 1809–2009 годах: эволюция национального самосознания, религии и языка», в котором принимали участие ученые из ПетрГУ, СПбГУ, Хельсинкского и Восточно-Финляндского университетов. Этот проект позволил поработать в финляндских архивах и библиотеках, получить большой документальный материал и значительно расширить представление о проблеме коллаборационизма на Северо-Западе России и в Финляндии в годы Второй мировой войны. Во время семинаров и конференций, проводившихся в рамках этого проекта, удалось апробировать многие положения представленной на суд читателей книги.

Выражаю искреннюю благодарность моим рецензентам — Юрию Михайловичу Килину, доктору исторических наук, профессору, завкафедрой всеобщей истории ПетрГУ, и Герману Владимировичу Чумакову, кандидату исторических наук, доценту, завкафедрой истории КГПА, за ценные замечания и предложения, высказанные в ходе работы над рукописью, особая признательность — ведущему редактору Издательства ПетрГУ Ирине Ивановне Куроптевой.

Петрозаводск — деревня Шапшезеро Прионежского района Республики Карелия.

Февраль 2012 г.

ВВЕДЕНИЕ

В любой стране оккупанты, захватив часть чужой территории, стремятся опереться на отдельные слои населения оккупированного государства, его государственные и общественные структуры для осуществления своей политики. Без сотрудничества с местными жителями оккупационная система не может быть дееспособной. В истории почти каждой страны мы находим примеры, когда определенная часть населения захваченной оккупантами территории по собственной инициативе или вопреки своей воле — в силу различных обстоятельств — становилась на путь сотрудничества с оккупантами, изменяя своей родине.

Явление сотрудничества с оккупантами получило название коллаборачионизм (от французского collaboration — сотрудничество). Таким образом, коллаборационист — это изменник, предатель родины, лицо, сотрудничавшее с немецкими захватчиками и их союзниками в оккупированных ими странах в годы Второй мировой войны (1939–1945)[1].

За послевоенные годы в западных странах по проблеме коллаборационизма в период Второй мировой войны создана обширная историография, свидетельствующая о сложности и противоречивости данного феномена[2].

Глубокое и комплексное изучение проблемы коллаборационизма невозможно без знакомства с финляндской историографией. За последние два десятилетия с финского языка на русский переведены и изданы труды А. Лайне, Х. Сеппяля, Э. Пиэтола, Т. Вихавайнена, М. Йокипии, Ю. Куломаа и других финляндских исследователей, посвященные различным аспектам оккупационой политики финской администрации на оккупированной территории Карелии в 1941–1944 гг., в том числе и вопросам проявления коллаборационизма среди местного населения в военный период[3]. Некоторые важные работы по данной проблеме (О. Хюютия, А. Куяла и др.[4]), вышедшие в Финляндии за последние три-четыре года, еще ждут своего перевода на русский язык.

В свою очередь, советская доперестроечная историография не рассматривала проблему коллаборационизма в СССР в период Второй мировой войны как специальную тему исследования. Советские исследователи, как правило, не использовали и сам термин «коллаборационизм». Перед ними стояла задача всячески скрыть и принизить факты сотрудничества определенной части советских граждан в годы Второй мировой войны с немецкими властями и их союзниками, показать эти факты как частное явление военного периода, не имевшее широкой социальной базы[5].

В советской исторической науке 1950-1970-х гг. обычно использовались следующие определения: «кучка предателей», пособники оккупантов, изменники Родины, антисоветские элементы, власовцы, бендеровцы и др.[6] И следует согласиться сутверждением профессора Казанского университета И. А. Гилязова о том, что «если уж проблемы коллаборационизма затрагивались, то ответы на поставленные вопросы давались достаточно простые… малочисленность коллаборационистов, активность коммунистических и прокоммунистических подпольных групп в среде военнопленных, которые насильно были загнаны в военные формирования коллаборационистов, считалось, что главной причиной провала германских планов по привлечению на свою сторону представителей различных народов была верность советских людей своей Родине и коммунистической партии, их высокое чувство патриотизма»[7].

Начавшаяся в середине 1980-х гг. в СССР перестройка сняла идеологические запреты на исследование острых вопросов советской истории, и, тогда открылись многие прежде засекреченные архивные документы, появилась возможность более глубокого изучения проблемы коллаборационизма на оккупированной советской территории в годы Второй мировой войны, стал употребляться и сам термин «коллаборационизм» для обозначения сотрудничества в различных формах с нацистским оккупационным режимом. Среди работ российских исследователей последних лет по данной теме следует выделить труды И. А. Гилязова, А. В. Окорокова, С. И. Дробязко, Б. Н. Ковалева, Н. А. Ломагина[8].

Важный вклад в изучение проблемы внесло фундаментальное исследование М. И. Семиряги «Коллаборационизм. Природа, типология и проявление в годы Второй мировой войны»[9]. Формулируя свое негативное отношение «К практике сотрудничества национальных предателей с гитлеровскими оккупационными властями в ущерб своему народу и родине>>, расценивая действия коллаборационистов «как измену родине в нравственном и в уголовно-правовом смысле этого понятия», автор вместе с тем полагает, что крайне тяжелые условия повседневной жизни оправдывали бытовой коллаборационизм части гражданского населения.

Можно полностью согласиться и с другим тезисом М. И. Семиряги, в котором утверждается, что никакая армия, действующая в качестве оккупантов какой-либо страны, не может обойтись без сотрудничества с властями и населением этой страны. Без такого сотрудничества оккупационная система практически не может быть дееспособной. Она нуждается в переводчиках, специалистах-администраторах, хозяйственниках, знатоках политического строя, местных обычаев и т. д.[10]

Вторая мировая война 1939–1945 rr. на Европейском Севере России включает в себя советско-финляндскую (Зимнюю) войну 1939–1940 rr. и Великую Отечественную войну 1941–1945 rr. (в финляндской историографии военные действия между СССР и Финляндией в 1941–1944 rr. называются войной-продолжением). В период Зимней войны советские власти пытались привлечь на свою сторону как гражданское население оккупированных районов Восточной Финляндии, так и военнопленных финской армии. В свою очередь, в годы Великой Отечественной войны определенная часть советских граждан сотрудничала с финскими и немецкими оккупационными властями на оккупированной территории Советской Карелии.

Изучая тему коллаборационизма на материалах Карелии, следует учитывать особенности его проявления в нашей стране. И прав профессор И. А. Гилязов, когда говорит о том, что советекий коллаборационизм представляется явлением более сложным, многослойным, чем коллаборационизм европейский, что связано, прежде всего, с многонациональным составом населения СССР[11]. Это утверждение в полной мере относится и к Карелии периода Великой Отечественной войны.

На наш взгляд, можно выделить три основные составляющие коллаборационизма в Карелии в годы Второй мировой войны.

Во-первых, это карелы, финны-ингерманландцы, русские и другие представители наиболее непримиримой части белой эмиграции, бежавшие с территории Советской России в соседнюю Финляндию в 1918–1922 rr. В Финляндии с начала 20-х гг. действовали десятки эмигрантских организаций, в том числе карельских и ингерманландских, и они были достаточно популярны в определенных политических кругах соседнего государства. С конца июня 1941 г. — первых дней оккупации северо-западной части СССР — они оказались наиболее последовательными проводниками финской идеологии и главным инструментарием в проведении финской оккупационной политики на территории оккупированной Советской Карелии.

Во-вторых, это те советские граждане, которые в период войны оказались на оккупированной противником территории Карелии или в Финляндии и, поверив финской пропаганде, сознательно пошли на сотрудничество с оккупационными властями, преследуя различные цели. К декабрю 1941 г. финским войскам удалось оккупировать две трети территории Советской Карелии. Финская военная администрация разделила все оставшееся население по национальному признаку на две основные группы: коренное, или привилегированное, население (карелы, вепсы и другие финно-угорские народы) и некоренное, или непривилегированное, население (русские, украинцы, белорусы и др.)

Местное финно-угорское население рассматривалось в качестве будущих граждан Великой Финляндии. Все средства пропаганды и агитации (печать, радио, школьное обучение, церковь и др.) были направлены на то, чтобы подчеркнуть национальное и естественное единство Финляндии и Карелии, привлечь бывших советских граждан финно-угорской национальности к сотрудничеству с финскими оккупационными властями.

В-третьих, это люди, которые волею судьбы оказались в одной связке с первой и второй группами. Они вошли в ряды коллаборационистов либо спасая свои жизни и жизни своих близких, либо под принуждением.

Стержнем коллаборационизма была первая группа, хотя и она, не взирая на ее откровенный профинский характер, не являлась единой.

По характеру деятельности коллаборационизм можно условно разделить на четыре группы: политический, экономический (хозяйственный}, военный и культурный. При этом необходимо учитывать, что накануне Второй мировой войны в Финляндии существовала социальная и национальная база для проявления коллаборационизма. К 1939 г. в Суоми проживало свыше 10 тыс. карел, финнов-ингерманландцев и русских — представителей белой эмиграции, бежавших из Советской России в 1918–1922 гг. Многие из них воевали на стороне финской армии против Красной Армии еще в годы Гражданской войны.

База коллаборационизма значительно расширилась в период военных действий между СССР и Финляндией в 1941–1944 гг. В эти годы свыше 200 тыс. советских граждан оказались в подчинении финских властей. На 9 января 1942 г., по первой переписи, проведенной Военным управлением Восточной Карелии (ВУВК), на оккупированной территории республики проживало 86 119 человек, из них: национальное население — 35 919, ненациональное — 50 200 человек[12]. В дальнейшем эта цифра незначительно менялась в сторону уменьшения. Кроме того, в военный период в финских лагерях оказалось около 67 тыс. советских солдат и офицеров, а в 1943–1944 гг. из Ленинградской области и Эстонии в Финляндию было переселено свыше 65 тыс. финнов-ингерманландцев.

До настоящего времени в отечественной историографии практически нет крупных научных работ по тематике, связанной с сотрудничеством гражданского населения Финляндии и финских военнослужащих с советскими властями в годы Зимней войны 1939–1940 гг., а также сотрудничества местных жителей Карелии с финскими военными властями на оккупированной территории республики и советских военнопленных с немецкими военными властями в лагерях для военнопленных в Северной Финляндии и на оккупированной территории северной Карелии и Мурманской области в 1941–1944 rr. Имеются лишь отдельные статьи[13], которые не раскрывают всех аспектов этой сложной проблемы.

Цель данной монографии — восполнить существующий пробел в российской историографии и положить начало исследованию данной темы, ответив на главный вопрос: кем были коллаборационисты — предателями своей родины, перешедшими в суровый военный период на сторону противника, или жертвами войны, которые шли на сотрудничество с оккупационными властями исходя из тяжелых условий существования.

Одним из важнейших аспектов исследования является также определение масштаба коллаборационизма на оккупированной территории Карелии. В. И. Боярский в монографии «Партизаны и армия» пишет, что через несколько лет оккупации 10 процентов населения могут стать предателями (из них около 3 процентов активными и 7 процентов симпатизирующими противнику). Из 90 процентов патриотов 20 процентов войдут в движение Сопротивления и будут вести активную борьбу с противником. Около 70 процентов займут пассивную выжидательную позицию[14]. Интересно сравнить проявления коллаборационизма в Карелии с этими данными и с распространением коллаборационизма в других регионах СССР, попавших в зону оккупации в годы Великой Отечественной войны.

ГЛАВА 1

Коллаборационизм в Карелии и на оккупированной территории Восточной Финляндии в годы советско-финляндской (Зимней) войны 1939–1940 rr

Осенью 1939 г. в Москве проходили переговоры между СССР и Финляндией по пограничным вопросам. Советская сторона, мотивируя необходимость обеспечить безопасность Ленинграда, поставила вопрос о взаимном обмене территориями. По этим предложениям Финляндия передавала бы СССР значительную часть Карельского перешейка и несколько островов в Финском заливе, получая взамен вдвое большую территорию Советской Карелии. После всех безуспешных попыток добиться согласия на свои предложения советское руководство встало на военный путь решения проблемы.

Поводом для начала военных действий послужил инцидент в районе д. Майнила на Карельском перешейке. 26 ноября 1939 г. в советской печати сообщалось, что финская сторона провела артиллерийский обстрел пограничной заставы в Майнила, в результате которого погибли советские пограничники. После этого СССР разорвал дипломатические отношения с Финляндией и 30 ноября 1939 г. начал военные действия[15].

1.1. Сотрудничество финского гражданского населения с советскими органами власти

Первые недели боев хотя и не дали запланированных темпов продвижения, все же позволили Красной Армии к концу декабря 1939 г. продвинуться на отдельных участках советско-финляндской границы вглубь финской территории на 25-140 километров. Так, 50-й стрелковый корпус и группа Грендаля 7-й армии на Карельском перешейке вышли к «Линии Маннергейма»[16].

Финское население в основном уходило вместе с отступающей армией. Однако на оккупированной Красной Армией территории Восточной Финляндии осталось более 2 тыс. финских граждан, не успевших или не захотевших по различным причинам эвакуироваться[17].

Финляндских исследователей, затрагивавших данную тему, прежде всего интересовал вопрос: как могло случиться, что до начала военных действий население многих приграничных деревень не было эвакуировано во внутренние районы Финляндии? Ведь уже в октябре 1939 г. в связи с ухудшением советско-финляндских отношений по приказу министра внутренних дел Финляндии У. Кекконена началась эвакуация гражданского населения из пограничных с СССР районов вглубь страны. К зиме 1939/40 г. отношения между двумя странами еще более обострились.

Некоторые финляндские авторы (А. Хаасио, Э. Хуянен, Р. Хейсканен, Т. Вихавайнен и др.[18]) отмечают, что, несмотря на складывающуюся обстановку, до самого начала войны финляндское правительство не верило в возможность использования Сталиным военной силы для достижения своих целей. Определенную роль здесь сыграла и финская разведка, которая располагала данными о наращивании Советским Союзом военной силы на советско-финляндской границе, но, по существу, дезинформировала руководство страны, заверяя, что советская сторона не начнет войны.

Просчеты правительства, органов военной разведки, неисполнение распоряжений министра внутренних дел Финляндии У. Кекконена об эвакуации и привели к тому, что часть финских граждан оказалась на территории, занятой частями Красной Армии, и в дальнейшем была интернирована в СССР. При этом следует отметить, что планы по эвакуации населения из пограничных районов на случай войны с Советским Союзом в Финляндии начали разрабатывать еще в 1923 г. Последний третий план был принят в сентябре-октябре 1939 г. В соответствии с ним эвакуации подлежали старики, лица младше 16 лет, а также те, чье присутствие в пограничном районе не было вызвано необходимостью[19].

Однако еще до принятия этого плана уже в августе 1939 г. началась предварительная эвакуация финляндского населения от границы вглубь территории страны. В октябре 1939 г. в связи с неудачным для финской стороны ходом советско-финляндских переговоров объявляется широкая добровольная эвакуация финского населения из пограничных с СССР территорий, и около 50 тыс. человек — жителей Карельского перешейка и волостей Северного Приладожья выехали в тыл страны. С 17 октября 1939 г. начинается принудительная эвакуация: Государственный Совет отдал приказ об эвакуации населения из 4-10-километровой зоны в тыл страны. Но, несмотря на наличие приказа, в ряде пограничных районов Финляндии эвакуация шла сложно, а местами вообще не проводилась. Она сдерживалась отсутствием средств, согласованности и взаимодействия в этом вопросе между различными органами — губернским управлением, МВД, МО и др. Немаловажной причиной было и нежелание раздражать СССР эвакуацией. Кроме того, в Финляндии до конца не верили, что война может начаться. В результате МВД Финляндии по возможности оттягивало масштабную эвакуацию, планируя ее проведение лишь при наступлении кризиса[20].

В пограничных районах официальным лицам, ответственным за эвакуацию людей, даже запретили начинать предварительную эвакуацию. Только в городах эвакуировали добровольно. Так, 14 октября 1939 г. газета «Кайнуун Саномат» («Kainuun Sanomat») под заголовком «Добровольная эвакуацию> писала: «…она (эвакуация. — С. В.) касается только нетрудоспособных стариков, женщин и детей. Эвакуация остальных считается безответственным шагом, бегством от выполнения общественных обязанностей»[21].

Необходимо отметить, что ленсман[22] Кухмо нарушил распоряжение и самостоятельно эвакуировал из пограничных районов часть населения и значительное количество имущества. В Кухмо осталось неэвакуированным только население отдаленных хуторов, поэтому на территории, оккупированной Красной Армией, оказалось только 5 человек. В то же время ленсман Суомуссалми выполнил вышеуказанные приказы, в связи с чем часть населения не успела эвакуироваться[23].

С началом Зимней войны военная полиция стала проводить эвакуацию финского населения от границы вглубь страны, в Суомуссалми же этому препятствовали большие расстояния, нехватка транспорта, плохая связь и начавшиеся военные действия. Во многих местах этой коммуны людей вывозили с территории, захваченной РККА. Часть местных жителей пришлось эвакуировать насильно, что свидетельствует о политических настроениях среди населения[24]. Таким образом, большую часть населения Суомуссалми удалось эвакуировать. Неэвакуированным осталось только население в северной части коммуны и отдаленных хуторов изза неинформированности о необходимости эвакуации. Особой проблемой была эвакуация скота и имущества, но и ее решили. И все же на захваченной Красной Армией территории осталось 1685 жителей коммуны Суомуссалми[25].

Следует заметить, что с началом военных действий на ряде участков советско-финляндской границы финские пограничники без боя отошли от государственной границы вглубь страны, бросив на произвол судьбы мирное гражданское население. Об этом, в частности, с горечью писала А. Ниеми в статье «Судьба гражданских пленных Хюрсюльского мешка», опубликованной 17 декабря 1992 г. в финской газете «КарьЯла» («Karjala»): «Деревню Игнойла бомбили, никто еще не знал о начале войны, и из деревни не было эвакуировано ни одной семьи. Когда начался обстрел, то здание финской пограничной охраны было пустым. Только гражданские лица могли засвидетельствовать начало войны. Судьба населения деревень Хюрсюльского мешка: Игнойла, Хюрсюля и Раутаваара — это позор финской истории»[26].

Трудно согласиться с мнением некоторых финских исследователей, утверждающих, что на оккупированной территории остались только те финны, которые хотели жить в СССР[27]. Лишь незначительное число жителей продолжало жить и работать в своих населенных пунктах, невзирая на начавшуюся войну. Большинство же ушло в леса, надеясь там переждать военные действия и вернуться к своим родным очагам.

Так, по данным 1-го погранотряда Карельского погранокруга на 24 декабря 1939 г. западнее Куусамо фиксировалась концентрация гражданского населения в лесу. 16 января 1940 г. из 3-го погранотряда, дислоцированного на территории Олонецкого района, в Карельский погранокруг поступило сообщение о том, что «В урочище Верхоярви находится большое количество финских граждан из пограничных деревень Игнойла, Хаутаваара, занятых войсками Красной Армии»[28]. Аналогичная информация поступала и из других погранотрядов.

Однако тяжелые условия войны и суровая зима заставляли местных жителей возвращаться в свои деревни и на хутора, несмотря на то что они были заняты советскими войсками. Так, по архивным данным, 24–28 января 1940 г. в деревни Кийтоярви, Мойсенваара и Раутаваара вернулось приблизительно 30 человек, чуть позднее, 29 января, в д. Раутаваара прибыло еще около 30 человек, в д. Мойсенваара — около 70 человек[29]. И таких фактов можно привести множество.

В то же время в условиях начавшейся войны некоторые жители вообще не покидали своих домов. Например, остались на месте жители д. Куолоярви, хутора Нивала и ряда других населенных пунктов. По информации пограничников, направленной в Карельский погранокруг, на 16 января 1940 г. Игнойльской электростанцией продолжала руководить администрация в старом составе[30].

Об этом же свидетельствуют и воспоминания очевидцев описываемых событий. В упомянутой нами выше статье А. Ниеми «Судьба гражданских пленных Хюрсюльского мешка» рассказывается о жизни Соболева (фамилия изменена), который в 1939 г. жил с отцом и братьями в д. Игнойла. Он вспоминает, что, когда началась война, люди эвакуировались в ближайший лес, но уже на следующий день вернулись домой. А на третий день в деревню вошли части Красной Армии[31].

Финское население приграничных районов Восточной Финляндии, попавшее в ходе Зимней войны в зону оккупации Красной Армии, играло важную роль в планах советского правительства. Для идеологического обоснования войны против Финляндии в самом ее начале, 2 декабря 1939 г., в финском городе Териоки советским руководством из финских революционеров-эмигрантов было создано Народное правительство Финляндии во главе с О. В. Куусиненом, в помощь которому стала формироваться Финская народная армия (ФНА)[32]. Успешное функционирование этого правительства могло быть возможным только при широкой поддержке со стороны финского населения. Поэтому одна из главных политических задач, которая ставилась советским руководством перед местными партийными и советскими органами в период Зимней войны, состояла в том, чтобы склонить финское гражданское население к сотрудничеству с Териокским правительством, обеспечить ему широкую народную поддержку. Эту деятельность с полным основанием можно определить как поощрение политической коллаборации среди финских граждан.

Народное правительство Финляндии уже в самом начале войны приняло решение об организации комитетов трудового народного фронта (КТНФ) из жителей Восточной Финляндии. Комитеты должны были избираться на общих собраниях граждан и выполнять, по мнению организаторов, две главные функции: во-первых, являться органами народного восстания против буржуазного правительства и оказывать влияние на трудящихся по другую линию фронта, чтобы те тоже организовывали население и создавали такие же органы в Финляндии; во-вторых, они должны являться и органами самоуправления, налаживая хозяйственную и культурную жизнь в своей местности.

Предполагалось, что после окончания войны комитеты трудового народного фронта составят политическую основу «демократической независимой» Финляндии, возглавляемой правительством Куусинена и не входящей первоначально в состав СССР. В дальнейшем на них возлагалась задача подготовить народ Финляндии к установлению советского строя.

В обеспечении деятельности Териокского правительства руководство СССР решающую роль отводило партийно-советскому активу Карелии. Из его членов, владевших финским языком, стали формироваться группы представителей правительства Куусинена. Создание местных комитетов стало главной обязанностью министра по делам Карелии Пааво Прокконена (Павел Степанович Прокопьев) — единственного родившегося на территории российской Карелии гражданина СССР в правительстве Куусинена. Все остальные члены Народного правительства были финскими революционерами-иммигрантами. Постоянную помощь П. Прокконену должен был оказывать первый секретарь Карельского обкома партии Г. Н. Куприянов, и прежде всего в подборе лиц, способных успешно выполнять функции представителей Народного правительства: «Подготовить народ Финляндии к установлению советского строя».

Под руководством П. Прокконена, прибывшего в занятые Красной Армией районы Финляндии, первоначально удалось создать семь комитетов Народного правительства, состоящих из трех-пяти человек, не проявлявших особой активности. Деятельность этих комитетов была направлена, в первую очередь, на нормализацию хозяйственной жизни, обеспечение безопасности жителей своей местности, восстановление работы школ, организацию торговли. Для оказания помощи комитетам направлялись специальные уполномоченные Народного правительства, ими стали члены партийного и советского актива Карелии, владевшие финским языком[33].

Финское население подвергалось усиленной идеологической обработке. Агитаторы рассказывали об образовании Народного правительства, разъясняли Декларацию этого правительства и Договор о взаимопомощи и дружбе между Финляндской Демократической Республикой и СССР. Они распространяли газету «Народная власть» (орган правительства Куусинена). С жителями встречались и представители Народного правительства. Главная цель всей этой деятельности состояла в том, чтобы оказать влияние на финское население по другую линию фронта, убедить его в необходимости поддержки Народного правительства[34].

Основную нагрузку в этой работе нес Карельский обком ВКП(б). Его члены не только вели пропагандистскую деятельность среди населения, но и готовили проекты обращений финских военнопленных к солдатам армии Финляндии. Затем эти обращения в виде небольших по формату листовок забрасывали в тыл финской армии. В середине декабря 1939 г. в Петрозаводске состоялся партийный актив, на котором специально рассматривались вопросы оказания помощи Финляндской Демократической Республике и правительству Куусинена. Выступая на нем, секретарь обкома ВКП(б) Г. Н. Куприянов заявил: «Чем шире будет распространена Декларация Народного правительства и обращение ЦК Финской Компартии, тем скорее окончательная гибель каяндеров. Народ Финляндии должен знать правду. Это облегчит продвижение вперед частей Красной Армии»[35].

Документы показывают, что не все партийные работники «уяснили свои задачи». Некоторые из них пытались уехать из районов, отходящих к Демократической Финляндии по договору между Финляндской Демократической Республикой и СССР, писали заявления о нежелании остаться в Финляндии. Во время партактива Г. Н. Куприянов обрушился с резкой критикой на таких людей: «Стремление удрать из районов, отходящих к Финляндии, не может не расцениваться иначе, как позорное дезертирство, стремление уйти от трудностей. Это пренебрежение интересами партии и Родиньr»[36]. Далее он подробно разъяснил, что речь идет не о присоединении к каяндеровской Финляндии, чего так боялись некоторые руководители, а о присоединении к народной Финляндии. В конечном итоге на партактиве пришли к выводу, что складываются необычные условия: в одной части государства будет социализм, а в другой — капитализм, и надо работать, чтобы быстрей добиться победы социализма во всей Финляндии.

Карельский обком партии отправил в Финляндию два типа представителей. Одни должны были заниматься вербовкой добровольцев в армию Куусинена. Представители второго типа должны были «выяснять положение и нужды населения и распространять Декларацию правительства»[37].

Докладывая 30 декабря 1939 г. секретарям ЦК ВКП(б) Г.М.Маленкову и А. А. Жданову о работе среди населения Восточной Финляндии, занятой частями Красной Армии, Г. Н. Куприянов писал: «Сейчас на территории Финляндии, занятой нашими войсками (8-й и 9-й армий. — С. В.), работают в качестве представителей Народного правительства 25 человек коммунистов. Подобран резерв 56 человек, с удостоверениями и личным оружием, который мы будем посылать по мере продвижения частей Красной Армии вглубь Финляндии»[38]. Обязательным условием зачисления в состав спецбригады было знание финского языка.

Первый комитет трудового народного фронта был учрежден в д. Хаутаваара 9 декабря 1939 г., во второй половине января 1940 г. насчитывалось в общей сложности уже 15 комитетов, в том числе в районе Петсамо. Кроме того, в 13 деревнях действовали уполномоченные КТНФ[39]. В основном в их состав входили представители бедных и средних слоев крестьянства.

В отчете бригадира бригады представителей Народного правительства Финляндии по направлению Суоярви Карпова на имя председателя правительства О.Куусинена от 28 января 1940 г. отмечалось, что в районе Суоярви создано 12 комитетов трудового народного фронта, в том числе в крупных населенных пунктах: в д. Хаутаваара (население — 120 человек); в д. Мойсенваара (население — 280 человек); в д. Игнойла (население — 175 человек)[40].

Особое внимание уделялось подбору председателей КТНФ. В записке министра Териокского правительства по делам Карелии П. Прокконена на имя О. Куусинена давались характеристики председателей комитетов, в которых отмечалось их социальное происхождение, политическая благонадежность и деловые качества: Семен Макарович Харакка, председатель комитета д. Хаутаваара, — крестьянин-середняк, но малоинициативен и боится разрешать практические вопросы; Петр Павлович Саволайнен, председатель комитета д. Хуттула, — крестьянин-бедняк, принимает активное участие в работе комитета; Николай Николаевич Соболев, председатель комитета д. Игнойла, — уроженец Карельской АССР, в течение 20 лет работал переводчиком на границе, имеет за линией фронта трех сыновей — двух резервистов и одного на трудовом фронте; и др.

Главная цель всей этой деятельности состояла, прежде всего, в том, чтобы оказать влияние на финское население по другую линию фронта, убедить его в необходимости поддержать Народное правительство. Для этого в пропаганде широко использовались письма оставшихся на оккупированной территории жителей Восточной Финляндии. Большинство из них публиковалось в газете «Кансан Валта» («Kansan Valta») под рубрикой «От жителей Восточной Финляндии. Письма родным по ту сторону фронта». Приведем одно из них — письмо Антти Тимонена, уроженца д. Кайлаа Суоярвской волости. Он писал своим сыновьям: «Мои сыновья, Армас и Алпо. Нашу деревню сожгли белофинны. Не верьте белым, они сваливают вину на Красную Армию. Красная Армия не трогала имущество местных жителей. Я призываю всех жителей нашей деревни, а также моих сыновей — Армаса и Алпо вернуться домой и начать вместе с нами новую жизнь»[41].

В начальный период войны руководство СССР поставило перед Карельским обкомом ВКП(б) и другую задачу — подготовить кадры для создания нового государственного аппарата демократической Финляндии. Он должен был формироваться из партийных и советских работников республики, владевших финским языком. В этой связи с декабря 1939 г. во всех пограничных районах Карелии были организованы кружки для партийно-советского актива по изучению финского языка.

Несмотря на важность идеологической деятельности, которая ставилась перед Териокским правительством, на практике Народное правительство Финляндии и созданные им комитеты трудового народного фронта должны были, в первую очередь, решать насущные экономические проблемы, связанные с организацией повседневной жизни населения: организовать охрану бесхозного скота и брошенного имущества, восстанавливать торговлю, создавать бригады по ремонту дорог и т. д. Иными словами, задача насаждения политического коллаборационизма среди финских граждан, которая ставилась в начале Зимней войны, постепенно трансформировалась в задачу поощрения экономической (хозяйственной) коллаборации.

Работа комитетов трудового народного фронта Народного правительства Финляндии была развернута, прежде всего, в южной части Восточной Финляндии, где оказалось больше финских жителей, чем в ее северных районах.

В информационной записке «О проведении массово-политической и организационной работы в селах и деревнях Восточной Финляндии, занятых частями Красной Армии», подготовленной на имя председателя Народного правительства О. Куусинена, министр по делам Карелии П. Прокконен отмечает: «Сразу после выборов комитетов трудового народного фронта были организационные заседания, на которых определили задачи практической деятельности, составили планы работы и распределили обязанности между членами комитетов. Вот круг вопросов, над практическим решением которых работают сейчас комитеты: организация отрядов по борьбе с бандитами, охрана бесхозного скота и имущества, организация торговли, создание бригад по ремонту дорог, материальная помощь хозяйствам, не имеющим средств к существованию. Под руководством комитетов уже проведен учет товаров в лавках, брошенных на произвол судьбы их владельцами, поставлены продавцы, преимущественно женщины. На территории этих сел открыто 7 лавок и организована торговля товарами первой необходимости. Организована контора по торговле в Восточной Финляндии во главе с директором Егоровым, а также подобран штат конторы. Возглавляет организацию торговли на указанной территории уполномоченный Народного правительства Пахомов»[42].

Далее П. Прокконен формулирует предложения по дальнейшей работе Народного правительства на занятой финской территории: «Крайне необходимо, чтобы Народное правительство оказало местному населению помощь, для чего следует организовать кредит в магазинах или выделить пособия. В Суоярви и Ленстеръярви имеются два лесопильных завода, которые можно пустить в эксплуатацию. Рабочих рук для указанных заводов больше чем достаточно. В г. Салми после небольшой подготовки может быть пущен целлюлозно-бумажный комбинат с ежедневным выпуском 80-100 тонн бумаги в сутки. Учитывая, что во всех селах и деревнях несколько месяцев не проводились занятия в школах, необходимо принять меры к возобновлению работы школ. При этом занятия в школах вдоль границы, где преобладает карельское население, вести на родном для них карельском языке. Преподавателей подберем из педагогического состава Карелии, учебные пособия имеются».

В течение декабря 1939 г. — января 1940 г. комитеты трудового народного фронта активно работали среди населения района Суоярви в южной части Восточной Финляндии. В очередной Записке П. Прокконена на имя О. Куусинена, составленной в конце января 1940 г., отмечалось, что комитеты во всех деревнях этого района оказали помощь 321 человеку, нуждающемуся в хлебе, а также прикрепили к жителям бесхозный скот для ухода и одновременно для получения молока, предоставили жилую площадь неимущим; детям, обучающимся в школах, выделена обувь и одежда. С 23 по 30 января 1940 г. в районе работала передвижка, которая обслужила 405 человек. Жители деревень Мойсенваара, Суурисельга и Игнойла впервые смотрели звуковые картины (фильмы «Богатая невеста», «Человек с ружьем» и др.), они вообще плохо представляли, что такое кино. После киносеансов во всех населенных пунктах были организованы танцы под баян. Конечно, при этом не забывали проводить и массово-политическую работу. В конце января 1940 г. в деревнях Игнойла, Хюрсюля и Хаутаваара представители Народного правительства провели собрания, на которых разъясняли жителям возможность получения работы в лесу, в д. Игнойла также обсудили вопрос об открытии школы и приняли текст письма беженцам, в д. Суурисельга на собрании приняли обращение к солдатам Финской армии.

С самого начала войны комитеты трудового народного фронта активно начали создаваться не только в южной, но и в северной части Восточной Финляндии. Сразу после вступления в нее частей Красной Армией правительство Куусинена начало работать с местным населением, пытаясь привлечь его на свою сторону. Первое собрание на оккупированной территории коммуны Суомуссалми провели 7 декабря 1939 г. в д. Пююккескюля. На нем было принято подготовленное жителем деревни Х. Тауриайненом приветственное обращение собрания к Красной Армии.

Одновременно на территории этой коммуны стали создаваться комитеты трудового народного фронта. 15 декабря 1939 г. прибывший из СССР красный финн А. Г. Ройне провел в д. Юнтусранта собрание, на которое были собраны все жители деревни и ближайших хуторов. По инициативе Ройне был избран исполнительный комитет Рухтинаансалми (Ruhtinaansalmen Toimeenpaneva Komitea), который был не чем иным, как комитетом трудового народного фронта Народного правительства, ему принадлежала вся исполнительная власть на территории Рухтинаансалми. Ройне сообщил, что все указания комитет будет получать непосредственно от представителя Народного правительства из Беломорской Карелии. Одновременно комитету предстояло организовать выполнение работ, необходимых советскому военному руководству. В комитет вошли пять человек: Янне (Юхо) Юнтунен, Ханнес Кела, Ханна Кукконен (дочь Янне Юнтунена), Эйно Мойлонен и Юхо Лауронен. Председателем избрали Ханнеса Кела, секретарем — Ханну Кукконен.

Как отмечают финляндские исследователи, параллельно с образованием исполнительного комитета Рухтинаансалми на территории коммуны Суомуссалми начали создаваться сельские комитеты. Их деятельность имела четко выраженный характер политической коллаборации. Большая часть решений, которые принимали эти органы, содержала лозунги идеологического характера, например: «Дадим трудовому народу работу и уничтожим безработицу!» Однако на собраниях принимали и конкретные решения. Так, на большом собрании комитета в доме Кююрёля решили: «…привести в порядок дороги, построить новую школу на месте шюцкоровской, по-новому организовать кооперативную торговлю и, прежде всего, образовать группы для обеспечения безопасности жизни людей и защиты недвижимости и уничтожения шюцкоровцев (отряды самообороны)».

Следует отметить, что после оккупации северных районов Восточной Финляндии перед командованием 9-й армии и Народным правительством встала масса вопросов, связанных с оставшимся местным населением. Не успевшие эвакуироваться люди, преимущественно женщины, дети и старики, оставшиеся без средств существования и интересовавшиеся в первую очередь проблемой собственного выживания, были плохим материалом для идеологической обработки. В результате образованным комитетам трудового народного фронта пришлось заниматься не столько агитационной, сколько административно-хозяйственной работой[43].

Одним из самых главных вопросов был продовольственный. Его скорейшее решение могло если не привлечь финское население к сотрудничеству с РККА, то хотя бы наладить с ним нейтральные отношения. Однако у Красной Армии были серьезные проблемы с продовольствием, поэтому пришлось обратиться к большевистскому опыту экспроприации продовольствия и раздачи его беднейшим слоям. В исполнительном комитете Рухтинаансалми и сельских комитетах коммуны Суомуссалми избрали ответственных за продовольствие и торговлю. Экспроприацию начали с государственных и частных складов на захваченной территории. Инвентаризация проводилась по прямому указанию представителей Народного правительства, при этом решения принимались на общих собраниях через верных Народному правительству финских граждан.

Так, 7 декабря 1939 г. на собрании в д. Пююккескюля Ханнес Тауриайнен и Ууно Юнтунен докладывали о первых результатах инвентаризации складов. Перед собранием У. Юнтунен по указанию РККА пытался склонить его участников к принятию решения о конфискации склада магазина Яхветти Хуотари для нужд Красной Армии и перевозке его в д. Юнтусранта, однако участники собрания не согласились обсуждать этот вопрос. Во второй половине декабря 1939 г. представитель исполнительного комитета Рухтинаансалми Янне Юнтунен с помощниками все-таки провели инвентаризацию склада магазина в д. Юнтусранта и раздали имевшиеся в магазине товары.

Была ли польза от принятых комитетами трудового народного фронта решений и что удалось им сделать в северной части Восточной Финляндии за короткое время своего существования? Ответы на эти вопросы можно найти в финляндских исследованиях. В них отмечается, что во второй половине декабря 1939 г. по требованию исполнительного комитета Рухтинаансалми коммуны Суомуссалми были открыты школы в деревнях Пююккескюля и Хаапаваара, но из-за противодействия преподавателей новым властям проработали они недолго. Были также открыты магазины. Товар в основном брали с магазинных складов, в меньшей мере он поступал от русских. В д. Юнтусранта склады магазина не пополнялись, хотя русские привозили сахар и табак, который продавали финнам за деньги[44].

Как подчеркивается в финляндских исследованиях, самым значительным делом исполнительного комитета Рухтинаансалми была организация дорожных работ по приказу командования 9-й армии от Юнтусранта до Линнасмяки и от Юнтусранта до границы с СССР в Лехтоваара. На них работали 14 финнов-добровольцев, которым платили по 45 финских марок в день. Таким образом, жители Рухтинаансалми помогали Красной Армии строить дорогу, которая использовалась в ее интересах. Позже на судебных процессах представители Оборонительных Сил Финляндии заявляли, что строительство дорог во многом помогло Красной Армии[45].

Многие жители Суомуссалми по инициативе членов исполкома вступили в Финскую народную армию и участвовали в операциях, проводимых Красной Армией: одни с оружием в руках, другие в качестве проводников. В журналах боевых действий частей финской армии есть упоминания «О говорящих по-фински» противниках. Возможно, некоторые из них были из Суомуссалми, по крайней мере один житель Суомуссалми погиб, воюя в составе РККА. На судебных процессах представители Оборонительных сил Финляндии подчеркивали значение именно местных проводников в успешных действиях Красной Армии на первоначальном этапе.

Как пишут финляндские исследователи Р. Хейккинен и М. Лакман, в Финляндии знали о проведении собраний и создании исполнительного комитета Народного правительства Куусинена на территории Суомуссалми. В занятых Красной Армией районах с помощью русских издавали газету «Kansanvallan Aani» («Голос народной власти»). Возможно, финны получали информацию о собраниях и исполнительном комитете именно из нее. 3 февраля 1940 г. в финляндской газете «Kainuun Sanomat» была опубликована статья под названием «Пять недель в "освобожденном" русскими Рухтинаансалмю>. В ней речь шла о 60 финских гражданах, проживавших на оккупированной Красной Армией территории и освобожденных наступавшими финскими войсками. Жителям Рухтинаансалми задавались вопросы о собрании в Кююрёля и о магазине. Ответы были в духе того времени: на собрание приводили насильно, а из торговли ничего не получилось[46]. Интересно, что эта статья уже во время Зимней войны разоблачала часть населения Финляндии, которая добровольно сотрудничала с советскими властями и Красной Армией.

В чем причина столь высокого процента сотрудничества населения коммуны Суомуссалми с советскими властями? Почему коллаборационизм среди жителей северной части Восточной Финляндии был значительно выше, чем в южной части? Ответы на эти вопросы следует искать в экономической и политической ситуации в коммуне. Население Суомуссалми в основном занималось сельским и лесным хозяйством. Хутора чаще всего были небольшими, поэтому получаемый от лесных работ дополнительный приработок был очень важным подспорьем в жизни местного населения. В то же время низкие заработки на лесозаготовках рабочие считали несправедливыми, что способствовало росту в коммуне ненависти к богатым и развитию социалистических идей[47].

Так называемый «лесной коммунизм» (коммунизм глухих деревень — кorpikommunismi) в 1920-1930-е гг. был влиятельной силой в провинции Кайнуу. Накануне Зимней войны часть населения Суомуссалми придерживалась левых взглядов. На проходивших в 1939 г. парламентских выборах 39 процентов населения Суомуссалми проголосовало за социал-демократическую партию, за которую проголосовали и коммунисты, так как коммунистическая партия не была допущена к выборам (Коммунистическая партия Финляндии — КПФ — была запрещена. — С. В.).

В 1920-е rr. у КПФ одним из основных пунктов вывода людей в СССР была д. Рухтинаансалми этой коммуны, жители которой помогали перебежчикам переходить госграницу. И массированное наступление РККА в Зимней войне именно через провинцию Кайнуу, по мнению отдельных финских ученых (Р. Хейккинена, М.Лакмана и др.), было связано с крепкими позициями, которые там занимали крайне левые. Советское руководство, вероятно, надеялось на помощь населения Кайнуу[48]. Исходя из вышесказанного, можно констатировать, что советские власти рассчитывали на проявление коллаборационизма со стороны части финского населения в период Зимней войны, и прежде всего тех жителей, которые проживали в северной части Финляндии.

Именно в северную часть Восточной Финляндии были направлены представители Народного правительства Финляндии для вербовки добровольцев в Финскую народную армию, созданную в помощь правительству Куусинена. Так, в удостоверении № 3, подписанном министром по делам Карелии в правительстве Куусинена Пааво Прокконеном (Павел Степанович Прокопьев) 17 декабря 1939 г. было записано: «Финляндское народное правительство направляет Окунева в Восточную Финляндию для вербовки добровольцев в Народную армию Финляндии»[49]. В районе Юнтусранта насчитывалось более 40 человек, изъявивших желание вступить в «армию Куусинена». 30 декабря 1939 г. Г. Н. Куприянов, проинформировав секретарей ЦК ВКП(б) Г. М. Маленкова и А. А. Жданова о деятельности «Народного правительства» на занятой Красной Армией территории Финляндии, поставил перед ними вопрос о включении в «Народную армию» добровольцев из числа местных жителей и солдат-резервистов, дезертировавших из армии. Этот вопрос, который, как считал Куприянов, в «скором времени встанет во всей широте», он предложил решить положительно, «всесторонне» проверив каждого добровольца[50].

Разрешение на зачисление добровольцев в «Народную армию» не было получено. Вместо этого часть добровольцев была включена в состав местных вооруженных отрядов. Представитель Народного правительства в ФНА А. Горбачев в январе 1940 г. доложил в Карельский обком партии о создании в районе Юнтусранта отряда из семи человек, приступившего к «ликвидации банд у нас в тылу и работе за фронтом». Кроме того, в двух деревнях были образованы группы самообороны в количестве 12 человек. В д. Рюхтинаанкюля «для борьбы с белофиннами» создали отряд из 25 человек[51].

Позднее на судебных процессах в Финляндии наиболее тяжкие обвинения жителям Суомуссалми были выдвинуты как раз в связи с принятием решения о создании «отрядов (групп) самообороны». По мнению судей, это свидетельствовало о борьбе против финской армии. В свою очередь члены исполкома мотивировали создание отрядов (групп) желанием сохранить свои дома от финских дозоров, которые, приходя в деревни, жгли их.

Отход от первоначального плана деятельности комитетов трудового народного фронта обозначился уже в декабре 1939 г. и был обусловлен сложной военной обстановкой. Комитеты вынуждены были заниматься не столько агитационной, сколько административно-хозяйственной работой. Это в первую очередь относится и к коммуне Суомуссалми, где начиная с двадцатых чисел декабря 1939 г. процесс образования КТНФ приостановился, поскольку наступление Красной Армии было прервано и ее войска отходили, неся ощутимые потери. Вместе с тем в д. Юнтусранта еще 31 декабря 1939 г. работал комитет трудового народного фронта — в этот день выплачивали зарплату. В первой половине февраля 1940 г. небольшая часть населения Суомуссалми была интернирована в Калевальский район Советской Карелии, после чего деятельность сельских комитетов была свернута. Однако формально исполнительный комитет работал и в спецпоселке Кануссуо, и в д. Киитезьма Калевальского района Советской Карелии весь период Зимней войны.

Интересно, что, несмотря на сложную ситуацию на советскофинляндском фронте, связанную с неудачами Красной Армии в начальный период войны и переходом ее частей в конце декабря 1939 г. к обороне, а также с тем, что финское население на занятых территориях оказалось крайне немногочисленным, Народное правительство Финляндии предполагало продолжить свою деятельность и в дальнейшем. Как отмечают Н. И. и В. Н. Барышниковы, Куусиненом был представлен план работы на февраль 1940 г. «по обслуживанию населенных пунктов», подведомственных Народному правительству. В соответствии с этим планом предполагалось развивать «экономическую, медицинскую и культурно-образовательную работу», появилась даже идея создать «народную милицию»[52].

Кроме того, в центральных и карельских архивах нами были обнаружены планы работ на февраль 1940 г. бригад Народного правительства по обслуживанию населенных пунктов. Так, в плане работы на этот месяц бригадира бригады по направлению Суоярви Карпова значилось 10 пунктов, в их числе: уточнить земельные площади в населенных пунктах и провести распределение бесхозной земли среди не имеющих земли середняков и бедняков, установить наличие семян и искусственных удобрений у населения и фактическую потребность для проведения весеннего сева, разрешить вопрос о тягловой силе (для безлошадных) и т. д.[53] Для выполнения всех этих мероприятий был составлен график выезда представителей правительства Куусинена в феврале 1940 г. в населенные пункты Суоярвского района.

Но события на фронте разворачивались совсем не так, как рассчитывало советское руководство. К концу декабря 1939 г. наступление Красной Армии приостановилось. Правительство Куусинена и созданная ему в помощь Финская народная армия не нашли широкой поддержки в финском обществе.

Потерпев неудачу в осуществлении своих планов и готовясь к новому наступлению, которое началось 11 февраля 1940 г. на Карельском перешейке, руководство страны и командование Красной Армии стремятся обезопасить свои тылы, предупредить возможную утечку информации о предстоящей военной операции. Для этого Ставка Главного Военного Совета РККА принимает решение об интернировании финских граждан из районов Восточной Финляндии, занятых частями 8, 9 и 14-й армий, вглубь территории Карелии, подальше от госграницы[54]. Это решение касалось и карельского населения приграничных районов. На его основании 3 февраля 1940 г. Карельский обком ВКП(б) и СНК Карельской АССР приняли постановление «О переселении населения, проживающего в 40-километровой зоне от государственной границы, в тыловые районы республики»[55].

30 января 1940 г. Ставка Главного Военного Совета РККА подготовила директиву «О мерах по борьбе со шпионажем» (№ 01447), которая была направлена командующим 8, 9 и 14-й армиями и народному комиссару внутренних дел. В директиве говорилось: «В последнее время возрастает осведомленность белофиннов о расположении, передвижении и состоянии наших войск. Целый ряд факторов подтверждает наличие в тылу действующих советских армий безнаказанно работающей широкой сети шпионской агентуры противника. Как на занятой РККА финской территории, так и на территории СССР, в тылу армий фиксируется работа шпионских радиостанций, расположенных иногда в непосредственной близости от крупных штабов Красной Армии и предупреждающих противника о передвижении советских войск, о вылетах авиации и т. п. В целях борьбы со шпионажем Ставка Главного Военного Совета приказывает: 1. Выселить все гражданское население с занятой нами территории и с территории СССР в двадцати-сорокакилометровой полосе от госграницы»[56].

Во исполнение указанной директивы народный комиссар внутренних дел СССР Л. П. Берия 2 февраля 1940 г. подписал директиву № 41 об усилении борьбы со шпионажем. В ней указывалось, что на всех финнов, переселяемых с территории противника в тыловые районы Карельской АССР, командованием соответствующих погранотрядов во время пропуска через границу составляется именной список, который затем немедленно передается райотделениям НКВД[57].

Начальники райотделений НКВД, на которых возлагалась задача расселения людей, их охрана, установление соответствующего режима, были обязаны всех прибывающих в указанное им место людей принять строго по списку. Отделения НКВД должны были также вести строжайший учет переселенных финнов и установить за ними агентурное наблюдение.

Для недопущения «шпионской» работы со стороны вышеуказанного переселенного контингента на основании указаний НКВД СССР все переселенные финны должны были быть сосредоточены в трех поселках Карелии (Интерпоселок, Кавгора и Кинтезьма), в которых устанавливался режим и охрана применительно к кулацким трудпоселкам[58]. Переселение финских граждан должно было осуществляться с 5 по 11 февраля 1940 г.

Реализация решения о переселении финских граждан возлагалась как на особые отделы УГБ НКВД, находившихся здесь частей Красной Армии, так и на Народное правительство Финляндии, а также на партийные и советские органы Карелии. Однако работа по переселению финских граждан была организована наспех. Так, бригадир представителей Народного правительства Финляндии Карпов 20 февраля 1940 г. в докладной записке в Карельский обком ВКП(б) «Об итогах эвакуации финского населения с территории, занятой частями Красной Армии в районе Суоярви Выборгской губернию> писал: «5-го февраля 1940 г. из дер. Хаутаваара эвакуация проходила в следующем порядке: организационная работа по эвакуации упомянутой деревни была проведена слабо. Начальники участков не знали своей территории, списки предварительно не были проверены, населению объявили о начале эвакуации только в 11 часов и как результат погрузка вещей и населения была закончена лишь к 20 часам»[59].

Во второй половине февраля 1940 г. с территории Финляндии, занятой частями 8, 9 и 15-й армий, на территорию Советской Карелии выселили оставшееся финское население. Всего на территорию Карелии было выселено 2080 человек, из них мужчин — 402, женщин — 583, детей до 16 лет — 1095. Всех их разместили в трех населенных пунктах Карелии — Интерпоселке Пряжинского района, Кавгоре— Гоймае Кондопожского района и Кинтезьме Калевальского района.

В Интерпоселок было выселено больше всего финнов — 1329 человек (мужчин — 194, женщин — 401, детей до 16 лет — 734), проживавших до войны в 37 деревнях и хуторах Суоярвской волости. Создается впечатление, что из некоторых деревень финское население вообще не эвакуировалось. Так, из д. Хюрсюля выселены 456 человек, изд. Хаутаваара — 218, изд. Игнойла — 152, из Найстенъярви — 112[60]. В поселке Кавгора-Гоймае насчитывался 481 интернированный (мужчин — 94, женщин — 120, детей до 16 лет — 267) из 23 населенных пунктов Суоярвской и Салминской волостей (Вегарус — 118 человек, Мойсенваара — 184, Перттиселькя и Хуттула — по 33, Коккоярви — 16 человек и т. д.)[61]. В поселок Кинтезьма Калевальского района всего было выселено 270 человек (мужчин — 114, женщин — 62, детей — 94) из 13 деревень и хуторов Суомуссалминской волости (Рухтинаансалми — 179 человек, Кияна — 27, Алавуоки — 12, Юливуоки — 11 человек и т. д.)[62].

Можно предположить, что на решение о выселении финских граждан из своих мест на территорию соседней Карелии повлияло также желание избежать потерь гражданского населения во время военных действий. В этот же период (с 5 по 11 февраля 1940 г.) было проведено и переселение советских граждан из приграничной полосы. Всего было переселено более 30 тыс. жителей Карелии (в основном это были карелы) из 40-километровой зоны государственной границы во внутренние районы республики.

Хотя общее выселение происходило с 5 по 11 февраля, но и в дальнейшем, по мере выявления бойцами Красной Армии финских граждан, они сразу же направлялись в один из трех названных выше спецпоселков. Так, в Калевальском районе на 20 февраля 1940 г. было 199 финских жителей, на 6 марта — 263, а на 20 марта — уже 270[63]. Выселение продолжалось вплоть до окончания Зимней войны и заключения мирного договора между СССР и Финляндией.

Первоначально у финнов был относительно свободный режим пребывания в поселках республики: они размещались в бараках и избушках на лесных участках. Так, на 20 февраля 1940 г. на территории лесопункта Кануссуо Ухтинского леспромхоза Калевальского района находилось 199 финских граждан: в п. Кануссуо — 40 человек, на участке Гусьламбино, в 20 километрах от Кануссуо, — 35 человек, на участке Кильзамо, в 12 километрах от Кануссуо, — 60 человек. Они почти беспрепятственно передвигались в пределах отведенных им населенных пунктов и даже за их пределами[64].

20 февраля 1940 г. начальник Калевальского районного отделения НКВД С. А.Хитров докладывал руководству НКВД Карельской АССР: «Все размещенные на лесопункте Кануссуо беженцы передвигаются с участка на участок в радиусе примерно 25 километров бесконтрольно, направляются в лес группами по нескольку человек. Где они находятся целый день, никто не знает»[65]. По-видимому, аналогичная ситуация первое время была и в других пунктах пребывания интернированных.

Такое положение дел не могло устроить руководство республики. Как свидетельствуют документы, хранящиеся в ряде ведомственных архивов Карелии, приблизительно в начале февраля 1940 г. секретарь Карельского обкома ВКП(б) Г. Н. Куприянов и народный комиссар внутренних дел Карельской АССР М. И. Баскаков направили письмо на имя наркома внутренних дел СССР Л. П. Берии, в котором ставился вопрос об изоляции финского населения в поселках Кавгора и Интерпоселок. Они предлагали эти поселки передать полностью Управлению Беломорска-Балтийского лагеря НКВД и поручить ему установить в них соответствующий режим, охрану и использовать рабочую силу по своему усмотрению[66].

Свои рекомендации руководители республики мотивировали тем, что «среди переселенных финских граждан имеются кулаки, частные торговцы, владельцы предприятий, часть из них являются шюцкоровцами и членами других контрреволюционных партий, которые несомненно были оставлены финской разведкой в тылу со специальными заданиями по шпионажу и диверсиям. Они, безусловно, будут пытаться устанавливать связи с местным населением и вести среди него антисоветскую работу, создавая тем самым базу для различного рода контрреволюционных формирований и подрывной деятельности»[67]. Ответ Л. П. Берии на письмо Г. Н. Куприянова и М. И. Баскакова пока не удалось отыскать в архивах, но, судя по дальнейшему развитию событий, их предложение частично было поддержано в Москве. С середины февраля 1940 г. отношение к интернированным финнам ужесточается.

28 февраля 1940 г., за две недели до окончания Зимней войны, нарком внутренних дел Карельской АССР М. И. Баскаков дал указание о переселении финских граждан из поселков лесопункта Кануссуо Ухтинского леспромхоза Калевальского района в спецпоселок Кинтезьма этого же района, расположенный в 12 километрах от д. Юшкозеро, и об усилении контроля за переселенцами. Такие же указания были приняты и относительно двух других населенных пунктов, где размещались интернированные финны, так как с начала марта 1940 г. Интерпоселок и Кавгора в официальных документах начинают называться спецпоселками[68].

Названный выше приказ наркома внутренних дел Карелии был немедленно выполнен. Уже 6 марта начальник Калевальского районного отделения НКВД С. А. Хитров в докладной записке на имя М. И. Баскакова сообщал: «В порядке выполнения Вашей директивы от 28 февраля сего года о переселении находящихся на лесопункте Кануссуо финских беженцев и определении их в спецпоселок, организованный на лесопункте Кинтезьма, нами проделано следующее: всего принято от Калевальского погранотряда финбеженцев с лесопункта Кануссуо и определено в лесопункт Кинтезьма 263 человека, из них взрослого населения старше 16 лет — 182 человека, детей до 16 лет — 81 человек. Они были размещены в 4-х бараках. Для семейных в бараках предоставлены комнаты, для некоторых одна комната на две семьи». Для того чтобы поселить финских граждан в спецпоселок Кинтезьма, было принято решение вывезти оттуда 123 человека (49 семей) из местного населения вместе с имуществом и скотом в п. Кануссуо, где до этого проживали интернированные. Однако из-за отсутствия транспорта к 6 марта 1940 г. было размещено здесь только 104 местных жителя, из них для обслуживания спецпоселка Кинтезьма было оставлено 22 человека — начальник лесопункта, мастера, пожарная охрана и др.[69]

Одновременно усилился контроль за финнами, проживавшими теперь в спецпоселках на территории Карелии. Так, в вышеприведенной записке сообщалось: «Для охраны спецпоселка Кинтезьма было организовано 2 круглосуточных поста, осуществлялось круглосуточное патрулирование по периметру поселка, по 6 часов в сутки каждой сменой. Кроме того, планируется осуществлять патрулирование по местам работы финских граждан. На мастеров лесопункта возложена обязанность по контролю за финнами на местах производства работ. При выезде на работу они по спискам забирают у коменданта людей, а вечером — по списку возвращают их коменданту»[70].

Потерпев неудачи в установлении политической коллаборации, главный упор в работе с финскими гражданами на территории Карелии советские власти теперь делали на экономическую (хозяйственную) коллаборацию. Но решить эту задачу было сложно, прежде всего из-за тяжелого материального положения финнов, работавших в лесопунктах Карелии. Уже с середины февраля 1940 г. финские граждане стали высказывать недовольство плохими бытовыми условиями и скудным питанием. Так, 23 февраля к уполномоченному Карельского обкома ВКП(б) и СНК Карелии Карапетову, который находился в Интерпоселке, обратился финский гражданин Даниил Ропа изд. Риухтоваара и в ультимативной форме потребовал предоставить для интернированных теплое жилье и молоко для детей. В противном случае, заявил он, финны работать не будут, так как они являются иностранными гражданами, и если их будут плохо содержать, то они направят письмо в Москву. О данном факте Карапетов 26 февраля 1940 г. сообщил в НКВД Карельской АССР[71].

