Женя Крейн

Не исчезай

М. М. F.

…Я в эту глушь

Пришел, чтобы переписать людей,

Но ни одной живой души не встретил

На сотню миль вокруг. И этот дом,

Куда я шел с какою-то надеждой

И за которым долго наблюдал,

Спускаясь по извилистой тропинке,

Был пуст. Я там не встретил никого,

Кто мог бы смело выйти мне навстречу,

Кому не страшен посторонний взгляд.

Роберт Фрост,

из сборника «Нью-Гемпшир»[1]

…Гремит обвал и водопад ревет?..

Ты был ли там? Туда, туда с тобой

Лежит наш путь – уйдем, властитель мой.

Ф. И. Тютчев

«Ты знаешь край, где мирт и лавр растет…»

(Из Гёте)

© Женя Крейн, 2018

© Издание. ООО Группа Компаний «РИПОЛ классик», 2018

* * *

Женя Крейн родилась в Ленинграде. С 1989 года живет и работает в США, публиковаться начала вскоре после переезда в Америку. Пишет на русском и английском языках. С 2014 года – член американского ПЕН-клуба. Автор двух романов, новелл, рассказов, эссе и многочисленных литературных переводов. Публиковалась в альманахе «ГОРОДУ & МИРУ»/ литературных журналах и сетевых изданиях: «Топос», «Новый берег» (Копенгаген), «Вестник» (Балтимор), «Порт-Фолио» и др., а также в интернет-журнале литературных переводов Макса Немцова «Лавка языков». Перевод эссе «Рай» был опубликован в русскоязычной версии журнала «Esquire». Роман «Девятая дорога» вошел в шорт-лист литературного конкурса русскоязычных писателей зарубежья имени Марка Алданова.

Роман «Не исчезай» – это насыщенное пытливым психологизмом. и потусторонностью повествование. Роман-действие, роман-движение, роман-квест. Это полное романтики и восторга перед неизвестным путешествие по лабиринту судьбы, куда героиню отправила собственная неудержимая натура (этакая смесь нежного трепета и нахальства), любовь к языку и погоня за душевным и физическим счастьем. Бережно разглаживая страницы старинных книг, перемежая психоанализ и лежание на кушетке Зигмунда Фрейда с блужданиями по американской глубинке, отчаянная и привлекательная героиня не только раскрывается перед нами сама, но и распахивает для нас удивительно узорчатый, мужественно-музыкальный мир четырехкратного Пулитцеровского лауреата Роберта Фроста.

Маргарита Меклина,

прозаик, эссеист, лауреат Русской премии

Часть первая

Пролог

В краю падающих озер

1

– Hy-la!..

Выдох, трепет, мерцание…

Звук разбивается о горы, взлетает к вершинам. Протяжное «ааа-а-а» – в дребезгах капель. Удаляется, замирает и лишь затем устремляется в бездну.

– Hyla!..

Алмазным сверканием, мерцанием, потоками, брызгами, птичьим гомоном и мельканием трепещет мир.

– Hyla!..

О чем она? Никто не слушает. Прислушавшись, не поймут. Крик сливается с шумом воды, птичьим щебетом, шелестом, свистом. Крик радости, страсти или печали? Испугалась ли, удивилась? Каким чудесам, цветам, деревьям? Усмотрела в ветвях крохотную древесную лягушку hyla chinensis; вспомнила миф о юноше, чье имя Гилас, о матери его, нимфе Менодике?

Гид объясняет: каждый год в озерном краю рождаются новые водопады.

Не почудилось, наверняка здесь водятся древесные лягушки. Впрочем, где есть древесные лягушки, прекрасным нимфам место найдется тоже.

2

Деревянные настилы прогибаются под ногами, пружинят, скрипят; сквозь прозрачную воду темнеют стволы поверженных деревьев. В прежние времена люди побаивались ходить в этот «дьявольский сад». Заколдованными считали здешние места.

Добрались до Верхних озер.

– Слышишь? Прощальное озеро…

Оглянулась на спутника. Во взгляде мелькнула безумная, почти отчаянная решимость, что пугает спокойных, расчетливых. Оглянувшись, замерла. Рассматривая, увидев впервые – вне дома, вдали от привычной утвари, знакомых, затасканных деталей жизни. На фоне окутанных облаками гор. Отвернувшись, стала карабкаться вверх.

– Куда ты? Упадешь!

Тогда она засмеялась:

– Hyla, Hyla!

Он засмеялся в ответ.

– Прощай! Я ухожу-ууу!.. – Голос звенел; порывы ветра, птичьи голоса.

– Не уходи! Ты все еще мне нужна!

Он привычно шутил.

– Не уходи! Ты так мне нужна-аа!.. Не уходи!

Глаза устали, в голове шумело. Облака, зелень, небесная лазурь. Слепящее, вспыхивающее гранатовыми искрами солнце, утонувшее в бирюзе. Плитвические озера. Или Плитвицкие? Хорватия. Прощальное озеро хранит горные воды.

– Hyla!

Глава первая

Let’s twist again[2]

1

В мае 2005 года по совету своего научного руководителя аспирант Хантер Шиллер в поисках занимательного архивного исследования на предстоящее лето изучал переписку Фредерика Мелчера,[3] друга американского поэта Роберта Фроста, в архивах хранилища небольших коллекций библиотеки «Альберта и Ширли» университета штата Виргиния.

Начинался день неспешно и сулил привычные часы кропотливой работы. Довольные судьбой, впрочем, не ощущают течение времени. Хантеру Шиллеру не было причин жаловаться на судьбу. Впереди его ждала преподавательская карьера, размеренная жизнь…

Перебирая письма сороковых годов XX столетия, Шиллер наткнулся на упоминание о неопубликованном стихотворении Фроста. С азартом – охотничьим нюхом исследователя – Хантер принялся последовательно изучать одно письмо за другим. Первое упоминание о стихотворении он нашел в письме Мелчера библиотекарю Чарлзу Грину. В ответ на вопрос Грина, нет ли у него каких-либо неизвестных документов, интересных или важных дарственных надписей Фроста, Мелчер скромно ответил, что «ему бы хотелось думать, что все дарственные надписи, которыми он владеет, важны, но они таковыми не являются». Однако в экземпляре «К северу от Бостона»,[4] который он получил от Альберта Харкорта[5] в 1918 году, есть дарственная надпись с неопубликованным стихотворением Фроста о войне, но Мелчер не знает, собирался ли поэт его опубликовать…

Письмо было написано в 1947 году. За прошедшие пятьдесят восемь лет стихотворение могло быть опубликовано, и не раз. Шиллер задержал дыхание и сказал себе, что эта информация вряд ли представляет собой какую-то ценность. Не надо обманываться. Дарственная в книге почти столетней давности? Неопубликованное стихотворение? Впереди маячила литературная и преподавательская карьера. Он шел к ней по хорошо заасфальтированной магистрали. И тем не менее, подавив сомнения, углубился в дальнейшие поиски.

Трудно сказать, о чем думал в этот момент Хантер. Скромный молодой человек. Открытый, доверчивый, американский. Как правдив его добропорядочный взгляд, как высоки помыслы, направленные на высокую поэзию и литературу! Ученый высокий лоб, уже редеющие волосы. Очки в темной оправе. Немножко чопорный белый воротничок с тугим узлом галстука. Простой. Почему судьба выбрала именно его? Почему не предпочла ему юношу с горящими глазами, романтического искателя, поэта?

Следует отметить, что часы, проведенные в библиотеке «Альберта и Ширли», навсегда запечатлелись у него в памяти. Связано это было не столько с самим фактом удивительного подарка, который поднесла ему в этот день судьба, сколько с теми странными событиями, что сопровождали счастливую находку. Но… Не будем забегать вперед. Имея дело с архивами, самой Историей (дамой изменчивой и коварной), никогда нельзя забегать вперед, надо лишь следовать фактам, представленным и запечатленным во времени и пространстве. К сожалению, в данном конкретном случае помимо фактов приходится иметь дело с ощущениями, эмоциями, чувствами аспиранта Шиллера. Реальность следует принимать такой, какой она, эта реальность, представляет себя нам, скромным свидетелям и участникам событий – порой грандиозных, порой заурядных.

2

Вернемся к упомянутым событиям. История не сохранила точную дату. Архив Мелчера, приобретенный университетской библиотекой не так давно, еще не успели переплести – поместить в тяжелые библиотечные папки. По залу гулял легкий ветерок. Порывы кондиционированного воздуха? Ровную температуру, а главное, влажность, здесь поддерживали постоянно. Откуда мог проникнуть аромат леса в эти стены? Хантеру это только почудилось или впрямь здесь пахнет фиалками? Вскоре запах сменился, стал свежее, резче – запах луговых трав или чуть сладковатый аромат опавшей листвы? Старая бумага имела свой особый запах. Хантер уже некоторое время ощущал легкое щекотание в носу. Настал момент, когда ему пришлось задержать дыхание. Он попытался подавить спазм, но все же приглушенно чихнул. Смутившись этим, Шиллер оглянулся – не потревожил ли кого? Затем поднялся и направился к столу, на котором были разложены экземпляры изданий Фроста. Прошло не более часа. Шиллер продолжал перебирать старые книги. Следом…

Официальная версия утверждает: после тщательного обследования дюжины изданий ему повезло. Экземпляр «К северу от Бостона», упомянутый в письмах Мелчера, оказался здесь же, среди многочисленных изданий Фроста, являлся частью коллекции библиотеки. На пожелтевшей титульной странице Шиллер нашел рукопись стихотворения – тридцать пять строк, которые восемьдесят восемь лет назад были написаны рукой человека, давно ушедшего в мир иной. Стихотворение называлось «Думы о войне из дома».

Роберт Фрост. Альберт Харкорт. Фредерик Мелчер. Какие имена… Приобщиться к истории. Стать частью этой истории – не в этом ли стремление юных и не таких уже юных людей с романтическим безумием в глазах? Мелчер – одна из самых значительных фигур американского издательского и библиотечного дела. Главный редактор «Паблишерс уикли». Он сохранил тайну неопубликованного стихотворения Фроста до самой своей смерти в 1963 году. Умерев в марте, он пережил своего друга меньше чем на два месяца.

3

События (эмоции, волнения, если не сказать галлюцинации), которые пришлось пережить Хантеру Шиллеру в мгновения, предшествующие находке (что, как упоминалось выше, никогда не станет достоянием широкой публики, а самое главное, достоянием академического истеблишмента), достойны отдельного рассказа. Что же касается нашей истории, имеет смысл пересказать лишь основные моменты, запомнившиеся аспиранту Виргинского университета.

День прошел под мотив шлягера 1961 года. Мелодия «Let’s twist again» пришла к нему, когда он собирался в библиотеку. Еще с утра, принимая душ, бреясь, одеваясь, он напевал: Come on! Let’s twist again, like we did last summer!.. Неудивительно: летний проект занятий для аспиранта – дело обычное. Студенты университета уходят на летние каникулы. Аспирантам необходимо занять себя, найти материал для исследований, публикаций. Такова академическая жизнь. Молодой Шиллер мало чем отличался от остальных молодых шиллеров, йорков, браунов, левенсонов, хиллов… Повторим: он считал себя удачливым молодым человеком. Грех жаловаться. Поэтому let’s twist again. Прошлым летом и этим летом like we did last summer!..

Изучая переписку Мелчера с библиотекарем из Амхерста, Шиллер не надеялся найти что-либо экстраординарное. Но целеустремленность, развитая годами упорного труда, академического усердия, архивного упорства, а еще точнее – жадная упрямость архивной крысы научили его не сдаваться, не оставлять усилий. Так собака роет яму. И находит – пусть небольшую, пусть почти истлевшую, но все же кость.

4

Естественно, что в библиотеке молодой Хантер был не один. Рядом трудились, вгрызаясь в плоть литературной истории нации, другие упорные и целеустремленные. Убедиться в том, что литература, да и все культурное наследие человечества сделаны не из гранита, а скорее из мягкой, практически живой плоти – трепещущей, страдающей, дышащей страстями, окутанной туманами, – нетрудно. Переворачивая ветхие страницы потрепанных книг, приходилось ли тебе, читатель, проливать слезы, замирать от страха, волнения, желания, любви? Романтик в душе, Хантер вынужден был сделать над собой усилие, превратившись в исследователя, упорного архивного грызуна. А иначе куда направлять свои стопы романтикам двадцать первого века? При этом, прошу заметить, студентов, аспирантов американских университетов трудно назвать крысами, грызунами. Вгрызающимися – будь то в гранит точных наук или в пышную плоть наук гуманитарных. Спортивные, тренированные, блюдущие свой вес и зацикленные на здоровом питании, то были ученые люди нового века. Нет, не архивные крысы – скорее гончие, борзые.

Окружающие занимались каждый своим делом. Лишь шелест страниц. Лишь шорох шагов. Лишь эхо эпох меж стеллажей с книгами. Звенящая тишина библиотеки прерывалась тонким свистящим звоном, гудением светильников, кондиционера, шелестом страниц. Приглушенные голоса, шепот порой разносились по всему помещению, шарахаясь меж стен, как призраки или ошалевшие птицы. Внезапно Хантера охватило несвойственное ему уныние, смятение. Какая-то удручающая скорбь. Известно, что, предшествуя сверхъестественным событиям, участники оных становятся особенно чувствительны – начинает работать прихотливое воображение, затмевая окружающую реальность. В этой дисгармонии ощущений и мыслей окружающий мир кажется мечтой, мечта – реальностью.

В таком состоянии Хантер пребывал недолго. Сделав над собой усилие, он направил стопы к столам с изданиями Фроста – старыми, ценными. Он не оглядывался вокруг. Шел к цели. Упорно искал.

5

Шел 2005 год. Американское военное присутствие в Ираке продолжало волновать мир. Значительная часть американцев испытывала если не возмущение, то по крайней мере неловкость. Хантер Шиллер, посвятивший свою жизнь литературе, был далек от реальных событий, от новостных сенсаций. Университетский труд аспиранта – суровое испытание. Успеть, не отстать… С головой погрузиться… Факты, слова, страницы, публикации.

Хантер склонился над коллекцией изданий Фроста, перебирая, листая, рассматривая. Поднимал книги к свету, разглядывал. Прошло десять, двадцать минут, аспирант продолжал свои поиски. И вновь его охватило беспокойство. Беспричинное, непривычное. Чувства обострились, слух улавливал мельчайшие звуки – скрип, звон, шелест, шепот, ровный гул кондиционера. Вновь зачесалось в носу. Обострившееся обоняние подсказало, что запах усилился. Сладковатый, резкий, но не отталкивающий. Так ли пахнут страницы старых книг? Пыль истлевших, ушедших лет? Тем не менее тень, упавшая на стол, не отвлекла. Еще один исследователь, заложник библиотек. Хантер не запомнил, какой по счету была книга в кожаном переплете, которую он поднял, открыл, удерживая двумя руками. Именно в этот момент он не просто увидел, но почувствовал тень от протянутой руки. Поднял глаза – и не смог толком рассмотреть фигуру, возникшую перед ним. Свет рассеивался вокруг очертаний головы. Наэлектризованные частицы поднимали тонкие волосы ореолом. Тяжелые складки, тропинки, извилины – лицо как горный массив. Глаза – впадины. И горькая улыбка.

Все же ему не было страшно – он не успел испугаться. Лишь удивление охватило его, когда к нему потянулась эта рука, а небольшой томик в кожаном переплете заколебался, словно его тянуло магнитом прочь. Разжав от удивления пальцы и приоткрыв рот, Хантер следил за тем, как книга плыла по воздуху над столом, словно в замедленной съемке; страницы переворачивались – одна, затем другая… Сделав над собой усилие, Хантер наклонился вперед и ухватил уплывающую книгу, а потом вдруг хриплым шепотом воскликнул: «Кто это? Почему?» – и рывком потянул ее к себе. Теперь он держал книгу обеими руками, а она сопротивлялась, словно направляемая чужой волей.

Разумеется, Хантер тут же взял себя в руки. Торопливо и встревоженно окинул взглядом зал и уходящие вдаль ряды столов, склоненные головы. Мог ли его кто-нибудь услышать? О скандале или потасовке не могло быть и речи. И, лишь успокоившись, он взглянул прямо перед собой. Казалось, свет изменился или фигура уплотнилась. Незнакомец, одетый в старомодный костюм – мятый воротничок рубашки расстегнут, брюки широкие, из кармана пиджака выглядывает несвежий платок, – по-прежнему протягивал руку над столом по направлению к Хантеру, словно осенял его знамением или пытался преградить ему путь, а затем, издав глубокий, горестный стон, он растаял прямо на глазах изумленного, не верящего в происходящее аспиранта Виргинского университета.

Глава вторая

Подобно мертвецам

1

«Сколько уже погибло солдат в Ираке? Вам известно?»

«Да кто считает? Что бы ни утверждали новостные каналы, американские ветераны знают цену этой войне. А ты знаешь, что сейчас в Штатах эпидемия суицидов? Американские газеты пишут, что ветераны в два раза больше склонны к самоубийству, чем остальное население…»

«Это называется „синдром посттравматического стресса“. Там сейчас настоящая эпидемия умственных расстройств».

Этот обмен новостями происходил на популярном сайте под названием «Живой журнал». Пролистывая страницу за страницей в поисках позитивных новостей, женщина лишь вздыхала. Ей хотелось отвлечься, и она обратилась к телевизору.

2

На телеканале «Си-би-эс ньюс» тоже говорили о том, что в стране проводится первое на национальном уровне статистическое исследование случаев самоубийства среди ветеранов. «Не все возвращаются домой с ранениями, но главное в том, что никто не возвращается домой прежним», – заявил Пол Рикхофф, бывший морской пехотинец и основатель организации «Ветераны Ирака и Афганистана за Америку».[6]

Хотела отдохнуть и включила «Си-би-эс». Ты бы еще «Фокс ньюс» включила… В поисках телевизионного пульта женщина пошарила под шерстяным пледом и наткнулась на кошку. Та дремала на диване и осталась крайне недовольна тем, что ее потревожили. С обиженным «мьяяу-уу» она выползла на свет и спрыгнула на пол. «Хлоп!» Так шлепается об асфальт резиновый мяч. Кошка была раскормленная, пушистая. Нестриженые когти царапнули деревянный пол.

Мультфильмы… для взрослых. Очередное мыльное шоу. На русском канале снова бразильский сериал. На общественном канале молодой человек академической наружности, в очках и с рано обнажившимся лбом ученого, preppy,[7] сияющий добропорядочностью и благожелательностью к миру, оправдывался в микрофон:

– Сразу я не атрибутировал это стихотворение… оно было мне не знакомо. Откуда мне было знать? Я должен был исследовать эту находку…

– Вы сразу поняли, что это удача? – спрашивал тележурналист. – Такая находка…

– Нет-нет… я не понял… Я ждал, что мне, возможно, повезет… – Молодой человек явно нервничал.

– В стихотворении тридцать пять строк. Оно найдено в одном из изданий, принадлежавших Фредерику Мелчеру?

– Да. Это необычное стихотворение, датированное тысяча девятьсот восемнадцатым годом. Я думаю, оно посвящено лучшему другу Фроста – Эдварду Томасу, который погиб во Франции во время Первой мировой войны.

– Удивительно! И название актуальное… «Думы о войне из дома». Примечательно то, что стихотворение было найдено сейчас, когда наши ребята сражаются в Ираке. Вам не приходило это в голову?

– Я не задумывался об этом, – робко ответил молодой человек. – Меня, конечно, больше заинтересовала литературная сторона дела. Но я согласен с вами. Да, конечно, война… Стихотворение начинается с ощущения, что в мире не все благополучно…

– Вы можете почитать нам из него?

– Да, конечно… Вот, начало:

Там, сзади, у стены,

Где от погоды краска облупилась

И возраст дома виден,

Внезапное неистовство пернатых,

Мельканье синих соек в синих перьях.

Уж день склоняется, и вечер,

Скорее серый в ожиданьи снега,

Чем белый оттого, что выпал прежде.

А тут – мелькание ворон и синих соек.

Затем – полет, а птиц и след простыл.

– Итак, найдено ранее не известное стихотворение самого американского из всех американских поэтов. Это сенсация! Литературный мир считал, что весь архив фростовской поэзии уже изучен. Позвольте еще раз представить: Хантер Шиллер, аспирант Виргинского университета. Вы уже выступали в одной из программ «Национального Общественного Радио». Я слышал, вам предстоит выступление на канадском телевидении?

3

И кто-то изнутри следит

За мельтешеньем птичьим —

Войной сорок. Поднявшись с кресла

И слегка согнувшись, чтоб не уронить

Свое шитье с колен,

Она идет к окну.

При виде тусклого ее лица

Все птицы прекращают мельтешенье,

Слетаясь к дереву,

Словно ища укрытья.

Одна из птиц щебечет остальным:

«Нам надо улетать по одному.

Найти момент, затем искать спасенья,

Хоть битва не окончена совсем,

Как не окончена во Франции война».

Да, не окончена во Франции война!

И думает она о зимних лагерях,

Где делают для Франции солдат,

И опускает занавеску.

А ранней лампы свет сочится сквозь окно.

Вдоль облупившейся стены – неровные навесы,

Бараки. Простираясь в темноту,

Один, затем другой, как поезда

Или вагоны, что на обочине лежат,

Подобно мертвецам.[8]

4

«И я подобна мертвецу. Что толку от меня? День за днем… Что толку?.. Что толку от меня, от моего существования?» – так думает эта женщина, сидящая на диване перед телевизором и мучительно терзающая себя.

Зачем ей это надо, зачем изводить себя? За окнами сумерки, и на душе у нее сумерки. Вряд ли эти внутренние мучения звучали именно так. Может, отдельные слова и пробегали в сознании, подобно строчкам на электронном табло. Такие слова, как «что толку?», или «к чему?», или «все бесполезно»… Остальное тонуло в горьких чувствах, подобных комку в груди или в горле. А ведь она не была старой, не была больной телом…

Тем временем тележурналист продолжает рассказывать об удивительной находке молодого человека в очках.

– Вы, наверное, воспринимаете вашу находку как необычайный успех… Да так оно и есть! Не каждому удается подобное… Единицам! Многие занимаются литературными поисками всю жизнь, и ничего подобного с ними не происходит. Как вы думаете, это просто удача, вам повезло? Или судьба послала вам такой драгоценный подарок не случайно?

– Мне трудно ответить на этот вопрос. Заслужил ли я такую находку? Я думаю, что я просто оказался в правильном месте, и это было правильное время. Но, конечно, надо суметь разглядеть то, что тебе посылает судьба. То есть я хочу сказать, что надо быть подготовленным… Я понимал, что именно я ищу, когда я прочел переписку Мелчера. С другой стороны, надо иметь какую-то минимальную подготовку, некий уровень начитанности, знаний…

– Безусловно! – воскликнул воодушевленный тележурналист.

Много ли найдется в наше время людей, которые готовы прийти в восторг от подобной литературной находки?

5

Казалось, в душе у женщины боролись два существа. Два голоса терзали ее, раздирая душу на клочки. Если попытаться выразить словами тот водоворот чувств и отрывочных мыслей, который захватил женщину, что жадно следила за происходящим на экране, получится примерно следующее: «Почему он? Почему он, а не я? Чем же я хуже? Я!.. Я прочла горы, тонны книг. Ничего я не знаю, кроме книг. Мне надо было быть на его месте! Но как я могу оказаться на его месте? Эх, если бы я умела слушать себя, верить в себя… Это мое! Я точно знаю. И при этом как я живу, чем занимаюсь? Случайная жизнь… Впустую прожитая жизнь. Упущенные возможности. Ведь именно для этого я родилась – для литературы, для поисков, вдохновения. Там счастье! А здесь… Надо было идти по этому пути… А теперь? Смириться… Это уже не моя судьба. Или… Вот бы и мне так… Дикая мысль. Но я могла бы, я знаю…»

«Нет! Ты ничтожество, – отвечал голос (и это тоже был ее голос). – Ничего никогда не могла. Не смогла. Так все и будет… Жизнь пройдет, уже прошла – мимо!».

«Да, меня как будто и нет. Лучше не думать. Забыться. Уйти в книги, уйти от жизни. Не думать. Не страдать. А желание успеха?.. Но я только мучаю себя. И все же, все же… Если бы мне найти такое неопубликованное стихотворение!..»

«И что будет? Чего ты добьешься?»

«Как? Добьюсь… И жизнь тогда не зря прошла. Иначе впереди лишь старость и смерть. И я даже не знаю, что это такое, смерть. А если сделать что-нибудь такое, значит, жизнь была, есть. Значит, я есть. Это как разгадка жизни. Все остальное – лишь суета и унижения. И тяжесть невыносимая дней».

«Это никому не нужный пафос. Лучше оставь свои страданья. Не мучай себя и окружающих. Смирись. Оставь эти глупые мечты. Успех! Разве все добиваются успеха? Большинство – все! – живут обычной жизнью. А у тебя нет смелости прожить эту жизнь. Лентяйка! Жизнь требует определенного мужества. А ты трусишь! Неудачница! Хочешь оправдать свое существование находкой, подвигом, успехом? А просто так тебе не годится? Чтобы как все? Родился, женился, умер… Как все».

«Как я хочу найти неизвестное стихотворение… Да! Неважно, что неудачница. Как было бы здорово найти такое стихотворение… Как он. Стихотворение Фроста. Да, Роберта Фроста. Как он. Как бы я хотела!..»

6

Представляем: Роберт Фрост. Мыслитель. Поэт. Родился в Сан-Франциско. Ребенком, в возрасте девяти лет, впервые услышал «голоса». Впрочем, мать его, экзальтированная дама, увлекалась спиритизмом. После смерти отца от туберкулеза (мальчику было десять лет) семья переезжает в Нью-Гемпшир.

Певец Новой Англии, родившийся в Калифорнии, в непосредственной близости от Русского холма.[9] Впрочем, речь о нем впереди.

Глава третья

Белые горы

1

Северный Конвей расположен у подножия Белых гор. Склон за склоном, вершина за вершиной – декорация для фильма, задник, созданный невидимым художником. Улицы, магазины, отель. Надо всей суетой – небо и горы. Горы, поросшие лесом, заслонившие горизонт, окружают город, возвышаясь над стрип-молами, отелями, ресторанами, пустыми в это раннее майское межсезонье.

Однажды так было. Шел по тропе путник, плутал в поисках дороги – поднимался к вершинам, спускался в долину: вверх по склонам, затем вниз, к дому. Шел, желая уйти от машин, от людей. Наконец, в поисках обратного пути, решил вернуться на проторенную дорогу. Устал, дороги не нашел. Подошел к обрыву, склонился над пропастью… Стемнело, внизу мерцали вечерние огни. Одинокий путник среди деревьев и камней. В желании уйти за привычную линию горизонта – ушел в сторону неба, где закат. Но заблудился.

Был у нее друг. Художник, а может, музыкант. Все стремился к высшей любви, к совершенной музыке. Говорил:

– Надо успеть зачать побольше детей. Разбросать семена, посеять мое, еще живое… Суметь, не пропустить, пока не съела система, не окастратила смерть зубастая… Или, как думаешь, она вправду старая, беззубая, безглазая, с косой? Или, может, молодая, красивая?.. Но без сердца. Ха! Смерть без сердца! Где ж ей его взять?

Мечтал о золотой флейте, поющей нежным голосом. Занимаясь любовью, скрипел зубами, прикрывал глаза прозрачными веками. Тени от ресниц трепетно ложились на тончайшую, усталую кожу подглазий. Осязал красоту сердцем музыканта. Тонкости хотел, изящества в жизни. Все вокруг ненавидел. Умер молодым, от страшной болезни. Стал прозрачен лицом, голубел в мир невинными, словно бы детскими глазами. Срывая с куста свежий клейкий лист, делился:

– Может, надо травой, листьями питаться? Не могу уже есть человеческую вашу пищу.

2

Она думает о времени. Иллюзорности жизни, ее мимолетности. Прошедшее, ушедшее – не исчезает. Ждет своего момента. Сопровождает ее. По крайней мере, пока существует, вспоминает. Исчезнет ли вместе с ней?

Если время – категория условная, понятие возраста тоже условно. Она не ощущает своих лет, только лишь усталость. Эмоциональное взросление или старость у одних наступает в раннем возрасте, другие остаются детьми, подростками, как бы жизнь их ни испытывала.

Ощущение течения времени дано немногим. Можно ли между временем и окончанием времени (смертью) поставить знак равенства? Отдаться старости, последнему акту совокупления со временем, без борьбы, заранее приняв условия заведомо проигранной игры?

Вечность, время… Любовь. Поскольку вечность, любовь, время – три составляющие, не поддающиеся определению. Тщетность усилий уместить в рамки одной человеческой жизни. В рамки романа.

Так думает она, создавая историю, сплетая нити романа. Тем не менее в этом повествовании, где время играет свою роль, речь пойдет о любви. В который раз: желание любви, надежда на любовь, стремление к ней. Тривиально?

Любовь – всего лишь попытка воплощения чувства. Не дать ей определение, но ощутить, отвоевать у природы, судьбы – пусть мимолетный – момент счастливого совпадения с чужой жизнью.

3

Итак, Аппалачские горы, национальный парк; долгий путь вверх: извилистый серпантин дорог, снегопады, туман. Заснеженные вершины. Лоси, олени, сосновые леса.

Однажды было так. Горы, потоки. В прошлой жизни, в другой стране. Город назывался Сухуми. Море плескалось, солнце светило. Над морем – горы. В горах – обезьяний заповедник. Добирались по извилистым дорогам, хватались за сиденье, друг за друга – так трясло. Но страха не было. Молодость жаждала приключений. Горный поток, подвесная дорога, обезьяны на воле. Старый, бородатый альфа-самец выбирал себе самок. Молодой и резвый, побаиваясь его, потихоньку утаскивал в кусты самочек попроще. Она смеялась – тоже боялась; сама была самкой, ее тоже таскали в кусты. Удивилась: на склоне горы трапеция – памятник обезьяне.

Здесь каждая гора тоже имеет свое имя. Она старательно пытается запомнить эти имена. Причуды возраста. Гора Кэннон, гора Вашингтон. В брошюре написано: «В Северный Конвей, город лыжников, туристов, уезжают чтобы отдохнуть, расслабиться, заняться спортом. В позапрошлом столетии эти места облюбовали художники. Здесь началось американское увлечение горными лыжами».

Спортом она не увлекалась, скорее наоборот. Спорт считался прерогативой мужа. Приехав сюда, сочла нужным выяснить ключевые факты. Удивилась, узнав, что первые поселенцы называли эту землю «Пикуакет» – Pequawket. Иногда, в издевку, «Пигуакет». Название отдаленно созвучное чему-то свиному. Само же слово «Pequawket» произошло, скорее всего, от pekwakik. Что означает «в яме».

4

В Нью-Гемпшире стало больше людей, проезжих, приезжих. Здесь проложили скоростные трассы, в маленьких придорожных гостиницах вокруг каминов расставлены глубокие кресла с высокими спинками; атмосфера, которую пытаются сохранить владельцы, холодная, скупая на чувство. Сдержанная, традиционная Новая Англия, укрывающаяся тощими лоскутными одеялами (не греют), поскрипывающая холодными дощатыми полами, устланными половиками ручной работы. Рядом с рукомойником обязательный кувшин с тазиком для умывания. Ах нет! Здесь уже раковина, душ. Но все равно возникает ощущение зябкости, тело подбирается под теплой одеждой. Ассоциативная память. Может, книги, прочитанные в детстве: утро, остывшие угли в камине, корочка льда на поверхности воды в кувшине, ледяные брызги на помятом со сна лице, спина согбенная для умывания…

Сюда, к подножию гор, приезжают, чтобы снять стресс, перевести дыхание, словно шкуру пытаются стянуть, избавиться от ежедневного напряжения. Но напряжение забралось под кожу – его не стянешь, не стряхнешь.

5

Клерк в гостинице протянул ей бланк и любезно улыбнулся, показав ровные белые зубы:

– Вы к нам отдохнуть или на конференцию?

– Я по работе…

– Одна?

– Одна…

– Так это вы вчера звонили?

– Я звонила. Но…

– Может, хотите сначала посмотреть номер?

– Да, конечно.

Заторопилась, подхватила сумку. Оглянулась на чемодан, но молодой человек вышел из-за стойки и, передернув узкими плечами, щелкнул пальцами, подзывая бел-боя.

– На второй, в люкс, – скомандовал он чернокожему бою.

– Я не заказывала люкс!..

– Но ведь это вы звонили вчера? Дама с акцентом. Конференция. Нина?..

– Нет…

– Разве вас зовут по-другому? Ведь вы Нина, неправда ли?

– Нет, меня зовут по-другому… Мое имя – Любовь, Люба.

– Лу-убоф? Вас зовут Лубофф? Но у вас совсем другой номер, в правом крыле.

– Я тоже подумала… это странно, что вы приняли меня за другую женщину. И здесь указаны такие деньги… этот номер… Я бы не стала заказывать такой номер.

– Ну почему же?! Хотя, впрочем, вы правы. Вы не стали бы… Ах, простите! Позвольте, мы отнесем ваши вещи. Примите мои извинения.

– Ну что вы! Я вам благодарна.

Она склонила голову, и лицо ее стало медленно розоветь, руки искали себе места. Пальцы перебирали материю плаща.

Глава четвертая

Восток и запад

1

Огромный автобус компании «Вермонт транслайнс», напичканный пассажирами и багажом, урчит натужно, утробно, как ворчливый пес. Приглушенно шелестит кондиционер. По ходу движения слева, откинув высокие спинки кресел, два юных существа ведут нескончаемый диалог.

– Зачем, ну зачем ты заставила меня?.. – вопрошает первая.

– Зачем? Чтобы уехать. Прекращай задавать вопросы. Мы все обсудили.

– Нет, совсем не все! Я говорила и не хотела так!.. Я не хотела убегать, прятаться… Родители…

Две девочки. Подростки. Два слова в предложении – подлежащее, сказуемое. Двойная рифма – стихотворные пары в строфе. Одна – хрупкая, нежная; нити волос шевелит воздушная струя. Пряди взлетают, переплетаются, опадают на плечи. Под глазами тени. Уголки рта опущены.

Вторая – сгусток энергии. Жесткие темные волосы в мелких, упрямых завитках. Всегда добивается своего. История побед – улыбкой, упорным, строптивым желанием. Настаивает на своем. И этот диалог, этот спор тоже ни к чему не приведет. Устанет спорить, противостоять нежная печальная девочка. Покорно опустит голову; прислонившись, уснет на плече подруги. Та тоже будет дремать, улыбаясь чему-то тайному, возможно, сладострастному – так бывает в юности, когда снятся цветные сны.

Въезжая в это повествование, но еще не узнав своего предназначения, они спят. Представим их: Кэрен и Элис. Они едут из Вермонта в Нью-Гемпшир. Кэрен – пятнадцать лет. Она выглядит младше: миниатюрное подобие женщины. Вернее, полуженщина-полуребенок – подростковая особь. Несмотря на игривость локонов, волосы темнеют сочной глубиной без оттенков.

Элис старше, выше, но кажется более уязвимой: ломкий стебель, тонкая ветка. Покоряет бледной прозрачностью кожи, тонкостью черт лица. Хрупкое изящное создание. Совершенство юных форм в незрелом, слабом детском теле.

2

Плаза. Торговый центр. Магазин женской одежды. Дама зрелых лет в легкой молодежной куртке бормочет непонятные слова. Разговаривает сама с собой или обращается к невидимому собеседнику – другу ли, любовнику, ушедшему в иной мир, – просто к человеку, здесь отсутствующему.

Внимательному наблюдателю нетрудно выделить среди так называемых нормальных, средних индивидуумов людей действительно одиноких, постоянно встречающихся в толпе, в магазине, в потоке ежедневности. Она говорит на русском языке с легким американским акцентом, наверняка не догадываясь, что ее когда-то чистая, почти изысканная речь утратила прежнее звучание. К счастью, в Америке достаточно терпимо относятся к человеческим странностям. Эксцентричная дама? С тех самых пор, как закрыли государственные психиатрические лечебницы, по улицам больших городов бродят причудливые персонажи; даже в маленьких, затерянных селеньях попадаются своеобразные типажи, чудаки-эксцентрики, жертвы навязанного одиночества – в толпе, шуме, ярости, грохоте индустриализации.

Покупательница вертится перед трехстворчатым зеркалом, стараясь рассмотреть себя со всех своих объемистых сторон. Зеркала в этом заведении стоят полукругом – в алькове, обтянутом серой шелковистой тканью, – огромные серебряные стекла, отражающие щадящий рассеянный свет, оправленные в тяжелые позолоченные рамы. Они вытягивают изображение. Женщина ловит в их глубине неожиданно преобразившийся, постройневший силуэт. Ей так хочется вернуть молодость, свежесть, легкость. Она верит зеркалу.

– Сзади вроде бы ничего… как оно там сзади? – бормочет женщина. – Рукава, воротник… Как думаешь? Можно?

К кому она обращается? Стороннему наблюдателю это совершенно не ясно. Но на то он и сторонний наблюдатель, чтобы, пропуская подробности, не улавливая скрытый смысл, не угадывая за привычными образами незримо присутствующих, участвующих в происходящем, узреть странности, остановить задумчивый взгляд.

Тем не менее, жакет из ткани, напоминающей рогожу, обтягивает женщину словно резиновый, собираясь в складки на мгновенно превратившейся в массивную глыбу спине, шкурой тюленя перекатываясь на плечах, поджимая в подмышках. Видно, цена жакета кажется женщине привлекательной, смелый покрой – молодежным. Покупательница не желает уходить без покупки.

– Как вы думаете?

Теперь она обращается к случайным посетителям, заглянувшим в один из многочисленных магазинов плазы, оказавшимся в слуховой досягаемости, потенциальным покупательницам фирмы «J. Jill», соблазнившимся распродажей, не пожелавшим в этот светлый, свежий день расстаться с любимым занятием, национальным спортом американцев – охотой за товарами.

– Неплохо, да? – вопрошает она, цепляя окружающих ищущим взглядом.

– Плохо, – говорит подтянутая брюнетка в джинсах и модной ультракороткой курточке. Критически окинув взглядом ту, что смотрит на нее с надеждой. Затем в подтверждение приговора кивает головой.

Женщина покорно вздыхает убираясь восвояси, лишь колышется скрывшая ее бархатная занавеска примерочной.

3

Накануне отъезда в Северный Конвей она паковалась, собирая чемоданы. По старой привычке бормотала, составляя виртуальный список багажа: «Носки, колготки, белье, зубная щетка, паста, крем для лица; костюм повешу на плечики в машине. Сколько свитеров? Может, взять хоть одну юбку? Холодно будет… Ночная рубашка, косметика, книги, блокноты… Купальник брать или нет?»

Не закончив паковаться, она отправляется на кухню. Помешкав, включает электрочайник. Муж пребывает в гостиной – смотрит телевизор. Сын заперся у себя в комнате. Сквозь тонкие стены, выкрашенные в тусклый, практичный – кремовый, как старая мелованная бумага, местами почти бежевый – цвет, прорывается мощный рэп. Тонкая дверь из прессованного древесноволокнистого материала охраняет частную жизнь подростка, но не щадит уши, а также эстетические предпочтения родителей.

Присев в ожидании к столу, она ставит перед собой внушительную чашку с истертым золотым ободком. Затем ей приходится встать, чтобы наполнить ее кипятком. Подумав немного – какао? чай? – она опускает в чашку пакетик чая, бездумно дергая за ниточку, – взгляд устремлен в пространство. Запахло бергамотом, золотистая жидкость трепещет в чашке, но она продолжает дергать рукой.

– Забыла…Что-то забыла…

– Ма-ам, а мам! – раздается из-за двери.

– М-мм…

– Есть что покушать?

– Ну да.

– Где?

– Приходи – увидишь.

– Ты скажи!..

– Я бы предпочла не…

– Прекратите орать, – раздается ответный крик – на этот раз из гостиной.

Они были громкими в этой семье. Компенсировали недостаток общения, тепла резкими всплесками – криками, выброшенными в общее семейное пространство, претензиями, недовольством партнерами по ежедневности.

Она взмахнула рукой, словно отмахиваясь от окружающих, и опустила в кипяток ложку с вареньем. Помешала, подняла к свету, прищурилась – силуэт чайной ложки на фоне пыльной люстры, зависшей над обеденным столом как гигантский цветок. Что увиделось в этой ложке? Нет, она избывала жизнь не одна. Рядом был давний спутник, попутчик. В плацкарте последних двух десятилетий ей удалось отвоевать места для троих: сама, сын, муж. Сын отделялся, отпочковывался, как положено подростку. Словно два пассажира, устроившиеся на соседних полках, Люба и ее законный супруг становились очевидцами каждого вздоха, стона, стука – каждого звука, исходящего от партнера. Если один из них покидал предназначенное ему место, второй видел либо ноги, либо макушку. Всегда, всегда рядом был его силуэт, тень. Запах, присутствие. Вот спина человека, отправляющегося в душ, в туалет. Вот он прислонился к окну, курит. Ест, свесив ноги; спит на боку, откинув руку во сне. Это присутствие, силуэт, эта макушка, спина, рука, постоянное знание, ощущение дают ли возможность увидеть партнера целиком, во всем его жизненном, душевном объеме?

Мужчина сидел на краю кожаного дивана, уставившись в телевизор. Женщина поставила чашку на пол, прямо на ковер, села на диван, подобрала ноги.

Муж был занят, питался – поглощал свой ужин у телевизора. Пристально вглядываясь в огромный экран, на котором в этот момент разворачивалась недоступная жене драма. Камера передвигалась от одного игрока к другому; те сохраняли неприступный вид, бесстрастно воплощая poker face. Напряженность момента была несомненна. Мужчина застыл. Уперев взгляд в телевизор, он перестал жевать.

– Послушай…

– Подожди!..