В особенно сложном положении оказались интернированные в спецпоселке Кинтезьма. Многие из них покинули свои дома, не успев ничего с собой взять. Трудоспособные работали, получая зарплату в рублях; ее не хватало, но она все же давала возможность купить хоть какие-то продукты. Но значительная часть интернированных была нетрудоспособна (пожилые, дети и больные) и поэтому была лишена средств существования. В результате многие финские граждане голодали. Так, в мае 1940 г. в п. Кинтезьма находилось 13 семей общей численностью 51 человек, которые остро нуждались в материальной помощи[72].

С момента интернирования на советскую территорию нуждающемуся финскому населению Народное правительство Финляндии оказывало финансовую помощь в финляндских марках. Однако деньги поступали нерегулярно, к тому же сумма постепенно уменьшалась. Снабжение продуктами проводилось через торговую сеть конторы спецрозницы Карелторга, в рамках фондов, которые отпускало Народное правительство Финляндии. Непосредственно на местах вопросами снабжения занимались комитеты трудового народного фронта[73].

Так, еще в начальный период интернирования, 19 февраля 1940 г., в докладной записке на имя министра Народного правительства Финляндии по делам Карелии Пааво Прокконена уполномоченный этого правительства И. Сюккияйнен писал: «Чтобы обеспечить эти семьи по самым минимальным подсчетам, необходимо в день для оказания помощи… на одного человека 5 марок»[74].

Жалобы на качество питания и отсутствие продуктов начали поступать с первых дней нахождения финского населения в Калевальском районе Советской Карелии. Приведем несколько примеров высказываний интернированных финнов по поводу качества пищи в столовой: «Нас здесь кормят исключительно скверно, в Финляндии собаки не едят такой пищи…», «…здесь так плохо кормят и снабжают, что в таких условиях жить невозможно…», «…здесь у вас сдохнем с голоду и придется бросить детей». В связи с этим уже 17 февраля 1940 г. председатель комитета трудового народного фронта Сеппянен написал жалобу по поводу плохого питания[75].

О том, что жалобы на качество пищи были обоснованными, свидетельствует и докладная начальника Калевальскоrо РО НКВД С. А. Хитрова на имя наркома НКВД Карелии М. И. Баскакова: «В спецпоселке (Кинтезьма. — С. В.) питание беженцев очень плохое, за все время пребывания их в поселке кормят исключительно одним супом, других продуктов совершенно никаких нет»[76].

Зачастую в спецпоселках, где размещались интернированные финны, вообще не было продуктов питания. В своей докладной от 28 марта 1940 г. в адрес НКВД Карелии тот же Хитров пишет: «Были перебои с хлебом, 21–22 февраля хлеба не было. Нет чаю и сахару. 21–23 марта на лесопункте не было хлеба и продолжительное время кроме крупы не было никаких продуктов». Тяжелое материальное положение во многом было связано с отношением Народного правительства Финляндии и советских и партийных органов к интернированным финским гражданам, в частности в вопросе финансирования. 23 марта 1940 г. С. А. Хитров жаловался, что «никто не решает вопроса оказания помощи нетрудоспособным и малолетним финнам, которым не на что существовать»[77].

В другой докладной от 28 марта 1940 г. начальник Калевальского РО НКВД С. А. Хитров пишет: «Имеется 40 человек финбеженцев, которым необходима систематически материальная помощь. Леспромхоз никакой помощи им не оказывает. Временное правительство (имеется в виду Народное правительство Финляндии. — С. В.) за все время отпустило только 600 рублей, и эти финбеженцы почти совершенно голодают»[78].

По самым скромным подсчетам Народного правительства Финляндии, на одного человека необходимо было выделять 2,5 рубля в день. На 40 человек необходимо 100 рублей в день, или 3000 рублей в месяц.

Окончание советско-финляндской войны и заключение мирного договора между СССР и Финляндией внесло коррективы в процесс оказания помощи интернированным финским гражданам.

После Зимней войны Народное правительство Финляндии прекратило свою деятельность. В связи с этим 3 апреля 1940 г. бывший его уполномоченный И. И. Сюккияйнен предлагал СНК КАССР обеспечение эвакуированных финских граждан, в частности оказание материальной помощи нуждающемуся населению, передать органам советской власти. На содержание одного человека, по его расчетам, необходимо выделять 2,5 рубля в день[79]. В действительности же материальная помощь нуждающемуся финскому населению стала оказываться СНК КАССР уже начиная с двадцатых чисел марта 1940 г. Деньги пересылались по почте[80].

Одновременно в конце марта 1940 г. торговля по распоряжению заместителя председателя СНК КАССР М. Ф. Иванова была передана от торговой сети конторы спецрозницы Карелторга непосредственно Карелторгу[81]. На практике это вылилось в передачу вопросов снабжения интернированных финнов продуктами питания районным подразделениям Карелторга, что значительно ухудшило и без того плохое обеспечение продовольствием.

14 апреля 1940 г. распоряжением СНК КАССР Калевальскому райисполкому было выделено 4 тыс. рублей для оказания помощи нетрудоспособным и детям. Однако они вовремя не поступили. Поэтому в двадцатых числах апреля С. А. Хитров направляет Баскакову спецзаписку, в которой, в частности, пишет: «На почве недоедания финбеженцы голодают, среди них много больных, 6 человек уже умерло. Мы неоднократно ставили вопрос обеспечения их перед РК ВКП(б) и РИКом, но до сих пор никаких положительных результатов в этой части нет. В своей телеграмме № 102 от 14.4.40 г. Вы сообщаете, что для помощи финбеженцам Совнарком Кар. АССР Калевальскому РИКу отпустил 4 (четыре) тысячи рублей. По данным председателя Калевальского РИКа т. Андронова, никаких денег на эти цели не получали, а поэтому финбеженцам не оказывается и сейчас никакой помощи. Если в ближайшее время не будет оказана помощь, среди них увеличится смертность»[82].

Все это отражалось на настроениях финских граждан, многие из них уже не верили, что им удастся выжить. Так, Эдвин Хейккиевич Микконен, находившийся в спецпоселке Кинтезьма, 5 апреля 1940 г. говорил: «Черта с два мы отсюда выедем летом. Из нас ни один человек не проживет до лета, мы все умрем с голоду». Ему вторил Калле Каллевич Киннунен, который 8 апреля заявил: «Нас сюда привезли умирать с голоду». С приходом весны интернированные финны начали искать еду в лесу. С середины мая они стали ходить в лес собирать прошлогодние ягоды для дополнительного питания[83].

Следует отметить, что проблемы с питанием были одной из главных тем разговоров. Финны не просто обсуждали качество пищи, отсутствие продуктов, а проводили аналогию с прошлой и настоящей жизнью в СССР и сравнивали свое положение с жизнью в Финляндии. Все это влияло на задачу установления прочных связей между органами советской власти и финскими гражданами. Так, 9 мая 1940 г. Франц Тауриайнен, интернированный в спецпоселок Кинтезьма, говорил, что «20 лет назад был в России — работал, тогда так же плохо кормили». Таким образом, он сделал вывод, что в СССР ничего не изменилось. Подавляющее большинство финских граждан считали, что в Финляндии жизнь гораздо лучше: «Здесь питаться этими продуктами, которые имеются, совершенно невозможно, у нас дома в Финляндии было гораздо лучше, было много молока и масла»[84].

Качество питания, отсутствие продуктов, несвоевременная выплата зарплаты лежали в основе забастовок, которые в архивных документах назывались представителями местной власти массовыми невыходами на работу. 27 марта 1940 г. А. Е. Юнтунен предлагал землякам, находившимся в Кинтезьме, не выходить на работу до тех пор, пока не дадут денег и не улучшат питание, стараясь убедить присутствующих в том, что в таких условиях жить невозможно. Юнтунена многие поддержали, и уже на следующий день — 28 марта — зафиксирован массовый прогул: из 60 лесорубов на работу вышло только пять-шесть человек[85].

«Производство — прежде всего!» Этот лозунг, понятный каждому советскому человеку, ощутили на себе и выселенные на территорию Советской Карелии финны. Так, сразу же по прибытии из коммуны Суомуссалми в Калевальский район финские граждане включились в производственный процесс Ухтинского леспромхоза. При этом работа была обязательной для всех трудоспособных лиц. На всех участках производством руководили местные жители. Финнов в основном использовали на трелевке древесины, сплаве, валке и заготовке дров, в столовой и на других подсобных работах. В Кинтезьме, например, они занимались лесозаготовками: сваленный лес на лошадях везли к узкоколейке, по которой перевозили его на берег реки. Здесь использовались лошади, привезенные из Финляндии. Часть финнов трудилась на более легких работах, в том числе на кухне. Нетрудоспособные были заняты по хозяйству, ухаживали за работающими членами семьи. Дети работали по мере их возможностей. В Кануссуо (участок Ухтинского леспромхоза) часть финнов работала на выполнении военных заказов — производстве саней и «лодочек» (волокуш) для Красной Армии[86].

Руководство леспромхоза стремилось повысить производительность труда финских граждан с помощью коммунистических призывов. Так, 14 февраля 1940 г. в бараке участка Куккопуро проводили беседу по уплотнению рабочего дня и внедрению стахановского движения. Однако эти беседы не имели успеха. Подневольный труд никогда не бывает эффективным, поэтому финнов приходилось уговаривать работать. 20 марта 1940 г. в Кинтезьме состоялось собрание финских граждан, на котором начальник лесопункта убеждал финнов в необходимости работать[87].

С первых дней пребывания на советской территории финские граждане негативно относились к работе, выражали недовольство условиями труда, постоянными задержками зарплаты. Например, 15 февраля 1940 г. на лесопункте Ухтинского леспромхоза Калевальского района финны жаловались на маленькую зарплату[88].

Интернированные часто саботировали работу. В своей спецзаписке от 20 февраля 1940 г. начальник Калевальского РО НКВД С. А. Хитро в отмечает: «Большинство этих финбеженцев к работе относятся очень плохо и в отдельных случаях проявляют саботаж. Когда лесопунктом был получен заказ на изготовление саней для Красной Армии, последние, видя, что этот заказ военного порядка, сразу же не вышли на работу, а рабочие бригады Лесонена и Кондратьева (бригадирами были карелы) вышли на работу вместо 8 часов в 11–12 часов. Некоторые из финбеженцев часто на работу совершенно не выходят, заявляя, что они с такой пищи, какой кормят у нас в Советском Союзе, работать не могут, например: только по одному лесоучастку Куккопуро не вышли на работу 15 февраля — 16 человек, 16 февраля — 11 человек, 17 февраля — 7 человек. Такое же положение и по другим участкам лесопункта»[89].

Как свидетельствуют архивные документы, с марта 1940 г., особенно после окончания советско-финляндской войны, высказывания финских граждан носят уже не только экономический, но и политический характер. В спецпоселке Кинтезьма Манне Пеккиевич Юнтунен 10 марта говорил: «Нам раньше рассказывали, что в СССР власть находится в руках рабочего класса и что в СССР хорошо жить. Теперь мы убедились, что это не соответствует действительности. Заработков здесь не хватает даже на нищенское существование, и здесь исключительно скверно жить». Характеризуя положение трудящихся в СССР, Урхо Яковлевич Сеппянен 18 марта отмечал: «Здесь в СССР люди ценятся меньше, чем собаки». 22 марта Франц Тауриайнен сказал: «Говорят, что в СССР нет принудительного труда, это неверно, нас здесь вооруженные люди заставляют работать». Онни Александрович Хутту 1 апреля сказал: «К нам здесь относятся, как к рабам, нас выгоняют на работу вооруженные люди. Нам раньше твердили, что в СССР существует свободный труд. Здесь существует настоящий принудительный труд». 27 апреля финперебежчик Леоно Каллевич Киннунен заявил: «В Финляндии много лучше жить, чем в Советском Союзе, рабочие получают много больше, чем здесь. Здесь зарабатывают только на пропитание»[90].

Важный материал о жизни и работе интернированных финнов в Карелии в период Зимней войны мы можем найти в докладной записке наркома внутренних дел Карелии М. И. Баскакова от 30 апреля 1940 г. «О положении финского населения в спецпоселках на территории Карела-Финской ССР», направленной им в адрес руководства НКВД СССР (копия была представлена секретарю ЦК ВКП(б) КФССР Г. Н. Куприянову и председателю СНК КФССР П. В. Солякову). В ней, в частности, говорилось: «До последнего времени часть трудоспособного финского населения, сконцентрированного в спецпоселках, работает на лесозаготовках: в Кавгоре — 40 человек, в Кинтезьме — 60, в Интерпоселке — 80. Другая часть — нетрудоспособные и обремененные большим количеством детей — для своего существования систематически получала материальную помощь от бывшего Народного правительства Финляндии. По трем спецпоселкам зарегистрировано 89 семей с одним трудоспособным или имеющим на иждивении от 5 до 10 детей, и это не считая значительного количества мужчин и женщин преклонного возраста. В связи с тем что за последнее время материальная помощь данной категории оказывается нерегулярно, часть переселенцев, особенно в спецпоселках Кинтезьма и Кавгора, голодает. На почве недоедания среди них имеются случаи заболеваний. В течение февраля, марта и апреля во всех поселках зарегистрировано 50 смертей среди лиц преклонного возраста и детей. Для того чтобы выжить, переселенцы распродают местному населению привезенную с собой одежду и предметы домашнего обихода»[91].

Советские власти пытались поощрять не только хозяйственную, но и культурную коллаборацию. Финские граждане находились на территории Советской Карелии около четырех месяцев, среди них было много детей школьного возраста. Встала необходимость организовать для них учебный процесс. До настоящего времени в архивах Карелии не найдено сведений об учебе финских детей. В то же время, по свидетельствам очевидцев, в период нахождения 60 финских граждан с 10 февраля по 4 марта 1940 г. в п. Пильзамо Калевальского района их дети посещали местную школу. Также, по воспоминаниям очевидцев, по Пильзамо ходили слухи о том, что финских детей после войны отвезут в г. Кемь, где их вырастят настоящими пионерами. Об этом рассказывали детям школьные учителя.

Не имея архивных документов, сложно сказать, насколько были обоснованы эти слухи, хотя полностью исключать их достоверность нельзя. Так, в докладной записке наркома НКВД Карелии М. И. Баскакова «О положении финского населения в спецпоселках на территории КФССР» от 30 апреля 1940 г. в адрес НКВД СССР ставился вопрос о переселении в Сибирь всех интернированных финнов, а детей Баскаков предлагал «организовать и отдать в детские дома Наркомпроса»[92].

Говоря о пребывании финских граждан в период Зимней войны на территории Советской Карелии, следует отметить, что многие из них ушли в СССР не по принуждению, а добровольно. В их числе были жители Суомуссалми, сотрудничавшие с оккупационными властями, — члены исполнительного комитета Рухтинаансалми, члены сельских комитетов, члены «сельских отрядов самообороны» и др. Столкнувшись с советской действительностью (холод, голод, болезни, лишения, тяжелые условия жизни и труда и т. д.) финны постепенно утратили все иллюзии о прекрасной жизни в СССР. Самые верные друзья и сторонники первого государства рабочих и крестьян не понимали, как можно жить и работать в таких условиях, и становились, по классификации НКВД, «антисоветчиками». Когда настало время выбора: остаться в Советском Союзе или вернуться на родину, большинство из них выбрали второй путь, хотя прекрасно понимали, что их ждет в Финляндии.

Особенно это было характерно для коммуны Суомуссалми. Так, члены исполнительного комитета Рухтинаансалми Янне (Юхо) Юнтунен, Юхо Сеппянен, Ханна Кукконен боялись возвращаться домой, опасаясь ареста за работу в органах Народного правительства. Секретарь комитета Х. Кукконен говорила: «Мне опасно сейчас возвращаться в Финляндию, меня там обязательно арестуют, поскольку я работала секретарем комитета народного фронта». Член этого же комитета Ю. Сеппянен сказал И. Юнтунену: «Нам опасно возвращаться обратно в Финляндию, так как нас сразу же могут арестовать». Правда, были и другие мнения. Так, Ийкка Юнтунен наивно заявлял: «Нам нечего бояться, и мы свободно можем выехать в Финляндию, нас там никто не посмеет трогать, так как за нас заступится советское правительство». Боялись возвращаться на родину и дезертиры финской армии Эркки Хейнонен и Хейкки Юнтунен, оказавшиеся на территории СССР[93], и некоторые другие. Однако, несмотря на эти обстоятельства, оставаться в Советском Союзе большинство из них все-таки не хотело, надеясь, что в Финляндии жить будет лучше.

Интернированные финны с нетерпением ждали окончания войны, надеясь вернуться на родину. О заключении 12 марта 1940 г. в Москве мирного договора между СССР и Финляндией финские граждане узнали раньше, чем им об этом сообщили официально. Информацию они получили от местных жителей, обслуживающих спецпоселки.

Заключение мирного договора интернированные активно обсуждали во всех населенных пунктах. 17 марта в Кинтезьме этому событию был посвящен митинг. Большинство финских граждан было удовлетворено окончанием войны между Финляндией и СССР и тем, что осталось старое правительство. Среди них стали усиленно циркулировать слухи о том, что в скором будущем всех эвакуированных отправят на родину, по месту прежнего жительства. Многие готовы были нелегально уйти в Финляндию[94].

Органы НКВД Карелии пытались пресечь подобные настроения, выявить организаторов слухов среди финского населения. Так, в Интерпоселке в качестве организатора ими был определен Матти Николаевич Паюнен (1880 г. р., по профессии учитель), который стал проводить среди финнов активную агитацию за немедленное возвращение в Финляндию. С этой целью он написал заявление на имя Ю. Паасикиви в финскую миссию в Москве, в котором просил ускорить решение вопроса о выезде всех переселенных финнов из СССР в Финляндию. С данным заявлением М. Н. Паюнен обходил всех переселенцев и собирал под ним подписи[95].

Однако и после окончания войны и подписания мирного договора между СССР и Финляндией в положении интернированных финнов на территории Карелии мало что изменилось. Их надежды на быстрое возвращение домой не оправдывались. Финны продолжали трудиться на лесоучастках, но теперь без желания шли на работу, называя ее, как свидетельствуют архивные источники, «принудительным трудом под охраной вооруженных людей», считали, что «с ними обращаются, как с рабами». Отношение к властям проявилось и в фактах массового невыхода интернированных на работу. В том же спецпоселке Кинтезьма 28 марта из 60 трудоспособных финских граждан на работу вышли только шесть человек[96]. Основными причинами саботажа были уже не только сложные бытовые условия и скудное питание, но и тяжелое моральное состояние, осознание того, что они не могут вернуться домой, хотя война уже закончилась.

Финны и представить себе не могли, какая угроза возникла перед ними после окончания советско-финляндской войны. В упомянутой выше докладной записке наркома внутренних дел Карело-Финской ССР М. И. Баскакова «О положении финского населения в спецпоселках на территории КФССР», направленной им руководству НКВД СССР, был не только анализ ситуации, связанный с пребыванием финских граждан на территории СССР, но и содержалось ходатайство «О переселении всех прибывших с территории Финляндии финнов в Сибирь». Мотивировка этой позиции была стандартной для такого ведомства, как НКВД: «Иностранные разведки в дальнейшем будут использовать это финское население как базу для подрывной деятельности против СССР»[97]. В карельских архивах пока не найден ответ Москвы на предложение М. И. Баскакова, но можно с уверенностью констатировать, что оно не нашло поддержки в центре.

4 мая 1940 г. вышло Постановление СНК СССР № 640–212 «О выезде из СССР жителей территорий, отошедших к Советскому Союзу на основании мирного договора между СССР и Финляндской Республикой, заключенного 12 марта 1940 г.»[98]. 14 мая в адрес председателя СНК Карело-Финской ССР П. В. Солякова из Москвы поступило письменное распоряжение о проведении переселения финских граждан на родину[99].

Еще до того как данное постановление, предусматривающее конкретный механизм эвакуации финских граждан из СССР в Финляндию, было получено в Петрозаводске, нарком внутренних дел СССР Л. П. Берия дал указание НКВД КФССР и УНКВД по Мурманской области за № 1799 от 8 мая 1940 г. о создании четырех комиссий по эвакуации финских граждан, выразивших желание выехать в Финляндию (по числу пунктов сосредоточения финнов). Комиссии создавались: в Петрозаводске (для расселенных в Интерпоселке), в Кондопоге (для расселенных в районе Кавгоры), в Ухте (для расселенных в Кинтезьме) и в Мурманске (для расселенных в Ловозерском районе Мурманской области).

Каждая комиссия состояла из трех человек — двух сотрудников НКВД (по одному представителю от пограничных войск), а также: в Петрозаводске — представителя СНК КФССР, в Мурманске — представителя Мурманского областного Совета депутатов трудящихся[100].

Одновременно были разработаны и маршруты эвакуирующихся финнов к государственной границе:

1) из районов Кавгоры и Интерпоселка: Петрозаводск — Суоярви — Вяртсиля;

2) из района Ухты (Кинтезьмы): Лонка — Юнтусранта;

З) из Ловозерского района: Мурманск, оттуда пароходом в Петсамо[101].

Для упорядочения работы местных комиссий по эвакуации финских граждан в Финляндию была разработана специальная инструкция, утвержденная наркомом внутренних дел СССР Л. П. Берией. В соответствии с ней комиссии на местах должны были в пределах своего района выяснить количество, местонахождение, род занятий и национальность лиц, подлежащих эвакуации, принять заявления от тех, кто желает эвакуироваться, составить списки и подготовить людей к эвакуации. Согласно инструкции комиссии должны были также знакомить финнов с порядком и условиями эвакуации и следить, чтобы вывоз имущества и ценностей осуществлялся в соответствии с утвержденным списком предметов. Право самостоятельного решения об эвакуации в Финляндию предоставлялось лицам, достигшим 14 лет[102].

В первую очередь эвакуации подлежали нетрудоспособные, больные, инвалиды, старики, одинокие женщины и дети, а также лица, члены семей которых находились на территории Финляндии. Была установлена форма учета выезжающих в Финляндию, в ней указывались: фамилия, имя и отчество, год и место рождения, место жительства до 1 декабря 1940 г., национальность, гражданство, профессия и семейное положение[103].

Следует отметить, что подготовка к возвращению финских граждан на родину в Карелии проводилась в тесном взаимодействии СНК КФССР с органами НКВД, при этом последние начали подготовку значительно раньше. Руководствуясь Постановлением СНК СССР № 640–212 от 4 мая 1940 г., НКВД СССР издал 8 мая 1940 г. приказ № 1799 «Об эвакуации финподанных в Финляндию и вербовке загранагентурьr». После его получения НКВД Карелии начал подготовку к возвращению интернированных финнов на родину и вербовке среди них агентуры. Предположительно, 9 мая у наркома внутренних дел КФССР М. И. Баскакова прошло оперативное совещание по данному приказу. Заслуживают внимания участники совещания (11 человек): семь сотрудников НКВД КФССР (зам. наркома Нефедов, начальники 2-го и 3-го отделов, секретариата Солоимский, Дубинин, Столяров, начальник 5-го отделения 3-ro отдела Богданчиков, начальники Кондопожского и Пряжинского РО НКВД Медведев и Смирнов) и четыре сотрудника УПВ НКВД КО, из них три сотрудника 5-го (разведывательного) отдела (начальник 5-го отдела УПВ НКВД КО Баранников, начальник отделения 5-го отдела Мандель и помощник начальника отделения 5-го отдела Артемьев)[104]. Начальник Калевальского РО НКВД С. А. Хитров не участвовал в совещании по одной простой причине: Калевала находилась слишком далеко от Петрозаводска, и на поездку тратилось много времени.

Стенограммы совещания нет, однако тематика совещания и состав его участников свидетельствуют о том, что на первом плане был вопрос о вербовке агентуры среди финских граждан. Многие из них должны были вернуться в родные места — волость Суомуссалми, в пограничный с СССР район, что представляло оперативный интерес и для пограничной разведки. Двое из присутствующих — Солоимский и Мандель — лично принимали участие в передаче интернированных финнов финской стороне 3 июня. По существу, к попыткам организации политической и хозяйственной (экономической) коллаборации среди финских граждан добавлялась военная коллаборация.

Во исполнение приказа НКВД СССР № 1799 и указания наркома внутренних дел КФССР М. И. Баскакова Калевальский РО НКВД подготовил специальный план агентурно-оперативной работы в связи с эвакуацией, который затем был утвержден М. И. Баскаковым[105].

В соответствии с этим планом начальник комендатуры в п. Кинтезьма сержант госбезопасности Канноев в период с 11 по 20 мая провел беседы с 24 финскими гражданами. Он опрашивал их по биографическим данным, интересовался наличием родственных и иных связей в Финляндии, СССР и других странах, спрашивал о родственниках в финской армии и шюцкоре, о связях финских граждан с национальными спецслужбами и т. п. Среди опрошенных были четыре финна, которые проверялись НКВД как шпионы и антисоветчики. По результатам каждой беседы Канноев составлял подробные справки[106]. Беседы всегда проходили с глазу на глаз. Таким образом, в ходе бесед Канноев подбирал среди финских граждан будущих агентов. И он очень спешил, так как время возвращения финнов на родину неумолимо приближалось.

В Калевальском районе ответственным за эвакуацию финнов из Кинтезьмы в Финляндию назначили уполномоченного правительственной комиссии, начальника Калевальского РО НКВД С. А. Хитрова, о чем было доложено наркому иностранных дел СССР В. М. Молотову[107]. В Кинтезьме подготовка к возвращению финнов домой началась несколько позже, чем в Интерпоселке или в Кавгоре, где интернированным объявили о возвращении домой соответственно 20 и 21 мая 1940 г.[108]

Непосредственно подготовительная работа по эвакуации финграждан из Калевальского района Карелии в Финляндию была начата 22 мая. Тогда все финны, проживавшие в спецпоселке Кинтезьма, были собраны в клубе и оповещены о Постановлении СНК СССР. На собрании им был разъяснен порядок эвакуации. Местная комиссия путем личных переговоров с финнами выявляла желающих на добровольной основе вернуться на родину. За детьми с 14-летнего возраста признавалось право лично определить свое желание остаться в СССР или вернуться в Финляндию. В течение двух последующих дней от финских граждан поступило 184 заявления о возвращении в Финляндию и пять заявлений о желании остаться в СССР[109].

По результатам опросов Калевальское райотделение НКВД подготовило «Список финподданных, подлежащих эвакуации в Финляндию из Калевальского района Карела-Финской СССР», на 255 человек. Список составлялся со слов, так как ни у кого не было документов. Его подписали Хитров, Леонов и Мандель, соответственно председатель и члены комиссии[110]. Интернированные финны из Интерпоселка и Кавгоры отправились в путь соответственно 23 и 25 мая и к 1 июня они уже были в Финляндии.

Финские граждане, возвращавшиеся на родину из Кинтезьмы, находились в более сложном положении, чем их соплеменники в других спецпоселках Карелии. Маршрут движения и условия передвижения были значительно тяжелее, а скорость передвижения медленнее. Только 1 июня финские граждане из Кинтезьмы тронулись в путь.

Окончательный итог работы по возвращению финнов на родину подвел председатель государственной комиссии по эвакуации комбриг Я. К. Котомин. 1 июня он отправил отчет в НКВД СССР о результатах деятельности комиссии. В нем говорилось: «Всего было учтено финских граждан, подлежащих эвакуации, — 2540 человек, из них по Карела-Финской ССР — 2121; по Мурманской области — 312; по Ленинградской области –107. На 31 мая 1940 г. передано Финляндии 2134 человека, изъявили желание остаться в СССР — 155 человек»[111].

Как видно из приведенных выше документов, попытки советских властей склонить к сотрудничеству финских граждан не увенчались успехом. Большинство финнов вернулось на родину. В Советском Союзе осталось чуть более 150 человек, в основном по идейным соображениям. Практически все они направили письма в Президиум Верховного Совета СССР с просьбой о предоставлении им советского гражданства. Приведем одно из таких характерных писем:

В Президиум Верховного Совета СССР

от финской гражданки, оставшейся

на территории Советского Союза,

Лемби-Марии Тухканен

г. Сортавала

19 мая 1940 г.

Заявление

Я осталась на территории Советского Союза 22 марта 1940 г., исходя из моих истинных убеждений. В мирное время, а также во время войны я испытала много обид и несправедливости в Финляндии.

Прошу Президиум Верховного Совета СССР принять меня в подданство Советского Союза и дать мне гражданские права как гражданке СССР.

У моих детей есть желание учиться и развиваться. Здесь у них есть на это все возможности, чего нет в Финляндии. Поэтому как мать я уважаю ту страну, где нет классовых ограничений и всем людям дается право учиться.

Лемби Тухканен[112].

Однако трудности финского мирного населения после возвращения на родину не закончились: людей ждала проверка в Финляндии в специальных карантинных лагерях.

Так, интернированных из Калевальского района после пересечения государственной границы сразу отправили в м. Миеслахти, где в здании училища был организован карантинный лагерь. Карантинный лагерь в Миеслахти был открыт по нескольким причинам: здесь врачи выясняли состояние здоровья финнов, вернувшихся из Кинтезьмы, их лечили и усиленно кормили после перенесенной тяжелой зимы, одновременно они проходили санитарный контроль. Карантин держался две недели из-за страха властей, что финны могли привезти с собой инфекционные болезни. Кроме того, государственной полиции была представлена возможность допросить всех прибывших взрослых и выяснить все обстоятельства пребывания финнов в спецпоселке Кинтезьма.

Государственная полиция в ходе допросов выявляла лиц, сотрудничавших в ходе Зимней войны с советскими органами: служили в Финской народной армии, работали в комитетах народного трудового фронта, были завербованы советской разведкой, НКВД для ведения шпионской деятельности.

По результатам допросов были задержаны 27 жителей Суомуссалми по подозрению в совершении государственной измены. Начались судебные процессы. Все задержанные после допросов в карантинном лагере в Миеслахти в июле — августе 1940 г. были осуждены уездным судом Хюрюнсалми за совершение государственной измены и приговорены к различным срокам лишения свободы.

В конечном итоге финские власти в ходе и после окончания Зимней войны привлекли к судебной ответственности за сотрудничество с советскими властями 45 жителей коммуны Суомуссалми, шесть человек были приговорены к высшей мере наказания, остальных приговорили к лишению свободы от пяти до 12 лет[113].

За что были осуждены финские граждане? Как выяснил финляндский исследователь Ю. Кямяряйнен, 13 человек обвиняли за вступление в Финскую народную армию: «вступил в ряды так называемой финской народной армии, зная, что указанная армия является воинским подразделением противника», 10 человек были осуждены за другие формы государственной измены. Под ними подразумевалось оказание помощи РККА в качестве проводника, сбор оружия и передача его противнику. Некоторым были предъявлены обвинения за оказание помощи противнику (работа продавцом в магазине, открытом РККА в д. Юнтусранта, подписание пропагандистских листовок и др.). Только один был осужден за то, что он с оружием в руках участвовал в боях против финских войск в составе Народной армии. Еще одного осудили за шпионаж в пользу русских[114]. Как видим, финских граждан осуждали как за военный, так и за политический и хозяйственный коллаборационизм.

После окончания Зимней войны СССР вернул в Финляндию, по финским данным, 2389 человек, их них: 1757 жителей Суоярвского прихода, 305 из Петсамо (в настоящее время п. Печенга Мурманской обл.), 254 жителя прихода Суомуссалми и 73 человека с Карельского перешейка и островов Финского залива. Из Петсамо и с островов Финского залива никого не привлекли к ответственности, из Суоярвского прихода только четырех человек привлекли к уголовной ответственности за государственную измену, а вот из числа жителей Суомуссалми было привлечено к судебной ответственности 45 человек и осуждено 27 человек. Это говорит о том, что каждый шестой взрослый из вернувшихся жителей коммуны Суомуссалми был осужден за сотрудничество с советскими властями.

Рассматривая проблему коллаборационизма среди финских граждан в контексте советско-финляндской войны 1939–1940 rr., прежде всего надо ответить на вопрос: был ли вообще смысл в интернировании финских граждан от государственной границы вглубь территории Карелии и размещении их в спецпоселках республики? Большинством финляндских исследователей действия советских властей подаются как репрессивный акт, направленный против финского народа. В подтверждение этой позиции приводятся серьезные аргументы: тяжелые жилищные условия, плохое питание и другие неблагоприятные факторы, о которых писалось выше, привели к тому, что многие финны во время пребывания на советской территории заболели, десятки из них умерли.

Однако при исследовании вопроса надо учитывать все аспекты данного эпизода Зимней войны. Стоит отметить, что проведенная акция не была изобретением СССР. Существовала и существует международная практика по интернированию иностранцев в период военных действий (достаточно вспомнить интернирование японцев в США после нападения Японии в декабре 1941 г. на американскую базу Перл-Харбор). Признавая факт агрессии Советского Союза против Финляндии в 1939–1940 гг. со всеми вытекающими негативными последствиями для народов обоих государств, надо сказать, что в сложившейся в тот период ситуации выселение финских граждан с захваченных Красной Армией территорий и размещение их в спецпоселках Карелии спасло жизнь сотням людей. Как бы тяжело ни приходилось иностранцам на чужой земле, все же они были обеспечены минимумом, необходимым для жизни (хлебом, кровом и медицинским обслуживанием), а главное — над их головами не свистели пули, рядом не взрывались снаряды. Ведь территория, где до войны проживали переселенные финны, в декабре 1939 — феврале 1940 г. была местом ожесточенных боев, отдельные населенные пункты по нескольку раз переходили из рук в руки, и готовящееся на 11 февраля 1940 г. крупномасштабное наступление Красной Армии могло привести к несравненно большим потерям со стороны мирного гражданского населения.

Исследуя проблему проявлений коллаборационизма среди финских граждан как на территории Восточной Финляндии, оккупированной частями Красной Армии, так затем и на территории Советской Карелии в период Зимней войны 1939–1940 гг., нельзя не сказать о роли в этом вопросе органов НКВД СССР и Карелии. Впервые в своей истории НКВД Карелии пришлось «открыто работать» по такому большому количеству иностранцев, находившихся в зависимом от НКВД положении. Из документов ясно просматривается тщательный контроль этих органов за интернированными финнами. Сотрудники вели активный поиск «агентов иностранных разведок и членов контрреволюционных организаций», в каждом финском гражданине видели потенциального «шпиона», стремились свести к минимуму контакты финских граждан с местным населением, что свидетельствовало о недоверии не только к иностранцам, но и к советским людям. Причем «работу» по финским гражданам органы НКВД КАССР начали вести с первого дня советско-финляндской войны, используя возможности Управления пограничных войск НКВД Карельского округа (УПВ НКВД КО) и особые отделы УГБ НКВД.

Особые отделы УГБ НКВД 8-й и 9-й армий информировали НКВД КАССР о переселяемых на территорию СССР интернированных финских гражданах, на которых имелась ранее полученная негативная информация: финские шпионы, шюцкоровцы, карельские беженцы, антисоветски настроенные лица и т. д. Так, 16 февраля 1940 г. Особый отдел УГБ НКВД 8-й армии направил в 3-й {контрразведывательный) отдел УГБ НКВД КАССР список на 44 финских гражданина, интернированных в п. Интерпоселок, на которых имелись компрометирующие материалы[115]. Эти списки являлись прямым указанием к действию местным органам безопасности по изучению, а при необходимости и к аресту указанных финских граждан.

Контроль за интернированными финскими гражданами на территории Карелии возлагался на райотделения НКВД по местам расположения поселков, куда были переселены финские граждане. За финское население в Интерпоселке отвечало Пряжинское райотделение НКВД {начальник П. М. Смирнов), в Кавгоре-Гоймае — Кондопожское райотделение {начальник М. В. Медведев), в Кинтезьме — Калевальское райотделение (начальник С.А.Хитров). В рамках Карелии всей работой по интернированным финнам руководил 3-й (контрразведывательный) отдел УГБ НКВД КАССР {начальник А. А. Дубинин) через районные отделения в Калевале, Кондопоге и Пряже. Так, уже 16 февраля 1940 г. А. А. Дубинин потребовал от начальников Пряжинскоrо и Кондопожского райотделений НКВД срочно направить в Петрозаводск списки на финское население, переселенное с территории Финляндии в данные районы[116].

В работе по финским гражданам перед НКВД стояли три основные задачи: выявление агентуры финской разведки и охранки, установка антисоветски настроенных лиц (которых считали потенциальными врагами советской власти), а также вербовка финских граждан. Собственно работа по иностранцам ничем не отличалась от работы по советским гражданам: жестокость, недоверие, подозрительность и основополагающий принцип — «человек всегда виноват».

В поиске шпионов среди интернированных финнов НКВД Карелии проявил завидное усердие. Так, только Калевальским РО НКВД проверялось 25 финских граждан (21 мужчина и 4 женщины), из них 15 человек подозревались в проведении «антисоветской агитации», 10 — в «шпионаже», на всех были заведены учетные дела[117]. Многие из них были арестованы. Если учесть, что на начало марта 1940 г. в спецпоселке Кинтезьма содержалось 263 человека, из них взрослого населения старше 16 лет — 182 человека[118], то становится ясно, что каждый седьмой финн проверялся органами НКВД, над каждым человеком висел «дамоклов меч», в любой момент могли арестовать и осудить.

Изучали, проверяли и арестовывали и пограничные войска. Так, в марте 1940 г., уже после окончания войны, Управление пограничных войск НКВД Карельского округа (далее — УПВ НКВД КО) «разрабатывало» интернированных финнов, проживающих в Интерпоселке, по агентурному делу «Дезертиры» — в отношении эмиграционной группировки в среде финнов, вынашивающих эмиграционные настроения, т. е. за желание выехать домой[119]. Все эти обвинения в отношении финских граждан были надуманы. Однако именно эти данные, как показано выше, легли в основу докладной записки наркома внутренних дел Карелии М. И. Баскакова от 30 апреля 1940 г. «О положении финского населения в спецпоселках на территории Карело-Финской ССР», направленной им в адрес руководства НКВД СССР, в которой он предлагал всех прибывших в Советскую Карелию с территории Финляндии финнов переселить в Сибирь, чтобы ликвидировать «базу для подрывной деятельности против СССР»[120].

Органы НКВД изначально оценивали финских граждан по классовому принципу и социальному положению. Больше всего вызывали недоверие зажиточные крестьяне, имевшие «крупные кулацкие хозяйства — от 5 до 15 коров, по нескольку лошадей и применяли в хозяйстве наемную рабочую силу, имеют много земли {127 га), дом из 5 комнат», с подозрением относились и к крестьянинам-середнякам. Их считали агентами иностранных специальных служб: «часть из них была несомненно оставлена финской разведкой в тылу со специальными заданиями по шпионажу и диверсии, для проведения антисоветской работы, создавая тем самым базу для различного рода контрреволюционных формирований и подрывной деятельности»[121].

Кроме поиска шпионов, антисоветчиков и прочих врагов советской власти, была еще одна важная задача — вербовка агентуры среди интернированных финнов с целью их дальнейшего направления в Финляндию. Однако агентуры было мало. Так, 28 февраля 1940 г., критикуя положение с интернированными финнами в Калевальском районе, нарком внутренних дел КАССР М. И. Баскаков приказал «начальнику РО НКВД С. А. Хитрову немедленно приступить к развертыванию агентурной работы в поселке»[122].

Здесь следует сказать о противоречии между Калевальским районным отделением НКВД и Ухтинским (Калевальским) пограничным отрядом. Дело в том, что разведывательный отдел Калевальского погранотряда к этому времени среди финских граждан уже имел 16 агентов, которых не передал на связь территориальному органу НКВД, а оставил себе и работал с ними вплоть до их выезда на родину[123].

Однако сотрудник Калевальского РО НКВД сержант госбезопасности Канноев быстро исправил положение. К 6 марта он завербовал первого агента среди интернированных, а к 8 апреля Калевальское райотделение НКВД уже привлекло к сотрудничеству по крайней мере восемь агентов из числа финских граждан: Киви, Корхонен, Хакка, Сеппянен, Вилхо, Хела, Юнтунен, Окунь[124]. Вербовку проводили и другие районные отделения НКВД Карелии. Однако выявить, сколько было завербовано интернированных финнов на территории Карелии в период Зимней войны и сразу после ее окончания, довольно трудно. Вероятно, этот вопрос навсегда останется тайной: ни одна спецслужба мира (если в ее рядах нет предателей) не раскрывает своих агентов.

Вербовка агентов из числа финских граждан являлась главной задачей органов НКВД КАССР. Вместе с тем архивные источники районных аппаратов НКВД Карелии показывают, что сотрудники НКВД объективно излагали положение дел интернированных финнов в спецпоселках на территории Карелии. Нельзя не отметить деятельность начальника Калевальского районного отдела НКВД Карелии С. А. Хитрова, который неоднократно в течение двух с половиной месяцев (с 16 февраля по 24 апреля 1940 г.) информировал руководство о тяжелом положении переселенных в спецпоселке Кинтезьма. В своих докладных записках он просил об оказании помощи финским гражданам[125].

Подводя итог данному аспекту исследуемой темы, стоит отметить, что попытки советских государственных и военных органов в период Зимней войны 1939–1940 rr. склонить финских граждан к политическому, хозяйственному или военному коллаборационизму не принесли весомых результатов. Народное правительство Финляндии во главе с Куусиненом и созданная ему в помощь ФНА не только не разложили ряды сторонников буржуазного финляндского правительства, но, наоборот, и сплотили их. Оказалось, что большинство финнов признавало лишь то правительство, которое было сформировано демократическим путем, а не то, которое им предлагало советское руководство.

1.2. Комаборационизм среди военнопленных воюющих армий в период Зимней войны

В период советско-финляндской (Зимней) войны 1939–1940 гг. обе противоборствующие страны пытались воздействовать на войска противника, ведя постоянную пропаганду. Когда появились военнопленные, то и финская, и советская стороны стремились склонить часть военнопленных к военному и политическому сотрудничеству.

Проблема сотрудничества финских военнопленных с советскими военными и государственными органами в Зимней войне до сих остается слабо изученной как в финляндской, так и в российской историографии. Финляндские авторы долгое время не имели доступа к документальным источникам из фондов советских (ныне российских) архивов. Поэтому эта тема рассматривалась в соседней стране преимущественно в мемуарной литературе.

Что касается отечественной историографии, то в послевоенный период вплоть до начала перестройки данная проблема была практически закрыта для исследователей по идеологическим соображениям. Кроме того, советские историки не имели возможности получить необходимые архивные документы, отражающие положение военнопленных армий противника на территории СССР. Положение стало меняться только в конце 1980-х — начале 1990-х гг., когда были сняты идеологические ограничения на исследование проблем истории Второй мировой войны, а главное, историки наконец-то получили доступ к ряду архивных документов, которые ранее хранились под грифом «Секретно». В начале 1990-х гг. стали появляться первые публикации, в основном в виде небольших по объему статей, затрагивающие некоторые аспекты данной темы[126]. В 1997 г. вышла работа В. П. Галицкого «Финские военнопленные в лагерях НКВД (1939–1953 гг.)»[127].

Сложность проблемы военнопленных в период советско-финляндской войны 1939–1940 rr. заключается в том, что противоборствующие стороны не вели отдельного учета по своим военнопленным, фиксируя лишь пропавших без вести. При этом, по официальным данным, с советской стороны пропали без вести 39 369 человек, а с финской — 3 273 человека[128]. К сожалению, исследователям в архивах пока так и не удалось обнаружить точных данных о количестве финских военнопленных, находившихся в 1939–1940 rr. на территории СССР. В финляндской историографии эта цифра колеблется от 825 до 1 тыс. человек. В публикациях российских авторов, в выступлениях на различных научных конференциях общее количество военнопленных финляндской армии варьируется от 800 до 1 100 человек[129]. Что касается советских военнопленных, то в финском плену в результате крупных боев и окружений советских частей (44-я дивизия в районе Суомуссалми, 18-я дивизия в районе Питкяранты и др.) их оказалось значительно больше — около 6 тыс. человек[130].

С учетом того, что в советский плен попало небольшое число финских военнопленных, перед советской стороной не стояла задача добиться военной коллаборации, создавать какие-либо воинские подразделения в составе Красной Армии. Советские государственные органы и, прежде всего, НКВД СССР пытались использовать финских военнопленных в разведывательных и пропагандистских целях.

К моменту войны с Финляндией СССР уже имел определенный опыт содержания военнопленных армий противника (поляков, японцев и др.). Их содержание регулировалось изданными «Положениями о военнопленных». В период Зимней войны действовало два «Положения о военнопленных»: первое — утвержденное Положением ЦИК и СНК СССР № 46 от 19 марта 1931 г., почти полностью совпадавшее с текстом Женевской конвенции о содержании военнопленных от 27 июля 1929 г.; второе — утвержденное Экономическим Советом СНК СССР от 20 сентября 1939 г. и определившее режим содержания всех категорий военнопленных, находящихся в СССР[131].

Данные нормативные акты исходили из двух основных принципов: во-первых, военнопленные сохраняли свое гражданство; во-вторых, они находились под защитой как международного права о защите жертв войны, так и внутригосударственного права державшей их в плену страны.

Руководство СССР требовало от Управления по делам военнопленных (далее — УПВ) НКВД СССР соблюдения этих правовых актов. Однако в практической деятельности администрации лагерей принципы содержания военнопленных часто нарушались. Это выражалось в плохом бытовом обеспечении (размещение военнопленных в неприспособленных для проживания жилых помещениях, неполноценном питании, отсутствии необходимых условий и др.); не всегда квалифицированном медицинском обслуживании; неудовлетворительном обеспечении вещевым довольствием.

В целом, по сравнению с условиями содержания советских военнопленных в Финляндии[132], правовое положение финских военнопленных в основном соблюдалось. Анализ архивных данных показывает, что это даже вызывало недоумение у некоторых финских военнопленных, не рассчитывавших на такое отношение и содержание их в советском плену. С началом войны против Финляндии в полосе действий 7, 8, 9 и 14-й армий советских войск были созданы специальные пункты приема для финских военнопленных: Мурманский (на 500 чел.), Кандалакшский (на 500 чел.), Кемский (на 500 чел.), Сегежский (на 1 тыс. чел.), Медвежьегорский (на 800 чел.), Петрозаводский (на 1 тыс. чел.), Лодейнопольский (на 500 чел.) и Сестрорецкий (на 600 чел.). Для финских военнопленных были подготовлены четыре тыловых лагеря: Южский (Ивановская обл.) на 5 тыс. человек; Потьма (Мордовская АССР) на 6 тыс. человек; Грязовец (Вологодская обл.) на 2,5 тыс. человек; Путивль (Сумская обл.) на 4 тыс. человек[133].

Предполагалось, что война станет для СССР победоносной, финская армия будет разгромлена, а все оставшиеся в живых военнослужащие взяты в плен. С этой целью надо было подготовиться к приему пленных. Эта задача была возложена на созданное в сентябре 1939 г. УПВ НКВД СССР.

В конце декабря 1939 г. начальник этого управления майор госбезопасности П. Сопруненко рапортовал в Наркомат внутренних дел о готовности шести лагерей к приему финских военнопленных общим лимитом на 27 тыс. человек. Все эти лагеря уже «использовались» для приема военнослужащих польской армии, интернированных осенью 1939 г. в СССР в результате военных действий Красной Армии по присоединению к Советскому Союзу территорий Западной Белоруссии и Западной Украины[134]. В качестве резерва держали еще три лагеря — Карагандинский (Спасо-Заводской) в Казахской ССР (на 5 тыс. чел.), Тайшетский в Иркутской области (на 8 тыс. чел.) и Велико-Устюженский в Вологодской области (на 2 тыс. чел.).

Однако говорить о полной готовности было трудно. УПВ НКВД СССР не справлялось с поступавшей массой интернированных военнослужащих польской армии, к приему и размещению которой НКВД СССР с его отлаженным механизмом ГУЛАГа оказался практически не готов. Так, начальник Особого отдела НКВД, проведя инспекцию Южского лагеря, предназначенного для пленных финнов, отмечал в докладной записке на имя начальника УПВ П. Сопруненко, что лагерь не подготовлен для нормального содержания военнопленных[135].

В решении этого вопроса советским властям «помогли» сами финны. Количество пленных было небольшим, на что явно не рассчитывало советское руководство. Так, по нашим подсчетам, за декабрь 1939– март 1940 г. Петрозаводский приемный пункт военнопленных, один из самых крупных среди других действующих пунктов, принял от 8-й и 9-й армий только около 260 человек[136]. В итоге единственным лагерем для пленных финнов стал Грязовецкий лагерь в Вологодской области (расположен в семи километрах от г. Грязовец).

В книге учета этого лагеря значатся имена 600 финских военнопленных, но надо учесть, что в нем не указаны те, кто умер в советском плену. Сведения об умерших финнах в документах Центрального аппарата и политотдела ГУПИ НКВД СССР отсутствуют.

Однако не всех пленных финнов отправляли в Грязовецкий лагерь. Проведенный анализ архивных документов, содержащихся в Архиве МВД РК (протоколы допросов военнопленных, состав этапных списков из Петрозаводского приемного пункта в Грязовецкий лагерь и др.), показывает, что раненых, тяжело больных, обмороженных военнослужащих оставляли в госпиталях г. Петрозаводска[137]. Кроме того, часть военнопленных финнов вообще не отправлялась в лагерь, а использовалась советскими органами для проведения пропагандистской и разведывательной деятельности.

В период Зимней войны финская пропаганда утверждала, что всех военнопленных большевики расстреливают или отправляют в Сибирь. Но это было не так. Как уже отмечалось, большинство финских военнопленных было отправлено в Грязовецкий лагерь. Сохранились воспоминания некоторых из них. Так, бывший военнопленный Тадеус Сарримо вспоминал: «Ухаживали за нами хорошо. Раненым давали чистые бинты, от холода сразу дали водки… По прибытии в лагерь дали щи, чай и гречневую кашу с подсолнечным маслом. Мы были сыты… Кормили в лагере в общем-то хорошо, только финские желудки не были приучены к щам и военнопленные жаловались… В комнатах у военнопленных был шкаф, где они хранили хлеб и сахар. Санитарные условия были хорошие. Вшей было очень мало. Ночью люди играли в карты и шашки. Днем не работали…»[138].

Небольшое количество сохранившихся архивных документовне позволяет дать обстоятельную картину жизни и быта финских военнопленных в СССР. Отчет старшего инспектора 4-го отдела УПВ НКВД, приехавшего с проверкой в Грязовецкий лагерь в начале февраля 1940 г., остался, по существу, единственным официальным документом, зафиксировавшим условия содержания пленных финнов. В нем отмечалось: «Помещения для военнопленных оборудованы нарами сплошной системы в один, два и три яруса в зависимости от состояния здания (ветхости и кубатуры воздуха)… Беспорядочное нагромождение нар, без соблюдения требуемых между ними проходов, имеет следствием скученность контингента и делает невозможным уборку помещений. На одного военнопленного приходится 0,6 кв. м, что крайне недостаточно… Одеял и простыней для военнопленных нет»[139].

Тяжелые бытовые условия органы НКВД старались компенсировать политической и культурно-воспитательной работой среди военнопленных. Большинство пленных финнов были выходцами из рабочих и крестьян — среды, близкой «стране победившего социализма». Поэтому в основу политической работы с пленными был положен тезис о том, что главная задача Красной Армии в военной кампании против Финляндии состоит в освобождении финских трудящихся от гнета помещиков и капиталистов.

Начиная войну с Финляндией, советское руководство надеялось, что финское население поддержит Народное правительство Куусинена и Финскую народную армию. Определенная роль при этом отводилась и военнопленным. В карельских архивах нами изучены протоколы допросов более 260 финских военнопленных. Наряду с обычными вопросами, которые задавали следователи на пунктах приема военнопленных: к какой части принадлежите? какое имеется вооружение, снаряжение и обмундирование? каково настроение солдат? и т. д. — были и политические: что вы знаете о Народном правительстве Куусинена и его программе? знаете ли вы, что войну против СССР начала кровожадная финская буржуазия? хотели бы вы остаться в СССР? и др.

На допросах следователи пытались также выявить среди финских военнопленных членов политических партий и организаций Финляндии, особенно их интересовали шюцкор и Карельское академическое общество. В Советском Союзе их считали контрреволюционными, антисоветскими организациями.

Вопрос о том, какова была прослойка шюцкора среди финских военнопленных, остается не до конца выясненным. В. П. Галицкий считает ее незначительной, отмечая, что из 697 военнопленных финской армии (691 финн и 6 шведов), содержащихся в Грязовецком лагере в период с декабря 1939 г. по март 1940 г., было официально выявлено лишь 69 шюцкоровцев[140]. Однако проведенный анализ архивных документов этапных списков финских военнопленных из Петрозаводска в Грязовецкий лагерь не позволяет поддержать этот тезис. Прослойка шюцкора среди пленных колебалась от 1/4 до 1/3 всех пленных[141]. Надо иметь в виду, что шюцкор для финляндской молодежи в 1930-е rr. был примерно такой же организацией, как ОСОАВИАХИМ (ДОСААФ) для советских молодых людей. Поэтому довольно значительная часть молодежи Финляндии состояла в шюцкоре.

На наш взгляд, это разночтение в документах объясняется тем, что часть военнослужащих финской армии, зная интерес советских органов к шюцкору и Карельскому академическому обществу, пыталась скрыть свое членство в них. И если при первых допросах на пересыльных пунктах военнопленных они признавались в принадлежности к этим организациям, то затем, попав в Грязовецкий лагерь, стали отрицать свое участие в них. Некоторые старались объяснить это тем, что вступили в шюцкор по молодости и неопытности. Так, военнопленный из крестьян Яков Мойланен на допросе в Петрозаводском приемном пункте пленных 8 декабря 1939 г. заявил, что в шюцкор вступил необдуманно, по молодости совершив глупость. А теперь «осознал», что шюцкоровцы защищают не интересы рабочих и крестьян, а интересы буржуазии[142]. Однако были и такие военнопленные, которые заявляли, что вступили в шюцкор добровольно, оказывая посильную помощь своей родине. Об этом, например, сообщил следователю на допросе в этом же приемном пункте 9 декабря 1939 г. военнопленный Эйно Юлкунен, бывший учитель[143].

Среди военнопленных встречались также члены Крестьянской партии Финляндии («Maalaisliitto»), женской организации «Лотта Свярд» («Lotta Svjaгd») и даже Коммунистической партии Финляндии. Так, по этапному списку из Петрозаводского приемного пункта в Грязовецкий лагерь от 18 января 1940 г. из 29 военнопленных: 7 человек представляли шюцкор; 1 — Крестьянскую партию; 1 (Онни Сааринен) — Компартию; по этапному списку от 5 января из 41 человека: шюцкор — 5 человек; Карельское академическое общество — 1; «Лотта Свярд» — 1 (Сиркка Урасмаа)[144].

По политическим взглядам В. П. Галицкий разделил финских военнопленных на три группы:

1) военнопленные, высказывавшие лояльное отношение к СССР, его политическому устройству, необходимости быть с ним в добрососедских отношениях и т. п. (около 20 процентов от общего числа пленных как в 1939–1940 гг., так и в 1941–1944 гг.);

2) проявлявшие антисоветские, фашистские, крайне националистические настроения, во взглядах которых отражалось враждебное отношение к СССР, русским (около 15–20 процентов от общего числа);

3) военнопленные, занимавшие в условиях плена нейтральную позицию, так называемые «молчуны», которые как в неофициальной, так и в официальной обстановке скрывали истинное отношение и к СССР, и к фашизму, занимали позицию «Не нашим и не вашим» (около 60 процентов от общего числа). Однако представители этой группы, как правило, всегда ставили свои подписи под политическими воззваниями, подготовленными антифашистами для использования в пропагандистских целях (всевозможные документы, распространявшиеся среди военнопленных, военнослужащих и населения Финляндии и т. п.)[145].

Между первой и второй группами шла упорная борьба за перетягивание на свою сторону военнопленных из третьей группы. Безусловно, администрация лагерей и их политический аппарат отдавали предпочтение первой группе, активно боролись с представителями второй и проводили разъяснительную работу среди третьей группы финских военнопленных. Систематически собирались данные о политико-моральном состоянии финских военнопленных. Потребителями этой информации были руководство НКВД СССР, Бюро военно-политической информации ЦК ВКП(б), 7-е Управление ГлавПУРККА, секция Компартии Финляндии при ИККИ. Так, на 21 февраля 1940 г. начальник Грязовецкого лагеря военнопленных докладывал руководству УПВИ НКВД СССР, что политико-моральное состояние финских военнопленных нормальное; положением в плену довольны; среди них ходят слухи о том, что не финны, а Красная Армия открыла огонь по своим войскам 26 ноября 1939 г.; регулярно проводится читка газет на финском языке; изучение их продолжается посредством бесед и т. п.; нужна помощь в организации библиотечки на финском языке; кинофильмы демонстрируются с субтитрами на финском языке и т. д.[146]

В допросах военнопленных армии Финляндии на приемных пунктах принимали участие члены редколлегии газеты «Кансан Балта» («Kansan Valta», печатный орган правительства Куусинена) и ее редактор Линко, а также представители Народного правительства. Особое внимание при допросах уделялось тем военнослужащим, которые добровольно сдались в плен Красной Армии. Справедливости ради стоит отметить, что таких было немного.