Словно дирижер, требующий молчания от чуткого музыкального коллектива, он приподнял руку, и вилка, нацеленная в пространство, застыла вместе с рукой. Вытянув шею, наклонившись вперед, зависнув верхней половиной тела в распахнутом халате над столиком с едой, коньяком в бокале, он напряженно наблюдает за происходящим на экране. На полу, в углу, около журнального столика, на котором сервирован ужин, лежат стопкой журналы, стоит хрупкий бокал с благотворным янтарем, лежит-пылится рукоделие – уже второй год эта женщина вяжет скатерть для кухонного стола. Крючком, мелко, тщательно, давно. Зовется она Любой, но среди русскоязычных пользователей Интернета известна под именем «писательницы L».

– Совершенно не могу понять, как я прожила с тобой столько лет, – произносит она вполне буднично, немного устало.

Так же привычно муж ей тут же отвечает:

– Я думал ты меня любишь.

– Это тоже.

В ответ мужчина разворачивается к жене всем корпусом.

– «Это тоже»? – повторяет он с нажимом, приподнимая брови, заглядывая ей в лицо, что делает не часто. Но ответа не получает.

4

Писательница N, сетевая подруга писательницы L, проживала на Западном красочном побережье, создавая увлекательную, постмодернистскую прозу. Который уже год переписывались эти две женщины, не желая выходить в off-line.

Молодая, красивая, амбициозная, N относилась к своей писательской деятельности серьезно, работала над каждым словом – лихорадочно, упорно сплетая сети из букв, поставленных рядком; возводила словесные замки, дома, укрепления, башни. Строила города, страны, осваивала новые территории; разводила рулады, выращивала леса – продиралась, плутала в непроходимых дебрях в поисках заветного слова: желала оставить след в литературных джунглях. Шла долинами, рощами. Скрещивала культуры, живописала маргинальных персонажей, жонглировала языками. Увлекалась символикой. Была оголтелой феминисткой, создавала тексты о любви.

Общительная, бесстрашная N познакомилась с писательницей L, приехав в Нью-Гемпшир по поручению фирмы, где трудилась на благо Америки. Но об этом чуть позже. Они еще встретятся, успеют испортить друг другу жизнь. Пока же N остановилась в маленьком городке под названием Северный Конвей. Безобидный, милый городок, полностью оккупированный торговой индустрией (в самом центре, по соседству с Гранд-отелем, где остановилась N, находился настоящий город, штаб-квартира моллов, центр вселенной среднего американца, торговая плаза, состоящая из множества зданий, магазинов, ресторанов, кафе, баров – shopping outlet), вызывал у N воспоминания о странном «законе Конвея»: «Каждая система структурно подобна коллективу, ее разработавшему».

– Если этот постулат верен, – размышляла N, – то торговый центр Северного Конвея – это слепок со всего американского общества: игрушечный пластиковый городок – подобие целой цивилизации, сложенной из кубиков Лего, – окруженный горами, озерами, лесами…

5

Устроившись в номере отеля, разобрав вещи и приняв душ, N прежде всего приготовила себе в маленьком кофейнике чашку кофе. Кофе, шоколадные конфеты – такие у нее были пристрастия. Выкурив сигарету (N курила – это было не так чтобы very cool; скрывая свои маленькие слабости, она тщательно мыла руки после каждой редкой сигареты, жевала ментоловые конфетки, проветривала короткие волосы, освежалась, припудривала нос), полюбовалась видом за окном, еще раз удивившись странной комбинации гор в сочетании с торговым центром. Затем писательница решила пройтись.

В местном «Гранд-отеле», где проходила конференция, со всех концов Новой Англии собрались соцработники, труженицы и труженики самой гуманной из всех гуманных профессий. Одинаково усредненные трудовой деятельностью, самой жизнью – в основном женщины среднего и старшего возраста, рано увядшие, распухшие, расплывшиеся или изможденно-худые, с плохо прокрашенными волосами, пего-седые, малоухоженные. N испытывала к ним если не сострадание, то брезгливую жалость. Их лица с разводами дешевой косметики, наложенной неумело, второпях, отекшие ноги, мешки под глазами – все это производило удручающее впечатление.

– Если долго смотреть на уродливые вещи, плохую мебель, дешевую одежду и некрасивых людей, можно заболеть, – так утверждала N.

Попадавшиеся на пути редкие представители мужского племени также не вызывали энтузиазма. Получив американское юридическое образование, N хорошо усвоила: хочешь, чтобы тебя любили, ценили, не жалей денег на одежду, запаковывай себя красиво, выдержанно, стильно, а главное, дорого.

6

Красивая, умная N не могла знать, что уже знакома с нелепой женщиной, тщетно пытавшейся купить жакетик в модном магазине и никогда не игравшей в покер.

N (назовем ее Ниной) бродила по пустынному торговому центру. Социальные работницы тоже разбрелись по плазе – парами, стайками. N старательно отслеживала их передвижения, пытаясь выстроить в голове их замысловатые маршруты: сначала магазин больших размеров, затем товары для дома. Удивилась, встретив группу соцработниц в «Энн Тейлор».

– Какой сюжет подобрать к ним? – думала N. – Зачем тратят они свою жизнь, пытаясь спасти чужие жизни, обреченные?

Она перебирала слова: заезженные, замурзанные. Маховики бюрократии. Суетливые воробьи, расклевывающие по крохам запутанную, непомерно разросшуюся социальную систему… Раз-рос-шуюся… Рас-плывшиеся соц-работницы. Раз-росшаяся сис-тема…

На спиральной стойке, выставленной посреди зала, висели вперемежку юбки, кофточки, жакеты, платья, купальные костюмы, шорты, бермуды, спортивные штаны, майки. Женщины перебирали летние вещицы, щупали тонкий материал, тянули лайкру, разглядывая ценники с цифрами, перечеркнутыми красными, зелеными, синими маркерами. Возводили глаза к потолку, подсчитывая проценты скидки. Переговаривались, тянули одежки за вешалки на свет, поворачивали их так и сяк, показывали друг другу, перешептывались, пожимали плечами.

Одна, громкоголосая блондинка, неожиданно повернулась к N, приложив к ее стройному крепкому телу платьице цвета неспелой малины с глубоким треугольным вырезом. Смотрела прищурившись. Платье качалось, ухваченное крепкими пальцами с накладным французским маникюром, но руки подрагивали.

«Паркинсон или скрытый алкоголизм», – подумала N, дружески улыбнувшись в лицо, огрубевшее от времени, табака или солнца.

– У моей дочери твой размер, – сообщила блондинка хриплым голосом.

N кивнула, а затем завела с ней интересную беседу о детях. Она была мастерица, эта N, общаться с незнакомыми людьми, умело выспрашивала, собирая в своей хитро устроенной голове массу полезной информации, запоминая имена, детали, необычные истории, слова, словечки.

7

Чем знаменит Нью-Гемпшир?

Нью-Гемпшир славится гранитом, строевым лесом, омарами, кленовым сиропом. В этом же штате, в Конкорде, родился Франклин Пирс, 14-й президент США. Почти треть своей жизни здесь провел поэт Роберт Фрост. Четвертый сборник стихов (Пулицеровская премия) Фрост так и назвал: «Нью-Гемпшир».

Поэзия подобна вышиванию по канве, так думала писательница L и вспоминала удачливого аспиранта по имени Хантер. Неужели можно так внезапно изменить свою судьбу? И чем! Поэзией… Поэзия – это зарифмованная молитва. Странная поэзия Фроста не желала вписываться в унаследованный от родителей поэтический ряд романтических представлений писательницы L. «Поэзия – это воспроизведения тональности разговорного языка»,[10] – утверждал самый американский из всех американских поэтов. Роберт Фрост, певец Новой Англии, срифмовал американскую культуру с потоком, берущим начало у иных берегов: глубокие воды мистицизма, омывающие устойчивую основу общества здравомыслящих янки.

Писательница N, в свою очередь, с недоверием относилась к поэзии. Подобно писательнице L, она тоже сочиняла роман. Реалистка, она стремилась к прозе. Поэзия – изящная музыка слова – не привлекала ее. Проза – пространство, раздвигающее слова. Замысел, сюжет, хитроумные приемы пера.

8

«Иногда у меня возникают сомнения в словах в целом,[11] – писал Фрост в 1923 году, – и я спрашиваю себя: каково их место? Нет ничего хуже слов, если они ничего не делают, не способствуют чему-либо, если не измеряются поступками, как ультиматум или боевой клич…Вот мое определение поэзии (если бы мне пришлось его давать): слова, которые становятся поступками…По мне, роль искусства в реальной жизни – это очищение; оно раздевает жизнь, обдирая ее до голой формы».

Писательница N слыла формалисткой. Ее отталкивала голая, неприкрашенная жизнь, лишенная стиля, проза без четкости формы, и ей не нравились писатели, пытающиеся рассказать внятную историю. Реальность была всего лишь символом внутренней структуры. Проза – структурой, превращенной в искусство. Писательница N не верила словам. Недоверчивая, порой предвзятая, она втайне жаждала любви. Стремилась отдаться комфорту, устроиться под уютным крылом богатого любовника, мужа, отца. Была согласна также на любовницу, подругу с большим банковским счетом.

Представим: Нина. Раздираемая страстями, взлелеянная ими, ищущая впечатлений. Жаждущая. Но… ловкая, начитанная, образованная, хитроумная. «Наина-ведьма», – любила представляться она новым знакомым. В Америке сумела поменять имя, фамилию, профессию. Уехав за океан, стала писать романы и издавать их под интригующим псевдонимом Кэтрин Грейт. Молодая, яростная, жизнелюбивая, Нина мечтала о путешествиях на яхтах, о дальних странах, экзотике, жизни, полной приключений, с дорогим лэптопом наперевес, путевыми заметками в блокнотах в кожаных переплетах. Ее обуревала жажда нового. Утолить ее она мечтала прохладными эликсирами, плещущимися над хрусталиками льда в высоких бокалах, коктейлями из сложных составляющих на борту океанских лайнеров или пролетая над Атлантикой в просторных креслах бизнес-класса.

Как ни странно, зарабатывать себе на жизнь ей приходилось самой. Писала по ночам, выдумывая путешествия, страны, экзотику. Считая себя натурой страстной, в делах она проявляла дотошную практичность. Жажда жизни, впечатлений – это было желание увидеть, поглотить, растворить в себе, сделать частью себя, присвоить впечатления, как присваивают вещь, как владеют домом, садом.

Но не любила неожиданностей, стремилась контролировать поток событий. Жизнь планировала заранее, выбирая спутников, любовников, приключения, сюжеты.

Писательница N стремилась к славе с помощью слов (русских, английских) при полном отсутствии доверия к этим самым словам. Противоречие? С доверием у Нины были большие проблемы. Любой подкованный современный человек найдет корни этой проблемы в детстве, юности, семье. В социальном устройстве общества, гендерной принадлежности, сексуальной ориентации. Наконец, в сложности характера, психики, в ее нервной организации. Нина не доверяла мужчинам, женщинам, детям, старикам, событиям, новостям… Порой даже научно обоснованным фактам.

Одиночество не страшило ее. Впрочем, она не была одинока. Чаще всего ее окружали люди: родственники, знакомые, друзья. Постель и квартплату она делила с человеком, вошедшим в жизнь в качестве фиктивного мужа (в надежде на американское гражданство); но из соседа, делового партнера как-то незаметно он превратился в суррогат спутника жизни, переместившись с дивана в удобную трехспальную кровать на толстых дубовых ножках. Кровать эта королевского размера была единственной в жизни писательницы данью буржуазной роскоши. Врожденное чувство стиля, страсть к неизведанному, необычному, таящему опасность, присущие ей, как, впрочем, сарказм и едкий юмор, не допускали в окружающее пространство предметы утилитарной культуры, обозначаемые звонким как плевок словом «китч». Она предпочитала вещи стильные, со стремительными, чистыми линиями.

Одиночество – субъективное чувство, которому подвержены далеко не все. Нина не страдала от одиночества. Работоспособная, энергичная, устремленная, она шла к намеченным целям, имея четкие ориентиры: добиться успеха, комфорта, соответствующих удовольствий – взойти на вершину.

Если бы N пришлось перечислять свои романы, связи, приключения, то через ее жизнь чередой прошли следующие персонажи.

Музыкант-джазмен – познакомилась в юности, занималась с ним сексом, надеясь, что он приобщит ее к миру джаза… Надежды не оправдались. Тем не менее вспоминала его с благодарностью, придя к выводу (конечно, по прошествии многих лет): Морис-трубач был интересен, он украсил ее жизнь.

Художник, научивший разбираться в винах.

Бард, обещавший, что из нее получится необыкновенная личность, и познакомивший Нину с огромным числом людей, ни один из которых ей позже не пригодился, не помог. Впрочем, порой она могла упомянуть его имя в разговоре, невзначай, получая запоздалые бенефиты от изжившей себя юношеской связи с человеком сомнительной репутации, который к тому же был значительно старше, принадлежал к другому поколению.

Поэт-песенник – с ним она переспала один лишь раз, но имя его было известно всей России.

Ее бывшая начальница, годившаяся ей в матери, зачастую (проявляя заботу, поощряя Нину) замещавшая – или восполнявшая – мать? подругу? Отношения их были не очень ясны, но эта женщина, диссидентка, известная на весь город лесбиянка, продолжала писать Нине нескончаемые письма, поэтому определить, остались ли их чувства в прошлом или некая связь между ними существовала по сей день, казалось невозможным.

9

Женщины прошлого, что следовали страстному зову любви, где вы? Юные девы прошедших времен, как непреклонны были ваши взоры! Нынешнее поколение расточает ласки, но жаждет не любви – денег и славы. Успеха! Удачи жаждала писательница L, но проживала на Восточном побережье. Жизнь, свершения, победы – где-то далеко. А здесь – чопорное, тихое одиночество.

Пишущая женщина на Восточном побережье. В отсутствии любви и славы. Жила не свою жизнь. Чужую. Мечтала вернуться в истинную свою судьбу. Мечта ее была наивна и проста – создать себя и победить стремительное время потерь и превращений. Сакраментальный вопрос: возможно ли примирить женщину, которая просто живет, и ту, что пишет? Или поет. Та, что пишет, отбирает жизнь, ворует судьбу у живущей.

Новая Англия – золотисто-бурые красоты индейского лета, затяжная осень, озера, фермы, университеты. «Создание Новой Англии происходило совершенно сознательно», – высказал предположение историк Самуэль Элиот Морисон. Колония залива Массачусетс (Bay Colony) была основана на северо-восточном побережье Северной Америки в 1630 году, на узком, гористом полуострове Шоумат, который позже стал штатом Массачусетс. «Это вам не какая-нибудь бездумная выходка рассеянных людей», – утверждал историк. Массачусетская компания состояла из тысячи пуритан под предводительством Джона Уинтропа, которые высадились на побережье полуострова. С тех пор население штата изменилось. Теперь здесь говорят более чем на ста пятидесяти языках выходцы из самых разных стран Европы, Азии, Африки, Латинской Америки. Но наследие первых поселенцев-пуритан дает о себе знать, определяя своеобразие сдержанной, холодной манеры общения. «Культура янки», – презрительно говорят южане.

10

Писательница L с трудом приспосабливалась к условиям Новой Англии. Ее не радовал сумрачный, дождливый, совсем ленинградский (следовало бы сказать петербуржский, но она упорно продолжала считать себя ленинградкой), сырой, ветреный климат. Отношения с миром у нее тоже установились сумрачные. Все вокруг суетились, но писательница L ощущала свою непричастность, неучастие, отстраненность, постоянно возникающее желание законспектировать пробегающую мимо жизнь. Сменив много профессий, в поисках денег и, следует признаться, в поисках себя, не могла понять, принадлежит ли к какой-то определенной группе людей. Поиски? Блуждание в сумерках? Искания души? Страхи и сомнения? Жажда познаний, духовный голод? Жажда желаний, страстей? Желание ощущений, жизни?

Прибирала чужие дома. Сидела с чужими детьми. Ухаживала за чужими родителями, чужими для нее, немощными стариками. Бегала за покупками, пылесосила, мыла посуду, выдавала лекарства больным. Работала с пожилыми, помогала страждущим, инвалидам. Выслушивала нескончаемые воспоминания, жалобы. Себя ощущала беспомощной: хромой, ведущий слепого. Искренне пытаясь помочь, прислушивалась к чужим историям. Хотелось запомнить. Запомнив, записать. Памяти своей не доверяла?

– Эта ваша так называемая интеллигенция с европейским образованием… вы просто не понимаете наших проблем, – говорила одна из ее начальниц. – У вас одно-единственное представление об этой работе: вам понятны проблемы относительно благополучных. Заботы ваших worried well. Вот ты сама – посмотри на себя! У тебя ментальность богатенькой женщины…

– Как это? Мы всегда были бедными: я, мама моя…

– Оставь! Такое никуда не уходит. Что ты можешь знать о наших людях?! Мы имеем дело с истинными – нет! – реальными проблемами: с нищими, беспомощными, больными. Отброшенными на обочину жизни. У таких никогда не было голоса. Знаешь, кем должны быть настоящие социальные работники? Общественные организаторы? Это тебе не европейские психоаналитики с их кушетками, толкованием снов, истеричными дамочками, озабоченными мужьями.

Подобно воспоминанию из далекого советского прошлого, начальница казалась агрессивно активной. Ее не волновали чужие страдания, волокита, сбои системы. Она сама превратилась в один из маховиков бюрократической машины, стала мощной, агрессивной, уверенной в себе деталью огромного механизма. Начальницу эту тоже необходимо было запомнить, записать.

Давным-давно (писательница L была моложе, меньше уставала, верила в будущее) ей удалось написать, затем опубликовать горстку рассказов. С тех пор прошло немало дней. От работы, от жизни она теперь испытывала лишь изнеможение; устав, тут же забывала свои дни и волнения. Оставались лишь отголоски, отзвуки, чужие страдания, не своя боль.

Жаль жизни – своей, чужой, ушедшей. «Уехать бы в Калифорнию, – вздыхала L, – или в Нью-Йорк… Туда, где есть движение, что-то происходит, меняется». Но тут же погружалась в привычное болото комплексов вины, обид. Стеснялась мыслей глупых, желаний нерезонных. Принимать реальность – этому учила новая культура. Но… не удавалось. Тянуло в далекие, неизведанные края. Налаженное, близкое раздражало, утомляло. Хотелось перемен. Думала: «Зачем мне это? Эта жизнь, заботы, тревоги? Да и писательство… Обман. К чему мне книгописание?»

Включая компьютер и распахивая окно в иной мир, создавала запасной, пожарный выход, рисовала дверь на глухой стене ежедневности. Но дверь эта, как уэллсовская, грозила увести в мир иной – опасный. Впрочем, виртуальность – по сравнению с реальностью – шалость. Реальность наступала, скажем, в виде все той же начальницы. Вспоминая о подчиненных, та неожиданно врывалась в личное пространство, требовала действий, отчетов, следила за передвижениями, пристально всматриваясь в лица. Словно пытаясь прочесть мысли, заглядывая через плечо в монитор. Дышала в затылок.

L страдала. Желая славы, узнаваемости, причастности, успеха, жаждала принадлежности: своею стать среди избранных. Принадлежности к некой группе людей, ею же самой избранной, надуманной. Искала общения, интересных знакомств, разговоров, связей. Жаждала любви, себе же в этом не признаваясь. Казалось, жизнь вполне удалась: муж, сын, дом, работа. Но каждый шаг давался с трудом, натужно, нарочито. Переполненная эмоциями, воспоминаниями, она представлялась себе дубовой бочкой, перетянутой проржавевшими ободами. С перебродившим кисловатым вином воспоминаний, желаний – внутри.

Главным сюжетом ее текстов стала история собственной жизни. Душевные переживания, переработанные в текст, заключенные в папку под названием «Writing», водружали на пьедестал, возвышали над окружающими. Ставили в выигрышное положение. Рассказать историю жизни – не прожить, но описать – основное стремление и сверхзадача. Сколько было таких, ей подобных? Форма подачи представлялась вторичной.

11

«Есть два типа реалистов, – писал Фрост. – Одни, вместе со своей картофелиной, предлагают вам хорошую порцию земли, наглядно показывая, насколько она реальна. Другие вполне довольны картофелиной, очищенной от грязи. Я предпочитаю второй вид реализма».[12]

Дитя питерских подъездов, арок, проспектов, кариатид, наследница поклонников андеграундной поэзии, Люба не верила в реализм. Дитя города, победившего своей нереальностью пространство финских фьордов, возвысившегося над балтийским свинцовым горизонтом. Отравленная питерским романтизмом, рассматривала жизнь через условную призму искусства и ностальгии. Искусство научило ее не верить, но тщетно жаждать. Тщетно стремиться познать свое частное существование – в надежде приобщить его к чему-то общему. Страдала от своей отдельности, отделенности, но надеялась поднести человечеству плоды своего личного одиночества. Путем познания, путем искусства.

«Стихотворение начинается с комка в горле, с ностальгии по дому, с любовной тоски, – говорил Фрост. – Это стремление к самовыражению, попытка найти удовлетворение. Законченная поэма – та, в которой эмоция нашла мысль, а мысль – слова для ее выражения».[13]

В юности L хотелось помогать всему миру, быть полезной – найти себя или убежать от себя? Читала специальные книги, желая понять – что?.. Мир? Людей? Жизнь? Себя? Уже в Америке с грустью поняла: работа – всего лишь служба для зарабатывания на пропитание и жилье.

«Причины во мне самой!» – выносила она обвинительный приговор. Стоит приложить усилия, измениться, стать иной (более счастливой, спокойной, уверенной в себе) – и все изменится. Почему бы не начать новую жизнь (так мечтала она), став, например, высокой, стройной блондинкой, удачливо – вперед и вверх! – идущей по жизни победительницей? «Но если, – развивала она свою идею о перевоплощениях, – если именно такой создана я некими высшими силами? Судьбой, случаем?.. Не в этом ли моя сущность, предназначение? Подобно траве, созданной травой, камню – камнем? Поэтому я всего лишь Люба. Или нет, и у меня две сущности – писательницы L и женщины Любы? Я не умею действовать, двигаться вперед. Где мой ветер, где паруса, где мачты? Единственное желание, знакомое мне с детства, – это жгучее, настоятельное стремление не быть собой, не быть в этом мире, быть в другом месте, но только не здесь, не в себе самой. Единственная моя неизменность – это упорное желание неизменности. Застойность, тупик – сырая, рыхлая, упрямая инертность. Единственная постоянная составляющая моей жизни – все менялось, уходило, покидало, трансформировалось, переливалось из одной формы в другую; все, начиная с воспоминаний детства, которые тоже менялись, приобретая все новые подтексты – в зависимости от возраста, личных обстоятельств. Все менялось, оставалось только одно это чувство стабильности, как стоячая вода в болоте, – чувство присутствия себя в мире, как присутствует темная, тяжелая вода, подернутая ряской, под мерцающей в лунном свете болотной тиной».

Глава пятая

Предназначение

1

Несмотря на трудности, окольные пути, которыми она шла к цели, N не сомневалась в своем предназначении. Жизнь делилась на черное и белое. Оттенки, туманные полутона, нечеткие силуэты вызывали отторжение. Персонажи ее пылали страстью, жгучей жаждой наслаждений. Гендерный окрас персонажей N был не совсем ясен читателю. Был ли он понятен ей самой?

Обнажалась максимально, скрываясь за вязью тугой прозы. Не писательница, нет: писатель. Именно так. Казалось неоспоримым. Друзья, родители, любовники, публика признавали за ней этот титул. Бремя. Гордое звание.

Начертание букв (первый блокнот подарил еще дедушка, словно угадав ее судьбу), затем вбивание в клавиатуру черных клавиш, мгновенно превращавшихся в слова, фразы на лике экрана – акт общения с человечеством. Читатель – безликий, всеядный – жадно поглощал ее чувства, мысли, слова. Во всяком случае, ей так казалось.

N обращалась к интеллектуалам – продвинутым, молодым, сообразительным. Зная, что обращение к массам остается без ответа, N читала Бодрийара.

2

Застенчивая, неуверенная в себе L, несмотря на возраст, семью, мужа, сына, работу, несмотря на постоянную занятость, загруженность, затянутость в рутину жизни, полагала, что истинная действительность существует в ином измерении. Упорно, словно обезумевший пылесос, слабо сопротивляющуюся L засасывала воронка повседневности. Копились обиды на своих, на чужих, на несправедливость мира. В душе шла непрекращающаяся борьба – против себя самой. L опасалась, что жизнь пройдет мимо. Подозревала – не успеет, не сделает, не добьется.

Писательница N, напротив, обладала крепкой психикой, устойчивой нервной системой, неутомимым воображением, деятельным пером – так говорили в прошлом веке. Деятельные пальцы писательницы создавали нескончаемые файлы. Она меняла компьютеры, лэптопы, флэшки, загружала драйвы и облака. Виртуальное пространство полнилось ее данными, персонажами, идеями. Нетленкой. N знала, уверена была: вечность на ее стороне. Оставляла следы, частицы себя. N состязалась с жизнью. Устремлялась вперед, ложилась грудью на ветер. Делала больше, чем могла, впрочем, как и другие женщины, о которых писала.

3

Что объединяло этих двоих? Глубинная женская суть? Осознание природы, желание слиться, победить: излиться рекой, текстом, прозой. Не стихами, не поэтической вязью, не цветаевским протестом-болью, не ахматовской статью – нет! Неприличной, обнаженной (электрические провода!), острой, болезненной, проникновенной прозой. Не слащавой, нежной, но брызжущей откровенностью, настойчивостью. Бесстыдством, желанием воплотиться, излиться в реальность.

Итак, они нашли друг друга на просторах Сети. Долго присматривались. Читали чужие строчки. Обменивались короткими и-мейлами. Узнавали друг друга, читали между строк. Обижались, прекращали переписку, пугаясь узнавания. Материнское, дочернее – недолюбленное, недоцелованное, недоласканное нутро жаждало добра, понимания, приятия. Недоверчивое, ощетинившееся одиночество со щитом встречало всяческую правду-неправду – недодуманную, недоугаданную, недопонятую.

Недоношенные души. Недолюбившие тела. Любовь-ненависть на расстоянии. Приязнь-неприязнь: осторожничанье, заполошенность распущенных эмоций, неподконтрольных территорий.

Обсуждали нелегкую литературную судьбу. Привыкали. Опасались. Подбирались на мягких, кошачьих лапах, обменивались строчками, закидывали удочки. Ссорились. Обижаясь, выпускали наружу коготки, но мирились. Вокруг, даже в Сети, чужие. Болтливые, банальные, скучные. Заурядные люди, неспособные понять тонкость раненых натур. Возобновляли электронную любовь-ненависть. Восторгались близостью. Наносили раны.

«Кто ты такая?!» – вопили с экранов домашних и рабочих компьютеров строчки-прочерки. «Это я настоящая, я…» – думала одна. «Недоучка, недоумка, истеричка! – казалось, негодовала другая. – Я писательница, я! А ты графоманка!..» Строчки чата взрывались, визжали. «Ты хоть знаешь, чего хочешь?! Куда ты лезешь, зачем? Здесь застолбленная территория!»

Но все ж приходили периоды примирения. Писательница с востока одаривала западную подругу материнской заботой. Порой, наоборот, недолюбленность превращала ее в дочь, в щенячью массу неуверенности. Скулила она тихо, по-собачьи. Вторая же обижала. Унижала. Задирала больно, обидно, как задирать может только дочь – не отпочковавшись, не забыв, не простив, не полюбив до конца любовью-жалостью, сочувствием. Из тюрьмы обид, непрощения, злости, пред-взрослости, пред-жизни. Из неволи подросткового бунта.

«Ты, наверное, ведьма… Откуда тебе знать обо мне… все вот это?.. Ты меня пугаешь», – лукавя, но с долей искренности выстреливала в Сеть N-дочь. «Все про тебя знаю», – тихо улыбалась L-мать. Ей было уже немало лет. На верхней губе пробивалась мелкая щетинистая пыль, ей казалось – пышные усы. Удаляла их нещадно, боролась с дикой природой, с гормонами, с подступающим хаосом.

N плавала рыбой в воде – в хаосе секса, привязанностей, веере ориентаций. В разнообразии американской культуры. Начисто отрицая политкорректность. Контроль над действительностью N выражала иначе, чем L, разрывая тишину пулеметной очередью клавиатуры, производя нещадное количество букв, слов, строчек, текстов. Упорно покоряя неизведанные пространства, осваивая новые профессии, постоянно надеясь на успех.

L робко заглядывала ей через плечо, олицетворяя поколение мам, подглядывающих за подрастающими дочерьми. Потихоньку пользуясь их парфюмами, помадами, потихоньку таская у наивных дочерей недозволенные, вредные сигареты. L оказалась ханжой: ставила многоточие, когда – крайне редко! – намекала в текстах на всяческие интимности. N, напротив, называла половые органы – и мужской, и женский – присущими им откровенными, неприличными, по мнению ее излишне литературной подруги, именами. Разрыв поколений, промежуток почти в два десятилетия. Затем – Интернет, Всемирная паутина. Развал реальности, юность на Тихоокеанском берегу, зрелость на берегах Атлантики. Вот разница между ними – еще один непоправимый разрыв, незацементированная трещина.

4

Приехав с берегов Балтики, одна оказалась на берегах Тихого океана, обдуваемых теплыми ветрами, куда залетают ароматы Полинезии. Экзотика, дух островов, авантюры, блуда, свободы, неподнадзорности – чашка Петри в тепличных условиях, где под яркой, жаркой лампой калифорнийского солнца буйно прорастают полезные и болезнетворные бактерии. Пыль, дороги, кактусы – так представлялось из далека сырой, прохладной, туманной Новой Англии, американского Альбиона.

Другая, покинув Россию – привычное, намозоленное, – уехала, порвала старые связи. Окунулась в туманы Атлантики, холодную, чопорную атмосферу. Природное ханжество, зачатое в лоне интеллигентной семьи (подобно грибку растительного происхождения, чьи споры осели на живой плоти развивающего организма), взросло, умножилось, утвердилось в неустойчивой душе. Двоедушие, лицемерие, ханжество – опора слабости – стало отправной точкой. Заплесневело махровым цветом, размножилось. Да и сама писательница L превратилась в презираемую, либеральную, фальшивую ханжу, насквозь пропитанную приторной, разъедающей живую ткань жизни политкорректностью новоанглийских демократов, протестантов и бостонских либералов.

Глава шестая

Появление Фроста

1

Отчаянная безмятежность одиночества сменилась ожиданием. L и N приноравливались друг к другу. «Зачем она мне, для чего послана?» – гадала Люба. Писательница N не задавала лишних вопросов. Жаждала использовать любой шанс: слово – в строку, знакомство – в копилку идей или для личных надобностей. Записывала. Изучала. Обдумывала.

Купленный в кредит мини-лэптоп L теперь носила на работу. Редкие минуты, когда начальница отвлекалась на других сотрудников или развивала свою бурную деятельность за пределами офиса, L надеялась употребить с пользой для себя: «Буду писать». Но страдала немотой. Бумага терпит, но на бумаге слова выглядят неубедительно. Экран с печатными буквами предлагал иллюзию печатного слова. В поисках сюжета она создавала небольшие файлы воспоминаний – детство, отпуск во Флориде, личные рефлексии.

2

На Западном побережье N – трудолюбивая пчела – жужжала, летала, старалась. Рассылала послания френдам – любителям слов и приключений, – рассеянным судьбой и амбициями (в поисках лучшей жизни) по континентам и странам. Вперед! В поисках материала, развития сюжета. Сюжет пришел, подсказанный виртуальным знакомством с Любой (вся на виду, незамысловатая, простая, доверчивая), зародился в деятельном воображении писательницы N. Наивные рассказы-послания, вопросы и чистосердечные признания. Люба обронила слово или два, а может, три слова… Искала свидетеля, друга, слушателя. Или слушательницу. Роберт Фрост занимал ее воображение.

«Ты читала о неизвестном стихотворении Фроста, которое нашел аспирант из Виргинии?» – пишет L. Ей необходимо поделиться.

«Что за стихотворение такое?» – хитрит N. Не принимает L всерьез или пытается добыть дополнительную информацию.

«Как? Ты не знаешь? Это сенсация… Об этом весь литературный мир говорит!»

«Ну, а тебе что с этого? Пока нас с тобой опубликуют… Литературный мир сам по себе, а мы сами по себе…»

«Я не согласна! Надо знать что происходит в мире… Неужели тебя это не интересует?»

«Интересует… не интересует… Что за стихотворение такое?»

«О войне стихотворение. Хочешь, я тебе ссылку пришлю? А вообще я его перевожу…»

«Ты? Зачем?»

«Как зачем? Чтобы перевести…»

3

Фабула обозначилась пунктирной линией, размытыми образами (писателям необходимо домысливать, доделывать реальность, вносить в нее черты жизни неслучившейся, пригрезившейся в тишине библиотек, ночью, когда сон бежит от сомкнутых век).

Однажды, готовясь к очередному дню, стоя под душем, пытаясь очнуться после разорванного творческой бессонницей сна, N обратила мысленный взор к неведомому и тут же воскликнула: «Эврика!» Материал был рядом – у нее под носом. Воспользоваться знакомством с L и написать роман о женщинах ее поколения. Ах, как понравилась ей эта идея! Выбрать сентиментальную, подверженную затяжным депрессиям и сомнениям Любу в качестве прототипа. У героини романа будет любовник. Она напишет о страданиях нервической дамы, попытавшейся в ее почтенном возрасте изменить мужу. Собирательный образ, поколение неустроенных, нелепых женщин, доживающих свой век в мире динамичном, вытесняющем все расплывчатое, неясное, несобранное, медлительное. Оттесняющем на обочину лузеров, слюнтяев, наследников прошлого века. Пусть ее любовник будет подобен ей – неустроенный, такой же возвышенный мыслями, утонченный, смешной мыслитель, доморощенный философ, непризнанный поэт. Она тут же засомневалась: не является ли такой сюжет заигрыванием с покорившим всю Европу и Америку фрейдизмом? До Фрейда во всех грехах обвиняли дьявола – так рассуждала N. Потом – родителей, затаенные сексуальные помыслы. Персонаж, сознательно подобранный Ниной, словно выдернутый из подсознания образ матери: предменопаузная дама-иммигрантка, интеллигентная кликуша, достойная наследница салонных дам, образованных мещан чеховской России… Представим: они обсуждают литературу. В отсутствии денег и успеха, на окраине жизни, эта пара будет втихомолку разгуливать под луной, обсуждая поэзию, историю, литературу. Это будет роман-сатира. Но как придать ему вес, вывести второй план, где обрести глубину? Подсказка пришла от той же Любы. Парочка будет познавать новую жизнь через поэзию Америки. Работа, стремление к успеху, амбиции – не для них; для этих двоих существует лишь литература, поэзия.

Так, постепенно, стали вырисовываться черты героини задуманного ею романа, приобретая внешние и внутренние атрибуты.

Глава седьмая

Легенда о Лилит

1

Роман, начатый N, состоял из трех частей: появление призрака, судьба писательницы, переплетающаяся с судьбой поэта, конфликт. События следовало развивать, руководствуясь тщательно составленным планом, согласно формулам из популярных книг: «В соответствии с правилами сюжетных построений».

Она уже знала ее заветные черты, предчувствовала. Можно сказать, породнилась с ней. Нина верила в совпадения; ей нужен был реальный двойник персонажа. Вялая, мечтательная, несобранная – как хорошо встряхнуть такую, перевернуть ей всю жизнь. Роман завершится столкновением, блистательным скандалом. Она еще не придумала кого и с кем. Конфликт (так представлялось писательнице N) – основа жизни: столкновение противоположностей, взрыв, выброс энергии в пространство, пересечение сюжетных линий, перекресток судеб – в мире и во времени. Детали и природа конфликта казались несущественными. Оставалось выбрать форму.

Любимым выражением, которое подхватила у давнего своего друга, художника Георгия, было: «Не важно что говорят, важно кто говорит».

2

Перед отходом ко сну она припоминала все то, что не удалось сделать за день. Укрывшись до подбородка тяжелым одеялом, привезенным еще из России, писательница L жаждала, уходя в сон, представить что-нибудь утешительное, как бывало в юности, когда мечтала о любви, воображая себя желанной, прелестной, изящной. Чаще всего это были кисельные мечты, подобные историям в мягких обложках, которыми зачитываются домохозяйки, нечто среднее между сказками и эротическими видениями. Вместо этого, не находя себе оправданий, она предавалась самобичеванию.

Нехватка времени. Усталость – основная препона на пути к себе. Она не успевала писать, записывать. Домашний компьютер оккупировал супруг. Уговаривала себя, что пишет мысленно, ощущениями, образом мыслей. Так пишут стихи – на ходу, в промежутках жизни. Вернее, параллельно жизни. Но у прозы иной ритм. Следовало сесть, записать, увековечить. Создать компьютерный файл. Лишь на работе, украдкой, отдавалась своей болезненной страсти.

Жизнь, убаюканная прозой, – сладчайшая доля. Поэзия лихорадочна и болезненна. Поэзия пугала. Зато отдавшись писательскому занятию, она испытывала острое наслаждение, храня в груди тайну сладкого, мучительного времяпрепровождения. Общаясь с окружающими, то и дело напоминала себе об избранности своей. Лелеяла мысль: узнав, угадав сокрытое от поверхностного взгляда «я», ее найдут… Люба не очень представляла последствия такого «узнавания». Мечталось – возвышенные. Мнилась ей всеобщая любовь, слава. Новые люди, связи, иная судьба. Новая, улучшенная Люба.

Увлекшись собой, отдавшись писательству, этому волшебному пристрастию, всей душой, порой забывала элементарные реалии жизни. Уходила от чувств, связей, семьи, от людей. Текст заменял жизнь. Порой казалось: текст затягивает, овладевает ею; текст и есть жизнь. Она же, отдаваясь его течению, вступает в сакральную связь со словами, с мощным его потоком. В связь, подобную сексу. Текст проникал в нее, она вбирала его в себя, растворялась, оплодотворяя его. Безоглядно, всецело, полней, чем если бы отдавалась мужчине, – со страстью, бесстыдно, откровенно, вслепую. Выдав на потребу душу, память, мозг – всю себя, а не только смертную плоть. Могущество большее, чем обладание телом. Слияние более полное, более глубокое, чем вхождение в плоть; более яростное, чем любовь. Проникновенней, безумней, со всей возможной отдачей, переставая быть собой.

Заметки украдкой

Я не знаю, что это… что именно заставляет меня, толкает, распирает мою душу… Что это за ощущение, желание выразить, понять. Не знаю, зачем оно дано мне. Когда я лежу под пальмами (или вспоминаю, как лежала под пальмами) и их ветви колышет ветер… Сухие, обожженные солнцем острия пальмовых листьев перебирает ветер, и они щелкают на ветру словно кастаньеты. Сухие щелчки – треск, постукивание каблучков или барабанных палочек.

Это единственное, что важно для меня, эти чувства, мысли. Чтобы выразить пронзительную эту боль, прекрасную, невыразимую боль бытия.

3

В те годы L перечитывала Набокова. На русском, потом на английском. Два текста, казалось бы, написанные двумя разными людьми. Столько совпадений! Эмигрант, жил в Новой Англии. Более полувека назад. Но совсем недалеко – в колледже Уэллсли – преподавал курс номер 201. Возможно, уже задумал «Лолиту». Попытаюсь, мечтала она, подобно Набокову… Напишу роман. Новая Англия странным образом настраивала. Направляла. Подсказывала – надо писать.

В 1962 году в Монтре, когда для фильма Кубрика Набоков создавал сценарий «Лолиты», он все еще надеялся вернуться в Америку. Чтобы поселиться здесь вновь. Стремился в Новую Англию. Говорил: «К ее горным тропам и библиотекам». Люба понимала. Горные тропы, библиотеки. Вершины, провалы. Наверх, к небу. Внутрь – в историю, в тексты.

В поисках информации о Фросте набрела на статью о совместном выступлении Набокова и Фроста в Бостоне. Эти двое встречались, даже выступали вместе. Не где-нибудь – в колледже Уэллсли, а еще в любимом Любой универмаге «Файлинс» (универмаг почил в бозе, теперь его место занимал чванливый «Мэйсис», в который Люба ходить не любила). После этого выступления, по прошествии семи лет, в 1952 году, Набоков с семьей даже недолго снимал дом Фроста в Кембридже, но переехал, решив, что не сможет там жить. Дом поэта Мороза был слишком холодным.[14] К тому же Фроста был заперт. свой рабочий кабинет, что тоже удивило и рассмешило Набоковых. От кого заперт? Удивительно ли, что Джон Шейд – более умеренная версия Фроста?[15]

4

Люба испытывала почти личную обиду за Роберта. Набоков – сноб, денди. Фрост – истинный страдалец. Стоик. Набоков всего лишь перефразировал стихи Фроста. Тень поэта,[16] Шейд – второстепенная версия. Отражение отражения. Но ведь и луна светит отраженным светом. К чему эта литературная возня? Почему мы не можем жить дружно? Помогать друг другу? Жизнь и так сложна, а литература еще сложнее, жестче… У нее не было ответа. Единственный способ понять себя – написать роман.

…Я чувствую, что понимаю

Существование или, по крайней мере,

Мельчайшую частицу моего существования

Только через мое искусство,

Как воплощение упоительных сочетаний…[17]

5

Текст – воплощение упоительных сочетаний. Язык – пластичный и все же неподваластный инструмент. Надо всего лишь расставить слова так, чтобы было невозможно поставить их иначе. Но язык брал в плен. Текст ускользал, подобно шелку из-под исколотых пальцев белошвейки. Неумелая швея, она пыталась смастерить роман, имея в запасе лишь горсть рассказов и стихи своей юности. Но большой текст обязывал к бо́льшему. Боязливо ныряла в сочинительство – и страшилась расплаты. Задумавшись о судьбе литераторов (о себе, например), горевала: почему так неудачно складывается писательская жизнь? Почему среди пишущих так много несчастных, отчаявшихся, подавленных; почему так высок уровень писательского, поэтического суицида? Так много алкоголиков, неудачников, озлобленных, разочаровавшихся нытиков… Означает ли это – у пишущего, сочиняющего, бросающего в жерло творческой печи обыкновенную человеческую судьбу, исчезает четкая грань между черным, серым, белым, между добром и злом, праведностью и подлостью? Остается один лишь… страх? Перед ординарностью?