Анализ архивных документов показывает, что основная часть финских военнопленных не поддерживала идею создания Териокского правительства. Финны заявляли, что они защищают свою родину от завоевания ее Советским Союзом[147]. Так, военнопленный Матти Андреевич Сайкконен, 1907 г. р., рабочий-пильщик, по происхождению из крестьян губернии Сортавала, при допросе на Сестрорецком приемном пункте ответил следователю: «Разговоры о том, что СССР не воюет с финским народом, — это ложь, борьба идет за самостоятельность финского народа. Что касается правительства Куусинена, то у нас есть законное правительство в Хельсинки»[148].

Члены правительства Куусинена — министр внутренних дел Т. Лехен и министр сельского хозяйства А. Эйкия, проводившие беседы на Сестрорецком приемном пункте в конце февраля 1940 г. с финскими военнопленными, входившими в состав 62, 63 и 68-го стрелковых полков, 2-го берегового артполка и других соединений, сражавшихся в районе Выборга, отмечали: «В отличие от первой партии военнопленных, захваченных до прорыва линии Маннергейма, среди последних партий нет людей, которые бы верили в слабость Красной Армии; все говорят, что Финляндия потерпит поражение, что ей не устоять против огромного превосходства сил. Все военнопленные подчеркивают усталость трудящихся от войны, однако добровольный переход на сторону Красной Армии имел место лишь в единичных случаях. Программу правительства Куусинена считают пропагандой»[149].

Советские политические и разведорганы пытались склонить финских военнопленных к сотрудничеству. Но, судя по архивным источникам, лишь небольшое число финских военнослужащих дали свое согласие на это. По социальному составу, в основном, это были рабочие и крестьяне, многие из них являлись членами Социал-демократической партии. Так, среди военнопленных Сестрорецкого приемного пункта, которые добровольно сдались в плен и выразили желание к сотрудничеству с советскими властями, были: Карл Холстикко, социал-демократ с 1938 г.; Орво Пейтсамо, 1905 г. р., социал-демократ; Матвей Луома, добровольно сдался в плен и заявил, что верит в декларацию правительства Куусинена; А. Виртанен, перешел на сторону Красной Армии и согласился написать листовки на фронт; Ю. Пуссила пожелал написать обращение к финским солдатам, и др.[150]

В числе военнопленных, которые прошли в декабре 1939 — январе 1940 г. через Петрозаводский приемный пункт пленных, так же были те, кто добровольно сдался в плен и начал сотрудничать со следователями: Арви Лимантус, Анти Валтонен, Отто Лейкас, Ялмари Мустонен, Юхо Хуттунен, Отто Суутари, Арво Яко, Арне Кархонен и др. Так, Арне Кархонен, крестьянин-батрак из д. Селкоскюля прихода Суомуссалми, подписал подготовленное письмо, в котором призвал финских солдат с оружием в руках переходить на сторону Народного правительства Финляндии. В письме говорилось, что Красная Армия идет в Финляндию с целью освободить финский народ от гнета капиталистов и помещиков[151].

Подобные письма и обращения к солдатам финской армии, подготовленные советскими политработниками и подписанные пленными финнами, затем в виде небольших по формату антивоенных листовок с портретами военнопленных забрасывались в тыл противника[152] и в качестве пропагандистских материалов публиковались в органах печати Териокского правительства.

Приведем как пример две типичные листовки того времени:

Финские солдаты приветствуют Народное правительство.

Мы, солдаты финской армии, 12-й отдельной строительной роты, находясь в плену у Красной Армии, узнали о том, что в Финляндии, в г. Териоки, создано новое правительство, которое является действительным представителем и выразителем воли трудящихся. Это правительство даст мир финляндскому народу, установит контроль над крупными фабриками и заводами, уничтожит безработицу, голод и нищету трудового народа. Поэтому мы, как и каждый рабочий, крестьянин, солдат Финляндии, приветствуем новое Народное правительство и опубликованную им декларацию. Мы будем всеми силами помогать ему в осуществлении поставленных им задач.

Урье Торикиака, Калле Лахти[153].

Финские солдаты! Спасайте свою жизнь! Прекращайте войну!

Мы, финские солдаты, убедились в том, что офицеры обманывали нас. Нам врали, что Советский Союз хочет захватить Финляндию с целью превратить ее в свою колонию. Нам врали, что Советский Союз разрушает культуру, порабощает свободных людей и уничтожает религию. Это все ложь. Мы в этом убедились, попав в плен. Красная Армия приняла нас как братьев. Нам здесь хорошо. Едим сытно, читаем литературу. С нами хорошо обращаются.

Финские солдаты! Кончайте войну! Поверните свое оружие против банды Маннергейма, которая гонит вас на смерть. Силы Красной Армии велики. Сопротивление бесполезно. Если хотите остаться в живых, сдавайтесь в плен! Переходите в Финскую народную армию!

Финские солдаты: Яакко Юхо Лоукко-Ярви, Ярл Хейкки Тамменмаа, Лео Юхо Нурмиранта, Кале Матти Аутиниеми, Микко Антти Хуухка, Ээро Абел Пенттинен, Кале Аатама Пекуринен, Арво Писсакки Яакко[154].

Советские политические органы пытались использовать финских военнопленных в своих пропагандистских целях и через радиопередачи на финском языке различных радиостанций. Активно работала радиостанция Народного правительства Финляндии. Только с 1 по 28 января 1940 г. вышло 154 радиопередачи. Уже сам перечень их названий говорит о желании советской стороны расколоть финляндское общество, найти в нем поддержку правительству Куусинена: «Новый год — год побед!» (1 января), «День присяги Народной армии» (2 января), «Конституция Финляндии под сапогом реакции» (4 января), «Маннергейм — палач финского народа» (4 января), «Обращение к солдатам финской армии» (8 января), «В освобожденных деревнях Финляндии» (9 января), «Куда ведут страну белофинские генералы» (18 января) и др.[155]

По радио неоднократно передавались обращения к финским солдатам членов Народного правительства и руководства Финской народной армии с призывом сложить оружие и прекратить сопротивление Красной Армии. С 15 января 1940 г. практически ежедневно в радиопередачах стали зачитывать письма финских военнопленных.

В период Зимней войны резко увеличил число и объем передач на финском языке сектор оборонных передач Ленинградского радиокомитета. Значительное место в них также отводилось «пропагандистским выступлениям» финских военнопленных. Так, в отчете особой редакции вещания на финском языке за 1-19 февраля 1940 г. говорилось: «По радио выступили финские военнопленные Ярвинен и Суоминен. Была организована внестудийная передача из госпиталя военнопленных белофиннов в г. Сестрорецке»[156]. Для повышения действенности радиопропаганды часто политические передачи сочетались с музыкальными. Например, 19 января 1940 г. сектор оборонных передач транслировал литературно-музыкальный концерт финской музыки, в ходе которого звучали воззвания финских военнопленных к солдатам и населению Финляндии с призывами сложить оружие и перейти на сторону Красной Армии[157].

Серьезное внимание в работе с военнопленными отводилось повышению их политического и культурного уровня. В Грязовецком лагере, где содержалась основная масса финских военнопленных, у финнов была изъята «шовинистическая литература» и Евангелие. Взамен был рекомендован список партийных трудов Маркса, Энгельса, Ленина, Сталина, Молотова, Берии, а также произведения классиков мировой и русской литературы: Сервантеса, Гёте, Верна, Пушкина, Тургенева, Чехова и др.

В. П. Галицкий называет следующие направления политической работы в Грязовецком лагере: проведение тематических бесед в соответствии с планами политического отряда лагеря; беседы по текущим вопросам международного и внутреннего положения Советского Союза; распространение литературы на финском языке и ее обсуждение; организация передвижных библиотек; демонстрация кинофильмов с соответствующими пояснениями и комментариями; создание актива военнопленных; целенаправленное и всестороннее изучение военнопленных посредством бесед с ними (групповых и индивидуальных); использование писем и заявлений военнопленных по различным вопросам; пропаганда Финской народной армии и склонение военнопленных к вступлению в ее ряды и т. д.[158]

Однако следует заметить, что политическая и культурная работа среди финских военнопленных велась недостаточно активно и профессионально. Главная причина заключалась в отсутствии необходимого количества политработников, владевших финским языком.

Так, 29 февраля 1940 г. старший инструктор политического отдела УПВИ НКВД СССР батальонный комиссар Лисовский в докладе о результатах проверки политической работы среди финских военнопленных Грязовецкого лагеря отметил необходимость отправить в этот лагерь одного-двух инструкторов со знанием финского языка. О. Куусинен и Т. Антикайнен в докладной записке в адрес Бюро военно-политической пропаганды ВКП(б) и в Исполнительный комитет Коммунистического Интернационала (ИККИ) также отмечали неудовлетворительную постановку пропаганды среди финнов в период войны 1939–1940 гг.[159] Все эти недостатки в дальнейшем были учтены в политической работе с финскими военнопленными в войне 1941–1944 гг.

Плен для финнов оказался недолгим. Уже в апреле 1940 г. между СССР и Финляндией начался обмен военнопленными.

Несмотря на все усилия советских органов, эффективность идеологической деятельности среди финских военнопленных была весьма низкой. Об этом свидетельствует тот факт, что после многочисленных уговоров остаться в СССР, а иногда и угроз о том, что после возвращения в Финляндию военнопленные будут расстреляны, лишь небольшая часть финнов приняла решение остаться в Советском Союзе. По документам трудно установить точную цифру таких людей. В книге учета Грязовецкого лагеря из 600 финских военнопленных только 14 человек проходили с отметкой «добровольно остался в СССР»[160]. И в действительности их вряд ли было немногим больше.

В. П. Галицкий в монографии «Финские военнопленные в лагерях НКВД (1939–1953 rr.)» по этому поводу пишет: «Из всего количества финских военнопленных осталось на постоянное жительство в СССР и приняло советское гражданство 20 граждан Финляндии, из них трое русских по национальности. Среди оставшихся в СССР были следующие финские военнопленные: Суутари Отто Матти, финн, 1910 г. р., приход Салми, служил в отдельном батальоне 2-й роты резерва, в плен попал 8 января 1940 г. в г. Салла; Салминен Вилье-Еханнес, финн, 1915 г. р., пос. Ямя, служил рядовым 6-й роты 62-го полка, попал в плен 28 февраля 1940 г. в районе Перо; Пуссила Юрье Хейкки, финн, 1916 г. р., д. Сипола, служил во 2-й роте 26-го полка, в плен попал 26 февраля 1940 г. в районе Вуоксенранта; Маннонен Леви Микко, финн, 1911 г. р., Выборгская губерния, служил в 7-й роте 31-го полка, в плен попал 12 декабря 1939 г. в районе Муолла и др.»[161].

С самого начала военных действий большой интерес к финским военнопленным стали проявлять и советские разведорганы. Уже в ходе первых допросов финнов на приемных пунктах военнопленных их сотрудники особое внимание уделяли «классово близким элементам — рабочим и крестьянам», никогда не состоявшим в шюцкоре, Карельском академическом обществе и других, как считали в СССР, антисоветских организациях. У таких лиц выявляли мотивы вступления в финскую армию, настроение, с которым они воевали, наличие родственников в СССР (прежде всего в Карелии) и т. п.

Особым вниманием и доверием спецслужб пользовались те финны, которые добровольно сдались в плен Красной Армии. Как правило, они давали подробную информацию о составе и командовании своих частей, рассказывали о том, кто среди их сослуживцев состоял в шюцкоре и других военизированных формированиях, сообщали и другую полезную для советских органов информацию. Именно среди таких людей велась вербовка агентов.

В последние годы нам удалось познакомиться с некоторыми прежде секретными архивными документами периода Зимней войны. В карельских государственных и ведомственных архивах были обнаружены списки финских военнопленных, которые были завербованы органами НКВД в период Зимней войны и прошли соответствующую разведподготовку в СССР, а затем в качестве агентов в 1940–1941 гг. заброшены на территорию Финляндии.

Анализ этих архивных материалов показывает, что эффективность вербовки и работы этих агентов на родине была низкой. Большинство из них либо было арестовано спецорганами Финляндии, либо они сами после переброски в Финляндию добровольно обращались в эти органы, заявляя, что были завербованы НКВД. Многие «агенты» не только давали подробную информацию об их подготовке в разведшколах на территории СССР, раскрывали свои «задания», но и обещали сообщать в соответствующие органы, если на них выйдут «русские шпионы».

Так, Илмари Фагерстрем, член шюцкора, попал в плен в 1939 г., был завербован советскими спецслужбами и в 1940 г. заброшен в Финляндию. Сдался финским властям и обещал помощь в разоблачении русских разведчиков. Суло Ярвинен, будучи в плену в период Зимней войны, дал согласие на сотрудничество с советской разведкой. Однако после переправки его в Финляндию в 1940 г. сдался финской полиции, дал сведения о своей вербовке в СССР и обещал помощь в разоблачении «советских шпионов», если они выйдут на него. Тойво Муукка попал в плен в 1939 г. и дал согласие на сотрудничество с советскими спецслужбами. Прошел соответствующую подготовку в спецшколе НКВД и в 1940 г. с общей массой финских военнопленных был возвращен в Финляндию. Но сразу признался финским следователям о том, что является «русским шпионом», рассказал о процессе вербовки и подготовке в спецшколе и обещал содействовать в раскрытии других советских разведчиков, если они будут искать контакты с ним[162].

Вместе с тем нельзя не учитывать тот факт, что некоторые бывшие военнопленные могли не признаться финским властям об их вербовке советскими спецорганами и продолжить свою работу на них уже в период войны 1941–1944 гг. Вполне понятно, что данный материал до сих пор остается секретным.

Финская сторона также пыталась склонить к военному сотрудничеству часть советских военнопленных. По данным российских исследователей, продовольственное снабжение советских военнопленных было весьма скудным (в сравнении с тем рационом, который имели пленные финны в СССР), наблюдались случаи жестокого обращения с ними, хотя нормы международного права в основном соблюдались[163]. Эти тяжелые условия существования стали главной причиной того, что небольшое количество советских военнопленных встало на путь коллаборационизма.

Впервые идею создания «русской народной армии», которая бы вместе с финнами боролась с Красной Армией, в самом начале советско-финляндской войны высказали представители русских эмигрантских кругов. В прессе Российского общевойскового союза (РОВС) отмечалось, что возникшая «зимняя война» стала поводом для возобновления «нашей общей борьбы» и «явилась одним из наиболее благоприятных для нас случаев и притом в наиболее выгодных для нас условиях»[164].

В декабре 1939 г. финское руководство стало получать об этом первые сведения. Так, из финляндского представительства в Таллине в МИД было направлено письменное обращение одного из проживавших в Эстонии людей, входящих «В руководство русских белых». Финские дипломаты не раскрывали фамилию этого человека, но его мысли были представлены весьма подробно. В приложенном к донесению документе значилось: «В первую очередь в Финляндии надо организовать русскую национальную боевую единицу, которая бы приняла участие в боях на фронте». Причем конкретно рекомендовалось обратиться за соответствующей помощью к Русскому общевоинскому союзу, возглавляемому бывшим генералом А. П. Архангельским, а основу для будущей «армии» создать на базе военнопленных, «которые, несомненно, в более или менее крупных массах будут сдаваться в плен или переходить на сторону антисоветских сил»[165].

Чуть позже было подготовлено аналогичное обращение уже к К. Маннергейму. Его лично составил сам Архангельский. В нем выражалось желание «белой» эмиграции обсудить вопросы о форме их участия в борьбе против СССР[166]. Однако первоначально Маннергейм проявлял определенные колебания и ответил, что «Не видит возможности воспользоваться сделанным предложением», добавив, что «трудно предвидеть, какая возможность для нас может открыться в будущем»[167].

Скорее всего, позиция Маннергейма объяснялась тем, что в Финляндии хотели бы выяснить отношение западных стран к этому вопросу. Однако русская эмиграция не получала действенной поддержки от Франции и Англии в деле создания каких-либо русских воинских формирований. В эмигрантской прессе уже в середине декабря 1939 г. отмечалось, что «В борьбе против большевизма союзники… не хотят пользоваться русским национальным флагом»[168]. На решение Маннергейма могло повлиять и сложившееся в стране мнение о РОВС, который имел собственные отделения в Хельсинки и Выборге, как о весьма радикальной организации.

Но тяжелое положение на фронте привело к изменению позиции и Маннергейма, и финского военного командования. В январе 1940 г. реально приступили к образованию «русской народной армии» в Финляндии, возложив саму работу на финляндское отделение РОВС. Непосредственно ее возглавил советский эмигрант, бывший секретарь Сталина Б. Г. Бажанов[169]. Штаб создаваемой армии решили разместить в Хельсинки, а русским эмигрантам позволили начать соответствующую вербовку, обучение и снаряжение «русской народной армии». Тогда же приступили и к разработке соответствующих уставов этой «армии». Как вспоминает Б. Г. Бажанов, «наша армия должна была строиться не на советских уставах, а на новых, которые нужно было создавать заново»[170].

Более того, в том же месяце финское военное командование само начало осуществлять вербовку из числа советских военнопленных для образования особого русского подразделения в составе финской армии. С 27 января 1940 г. по указанию генштаба два раза в неделю стала выходить газета «Друг пленных» на русском языке, которую просматривал сам Маннергейм. Началась публикация и других русскоязычных газет для военнопленных[171].

Однако усилия пропагандистского характера не достигли цели. «Вскоре мы поняли, — отмечал А. Пакаслахти, — что советские солдаты имели иммунитет к нашей пропаганде… Маршал был поражен этим новым психологическим складом русских»[172]. Сам Бажанов впоследствии вынужден был признать, что все тогда шло «черепашьим шагом»[173], хотя причину этого руководство РОВС видело в слабой организации печатного дела, которое исходило исключительно из представлений финского руководства[174]. В результате вся эта работа не принесла весомых результатов. За два месяца в ряды «русской народной армию> вступило лишь несколько сот советских военнопленных. Точные данные до сих пор не установлены. В работах историков М. И. Семиряги, Н. И. Барышникова, В. Н. Барышникова и Д. Д. Фролова, которые занимались этой проблемой, называется от 152 до 500 человек[175]. Как отмечает Д. Д. Фролов, «большинство военнопленных не сотрудничало с финнами… Они относились настороженно к финской пропаганде или даже не были к ней восприимчивы»[176].

Кроме того, для создаваемой «армию> практически не удалось завербовать надежных командиров. Поэтому, как вспоминает Б. Г. Бажанов, «Я решил взять офицеров из белых эмигрантов»[177]. С этой целью по распоряжению финляндского отдела РОВС в его распоряжение были приписаны все бывшие кадровые офицеры царской армии. При этом Бажанов сразу же столкнулся с рядом трудностей, поскольку прибывшие к нему люди «говорили на разных языках и нужно было немало поработать над офицерами, чтобы они нашли нужный тон и нужные отношения со своими солдатами»[178]. Но работа по созданию «русской народной армии» затянулась, и ее подразделения так и не приняли участия в боях.

Само пребывание финских и советских военнослужащих в плену было недолгим. Согласно мирному договору между СССР и Финляндией от 12 марта 1940 г. предусматривался обмен военнопленными. Была создана смешанная комиссия по обмену военнопленными между СССР и Финляндией. Правительство СССР в состав этой комиссии включило комбрига Евстигнеева (представитель Красной Армии), капитана госбезопасности П. Сопруненко (начальник УПВИ НКВД СССР) и Г. Тункина (представитель НКИД СССР). Правительство Финляндии в смешанную комиссию направило генерала Уно Койстинена (советник миссии), подполковника Матти Тийанена и капитана Арво Виитанена. Основными вопросами, которые должна была решать комиссия, были: порядок передачи военнопленных, наведение справок о пропавших без вести, определение срока передачи тяжелораненых и больных.

С 14 по 28 апреля 1940 г. в г. Выборге состоялось шесть заседаний смешанной комиссии по обмену военнопленными между СССР и Финляндией. Стороны сделали заявление о количестве военнопленных: в Финляндии, по официальным данным, находилось 5 395 советских военнослужащих, в СССР — 806 финских военнослужащих.

В. П. Галицкий в своей монографии пишет: «…ни Костинен, ни Евстигнеев не располагали точными сведениями о количестве военнопленных. Уместно будет также напомнить, что в плен финские военнослужащие захватывались Красной Армией и после 12 марта 1940 г. Так, после 12:00 13 марта 1940 г. в районе Таммисуо было захвачено в плен 10 финских военнослужащих, которые переданы финским представителям 16 апреля 1940 г. О данном факте докладывалось начальнику Генерального штаба РККА командарму первого ранга Шапошникову». И далее он делает вывод, что всего было пленено 876 военнослужащих финской армии и 6116 военнослужащих советской армии. Данные расхождения (в числе пленных. — С. В.) можно объяснить плохим учетом пленных и несвоевременным сообщением сводных данных членам смешанной комиссии[179].

Были также составлены списки раненых и больных (советских военнопленных — 170; финских — 53), которых передающая сторона обязывалась доставлять своими средствами до вагонов принимающей стороны. Первый обмен военнопленными состоялся 17 апреля 1940 г. на границе СССР и Финляндии в районе ст. Вайниккала[180].

Как отмечает В. П. Галицкий, порядок обмена военнопленными был следующим: военнопленные сводились в группы по 400-1000 человек и доставлялись в район Выборга (в основном передача осуществлялась на железнодорожной станции Вайниккала). Финские военнопленные из приемных пунктов и лагерей направлялись сначала или в Грязовецкий лагерь, или непосредственно на сборный пункт в районе Выборга. Перевозка осуществлялась по заявкам председателя советской комиссии комбрига Евстигнеева. Так, начальнику 3-го отдела штаба ЛВО комбригу Тулупову была направлена телеграмма-молния следующего содержания: «Прошу перевести 600 человек пленных финнов из лагеря военнопленных в Грязовец. Эшелон подать на станцию Грязовец Северной железной дороги из расчета, что он к 9:00 20 апреля 1940 г. должен быть на черте границы у станции Вайниккала на железной дороге Выборг — Симола. Эшелон конвоем и продовольствием будет обеспечен лагерем военнопленных НКВД»[181].

Рассредоточенность лагерей и приемных пунктов военнопленных на значительной территории северо-западной части СССР, в которых содержались финские военнопленные небольшими группами до середины марта 1940 г., потребовало их предварительного сосредоточения в 2–3 местах для удобства доставки в пункты передачи. В некоторых случаях финские военнопленные направлялись в пункты обмена непосредственно из приемных пунктов. Так, 16 апреля 1940 г. из Сестрорецкого приемного пункта было передано представителю финской армии Вайнюля 107 финских военнопленных (офицер — 1, младших сержантов — 7, капралов — 8, летчик-практикант — 1, рядовых — 90)[182].

Передача основной массы военнопленных осуществлялась 16, 20 и 26 апреля 1940 г.: непосредственно обмен проводился с советской стороны уполномоченными капитаном М. П. Зверевым и старшим политруком Н. Г. Шумиловым, с финской стороны — уполномоченным майором Вайнюля. Но передача финских военнопленных происходила и в начале мая 1940 г. Так, 6 мая из Петрозаводска в Выборг было направлено семь финских военнослужащих, которые в период войны получили ранения и прошли лечение в Петрозаводских госпиталях (из них: 1 офицер и 6 солдат)[183].

Благодаря взаимопониманию и хорошей слаженной работе всех членов советско-финляндской комиссии, обмен военнопленных был осуществлен в течение одного месяца (16 апреля — 10 мая 1940 г.), что уменьшило время страданий финских и советских военнослужащих в плену[184]. На родину было возвращено 847 финских военнопленных и 5572 советских военнопленных[185].

Рассматривая проблему коллаборационизма в период советско-финляндской войны (Зимней войны) 1939–1940 гг. в контексте военнопленных, интересно сравнить в процентном отношении количество советских и финских военнопленных, вставших на путь коллаборационизма. Если взять максимальное количество советских пленных, вступивших в «русскую народную армию», — 500 человек, то это составляет около 10 процентов от 5 тыс. здоровых пленных. Что касается финских военнослужащих, то среди них коллаборационистов было значительно меньше: по нашим подсчетам, около 30 человек из 850 человек (около 3 процентов), которые в разных формах сотрудничали с советскими пропагандистскими и разведывательными органами.

В целом на основе имеющегося документального материала можно отметить, что попытка советских политических и разведывательных органов использовать финских военнопленных в своих целях не принесла ожидаемых результатов. Точно так же не увенчались успехом усилия финского командования по созданию на базе советских военнопленных «русской освободительной армию>.

ГЛАВА 2

Коллаборационизм на территории Карелии в период Великой Отечественной войны (1941–1944)

22 июня 1941 г. нацистская Германия напала на СССР, военные действия развернулись по всему восточному фронту. 29 июня 1941 г. немецкая армия «Норвегия» начала наступление на Кольском полуострове, нанося главный удар в направлении Мурманска, а также развернув бои на кандалакшском и кестеньrском направлениях. 26 июня президент Финляндии Р. Рюти заявил о том, что Финляндия находится в состоянии войны с Советским Союзом. В ночь с 30 июня на 1 июля 1941 г. финские войска вторглись на территорию СССР в приграничных районах Карелии и на Карельском перешейке.

Начало боевых действий на северо-западном участке фронта для Красной Армии складывалось неудачно. Ее части отступали вглубь территории страны. Но к началу декабря 1941 г. противник был остановлен на рубеже р. Западная Лица (60 километров западнее Мурманска) — по системе рек и озер (90 километров западнее Кандалакши), 40 километров западнее Лоухи — 10 километров западнее Ухты — Ругозеро — станция Масельrская — Повенец — Онежское озеро, р. Свирь[186]. Эта линия советско-финляндско-германскоrо фронта оставалась практически неизменной два с половиной года — до июня 1944 г. Таким образом, к концу 1941 г. две трети наиболее развитой в экономическом плане территории Карело-Финской ССР, включая столицу г. Петрозаводск, оказались в зоне оккупации финских войск, а районы республики к северу от разделительной линии Минозеро — Беломорск — немецких.

Большая часть населения Карелии успела эвакуироваться вглубь территории страны. В оккупированных районах осталось около 86 тыс. человек. Военное управление Восточной Карелии (ВУВК), исходя из утвержденных основ национальной политики на оккупированной территории, предполагало собрать все русское население в определенных местах и затем выселить за пределы Карелии в другие районы Советского Союза, которые должна была захватить Германия. С этой целью для русского населения стали создаваться концентрационные лагеря и места принудительного содержания.

Оставшееся на свободе население финская военная администрация разделила на две основные группы по национальному признаку: коренное, или привилегированное, население (карелы, вепсы и другие финно-угорские народы) и некоренное, или непривилегированное, население (русские и другие не финно-угорские народы).

2.1. Политический коллаборационизм

К политической коллаборации, на наш взгляд, следует отнести работу в оккупационных органах власти, различных культурно-просветительных и профессиональных организациях, полиции, судебных органах, учреждениях пропаганды и агитации, издательствах, т. е. деятельность в государственной сфере оккупационных властей.

Среди тех, кто сотрудничал с финнами в государственной сфере, следует в первую очередь упомянуть тех представителей российской эмиграции, которые бежали с территории Советской России в Финляндию еще в 1918–1922 rr. С конца июня 1941 г. они оказались наиболее рьяными проводниками финской идеологии и главным инструментарием в проведении финской оккупационной политики на территории оккупированной Советской Карелии. У них были политические цели: свержение существовавшего в СССР политического строя и присоединение оккупированной Восточной Карелии[187] к Финляндии. Для представителей этой группы коллаборационистов был присущ национальный и даже националистический мотив.

Уже в первые дни оккупации в Карелии по приказу главнокомандующего финской армией К. Маннергейма было создано Военное управление Восточной Карелии (ВУВК), которое привлекало к сотрудничеству местное население. Все руководящие должности, как в центральном аппарате ВУВК, так и в районных аппаратах, занимали, как правило, финны — офицеры, чиновники и пасторы, прибывшие в оккупированные районы Советской Карелии в 1941–1944 гг. из Финляндии. Однако были и исключения. Так, в финансовом отделе ВУВК служил Павел Михайлович Капустин, житель г. Петрозаводска, до войны работавший в Наркомфине республики[188].

Штаб управления сначала находился в г. Миккели, затем, до конца 1942 г., в Йоэнсуу (Финляндия), а позднее, с 15 марта 1943 г., в Петрозаводске. Территория, подчиненная управлению, была разделена на три округа: Олонецкий (начальник полковник Урхо-Кейо Сихвонен, месторасположение — с. Видлица), Масельгский (начальник подполковник Вейкко Вяйсенен, временное расположение — с. Реболы) и Беломорский (начальник подполковник Вилье-Вейкко Палохеймо, временное расположение — Куусамо)[189].

Структура округов ВУВК была изменена в 1942 г.: был упразднен Масельгский округ — два его района переданы в Беломорский округ, три района — в Олонецкий округ[190]. В августе 1943 г. штабы ВУВК и Олонецкого округа были объединены[191].

Каждый из округов делился на районы, а они в свою очередь на более мелкие административные единицы — участки во главе с комендантом. Комендант руководил всей административной военной и хозяйственной жизнью участка. В наиболее крупных деревнях были уполномоченные Военного управления и их помощники — старосты, как правило, из представителей местного населения[192]. В отдельную административную единицу был выделен г. Петрозаводск, главой Военного управления города стал капитан Миика Симойоки, который непосредственно подчинялся ВУВК.

Аппарат управления был весьма мощным. К концу 1941 г. в нем работало 2 917 сотрудников. Управление имело отделы: командный, противовоздушной обороны, административный, полицейский, надзора за населением, экономический, просвещения, финансово-контрольный, врачебно-санитарный и комендантский[193].

Начальниками районов в основном назначали людей, имевших юридическое образование, прежде всего ленсманов, а местными начальниками — полицейских констеблей. В списке, составленном в июле 1941 г., были названы кандидаты на административные должности даже в Кеми и Беломорске, захватить которые финны так и не смогли.

Финляндский исследователь Ю. Куломаа отмечает, что местный колорит Военному управлению придавала совещательная комиссия {12 членов) при начальнике ВУВК, составленная из политически благонадежных карел, бежавших после революции из Восточной (Российской) Карелии в Финляндию. Задача комиссии заключалась в оказании помощи ВУВК при выработке принципиально важных решений. Никакими полномочиями для самостоятельного принятия решений этот орган, существовавший отдельно от других структур штаба ВУВК, не обладал. На рассмотрение комиссии поступало очень мало вопросов, и ее деятельность не оказала существенного влияния на ход событий[194].

В документах карельских ведомственных архивов эта структура называется Советом при ВУВК, при этом подчеркивается, что в его состав вошли карелы, ушедшие из Восточной Карелии в Финляндию в начале 1920-х гг., в большинстве своем участники так называемых племенных войн. Председателем Совета стал Пробус {Прокопий) Рахикайнен, уроженец д. Юшкозеро Калевальского района, бывший организатор восстания в 1921 г. в Ухтинском районе, член президиума Карельского академического общества с 1927 г. Членами совета являлись: Василий Кейняс, уроженец с. Реболы, участник «каравантюры», председатель правления Восточно-Карельского комитета; Микко Карвонен, уроженец с. Кестеньrа, участник «каравантюры», член президиума Центрального союза карельских клубов (Керхо); Ласси Кунтиярви (Кундозеров), уроженец с. Оланга Кестеньrского района, организатор восстания в 1921 г. в Кестеньrском районе, секретарь Центрального союза карельских клубов (Керхо); Пауль Ипатти (Игнатьев), уроженец Ребольского района, участник «каравантюры», член правления Союза племенных воинов; Нийло Кирикки (Кириков), уроженец Ругозерского района, участник «каравантюры», член Союза племенных воинов, и др.[195]

На низовую административную работу — должности поселковых комендантов и сельских старост — финны подбирали лиц из числа местного населения. Большинство из тех, кто соглашался на сотрудничество с оккупационными властями, было недовольно существовавшим до войны советским режимом, некоторые из них участвовали в открытой борьбе против советской власти в период Гражданской войны и эмигрировали в начале 1920-х rr. в Финляндию, были участниками так называемой «каравантюры». Часть коллаборационистов ранее была осуждена советскими судами за различные преступления.

Так, комендантом в д. Бабья Губа Калевальского района был назначен Василий Антропович Федоров, уроженец этой деревни, который в 1920 г. участвовал в антисоветских восстаниях на территории района и после их разгрома эмигрировал в Финляндию. В 1941 г. он прибыл в родную деревню в чине прапорщика финской армии[196]. Старостой д. Панила Ведлозерского района стал Михаил Иванович Кошкин, до войны осужденный советским судом за спекуляцию.

Начальником Паданской волости Сегозерского района финскими властями был назначен Петр Федорович Савинов (Пекка Савинайнен), уроженец карельской д. Сяргозеро, бывший унтер-офицер царской армии, который в период Гражданской войны активно участвовал в антисоветских выступлениях на территории этого района, а после их подавления ушел в Финляндию. В межвоенный период по заданию финской разведки неоднократно нелегально переходил советско-финляндскую границу и посещал территорию Советской Карелии. Вернулся в Паданы в 1941 г. вместе с финскими войсками[197].

Именно «Такими кадрами» замещалось большинство должностей старост оккупированных карельских деревень в 1941–1944 гг. Но среди старост были и те, кто шел на сотрудничество с оккупационными властями не по политическим мотивам, а просто из-за необходимости спасти свою жизнь и жизнь своих родных и близких. В работе этих людей в должности старост деревень не было проявления ненависти к советскому режиму, они не пострадали в период репрессий. Наоборот, они шли работать на эти должности, чтобы помочь землякам выжить в тяжелых условиях оккупации. И это хорошо понимали односельчане.

Житель Шелтозера Владимир Степанович Яршин вспоминает: «В некоторых деревнях были взяты старосты (имеется в виду аресты старост органами НКВД после освобождения районов от оккупации. — С. В.), но все вернулись, потому что их сам народ отстоял. Они были, как говорят, душевные. Был, например, Шишов Александр Михеевич (староста д. Докучаево. — С. В.), старик, так он говорил: "Бабки, бабки, работайте спокойно". Ведь финны не любили, чтобы сидели. Вот работаешь все время, чтобы шевелился. Этот говорил: "Потихоньку, потихоньку, не торопитесь. Работайте вот так, не надрывайтесь". А шелтозерский был (староста Иван Андреевич Леметти. — С. В.) — мог и палкой ударить, и оскорбить. После освобождения, может, неделя прошла, всех прощупали, каждый свое сказал о нем. Как он в 1941 г. яму показал, где у нас хлеб был спрятан. А для других никаких оснований не нашли, полмесяца, месяц — и те старики вернулись". с Докучаевской (А. М. Шишов. — С. В.), Гамовские (Николай Иванович Курчатов. — С. В.), Верховские (Иван Ефимович Никонов. — С. В.) старосты все вернулись и прожили свой век»[198].

Многие из старост карельских и вепсских деревень, попавших в зону оккупации, до войны были членами ВКП(б), занимали должности председателей колхозов, являлись депутатами районных и сельских советов.

Так, в Заонежском районе старостой д. Воробьево стал Яков Осипович Балагурин, бывший член ВКП(б), его брат Филипп Осипович Балагурин, также член ВКП(б), был назначен старостой д. Сычи; Петр Данилович Хайдин, бывший председатель колхоза им. 1 Мая, стал старостой д. Кургеницы; бывший председатель колхоза Михаил Иванович Юдин — старостой д. Волкостров; бывший председатель колхоза им. Сталина Федор Васильевич Кобецкий — старостой д. Падмозеро; Михаил Лунин, бывший председатель колхоза «Новый путь», стал старостой д. Вертилово; стал старостой в Заонежском районе и бывший член ВКП(б) Дмитрий Федорович Костин; в Шелтозерском районе старостой д. Розмега являлся Николай Иванович Изотов, бывший депутат Шелтозерского райсовета и председатель колхоза «Красная Звезда»; в Олонецком районе старостой стал бывший председатель колхоза и депутат сельсовета Михаил Марков[199].

16 февраля 1942 г. начальник ВУВК генерал-майор Й. В. Араюри и начальник штаба ВУВК подполковник Э. Куусела подписали приказ окружным начальникам «В отношении старост», в котором говорилось: «Использование военными властями старост в качестве помощников во многих случаях было очень полезным. С одной стороны, они были доверенными лицами местного населения, с другой стороны, они были проводниками проведения в жизнь указаний военных властей, организаторами и руководителями работ. Там, где удачно выбирали деревенских старост, были хорошие результаты. Так как население Восточной Карелии привыкло, что в каждой деревне есть старший (руководитель), и т. к. система старост показала себя немногочисленным помощником военных властей, считаем необходимым, чтобы систему старост ввели повсеместно»[200]. Далее в постановляющей части приказа руководителей ВУВК отмечалось:

«1. В каждый населенный пункт назначать старост. В старосты назначаются политически надежные и способные исполнять должностные обязанности (трудоспособные) люди из числа местного населения.

2. Старосту назначает начальник местного управления, который также имеет право снять его с должности. Распоряжения отдаются устно. О всех данных распоряжениях начальник местного управления ведет учет (список), из которого усматривается фамилия должностного лица, место действия и дата указания.

3. Задачи старост: контроль (надзор) за местным населением, передача населению различной информации, оказание помощи в поддержании порядка и безопасности, а также передача информации официальным лицам, руководство работами, контроль за выполнением работ, когда военные официально уполномочивали на это старост.

Должность старосты следует считать почетной должностью, за нее не выплачивается зарплата. Однако, когда он тратит на выполнение этих задач свое рабочее время, он имеет право из кассы местного управления получить компенсацию за потраченное время в соответствии с распоряжением местного начальника.

Окружные начальники должны вышеизложенное довести до начальников местного управления с тем, чтобы старосты знали свое положение и обязанности»[201].

В конце ноября — начале декабря 1942 г., после завершения формирования на оккупированной территории Карелии органов местной власти, ВУВК организовало экскурсию старост из Олонецкого, Прионежского, Заонежского, Ведлозерского и других оккупированных районов в Финляндию. Руководителями группы были лейтенант Рубен Левянен, лейтенант Тауно Луоми, прапорщик Маури Лехтинен и военный пастор Ууно Э. Аалто. Всего ездило 26 человек. Три члена группы говорили только по-русски, остальные — на карельских диалектах. Они встречались с главнокомандующим финской армии К. Маннергеймом и президентом страны Р. Рюти. Карельские старосты посетили ряд заводов и организаций Хельсинки и других финских городов[202].

Подробный отчет о поездке старост оккупированных районов Карелии в Финляндию имеется в материалах Военного архива Финляндии. В нем говорится, что утром 26 ноября 1942 г. группу старост приняли второй заместитель председателя парламента М. Таркканен и секретарь Е. Х. Й. Тайнио.

В понедельник 30 ноября в Карельском землячестве состоялся вечер соплеменников, хозяевами которого выступили представители соплеменных организаций. Всего было около 70–80 человек, в том числе свыше 10 карел, проживавших в Финляндии. Хозяева вечера нашли лиц, знавших русских язык, которые и помогали трем членам группы, говорившим только по-русски, остальные не нуждались в переводе.

3 декабря группа карельских старост сначала побывала на стадионе Хельсинки, затем на Юлейсрадио, где лейтенант Рубен Левянен, пастор Ууно Аалто и семь членов группы дали интервью. В день отъезда, 4 декабря, АО «Хухтамяки» подарило старостам подарки — карамель. Один из членов группы, вепс по национальности, в своей пламенной речи поблагодарил хельсинкского гида Киннунена за проявленную заботу. В материалах Военного архива Финляндии не указывается фамилия этого человека, однако в рассекреченных материалах Архива Управления Федеральной службы безопасности РФ по РК, к которым в 1990-е гг. исследователи получили доступ, также имеются сведения об этой поездке и приводится состав группы карельских старост. В их числе был староста д. Горное Шелтозеро Шелтозерского района Дмитрий Егорович Тучин, вепс по национальности. По нашему мнению, выступающим с пламенными речами в поддержку оккупационного режима в Карелии и был Д. Е. Тучин, который, как известно, сотрудничал с советской разведкой на заключительном этапе войны и у себя в доме несколько месяцев скрывал разведчиков, заброшенных в Шелтозерский район.

Кроме Д. Е. Тучина, архивные материалы УФСБ РФ по РК называют и других старост из Шелтозерского района — Николая Ивановича Изотова, Никиту Ивановича Кабакова, Михаила Филипповича Бамшина. В составе группы были также старосты из Олонецкого, Прионежского, Заонежского, Ведлозерского и других оккупированных районов республики[203].

Анализ документальных материалов показывает, что политический коллаборационизм не получил широкого распространения среди населения, оказавшегося на оккупированной территории Карелии в период Великой Отечественной войны. На наш взгляд, это связано с несколькими причинами: во-первых, малочисленностью населения, попавшего в зону оккупации; во-вторых, возрастным и половым составом этого населения (подавляющее большинство составляли старики, женщины, подростки и дети); в-третьих, у большинства жителей зоны оккупации родные и близкие сражались в рядах Красной Армии против оккупантов.

2.2. Экономическая (хозяйственная) коллаборация

Экономической, или хозяйственной, коллаборацией является работа в пользу противника на оккупированных территориях в сфере промышленности, торговли, обслуживания и сельского хозяйства, труд «невольных, вынужденных» коллаборационистов, угнанных в Финляндию. К этой же группе следует отнести служащих и работников хозяйственных органов и торговых организаций, функционировавших в годы войны, напрямую или косвенно работавших на оккупантов.

Осенью 1941 г. после захвата почти двух третей территории Советской Карелии перед финским оккупационными властями встала первоочередная задача проведения восстановительных и ремонтных работ, направленных на поддержание жизнеобеспечения как армейских подразделений, так и оказавшегося в зоне оккупации гражданского населения. Заниматься экономическим развитием оккупированных районов Карелии, восстановлением промышленных предприятий, проведением лесозаготовок и другими мероприятиями должен был промышленный отдел Военного управления Восточной Карелии. Решить эти сложные экономические задачи в военный период, опираясь только на военнослужащих финской армии или привлеченных на работу граждан из Финляндии, было невозможно. В этой связи важнейшим направлением деятельности финских оккупационных властей становится поощрение хозяйственного коллаборационизма среди жителей Карелии.

Для централизации работ по восстановлению районов Олонецкой (Южной) Карелии 11ноября1941 г. по поручению Главной ставки была создана организация «Олонецкий строительный округ», которая приступила к работе в начале 1942 г. Штаб округа разместился в Петрозаводске, а в качестве рабочей силы в город были переброшены подразделения военных строителей, общая численность которых в январе 1942 г. составила около 400 человек. В сентябре того же года она достигла максимума — около 1 тыс. человек[204]. Однако решить проблему рабочих кадров только за счет привлечения финских граждан не удавалось, поэтому в качестве вспомогательной рабочей силы использовались и местное свободное население, и советские военнопленные.

Самый крупный проект округа — ремонт и восстановление частично разрушенного лесопильного завода и электростанции в п. Соломенное. Из общих затрат строительного округа на восстановительные работы в Восточной Карелии (около 15 млн финских марок) на это строительство пришлась треть всех средств, выплаченных в виде зарплат и затраченных на закупку материалов. Из работ в оккупированном Петрозаводске наиболее значимыми были капитальный ремонт здания акционерного общества «Вако» (Vako YО), а также ремонт хлебозавода и здания штаба Военного управления Олонецкого округа. Кроме того, подразделения строительных войск выполнили почти все работы по установке в городе водопроводных и отопительных труб, а также оказывали помощь в выполнении некоторых других наиболее сложных видов работ[205].

Строительный отдел штаба Петрозаводского района, позднее переименованный в архитектурный отдел технического бюро, частично обеспечивал ремонт зданий и учреждений, использовавшихся Военным управлением, а также обеспечивал проведение всех ремонтных работ в квартирах местных жителей. Дома, находившиеся в плохом состоянии, во многих случаях требовали ремонта: в 1942 г. было принято чуть менее 800 заказов на выполнение ремонтных работ, в 1943 г. — более 900. В апреле 1942 г. в качестве рабочей силы на эти работы привлекались 225 человек, в том числе 120 заключенных концлагерей. В конце года их численность сократилась до 189, в декабре 1943 г. — до 85 человек. Работы по сносу зданий Петрозаводска, признанных непригодными для эксплуатации, были начаты силами заключенных в начале 1942 г. Необходимые для ремонта кирпичи собирали, разбирая сгоревшие здания, а в 1943 г. их стали накапливать в большом количестве для нужд армии. К середине октября на развалинах и с недостроенных зданий было собрано около 1,5 млн штук кирпичей. Эта работа продолжалась и в 1944 г. В связи с большим расходом кирпичей пришлось разбирать даже ценные объекты, например поврежденную гостиницу «Северная»[206].

Восстановительные и ремонтные работы на промышленных объектах оккупированной территории Карелии требовали большого количества стройматериалов, в частности кирпичей. Для реализации этой задачи ВУВК была возобновлена работа на Томицком, Кондопожском и Соломенском кирпичных заводах. Рабочей силой эти предприятия обеспечивались, прежде всего, за счет заключенных концлагерей.

Важнейшим условием восстановления промышленного производства на оккупированной территории Карелии являлось возрождение энергетики. Решить проблему было сложно, так как большинство электростанций при эвакуации были или взорваны, или выведены из строя. Так, после захвата Петрозаводска финны обнаружили, что с Кондопожской ГЭС, которая до войны была основным поставщиком электроэнергии в город, вывезено почти все оборудование.

Но уже с осени 1941 г. финны приступили к восстановлению частично сохранившейся гидроэлектростанции в устье Лососинки. По инициативе фортификационного отдела Главной ставки в Соломенном на месте демонтированной электростанции началось строительство небольшой теплоэлектростанции. Позднее, когда расчеты показали, что ее мощности будет недостаточно, там была построена более крупная ТЭС. Гидроэлектростанцию на Лососинке пустили в строй в феврале, небольшую ТЭС в Соломенном — в июне, а более мощную ТЭС — в октябре 1942 г. В ноябре того же года вступила в строй гидроэлектростанция и на территории Онежского завода (Лососинка-2). Значительную часть работающих на этих объектах составляло местное свободное население. Например, в 1942 г. из 300 работавших на Соломенской ГЭС насчитывалось около 100 местных жителей. Большинство из них были карелами и вепсами по национальности, приехавшими в город из оккупированных районов республики[207]. В документах ведомственных архивов Карелии имеются списки работников: Петр Мелькин из Шелтозера работал десятником на строительстве, Иван Ларькин из д. Залесье Шелтозерского района был бурильщиком камня и т. д.[208]

В связи с недостатком промышленного сырья в Финляндии слюдяную фабрику в Петрозаводске, здания которой не подверглись разрушению, пустили в строй уже в ноябре 1941 г. На ее территории была обнаружена партия сырья, а в концлагере был выявлен бывший технический директор предприятия, оказавший экспертную помощь. Крупных инвестиций это производство не требовало, поскольку обработка слюды в основном производилась вручную. В декабре 1941 г. Главная ставка передала предприятие в управление акционерному обществу «Суомен Минерали» (Suomen Mineraali ОY). Весной 1944 г. на слюдяной фабрике работало около 200 свободных жителей, но известно, что до этого привлекались и заключенные концлагерей[209].

Восстановление лесопильного завода в Соломенном завершилось в конце 1942 г., и в апреле 1943 г. он был передан лесному отделу штаба Олонецкого округа. До войны на лесозаводе насчитывалось шесть пилорам, после восстановления — лишь две, но при планировании производственных помещений учитывалось расширение производства в дальнейшем. В 1943 г. лесозавод произвел 4345,6 тыс. кубометров пиломатериалов, из которых основная часть, очевидно, была поставлена армии. В конце года на заводе работали до 100 свободных местных жителей и около 30 военнопленных[210]. Восстановление наиболее важного промышленного предприятия Петрозаводска — Онежского завода из-за эвакуации оборудования и частично разрушенных производственных зданий было невозможно, и в сохранившихся помещениях разместились армейские ремонтные мастерские.

В Соломенном в 1943 г. были открыты подчиненные лесному отделу верфь и ремонтная мастерская. В период деятельности Олонецкого строительного округа у него, как и у штаба Петрозаводского района, имелась собственная столярная фабрика, которая позднее перешла в подчинение строительного отдела штаба ВУВК. В Ужесельге действовал завод по производству чурок для газогенераторных двигателей, весной 1944 г. он производил треть данного вида продукции всей Финляндии[211]. На всех этих производствах трудились местные жители.

Советские разведывательно-диверсионные группы и отдельные агенты, направляемые в период войны в тыл финских войск, помимо других целей, имели задачу собирать сведения о социально-экономических мероприятиях оккупационного режима, о фактах сотрудничества местных жителей с финской администрацией. Секретариат НКВД КФССР на основе полученных данных регулярно готовил справки руководству республики о положении в оккупированных районах Карелии и отдельно по г. Петрозаводску.

Эти справки, хранящиеся в Архиве УФСБ РФ по РК, дают представление о попытках финских властей организовать хозяйственную коллаборацию среди местного населения для возрождения социально-экономической жизни на захваченных территориях. Так, в справке по Петрозаводску от 10 декабря 1943 г. отмечалось, что за период оккупации белофиннами восстановлены: слюдяная фабрика, 10-й и 11-й цеха Онежского металлургического завода, в которых ремонтируются орудия и минометы, авторемзавод, хлебозавод, ГЭС-5, рыбозавод, лимонадный завод, восстанавливается Соломенская ГЭС[212]. При этом в документе подчеркивалось, что финны восстанавливают только те предприятия, которые могут работать на оборону. На Онежском заводе ремонтировались орудия, минометы и пулеметы, работала мастерская по ремонту танков и бронеавтомобилей, на авторемонтном заводе производился ремонт автомашин воинских частей, хлебозавод выпекал хлеб преимущественно для нужд военных. В составе рабочих большую часть составляли местные жители родственных финнам национальностей[213].

В справке по 3аонежскому району, датированной также 1943 г., говорилось, что ввиду внезапного занятия района противником и из-за отсутствия транспортных средств основные ценности торговых и заготовительных организаций, оборудование промпредприятий, скот, зерно, фураж, сельскохозяйственный инвентарь остались на оккупированной территории и используются финскими властями. Судя по архивным документам, аналогичная ситуация, когда значительная часть оборудования промышленных предприятий, скота и сельхозинвентаря колхозов и МТС осталась на оккупированной территории, была характерна для Шелтозерского, Кестеньгского, Ведлозерского и других районов республики[214].

Важнейшим направлением экономической политики финских оккупационных властей в 1941–1944 гг. являлась интенсивная заготовка карельского леса и вывоз его в Финляндию для строительства военных объектов. В этой связи, прежде всего, восстанавливались лесозаводы и лесопилки на бывших финских территориях, отошедших к СССР после Зимней войны 1939–1940 гг., — на Карельском перешейке, в северном и западном Приладожье. Заготовкой леса в основном занимались заключенные концлагерей, которые были организованы на оккупированной территории Карелии.

ВУВК надеялось организовать лесную отрасль хозяйства таким образом, чтобы не только удовлетворить собственные потребности в древесине, но и получить прибыль «для оплаты расходов по управлению оккупированной территорией». В структуре штаба ВУВК, кроме промышленного отдела, специально было создано бюро лесного хозяйства.

Во время оккупации Советской Карелии ВУВК стремилось не только организовать вырубку и заготовку леса, его отправку в Финляндию или использование для потребностей армии, но и переработку его на месте. Древесину перерабатывали в 1942 г. на 22 обжиговых участках, 12 смолокуренных заводах, а также на восьми предприятиях, заготавливавших живичный материал. Особенно важное значение имело производство газогенераторного угля для машин. В 1942 г. его было произведено примерно 53 тыс. гектолитров. За то же время было произведено 95 тыс. килограммов смолы, 28 900 гектолитров кузнечного угля, 51 225 килограммов живицы, которая была продана АО «Пихкатуоте» (Pihkatuote ОY). В Северной Карелии в 1942 г. также работало шесть лесопилок. В Видлице работали сушилка и завод столярных изделий. Видлицкий завод изготавливал двери, окна, лодки и сани[215]. На всех этих предприятиях трудились местные свободные жители.

Одна из главных задач ВУВК на оккупированной территории Карелии состояла в том, чтобы ее население, прежде всего национальное, которое проживало свободно, само обеспечивало бы свое существование. Поэтому одним из важнейших направлений деятельности стало поощрение хозяйственного коллаборационизма в сфере сельского хозяйства.

Комендант военного управления еще в самом начале стратегического наступления 14 августа 1941 г. разослал инструкцию в действующую армию, согласно которой одной из первых задач была замена колхозной собственности на землю частной собственностью. Затем последовал указ о праве собственности для населения Карелии, но в нем речь шла только о карелах. Введение данного указа в жизнь началось после завершения наступления, а в некоторых случаях даже раньше[216].

Финляндский исследователь А. Лайне отмечает, что провозглашенный курс был воспринят как военными, так и местным населением слишком буквально. Войска, занимая районы, декларировали освобождение населения от «большевистского ига», а следовательно, и от колхозной организации. Люди, которые начали растаскивать колхозное добро еще до названного указа, стали делить между собой собственность коллективных хозяйств уже «официально». Однако, как только улеглась неразбериха начального этапа, растаскивание колхозного имущества было прекращено, а общественные хозяйства восстановили утраченный было скот и инвентарь посредством изъятия его у населения[217].

Переход к созданию частных крестьянских хозяйств первоначально рассматривался оккупационной администрацией в качестве задачи послевоенного времени. Условия военной обстановки требовали создания такой организации сельского хозяйства, которая бы давала наибольшую отдачу для финляндского государства: обеспечивала продовольствием как воинские соединения, так и местных жителей. В этой связи сначала решено было сделать ставку на коллективную обработку земли.

Значительная часть обрабатываемых площадей в течение всего периода оккупации оставалась в пользовании ВУВК. Обработка данных земель осуществлялась на основе прежней хозяйственной системы. Приказом ВУВК колхозы и совхозы были сохранены под названием «общественные хозяйства» и «государственные хозяйства». К концу 1941 г. на оккупированной территории Карелии существовало 591 коллективное хозяйство[218].

Судя по архивным документам, образованные «общественные хозяйства» унаследовали характерные для колхозов отрицательные черты: люди по-прежнему не чувствовали себя заинтересованными в результатах своего труда. Не редкими были случаи уклонения населения от работы, для пресечения которых оккупационные власти применяли и физические наказания. Ситуация осложнялась также тем, что на протяжении всех лет оккупации ощущался острый дефицит кадров руководителей «общественных хозяйств». Так, к концу 1941 г. один финн-руководитель приходился на четыре «общественных хозяйства»[219]. Вместе с тем отметим, что ставка на «общественные хозяйства» в первые месяцы оккупации Карелии была вполне оправданной: постепенный переход к личным хозяйствам проходил без падения сельскохозяйственного производства.

Параллельно с налаживанием работы коллективных хозяйств ВУВК начал подготовку к осуществлению курса на создание частных крестьянских хозяйств на оккупированной территории Восточной Карелии. Приказом главнокомандующего К. Маннергейма от 20 сентября 1941 г. для разработки основ послевоенной организации земельной собственности был образован комитет под председательством начальника штаба ВУВК В. А. Котилайнена. К октябрю 1942 г. комитет разработал план, главной целью которого провозглашалось «появление в Восточной Карелии крепкого и хозяйственно независимого национального крестьянского населения». Представители «чуждых национальностей» (не финно-угорское население Карелии. — С. В.) не могли получить право собственности на землю.

Были определены категории населения, которым предоставлялось право бесплатного приобретения участков:

— национальное население Восточной Карелии, занимавшееся сельскохозяйственным трудом;

— иммигранты из Восточной Карелии, проживавшие в Финляндии, а также их вдовы и дети;

— участники «борьбы за освобождение Восточной Карелии и защиты Финляндии», их вдовы и дети[220].

Для других групп населения устанавливалась умеренная плата за землю, но не более половины ее оценочной стоимости. Все это, по мнению авторов проекта, позволило бы создать благоприятные условия для притока рабочей силы на завоеванные территории. Переезжавшие в Восточную Карелию получили бы право на жительство, а следовательно, и право собственности лишь на 10 лет после приезда. Этот срок должен был показать, прижились ли они на новом месте и в состоянии ли нормально обрабатывать землю.

А. Лайне отмечает: «Авторы проекта предполагали наделять участками только тех, кто был способен вести хозяйственную деятельность, однако для населения Восточной Карелии (имелось в виду национальное население. — С. В.) и соплеменников-эмигрантов считалось возможным дать послабление в этом вопросе. Земельные владения не должны были превышать размеры, необходимые для обеспечения благосостояния семьи крестьянина. Максимальная площадь участка, образовавшегося из полевого и лесного угодий, составляла бы 30 гектаров. Лесное угодье должно было быть таким, чтобы в год на нем можно было бы вырубить не менее 70 и не более 250 кубометров древесины. Чем больше владелец получал леса, тем меньше поля, и наоборот. Водоемы Восточной Карелии должны были остаться в государственной собственности»[221].

Данный план должен был реализовываться в послевоенное время. В период оккупации Советской Карелии было принято решение выделять населению участки во временное пользование (бесплатно) или в аренду. Для осуществления передачи земли в частную собственность главнокомандующий К. Маннергейм 29 января 1942 г. издал приказ, по которому в Карелии землю могли дать во временное пользование живущим или жившим там карелам, родственным финнам по национальности людям, а также жителям Финляндии, которые были способны ее обрабатывать. Такого права русские были лишены[222].