Главная героиня ее истории напрашивалась сама – из реальной жизни. Младшая годами N – озорная, экспериментирующая, ищущая опасностей, рискованных забав. Женщина без страхов (так думала Люба). Без угрызений совести. Отведавшая приключений и проказ – безотчетная, неподотчетная Лилит. Или это сработала сложная система ассоциаций: Набоков и Лаура? Кто в данном случае Лилит – N или L?

Начитанная Люба была знакома с двумя легендами о прекрасной, опасной женщине по имени Лилит. Литературный, западный образ – это миф о непознавшей порока изначальной, первой женщине, несущей неземное, ненасыщающее наслаждение. Не есть ли Лилит – само творчество?

Согласно второй (на самом деле – первоначальной, изначальной иудейской истории), Лилит таинственным образом превращается в демона в женском обличье. Крадет младенцев, высасывая из них душу. Господь сотворил Лилит из того же праха, что и первого человека. Но Адаму первая жена не пришлась. Спорила, возражала. Думала – равная. Пришлось ей покинуть суженого, уйти на задворки человеческой истории. В литературу. Может, именно поэтому превратилась в ведьму прекрасная Лилит?

6

Впервые Люба погрузилась в эту страшную, чарующую историю, когда, будучи еще подростком, поглощая подряд все книги, которые бабушка с дедушкой (без задней мысли, всего лишь стремясь заполнить пространство стенных шкафов старой квартиры) поставили на полки. Здесь она провела первые шестнадцать лет жизни. Переходя от «Джен Эйр» к «Консуэло», перечитывая Джека Лондона и О. Генри, наткнулась на толстые тома Анатоля Франса. Книги были в темно-зеленом переплете. Новелла так и называлась – «Дочь Лилит».

Писательница L, по тем временам – Любочка, просто Люба, жила с мамой и приходящим, но навеки любимым папой. Папой, который, зачав ее, переместился по жизни в другую плоскость, чужую реальность – к женщине неприятной, Любе почти ненавистной.

Папу звали Стас. «Стасенька» называла его мама. Был он лысоват, суетлив, но для одиноких женщин чем-то привлекателен. Тем ли, что любил поэзию, театр. Пониманием ли женской страстной натуры. Понимал, поскольку и сам был романтичен, порой плаксив, по-женски беспечен. Зачал Любу. Зачал еще двух мальчиков для второй жены. Мечтал уехать в Америку. Писал стихи.

С поэтической частью жизни у Любы было все в порядке. Папа писал свои вирши. Мама записывала их в тонкую тетрадку. Еще у нее были блокноты, отведенные для Волошина, Цветаевой и Гумилева. К маме – или к Любе? – папа, казалось, приходил-то, чтобы поговорить о стихах, поделиться новыми творениями. У Любы осталось в памяти – папа декламировал Блока:

Я не люблю пустого словаря,

Любовных слов и жалких выражений:

«Ты мой», «Твоя», «Люблю», «На веки твой».

Я рабства не люблю…

Люба думала: папа ушел от мамы, не желая быть ее рабом, не хотел быть зависимым от настроений, жалоб. От чужой женщины, матери двух смешных мальчишек, уходил обратно к маме – видимо, вновь избегал рабства. Любе папа нравился, но она не знала, нравится ли ему она. Учил ее слушать, любить стихи. Люба отвечала ему трепетной поэтической взаимностью.

Прочитав о первой жене Адама, она задумалась. Рассказ взволновал. Затем стала почему-то думать о матери. Мама казалась ей потерянной: расставшись с мужем, она сосредоточила внимание на поэзии. По вечерам, выгуливая маленькую Любу, задерживалась у витрин Дома мод на Невском и у ателье мод, прозванном в народе «Смерть мужьям» или (Люба помнила, знакомые женщины смеялись, вытаскивая из недр городского фольклора это название) «Мужские слезы, женские грезы». Мама задумчиво разглядывала в витринах трикотажные изделия советского кроя, забыв Любу, разжав пальцы, выпуская, теряя маленькую детскую ладонь из своей женской. Люба цеплялась за маму, за ее драповое пальто, за жесткие пальцы. Та же, застыв у витрины, пребывала в ином мире – видела ли себя модной, привлекательной, думала ли о чем? Люба пыталась выдернуть маму оттуда, тянула за руку, звала. Очнувшись, мама продолжала путь по Невскому, переходила через Адмиралтейский проспект, задерживалась в Зимнем садике и, если было не очень холодно, садилась на скамейку. Пристроив Любу на коленях, обняв ее слабыми руками, чтобы та не застудилась. Посидев немного, она затем шла к реке, подходила к гранитному парапету Невы, долго смотрела, задумчиво, странно, на тяжелую, мрачную воду. По всему пути – от Невского, через Зимний садик, к парапету Невы медленным шагом – тихим голосом читала стихи. Словно речитативом поддерживая транс. Поэтическая медитация, необходимая обеим.

Связывало наследие детства. За то благодарила, негодовала, понимая: лучше бы научили ее силе, мужеству, практичности, ремеслу – необходимым для жизни навыкам. Поэзия? Невесомое наследие. Стихи, рифмы, чувства? Сомнительная ценность.

Тем не менее, выйдя из детства, захватила с собой эти строки – страницы! – Пушкина, Тютчева, Цветаевой, Гумилева, Волошина, Заболоцкого, Блока, Бодлера, даже Вийона. К чему? Кому было нужно? Когда могло пригодиться?

Нет, никогда моей и ты ничьей не будешь… —

напевно декламировала мама.

О да! Любовь вольна как птица!

Люба чувствовала – мама летит.

На высоте, на снеговой вершине…

Ощущала – мама хочет забраться на эту вершину. К чему стремилась? К любви? Освобождению от забот, одиночества, от жизни?

Иди, иди за мной – покорной

И верною моей рабой…

Верной рабой была ее мама. Рабой грез, рабой жизни, которой на самом деле не случилось, не могло быть.

Я на сверкнувший гребень горный

Взлечу уверенно с тобой…

Где найти этого демона, который взлетит вместе с ней?

Демон явился майором в отставке, любившим борщ со сметаной и стопочку к борщу. Мама стала покорно варить борщи. Только овощи нарезала крупно, неумело. Отставной майор с красным, кирпичным лицом (Люба думала – рожей) учил маму нарезать морковку мелко, тоненько, свеклу – натирать.

Мама переключилась на майора. Теперь уже не Любе, а ему читала Блока, Цветаеву. Майор же под страстные строчки потихоньку брал на грудь, а потом утаскивал маму в постель. Папа приходить перестал.

7

Люба рано начала рифмовать. Все крутилось, вращалось, совершало кем-то задуманный ход дней, но круговорот не был связан с ней, происходил помимо, вне. То единственное, что интересовало, звало – чужие строки и те, навязчиво звучащие внутри. Превращая дни в бесконечный поток внутреннего бормотания, покачивания на волнах. Даже сны приходили ритмически организованные. Во сне звучали строки – и тоже покачивали, увлекали. Но не запоминались. Лишь оставалось ощущение ритма, зова, покачивания. Казалось, поэзия была единственной возможностью привлечь внимание – если не любовь – родителей. Особенно отца.

В шесть лет как-то само собой написалось стихотворение про дятла в красной шапке. Все бегали вокруг, ставили ее на табурет, заставляли повторять стишок вслух для взрослых. Взрослые смеялись, когда маленькая, в коротких кудельках девочка декламировала с заимствованным у них же пафосом, перемежая «страсть» «дрожью», «очи» – «тоской». Странные чувства, путаница эмоций окутывали облаком – удовольствие от внимания, смущение, неловкость, хвастливый задор.

Позже, пытаясь проникнуть в круг сверстников, вновь искала внимания, популярности. Но никто не выказывал восхищения, не дарил одобрения. Всего лишь снисходительно терпели неуклюжую, требующую внимания, «тянущую на себя одеяло» девочку. Она же со старанием, увлечением писала:

О небо! Как тебя люблю я!

С твоею чудной синевой,

С твоею яркою звездою

И первозданной красотой! —

…уже испытывая лихорадку стихосложения, мучительную головную упертость в поисках нужного слова. Сочинение оказалось странным процессом. Коллективное диктовало личное; глубинное, пробираясь наружу, пыталось вылиться в понятную другим форму. Стихотворное существование предлагало побег из реальности в романтическое пространство, убаюкивающее пребывание в себе, покачивание на поэтических волнах, где центром Вселенной была она, Люба.

О небо!..

Ты меня создало

Не для того, чтобы убить…

Твоя непознанная сила…

Нет! Я не в силах рассудить,

Зачем живу… Но я ведь знаю,

Что я душой к тебе взлетаю, —

писала она.

8

Так много материнского. Столь непростительно мало отцовского.

Избавление от матери длиною в жизнь.

Поиски отца – дорога, уходящая в неизвестность.

Буквы, строчки, слова, ставшие голосом отца, его наставлениями, лаской, защитой, любовью. Книги, библиотеки – для всех, кто смеет войти. Приют для бездомных.

В пору первых подростковых творений стихотворчество уже не казалось желанием маленькой девочки привлечь внимание. Впрочем, когда исчерпывает себя это сладкое стремление? Возможно, никогда? К тому времени, когда Люба стала записывать свои первые стихи в альбом, подаренный когда-то папой, переписывать с разрозненных обрывков бумаги на эту голубоватую, разлинованную, скользкую поверхность, округляя и старательно выводя буквы, она уже сознательно собирала стихотворные строчки под виниловую обложку. Желая не столько сохранить, но самой себе доказать их реальность, весомость собранных в одном месте стихотворных строк, созданных ею, Любой. Мучаясь словом, порой натыкалась на собственные, неожиданные идеи, странные мысли. Думала: язык – пуповина, соединяющая если не с людьми, то хотя бы с книгами. С теми, кто их создал. С прошлым. Может быть, со всем на свете…

Глава восьмая

Лолита

1

Новая Англия. Океанское побережье. Озера.

Холодные одинокие зимы. Затяжная, дождливая весна. Внезапное лето, жара. Рыжие лилии на обочинах, покачивающие длинными, тонкими стеблями-шеями, грациозными, прихотливыми головками, шевелящими быстро пожелтевшими, опадающими лепестками-оперением.

Люба читает «Лолиту» Набокова. Сначала на русском, затем, пытаясь лучше понять, на английском. Две книги. Два языка. Два романа. О чем – о любви, одиночестве? Дисплейсмент, отсутствие географии, времени. Правила человеческого общежития усложняются. Дурной, порочный человек… Отрицающий нормы и правила. Или человек среди масок? Я один, вокруг лишь карикатуры. Они говорят на подобии языка. Разгадать, разломать игрушечную реальность, найти зерно, сердцевину. Пластиковые куклы, маски. Но у этих марионеток, оказывается, есть мысли и некоторое подобие чувств. Когда им причиняешь боль, когда их колешь, разве не течет у них кровь? Разве нет у них привязанностей, страстей?

Люба читает Набокова. Затерянная в краю озер. Алиса в Стране чудес. Бабочка, пойманная в сачок Новой Англии. Но не было у нее ни одного, даже ничтожного шанса стать этой бабочкой в глазах мужчины. Даже мотыльком, даже молью.

И тут же мысли ее обращались к сопернице.

Извечное женское стремление подражать. Перенимать, делать своим, стремиться, завидовать, не признаваясь в зависти и любви. Соперница Нина, то есть писательница N… Прекрасная, опасная Нина – кто она? Мотылек, бабочка?

Люба читает Набокова.

Зачем, спрашивается? Чужой человек из чужой культуры. Умер давно, тридцать лет назад. Тоже говорил на русском языке, ходил теми же дорогами Новой Англии. Охотился за бабочками. Обследуя парк в колледже Уэллсли, обходя огромное озеро, окруженное деревьями (чем не Карелия, чем не с детства знакомые края?), в жажде угадать, соединиться с мыслями того, кто давно покинул эти места, шарахаясь от русской речи, от иммигрантов на отдыхе, плещущихся в запретном для их развлечений озере, она искала иного… Не простых радостей обыкновенных людей, но литературы, поэзии, соединения с людьми, жившими прежде.

«Устала я, – записывала Люба. – Неужели это навсегда? Одиночество. Работа – такая работа, сякая работа. Нужно совсем другое. Возвышенное, оправданное свыше».

Какова она, альтернатива одиночеству? Опять работа? Сидела с ребенком. Тоже работа. Недовольство собой, неорганизованность, отсутствие смысла. Ах, как бы поругали ее знакомые, если б услышали эти мысли, догадались о ее чувствах…

Нет, смысл был, когда окуналась в момент, видела, дышала – когда писала. Вовлеченность, страсть, лихорадка – возбуждение; пылающие чувства, яркие глаза. Как говорят американцы? Сменить отношение? Любить эту монотонность как стабильность, существование без потрясений, трагедий, болезней. Жить порядочной, однообразной, правильной жизнью. Ходить в гости, звать гостей, прибирать, готовить обеды, ездить в отпуск на острова, если хватает денег, откладывать на пенсию, воспитывать сына и… Следом только старость и смерть. Но старость все равно грозит, смерть неминуема.

И вновь самобичевание. Психотреп. Пустой лепет. А усталость тела, ума? Недосып, вечное недовольство собой? Тексты, весь процесс – всего лишь побег от рутины. Ха, оказывается Набоков ненавидел Фрейда. Но ведь вся «Лолита» насквозь пропитана его идеями… Не все так просто – нелюбовь Набокова к Фрейду сравнима с пренебрежением к «венскому шарлатану» Фроста. Конкуренция? И они были соперниками? Врач, пытающийся проникнуть на территорию, заведомо принадлежащую поэтам и писателям?[18]

2

В одиночестве – надежда на поиск единомышленников. В той пустоши, где пребывала писательница L, не было ни души. Поскольку эту пустошь она сама же и создала – из букв, строчек, образов. Пространство не просто пустое – никем не востребованное. И лишь спустя некоторое время пришла идея найти соратников, пожелающих разделить с ней этот мир. Друзей, спутников.

С надеждой и поисками единомышленников пришло беспокойство. Пусть знакомая рутина – одиночество, тоска, монотонность, но привычная. Преследовала мысль о желании избранности, навязчивое стремление найти то самое неопубликованное стихотворение Фроста, что стало бы символом успеха, совпадения с миром слова. Вот что заставило ее выйти в мир, попытаться присоединиться к человечеству, каким человечество ей представлялось, – поиски и жалкое желание любви к равному, подобному. Да и где было искать соратников? Среди знакомых, на страницах книг, в Сети? Согретых истинным чувством, жаждущих – как и она – поэтической истины? Опьяненных словами, идеями, мечтами? Где могли обитать эти чудаки, отшельники, будущие соратники, друзья-соперники?

Предсказуемость, подобие покоя ушли. Равновесие мира нарушилось. Мир познанный, созданный из иллюзий, мыслей, мечтаний, стал перевешивать мир реальный. Требуя ежедневной жертвы.

Мир познанный и воображаемый. Словно стояла по пояс в бурлящей воде, пытаясь найти брод через горную реку. Река – это было сейчас. Сзади – скучное прошлое и то ненужное, знакомое, познанное. На другом берегу – сверкающий, манящий мир, мир будущего. Будущее предстояло создать. Но для этого надо было перейти горный поток – переплыть, найти попутчиков, проводников. Мысль о необходимости нащупывать этот брод своими в кровь сбитыми ногами, в ледяной воде, среди острых камней, вслепую – подобное в голову не приходило. Трусихой была.

3

Впрочем, среди ее знакомых была такая супружеская пара, бывшие советские журналисты, муж и жена – он и она. На старости лет, обосновавшись в дешевом жилье для пожилых, они пишут сами и публикуют себе подобных. Журнальчик этот – словно журнал «Мурзилка» из детства. Стопочка страниц на газетной зернистой бумаге, связка между мирами – прошлым и настоящим.

Глеб и Глафира – отчасти друзья, отчасти подопечные – журналисты старой закваски, завзятые спорщики. Глеб и Глаша живут на пособие, поэтому экономят на всем. Изменив давней привычке (прежде пачка «Мальборо» всегда лежала на кухонном столике), старый курилка целыми днями набивает сигаретные трубочки дешевым табаком. На полу, под столом, на коврике видны следы, прожженные его сигаретами. Глеб курит, говорит; руки заняты, огонек пляшет над нижней губой, подбородок ходит вверх-вниз. Глеб – человек дела. Поэтому терпеть не может досужих разговоров, глупых женщин, пустых рассуждений, робких обещаний. Никому ничего не обещает. Зато, если уж захочет тебя похвалить или поддержать, лучшей похвалы не отыщешь. Глеб – старая гвардия. Он уже в последних рядах. Эшелон сверстников уходит далеко за горизонт. Глеб же по-прежнему упрямо дымит, ковыляет по жизни, цепко ухватившись за слабое пухлое плечо супруги – верной, преданной, стареющей Глаши, Глафиры, чьи корявые пальцы закованы в старое черненое серебро, чьи малахиты, сердолики, бирюза и темный янтарь тусклым, оловянным блеском лишь подчеркивают дряблость бугристой, когда-то нежной кожи, оттягивают истончившиеся мочки когда-то нежных, когда-то слегка розоватых, а теперь пергаментно-желтых ушей.

– Читал, читал я тебя.

– И?.. – В горле застревает спертый воздух, в ноздрях – застоявшиеся запахи табака, старого жилища.

– Вот, говорил я Глаше моей, не даст соврать. Хорошо, говорил, пишет девка. Когда пишет. Чаю хочешь?

– Нет, не надо. И что?

Изжелта-коричневые пальцы перебирают маленькие инструменты. Толкают, толкают, заталкивают табачное крошево в тонкую трубчатую форму из папиросной бумаги.

– Что-что… Сказал, хорошо девка пишет – порой. Тебе мало?

– Только порой? Как сделать, чтобы всегда? Глеб, дорогой, можно я рукопись принесу?

– Принеси. Только зачем? Сама себя учи, шишки набивай. Разбей лоб – может, тогда что-нибудь получится… Впрочем, бросай ты это ремесло! Жестокое, неблагодарное занятие… Пока не поздно, бросай.

– Уже поздно… Лучше скажите, у меня есть шанс?

– Какой шанс? – Траченные временем брови ползут вверх, к упрямому серому клоку волос надо лбом.

– Ну… как вам сказать, Глеб… Стать писателем? – Люба опускает глаза на руки, лежащие на столешнице, по которой в разные стороны разбежались крошки черного русского хлеба, табака. Пальцы катают крошево по неровной поверхности, пальцы стараются изо всех сил, напрягаясь, словно пытаясь втереть, загнать в потемневшее дерево, в ниточки трещин между волокнами древесины, это природное крошево, органические опилки еды, табака, хлеба, дыма.

– Да ты с ума сошла… – Глеб смотрит на Любу из-под бровей; длинные редкие волоски торчат в разные стороны, загибаясь вниз, на темные морщинистые веки. Из-под век глядят белесые старческие глаза с желтоватыми белками в прожилках.

– Вы думаете, я еще успею? – словно не слыша или не понимая сказанного, выдавливает из себя Люба, жалостливо устремив свой взгляд прямо в неумолимые, пристальные зрачки.

– Зачем? – Глеб уже потерял к ней всякий интерес, опустил веки, прикрыл глаза и продолжает набивать сигарету, теперь уже третью.

– Ну…

– Что? – вновь спрашивает он, вытаращив глаза, усмехаясь; тлеющая сигарета клюет черным носиком, опускается, опускается… Вот-вот отлепится от губы, упадет. – А на хрена?

– Я даже не знаю.

– Непростительное слабодушие! На хрена тебе это нужно? Посмотри вокруг. Сейчас писателей больше, чем читателей. Все пишут, пишут… Толку? Читать-то кто будет? Читать кто тебя будет, девочка?

– Ну, как же… А вы?

– Я уже скоро того, тю-тю. Угомонюсь. Из читателей перейду в другую категорию – вычитателей. Точнее, вычитаемых. Вычтут меня, поняла? Меня и Глашу. Практичней надо быть, Любочка. Не тем живешь, не там ищешь.

4

В большом книжном магазине «Бордерс» Люба не смогла найти «Лауру и ее оригинал» Набокова. Огромный «Бордерс» – фирменный книжный магазин – выходил из бизнеса.

«Как же это будет? – думала Люба. – Как жить без книжных магазинов?» Словно эпоха рушилась. Переходила от полки к полке. Магазин все еще был полон. Вспоминала букинистический магазин своего детства, почти под самой аркой Главного штаба, куда сносила книги из родительской библиотеки, чтобы получить некую мелочь на кино. Классику – и тогда и теперь – разбирали неохотно.

«Лаура» преследовала, навязчиво присутствовала в мыслях. Впрочем, окружающий мир казался равнодушным. Спросила у продавщицы, есть ли последняя книга Набокова. Молоденькая, подтянутая (зализанная набок прядь мышиных волос убегала за розовую раковину нежного уха), она посмотрела поверх изящной оправы очков с узкими стеклами, мгновение выдержав взгляд, затем все же попросила, чтобы Люба произнесла по буквам имя автора. «Н-А-Б-О-К-О-В». Название книги… Вам точно не «Лолита» нужна? Да нет, мне нужна «Лаура». Ах жаль, у нас ее действительно нет – все распродано.

«Разве такое возможно?» – вновь удивилась Люба.

Из прочитанного в Сети стало ясно: отрывки набоковского текста неотчетливо раздражают. Возможно, явной своей технологией – механикой создания литературного продукта. Но привлекают тем же. Так и Фрост стал ей близок чем-то подобным…

5

Судьба рукописи этой книги – не ясная, размытая, но такая предсказуемая, шаг за шагом, история литературы. Создавалась на глазах. Это одновременно завораживало и пугало. Волновало близостью – к языку, месту действия, привязанностью к собственной истории. Чем? Поди пойми.

Люба читает Набокова. Два разных прочтения. Прежде всего, отторжение. Чужое, безвременное, географически очерченное, даже узнаваемое, но с пространством не связанное, пустынное чувство. Как эмиграция.

Второе прочтение – любовь, разрывающая душу тоска. Табу, нравственность в поединке с эстетикой. Мораль первична или искусство? Этика против эстетики. Даже безнравственный выродок способен на жест, художественное выражение. Не всякий художник – моралист, и не всякий моралист – художник. Разве не о том же у Бродского? Какая расхожая еврейская фамилия – Бродский. Каково быть Бродским после Иосифа? Несладко. Идиоты утверждают, что Бродский стал поэтом из-за несостоявшейся первой любви. Все вокруг думают: любовь – это соединение. Совсем, совсем не так. Настоящая любовь – это отчуждение, отдаление от точки ужаса. Соединение в точке ужаса – это уже ничто, пустота. Истина – это отдаление.

6

Люба идет в Музей изящных искусств. Так мало мест в этой новой жизни связывают ее с прошлым. Музей – это из прошлого. Переход из одного зала в другой, от Эль Греко к Ренуару. Каких-нибудь сто, ну двести лет назад красота была мостиком, связывающим физическое и телесное с божественным. В наше время (время, в котором живет Люба) красота – это всего лишь красота. Не только телесна, но еще и достижима. И никакой вечности.

А если красота достижима, то ее можно и присвоить, как Гумберт присвоил Лолиту.

Плохой он, этот писатель Набоков, нехороший человек… Но вот удивительно: по прочтении романа стала ловить себя на том, что порой ощущает себя этой самой Лолитой. Жертвенная Люба. Люба-жертва.

7

Перед самой смертью, в 1977 году, В. Н. просит жену сжечь последнюю, так и не законченную им рукопись. Может, он все заранее рассчитал? Знал жену, вот и попросил. Чтобы не сожгла. Сохранила.

В ноябре 2005-го, в машине, Люба услышала на Эн-пи-ар:[19] «Сын Набокова собирается уничтожить последнюю, предсмертную рукопись отца». Прочла: литературный обозреватель Рон Розенбаум взывает со страниц «Нью-Йорк обсервера»: «Дорогой Дмитрий Набоков, не сжигайте „Лауру“!»

Декабрь 2005-го – оранжево-розовый «Нью-Йорк обсервер» сообщает: «Лаура» спасена от сожжения. «Значит, рукописи действительно не горят. Но только совсем у немногих они не горят, – рассуждает Люба. – Может, дело не в том, и рукописи не горят на самом деле. Просто у таких, как я, они гниют. Внутри».

8

Русский Интернет размазал «Лауру», раздублировал, растащил по электронным страницам. «Разтащил», как перевел бы профессор Барабтарло.[20] Сетевая болтовня перебалтывала сетевую прессу. Читатели обменивались мнениями. Восторгались. Плевались. Люба молчала. Жила в стороне от сетевой болтовни.

«…„Лаура“ позволит заглянуть на литературную „кухню“ Набокова…» – сообщала Сеть.

«Последний роман Владимира Набокова „Лаура и ее оригинал“, изданный вопреки воле писателя, был представлен в понедельник вечером в Петербурге, передает корреспондент РИА Новости».

Время от времени Люба обсуждает литературные новости с писательницей N. Нина заинтересованно рыщет по Интернету, прочесывая литературные сайты. Забрасывает Любу все новыми ссылками:

«Роман Набокова „Лаура и ее оригинал“ уже стал бестселлером».

«Презентация последнего романа Набокова пройдет в петербургском музее».

«Последний роман Набокова выходит в США и в Англии».

«L’originale di Laura. Un invito alla lettura di questo libro, il romanzo postumo di Nabokov».

«I will never go back, for this simple reason, that all the Russia, I need… after all, is with me – always with me. I will never go back. I will never surrender». Vladimir Nabokov.

(«Я никогда не вернусь назад по той простой причине, что вся Россия, в которой я нуждаюсь, всегда со мной. Я никогда не вернусь назад. Я никогда не сдамся». Владимир Набоков.)

9

«Ты прочла „Лауру“?» – пишет Люба сетевой подруге.

«А тебя заинтересовала „Лаура“? – тут же хватается за предложенную нить хитрая писательница N. – Как думаешь, хороша „Лаура“? Тебе понравилась? Ты купила себе книжку или в библиотеке брала?»

Люба уже хочет ретироваться. Надо втянуть маленькую черепашью голову обратно под надежный панцирь, спрятаться, не писать, не отвечать. Но написать все же надо, ну хоть строчку.

«В библиотеке», – пишет Люба и тут же злится. Лучше бы соврала. Врать-то она как раз и не умеет. Будет думать – я крохоборка какая-нибудь, жалею денег на книги.

«А я только так… пролистала, – отвечает N. – Ничего особенного. Записки Набокова, вот и все».

Люба опять злится – попалась на очередной крючок.

На самом деле Нина жадно читает купленную книгу. Ищет секреты набоковского успеха, пытается понять технику мастерства.

– Набоков – это да! Это нечто, беби! – восклицает друг Нины, художник Георгий. – В нашей жизни больше не присутствуют Лолиты, лишь агрессивные самки. Всем известно, что дьявол выходит в мир через женское влагалище.

– Это твой мужской шовинизм. Во всем женщины виноваты. Ты думаешь, Лолита – это ангел?

– Нина! Лолита – это самый дьявол и есть. Женщина соблазняющая, прикинувшаяся лукавым ангелом.

Художник Георгий и сам напоминает Мефистофеля. Наголо обритый шар черепа, узкие, дорогие, щегольские джинсы, презрительно-любезная манера сноба, жуира, искушенного дамского угодника и циника.

10

Люба следит за разворачивающейся в Сети эпопеей, молчит. Ей нечего сказать. Писательница N не желает упускать очередной шанс. Пишет эссе о «Лауре» Набокова.

– Зачем мне ваши статьи? – сердится Георгий, которому она посылает набросок текста. Они с Георгием в состоянии постоянной любви-неприязни, то на «ты», то на «вы». – Зачем мне эти закорючки? Вы больше, чем ваши закорючки. Нина, вы знаете, какой самый сильный ход в шахматах? Вам любой шахматист скажет. Самый сильный ход – это тот, который не сделан. Впрочем, как и самая лучшая картина или роман – те, которые не написаны.

Тем не менее Нина не сдается. Эссе опубликовано в Сети; она продолжает обдумывать литературную сенсацию. Похоже, Лора-Лаура – это Лаура Петрарки. Сфабрикованная Лаура. Как бы написать сенсационный текст, необычный, хоть бы и притянутый за уши? Есть сведения – один из современников Петрарки обвинял его в том, что Лауры не существовало, как и самой страстной любви поэта. «Так вы думаете, все мои вздохи, страдания, все безумие мое – это выдумки, притворство? – ответил ему Петрарка. – Как бы я хотел, чтобы все это было шуткой, выдумкой, чтобы не было безумием! Но поверьте мне, никто не может прикидываться безумным. Это невозможно без огромных на то усилий».

Все знают, Лаура существовала на самом деле. Она жила в Авиньоне. Белокурая Лаура – яркие глаза, манеры принцессы. Замуж она вышла за одного из де Садов. Позже в этой семье родится тот самый маркиз, Донасьен Альфонс Франсуа де Сад. Тот самый де Сад, которого не терпел Набоков.

Впрочем, что есть литература, если не сфабрикованная любовь? Самая истинная поэзия наиболее притворная. Так говорил Шекспир. Пожалуй, Нина способна на такую симуляцию. Люба, писательница L, способна ли?

Часть вторая

Глава первая

Поэт

1

Август 1912 года. 38-летний Роберт Фрост, чья поэзия почти не известна широкой публике, отправляется в Англию. Хронология публикаций до 1912-го: первое стихотворение опубликовано в школьной газете в 1890 году; в 1894-м – первая официальная публикация стихотворения «Бабочка» (за стихотворение он получил чек в 15 долларов); в 1903-м в журнале для птицеводов был принят для публикации рассказ Фроста «Гнездо-ловушка» (с 1903-го по 1905-й рассказ публиковался 11 раз в журналах «Птицевод» и «Фермерское птицеводство»); в 1905 году было опубликовано стихотворение «Островок цветов». И это все. За исключением изданного им самим (истинный «самиздат» – он смастерил книжечку сам) крохотного сборника «Twilight».

Первого апреля 1913 года (26 марта ему исполнилось тридцать девять лет) был впервые опубликован отдельной книгой сборник поэзии Фроста. Столько лет ждать признания – и не сдаваться! Горечь, разочарование? Совсем нет. Он почти счастлив. Признание, пусть запоздалое, но все же пришло. Но какое! Поэта-янки регулярно показывали по национальному телевидению. Его стихи были включены в обязательный список литературы для американских солдат, находящихся за океаном, – в целях поднятия боевого духа. Лишь в России, где так велика нужда в пророках, поэты завоевывают подобную славу. Однако заметим: первыми его признали англичане, лишь затем на него обратили внимание в Америке.

К 1874 году, когда родился Фрост, прошло чуть больше дести лет после окончания Гражданской войны. Отец его, Уильям Прескотт Фрост-младший, служил школьным учителем, подрабатывал журналистом, затем стал редактором «San Francisco Evening Bulletin» (позже – часть знаменитого «San Francisco Examiner»). Не признанный «своими», яростный демократ, игрок, выпивоха, попросту – алкоголик, страдавший от раннего туберкулеза, не пожелавший смириться ни с болезнью, ни с физической слабостью, Уильям Фрост был потомком Николаса Фроста из Тивертона, графства Дэвон, Англия. Один из первых поселенцев (провинция была основана в 1623 году), Николас Фрост прибыл в Нью-Гемпшир на английском судне «Wolfrana» в 1634 году.

Первые годы жизни Робби провел под крылом матери, Изабел, жалевшей боязливого, болезненного мальчика. В отличие от мужа, мать Фроста – ревностная протестантка, затем перешедшая в унитарианскую церковь, – постоянно искала духовного покоя и приюта своим «идеям». После увлечения унитарианством, она стала сведенборгианисткой – прихожанкой Новой церкви, или Церкви Нового Иерусалима. Прочтя Эмерсона, она приняла философию, условно названную трансцендентализмом.

Вспоминая годы, прожитые в Сан-Франциско, вдова Уильяма Прескотта Фроста-младшего любила напоминать своим детям, что их отец был человеком необыкновенным, почти героическим. С годами рассказы о нем стали все больше напоминать легенду, а свои воспоминания о жизни в Калифорнии женщина старалась окрашивать в самые радужные цвета. Жизнь была полна обещаний, и лишь случайности и неудачи разрушили предстоящее счастье. Своего покойного мужа она постаралась представить как некоего мифического героя, кумира ее юности, ушедшего из жизни во цвете лет.

Необычайно одаренный, упрямый, честолюбивый, деятельный, увлекающийся политикой, вспыльчивый, Уильям не пожелал подчинять свою жизнь протестантским ограничениям Новой Англии. В жажде нового, вечно в поисках, метаниях, он стремился переупрямить судьбу. Яростный борец с ханжеством, Уильям Фрост отказывался ходить в церковь, издевался над всяческими «предрассудками» и суеверием. Может, именно от него унаследовал будущий поэт тот внутренний разлад, что заставляет искать все новые пути для самопознания? Если снисходительная мать во всем потакала мальчику, отец, в противовес Изабел, третировал маленького Роберта, наводя на него ужас. Не прощая ему ни малейшей слабости, Уильям хотел сделать из сына спортсмена, таскал за собой повсюду, заставлял плавать, учил быть «мужчиной». Неизлечимо по тем временам больной, он не желал мириться с этой «слабостью», совершая атлетические заплывы в заливе Сан-Франциско. Маленький Роберт потерянно бродил по берегу, никогда не зная, вернется ли отец обратно из очередного «заплыва». На берегу ждала спасительная бутылка виски – Уильям верил, что спиртное оказывает лекарственное действие, «очищая» организм от чахотки. Они также ходили на бойню, где отец в целебных целях пил бычью кровь. Заплывы перемежались запоями.

Робби знали во всех салунах, где отец проводил большую часть дня. Не раз, засыпая в хмельном ступоре, Уильям заставлял мальчика ложиться с ним рядом на кушетку. Проваливался в сон, сжимая его в пьяных объятиях. Бедный Робби цепенел, боясь даже шевельнутся. Так прошли первые десять лет жизни Роберта – эксцентричная легкомысленность матери, навязчивая боязнь очередной блажи отца, нехватка денег… Для его младшей сестры Джинни это обернулось повышенной нервозностью и последующим психическим заболеванием, которое можно отчасти объяснить ранними страхами, вызванными родительским своенравием и непредсказуемостью того, что происходило в этом доме.

Уильям Прескотт Фрост-младший умер 5 мая 1885 года, когда Роберту было одиннадцать лет от роду.

2

Какие замечательные составляющие! Если бы некий режиссер вознамерился создать образ мрачного певца Новой Англии, кто мог бы представить более подходящую личность? Сын Уильяма-младшего, деспотичного, своенравного, любителя виски, картежника, и мечтательной, фанатично преданной постоянно меняющимся верованиям, экзальтированной Изабел. Болезненный, пугливый, а помимо этого крайне упрямый, он отказывался ходить в школу, не умея подчиняться чужим правилам. «Меня воспитали сведенборгианистом. Я уже не сведенборгианист, – писал Роберт Фрост в 1923 году. – Но… я мистик. Я верю в символы. Я верю в перемены, в переменчивые символы».

Юный Фрост стал поэтом прежде, чем ему довелось стать мужем, а затем отцом. Впрочем, говорят, что поэтами рождаются. Может, то был аванс, предложенный ему судьбой? Как заранее подброшенный спасательный круг – подачка в виде неразменной монеты таланта: умение выписать из себя, выразить, обмануть смерть, убежать от жизни.

А вслед за тем – вновь вечная нехватка денег, потери, смерть троих детей, сокрушенное сердце. Но… Несломленный дух?!

Любил ли он жену? Был ли привлекательным мужчиной? Благодаря Томпсону, официальному биографу Фроста, американская публика видит поэта «злобным старым хрычем». На самом же деле Роберт был хорош собой. Энергичный, полный жизни. Мы привыкли видеть его на старых черно-белых фотографиях. Но в ранних изданиях на портретах – лицо юноши, почти мальчика, с вьющимся чубом. Чем-то он напоминает Есенина. Задумчивые глаза, устремленные – нет, не вдаль, на читателя.

Жена его, Элинор, подобно матери поэта, болезненная, подверженная депрессиям женщина. Был ли он счастлив с ней? Каким был? Кем он был? Романтическим поэтом? Подобно отцу, упрямым, настойчивым, несговорчивым самодуром? Меж строк стихов сквозит лишь медленная мысль фермера-философа, отнюдь не романтика… Сдержанность человека Новой Англии. Зажатость, затаенность. Где эротизм, страсть? Где желание, вожделение? Где жизнь?

3

Представляется, что где-нибудь сохранилась ветхая тетрадь в твердом, взлохмаченном на углах переплете. Неизданные строчки. Пестрящие помарками, изжелта-серые бумажные листы. Рука поэта-фермера – корявые, неторопливые знаки, въевшиеся в страницы, застывшие во времени. Ненайденные. Утраченные, просочившиеся сквозь плотные археологические сита архивных крыс. Найти и отобрать у времени, если не у вечности. Вытащить из неизвестности свое имя. Вписать в историю.

По ночам, под утро, к ней приходят образы из чужой жизни. Туманный берег залива Сан-Франциско, крохотная фигурка на берегу, странное существо – ребенок, гном? Всплески набегающих волн, резкие крики чаек, взмахи руки человека, плывущего к горизонту; его голова – поплавок: вверх-вниз по волнам.

Женщина, выбравшая себе в любовники поэта. Воображаемые любовники! Могла бы подобрать кого-нибудь получше – кто бы ей помешал? Ричард Гир, Джордж Клуни, пожалуй, староваты, но Том Круз? Джонни Депп? Брэд Питт? Если уж говорить о поэтах, то Блок, Лермонтов, наконец, тоже были хороши собой!

Был ли он ей любовником? Впрочем, применимо ли это тяжеловатое и, пожалуй, устаревшее слово? Чем определить характер интимной связи? Чувствами? Каков перечень: коитус, «простые движения», поцелуи, объятия, семяизвержение, прочая влага? Пот ласк, слова, признания, чувства, встречи… все, вместе взятое? Для Любы оказалось достаточно самой атмосферы интимной, душевной близости, доверительности, секретности тайных встреч… Замалчивания. Любовь? Связь по общему умолчанию. Старомодность, романтичность – оторванность от реальной, динамичной жизни поколения. Не роптала, когда на горизонте судьбы стал маячить образ Роберта Фроста, умершего 29 января 1963 года в возрасте восьмидесяти девяти лет, в тот самый день, когда L исполнилось два годика. Накануне, 28 января, газета «Правда» опубликовала «признание», а следом уже «заявление» Шостаковича на коллегии Министерства культуры РСФСР: «…сейчас снижена требовательность к произведениям искусства и поощряется дурной вкус. Важно избавиться от плаксивых песенок». Впрочем, Фросту вряд ли подходит определение «плаксивого поэта». Согласна была на все. Почти на все.

…Позволить ему проникнуть в реальность, пробраться сквозь пелену сновидений, проскользнуть между явью и сном, когда – в предутренние часы – просыпаются все страхи, волнения; подспудные, подавляемые мысли – незваные, нежеланные гости. Пусть скользнет он меж простыней искушением, зыбким облаком, нежным призраком – неясный образ, сотканный из полузабытых строк, из самого сырого, прохладного воздуха Новой Англии…

А там, меж простыней, неискушенная женщина, посвятившая себя эмоциям. Не Ева – Психея, чья душа – робкая бунтовщица. Страдая, не смея, она затаилась. Свернулась клубком, замерла душа на дне колодца. Рядом с ней (в постели, мыслях, в воображении?) Роберт Фрост. Ах, какое имя – Роберт!.. Поэт, герой, почти ангел. Вестник. Избранности, любви? Все, что любила, чем дорожила, – книги, слова, идеи. Слово – это весть. Идея – это предвкушение. Послание. Поэзия – язык души. Поэт – посланец, вестник души. Оправдание всей жизни – вот чем была литература. Если описать окружающую жизнь или свою, может, тогда придет спасение? Страдания, потери – это аванс, плата за талант. Возможно, за будущее признание…

4

Может ли призрак заметить общую неприбранность? Нечищеные зубы? Волнует ли его состояние твоей кожи, небритые ноги, круги под глазами? Влажное белье? Или это ее, Любу, так беспокоит внешний вид? Даже рядом с призраком она ощущает свою несвободу. Истинный любовник-призрак обязан понять, принять. Узреть сущность ее, столь возвышенно удаленную от плоти.

– Люба, Люба, Любочка, прелестное дитя… Стремление к самоуничижению всем нам знакомо. И, несмотря на это, мы жаждем славы, мечтаем о понимании, всеобщей любви…

– Я совсем не хочу всеобщей любви! Ну, может, немножко славы. Даже не славы – известности, некоторого успеха. Да не успеха даже… может, понимания?..

– Кто же может нас понять, дитя мое? Да и зачем? Так интересней, намного занимательней: туманно, неясно. Чувствуешь себя защищенным от окружающего мира. Жизнь жестока. Люди безрассудны и нелепы, но судят нас беспощадно. Не забывайте, мир состоит из отдельных людей, Люба. Каждый из них стремится к личной свободе, неподотчетности. Защищенности. Только свобода их – та же тюрьма. Не требуйте от них многого, они всего лишь…

– Роберт, я хочу вас спросить… Вы любили жену?

Фрост закидывает большую голову, издает три громких звука: «Кха-Кха-Кха». Это смех. Словно железо проскрежетало по железу.

– О чем вы? Она была моей музой. Любовь – неверно понятое слово, ошибочное понятие. Я не мог быть без нее. Не мог существовать без моих женщин. Женщины – слабые существа. Но они могут все! Все, Люба, абсолютно все!

5

Роберт Фрост – то ли призрак умершего поэта, то ли порождение воображения, то ли вовсе непонятное существо… может, дух или дьявол… Возможно, ангел – ее ангел-хранитель? Посланный ей во спасение – чтобы не была одна, не теряла надежду, жила дальше, исполняла роль… Какая у нее роль? Фрост поможет разобраться.

Но он не просто дух, он – живой, теплый, ироничный. Сигару курит. Волосы у него… Какие у него волосы? Грива, слегка седеющая надо лбом. Молодой Фрост был хорош собой, теперь она это точно знает. Только у того, на портретах, романтичный, затуманенный взгляд, устремленный в будущее, может, в славу свою будущую. У этого – слегка прищуренный, вполне конкретный, словно знает что-то важное. Или вообще знает все. Люба смотрит на него с ожиданием, надеждой – поможет, направит, научит. Но еще с опасением – кто же он такой? Или это она себя должна опасаться? Но нет, подобные мысли ужасны – пугают, туманят, настораживают. Лучше принять его таким, как есть: в этом благопристойном, слегка старомодном, но дорогом пиджаке, с его сигарой и прищуром друга дома, такого приличного, необходимого, но и себе на уме. Откуда он пришел, куда уйдет? И уйдет ли?.. Лучше, чтобы не уходил. Пусть будет. Пусть спасет или хотя бы поможет. Без него и жизни нет.

6

– Роберт, вы не покинете меня? Вы вернетесь?

– Какая же ты все-таки женщина, Люба! Истинная женщина. Как непосредственна! Почему же я должен тебя покинуть?

– Ой, ну мне сложно сказать… И потом, я просто боюсь, вдруг вы совсем исчезнете… Может, я заболела? Может, вы мне снитесь… или пригрезились, померещились…

– Ну дотронься до меня, протяни руку! Ну?

– У вас теплая кожа… Я не талантлива. Или, может, только совсем немножко талантлива… И я не очень хороша собой.

– Какая глупость! Женщины…

Люба где-то читала, что в отношении к прекрасному полу Фрост проявлял себя истинным шовинистом. Или сексистом? Люба не уверена, не знает определений. Видел в женщинах необходимое удобство, зависел от них, добивался успеха с их помощью. Жена его, Элинор, истинная муза, критик, соратница. Когда в 1938 году она умерла, карьера Фроста, казалось, завершилась. После смерти жены он стал безудержно пить. Никогда не позволял себе, а тут сорвался, подобно отцу… На том бы завершилась судьба великого поэта, если бы не помощь очередной женщины – секретаря, жены Теодора Моррисона, директора Bread Loaf Writer’s Conference[21] – Кей (Кэтлин) Моррисон.

7

Женщинам в жизни Фроста отведено особое место. Рано потеряв отца, Роберт был нежно привязан к матери, потом перенес эту привязанность на жену. Элинор – первая любовь, юношеская привязанность. Знакомы с детства. Критику, советы Роберт принимал исключительно от жены. Никого другого он бы и слушать не стал. Один из специалистов по Фросту насчитал: в жизни поэта существовало одиннадцать женщин, оказавших на него влияние. Узнав об этом, Люба тут же решила: число одиннадцать, должно быть, не случайно в жизни Роберта. Ему было одиннадцать лет, когда умер отец. В его жизни было одиннадцать женщин, которым он верил… Среди этих женщин главенствующее место занимали, конечно, мать – Изабел Муди, жена Элинор и Кей Моррисон – секретарь и поздняя, самая последняя любовь. Среди остальных профессор Эдинбургского университета Дональд Шихи назвал дочерей Фроста и писательницу Дороти Кэнфилд Фишер.[22]

Этот профессор, надо сказать, выразился вполне откровенно. Естественно, когда мужчины из Академии говорят о главных жизненных вопросах, беседа принимает философское направление, и в первую очередь достается именно женщинам. Профессора, прежде всего, задело замечание великого американского поэта – он называл Эмили Дикинсон «талантливой дамой-поэтессой». Якобы Фрост возмущался, когда ее сравнивали с таким гением, как Эмерсон. «Женщина остается женщиной, – утверждал Фрост, – только в том случае, если она поддается внушению, если ее можно убеждать, если она готова подчиняться или, по крайней мере, следовать мужчине. Конечно, рядом с поэтом должна быть интеллектуальная женщина, умеющая вести беседу».

Любе удалось отыскать книгу, где приводились многочисленные беседы Фроста с его студентами в годы, проведенные им в колледже Миддлбери. Кто-то попросил его сравнить Дикинсон с Эмерсоном, и он ответил: Эмили Дикинсон, вне всяких сомнений, одна из самых блестящих поэтесс западной цивилизации – возможно, лучше, чем Сафо, Элизабет Барретт Браунинг и Кристина Россетти. Но к концу жизни Эмили впала в полнейшее безумие, замкнулась, не выходила за пределы своего дома, сада. Эмерсон же пытался понять устройство мира, стараясь дотянуться воображением до самых отдаленных уголков Вселенной.

Женщин обожал, боготворил, идеализировал и… полагал существами не то чтобы второсортными, но… нуждающимися в опеке и мужской поддержке. Люба проводила параллели, анализировала. Отца боялся, рано потерял, а мать создала для детей некий героический образ, который вряд ли смог заполнить зияющую пустоту там, где должны быть (кому должны?) любовь, привязанность, доверие. Мать, сестра… Возможно, он мечтал убежать из этого печального женского царства. Мечтательная Изабел, мать Роберта Бэл Фрост. Сестра Роберта, Джинни Фрост, жертва будущего безумия. Значит, презирал женщин?

Джинни всегда была нервной девочкой. Иногда у нее наступали периоды бессонницы, когда и мать, и брат не могли спать, ухаживая за ней. Она не контролировала себя, впадая в истерику; затем – периоды длительной депрессии. Затем наступил момент, когда Бэл решила, что дочь уже «вне досягаемости».

Всю жизнь Роберт ощущал присутствие подстерегающего изнутри противника, насылающего депрессию, безумие. Это был могучий, темный зверь; он тяжело дышал где-то рядом, разевая пасть, готовый заглотить. Кто будет рядом? Защитит, позаботится? Поверит в него?

8

Восьмого ноября 1894 года в нью-йоркской газете «Independent» было опубликовано стихотворение Фроста «Моя бабочка» («My Butterfly»), за которое ему заплатили 15 долларов. Немедля, на свои деньги, он публикует сборничек «Twilight» («Сумерки» – полумрак, полусвет, сумеречность) всего лишь в двух экземплярах (один из них он подарил Элинор), куда помещает вместе с четырьмя другими первую свою «бабочку», вестницу будущего. Теперь – совершенно официально – мир признал его. Фрост стал поэтом.

9

В 1891 году он успешно выдержал предварительные экзамены в Гарвардский университет, который закончил его отец, Уильям Прескотт Фрост-младший. Осенью того же года он заканчивает с отличием школу в Лоуренсе – вместе с Элинор Мириам Уайт (отличники, валедикториане; свое выступление Элионор назвала «Речь – как движущая сила жизни». Роберт обратился к собравшимся с туманной, высокопарной речью: «Срывая покровы с памятника запоздалому раздумью»). В 1892 году они обручились. Двадцатилетний Фрост, не сумевший еще получить университетское образование, уже определил для себя: основным занятием его жизни будет поэзия. Поэтому пришла пора жениться. Рассуждал он вполне здраво: чтобы уверенно идти к цели, необходима спутница (ее роль – поддерживать, слушать; она и есть его первая, зачастую единственная ценительница, вдохновительница, муза!). Из этого источника предстоит черпать любовь, энергию, веру. Затем он прославит обоих – себя и ее.

Тем не менее, между ними навсегда осталась некая тайна, недоговоренность. На пороге самостоятельности, будущей совместной жизни, их ожидает размолвка, которая определит тот странный союз, тот организм, что создадут эти двое. Но об этом впереди.

10

Гарвардский университет Фросту закончить не довелось «по финансовым соображениям», поскольку он полностью зависел от деда, оплачивавшего обучение. Роберт, собственно, никогда не сомневался в том, что учиться будет в Гарварде, где учился его отец. Но дед утверждал, что в этом заведении слишком много пьют. Бэл говорила, что среди студентов и профессуры Гарварда непростительно много вольнодумцев, которые могут повлиять на ее впечатлительного сына, что приведет к непредвиденным последствиям. Дед Фроста, Уильям Прескотт-старший, суровый, дисциплинированный, прижимистый житель Новой Англии, утверждал, что университетское образование не всегда может сделать человека успешным. К тому же оно не должно стоить слишком дорого (не надо забывать, что Уильям Прескотт-старший видел причину гибели своего сына, отца Роберта, в разгульной вольной атмосфере Гарварда). Один из учителей Роберта, которым тот восхищался, закончил Дартмутский колледж в Нью-Гемпшире. Фрост подал бумаги в Дартмут и был тут же принят. Он получил стипендию, которая почти полностью покрывала стоимость обучения (что было несравнимо меньше, чем в Гарварде).[23] В Дартмуте юному, избалованному домашним воспитанием Роберту становится скучно; ему не нравится «учебный процесс». Не пробыв там и года, он прерывает обучение…

Роберт так никогда и не получит университетского диплома. Большую часть своей долгой жизни Фрост проведет на обочине общества – среднего класса, карьеры, общепринятой респектабельности, успеха. И одеваться он будет просто. У него сохранятся соответствующие манеры. И лишь немногие посвященные будут знать о том, что он свободно владеет греческим и латинским, что всесторонне начитан, образован. Он будет часто менять место работы, место жительства, дома, города… Большую часть жизни ему придется изворачиваться, зарабатывая на жизнь как придется. Лишь после шестидесяти его финансовые дела придут в относительный порядок. Вся его жизнь – неявное сопротивление общепринятому status quo, неприятие правил, ценностей общества, не желавшего оценить его неординарность. Тем не менее, он не переставал восхищаться этой системой, которая дала ему возможность – пусть в стороне, на краю, – зарабатывать на пропитание семьи, сохранить свободным время для своего «бесполезного» занятия.

Поэзия. Позже он попытается объяснить свой успех с помощью терминологии, заимствованной у той самой капиталистической экономики, которой так чуждался. Свободная конкуренция. Капитализм. Рыночная экономика. Если он добился успеха – значит, система работает. Роберт Фрост – пример меритократического идеала в обществе, основанном на признании личных заслуг отдельно взятого человека. (И все же не забудем, что большая часть его жизни прошла на фоне противостояния двух систем – с революции 1917 года, когда Фросту шел 43-й год, вплоть до «холодной войны», начало которой пришлось на седьмой десяток его жизни.)

В 1897 году он снова будет принят в Гарвардский университет, в виде исключения, на положении особого студента, с особыми привилегиями. Он займется изучением античной истории, философии, латыни, греческого, а затем классиков: Платона, Вергилия, Горация, Овидия… Впрочем, и на этот раз он не закончит и Гарвард – в 1900 году он покинет Бостон, чтобы поселиться в Дерри, штат Нью-Гемпшир. Станет фермером. Не просто фермером, а джентльменом-фермером, получившим классическое образование. Вряд ли широкая американская публика, восторгавшаяся его стихами о природе, знала о том, что народный любимец упорно работал над тем, чтобы научиться свободно читать на греческом и на латыни.

11

Вернемся к упомянутому ранее конфликту – между поэтом и его музой, противостоянию мужа и жены, противостоянию полов, противостоянию поэзии и прозы, взаимопроникновению женского и мужского… Неизбежность любви и борьбы.

В ноябре 1894 года, не сообщив заранее о предстоящем визите, Роберт является в пансион, где живет Элинор. Она учится в Университете Святого Лаврентия (St. Lawrence University) в Кэнтоне, штат Нью-Йорк. Фрост встревожен, его одолевают ревность, страх потери возлюбленной, мысли о совместном будущем. Карьера, стремления, амбиции; его медленное, настойчивое продвижение вперед – к себе, к успеху.

– Дорогая! – восклицает он. – Мы должны обвенчаться, и как можно скорее.

Возможно, все происходило именно так. Люба представляет, как нетерпеливо теребит Роберт колокольчик у входных дверей. Занимательно домысливать эту сцену. Воображение рисует небольшую комнатку Элинор в пансионе, где-нибудь на втором этаже: дощатые полы, столик у окна, в углу – скромная девичья постель. Если же в ее распоряжении было две комнаты, дверь в спальню Элинор скромно прикрыта. Решительно настроенный Роберт думает только о своих намерениях. Обуреваемый чувствами и планами, он не беспокоится о приличиях. Вот он взлетает по лестнице на второй этаж. Строгая дама – хозяйка пансиона – стоит на пороге; еще не успев запереть тяжелую входную дверь, с любопытством, поджав губы, смотрит она ему вслед, затем, напрочь забыв о манерах, приоткрывает рот. Через несколько мгновений она вспомнит – рот следует сложить в привычную гузку. Любезную полуулыбку, стянувшую тугое кольцо молчаливого неодобрения.

– Почему такая спешка? Роберт, как вы здесь оказались? Я не ждала вас…

Напуганная его появлением, она делает еле уловимое движение назад – инстинктивный жест отказа. Он наступает. Куда девать руки, протянутые для объятия? Руки опущены. Жестко сжатые губы; глазами обошел-обвел мимо, сквозь… Эти четко очерченные, изогнутые, сочные, выпуклые, чувственные губы. Нижняя чуть выступает по-детски; с годами превратится в упрямый, непреклонный, надменный уступ. Это почти есенинские губы. Судя по портретам, они были похожи, как братья. Впрочем, все поэты – братья. Но у Есенина рот мягче, в лице страдание – русская, привычная жертвенность. Или читаемая поколениями спустя жертвенность? А Фрост? Вряд ли жертва. Стоик. Не крестьянин – американский фермер.

Так будет всегда. Подобно порыву ветра он врывается, пытаясь проникнуть в сердце, в душу. Ибо жаждет сеять семена: любви, нужды, желания, страсти, детей, семьи… Инстинктивно она хочет бежать, закрыться, сохранить себя. Тогда же… В доме, где живет Элинор, девушкам разрешено принимать мужчин-визитеров в определенные часы. Роберт явился в неурочный час. Его импульсивность, интенсивность, напор повергают Элинор в совершенное смятение. Не в первый раз ее посещают сомнения. Она просит отсрочки, полагает: им обоим необходимо получить образование. И лишь потом думать о создании семьи. Он умолял, она была непреклонна.

– Вы не хотите быть моей женой?

Любе представляется: не зная, что делать со своими руками, он принимает позу джентльмена – руки его сложены за спиной. Так стоят мужчины на картинках в романах, которыми она зачитывалась в юности (да и в зрелом возрасте порой). Опустив голову, Роберт смотрит на свою избранницу – исподлобья, вглядываясь, пристально. Пытаясь понять, уловить мысли, желания, чувства. Любимая Любой Джейн Эйр сумела подчинить себе такого вот страстного, импульсивного, обуреваемого (безумием? желаниями?). Но какой ценой она овладела им? Элинор – реальная, не выдуманная женщина – не сумела.

– Вот! – Этот жест представляется ей пощечиной. Его первый сборник поэзии с мистическим названием «Twilight» летит к ногам Элинор.

Так же стремительно Роберт разворачивается и уходит. Элинор измучена, опустошена. Как Джейн Эйр, она трепещет. Столкновение со страстью. Вызов приличиям. И где, где речь, беседа, которая есть сила, движущая жизнью? Вызов брошен. Ответ? Да и есть ли у нее ответ?.. Наклоняется, поднимает книжицу. Садится на край кресла, к столу, листает страницы. Она сохранит ее. То будет единственный экземпляр, который смогут увидеть потомки.

12

После неудачного свидания Роберт тут же направляется к железной дороге, в ярости разрывая на ходу экземпляр своих «Сумерков». Не разбирая, пути, он идет прочь от дома, где его отвергли, проходит мимо станции, но на следующей остановке все-таки садится в поезд.

Холодная осень. Северный ветер, прилетевший из Канады, уже сдул с деревьев последние листья. Впереди сумерки – ночь, тьма, сумерки жизни. Но Роберт стремится убежать еще дальше. В тьму, подобную той, что царит у него в душе. Элинор, первой оценившая его поэзию, признавшая его талант, призвание – испугалась? Отвергла? Последующие события – уже миф, легенда Фроста, литературно обработанная версия. Жизнь поэта становится литературным произведением. Создать себя, как создают литературный персонаж. Не согласиться с версией, предложенной жизнью, судьбой, – создать образ, стать им.

Поначалу, вернувшись домой после сцены в доме Элинор, а именно 6 ноября 1894 года, он отправляется в Бостон, затем в Нью-Йорк. Там Фрост садится на торговое судно. Он сходит на берег в Норфолке, штат Виргиния. Затем пешком направится в маленькую деревушку под названием Deep Creek – глубокая бухта. Или – «устье реки». Роберт направляется в сторону болота под названием Dismal Swamp – на Великое Мрачное болото. По всей видимости, чтобы убить себя. Исчезнуть. Позволить болоту заглотить его, засосать, чтобы не стало Роберта. Когда-то, еще на заре цивилизации, эти места пребывали глубоко под водой; нынешнее болото прежде было дном морским. Вот на это бывшее морское дно юный Фрост направил свои стопы, дабы свести счеты с жизнью. От Лонгфелло до Томаса Мура – всем известно Мрачное болото. Место, куда бегут отчаявшиеся поэты.

Он шел вдоль канала, по которому сплавляли древесину. Dismal[24] Swamp Canal. Стемнело. Дорога уходила в лес, все глубже – в болото. Яркая луна освещала темную воду. Под ногами извивались ужи; Роберт скользил на опавших листьях, спотыкался о корни, отводил ветви деревьев. Пройдя десять миль по заброшенной дороге, он почти падал от усталости. Одетый в городскую одежду, в легком пальто, ботинках, он шел почти не защищенный ни от черноты своих мыслей, ни от темноты вокруг. Но окончательно уйти в эту темноту у него не хватало сил. Дорога оборвалась.

Он увидел дощатые мостки. Подумал – можно уйти и не вернуться, и это будет легкая смерть. Исчезнуть, растаять, раствориться в мрачном болоте. Словно не было его. Его спасло появление шумной компании охотников на уток.

В темных топях забрезжил свет, пробежал по поверхности болота, осветив кочки, деревья. Роберт увидел людей, очнулся. Осознал – это не та славная смерть, которую он согласен принять. Или не хотел умирать? Или надоело мрачное болото? Опомнился. Попросил, чтобы его отвезли в ближайший город. Три недели добирался он домой. У него уже не осталось денег, ему помогали чужие люди: охотники давали приют, кормили, бродяги научили его путешествовать на товарных составах. Из Балтимора Фрост написал матери с просьбой о деньгах на обратный билет домой.

Его страшило одиночество. Страшила темная топь, поднимающаяся со дна души. Мрачное болото всегда будет преследовать его. Страх смерти? Ужас перед возможностью смерти насильственной, когда убийца и жертва – в одном лице? Эта история о дороге во тьму – настоящая сказка. Полноценный поэтический символ – поэт на краю болота. Топь. Смерть. Темнота. Роберт сам, сознательно сделал из своей жизни миф, символ, сказку. Придумал, сгладил, облек в слова.

13

Трудно предположить, как стали бы развиваться дальнейшие события, если бы они расстались. Но не расстались. Неожиданно Элинор пишет Роберту, объявляя о намерении вернуться домой. Просит о встрече в доме ее родителей на Спринг-стрит. Теперь это уже иные отношения. Доверие ушло. Нет юношеского восхищения, легкости.

– Вы не верите в меня! Я не смогу ничего добиться, если вы не верите в меня! – кричал ей Робби.

– Это не так! – защищалась Элинор. – Если у вас такие мысли… Если вы собираетесь вести себя подобным образом… можете забирать ваше кольцо обратно. – И она протянула ему руку.

– Верните кольцо!

Он сорвал кольцо с ее пальца. Бросил в печь, где пылали угли (они уединились на кухне). Выбежал, хлопнув дверью. Бросил все, уехал в Бостон, где провел три дня с друзьями из Гарварда. Вернувшись домой, Роберт прочтет письмо, которое Элинор принесла в его отсутствие и передала его матери. В письме она приносила извинения за обиды и просила его вернуться к ней на Спринг-стрит. Кольцо ей удалось спасти – она выхватила его из печи, из горячих углей.

Почему Элинор сдалась, почему стала слушать его уговоры? Не так ли отец уговаривал Изабел, мать Робби, чтобы та вышла за него? Это еще один миф. Многие годы Роберт подозревал: Уильям склонил его мать к сожительству еще до брака. Был уверен – родители поженились, когда она была уже беременной им, первенцем. Да и были ли эти уговоры? Примирение произошло, но между ними словно стена. Роберт хотел сцен, эмоций. Но Элинор сдержанна, молчалива. Оба понимают: они связаны прочными узами, совместной судьбы уже не избежать.

14

Овладевая искусством стихосложения… Впрочем, техникой. Процессом. Собирая детали повседневности – сохранить, увидеть, прозреть. В приземленном – поэтическое, совершенство и форму. Шаг вглубь и вслед, устремляясь за ходом мысли, следом за метафизическим словом.

Роберт пытается продолжать учебу с надеждой преподавать, как и его мать. Его в третий раз принимают в Гарвард, где он будет учиться следующие два года, но слабое здоровье мешает ему заниматься каким-либо тяжелым трудом. Домашний врач предписывает занятия на свежем воздухе и покой. Тем временем реальность не баловала – его не издавали, семья нуждалась, но по-настоящему нищими Фросты никогда не были. Подрабатывал где и чем мог. Стремился к известности, мучился от неуверенности в себе. По прошествии лет он хотел получить Нобелевскую премию за поэзию – возместить годы безвестности или окончательно утвердиться. Но это уже через многие годы. Впрочем, и эта мечта не состоялась, так и осталась мечтой.

Семья снимает маленький домик на ферме. Эта ферма, которую удалось взять в ренту для того, чтобы заняться разведением кур, приносит скромный доход, но Роберту нравится жизнь на природе. Он строит курятники, ухаживает за птицей, примеряя на себя роль джентльмена-фермера. Первенец Фростов родился в 1896 году. Дочь Лесли – в 1899 году. Элинор – счастливая мать и жена. Мать Роберта пытается помочь молодой семье и занимается воспитанием юного Эллиота. Бэл поселилась вместе с ними. Она неизлечимо больна – вскоре она умрет от рака. Предисловие закончилось. Начинается жизнь. Эллиот умер от детской холеры в 1900 году. Ему не исполнилось четырех лет.

15

И снова этот взгляд…

Не уходи. Меня убьет разлука… Не надо, не уноси свою беду…

Пусти меня в свою печаль…[25]

Не оставляй меня в моей печали!.. Не обвиняй меня в моей тоске… я обвиню и сам, и сам себе судья… Позволь, впусти, дай разделить с тобой… Роберт оставляет Гарвард.

Элинор молчит. Обвиняет его во всем. Они снимаются с места, бегут подальше, в глушь, в Дерри. Нет между ними слов и лишь несказанное, неутоленное.

Искупления не будет. Прощения тоже не будет: не сумеет, не способна простить смерть первенца. Не сможет забыть. Роберт все же решится прервать молчание – заговорить о малыше.

Снова нехватка денег, благородная нищета. Он увез ее, поселил в уединенном доме, где она рожала все новых детей, где стирала руками на рифленой доске, таская воду из колодца. Он не удосужился провести в дом воду.

В 1907 году умирает шестой ребенок Фростов – дочь двух дней от роду, названная в честь матери Элинор – Беттиной.

В 1929 году в возрасте пятидесяти двух лет в психиатрической клинике умирает сестра Роберта, Джинни.

В 1934 году, в возрасте двадцати девяти лет от послеродовой горячки умирает дочь Фростов, Марджори.

Может, достаточно? Небеса, вы уже расправились с этим любимцем богов?

16

Последнее дитя – навсегда ребенок. Ускользающий шанс любить и нянчить. Болезненная девочка, младшая, лелеемая обоими. Невозможным казалось отпустить ее во взрослую жизнь. В 1925 году Марджори попадает в больницу – сначала с околосердечной инфекцией, затем с хроническим аппендицитом, пневмонией. Следом – уже в связи с нервным истощением. Наконец она оправляется, находит силы поступить в медицинское училище. Но в 1930 году она вновь госпитализирована. Диагноз – туберкулез.

Марджори родилась в 1906 году, почти через год после смерти Беттины, не прожившей и трех дней. В конце ноября 1915 года Роберт и Элинор пережили еще одну потерю – прерывается последняя, поздняя беременность: у Элинор выкидыш. К тому времени ей уже исполнилось пятьдесят два года. Подверженная частым депрессиям, она страдает от «нервозности». Тем не менее, приспособившись к тому образу жизни, который создал для нее муж (к тому времени уже получивший некоторую известность), стремясь к тишине и покою, она сумела отгородить для себя условное пространство.

17

Они часто меняют дома и города. Переезжают с места на место. Элинор, домоседка, не любила расставаться с детьми, тосковала по ферме в Дерри. А Роберта постоянно окружают люди. То ли нескончаемый диалог с миром – с людьми? – то ли спор с Небесами. Цепочки слов, форма, рифмы. Поклонники, ученики. Вереница событий и лиц.

Он спасался поэзией. Она… Чем она спасалась? Цена успеха, выплаченная авансом, велика; платила ее жена поэта, разделившая судьбу одержимого. Страстный, плотский – он жаждал плоти, ее плоти, желал жену свою Элинор. Она презирала плотскую его страсть.

In Winter in my Room

I came upon a Worm —

Pink, lank and warm[26]…

Откровение. Но позже, много позже. Шел 1918 год. Снявшись с насиженного места во Франконии, Нью-Гемпшир, где семье было вновь хорошо, почти так же хорошо, как в Дерри, Роберт потащил всю семью в Амхерст, Массачусетс. Но разве можно его обвинять? Ему все еще приходилось учительствовать, чтобы прокормить семью. Они перебрались в Амхерст, чтобы жить поближе к месту его работы. Возвращаясь домой, он находил жену и детей спящими. Не было ни сил, ни времени, чтобы писать стихи. Фрост садился у окна, читал «Одинокую гончую».[27] Днем, если смотреть из окон вдоль Мэйн-стрит, можно было увидеть «Хоумстед».[28] Кирпичная кладка. Крепость. Ветер не развеет, ураган не сметет. Для Эмили – дом, ничего кроме дома. Для него – дорога, скитания, тропы. Он убегает в лес, она – в спальню. Он боится темноты, пустоты. Тьмы своей души. Она – постели. Глубин плоти. Желаний. Червя, искусителя, превратившегося в змею. Шипящий, завораживающий, говорящий змей – могущественный, теплый, живой.

Или – бессловесный. Змей желания.

Но у Эмили – это говорящий змей. «Как ты прекрасна!» А затем: «Боишься?» Сомнений быть не может – подтвердит любой грамотный фрейдист. Фаллический символ, способный внушить ужас.

Но поэтический диалог с Эмили – это совсем другое. Объясняющее, да. Ободряющее, возможно. Живая, теплая Элинор – как с ней быть? Какими словами – стихами – изобразить происходящее между ними? Его пугает отсутствие света – чернота, пустота, провал, таящийся в нем самом. Темная сторона жизни. Она же боялась супружеской постели. Или мужа своего страшилась, Робби? Лишь намного позже, в Вермонте, в 1938 году, он напишет «Поверженный цветок». Или – «Развращенный цветок»? Никогда не будет читать это стихотворение вслух. Лишь иногда упоминает, ухмыляясь «дьявольской» ухмылкой, намекая на истинную тему поэмы – о фригидности женщины.

Элинор уйдет – покинет его. Как покинула она его еще раньше. Спрятавшись, укрывшись в раковину дома, затаившись от мира, от мужа. В 1938 году в возрасте шестидесяти пяти лет она умрет – преждевременно, после обширного инфаркта. Жена, муза, мать его живых и уже похороненных детей – Элинор Мириам Фрост.

Следом, в 1940 году, в возрасте 38 лет покончит с собой их единственный сын Кэрол.

Глава вторая

Насыщение

1

Еда – опьянение, насыщение, наслаждение.

Так мало отпущено радостей. Рассвет за темными окнами не виден. Вечная спешка, утомляющий душу труд… Чужие люди, чужой язык, серые небеса. Темнеет рано. Надо успеть сделать все те же дела. Заботы старят, радости мало. В динамике трудной жизни оставались ей лишь мелкие утехи одиночества. Вместо наркотиков, транквилизаторов писательница L употребляла еду. Да-да, успокаивая плоть. Для успокоения ноющей души, для облегчения несостоявшейся жизни удовлетворяла живот свой. То есть ела. Заедала тревоги, обиды. Заедала досаду, недовольство жизнью. Каждый день клялась себе сесть на диету. Каждый день нарушала данное обещание – лишить себя еды означало лишиться радости.

Еда веселит тело, душу. Еда – насыщение. Насыщение, замутнение. Одурманенное, запеленутое, смутное состояние, наркотическое опьянение. Еда – наркотик. Еда – есть спасение. Набить живот, наполнить тело, успокоить душу. Заморить червячка, задурить змея, заморочить тревогу, заполнить пустоту. Пустота сосет, давит. Пища наполняет, успокаивает. Забывается боль, замаливаются грехи, утомляется, успокаивается мятежный, жадный, требовательный дух. Одурманенное едой, утомленное наполнением, успокоенное насыщением, тело расслабляет охват, отпускает душу. О, какая беззащитность и слабость, какая безмерная усталость сиротливой души…

Желание любви – это желание души, сердца. Жажда сердца неутолимая, жгучая. Но насыщение приходит через тело, и душа умолкает. На время.

Вот тогда-то, «на сытый желудок», к ней и приходит любовник – поэт, мечтатель, философ, – чтобы возлечь или витать рядом с телом, питать утомленный дух. Поэт приходит к напоенному пищей телу.

Придумаю тебя, думала она. Войду в твой мир, впущу тебя в мой. Я – вот она, раскинутая на покрывале, поверх простыней. Ты – витающий надо мной. Поэзия, время, мысль. Жажда тела и жажда души. Где граница? Где твой дуализм, Фрост? Войди и витай. Будь и твори. Пребудь.

2

Он витал. Она заедала печали. Рыдала в тиши, беззвучно, бесслезно. Он входил – приходило отдохновение.

Заповедник, Бостон и его окрестности; застывшая, замурованная культура, замороженная история. Пространства, наполненные – чем? Холодом, отчуждением, прежней историей, в которую нет входа, но и выхода нет из этой природы, этих дорог. Озера, леса, маленькие дома-дачки, каменные дома-виллы, чужая страна, так напоминающая порой Карелию. Северо-восток.

Фрост, воспевший эти края, родился в другом месте. Нашел ли он здесь дом, свое место в мире? Судьбу обрел или убежище от невзгод? Невзгоды настигали. Она знала, что он утратил. Но нашел?.. Равноценен ли подобный обмен? Роберт – добрый, раздражительный, велеречивый, хмурый, озлобленный. Этот климат, эти леса, озера, словно в зеркале, отражались в его душе. Широта, щедрость. Холод, сдержанность. Дожди и снег. Закрытость, зажатость людей. Роберт? Был ли он таким или был другим? Эгоист, но широкий, щедрый порой. Прямодушный. Все же, как крестьянин, хитрый, недоверчивый, по-детски непосредственный… Мудрый, задумчивый, болтливый. Погруженный в себя. Заботливый, любящий. Прекрасный отец маленьких детей, который затем становился трудным, недоступным, высокомерным, поучающим – стоит лишь этим детям подрасти. Загадочный, странный, помпезный.

3

Вечный актер, подросток, ребенок. Ничейное дитя. Кто он? Чужим прошлым не насытить, не успокоить душу: сырая, давящая, каменная ноша; размытые картинки прошлого. Чужие домыслы, даты; развалины старого дома на дальнем холме.

А дом, что это такое – дом? Разве она знала… Роберт сказал – это такое место, где тебя должны принять. Если вернешься, тебя должны принять, кто бы ты ни был, кем бы ни был… Есть у нее такое место? Не знала. Если она уйдет, изменится, станет хуже или лучше, примут ли ее, если вернется? Не знала, не смела предполагать.

Раб слова или страж слова? В услужении или на страже… На страже слова, то есть человеком созданного мира… чтобы мир сохранить, укрепить словом – чтобы мир не развалился? Пока бредут люди по миру словно бы слепые.

Актер, поэт. Определение поэта? Провидец. Одержимый или просветленный? Кем был именно этот поэт? Сказано, одним дана радость, другим – свет. В радости, но во тьме. Со светом, но безрадостно. Не было у него света. Была ли радость?

Не знала она, не могла знать.

4

Книги подобны еде, насыщают и наполняют. Подозревала: такое наполнение нужно только тому, у кого внутри, в душе, пустота. Ни у кого никогда не встречала она подобной жажды слова, книжной жажды. Или у нее болезнь? Никто столько не читает, только Люба. Муж смеялся: «Ты всеядная! Тебе можно подсунуть без разбору все – женские романы, какие-нибудь неудобоваримые трактаты. У тебя голод?» Это он придумал глупые слова «книжный голод». Но привык. В конце концов, когда читала, не приставала к нему, оставляла в покое.

Люба помнила еще со школы слова о том, что всему хорошему человек обязан книгам. Фрост сказал лучше – он обязан книгам абсолютно всем. Фермер-поэт, учитель, философ. А она? Женщина – живая, полная плоти. Он – ушедший, уснувший, утомленный жизнью, жизнь познавший; учитель, возлюбленный, любовник, возлюбивший слово.

Услышать, возлюбить, быть услышанной, быть любимой. Разве это много? Кому дано? Не ей – ей дано одиночество, но и это немало. Возлюби одиночество, оно вернет тебе сторицей; одиночество – это плодоносное древо.

Глава третья

Поэт-мыслитель или поэт-мститель?

1

Началось все с робкого интереса. Но чем дальше в лес – тем больше дров. Так говорят в России. Тихонько, оглядываясь лихорадочно, из-под локтя посматривая, не видит ли кто, не следят ли за ней, отворачивая монитор подальше от любопытных глаз случайных свидетелей, Люба набирает через Гугл: «Роберт Фрост», «биография Фроста», «Фрост и женщины»… Что стремится узнать?

Его мать, Изабел, Бэл, – нежный ангел, блаженная, с шотландским говором и неясной биографией. Дед матери, морской капитан, то ли сгинул в морях, то ли попросту сбежал от позора в Азию, где никто не знал историю дочери. Дочь подкинула ему внучку Бэл на воспитание. Вот и еще один миф. На протяжении всей жизни Фрост подозревал: его бабка по матери молодость свою провела в портовом борделе, где и прижила ребенка – восторженную девочку, помешанную на шотландских балладах. Подумать только, Бэл – дочь проститутки. Роберт любил мать, истово охранял ее честь, и свою биографию тоже. Позже ревниво стерег память о матери.

К жизни Бэл приспособлена была плохо, не умела готовить, ненавидела домашнюю работу; стремясь приукрасить существование, найти дорогую сердцу романтику, идеализировала семейную жизнь, драпируя неприглядную действительность рассказами. Эти истории со временем превращались в домашние мифы. Что возьмешь с восторженной дамы, напичканной шотландскими балладами? Впрочем, в трудный момент Изабел оказалась смелой, решительной. Она готова была работать, много работать, не страшилась перемен, сумела противостоять родителям мужа, особенно его прижимистому, властному отцу. Пытаясь возместить домашним воспитанием то, что не могла приобрести за деньги, читала детям вслух. Читала конечно же баллады! Макферсона, Бернса, Скотта. Прежде всего – Библию, затем – вновь баллады.

Решившись покинуть Калифорнию, где после преждевременной смерти мужа она не смогла обеспечить себя и детей, Бэл отправилась вместе со своим небольшим семейством к родителям мужа в Массачусетс. Местная школа нуждалась в учителях. Бэл стала преподавать. Роберт сидел у нее на уроках. Пришлось заучивать множество стихов, твердить на память отрывки из длинных классических трактатов, вновь слушать шотландские баллады, запоминать старинные песни. Викторианское традиционное образование привило мальчику любовь к латыни, греческому и античной культуре.

2

Прошлое семьи зыбко – было? не было? Пригрезилось ли в смутных намеках, подозрениях, историях в многочисленных пересказах?.. Биография матери и отношения родителей, как, впрочем, их совместная жизнь, в туманных воспоминаниях; прошлое подернуто флером романтизма – и лжи, лжи, лжи… Так думает юный Роберт. Зрелый Фрост принимает меры предосторожности. Искажает. Откровенно лжет, избегает, уклоняется. Придумывает, привирает. Например, из Дартмута – колледжа в Нью-Гемпшире, куда поступил, покинув Гарвард, – он ушел сам. На самом же деле столкновение с реальностью обернулось настоящей «дедовщиной», издевательствами, тупой зубрежкой. Говорят, из Дартмута его исключили за «художественную» стрижку – развлекаясь, Роберт подстриг одного из студентов.

Втайне страдая, считая себя незаконорожденным, уменьшал возраст на год – спасал честь матери. Создавал художественную автобиографию – из фактов (или измышлений), которыми пожелал поделиться с окружающими. К моменту, когда пресса и читающая публика заинтересовалась его биографией, основным источником «фактов» стало издание, опубликованное «официальным» биографом Фроста, Лоуренсом Томпсоном. Фрост сам доверил Томпсону эту почетную роль – своего рода насмешка над судьбой. Вернее, следование судьбе. Лоуренс Томпсон, коего он терпеть не мог, биограф. Томпсон, который ненавидел Фроста!

«Спасите меня от Лэрри!» – с этими словами Фрост обращался к своим друзьям. «Защитите» и «спасите». По прошествии двадцати семи лет Стэнли Берншоу, редактор Фроста, выполнит просьбу поэта. В свое время, когда Фрост обратился к нему, Берншоу был потрясен этим заявлением: «Но ведь вы сами назначили его своим официальным биографом… Почему бы вам не запретить ему писать… о вас? У каждого есть такое право». – «Теперь уже слишком поздно. Я дал ему слово». – «Но ведь это было двадцать лет назад. Вы доверяли этому человеку. Как вы могли знать, что он изменится? Вы думали, что можете ему доверять. Наверняка он изменился, если вы ищите от него защиты». – «Мне нужна правда. Мне нужна защита от лжи, всяческого рода лжи». Фросту было восемьдесят пять лет.

В 1926 году Фрост выступал с лекциями перед начинающими поэтами в Уэслианском университете. Лэрри Томпсон, чье стихотворение он поначалу раскритиковал, а затем неожиданно похвалил (чем расположил его к себе на многие годы), по всей видимости, испытывал к нему чувства самого возвышенного рода – идеализировал Фроста. Впрочем, Томпсон писал о своей искренней любви к Роберту. Почти обожании. На протяжении нескольких последующих лет они переписывались, а в 1939 году Фрост «назначил» Томпсона своим «официальным биографом», при условии, что биография эта будет опубликована уже после его смерти. «Монстром эгоизма» называли Фроста с легкой руки его официального биографа, получившего за свои труды Пулицеровскую премию, который писал о Фросте: «невозможно себе представить более отвратительного человека», «подлец, страдающий манией величия», «наихудший пример общественного злоупотребления в американской литературной жизни».

Что ж, это не первый и не последний пример литературного соперничества, утраченной дружбы, зависти, ревности. Молодой поэт идеализирует наставника, восхищается им, желает приблизиться и – разочаровывается. Сам Фрост с годами стал испытывать к Томпсону неприязнь, переходящую в презрение, и всячески выказывал ему свое пренебрежение, испытывая при этом определенные опасения (больной, слабеющий, он знал – Ларри его переживет). Ему казалось, что Томпсон следит за ним, подхалимничает и – ненавидит. К тому же он ревновал его к своей обожаемой Кей. Впрочем, пример Фроста и Томпсона – это еще пример поэта и профессора. Один, упиваясь восторгом и ужасом жизни, творит, пытаясь то ли понять, то ли воссоздать творение. Другой же расчленяет цветок творчества.

Роберт так и не сумел от него избавиться. Странная последовательность противоречий. Фрост – тот самый поэт, стремившийся остаться для потомков лишь поэтом, скрыться за строками, стихами, рифмами. Молодой Лэрри – ученый, куратор редких книг (раритетов!) в Принстонском университете. Кто лучше сможет написать биографию поэта? Фрост, жаждавший приобщиться к американской и европейской классической поэзии, упивавшийся Лонгфелло, не мог не отдать должного талантам Томпсона, который изучал биографию и этого американского поэта. Но нет! Не поэта – Фроста-человека! – изобразил Лэрри в своих воспоминаниях, разоблачил. Сорвал маску.

Другое дело – срывание маски в данном случае напоминало диффамацию – злонамеренную клевету. Взаимные чувства двух литераторов возобладали над литературой. Что ж, Роберт Фрост никогда не был ни правильным, ни приличным. Казалось, он насмехался над приличиями. Не желая учиться, как все, работать, как все. Преподавая в Миддлбери-колледже, с презрением высмеивал педантизм академического образования, уверяя – студентам необходима нерегламентированная система обучения. Подшучивал над профессорами, которым зачастую нечего заявить ученикам.[29] Не потому ли Иосиф Бродский выделял Фроста? Сам будучи самоучкой, он отождествлял себя с подобным ему американским «самозванцем»?

3

Королева Британии тяжко больна,

Дни и ночи ее сочтены.

И позвать исповедников просит она

Из родной, из французской страны.[30]

Из вереска напиток забыт давным-давно. А был он слаще меда, пьянее, чем вино… Люба и сама читала шотландские баллады – в далеком детстве.

Представлялось ей: имя Элинор Роберту довелось услышать еще в детстве. Имя королевы Элинор.

Я неверной женою была королю…

– Кайся, кайся! – печально ответил монах.

– Кайся, кайся! – ответил другой.