Исследуя данную проблему, А. Лайне пишет: «Через месяц в письме коменданта Военного управления были даны разъяснения по этому вопросу. Наделение участками не должно было вызвать снижения уровня сельскохозяйственного производства, поэтому администрации предписывалось "тщательно выяснить, какие полевые площади Военное управление могло наиболее производительно обрабатывать". Иными словами, в военное время, когда необходимо было снабжать армию, военнопленных и заключенных, ставка первоначально делалась на общественные хозяйства, о создании наиболее благоприятных условий для личных хозяйств речи тогда не велось. В письме также оговаривалось ограничение размеров участка: он не должен быть больше, чем его получатель мог нормально обрабатывать. Ненационалы не могли стать пользователями земли. Для финнов это, впрочем, тоже не было предусмотрено, за исключением личного состава Военного управления и работавших в Восточной Карелии продавцов, учителей и др.»[223].

К этой же проблеме обращался и другой финляндский исследователь Х. Сеппяля, который в своей работе «Финляндия как оккупант в 1941–1944 годах» отмечает: «На основании приказа Главнокомандующего приступили к разделу земли. Посевные площади были распределены так, что у Военного управления оказалось 24 323 гектара, у действующих военных подразделений — 11 734 и у частных землевладельцев — 7 563 гектара. Всего 43 620 гектаров. Цифры говорят о том, что из Военного управления получился крупный землевладелец… Раздача земель в частное пользование продолжалась, поскольку опыт их использования оказался положительным. К концу оккупации в частном пользовании было уже 12 722 гектара обрабатываемых земель»[224].

Для образования личных крестьянских хозяйств в период оккупации территории Восточной Карелии несколько раз производилось распределение земли. Первые разделения обрабатываемых площадей под участки были осуществлены весной 1942 г., последний раздел состоялся в июне 1944 г.[225] Для получения надела земли следовало подать заявление, после утверждения которого подписывался договор о выдаче земли в пользование. В нем фиксировались размеры и место участка, оговаривалось право пользователя пасти личный скот на общественном пастбище и косить сено в определенном месте. Договор содержал множество условий (вплоть до ведения пользователем земли «распутной жизни»), при наличии которых он мог быть расторгнут[226].

Анализ документов показывает, что желание оккупационной администрации не связывать себя долгосрочными обязательствами вытекало из переходного характера аграрной политики на оккупированной территории Советской Карелии. При этом земля во временное пользование выдавалась бесплатно. По мнению А. Лайне, всем желающим получить участки в пользование была предоставлена возможность это сделать. По его подсчетам, количество заявлений о наделении землей, поданных в 1942 г., примерно совпадало с числом выделенных отрезков[227].

Итак, национальное свободное население Восточной Карелии активно брало землю в личное пользование. Этому процессу способствовали, на наш взгляд, две основные причины: во-первых, наличие достаточно большого количества земли и инвентаря в оккупированных районах республики, в которых в качестве свободных жителей проживало около 60 тыс. человек, т. е. в пять раз меньше, чем до войны; во-вторых, сами условия военного времени формировали у населения заинтересованность в получении земли. После того как в конце 1941 — первой половине 1942 г. люди вынуждены были жить практически впроголодь, стало понятно, что гораздо лучше и надежнее, когда граждане сами позаботятся о своем собственном обеспечении. Вследствие этого национальное население оккупированных районов Карелии готово было взять землю даже на не слишком выгодных условиях. Чаще всего выделенные для пользования земли были ограниченных размеров и большинство создаваемых личных крестьянских хозяйств не могло полностью обеспечить себя продовольствием. А. Лайне отмечает, что средняя площадь выделенных участков в период всех лет оккупации оставалась относительно небольшой — 1,4 гектара[228]. Однако это вполне устраивало Военное управление, так как давало возможность привлекать пользователей земли на другие необходимые для оккупационных властей работы.

Эффективность экономической политики ВУВК в области сельского хозяйства снижалась из-за отношения к ненациональному населению. Доступ к земле русские и представители других не финно-угорских народов получили только с 1943 г. и то не в бесплатное пользование, а лишь в аренду. В Заонежье, где в основном проживало русское население, по данным подпольщиков и партизан, аренда носила принудительный характер[229].

По сведениям, приведенным в работе А. Лайне «Два лика Великой Финляндии», первоначальные размеры арендованных участков были очень невелики — от одной до трех соток на одного человека, и выращивали на них лишь капусту и картофель. Однако к концу оккупации размер земельного отрезка мог быть более гектара; всего появилось около 2250 участков площадью 2850 гектаров. Плата за аренду колебалась от 100 до 300 марок, по другим данным, она достигала около 2 тыс. марок за 1 гектар»[230].

По-видимому, именно высокая арендная плата могла стать причиной того, что местные жители не были заинтересованы в получении земли в больших размерах и брали в обработку лишь небольшие участки. Увидев, что население не желает брать землю на предложенных военной администрацией условиях, финские власти ввели аренду в принудительном порядке.

Только с начала 1944 г. ненациональному населению было предоставлено право брать землю не в аренду, а в бесплатное пользование, как и финно-угорским народам Карелии, но эта мера, по мнению А. Лайне, имела больше пропагандистское, чем хозяйственное значение[231].

Финляндские исследователи оценивают мероприятия ВУВК в области сельского хозяйства положительно, считая, что национальное крестьянство получило собственную землю и избавлялось от ненавистных им колхозов. Интересно, что в воспоминаниях карел и вепсов, проживавших в сельских районах республики во время финской оккупации, обязательно присутствует сюжет о том, как финны раздавали колхозную землю их семьям и как эти семьи хозяйствовали на своей земле.

Так, жительница села Каскесручей Валентина Васильевна Харитонова на вопрос «Финны разделили между населением старые колхозные поля?» ответила: «Да, наши для себя обрабатывали… наши мамы сеяли, все надо было для себя делать»[232]. Житель другого вепсского села Шелтозеро Рюрик Петрович Лонин вспоминает: «Но голода не было, потому что был скот, коровы были почти у каждого в хозяйстве, овцы, куры. Голода мы не видели. Вот после войны уже, когда обратно наши русские пришли, мало давали нам по карточкам, был у некоторых голод. Финнов все считали врагами, но голода не было. Сажали картошку. Колхозы все были ликвидированы, и колхозная земля была роздана частным хозяйствам. Частники сажали для себя и рожь, и овес. Ну, работы было очень много, самим питаться и жить — работы было много». Тойво Иосифович Вяйзянен в интервью также отметил этот факт: «Поля не успели сжечь. Финны распределили поля между жителями. И они собирали там урожай. Потом семьям финны раздали определенные участки земли для обработки, и мы сами обрабатывали. У нашей семьи было полтора гектара, я помню»[233].

Сразу после освобождения территории Карелии от финской оккупации в условиях тяжелого положения в сельском хозяйстве на колхозных собраниях колхозники, прежде всего карельских и вепсских районов, часто высказывались против работы в колхозах: «Нельзя ли еще годик пожить без колхозов и собрать урожай единолично со своих участков?», «Мы проживем без колхозов, жили же мы при финнах без колхозов»[234]. Естественно, что подобные высказывания для правоохранительных органов считались антисоветскими и люди, допускавшие подобные мысли, могли понести наказание.

Что касается скота, то обеспечение личных крестьянских хозяйств скотом проходило в два этапа. На стадии установления оккупационного режима практиковалась передача животных во временное бесплатное пользование, при этом заключался договор на передачу трофейного скота. Из документов следует, что скот передавался крестьянам на содержание: он мог использоваться на работах в общественном хозяйстве и даже изъят по решению властей. В случае смерти скота крестьянин был обязан «компенсировать нанесенный Военному управлению ущерб»[235]. По всей видимости, передача скота во временное бесплатное пользование рассматривалась как временная и вынужденная мера: зимой 1941/42 г. общественные хозяйства были не в состоянии нормально содержать скотину.

С весны 1942 г. начинается второй этап: вместе с выделением земельных участков национальному населению начинается продажа общественного скота и инвентаря. Лошадь можно было купить по цене от 3 до 25 тыс. марок; корову — от 1,5 до 5 тыс. марок; телегу — за 150–200 марок. Покупатели, которым не хватало денег для приобретения скота, могли получить кредит[236]. В итоге к середине 1944 г. лошадь имело каждое четвертое крестьянское хозяйство, одна корова приходилась на семь человек[237].

Исследуя данный вопрос, Х. Сеппяля отмечает, что точных сведений о численности скота на оккупированной территории нет, поскольку, как это подтверждают источники, много скота прирезали наступающие части, а также осталось невыясненным, сколько его изъяли у местного населения. Исследователь называет следующие данные по домашнему скоту на конец 1942 г.: всего лошадей — 6537; коров — 9009; овец — 4569; свиней — 1492. Значительная часть скота находилась в ведении Военного управления. С другой стороны, ВУВК за полтора года передало много коров владельцам арендованных участков[238].

А. Лайне в своих работах описывает схему взаимоотношений между крестьянскими хозяйствами и оккупационной администрацией. Во-первых, подсчитывался урожай, который должен быть получен с данного участка. Затем определялось, на какое время хозяйствам хватит этих запасов. При этом исходили из следующих норм: картофель — 25 килограммов в месяц на человека; зерно — 15 килограммов в месяц на взрослого и 7,5 килограмма на детей. Эти нормы значительно превышали размеры пайков наемных работников. Если объем планируемого урожая оказывался большим, чем требовалось для самообеспечения в течение года, то «излишкю>, определенные по этой методике, хозяйство обязано было сдать. Население понимало эту операцию как «налог». Если же по расчетам хозяйству могло не хватить своих продуктов на год, то на оставшееся время выдавали карточки. На те продовольственные товары, которые не производились в личном хозяйстве, карточки выделялись в течение всего года, как и остальному населению[239].

Анализ архивных документов, содержащих донесения подпольщиков и партизан с оккупированной территории, показывает, что они не только добывали информацию, но и пытались оценить ее, в том числе и созданную финскими властями систему сельского хозяйства. А. Лайне в своей книге «Два лика Великой Финляндии» приводит донесение одного из подпольщиков, который отмечал, что «при этой системе степень урожайности отдельных хозяйств при подсчете во внимание не принималась. В результате получалось, что по учету властей хозяйство можно считать полностью обеспеченным своим хлебом на год по установленным нормам, тогда как фактически хлеба хватало лишь на 6–7 месяцев… Это хозяйство было обречено на голод. Население не заинтересовано в расширении посевных площадей. Вследствие чего ряд пригодных участков остаются необработанными»[240].

И далее А. Лайне пишет: «Надо заметить, что, с другой стороны, такая система давала стимул для лучшей обработки земли в личных хозяйствах. И все же учитывая, что для крестьянина переход от довоенной колхозной системы к работе на своей земле не мог быть легким, тем более что лучшие земли оставались у общественных хозяйств, с этим мнением следует во многом согласиться. Так, к декабрю 1942 г. появились пользователи земли, которые уже съели или продали свой летний урожай, что вызывало эмоциональную реакцию представителей Военного управления. Комендант Олонецкого округа О. Палохеймо считал, что "это нельзя понять", поэтому, "кто все съел, тот пусть голодает или висит на шее у родственников, а о выдаче им продовольственных карточек не может быть и речи"»[241].

Анализ сложившейся системы сельского хозяйства на оккупированной территории Карелии в 1941–1944 rr. показывает, что личные крестьянские хозяйства целиком зависели от ВУВК. Только у Военного управления можно было приобрести семена в случае их нехватки, а также скот и инвентарь. Для того чтобы это сделать, пользователю земли требовались деньги, которые он мог получить, работая в общественных хозяйствах и других организациях. Излишков урожая, продав которые крестьянин мог бы заработать приличную сумму денег, при такой системе не было. Таким образом, оккупационная администрация, решая свою проблему самообеспечения местного населения, в то же время была застрахована от оттока рабочей силы из государственных хозяйств.

В период оккупации территории Советской Карелии финские власти наряду с развитием сельского хозяйства пытались использовать хозяйственный коллаборационизм среди местного населения для возрождения рыбного промысла, который они считали традиционным для карел.

Все рыбопромысловые снасти и принадлежности финны отнесли к категории военной добычи. В первом списке реквизированного имущества было много наименований: 3 812 сетей, 773 мережи, 175 неводов и 628 лодок. К концу 1941 г. список этот пополнился[242].

Штаб Военного управления создал специальную рыболовную организацию, которая находилась в его подчинении и под его пристальным надзором. Штаб выдавал снасти местным рыболовам, забирая за это треть улова. Рыбаки не имели права продавать улов, он подлежал сдаче на рыбоприемные пункты. Правила вылова рыбы были жесткими, но они разрешали отлов рыбы для своих нужд в водоемах близ поселения. В 1942 г. на рыбоприемные пункты было сдано свыше 535 тыс. килограммов рыбы. Из них непосредственно потребителям было продано 14 7 тыс. килограммов, передано АО «Вако» 200 300, рыбакам — 116 тыс., армии — 40 тыс., Военному управлению примерно 32 400 килограммов. Местное население получило небольшую часть от вылова на приемных пунктах или через магазины «Вако»[243].

Большое значение для финских оккупационных властей имели железные дороги. В своей работе «Финская оккупация Петрозаводска 1941–1944» Ю.Куломаа пишет: «Для Восточной Карелии в декабре 1941 г. был создан новый линейный отдел с центром в Яанислинне. Город был самым важным транспортным узлом на оккупированной территории: здесь железная дорога из Финляндии соединялась с дорогой, идущей на юг, к реке Свирь, а также с идущей до Медвежьегорска на север мурманской дорогой, по которой осуществлялись все снабженческие перевозки для войск масельгского направления. Участок железной дороги Суоярви — Петрозаводск, разрушенный советскими войсками при отступлении, был восстановлен уже в октябре 1941 г., и сообщение с Финляндией стало занимать меньше времени к весне 1942 г., когда был введен особый скорый поезд Хельсинки — Яанислинна. В нормальных условиях путь занимал чуть менее суток. Этот вид деятельности требовал очень много рабочей силы. В конце марта 1944 г. на службе Управления железной дороги в городе состояли 405 финнов и в различных военных железнодорожных подразделениях — 345. Кроме того, в ведомостях на получение зарплаты за май 1944 г. числилось около 100 свободных горожан»[244].

Наряду с восстановлением железных дорог оккупационные власти определенное внимание уделяли и строительству автомобильных дорог. Так, в Заонежье в конце 1943 г. велось строительство и улучшение автомобильных дорог общей протяженностью более 200 километров[245], где трудились и местные жители из близлежащих заонежских деревень.

Хозяйственная коллаборация находила свое проявление и в работе местных жителей в сфере торговли и бытового обслуживания. За организацию розничной торговли в оккупированной Карелии на правах монополии отвечало образованное четырьмя крупными финляндскими оптовыми фирмами (СОК (Центральная организация кооперативов Финляндии), ОТК (Акционерная оптовая торговля), «Кеско» и «Туко») акционерное общество «Вако», деятельность которого контролировали чиновники ВУВК, ответственные за снабжение населения.

Для деятельности «Вако» наиболее значимым было открытие магазинов в Восточной Карелии, в которых продавали продовольственные и промышленные товары. Из продовольственных товаров самым важным являлся хлеб, кроме него, в магазинах были соль, жиры, мясо и сахар; из промышленных товаров — одежда, обувь и др. Существенная роль в торговле отводилась продаже строительных материалов: гвоздей, петель, оконных стекол, цемента, а также рабочего инструмента — молотков, топоров, лопат и др.[246] Первый магазин открыли 17 сентября 1941 г. в Видлице. В день открытия в магазине были мука, ножи, вилки, ложки, ковши, ведра, карандаши и бумага. Затем магазины открыли в Колатсельге, Кинелахте и других населенных пунктах Восточной Карелии[247].

Финляндский исследователь Ю. Куломаа, касаясь деятельности «Вако», пишет: «На первом этапе следовало открывать один продуктовый магазин на 1000–2000 человек. Для привлечения коммерсантов предлагались очень выгодные условия приобретения лицензий на торговую деятельность. Первый магазин "Вако" (в Петрозаводске. — С. В.) открылся в ноябре 1941 г. на улице Ленина (переименована финнами в Карельскую улицу), и в этом же месяце приступили к работе еще два магазина. В конце 1943 г. в городе насчитывалось пять бакалейных магазинов, три мясные лавки, молочные магазины, по продаже тканей и книг, три мужские парикмахерские и мастерские по ремонту обуви. Кроме того, в Соломенном и в двух концлагерях имелись торговые точки. Находившееся на улице Мякикату трехэтажное здание было приведено в порядок и отдано под магазины, жилье и конторские помещения»[248].

В середине декабря 1941 г. в Петрозаводске и Олонце появились первые книжные магазины, где также продавали бумагу. Позже такой магазин появился и в Медгоре. Газетные киоски были в открыты в Петрозаводске и Олонце. Всего к концу 1941 г. в Восточной Карелии АО «Вако» открыло 47 магазинов, а через год их было уже 82[249].

В 1941–1944 гг. «Вако» распространило свою деятельность на всю зону оккупированных районов. Обслуживающего персонала из состава финских граждан для магазинов, пекарен и мельниц «Вако» не хватало, поэтому в качестве рабочей силы использовалось местное население, которое выполняло функции кладовщиков и продавцов. Для некоторых из них в Петрозаводске были организованы специальные курсы. В 1941 г. в этой компании трудились 374 карела и 233 русских, а в 1944 г. их число возросло до 473 и 297 человек соответственно[250].

Кроме осуществления торговли, в обязанности «Вако» входила организация ресторанов, кафе и гостиниц. Естественно, предназначались они, прежде всего, для финских военнослужащих и чиновников ВУВК. Первый кафетерий открыли в декабре 1941 г. в Видлице. К середине лета 1942 г. были открыты кафе в Видлице (второе), Коткозере, Нурмойле и Самбатуксе — все в Олонецком округе. В конце октября 1941 г. в Олонце была открыта первая гостиница-ресторан «Олонец». Кроме того, в городе был основан и так называемый народный ресторан. В Петрозаводском округе кафе были открыты в Пряже и Колатсельге[251].

Кроме розничной торговли, акционерное общество «Вако» располагало и другими предприятиями по производству продуктов и напитков — хлебопекарнями, скотобойнями, колбасным цехом, цехом по производству прохладительных напитков, рыбным засолочным цехом[252].

В начале 1942 г. при помощи финских мастеров и 40 рабочих-карел в Петрозаводске был запущен хлебозавод, где ежедневно выпекали 25–30 тыс. килограммов хлеба. Основная его часть уходила в армию, но хлеб поступал и в магазины, рестораны и столовые АО «Вако». Вторая пекарня была открыта в Олонце, где выпекали 5 тыс. килограммов хлеба, главным образом для армии. Рядом с пекарнями строили цеха по выпуску прохладительных напитков. В Петрозаводске для этого использовался бывший цех по выпуску соков, здесь производили 2 тыс. бутылок в день[253].

В октябре 1941 г. в Олонце открыли скотобойню, в Петрозаводске скотобойня была открыта в декабре 1941 г. Рядом со скотобойнями создавали колбасные цеха и фабрики-кухни. В колбасных цехах на новом оборудовании выпускали различные сорта колбас, которые поставлялись в армию и в магазины «Вако»[254].

Ю. Куломаа в своем исследовании отмечает: «В период оккупации АО "Вако" стало одним из главных работодателей в Петрозаводском районе. Весной 1944 г. на него, в дополнение к финнам, работало около 400 свободных горожан, а также, возможно, и лагерники. В хозяйственном отношении деятельность общества была прибыльной, и в течение всего периода оккупации его бизнес развивался по восходящей линии. Часть прибыли передавалась Военному управлению и различным организациям на общественно полезные нужды. Самую большую сумму получило открытое в 1943 г. Восточно-Карельское профтехучилище, в котором, помимо прочего, из карел готовили служащих "Вако". Представлялось логичным, что пожертвованные средства главным образом, если не полностью, направлялись на нужды родственных финнам народов»[255].

Некоторые жители Карелии не только трудились на оккупантов в сфере торговли и бытового обслуживания, но и пытались открыть «свой частный бизнес». Так, в материалах 4-го отдела НКВД КФССР о положении в оккупированном Петрозаводске за июнь 1942 г. отмечается, что в городе открыты две парикмахерские, которые содержит Мореходов, уроженец д. Леликово Заонежского района[256].

К сфере экономической коллаборации следует отнести и сотрудничество некоторых советских граждан с финскими оккупационными властями в сфере здравоохранения. В течение двух недель после захвата Петрозаводска вопросы здравоохранения решались оккупационной администрацией с помощью армии. В середине октября 1941 г. на средства, выделенные Красным Крестом, была открыта больница для гражданских лиц, в которой могли проходить лечение только жители города, относящиеся к народам, родственным финнам. Сначала в ней имелось лишь 10–15 коек, а персонал состоял из медсестры, патронажной сестры и двух военных медсестер (лотт). В тот же месяц к работе приступили родильный дом и аптека. Для ненационального населения лечебный пункт был открыт лишь в середине ноября 1941 г., после того как русская женщина-врач согласилась заниматься врачебной практикой. При лечебном пункте действовало родильное отделение, а весь персонал состоял из местного населения[257].

В течение всего периода оккупации Восточной Карелии финские оккупационные власти активно поощряли хозяйственную коллаборацию. Так, уже с 1942 г. ВУВК стало проводить вербовку женщин финно-угорских национальностей Восточной Карелии на временную работу в Финляндию. Оккупационные власти подчеркивали важность этой работы, ссылаясь, в частности, на то, что опыт жизни в Финляндии будет способствовать распространению финляндских норм и ценностей среди населения Карелии: «Военное управление Восточной Карелии наметило в течение начавшейся зимы предоставить группе молодых восточно-карельских женщин возможность поработать в Финляндии в качестве домработниц в приличных сельских домах и, таким образом, на практике познакомиться с тем, как ухаживать за домом и вести хозяйство… Знакомство с условиями жизни в Финляндии и распространение об этом реальных сведений после возвращения людей домой было бы хорошей пропагандой в пользу Финляндии»[258].

В конечном итоге хозяйственная коллаборация должна была способствовать налаживанию социально-экономической жизни в оккупированных районах. Но достичь поставленных целей полностью не удалось. Торговый дефицит в сочетании с административным определением уровня зарплаты неизбежно приводили к существенным перекосам в денежном обращении. Так, в августе 1942 г. жители Шелтозерского района показывали подпольщикам хранившиеся в сундуках пачки денег по 2–3 тыс. марок, на которые просто нечего было купить. Нередко люди, оказывающие содействие подпольщикам, отказывались от предлагаемой им денежной помощи, заявляя, что эти деньги не стоят той бумаги, которая на них потрачена[259].

ВУВК предпринимало определенные меры, чтобы изъять у населения скопившуюся массу денег и пустить ее в оборот. К таким мероприятиям следует отнести распродажу населению колхозного скота по относительно высоким ценам. Но результативность этой политики также была низкой.

Косвенным доказательством неспособности ВУВК урегулировать ситуацию с денежным обращением являются материалы газеты «Северное слово», издававшейся оккупационными властями для населения Восточной Карелии и военнопленных. В номере от 30 января 1943 г. целая полоса под названием «Бережливость — залог зажиточности и благополучия» вела речь о том, что «встречаются люди, у которых после всех расходов на покупку причитающихся по карточкам пайков от заработка остается крупная сумма. Вот им-то и не мешает подумать, что делать с оставшимися деньгами»[260].

Вследствие дефицита товаров в торговой сети и наличия у свободного населения излишней массы денег на оккупированной территории Карелии стал расцветать «черный рынок». Местные жители торговали друг с другом, а еще больше с финскими солдатами, которые имели возможность поживиться за счет армейских складов. К тому же финны, в отличие от местного населения, были заинтересованы в накоплении денег. Особенно интенсивной торговля между местными жителями и солдатами стала к концу оккупации. Население скупало у финнов военную форму, обувь, бензин и продукты. Оккупационные власти вынуждены были прибегать к обыскам местных жителей с целью поиска проданного солдатами обмундирования[261].

Зачастую деньги переставали быть средством торговли и начинался натуральный обмен. В этом процессе складывались даже натуральные эквиваленты: пол-литра водки можно было обменять или на 1 килограмм масла, или на две пачки сигарет, или на четыре пачки папирос[262].

Несмотря на все попытки ВУВК поддержать экономическую коллаборацию среди местного населения, возродить социальноэкономическую жизнь, организовать промышленное производство в сколько-нибудь значительных масштабах в оккупированных районах республики в 1941–1944 гг. так и не удалось. Во взаимоотношениях с местным населением ВУВК опиралось, главным образом, на административные методы: трудовую повинность, нормированное распределение товаров и др. Использование же экономических рычагов предпринималось лишь в ограниченных масштабах. С одной стороны, неизбежные в условиях войны товарный дефицит и обесценивание денег сужали базу для экономического стимулирования труда. С другой стороны, и сама политика оккупационной администрации, в частности почасовая оплата труда и сдерживание цен на низком уровне, вела к сужению рыночных механизмов. Кроме того, труд как местного населения, так и заключенных концлагерей, который широко использовался в военный период, был малоэффективен и малопроизводителен. В лучшем случае он позволял лишь поддерживать жизнеобеспечение армии и населения, оказавшегося в оккупации.

Вместе с тем следует подчеркнуть, что хозяйственная коллаборация в определенной мере повлияла на сознание некоторой части населения сельских районов Карелии, оказавшихся в зоне финской оккупации в 1941–1944 гг. На заседании бюро ЦК КП(б) КФССР 16 сентября 1944 г., которое рассматривало мероприятия по выполнению решения ЦК ВКП(б) «О недостатках политической работы среди населения районов Карело-Финской ССР, освобожденных от финской оккупации» (31 августа 1944 г.), отмечалось, что необходимо решить задачу по преодолению частнособственнических, антиколхозных и антигосударственных тенденций, проявившихся у некоторой части населения. Это выражалось в сопротивлении к обобществлению скота, урожая, сельхозинвентаря (Олонецкий, Сегозерский и Ведлозерский районы), невыходе на колхозные работы, стремлении обеспечить сначала себя и лишь затем государство (Сегозерский и Шелтозерский районы), соблюдении религиозных праздников в разгар уборочных работ (Олонецкий и Шелтозерский районы)[263]. По всем этим фактам органы НКВД проводили проверки.

2.3. Культурный коллаборационизм

Одним из направлений коллаборации на оккупированной территории Карелии в 1941–1944 гг. являлось сотрудничество местного населения с финскими властями в социально-культурной сфере.

Как уже подчеркивалось ранее, финская военная администрация разделила местное население, проживавшее свободно на оккупированной территории Карелии, на две основные группы по национальному признаку: коренное, или привилегированное, население (карелы, вепсы и другие финно-угорские народы) и некоренное, или непривилегированное, население (русские и другие не финно-угорские народы). При этом местное финно-угорское население рассматривалось в качестве будущих граждан Великой Финляндии. Для реализации этой цели была развернута мощная культурно-просветительная работа. Как отмечает финский историк А. Лайне, оккупационный режим стремился побудить карельский народ к феннофильству, сформировать в нем «знание об исторической задаче финского племени в его противодействии вековому стремлению России захватить Финляндию»[264].

С первых дней оккупации финское военное командование специально выделило офицеров по культурной деятельности, чья задача состояла в просветительной и пропагандистской деятельности среди карельского и вепсского населения. В специальной инструкции им предписывалось: «1. Пробудить сочувствие к карельскому народу среди финских солдат, которые должны относиться к карелам не как к своим врагам, а как к своему родственному братскому народу. Убедить карел, что финские войска пришли освобождать находящийся под гнетом русских карельский народ. 2. Доказать карельскому населению, что русские на карельской земле не в силах были построить крепкое устойчивое хозяйство. Разъяснить, что русские использовали средства не для развития карельского народного хозяйства, а для мировой революции. 3. Объяснить, что карельское население должно спокойно продолжать работу на прежних местах…»[265].

В структуре ВУВК был создан 2-й отдел — Просвещения (Valistustoimisto), который ведал вопросами организации школьной сети, пропаганды и агитации, печати и религиозного культа[266]. В проводимых отделом мероприятиях следовало отмечать незначительность деятельности Советского Союза, направленную на карел, подчеркивать национальное и естественное единство Финляндии и Карелии. Как пишут финские исследователи, в просветительской работе проглядывала идеология Карельского академического общества, исходившая из противостояния финского и славянского начал, финно-угорских и русского народов[267].

Важнейшими средствами культурного воздействия на местное финно-угорское население были газеты и радио. Органом Военного управления Восточной Карелии стала газета «Vapaa Karjala» — «Вапаа Карьяла» («Свободная Карелия»), издававшаяся на финском языке один раз в неделю на протяжении всех лет оккупации. Первый ее номер вышел в августе 1941 г. тиражом в 5 тыс. экземпляров, к концу года тираж достиг 10 тыс. экземпляров, а в 1943 г. составлял уже 11700 экземпляров.

В оккупированном Петрозаводске газета «Вапаа Карьяла» распространялась бесплатно, а с конца 1941 г. — при посредничестве отделов районного штаба и народных школ[268].

В 1942 г. в Петрозаводском районе расходилось около 800 экземпляров газеты, что, как считалось, почти точно соответствовало числу национальных семей. Газета сообщала о положении в Финляндии, рассказывала о ее истории, событиях за рубежом, этапах борьбы за освобождение Карелии и восстановлении края. В каждом номере печатались материалы на религиозные темы. Статьи в основном публиковались на финском языке, но использовались и карельские диалекты. Данных о том, как воспринималась газета населением и сколько людей ее читало, нет. По мнению А. Лайне, ее значение для большинства населения, очевидно, было незначительным или несущественным. Особенно это касалось вепсов, которые, вероятно, с трудом понимали финский язык, к тому же значительная часть людей старшего поколения была неграмотной[269].

С 1942 г. Военное управление стало выпускать газету «Paatenan Viesti» («Паданские вести») на финском языке тиражом 1400 экземпляров. За ее выход отвечал местный офицер по просветительской работе. Первый номер газеты вышел в марте 1942 г., издавалась она один раз в неделю. Всего вышло в свет около ста номеров, последний датирован 10 июня 1944 г.[270]

Главное направление деятельности и «Свободной Карелии», и «Паданских вестей» состояло в принижении русского народа и возвеличении идеи Великой Финляндии. Обе газеты оставляли вне внимания русское население.

Финляндский историк А. Лайне, говоря об издании газет на оккупированной территории Карелии, отмечает, что члены совещательной комиссии ВУВК тоже хотели иметь свою газету. В октябре 1941 г. они высказали пожелание об издании газеты тиражом 10 тыс. экземпляров и переодичностью два раза в месяц. ВУВК выделило деньги только на три номера газеты «lta Karjala» («Восточная Карелия»), что вызвало раздражение членов совещательной комиссии. Однако позже финансовый вопрос разрешился и газета издавалась в период всей оккупации. Вышло 45 номеров[271].

Что касается русских жителей, то к издававшейся для военнопленных газете «Северное слово» в 1943 и 1944 rr. выпускали приложения для гражданского населения. Эти материалы также носили чисто пропагандистский характер, подчеркивали роль финнов в Восточной Карелии. Так, в начале 1943 г. газета писала: «Прошедший 1942 год имел большое значение в развитии и подъеме Восточной Карелии. Финское Военное управление освобожденной Карелии продолжило работу по освобождению населения от большевистского рабства. Многое было сделано в области улучшения материального положения, а также дано хорошее начало для поднятия экономического положения населения до уровня остальной Финляндии. Со стороны Финского Военного командования и Красного Креста особое внимание было уделено санитарной деятельности. К концу года в Восточной Карелии функционировали 2 большие финские больницы, 3 меньших размеров, 2 родильных дома, 11 амбулаторий и 7 санитарных пунктов… Все это свидетельствует о стремлении коренных финнов помочь своим братьям по крови и создать им достойную человека свободную жизнь в освобожденной Карелии»[272].

«Северное слово» регулярно под рубрикой «Дневник войны» давало информацию «об успехах» германской армии и ее союзников, под рубрикой «В освобожденных областях» рекламировало «успехи» немецкой оккупационной администрации. На страницах газеты подробно рассказывалось о жизни в Финляндии: целые полосы занимали статьи о финских городах, государственном устройстве страны, общественных деятелях Финляндии. Основной объем информации носил антисоветский и антикоммунистический характер. Даже в рубриках «В часы досуга» и «Юмор» публикуемые кроссворды, ребусы, загадки носили пропагандистский характер. Почти в каждом номере помещались карикатуры на Сталина и других советских руководителей[273].

Большую роль в сфере культурно-просветительной работы и укреплении культурного коллаборационизма среди местного населения финские оккупационные власти отводили радио. Радио Олонца («Aunuksen radio») основало военное командование. Но уже в августе 1941 г. отдел просвещения Военного управления Восточной Карелии счел необходимым подчеркнуть, что программы, предназначенные для гражданского населения, должны быть в его руках. В октябре 1941 г. «Радио Олонца» переехало в Петрозаводск в находящийся там радиоцентр.

Военное управление позаботилось и о том, чтобы у пропагандистских радиопередач была по возможности большая аудитория. В марте 1942 г. на оккупированной территории было 84 радиоточки, власти организовали 900 коллективных прослушиваний, в которых приняли участие 16 тыс. человек. К весне 1944 г. только в Петрозаводске насчитывалось уже более тысячи радиоточек[274].

А. Лайне отмечает, что радио имело более важное значение в информационной деятельности, чем газеты. Радиоприемники начали раздавать сразу же после оккупации, как в частные дома, так и в административные учреждения. Владельцы радиоточек должны были организовывать прослушивание радиопередач для населения, «для просвещения которых … были подарены радиоприемники». О прослушивании радиопередач ежемесячно готовили отчеты… «не только для выявления правильности использования радио, но и для выяснения вопроса, как население заинтересовано в радиопередачах». К 1944 г. в деревнях было установлено 140 радиоточек. Кроме того, в отдельных населенных пунктах устанавливали центральную радиоточку, так как частных радиоприемников не хватало[275].

В начале 1942 г. лишь 15 процентов программ «Радио Олонца» были предназначены для гражданского населения, позже ориентироваться на жителей Карелии стала уже почти половина программ. Первая программа, предназначенная для восточных карел, вышла 8 февраля 1942 г., затем программы выходили три раза в неделю: по воскресеньям (45–50 минут), вторникам и пятницам (30–50 минут). Программы можно разделить на пять групп: 1-я — география и природа: в программе было много интервью с карелами-путешественниками; 2-я — язык: подчеркивалось, что язык является признаком национальности, финский язык — общий для Финляндии и Восточной Карелии, единственным официальным языком Карелии может быть только финский язык, карельский язык является лишь наречием финского языка; 3-я — передачи, посвященные эпосу «Калевала», который является великим общим эпосом финского племени, в калевальской культуре нет насильственно придуманной границы между Карелией и Финляндией; 4-я — история карельского народа, доклады о расцвете карельского племени, которое существовало более тысячи лет назад; 5-я — современность карельского племени.

На первоначальном этапе на радио использовался и русский язык, однако от него отказались в апреле 1942 г. Одновременно увеличили объем вещания на карельском языке, тогда как сначала его использовали только в новостях. К новостям примыкала программа для карел «Pagisemmo vahazen» («Поговорим немного»). Для вепсов по воскресеньям выходил обзор новостей за неделю на вепсском языке[276].

Ю. Куломаа в книге «Финская оккупация Петрозаводска» отмечает: «С помощью новой техники (имеется в виду радио. — С. В.) стало возможно сделать город и всю Восточную Карелию более широко известными. Уже в ноябре 1941 г. финляндская общественность могла услышать первый концерт, проведенный в актовом зале Петрозаводского университета. В последующем радиопрограммы записывались, кроме прочего, и в народных школах. Весной 1942 г. в радиосети Яанислинны стали транслировать популярную детскую передачу «Markus-seta» («Дядюшка Маркус»)[277].

Другой финляндский исследователь Х. Сеппеля пишет: «Радио преследовало ту же цель — внушить карелам, что они являются частью финского народа. Для этого использовались разные приемы. Иногда передачи носили остронационалистический характер. Исходили они в основном от членов АКС (Карельского академического союза. — С. В.). К примеру, Лаури Хюппенен так обратился к карельской молодежи: "Ваша родина не Россия, а Великая Финляндия — общий дом и единое отечество для финнов". В 1942 году стало заметно, что пропаганда идеи родственности с финнами и постоянная ругань Советского Союза не дали ожидаемых результатов. Передачи, организованные АКС, были с явным перехлестом. Финны также далеко не сразу поняли, что часть местного населения оставалась верна коммунистическим идеалам. И поэтому с 1942 г. основной пафос в передачах был направлен уже против партизан»[278].

В 1943 г., по мнению Х. Сеппеля, вновь изменился характер передач. Вызвано это было изменением военно-политической обстановки. Передачи стали более спокойного и доверительного характера, начала исчезать идея присоединения Карелии к Финляндии. Но до лета 1944 г. штаб Военного управления все же продолжал свои воспитательные передачи[279].

Средством усиления финского влияния и укрепления культурного коллаборационизма среди местного финно-угорского населения становилось и школьное обучение. В конце октября 1941 г. на территории, подчиненной ВУВК, было введено всеобщее обязательное образование для всех детей родственных финнам народов в возрасте от 7 до 15 лет. 5 января 1942 г. было обнародовано постановление об основах народной школы в Восточной Карелии. Языком обучения во всех школах становился финский язык. По этой причине русские дети оставались за бортом народной школы вплоть до конца 1943 г. К концу 1941 г. было основано уже 53 народные школы, в которых насчитывалось 4700 учеников. В 1944 г. количество школ выросло до 112, в них работал 331 преподаватель и обучалось 8393 ученика, т. е. около четверти всего родственного финнам населения посещало школу[280].

Русские школы стали открывать только в 1943 г., что объяснялось неблагоприятной обстановкой на советско-германском фронте. В Петрозаводске одна русская школа была создана для детей, находящихся на свободе, и пять — для детей, находящихся в лагерях. К концу оккупации насчитывалось 15 школ для русских детей, семь из них находились в лагерях; 87 учителей обучали 3 тыс. учеников[281]. Однако русские дети с неохотой шли в школы, организованные финнами.

Что касается народных школ для финно-угорского населения, то, как отмечает финляндский исследователь Ю. Куломаа, проблем было много. Не хватало учебных пособий, например поначалу вообще не было букварей. Работе мешало и то, что дети были плохо одеты, неважно питались, а в зимние морозы классы были «почти невыносимо холодными». К тому же было заметно, что и к самому обучению в школе ученики относились несерьезно, а их поведение оставляло желать лучшего: многие стандарты поведения, характерные для финских школ, этим детям были незнакомы, например построение на линейках, выход на улицу на переменах, тихое поведение в коридорах и классах и т. д. И хотя температура в классах была терпимой, дети сидели на уроках в верхней одежде. В школу они приходили подчас или задолго до начала занятий, или в течение дня, когда выполнят обязанности по дому, по незначительным и часто выдуманным причинам пропускали уроки. Сопровождать таких учеников в школу должны были другие ученики, а сами учителя после уроков посещали их дома. Во время урока на вопросы учителя отвечали все одновременно; мало того, возникал невыносимый шум, когда ученики принимались обсуждать между собой всякие дела. Преподавателям было трудно заставить себя слушать[282].

Одна из проблем в народных школах, открытых оккупационными властями для детей финно-угорской национальности, состояла в том, что подавляющее их большинство не владело финским языком. В этой связи Ю. Куломаа пишет: «Большая часть учащихся говорила только на русском языке, которым их учителя не владели. Несмотря на то что в качестве перевод чик о в использовались ученики, владевшие финским языком или карельским диалектом, языковой барьер сильно затруднял процесс обучения. Тем не менее по итогам весенней четверти 1942 г. считалось, что все ученики довольно сносно понимали финский язык, а в старших классах на нем в какой-то степени умели и писать. И все же разговорная речь для многих учеников по-прежнему представляла трудность. С целью большей эффективности самостоятельного освоения языка учащимся предоставлялась возможность переписки со своими сверстниками из Финляндии, а в конце учебного года по всем предметам, а также в поведении отмечались изменения к лучшему. В 1944 г. достижения в этой сфере считались весьма удовлетворительными»[283].

В народных школах для финно-угорского населения особенно большое внимание в учебных планах и программах уделялось мировоззренческим предметам: истории, географии, финскому языку и религии. «Книгу о Великой Финляндии», подготовленную к печати советником Министерства образования Финляндии К. Мерикоски, использовали в качестве учебника по истории и географии. В 1942 г. был издан учебник «Моя страна — Великая Финляндия». В финских учебниках в период войны были сделаны специальные дополнения для учащихся народных школ Восточной Карелии. В обучении преобладало финское национальное воспитание, а сам учебный процесс был направлен на пропаганду идеи Великой Финляндии, которая включала бы и территорию Советской Карелии.

В преподавании истории пытались показать, что советская государственная система ничего не сделала для карельского населения, что русские были и остаются извечными врагами финнов и родственных им народов. История Восточной Карелии преподавалась как часть истории Финляндии.

Преподавание географии хорошо укладывалось в два слова — Великая Финляндия, поэтому учителя старались доказать, что Восточная Карелия должна стать составной частью этого государства. А. Лайне отмечает, что в программе для национальных школ по географии подчеркивалось, что дети должны понять путем изучения географии, что Великая Финляндия является той страной, которую надо защищать и во имя которой надо работать[284].

Одной из характерных особенностей финской школы на оккупированной территории Советской Карелии было повышенное внимание к практическим занятиям. Для девочек это была различная домашняя работа: вышивание, приготовление еды и т. п., т. е. та деятельность, которая готовила из них в первую очередь жен и матерей, что значительно контрастировало с советской школой, где внеучебная деятельность была посвящена формированию «коллективных» черт (летние лагеря, военные игры и пр.)[285].

Рюрик Петрович Лонин, вепс по национальности, посещавший в годы оккупации народную Школу в Шелтозерском районе, вспоминая уроки труда, отмечает: «Девушек учили вышивать, а нас, парней, учили столярничать. Были привезены навесные столярные станки, они были в том же доме, где столовая, и они висели на стенах, на петлях, чтобы можно было поднимать. Два что ли урока труда было, и учитель спрашивала, кто желает сделать для дома и что. Я однажды сказал: "Я изготовил бы грабли". Грабли-то всегда были нужны: скот, для сенокосов. Она мне говорит: "Давай я нарисую чертеж, какой фасон у грабель. Есть ли дома палка для грабель?" Я говорю: "Может быть, и есть". — "Сбегай, принеси палку и по моему чертежу будешь делать грабли". Я изготовил, сделал грабли и домой отдал эти грабли. Кто поварешки, кто что делал, разное»[286].

Многие люди, посещавшие народные школы в период оккупации, в своих воспоминаниях отмечают большую роль обучения в системе уроков физкультуры. Так, Владимир Степанович Яршин, житель Шелтозера, вспоминает: «Зимой они ребят заставляли заниматься спортом, лыжами. Каждый день ты должен был ходить. Такой порядок. Первый год-то не было этого. Первый год пока организация, да и лыж не было, а вот второй, третий год… тут уже каждый ученик школы должен пройти пять — десять километров на лыжах. Или по лыжне, которая идет здесь, вокруг лыжня сделана, или в залесье проехать, отметиться у старосты, что был там. Или в Горное Шелтозеро проехать. Если сам любишь, то подальше, в Вехручей, семь километров. Но все чтобы было без обмана. В этом отношении они заставляли в зимнее время ребят, чтобы они все время были в движении, чтобы не зря кормили»[287].

По мнению финских авторов, повышению популярности народных школ среди местного финно-угорского населения способствовало также то обстоятельство, что при них стали открываться столовые, где учеников бесплатно кормили. Первые школьные столовые были открыты в январе 1942 г., в феврале этого года их насчитывалось 54, в марте — 64[288].

Ю. Куломаа в книге «Финская оккупация Петрозаводска» пишет: «С целью наиболее эффективной реализации принципа обязательного школьного обучения к осени 1942 г. были подготовлены полные списки детей школьного возраста Петрозаводского района и с акционерным обществом «Вако» был заключен договор, в соответствии с которым по продовольственным карточкам учеников хлебопродукты выдавались только в случае наличия на них отметки школы»[289].

Большое внимание в обучении детей оккупационные власти отводили внеучебной воспитательной работе, которая началась летом 1942 г. и значительно расширилась к лету следующего года. Стимулом к расширению этой работы стало положение с продовольственными товарами. Летом 1943 г. при каждой школе создавались огороды (приусадебный участок) с соткой на каждого ученика, всего было выделено около 7 тыс. соток. Кроме того, свыше 5700 учеников имели свой кружковский (клубный) участок земли. Однако все это распространялось только на национальное население[290].

Оккупационные власти пытались организовать обучение и финно-угорской молодежи, вышедшей из школьного возраста. В Петрозаводске в марте 1942 г. было открыто национальное училище, в котором планировалось проводить занятия три раза в неделю в вечернее время. Вскоре учеба, основанная на принципе добровольности, прекратилась из-за недостаточного к ней интереса. Занятия возобновились только в конце 1942 г., и теперь все жители города в возрасте от 15 до 19 лет были обязаны посещать их два раза в неделю. Наряду с финским языком, считавшимся основным предметом, в училище преподавались национальные искусства, пение, а затем — домоводство, садоводство и гимнастика[291].

А.Лайне также пишет об этом учебном заведении, но, в отличие от Ю. Куломаа, называет его Петрозаводским лицеем: «Осенью 1942 г. в Петрозаводске был создан Петрозаводский лицей, количество учащихся в лицее к концу периода оккупации увеличилось до 180, учеба была трехгодичной»[292].

Ю. Куломаа в книге «Финская оккупация Петрозаводска» отмечает: «Для молодежи, отправленной на строительство оборонительных сооружений, были организованы занятия, в частности по финскому языку, национальным искусствам и трудовому обучению… Особенно большими масштабами привлеченной молодежи отличался сельскохозяйственный кружок, открывшийся весной 1942 г., — уже с начала работы в нем насчитывалось более 400 человек… Начиная с конца 1943 г. музыкально одаренные дети смогли получать бесплатное образование в открытом тогда в Яанислинне музыкальном училище. Для получения профессионального образования весной 1943 г. при поддержке акционерного общества "Вако" в городе появилось профтехучилище, в котором сначала открыли курсы продавцов для "Вако". В 1943 г. в училище числилось 130 учеников. После пожара в апреле 1944 г. оно закрылось»[293].

Кроме того, в период войны большая группа карельской молодежи была отправлена в Финляндию в различные школы, народные училища и на курсы.

Курсы для детей родственных финнам национальностей в народных училищах Финляндии сначала планировали организовать в народном училище Нииттюлахти в Пюхяселькя недалеко от Йоэнсуу. Однако в конце концов курсы основали в сельской мужской школе Сиикасалми в Липери. Первые курсы открылись 27 октября 1941 г., продолжительность их была семь недель. На них обучалось 52 молодых восточных карела. Учителями были преподаватели из училища в Нииттюлахти, мужской школы Сиикасалми и направленные на курсы офицеры ВУВК.

На этих курсах успели сделать шесть выпусков, последний — в конце апреля 1944 г., в каждом было примерно 40 человек. Таким образом, около 250 молодых карел прошли обучение в народных училищах Финляндии. Кроме того, еще несколько десятков учились в других финских учебных заведениях: в средней школе (лицее) в Ловииса, в торговом училище в Куопио, в некоторых школах (сельских хозяек), в сельских мужских школах и т. д.[294]

Важнейшая цель курсов состояла в том, чтобы молодежь могла познакомиться с условиями жизни в Финляндии. Поэтому наряду с учебой проводили многочисленные экскурсии. Считали, что сравнение условий жизни в Финляндии и России повлияет больше, чем какое-либо другое средство пробуждения финского сознания у карельской молодежи[295]. В материалах информационного отдела ВУВК отмечалось, что сначала обучению и воспитанию препятствовали коммунистические взгляды и мировоззрение курсантов, но к концу курсов их взгляды заметно изменились в лучшую сторону. С целью ознакомления с жизнью в Финляндии курсантам были организованы экскурсии в мелкие и средние хозяйства Липери, на промышленные предприятия Йоэнсуу, в лютеранскую и грекокатолическую церкви, в больницу, в народную школу и на молочную ферму. Самая большая экскурсия была проведена в Хельсинки. Вернувшись домой, ученики положительно отзывались о Финляндии, считая необходимым укрепление связей между Финляндией и Восточной Карелией[296].

Культурная коллаборация на оккупированной территории Карелии также выражалась в том, что оккупационные власти в военный период предпринимали попытки создать надежные кадры учителей из представителей финно-угорских народов Карелии, открывая для этого различные курсы переподготовки учителей.

Особую группу составляли учителя, работавшие в школах в советское время. Их направляли для обучения в Финляндию, полагая, что путем краткосрочных курсов удастся вытравить из них коммунистическое мировоззрение. Так, в конце 1941 г. финские власти стали собирать в Петрозаводске бывших советских учителей, в большинстве своем карел и вепсов, со всей оккупированной территории Карелии. В декабре 1941 г. они выехали в Финляндию в учительский лагерь Миеслахти вблизи Каяни. Всего прибыло 59 женщин и 13 мужчин. Преподавателями этого учительского лагеря стали откомандированные Военным управлением Восточной Карелии офицеры, педагоги по специальности. Кроме того, в качестве преподавателей выступали учителя из Каяни и Сортавальской семинарии, эвакуированной в Каяни. Начальником курсов был назначен лейтенант (доктор) М. Коскиниеми. В документах отдела школьного и молодежного воспитания ВУВК отмечалось, что курсанты произвели хорошее впечатление и ученический состав оказался лучше преподавательского. После окончания курсов бывшие советские учителя вернулись обратно на оккупированную территорию Карелии для работы в народных школах[297].

Преподавательские курсы в Миеслахти, в которых проходили переподготовку советские учителя, затем перевели в народное училище Ямся, где они действовали с осени 1942 г. до конца летних курсов 1943 г. Осенью 1943 г. курсы перевели в семинарию Раума. Количество преподавателей (курсантов) постоянно увеличивалось. На весенних курсах 1944 г. училось 100 преподавателей. Во время эвакуации финнов из Восточной Карелии учителя были на каникулах дома (имеется в виду территория Восточной Карелии. — С. В.), в Финляндию уехало только 40 человек[298].

С 1942 г. Военное управление Восточной Карелии развернуло кампанию по вербовке женщин из «родственных» национальностей на различные учительские и религиозные курсы. Оккупационные власти отмечали значение этих курсов, ссылаясь на идеологические мотивы: «В течение февраля — мая с. г. в нескольких религиозных народных училищах Финляндии обучалось примерно 60 девушек из Восточной Карелии. Помимо того, что эти курсы оказали большое воспитательное влияние на указанных лиц, нами установлено, что, возвратившись в родные места, они проводили значительную пропагандистскую работу в пользу Финляндии. И, таким образом, учеба принесла пользу финнизации Восточной Карелии»[299].

Подобные поездки приносили определенный идеологический результат. Многие девушки из Карелии действительно возвращались на родину с профинскими настроениями. Об этом свидетельствуют и архивные документы. Так, осенью 1944 г., после освобождения Шелтозерского района, начальник Шелтозерского районного отделения НКГБ Демкин в отчете о последствиях финской пропаганды писал: «Финны особенно стремились проводить работу среди вепсской молодежи. Для нее были созданы всякого рода кружки. Но эти кружки были только ширмой. Немало молодежи ездило в Финляндию, где они еще больше подвергались обработке против советской власти. Выступали в газетах со статьями, что финны — наши кровные братья-освободители. Были учителя-комсомольцы, но они попали под влияние и стали на путь пособников финнов. Две молодые девушки ездили в Финляндию и после своей поездки написали статью в оккупационную газету "Северное слово" о своей поездке в Финляндию. Статья была написана против Советского Союза»[300]. А. Громова, учившаяся на учительских курсах в Финляндии в 1942–1943 гг., вспоминала, что лишь немногие девушки с курсов остались в Карелии, когда стало ясно, что Финляндия проигрывает войну[301].

С другой стороны, из архивных документов следует, что ряд бывших советских учителей направлялся на подобные курсы насильственно, помимо их воли. Так, жительница с. Розмега Шелтозерского района Анна Лебедева передала разведчикам информацию о том, что в марте 1942 г. на курсы в Финляндию для переподготовки учителей из Шелтозерского района были насильственно отправлены учительницы Ксения Ефимовна Педина и Анастасия Матвеевна Бошакова[302]. Об этих же курсах рассказала разведчикам 13 июня 1943 г. Мария Варламовна Дерягина, работавшая в оккупированном Петрозаводске воспитательницей в детском саду: «В конце 1941 г. со всей оккупированной территории финны начали собирать в г. Петрозаводске учителей для их переподготовки. Многие учителя не хотели ехать добровольно, но финны весной 1942 г. насильно увезли их на курсы в Финляндию»[303].

Пропаганде идеи Великой Финляндии среди местного населения была подчинена и культурно-просветительная работа Военного управления Восточной Карелии. Она началась с изъятия у жителей, а также из библиотек советской литературы. Опись книг, подлежавших уничтожению, составляла 157 листов[304]. Для искоренения «нежелательной литературы» в народных школах было организовано соревнование по сбору «коммунистической литературы» на русском и финском языках[305]. В общей сложности школьники собрали около 50 тыс. томов[306]. Вместо изъятой советской литературы была привезена финская. К концу 1941 г. на оккупированной территории Советской Карелии были открыты три библиотеки. В отчете ВУВК за декабрь 1941 г. говорилось, что «библиотеки использовались удовлетворительно, главным читателем является молодежь. Более всего читаются иллюстрированные издания, популярные произведения и, особенно, молодежные книги и сказки»[307].

Финские власти организовали также демонстрацию киносеансов. В конце 1941 г. Военным управлением Восточной Карелии был получен киноаппарат, который возили на санях[308]. Первые кинотеатры были открыты в начале 1942 г. Билет стоил пять марок, но практиковался и бесплатный просмотр кинолент, которые носили ярко выраженный пропагандистский характер[309].

Ю. Куломаа отмечает, что в 1942 г. в оккупированном Петрозаводске был создан «Театр Яанислинны», в репертуаре которого в 1943 г. значились 17 различных пьес, показанных в течение года 129 раз. Среди гражданского населения могли распространяться бесплатные билеты в театр. По инициативе любителей музыки были сформированы хоры и симфонический оркестр, который гастролировал и в Финляндии. Часть концертов транслировалась по радио. На организованных Главной ставкой гастролях в городе побывали многие ведущие деятели эстрады и других видов искусств. Весной 1944 г. город посетила Финская опера[310].

Важным средством идеологического воздействия на местное население захваченной Карелии служили праздники, которые устраивали оккупационные власти. В Петрозаводске для их проведения часто использовалась центральная площадь — площадь Кирова. Главной темой праздников была пропаганда «финских традиций и национального духа».

Первым крупным мероприятием такого рода стало празднование Дня независимости Финляндии 6 декабря 1941 г., которое отмечалось на всей оккупированной финнами территории. В этот день в Петрозаводске в зале театра собрались 400 местных жителей и около 200 солдат. Они стоя слушали гимн Великой Финляндии, написанный А. Сонниненом, затем участвовали в праздничном концерте и богослужении. В феврале 1942 г. в Петрозаводске отмечались Дни «Калевалы»: в городском театре звучали доклады, песни, была показана инсценировка по мотивам народного эпоса[311].

Также проводились такие праздники, как День матери, День финского флага, день рождения маршала Маннергейма, праздник урожая, освобождение деревень и др.[312] Очень часто праздники устраивались в народных школах. В отчете Военного управления Восточной Карелии за декабрь 1941 г. указывалось, что «В смысле обработки настроения населения праздники сыграли значительную роль»[313].

Что касается религиозного воспитания местного финно-угорского населения, то и оно имело цель усилить финское влияние в Восточной Карелии. Лютеранские круги Финляндии хотели обратить карел в свою веру. Все представители Карельского академического общества и военный епископ, работавшие на оккупированной территории Карелии, были сторонниками лютеранства. Правда, сотрудники Военного управления Восточной Карелии понимали, что Карелия была традиционно православным регионом. И тем не менее православные священники были в худшем положении по сравнению с лютеранскими. Так, в 1943 г. лютеранские священники относились по категории оплаты к 28-29-му разрядам, а православные — только к 25-му разряду[314].

Первый священник-лютеранин был назначен в Петрозаводск в ноябре 1941 г. Первый православный священник прибыл в Петрозаводск в декабре 1941 г. В этом же месяце накануне Рождества прошло первое богослужение в Крестовоздвиженской церкви города[315]. К концу 1941 г. в Восточной Карелии насчитывалось девять лютеранских священников и четыре их помощника, девять православных священников и два их помощника[316].

Как отмечают финские исследователи, сначала существовали проблемы с организацией церковных служб. Так, в Петрозаводске из-за отсутствия подходящего помещения для богослужения лютеранский священник проводил службы в зале народной школы. Позднее для этих целей было предоставлено бывшее здание Дома Красной Армии[317]. В населенных пунктах, оккупированных финнами, для проведения служб использовались клубы и здания школ. В конце 1941 г. 7 тыс. экземпляров Нового Завета было распространено по округам Военного управления Восточной Карелии. Также местному населению были розданы молитвенники, сборники духовных песен, церковные календари, православные и лютеранские газеты, изданные в Финляндии, крестики, восковые свечи и др.[318]

Учитывая протесты карельского населения против обращения в лютеранство, главнокомандующий финскими войсками К. Маннергейм 24 апреля 1942 г. издал приказ, согласно которому запрещалась пропаганда смены конфессий и жители Карелии получали право свободно выбирать православную или лютеранскую веру[319]. К концу 1943 г. к церкви приобщилось 48 процентов находившегося на свободе населения Восточной Карелии, из них национального — 66 процентов, ненационального — 24 процента. Православную церковь посещало 45 процентов населения, лютеранскую — 3 процента[320]. Эти цифры показывают, что традиционная православная вера оставалась для карел определяющей и в годы оккупации. Сами финские исследователи признают, что религиозное воспитание на протяжении трех лет не в силах было перебороть веру местного населения в правоту советского строя, религиозная работа тоже не дала заметных результатов[321].

Попытка финнизации карельского населения ярко проявилась и в топонимике. Отдел просвещения Военного управления Восточной Карелии, ведавший изменением названий, уже в августе 1941 г. предложил переименовать Петрозаводск в Яанислинна (Крепость на Онего), а Кемь — в Виенанлинна (Крепость Беломорья). Это обосновывалось великофинляндскими мотивами. Кемь (Кеми) в Финляндии уже была, а в будущей Великой Финляндии два одноименных города было ни к чему. Петрозаводск считался названием русского происхождения. Было решено дать эти новые имена городам сразу после их захвата.

Петрозаводск был переименован 1 октября 1941 г., а Кемь переименовать не удалось, так как финские войска не смогли взять город. Используя карельское название Олонца (Аунус), по инициативе Военного управления город переименовали в Аунуслинна (Крепость Олонии). На некоторых финских картах военного времени можно увидеть, что и Лодейное Поле, которого не достигли финские войска, было переименовано в Пеллонлинна.

Осенью 1941 г. ВУВК направило в оккупированные районы рекомендательные списки о переименовании улиц в городах и селах Восточной Карелии в честь героев так называемых племенных войн и происходящей войны, а также героев национального эпоса «Калевала».

Новые названия улиц в Петрозаводске были утверждены Военным управлением Восточной Карелии в конце 1942 г. Их оказалось около 90. Так, ул. Ленина была переименована в Карельскую, ул. Герцена — в Олонецкую, ул. Кирова — в Калевальскую, ул. Анохина — в Егерскую, ул. Дзержинского стала носить имя Вяйнямейнена, ул. Комсомольская — Сампо, ул. Горького — Воина-соплеменника и т. д.

Финляндский исследователь Ю. Куломаа, раскрывая основные направления национальной политики финских оккупационных властей, отмечает: «"Финнизация" города (имеется в виду Петрозаводск. — С. В.) включала в себя также и удаление из общественных мест памятников советским вождям, о чем в ноябре 1941 г. был отдан соответствующий приказ. Монументы Ленина и Кирова, а также другие советские памятники подлежали демонтажу без повреждения их частей и складированию с целью их дальнейшего использования. Не было необходимости сохранять только памятник Сталину на краю площади Кирова, и отдельными частями этого монумента была заполнена находившаяся рядом большая яма. Художественные скульптуры, напротив, должны были остаться на местах. Весной 1942 г. наиболее ценные экспонаты Карельского государственного музея были отобраны для отправки в запасники Хельсинкского музея "Атенеум" и Военного музея Финляндии»[322].

Цель была прежняя — усилить финское влияние в Восточной Карелии, вбить клин между финно-угорским и русским населением. Газета оккупационной администрации «Vapaa Karjala» 12 февраля 1943 г. по этому поводу писала: «У каждого карела есть основание радоваться исчезновению следов большевизма, позднее это будет сделано и в других городах Восточной Карелии. Появившиеся в названиях улиц национальные мотивы возвещают, что Восточная Карелия освободилась от оков рюссей»[323].

С первых недель оккупации сотрудники Военного управления Восточной Карелии стали обращать внимание на имена, даваемые при крещении детей. Оказалось, что осенью 1941 г. детям карел и вепсов по-прежнему давали русские имена. Олонецкий штаб Военного управления потребовал от священнослужителей разъяснить населению, что подобные имена абсолютно неуместны для Финляндии, детям следовало давать финские имена. Был издан список одобренных православной церковью финских имен. В официальной печати пропагандировался поступок военнослужащего Фомина, который дезертировал из Красной Армии и сменил фамилию на Хоминен[324]. Более известный для исследователей случай: староста д. Горное Шелтозеро Дмитрий Тучин получил имя Мийтро Пилвехинен (pilvi — туча)[325]. Но лишь немногие жители Карелии в период оккупации сменили свои фамилии и имена на финские. За 1941–1944 гг. таких оказалось 2263 человека, т. е. лишь 5,6 процента националов[326].

Важную роль в культурно-просветительной работе среди финно-угорского населения оккупированной Карелии в период войны по воспитанию у него чувства единства Финляндии и Восточной Карелии, формированию представлений об общности истории и судеб финского, карельского и вепсского народов играло Карельское академическое общество. Оно было создано в 1922 г. студентами, участниками так называемых племенных войн. В состав общества входила и часть тех карел, которые по разным причинам в 1918–1922 rr. бежали с территории Восточной Карелии в Финляндию.

Авторы книги «История карельского народа» отмечают: «За короткий период в начале 1922 г. в Финляндию бежало свыше 12 тыс. восточных карел. Многие, очевидно, уходили от надвигавшихся военных действий, но несомненно, что бежали и от большевистской мести, голода и советской власти. Ранее в Финляндию перебралось из Восточной Карелии около 3500 человек»[327]. В Советском Союзе Карельское академическое общество считалось крайне реакционной националистической организацией, которая ставила задачу отторгнуть от СССР территорию Восточной Карелии и присоединить ее к Финляндии.

Члены этого общества были широко представлены в аппарате ВУВК, а заместителем начальника ВУВК в момент его создания стал председатель правления Карельского академического общества подполковник Густав— Ронгар Нордстрем. В период войны численность членов этого общества достигла 3 тыс. человек. В 1942 г. правление Карельского академического общества переехало из Хельсинки в оккупированный Петрозаводск и здесь отметило свой 20-летний юбилей[328].

К сфере коллаборационизма следует, по-видимому, отнести и браки между представителями местного населения Карелии и оккупантами. Известный финский историк А. Лайне в книге «Два лица Великой Финляндии. Положение гражданского населения Восточной Карелии при финском оккупационном режиме, 1941–1944» отмечает: «Большая часть документов, касающихся браков, была утрачена во время отступления из Карелии. Отчеты свидетельствуют, что в 1942 г. было заключено 47 браков, в 1943 г. — 238, на 1944 г. данные отсутствуют, но их количество, очевидно, было значительным, поскольку во время оккупации число браков росло»[329].

А. Лайне объясняет браки местных жителей Карелии с оккупантами следующим образом: «Безусловно значимым фактором в увеличении количества заключаемых браков стали преимущества, получаемые при вступлении в брак с представителями того или иного народа. Если один из супругов был представителем финноугорского народа или один из супругов, принадлежащий к финноугорскому народу, заключал брак с финном, то "вторая половина" автоматически получала льготы, в частности продовольственные или товарные карточки. Особенно престижным считалось заключение брака с представителями финского народа, ведь это означало получение гражданства Финляндии и, естественно, привилегированного положения в обществе: это был типичный для оккупированной Карелии брак военного времени»[330].

Судя по опубликованным в третьем выпуске сборника «Устная история в Карелии»[331] воспоминаниям людей, переживших финскую оккупацию, контакты между финскими военными и местными женщинами не были редким явлением, особенно в национальных районах. Однако над. о иметь в виду, что во время войны и сразу после нее подобные контакты воспринимались подавляющим большинством советских граждан крайне негативно, как своего рода предательство. Часто это приводило к трагедиям.

Так, жительница с. Шелтозеро вепсянка Валентина Ефимовна Кемлякова (1927 г. р.) вспоминает: «Даже один случай был — мы были на лесозаготовках уже после того, как война окончилась, и с нами работала одна девушка, которая оказалась в положении от финна. И, в конце концов, родила от финна ребенка, мальчика. Ее забрали потом в тюрьму, восемь лет дали. Она убила ребенка. Родила, задушила и положила на улицу под туалетом. Мы нашли, на суд нас отвезли — не рассказать»[332].

Другой житель с. Шелтозеро Владимир Степанович Яршин (1929 г. р.) на вопрос «А девушки от финнов рожали?» ответил: «Ну, это на всю округу, если два, три случая было на моей памяти. И то старались, если могли, как наши пришли, делать аборты, прятали детей. Я вот три случая знаю, пострадали эти девки, аборты были строжайше запрещены»[333].

В целом анализ проявлений культурного коллаборационизма среди местного финно-угорского населения в период финской оккупации 1941–1944 rr. показывает, что масштаб этого явления был незначительным как в силу небольшого числа самих жителей, так и из-за пассивности большей части населения.

2.4. Военный коллаборационизм

Среди всех направлений коллаборационизма наибольший интерес для исследования представляет военная коллаборация — служба в военных формированиях противника (воинских частях, охранных батальонах, разведке и контрразведке и т. п.).

В 1941–1944 гг. финские власти по инициативе военной разведки и националистов сформировали ряд воинских подразделений по национальному признаку: тюрские, эстонский и др. Для ведения боевых действий на северо-западе СССР финская сторона особое внимание придавала привлечению в свою армию карел и финнов-ингерманландцев, что должно было придать процессу завоевания Восточной Карелии, по мнению финского командования, печать освободительной борьбы финно-угорских народов от власти большевиков.

Как правило, они служили в «Отделении К» (Osasto К) или бригаде Кууссари (Prikaati Kuussari) под командованием подполковника Э. Кууссари, в 4-м разведывательно-диверсионном батальоне (4. erillinen pataljoona), 6-м отдельном батальоне — соплеменников (6. erillinen heimopataljoona). Численность их была различной. Так, в 6-м батальоне служило 2500 финнов-ингерманландцев.

Еще до начала военных действий Финляндии против СССР приказом от 23 июня 1941 г. главнокомандующий финской армией К. Маннергейм объявил о мобилизации проживавших в Финляндии ингерманландцев, олонецких и беломорских карел, а также финнов — участников так называемых племенных войн. Так были сформированы Беломорский (Виэнан) и Олонецкий (Аунуксен) родственные батальоны. Вместе с некоторыми другими подразделениями они вошли в состав Олонецкой оборонительной бригады под командованием подполковника Э. Кууссаари[334].

В составе финских войск Олонецкая оборонительная бригада в августе 1941 г. вела наступление на поросозерском направлении. В начале октября 1941 г. бригаду перевели в уже оккупированный Петрозаводск, при этом Беломорский (Виэнан) батальон под командованием Кууссаари был отделен от бригады и направлен на север через г. Каяни на Ухтинское направление. По прибытии в Петрозаводск Олонецкий и Ингерманландский батальоны бригады под командованием капитана Уулсона были размещены в центральных казармах на ул. Гоголя. Общая численность бригады составляла около 3000 человек[335].

В октябре 1942 г. Олонецкая бригада была расформирована и из ее состава выделили батальон, состоявший преимущественно из карел. Его переименовали в 3-й родственный Хеймобатальон (братский батальон). В состав батальона были включены представители местного финно-угорского населения из числа военнопленных[336]. Кроме того, в батальон добровольно вступали граждане родственных финнам национальностей, проживавшие на оккупированной территории Карелии.

По мнению финского командования, 3-й Хеймобатальон должен был воевать за освобождение «соплеменников», вдохновлять жителей Карелии на борьбу против СССР или хотя бы расположить местное население к финской армии. Как отмечает финский исследователь Х. Сеппяля, численность батальона была, по одним данным, 1070 человек, по другим — 1115 человек, из которых 837 бойцов служили в Красной Армии. По советским законам бойцы батальона считались предателями, всех их ждала смертная казнь или длительные сроки заключения[337].

По архивным документам, хранящимся в Архиве Управления Федеральной службы безопасности Российской Федерации по Республике Карелия, следует, что общая численность батальона составляла 1100–1200 человек. Батальон имел в своем составе три стрелковые роты, каждая численностью около 200 человек, пулеметную и минометную роты, штабную роту, взвод связи и специальную запасную роту численностью до 100 человек[338].

Интересные данные о 3-м Хеймобатальоне содержатся в Национальном архиве Республики Карелия (фонд 804 «Военное управление Восточной Карелии»). К сожалению, до последнего времени эти материалы, представленные на финском языке, не исследовались ни российскими, ни финляндскими историками и не введены в научный оборот. Из них, в частности, следует, что добровольцы 3-го Хеймобатальона, бывшие советские граждане финно-угорских национальностей, получали ежемесячную зарплату. Расценки были следующие: помощник командира батальона — 1400 финских марок; помощник командира роты и командир взвода — 1 тыс. марок; зам. командира взвода — 600 марок; рядовой состав — 600 марок[339]. Приказом министра обороны Финляндии родственникам добровольцев 3-го Хеймобатальона начиная с 1 февраля 1943 г. также выплачивалась ежемесячная зарплата. Эту зарплату получали жены добровольцев и их дети младше 17 лет. Зарплата увеличивалась, если детей было больше одного: на второго ребенка доплачивалось 200 финских марок, на последующих — по 150 марок[340].

Кроме того, нетрудоспособные родители и родственники добровольцев 3-го Хеймобатальона, находившиеся на их иждивении, ежемесячно получали денежное пособие (huoltorahat) в размере 250 финских марок. Так, например, в марте 1943 г. ВУВК положительно отреагировало на заявление солдата Ристо (Григория) Леппоева о выплате его бабушке Марии Леппоевой, проживавшей в г. Петрозаводске на ул. Неглинской, ежемесячного пособия. Финансовый отдел ВУВК, производивший данные выплаты, был завален заявлениями о выплате пособий: Пааво Коппалеву с хутора Ниеменкюля д. Виелъярви (Ведлозеро), Татьяне Зайцевой с хутора Ламминселькя в д. Виелъярви, Анне Егоровой с хутора Пихтилянлахти д. Виелъярви, Анне Ивановой с хутора Калаякко д. Виелъярви и др.[341]

Хотя в батальон отбирали людей, заслуживавших доверия финских властей, их надежность проверялась в особом лагере Ахонлахти (район г. Савонлинна), где финская военная контрразведка внедрила в батальон своих людей. Уже там выявилось несколько офицеров, которые намеревались перейти на советскую сторону или уйти в партизаны в тылу финнов. Их отправили обратно в лагерь для военнопленных.

В течение четырех месяцев (ноябрь 1942 г. — февраль 1943 г.) личный состав батальона занимался строевой, боевой и тактической подготовкой. Все участники батальона подписывали обязательства добровольцев следующего содержания: «Я, (фамилия, имя, отчество), добровольно вступая в финскую армию, обязуюсь честно и добросовестно служить финскому правительству в его борьбе против советской власти и большевизма. За нарушение дисциплины буду привлечен к ответственности»[342].

Из числа военнопленных-добровольцев командные должности в батальоне занимали четыре человека: Хямеляйнен, бывший командир Красной Армии, командир хозяйственного взвода штабной роты; Федулов, бывший командир Красной Армии, командир взвода 2-й роты; Мартынов, бывший лейтенант Балтийского флота, командир взвода 3-й роты, и Пастухов, бывший лейтенант Красной Армии, командир 4-го взвода 1-й роты[343].

В начале мая 1943 г. 3-й родственный батальон был переодет в форму финской армии (до этого форма была смешанной — английская и финская старого образца), переброшен на Карельский перешеек и через три недели отправлен на передовую. Следует отметить, что финское командование испытывало постоянное недоверие к бойцам батальона, поскольку не редкими были случаи перехода солдат на сторону Красной Армии, побегов за линию фронта[344].

Так, в сентябре 1943 г., когда батальон находился на передовой в районе озера Лемболово (Карельский перешеек), в 1-й стрелковой роте был раскрыт заговор группы солдат, готовивших массовый переход бойцов батальона на советскую сторону. По плану заговорщики должны были, по возможности, уничтожить офицерский состав батальона, взорвать оборонительные сооружения, захватить оружие и наиболее антисоветски настроенных солдат и перейти на сторону Красной Армии. Заговором руководил бывший майор Красной Армии Микко Никконен (Михаил Никитин). Но заговор был раскрыт финской контрразведкой из-за предательства одного из его участников в момент подготовки взрыва оборонительных сооружений. В результате были арестованы 64 человека из 1-й роты, произведены аресты и в других подразделениях. Все арестованные были направлены в г. Выборг, откуда в батальон возвратился только один — помощник командира 2-го взвода 2-й роты Михаил Лебедев, назначенный после возвращения командиром 2-го взвода. Советская военная разведка, имея информацию об этом неудавшемся заговоре, сделала вывод, что Лебедев являлся агентом финской контрразведки и провокатором, выдавшим заговорщиков[345].

В связи с раскрытием заговора и массовыми арестами 24 сентября 1943 г. батальон был переведен с передовой линии фронта в тыл, переукомплектован и использовался на строительстве оборонительных сооружений и заготовке леса в районе Термолово. 22 мая 1944 г. его вновь выдвинули на передний край финской обороны в районе Охты, юго-западнее озера Лемболово. Летом 1944 г. батальон принимал активное участие в боевых действиях, отступая с боями до Вуокса-Сувантовской водной системы. За хорошую службу и упорство в боях его переименовали в 3-й отдельный героический добровольческий батальон, 22 человека из его состава были награждены медалью «Свободы». К началу августа 1944 г. батальон, понесший в боях с частями Красной Армии тяжелые потери, получил пополнение за счет новых вербовок в лагерях военнопленных и передан в оперативное подчинение командиру 2-й пехотной дивизии финской армии[346].

В конце войны с Финляндией 29 августа 1944 г. в лесу югозападнее Тарпила на Карельском перешейке были обнаружены зарытые в землю и замаскированные дерном два ящика с документами штаба 3-го родственного батальона. В руки советского командования попали практически все списки офицерского и рядового состава батальона. Эти документы, а также показания арестованных бойцов 3-го родственного батальона стали впоследствии основанием для поиска и возвращения в СССР его участников[347].

После заключения перемирия между СССР и Финляндией 19 сентября 1944 г. 3-й родственный батальон командованием финской армии был направлен на север Финляндии с тем, чтобы принять участие в изгнании находившихся там немецких войск. Однако в боях с немцами батальон использован не был, поскольку с этапа по требованию советских властей был возвращен в Выборг и затем доставлен в СССР[348].

Союзная контрольная комиссия, прибыв после перемирия осенью 1944 г. в Финляндию, приступила к сбору уехавших из Советского Союза карел и ингерманландцев для отправки их на родину. Прежде всего искали тех, кто с оружием в руках воевал на стороне Финляндии против своей родины. Это возвращение превратилось в большую и длительную операцию — с 1944 по 1953 г. Всего СССР было передано около 2 тыс. человек. Только небольшая часть при помощи финской разведки бежала в Швецию.

Трагично сложилась судьба этих людей на родине. Финнов-ингерманландцев, которые служили в 6-м батальоне, в СССР осудили по ст. 58 Уголовного кодекса РСФСР (измена родине) к 10–25 годам лишения свободы. Такая же участь постигла и бойцовкарел из 3-го родственного батальона. Всего было арестовано и осуждено около 400 бойцов этого подразделения[349]. После отбывания наказания оставшиеся в живых вернулись на места своего прежнего проживания, в том числе и в Карелию.

Составной частью военной коллаборации являлось сотрудничество части советских военнослужащих с финскими оккупационными властями в сфере разведки и контрразведки.

Финляндия, начиная военные действия против СССР в конце июня 1941 г., рассчитывала на быструю победу в «молниеносной войне». Однако эти планы провалились, и с начала декабря 1941 г. линия советско-финляндского фронта стабилизировалась и оставалась практически неизменной до июня 1944 г. Началась позиционная война, в которой финскому военно-политическому руководству постоянно требовались новые сведения о Красной Армии и ее планах. Для этого в конце 1941 — начале 1942 г. на территории Финляндии и в оккупированных районах Советской Карелии финская и германская разведки создали шесть разведывательных школ: в Петрозаводске, Медвежьегорске, Савонлинне, Рованиеми и Суомуссалми.

Самой крупной была Петрозаводская школа финской разведки, которая появилась в Петрозаводске в конце 1941 — начале 1942 г. и с 1943 г. действовала под прикрытием полка Северного отделения Русской освободительной армии (РОА). Опасаясь нападения подразделений советских спецслужб, в целях конспирации она неоднократно меняла место своей дислокации. В 1942 г. школа была переведена из Петрозаводска в населенные пункты Пряжинского района, расположенные на западном берегу озера Шотозеро: Улялега, Курьяла, Минала и Каменный Наволок. В ноябре 1943 г. школа переехала в Финляндию, где действовала с перерывами в Роуколахти и Савитайпале до июля 1944 г.

Командный состав школы в основном был укомплектован из советских военнопленных, хотя ключевые должности в разведшколе занимали финны. Слушатели и преподаватели школы значились в ее списках под псевдонимами. Руководил разведшколой капитан финской армии Музика, он же Карпела, он же Борис Карпов, карел, уроженец д. Святнаволок Кондопожского района Карелии. Вместе с отцом, участником антисоветских восстаний начала 1920-х гг., Карпов бежал в Финляндию. До войны учился на медицинском факультете Хельсинкского университета. Владел русским, финским и немецким языками. Личным адъютантом Карпова был его двоюродный брат Иван Карпов, уроженец д. Сопоха Кондопожского района, красноармеец, перешедший на сторону финнов на Свирском участке фронта[350].

Среди преподавателей Петрозаводской разведшколы следует выделить бывшего майора Красной Армии, командира 1-го полка Северного отделения РОА {армии Власова) Александра Владимировича Владиславлева (псевдоним Владимиров). Должности других преподавателей занимали бывшие капитаны и лейтенанты Красной Армии[351]. Так, в 1943 г. в числе преподавателей значились бывшие лейтенанты РККА Шульгин (преподаватель тактики РККА), Сердюков (преподавал спецдисциплины), Ландышев (читал лекции по теме «Методы работы советской контрразведки») и т. д. Слушателями Петрозаводской школы финской разведки были советские военнопленные, вставшие на путь сотрудничества с финскими оккупационными властями.

Подготовка разведчиков началась в мае — июне 1942 г., на курсах одновременно готовили до 20 агентов. В сентябре 1943 г. состоялся первый выпуск разведчиков-радистов в количестве 30 человек. Часть из них сразу была заброшена в тыл Красной Армии. Выпуск разведчиков был замаскирован и проводился под видом выпуска офицеров РОА, поэтому выпускникам была зачитана телеграмма генерала Власова, который «приветствовал новое пополнение офицеров РОА»[352]. Всего, по разным данным, только в одной Петрозаводской разведшколе в период ее существования было подготовлено от 80 до 300 агентов[353].

К 1943 г. финская разведка «умело» перевела Петрозаводскую разведшколу под руководство советских военнопленных, которые входили в состав Русской освободительной армии. По воспоминаниям очевидцев, в конце апреля 1943 г. А. В. Владиславлев (Владимиров) выехал из Петрозаводской разведшколы в Смоленск, в штаб генерала Власова, и вернулся обратно примерно через три недели. По возвращении он собрал преподавательский состав и заявил, что разведшкола входит в первый разведывательный полк «Северного рога РОА имени генерала Власова», командиром которого назначен он, Владимиров. На этой же встрече был зачитан приказ о присвоении званий преподавательскому составу Петрозаводской разведшколы.

Владимиров являлся начальником указанного полка финской разведшколы от русского командования РОА, а от финского командования начальником разведшколы был майор Петерсон {Р. Раски), которому Владимиров подчинялся. Необходимо отметить, что к этому времени разведшкола уже переехала из Петрозаводска в д. Улялега.

Таким образом, финны осуществляли только общее руководство разведшколой, формально переподчинив ее генералу Власову и РОА с присвоением школе статуса разведывательного полка «Северного рога РОА имени генерала Власова»[354].

Следует отметить, что преподаватели Петрозаводской разведшколы, подобранные финнами из числа советских военнопленных, были достаточно образованными людьми, многие являлись опытными офицерами Красной Армии. Волею судеб они оказались в плену в первый год войны, и, судя по архивным документам, их объединяло одно общее обстоятельство — неприятие сталинского режима. Назовем некоторых руководителей и преподавателей Петрозаводской разведывательной школы.

Николай Семенович Абудихин (Ободихин), он же Тихон Таранцев, украинец, младший лейтенант РККА, командир артподразделения 115-й СД, капитан армии Власова, окончил Петрозаводскую разведшколу 1 мая 1943 г., оставлен в школе преподавателем, проводил практические занятия по специальному делу, находился в школе до последнего дня ее существования, затем был направлен на сельхозработы в крестьянские хозяйства Финляндии[355].

Гавриил Михайлович Овсянников, русский, бывший лейтенант РККА, связист, командир роты связи, служил на мурманском направлении, в плен попал в 1942 г., после пленения находился в 1-м офицерском лагере военнопленных, работал библиотекарем, завербован финнами в 1942 г., в мае 1943 г. окончил Петрозаводскую разведывательную школу под псевдонимом Фомин, был оставлен в школе начальником курса радистов, одновременно выполнял функции помощника начальника штаба (власовского) полка. Находился в разведшколе до ее закрытия[356].

Валентин Иванович Александров, родился в г. Смоленске, в 1940 г. окончил Ленинградское училище военных сообщений, в плен попал раненым в районе Выборга. Находился в 1-м офицерском лагере военнопленных, где участвовал в самодеятельности, автор и исполнитель антисоветских песен. С мая по октябрь 1943 г. обучался в Петрозаводской разведшколе в д. Улялега под псевдонимом Андронов, по окончании школы был оставлен на преподавательской работе, готовил радистов, финны присвоили ему звание лейтенанта. В школе был до последнего ее дня[357].

Особого внимания заслуживает преподаватель Петрозаводской разведшколы Петр Петрович Соколов (1891–1971), который имел большой опыт разведывательной работы. В 1917 г. он окончил 3-ю Петергофскую школу прапорщиков, был защитником сборной России по футболу на Олимпийских играх 1912 г. в Стокгольме. Соколов боролся с советской властью с 1918 г., поддерживал контакты с английской разведкой. Перебрался в Хельсинки, где резидент британской разведслужбы Mi 1 С, ставшей известной чуть позже как SIS, капитан Эрнст Бой с предложил Соколову продолжить тайную курьерскую деятельность: поддерживать связь между разведпунктом, расположенным в приморском финском городке Териоки, и Полем Дюксом, резидентом-нелегалом в Петрограде (оперативный псевдоним ST-25). В течение всего 1919 г. Соколов неоднократно переходил советскую границу, доставляя для Дюкса инструкции, и возвращался назад с добытыми разведчиком сведениями. По просьбе англичан в качестве проводника переправлял в Петроград и обратно нужных людей. В начале 1920-х гг. Соколов становится помощником английского резидента в Финляндии Николая Бунакова. Одновременно на Соколова возлагается руководство нелегальным разведпунктом в Териоки (оперативный псевдоним Голкипер). В то же время Соколов являлся членом нескольких русских эмигрантских организаций в Финляндии. Его знания и опыт в сфере разведывательно-подрывной деятельности против СССР оказались востребованными финскими спецслужбами. В 1920-1930-е гг. Соколов вместе с сотрудником финской разведки капитаном Тойво Салокорпи готовил и направлял агентуру в СССР.

В 1940 г. Соколов являлся одним из руководителей отдела пропаганды Главного штаба финской армии. Кроме того, он ярко проявил себя как диктор радиовещательной компании «Лахти». Обладая хорошо поставленным басом, Петр Соколов считался в эмигрантских кругах лучшим русскоязычным радиокомментатором в Европе и мог составить конкуренцию своему сопернику по информационно-пропагандистской войне — Юрию Левитану. В 1941 г., не прекращая своей работы в финском Главном штабе и на радио, Соколов стал сотрудничать с Абвером. Для начала его включили в состав зондеркоманды «Ленинград», перед которой стояла задача войти в город вместе с частями немецких войск и немедленно захватить архивы областного комитета ВКП(б) и Управления НКВД, после чего обеспечить их эвакуацию и сохранность. Позже Соколов работал преподавателем финской разведшколы в Петрозаводске, активно участвовал во власовском движении, возглавлял Северное отделение РОА.

В 1942 г. советские органы безопасности объявили Соколова во всесоюзный розыск как особо опасного государственного преступника. Предчувствуя расплату, в сентябре 1944 г. он бежал в Швецию, жил в пригороде Стокгольма, повторно женился. Есть информация, что он сотрудничал со шведской военной разведкой. В 1950-е rr. Соколов работал массажистом в спортивном клубе Стокгольма.

По иронии судьбы бывший футболист закончил свой жизненный путь в том же городе, где когда-то, в далеком 1912 г., защищал спортивную честь России. Он умер в 1971 г. в возрасте 80 лет и похоронен на кладбище в Энчепинге — пригороде Стокгольма. На его могильной плите вместо настоящих имени и фамилии — Петр Соколов — значится Peter Sahlin. Даже уходя в мир иной, он не забыл позаботиться о конспирации[358].

Что касается курсантов, то все разведывательные школы финской разведки комплектовались исключительно советскими военнопленными, находившимися в концлагерях Финляндии. При подборе курсантов в разведшколы финская разведка использовала крайне тяжелое положение в лагерях советских военнопленных, хотя, надо признать, были и добровольцы. Возраст курсантов колебался от 19 до 40 лет. Все должны были быть здоровыми. Предпочтение отдавалось лицам, которые были обижены советской властью. Многие были судимы, встречались и просто уголовные элементы. Идейных противников советской власти было немного[359].

В разведшколах были представлены многие регионы и национальности СССР, но преобладали представители славянских национальностей. Определенная часть курсантов была родом из Карелии. Так, в Петрозаводской разведшколе курсант Смирнов был родом из Петрозаводска, Щукин, Бородулин, Сахаров являлись уроженцами Пудожского и Медвежьегорского районов республики.

В период обучения курсанты систематически подвергались идеологической обработке. Как правило, еженедельно проводился лекционный обзор военных действий на советско-германском фронте. Много говорилось об успехах германских и финских войск, демонстрировались кинофильмы, восхваляющие «непобедимость» германской и финской армий, т. е. курсантам внушалась уверенность в скорой и неизбежной победе германских войск и поражении Советского Союза. Школы регулярно снабжались периодической литературой, в частности оккупационной газетой «Северное слово», выходящей на русском языке. Кроме того, в 1942 г. специально для курсантов Петрозаводской разведшколы издавали журнал «За новую Русь».

Для многих советских военнопленных, вставших на путь коллаборационизма в период войны, учеба в разведшколе и дальнейшая заброска в тыл РККА являлась одним из способов выживания в условиях войны, а также возможностью вернуть на родину и передать советскому военному командованию информацию о деятельности разведшкол.

Первые задержания агентуры финских разведшкол в Карелии относятся к концу июня-началу июля 1942 г. Начиная с августа 1942 г. задержания в тылу РККА носят уже массовый характер, так как многие агенты являлись с повинной в органы безопасности. Так, во второй половине августа — начале сентября 1942 г. Петрозаводской разведшколой были заброшены в Архангельскую, Вологодскую, Ленинградскую области и в г. Беломорск 12 агентов (шесть агентурных пар), однако никто из них не выполнил задания. Практически сразу после заброски с повинной в органы НКВД явились семь человек. Четыре агента были задержаны в начале сентября 1942 г., и только одного — Потапова — арестовали 8 января 1943 г. в Москве при очередном призыве в ряды РККА. При этом задание финской разведки он не выполнил, да и выполнять не собирался.

Изменения на советско-германском фронте после Сталинградской битвы (ноябрь 1942 — февраль 1943 г.) и особенно Курской наступательной операции (июль — август 1943 г.) повлекли изменения в настроениях тех, кто в годы войны встал на путь сотрудничества с оккупантами.

Так, в Петрозаводской разведывательной школе именно с 1943 г. меняется настроение среди преподавательского состава и курсантов: появляется неверие в победу германского оружия. Судя по архивным документам, в августе — сентябре 1943 г. финское руководство школы и командование разведывательного полка власовской армии, совместно с финской военной контрразведкой, провели операцию «по чистке рядов» в духе предвоенного нацистского гестапо и советского НКВД, арестовав ряд ведущих преподавателей разведшколы, сомневавшихся в победе нацистов, — Шульгина, Громова, Полежаева, Чеканова, Цветкова, Черемухина, а также преподавателя бокса. По свидетельствам очевидцев, все заговорщики были обвинены в проведении антифинской пропаганды[360].

Можно утверждать, что в августе — сентябре 1943 г. фактически закончилась активная деятельность Петрозаводской разведывательной школы, она уже не оправилась от скандала, связанного с «заговором», не исчезла подозрительность к курсантам со стороны финнов. В ноябре 1943 г. школа переехала в Финляндию в местечко Роуколахти, где и была закрыта. Курсантов вернули в лагеря военнопленных. Лишь в июне 1944 г. их вновь привезли в разведшколу, которая до июля 1944 г. дислоцировалась в школе Савитайпале. Новых курсантов призвали из Хеймобатальона (родственного батальона)[361]. С окончанием войны закончилась и деятельность Петрозаводской разведшколы. Судьбы ее курсантов были печальными: большинство из них по требованию советской стороны были возвращены в СССР, где их ожидала судьба предателей Родины — уголовное преследование и длительные сроки заключения. И только небольшой части курсантов удалось бежать в третьи страны, прежде всего в Швецию.

Если Петрозаводская разведшкола формировалась преимущественно из советских военнопленных, русских по национальности, то Суомуссалмская разведшкола и разведывательная школа при 2-м отделении финской военной полиции г. Медвежьегорска, или Медвежьегорская разведшкола, в подборе курсантов продолжали традиции, заложенные финской разведкой еще в 1920-е гг.: привлекали к сотрудничеству лиц родственных национальностей, прежде всего советских финнов, карел и вепсов.

Так, в Суомуссалмской разведшколе в 1942 г. обучалось шесть курсантов, четверо из них были жителями Карелии, карелами по национальности. Пекка Карпонен родился в 1917 г. в Ухтинском (Калевальском) районе, обучался под псевдонимом Суло Сергияйнен[362]. Михаил Семенович Мотин родился в 1918 г. в д. Декнаволок Петровского района Карелии, карел. Пленен финскими войсками 31 августа 1941 г. Обучался в школе с марта по июль 1942 г. под псевдонимом Тойво Топпинен[363].

Эловара, он же Василий Назарович Эловаара, он же Вилле (Василий) Салонен (псевдоним Пекшуя), родился в 1918 г. в д. Костомукша Калевальского района, карел, в плен попал летом 1941 г. в районе г. Сортавала. В марте 1942 г. был завербован финской разведкой и учился в разведшколе под псевдонимом Хейкки Салонен. После окончания школы находился на службе в 3-й разведывательной роте, неоднократно забрасывался в тыл РККА с разведзаданиями. В 1945 г. финской разведкой переброшен в Швецию[364].

Василий Еремеевич Богданов родился в 1912 в с. Ухта, карел, 2 августа 1942 г. добровольно перешел к финнам. Содержался в лагере военнопленных в Суомуссалми. В мае 1943 г. учился в разведшколе под псевдонимом Вилле Елкели, затем служил в 3-й роте. Неоднократно забрасывался в тыл РККА с разведзаданиями. В 1945 г. перебрался в Швецию.

В Медвежьегорской разведшколе разведподготовку с конца сентября 1942 г. по февраль 1943 г. получили 11 человек, в их числе четверо из Карелии (Ремшу, Зайцев, Петров и Ткач)[365].

Необходимо отметить, что финские разведывательные школы забрасывали агентуру в тыл РККА в течение всей войны. В отчете НКГБ КФССР о результатах контрразведывательной и следственной работы за период 1941–1945 гг., направленном во 2-е (контрразведывательное) Управление НКГБ СССР 29 апреля 1945 г., отмечалось, что за период Великой Отечественной войны в тылу частей Красной Армии на Карельском фронте было задержано 129 агентов финской разведки, окончивших разведывательные школы[366]. При этом следует подчеркнуть, что в финских и германских разведшколах было подготовлено и заброшено в советский тыл значительно больше агентуры, чем было задержано. Этот факт отмечается и в исторической литературе. Так, по данным финского журналиста Ю.Рислакки, в 1941–1944 гг. финская разведка забросила в тыл Красной Армии до 500 агентов, из которых половину составляли советские граждане[367].

Розыск коллаборационистов продолжался и после окончания Великой Отечественной войны как в СССР, так и за рубежом. В результате розыскных мероприятий многие агенты были арестованы. Для советской стороны было принципиально важно вернуть всех коллаборационистов на родину, где они считались предателями, с тем, чтобы они понесли заслуженное наказание. Покажем этот процесс на примере советских военнопленных, которые пошли на сотрудничество с финскими властями в сфере разведки и оказались в составе 2-й разведывательной роты финской разведки под командованием майора Инта Энсио Куйсманена (1942–1944). В документах карельских архивов эта рота обозначается разными наименованиями: «Косалмский разведывательный пункт», «Косалмский разведпункт. 2-я рота 4-й разведбатальон», «отряд майора Куйсманена», «разведывательно-диверсионный отряд майора Куйсманена», а также «Косалмская разведывательная школа. Командир майор Куйсманен»[368].

Отряд майора Куйсманена играл особую роль в тайной деятельности разведки Финляндии, так как в период 1941–1944 гг. на территории оккупированной Карелии в полном составе находилась только одна разведывательная рота финской разведки — это рота майора И. Куйсманена. Остальные разведывательные роты финской разведки располагались в глубоком тылу на территории Финляндии.

По мере продвижения финских войск происходило и передвижение разведывательной роты. После Йоэнсуу (Финляндия), где она была создана в апреле 1941 г., рота передислоцировалась в Леппясюрья (Суоярвский район), оттуда в Вешкелицу (тот же район). После оккупации Петрозаводска рота переехала в столицу Карелии, а в апреле 1942 г. разместилась в Косалме (Петровский, позже Прионежский район)[369]. По данным финансовых документов, ведомостей на получение зарплаты сотрудников финской разведки, всего со дня создания роты (11 апреля 1941 г.) и до ее расформирования (октябрь 1944 г.) в отряде Куйсманена проходило службу не менее 300 человек. Однако состав роты достаточно часто менялся.

В российских архивах мы не найдем точных данных о личном составе отряда Куйсманена. Так, М. А. Зазюля в августе 1945 г. на допросе показала, что «В м. Косалма находилось примерно 200 финских солдат…». А. А. Мохова на допросе в ноябре 1950 г. говорила, «что в отряде было около 100 человек…»[370]. По информации разведывательного отдела Управления войск НКВД по охране тыла Карельского фронта в июне 1944 г. в Косалмском разведывательном пункте находилось 130 человек[371]. И только бывший руководитель финской военной разведки генерал Р. Хейсканен называет точное количество личного состава каждой из четырех рот 4-го особого разведывательного батальона — 156 человек[372].

Следует отметить, что в отряде Куйсманена в разные годы проходили службу в общей сложности 62 советских военнопленных. Первая партия советских военнопленных в количестве 12 человек поступила в отряд в феврале-апреле 1942 г. Все они добровольно перешли на сторону финнов и были военнопленными Петрозаводского лагеря № 5. В плен попадали на Карельском фронте. Начиная с осени 1941 г. Куйсманен брал в свой отряд в основном лиц, репрессированных при советской власти, многие из них отбывали срок заключения или находились на высылке в Карелии. Ему важно было, что военнопленные пострадали от советской власти и могли быть недовольны ею[373]. Однако число военнопленных не превышало 8 процентов от общего числа военнослужащих отряда. По показаниям Сташковой, наибольшее количество советских военнопленных — 21 человек — было в марте 1943 г.[374]

Необходимо подчеркнуть, что подбор кадров для отряда, а также его контрразведка были поставлены на высоком уровне. Об этом говорит тот факт, что за время существования разведывательной роты из нее не было ни одного побега.

Война закончилась, и судьба агентов отряда Куйсманена была окончательно решена. Розыск агентуры и пособников противника советские спецслужбы начали сразу после освобождения территории Карелии, шел он не только на территории СССР, но и за рубежом.

Одним из первых в июле 1944 г. органами НКГБ Карело-Финской ССР был арестован житель д. Намоево Иван Степанович Михалкин, который поддерживал тесные контакты с И. Куйсманеном. Они ходили друг к другу в гости, вместе обедали, разговаривали на карельском языке. В итоге престарелого Михалкина арестовали как агента финской разведки. Практически одновременно с ним была арестована и его дочь Анна Ивановна Михалкина, которую обвинили в причастности к агентуре финской разведки и содержании конспиративной квартиры[375].

Практически все советские военнопленные, служившие в отряде И. Куйсманена, выехали с личным составом разведывательного пункта в Финляндию, никто из них не хотел добровольно возвращаться в СССР. Финские власти и сотрудники военной разведки в благодарность за сотрудничество оказывали им всяческую помощь в получении гражданства и финских паспортов. Так, И. П. Гоц после перемирия принял финское гражданство и 10 месяцев жил с женой на станции Волти. В ноябре 1944 г. ему выдали паспорт на имя Катая (Катала) Ииво, получить паспорт помог ему капитан Мармо. В конце 1944 г. финские паспорта получили еще несколько человек: П. В. Гандзий получил документы на имя Пааво Кайсанена, С. И. Розевик стал Рояла Симо, Н. Я. Кумбышев — Николаем Кумпуненом, С. Г. Гайнатуллин жил в Хельсинки под именем Калле Кейнонен, Г. Семенец — под именем Рикку Синккинон, Д. Смагин стал Янне Салминеном, Н. И. Плуток — Ниило Лутсом[376].

Однако по требованию советской стороны финская полиция начала их розыск. И 20 июля 1945 г. первая партия в количестве 12 человек была этапирована из Финляндии в г. Выборг в принудительном порядке под строгим конвоем «как не желавших вернуться в СССР». В СССР следствие по ним вело 4-е отделение ОКР «СМЕРШ» 23-й армии[377]. Следствие велось ускоренными темпами, и уже 11 октября 1945 г. военный трибунал войск НКВД Ленинградского округа рассмотрел дело по обвинению… и приговорил их по статье 58-1«б» УК РСФСР (измена родине, совершенная военнослужащими…) к суровым срокам наказания[378]: И. П. Гоца и Н. Я. Кумбышева приговорили к 25 годам лишения свободы и пяти годам поражения в правах; И. П. Гандзия, И. Г. Филя, С. И. Розевика и И. Г. Товстика — к 20 годам лишения свободы и пяти годам поражения в правах[379].

Несколько позже были арестованы и осуждены к различным срокам заключения еще около 20 советских граждан, служивших в отряде майора Куйсманена, в их числе: С. Г. Гайнатуллин, И. Е. Иванов, Н. А. Кузьмин (Кузьминов), Н. Николаев, Н. Г. Парфимович, Н. И. Плуток, Г. П. Семенец, С. И. Сироткин, Д. Смагин, Г. Соловенко, И. С. Як овец, А. Ясницкий. Также были осуждены две женщины, работавшие в отряде на подсобных работах, — А. И. Михалкина и А. А. Мохова (девичья фамилия Сташкова)[380].

Боясь преследования советских властей, из Финляндии в другие страны бежали многие члены отряда Куйсманена из числа бывших граждан СССР, которые еще в 1930-е rr. ушли в Финляндию. Назавем некоторых из них: Тойво Баски, он же Тойво Матвеевич Баски, родился в 1918 г. в Тосненском районе Петроградской губернии, ингерманландец. До войны бежал в Финляндию, в период с 11 апреля 1942 г. по июль 1944 г. служил младшим сержантом в отряде Куйсманена. Окончил школу парашютистов-разведчиков, радист. Неоднократно перебрасывался в тыл РККА с разведывательными заданиями. После перемирия бежал в Швецию[381].

Михаил (Микко) Иванович Пёллё (Пелле, Пюлля) родился в 1916 г. в д. Старый Белоостров Петроградской губернии. В 1933 г. бежал в Финляндию. С 11 апреля 1942 г. по июнь 1944 г. служил прапорщиком во 2-й роте. Окончил две разведшколы и спецшколу парашютистов. По заданию финских и немецких разведорганов неоднократно забрасывался в советский тыл, в том числе в Ленинград, откуда передавал разведсведения по рации. За выполнение заданий награжден немецким железным крестом и финским крестом Маннергейма. После перемирия женился на дочери заместителя начальника военной разведки майора М. И. Котилайнена — Лене Котилайнен, которая в 1944 г. также была в отряде И. Куйсманена. В 1945 г. Пелле служил в финской пограничной охране и жил у тестя в Хельсинки. Позже с женой выехал в Швецию, а оттуда в Венесуэлу[382].

Сунимяки, до 1941 г. Николай Иванович Михайлов, родился в 1911 г. в Петроградской губернии, в 1935 г. бежал в Финляндию, в 1939–1940 гг. служил в финской армии. С 11 апреля по 10 октября 1942 г. и с 1 октября 1944 г. служил во 2-й роте. В мае 1942 г. находился в Косалме. Летом 1943 г. служил в Петрозаводской разведшколе, занимался подготовкой агентуры и заброской ее в тыл РККА. После окончания войны жил в Хельсинки, в январе 1946 г. с семьей бежал в Швецию[383].

И таких примеров можно привести много.

Составной частью военной коллаборации следует считать службу советских граждан в органах финской полиции. Судя по архивным источникам, почерпнутым нами из фондов карельских ведомственных архивов (Архив УФСБ РФ по РК и Архив МВД РК) таких тоже было немало.

Так, бывший педагог Петрозаводского педучилища Аапо Петриляйнен был заброшен в тыл финских войск разведотделом Карельского фронта. Добровольно сдался в плен и пошел на сотрудничество с финскими властями: работал переводчиком в военной полиции г. Петрозаводска, был награжден финским орденом. По заданию финской разведки забрасывался на территорию Пудожского района. Вместе с отступающей финской армией в 1944 г. ушел в Финляндию[384].

В органах военной полиции служил Александр Константинович Дятлов, до войны работавший бухгалтером-ревизором Карелфинпотребсоюза[385].

Среди тех, кто пошел на сотрудничество с финской разведкой в военный период, были и сотрудники советской разведки. Так, Адольф (Михаил) Карху, помощник оперуполномоченного КРО НКВД КФССР, в 1941 г. в составе разведывательной группы 1-го отдела НКВД КФССР был с оперативным заданием направлен в тыл финских войск. Добровольно перешел на сторону финнов и выдал полиции все известные ему сведения о работе органов НКВД КФССР. Дал согласие работать переводчиком в военной полиции г. Петрозаводска. В период работы в полиции окончил Петрозаводскую школу финской разведки и ходил на задания в советский тыл на медвежьегорском направлении. В конце войны вместе с отступающей финской армией ушел в Финляндию[386].

Семен Шувалов, бывший сотрудник 3-го спецотдела НКВД КФССР, старший лейтенант госбезопасности, член ВКП(б), командир партизанского отряда «За Родину», который участвовал в походе в тыл противника в составе бригады Григорьева летом 1942 г. О боевом пути отряда рассказывают Г. В. Чумаков и А. Н. Ремизов в книге «Бригада». Авторы отмечают, что после летнего похода 1942 г. Шувалов воевал в отряде «Железняк», а затем в разведывательно-диверсионных группах. Во время выполнения очередной операции в тылу противника пропал без вести в районе Петрозаводска[387].

Рассекреченные сравнительно недавно документы Архива УФСБ РФ по РК дают возможность прояснить эту ситуацию. Осенью 1943 г. Шувалов добровольно перешел на сторону противника. Он предоставил финнам подробную информацию о работе НКВД КФССР, структуре органов, сотрудниках карельской контрразведки, сведения о партизанских отрядах, действующих на Карельском фронте. Выдал финнам ряд агентов НКГБ КФССР, оставленных в Петрозаводске для выполнения заданий[388].

К представителям военной коллаборации следует отнести и тех советских граждан, которые вступали в отряды по борьбе с партизанами или выступали в качестве проводников для финских подразделений при преследовании партизан. Отряды эти создавались по инициативе финских полицейских органов. В документах ведомственных архивов Карелии имеются списки таких антипартизанских отрядов. Так, в октябре 1943 г. подобный отряд в составе 10 человек был сформирован на территории оккупированного Шелтозерского района. В него вошли Павел Михайлович Силин, Павел Матвеевич Силин, Иван Александрович Силин, Евгений Александрович Соловьев, Валентин Павлович Зиновьев, Иван Николаевич Яковлев и др. Участники отряда проходили специальную подготовку, изучали топографию, тренировались в ходьбе на лыжах. Они не привлекались к обязательным хозяйственным работам, проживали в своих домах и в случае необходимости вызывались органами полиции для борьбы с партизанами[389].

В 1944 г. из жителей нескольких деревень этого же района был создан еще один отряд по противодействию партизанам в составе 20 человек, в него вошли: Петр Фокин (д. Горное Шелтозеро), Петр Пасюков (д. Горное Шелтозеро), Петр Смолин (д. Житно-ручей), Пелагея Туйсова (д. Розмега), Иван Мартынов (д. Низовье), Владимир Шабанов (д. Залесье), Матвей Силин (д. Залесье), Алексей Николаев (д. Залесье), Егор Беззубов (д. Залесье), Алексей Беляев (д. Матвеева Сельга), Анна Яковлева (д. Залесье, бывший председатель Горно — Шелтозерского сельского совета), Екатерина Баженова (д. Залесье), Пелагея Соловьева (д. Залесье) и др. Женщины, зачисленные в эти отряды, выступали в качестве проводников при поимке партизан. Основная масса местных жителей сторонилась их, считая предателями[390]. Такие же антипартизанские отряды из местных жителей для борьбы с партизанами формировались на территории Олонецкого, Ведлозерского и других районов Карелии, попавших в зону оккупации.

Вместе с тем анализ недавно рассекреченных архивных документов показывает, что антипартизанские отряды из местных жителей на оккупированной территории Карелии существенно отличались от карательных отрядов, которые создавались в других оккупированных районах СССР, поскольку не принимали участия в военных карательных операциях против партизан. Эти отряды использовались для выявления партизан и оказания помощи в их поимке финским полицейским.

Большую работу по вербовке советских граждан, оказавшихся на оккупированной территории Советской Карелии в 1941–1944 гг., проводил Центральный отдел надзора (контрразведка) при Главной квартире финской армии. Им были созданы следующие филиалы (отделы): Петрозаводский, Заонежский, Олонецкий, Ладвинский, Медвежьегорский, а также отдел надзора на Карельском перешейке. Основная работа финской контрразведки на оккупированной территории состояла в том, чтобы выявить среди местного населения тех, кто оказывал помощь советским партизанам и разведчикам. Кроме того, проводилась работа по выявлению партийного, комсомольского и советского актива, сотрудников НКВД, бойцов истребительных и партизанских отрядов, а также лиц, враждебно настроенных к финским властям[391].

Для осуществления этих целей отделы надзора вели вербовку среди местных жителей, прежде всего тех, кто пострадал при советской власти: репрессированных органами НКВД в годы «большого террора», имевших судимости за разные преступления и отбывших наказания и др. И некоторые советские граждане шли на такое сотрудничество. В ведомственных архивах Карелии имеются списки советских граждан, завербованных финской контрразведкой. Они выдавали оккупационным властям партизан и разведчиков, внедрялись в подпольные группы ЦК КП(б) КФССР, засылаемые на оккупированную территорию, выявляли среди местных жителей недовольных оккупационным режимом.

Петрозаводский отдел надзора в период следствия над арестованными партизанами и разведчиками широко использовал такой метод, как подсадка в камеры своей агентуры (Г. Рямзин, К. Даниева, И. Минин, В. Алешин, В. Луото и др.). В частности, Василий Алешин (1909 г. р., уроженец д. Суложгора Прионежского района КФССР) подсаживался финнами в Киндасовскую тюрьму, выдал Кормоева, Лебедева и других советских патриотов, за что получил от оккупационных властей вознаграждение[392]. Дора Тарасова (1924 г. р., до войны работала в Ухте), разведчица-радистка, сдалась в плен финским властям. Ее подсаживали в различные лагеря, в которых она, выполняя роль провокатора, передавала сведения о советских патриотах[393]. Ксения Даниева {1920 г. р., до войны работала в редакции газеты «Тотуус») была осведомителем финской разведки в Киндасовской и Петрозаводской тюрьмах[394].

Эти же методы применяли Заонежский, Ладвинский и другие отделы надзора. Так, Заонежский отдел надзора подсадил в камеру своего агента Колпакова, который вошел в доверие к партизанам и добыл сведения, на основании которых была разоблачена партизанская группа Островского[395].

К представителям военной коллаборации следует отнести и тех советских разведчиков, которые в силу различных обстоятельств в период войны перешли на сторону противника и пошли на сотрудничество с финской контрразведкой. С самого начала Великой Отечественной войны 4-й отдел НКГБ — НКВД КФССР приступил к организации активной агентурной и диверсионной работы за линией фронта. Наряду с другими направлениями она включала формирование и переброску в ближайший тыл финских войск разведывательно-диверсионных групп для сбора сведений о противнике и проведения диверсионных действий. Для направления в тыл противника разведгруппы комплектовались из двух-трех человек, реже — пяти-шести человек, хорошо знавших район действий, располагавших там связями, владевших финским или карельским языками. Всего за три года войны, как следует из архивных данных, было направлено более 200 разведчиков.

Наряду с политикой заигрывания с национальным населением (к ним относились финны, карелы, вепсы) финские оккупационные власти принимали суровые меры к лицам, заподозренным в оказании помощи партизанам и разведчикам: их заключали в тюрьмы, судили и часто расстреливали прямо на глазах у односельчан. Это не могло не сказываться на населении, оказавшемся на оккупированной финнами территории Карелии.

До перелома в ходе войны многие местные жители боялись встреч с партизанами и разведчиками, отказывались принимать их и давать какую-либо информацию. Как правило, в состав разведгрупп включали бойцов, которые имели родственников на оккупированной территории. Но когда разведчики приходили к родственникам, часто слышали: «Уходи, а не то нас убьют». Имелись случаи предательства как среди местных жителей, так и среди разведчиков, которые шли на уговоры родных и сдавались финским оккупационным властям. Такие факты имели место в первый год войны.

Группа «Боевики» в составе Ивана Матвеевича Мянду и Александры Васильевны Егоровой 13 октября 1942 г. была переброшена на катере в Петрозаводск с задачей установить судьбу ранее заброшенных агентов, вербовки новых, а также сбора разведданных. Группа не выполнила задание, была пленена финнами во время переправы. Мянду пошел на сотрудничество с финнами (позднее был увезен в Финляндию, судьба неизвестна), Егорова сидела в финской тюрьме, после войны репатриирована в СССР[396].

Спецгруппа (арх. № 598) в количестве восьми человек под командованием Бориса Александровича Минина 7 сентября 1942 г. была переброшена в район д. Ялгуба Прионежского района с задачей сопроводить агента Птицына в Петрозаводск и разгромить финскую комендатуру в пос. Соломенное (пригород Петрозаводска). По данным агента Птицына, радист группы сдался в плен финнам и всех выдал[397].

Спецгруппа «Гранит» в составе Михаила Гавриловича Трантина, Ивана Федоровича Белоусова и Розы Николаевны Пиджаковой 26 апреля 1942 г. была заброшена на оккупированную территорию Шелтозерского района. С момента выброски группы никаких данных о ней в центре не имелось[398]. Как выяснилось позднее, группа разведчиков была выдана Р. Н. Пиджаковой[399].

Анализ неудовлетворительной деятельности разведывательно-диверсионных групп был проведен на совещании в НКВД КФССР в ноябре 1942 г. Была проанализирована практика работы в 1942 г., выработаны новые принципы и система подготовки разведкадров. По мере накопления опыта, более глубокого и тщательного изучения обстановки на оккупированной финскими войсками территории Карелии росла и эффективность проводимых в 1943–1944 гг. разведывательно-диверсионных действий. Изменилось и отношение местного населения, которое в большинстве случаев уже шло навстречу разведчикам. Однако и в последующие годы войны сохранялись ошибки и недостатки начального периода, имелись факты предательства и трусости.

Группа «Земляки» в количестве шести человек 18 августа 1943 г. была переброшена на самолете в Олонецкий район с задачей связаться с оставшейся там агентурой, организовать базу и собрать разведывательные данные. Группа не выполнила задание, так как была предана одним из разведчиков — Михаилом Никифоровичем Леонтьевым (после войны был осужден на 20 лет)[400].

На территорию этого же района 27 октября 1943 г. была заброшена группа «Южные» в составе Унто Петровича Кайпанена, Николая Васильевича Кошкина и Татьяны Алексеевны Пешеходовой. Из-за предательства Т. А. Пешеходовой группа была захвачена финнами. Кайпонен и Кошкин по приговору финского суда были расстреляны. После войны Пешеходова была репатриирована в СССР и осуждена на 20 лет[401].

Группа «Виктория» в составе Владимира Львовича Попова, Киприяна Матвеевича Поташева и Анны Ивановны Макушевой 26 октября 1943 г. на катерах Онежской флотилии была переправлена на оккупированную территорию Прионежского района с задачей организации нелегальной резидентуры. Группа не выполнила задание: Попов сдался в плен, позднее были задержаны и другие члены группы[402].

2 ноября 1943 г. на территорию оккупированного Ведлозерского района на самолете была заброшена группа «Кама» в составе Константина Васильевича Манзырева, Семена Андреевича Вавулова и Евдокии Михайловны Сергеевой с задачей организации нелегальной резидентуры. Из-за предательства С. В. Вавулова группа не выполнила задание. Манзырев и Сергеева были убиты в перестрелке с финнами. После войны Вавулов был осужден советским судом[403].

В апреле 1944 г. на оккупированную территорию Прионежского района была заброшена разведгруппа (арх. № 624) в составе Виктора Павловича Петрова, Михаила Васильевича Попова, Унто Петровича Хакканена, Сергея Егоровича Алексеева и Анны Ивановны Ивановой с задачей создать базу на территории района для проведения диверсионной работы. Группа не выполнила задание: из-за предательства Ивановой все разведчики были обнаружены и убиты. Иванова после войны была арестована и осуждена советским судом[404].