Гонимый миром странник или суетный фермер? Тщеславный пророк или угрюмый отшельник? Создавая образ «своего» поэта, Люба вглядывалась в прошлое через экран монитора, отчего глаза ее слезились и болели после часов, проведенных у компьютера. Сведения, отысканные в Сети, перемешивались с полузабытыми строчками – не званные, они выплывали из памяти. Юный Роберт ненавидел жизнь в группе, страдал в классе, в колледже. Социопатия, упрямство, страхи, ненависть к правилам, подчинению, автократии? Желание жить по собственным законам? Сестра его Джинни закончила дни в приюте для помешанных. Роберту самому пришлось поместить сестру в лечебницу, всю жизнь он не мог искупить этой вины – простить себе.

Вот и ответ – наследственность! Расшатанная психика, алкоголизм отца. Тихое помешательство матери. Может ли человек ввести в заблуждение всех (за исключением Томпсона), скрываясь за стихами?

У его отца были нежные, веселые глаза. В отличие от Роберта, он все же закончил Гарвардский университет. Милый, очаровательный алкоголик с голубыми глазами и волей к победе. Другой вопрос: становится человек алкоголиком из-за плохой психики или в результате неудачной жизни? Его отец, дед Роберта, мастер и управляющий на текстильной фабрике – суровый житель Новой Англии, он верил в упорство и физический труд. Несмотря на гарвардское образование сына, он считал Роберта неудачником. Люба запомнила, что Уильям сбежал от Фроста-старшего в Калифорнию – на Западное побережье. Это она тоже могла понять.

Глаза Роберта – слегка увеличенные голубые зрачки под тяжелыми веками – излучали ярость, перемежающуюся с покаянием, за которым стояло вечное чувство вины. Вероятно, безумие… Но нет! Вполне возможно, он нормальней нас всех (так думала Люба): презирая цивилизацию группы, стадное желание сбиться в общую массу, чтобы жить по установленным правилам, он избегал этих правил с детства.

4

Томпсон подарил читателю нового Фроста – не мыслителя, поэта-фермера, нет! Жестокого самодура. Впрочем, кто хочет лезть в личную жизнь поэта? Оказалось, многие. Столько охотников подсмотреть, выловить запрятанное между строк. И вот уже в постели поэта собралась веселая компания.

Кэй Флоренс Джонстон – дочь Роберта Джонстона, священника епископальной церкви, шотландца по происхождению. Позвольте представить: Кэй Моррисон – жена утонченного интеллектуала Тэда Моррисона, «бостонского брамина», директора «Буханки хлеба». Случайность ли: любовник-поэт – тезка отца Кэйтлин? Он называл ее «Кэй» (созвучно английской букве «К»). Госпожа К словно сошла со страниц «Процесса» Кафки. Так же постоянна, неизменна – в изменчивости своей. Нуждалась ли в нем, как нуждалась она, Люба? Ревностью к прошлому наполняли ее эти старые фотографии, книги, сетевые находки. Кто ты, Кэй? Поймала ли в свои сети набычившегося, упрямого, с гривой седых, редеющих волос поэта, спеленала путами любви? Это он думал, что любви, страсти. Страсти или нужды? Или – заботы, зависимости, побега от отчаяния. Было или не было? Кэй уверяет – ничего не было, абсолютно все – измышления одинокого старика. Но сожгла все письма, бумаги.

Томпсон упрямо твердит – было. Твердит в статьях, воспоминаниях. Обделенный женой, Роберт познал тайну истинной страсти в объятиях любовницы. С Элинор – не вкусил! Вот и в этом предательство. Память ее предал. Меня он тоже предаст? (Люба жадно выискивает информацию, не смеет спросить, тоскует ли поэт по своей Эгерии, милейшей, дражайшей своей Августе, Венусте – ценитель латыни, греческого, он дарил ей, драгоценной, мудрейшей Кэй, изысканные, классические имена.) Сомнения терзают Любу. Не хочет предательства, даже если не будет ее уже среди живых, посмертно. Хочет владеть этим «после». Понимает, по меркам того времени стариком был – можно ему простить, можно. Люба вновь думает о себе, о чаяниях своих. Не смогла бы жить, быть в подобных обстоятельствах. Но… Как же Гриша, муж верный? Сын?

Джеффри Майерс, автор книги о Фросте, сумел добыть сведения, за которыми охотились многие: дочь Кэй, Энн, не простила, не забыла. Продала ли, отдала секреты матери, вспомнила обиды, нанесенные отцу? Детские обиды – навсегда. Тэд Моррисон ревновал жену. Но Фрост – не единственная жертва, были другие. Возможно, именно поэтому Кэй не пожелала оставить мужа, уйти к Роберту. Дети страдали. (Бобби, старший брат Энн, помнит все «безумие», ложь, предательство еще более отчетливо, ведь он был старше.) Но не простим ли мы, потомки, читатели? Кэй спасла Роберта, выпустила на волю из темницы хаоса, исступленного самобичевания, алкогольного саморазрушения. Помогла, внушила чувства, подарившие вдохновение, возможность писать. И разве не стала богаче жизнь ее детей рядом с великим Фростом?

Биографы Фроста состязаются в изобретательности, изыскивая новые факты, доказательства: психопат, романтик, страдалец, гений, дитя эпохи, монстр, жестокий деспот, нежный отец, любящий муж? «Трудно будет собирать биографические данные в моих стихотворениях, – писал Фрост, – за исключением того, что все они были написаны одним человеком, проживающим к северу от Бостона». Его бурная жизнь не нуждается в преувеличениях. Столько драмы, боли в этой судьбе – невосполнимость потерь, неистовство исканий. Он не был послушным, не желал проторенной стези. Не умел ладить с другими людьми. Но по ночам на кухне, при свете настольной лампы, писал стихи; мы же продолжаем их читать. Остальное – история.

5

Кэй спасла его. Любовь спасла. До встречи с ней, погрузившись в отчаяние, Роберт проклинал свою жизнь. Нескончаемый спор с Элинор закончился ничем. Верней, она победила: ушла, не простив, не поняв, не отпустив многочисленные грехи. Он остался один. Навсегда непрощенный, отравленный одиночеством.

Прошла жизнь. Один в холодной постели. Умирая, Элинор не впустила его к себе. Он стоял на лестнице, под дверью.

Люба представляла: потерянный, ищущий прощения, утешения, он стоит опустив лицо в ладони; подрагивают согбенные плечи. Или доктор не допустил Роберта к больной, побоявшись, что его отчаяние, слезы усугубят ее страдания? Так и умерла – не обняв, не взглянув на него, не простив. Дочь Лесли набросилась на отца.

– Это ты убил маму! – выкрикнула она, уперев в него указательный палец.

Сын Кэрол ничего не говорил – обвинял молчанием.

6

Все еще упираясь ногой в педаль тормоза, вцепившись в привычную рукам ребристую поверхность руля, Люба сидела, склонившись к ветровому стеклу. Оцепенев, таращилась на мирные кусты разросшейся сирени – уже пробороздив чужой газон и сбив почтовый ящик, мгновение назад украшавший деревянный столб.

Погрузившись в мир Фроста, возжелала и вожделела знать, страшась последствий. В чужую жизнь вторгшись, чем заплачу? Как отвечу, кому и чем? Чужую судьбу притяну, а свою потеряю? Верно ли, благородно ли настолько жаждать чужой жизни? Вот и столб сбила, внутренним взором пытаясь узреть невидимое, ушедшее. Пытаясь заглянуть в прошлое. Очнувшись, выкарабкалась из машины, чтобы взглянуть на причиненный ущерб. Длинный приземистый одноэтажный дом-ранчо без видимого фундамента – их здесь понаставили многочисленными рядами в пятидесятых для демобилизованных ветеранов, чтобы, вернувшись с войны, они могли обзаводиться семьями. Каждому по американской мечте, чтобы ковать скромное семейное счастье. Здесь не было цветов, лишь сорняки вперемежку с клочками пожелтевшей травы. На газоне осталась глубокая борозда, обезглавленный почтовый столб криво ощерился. Почтовый ящик валялся в стороне – скворечник без птенцов, поверженный и распластанный в пыли.

Люба постучала в металлическую раму входной двери. Поискала кнопку, но звонка не нашла. Было тихо, на ее робкий стук никто не откликнулся. Смотрят ли за ней из соседских окон? Следят ли, скрывшись за занавеской? Переступая, попыталась заглянуть в окна, но не решилась. Опоздание на работу страшило ее. Спасибо тебе, Роберт, за очередное приключение. Если сейчас я трусливо уеду, меня поймают? Накажут, оштрафуют? Вот она, моя карма, судьба неудачницы: очередная ошибка, еще один камень на душу. Поспешив убраться с места преступления, попетляла по улочкам, утыканным маленькими домиками с одинаково заросшими газонами. Люба вздохнула с облегчением, лишь выехав на просторный бульвар. Машина набирала скорость, она вновь думала о своем.

7

Зловредный Томпсон опубликовал биографию, заклеймив «учителя и друга». Американский поэт, певец природы – жестокий деспот, раздираемый внутренними противоречиями. Не просто заклеймил – базу подвел, отыскав монографию Хорни под названием «Невроз и человеческое развитие», подобрал необходимые концепции для развития темы. Записал в блокноте: «Как нельзя лучше создает психологическое обоснование тому, что я пытаюсь сказать».

Лоуренс Томпсон принял предложение Фроста стать его официальным биографом в 1939 году. Роберту было шестьдесят пять лет, но по договоренности с поэтом этот труд смог быть опубликован лишь после смерти Фроста, в 1963 году. Все эти годы (почти четверть века) Томпсон готовился к своему биографическому триумфу. На самом деле Лоуренс понимал: Роберт терпеть его не может. По мере приближения к прежде обожаемому идолу он испытывал к Фросту нарастающую неприязнь. Так нуждаться в другом человеке – и так его ненавидеть… Где правда, истина где? Кто из них Роберт? Какой он, Роберт Фрост? Стремящийся к славе эгоцентрик, мучитель своих детей, жены? Одинокий, напуганный мальчик? Или восьмидесятишестилетний, больной человек, вышедший на подиум под рукоплескание тридцать пятого американского президента, чтобы прочесть стихи, написанные к инаугурации. Кеннеди при этом улыбался, вытирая пот со лба – несмотря на холод, ему было жарко; он громче всех хлопал главному поэту страны.

Солнечный, морозный день. Яркий небесный шар не жалеет холодных лучей, свет отражается от пластов снега, солнце слепит старого человека. Он стоит согбенный, с непокрытой головой, редкие волосы спадают на лоб, их треплет ветер. Глаза слезятся. Голос прерывается, звуки разлетаются в выстуженном пространстве – их тоже треплют порывы ветра. Ветер уносит слова, память. Он забывает слова.

Любе представлялось: Роберта охватило невероятное волнение. Вот он, момент славы, не потерять бы лицо, достойно встретить, вкусить. Нервы, внезапный ли приступ неуверенности, но желание читать написанное он утратил. После скажет – потерял листок со стихами для президента. Или опять блефовал? Придумал, что забыл, листки, мол, разлетелись из слабых старческих рук. На самом деле передумал. На старом снимке, черно-белом, поблекшем (в Сети краски резче, Любе представляется серо-желтая ломкая фотография), Фрост заслоняет шляпой стопку листков, которые шевелит январский ветер – Дед Мороз, признавший Роберта Мороза, посылает ему жгучий ледяной привет. Вот еще одна шляпа – это ему пытаются помочь, заслонить от ветра, от света. Вот щегольский цилиндр, покрытый шелком; может, это цилиндр самого Кеннеди. Солнце светит Роберту прямо в глаза, он пытается, но не может разобрать слова, срифмованные им самим в строки.

К тому времени, когда Фрост вышел поздравлять вступающего в должность молодого президента, его слава уже облетела весь континент и перебралась в Европу (не забудем, что именно из Европы началось его победное шествие). Этот старик стал народным достоянием, превратившись в миф. Идет ли жизнь параллельным курсом, меняется ли? Для добропорядочного американца в его имени – отзвуки самой Новой Англии: белый фермерский домик, красный амбар, каменные ограды по краям дорог. Вот он стоит перед ними, его аудитория – 70 миллионов (включая телезрителей). Написав посвящение новому президенту, он не смог его прочесть – было слишком холодно. Вместо этого он декламировал «Дар навсегда», написанный в 1941 году (свои старые стихи он помнил наизусть, читал их постоянно для публики, а новые забывал). После раскаяние преследовало его: был уверен – разочаровал, обидел нового президента.

Владели мы страной, ей неподвластны…

Пока не поняли того, что сами

В стране своей не обрели отчизны,

И мы, отдавшись ей, нашли спасенье,

Ей отдали себя раз навсегда

(Наш дар скреплен был жертвой многих жизней),

Стране огромной, звавшей нас на запад,

Еще не вспаханной, не заселенной.

Такой, какой была, какою будет.[31]

Нация забыла, что Роберт Фрост написал Джеку Кеннеди совсем другое посвящение. Но те листки, что шелестели на январском морозном ветру (солнце, отражаясь от сияющего, искрящегося снега, от белой бумаги – теперь уже пожелтевшей, – слепило глаза растерянному старому человеку с белыми волосами), оправленные в рамку, – те листки (по прошествии полувека превратившиеся в выцветшую, рассохшуюся бумагу) висят в Овальном кабинете Белого дома. На них – карандашом, от руки, – почерком Жаклин выведено: «For Jack, First thing I had framed to put in your office – first thing to be hung there».[32]

8

Люба любопытна. Все, что удалось выловить в Сети, стремится поскорее обсудить, наивно, навязчиво выискивая «истину», заглядывая в прошлое поэта. Он уходит от ответа. Порой превращая загадочные ответы в очередную шутку. Лишь о семье своей готов был говорить бесконечно. Люба потихоньку записывает эти разговоры, чтобы не забыть. Она ведь писательница, эта Люба. Когда Роберт подолгу не является, она обращается к своим дневникам. В ее многочисленных блокнотах, на карточках сохранились целые диалоги, записанные по памяти. Пугалась: «А вдруг мне все это лишь приснилось?»

«Мой дед не верил, что я смогу чего-нибудь добиться. Даже ферму в Нью-Гемпшире оставил мне с условием, что в течение десяти лет за ней будет присматривать другой человек».

Ниже, отрывочные строчки, мысли или догадки:

«Кем он был? Жена, дети, хозяйство, ферма… Никто. Без профессии, без каких-либо перспектив… опереться не на что, лишь эта вера… или цеплялся за поэзию – за что еще?.. сын отца-алкоголика, истеричной матери, брат помешанной…»

– Роберт, я читала, что твоя сестра была необыкновенно хороша собой…

– Была. Ну и что? Мы оба с ней были… выродками. Джинни, с ее психозом, позировала голой. Невозможно было ни понять, ни объяснить. Жила с женщиной, «партнершей», «подругой»… Я с моими эдакими… интимными потребностями… Элинор всю жизнь думала, что я – скотина, настоящее животное. Эта часть жизни у нас с ней… не состоялась.

– С какими… потребностями?

– Обыкновенными, природными. Ей, возможно, было не дано – природа не расщедрилась. Или мне не удалось… разбудить в ней женщину… С каждой новой беременностью словно удалялась, уходила под воду, ускользала от меня… все дальше. После, когда мы уже похоронили Эллиота, ей казалось, что каждый новый ребенок – это возможность очередной потери. Словом об этом не обмолвились, просто не упоминали. Вернее, я пытался, но она… Да что там!

– Я тоже!.. Да! Я тоже, Роберт. Одна… Но нет, теперь уже не одна! Просишь, ждешь. Почему так? Люди по-разному переносят потери, мне так кажется. Страдают по-разному. Когда мой сын жаловался в детстве, приходил, плакал… Или обижался, что дети с ним не играют, я говорила: они просто ничего не понимают.

– Ах, психотреп, болтовня и детский лепет. Теории! Фрейд! Оставь, Люба.

– Почему? Ведь было же за что ей тебя не любить? Или ты не обижал ее? Ты меня извини, Роберт… Я читала… Вот почему Томпсон так ненавидел тебя?

– Может, потому, что у меня был роман с Кэй. К тому же я не совсем… хорошо с ним обращался. Он переврал мои лучшие стихи. А считал себя «специалистом по Фросту»…

– А у тебя и вправду был с ней роман?

– Хе-хе… Был, не был. Кто знает?

– А Томпсону ты не смог простить? У тебя такое самомнение, Роберт?

– Да, можно сказать, что у Роберта было такое самомнение, даже отчасти мания величия. Или просто плохой характер.

– Зачем так? Что значит «у Роберта было»? А ты? Кто ты и кто он?..

– О-хо-хо… Смешная девочка. Я Роберт. И он Роберт.

– Я запуталась… Ты – это он или не он?

– Я – это я, и я – это он. А он – это всего лишь он.

– Я не понимаю…

– «…Мужчина должен попросту забыть, что он мужчина, с женщиной толкуя…»[33] Не надо понимать, ничего не надо пытаться понять, Любочка. Я не был бунтовщиком. Не хотел никого обижать, не было у меня жажды ниспровергать, доказывать. Я знал и умел одно – писать. И это у меня тоже хотели отнять. Знаешь ли ты, что это?.. Да, ты знаешь… Неверие, нежелание принять такого, такую, как есть. С тем, что есть. И с отсутствием того, что ищут в тебе.

– Я поняла. Ты – это он. Все то, что было им, сущность… квинтэссенция…

– Ничего ты не поняла… Ну да ладно. Поначалу я отовсюду уходил. Может, потому, что не видел разницы между собой тем, который находился в стенах учреждения, пусть даже интеллектуального учреждения, и тем, кем я был вне его стен.

– Я знаю! – Вскочила и подошла, дотронулась до руки. Большие, натруженные руки крестьянина. – Я тоже! Куда бы я ни пришла работать, мне кажется, что я уже не существую вне этого места. Не существую вне моей семьи, ребенка, желаний мужа…

– Глупости! Люба, ты неумна. Прости меня, девочка. Но при чем здесь ты? Я тебе рассказываю… Впрочем, пусть будет, как ты хочешь. Какая разница? Так слушай, я сам себе не доверял. Я стал ощущать, что лишь от меня самого зависит понять, есть ли во мне этот дар, могу ли я, смогу ли я. Если прежде мое мнение о себе зависело от моих учителей, включая мать…

– И твоего отца, твоего умершего отца, да?.. – опять прервала его Люба. – Ты боялся, хотел ему доказать…

– Чушь! Не прерывай меня. От меня одного зависело… Ну вот, сбила! Я говорил, что тогда для меня стал важен мир писательский и пишущий. Я стал зависим от тех, кто писал до меня.

Оглядывалась – здесь ли Роберт? С кем говорила? За кем записывала? Истинный Роберт или призрак поэта – его ли это голос? Слова, суждения? Смех? Чья это горечь?

9

Лоуренс Томпсон написал монографию в трех томах. Поэт и деспот. Жестокий муж и безответственный отец. Поклонницы. Всеобщее признание. Фрост, безумно жаждавший славы. Комплексы и стремление доказать всему миру, что талантлив. В ответ на все унижения (объяснял Томпсон), после долгих лет безвестности, когда не был способен зарабатывать на жизнь, чтобы обеспечить семью. На протяжении тридцати лет Лоуренс постоянно переписывался с Фростом, считался учеником, другом семьи. Не раз останавливался у него в доме, подолгу жил с Фростами – запросто, словно родственник, член семьи. В одном из писем он написал Роберту: «Это истинная правда – я вас люблю». Но от любви до… Ученик не остался в долгу. Припомнил своему великому учителю все унижения, обиды. Спроецировал на него свое неприятие… Получился позер, мелочный, злобный, готовый воспользоваться поэтической формой, чтобы «сбежать от замешательства в идеализированные позы». Томпсон создал биографию, в которую многие поверили. На потребу завистливого обывателя, жаждущего низвержения прежних кумиров, чьи строчки заставляли тебя заучивать в детстве. Чьими формулировками пользуешься и по сей день – строчки всплывают и там и сям. И вот уже, покопавшись в прошлом, мы извлекаем на свет, на общее поругание, нелицеприятные скелеты из пыльных шкафов поэта. Лишь некоторые ученые мужи продолжают писать, реабилитировать Фроста. Воссоздают, очищают образ поруганного поэта.

Между тем низвержение литературных кумиров становится модным. Фрост далеко не одинок, а компания Томпсона пополняется все новыми тружениками на сей ниве – где же еще зарабатывать себе литературное имя? Томпсон утверждал, что поэзия давала возможность Фросту «наносить ответный удар или наказывать». Кто наказывал и кого? Кто наносил «ответный удар»? Мститель, жаждавший триумфа над обстоятельствами, отмщения всем, кто не пожелал его признать, походя или намеренно обидел.

10

У Любы на душе тихое бабье лето. Золотистым светом пронизан день; ночь – бархатная, насыщенная обещаниями, пронзительной мечтой. Люба пишет вновь, чувствует вновь, живет, дышит; грудь вздымается, ресницы опускаются долу. Ах нет, не тихое бабье лето; это пекло. Под ресницами у нее – пламя. Бредет по улицам, словно дремлет. Машину ведет так, что ей гудят возмущенно и справа и слева. Любе все нипочем. Роберт Фрост поселился в ее мыслях, в сердце, в супружеской постели. О Роберте она пишет, о нем же мечтает, его ждет, книги о нем читает. Разыскивает в Сети все, что можно найти; засиживается в библиотеке. Жаждет отыскать неизвестные строки. Листает, читает, мечтает – и вновь читает. Кто он был? Каким был?

Добравшись до работы, прослушав в машине очередную главу из новой книги о Фросте, Любе не терпится поскорей оказаться у компьютера, чтобы проверить свои неожиданные идеи. Записать. Увековечить. Спускаясь по трем ступенькам старого здания на пути в свой крохотный офис, вытаскивает ключ из сумки, чтобы отпереть дверь подъезда, поднимает затуманенные глаза и видит: сквозь пыльное стекло из подвального окна, сверля жгучими дикими глазами, смотрит на нее мохнатый зверь. Оторопев, вглядывается, мелко подрагивая ресницами, – свет плывет, омывая глаза расплавленным желтком отраженного солнца. Запыленное, затуманенное разводами грязи стекло зернисто отражает кусты, железную ограду палисадника, рельсовые полоски скамейки на обочине, перечеркнутые сеткой забора. Но сквозь пыль и тени зеркальная глубина темнеет густым клубочком дымчатой шерсти.

Увиденное заставляет ее отшатнуться. Она вытягивает шею, вглядывается. В кресле у окна подвальной квартиры, распустив-расставив худые, жилистые ноги, дремлет Гленда. Подопечная, клиентка. Состарившаяся уже, но все еще стойкая, породистая, белая косточка старой Новой Англии. Люба встречает ее в коридорах здания. Кивает, проходит мимо – видит и не видит. Ключ остался в замочной скважине. Люба застыла у подвальных дверей. Здесь грязно и сыро. У самой скважины прилепился паук, замотав себя в кокон. На ступенях дождевые подтеки, растоптанная лепешка жеваной жевательной резинки; обертки, гравий, земля, отекший и застывший цемент. Голова ее, Любина, вровень с грунтом, на котором цветут омытые дождями, траченные садовой тлей кусты колючих стелющихся роз.

За стеклом, на котором танцуют солнечные блики, в каких-то двух-трех метрах от Любы, длинные старческие ноги Гленды. А между ног – тот пушистый зверь, что уставился на нее сквозь туманные тени и отблески. Но зверь – злобный, хмурый, знакомый всему дому голосистый кот по кличке Утюг (Айрон), которая как нельзя лучше соответствует его забористому характеру. Под взглядом Любы зверь спрыгивает с тощих колен Гленды. И вот уже на нее уставилось другое существо – уже не такое мохнатое, потрепанное, седое. А именно: выставленная на всеобщее обозрение – только спустись на три ступеньки, загляни в подвальное окошко, – взору откроется семядисятилетняя, тоже траченная сединой, увядшая плоть Гленды. Видно, подкурила травку, да так и прикорнула у телевизора, подставив себя утреннему солнышку, что не жалеет лучей и для нее, бывшей группи, любовницы Джима, завзятой хиппи, бывшей бунтовщицы, танцовщицы, а теперь вэлферистки Гленды Трэндс.

11

Бедная Люба, как легко ее смутить. Обидеть, возмутить, вырвать из мечтательного забытья. Всякий раз теперь, стоит спуститься на три ступеньки, достать ключ из сумки, глаза устремляются к заветному окошку. Куда легче иметь дело с любовью воображаемой, надуманной. А там, где плоть реальная, жизнь настоящая? Люба стыдлива, прячет свою плоть – от себя и от людей. Несовершенство жизни не удивляет. Не удивляет и несовершенство плоти. Где набраться силы, закалки, чтобы не скрывать от себя, от людей это несовершенство? Проклятая слабость души. Неизменно, заученно ищет она и находит свои и чужие промахи, замечает и заверяет себя в скудости, убогости окружающей жизни. Какие такие романтические представления заставляют Любу предъявлять требования к реальности? Но это всего лишь отголоски советского воспитания, боязнь материального, скудость жизни, заученный пессимизм, недоверие к людям и вещам. Болезненно замечает она, что, когда окружающие совершают ошибки, ей стыдно за них. Не желает постоянно разочаровываться в других, несмотря на врожденную боязнь людей и чужих суждений. Недоверие – защитный механизм, ограждающий от нескончаемых разочарований.

12

Вот Люба – в семье, в быту, на кухне, у телевизора. А вот она же – среди чужих, в спортивном клубе; среда обитания заставляет думать о бренном теле. Насколько легче любить душу. Как легко презирать стареющую плоть. В сауне – тусклый свет, женские тела, прикрытые махровыми полотенцами. Спасительная жара, закрытый мирок. Но ей-то кажется, что и здесь она одна, наедине с книгой о Фросте. Стремясь не замечать окружающих, отводит глаза от наготы жизни: не желает видеть ни себя голую, ни других. К чему ей неприглядная правда, страсть и пот плоти – словно мохнатый, дикий зверь, жаждущий жертвоприношений. Не желает тратить себя. В строчках – истинная правда, чужая, прожитая жизнь.

Глава четвертая

Под соломенной кровлей

1

Итак, Роберт – на четвертом десятке жизни. Он преподает психологию и литературу. Семья живет на доход, завещанный ему дедом, Уильямом Прескоттом-старшим: пятьсот долларов ежегодно, а по прошествии десяти лет – восемьсот. Все эти годы Фрост продолжает писать по ночам: стихи, статьи для журнала… ассоциации фермеров-птицеводов. Фермеры Новой Англии наслаждались птицеводческой прозой Фроста с 1903 по 1905 год. Ничего удивительного, что Роберт писал о разведении кур – днем он работал у себя на ферме и в курятнике, по вечерам, уложив детей спать, писал за кухонным столом. В 1906 году, несмотря на то что дела у него обстояли намного лучше, чем у соседей-фермеров, но имея жену и четверых детей, которых надо было одевать, кормить, а также дать им образование, в поисках заработка он обратился к знакомым – за помощью. При содействии приятеля-пастора и одного из членов правления школы (ценителя его поэзии) ему удалось получить пост в Академии Пинкертона.

Фрост всегда был плохим школьником и студентом, не умел подчиняться регламенту, восставал против правил. Удивительно, но в поэзии он оставался прост и консервативен, стремился сохранять рифму. Учитель из него тоже получился оригинальный. Уроки он превращал в беседы, ставил пьесы Милтона, Шеридана, Йетса. Давал семь уроков в день, помогал в преподавании физкультуры, организовывал спортивные мероприятия, занимался изданием школьной газеты и принимал участие в заседаниях дискуссионного клуба.

В 1911 году, по прошествии пяти лет, он оставляет пост в Академии. Но уже осенью того же года вновь начинает преподавать, на этот раз в Нью-Гемпшире. В декабре он напишет своему литературному редактору (журнал Independent – «Независимый журнал») Сьюзан Уорд: «Долгожданное, на столь длительное время отложенное движение вперед, в ожидании которого вы жили, начнется в следующем году». В июле 1912 года он начинает строить планы. Наступил тот самый поворотный момент.

– Англия – это то место, где можно быть бедным и писать стихи, – возвестил Фрост.

– Да! – воскликнула Элинор. – Давай отправимся туда и будем жить под соломенной кровлей.

2

Получив купчую – право на ферму (безраздельное владение было завещано внуку Роберту Уильямом Прескоттом-старшим лишь по прошествии десяти лет), – Фрост тут же продает свое хозяйство. Знал дед, что нет доверия поэту, а фермером внук его будет лишь по принуждению. На исходе лета, с деньгами от продажи фермы, а также с небольшой суммой, которую им удалось скопить, и с доходом в восемьсот долларов ежегодно, вся семья (муж, жена и четверо детей – дочь Лесли тринадцати лет, сын Кэрол десяти лет, дочь Ирма девяти лет и дочь Марджори семи лет) отправляется в путешествие через Атлантический океан, Путешествие через океан обошлось семье в пятьдесят долларов.

Небольшое судно, груженное яблоками и пшеницей, под названием «S. S. Parisian», приняло на борт семью Фростов. Пассажиров было немного. Судно должно было отплыть из Бостона 23 августа, но задержалось в порту до следующего утра. Впрочем, задержка не вызвала неудовольствия. С прежним было покончено – они отплывали в будущее. Подобно Эзре Паунду и Т. С. Элиоту, Роберт стремился обрести свою поэтическую судьбу в Европе. Ко времени отплытия из США (Роберту 38 лет) в Америке было опубликовано четыре стихотворения Фроста.

3

Всю дорогу Роберт страдал от морской болезни, чем вызвал неприязнь капитана: тот уверовал в то, что скромная семья Фростов – люди простого происхождения. По-видимому, эти двое, муж и жена (так думал капитан), находились в услужении в Америке, нарожали детей, а теперь возвращаются домой, в Старый Свет. Этот капитан оказался странным типом. Полдня он спал, а затем расхаживал по палубе, недовольный командой и пассажирами. В салоне он сидел во главе длинного стола и рассказывал заезженные анекдоты и сам над ними смеялся. Его боялись дети и взрослые. Возможно, он привык перевозить эмигрантов и не особенно стеснялся этих бедняков.

Элинор и Лесли тоже укачивало, зато Кэрол и Марджори, завороженные порывами ветра и начинающимся штормом, пытались соорудить игрушечные ветряные мельницы. Кэрол хотел воспользоваться шляпной булавкой Элинор, но разрешения не получил. Наконец детям удалось соорудить вертушки из бумаги, но ветер вырывал их из рук, волны казались все выше, пришлось вернуться в салон. Штормило весь день, вода поднималась к самым окнам. Кэрол боялся, что корабль не выдержит бури и пойдет ко дну. Перед прибытием в порт назначения судно обогнуло берега Ирландии. В письмах в Америку Элинор позже сообщала, что скалистые и туманные берега показались ей очень живописными.

Второго сентября 1912 года, рано утром, судно прибывает в Глазго. В Лондон они добрались уже к вечеру на поезде.

На первое время семья Фростов остановилась в гостинице. Здесь они пробудут неделю, чтобы затем переехать в Биконсфилд.

В те годы Лондон был одним из самых больших и роскошных городов мира. Выбравшись из провинциальной Америки, оставив позади жизнь на ферме, Фросты жаждали новых впечатлений. Оказавшись в Лондоне в семь часов вечера, прямо со станции Роберт позвонил в гостиницу Premier Hotel, куда они тут же отправились на лондонском кебе. Старый отель находился по соседству с более роскошным Imperial Hotel на Рассел-сквер. Оставив старшую дочь Лесли присматривать за младшими детьми, которых уложили спать, Элинор и Роберт решили отпраздновать первый день в Европе. «Первая пьеса Фанни» Бернарда Шоу шла в Kingsway на Грейт Квинс-стрит и пользовалась необыкновенным успехом.

4

В первые же дни пребывания в Лондоне Роберт пришел к выводу, что лондонские цены ему не по карману. Элинор радовалась новым впечатлениям и экскурсиям по городу с детьми. Роберт занялся поисками жилья. За советом он отправился в издательство газеты T.P’s Weekly, где еженедельно публиковалась колонка о прогулках в сельской местности и окрестностях Лондона. Автор, бывший лондонский полицейский – добродушный, курящий трубку человек, – проникся сочувствием к наивному американцу и посоветовал Биконсфилд. Уже через неделю семья переехала в «Бунгало».

Очарованная природой Англии, маленьким домиком, где они поселились (коттедж на окраине Биконсфилда), вдохнув сырой островной воздух, пронизанный запахом трав и цветов, Элионор с детьми занялась исследованием окрестностей. Тем временем Роберт был одержим единственной идеей – в Англии он надеялся обрести литературные связи. Его бумаги прибыли из Америки в небольшом сундуке, где он хранил накопившиеся за эти годы рукописные документы.

Эту историю о том, как, разложив на полу свои рукописи, он понял, что пора издавать книгу, Роберт превратил в очередной миф. Дочь Лесли перепечатала рукопись на машинке. Охваченный нетерпением, Роберт отправляется в Лондон, куда добирается на поезде (сорок минут); здесь он бродит по шумным улицам, перебирает книги в лавках, жадно разглядывает город и людей. Но самое главное – захватив рукопись, он отправляется к своему вновь приобретенному другу, бывшему полицейскому, а ныне журналисту.

– Где я могу опубликовать сборник поэзии?

В ответ он слышит громогласный хохот. Никому не известный американец приезжает в Лондон, славящийся своими литераторами, а особенно поэтами. Он хочет опубликоваться? Что ж, за это надо платить звонкой монетой. Такой сборник, даже очень небольшой, будет стоить по меньшей мере пятнадцать фунтов. Фрост задумался. Бывший полицейский посоветовал обратиться по соседству, в издательский дом Дэвида Натта. Имя издателя показалось знакомым. Да, он видел его на сборнике Уильяма Хенли.

5

Фросты не знали в Лондоне ни души, у них не было даже рекомендательных писем. Тогда, в Биконсфилде, разложив на полу рукописи, Роберт осознал, что написано достаточно, чтобы попытаться издать поэтический сборник. Вот она, возможность успеха. Издательство Дэвида Натта – первое и единственное место, где он решил попытаться обрести свое поэтическое счастье, вступить на тропу, которую не выбирают. Количество переходит в качество: зеркальные воды заводи обрываются в пропасть и становятся водопадом… С детства Роберт твердил строки Хенли. Тому тоже было тридцать девять, когда он опубликовал свою первую книгу. Сын алкоголика, ушедшего в мир иной, чтобы больше не мучить своих детей и жену. Брат несчастной девочки, которая медленно и верно покидает его, теряя разум. Сын вздорной, странной, мечтательной, не от мира сего женщины. Подросток без денег, без поддержки, чей дом был сегодня здесь, а завтра там… С детства он повторял эти строки (что искал в них, какую горячечную веру и подспорье – веру в себя, в свою судьбу?):

Неважно, что врата узки

Иль бедами полог расшит,

Я – властелин своей судьбы,

Я – капитан своей души.[34]

В оригинале речь идет о наказаниях, обещанных нам свитками, по-видимому – святыми скрижалями.[35]

Вдова Натта, эксцентричная дама в черном, изъясняющаяся по-английски с сильным французским акцентом, станет первым издателем Фроста. Можно предположить, что Роберт обратился к ней таким образом:

– Смогу ли я поговорить с Дэвидом Наттом?

– Я могу говорить от имени Дэвида Натта, – был ответ.

Фрост был заинтригован. Меланхоличная, чувственная, грациозная, экзотичная и гибкая, как русалка, и при этом практичная и прижимистая – истинная француженка. Она оказалась вдовой Альфреда Натта, сына основателя фирмы. Ее имени он никогда не узнает. В истории она так и останется: Mrs. M. L. Nutt.

– Поэты обычно сами оплачивают публикацию своих стихов, – заявила госпожа Натт.

– Но я никогда не пойду на то, чтобы платить за издание своей книги! – воскликнул Роберт.

Вдова смягчилась:

– Хорошо, можете оставить свою рукопись, я почитаю и напишу вам. Если мне понравятся ваши стихи, мы сможем разделить затраты на публикацию.

Терзаемый сомнениями, Роберт все же решился вновь испытать судьбу.

6

Француженка сдержала свое обещание – в письме от 26 октября 1912 года (не прошло и двух месяцев с момента прибытия Фростов в Англию) она сухо, без похвал и восторгов, известила Роберта о том, что его рукопись принята к публикации. Согласно контракту он получит определенный процент от продаж (двенадцать с половиной процентов). Но – никаких авторских отчислений от продажи первых двухсот пятидесяти экземпляров. Роберт, в свою очередь, обязался опубликовать следующие четыре рукописи в издательстве Натта. Чувство, близкое к отвращению, возникнет намного позже: вдова не заплатит ему ни цента, на все вопросы станет отвечать истинно французским жестом – пожиманием плеч, осуждением «жадных американцев», что вечно жаждут денег, даже поэты.

Пока же Роберт горд собой, как никогда; и пусть у него нет связей, денег – он нашел себе издателя. Следом – череда событий. Позади прежняя жизнь – тихие воды, долгие годы, монотонное существование в кругу семьи, ферма, разведение кур, учительствование… Все совпало. Фросты отправились в дальний путь, в чужие края, сели на борт корабля, отплывавшего в Европу. Затем случайно бумаги выпали у него из рук, рукописи разлетелись по всей комнате, устлали пол бумажным веером, рукописным ковром (двадцать лет работы?). Открытие – словно взошел на следующую ступень, получив зримое свидетельство плодов своих невесомых (или незаметных?) поэтических усилий.

7

Осень 1912 года – счастливое время, проведенное с семьей в Биконсфилде. То, что было написано Фростом в промежутке двух лет – с октября 1912-го по декабрь 1914-го (именно на этих произведениях зиждется его поэтическая репутация), – результат необыкновенно длительного периода интенсивной работы. «Это была почти безупречно прекрасная жизнь» – так было сказано по прошествии многих лет. Как удалось этому уже не юному фермеру из Новой Англии (через два года ему исполнится сорок лет), слагающему поверхностные вирши, полные мрачных размышлений, изменить стиль, строй мыслей, создать бесконечно привлекательный образ поэта и мыслителя?

Земля – вот место для моей любви, —

Не знаю, где бы мне любилось лучше…

…Прекрасно уходить и возвращаться.[36]

Той осенью Роберт полностью отдался творчеству и не спешил знакомиться с литераторами Лондона. Наконец на душевном подъеме (назначен день выхода его сборника, написаны «Починка стены», «Березы», «Домашние похороны», «После сбора яблок») Роберт решается выйти на литературную сцену – на разведку, чтобы получить представление о литературной обстановке и персонажах литературного Лондона. Что двигало им – честолюбие и желание создать связи, приобрести имя? Фроста не раз обвиняли в стремлении извлечь выгоду из любой ситуации, в преследовании личных интересов.

«Выход в люди» состоялся 8-го января 1913-го года. Фрост отправляется на открытие нового магазина-салона Харольда Монро (который также издавал журнал «Поэзия и драма»). В тот день здесь собралось более трехсот человек – писателей, поэтов, критиков, издателей, художников и просто любителей поэзии. В магазине было настолько тесно, что единственное место, где Роберту удалось пристроиться, оказалось на ступеньках лестницы. Именно здесь он познакомился с англичанином по имени Флинт. Тот после предварительных любезностей пообещал, что представит нового знакомца его соотечественнику, живущему в Лондоне.

Поэту Фрэнку Флинту (сейчас его редко вспоминают, а в те годы он был необычайно популярен) отведена особая роль в истории становления Фроста – Флинт представит его Паунду.

– Американец? – Это был первый вопрос, заданный ему Флинтом еще до того, как они разговорились.

– Да. Как вы это поняли?

– По вашим американским башмакам с квадратными носами.

Доброжелательный англичанин, счастливое знакомство. Со ступеней лестницы магазина-салона – вверх по ступенькам к грядущему успеху и славе. Флинт напишет отзыв о первом сборнике Фроста, Boy’s Will («Воля мальчика», «Пожелание мальчика», а может, «Наследие мальчика» – цитата из «Утраченной юности» Лонгфелло, в русском переводе – «Прощание с детством»).

– Вы наверняка знаете этого вашего соотечественника… Эзру Паунда?.. – спросил Флинт.

– Я никогда о нем не слышал, – ответил Фрост.

Эти слова рассмешили Флинта.

– Хорошо, что Паунд не слышит вас, – улыбнулся он простодушному американцу. И тут же пообещал, что представит его.

В благодарность за это Роберт тут же купил сборник стихов Флинта.

8

Англичанин исполнит свое обещание. В тот же вечер он напишет Паунду, который, в свою очередь, отправит Фросту странную записку: «Иногда бываю дома». (Ну, типа, заходи в гости.) Фросту записка не понравилась. Он медлил и пошел знакомиться с Паундом лишь по прошествии двух месяцев.

– А! Еще один отличный поэт, отвергнутый американскими редакторами! – воскликнет новый знакомец. – Флинт говорил мне, что у вас вышла книга.

В ответ Фрост сообщил, что еще не видел своей новой книги.

– А что вы скажете, если мы сейчас пойдем и возьмем ваш сборник у издателя?

Фрост согласился, и они отправились в издательство, где Паунд тут же положил свежеизданный сборник себе в карман, даже не показав его Роберту. Вернувшись домой, он принялся читать, не обращая внимания на Фроста. Роберт попытался определить, что именно мэтр читает, что вызвало его смех, а потом он попытался обратить на себя внимание Паунда, на что тот заявил:

– Вы не будете против, если мне это понравится?

– Приступайте, пусть понравится, я не против, – ответил Роберт.

Вернувшись к чтению, Паунд стал декламировать одно из стихотворений вслух, делая при этом поправки.

– Не так уж плохо, совсем неплохо, – заключил он. – В этом стихотворении не так много лишнего.

Дословно Паунд сказал: «На нем не слишком много жира».

Роберт возмутился:

– Но вы нарушили весь ритм! Вы разрушили всю формальную структуру стихотворения.

Паунд засмеялся и продолжил чтение.

– Я догадываюсь, над чем вы смеетесь, – нахмурился Роберт.

– Знаете, идите лучше домой, – посоветовал ему Паунд. – Сначала я буду читать, а потом писать о вашем сборнике.

Роберт ушел. В тот день он так и не увидел своей книги, не подержал ее в руках. Через некоторое время Паунд пришлет ему этот экземпляр с короткой запиской.

9

Однако отношения у них скоро испортятся. Паунд настаивал на том, что Фросту необходимо писать верлибром (vers libre); в противном случае он грозился оставить его «погибать в одиночестве». Паунд, будучи на одиннадцать лет младше Роберта, предпочитал роль ведущего, то есть учителя. Покровителя, ментора. Роберт всегда был плохим студентом, поэтому та роль, которую ему отводил Паунд, вряд ли его устраивала. «Мой квазидруг» называл он его. Впрочем, эти отношения не исчерпали себя. По прошествии почти пятидесяти лет Роберта навестит дочь Паунда (Фрост был при смерти). Он скажет с чувством: «Ты мне дорога – так же, как и Эзра».

Благодаря Паунду в марте 1913 года сборник Фроста попадает в руки Йетса. Ирландский поэт настолько заинтересован, что он просит Паунда представить ему Роберта, и 31 марта, в понедельник, вечером Роберт посещает небольшую квартиру недалеко от Рассел-сквер, где Уильям Батлер Йетс (по мнению Паунда, лучший из современных поэтов Англии) живет на протяжении последних двадцати лет. Если день, когда Фрост узнал, что его рукопись будет опубликована, был одним из самых счастливых в его жизни, то встреча с ирландским поэтом, которым он восхищался на протяжении стольких лет, была не менее волнующей. Они сидели при зажженных свечах, Фрост цитировал стихи Йетса.

– Зачастую я могу определить, когда то или иное стихотворение создается с легкостью, – говорил Роберт. – Подобно «тающей льдинке, что сама собой скользит по раскаленной печи».

– Нет, – возразил Йетс, – то было трудное время… Когда я в Лондоне, по понедельникам, к вечеру, у меня обычно собираются… я принимаю. Всегда буду рад видеть вас у себя.

Роберт тут же написал об этом в Америку. Успех ему был обеспечен.

10

Это здесь, в Англии, Роберт познакомился с американской поэтессой Хильдой Дулитл, Фордом Германом Хьюффером, писавшим под псевдонимом Форд Мэдокс Форд, Ричардом Олдингтоном, Рупертом Бруком, Ласкеллесом Аберкромби.

Сеть наполнена информацией о Фросте. В библиотеках целые полки отведены воспоминаниям, мемуарам, биографиям, исследованиям, поэтическим сборникам. Полвека уже спорят, негодуют, отстаивают свои позиции, приводят исторические факты, пишут исследования – поэты, студенты, литераторы, историки. Кем был? Каким был? Поэт, любовник, муж, отец, учитель; добрый, преданный, заботливый, друг, ментор. Или – деспот, жестокий эгоист, эгоцентрист, маниакально стремившийся к славе, расчетливый позер?

Поэт создал себя. Стал ли счастлив? Успешен, да. Любим? Спланировал, прочувствовал – да; там начало, судьба, моя тропа. Посмеивался, когда его хотели на чем-нибудь подловить, получал удовольствие от конфронтаций. Не желал разоблачений. Жаждал славы, оттачивал строку: поэзия должна быть простой, разговорной, прозрачной. Стихи – разговорный жанр. Поэзия стремится звучать.

Глава пятая

Дерри

1

Джейк и Джейн беззаботны – как птицы небесные. Рука об руку, душа в душу. Наслаждение быть вместе, не стремиться ко многому, путешествовать, делать что душа пожелает, если душа чего-нибудь еще желает. Джейку за восемьдесят, а Джейн совсем девочка, почти на три года младше мужа. Но Джейн больна. Это болезнь памяти – ум отказывается впитывать новое, сохранять недавно пережитое.

Люба очарована этой парой. Они не представляются ей старыми, лишь слабыми, трогательными. Познакомилась с ними, когда работала ведущей в агентстве по уходу за пожилыми. Пришла посетить клиентов, а в перерыве между визитами оказалась на лекции. Джейк – профессор, доктор наук, преподавал в Йельском университете, в Гарварде, еще где-то. Отовсюду его увольняли. Это было давно. Преподавать уже не надо, работать не надо, но Джейк гордится нонконформистским прошлым. «А почему увольняли?» – спросит наивная Люба. «Да потому, что хорошо преподавал. Академическая среда – это ого-го! Там ошиваются те еще ребята!»

Профессор Джейк написал книгу о Роберте Фросте. А пенсионер Джейк читает лекции о любимом американцами поэте. Он-то и пригласил Любу поехать с ним на ферму Фроста.

Едут в автобусе, Люба с мужем, конечно, а иначе-то как? Роберт исчез. Не появляется с тех самых пор, как познакомилась с профессорской парой; с тех пор, как стала жадно о нем читать, исследовать, собирать информацию, бороздить Интернет, расспрашивать…

– Ха-ха! – громогласит Джейк. – Они-то думают, что заполучили эдакое буколическое чудо, фермера-поэта, доморощенного философа… Природы он боялся, ненавидел, можно сказать, природу; в его поэзии природа угрожает, разрушает и, наконец, убивает. Ты почитай, почитай его повнимательней, Луба (так он произносит ее имя).

Чем-то пришлась эта иммигрантка американскому профессору – то ли интересом к Фросту, а может, настойчивыми вопросами. Спрашивает и робеет. В день знакомства Джейк отметил ее присутствие – Люба оживляла лекцию своими наивными вопросами (в аудитории дремали немногочисленные старички). Согрела искренним интересом своим – к Фросту и самому профессору. Все, что ценит он: подругу свою хрупкую Джейн да знания, профессорскую привычку (не шутка, более пятидесяти лет) учить. Впрочем, что нужно пожилому человеку? Внимание, забота, интерес. Слушатели. А она слушала, слушала.

– Элинор, жена его, что с ней происходило? Почему все сложилось… так?

– Элинор ненавидела Фроста. Ненавидела настолько, что, умирая, не пустила к себе. Хотя в этом наверняка отчасти вина Лесли, единственной их выжившей дочери… Уверяла, что своим эгоизмом отец убил мать. Он ведь прощения хотел просить…

– Почему?

– Почему-почему?.. У Фроста был завидный сексуальный аппетит, хе-хе, кхм… Она же не очень это любила, не хотела… И детей больше не хотела. Если внимательно читать его стихи, можно поверить, что Фрост бил свою жену. Тем не менее дети всегда это отрицали. Не было синяков, следов от побоев, полицейских протоколов. Впрочем, в те времена дела обстояли совсем не так, как сегодня. Семейные проблемы решались потихоньку, под сурдинку.

– Он женился на ней насильно?

– Нет, зачем? Уговорил, уломал. Возможно, любила она его… Хотел покончить с собой, когда она ему в первый раз отказала. Элинор готовила себя к тихой, размеренной жизни со священником, каким был ее отец. Вместо этого заполучила Роберта. – Профессор делится своими знаниями отрывисто, бросает слова – разоблачает Фроста надменно, возвышаясь на фоне истории. Словно о приятеле говорит, пренебрежительно, с высоты внушительного своего профессорского роста, облаченный в потертый твидовый пиджак. – Ненавидел религию, даже Библию не позволял держать в доме. Все, что у нее было, это обои в розовых букетиках в спальне да куча детей.

– Она ведь служила ему всю жизнь, была самым лучшим слушателем, редактором…

– Ну да, можно сказать, что у нее к Роберту существовал платонический интерес. В юности она сама писала стихи, да получше, чем он. Потом забросила, как только вышла замуж. Потому что поэтом стал Роберт, а не она, Элинор. Мисс Уайт стала женой поэта. Превратилась в миссис Фрост.

Люба сомневается. Профессор – желчный, резкий. Привык судить великих мира сего: сегодня Фрост, завтра Шекспир. Люба верит в своего Роберта, явившегося к ней спасителем, другом.

2

Побывала Люба и в уютном гнездышке профессорской пары на покое – квартирка с белым ковролином на полу, подлинники Пикассо на стенах. Ходят они тоже вместе, взявшись за руки. Вернее, Джейк водит жену повсюду, крепко зажав костлявую лапку-ладошку в своей большой, старчески пятнистой, медвежьей лапе – чтобы не потерялась…

Профессор пригласил Любу на экскурсию – посетить фростовские места. Микроавтобус потряхивает на нью-гемпширских дорогах. Джейн и Джейк сидят впереди, Люба с мужем – чуть сзади. Джейн у окна, Джейк рядом с ней. Он говорит горячо, с запалом – о Фросте, о ферме в Дерри, о семье.

– Раньше это был маленький городишко. Поверьте, сейчас Фрост не узнал бы своего Дерри.

«Таргет», одна плаза, другая, «дайнер», сверкающий алюминием, «Файв Гайс»… И все это на фоне близких гор – цивилизация, вытесняющая природу. Автобусик потрясывает, но дороги здесь не такие уж плохие. Долго едут. Люба чувствует – ее укачивает, как в детстве. Оставили позади «Пилгрим Пайнс» – нечто вроде турбазы на озере. Едут мимо редких, убогих на вид ферм, столпотворения лесных зеленых массивов, озер, заброшенных трейлеров, срубленных деревьев. Люба сонная – встать пришлось рано; в какой-то момент она ненадолго задремала под шорох дождя и шум мотора.

Рядом с Джейком и Джейн сидит Мэри – веснушчатая, круглощекая, тугая. Кажется, принюхайся к ней – пахнет парным молоком, ментоловой резинкой; воплощение американской девчонки, живущей по соседству.

– Раньше я тоже жила в городе, – говорит она. – Но мне больше нравится жизнь на ферме.

– Откуда ты знаешь, что тебе нравится жизнь на ферме? Почему именно на ферме? Тебе не нравится жить в городе, ты не любишь всю эту суету и безумие? – Любознательный Джейк ввинчивается в простоватую Мэри настойчивыми вопросами.

– Да-да, я не люблю, когда вокруг все крейзи, я хочу простой жизни. Может, у меня когда-нибудь будет своя ферма. У моей сестры уже есть ферма. Она сидит дома с детьми и счастлива, а ее муж работает на земле.

– А что должно быть на ферме: коровы, курицы, лошади?

– Да, но только все равно фермерам сейчас не выжить за счет одного лишь фермерского труда. Надо еще что-нибудь производить или продавать.

– То есть?

– Ну, вот в одном месте, я знаю, делают варенье и ореховое масло. И продают. А там, где я работаю сейчас, там хозяева, муж и жена, оба должны работать. То есть помимо работы на ферме. К вечеру они возвращаются домой и трудятся у себя в хозяйстве.

Мэри – совсем молоденькая, почти девочка, рыженькая, с мелкими красными прыщиками на лбу, на висках. Волосы толстыми прядями свисают на воротник. Это настоящий рыжий цвет, почти красное дерево, и не из бутылки с краской для волос. Может, она шотландского происхождения, может, ирландка. У нее белые щеки, покатые плечи, короткая полная шея. Любе виден ее затылок, пряди на воротнике подпрыгивают прямо перед самым ее носом. Мэри рассказывает о себе, иногда поворачивая к ней голову, смотрит на Любу небольшими, широко распахнутыми глазами, объясняет и говорит, говорит…

– А ты хотела бы пойти учиться?

– Да, я думала об этом.

– И на кого?

– Я хотела бы на помощника ветеринара. Или вот еще медицинского ассистента. Но у меня нет денег на колледж. Я должна работать.

Мэри двадцать один год. Она трудится на кухне в «Пилгрим Пайнс» и поехала на экскурсию в Дерри, дабы сервировать туристам кофе с печеньем и ланч, когда время подойдет, а может, чтобы просто развлечься, послушать про интересное вместе с профессорами, учителями, врачами, социальными работниками, церковными волонтерами, разведенными или овдовевшими пожилыми людьми, ищущими развлечений, отвлечения, смены обстановки, компании себе подобных. Надо сказать, что компания вышла весьма однородная: средний возраст в группе – семьдесят пять. Все белые, ни одного темнокожего. Азиатов тоже нет – сплошная старая, добрая, ветхая Новая Англия.

Наконец доехали. За стеклом моросит мелкий дождик, дождишко – не настоящий проливной дождь, не ливень, а так, неуверенный в себе, робкий, серенький дождичек. Скучно, серо, сыро, промозгло. Путешественники осторожно выглядывают из автобуса, выбираются на волю, потягиваются, переминаются с ноги на ногу – засиделись. Мэри бежит поскорее выгружать термосы, коробки с печеньем. Джейк шествует впереди, тащит за собой любознательную Джейн. Внутри, как в амбаре, затхло, влажно, душно. На ферме их встречает Билл, а может, Боб, а может, Джон – конечно же поэт, конечно же большой парень, с красным носом в прожилках, пивным пузом, обязательными неряшливыми, редкими прядями волос, что висят вокруг одутловатой тыквы – головы. Билл или Боб, а может, Джон рассказывает о жизни Фроста на ферме. «Я здесь директор!» – с апломбом заявляет Боб.

Все вокруг построено, или перестроено, или обставлено и восстановлено под руководством Лесли Фрост Баллантайн – дочери, что бунтовала против отца. Работа эта оказалась самой высокооплачиваемой из всех ее работ. За исключением, возможно, лишь службы в Госдепартаменте. Был такой момент в ее жизни, когда преподавала в Мадриде. Можно сказать, на жизни отца Лесли сделала карьеру. Никто не знает, на самом ли деле Роберт размахивал пистолетом (или целился в Элинор?), требуя от маленькой Лесли решить, кому из двоих родителей стоит остаться в живых. Лесли до самого конца утверждала, что это был сон, ей это привиделось. Сколько ей было? Девять, десять?

Джейн и Джейк следуют за Любой и за ее скучающим мужем; впереди, как гордый, пузатый, но сильно потрепанный петух со своим куриным хозяйством, шествие возглавляет Боб или Билл. Джейк восторженно восклицает:

– Удивительные сведения! Наш гид так начитан, столько знает! Теперь мы все будем экспертами по Фросту!

– В Дерри семья перебралась после смерти первого ребенка – маленького Эллиота. Фросту было двадцать шесть лет, когда он с женой и двумя детьми приехал сюда, вернее, сбежал. На этой кровати были рождены – и, возможно, зачаты! – двое из детей Фроста.

– Не такая уж большая кровать…

– А вот и те самые обои в розовых букетиках, которые Элинор пожелала видеть в своей спальне. Лесли говорила, что это не совсем то, но очень похоже на оригинал. Здесь играли дети – на чердаке. Там же спали гости. А вот детская, где по вечерам они садились вкруг – отец с детьми. И он читал им сказки перед сном.

– Какие? – спрашивает Люба.

– «Макбета»! Роберт пытался понять Шекспира, читая его детям на ночь эдаким монотонным голосом. А потом им снились кошмары.

– Он что, хотел стать американским Шекспиром?

– Ха-ха, хорошенький вопрос, леди, хорошенький вопрос! Вполне в тему. Но с этим следует обратиться к Фросту, а его уже, увы, нет. Остались лишь споры, литературные баталии – сплошные вопросы.

– А писал он как? Ямбом?

– Весь англоязычный мир говорит в ямбическом размере, леди, так утверждал сам Фрост. Но вообще-то он для нас – что ваш Пушкин. Создал современный поэтический язык.

– Почему?

– Почему, почему?.. Потому.

3

Ручей на ферме в Дерри. Без имени, ручей и ручей – так сказал бронзовокожий, высушенный солнцем янки, прежний владелец фермы.

У ручья по весне кричат зазывную песню квакушки с крестообразной пометиной – квакши. Hyla crucifer – латинское имя этим квакшам с зазывными голосами.

Фрост знал латынь, обучил себя греческому – хотел прочесть «Иллиаду» в оригинале. Закончив школу, посвятил себя изучению поэзии, а со стороны казалось – бездельник, мотает его с одной работы на другую. Неудачник. Люба прониклась – наверное, сама такая. Только суждено ли дождаться награды? Успеха. Если суждено, то какой ценой? Что было у него в жизни, кроме этой поэзии, что радовало? Странная мать, еще более странная сестра, дед, который не верил в него. В прошлом – отрывочные воспоминания о трудных годах с отцом.

Hyla, Hyla… Hyla, Гилас – имя сына царя дриопов, Тейодаманта. Его матерью была нимфа Менодика. В детстве Люба любила читать греческие мифы.

Геракл, победив, а затем убив царя-отца, взял юного Гиласа в услужение оруженосцем; он стал его любимцем, спутником в походе аргонавтов.

Она представляет себе Роберта в кресле-качалке, в доме, что стоит недалеко от ручья. Слушающего зов леса, прозрачный лепет, журчание воды. Тщетно искал Геракл своего любимца. Hyla, Hyla… Гилас утонул в ручье на острове Кос. Юноша был так прекрасен – может, завлекла его в воды того ручья влюбленная нимфа? Hyla, Hyla…

Hyla Brook. Ручей Гиласа. Hyla, Hyla… Роберт дал имя безымянному ручью.

Семья поселилась в Дерри. Людей, друзей было мало, но зато рядом с ними жили нимфы. Нимфы ручья.

4

У них была одна-единственная корова. Ферму в Нью-Гемпшире дед Роберта купил за 1700 долларов с условием, что вместе с его семьей здесь поселится его школьный друг, Карл Бурелл, который будет присматривать за хозяйством и ухаживать за животными. Но Фрост не мог долго выдерживать присутствие постороннего человека. Вскоре после смерти деда он попросит его уехать. Тут-то ему и пришлось на деле узнать, каково это – вести хозяйство, доить корову, ухаживать за животными. Когда они поселились в Дерри, у Фростов было триста кур-несушек. К тому моменту, когда семья покинула ферму, не осталось ни одной. Мор напал?

– Он был очень плохой фермер! – восклицает Джейк.

– Тогда зачем он все время жил на фермах?

– А! Так ведь больше он ничего не умел. Только писать стихи. Не смог закончить Гарвард – начались какие-то странные проблемы со здоровьем, «нервное расстройство». Когда он там оказался во второй раз, за академические успехи ему платили стипендию – почти двести долларов в год. По тем временам это были неплохие деньги. Скорее всего, у него началась депрессия. Домашний доктор посоветовал ему жить на ферме. Роберту понравилась жизнь на природе. К тому времени было опубликовано его первое стихотворение, и он решил, что стал настоящим поэтом.

– Так что, это была не первая его ферма?

– Не первая. Сначала они поселились в Метуене, штат Массачусетс, взяв ферму в аренду. Но там умер их первенец. Надо сказать, им было нелегко, Роберту и Элинор. Представьте себе, с одной стороны, Изабел, которая слышит «голоса». Сегодня ей наверняка поставили бы диагноз – «шизофрения». С другой стороны, теща, мать Элинор, увлекавшаяся доктринами Христианской науки. Она-то, когда заболел маленький Эллиот, и посоветовала не обращаться к врачу.

– Так почему же он ее послушал?!

– Э-э-э… не все так просто. Молодые люди, не имеющие знаний, опыта, напуганные, без средств. Джинни психически больна, у Изабел диагноз – рак.

– И что? У Роберта была пожизненная депрессия?

– Хе-хе, Луба, странные вопросы задаете!.. Лучше давайте поговорим о фермах. Собственность, я говорю о Дерри, была куплена на деньги деда, который поставил лишь одно, но существенное условие: Фрост может здесь жить, но ферма будет принадлежать Роберту только через десять лет. А пока что за ним будет присматривать его человек.

5

Их было двое. Они бежали, спрятались от мира, повязанные общей тайной – смертью сына. Виной! Вина эта и горькая тайна стоит между ними. Если переделать прошлое, вернуться в тот день, принять меры, опомниться… Не слушать советов, вовремя найти, привезти на ферму настоящего врача, а не этих лекарей, на которых настаивала Бэл. А если бы в колодец с питьевой водой не было пролито молоко? Если бы ребенок не стал пить колодезную воду? Если бы Роберт не страшился простуд, сумел вычистить колодец, не брал бы из него питьевую воду?.. Если бы он не боялся наследственного туберкулеза, от которого умер отец; если бы не страдал сенной лихорадкой, что лишала его сил? Если бы…

Можно ли утешить мать, потерявшую ребенка? В чем она нашла поддержку, во что верила? Да и верила ли Элинор?.. Дочь священника, не любившего разговаривать с прихожанами, в конце концов оставившего приход. Ее мать ушла от отца, не простив ему этого предательства – того, что отвернулся от веры. Сама же вслед тоже отвернулась от церкви, став фанатичной приверженкой Христианской науки.

6

– За пять лет до переезда в Дерри, 19 декабря 1895 года, состоялась свадьба Роберта и Элинор, – рассказывает экскурсовод. – Отец Элинор был против. Он отказался оплатить церемонию их венчания в церкви, считая, что Роберт страдает одним из самых опасных грехов – ленью, что на него нельзя полагаться.

– Вполне справедливое опасение! – восклицает Джейк. – Не забывайте: для жителей старой Новой Англии леность или праздность – один из семи смертных грехов. Англичане – современники Шекспира – знали, что тот, кого мы сделали литературным героем (человек, одетый в черное платье, Гамлет, с его нерешительностью, склонностью рассуждать и ничего не предпринимать), грешник. Он не желал действовать.

– Джейк! Мне бы это и в голову не пришло… – удивляется Люба. – Но при чем здесь Фрост?

– Я думаю, что Фрост также не был лишен этого знания, но был слишком упрям, чтобы соблюдать условности, которые диктует общественная мораль.

– Да-да, вы правы! – перехватывает инициативу Билл, или Боб, или Джон. – А его будущий тесть к тому же подозревал, что у зятя отвратительный характер, что тот страдает от перепадов настроения, вспыльчив, неорганизован; отец невесты полагал, что Роберт совсем неподходящий жених для его дочери. Но мать Роберта, Изабел, поддерживала молодых; свадьба состоялась в ее частной школе. В этой же школе преподавал и сам Роберт.

– Вам будет интересно узнать, как именно Роберт помогал в обучении юных питомцев матери, – вставляет Джейк. – Изабел не справлялась с этими сорванцами. Сегодня мы называем их тинейджерами. Тогда их называли отроками. Роберт приобрел трость и попросту бил подростков, которые не умели вести себя в классе подобающим образом. Позднее ему пришлось за это поплатиться. Побитые им ученики как-то подкараулили Фроста и избили его за милую душу… – Джейк хмыкнул и стал искать Джейн. Она стояла рядом, на полшага сзади. Он протянул руку, ухватил ее за остренький локоть и потянул за собой. Группа экскурсантов перешла в следующее помещение.

– Спасибо, дорогой профессор! Я и не знал таких подробностей. Что ж это вы такие хитрые все, путешественники?

Боб, или Билл, или Джон хмыкал, размахивал руками, подмигивал Джейку. Он всем корпусом разворачивался к экскурсантам, показывая себя и с фронта, и с тыла, демонстрируя клетчатую, пеструю, полосатую, многослойную одежду, грозил пальцем и кивал в такт словам, что выкатывались из его рта.

– Приезжаете, и все молчком-молчком… Откуда я знаю, может, вы учителя или бухгалтеры, а может, профессора из Гарварда… Хоть бы предупреждали заранее. – И в завершение Билл, или Боб, или Джон потряс спутанной гривой.

«Еще немного, и его волосы превратятся в дред-локс», – подумала Люба.

– А вот здесь находился семейный туалет; видите – две табуретки с крышками и дырками посредине. Хорошее устройство, не правда ли? Обещаю вам, что это оригинал. Может, книги, которые вы найдете в гостиной, Фрост и не читал, но вот здесь он точно бывал, пользовался этим устройством, и не раз!.. Хе-хе… По утрам Кэрол должен был выносить вот эти ведра из-под сидений и опустошать их. Это была его обязанность. Раз в неделю Фрост выдавал ему керосин, чтобы подпалить кучу, которая копилась за забором. А теперь посмотрите: сюда сносили собранные из-под несушек свежие яйца. – И Билл, или Боб, или Джон указал на чайную ложку с куриным яйцом, приделанную к весам. – А вот и столовая. Все годы, пока Роберт еще не сделал себе имя, семья была крайне ограничена в средствах. Несмотря на нехватку денег, супруги ели на английском фарфоре, а детей вывозили на праздники в Нью-Йорк, снимали номера в гостинице, чтобы устроить «настоящее Рождество». А вы знаете историю о том, как Роберту удалось получить заем под ферму, которая ему не принадлежала? Правда, потом он все же выплатил этот заем.

Люба уставилась на кресло. Показалось или на самом деле увидела зыбкий силуэт? Колебалась занавеска, кресло покачивалось – то ли от движения воздуха из радиатора, то ли неосторожные экскурсанты задевали его… Застыв на мгновение, ощущая его присутствие, она все же оглянулась, поискав глазами окружающих, стараясь избавиться от зовущего наваждения, потрясла головой, затем вновь стала слушать Билла, или Боба, или Джона, продолжавшего рассказывать о Фросте.

– В этом кресле он работал. Смастерил небольшую столешницу, чтобы класть на широкие деревянные подлокотники. Сидя в нем, он писал, а потом всегда возил его с собой, даже в Англию. Обратите внимание, так называемое «кресло Морриса» изготавливалось очень известной мебельной фирмой. Самое смешное, такие кресла изготавливаются именно в Англии; Роберт запросто мог купить его, не нужно было тащить через океан… Для гостиной была приобретена мебель – думали, что будут принимать гостей. Но к Фростам почти никто не приходил. Здесь, в Нью-Гемпшире, Роберт остался тем же отшельником, аутсайдером. Так его и называли – странный человек, что живет по ту сторону дороги, на ферме. Повсюду лежат книги – Лесли позаботилась о том, чтобы восстановить библиотеку. Многие книги – это дубликаты, но некоторые из них все же подписаны Фростом или принадлежали ему. Обратите внимание, Библии вы здесь не найдете, а ведь Элинор была дочерью священника.

– Да-да, я знаю, – вставляет Люба. – И готовилась стать женой священника, а стала женой поэта. В юности она сама писала стихи, и писала лучше, чем Роберт. Уничтожила их, выйдя за него замуж.

– Совершенно верно… А вот кувшин с тазиком для умывания. Это было обязанностью детей – опустошать его каждое утро. Речь идет о кувшине в спальне Фростов. За годы, прожитые в этом доме, поэт-фермер так и не позаботился, чтобы провести канализацию, подвести воду. Если в кувшине чистая вода, то в тазике вода уже грязная, которой умылись. И что с ней делать? Роберт разрешал детям выливать эту воду из окна родительской спальни на втором этаже. Однажды под окнами проходил какой-то местный житель. Когда сверху полилась вода, он решил, что маленькие проказники выливают ему на голову содержимое ночного горшка. Возмущенный, он стал звонить в дверь. На шум вышел сам Фрост. Целых пять минут отчитывал этот прохожий Роберта, обвиняя его в том, что он не умеет воспитывать своих детей. Тот вежливо его выслушал, дал ему выговориться, а затем пригласил в дом, усадил и предложил чашку кофе. Лишь когда возмущенный господин успокоился, Роберт попытался объяснить, что детям разрешено выливать воду из окна, что это мыльная вода, а не содержимое ночного горшка.

– В этом весь Фрост! – восклицает Джейк, который и сам променял Калифорнию (а точнее, буйный, пыльный и хвастливый Лос-Анджелес) на сдержанный, холодный, любезный Бостон. – Роберт остался сыном Калифорнии, вежливым и любезным. Подумайте, стал бы уроженец Новой Англии выслушивать какого-то прохожего? Может, послушал бы пару минут, чтобы узнать, что натворили его дети, чтобы затем разобраться с ними по-своему, за закрытыми дверьми. Вполне возможно, что через пару минут он бы закрыл дверь прямо перед носом обиженного прохожего. Или посоветовал ему заняться делом и не ходить под чужими окнами. Но это не был бы Фрост! Он так и остался чужаком в Нью-Гемпшире. Теперь же его считают самым нью-гемпширским поэтом, певцом Новой Англии. Он жил здесь как бы вне окружающего, всего лишь заглядывая внутрь или подглядывая со стороны. Если у его матери был заметный шотландский акцент, то Фросту удалось-таки освоить произношение жителей Нью-Гемпшира. Он уверял, что научился местному говору, подслушивая телефонные разговоры соседей. В их доме был общий телефон – один на всю деревню, может, на десять семей. Если раздавался телефонный звонок, Роберт поднимал трубку и слушал.

Люба задумалась. Вот он какой. Но тот, другой, поэт вовсе не похож на Роберта, которого знает она. Верно ли, что ее призрак не есть истинный Роберт Фрост? А может ли быть так, что от общения с ней он изменился? Поэзия – меняется ли поэзия от прочтения и восприятия? Времени? Может, Фрост там где-то витал, пока не встретил ее, Любу? Жаждущую душу – незавершенную, нуждающуюся в нем. Изменился ли под ее воздействием? Ну да, вечная женская мечта… Не разгадать… Тайну, загадку? Потому что слабая, не способна впустить в сердце пламя, пожирающее все, милые сердцу мелочи жизни. Пламя, что сжигает. Сжигая, очищает, освещает путь, разрешает загадки, толкает вперед… Порой дает ответы. Нет в ней тех сил, а есть лишь удивление. Страха нет. Есть приятие… Согласие на незавершенность, неразгаданность жизни.

На тайну, которую Любе не дано постичь.

7

Фрост – человек-актер. Говорил: «Вся моя поэзия – игра». Знакомые понятия: игра, игрок. Представление. По-русски – балаганчик. Ну что ж, нам это тоже знакомо. Недаром Роберт стал первым и единственным поэтом в Америке, сумевшим жить исключительно на деньги, заработанные публикациями и выступлениями.

Люба тоже воспринимала поэзию двояко – как действо и как нечто, воплощенное в уже неизменную форму. Правда ли, что поэзия делает жизнь богаче и вносит хоть какое-то понимание в реальность? Сегодняшний – ее – Фрост, он тот же самый, которым был до нее, всегда играя, подшучивая над целым светом? Кто из них настоящий, где его найти? В стихах? Слова – момент истины или очередная маска? Был ли, наконец, он самим собой, оставаясь наедине с Элинор? Или же просто мог забываться, затерявшись в страсти, утратив себя в телесном освобождении плоти, в самом желании, стремлении к наслаждению? И если все именно так или совсем иначе, имею ли я право, имеем ли мы право лезть в его, их жизнь?

8

Down Derry, down… Роберт словно спускался в подземный мир. Элинор шла вслед за ним. Подобно Эвридике. Только все наоборот – не Орфей пошел за ней, а она за ним. Впитывала, вдыхала, приглядывалась. Любе довелось это увидеть – спасибо Джейку. Вот он, Роберт, в каждом дереве, тропинке. Здесь был центр его вселенной. Люба думала, что ей дано было понять. Остаться наедине с миром, уйти от людей. Я тоже так хочу, мечтает она. Дом, поля, деревья, роща, яблоневый сад, вишневые деревья, ручей. Один ручей, один дом, один поэт, один дятел, который стучит, трудится: долбит, долбит, долбит…

В шесть лет как бы само собой написалось стихотворение. Все ее хвалили.

В красной шапке набекрень

Ловит он жуков весь день.

– Джейк, как вы думаете, – спросила Люба, – что ощущает сейчас Фрост, если он где-нибудь еще есть, если его душа еще присутствует в этом мире? Понимает ли, что мы вторгаемся в его жизнь? Имеем ли мы на это право?

– О! Роберту вполне понравился бы такой вопрос! Он бы сказал – давайте, давайте вторгайтесь к черту, вторгайтесь вовсю!

– Джейк, а где он сейчас – в раю или в аду?

– В каком раю и в каком аду – в Дантовом? Он ни во что не верил; во всяком случае, не верил в организованную религию.

– Но если человек что-то создает, пишет, что происходит с его душой? Что означает для него… значит ли, что душа его остается в мире… и он не может окончательно уйти, перевоплотиться в нечто… нечто совсем другое?

Это дятел наш таков,

Это он ловил жуков.

– Луба, вы задаете интересные вопросы. Но что именно вы имеете в виду?

– Ну, может же быть так, что у каждого из нас своя задача. А потом уход со сцены, выход в другой мир… В этот момент возможно перевоплощение. А вдруг… Я не умею подбирать правильные слова, не знаю, как это выразить… Мне легче писать. Говорить сложнее… Ну вот, если человек создает что-нибудь конкретное, вкладывая душу, может, это как якорь держит его в физическом мире, задерживает, и не может он уйти, потерять вот эту конкретную форму, перевоплотиться в нечто новое…

Это дятел наш таков…

– Но тогда и детей нельзя рожать, воспитывать – опасно… табуретку нельзя сколотить, дом построить тоже нельзя… Если следовать вашей теории, Луба.

В красной шапке набекрень…

«Почему набекрень?» – удивленно спохватывается Люба. Стихотворение из детства приносит с собой голоса взрослых, вспоминаются шум дождя, дача на берегу Финского залива. Строчки повторяются настойчиво, как застрявшая в голове, привязавшаяся песенка.

– Нет, я не согласна. – Пытаясь заглушить навязчивые образы, Люба произносит это громче, чем следовало бы, и оглядывается: не побеспокоила ли окружающих? – Я не согласна потому, что даже салфетку вяжут с неким умением и, возможно, чувством красоты, как нечто декоративное… А в стихи – совершенно сознательно и бессознательно тоже – человек вкладывает и душу свою, и философию, и веру, и страх… саму квинтэссенцию себя…

– А в детей – нет? В детей и сознательно, и бессознательно вкладывают все: и любовь, и мусор, и ненависть – все.

– Но тогда, может быть, никто окончательно не уходит… Но нет! Джейк, ему, Роберту, просто не дают уйти. Потому что его постоянно поминают, как будто он уже и не принадлежит себе, и правда не принадлежит, если его больше нет… Как будто он этой культуре принадлежит больше, чем когда-либо принадлежал себе. Стремился ли он к этому? Подсознательно. Или сознательно. Но что с ним стало после? Какова цена?

Какова цена поэзии? Какова цена ухода от суеты? А какова цена погружения в эту суету? Сколько у нее таких знакомых, может, даже друзей, она не знает. Что означает это определение – «друг»? Друг, знакомый – какая разница! Вокруг люди, так много людей. Собираются парами, группами, отмечают даты, празднуют свою жизнь. Или делают вид? Стараются, пытаются показать, выказывают приязнь, надевают нарядные, модные одежды, натягивают вежливые маски. Или это правильно, хорошо, для здоровья полезно? Но сидят, жалуются на жизнь, на мужей, жен, на здоровье…

Может, все – побег? И тогда – какая разница! Есть ли тот, кто все засчитывает – и стихи, и слова, и мысли?

Хотелось, чтобы так и было, чтобы что-то было. Но сколько ответственности! Если кто-то засчитывает все, то вся тяжесть мира ложится тебе на плечи. На мои слабые, покатые плечи – на них и ремень сумки-то не держится. Все норовит соскользнуть.

9

Отправившись в Россию на встречу с Хрущевым (Люба смутно помнила, знала, что во время своего визита Фрост встречался с Ахматовой и Евтушенко, но только теперь выяснила, что на самом-то деле в Россию он поехал, чтобы встретиться с новым «чудом», порожденным «красной Россией», – толстячком, который обещал показать Западу «кузькину мать» и стучал башмаком по столу), отправившись на Восток эдаким очередным «голубем мира», по стопам Бернарда Шоу и Герберта Уэллса, на что надеялся? Сколько лет ему было? Фрост дожил почти до восьмидесяти девяти – а хотел дожить до девяноста.

…Роберт не появлялся месяца два, с тех самых пор, как она стала собирать о нем сведения. Вопросы задавать было некому – вернее, она могла расспрашивать словоохотливого Джейка, могла читать многочисленные монографии, благо в местной библиотеке и в Сети информации было достаточно. Похоже, каждый мало-мальски литературно подкованный американец посчитал своим долгом написать о Роберте Фросте.

Итак, в России он побывал уже на исходе жизни, за год до смерти, в 1962 году; ему было восемьдесят восемь лет. Собирался спасти весь цивилизованный мир, Запад, и Россию заодно. Ахматова – это так, остановка в пути. Ну понятно! – мания величия. Словно груз всего мира лежал у него на плечах. Ответственность виноватого, восходящего на гильотину; страх смерти, желание оставить по себе память. Тьфу, что за сравнения у тебя! Вот уж действительно – литературная дама! Не забывай, Люба, писательство – это репрессия, подавление. Как бы то ни было, не стоит задаваться глупыми вопросами – что я там в себе подавляю? Вот и Роберт сказал бы: «Любочка, не ломайте себе голову, не стоит углубляться. Это вредно».

Ах да! Они уже были на «ты». Не просто на «ты» – стали любовниками. Люба помнит. Или уже окончательно спятила? Лучше не думать, не анализировать: анализ – это разрушение. Надо создавать, Люба, синтезировать. Со слов Джейка, из его рассказов вырисовывается совсем другой образ Фроста – он бы не стал ломать голову, он бы срифмовал, выискал нужные, простые слова, придумал контекст, завуалировал – и написал бы стихотворение. И обманул бы всех, как всегда делал: писал об одном, глубинном, личном, о том, что болело, ныло, а публике лукаво сообщал, что это совсем о другом. И придумывал нечто «совсем другое». Но зачем же он ездил в Россию? Прежде образ Фроста казался «символом Запада» – американский писатель, навестивший Ахматову в ее изгнании. Величественная королева Анна и дряхлый, больной Фрост, но и царственный тоже. Этого Фроста она представляла как короля Лира – обманутого, обиженного, всеми покинутого.

– Джейк, у Фроста были мгновения истинного полета, разве нет? Мне, конечно, труднее воспринимать его поэзию по-английски… А на русском это всего лишь перевод…

– Вам надо попытаться войти в его поэтику, Луба.

Они сидят в одном из пригородных ресторанчиков, недалеко от того места, где живут Джейк и Джейн. Воскресенье, полдень – Люба сбежала из дома. Джейк искренне радуется этому свиданию. Любит поговорить, ценит слушателей.

– Я стараюсь… Хочется, чтобы мелодия стихотворения укачивала… чтобы мелодия, по крайней мере, была. Я все время думаю: Россия… Зачем он поехал?

– Некая закономерность того времени? Все великие фантазеры страдали подобным недугом: медитация на Россию, судьбы мира и Россия. Я оставляю сей мир и на пороге небытия, махнув рукой, отправляю весточку-ласточку диким скифам, восседающим на краю Европы, вцепившись желтыми имперскими клыками в Азию…

Глава шестая

Математика или Нобелевская премия

1

В детстве Люба занималась в литературной студии… и в математическом кружке. Между поэзией и математикой существовала некая связь. Так научили в детстве. Музыке Любу не обучали – у нее не было шансов стать музыкантом, но очень хотелось. Зато был шанс стать математиком. Возможно, математика могла сделать ее более приспособленной к жизни. Но кто сказал, что математики более приспособлены? Когда она прочла про Перельмана? Возможно, это было в 2007 году. Задело, потому что знала ребят из Института математики. Когда-то встречалась с кем-то из них или была в одной компании. Сколько им было – двадцать пять, двадцать шесть? Меньше? Может, среди них был и Гриша? Или игнорировал женщин? Не лицо, а маска у этого человека – страстная, упрямая и безумная, как у пророка, открывшего истины, что в повседневной жизни нам не нужны. Или это маска сумасшедшего, аутиста? С точки зрения его семьи, друзей, он, наверное, просто эгоист: ни о ком не подумал, ни о матери своей, ни о друзьях, учителях. С точки зрения обывателя никчемная жизнь, посвященная абстракции.

Тут же в голове возникают параллели. Фрост и Перельман. Поэзия и математика. Или поэзия и музыка. Или математика и музыка. Или одиночка и Вселенная. Математик и люди. Поэт и все остальные. Поэзия – история человеческих желаний. Тщетность их осуществления и реализации. Поэзия всего лишь показывает внутреннее состояние ума или души или озвучивает его. Наука описывает и исследует. Поэзия демонстрирует.

2

«Поиски точного слова сродни поискам точной формулы, верного ответа, – пишет она своей подруге-сопернице. – Ты задумывалась над этим?» – «Зря ты мучаешься. Лучше пиши. Надо все время писать, писать новое, а не переписывать, мусолить, раздумывать. Времени мало – жизнь коротка», – отвечает Нина. «Я тебе послала начало романа. Ты посмотришь?» – «Посмотрю. Только не сейчас. Я пишу новый роман, сижу ночами, сплю по два часа… Ты прочла мой текст? Я тебе посылала». – «Читаю… Хорошо тебе. А я не могу писать по ночам. Ночью я сплю. И мне снятся странные сны…» – «А ты записывай. Сны свои записывай». – «Ты думаешь? Я сижу в Старбаксе и читаю твой текст. Знаешь, я прихожу к выводу, что при всей разнице у нас есть нечто общее в манере или в целевой направленности», – Люба перечитывает строчки чата и в очередной раз задается вопросом: можно ли использовать и этот материал для своих целей? Этично или нет? Почему меня вечно мучают такие вопросы? Что это, поиски нравственности или что-то еще, мне пока не ведомое?

3

«Я прочла твой текст, – пишет Нина. – Мне понравилось. Но во всех этих твоих буквах – одно и то же чувство. Незаконченности. То ли незаконченности жизни, то ли ощущение беспомощности или удивления, что жизнь так далека и непонятна. Или просто непостижима. Чувство одиночества, что ты видишь их, этих других, а они тебя не желают видеть, что ты все время одна по жизни. А ты думала о том, чтобы придумать счастливый конец? То есть для следующего текста? Или для жизни… Чтобы было так, как тебе хочется. Чтобы настал такой счастливый или хотя бы желанный исход этого существования? Для тебя».