Отдельные советские разведчики-радисты, задержанные финнами, шли на сотрудничество с финской контрразведкой. Используя их, отделы надзора пытались проводить радиоигры, некоторые из них имели успех. Так, 10 марта 1944 г. на территорию оккупированного Пряжинского района Карелии была заброшена группа «Приятели» в составе агентов Юсси, Кедровского и Ковалева. Как стало известно уже после освобождения Петрозаводска в конце июня 1944 г., группа провалилась, разведчики были арестованы сразу после заброски и содержались в Петрозаводской тюрьме. С 30 марта по 21 июня 1944 г. радист группы работал под диктовку противника, передавая дезинформацию о деятельности Петрозаводской школы финской разведки, при этом он не дал никаких условных сигналов[405].

За весь период войны, по отчету наркома госбезопасности КФССР Кузнецова от 29 августа 1945 г., результаты деятельности разведывательно-диверсионных групп 4-го отдела НКВД — НКГБ КФССР оказались следующие: всего было переброшено в тыл противника 233 человека; вернулись с задания 45 разведчиков; убито при выполнении 27 человек; пропали без вести 36 человек; находились на выполнении задания в Финляндии 16 человек; в плен попало 109 человек (из них в результате ранения — 5 человек; 21 человек добровольно перешел на сторону противника; по другим причинам попали в плен 83 человека)[406]. Как видно из приведенных цифр, из 109 человек, попавших в плен, 21 пошел на сотрудничество с финскими властями, т. е. почти 20 процентов разведчиков, находившихся в финском плену, встали на путь коллаборационизма.

На сотрудничество с финскими властями шли не только разведчики, заброшенные в тыл финских войск 4-м отделом НКВД-НКГБ КФССР, но и те, кто был заброшен за линию фронта по линии военной разведки. Так, в 1942 г. сдалась в плен финнам радистка разведотдела 7-й армии Айра Хуусконен. Затем она работала под диктовку финнов и «слегендировала» захват «языка» из числа офицеров финской армии. Хуусконен сумела вызвать в район Шапшезера два советских самолета, которые были захвачены финнами[407]. В этом же году попала в финский плен радистка разведотдела 7-й армии Анна Артемьева (1922 г. р., уроженка Олонецкого района КФССР). Она также пошла на сотрудничество с органами финской разведки и, находясь в Киндасовской тюрьме, выдала несколько советских разведчиков[408]. В 1943 г. добровольно сдался в плен и сотрудничал с финнам разведчик разведуправления 7-й армии Яупохя[409].

Военная коллаборация в меньшей степени коснулась партизанского движения в Карелии в 1941–1944 гг. По воспоминаниям партизан можно установить лишь несколько случаев перехода бойцов на сторону врага, хотя даже эти единичные факты предательства имели далеко идущие трагические последствия. В книге К. В. Гнетнева «Тайны лесной войны» приводятся воспоминания партизан отряда «Вперед» Д. С. Александрова и Н. Н. Пастушенко о том, как в одном из походов этого отряда в тыл врага в июле — августе 1943 г. к противнику ушли из отряда два бойца — Сивялуоми и Коккин, финны по национальности. Н. Н. Пастушенко рассказывает: «Через несколько дней после ухода из отряда этих предателей финская авиация бомбила партизанскую базу в селе Лехта. По бомбежке было видно, что противник хорошо знал, куда нужно бросать бомбы. Например, первая же бомба угодила в штаб 32-й бригады, и все офицеры и солдаты, дежурившие в ту ночь, погибли»[410].

Партизаны крайне негативно относились к подобным случаям и сами стремились пресекать любые попытки предательства. В этой же книге приводятся воспоминания партизана отряда «Мстители» Б. С. Воронова: «У нас в партизанском отряде "Мстители" был такой украинец по фамилии Колеушко. Он оказался предателем и, когда прижало немного, перебежал к финнам. Был еще и Парамонов, учитель из Авдеево. Когда мы встали на привал в поселке Тумба, он в секрете лежал, на линии боевого охранения. Это было во время бригадного похода, числа 18 июля в 1942 году. Мы уже голодать начали. И вот он увидел, что финны идут, руки поднял и к ним побежал. А Дима Вдовин его из пулемета долбанул, и все. Убил его. Не добежал тот до финнов. Любой из партизан сделал бы то же самое. Отношение к ним было неважное. Очень плохое, можно сказать, отношение»[411].

Вместе с тем документы ведомственных архивов Карелии свидетельствуют, что единичные случаи предательства были и среди партизан. Так, Василий Киприянов (1909 г. р., уроженец Шелтозерского района КФССР), находясь в тылу финских войск в составе партизанского отряда, перешел на сторону противника. Затем добровольно вступил в финскую армию и воевал против Красной Армии[412].

По нашим подсчетам, общее количество советских граждан, причастных к коллаборационизму на территории Карелии в годы Второй мировой войны, составляет около 5 тыс. человек, из которых примерно половину можно отнести к военной коллаборации.

В противовес финской стороне советские государственные и военные органы в период военных действий между СССР и Финляндией в 1941–1944 rr. также пытались поощрять военную коллаборацию среди финских граждан. Прежде всего она коснулась финских военнопленных, которых в годы Великой Отечественной войны было значительно больше, чем в период Зимней войны 1939–1940 rr. По данным В. П. Галицкого, в 1941–1945 rr. в системе УПВИ НКВД СССР содержалось 2384 финских военнопленных[413].

Часть финских военнопленных дала согласие на сотрудничество с советскими разведорганами. В карельских государственных и ведомственных архивах нами обнаружены списки таких военнопленных. После своего согласия на сотрудничество они проходили подготовку в советских разведшколах и затем забрасывались в тыл финских войск.

Так, зам. начальника 4-го отдела НКГБ КФССР майор госбезопасности Павлов весной 1944 г. выезжал в Грязовецкий лагерь Вологодской области, где содержались финские военнопленные, и встречался с завербованными агентами Велли, Тауно, Каллио, Пекка и др. Он готовил их для заброски на территорию Финляндии, в том числе и на тот случай, если Финляндия выйдет из войны[414].

Однако, как и в период Зимней войны, результативность этой деятельности для советской стороны была низкой. Как показывают архивные документы, большинство разведчиков после попадания на родину сдавались финским властям и предлагали свою помощь в борьбе с «русскими шпионами». Так, финский военнослужащий Эмиль Хейкинен попал в плен в 1942 г., прошел обучение в советской разведшколе и в 1943 г. был заброшен на самолете в тыл финских войск. После приземления сразу же связался с финскими властями, с его помощью были задержаны остальные разведчики-парашютисты[415]. И таких примеров было много. Впрочем, не исключено, что часть разведчиков, опасаясь ареста в Финляндии, продолжала свою деятельность и сотрудничала с советской разведкой не только во время войны, но и после ее окончания.

По-разному складывалось отношение к коллаборационистам после войны в СССР и Финляндии. Длительное время категория лиц, сотрудничавших с финским оккупационным режимом и воевавших в составе финских войск против Красной Армии, а после войны проживавших в СССР, считалась предателями своей родины и находилась в забвении. Однако в 1990-е гг. на территории постсоветского пространства отмечается объединение участников Второй мировой войны, воевавших на стороне фашистской Германии и ее союзников.

Финляндское государство признало заслуги ветеранов-иностранцев в защите своей страны, в связи с этим предоставило им льготы ветеранов войны, оказывает материальную помощь, способствует их переезду на жительство в Финляндию, наградило многих из них правительственными наградами[416].

В 1996 г. в Финляндии бывшие соотечественники (финны-ингерманландцы и карелы), воевавшие в частях финской армии против Красной Армии, создали «Общество ингерманландских и карельских ветеранов-соплеменников» (Inkerilaiset ja karjalaiset heimoveteraanit ry), которое занимается поиском ветеранов-соплеменников, оказывает им помощь в отдыхе и лечении, приглашает в Финляндию.

Для освещения своей деятельности «Общество» издает журнал «Кivekas», который выходит два раза в год. В нем рассказывается о ветеранах-соплеменниках, об их участии в войнах против СССР в период 1939–1944 rr., печатаются фотографии, публикуются некрологи[417].

Если для Финляндии ветераны-соплеменники являются героями и финское правительство окружает их почетом и вниманием, то для большинства населения России они по-прежнему остаются предателями своего народа, которые в трудный для страны час встали на сторону противника.

Город в огне. Оккупированный Петрозаводск

(фото из Военного архива Финляндии)

Главный железнодорожный вокзал Петрозаводска в период оккупации

(Музейное ведомство Финляндии, исторический архив фотодокументов)

Демонтаж памятника В. И. Ленину в Петрозаводске

(фото из Военного архива Финляндии)

Депутаты парламента Финляндии на пл. Ленина в апреле 1942 г.

(фото из Военного архива Финляндии)

Жители оккупированного Петрозаводска

(фото из Военного архива Финляндии)

Расселение людей в Петрозаводске, осень 1941 г.

(фото из Военного архива Финляндии)

Переселенческий (концентрационный) лагерь в Петрозаводске

(фото из Военного архива Финляндии)

Раздача еды в переселенческом лагере

(фото из Военного архива Финляндии)

Женщины на распилке дров в оккупированном Петрозаводске

(фото из Военного архива Финляндии)

Электростанция в пос. Соломенное, февраль 1943 г.

(фото из Военного архива Финляндии)

Празднование Дня независимости Финляндии в Петрозаводске, декабря 1941 г., слева направо: начальник Петрозаводского района М. Симойоки и начальник отдела просвещения (пропаганды) штаба ВУВК, председатель КАО В. Хеланен

(фото из Военного архива Финляндии)

Крещение новорожденных в роддоме Петрозаводска

(фото из Военного архива Финляндии)

Дети в Петрозаводской городской больнице, 1942 г.

(фото из Военного архива Финляндии)

Распределение одежды в национальной школе

(фото из Военного архива Финляндии)

Мальчики из переселенческого лагеря № 5 в ремесленной

мастерской (фото из Военного архива Финляндии)

Объявление об открытии школы для русских детей, ноябрь 1943 г.

ГЛАВА З

Коллаборационизм в Карелии и вопрос о ликвидации Карело-Финской ССР в 1944 r

Отдельные факты проявления коллаборационизма среди местного (прежде всего финно-угорского) населения на оккупированной территории Карелии в 1941–1944 гг. легли в основу предложений командования Карельского фронта в адрес ЦК ВКП(б) летом 1944 г. о ликвидации Карело-Финской ССР (КФССР) и выселении советских карел, финнов и вепсов в Сибирь. Информацию о сотрудничестве местных жителей с финским оккупационным режимом органы НКГБ — НКВД КФССР в полном объеме предоставили члену Военного совета Карельского фронта генерал-лейтенанту Т. Ф. Штыкову и другим генералам, прибывшим вместе с командующим фронтом К. А. Мерецковым в Карелию в феврале 1944 г.

Составной частью этих информационных материалов были факты если не прямого коллаборационизма, то, по крайней мере, пассивного сопротивления советским властям, которые проявились, прежде всего, среди финно-угорского населения Карелии во время эвакуации в начальный период Великой Отечественной войны.

3.1. Проблемы эвакуации населения Карелии в начальный период Великой Отечественной войны в контексте коллаборационизма

22 июня 1941 г. нацистская Германия начала военные действия против СССР. 26 июня 1941 г. президент Финляндии Р. Рюти в выступлении по радио официально объявил о состоянии войны с Советским Союзом. В начальный период войны части Красной Армии отступали от госграницы. Это отступление потребовало провести эвакуацию населения и перебазировать в восточные регионы страны оборудование промышленных предприятий, ценное имущество колхозов и совхозов из районов, находившихся под угрозой захвата противником.

Конкретные задачи по проведению эвакуации определялись в постановлении ЦК ВКП(б) и СНК СССР от 27 июня 1941 г. «О порядке вывоза и размещения людских контингентов и ценного имуществю) и в директиве ЦК ВКП(б) и СНК СССР от 29 июня 1941 г. «Партийным и советским организациям прифронтовых областей»[418]. Для непосредственного руководства эвакуационными работами был создан Совет по эвакуации[419].

В Карелии непосредственное руководство эвакуацией осуществляла созданная по решению ЦК КП(б) КФССР комиссия по эвакуации в составе: секретарь ЦК Компартии республики П. В. Соляков, заместитель председателя Совнаркома М. Ф. Иванов и секретарь Президиума Верховного Совета КФССР Т. В. Вакулькин, которая приступила к работе в начале июля 1941 г.[420] На местах эвакуацию проводили районные и городские комитеты партии и исполкомы Советов.

Эвакуация населения из пограничных районов Карелии началась с первых дней войны. По решению комиссии прежде всего эвакуировались детские учреждения (детские сады и ясли, детские дома) и дети до 16 лет вместе с родителями. Трудоспособное взрослое население оставалось на оборонных работах и уборке урожая. Позже, в связи с продвижением противника вглубь советской территории, началась эвакуация и взрослого населения, проходившая в очень сложных условиях[421].

Однако еще до принятия решения об эвакуации на высшем уровне этот вопрос был решен в органах безопасности. Уже 24 июня 1941 г. из Народного комиссариата государственной безопасности СССР (далее — НКГБ СССР) в адрес народного комиссара госбезопасности КФССР М. И. Баскакова поступила телефонограмма, в которой указывалось о необходимости информирования Москвы по вопросам эвакуации дел арестованных, а затем и самих арестованных[422].

В Петрозаводске эвакуация началась в день поступления указанной телефонограммы. Уже вечером 24 июня М. И. Баскаков сообщал наркому госбезопасности СССР В. Н. Меркулову о том, что «из аппаратов НКГБ КФССР, расположенных в пограничной полосе (Выборг, Яски, Энсо, Кексгольм, Сортавала, Суоярви, Поросозеро, Реболы, Ухта и Кестеньга) началась эвакуация агентурно-оперативного делопроизводства (агентурных дел, дел формуляров, учетных дел, личных и рабочих дел агентуры и оперативного делопроизводства). В ночь на 25 июня была намечена эвакуация всех арестованных в количестве 800 человек, содержащихся в Выборгской тюрьме, а также 60 арестованных, содержавшихся в Петрозаводской тюрьме НКВД»[423].

Однако эвакуация арестованных, содержащихся в Выборгской тюрьме, была задержана из-за неподготовленности конвоя. Арестованные, содержащиеся в Выборгской тюрьме в количестве 1050 человек (а не 800, как указывалось ранее), 26 июня эвакуировались в г. Челябинск. Из Петрозаводской внутренней тюрьмы НКГБ арестованные в количестве 109 человек были эвакуированы в г. Красноярск 14 июля 1941 г.[424]

Следует отметить, что в первую очередь НКГБ КФССР эвакуировал из пограничных районов и столицы республики «антисоветский и сомнительный элемент, ряд подучетников, активно проявляющих себя»[425]. При этом эвакуация и аресты начались еще до ведения на территории КФССР боевых действий и вступления Финляндии в войну против СССР на стороне нацистской Германии. Можно предположить, что органы советской власти опасались, что неэвакуированный «Сомнительный и подучетный элемент» может выступить на стороне противника. Кроме того, органы власти знали, что Финляндия вступит в войну на стороне Германии, и, не доверяя своим гражданам, финнам по национальности, готовились провести превентивные меры в отношении их.

Под категорией «подучетники» («подучетный элемент») в органах безопасности понимали лиц, совершивших или подозреваемых в совершении государственных преступлений (в частности, контрреволюционных преступлений, особо опасных преступлений против порядка управления (14 пунктов ст. 58 УК РСФСР)), а также ряда других преступлений. К «Подучетникам» относили и лиц, незаконно прибывших в СССР, и тех, чья национальность не была представлена в составе национальностей Союза ССР. Были и другие категории, которые относились к «подучетникам», все они состояли на учете в НКВД — НКГБ.

Таким образом, лица финской национальности подпадали под категорию «подучетного элемента». Следует отметить, что органы советской власти не доверяли финнам еще во второй половине 1930-х гг., в период массовых репрессий в стране, развернув борьбу с «финским буржуазным национализмом»[426]. Из числа всех арестованных и осужденных в 1937–1938 гг. финны, чья численность в середине 1930-х гг. едва превышала 3 процента населения республики, составляли 40 процентов всех репрессированных. По «национальным приказам» доля финнов была еще выше — до 73 процентов (карелы — 16 процентов, русские — 2 процента)[427].

Война на Севере, которую СССР вел против Финляндии, союзницы Германии в 1941–1944 гг., придала и без того сложным отношениям властей с советскими гражданами финской национальности особый характер. Летом 1941 г. их рассматривали как возможных пособников противника, который вел наступление по всей Карелии, стремительно приближаясь к Петрозаводску. При этом следует признать, что порой финны сами давали властям повод сомневаться в их лояльности к СССР. В финской среде республики по-разному относились к началу военных действий. Были и те, кто желал поражения СССР в войне с Германией и Финляндией. Это находило отражение в документах органов безопасности.

Первые высказывания антисоветского характера были выявлены уже в первые дни войны. Так, в одном из документов НКГБ КФССР говорится: «В 22 часа 27 июня 1941 года во время воздушной тревоги, когда по радио было объявлено, что приближаются вражеские самолеты, гражданка Ахти Екатерина Ивановна начала плясать, выкрикивая "русские сволочи, победа будет за нами", после задержания она вновь стала выкрикивать "русские сволочи"»[428] и т. п.

По мере продвижения финских войск вглубь республики НКВД[429] КФССР отмечает изменения в настроениях населения, особенно среди финнов, чьих высказываний антисоветского характера стало больше. В докладной записке «О выполнении директив НКГБ Союза ССР…» на имя П. А.Судоплатова[430] от 3 сентября 1941 г. нарком НКВД КФССР М. И. Баскаков отмечал, что «если в начале войны антисоветские настроения среди финнов были редкими явлениями, то теперь таких фактов зарегистрировано больше»[431]. Так, во второй половине июля 1941 г. «…финка Тоуронен Анна заявила: "Я не буду сожалеть, если власть советов потерпит поражение, а на смену ей придет другая власть"… Разрабатываемый по шпионажу финн Линдаль высказал мысль о неизбежной победе Германии над СССР»[432].

Отдельным высказываниям местного финно-угорского населения НКВД КФССР придавал характер массовости. Так, нарком внутренних дел КФССР М. И. Баскаков в докладной записке «О выполнении директив НКГБ Союза № 127, 136 и 168», направленной 1 августа 1941 г. заместителю народного комиссара внутренних дел СССР комиссару государственной безопасности третьего ранга В. Н. Меркулову, писал, что «общее политико-моральное состояние населения КФССР с начала войны и за истекшую декаду с 21 по 31.07.1941 г. является хорошим. Вместе с тем агентура контрразведывательного отдела (КРО) и секретно-политического отдела (СПО) за истекшую декаду сообщила ряд фактов, указывающих на то, что некоторая часть "подучетного элемента" из числа бывшего кулачества, трудпереселенцев и, главным образом, финского населения, в связи с продвижением отдельных групп белофинских войск в направлении Петрозаводска, группируясь, проявляет себя антисоветски»[433].

Лица, проводившие подобную агитацию, «брались в проверку и разработку», многие из них были арестованы. 24 июня 1941 г. М. И. Баскаков, докладывая В. Н. Меркулову о положении дел в республике, сообщал, что «всего арестованных на 24 июня 84 человека, в т. ч. арестованных с начала военных действий 31, из которых 29 за истекшие сутки». Аресты проходили не только в Петрозаводске, но и по всей республике. По мере продвижения финских войск их число возрастает. Так, за декаду с 21 по 31 июля были арестованы 17 человек. Всего с начала войны по 20 августа в Карелии было арестовано 230 человек: по городу — 130, по сельской местности — 93, военнослужащих — 7. Закончено следственных дел с начала войны на 90 человек[434].

Поведение отдельных представителей финской диаспоры республики в начальный период войны, их высказывания в пользу противника, а также их национальная принадлежность послужили поводом к первоочередной, принудительной эвакуации данной категории населения.

В докладной записке М. И. Баскакова на имя одного из руководителей НКВД СССР П.А.Судоплатова 3 сентября 1941 г. говорится: «Как сообщила подавляющая часть финской агентуры, большинство финнов отказываются выполнять решения эвакуационных троек о выезде из города (имеется в виду Петрозаводск. — С. В.) и под любым предлогом пытаются остаться здесь искрываются вместе с семьями в пригороде Петрозаводска, который в значительной мере заселен финнами. Только по одному Зарецкому району города отказалось эвакуироваться свыше 110 финских семей»[435].

Учитывая нежелание отдельных лиц финской национальности эвакуироваться из Петрозаводска, НКГБ КФССР провел проверку по данному вопросу, в ходе которой было установлено, что еще в начале сентября 1941 г. «…в пос. Бараний Берег (пригород Петрозаводска. — С. В.) проживало много семей финнов, они, чтобы не эвакуироваться, оставили вещи и ушли в лес». Принятыми мерами эти финны почти полностью обнаружены и эвакуированы. «Отказалась также от эвакуации и финская писательница Хильда Тихля, заявив окружающим, что боятся финнов нечего, они никого не трогают…». В то же время агентура сообщала о том, что «…писательница Хильда Тихля группирует вокруг себя националистически настроенных финнов, проповедует среди них непобедимость религиозного движения, утверждая, что финскую армию толкает на победы человеческий дух-освободитель» и т. п. Она же доказывала моральное превосходство финской армии. Ввиду престарелого возраста Тихля была не репрессирована, а подвергнута принудительной эвакуации[436]. В Карелию она уже не вернулась, умерла в эвакуации 27 марта 1944 г. в возрасте 72 лет. В 1930-е rr. Хильда Карловна Тихля чудом избежала репрессий. В 1937 г. на страницах журнала «Ринтама» («Rintama», № 7) проза писательницы была признана политически ошибочной и вредной[437].

В документах органов безопасности Карелии отмечается, что «в связи с насильственной эвакуацией среди финнов вновь возобновляются разговоры о произведенных в 1937–1938 гг. арестах "невинных" людей и ставится вопрос о необходимости их освобождения». Так, Айно Салмела выражала возмущение тем, что по последнему указу освобождено много преступников, а «честных людей, арестованных в 1938 году, до сих пор держат в тюрьмах…»[438].

Все вышеуказанные факты уклонения от эвакуации относятся, в основном, к лицам финской национальности, проживавшим в Петрозаводске. И этому есть объяснение: во-первых, именно в столице республики проживала наиболее крупная и грамотная часть финской диаспоры; во-вторых, в столице республики находился наиболее мощный аппарат органов безопасности; в-третьих, все аппараты органов безопасности, дислоцировавшиеся западнее Мурманской железной дороги, летом 1941 г. были заняты подготовкой к отражению наступающих финских войск и у них не было времени заниматься данным вопросом.

По данным переписи 1939 г., национальный состав Карельской АССР был представлен следующим образом: население республики — 468 898 человек; русские — 296 529 (63,2 процента); карелы — 108 571 (23,2 процента); вепсы — 9 388 (2 процента); финны — 8 322 (1,8 процента); прочие — 46 088 (9,8 процента)[439]. По материалам Военного архива Финляндии, на 1 июля 1942 г. в общем составе населения, оказавшегося в зоне оккупации, насчитывалось: всего — 85 705 человек, из них: ненациональное население (русские и другие не финно-угорские народы) — 46 700 человек; национальное население (финно-угорское) — 39 005 человек[440]. Из национального населения насчитывалось 583 финна и 269 ингерманландцев, всего — 852 человека[441], что составляло более 10 процентов населения, оказавшегося в зоне оккупации. В процентном отношении количество финнов в составе населения в 1942 г. увеличилось на 8 процентов по сравнению с 1939 г.

Такая же тенденция была характерна и для столицы республики. В Петрозаводске и его пригороде — п. Соломенном, по данным переписи 1939 г., из 74 674 человек населения финнов было 2 212 (2,9 процента). А по одной из переписей, проведенных финскими властями на оккупированной территории Карелии, на 1 июля 1942 г. в Петрозаводске проживало 5 074 человека, из них 303 человека финской национальности (179 финнов и 124 финна-ингерманландца), что составляло 6 процентов всех петрозаводчан[442].

Следует отметить, что ряд лиц финской национальности, уклонявшихся первоначально от эвакуации, бежали из Петрозаводска уже после его оккупации финскими войсками. Так, по архивным данным, 8 октября 1941 г. с территории, занятой противником, на лодке через Онежское озеро в Пудожский район республики (восточный берег Онежского озера) прибыли советские граждане финской национальности Пенти Нуортева, Матвей Нуортева и Урхо-Карл Кортэ. При эвакуации из Петрозаводска близ с. Шелтозеро они были задержаны финскими военными, но после проверки отпущены. Однако по прибытии в Пудожский район все трое были арестованы сотрудниками НКВД, после чего на них были заведены уголовные дела[443].

Сравнивая численность финского населения, оказавшегося на территории оккупированной Карелии в 1941–1944 гг., с данными переписи 1939 г., следует иметь в виду, что летом 1940 г. в Карело-Финскую ССР из г. Мурманска и Мурманской области органами НКВД Мурманской области, по неполным данным, было переселено 7 120 граждан иностранных национальностей (к инонационалам относили тех, чья национальность не входила в состав национальностей СССР). Среди них больше всего было финнов — 4033 человека[444]. Поэтому накануне Великой Отечественной войны финское население Карелии увеличилось и составляло около 12 тыс. человек. Однако все спецпереселенцы в первые же дни военных действий вместе с другими «неблагонадежными элементами» (заключенными, «подучетниками» и др.) были насильственно эвакуированы в тыл страны. В этой связи данное сравнение численности финнов в довоенный и военный период вполне корректно.

Благодаря четкой организации в целом, эвакуация из Карелии в тыловые районы страны прошла успешно в широких масштабах и в сжатые сроки. Всего, по неполным данным, из республики эвакуировалось свыше 530 тыс. человек[445], в том числе и значительная часть финского населения.

Однако открытым остается вопрос о поведении и действиях отдельных представителей финского населения Карелии в начальный период Великой Отечественной войны. Как оценивать их нежелание эвакуироваться в тыл страны? Можно ли считать их поведение проявлением коллаборационизма? Исследуя данную проблему, приходишь к мысли о пассивной форме сопротивления советских граждан финской национальности органам государственной власти в период эвакуации. При этом следует отметить, что это пассивное сопротивление носило стихийный характер. У финского населения были серьезные основания не любить существовавший сталинский режим, многие финны потеряли своих родных и близких в годы «большого террора», вероятно, часть из них совершала эти поступки от отчаяния. Вместе с тем вполне объяснимо то обстоятельство, что у большинства советских граждан было негативное отношение к людям, допускавшим «антисоветские высказывания» и избегавшим эвакуации в тыл страны в то время, когда враг приближался к столице республики. Кроме того, данные поступки подпадали под действия уже существовавших правовых норм, а с учетом начавшейся войны — новых законов и подзаконных актов.

Так, 22 июня 1941 г. был издан Указ Президиума Верховного Совета СССР «О военном положению>. Одновременно в этот же день опубликован Указ Президиума Верховного Совета СССР «Об объявлении в отдельных местностях СССР военного положения», в том числе и на территории Карело-Финской ССР[446]. 26 июня 1941 г. была издана Директива НКГБ СССР № 148 об аресте и преданию суду военного трибунала распространителей панических слухов, пытающихся дезорганизовать тыл. 28 июня 1941 г. была принята Директива НКГБ СССР № 152 о мероприятиях по пресечению распространения среди населения провокационных слухов в связи с военной обстановкой[447].

Время покажет, что большая часть оставшихся на оккупированной территории Карелии в 1941–1944 гг. советских граждан финской национальности не будет проявлять активность в сотрудничестве с финскими оккупационными властями. Их задача была простой — необходимо было выжить во время оккупации. Хотя, по архивным документам, в отчетах разведчиков, вернувшихся из оккупированного Петрозаводска, приводятся некоторые фамилии финнов, вставших на путь сотрудничества с оккупационной администрацией, в их числе: Анна Паррас, работала в Финском национальном театре; Иван Ахо, плотник Петрозаводского пивзавода; Людвиг Раяла, механик Лососинской автобазы, и др.[448] Все они в начале войны отказались от эвакуации и остались в Петрозаводске.

Но таких людей было немного. Коллаборационизм не являлся характерной чертой советских финнов, что проявилось в последующий период войны. Так, среди 2 799 человек, эвакуировавшихся с оккупированной территории Карелии в Финляндию летом 1944 г., советских финнов насчитывалось 214 человек, ингерманландцев — 176 человек[449]. На наш взгляд, их поведение в период эвакуации носило характер пассивного сопротивления. Однако органы госбезопасности в военный период расценивали это поведение как проявление коллаборационизма.

3.2. Коллаборационизм и борьба руководства Карело-Финской ССР за сохранение республики в 1944 г

С проблемой коллаборационизма среди местного населения на оккупированной территории Советской Карелии в 1941–1944 гг. связан и вопрос о том, существовали ли у командования Карельского фронта планы ликвидации Карела-Финской ССР. летом 1944 г. и выселения финно-угорских народов республики (карел, финнов, ингерманландцев, вепсов) в восточные районы страны. Эта проблема впервые возникла в конце 1980-х — начале 1990-х гг., когда в научный оборот стали вводиться новые архивные источники, которые ранее находились на спецхранении и были недоступны исследователям. Данные документы позволили значительно расширить наши представления о трагической и героической истории карел, финнов и вепсов в Карелии, в том числе и в военный период.

Весьма интересными и важными архивными источниками являются документы личного архива бывшего первого секретаря ЦК КП(б) Карела-Финской ССР, члена Военного совета Карельского фронта Г. Н. Куприянова, которые хранятся в фондах Национального архива Республики Карелия (НА РК)[450].

В 1938 г. Г. Н. Куприянов был направлен из Ленинграда на партийную работу в Карелию и избран первым секретарем Карельского обкома ВКП(б); в 1940 г. после создания Карела-Финской ССР он стал первым секретарем ЦК КП(б) КФССР. Двенадцать лет Г. Н. Куприянов возглавлял партийную организацию республики. В годы войны был членом Военсовета Карельского фронта. В 1950 г. Г. Н. Куприянов был арестован и осужден по «ленинградскому делу», освобожден и реабилитирован в 1956 г.

После выхода на заслуженный отдых и до самой смерти в 1979 г. Г. Н. Куприянов практически все свое время посвятил встречам с участниками Великой Отечественной войны на Севере, изучению архивных документов и написанию воспоминаний. Кроме многочисленных статей, опубликованных в различных газетах и журналах в 1970-е гг., им написаны две книги[451]. Однако многие его работы так и не были опубликованы. Как показывают архивные документы, в 1960-1970-е гг. книги Г. Н. Куприянова неоднократно включались в планы республиканского издательства «Карелия», но не утверждались. На наш взгляд, это объяснялось тем, что в воспоминаниях Г. Н. Куприянова давалась нелестная оценка действиям в годы Великой Отечественной войны тогдашних руководителей республики — первого секретаря Карельского обкома КПСС И. И. Сенькина и председателя Президиума Верховного Совета Карельской АССР П. С. Прокконена, которые и оказывали противодействие этим публикациям в Карелии. Сам Г. Н. Куприянов в предисловии к рукописи «Война на Севере» пишет: «Для меня сейчас предельно ясно, что если бы моя рукопись была написана идеально, она все равно не была бы издана в Карелии, пока Прокконен и Сенькин занимают руководящие посты»[452].

Личный архив Г. Н. Куприянова включает в себя рукописи неопубликованных книг: «Война на Севере», «Записки партийного работника», «Партизанское движение в Карелии в годы Великой Отечественной войны 1941–1945 гг.», «Чувство дистанции», «Пленные финны», а также многочисленные статьи, отправленные им в редакции газет и журналов, обширную переписку с воинами Карельского фронта, партизанами и подпольщиками, воевавшими на территории Карелии, дневники, которые Куприянов вел в сталинских тюрьмах и на пересыльных пунктах после своего ареста, и другие документы.

Из всех представленных в архиве Г. Н. Куприянова материалов особый интерес вызывают те, в которых рассматриваются национальные проблемы в Карелии в 1930-1940-е гг. Выделим из них только одну проблему, практически не исследованную в научной литературе и связанную с темой данной монографии, — вопрос о планах ликвидации в августе 1944 r. Карела-Финской ССР и выселении карел, финнов и вепсов в восточные районы СССР.

Надо иметь в виду, что воспоминания Г. Н. Куприянова носят, конечно, субъективный характер, многое записывалось им по памяти. Вместе с тем необходимо отметить тот факт, что при подготовке своих книг он длительное время в 1960-1970-егг. работал в центральных и карельских архивах. Поэтому в исследовании данного вопроса предпримем попытку сопоставить свидетельства Г. Н. Куприянова с другими архивными документами, которые хранятся в Национальном архиве Республики Карелия. В определенной мере это позволяет провести научную экспертизу и сделать вывод о достоверности суждений автора о происходивших событиях. Кроме того, необходимо выяснить, насколько факты коллаборационизма на оккупированной территории Карелии в 1941–1944 гг. были связаны с планами командования Карельского фронта по ликвидации республики летом 1944 г.

Впервые о планах репрессий против карел и финнов летом 1944 г. в конце боевых действий на Карельском фронте рассказал карельский писатель О. Степанов. В интервью одной из центральных финляндских газет «Helsingin Sanomat» 30 марта 1988 г. он сообщил о своей послевоенной переписке с Г. Н. Куприяновым и о том, что в одном из писем тот сообщил ему о планах командования Карельского фронта по переселению карел, финнов и вепсов в Сибирь в августе 1944 г. и что ему, Куприянову, удалось предотвратить эту акцию[453]. Данное интервью было подготовлено известным финляндским журналистом Ю. Рислакки и вышло под броским заголовком «Выселение карел в Сибирь подготавливали в августе 1944 г.». Однако эта, казалось бы сенсационная, публикация не вызвала тогда большого резонанса в Карелии, так как в то время трудно было подтвердить или опровергнуть эту информацию.

Знакомство с документами личного архива Г. Н. Куприянова, к которым историки получили доступ в полном объеме только в начале 1990-х гг., дает возможность более подробно раскрыть данную проблему, которая Куприянова очень волновала, поскольку к вопросу о планах выселения карел и финнов в 1944 г. из республики он обращался неоднократно. Об этом свидетельствуют специальные разделы в его рукописных книгах «Записки партийного работника» и «Война на Севере». Инициатором этой планируемой акции Г. Н. Куприянов считал генерал-лейтенанта Т. Ф. Штыкова, члена Военного совета Карельского фронта с 22 февраля по 15 ноября 1944 г.[454] По словам Куприянова, сразу же по прибытии в Беломорск в марте 1944 г. Т.Ф.Штыков поставил вопрос: «Как вели себя карелы и финны за три года войны?» И в дальнейшем при каждой встрече с руководителями республики он возвращался к этой теме. Г. Н. Куприянов же неизменно подчеркивал, что у него нет фактов, которые бы поставили под сомнение преданность карел и финнов советской власти и заподозрили бы их в сочувствии к противнику[455].

Как видно из воспоминаний Г. Н. Куприянова, не получив от него фактов, компрометирующих карельский и финский народы в сотрудничестве с оккупационными финскими властями, Т. Ф. Штыков стал искать необходимые ему данные через органы НКВД — НКГБ республики, Управление контрразведки СМЕРШ Карельского фронта и политорганы. И спустя некоторое время он сообщил Куприянову несколько фактов сотрудничества карел с оккупационными властями: предательство карелом Васильевым с хутора Копро-Ламби разв ед чик о в Гумбарова и Бурцева; предательство связного НКВД КФССР карела Терентьева, выдавшего оккупационным властям Бутлякову и Артемьеву; сотрудничество с оккупантами 13 вепсов в Шелтозерском районе и некоторые другие[456]. «Но эти факты были незначительными и до этого уже были известны нам в ЦК КП(б) республики, — отмечает Г. Н. Куприянов. — И, конечно, они не могли бросить тень на весь карельский народ»[457].

В своих воспоминаниях Г. Н. Куприянов пытается выяснить мотивы поведения члена Военного совета Карельского фронта Т. Ф. Штыкова и приходит к выводу, что тот хотел идти «В ногу со временем» и выслужиться перед Сталиным[458]. Здесь следует подчеркнуть, что политика репрессий против целых народов широко применялась сталинским руководством в военный период. В августе 1941 г. была ликвидирована автономия немцев Поволжья, а сами они выселены в Сибирь и Казахстан. В 1943 г. были ликвидированы национально-государственные образования калмыков и карачаевцев, а сами народы насильственно депортированы из родных мест. В 1944 г. готовились, а затем были осуществлены репрессивные меры против чеченцев, ингушей, балкарцев, крымских татар и других народов.

Судя по воспоминаниям Г. Н.Куприянова, хотя до лета 1944 г. — до наступления войск Карельского фронта — никаких «новых фактов» сотрудничества карел с финскими оккупационными властями Т. Ф. Штыкову найти не удалось, он не оставил своей затеи. Когда началось наступление советских войск и был освобожден Олонецкий район республики, населенный преимущественно карелами, Штыков, по словам Куприянова, уделил большое внимание вопросу лояльности карельского населения советской власти и Красной Армии[459]. В частности, он заявил, что карелы плохо встретили наши войска, когда те занимали населенные пункты на территории этого района. Однако факты, по мнению Куприянова, были незначительны: вроде того, что в двух деревнях старухи-карелки не дали солдатам молока.

В разговоре с Г. Н. Куприяновым Т. Ф. Штыков сообщил, что дал задание начальнику Политуправления Карельского фронта К. Ф. Калашникову и начальнику Управления контрразведки СМЕРШ фронта Д. И. Мельникову подобрать факты, доказывающие «националистические устремления» карел, финнов и вепсов в годы войны[460].

Несомненно, что Штыков и другие генералы имели информацию органов НКГБ — НКВД КФССР об эвакуации жителей Карелии вглубь территории СССР в начальный период войны, в частности о том, что часть финского населения республики, особенно та, которая подверглась террору второй половины 1930-х гг., не желала эвакуироваться вместе с другими гражданами. Все эти факты тоже укладывались в представление генералов о коллаборационизме местного финно-угорского населения в период финской оккупации республики.

Дело принимало серьезный оборот. По свидетельству Г. Н. Куприянова, И. С. Яковлев, секретарь ЦК КП(б) КФССР по пропаганде, сообщил ему, что один из работников Политуправления Карельского фронта приказал ему (карелу по национальности. — С. В.) подготовить материалы, характеризующие «предательскую роль карел во время войны»[461]. А немного позднее Т. Ф. Штыков заявил, что подготовил докладную записку И. В. Сталину по вопросам высылки карел и финнов и что с его выводами согласны командующий Карельским фронтом К. А. Мерецков и член Военсовета Ленинградского фронта А. А. Жданов. В докладной записке был также сделан вывод и о том, что в Карелии не было широкого партизанского движения и серьезной подпольной работы на оккупированной противником территории[462].

Как видно из воспоминаний Г. Н. Куприянова, осознав, что убедить Т. Ф. Штыкова, Д. И. Мельникова и других генералов не представлялось возможным и что те все равно поставят вопрос в ЦК ВКП(б) о репрессиях против карел, финнов и вепсов, он принял решение подготовить контрматериалы. «Нельзя было надеяться на благодушие тех, кому в Москве предстояло решить вопрос о судьбе республики и ее народов, выслушав только доводы Т. Ф. Штыкова и Д. И. Мельникова, надо было готовиться к большому бою, а для него иметь больше фактов», — пишет Г. Н. Куприянов[463].

В распоряжении ЦККП(б) Карела-Финской ССР было много примеров героических подвигов карел, финнов, вепсов на фронте и в тылу в годы Великой Отечественной войны. Многие из них были опубликованы в военный период в республиканских газетах «Ленинское знамя» и «Totuus» («Правда», выходила на финском языке).

Кроме того, когда Т. Ф. Штыков еще в марте 1944 г. впервые заявил, что не доверяет карелам, тогда же Г. Н. Куприянов как член Военсовета Карельского фронта дал указание начальникам политотделов всех пяти сухопутных армий Карельского фронта, начальнику политотдела 7-й воздушной армии и начальнику Политуправления Северного Военно-Морского Флота, чтобы они собрали по войскам и по кораблям флота факты героических подвигов и образцовой службы карел, финнов и вепсов. Использовался также материал, который был в распоряжении ЦККП(б) Карело-Финской ССР, в штабе партизанского движения Карельского фронта и в аппарате Военсовета фронта. На основании этого была составлена записка об участии карел, финнов и вепсов в Великой Отечественной войне, утвержденная затем на бюро ЦККП(б) КФССР[464].

Этот сюжет в воспоминаниях Г. Н. Куприянова подтверждается архивными документами. В восьмом фонде НА РК имеется записка ЦК КП(б) КФССР «Об участии карела-финского народа в Великой Отечественной войне». Она составляет 73 машинописные страницы и содержит восемь глав[465]. В записке отмечается, что до 100 тыс. лучших сынов и дочерей Карела-Финской ССР, в их числе 24 тыс. карел и финнов, с оружием в руках выступили на защиту Советской Родины (призвано в Красную Армию 94,5 тыс. человек; участвовало в боевых операциях в составе истребительных батальонов 3,5 тыс. человек), 5 тыс. трудящихся республики с первых дней войны вступили добровольцами в ряды народного ополчения[466].

В документе подчеркивалось, что основная масса населения оккупированных врагом районов организованно была эвакуирована вглубь страны. Колхозники-карелы нередко выезжали целыми колхозами, со всем колхозным имуществом. Так, например, из Сегозерского района эвакуировался во главе с председателем карельский колхоз «Красная Звезда» (40 человек). Колхозники дружно работали в эвакуации. Позднее этот колхоз в полном составе вернулся в Сегозерье. В тех случаях, когда не имелось возможности вывести с собой колхозное добро, колхозники-карелы сжигали склады и собственные дома[467].

Далее в записке отмечалось, что на территории, оккупированной врагом, осталось не более 40 тыс. человек[468], среди них около 50 процентов карел и финнов, большинство которых не смогли эвакуироваться вследствие того, что пути их отхода оказались перерезанными финскими войсками. Следует иметь в виду, что Г. Н. Куприянов называет число советских граждан, проживавших до войны на территории республики. В оккупированную же Карелию финны ввезли еще около 40 тыс. человек из Ленинградской области — из района Свири, захваченного финскими войсками.

В записке приводились многочисленные факты геройства и мужества представителей карельского, финского и вепсского народов. В боях с противником отличились офицеры Красной Армии: финны по национальности — майор (впоследствии полковник) Валли, полковник Суомалайнен, полковник Лехен, капитан Кукконен и др.; карелы —:– полковники Ф. Егоров и И. Горчаков, майоры — Самойлов и Евсеев, капитаны — Амелии, Петров, Капитонов, Милорадов и др. Особенно подчеркивалось то, что среди карел, финнов и вепсов есть Герои Советского Союза: карел Николай Амелин, уроженец Сегозерского района, карелка Мария Мелентьева, уроженка Пряжинского района, вепсянка Анна Лисицына, уроженка Шелтозерского района, финн Петр Тикиляйнен[469].

Большое место в записке уделено освещению подвигов карельских и финских партизан и подпольщиков. В начале войны карелы, финны и вепсы составляли 32,5 процента от общего числа партизан республики (650 человек из 2 тыс.). С начала Великой Отечественной войны и до 20 июля 1944 г. карело-финские партизаны, по далеко неполным данным, истребили до 11 тыс. солдат и офицеров противника; уничтожили и повредили: эшелонов — 26; паровозов — 26; вагонов — 410; автомашин — 237; взорвали 96 железнодорожных и шоссейных мостов. В записке приводились фамилии карел — героев партизанской войны: И. А. Григорьев, Я. В. Ефимов, И. И. Кондратьев и др. Назывались имена проявивших себя подпольщиков: карела Егора Николаевского, возглавлявшего подпольную группу Ведлозерского района, вепса Дмитрия Горбачева, руководившего подпольной группой в Шелтозерском районе, и др.[470]

Отметим, что число уничтоженных партизанами Карельского фронта солдат и офицеров противника, приведенное в записке, было завышенным и не подтверждается архивными данными. Названные цифры, на наш взгляд, отражают желание Г. Н. Куприянова усилить свои аргументы в вопросе сохранения Карело-Финской ССР.

Значительное внимание уделялось в записке борьбе населения на оккупированной территории, где финские власти проводили политику разделения карел, финнов, вепсов от русских, пытались изобразить себя в роли «братьев-спасителей». Русские были поставлены в худшие материальные условия по сравнению с карелами и финнами. Для этих целей были введены три категории продуктовых карточек: финская, карельская и русская. Нормы питания русских были значительно ниже, чем карельских и финских рабочих. За одну и ту же работу русские получали меньше, чем финны[471].

В документе отмечалось, что нормами снабжения финские оккупационные власти пытались стимулировать «карелизацию» русского населения. Для увеличения количества карельского населения в Петрозаводске и в Кондопожском районе они пытались вручить русским гражданам паспорта карел. Кто имел паспорт карела, тот получал за работу 7–8 марок в час, в то время как за аналогичную работу русским платили 2–3 марки. Однако, как подчеркивалось в записке, советские люди крайне неохотно меняли свои документы[472].

В заключение делался вывод о том, что политика финских захватчиков потерпела крах: карельское, финское и вепсское население республики было едино с русским народом. Народ ждал Красную Армию, верил в ее возвращение и не хотел мириться с оккупантами[473]. Все попытки финнов убедить карел, финнов и вепсов переселиться в Финляндию провалились. В записке приводился такой пример: из 3 тыс. жителей оккупированного Шелтозерского района, который в основном был населен вепсами, в соседнюю страну выехало всего 24 семьи (104 человека)[474].

Докладная записка «Об участии карело-финского народа в Великой Отечественной войне» была направлена в ЦК ВКП(б) И. В. Сталину, а также А. А. Жданову, Г. М. Маленкову и А. С. Щербакову. «Эту записку, — пишет Г. Н. Куприянов, — я послал также начальнику Политуправления Карельского фронта генерал-майору К. Ф. Калашникову, приказал ему размножить ее и разослать во все политотделы дивизий с тем, чтобы политработники использовали факты из этой записки при проведении бесед и докладов среди бойцов»[475].

Проанализированные документы Центрального архива Министерства обороны (ЦАМО) подтверждают, что в период наступления войск Карельского фронта в массово-политической работе среди бойцов широко использовались сведения из этой докладной записки. Политуправление фронта в помощь агитаторам оперативно выпустило брошюру «Герои боев за освобождение Советской Карелии», где значительное внимание было уделено освещению подвигов карел, финнов и вепсов, а политотдел 176-й стрелковой дивизии издал листовку «Действуй в бою, как Сойту». Андрей Сойту, финн по национальности, за проявленное в боях мужество был награжден орденами Красного Знамени и Красной Звезды, медалью «За отвагу»[476]. В политической работе с личным составом войск Карельского фронта широко освещались подвиги бойцов 71-й стрелковой дивизии 7-й армии, в значительной мере состоящей из карел и финнов. Эта дивизия была сформирована на основе 1-го корпуса Финской народной армии сразу после окончания советско-финляндской войны 1939–1940 rr.

В середине августа 1944 г. командующий Карельским фронтом К. А. Мерецков, член Военсовета фронта Т. Ф. Штыков, первый секретарь ЦККП(б) КФССР Г. Н. Куприянов были вызваны в Москву, где предполагалось рассмотреть положение на Карельском фронте и решить вопрос о республике. Однако 10 августа 1944 г. на участке 32-й армии Г. Н. Куприянов был ранен и попал в госпиталь, поэтому в Москву поехали только К. А. Мерецков и Т. Ф. Штыков, их и принял Сталин. За то время, что Г. Н. Куприянов лежал в госпитале, произошли два события, которые, по его мнению, Т. Ф. Штыков пытался использовать для подтверждения своей точки зрения.

Первое — это неудачный бой 176-й дивизии, которой командовал финн по национальности генерал-майор Т. В. Томмола. С конца июня 1944 г. дивизия с боями наступала от станции Масельrская до государственной границы с Финляндией — свыше 200 километров по бездорожью, не получая подкрепления. Вышла к границе ослабленной, но продолжала наступление. Ее головной полк с дивизионом артиллерии перешел границу. Но финны перебросили подкрепление, и полк вынужден был отойти. Противник захватил две батареи. «По опыту других фронтов, — пишет Куприянов, — я знал, что отход одного полка и потеря двух батарей — не такое уж страшное дело в такой большой войне»[477].

К. А. Мерецков сначала не придал этому факту большого значения, хотя и был недоволен, что пришлось отойти и потерять две батареи. Однако Т. Ф. Штыков ухватился за это только потому, что дивизией командовал финн Т. В. Томмола. Он все доложил Сталину по телефону, и Томмола был снят с должности командира дивизии. «Об этом мне рассказал Г. М. Маленков, когда, выполняя указание И. В. Сталина, вызвал меня в Москву для объяснения по карельскому вопросу», — отмечает Г. Н. Куприянов[478].

Попытаемся проанализировать этот факт воспоминаний Г. Н. Куприянова, привлекая материалы коллективной монографии «Карельский фронт в Великой Отечественной войне». Действительно, в начале августа 1944 г. две дивизии 32-й армии — 289-я и 176-я — перешли государственную границу, но, встретив ожесточенное сопротивление противника, были вынуждены отойти на указанные Ставкой рубежи[479]. Куприянов ошибся только в одном: генерал-майор Т. В. Томмола с конца марта 1942 г. до 28 июня 1944 г. командовал 289-й стрелковой дивизией, а не 176-й, и был вынужден сдать командование генерал-майору Н.А. Чернухе[480].

Второй случай, о котором упоминает Г. Н. Куприянов, был связан с поэтом П. Шубиным, майором административной службы, находившимся в войсках Карельского фронта. Куприянов пишет: «12–13 августа 1944 г. ко мне в госпиталь приехал прокурор фронта полковник юстиции Стариковский и попросил санкцию на арест П. Шубина — за попытку изнасилования девушки. Я дал санкцию на арест и предание П. Шубина суду военного трибунала. Дело рассматривал председатель военного трибунала фронта подполковник юстиции А. М. Харитонов. Однако Т. Ф. Штыков взял под защиту П. Шубина, и тот не отбывал фактически никакого наказания, только был лишен звания майора. А затем Т. Ф. Штыков и А. А. Жданов обвинили меня в том, что я погубил русского парня из-за какой-то карельской девки»[481]. К сожалению, проверить этот факт по архивным документам пока не у далось.

Г. М. Маленков рассказал Куприянову о встрече К. А. Мерецкова и Т. Ф. Штыкова со Сталиным в середине августа 1944 г. Сталин завил, что прочитал как предложения Т. Ф. Штыкова, так и записку Г. Н. Куприянова и что без Г. Н. Куприянова решать вопрос нельзя и лучше всего рассмотреть его на Секретариате ЦК ВКП(б)[482]. Заседание Секретариата ЦК ВКП(б), на котором обсуждался вопрос о Карело-Финской ССР, состоялось 30 августа 1944 г. Как пишет Г. Н. Куприянов, на нем, кроме него самого, присутствовали А. А. Жданов, Г. М. Маленков, А. С. Щербаков, М. А. Шамберг, Т. Ф. Штыков и др.[483] Еще до заседания Г. Н. Куприянова принял Г. М. Маленков, который сказал, что вопрос о республике обсуждался у Сталина. Сталин прочитал записку Г. Н. Куприянова, нашел ее довольно убедительной и заявил, что аналогию между карелами и крымскими татарами провести нельзя. При этом он, правда, заметил, что Г. Н. Куприянов слишком перехваливает карел: «Он стал карелом больше, чем сами карелы»[484].

Исследователи этого вопроса по-разному объясняют позицию Сталина. Писатель О. Степанов, например, считал, что Г. Н. Куприянов был «любимцем Сталина» и в телефонных разговорах, которые время от времени происходили между Сталиным и Куприяновым, последний, вероятно, сумел повлиять на мнение диктатора[485].

На наш взгляд, на Сталина подействовали цифры и факты, приведенные в записке об участии карел, финнов и вепсов в Великой Отечественной войне. Данные разведки также говорили о том, что не было фактов «массового предательства населения». Что касается информации органов НКВД КФССР о двух братских батальонах в финской армии, сформированных из местного населения, то следует иметь в виду, что финны не считали эти батальоны лояльными до конца и убрали их с передовых позиций на фронте. К тому же лишь часть личного состава батальонов (прежде всего 3-го Хеймобатальона) была укомплектована на территории оккупированной Карелии[486].

Вызывает интерес и тот факт, что по постановлению РККА № 1526 от 3 апреля 1942 г. «Об изъятии из действующей армии военнослужащих финской национальности и переводе их в рабочие колонны НКВД»[487] воевавшие на различных фронтах финны-ингерманландцы отзывались с позиций и отправлялись в тыл в трудовые армии[488]. На Карельском же фронте такие акции не известны. И до самого выхода Финляндии из войны советские финны воевали в частях Карельского фронта, а некоторые из них командовали полками и дивизиями.

Что касается заседания Секретариата ЦК ВКП(б) 30 августа 1944 г., на котором решался вопрос о судьбах карел, финнов и вепсов, то вел его Г. М. Маленков. Первым слово взял Т. Ф. Штыков и изложил свою точку зрения по вопросу ликвидации Карело-Финской ССР и выселения карел и финнов из республики. Но факты у него, как отмечает Г. Н. Куприянов, были слабыми, незначительными, ничего нового он сообщить не смог. Затем выступил сам Куприянов. Отвергая доводы Штыкова, он привел многочисленные примеры героизма карел, финнов, вепсов в годы войны. Последним слово взял Г. М. Маленков, проинформировав присутствовавших о том, что Сталин против принятия административных мер по отношению к карелам. Их поведение, по его мнению, нельзя сравнить с поведением крымских татар. Позиция Сталина и решила спор[489].

После обсуждения данного вопроса Секретариат ЦК ВКП(б) ограничился тем, что отметил некоторые недостатки в массовополитической работе среди населения республики, только что освобожденного от финской оккупации, и предложил Г. Н. Куприянову подготовить проект постановления ЦК ВКП(б) по этому вопросу. Проект был подготовлен, и 31 августа 1944 г. было принято постановление ЦК ВКП(б) «О недостатках массово-политической работы среди населения районов КФССР, освобожденных от финской оккупации»[490].

Что можно сказать по поводу этой части воспоминаний Г. Н. Куприянова? К сожалению, до сих пор часть документов ЦК ВКП(б) — КПСС (Секретариата, Оргбюро, Политбюро) остается недоступной для историков. Но материалы Российского государственного архива социально-политической истории (РГАСПИ, ранее — Центральный партийный архив) и Архива Президента Российской Федерации (АПРФ) свидетельствуют о том, что действительно 30 августа 1944 г. в ЦКВКП(б) рассматривался вопрос о Карело-Финской ССР, поле чего было принято соответствующее постановление.

Определенные факты не дают повода усомниться в правдивости суждений Г. Н. Куприянова. По итогам обсуждения этого вопроса было принято постановление ЦКВКП(б) от 31 августа 1944 г. «О недостатках массово-п. олитической работы среди населения районов КФССР, освобожденных от финской оккупации». Оно было опубликовано в печати и вошло во многие сборники документов и научные исследования по Великой Отечественной войне. На него в обязательном порядке ссылались историки, освещая проблемы идейно-политической работы партии среди населения в военный период[491]. Суть данного постановления сводилась к тому, что население освобожденных районов Карелии в течение трех лет находилось под воздействием вражеской националистической пропаганды, которая оказала серьезное влияние на сознание людей и мешала восстановлению народного хозяйства республики.

Анализ архивных и опубликованных документов показывает, что в Карелии была развернута большая работа по претворению в жизнь этого постановления. Лучшие пропагандистские силы были направлены в Шелтозерский, Олонецкий, Ведлозерский, Сегозерский и другие районы республики. Проводились лекции, доклады, беседы по темам Великой Отечественной войны[492].

Попытаемся отойти от идеологических установок этого постановления и объективно взглянуть на ситуацию. На оккупированной территории республики проживало всего около 86 тыс. человек, в основном женщины, старики и дети. И недостатки в массово-политической работе среди них не давали серьезного основания для специального обсуждения этого вопроса в ЦК ВКП(б) и принятия по нему постановления. Не будем забывать и о том, что шел август 1944 г., боевые действия продолжались на всем протяжении советско-германского фронта и у руководства партии и страны, конечно же, было много более важных дел.

На наш взгляд, принятие постановления ЦК ВКП(б) от 31 августа 1944 г. по существу было отголоском борьбы тех, кто хотел ликвидировать Карело-Финскую ССР и выселить карел, финнов и вепсов за пределы республики, с теми, кто хотел воспрепятствовать этой акции. Трудно себе представить, как сложилась бы судьба карел, финнов и вепсов, если бы было принято решение о ликвидации республики. Скорее всего, они разделили бы участь тех народов, чья национальная государственность была ликвидирована в этом же 1944 г. (чеченцев, ингушей, балкарцев, калмыков, крымских татар, карачаевцев и др.).

Вместе с тем постановка этого вопроса в ЦК ВКП(б) не прошла бесследно для Карело-Финской ССР. Как пишет Г. Н. Куприянов, определенное недоверие в верхах все-таки осталось. Видимо, в силу этого Г. М. Маленков отклонил в октябре 1944 г. просьбу руководства республики о награждении большой группы карельских партизан и подпольщиков орденами и медалями[493].