Вот и она о том же. О птице счастья. Роберт рассказывал о подобном, о жизни в Англии, о погоне за Синей Птицей счастья – или за Птицей Признания? Но там, в Англии, их было двое. Он нашел себе друга. У Любы нет друга. Но у нее есть Роберт.

4

А тогда, в Англии, их было двое никому не известных поэтов. Вернее, двое мужчин, которые хотели быть поэтами. Или хотели стать поэтами? А может, еще не поздно, думает Люба. Но ее не привлекает идея стать писательницей посмертно. Эдвард начал писать в тридцать шесть лет. Он был младше Роберта на четыре года.

Эдвард Томас родился почти сто тридцать лет назад в Лондоне, но так и остался валлийцем из Уэллса. Википедия сообщает, что он был одним из самых известных поэтов Первой мировой войны – войны, которая, по словам Клемансо, должна была положить конец всем войнам.

В стихах Томаса есть странность, что перекликается с необычностью стихов Роберта. Новый язык эпохи, страдающей немотой?

– Луба, почему бы вам не пойти учиться? Из вас бы вышел прекрасный преподаватель.

Джейк благодушен и расслаблен после обеда. Люба стояла у плиты весь день, чтобы порадовать гостей «русской кухней». Борщ, обязательные блины с икрой. Салаты-салатики. Закуски. Чай. Чтобы «принять как подобает». Учиться? Поздно. Все поздно.

– Вы читали «Улисса», Луба? Нескончаемость, очевидность… я бы даже сказал, беззастенчивость потока слов Джойса. Во всем – бесцельность. Бессмысленность, беспредметность жизни…

Ее пугает эта мысль. Все оправданно и понятно, должно быть понятно; она хочет, чтобы было понятно.

– Роберт Фрост так не думал, – произносит Люба робко. – Он требовал от людей – и от жизни – возмещения всех потерь, оправдания несправедливости своей судьбы. Я слышу его голос – между строк; голос, который откровенно вещает: жить и писать надо так, будто это важно, словно это имеет какое-то значение, – сказала и испуганно взглянула на профессора. Кто она такая, чтобы иметь свое суждение?

– Конечно же Фрост понимал, что ничто не важно и в конечном счете, перед последним порогом, никто никому ничего не засчитывает. И все равно писал. В этом его личный подвиг. Вам необходимо двигаться вперед, Луба. Ваш интерес к литературе очевиден, но это всего лишь страсть… Идите учиться, преподавать, пишите. Публикуйтесь, наконец! Жизнь пройдет мимо, а вы так и останетесь за бортом. Надо двигаться вперед. Иначе – болото.

– Джейк!

Это обидно. Неужели и он, как все?

– Луба, поэзия невесома, как невесома жизнь.

Люба ловит себя на мысли о бессмысленности поэзии. Как абсурдно занятие стихами. Все вокруг зарабатывают деньги, чтобы кормить семью… Сиюминутность и… необходимость такой жизни. Она оглядывает стол, чашки, остатки десерта – разрушенный тортик, коробка конфет, вазочка с халвой, которую так любит профессор… Джейк сочувственно склоняет свою большую голову и кладет руку на ее безвольно лежащую на скатерти ладонь. Кожа у него сухая, как бумага, тонкая, покрытая пигментными пятнами.

– Поэзией не зарабатывают на хлеб.

И это правда. Только в Советской России придворные поэты зарабатывали на хлеб с маслом, колбасой и икрой. В «странах свободного мира» поэзией не зарабатывают на жизнь. Крайне редко, уже после смерти поэта, его наследникам достаются какие-то гонорары…

– Луба, Фрост был едва ли не единственным из западных поэтов, кто сумел сделать из поэзии ремесло.

5

Что такое поэзия? Прихоть? Необходимость? Зачем и кому нужна? Люба вспоминает строки, к которым приравнивала все в своей судьбе, подгоняла под эти строки жизнь. Заученные в детстве. Затверженные, знакомые со слов мамы ли, отца… Не мысля гордый свет забавить… Бессонница. Гомер. Тугие паруса… Как жалко, что теперь зима… И комаров не слышно в доме… Среди других играющих детей… Есть в близости людей… На исходе, у последнего порога, потеряв память, дряхлой старушкой, она наверняка будет повторять эти слова, уже не понимая их смысла. Эта мысль не дает покоя – мысль о невесомости жизни, о невесомости, бессмысленности поэзии.

Есть ли в поэзии нравственность? А в математике? Между невесомостью поэзии и постоянством айсберга или реки – вселенная. Айсберг теряет себя, превращаясь в ледяную воду. Но как замедлен этот процесс! Река течет в океан, но русло ее, казалось бы, неизменно в рамках одной человеческой жизни. Как пересечь эту вселенную, да и нужно ли? Какова цена? Бродский говорил о холоде и эрозии неживой природы. Получается, что цена – нечеловеческий холод. Чтобы достичь тех высот искусства, к которым Люба стремилась, необходимо убить в себе все живое. Или нет? «Моя дорогая, вам не хватает самоиронии, – сказал бы Роберт. – Жизнь – это нисходящая метафора». – «Роберт, а как же тот единственный процент читателей поэзии?.. Как сказал Бродский? Который с ростом числа грамотных и читающих – Иосиф предчувствовал сетевую реальность? – должен увеличиваться экспоненциально, в геометрической прогрессии… Роберт! Это несправедливо! Получается, что наследники математического гения сегодня пользуются банкоматами, в технологии которых заложены математические формулы, а поэты могут надеяться на то, что строки их размножат на тысячи слоганов, раздерут на бесчисленное количество плакатов и названий, как размножили улыбку Моны Лизы, прилепив ее на целлофановые мешки, как разодрали на трели и легковесные напевы „Лунную сонату“, запустив в мобильные телефоны обрывки из Моцарта, Бетховена, Листа, Шопена, Шуберта, Грига… Таким образом, мы все участвуем в строительстве этой безумной цивилизации, даже когда пытаемся убежать от нее».

– Роберт, мой Роберт, прости, что я сомневаюсь в тебе! Прости меня, что я ищу ответы и не верю так, как хочу верить, стремлюсь верить! Во что? Какая разница во что… Лишь бы верить. Хотя бы и в поэзию.

6

Умеющие слышать называли его устрашающим поэтом. Бродский в том числе. Возможно ли торжество человека в этом мире? Фрост, увидевший в буколической природе врага, вряд ли верил в человека. Но сопротивлялся поэзией. Стремился к скорби и разуму – так сказал Бродский. Но скорбь противоречит жизни.

– Роберт, я не знаю, как называется то, что я испытываю к тебе… Разве это любовь? Нужда. Наверное, я needy… Как сказать по-русски? Нуждающаяся во внимании, поддержке? Эмоционально зависимая?

– Любочка, я уже говорил как-то… Тебе не стоит воспринимать себя так серьезно. В этом отчасти проблема в твоем творчестве. Записывай все. Все подряд. Иначе уходит, забывается. Но отстранись от себя – и записывай. «Я» не поддается описанию. Слишком объемно. Не двумерно, не трехмерно… Многогранно и постоянно меняется. Течет, как река. Ты, Люба, меняешься. Необходимо рассматривать себя, как явление. Оно, явление, поддается описанию.

– Я не понимаю… Роберт, почему твое американское чувство ужаса настолько странно для европейцев?

– Потому что мои ощущения, предчувствия чужды вам. В европейской литературе есть понимание того, что все уже описано, пережито… Американцу свойственно чувство библейского одиночества наедине с природой, с Богом, если хочешь. Который не менее страшен, чем природа. Nature и природа, надо сказать, не однозначные понятия. Как сказал Гете, природа – это живое одеяние Бога.

– Как Иов, да? Скорбь в пустыне. Или ярость в пустыне…

– Отчасти… Что есть поэзия, если не продукт столкновения скорби человеческой с разумом?

– С кем или с чем сражается поэзия?.. Со смертью?.. Роберт, но человек все же восторжествовал, нам сообщают об этом ежедневно… мир уже пора спасать – от людей!.. С другой стороны, торжество давным-давно завершилось… Мы победили всех, но нас побеждают клопы. Это мне ассоциативно приходит в голову из-за нашествия клопов на Нью-Йорк и Бостон. Подумай, именно этим мне и приходится заниматься на работе – бедные старички и старушки страдают в первую очередь… Старость – страшная вещь! Я читала где-то, что стихи – это продукт настойчивого смертного шепота в расцвете лет, словно сама смерть нашептывает тебе шелестящими губами… Но если так, почему Бродский считал, что человека, читающего поэзию, труднее победить?

– Люба, при чем здесь клопы? О чем ты? Все, что у человека есть, это любовь; поэзия – это уже роскошь, сама квинтэссенция жизни в одной крохотной снежинке, что вот-вот растает… Что за бредовые у тебя мысли, Люба? Женщине надо чувствовать, ощущать, а размышлять может быть вредно… Особенно таким женщинам, как ты, Люба… Кстати, а кто такой Бродский?

– Бродский – это отчасти твой наследник, поэт. Только пепел знает, что значит сгореть дотла… Стихи его – это был наш способ сохранения себя в мире… в духовности – в России тех лет;, наша оппозиция, возможность заглянуть за горизонт… Он очень высоко ставил твою поэзию, Роберт. Знаешь, отчасти его судьба – вернее, его выбор – напоминает твою жизнь. – Смеется. – Его судили за тунеядство… Ну, как бы тебе это объяснить?.. Он решил жить жизнью поэта… У него было величие замысла. Ну вот как у тебя! Не просто поэзия, но величие замысла всей жизни.

– Ну что ж… Искренность означает разные вещи для каждого последующего поколения… Здесь играют роль такие понятия, как экстравагантность, сомнения, страсть, беспощадность, рефлексия… Вчера Фрост звучал искренне, затем этот Бродский прозвучал для твоего поколения искренне и просто…

– Это правда! Он сложен, но его сложность – это простота без сентиментальности. Я думаю, что он больше даже философ, чем поэт… Но это мое личное мнение. Из него сейчас сделали модный тренд. А на самом деле это был очень частный человек, так мне кажется. И они – они! – никогда теперь не смогут понять, чем он был для нас тогда, в России, до отъезда, и как его присутствие в нашей жизни ощущалось, давало нам надежду на… я не знаю… духовность, на продолжение жизни в мире, истории? Он был человеком будущего… Его стихи, мысли не были привязаны к месту, в них было нечто общечеловеческое.

– Ты так любишь его поэзию?

– Наверное. Стала ценить. Может, и любить… Любила я Блока и Цветаеву. А ты знаешь, что ему дали Нобелевскую премию? Бродскому то есть. Я читала, что ты хотел получить Нобеля, да?

– Безусловно, они должны были дать Нобелевскую премию мне, а не, скажем, Фолкнеру или этой Перл Бак… Фростовские стихи труднопереводимы. Пожалуй, только русские смогли адекватно передать величие моих стихов.

7

Разговоры с Робертом – это уже постоянное. Есть ли он рядом или она лишь думает о нем? Постоянное бормотание слов, произнесенных или лишь осмысленных в потоке ежедневности. Почему ей приходят в голову подобные мысли? What’s wrong with you, Luba? Возможно, дело в том, что она воспринимает себя в качестве человека частного, о котором говорил Бродский, возвещая личную правду. Докричаться, чтобы тебя услышали, или тихо, но настойчиво отстаивать свою правду? Если эстетическое чувство первично и более существенно, то что есть правда – справедливость и нравственность? Или красота? И способна ли красота спасти мир, если у каждого из нас своя красота и свои понятия о нравственности? Платоновскую красоту соотношения частей уже давно погубила пресловутая политкорректность.

Роберту не привелось говорить со стокгольмского подиума, где Бродский выступал почти четверть века спустя после смерти Фроста.

– Роберт, что бы ты сказал, выступая с этого… гкхм… возвышения?

– Как, черт возьми, я могу это знать?

– Ну, предположительно…

– Ни одной лекции не готовил заранее, ни одного выступления… Чувствовал аудиторию и говорил, приспосабливаясь к моменту.

– Ты хочешь сказать, что и к нобелевскому выступлению не стал бы готовиться?

– Откуда мне знать? Может, и не стал бы. А ты, Любочка, ты бы стала готовиться?

– Я?!! Роберт, вот и ясно, что ты – не он. Настоящий Роберт никогда бы не задал подобного вопроса.

– Почему ты о нем так плохо думаешь? К тому же люди меняются…

– Когда? После смерти?

– Почему бы и нет? Можно ли знать, что там, за тем порогом?

– Ну уж тебе это должно быть известно! Тем более что ты, если ты – это он… мне кажется, он… или ты… не верил ни в какую жизнь после смерти, ни в какое Царство Божье…

– А ты?

– Не знаю…

– А предположить, что оставленные после себя тексты могут изменить человека, тебе не приходит в голову?

Глава седьмая

Бродский в «Приюте»

1

Джейк пригласил Любу посетить лекцию, которую собирался проводить для проживающих в «Садовом приюте», где приобрел квартирку и счастливо коротал дни со своей дорогой Джейн. Любе представлялось, что она едет на ферму – помимо «приюта», название переводилось как «Лесная бухта», «Убежище в саду», а также «Укромный уголок в саду».

«Приют» оказался огромным жилым комплексом. Расположенный на озере, окруженный яблоневыми и вишневыми садами, охраняемый от посторонних глаз шлагбаумом, электронными устройствами и лесным массивом, одно из самых дорогих в Новой Англии «убежищ» для пожилых, это был настоящий санаторий. Здесь практиковали лучшие врачи; за профессорами, банкирами, бывшими предпринимателями ухаживали со всем старанием, присущим дорогому заведению подобного класса. Два магазина, три ресторана, библиотека, бассейн, спортивный зал, массажные кабинеты, сеансы физиотерапии, два кинозала; картины в богатых рамах, пальмы в горшках, цветы повсюду, музыка в холлах, где мягкие ковры заглушают шарканье ног и постукивание ходунков.

– Самое отвратительное здесь – это индюшки, – жаловался Джейк.

– Индюшки? – удивлялась Люба.

– Индюшки. Знаете, Луба, как кулдыкают индюки? Вот так и здесь – сплошные индюшки.

– Но, Джейк, здесь так хорошо. Я бы согласилась, – смеялась Люба. – Все вопросы уже решены, ни о чем не надо беспокоиться. Все есть, а соседи – посмотрите, Джейк, – профессура, бывшие врачи, известные журналисты, деловые люди…

– Вы думаете, что у журналистов и профессуры не возникают проблемы с мочевым пузырем? Думаете, что у них не отекают ноги и не может быть всевозможных болячек, встречающихся у менее образованных людей? Луба, по-вашему, богатым легче справляться с унижением старости?

– Джейк, но вы просто не знаете, не видели, в каких условиях… как это выглядит, когда у людей нет денег, образования… не знаете, каково это, если у человека нет языка для общения, когда эти… старики… извините… бегают по распродажам, подбирают кровати на свалках!.. Вы не имеете представления… начинает уходить память, а у несчастного нет возможности нанять прислугу. Да, мы живем в милосердном обществе, за стариками есть минимальный уход. Но сколько одиноких стариков, их дети боятся потерять работу, они заняты, а у некоторых и вообще детей нет… Человеку приходится доживать свой век… нет, его не спрашивают… его просто отправляют в самый доступный дом для престарелых, инвалидный приют, дом призрения. Там смерть – удушливые, невыносимые запахи, одиночество… Бессмысленный, унизительный конец!..

– Луба, конец жизни всегда бессмыслен и унизителен. Последний позор, окончательное оскорбление.

2

Джейк продал свой огромный дом и переехал в «Приют» ради жены.

– Сначала она потерялась, – рассказывает Джейк. – Я посоветовался с детьми и решил, что она просто переволновалась или кровеносный сосудик лопнул, мало ли… Отправили на обследование, но ничего так и не узнали.

– А дети?

– Что дети? У детей своя жизнь. Потом она стала забывать все подряд, одеваться стала странно: разные туфли, серьги… Потом забывала умыться, вставить протез, поесть…

– Я понимаю. Это деменция… Альцгеймер…

– Становится все хуже. Если она будет терять вес, как сейчас, ее переведут на верхний этаж, где слабоумные.

Болезнь Альцгеймера прогрессировала, Джейн худела, отказываясь от еды. Со скандалами Джейк заставлял ее съесть одну, затем другую и, крайне редко – третью ложечку мороженого. Несколько раз Люба присутствовала при подобных сценах, и каждый раз ей было неловко – эти милые, воспитанные люди ругались, как дети. При встрече Джейн церемонно обращалась к Любе со своим how-do-you-do? Люба всякий раз терпеливо представлялась ей и пожимала маленькую сухую ручку.

Джейн родилась в Вене. Большой дом на холме, где повсюду лежали огромные персидские ковры, впоследствии конфискованные нацистами, существовал в ее памяти более отчетливо, чем вчерашний день. В девять лет ее вывезли из Австрии родители, бежавшие от нацизма. Они поселились в Новой Зеландии, а в семнадцать лет она приехала в Калифорнию, чтобы получить образование.

– Вы думаете, что ее… – Джейк негодующе указывает на жену слегка подрагивающим пальцем, – вы думаете, что ее не отправят в инвалидное отделение, если она не начнет прибавлять вес?

– Кушайте, Джейн, – уговаривает ее жалостливая Люба.

Перед каждым посещением лекций и литературных семинаров щедрые Джейк и Джейн кормили свою русскую гостью (Джейк, несмотря на преклонный возраст, неутомимо преподавал). Люба стеснялась этого, но профессор настойчиво угощал ее обедами – водил в уютные рестораны, расположенные в их обители: на первом этаже, где широкие окна, обрамленные затейливыми шторами, выходили на лесное озеро; а на втором этаже, в цоколе здания, на длинной стойке со шведским столом громоздились миски и мисочки, а более подвижные и деятельные жители «Приюта» накладывали полные тарелки салатов, приправ, рыбы, мяса и дичи, но, недоев, вставали в очередь за очередной порцией… За ними робко пристраивались люди классом ниже – чернокожая прислуга, – чтобы утолить голод после рабочего дня. И это было хорошо – остатки не пропадали, их не выбрасывали на помойку, как, Люба знала, это делали в других местах. В ресторане на первом этаже стариков обслуживала молодежь – студенты, подрабатывающие в «Приюте». Лица их, испуганные, напряженные, удивляли. Улыбались они тоже натянуто, почти судорожно.

– Странно, – замечает Люба, – они все такие напряженные, словно опасаются чего-то нехорошего.

– Боятся стариков. Их пугает старость. Для них она сродни неизвестной болезни. Словно мы пришельцы из иного мира, – смеется Джейк.

Люба вспоминала «Вино из одуванчиков»: все ассоциации были литературными, заимствованными. На этот раз припомнилась фотография маленькой девочки; пожилая дама показывает ребенку свой детский портрет. «Она наверняка украла эту фотографию! – думает ребенок. – Такая старая женщина никогда не могла быть маленькой девочкой».

– Это концлагерь, – говорит Джейк.

Люба возмущена. Ей представляются заброшенные, никому не нужные российские старики.

– Да-да. Нас здесь кормят, а потом отправляют в газовые камеры. Да не пугайтесь так, Луба! Это шутка. Я говорю о том, что больных отправляют наверх, в отделение для инвалидов, где обеспечивают полный медицинский уход и присмотр.

Люба знает, что, для того чтобы въехать в эту резиденцию, необходимо заплатить полную стоимость самой квартиры и – в дополнение – иметь еще такую же сумму на счету в банке. То есть не меньше полутора миллионов долларов. Она не рассчитывает, что когда-нибудь в этой жизни в ее распоряжении будут подобные деньги.

– Не сомневайтесь, Луба, сюда мы въезжаем сами, а выехать можем только вперед ногами.

3

«Не такая уж это плохая судьба, – думает она. – В конце концов, они прожили хорошую жизнь и стареют, сохраняя хотя бы внешние признаки человеческого достоинства. Их не унижает отсутствие денег, невозможность оплатить свои слабости и одиночество». Так думает Люба, у которой на счету в банке всегда меньше денег, чем необходимо для оплаты всех счетов; Люба, которая уже многие годы не может позволить себе съездить в отпуск. Возможно, все ее проблемы связаны с отсутствием долларов? Может, будь у нее достаточно средств, не было бы потребности писать «нетленку»?

– Посмотрите направо, Луба. Видите вон ту женщину? С разрисованным лицом и бриллиантами в ушах? Муж ее был одним из ведущих ортопедов Бостона. А теперь посмотрите вон туда, – указывает старик резким кивком головы. – Вон у той дамы муж был банкиром. Многие из них пережили своих детей и мужей, да и всех родственников тоже. Когда строилось это заведение, средний возраст жителей был около семидесяти пяти лет. А сейчас – восемьдесят пять, и они не желают умирать. Смотрите, смотрите! Это все женщины. Они пережили своих мужей. Каждый день, пока они еще не совсем состарились, пока мужья их были живы, год за годом – за ланчем, в парикмахерской – они говорили товаркам: «Он та-акой хороший кормилец!» – Джейк кривит рот и певуче передразнивает чей-то ворчливый тон. – И эти «хорошие кормильцы» убивали себя на работе. А их вдовы теперь проживают доставшиеся им в наследство деньги, заработанные давно умершими мужьями. На что уходят самые большие средства в этой стране? На уход за никому не нужными стариками!

– Но, Джейк!..

– А кому мы нужны? Нашим детям? Лучше бы мы оставили эти деньги им, и пусть бы они употребили их с пользой для себя. Нет-нет, Луба, я не хочу умирать. Но ведь это истинная правда, и нас когда-нибудь – очень скоро – вынесут отсюда вперед ногами!

– Я бы поменялась с вами, Джейк! – восклицает Люба, искренне веря своим словам.

– Неужели?

– Поменялась бы, – утвердительно кивает Люба, которой нечем платить в этом месяце за жилье; Люба, которая работает до зевоты, до тошноты, которой некогда писать, которая перестала верить в свою писательскую судьбу.

4

Наконец Джейк доедает сэндвич с ростбифом, стряхивает крошки с лацканов профессорского пиджака, допивает томатный сок с ломтиком лимона и встает. Люба поскорее опустошает чашечку кофе и поднимается за ним вслед. Он ведет Джейн, взяв ее за руку, Люба идет следом. В Голубой гостиной собралось несколько человек – в большинстве женщины, трое мужчин – все как на подбор высокие и солидные. Они хорошо питались, не знали волнений, которые пришлось переживать Любиным соотечественникам. Но они пережили Великую депрессию, напоминает себе Люба. Мы тоже переживаем нечто подобное, тут же возражает она себе. Наши дети будут вспоминать нас, теряющих работу, не имеющих денег, чтобы платить за наши дома, а уж тем более не имеющих сбережений вот на такую спокойную старость.

– Приступим, – говорит Джейк. – Итак, Иосиф Бродский. Великий русский поэт, сумевший привлечь внимание американцев, наше с вами внимание. Заметьте, нас с вами вряд ли заинтересует Пушкин (Джейк говорит «Пужкиин») или… кто там еще? Луба, помогайте мне. Позвольте, кстати, представить вам эту молодую даму. Луба есть русская писательница, и она прочтет для нас с вами Иосифа Бродского в подлиннике! Итак, что же нас могло заинтересовать в этом поэте? В своей речи, принимая Нобелевскую премию, Бродский говорил об эстетике. Прежде всего, я хочу сказать от себя: литература и поэзия не поощряют к действию. Литература и поэзия поощряют к размышлениям и одиночеству, к личным ощущениям и стремлению к единению с миром, вернее, с природой. Литературное творчество помогает человеку осознать свое место среди живущих в этом мире, в то время как любого рода массовое производство и технология отделяют человека от мира, даже когда погружают его в общество себе подобных. Если вы почитаете стихи Иосифа Бродского, вы найдете в них тоску, меланхолию и одиночество. Почему этот человек, признанный при жизни всем литературным – и человеческим! миром, писал такие тоскливые стихи? Сейчас одно из этих стихотворений нам прочтет эта наша гостья по имени Луба, которая тоже родилась на берегах Невы и, надеюсь, сможет передать музыку стихов Бродского. Но сначала я прочту вам это стихотворение на нашем родном английском языке.

Джейк начинает декламировать – он пытается читать нараспев, но спотыкается. Люба шевелит губами, повторяя знакомые строчки на память. Она готова встать и прочесть Бродского на английском – вместо профессора. Ей кажется, что у нее это получится лучше.

I was born and grew up in the Baltic marshland

by zinc-gray breakers that always marched on

in twos. Hence all rhymes, hence that wan flat voice

that ripples between them like hair still moist…

Джейк продолжает читать. Люба уже не вслушивается. Она смотрит вокруг, вглядывается в лица. Она знает это стихотворение с юности. Вот она, близость между Фростом и Бродским, эти чайки и этот чайник, этот звук – звук, который так важен, важнее рифмы и ритма.

– А сейчас наша русская гостья прочтет нам это стихотворение, попытаясь перевести его прямо с листа на родной язык поэта.

– Джейк! – Люба волнуется, сейчас происходит нечто значительное: ее прошлое соединяется с будущим, словно у нее две судьбы. – Во-первых, я знаю это стихотворение в подлиннике, знаю наизусть… Но, Джейк, я не согласна. Это не тоска Бродского – это тоска Балтики; я помню ее, я помню балтийские волны, я помню крик чаек, я помню это свинцовое небо, это хлопанье простыни на ветру…

– Это очень интересно, – Джейк вдохновляется, – сейчас из первых рук мы получаем толкование стихотворения, основанное на различиях наших культур.

Люба смущена. Кто она такая, чтобы делать подобные заключения? Но на пороге, опершись о косяк двери, стоит Роберт, ее Роберт, снисходительно разглядывая аудиторию: тех, кто внимательно вслушивается в рокочущую, несмотря на нежный женский голос, русскую речь, и тех, что склонили головы и пускают тонкие струйки слюны, и тех, кто уже задремал, – тех, кто так близко подошел к порогу неизвестности. Что их там ждет и кто? Люба читает:

Я родился и вырос в балтийских болотах, подле серых цинковых волн, всегда набегавших по две, и отсюда – все рифмы, отсюда тот блеклый голос, вьющийся между ними, как мокрый волос, если вьется вообще. Облокотясь на локоть, раковина ушная в них различит не рокот, но хлопки полотна, ставень, ладоней, чайник, кипящий на керосинке, максимум – крики чаек. В этих плоских краях то и хранит от фальши сердце, что скрыться негде и видно дальше. Это только для звука пространство всегда помеха: глаз не посетует на недостаток эха.

5

Люба закончила читать. Старички похлопали ей, делая вид, что прониклись музыкой стихотворения, прочитанного им на родном языке нобелевского лауреата. А может быть, и на самом деле прониклись – кто знает?

Джейн по-прежнему держится за руку Джейка, крепко держится, так крепко, как держала Люба руку своей матери, засыпая, еще совсем маленькой девочкой. В этом есть некая закономерность – читать Бродского здесь, в этом убежище для богатых стариков, в новом тысячелетии, на пороге собственной если не старости, то солидной зрелости. В этом есть возмездие – себе и судьбе; подтверждение того, что такое возможно, что несовместимое совмещается.

– Обратите внимание, – продолжает Джейк, – в своей речи Бродский сказал, что заслуга литературы может быть в том, чтобы сделать время своего существования в этом мире более конкретным, уточнить его. Я бы добавил – придать времени осмысленность. Но еще более интересно отношение поэта к литературе и к языку как явлению антропологическому. Бродский заявляет, что эстетические нормы первичны и предшествуют нормам этическим. В этом он прав. Прежде чем появились первые так называемые нравственные законы, прежде чем человек перестал есть себе подобных, он уже рисовал на стенах пещеры, что можно было бы обозначить как пещерное искусство. То есть язык и искусство – первичны, а нравственность – вторична.

У Любы подрагивают колени. Ей страшно, одновременно жарко и холодно. Роберта уже нет в дверях зала, старички по-прежнему дремлют. Джейк вещает, как и положено лектору, но между фразами и он порой впадает в некий детский сон. Тем не менее, старая привычка сильна, он благополучно дотягивает до конца речи, не теряя нити повествования. Наверное, такими были жрецы: в старческих пятнах на пожелтевшем черепе, с обвисшими складками кожи на шее, в мятых одеждах, они вещали, предрекая будущее человечеству, и человечество внимало им.

Лишь один раз Люба снова побывала там, в Санкт-Петербурге. Странное чувство владело ею. Как этот мир, столь знакомый и столь изменившийся, мог быть расположен настолько далеко от мира, в котором она жила теперь? Две пересадки, долгий перелет, заложенные уши, вода из пластиковых бутылок, отекшие ноги, измождение, отсутствие сна.

– Нет, в этот город нельзя возвращаться в качестве туриста, – повторила она вслед за Иосифом.

– Все это неправда. Вы это говорите лишь потому, что все вы, бывшие жители Петербурга, абсолютные снобы! – с насмешкой и возмущением заявил ей один известный доктор, он же писатель из России. Может, потому что сам только и делал, что путешествовал туда и обратно: из России в Америку, из Америки в Россию.

Но Люба была искренна. Прошлое свято, его невозможно изменить. Поэтому и не дано возвращаться в прошлое.

Глава восьмая

Блюз Иосифа Бродского

Восемнадцать лет я провел в Манхэттене.

Хозяин хороший был человек.

Теперь ненавижу я гада этого.

Зелены деньги, а тают, как снег.

Похоже, пора переехать за реку.

Годы несносны, пока идут.

Нью-Джерси манит меня серным заревом.

Зелены деньги, а не растут.

Заберу свой диван и другую мебель.

Но что мне делать с видом в окне?

Я будто женат на нем, в самом деле.

Зелены деньги на черном дне.

Тело-то знает, куда оно катится.

Молишься именно что душой,

Пусть даже сверху – одна «Люфтганза».

Зелены деньги, а я седой.[37]

Глава девятая

Символика

1

Весна и лето, а затем зима и осень, снова весна и снова лето… Почему мы вынуждены заниматься ничтожными, казалось бы, делами, ненужными – если душа и даже тело сопротивляются, но банальные мелочи приходится выполнять день за днем, хоть и через силу? Работать, к примеру. Скромная, невысокая женщина средних лет с несколько крупным бюстом (выдающимся, можно сказать)… только и было в ней необычного, что эта, может, чуть более увеличенная, чем ей бы того хотелось, грудь (с юности стеснялась и пыталась спрятаться за спинами одноклассников и трепетала на уроках физкультуры). Женщина по имени Люба. Ушла из конторы, где трудилась на благо пожилых людей. Теперь подрабатывает медицинским переводчиком; вновь устает, приезжает домой и валится с ног – к телевизору, смотрит всякий вздор. В госпитале все носятся по коридорам, словно опаздывают спасти чью-нибудь жизнь. И она бежит. Но главное, она пытается писать. В кармане карточки и карандаш – вдруг случится, что придет идея, вот так, на ходу? Или слово услышит, фразу, звук? Записывает все подряд на индексные карточки, почти как Набоков. «На такое дело решилась, а так боюсь окружающих и даже себя! – думает она и удивленно качает головой. – Эх, и куда же меня занесло опять… а ведь мечтала! Решилась описать жизнь, написать нечто значительное… А почему, к чему мне это? Славы ищу? Чем не устраивает меня… это нынешнее? А ведь чем-то не устраивает… Отчего люди стремятся к новому, к переменам, к известности? Ах нет! Вздумалось мне писать… Кто я такая? Но ведь так надо… и остановиться уже невозможно… и ждать невыносимо…»

Карточки она время от времени перебирает, поглядывает на них и пытается вспомнить: когда, почему записала? На одной – про Фроста, на другой – Эмерсон и Торо. Написано:

«Трансцендентализм, символика. Природа подает знаки, мир пронизывает мысль и сознание; все диктуется ощущениями, чувствами. Животный магнетизм. Проникновение влияния. Эмерсон считал, что всегда преобладает лишь одно начало: либо материя, либо дух. Фросту же свойственен дуализм, двойственность; равенство начал – идеального и материального».

О чем она? Неужели все еще о Фросте? Или о себе, о своих терзаниях? Терзаниях и желаниях, мыслях о давно умершем поэте. Нет! О призраке, что после столь длительного перерыва и молчания, явился на мгновение, постоял у дверей в убежище для стариков – и снова исчез, растворился в прошлом. Когда появится вновь?

«Фрост, – записано на карточке, – разница между русской, европейской и американской поэзией. Европейская поэзия – поэтизация реальности и мира, высшее осознание и восприятие жизни. Спросить Роберта про Эмерсона».

– Роберт, почему Эмерсон?.. – спросила его Люба, когда Фрост, как всегда неожиданно, явился к ней в следующий раз.

– Прекрасный поэт, великий мыслитель, мощный ум!

– Но ты не был с ним согласен? Или…

– О! Он отрицал сущность и реальность зла, утверждая, что зло есть всего лишь отсутствие добра… Слишком оптимистичен, слишком верил в прогресс.

– Эмерсон верил в судьбу…

– «Deep in the man sits fast his fate to mould his fortunes…»[38] You have to rape the fate![39] – воскликнул Роберт после того, как процитировал Эмерсона.

– А если судьба ничего тебе не предназначила?

– Значит, надо у судьбы отобрать то, что тебе следует!

– Уж очень это напоминает советское «человек побеждает стихию»…

– А почему бы и нет? Вы, русские, знали нечто такое… Возьмем Хрущева…

2

Да что этот Хрущев?! То было так давно… Впрочем, Фрост тоже жил давно. Мир занят другим, миру не до Хрущева, но Фрост, очарованный «русским медведем», отправился в Россию… И с Ахматовой познакомился. Значит, Хрущев – инициатор, побудительная причина поездки. Но почему Фроста завораживал этот деятель? Вернувшись с Парижского саммита в 1960 году, Эйзенхауэр открыто назвал Хрущева «негодяем». Ну, не совсем так, он сказал scoundrel. Подлец, мерзавец, прохвост, плут. Сначала русские сбили самолет «U-2». Затем Хрущев оскорбил американского президента. Но Эйзенхауэр посчитал ниже своего достоинства связываться с этим «пастухом». Джентльмен-фермер не желал иметь дело с мужиком, деревенщиной, который назвал его «свиньей». На Женевской конференции Хрущев отозвал официальное приглашение для Эйзенхауэра на посещение СССР.

Фроста, наоборот, впечатлил выпад советского вождя. «Пастух» желал уважения, требовал признания. Фрост ценил силу. Быть может, дело именно в этой силе и власти, к которой так стремился сам Фрост. К тому времени он остался совсем один – кроме Кэй, конечно; но и та была всего лишь секретарем, а отчасти сиделкой. Из близких почти никого уже не было рядом. Только Лесли, которая после смерти матери еще больше ненавидела отца, и бедная Ирма. Время ускоряло бег. Фрост решил, что необходимо все же дожить до старости, до девяноста. Не сдаваться. Не резать себе вены, не стрелять в висок – револьвер для этого у него имелся. Не убивать себя, не бросаться с моста – такая новая мода повелась среди современных поэтов. Нет, он выиграет тем, что переживет всех, станет поэтом века, пророком в собственном отечестве. Может статься, все это – его жизнь, загадки, недомолвки, неточности, резкие выпады – всего лишь игра в пророка. Аудитория встречает его стоя, не жалея ладоней, аплодирует ему. Все, что осталось. Мало?

3

Фрост предсказал, что Кеннеди победит на президентских выборах 1961 года. «Я торжественно клянусь, что буду добросовестно выполнять обязанности президента Соединенных Штатов и в полную меру моих сил буду поддерживать, охранять и защищать Конституцию Соединенных Штатов»… То, с чем выступил Роберт Фрост на инаугурации, было трогательно, но для искушенного читателя эта «политическая пастораль» ассоциировалась с шестым сборником его поэзии, опубликованным в 1932 году, «Build Soil» (попытка создать почву или поэтическую землю?):

Отдайте землю тем, и только тем,

Чья страсть к ней так сильна и так нелепа,

Что все – обман, обиды и насмешки

Дельцов, писак, чиновников, судейских —

Им нипочем…[40]

И кем, если не чиновником, становится будущий глава страны?.. Слегка напряженная улыбка Кеннеди (в конце концов, это был его день, но и здесь Фрост сумел потянуть одеяло на себя, да и сам этого, пожалуй, не заметил – страдал, что стар, немощен, что подвел молодого президента) – эта улыбка о многом говорит. Он еще скажет свое веское слово, но слово это впереди.

Роберту, пожалуй, необходимо соответствовать себе – ну не мог он быть просто стариком, не желал казаться смешным. Ради чего, вероятно, отправился в Россию – мирить две державы. Пообещав президенту уговорить Хрущева не строить Берлинскую стену. Кто в России знал, что он ехал с таким «актом доброй воли»? Никто.

4

Ахматова в представлении Любы – это стихи из юности, тонкие руки в перчатках («Я на правую руку надела перчатку с левой руки»). Давным-давно в Бостон приезжал Евгений Рейн. «Гробоносец» – так называет его муж Гриша, подразумевая похороны Ахматовой. Циничный Гриша не любит поэзию. Зато коллекционирует литературные анекдоты. Рейн выступал в Бостонском колледже. Двое пожилых мужчин вырвали у Любы из-под зада мраморную скамейку, чудом оттащив от стены (как это удалось этим дышащим на ладан старцам, она до сих пор удивляется). Она же была на исходе беременности, через две недели ее повезли рожать. Толпа волновалась. То были годы перестройки, когда только первые ласточки долетали до культурного Запада, и уже не так чуждались эмигрантов, стремились к встрече с американской литературной элитой, но порой задевали русскоязычную эмигрантскую толпу поэтическими крылами. Рейн рассказывал об Ахматовой, а Люба, как завороженная, все вытягивала шею, чтобы разглядеть, увидеть, приблизиться к Поэзии, жадно устремляясь глазами в зазоры, промежутки, пространство между шеями, плечами, локтями и боками бывших соотечественников, которые толкались, шумели, шипели, ругались. Поэзия существовала помимо, вне или над ними.

Ей так и не удалось протиснуться через эту хмурую толпу. Никто ее в этой толпе не признал, не позвал. Она обреченно вернулась в свое распухшее тело, свою жизнь. Но перед самыми родами все же успела побывать еще на одном собрании, где читали стихи. Хоронили дальнего родственника, профессора, в течение многих лет преподававшего русский язык и литературу в том же Бостонском колледже.

– Почему американцы не умеют правильно одеваться, когда они идут на похороны? – обратилась она к мужу. Дело происходило в гостях.

Прошло много лет, а она все не могла забыть эти похороны.

– Да-да, – воскликнула, не дав Грише ответить на вопрос, знакомая по имени Нелли, – я однажды видела на похоронах такую толстую женщину в очень коротком платье; хорошо, что платье было черное. Но в каких-то жутких, огромных цветах. Представляете, эти нелепые красные цветы и короткая юбка.

– Почему, почему?.. Потому что уже наступила эра варварства, – ворчливо заметил муж Нелли, в прошлом школьный учитель, на момент разговора – автодилер. Он гордился тем, что до революции у родителей его отца была собственная мясная лавка на Невском проспекте. – Это ведь язычники. Культурных людей здесь нет, и христиан тоже уже не осталось.

– А какая разница между христианами и язычниками? – спросила наивная Люба.

– Хотите я скажу вам, что та баба соображала там, в своей голове? – развивал свою мысль потомок лавочников. И, не дождавшись приглашения, продолжил: – Она думала: Хочу… – он помедлил для пущего эффекта, – хочу… ебаться! Так хочу, что меня аж прет. И она готова тут же раскрыться, как кошелка.

Гости смущенно, но дружно засмеялись.

– Я могу вам объяснить, как это работает, – заметила уверенная в себе Нелли. – Кто-то умер, и ты подсознательно радуешься, что не ты, не с тобой это случилось. И в тебе эта энергия жизни и секса поднимается, разворачивается кольцами, как змея, и обвивает изнутри. Секс – это подтверждение жизни. Вернее, жизнеутверждающая, спасительная реакция.

– Нет! – воскликнул муж Нелли. – Эрос и смерть – одно и то же. Смерть – это освобождение.

– Вы как мой муж. Первое слово всегда «нет!», – сказала Люба.

– Все мужчины такие, – хором заверили присутствующие женщины.

– Правильно, таков мужской ответ, – провозгласил муж Нелли. – Женщины всегда говорят «да!», а мужчины – «нет!».

– Подобно бинарной системе в программировании: «единица» или «ноль», – добавил Гриша.

– Вот-вот. Женщина, сказав свое «да», – продолжил муж Нелли, – всегда будет говорить «да». Раскрывшись, она уже не сможет закрыться обратно. А эта на кладбище… ее прет – так она хочет трахаться. Прямо там, на краю могилы.

– Мне прислали анекдот, – вспомнила Люба, чтобы поддержать разговор. – Только у людей мужчина называет своей половиной существо, у которого более ста физиологических отличий.

– Я не думаю, что некоторые отличия так уж очевидны, – усмехнулся муж Нелли.

– Они здесь все тупые, а не просто язычники, – вступил в разговор человек по имени Гарик, в прошлом музыкант. Многие годы он прожил в Лондоне, теперь же, приехав в Америку, работал санитаром в клинике для душевнобольных.

– Подождите, вы привыкните, – успокаивала его Люба. – Дайте себе еще двадцать лет.

5

Неужели все повторяемо и жизнь пользуется теми же формулами для успеха, любви, трагедии и смерти, для удачи, радости и разочарований? Мудрые греки знали это, как знали иудеи. Все те же сюжеты древних трагедий: экклезиасты, стенания Иова, исторгнутые из страдающей, слабой человеческой души. Устав от вечных упований, устав от радостных пиров… В детстве Люба не раз перечитывала «Мартина Идена». Фрост, как Мартин Иден, пытался посылать стихи в журналы для публикации. Куда? Ну, конечно же в «Атлантик»! Со дня своего создания The Atlantic Monthly был ориентирован на «думающую публику», иными словами – на интеллигенцию Новой Англии. «Мы сожалеем, что в „Атлантике“ нет места для ваших бодрых виршей», – написал ему Эллери Седжвик, редактор «Атлантика», один из самых влиятельных людей литературного истеблишмента в Америке.[41] Возможно, он не хотел его обидеть. Verse – это тебе и строфа, и строка. Роберт посчитал, что эта записка – пренебрежительная отповедь.