Что касается твердой позиции по данному вопросу самого Г. Н. Куприянова, то она, по нашему мнению, объясняется двумя главными причинами: во-первых, абсурдностью аргументов, выдвинутых командованием Карельского фронта летом 1944 г. по вопросу ликвидации республики и депортации финно-угорских народов в восточные районы страны; во-вторых, в случае ликвидации Карело-Финской ССР и высылки карел, финнов и вепсов руководитель республики мог иметь серьезные проблемы и для себя лично.

Заключение

Подводя итоги проведенного исследования, следует, прежде всего, отметить, что масштаб проявлений коллаборационизма в Карелии и Финляндии в годы Второй мировой войны был незначительным. Лишь небольшое число мирного финского населения, попавшего в зону советской оккупации, и финских военнопленных сотрудничало с советскими государственными и военными органами в период советско-финляндской (Зимней) войны 1939–1940 rr. В силу как немногочисленности финского населения, так и его нежелания сотрудничать с оккупационной администрацией советским властям не удалось создать широкую базу поддержки созданного ими Народного правительства Финляндии во главе с О. Куусиненом со стороны местного населения.

Вывод о том, что коллаборационизм среди финнов во время Зимней войны не получил широкого распространения, подтверждается и тем, что из 2 080 финских граждан, которые оказались после окончания военных действий на территории Советской Карелии, только 150 человек пожелали остаться в СССР (7,2 процента)[494], а остальные вернулись на родину. В большинстве своем остались те люди, которые сотрудничали с советскими государственными и военными органами и боялись понести наказание в Финляндии. Лишь небольшая часть финнов отказалась вернуться на родину по идейным соображениям.

Коллаборационизм советских граждан и советских военнопленных на оккупированной территории Советской Карелии и в Финляндии в период Великой Отечественной войны также не имел широкого распространения. Это ярко проявилось на заключительном этапе военных действий на Севере, когда в ходе наступления советских войск летом 1944 г. началось отступление финских воинских частей, а вместе с ним и эвакуация местных жителей.

С оккупированной территории Карелии в Финляндию эвакуировалось 2 799 человек, или только 3,35 процента всего населения зоны оккупации, из них представителей родственных финнам народов — 2196 человек (1422 карела, 314 вепсов, 214 финнов, 176 ингерманландцев, прочих — 70), других народов — 603 (244 русских, 259 украинцев, прочих — 100)[495]. Есть данные и по Петрозаводску. Когда в конце июня 1944 г. финские войска покидали город, с ними ушли только 487 человек из 7 589 свободных жителей[496].

Цифры показывают, что количество людей, переселившихся в Финляндию, было незначительным. Причем в эти 3,35 процента коллаборационистов входит как активно сотрудничавшее с оккупационным режимом население, так и симпатизирующее противнику. Эти данные значительно ниже тех, которые приводит В. И. Боярский в книге «Партизаны и армия: история утерянных возможностей» и о которых мы говорили во введении: «Через несколько лет оккупации 10 % населения могут стать предателями (3 % активными и 7 % симпатизирующими противнику}»[497]. Таким образом, можно смело утверждать, что масштаб коллаборационизма на оккупированной территории Карелии был значительно ниже, чем в других регионах страны, попавших в зону оккупации.

Это объясняется прежде всего тем, что в оккупированных районах Карелии отсутствовала социальная база для широкого проявления коллаборационизма. Основу этой базы в годы Великой Отечественной войны составляли люди, обиженные советской властью (раскулаченные, пострадавшие от гонений на религию, репрессированные в период массовых репрессий второй половины 1930-х rr. по политическим и национальным мотивам и др.}. Таких людей в зоне оккупации оказалось очень мало.

В начальный период Великой Отечественной войны в Карелии, которая сразу стала прифронтовой республикой, в целом успешно и в сжатые сроки прошла эвакуация населения. Всего, по неполным данным, из районов республики, которые попали под оккупацию, эвакуировалось свыше 530 тыс. человек из 700 тыс., проживавших в республике до войны. Трудящиеся Карелии выехали в Вологодскую, Архангельскую, Кировскую, Свердловскую, Горьковскую, Новосибирскую, Челябинскую и другие области, в Коми, Башкирскую, Чувашскую, Удмуртскую, Татарскую республики. Часть населения эвакуировалась на восточный берег Онежского озера — в Пудожский район республики.

В процессе эвакуации НКГБ КФССР в первую очередь эвакуировал заключенных из Выборгской и Петрозаводской тюрем, а также заключенных из лагерей, входивших в состав Беломорска-Балтийского комбината (ББК). Численность заключенных и спецпоселенцев, работавших на ББК, к концу 1930-х гг. составляла четверть населения всей Карелии[498]. Кроме того, первоочередной эвакуации подлежали спецпоселенцы (бывшие кулаки), которые были высланы из других регионов СССР на спецпоселение в Карелию в 1930-е rr. При этом эвакуация началась еще до начала боевых действий на территории КФССР и вступления Финляндии в войну против СССР на стороне нацистской Германии[499]. Можно предположить, что органы советской власти опасались, что неэвакуированный «сомнительный и подучетный элемент» может выступить на стороне противника.

Все эти акции, проводимые органами НКГБ КФССР в начале войны, носили принудительный характер. Но, как показали дальнейшие события периода финской оккупации Карелии, они значительно сузили социальную базу проявления коллаборационизма.

Отсутствие широкого проявления коллаборационизма на оккупированной территории Карелии стало главным аргументом для руководства республики летом 1944 г., когда в ЦК ВКП(б) рассматривался вопрос о ликвидации Карела-Финской ССР и высылке карел, вепсов и финнов в Сибирь. Удалось сохранить республику и избежать трагических последствий депортации народов[500].

В. И. Боярский в упомянутой выше монографии пишет, что через несколько лет оккупации из 90 процентов патриотов 20 процентов войдут в движение Сопротивления и будут вести активную борьбу с противником. Около 70 процентов займут пассивную выжидательную позицию[501]. Знакомство с многочисленными документальными, прежде всего архивными источниками, которые ранее были секретными и только недавно стали доступны исследователям, показывает, что эти цифры в основном соответствуют и Карелии. Большая часть населения, оказавшегося в зоне оккупации, не сотрудничала с оккупантами, но занимала пассивную позицию, имея цель выжить в экстремальных условиях войны. Причем это касалось и партийных работников, и простых граждан. Так, с июля 1944 г. по май 1945 г. на бюро ЦК КП(б) КФССР неоднократно рассматривались дела о коммунистах, оставшихся на оккупированной территории. В решениях по этим вопросам подчеркивалось, что многие коммунисты в оккупированных районах прятали партбилеты или уничтожали их, трудились в своих личных хозяйствах. Они не проявляли активной позиции в борьбе с оккупантами, не шли на связь с партизанами и подпольщиками, некоторые работали старостами. Такие коммунисты исключались из партии с формулировкой «за пассивное поведение»[502].

В целом большая часть местных жителей, несмотря на массированную националистическую пропаганду, осталась верна своей родине и не захотела переезжать в чужую страну, тем более такую, которая находилась на грани военного поражения. Следует иметь в виду и то, что у многих жителей оккупированных финнами районов Карелии в рядах Красной Армии сражались отцы, мужья, братья, сыновья, которых ждали домой после окончания войны. Но для некоторой части советского населения, находившегося в зоне оккупации, эвакуация в Финляндию была неизбежной: для тех, кто находился на службе у финских оккупационных властей и боялся привлечения к суду за предательство; для женщин, состоявших в браке с финнами, и для мужчин, ушедших в родственные батальоны.

Проведенный анализ документального материала показывает, что национальная политика финского оккупационного режима в Карелии в 1941–1944 гг., направленная на разделение населения по национальному признаку (финно-угорское и русское), не принесла желаемых результатов — привлечь на свою сторону советских карел, вепсов, финнов не удалось. Более того, те, кого пришли освобождать от «русской неволи», сами с оружием в руках вместе с русским и другими народами Советского Союза отстаивали независимость своей страны.

В Советском Союзе лица, сотрудничавшие с финским оккупационным режимом или воевавшие в составе финских войск против Красной Армии, а после войны оставшиеся на территории СССР, считались предателями родины и находились в забвении. Долгие годы существовало устойчивое негативное отношение к населению, которое в силу причин, от него не зависящих, оказалось в финской оккупации. Неприятие выказывали прежде всего советские и хозяйственные органы. Об этом свидетельствуют многочисленные воспоминания людей, переживших оккупацию. Так, жительница с. Шелтозеро Таисия Максимова на вопрос «Как потом относилась к вам советская власть и люди, которые вернулись из эвакуации?» ответила: «Начальство нам ничего не сказало вслух, но было сделано так, что… на лесозаготовках нас так мучили! Именно оккупированных! Другой раз денег не дают, черт знает что скажут, ни жилья путевого у нас не было, ничего. <…> В Пайском леспромхозе жили в холодных помещениях, да еще что сделали — карточка была шестьсот грамм (хлеба), а они взяли и сняли двести грамм. Наказывали свои уже за то, что мы в оккупации были. Всякими путями…»[503].

Положение мало изменилось и после распада СССР. И в настоящее время для большинства граждан новой демократической России люди, сотрудничавшие с оккупационными властями, являются коллаборационистами, остаются предателями своего народа, вставшими в трудные для страны годы на сторону противника.

Проблема коллаборационизма в Карелии и Финляндии в годы Второй мировой войны по идеологическим соображениям долгое время была закрыта для ученых и только сейчас становится объектом научного интереса российских историков. Предстоит выяснить еще много вопросов: уточнить точное число советских граждан, сотрудничавших с финскими оккупационными властями в годы Второй мировой войны, определить причины этого явления и его социальную базу. При исследовании данного вопроса следует также выяснить: насколько адекватны были репрессии финских властей к своим гражданам, которые сотрудничали с советскими государственными и военными органами в период Зимней войны, и репрессии советских властей в 1941–1944 гг. по отношению к тем, кого считали коллаборационистами: в первую очередь к бывшим военнопленным и репатриантам, проживавшим и работавшим на оккупированной территории Карелии, а затем вывезенным в Финляндию.

Но уже сегодня на основе анализа большого количества документального материала о сотрудничестве местного населения Карелии и Финляндии с оккупационными властями в период Второй мировой войны можно дать ответ на главный вопрос, поставленный во введении: кем были коллаборационисты — предателями своих стран или жертвами войны. На наш взгляд, нельзя оправдать военную коллаборацию. Тех финских и советских граждан, которые перешли на сторону противника и с оружием в руках воевали против своей родины, можно с полным основанием отнести к предателям. При этом, надо признать, среди них было мало идейных борцов, большинство коллаборационистов переходили на сторону противника, либо спасая свои жизни и жизни своих близких, либо под принуждением.

Поведение тех советских и финских граждан, которые пошли на сотрудничество с оккупационными властями в сфере хозяйственной или культурной деятельности в военный период, можно если не оправдать, то по крайней мере понять. Большинство из них оказались на оккупированной территории помимо своей воли в силу суровых военных обстоятельств, а зачастую по вине и нерасторопности собственных органов власти и управления, не сумевших вовремя и организованно провести эвакуацию населения в начальный период военных действий. Особенно это касается вопросов эвакуации мирного финского гражданского населения в период Зимней войны 1939–1940 rr. и эвакуации советских людей в начальный период Великой Отечественной войны. Их с полным основанием можно отнести к жертвам войны. Долгие годы после ее окончания и на тех, и на других лежала «печать оккупации и плена».

SUMMARY

Summing up the results of the research, first of all, it is necessary to note that the scale of collaborationism development in Karelia and Finland during World War 11 was negligiЬle. Only а small number of caught in the Soviet occupation zone Finnish civilians and Finnish prisoners of war cooperated with the Soviet state and military authorities during the Soviet — Finnish (Winter) War (1939–1940). Due to а small number of Finnish civilians and their unwillingness to cooperate with occupation administration the Soviet authorities failed to create а broad base of support of People's Government of Finland headed Ьу Kuusinen from the local population.

The conclusion that collaborationism didn't spread widely between Finns during the Winter War is also verified Ьу the fact that from 2080 of Finish civilians appeared on the territory of the Soviet Karelia after the end of military actions only 150 people decided to stay in the USSR (7,2 %)[504], and others came back to their motherland. For the most part it was people who cooperated with the Soviet state and military authorities and were afraid to Ье punished in Finland. Only а small part of Finns refused to return home Ьу the ideological reasons.

Collaborationism of Soviet civilians and Soviet prisoners of war on the occupied territory of the Soviet Karelia and Finland during the Great Patriotic War also didn't find а wide spread. It was clearly demonstrated in the final stage of military actions in the North when during the Soviet troops' attack in summer of 1944 Finnish military units began to retreat and therefore evacuation of local people also began.

2799 people were evacuated from the occupied Karelian territory to Finland, or only 3,35 % of total population of occupied zone, among them representatives of the related to Fins peoples accounted 2196 people (1422 Karelians, 314 Veps, 214 Finns, 176 Ingrians and 70 others), other peoples — 603 (244 Russians, 259 Ukrainians and 100 others)[505]. There is also data about Petrozavodsk. In the end of June 1944 when Finnish troops left the town only 487 people from 7589 of free civilians came with them[506].

The data shows the number of people moved to Finland was negligiЫe. NotaЬly, 3,35 % of collaborationists includes both people actively cooperated with occupation regime as well as people sympathized to the enemy. The data is significantly lower than those quoted Ьу V. 1. Boyarsky in the book "Partisans and army: the history of lost opportunities" ("Partizany i armiya: istoriya uteryannyh vozmozhnostei") and those the author noted in the introduction: "After several years of occupation 10 % of population can become traitors (3 % — active and 7 % — sympathized to the enemy)"[507]. Thus, we can confidently assert that the scale of collaborationism on the occupied territory of Karelia was significantly lower than in other country's regions that caught in the occupation zone.

lt is primarily explained Ьу the fact that there was no social base for а wide development of collaborationism in the occupied Karelian regions. The background of the base during the Great Patriotic War consists of people offended Ьу the Soviet authority (dispossessed kulaks, people suffered from religion persecutions, people repressed in the period of mass repressions in the second half of 1930s for political and national reasons etc.). Such people appeared to Ье very few in the occupied zone.

Generally evacuation of the population during the first period of the Great Patriotic War in Karelia, that at once became the frontline repuЬlic, succeeded in а very short time. All in all, according to the incomplete data, more than 530 thousands from 700 thousands of people who lived in the repuЬlic before the war were evacuated from the occupied repuЬlic regions. Working people of Karelia moved to the Vologda region, the Arkhangelsk region, the Кirov region, the Sverdlovsk region, the Gorkov region, the Novosiblrsk region, the Chelyablnsk region and others as well as to Komi, Bashkir, Chuvash, Udmurt and Tatar repuЬlics. Part of the population was evacuated to the eastern shore of the Onega Lake — the Pudozh region.

In the process of evacuation People's Commissariat for State Security of the Karelian-Finnish SSR first evacuated prisoners from Vyborg and Petrozavodsk jails as well as prisoners from cages that were part of the White-Sea-Baltic Plant (Belomorsko-Baltic Plant). In the end of 1930s the number of prisoners and special settlers worked for the White-Sea-Baltic Plant accounted for а quarter of all Karelian population[508]. Besides, special settlers (former kulaks) who had been expelled from other parts of the Soviet Union to the special settlements in Karelia in 1930s were also primarily evacuated. At the same time evacuation began even before the beginning of the military actions on the territory of the Karelian-Finnish SSR and entering of Finland in the war against the USSR in favour of Nazi Germany[509]. It can Ье assumed that the Soviet authorities were frightened that not-evacuated "doubtful element which is under consideration" could take the side of the enemy.

All of these actions carried out Ьу People's Commissariat for State Security of the Karelian-Finnish SSR in the beginning of the war were of compulsory nature. However, as it is seen from the further events during the Finnish occupation of Karelia, they significantly reduced the social base of collaborationism development.

The absence of wide development of collaborationism on the occupied Karelian territory became the main argument for the government of the repuЬlic on summer 1944 when the Central Committee of the All-Union Communist Party considered the issue about the Karelian-Finnish SSR liquidation and removal of Karelians, Veps and Finns to Siberia. The repuЬlic was saved and the tragic consequences of people's deportation managed to Ье avoided[510].

V. I. Boyarsky in the foregoing monograph said that after several years of the occupation 20 % from 90 % of patriots would join the Resistance movement and would actively fight against the enemy. About 70 % would take up passive and waiting position[511]. Examination of the numerous of documentary, and primarily archival sources, which were previously secret and only recently became availaЫe to researches shows that these numbers also generally correspond to Karelia. The majority of population caught in the occupation zone didn't cooperate with occupants, but took up passive position aiming primarily at surviving in the extreme conditions of the war. And it concerned party officials as well as ordinary civilians. So, from July 1944 to Мау 1945 the Central Committee of the All-Union Communist Party of the Karelian-Finnish SSR repeatedly considered the cases about communists left on the occupied territory. The decisions of the issues emphasized that many of communists in the occupied regions hid or destroyed their party membership cards, worked in their personal farms. They didn't have active position in the struggle against occupants, didn't cooperate with partisans and undergrounders, which worked as elders. Such communists were excluded from the party with formulation "for passing behavior"[512].

Generally the major part of local people in spite of massive nationalistic propaganda remained loyal to their motherland and didn't want to move to alien country especially to one that was on the edge of military defeat. It should Ье taken into consideration that many people of the occupied Ьу Finns regions of Karelia waited for their fathers, husbands, brothers and sons fought in the Red Army.

However for some part of the Soviet population caught in the occupation zone, evacuation to Finland was inevitaЫe: for those who served for Finnish occupation authorities and were afraid of arraignment for treason; women married Finnish men and men gone to related battalions.

The analysis of the documentary materials shows that the national policy of Finnish occupation regime in Karelia in 1941–1944 aimed at division of population Ьу nationality {Finno-Ugrians and Russians) didn't bring expected results — Soviet Karelians, Veps, Finns failed to Ье brought to the Finnish side. Moreover, those who were to liberate from "Russian slavery'; defended independence of their country with arms in their hands along with Russians and other peoples of the Soviet Union.

In the Soviet Union people who collaborated with Finnish occupation regime or fought as а part of Finnish troops against the Red Army and who stayed on the territory of the USSR after the war were regarded as traitors of the Motherland for а long time and were forgotten. For many years there was staЫe negative attitude to the population which unwillingly was caught in the Finnish occupation. The rejection was shown primarily Ьу the Soviet and economic bodies. It is proved Ьу many memories of the people who survived through the occupation. For example, а resident of village Sheltozero Taisiya Maksimova answered to the question "How did Soviet authorities and people who returned from evacuation behave towards you after all?": "The authority didn't say anything but we were so tortured on timber stockpiling! Especially those who were occupied! Sometimes they didn't рау us money, only said something unclear, and we didn't have normal living conditions". In Paisky timber industry enterprise people lived in cold buildings, and one more thing that they did — the card was 600 g (bread), but they took off 200 g. They punished us only for that we were in the occupation. In different ways…"[513].

The situation changed а little after the collapse of the USSR. In present times for а majority of new democratic Russia people who cooperated with the occupational authorities are collaborationists and remain traitors of their nation who took the side of the enemy in the difficult times of their country.

The proЫem of collaborationism in Karelia and Finland during World War II was not availaЫe for scientists for а long time for ideological reasons and only now becomes the object of academic interest of Russian historians. Many issues have to Ье studied: clarification of the exact number of Soviet people collaborated with Finnish occupational authorities during World War ll, determination of the reasons and social base of it. In the analysis of the issue some more points should Ье specified: how adequate were the repressions of the Finnish authorities to the people who cooperated with Soviet state and military bodies during the Winter War and how adequate were the repressions of the Soviet authorities in 1941–1944 to those who were considered as collaborationists: primarily to f ormer prisoners of war and repatriates who lived and worked on the occupied Karelian territory and then removed to Finland.

But nowadays based on the analysis of wide range of documentary material about the cooperation of the local population of Karelia and Finland with the occupational authorities during World War II we can answer the main question raised in the introduction: who were collaborationists — traitors of their countries or victims of the war. From our point of view it is impossiЬle to justify military collaboration. Those of Finnish and Soviet people who took the side of the enemy and fought against their motherland with arms in their hands can Ье reasonaЫy considered as traitors. However there were few ideological fighters among them, most of collaborationists took the side of the enemy saving their lives and lives of their families or under the kourbash.

The behavior of those Soviet and Finnish people who cooperated with the occupational authorities in the sphere of economic and cultural activities during the war time at least can Ье understood if not justified. The majority of them occurred on the occupied territory unwillingly because of the harsh military environment and often due to the fault and sluggishness of their authorities and administration who did not manage to evacuate the population of the first war period in time and in an orderly way. Especially it concerns the issues of the evacuation of civilian Finnish population during the Winter War of 1939–1940 and Soviet people in the first period of the Great Patriotic War. They can reasonaЫy Ье concerned as victims of the war. For many years after the end of the war "the imprint of the occupation and the exile" laid on both of them.

Список источников и литературы

АРХИВНЫЕ ДОКУМЕНТЫ:

Архив Президента Российской Федерации (АПРФ), Москва:

Ф. 3 — Политбюро ЦК ВКП(б).

Российский государственный военный архив (РГВА), Москва:

Ф. 25888 — Ленинградский военный округ.

Ф. 31921– Управление 1-го стрелкового корпуса ФНА.

Ф. 34980 — Коллекция документов советско-финляндской войны 1939–1940 гг.

Российский государственный архив социально-политической истории (РГАСПИ), Москва:

Ф. 17 — Фонд ЦК ВКП(б).

Ф. 77 — Коллекция документов А. А. Жданова.

Ф. 82 — Коллекция документов В. М. Молотова.

Ф. 516 — Финляндская коммунистическая партия.

Ф. 522 — Коллекция документов О. В. Куусинена.

Государственный архив Российской Федерации (ГАРФ), Москва:

Ф. Р-1318 — Наркомат по делам национальностей РСФСР.

Ф. 5283 — Всесоюзное общество культурных связей с заграницей (ВОСК).

Ф. 9526 — Управление уполномоченного СНК СССР — Совета Министров СССР по делам репатриации, 1944–1953.

Центр хранения историко-документальных коллекций (ЦХИДК), Москва:

Ф. 1e — Главное управление по делам военнопленных и интернированных (ГУПВИ).

Центральный государственный архив исторической и политической документации (ЦГАИПД), С.-Петербурr:

Ф. 24 — Областной комитет ВКП(б).

Ф. 25 — Городской комитет ВКП(б).

Национальный архив Республики Карелия (НА РК), Петрозаводск:

Ф. 3– Карельский обком ВКП(б).

Ф. 8 — ЦК КП(б) КФССР.

Ф. 213 — Штаб партизанского движения на Карельском фронте.

Ф. 287 — Трофейные документальные материалы.

Ф. 690 — СНК КАССР.

Ф. 804 — Военное управление Восточной Карелии.

Ф. 1394 — СНК КФССР.

Ф. 1411 — Статистическое управление КФССР.

Ф. 3435 — Фонд Г. Н. Куприянова. Рукописи:

• «Война на Севере»;

• «Восстановление народного хозяйства Карелии в 1944–1945 гг.»;

• «Годы и люди»;

• «Народное хозяйство республики после окончания войны»;

• «Перед войной»;

• «После изгнания врага».

Архив Министерства внутренних дел Республики Карелия (АМВД РК), Петрозаводск:

Особые папки. Д. 1, 1/1, 2. Т. 1 и 2.

Архив Управления Федеральной службы безопасности Российской Федерации по Республике Карелия (АУФСБ РФ по РК), Петрозаводск:

ЛД 1, 2, 10, 12, 21, 22, 23, 24, 25, 35 (Литерные дела).

Ф. КРО (Фонд контрразведывательного отдела).

ФДОУ (Фонд дел оперативного учета).

ФЛД (Фонд литерных дел), арх. № 1 — Штаб партизанского движения

Карельского фронта.

ФОД (Фонд общего делопроизводства).

ФПД (Фонд прекращенных дел).

ФРД (Фонд распорядительных документов).

ФСДП (Фонд секретного делопроизводства).

ФТДМ (Фонд трофейных документальных материалов).

ФУД (Фонд уголовных дел).

Военный архив (Sota arkisto, SA), Хельсинки:

Sotapaivakiгjat:

• Т 513 Sotapaivakirja Er. Р 16.

• Т 515 Sotapaivakirja 1./Er. Р 16.

• Т 523 3./Er. Р 16: sotapaivakirja ajalta 10.10.1939 — 1.2.1940. Peruskokoelma:

— Kertomus P-SR: n sotapoliisin ja hallintotoimiston toiminnasta 1939–1940, Р5682/10.

— Hallintotoimisto (Tsto V) Rajaesikunta — Pohjois-Suomen Ryhman Esikunta, sal. kirjeistoa 1.12.1939 — 7.3.1940, Evakuointitilannekatsauksia, Р1835/2.

— Luettelo V AKE: n pikaoikeuden kasittelemista asioista. Р 5682/19.

— Siilasvuon maarayksesta v. 1940 jiilkipuoliskolla laadittuja selostuksia Suomussalmen taisteluista 27.12. — 9.1. Р3167.

— Hallintotoimisto (Tsto V)/Rajaesikunta — PSRE — V Armeijakunnan esikunta — Sotatuomarin asiakirjoja 1939–1940. Р 5682/20, SA.

— E/OS. Kari. Кirjeistoa, puhelinsanomia, viestityksia, kuulustelupoytakirjoja ym.. Р 1762 а3-4.

Национальный архив (Kansallisarkisto, КА), Хельсинки:

Etsiva Keskuspoliisi — Valtiollinen Poliisi (EK-Valpo) I:

• Asiaryhmittain kootut asiakirjakokonaisuudet vv.1939 — sodat ja niista aiheutunut toiminta. XXIX 41-41а. Kotelo 2982.

• Luettelo palautetuista sotavangeista.

• Valpon tiedonanto 382/29.10.1940.

ДИССЕРТАЦИИ:

1. Большакова Г. И. Переселенческая политика советского государства и ее реальное воплощение на Карельском перешейке в 1940–1960 гг.: дис. … д-ра ист. наук. СПб., 2009.

2. Килин Ю. М. Карелия в политике Советского государства, 1920–1941: дис. … д-ра ист. наук / Петрозаводский гос. ун-т. Петрозаводск, 1999.

3. Кулагин О. И. Партизанское движение в Карелии и Мурманской области: объективные и субъективные факторы (1941–1944 гг.): / дис… канд. ист. наук / Петрозаводский гос. ун-т. Петрозаводск, 2005.

4. Смирнова Е. П. Заселение и освоение новых районов Карело-Финской ССР в 1940-е годы: дис… канд. ист. наук / Петрозаводский гос. ун-т. Петрозаводск, 2006.

5. Геращенко Л. В. Переселенческая политика советского государства на Карельском перешейке: дис… канд. ист. наук. СПб., 2009.

6. Kangaspuro М. Suomolainen vai venalainen Karelia. Neuvosto-Karjala kansallisten aatteiden taistelukentana vuosina 1920–1940. Lisensiaatintyo Joensuun yliopiston historian laitokselle. 28.04.1996.

ОПУБЛИКОВАННЫЕ ИСТОЧНИКИ:

1. За родную Карелию. Партизаны и подпольщики: воспоминания, документы. Петрозаводск, 1990.

2. Зимняя война 1939–1940 гг.: иссл., док., коммент.: к 70-летию советско-финляндской войны / отв. ред. А. Н. Сахаров, В. С. Христофоров, Т. Вихавайнен. М., 2009.

3. Зимняя война: документы из архива внешней политики СССР // Международная жизнь. 1989. № 12. С. 216–231.

4. История Карелии в документах и материалах: советский период / сост. Л. И. Драздович и др.; под ред. А. И. Афанасьевой. 3-е изд., перераб. Петрозаводск, 1992.

5. Карелия в годы Великой Отечественной войны, 1941–1945: документы. Материалы. Петрозаводск, 1975.

6. Карелия в Великой Отечественной войне: освобождение от оккупации и возрождение мирной жизни, 1944–1945: сб. документов и материалов / НА РК и др. Петрозаводск, 2010.

7. Незабываемое: воспоминания о Великой Отечественной войне. Петрозаводск, 1974.

8. Неизвестная Карелия: документы спецорганов о жизни республики, 1921–1940 гг. / сост. А. В. Климова, В. Г. Макуров, А. Т. Филатова; науч. ред. В. Г. Макуров. Петрозаводск, 1997.

9. Неизвестная Карелия: документы спецорганов о жизни республики, 1941–1956 гг. / сост. С. С. Авдеев, А. В. Климова, В. Г. Макуров; науч. ред. В. Г. Макуров. Петрозаводск, 1999.

10. Особые папки: рассекреченные документы партийных органов Карелии, 1930–1950 гг. / В. Г. Макуров, А. Т. Филатова; науч. ред. В. Г. Макуров. Петрозаводск, 2001.

11. Партизаны-подпольщики в годы Великой Отечественной войны. Петрозаводск, 1996.

12. По обе стороны Карельского фронта, 1941–1944: документы и материалы / сост. А. В. Климова, В. Г. Макуров. Петрозаводск, 1995.

13. Тайны и уроки зимней войны, 1939–1940 /под общ. ред. В. А. Золотарева; ред. — сост. Н. Л. Волковский. СПб., 2000.

14. Устная история в Карелии: сб. науч. ст. и источников. Вып. 3: Финская оккупация Карелии (1941–1944) /науч. ред. А. В. Голубев, А. Ю. Осипов. Петрозаводск, 2007.

15. Фролов Д. Д. Из истории зимней войны: сб. документов. Петрозаводск, 1999.

ВОСПОМИНАНИЯ:

1. Граница и люди: воспоминания советских переселенцев Приладожской Карелии и Карельского перешейка / науч. ред. Е. А. Мельникова. СПб., 2005.

2. Гюннинен Э. М. «Народная» армия // Принимай нас, Суоми-красавица!: «освободительный» поход в Финляндию в 1939–1940 гг. Ч. 2. СПб., 2000. С. 140–144.

3. Куприянов Г. Н. Во имя Великой Победы: воспоминания. Петрозаводск, 1985.

4. Куприянов Г. Н. За линией Карельского фронта. 2-е изд., испр. и доп. Петрозаводск, 1979.

5. Куприянов Г. Н. От Баренцева моря до Ладоги. Л., 1972.

6. Маннергейм К. Г. Мемуары. М., 1999.

НАУЧНАЯ ЛИТЕРАТУРА:

1. Бакулин О. А. Создание органов «Народной власти» на финской территории, занятой РККА в Зимней войне 1939–1940 гг. // Советскофинляндская война, 1939–1940 rr.: материалы междунар. науч. — практ. конф. (16–17 марта 2002 г.). Петрозаводск, 2002. С. 21–28.

2. Барышников В. Н. Из истории Терийокского «правительства» и проблемы границы // Россия и Финляндия в XVIII–XX вв.: специфика границы. СПб., 1999.

3. Барышников В. Н. Изучение советско-финляндской войны в отечественной историографии ХХ века // От войны к миру: СССР и Финляндия 1939–1940 гг.: сб. ст. СПб., 2006. С. 55–65.

4. Барышников В. Н. Об идее русского эмигрантского правительства в Карелии в советско-финляндской войне 1939–1940 гг. // Советско-финляндская война, 1939–1940 гг.: материалы междунар. науч. — практ. конф. (16–17 марта 2002 г.). Петрозаводск, 2002. С. 29–36.

5. Барышников Н. И. Пять мифов в военной истории Финляндии, 1940–1944 гг. СПб., 2007.

6. Барышников Н. И. Финляндия: из истории военного времени, 1939–1944. СПб., 2010.

7. Барышников Н. И. Рождение и крах «Терийокского правительства» (1939–1940 гг.) / Н. И. Барышников, В. Н. Барышников. СПб.; Хельсинки, 2003.

8. Барышников Н. И. Финляндия во Второй мировой войне / Н. И. Барышников, В. Н. Барышников, В. Г. Федоров. Л., 1989.

9. Битва за Ленинград, 1941–1944. М., 1964.

10. Большакова Г. И. Заложники новой границы: проблемы заселения и освоения Карельского перешейка в 1940–1960 гг.: монография / под ред. И. В. Алексеевой. СПб., 2009.

11. Боярский В. И. Партизаны и армия: история утерянных возможностей. М., 2003.

12. Бутвило А. И. Новейшая история государственного управления в Карелии, 1917–2007 гг. Петрозаводск, 2008.

13. Великая война и Великая Победа народа: к 65-летию победы в Великой Отечественной войне: в 2 кн. / отв. ред. А. Н. Сахаров; ред. — сост. Л. П. Калодникова. М., 2010.

14. Великая Отечественная война, 1941–1945: военно-ист. очерки: в 4 кн. М., 1998–1999.

15. Великая Отечественная война, 1941–1945: энциклопедия. М., 1985.

16. Веригин С. Г. О планах ликвидации Карела-Финской ССР в августе 1944 г. // Карелы. Финны: проблемы этнической истории: (сб. ст. и док.). М., 1992. С. 16–30.

17. Веригин С. Г. Карельский вопрос // Север. 1993. № 1. С. 117–121.

18. Веригин С. Г. Зимняя война: неизвестные страницы // Север. 199З. № 6. С. 118–131.

19. Веригин С. Г. Териокское правительство и его деятельность на территории Карелии в период Зимней войны 1919–1940 гг. // Вопросы истории Европейского Севера. Петрозаводск, 1994. С. 56–62.

20. Веригин С. Г. Финская народная армия в Зимней войне 19З9-1940 гг. // Общественно-политическая история Карелии ХХ века: очерки и ст. Петрозаводск, 1995. С. 96–114.

21. Веригин С. Г. Использование финских военнопленных в пропагандистских и разведывательных целях в период Зимней войны 19З9-1940 гг. // XIII конференция по изучению истории, экономики, литературы и языка скандинавских стран и Финляндии. М.; Петрозаводск, 1997. с. 26–28.

22. Веригин С. Г. Советская Карелия в «зимней войне» // 105 дней «зимней войны»: к 60-летию советско-финляндской войны, 1939–1940. СПб., 2000. С. 77–85.

23. Веригин С. Г. Образование Карело-Финской ССР и освоение «новых территорий» в 1940–1941 гг. // Республика Карелия: 80 лет в составе Российской Федерации: (становление и развитие государственности): материалы междунар. науч. — практ. конф. 6 июня 2000 г. Петрозаводск, 2000. С. 18–28.

24. Веригин С. Г. Освоение и заселение бывших финских территорий Приладожья после окончания Зимней войны // Сортавальский исторический сборник. Вып. 1: Материалы I международной научно-просветительской краеведческой конференции «370 лет Сортавала». Петрозаводск, 2005. С. 177–189.

25. Веригин С. Г. Национальная политика финских оккупационных властей // Отечественная история. 2006. № 4. С. 73–76.

26. Веригин С. Г. Образование Карело-Финской ССР и освоение «новых территорий» в 1940–1941 гг. // Отечественная история. 2008. № 1. С. 150–155.

27. Веригин С. Г. Карелия в годы военных испытаний: (политическое и социально-экономическое положение Советской Карелии в годы Второй мировой войны 1939–1940 гг.). Петрозаводск, 2009.

28. Веригин С. Г. СССР и Финляндия в 1941–1944 гг.: неизученные аспекты военного противостояния // Российская история. 2009. № З. С. 90–103.

29. Веригин С. Г. О планах ликвидации Карело-Финской ССР в августе 1944 года // Вестник Поморского университета. 2009. № 4. С. 6–13.

30. Веригин С. Г. Финские военнопленные на территории Северо-Запада России в период советско-финляндской (Зимней) войны 1939–1940 годов// Уч. зап. Петрозаводского гос. ун-та. 2010. № 1 (106). С. 39–46.

31. Веригин С. Г. Военный коллаборационизм в Карелии в годы Великой Отечественной войны // Вестник филиала СЗАГС в г. Выборге: (научные труды и материалы). Выборг, 2010. С. 242–266.

32. Веригин С. Г. Планы и результаты национальной политики финской администрации на территории оккупированной Карелии в 1941–1944 rr. // Карелия на этнокультурной и политической карте России: материалы науч. — практ. конф., посв. 90-летию Республики Карелия. Петрозаводск, 2010. С. 123–127.

33. Веригин С. Г. Оккупация Карелии в 1941–1944 гг. // Подвигу — жить в веках: сб. ст. Вып. 2. Петрозаводск, 2011. С. 71–88.

34. Веригин С. Г. Культурный коллаборационизм на оккупированной территории Карелии в 1941–1944 годах // Народ, разделенный границей: карелы в истории России и Финляндии в 1809–2009 rr.: эволюция национального самосознания, религии и языка: сб. науч. ст. Joensuu; Петрозаводск, 2011. С. 173–188.

35. Веригин С. Г. Социально-экономическое положение оккупированных районов Карелии в 1941–1944 rr. [Электронный ресурс] // История: электрон. науч. — образоват. журн. 2011. Вып. 5: История стран Северной Европы и Балтии. URL: http://mes.igh.ru/magazine/content/karellia19411944.html, доступ для зарегистрированных пользователей.

36. Веригин С. Г. История Териокского правительства в финляндской исторической литературе / С. Г. Веригин, Э. П. Лайдинен // Политическая история и историография (от античности до современности). Петрозаводск, 1994. С. 115–121.

37. Веригин С. Г. Интернированные финны / С. Г. Веригин, Э. П. Лайдинен // Север. 1995. № 3. С. 91–102.

38. Веригин С. Г. Проблема коллаборационизма в Карелии в годы Второй мировой войны / С. Г. Веригин, Э. П. Лайдинен // Восточная Финляндия и Российская Карелия: традиция и закон в жизни карел: материалы междунар. семинара историков, посв. 65-летию ПетрГУ. Петрозаводск, 2005. С. 223–229.

39. Веригин С. Г. Некоторые особенности партизанского движения в Карелии в 1941–1944 гг. / С. Г. Веригин, Э. П. Лайдинен // Партизанская война в Карелии: сб. ст. и материалов/ Военно-ист. об-во РК; отв. ред. Г. В. Чумаков. Петрозаводск, 2005. С. 6–30.

40. Веригин С. Г. Заложники Зимней войны: (интернированные финны на территории Калевальского района Советской Карелии в период Зимней войны 1939–1940 годов)/ С. Г. Веригин, Э. П. Лайдинен, Ю. Кямяряйнен. Петрозаводск; Йоэнсуу; Суомуссалми, 2004.

41. Вихавайнен Т. Сталин и финны. СПб., 2000.

42. Война 1941–1945 годов: современные подходы. М., 2005.

43. Война и общество в ХХ веке: в 3 кн. Кн. 2: Война и общество накануне и в период Второй мировой войны. М., 2008.

44. Война. Народ. Победа: материалы междунар. науч. конф. М., 2008.

45. Вторая мировая война: актуальные проблемы: сб. ст. / под ред. О. А. Ржешевского. М., 1995.

46. В семье единой: национальная политика партии большевиков и ее осуществление на Северо-Западе России в 1920–1950 годы. Петрозаводск, 1998.

47. Галицкий В. П. Финские военнопленные в лагерях НКВД (1939–1953 гг.): монография. М., 1997.

48. Гилязов И. А. На другой стороне: (коллаборационисты из поволжско-приуральских татар в годы Второй мировой войны). Казань, 1998.

49. Гнетнев К. В. Тайны лесной войны: партизанская война в Карелии 1941–1944 годов в воспоминаниях, фотографиях и документах. Петрозаводск, 2007.

50. Гордиенко А. А. Куприянов и его время. Петрозаводск, 2010.

51. Дащинский С. Н. Советские партизаны в финской Лапландии // Север. 1995. № 2. С. 117–129.

52. Дащинский С. Н. Партизаны Карельского фронта в годы Великой Отечественной войны // 55 лет Победы в Заполярье (1944–1999). Мурманск, 2000. С. 66–74.

53. Дробязко С. И. Восточные войска и Русская Освободительная Армия // Материалы по истории Русского Освободительного Движения 1941–1945 гг. М., 1999. С. 16–105.

54. Зимняя война: 1939–1940: политическая история: в 2 кн. М., 1999.

55. История Великой Отечественной войны Советского Союза, 1941–1945: в 6 т. М., 1960–1964.

56. История Второй мировой войны, 1939–1945: в 12 т. М., 1973–1982.

57. История Карелии с древнейших времен до наших дней / А. И. Афанасьева, А. И. Бутвило, Л. И. Вавулинская и др.; под общ. ред. Н. А. Кораблева, В. Г. Макурова и др. Петрозаводск, 2001.

58. Йокипии М. Финляндия на пути к войне: исследование о военном сотрудничестве Германии и Финляндии в 1940–1941 гг. / пер. Л. В. Суни. Петрозаводск, 1999.

59. Карелия в Великой Отечественной войне 1941–1945 гг.: материалы республ. науч. — практ. конф., посв. 55-летию Победы в Великой Отечественной войне (28 апреля 2000 г.). / науч. ред. Н. А. Кораблев, В. Г. Макуров, М. А. Мишенев. Петрозаводск, 2001.

60. Карелы. Финны: проблемы этнической истории: материалы к серии «Народы и культуры». Вып. 16. М., 1992.

61. Килин Ю. М. Карелия в политике Советского государства, 1920–1941. Петрозаводск, 1999.

62. Килин Ю. М. Комитеты трудового народного фронта на территории Финляндии, занятой Красной Армией (декабрь 1939 — февраль 1940 г.) // XII конф. по изучению истории, экономики, литературы и языка Скандинавских стран и Финляндии. М., 1993.

63. Киселева О. А. Гражданское население и оккупационный режим / О. А. Киселева, Т. В. Никулина // Отечественная история. 2006. № 4. С. 70, 76–81.

64. Киркинен Х. История карельского народа / Х. Киркинен, П. Неволайнен, Х. Сихво. Петрозаводск, 1998.

65. Ковалев Б. Н. Нацистская оккупация и коллаборационизм в России, 1941–1944. М., 2004.

66. Козлов Н. Д. Общественное сознание в годы Великой Отечественной войны, 1941–1945. СПб., 1995.

67. Кулагин О. И. Партизанское движение в Карелии (1941–1944 гг.) в контексте возможностей историко-психологического исследования // Чтения по военной истории: сб. ст. СПб., 2005. С. 474–478.

68. Кулагин О. И. Проблемы изучения социальной составляющей партизанского движения в Карелии (1941–1944 гг.) // Проблемы развития гуманитарной науки на Северо-Западе России: опыт, традиции, инновации: материалы науч. конф., посв. 10-летию РГНФ. Петрозаводск, 2004. С. 137–140.

69. Куломаа Ю. Финская оккупация Петрозаводска, 1941–1944 / Военно-ист. об-во РК; науч. ред. Ю. М. Килин. Петрозаводск, 2006.

70. Кямяряйнен Ю. Интернирование Красной Армией мирного финского населения в свете международных договоров // Восточная Финляндия и Российская Карелия: традиция и закон в жизни карел: материалы междунар. семинара историков, посв. 65-летию ПетрГУ. Петрозаводск, 2005. С. 210–222.

71. Лайдинен Э. П. Интернированные финны в Карелии, 1939–1940 гг. // Советско-финляндская война, 1939–1940 rr.: материалы междунар. науч. — практ. конф. (16–17 марта 2002 г.). Петрозаводск, 2002. С. 58–62.

72. Лайдинен Э. П. Финская разведка против Советской России: специальные службы Финляндии и их разведывательная деятельность на Северо-Западе России (1914–1939 гг.) / Э. П. Лайдинен, С. Г. Веригин. Петрозаводск, 2004.

73. Лайне А. Карело-Финская Советская Социалистическая Республика и финны // В семье единой: национальная политика партии большевиков и ее осуществление на Северо-Западе России в 1920-1930-е годы. Петрозаводск, 1998. С. 223–250.

74. Лайне А. Гражданское население Восточной Карелии под финской оккупацией во Второй мировой войне // Карелия, Заполярье и Финляндия во Второй мировой войне. Петрозаводск, 1994. С. 41–43.

75. Лайне А. Национальная политика финских оккупационных властей в Карелии (1941–1944 rr.) // Вопросы истории Европейского Севера: (проблемы социальной экономики и политики: 60-е годы XIX–XX в.): сб. ст. Петрозаводск, 1995. С. 99–106.

76. Макуров В. С. Карелия в годы Второй мировой войны (1939–1945) // История Карелии с древнейших времен до наших дней. Петрозаводск, 2001. С. 583–667.

77. Макуров В. Г. Военная летопись Карелии, 1941–1945. Петрозаводск, 1999.

78. Макуров В. Г. Зимняя война и жизнь некоторых граждан Финляндии в Карелии в 1939–1940 гг. //Новое в изучении Карелии: сб. ст. Петрозаводск, 1994. С. 160–167.

79. Макуров В. Г. Петрозаводск в годы суровых испытаний, 1941–1945. Петрозаводск, 2005.

80. Мартикайнен Т. Международный семинар-примирение партизанской войны в г. Соданкюля 27–29.09.2002. Кеми, 2004.

81. Морозов К. А. Карелия в годы Великой Отечественной войны (1941–1945). Петрозаводск, 1983.

82. Окороков А. В. Антисоветские воинские формирования в годы Второй мировой войны. М., 2000.

83. Партизанская война в Карелии: сб. ст. и материалов / Военно-ист. об-во РК; отв. ред. Г. В. Чумаков. Петрозаводск, 2005.

84. Петрозаводск и петрозаводчане в годы Великой Отечественной войны / авт. — сост. С. Г. Веригин, В. П. Судаков. Петрозаводск, 2005.

85. Пиэтола Э. Военнопленные в Финляндии // Север. 1990. № 12. С. 37–47.

86. Покровская И. П. Население Карелии. Петрозаводск, 1978.

87. Политическая история Финляндии, 1809–1995. Петрозаводск, 1998.

88. Расила В. История Финляндии / пер. А. В. Суни. Петрозаводск, 2006.

90. Республика Карелия: 80 лет в составе Российской Федерации: (становление и развитие государственности): материалы Междунар. науч. — практ. конф., 6 июня 2000 г. / сост. В. Н. Бирин. Петрозаводск, 2000.

91. Северо-Запад России в годы Великой Отечественной войны, 1941–1945. СПб., 2005.

92. Семиряга М. И. Коллаборационизм: природа, типология и проявления в годы Второй мировой войны. М., 2000.

93. Сенявская Е. С. Психология войны в ХХ веке: исторический опыт России. М., 1999.

94. Сенявская Е. С. Противники России в войнах ХХ века: эволюция «образа врага» в сознании армии и общества. М., 2006.

95. Сенявская Е. С. Финны во Второй мировой войне. Формирование образа врага: взгляд с двух сторон // От войны к миру: СССР и Финляндия, 1939–1940 rr.: сб. ст. СПб., 2006. С. 173–181.

96. Сеппеля Х. Финляндия как оккупант // Север. 1995. № 4–5; № 6.

97. Советско-финляндская война 1939–1940 rr.: материалы междунар. науч. — практ. конф. (16–17 марта 2002 г.). Петрозаводск, 2002.

98. Советско-финляндская война, 1939–1940: в 2 т. СПб., 2003.

99. Степаков В. Н. В «Новых районах»: из истории освоения Карельского перешейка в 1940–1941, 1944–1950 гг. / В. Н. Степаков, Е. А. Балашов. СПб., 2001.

100. 105 дней «зимней войны»: к 60-летию советско-финляндской войны 1939–1940 rr. СПб., 2000.

101. Такала И. Р. Финны в Карелии и в России: история возникновения и гибели диаспоры. СПб., 2002.

102. Такала И. Р. Финское население Советской Карелии в 1930-е годы // Карелы. Финны: проблемы этнической истории: (сб. ст.). М., 1992. С. 150–175.

103. Тихонов О. Н. Свидетель: документальный роман. Петрозаводск, 1990.

104. Хиетанен С. Вопрос о перемещенных лицах // Народ в войне. Хельсинки, 1989.

105. Христофоров В. С. Органы госбезопасности СССР в 1941–1945 гг. М., 2011.

106. Чумаков Г. В. Советские партизаны на территории Финляндии в 1941–1944 гг. // Человек и война: страницы военной истории России: сб. науч. ст. Петрозаводск, 2005. С. 10–17.

107. Чумаков Г. В. Партизанское движение на оккупированной территории в годы войны // Подвигу жить в веках: материалы военно-ист. конф., посв. 60-летию Победы советского народа в Великой Отечественной войне 1941–1945 гг. Петрозаводск, 2005. С. 74–80.

108. Чумаков Г. В. Бригада: история 1-й партизанской бригады Карельского фронта / Г. В. Чумаков, А. Н. Ремизов. Петрозаводск, 2007.

109. Юсупова Л. Н. Великая Отечественная война в Карелии в историко-антропологическом измерении: феномен военного детства // Человек и война: страницы военной истории России: сб. науч. ст. Петрозаводск, 2005. С. 24–33.

110. Elfvengren Е. Vihollisen Selustassa / Е. Elfvengгen, М. Kosonen, Е. Laidinen. Helsinki, 2010.

111. Engle Е. The Winter War. The Russo-Finish conflict 1939–1940 / Е. Engle, L. Paananen. L., 1973.

112. Erkkilii V. Vaiettu sota. Neuvostoliiton partisaanien iskut suomalaisiin kyliin. Helsinki, 1999.

113. Finland and World War II. 1939–1944. N. Y., 1948.

114. Haasio А. Tasavallan panttivangit / А. Haasio, Е. Hujanen. Juvaskyla, 1990.

115. Halsti W. Н. Suomen Sota 1939–1945. Talvisota 1939–1940. (Ensimmainen osa). Keurun, 1957.

116. Halsti W. Н. Suomen sota. Osa 1. Talvisota 1939–1940. Helsinki, 1957.

117. Heikkinen R. Korpikansan kintereilla. Kainuun tyovaenliikkeen historia / R. Hekkinen, М. Lackman. Koillissanomat ОY Kuusamo. Kainuun tyovaenliikkeen historiatoimikunta, 1986.

118. Heiskanen R. Saadun tiedon mukaan… Paamajan johtama tiedustelu 1939–1945. Helsinki, 1989.

119. Holsa М. Itakarjalaisopettajia Suomessa jatkosodan aikana. Ita-Karjalan sotilashallintoesikunnan opettajaleiri 1941–1944. Saarijiirven Offset ОY, 2000.

120. Hyytia О. «Helmi Suomen maakuntien joukossa»: suomalainen ltaKarjala 1941–1944. Helsinki, 2008.

121. 105 paivaa — Uhri ja valkoinen kuolema Kainuussa vv. 1939–1940. Kainuun Sanomain Кirjapaino ОY. Kajaani, 1990.

122. Jussila О. Terijoen hallitus 1939–1940. Porvoo; Helsinki, 1985.

123. Jussila О. Terijoen hallitus 1939–1940 // Maailma ja me. 1989. № 9. S. 56–66.

124. Кilin J. Rajaseudun vaki kahdesit panttina 1939–1940 // Historianllinen aikakauskirja. 1993. № 3. S. 204–212.

125. Кilin J. Rajaseudun vaki kahdesit panttina 1939–1940 // Carelia. 1994. № 11. S. 132–138.

126. Кilin J. Puna-armeja tahdon toteuttajana Talvisodassa // Talvisodan Pikkujattilainen. Porvoo, 1999. S. 356–384.

127. Кilin J. Toinen marsii Ouluun. Puna-armeijan johdon toisen hyokkayksen suunnitelmia Suomas-salmen kautta maaliskuun loppupuoliskolla // Rajamailla III. 1996. Rovaniemi, 1997. S. 83–90.

128. Кilin J. Toinen riemumarsii Ouluun: puna-armeija valmistautui katkaisemaan Suomen vielii maaliskuussa 1940 / / Sotilasaikakauslehti. 1997. № 3. S. 26–32.

129. Kamarainen J. Ruhtinaansalmelaiset puna-armeijan armoilla talvisodan Suomussalmella. Joensuu, 2001.

130. Kujala А. Vankisurmat. Neuvostosotavankien laittomat ampumiset jatkosodassa. Helsinki; Otava, 2008.

131. Laidinen Е. The issue of collaborationism in Karelia during World War II / Е. Laidinen, S. Verigin // Migration, Industrialisation and Regionalisation. Lulea, 2006. S. 205–213.

132. Laine А. Suur — Suomen kahdet kasvot. Ita-Karjalan siviilivaeston asema suomalaisessa miehityshallinnossa, 1941–1944. Helsinki, 1982. S. 7 5–7 6.

133. Martikainen Т. Talvisodan evakot ja siviilisotavangit. Jyvaskyla, 2000.

134. Martikainen Т. Partisaanien siviiliuhrit. Varisuora. Kemi, 2002.

135. Paasikivi J. Toimintani Moskovassa ja Suomessa 1939–1941. Porvoo; Helsinki; Juva, 1986.

136. Pakaslahti А. Talvisodan poliittinen naytelma. Porvoo; Helsinki, 1970.

137. Pollanen М. Rajan evakot. Suomussalmen siviileja Talvisodan kurimuksessa. Saarijarvi. Gummerus Кirjapaino ОY, 1998.

138. Rentola K. Kenen joukoissa seisot? Suomalainen Kommunismi ja sota 1937–1945. Juva, 1994.

139. Rislakki J. Erittain salainen. Vakoilu Suomessa. Helsinki, 1982.

140. Rosen G. Suomalaisina Ita-Karjalassa. Sotahallinnon ja Suomen Punaisen Ristin yhteistoiminta 1941–1944. Jyvaskyla, 1998.

141. Seppala Н. Itsenaisen Suomen puolustuspolitiikka ja strategia. Porvoo; Helsinki, 1991.

142. Sotavangit ja internoidut. Kansallisarkiston artikkelikirja / L. Westerlund (toim.). Helsinki, 2008.

143. Tanner V. Olin ulkoministerina talvisodan aikana. Helsinki, 1951.

144. Takala I. Kysymys Suomen kansanarmejasta // Talvisota, Venaja ja Suomi / Toim. Т. Vihavainen. Helsinki, 1991.

145. Talvisodan historia 3. Sotatoimet Laatokan ja Jaameren valilla. Sotatieteen laitoksen julkaisuja XVI: 3. 4 painos. Porvoo, 1991.

146. Upton А. Kommunismi Suomessa. Rauma, 1970.

147. Verigin S. Internoidut suomalaiset 1939–1940 / S. Verigin, Е. Laitinen // Carelia. 1996. № 12. S. 100–106.

148. Vihavainen Т. Suomen ja Neuvostoliiton suhteet 1930 — luvun lopulta Moskovan rauhaan 1940 // Talvisodan poliittinen naytelma. Porvoo; Helsinki, 1970.

Список сокращений

АПРФ — Архив Президента Российской Федерации

ББК — Беломорска-Балтийский комбинат

БОП — Беломорска-Онежское пароходство

ВГК — верховное главнокомандование

ВКП(б) — Всесоюзная Коммунистическая партия (большевиков)

ВУВК — Военное управление Восточной Карелии

ГАРФ — Государственный архив Российской Федерации

ГК — городской комитет

ГКО — Государственный комитет обороны

ГУЛАГ — Главное управление исправительно-трудовых лагерей

ГУПВИ — Главное управление по делам военнопленных и интернированных

ГШ — Генеральный штаб

ГЭС — гидроэлектростанция

ДОСААФ СССР— Всесоюзное добровольное общество содействия армии, авиации и флоту

ИККИ — исполнительный комитет Коммунистического Интернационала

ИТЛ — исправительно-трудовой лагерь

ИТР — инженерно-технические работники

ИЯЛИ КарНЦ РАН — Институт языка, литературы и истории Карельского научного центра Российской академии наук

КАО — Карельское академическое общество

КАССР — Карельская Автономная Советская Социалистическая Республика

КГПА — Карельская государственная педагогическая академия

Концлагерь — концентрационный лагерь

КПСС — Коммунистическая партия Советского Союза

КПФ — Коммунистическая партия Финляндии

КТНФ — комитеты трудового народного фронта

КФГУ — Карело-Финский государственный университет

КФССР — Карело-Финская Советская Социалистическая Республика

ЛВО — Ленинградский военный округ

МВД — Министерство внутренних дел

МИД — Министерство иностранных дел

НА РК — Национальный архив Республики Карелия

НКВД — Народный комиссариат внутренних дел

НКГБ — Народный комиссариат государственной безопасности

НКИД — Народный комиссариат иностранных дел

НКО — Народный комиссариат обороны

Обком — областной комитет

ОГПУ — Объединенное государственное политическое управление

ОС — оборонительные силы

ПетрГУ — Петрозаводский государственный университет

Погранотряд — пограничный отряд

Политбюро — Политическое бюро

РГАВМФ — Российский государственный архив Военно-морского флота

РГАСПИ — Российский государственный архив социально-политической истории

РГВА — Российский государственный военный архив

РГНФ — Российский государственный научный фонд

РДГ — разведывательно-диверсионные группы

РИК — районный исполнительный комитет

РК — Республика Карелия

РККА — Рабоче— Крестьянская Красная Армия

РО — районное отделение

РОА — Русская освободительная армия

РСФСР — Российская Советская Федеративная Социалистическая Республика

РШПД — Республиканский штаб партизанского движения

СД — стрелковая дивизия

СК — стрелковый корпус

СМЕРШ — («Смерть шпионам») органы советской военной контрразведки

СНК — Совет Народных Комиссаров

СПбГУ — Санкт-Петербургский государственный университет

СССР — Союз Советских Социалистических Республик

США — Соединенные Штаты Америки

ТЭС — тепловая электрическая станция

УГБ — Управление государственной безопасности

УК — Уголовный кодекс

УПВ КО — Управление пограничных войск Карельского округа

УПВИ НКВД СССР — Управление по делам военнопленных и интернированных

УФСБ РФ по РК — Управление Федеральной службы безопасности Российской Федерации по Республике Карелия

ФДР — Финляндская Демократическая Республика

ФНА— Финская народная армия

ЦАМО — Центральный архив Министерства обороны

ЦГАИПД — Центральный государственный архив исторической и политической документации

ЦИК — Центральный исполнительный комитет

ЦК КП(б) КФССР— Центральный комитет Коммунистической партии (большевиков) Карело-Финской ССР

ЦХИДК— Центр хранения историко-документальных коллекций

ЦШПД — Центральный штаб партизанского движения

ШРПО — Штаб по руководству партизанскими отрядами

The moпograph is devoted to the poorly studied iп the Russiaп historiography proЬlem — collaboratioпism оп the Kareliaп territory duriпg World War II. The author studies the facts of cooperatioп betweeп Fiппish civiliaп populatioп апd prisoпers of war with the Soviet authorities duriпg the Wiпter War (1939–1940) апd cooperatioп betweeп Soviet people апd prisoпers of Red Army with Fiппish occupatioп admiпistratioп duriпg the occupatioп of Soviet Karelia (1941–1944). Маiп directioпs of collaboratioпism are giveп: political, admiпistrative-ecoпomic, military апd cultural. The moпograph is prepared оп the basis of wide raпge of sources, the majority of which are archival documeпts from the fuпds of state апd departmeпtal archives of Russia апd Fiпlaпd. Мапу of archival documeпts are beiпg iпtroduced for scieпtific use for the first time.

Примечания

1

Современный словарь иностранных слов. М., 1999. С. 287.

2

Das Deutshe Reich der Zweite Weltkrieg. Der Angriff auf die Sovjetunion. Stuttgart, 1983. Bd. 4; Dallin А. German rule in Russia 1941–1945: А study of occupation polities. L., 1957; Reitlinger G. А. House built on Sand: Conflicts of German policy in Russia 1939–1945. L., 1960; Mulligan Т. Р. The politics of illusion and empire. German Occupation Policy in the Soviet Union, 1942–1943. N. Y., 1988; Hoffman J. Die Ostlegionen 1941–1943. Freiburg, 1976; Jdem. Die Geschichte der Wlassow-Armee. Freiburg, 1984; и др.

3

Лайне А. Карело-Финская Советская Социалистическая Республика и финны / / В семье единой: национальная политика партии большевиков и ее осуществление на Северо-Западе России в 1920-1930-е годы. Петрозаводск, 1998. С. 223–250; Его же. Гражданское население Восточной Карелии под финской оккупацией во Второй мировой войне / / Карелия, Заполярье и Финляндия во Второй мировой войне. Петрозаводск, 1994. С. 42; Его же. Национальная политика финских оккупационных властей в Карелии (1941–1944 rr.) //Вопросы истории Европейского Севера: (проблемы социальной экономики и политики, 60-е годы XIX–XX в.). Петрозаводск, 1995. С. 99–106; Его же. Браки между финнами и населением оккупированной Карелии // Устная история в Карелии: сб. науч. ст. и источников. Вып. 3: Финская оккупация Карелии (1941–1944) /науч. ред. А. В. Голубев, А. Ю. Осипов. Петрозаводск, 2007. С. 17–22; Сеппяля Х. Финляндия как оккупант// Север. 1995. № 4–5; № 6; Пиэтола Э. Военнопленные в Финляндии // Север. 1990. № 12; Вихавайнен Т. Сталин и финны. СПб., 2000; Йокипии М. Финляндия на пути к войне: исследование о военном сотрудничестве Германии и Финляндии в 1940–1941 rr. Петрозаводск, 1999; Куломаа Ю. Финская оккупация Петрозаводска, 1941–1944. Петрозаводск, 2006.

4

Hyytia О. «Helmi Suomen maakuntien joukossa»: suomalainen Ita-Karjala 1941–1944. Helsinki, 2008; Sotavangit ja internoidut. Kansallisarkiston artikkelikirja. Helsinki, 2008; Kujala А. Vankisurmat. Neuvostosotavankien laittomat ampumiset jatkosodassa. Helsinki; Otava, 2008.

5

Например: История Великой Отечественной войны Советского Союза: в 6 т. М., 1960–1965; История Второй мировой войны, 1939–1945: в 12 т. М., 197З; Немецко-фашистский оккупационный режим. М., 1965.

6

Литвин А. М. Проблема коллаборационизма и политические репрессии в Белоруссии в 40-50-х rr. // Политический сыск в России: история и современность. СПб., 1997. С. 266–267.

7

Гилязов И. А. Коллаборационизм тюрка-мусульманских народов СССР в годы Второй мировой войны — форма проявления национализма? // АЬ Imperio: теория и история национальностей и национализма в постсоветском пространстве. № 1. Казань, 2000. С. 108.

8

Гилязов И. А. На другой стороне: (коллаборационисты из поволжско-приуральских татар в годы Второй мировой войны). Казань, 1998; Окороков А. В. Антисоветские воинские формирования в rоды Второй мировой войны. М., 2000; Дробязко С. И. Восточные войска и Русская Освободительная Армия // Материалы по истории Русского Освободительного Движения 1941–1945 гг. М., 1999. С. 16–105; Ковалев Б. Н. Нацистская оккупация и коллаборационизм в России, 1941–1944. М., 2004; Ломагин Н. А. Неизвестная блокада. 2-е изд. Кн. 1. СПб., 2002; и др.

9

Семиряга М. И. Коллаборационизм: природа, типология и проявления в годы Второй мировой войны. М., 2000.

10

Там же. С. 5.

11

Гилязов И. А. На другой стороне… С. 121.

12

Vaestotst/ItaKar. SE, Т2970/12, SA.

13

Verigin S., Laidinen Е. Kollaboraation ongelma ja vainot Karjalassa // Kaarjalan Sanomat. 2004. 15. huuhtikuuta; Веригин С. Г., Лайдинен Э. П. Проблема коллаборационизма в Карелии в годы Второй мировой войны // Восточная Финляндия и Российская Карелия: традиция и закон в жизни карел: материалы междунар. семинара историков, посв. 65-летию ПетрГУ. Петрозаводск, 2005. С. 223–229; Verigin S., Laidinen Е. Kollabraation ongelma Karjalassa Suomen miehityksen aikana (1941–1944) // Kieli-historia-kulttuuri. Venajan kulttuurin ja kielen koulutus. Kajanin opettajankoulutusyksikko Oulun yliopisto, 2005; Laidinen Е., Verigin S. The issue of collaborationism in Karelia during World War II // Migration-Industrialisation-Regionalisation. The Use and Abuse of History in the Barents Region II / Ed. L. Elenius. Lulea, 2004. S. 205–213.

14

Боярский В. И. Партизаны и армия: история утерянных возможностей. М., 2003. С. 4.

15

В настоящее время большинство исследователей, в том числе и российских, пришли к выводу, что это была провокация, подготовленная советским руководством и направленная на оправдание военных действий со стороны СССР.

16

Зимняя война, 1939–1940: политическая история. Кн. 1. М., 1999. С. 158–159.

17

Неизвестная Карелия: документы спецорганов о жизни республики 1921–1940 rr. Петрозаводск, 1997. С. 344–345; Архив Управления Федеральной службы безопасности Российской Федерации по Республике Карелия (далее — Архив УФСБ РФ по РК). Ф. 35. П/Ф. 20. Д. 66. Л. 23–26.

18

См., например: Haasio А., Hujanen Е. Tasavallan panttivangit. Evakuoimatta. Jaaneiden suojarvelaisten vaiheet talvisodan aikana. Jyvaskyla; Suo-Saatio, 1990. S. 20, 27; Heiskanen Р. Saadun tiedon mukaan… Paamajan johtama tiedustelu 1939–1945. Helsinki, 1989. S. 83; и др.

19

Haasio А., Hujanen Е. Tasavallan panttivangit… S. 20.

20

Ibld. S. 20, 22, 24, 27.

21

Kainuun Sanomat. 1939. 14.10.

22

Представитель полицейской и податной власти в пригородах и сельских местностях Финляндии.

23

105 paivaa — Uhri ja valkoinen kuolema Kainuussa vv. 1939–1940. Kajaani, 1990. S. 60; Siilasvuo Р. Kuhmo talvisodassa. Helsinki, 1944. S. 12; Веригин С. Г., Лайдинен Э. П, Кямяряйнен Ю. Заложники Зимней войны: (интернированные финны на территории Калевальского района Советской Карелии в период Зимней войны 1939–1940 годов). Петрозаводск; Йоэнсуу; Суомуссалми, 2004. С. 50.

24

Веригин С. Г., Лайдинен Э. П, Кямяряйнен Ю. Заложники Зимней войны… С. 50.

25

105 paivaa — Uhri ja valkoinen kuolema Kainuussa vv. 1939–1940. S. 42, 59–60; Siilasvuo Р. Kuhmo talvisodassa. S. 12.

26

Niemi А. Hyrsyanmutkan siviilivankien kohtalot // Karjala. 1992. 17.12.

27

См., например: Haasio А., Hujanen Е. Tasavallan panttivangit… S. 20, 27; Martikainen Т. Talvisodan evakot ja siviilisotavangit. Jyvaskya, 2000. S. 104.

28

Архив УФСБ РФ по РК. Ф. 35. П/Ф. 20. Оп. 1. Д. 60. Л. 7, 10, 21.

29

Там же. Л. 52.

30

Там же. Д. 57. Л. 49; Д. 60. Л. 10, 25, 45, 51–52, 79.

31

Niemi А. Hyrsyanmutkan siviilivankien kohtalot.

32

В действительности и правительство Куусинена, и Финская народная армия были сформированы еще до начала военных действий (см.: Зимняя война, 1939–1940: политическая история. Кн. 1. С. 176–191).

33

Национальный архив Республики Карелия (далее — НА РК). Ф. 3. Оп. 5. Д. 448. Л. 16–18.

34

Там же. Д. 288. Л. 3–4.

35

Там же. Д. 448. Л. 14.

36

Там же. Л. 16–18.

37

Килин Ю. М. Карелия в политике Советского государства, 1920–1941. Петрозаводск, 1999. С. 197.

38

НА РК. Ф. 3. Оп. 5. Д. 288. Л. 1–2; Килин Ю. М. Карелия в политике Советского государства, 1920–1941. С. 197.

39

Килин Ю. М. Карелия в политике Советского государства, 1920–1941. С. 197.

40

Российский государственный архив социально-политической истории (далее — РГАСПИ). Ф. 522. Оп. 1. Д. 46. Л. 14.

41

Веригин С. Г., Лайдинен Э. П. Интернированные финны // Север. 1995. № 3. с. 94.

42

РГАСПИ. Ф. 522. Оп. 1. Д. 46. Л. 49.

43

Килин Ю. М. Карелия в политике Советского государства, 1920–1941. С. 197–198.

44

Hyгynsalmi 1940 Talvi — ja syyskarajat, syyskarajain varsinaisasiat Clal 79. Tapaus 45, Janne (Juho) Kallenpoika Juntunen. Liite В: Valpon kuulustelupoytakirja 6-10.2.1940; Веригин С. Г., Лайдинен Э. П., Кямяряйнен Ю. Заложники Зимней войны… С. 64.

45

КА. Antti Seppasen kuulustelu poytakirja; ОМА. Oulun laaninvankilan arkisto, nimilehdet v. 1940, Веа: 20; Веригин С. Г., Лайдинен Э. П., Кямяряйнен Ю. Заложники Зимней войны… С. 64.

46

Heikkinen R., Lackman М. Korpikansan kintereilla. Kainuun tyovaenliikkeen Koillissanomat ОУ Kuusamo. Kainuun tyovaenliikkeen historiatoimikunta, 1986. S. 353; Kainuun Sanomat. 1940. 03.02; Веригин С. Г., Лайдинен Э.П., Кямяряйнен Ю. Заложники Зимней войны… С. 67.

47

105 paivaa — Uhri ja valkoinen kuolema Kainuussa vv. 1939–1940. S. 72; Heikkinen R., Lackman М. Korpikansan kintereilla. S. 100–109.

48

Heikkinen R., Lackman М. Korpikansan kintereilla. S. 352.

49

Килин Ю. М. Карелия в политике Советского государства, 1920–1941. С. 197.

50

НА РК. Ф. 690. Оп. 10. Д. 6152. Л. 187; Оп. 12. Д. 10190. Л. 17, 19, 21; Килин Ю. М. Карелия в политике Советского государства, 1920–1941. С. 198.

51

Килин Ю. М. Карелия в политике Советского государства, 1920–1941. С. 198.

52

Барышников Н. И., Барышников В. Н. Рождение и крах «Терийокского правительства» (1939–1940 rr.). СПб., 2003. С. 208.

53

РГАСПИ. Ф. 522. Оп. 1. Д. 46. Л. 43.

54

Архив УФСБ РФ по РК. Ф. 35. П/Ф. 20. Оп. 1. Д. 66. Л. 66–69.

55

Особые папки: рассекреченные документы партийных органов Карелии, 1930–1956 rr. Петрозаводск, 2001. С. 53–54; Архив УФСБ РФ по РК. Ф. КРО. Оп. 1. Д. 66. Л. 68, 109, 116; Веригин С. Г., Лайдинен Э. П., Кямяряйнен Ю. Заложники Зимней войны… С. 78.

56

Тайны и уроки Зимней войны 1939–1940: по документам рассекреченных архивов. СПб., 2000. С. 315; Веригин С. Г., Лайдинен Э. П., Кямяряйнен Ю. Заложники Зимней войны… С. 76.

57

Веригин С. Г., Лайдинен Э. П., Кямяряйнен Ю. Заложники Зимней войны… С. 77.

58

НА РК. Ф. 1394. Оп. 7. Д. 16. Л. 21; Архив УФСБ РФ по РК. ФЛД. Д. № 2. Ч. 4. Л. 1.

59

НА РК. Ф. 3. Оп. 5. Кор. 221. Д. 446. Л. 46.

60

Архив УФСБ РФ по РК. Ф. 35. П/Ф. 20. Д. 66. Л. 72; Веригин С. Г., Лайдuнен Э. П., Кямяряйнен Ю. Заложники Зимней войны… С. 80.

61

Архив УФСБ РФ по РК. Ф. 35. П/Ф. 20. Д. 66. Л. 23.

62

Там же. Л. 24–26.

63

Там же. Д. 66 (подсчитано автором).

64

Там же. Л. 26.

65

Там же. Л. 27.

66

Там же. Л. 1.

67

Там же. Л. 1, 2.

68

Там же. Л. 70–71.

69

Там же. Л. 31.

70

Там же. Л. 35.

71

Веригин С. Г., Лайдинен Э. П. Интернированные финны. С. 96.

72

Архив УФСБ РФ по РК. ФЛД. Д. № 2. Ч. 4. Л. 50.

73

НА РК. Ф. 3. Оп. 5. Кор. 221. Д. 446. Л. 1; Архив УФСБ РФ по РК. ФЛД. Д. № 2. Ч. 4. Л. 9; Макуров В. Г. Зимняя война и жизнь некоторых граждан Финляндии в Карелии в 1939–1940 гг. // Новое в изучении Карелии: сб. ст. Петрозаводск, 1994. С. 161.

74

НА РК. Ф. 1394. Оп. 7. Д. 18. Л. 6.

75

Архив УФСБ РФ по РК. ФЛД. Д. № 2. Ч. 4. Л. 6, 9.

76

Там же. Л. 329.

77

Там же. Л. 19.

78

Там же. Л. 32.

79

НА РК. Ф. 3. Оп. 5. Кор. 221. Д. 446. Л. 1.

80

Архив УФСБ РФ по РК. ФЛД. Д. № 2. Ч. 4. Л. 28.

81

НА РК. Ф. 3. Оп. 5. Кор. 221. Д. 446. Л. 1.

82

Архив УФСБ РФ по РК. ФЛД. № 2. Ч. 4. Л. 35, 38–39.

83

Там же. Ч. 3. Л. 37.

84

См., например: Там же. Л. 11, 43; Ч. 4. Л. 5–6.

85

Там же. Ч. 4. Л. 37.

86

Там же. Л. 3.

87

Там же. Ч. 3. Л. 42; Ч. 4. Л. 18.

88

Там же. Ч. 3. Л. 45.

89

Там же. Ч. 4. Л. 4.

90

Там же. Л. 18, 31, 37; Ч. 3. Л. 47.

91

Неизвестная Карелия. С. 313; Архив УФСБ РФ по РК. Ф. 35. П/Ф. 20. Оп. 1. Д. 66. Л. 68–72.

92

Неизвестная Карелия. С. 314.

93

Архив УФСБ РФ по РК. ФЛД. Д. № 2. Ч. 3. Л. 4, 6; Ч. 4. Л. 17.

94

Там же. Д. 66. Л. 35.

95

Неизвестная Карелия. С. 312–313; Архив УФСБ РФ по РК. Ф. 35. П/Ф. 20. Оп. 1. Д. 60. Л. 70.

96

Архив УФСБ РФ по РК. Ф. 35. П/Ф. 20. Оп. 1. Д. 66. Л. 57.

97

Неизвестная Карелия. С. 314; Архив УФСБ РФ по РК. Ф. 35. П/Ф. 20. Оп. 1. Д. 66. Л. 57–58.

98

Архив УФСБ РФ по РК. Ф. 35. П/Ф. 20. Оп. 1. Д. 66. Л. 76.

99

Там же.

100

Веригин С. Г., Лайдинен Э. П. Интернированные финны. С. 99.

101

Архив УФСБ РФ по РК. Ф. 35. П/Ф. 20. Оп.1. Д. 66. Л. 75–81.

102

Там же.

103

Там же. Л. 86.

104

Там же. Ф. КРО. Оп. 1. П. 66. Л. 97.

105

Там же. Л. 95.

106

Там же. ФЛД. Д. № 2. Ч. 4. Л. 22–32.

107

Там же. Л. 60.

108

Haasio А., Hujanen Е. Tasavallan panttivangit… S. 83, 90.

109

Архив УФСБ РФ по РК. Ф. 35. П/Ф. 20. Оп. 1. Д. 66. Л. 62–65; Ф. КРО. Оп. 1. П. 66. Л. 79–81.

110

Там же. ФЛД. Д. № 2. Ч. 1. Л. 23–30.

111

Там же.

112

Веригин С. Г., Лайдинен Э. П. Интернированные финны. С. 100.

113

Цит. по: Веригин С. Г., Лайдинен Э. П., Кямяряйнен Ю. Заложники Зимней войны… С. 158.

114

Там же. 150.

115

Архив УФСБ РФ по РК. Ф. КРО. Оп. 1. П. 66. Л. 11.

116

Там же. Л. 9.Там же. Л. 9.

117

Там же. ФЛД. Д. № 2. Ч. 4. Л. 21.

118

Там же. Л. 7.

119

Там же. Ф. КРО. Оп. 1. П. 66. Л. 65.

120

Там же. Л. 68.

121

Там же. ФЛД. Д. № 2. Ч. 3. Л. 17–18; Ч. 4. Л. 3–4; Ф. КРО. Оп.1. П. 66. Л. 1.

122

Там же. ФЛД. Д. № 2. Ч. 4. Л. 1.

123

Там же. Ф. КРО. Оп. 1. П. 66. Л. 33.

124

Там же. Л. 35–37, 117–118.

125

Там же. Ф. 35. П/Ф. 20. Оп. 1. Д. 66.

126

Галицкий В. П. Вражеские военнопленные в СССР (1941–1945 гг.) // Военно-исторический журнал (далее — ВИЖ). 1990. № 9. С. 39–46; Носырева Л., Назарова Т. Пойдем на Голгофу, мой брат… // Родина. 1995. № 12. С. 99–105; Дудорова О. А. Неизвестные страницы «Зимней войны» // ВИЖ. 1991. № 9. С. 12–23; Ивашов Л. Г. Не представляли себе… всех трудностей, связанных с этой войной // ВИЖ. 1993. № 4. С. 7–12; № 5. С. 45–50; № 7. С. 35–40.

127

Галицкий В. П. Финские военнопленные в лагерях НКВД (1939–1953 гг.). М., 1997.

128

По обе стороны Карельского фронта, 1941–1944: документы и материалы. Петрозаводск, 1995. С. 45.

129

Родина. 1995. № 12. С. 99; Международная встреча-конференция историков, политологов и общественных деятелей России и Германии «Эра примирения». Петрозаводск, 1995; и др.

130

Российский государственный военный архив (РГВА). Ф. 33987. Оп. 3. Д. 1395. Л. 235.

131

Галицкий В. П. Финские военнопленные в лагерях НКВД (1939–1953 rr.). С. 21.

132

См. подробнее об этом: Pietola Е. Sotavangit Suomessa, 1941–1944. Juvaskyla, 1987.

133

Галицкий В. П. Финские военнопленные в лагерях НКВД (1939–1953 гг.). С. 29.

134

Родина. 1995. № 12. С. 99.

135

Центр хранения историко-документальной коллекции (далее — ЦХИДК). Ф. le. Оп. 3. Д. 3. Л. 49; Родина. 1995. № 12. С. 99.

136

Подсчитано по данным: Архив Министерства внутренних дел Республики Карелия (далее — Архив МВД РК). Д. 1, 1/1, 2. Т. 1, 2.

137

Там же.

138

Из воспоминаний Тадеуса Сарримо «В плену в России», предоставленных финским историком Тимо Мальми. Цит. по: Родина. 1995. № 12. С. 100.

139

Там же.

140

Галицкий В. П. Финские военнопленные в лагерях НКВД (1939–1953 гг.). С. 107.

141

Подсчитано по данным: Архив МВД РК. Особые папки. Д. 1, 1/1, 2. Т. 1, 2.

142

Там же. Д. 1/1. Т. 1. Л. 6–8.

143

Там же. Л. 19.

144

Там же. Д. 2. Т. 1. Л. 12, 61, 63.

145

Галицкий В. П. Финские военнопленные в лагерях НКВД (1939–1953 rr.). С. 107.

146

Там же.

147

Российский государственный архив социально-политической истории (далее — РГАСПИ). Ф. 522. Оп.1. Д. 47. Л. 4-31.

148

Там же. Л. 8.

149

Там же. Л. 70.

150

Там же. Л. 14–58.

151

Архив МВД РК. Д. 1/1. Т. 1. Л. 44–67.

152

НА РК. Ф. 3. Оп. 5. Д. 278. Л. 18–19.

153

Там же.

154

Центральный государственный архив историко-политических документов (далее — ЦГАИПД). Ф. 24. Оп. 26. Д. 4327. Л. 154–155.

155

РГАСПИ. Ф. 516. Оп. 2. Д. 33. Л. 1-14.

156

ЦГАИПД. Ф. 24. Оп. 28. Д. 943. Л. 7-10.

157

РГАСПИ. Ф. 516. Оп. 2. Д. 3. Л. 15.

158

Галицкий В. П. Финские военнопленные в лагерях НКВД (1939–1953 rr.). С. 112.

159

Галицкий В. П. Финские военнопленные в лагерях НКВД (1939–1953 гг.). С. 114.

160

Родина. 1995. № 12. С. 101.

161

Галицкий В. П. Финские военнопленные в лагерях НКВД (1939–1953 гг.). С. 67.

162

НА РК. Ф. 287. Оп. 2. Ед. хр. 5. Л. 4-165.

163

Зимняя война, 1939–1940: политическая история. Кн. 1. С. 326.

164

«Мы должны учесть наш опыт в Финляндии…»: РОВС об уроках «Зимней войны»: (из Бахметьевского архива Колумбийского университета США) // Россия и Финляндия в ХХ веке. СПб., 1997. С. 321.

165

Цит. по: Барышников Н. И. Финляндия: из истории военного времени, 19З9-1944. СПб., 2010. С. 352.

166

Там же.

167

«Мы должны учесть наш опыт в Финляндии…» С. 323; Чему свидетели мы были…: переписка бывших царских дипломатов, 1934–1940: сб. док. Кн. 2. М., 1998. С. 273.

168

Чему свидетели мы были…: переписка бывших царских дипломатов, 1934–1940. С. 264.

169

Там же.

170

Цит. по: Соколов Б. В. Тайны финской войны. М., 2000. С. 236.

171

Барышников Н. И. Финляндия: из истории военного времени, 1939–1944. С. З55.

172

Цит. по: Там же. С. 356.

173

Бажанов Б. Воспоминания бывшего секретаря Сталина. М., 1997. С. 222.

174

«Мы должны учесть наш опыт в Финляндии…»: РОВС об уроках «Зимней войны». С. 331.

175

Семиряга М. И. Тайны сталинской дипломатии, 1939–1941. М., 1992. С. 185; Барышников Н. И. Финляндия: из истории военного времени, 1939–1944. С. 357; Барышников В. Н. Об идее эмигрантского правительства в Карелии в советско-финляндской войне 1939–1940 rr. // Советско-финляндская война 1939–1940 гг.: материалы междунар. науч. — практ. конф. (16–17 марта 2002 г.). Петрозаводск, 2002. С. 34; Фролов Д. Д. Из истории зимней войны, 1939–1940 rr. Петрозаводск, 1999. С. 16–17.

176

Фролов Д. Д. Из истории зимней войны, 1939–1940 rr. С. 14.

177

Цит. по: Соколов Б. В. Тайны финской войны. С. 236.

178

Цит. по: Соколов Б. В. Тайны финской войны. С. 236.

179

Галицкий В. П. Финские военнопленные в лагерях НКВД (1939–1953 гг.). С. 57–58.

180

Родина. 1995. № 12. С. 104.

181

Галицкий В. П. Финские военнопленные в лагерях НКВД (1939–1953 гг.). С. 62–63.

182

Там же. С. 63–64.

183

Архив МВД РК. Особые папки. Д. 1/1. Т. 2. Л. 28.

184

Галицкий В. П. Финские военнопленные в лагерях НКВД (1939–1953 rr.). С. 64.

185

Зимняя война, 1939–1940: политическая история. Кн. 1. С. 326.

186

Карельский фронт в Великой Отечественной войне 1941–1945 rr.: военно-ист. очерк. М., 1984. С. 54.

187

Под Восточной Карелией в Финляндии понимается территория Российской (Советской) Карелии, которая противопоставляется Западной (финской) Карелии.

188

Архив Управления Федеральной службы безопасности Российской Федерации по Республике Карелия (далее — Архив УФСБ РФ по РК). Ф. 2. Оп. 1. Д. 117. Л. 54–55.

189

Там же. Ф. 6. Лит. д. 12. Т. 1. Л. 27, 27 об.

190

Laine A. Suur-Suomen kahdet kasvot… Ita-Karjalan siviilivaeston asema suomalaisessa miehityshallinnossa, 1941–1944. Helsinki; Keuruu, 1982. S. 73.

191

Там же.

192

НА РК. Ф. 2730. Оп. 1. Д. 212. Л. 11.

193

Там же. Ф. 213. Оп. 1. Д. 389. Л. 15; Ф. 804. Оп. 1. Д. 3. Л. 1.

194

Куломаа Ю. Финская оккупация Петрозаводска, 1941–1944. Петрозаводск, 2006. С. 44.

195

Архив УФСБ РФ по РК. Ф. 6. Лит. д. 12. Т. 3. Л. 116, 116 об.

196

Там же. Ф. 2. Оп. 1. Д. 117. Л. 54.

197

Там же. Л. 55.

198

Устная история в Карелии: сб. науч. ст. и ист. Вып. 3: Финская оккупация Карелии (1941–1944) / науч. ред. А. В. Голубев, А. Ю. Осипов. Петрозаводск, 2007. С. 89.

199

Архив УФСБ РФ по РК. Ф. 2. Оп. 1. Д. 82. Л. 41, 142.

200

Halltsto/AunPE. Т 2872/14. SA.

201

Там же.

202

Архив УФСБ РФ по РК. Ф. 2. Оп.1. Д.117. Л. 63–64.

203

Там же.

204

Куломаа Ю. Финская оккупация Петрозаводска, 1941–1944. С. 151.

205

Там же. С. 152.

206

Там же. С. 153.

207

Архив УФСБ РФ по РК. Ф. 6. Д. № 11. Ч. 4. Л. 161.

208

Там же. Л. 164–165.

209

Куломаа Ю. Финская оккупация Петрозаводска, 1941–1944. С. 162.

210

Там же.

211

Там же. С. 162–163.

212

Архив УФСБ РФ по РК. ФСДП. Оп. 1. Д. 117. Л. 1, 1 об.

213

Там же. Ф. КРО. Оп. 1. Д. 95. Л. 75 об.

214

Там же. Л. 9, 9 об., 10, 24, 24 об.

215

Сеппяля Х. Финляндия как оккупант в 1941–1944 годах // Север. 1995. № 6. С.113.

216

Там же. С. 110.

217

Laine А. Suur-Suomen kahdet kasvot… S. 269.

218

НА РК. Ф. 213. Оп. 1. Д. 174. Л. 2.

219

НА РК. Ф. 273. Оп. 1. Д. 27. Л. 7.

220

Там же.

221

Laine А. Suur-Suomen kahdet kasvot… S. 278–283.

222

Сеппяля Х. Финляндия как оккупант в 1941–1944 годах. С. 111.

223

Laine А. Suur-Suomen kahdet kasvot… S. 278–283.

224

Сеппяля Х. Финляндия как оккупант в 1941–1944 rодах. С. 111.

225

Laine А. Suur-Suomen kahdet kasvot… S. 278–283.

226

НА РК. Ф. 213. Оп. 1. Д. 176. Л. 119.

227

Laine А. Suur-Suomen kahdet kasvot… S. 272.

228

Ibld. S. 234.

229

НА РК. Ф. 2730. Оп. 1. Д. 117. Л. 6.

230

Laine А. Suur-Suomen kahdet kasvot… S. 274.

231

Там же.

232

Устная история в Карелии. Вып. 3. С. 94.

233

Там же. С. 101, 113.

234

Вавулинская Л. И. Начало восстановления народноrо хозяйства в освобожденных от оккупации районах Карелии // Подвигу жить в веках: материалы военно-ист. конф., посв. 60-летию Победы советского народа в Великой Отечественной войне 1941–1945 гг. Петрозаводск, 2005. С. 99.

235

НА РК. Ф. 213. Оп. 1. Д. 176. Л. 117.

236

Там же. Ф. 2730. Оп. 1. Д. 103. Л. 7.

237

Seppiilii Н. Suomi miehittajana 1941–1944. Helsinki, 1989. S. 58.

238

Сеппяля Х. Финляндия как оккупант в 1941–1944 годах. С. 110–111.

239

Laine А. Suur-Suomen kahdet kasvot… S. 235.

240

lbld. S. 274.

241

Ibld. S. 277.

242

Сеппяля Х. Финляндия как оккупант в 1941–1944 годах. С. 111.

243

Там же.

244

Куломаа Ю. Финская оккупация Петрозаводска, 1941–1944. С. 167.

245

НА РК. Ф. 2730. Оп. 1. Д. 6. Л. 11.

246

Hyytiii О. Helmi Suomen maakuntien joukossa. Suomalainen Ita-Karjala 1941–1944. Helsinki, 2008. S. 237.

247

Там же.

248

Куломаа Ю. Финская оккупация Петрозаводска, 1941–1944. С. 163–164.

249

Hyytia О. Helmi Suomen maakuntien joukossa. Suomalainen Ita-Kaгjala 1941–1944. S. 238–239.

250

Осипов А. Ю. Оккупационный режим Финляндии в Советской Карелии // Устная история в Карелии. Вып. 3. С. 25.

251

Hyytia О. Helmi Suomen maakuntien joukossa. Suomalainen Ita-Kaгjala 1941–1944. S. 240.

252

Laine А. Suuг-Suomen kahdet kasvot… S. 226.

253

Hyytia О. Helmi Suomen maakuntien joukossa. Suomalainen Ita-Kaгjala 1941–1944. S. 240.

254

Ibld. S. 242.

255

Куломаа Ю. Финская оккупация Петрозаводска, 1941–1944. С. 164–165.

256

Архив УФСБ РФ по РК. Ф. 6. Д. № 11. Ч. 4. Л. 128.

257

Куломаа Ю. Финская оккупация Петрозаводска, 1941–1944. С. 114.

258

По обе стороны Карельского фронта: документы и материалы. Петрозаводск, 1995. С. 292.

259

НА РК. Ф. 2730. Оп. 1. Д. 105. Л. 31.

260

Северное слово. 1943. 30 янв. С. 2.

261

НА РК. Ф. 2730. Оп. 1. Д. 198. Л. 12.

262

Там же. Д. 214. Л. 4.

263

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 44. Д.172. Л. 32.

264

Лайне А. Национальная политика финских оккупационных властей в Карелии (1941–1944 гг.) // Вопросы истории Европейского Севера: (проблемы социальной экономики и политики: 60-е годы XIX–XX в.): сб. науч. ст. Петрозаводск, 1995. С. 102–103.

265

Архив УФСБ РФ по РК. Ф. 35. П/Ф. 20. Оп. 1. Д. 82. Л. 159–160.

266

НА РК. Ф. 8. Оп. 1. Д. 1127. Л. 34–36.

267

Лайне А. Национальная политика финских оккупационных властей в Карелии (1941–1944 rr.). С. 103; Сеппяля Х. Финляндия как оккупант в 1941–1944 годах // Север. 1995. № 4–5. С. 115.

268

Куломаа Ю. Финская оккупация Петрозаводска, 1941–1944. С. 172.

269

Там же. С. 172–173.

270

Laine А. Suuг-Suomen kahdet kasvot… S. 168.

271

Ibld. S. 168.

272

В единении со свободной Финляндией — будущность Восточной Карелии // Северное слово. 1943. 30 янв. С. 3.

273

Северное слово. 1942–1944 гг. // НА РК.

274

Сеппеля Х. Финляндия как оккупант в 1941–1944 годах. С. 119.

275

Laine А. Suur-Suomen kahdet kasvot… S. 169.

276

Там же.

277

Куломаа Ю. Финская оккупация Петрозаводска, 1941–1944. С. 174.

278

Сеппеля Х. Финляндия как оккупант в 1941–1944 годах // Север. 1995. № 6. С.118.

279

Там же.

280

Лайне А. Национальная политика финских оккупационных властей в Карелии. С. 103.

281

Сеппеля Х. Финляндия как оккупант в 1941–1944 годах. С. 116.

282

Куломаа Ю. Финская оккупация Петрозаводска, 1941–1944. С. 179.

283

Там же. С. 180.

284

Laine А. Suur-Suomen kahdet kasvot… S. 181.

285

Голубев А. В. Повседневная жизнь женщин в годы Великой Отечественной войны на оккупированных территориях Карелии: к постановке проблемы // Устная история в Карелии. Вып. 3. С. 11.

286

Интервью с Рюриком Петровичем Лониным // Устная история в Карелии. Вып. 3. С. 108.

287

Интервью с Владимиром Степановичем Яршиным // Устная история в Карелии. Вып. 3. С. 186.

288

Куломаа Ю. Город на Онего // Набат Северо-Запада. 1991. 3-31 мая. С. 4–5.

289

Куломаа Ю. Финская оккупация Петрозаводска, 1941–1944. С. 179.

290

Laine А. Suur-Suomen kahdet kasvot… S. 190.

291

Куломаа Ю. Финская оккупация Петрозаводска, 1941–1944. С. 181.

292

Laine А. Suur-Suomen kahdet kasvot… S. 178.

293

Куломаа Ю. Финская оккупация Петрозаводска, 1941–1944. С. 181.

294

Laine А. Suur-Suomen kahdet kasvot… S. 192.

295

IЬid. S. 193.

296

Архив УФСБ РФ по РК. ФТДМ. Оп. 2. Д. 8303. Л. 290–291.

297

Там же. Л. 292.

298

Laine A. Suur-Suomen kahdet kasvot… S. 198.

299

По обе стороны Карельскоrо фронта. С. 288.

300

НА РК. Ф. 20. Оп. 1. Д. 282. Л. 19; Голубев А. В. Повседневная жизнь женщин в rоды Великой Отечественной войны… С. 10.

301

По обе стороны Карельскоrо фронта. С. 406.

302

Архив УФСБ РФ по РК. ФСДП. Оп.1. Д. 117. Л. 62.

303

Там же.

304

НА РК. Ф. 805. Оп. 1. Д. 17. Л. 1-157.

305

Куломаа Ю. Город на Онеrо. С. 4–5.

306

Куломаа Ю. Финская оккупация Петрозаводска, 1941–1944. С. 174.

307

По обе стороны Карельскоrо фронта. С. 196.

308

Там же. С. 197.

309

Куломаа Ю. Город на Онеrо. С. 4–5.

310

Куломаа Ю. Финская оккупация Петрозаводска, 1941–1944. С. 174.

311

Петрозаводск и петрозаводчане в rоды Великой Отечественной войны! авт. — сост. С. Г. Вериrин, В. П. Судаков. Петрозаводск, 2005. С. 59.

312

По обе стороны Карельскоrо фронта. С. 415.

313

Там же. С. 167.

314

Сеппеля Х. Финляндия как оккупант в 1941–1944 rодах. С. 119.

315

Куломаа Ю. Город на Онеrо. С. 4–5.

316

По обе стороны Карельскоrо фронта. С. 168.

317

Куломаа Ю. Город на Онеrо. С. 4–5.

318

По обе стороны Карельскоrо фронта. С. 208.

319

Сеппеля Х. Финляндия как оккупант в 1941–1944 rодах. С. 118.

320

Там же. С. 118; Лайне А. Национальная политика финских оккупационных властей в Карелии (1941–1944 rr.). С. 105.

321

Там же.

322

Куломаа Ю. Финская оккупация Петрозаводска, 1941–1944. С. 177.

323

Vapaa Karjala. 1943. 12. 02.

324

НА РК. Ф. 2730. Оп. 1. Д. 117. Л. 11.

325

Seppiilii Н. Itsenaisen Suomen puoliutuspolitiikka ja strategia. Porvoo; Helsinki, 1991. S. 105.

326

Сеппеля Х. Финляндия как оккупант в 1941–1944 rодах. С. 119.

327

Киркинен Х., Неволайнен П., Сихво Х. История карельского народа. Петрозаводск, 1998. С. 254.

328

Архив УФСБ РК. Ф. КРО. Оп. 1. Д. 82. Л. 135.

329

Цит. по: Лайне А. Браки между финнами и населением оккупированной Карелии // Устная история в Карелии. Вып. 3. С. 19.

330

Там же. С. 20–21.

331

Устная история в Карелии. Вып. 3. С. 55.

332

Там же.

333

Там же. С. 91.

334

Архив УФСБ РФ по РК. Ф. 35. П/Ф. 20. Оп. 1. Д. 117. Л. 88.

335

Там же. Ф. 6. Д. № 11. Л. 12–15; 226–227.

336

Там же. Ф. 35. П/Ф. 20. Оп. 1. Д. 117. Л. 88.

337

Сеппеля Х. Финляндия как оккупант в 1941–1944 годах. С. 120.

338

Архив УФСФ РФ по РК. Ф. 7. Д. 23. Л. 102.

339

НА РК. Ф. 804. Оп. 1. Д. 8. Л. 25.

340

Там же.

341

Там же. Л. 27.

342

Архив УФСФ РФ по РК. Ф. 7. Д. 23. Л. 102 об.

343

Там же. Л. 103.

344

Сеппеля Х. Финляндия как оккупант в 1941–1944 годах. С. 121.

345

Архив УФСБ РФ по РК. Ф. 7. Д. 23. Л. 38–40.

346

Там же. Л. 40, 41.

347

Там же. Л. 38.

348

Там же. Л. 102–103 об.

349

Там же. Л. 103 об.

350

Там же. Ф. 2. Оп. 1. Д. 95. Л. 17–18.

351

Там же. Л. 18–19.

352

Там же. Л. 80–80 об.

353

Веригин С. Г., Лайдинен Э. П. Агентурная разведка армий фашистской Германии и Финляндии на Северо-Западе Советского Союза в 1941–1944 гг. // Подвигу жить в веках: материалы военно-ист. конф., посв. 60-летию Победы советского народа в Великой Отечественной войне 1941–1945 гг. Петрозаводск, 2005. С. 85.

354

Архив УФСБ РФ по РК. Ф. 6. Д. 25. Т. 2. Л. 305; Д. 25. Т. 3. Ч. 3. Л. 261, 262.

355

Там же. Д. 25. Т. 2. Л. 20, 44–45; Д. 25. Т. 3. Ч. 3. Л. 266.

356

Там же. Д. 25. Т. 2. Л. 24, 291. Д. 25. Т. 3. Ч. 3. Л. 266.

357

Там же. ФЛД. Д. 25. Т. 2. Л. 20, 40; Д. 25. Т. 3. Ч. 3. Л. 269, 289.

358

Лайдинен Э. П., Веригин С. Г. Финская разведка против Советской России: специальные службы Финляндии и их разведывательная деятельность на Северо-Западе России (1914–1939 гг.). Петрозаводск, 2004. С. 269.

359

Веригин С. Г., Лайдинен Э. П. Агентурная разведка армий фашистской Германии и Финляндии на Северо-Западе Советского Союза в 1941–1944 гг. С. 87.

360

Архив УФСБ РФ по РК. Ф. 6. Д. 25. Т. 3. Ч. 2. Л. 320.

361

Heiskanen R. Saadun tiedon mukaan… Paamajan johtama tiedustelu 1939–1945. Helsinki, 1989. S. 182; Rislakki J. Erittain salainen. Vakoilu Suomessa. Helsinki, 1982. S. 250.

362

Архив УФСБ РФ по РК. ФЛД. Д. 22. Л. 33.

363

Там же.

364

Там же.

365

Там же. Ф. 6. Д. 21. Л. 8.

366

Там же. Ф. 2. Оп. 1. П. 120. Л. 28.

367

Rislakki J. Erittain salainen. Vakoilu Suomessa. S. 249.

368

См: Архив УФСБ РФ по РК. Ф. 6. Д. 30. Т. 1–2.

369

Heiskanen R. Saadun tiedon mukaan… S. 182; Rislakki J. Erittain salainen. Vakoilu Suomessa. S. 173–174.

370

Архив УФСБ РФ по РК. Ф. 6. Д. 30. Т. 1. Л. 230–232, 235–239.

371

Там же. Л. 1–7, 24–27.

372

Heiskanen R. Saadun tiedon mukaan… S. 182; Rislakki J. Erittain salainen. Vakoilu Suomessa. S. 173.

373

Архив УФСБ РФ по Архангельской обл. Д. 16089. Т. 1. Л. 1, 11, 57, 71, 84, 85, 87, 271.

374

Архив УФСБ РФ по РК. Ф. 6. Д. 30. Т. 1. Л. 219–224.

375

Там же. ФЛД. Арх. № 30. Т. 1. Л. 1, 2, 27, 30–32, 219–224, 230–232, 235–239.

376

Архив УФСБ РФ по РК. Ф. 10. Д. 8277. Л. 19, 73, 84, 87, 121; Архив УФСБ РФ по Архангельской обл. Д. 16089. Т. 2. Л. 1, 11, 34, 57, 68–69, 85, 87.

377

Архив УФСБ РФ по Архангельской обл. Д. 16089. Т. 1. Л. 11.

378

Уголовный кодекс РСФСР. М., 1950. С. 36.

379

Архив УФСБ РФ по Архангельской обл. Д. 16089. Т. 2. Л. 447.

380

Архив УФСБ РФ по РК. ФЛД. Арх. №> 30. Т. 1. Л. 1–2, 22, 27, 30–32, 219–224, 230–232, 235–239; ФТДМ. Д. 8277. Л. 19, 21, 22, 41, 67, 73, 84, 87, 89, 121; Архив УФСБ РФ по Архангельской обл. Д. 16089. Т. 1. Л. 82, 85, 87, 88, 271.

381

Архив УФСБ РФ по РК. Ф. 6. Д. 30. Т. 1. Л. 1–2, 27; Ф. 10. Д. 8277. Л. 95.

382

Там же. Ф. 6. Д. 30. Т. 1. Л. 235–239; Ф. 10. Д. 8277. Л. 387.

383

Там же. Ф. 6. Д. 30. Т. 1. Л. 235–239; Ф. 10. Д. 8277. Л. 89.

384

Там же. Ф. 2. Оп. 1. Д. 302. Л. 3–5; Ф. 6. Д. 12. Т. 3. Ч. 1. Л. 121.

385

Там же. Ф. 6. Д. 11. Ч. 4. Л. 210.

386

Там же. Ф. КРО. Оп. 1. Д. 95. Л. 126.

387

Чумаков Г. В., Ремизов А. Н. Бригада: история 1-й партизанской бригады Карельского фронта. Петрозаводск, 2007. С. 249.

388

Архив УФСБ РФ по РК. Ф. КРО. Оп. 1. Д. 95. Л. 126.

389

Там же. Д. 98. Л. 122.

390

Там же. Л. 122 об., 123.

391

Там же. Д. 94. Л. 1–7.

392

Там же. Д. 98. Л. 217.

393

Там же. Л. 216.

394

Там же. Л. 353.

395

Там же. Л. 62, 63.

396

Там же. ФСДП. Оп. 1. Д. 302. Л. 11.

397

Там же. Л. 17.

398

Там же.

399

Там же. Ф. КРО. Оп. 1. П. 98, 351.

400

Там же. ФСДП. Оп. 1. Д. 302. Л. 10.

401

Там же. Л. 21.

402

Там же. Л. 22.

403

Там же. Л. 21.

404

Там же. Л. 23.

405

Архив УФСБ РФ по РК. Ф. КРО. Оп. 1. Д. 95. Л. 111–113.

406

Там же. ФДСП. Оп. 1. Д. 120. Л. 55–56.

407

Там же. Д. 94. Л. 62, 63.

408

Там же. Ф. КРО. Оп. 1. Д. 98. Л. 217.

409

Там же.

410

Гнетнев К. В. Тайны лесной войны: партизанская война в Карелии 1941–1944 годов в воспоминаниях, фотографиях и документах. Петрозаводск, 2007. С. 255–257.

411

Там же. С. 268.

412

Архив УФСБ РФ по РК. Ф. КРО. Оп. 1. Д. 98. Л. 215.

413

Галичкий В. П. Финские военнопленные в лагерях НКВД. М., 1997. С. 83.

414

Архив УФСБ РФ по РК. Ф. КРО. Оп. 1. Д. 95. Л. 61.

415

НА РК. Ф. 287. Оп. 2. Д. 5. Л. 36.

416

Кivekas. 2001. № 2.

417

IЬid. 2001. № 1, 2 et al.

418

Коммунистическая партия в Великой Отечественной войне 1941–1945 гг. М., 1970. С. 37–40.

419

История Карелии с древнейших времен до наших дней. Петрозаводск, 2001. С. 602.

420

Там же.

421

Там же.

422

Архив Управления Федеральной службы безопасности Российской Федерации по Республике Карелия (далее — Архив УФСБ РФ по РК). Ф. 2. Оп. 1. Д. 101. Л. 1.

423

Там же. Л. 2–3.

424

Там же. Л. 12, 17–18, 177–179.

425

Там же. Д. 102. Л. 94–96.

426

Борьба с «финским буржуазным национализмом» в этот период была составной частью общей борьбы с проявлением «буржуазного национализма» в СССР.

427

Такала И. Р. Финны в Карелии и в России: история возникновения и гибели диаспоры. СПб., 2002. С. 123.

428

Архив УФСБ РФ по РК. Ф. 2. Оп. 1. Д. 101. Л. 38.

429

10 июля 1934 г. на базе Объединенного государственного политического управления был образован общесоюзный Народный комиссариат внутренних дел. 3 февраля 1941 г. НКВД был разделен на два наркомата — государственной безопасности (НКГБ) и внутренних дел (НКВД). 20 июля 1941 г. НКВД СССР и НКГБ СССР были снова объединены в единый наркомат — НКВД СССР.

430

Судоплатов Павел Анатольевич (1907–1996), генерал-лейтенант, в органах безопасности с 1920 г., в годы Великой Отечественной войны один из руководителей советской разведки и НКВД СССР.

431

Архив УФСБ РФ по РК. Ф. 2. Оп. 1. Д. 102. Л. 54–56.

432

Там же. Д. 101. Л. 236–237.

433

Там же. Л. 224, 235–237.

434

Там же. Л. 371–375.

435

Там же. Л. 54–56.

436

Там же. Л. 94–96.

437

Писатели Карелии: словарь / сост. Ю. И. Дюжев. Петрозаводск, 2006. С. 219–220; Писатели Карелии: справочник/ авт. — сост. А.А.Иванов. Петрозаводск, 1971. С. 127–128.

438

Архив УФСБ РФ по РК. Ф. 2. Оп. 1. Д. 102. Л. 54–56.

439

Карельская АССР. 60 лет: стат. сб. Петрозаводск, 1980. С. 8; Покровская И. П. Население Карелии. Петрозаводск, 1978. С. 12, 18–19, 103–104.

440

Vastotoimisto // Karjalan Sotalashallintoesikunta, 1942 / Т-2870/12, SA.

441

Там же.

442

Там же.

443

Архив УФСБ РФ по РК. Ф. 2. Оп. 1. П. 102. С. 219.

444

Подсчитано по данным: Архив УФСБ РФ по РК. Ф. КРО. Оп. 1. Д. 68, 69, 70.

445

История Карелии с древнейших времен до наших дней. С. 602.

446

Органы государственной безопасности в Великой Отечественной войне. Т. 2. Кн. 1: Начало (22 июня — 31 августа 1941 года). М., 2000. С. 5–7.

447

Там же. С. 86, 113.

448

Архив УФСБ РФ по РК. Ф. 6. Лит. д. № 11. Л. 209 об.

449

Сеппяля Х. Финляндия как оккупант в 1941–1944 годах // Север. 1995. № 4–5. С. 126.

450

НА РК. Ф. 3435 (Фонд Г. Н. Куприянова).

451

Куприянов Г. Н. От Баренцева моря до Ладоги. Л., 1972; Его же. За линией Карельского фронта. Петрозаводск, 1975.

452

НА РК. Ф. 3435. Оп. 3. Д.1/2. Л. 48.

453

Helsingin Sanomat. 1988. 30 maaliskuu.

454

Т. Ф. Штыков прибыл на Карельский фронт вместе с командующим К. А. Мерецковым. До этого он был членом Военсовета Ленинградского (с июля 1942 г.) и Волховского (с апреля 1943 г.) фронтов (Великая Отечественная война, 1941–1945: энциклопедия. М., 1985. С. 798).

455

НА РК. Ф. 3435. Оп. 3. Д. 5. Л. 158.

456

Там же. Л. 160.

457

Там же. Л. 159.

458

Там же.

459

Там же. Л. 161.

460

Там же. Л. 162–163.

461

Там же. Л. 163.

462

Там же. Оп. 1. Д. 116. Л. 520.

463

Там же. Оп. 3. Д. 5. Л. 163–164.

464

Там же. Л. 165–167.

465

Там же. Ф. 8. Оп. 14. Д. 376.

466

Там же. Л. 4–5.

467

Там же. Л. 9.

468

Исследователи подсчитали, что на оккупированной территории республики находилось около 86 тыс. человек.

469

НА РК. Ф. 3435. Оп. 3. Д. 5. Л. 204–205.

470

Там же. Л. 13.

471

Там же. Ф. 8. Оп. 14. Д. 376. Л. 46, 50.

472

Там же. Л. 50–51.

473

Там же. Л. 72.

474

Там же. Л. 61–63.

475

Там же. Л. 167–168.

476

Центральный архив Министерства обороны. Ф. 367. Оп. 8655. Д. 89. Л. 262.

477

НА РК. Ф. 3435. Оп. 3. Д. 5. Л. 179–180.

478

Там же. Л. 180–182.

479

Карельский фронт в Великой Отечественной войне 1941–1945 гг. М., 1984. С. 220–221.

480

Карельский фронт в Великой Отечественной войне 1941–1945 rr. С. 321.

481

НА РК. Ф. 3435. Оп. 3. Д. 5. Л. 182–183.

482

Там же. Л. 182.

483

Там же. Оп. 1. Д. 116. Л. 157, 520–521.

484

Там же. Оп. 3. Д. 5. Л. 180–190.

485

Helsingin Sanomat. 1988. 30 maaliskuu.

486

Там же.

487

Цит. по: Ингерманландские финны: модели этнической мобилизации: сб. материалов и документов. Петрозаводск, 2006. С. 23.

488

Куокканен В. Здравствуйте! Мы еще живы… // Радуга. 1990. № 10. С. 60.

489

НА РК. Ф. 3435. Оп. 3. Д. 5. Л. 193–194; Оп. 1. Д. 116. Л. 521–522.

490

Там же. Оп.1. Д. 116. Л. 194–195; Оп. 3. Д. 5. Л. 522.

491

См. например: Очерки истории Карельской организации КПСС. Петрозаводск, 1974. С. 305; Морозов К. А. Карелия в годы Великой Отечественной войны (1941–1945). Петрозаводск, 1983. С. 212; и др.

492

НА РК. Ф. 8. Оп. 3. Д. 4. Л. 20–25; Д. 1. Л. 87–88; Ф. 3435. Оп. 3. Д. 5. Л. 204, 205.

493

Там же. Ф. 3435. Оп. 3. Д. 5. Л. 204–205.

494

Веригин С. Г., Лайдинен Э. П. Интернированные финны // Север. 1995. № 3. С. 99.

495

Сеппяля Х. Финляндия как оккупант в 1941–1944 годах // Север. 1995. № 4–5. С. 126.

496

Петрозаводск и петрозаводчане в годы Великой Отечественной войны / авт. — сост. С. Г. Веригин, В. П. Судаков. Петрозаводск, 2005. С. 61.

497

Боярский В. И. Партизаны и армия: история утерянных возможностей. М., 2003. С. 4.

498

Веригин С. Г. Карелия в годы военных испытаний: политическое и социально-экономическое положение Советской Карелии в период Второй мировой войны 1939–1945 гг. Петрозаводск, 2009. С. 51.

499

Финские войска вторглись на территорию СССР (в приграничные районы Карелии и на Карельский перешеек) в ночь с 30 июня на 1 июля 1941 г.

500

Политика репрессий против целых народов широко применялась сталинским руководством в военный период. Были ликвидированы национально-государственные образования немцев Поволжья, калмыков, карачаевцев, чеченцев, ингушей, балкарцев, крымских татар и др., а сами народы выселены в восточные районы СССР.

501

Боярский В. И. Партизаны и армия: история утерянных возможностей. С. 4–5.

502

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 45. Д. 765. Л. 20.

503

Устная история в Карелии. Вып. 3: Финская оккупация Карелии (1941–1944). Петрозаводск, 2007. С. 80.

504

Verigin S. G., Laidinen Е. Р. Internirovannye finny (The intern Finns) // Sever. 1995. № 3. Р. 99.

505

Seppalaya Н. Finlyandiay kak okkupant v 1941–1944 godah (Finland as an occupant in 1941–1944). Р. 126.

506

Petrozavodsk i petrozavodchane v gody Velikoi Otcchestvennoi voiny (Petrozavodsk and it's citizens during the Great Patriotic War). Р. 61.

507

Boyarsky V. I. Partizany i armiya: Istoriya uteryannyh vozmozhnostei (Partisans and army: the history oflost opportunities). М., 2003. Р. 4.

508

Verigin S. G. Kareliya v gody voennyh ispytany: Politicheskoe i sotsialno-economicheskoe polozhenie Sovetskoi Karelii v period Vtoroi mirovoi voiny 1939–1945 gg. (Karelia during the years of military hardship: The political and social — economic position of the Soviet Karelia during World War II 1939–1945). Petrozavodsk, 2009. Р. 51.

509

The Finnish troops invaded the USSR in the border regions of Karelia and the Karelian Isthmus at night from June 30 to July 1, 1941.

510

The repression policy against the entire nations was widely used Ьу Stalin's administration during the war time. The nation-state formations of the Volga Germans, Kalmucks, Karachai, Chechens, Ingush, Balkarian, Crimean Tatars and others, and the peoples themselves were deported to the eastern regions of the USSR.

511

Boyarsky V. I. Partizany i armiya: Istoriya uteryannyh vozmozhnostei (Partisans and army: the history of lost opportunities). Р. 4–5.

512

RGSPI. F. 17. Ор. 45. D. 765. L. 20.

513

Ustanya istoriya v Karelii (Oral history in Karela), Issue 3, Finnskaya okkupatsiya v Karelii (1941–1944). (The Finnish occupation in Karelia (1941–1944). Petrozavodsk, 2007. Р. 80.

Content

Веригин Сергей Геннадевич Предатели или жертвы войны: коллаборационизм в Карелии в годы Второй мировой войны 1939-1945 гг.

ОТ АВТОРА

ВВЕДЕНИЕ

ГЛАВА 1 Коллаборационизм в Карелии и на оккупированной территории Восточной Финляндии в годы советско-финляндской (Зимней) войны 1939–1940 rr

1.1. Сотрудничество финского гражданского населения с советскими органами власти

1.2. Комаборационизм среди военнопленных воюющих армий в период Зимней войны

ГЛАВА 2 Коллаборационизм на территории Карелии в период Великой Отечественной войны (1941–1944)

2.1. Политический коллаборационизм

2.2. Экономическая (хозяйственная) коллаборация

2.3. Культурный коллаборационизм

2.4. Военный коллаборационизм

ГЛАВА З Коллаборационизм в Карелии и вопрос о ликвидации Карело-Финской ССР в 1944 r

3.1. Проблемы эвакуации населения Карелии в начальный период Великой Отечественной войны в контексте коллаборационизма

3.2. Коллаборационизм и борьба руководства Карело-Финской ССР за сохранение республики в 1944 г

Заключение

SUMMARY

Список источников и литературы

Список сокращений

Примечания