Впрочем, где Мартин Иден и где Фрост? Мартин – почти социалист, он задыхается в «мире чистогана» (как из нее лезут эти формулировки, накрепко забили в голову, не избавиться). Люба улыбается мысленно, продолжая линию своих неспешных размышлений. Отец Роберта был истинным приверженцем Демократической партии. Сам Роберт не очень доверял республиканцам. Правда, и к демократам у него не было особой любви. Считал их крикливыми, бесхребетными неудачниками. Всю жизнь притворялся простаком, эдаким доморощенным джентльменом-фермером, щурился, улыбался простоватой деревенской ухмылкой (при этом читал Горация и Вергилия в подлиннике).

После первого стихотворения, той первой бабочки, которой Фрост сумел расправить крылья в юности – и сразу решил, что официально признан поэтом, – в течение почти двадцати лет, до своих тридцати девяти, он не сумел опубликовать ни одной строки. Но стоило Роберту получить признание в Англии, как американские снобистские журналы распахнули для него свои обложки. Как женщины, которые не хотели тебя, и вдруг – о чудо! – одна шепнула другой, что ты чрезвычайно хорош, что в тебе есть достоинства, не сразу видные глазу поверхностному… Наперебой, словно соревнуясь друг с другом, самые престижные журналы стали буквально выпрашивать у него стихи. Как говорил Мартин Иден: «Я ведь все тот же самый человек. Почему же они не замечали, не признавали меня раньше?» Страдал ли он? Понимал ли, что необходим длительный путь к вершинам?

«Ну, да… как запастись терпением? Ведь это должно произойти, это неизбежно, как переход количества в качество, так в школе учили, – урезонивает себя Люба и внутренне усмехается. – Возможно, дело в том, что все эти художники-поэты-писатели – обладатели незаурядного воображения не видят разницы – границы – между миром воображаемым и реальным? Но чем же тогда отличаются они – я! – от психически больных, безумцев? Люди, не способные понять, что между причиной и следствием – длинный путь. Что лишь трава и сорняки прорастают быстро, что для плодовых деревьев нужна хорошая почва, достаточно места для корневой системы, глубокое погружение в землю. И годы – для того, чтобы дерево поднялось, зазеленело, принесло плоды… Как победить сомнения в себе, откуда эта настойчивость?..»

Тот же Седжвик изо всех сил старался поскорее примириться с Фростом. Он принял его у себя в кабинете, окна которого выходили на Boston Common,[42] а затем купил у Фроста три стихотворения, которые появились в августовском номере журнала в 1915 году. Публикацию сопровождало эссе английского редактора и эссеиста Эдварда Гарнетта, который и прежде утверждал, что, со времен Уитмена, Фрост – один из самых значительных, уникальных и глубоко американских поэтов. Эссе называлось «Новый американский поэт».

«Атлантик» опубликует в общей сложности двадцать восемь стихотворений Фроста, что само по себе – выдающееся достижение, уступающее только рекорду Лонгфелло, установленному еще в XIX веке. Верил ли он в искренность этих редакторов и читателей – тех, что рукоплескали, восхваляя его стихи? Безусловно, очень хотел в это верить. Однако верил он лишь Элинор – в своей неизменности она была его самым честным, самым справедливым судьей, читателем, критиком, музой. Пытался ли отдать Кэй то место, которое в его судьбе так долго занимала Элинор? Почему именно Кэй? Потому что она принадлежала другому? Вполне возможно, что он так никогда и не смог поверить, что кто-то захочет его полюбить, пожелает принадлежать ему целиком. Зато как ревнив был, как охранял все, что принадлежало ему. Как-то один из знакомых сказал, что у Элинор нет характера, что она «никакая». Фрост взорвался и закричал: «Не смейте ничего говорить о ней! Она моя!»

6

– Роберт, почему тебя опубликовали в Лондоне? Как так получилось? И откуда ты знал, что успех придет?

– Так получилось, Люба. – Он хитро улыбается, и она ему не очень-то верит.

– Все твои биографы, как один, утверждают, что ты это сам запланировал, чтобы вернуться в Америку знаменитым, признанным в Англии американским поэтом.

– Ну что же делать, пусть утверждают. Им тоже надо на чем-нибудь деньги зарабатывать.

– Нет, ну правда, Роберт, скажи, как тебе это удалось?

– Пошел в издательство, предложил свои стихи, и она согласилась.

– Она?

– Она. Вдова Дэвида Натта. Смотри, Люба, это pun.[43] Ты знаешь, что такое pun? Игра слов, каламбур, шутка. Издателя звали David Nutt, почти «nut», что означает «орех» или «безумец, крэйзи». И вправду надо было быть безумцем, чтобы решиться публиковать никому не известного безработного американца. Она была француженкой, эта дама. И ни пенса она мне не заплатила. Опубликовала два первых сборника. И сделала из меня знаменитого поэта.

– Значит, ты отправился к этому Натту и сказал: опубликуй меня…

– Люба, я же объясняю, Натт к тому времени уже умер. Но я узнал об этом, уже придя в издательство: его вдова мне об этом сообщила. Имя Натта я увидел на издании Уильяма Хенли. Того самого Уильяма Хенли, друга Роберта Льюиса Стивенсона. Одноногий Хенли стал прообразом Длинного Джона Сильвера, Долговязого Джона из «Острова сокровищ».

– Но как ты решился?

– Это был тринадцатый год. Мы поселились в Биконсфилде. Домик назывался «Бунгало». Там было не очень много места. Попросту тесно. И когда я разложил все свои стихи на полу – страницу за страницей, – показалось, что набралось достаточно для целого сборника.

– А кто тебе рассказал об издательстве Натта?

– Бывший полицейский, лондонский бобби, который вел колонку для T. P.’s Weekly. Он же посоветовал «Бунгало».

Все эти рассказы и воспоминания – плод творческого воображения. Либо продукт тщательной подтасовки. Все его забавные, зачастую фантастические рассказы, тем не менее, имеют подоплеку. К примеру, Эзра Паунд. К моменту знакомства с ним Фрост уже был наслышан о знаменитом поэте. При личной встрече его поразили жизненная энергия Паунда, его страсть, молодость, высокий рост – рыжая каланча, – атлетизм, эксцентричность. Фрост был не единственным литератором, которого Паунд «вывел в свет». В те годы ему было чуть меньше тридцати. В 1935, когда ему исполнилось пятьдесят, Эзра Паунд уже стал раздражительным спорщиком, не терпящим чужих мнений. Джойс посчитал его ненормальным. Но в год знакомства с Фростом он был еще молод, оригинален, полон интереса к жизни. Болезненно застенчивый, с кустистой рыжей бородой, в неизменном бархатном берете, он, тем не менее, имел темперамент испанского боевого быка, toro di lidia, и произвел на Фроста сильное впечатление.

Роберт, большой специалист по сочинению легенд и редактированию истории, в своих рассказах усадил Паунда в не подходящую ему по размеру ванну (она была ему слишком мала) и утверждал, что в таком именно виде увидел его впервые, когда пришел на 10-ю Черч-стрит!

7

Завернутая в какое-то немыслимое платье в разводах и огурцах – коричневое и оранжевое, белое, кремовое платье актрисы или куртизанки, – Джейн сидела в инвалидном кресле-коляске вся лучезарно-улыбающаяся, вся искрящаяся довольством на празднике жизни. Словно и не было у нее сломанной ноги, словно не падала она, вызвав панику Джейка и беспокойство Любы. Словно это игра такая.

«Я согласна на такую старость, – в который раз думает Люба. – Чтобы меня любили, заботились, чтобы не надо было беспокоиться о завтрашнем дне, ломать голову, чем платить за жилье, на что жить».

– О! Что за подарок! – радуется Джейк, прикрепляя огромный лиловый цветок, сшитый из мягкой, пушистой материи, к ручке кресла. В середине этой экзотической ромашки, высунув красный язычок, хитро подмигивал окружающим довольный жизнью смайлик.

Мимо шествовали принаряженные соседи.

– Смотрите, что она нам принесла вместо бутылки вина к обеду!

Все ахали. Жители «Приюта» подходили, трогали цветок, купленный Любой в последнюю секунду перед визитом в подарочном магазинчике госпиталя.

– Как ты, Джейн? – спрашивали ее соседи.

Она гордо демонстрировала ногу в толстом гипсе. Короткие, слегка корявые старческие ногти, пожелтевшие от йода, выглядывали из гипсового носка. Люба вспомнила одну из пациенток, которой переводила утром. Та лежала на высокой больничной кушетке, беспомощно поводя глазами. У нее тоже были больные ноги.

– Ноги меня мучают! Если б не ноги… И ходют, и мажут, и трут… И ничего не помогает…

Волосы у старушки были собраны на затылке в пучок, торчащий во все стороны пружинистыми, жесткими волосами-антеннами, словно стальная серебристая проволока; редкая растительность на подбородке, грязноватая кофта, резиновые чулки на отечных ногах. Она замучила Любу, не желая слышать то, что говорил ей один доктор, а затем второй, врач-стажер.

– Бедная Роза! – в сердцах воскликнула Люба, рассказывая о своем переводческом опыте Кире, что уже двадцать лет переводила в этом госпитале и знала всех, да и навидалась всякого. И тут же стала смеяться – от трагикомичности ситуации.

– Да, а раньше, – засмеялась в ответ Кира, – раньше у нее вдобавок было два длинных зуба. – И показала, опустив к подбородку два указательных пальца. – Как у шиншиллы какой-нибудь.

– Как у моей кошки, – уже корчась от смеха, прибавила Люба.

– Ну да, а потом она себя… облагородила.

– А доктор, доктор!.. – Люба схватилась за живот, сдерживая спазмы смеха.

В соседнем офисе тихо переговаривались переводчики с португальского.

– А что доктор? – Кира со знанием усмехнулась. – Доктор входит, неся кочан головы, у доктора должность, а у нас забота.

Какая старость хуже, какая лучше? Да и хочу ли я доживать до старости? Кто меня будет любить, кого я любить буду? Или мне уже безразлично будет, останется одно голое желание пожить подольше?.. Ну а если существует некая иная цель для этой жизни, неведомая нам?

8

В ресторане их усадили у окна. Джейк подвез кресло к столу, пристроив его боком, и Джейн положила больную ногу на соседний стул. Под сводчатым потолком, сдерживаемый с трех сторон пространством из сплошных окон, слышался мерный гул, слагаемый из отдельных голосов, шарканья ног, кашля, звона тарелок и приборов, перебиваемый скрежетом отодвигаемых стульев и звоном бокалов. Беседовали. Смеялись. Сплетничали. Группами по три, пять, шесть, восемь, по двое. Супружеские пары, сумевшие сохранить друг друга на длинном жизненном пути, симбиоз; соседи, родственники, дети и внуки, пришедшие навестить близких, а еще партнеры – те, кто похоронив мужей и жен и справившись со скорбью, объединились в пары. Сдержанная радость, событие, праздник; выход из одиночества квартир на люди, возможность общения, обмена информацией на фоне неизбежного увядания, предстоящего ухода. Куда? Наверх? В специализированное медицинское отделение? Еще дальше и выше?

«Вот это и есть индюки и индюшки?» – удивлялась Люба, вспоминая язвительные слова Джейка. Ей всех их было жалко и хотелось спросить: как, как вы это делаете? Как вы переживаете эту старость – немощность, увядание, безобразие, слабость и смерть желаний? Или желания остаются, не умирают?

Джейк – уже в который раз – рассказывал о романе его жены Джейн со знаменитым писателем.

– Представьте себе, Люба, они отправились в тот самый знаменитый ресторан… Как он назывался? – обращается он к Джейн.

– La Cave Henry IV, – отвечает та по-французски.

Ей нравится и Тема, и то, что она – главный персонаж и активный участник рассказа. Джейн радуется этой так хорошо известной ей истории. К тому же память о том, что происходило почти полвека назад, намного ярче, чем то, что случилось вчера.

Для Любы, на слух, французский Джейн безупречен. Рожденная в Вене, она имела удивительную способность к языкам. Многие годы преподавала в частной школе немецкий и французский. Они познакомились в Лос-Анджелесе, точнее, в Голливуде – Джейк и Джейн. Ей было семнадцать, ему – двадцать. Отец Джейка поставлял на голливудские киностудии зеркала и вешалки для одежды – у него была своя фабрика. Джейн – дочь иммигрантов, которые так никогда и не оправились после всего, что с ними произошло. Не смогли смириться ни с потерей социального статуса венской элиты, ни с утратой дома, страны. О тех, что были сожжены в газовых печах Европы – обо всех взрослых и детях, многочисленных родственниках, друзьях и знакомых, – в доме упоминать не полагалось. Об этом молчали. Но Вену, дом на холме – вспоминали.

– Как? La Cave?.. – Люба вытаскивает из сумки потрепанный блокнот в кожаном черном переплете. – La Cave – это пещера? А дальше? Ты сказала «Henry IV»? Генрих IV – король Франции?

– Именно. – Джейк восхищен и возбужден.

Люба наблюдает за ним, отмечая глаза в красных прожилках, старческие пятна на лбу, на щеках; пропущенные, недобритые щетинистые островки на шее, в складках, свисающих под нижней челюстью. Любопытство. Может быть, это основной порок и главная движущая сила судьбы писателя.

– Луба, знаете ли вы, что именно вот так же, тем же жестом, вытаскивал он блокнот из нагрудного кармана. – Джейк вновь называет имя знаменитого писателя. – И этот его жест стал судьбоносным для моей Джейн.

Люба слышала эту историю уже раз шесть, но каждый раз всплывают новые подробности.

– Можно я об этом напишу? Я включила вас с Джейн в мой новый роман…

– А как ты нас назвала?

Люба называет имена.

– Хорошее имя, – говорит Джейк, про Джейн он и словом не обмолвился. На его лице самодовольная улыбка.

Но это так естественно. Джейк занят собой. Люба считает, что это старческий нарциссизм. И его любовь к стареющей Джейн тоже эгоистична – так полагает Люба. Нежелание расставаться со своей жизнью, с тем, что принадлежит ему, Джейку. Он напоминает ей Фроста. Не случайно, что он писал о Фросте и многие годы преподавал его поэзию. Величественные манеры, трагичность в духе короля Лира, привязанность к маленькой Джейн стали для Любы иллюстрацией к ее собственной «фростиане».

– А чем он был знаменит, этот король? – возвращается она к истории, которой так гордится Джейк… и Джейн. – И почему «пещера»?

– У Джейн был такой пунктик, она терпеть не могла ходить в рестораны, расположенные на уровне улицы. Ей надо было либо спускаться вниз, либо подниматься наверх по лестнице, – смеется Джейк.

Позже Люба найдет в сети, на е-Bay, пепельницы из ресторана «La Cave Henry IV». На пепельницах нечто похожее на французский королевский герб, название ресторана и адрес: 201 East 52nd Street, New York. «Я так это себе и представляла! – бормотала себе под нос Люба. – Вот ведь как, теперь все можно найти и представить себе! И какая-нибудь такая смешная мелочь, как вот эта пепельница, к примеру, весь замысел может расцветить и двинуть вперед… Смешная мелочь… Вот такие детали и есть самое важное!..» Ведь задуманный роман, который манил, дразнил и казался пустой мечтой каких-нибудь… нет, не месяцев… несколько лет назад!.. начинал приобретать материальное воплощение – ну хоть в тех же карточках, записях и обрывках, перечеркнутых торопливой рукой! И теперь Люба уже готова была не то что бы верить в него, в этот свой текст, но относилась к нему как к занятию, несмотря на мысли, полные сомнений и чувства своего полнейшего бессилия. Она представляет себе, как это было. Молодая Джейн – возможно, лет тридцати; у нее двое маленьких детей. Университетские поселки меняются один за другим (Джейк не может долго засиживаться на одном месте: либо его увольняют, либо он сам направляет семейный корабль в новую гавань); профессорские жены, романы Джейка со студентками. Впереди рождение еще двоих детей; путешествия из одного штата в другой, из одного университета в следующий. Смерть ребенка, болезнь другого. Да, в жизни Джейка и Джейн – как в жизни Фроста – потери и смерть. Ссоры, примирения, романы, измены. Но впереди много еще не прожитых лет, разъезды по всему миру, летние ночи на барже, что скользит по медленно катящей свои воды Сене, отпуск на велосипедах – длинный маршрут вдоль Дуная; Коннектикут, Нью-Йорк, Орегон, годы долгой, мучительной войны во Вьетнаме, неожиданное наследство, полученное после смерти родителей Джейка. Разругавшись с родней (ах, как это в его духе!), он ни на какое наследство и не надеялся.

Помимо пепельниц с синими и красными гербами Люба найдет еще открытку 1961 года: подвал, освещенная стойка бара, фонари под потолком, деревянные колонны-стойки, поддерживающие низкий потолок, красные скатерти в белую клетку.

– Генрих IV – это Генрих Наваррский? Бурбон и гугенот?

– Paris vaut bien une messe… да, это, конечно, он, – улыбаясь, подает голос Джейн. – Правильно. Тот самый: «Париж стоит мессы» – так он сказал, когда принимал католичество.

– Это стоило мессы, Джейн? Что произошло?

– Что произошло? – улыбается Джейк. – Представляете, Луба, мое состояние: я знаю, что она собирается принимать решение. То есть она сообщает мне об этом…

– Решение? – Люба помнит эту историю по предыдущим рассказам, но тем не менее включается в игру.

– Она собралась дать ему окончательный ответ. Сообщить, поедет ли вместе с ним в Европу. Она была практически согласна! Он получил грант и предложил ей поехать вместе с ним в Италию на несколько месяцев, собирался там писать.

– А вы ревновали?

– Ну, как сказать… Волновался… да. Ревновал? Не уверен.

– Как это? Почему? – Люба всего лишь делает вывод из собственного опыта. Ее удивляет отсутствие эмоций, ревности, обиды…

– Well… У меня самого был роман, именно тогда…

– Роман? – Люба оживляется. Ей представляется целая история в лицах. – Со студенткой?

– Нет, тогда это была не студентка… Мне кажется, она преподавала?..

– И что?

– Я просто волновался. Моя жена собралась уезжать в Италию с другим мужчиной. Пусть не навсегда – она обещала вернуться, хотела просто пожить с ним вместе…

Любе не совсем понятны эти отношения – может быть, потому, что она по-своему предана мужу. Пусть не любит его, как хотелось бы. Изменяет ли она ему с Робертом? Даже если тот всего лишь призрак умершего поэта. Она откидывается на спинку стула, и спине неудобно; суп, который мгновение назад она поглощала с удовольствием, теперь ей кажется пресным. Люба опускает фарфоровую ложечку в наполовину опустевшую тарелку.

– Ну, хорошо. Что было дальше? Джейн, вы помните этот день? Какое на вас было платье? Где он вас встречал? Вы ехали на такси?

– Нет, она отправилась туда на электричке.

– Я не помню платье, – смеется Джейн.

– А потом?

– Он, собственно, должен был уехать в Италию почти на целый год и собирался там написать новый роман. Пригласил ее в качестве… ну, не жены, а компаньонки. На длительное время, – отвечает за жену Джейк.

– А дети?

– Дети? О! Я знала, что Джейк наймет какую-нибудь молоденькую, сексапильную француженку-au pair,[44] – смеется Джейн и с нежностью похлопывает мужа по руке.

– И вы не поехали?

– А! Здесь-то и произошло самое важное. Он достал из пиджака эту самую записную книжку.

– Зачем?

– Он мечтал, обсуждал с ней их совместную жизнь, а она стала говорить ему о своих чувствах… Вот именно тогда он достал эту книжку! Чтобы записать следом за ней… ну то, что она говорила… Именно в этот момент она решила, что не поедет с ним. Видишь, мне повезло! – подмигивает Любе Джейк и смотрит на свою Джейн ласково, с усмешкой.

– Почему?

– Она не желала превращаться в одного из его персонажей. Хотела быть главным персонажем его жизни.

– Но вы ошиблись, Джейн! Если писатель что-нибудь записывает, значит, материал… простите… значит, его глубоко затронуло это, взволновало!

– Неважно, – пожимает Джейн плечами, – я не хотела этого.

– Самое интересное случилось после! Он становился все более известным, но к тому времени получил пока лишь свою первую Национальную премию.[45] Пулицеровскую[46] он получил уже позже. И вот, по прошествии года, выходит альманах О. Генри[47] – лучшие американские рассказы года. И там этот рассказ! О том, как они сидели в ресторане. Как собирались вместе ехать в Италию.

– И вы не пожалели, что не поехали с ним?

– Нет! – весело отвечает Джейн.

– И я не пожалел! – вторит ей Джейк.

9

Повсюду лежат блокноты, отдельные листки, записки. Вот и сейчас, Люба подъехала к дому в кромешной темноте, усталая после целого дня работы и двух бокалов вина, выпитых в ресторане. Но впереди ждет компьютер, чтобы поглотить то, что она успела записать на ходу, на бегу. Тишина – и лишь бормотание, шорох реки под мостом, отдаленные голоса, лай собаки.

Она записывала все – звуки, шорохи, слова, мысли. Это был уже второй большой текст. «Неужели это я пишу роман? Второй роман? Не может быть… Я?»

Первый роман развернулся, как простыня под порывами прибрежного ветра, вырвался из рук, взлетая, взмывая к небу, размахивая полотняными крыльями, словно трепещущая птица, беспокойно, нервно, порывисто, под крики бостонских дерзких чаек, шум океанского прибоя, шорох волн, шуршание пересыпающихся песчинок, отсчитывающих секунды жизни в неровном потоке слов. Он рвался из ее рук, его морщинило и крутило; он не желал разворачиваться ровно и постепенно, не желал открываться в своей будущности… Распадался, падал бессильно, провисая обвисшими парусами: без ветра, без желания, без надежды. Я ощущаю буквы так реально, думала Люба, они падают откуда-то сверху; и хорошо еще, что под ними никто не стоит – вдруг свалится буква на человека и придавит его собой? Иногда кажется, что буквы мешают и без них лучше. Но без них нельзя.

Где найти ответы? – думала она. Как? Используя написанные буквы вместо произнесенных или непроизнесенных слов? Я решаю проблемы. Но «решать» и «проблемы» – слова неточные, и буквы в них необязательные.

Иногда без слов бывает легче, чем со словами. Но совсем обойтись без них невозможно. Для романа, к примеру, необходима фабула – сюжет. Трудно определить сюжет окружающей жизни. Слишком много этих пунктирных линий: завязка, интрига… Но развязка? Одна и та же, разница в деталях. Заканчивается эта история всегда одинаково – в конце мы все равно умираем. Поэтому жанр у наших жизней один – трагедия. Или драма? А слова, произносимые нами, хранятся на некоем божественном диске. Но скачать в компьютер или прослушать их нам не дано. Не успеешь сосредоточиться, определить жанр, а также сюжет, как тебе сообщают: «Передача закончилась». А кто слушатель, свидетель; кто читатель? Ты и есть тот самый читатель. Поэтому пишешь для себя.

10

Второй роман создавался на бегу, на ходу, между делом: между пациентами, клиентами, в ожидании процедур, в холлах, в отделениях радиологии, онкологии, кардиологии, хирургии, в ожидании психиатров, в приемных геронтологического отделения, под крики и мычание пациентов. По ночам, после работы. Задумала его давно, на рубеже тысячелетий стала откладывать отдельные блокноты в верхний ящик рабочего стола. Первый файл на шестьдесят семь страниц был набран на старом компьютере вслед за тем, как Билл Клинтон покинул Овальный кабинет. Затем на экранах телевизоров появилась кривая ухмылка Буша-младшего. В башни-близнецы врезались два самолета. Над Пенсильванией пронесся, затем отдавшись всколыхнувшейся земле, обреченный самолет с террористами-смертниками, безвинными заложниками и несколькими отчаянными смельчаками. Вместе с ними улетали в преждевременную вечность те, кому не удалось долететь до своей американской мечты. Утром одиннадцатого сентября Люба отправилась на службу, а уже во втором часу дня пыталась вырваться, выбраться из центра города, опасаясь пользоваться городским транспортом, стороной обходя небоскребы, да и все многоэтажные здания – казалось, что они покачиваются на фоне ярко-голубого неба.

Уже посадили Ходорковского, прошел суд над генералом Пиночетом, осудили бывших руководителей бывшей Югославии; в Израиле который год продолжался джихад. Ушел на покой Буш-младший; в России, лицом похожий на последнего российского царя, служил временщиком бывший доцент Ленинградского университета. А она все писала свой роман.

Он не слушался, этот текст. Убегал, у него была своя воля; писалось только то, что писалось. Если же не писалось, затекали пальцы, болела спина; стул казался слишком высоким, освещение – тусклым, виделась пыль на столе. Отвлекали мысли, запахи, звуки дома, весь собственный телесный дискомфорт. Пространство, планы на жизнь, заботы. Люба ждала Роберта, а тот все не приходил.

Она думала о себе, о нем, о своем воображении, о странностях своего мозга, который воспроизводит слова, и слова становятся тяжелыми. Все написанное тянет ее вниз, отягощает, как невыношенная до срока старая ноша, что не желает ее покинуть; как бремя, которому все нет конца.

Думала о странной своей жизни, об одиночестве писательства. Еще о том, что в этой жизни нормально и правильно, а что можно считать ненормальным, отклонением от нормы. Зараженная бациллой писательства, она казалась себе иной, отличной от окружающих. Сама же удивлялась: что такое норма? Можно ли считать этот мир нормальным? Кого считать нормальным в мире бесконечной погони, недовольства собой? Кто может считать себя счастливым, довольным, уравновешенным, пригодным, приспособленным к этому миру? Возможно, чтобы приспособиться к такой жизни, надо именно стать странным, чтобы вынести все и продолжать жить дальше. Как Роберт.

Он был именно странным. Или ей так казалось. Но то, что удалось ему, не удалось больше никому. Обозначить, ввести в культуру, застолбить определенные места Новой Англии. Ручей и лес, дерево, бабочку, забор. Сумел дать живущим здесь нечто конкретное, как никто другой. Ведь недаром один из его биографов написал: американцы любят свою страну как некую идею, как нечто, чем она может стать. В то время как англичане любят свою Англию упорной любовью за то, что уже есть.

Получается, он помог им вывести эту землю из умозрительности в реальность, поэзией своей сделал ее для них реальной.

Глава десятая

Сосед хорош, когда забор хороший

1

Увлекшись, Люба стала разыскивать в библиотеках многочисленные, как оказалось, биографии Фроста. Читала его стихи – на русском, на английском. Словно школьница, готовящаяся писать сочинение, морщила лоб, пытаясь понять, каково место Фроста в американской культуре? Кто он – Есенин, Ахматова, Рубцов? Ну, не Пушкин, да. Но ведь и не Маяковский? Глупые, конечно, вопросы. Люба пыталась понять, определить для себя. Что это было? Прежнее, из прошлой жизни, плохо забытое желание утвердиться или стремление дать всему название? Разложить по полочкам, обозначить: этот – писатель, а вот тот – графоман и истерик. Американский индивидуализм и прагматизм – вот в чем дело. Дело не в починке стены, не в хороших соседях. В 1995 году двое членов Верховного суда США попытались проиллюстрировать одно из положений конституции цитатой из Фроста. Пожалуй, все дело в американском отношении к жизни, и как только она определит, в чем оно заключается, все встанет на свои места: Роберт Фрост, Америка, писательница N.

Пословицы отцов он не нарушит…[48]

Между русским вариантом и оригиналом прослеживалось безусловное различие. И все же…

He moves in darkness as it seems to me

Not of woods only and the shade of trees.[49] —

Кем был этот Роберт Фрост?

2

В 1964 году в издательстве «Holt, Rinehart, and Winston» вышел внушительный том (645 страниц) переписки Фроста. Из 1500 оставшихся в наследство американской публике писем сюда вошло всего 466. Учитывая, что редактором публикации стал официальный биограф поэта Лоуренс Томпсон, интереснее было бы прочесть ту неопубликованную тысячу писем, с которыми составитель сборника широкую публику решил не знакомить. «Избранные письма Роберта Фроста» – книга, которая стоила десять долларов в 1964 году, в 2010-м на «Амазоне» (подержанная, но в хорошем состоянии) продавалась за четыре. Прижимистой Любе удалось найти упомянутое издание в местной библиотеке. С «Избранными письмами» в обнимку, выходя из чистенького здания на главной улице маленького городка Новой Англии, она сама ощущала себя избранной, интеллектуалкой. Шаг стал тверже, на губах играла слабая улыбка. Даже голову она держала чуть повыше, чем обычно.

Верный биограф сообщал, что его «друг и учитель» на самом деле никогда не был тем «естественным» человеком, которым хотел казаться. По его мнению, Фрост скрывал свое истинное лицо, и все для того, чтобы защитить ту безмерную ранимость, «чувствительность», от которой страдал всю жизнь. Срывая маски с почившего поэта, биограф жаждал показать всему миру его «угрюмость, зависть, ревность»; он хотел разоблачить мстительность, мелочность и истеричность Фроста. К ужасу Любы, индекс обнаруживал такие указания, как «амбиции», «притворщик», «ненависть», «ярость», «самовлюбленность», «мстительность», «враги», «трусость», «депрессия», «сплетни» и «страхи». В числе достоинств Фроста упоминалась «дружба», но не было ничего, что указывало на любовь, смелость, надежду. По существу, Томпсон создал каталог низменных чувств поэта и нашел им подтверждение в его личных письмах. Что руководило им, когда он подбирал письма для этого сборника? В том, что тщательно отбирал, сомнений не было. Создавал портрет. «В моих виршах и письмах – таких, как это письмо к вам, – я писал так, чтобы не подпускать чрезмерно любопытных к потаенным уголкам моей души». Это строки из письма критику Сидни Кокс, с которым Фрост познакомился, когда ему было тридцать семь лет, а будущему критику – двадцать два. Эта дружба продолжалась сорок лет. И тем не менее… Дождаться смерти поэта, а затем разрушить не только миф о нем, а нечто большее… Что?

Потаенные уголки души… Представив, что некто заберется к ней в душу, Люба содрогнулась. Впустить в сердце, в душу – да, но только на моих условиях. Я сама буду решать. Сама. Роберт тоже должен решать сам. Но не поздно ли? Она вспоминает его слова:

– С метафорой все сложно, зыбко… Если ты не умеешь пользоваться ею, не жил с ней рядом достаточно долго, так и не узнаешь, насколько ее может хватить, куда может завести. Не узнаешь, какой урожай принесет, когда перестанет поддаваться, работать на тебя. Метафора – это живой организм. Это сама жизнь.

Возможно, Томпсон не смог его понять. Не хватило широты души, таланта, щедрости.

«Твой любящий Роб… Твой вечно верный Роб…» – подписывал Роберт послания своей однокласснице Сабре Пибоди в 1886 году (в возрасте двенадцати лет). В подписи есть слово «любовник», но Люба шокирована. Может, она не так поняла? From your loving Rob… Ever your faithful lover… Лоуренс Томпсон, чье имя гордым крупным шрифтом красуется на обложке двух томов с письмами Фроста, тоже жаждал стать любовником (или был любовником) другой женщины, которая появилась в жизни поэта через полвека (Люба вычитала эту информацию в Сети: факты, догадки? или сплетни и подтасовка?..), женщины, которую поэт любил в старости.

Старость. Фрост не был стариком, ему было шестьдесят три года.[50] По современным американским меркам, он пребывал в возрасте не очень старого мужчины. Отчаявшийся вдовец, поэт, известный всей Америке и Европе, попытался склонить жену друга не просто к сожительству, но к браку; он хотел, чтобы она ушла от мужа, оставила семью ради него, Фроста. Похоронив Элинор в 1938 году, Роберт мечтал жениться на Кэй Моррисон – новой музе, что сумела скрасить его одиночество. Именно ей посвящено одно из самых знаменитых его стихотворений «Дерево-свидетель»:

БУК

Средь леса, в настоящей глухомани,

Где, под прямым углом свернув к поляне,

Пунктир воображаемый прошел,

Над грудою камней игла стальная

Водружена, и бук, растущий с краю,

Глубокой раной, врезанною в ствол,

Отмечен тут, как Дерево-свидетель

Напоминать, докуда я владетель,

Где мне граница определена.

Так истина встает ориентиром

Над бездной хаоса, над целым миром

Сомнений, не исчерпанных до дна.[51]

3

– Роберт, что такое зло? Ты думаешь, что есть универсальное определение зла?

Возможно, он не хотел отвечать – может быть, из желания заглянуть поглубже ей в душу – или просто хотел помучить, с любопытством разглядывая смешную женщину. Так разглядывают подопытную лягушку – с интересом и некоторой брезгливостью; или же это только казалось? Ведь каждое исследованное слово, законченная мысль, вопрос, на который уже получен ответ, таят конечность, подобие маленькой смерти или чувство утраты, когда уже нечего больше искать и вопросы бесполезны. При этом в том подавленном состоянии, где не ясны мотивы вопросов и поступков, она уже сама готова выстраивать ответы на все свои отчаянные вопросы. Ответы эти не сулили ничего хорошего.

Потеряв работу – вернее, героически хлопнув дверью, – она не стала рассказывать ему о том, что произошло. Она и мужу ничего не сказала. Правда, попыталась получить пособие по безработице – сделала заявку по телефону, путано пытаясь пересказать свою историю женщине-клерку. Но у той был такой тяжелый (видимо, испанский) акцент, что Люба еле ее понимала. Ничего из этого не вышло. Работница агентства позвонила в контору, а там ей объяснили, что Люба уволилась по собственному желанию. Муж обходил ее стороной – видно, чувствовал, что с ней происходит нечто странное. Иногда бросал на нее задумчивый взгляд – мол, кто эта женщина?

– Универсальное определение зла? Я не знаю, по-видимому, есть.

Пытаясь разглядеть выражение его лица, она придвинулась вплотную. Но тут же сделала шаг назад и опустила глаза:

– Но есть же некие универсальные признаки зла, принимаемые многими?

– Какие?

– Воровство, насилие, обман… – В желании все выразить и ничего не забыть она загибала пальцы. – Мне кажется, зло для всех разнится, определяется индивидуально. То, что для одного зло, для меня, может быть, не такое уж и зло… У каждого есть свой собственный искуситель, свои собственные проблемы?..

Неожиданно для Любы голос Роберта стал нежнее, легче – это был почти невесомый голос; ей показалось, что ее укачивают, как ребенка. Его улыбка, всегда снисходительная, немного барственная и важная, как если бы ему приходилось читать лекцию или вещать с кафедры, смягчилась.

– Так ты веришь в дьявола?

– Наверное…

– А что это такое?

Любопытство говорило о том, что впереди капкан. Оплошность? Глупость?

– Оборотная сторона добра.

– То есть?

– Добро – любовь. Зло – насилие, жажда власти, неприемлемость любви. Ведь любовь уязвима, конечна – во всяком случае, земная любовь.

Роберт улыбался, по-прежнему снисходительно и нежно.

4

Временами Любу охватывало внутреннее возбуждение, с которым она плохо справлялась. Образ Роберта представлялся смутно; она пыталась припомнить его черты, но воспоминания ускользали, и она тревожилась, пытаясь представить его хотя бы частями – глаза, волосы, губы, руки? Фотографии Фроста не помогали, а, пожалуй, мешали (так ускользает образ когда-то любимых людей, чья смерть, уход из твоей жизни причинили невыносимую боль, и боль эта затуманила экран, на который проецируется это мысленное изображение, остаются лишь смутные очертания, как пятно в бликах света и тени). Внутренние изменения накапливаются, происходят медленно; возможно, она осталась прежней… Или изменилась? Припоминая лицо Роберта, его улыбку, смех, тот зыбкий образ, что неуловимо присутствовал в памяти, но не желал воплощаться в ясную картинку, она пыталась понять – себя? «Нуждаюсь ли я в людях? – задавалась она вопросом и не могла на него ответить. – Или люди во мне не нуждаются? Нуждаясь во мне, они бы меня нашли. Стремились ко мне, просили моего участия в своих делах, развлечениях, звали в гости, напрашивались на чай, обрывали телефон… Кто мне звонит? Коллекторы, сборщики подаяний, полицейские, которым опять нужна помощь – в этом году город не выделил достаточных средств… Прежде было по-другому – прежде я не была одинокой. Осталась ли я прежней? Как и когда появилась стена, что отделяет меня от мира, от… остальных? Стала ли я отдельным островом, или всегда была островом, затерянным в этом людском океане? Почему люди так боятся людей? Зачем нужны стены? Почему мы все так далеки друг от друга? Должно быть, эти стены и камни (Люба начала собирать камни, привозить их с океана, складывать на заднем дворе) всего лишь атавистика из прошлого. Получается, тот изначальный страх, когда мы боимся друг друга – тоже из прошлого, из каменного века?»

Ведь нужно знать пред тем, как ограждаться,

Что ограждается и почему,

Кому мы причиняем неприятность.[52]

5

Но – рано или поздно – мы все же приходим к выводу, что необходимы стены, некие границы – расстояние между собой и остальным миром. Теперь существовал еще один мир – виртуальный. Писательница L, превозмогая одиночество, писала короткие, полные многоточий послания своей виртуальной знакомой из Калифорнии – и каждый раз страдала от жестокости более молодой подруги. Впрочем, можно ли было назвать их подругами? Товарками? Соперницами, соратницами по перу? Писательница N не была жестокой намеренно. Так уж получалось.

Летом 2005 года, проводя очередной сетевой обзор, собирая сведения о любимом поэте, Люба набрела на статью, в которой автор, исследуя его знаменитое стихотворение «Неизбранная тропа», намекал на гомосексуальные наклонности Фроста. Тут же продолжив свои лихорадочные поиски и откопав несколько исследований, связывающих поэзию Фроста с ранними литературными опытами американских феминисток, с американской женской поэзией в целом, Люба в очередной раз задумалась: ее поэт, Роберт, какое отношение имеет он к тому, давно почившему Фросту? Первым жестоким открытием стала информация о романе поэта со своей секретаршей. Было ли это правдой? Ты изменчивый, Роберт – подобно медузе в океане. Ты сам литературный персонаж. Отбери у тебя интонацию, жест, взгляд – это уже не ты.

Где истинная биография человека, события его жизни, и что есть миф? Если все литературные произведения, созданные людьми, все персонажи, сюжеты, мифы… если все это стало частью нашего сознания… а мы создаем мифы, верим в присутствие их в нашей жизни, если они ощутимы, эти искусственные, порожденные нами фантомы… Кто тогда создатель создающих мифы? Если, как утверждают некоторые, даже Бога нет… Или же, поняв, что его опыт не удался, Он оставил нас – род людской – на произвол судьбы. Нет, все же Он есть, должен быть… Он создал человека, в котором есть эта способность создавать истории. Любе очень хотелось в это верить.

Вот к какому интересному выводу пришла Люба: человек – это литературный персонаж! И только. И только. Но если жизнь развивается по законам литературы, что же будет дальше?

Глава одиннадцатая

Маски

1

Духовные поиски в одиночестве приводят к печальным результатам. Люба поставила на психоанализ. Будучи активной потребительницей селф-хелпа и пациенткой многочисленных психологов-аналитиков, русскоязычных и американских, Люба знала толк в самокопании. Трудные мысли (большие, как валуны Новой Англии, выкорчеванные на поверхность – пригодятся для ограды, оградят от мира) отяжеляли ее, медленную от природы, придавленную грузом жизни. Почти двадцать лет этой жизни ушло на самопознание. Сначала был усатый аналитик из «Кабинета доверия». Он закончил советский университет в застойные годы, жадно читал Фрейда, Шопенгауэра. Однажды спросил: «Зачем вам нужны секреты? Секреты разрушают человека изнутри». От усатого аналитика Люба научилась легко расставаться с тайнами, избавляться от секретов. И, лишь обретя Роберта, не смогла расстаться с этой заветной, сладкой тайной – не хотела впускать в душу чужой, пристальный, недобрый взгляд. Чужой интерес.

Затем была дама при большом госпитале, услуги которой она выбивала у штата. Получив бесплатного психоаналитика, Люба обнаружила, что психолог ее – сильно беременная женщина, можно сказать, на сносях. Эта обремененная своим будущим потомством дама-аналитик пыталась научить Любу не изводить себя, не предъявлять себе слишком строгие требования. Но вскоре она ушла рожать, и Люба вновь осталась одна, наедине с жизнью. В поисках очередного учителя, суррогатного родителя, она безуспешно бегала от одного психолога к другому, рассказывала о своем печальном детстве, делилась опытом, пыталась разложить жизнь по полочкам, переоценить, переписать. При этом интимная жизнь писательницы неизменно ускользала из тесных объятий психоанализа. Доходя до определенной точки, она ретировалась. Плакалась на маму, на семью, на несчастную Родину, жаловалась на бездуховность нового существования в этой меркантильной стране, где обосновалась. Но лишь речь заходила о сексе, Люба теряла доверие к очередному советчику и… не приходила на следующий визит, искала очередного специалиста, знатока человеческой души.

На следующем этапе своего духовного развития она углубилась в эзотерические науки, увлеклась философией и интегральным подходом. Во время бодрствования она пыталась научиться бегать, питалась кашами, замачивала рис и крупу, ела проросшие бобы, отказалась от мяса, кофеина и ненужных химикатов, читала много полезной, продвинутой литературы. Отыскивала нужную информацию в Живом Журнале, вступала в сообщества, озабоченные воспитанием светлой личности. Общалась с людьми, увлекающимися тибетской и китайской медициной, ходила к китайцу на иглоукалывание, парилась в бане, ела яблоки, следила за весом, телом и душой. Но, несмотря на все усилия, ее тень вела себя странным образом. «Тенью» она после чтения Юнга называла необузданные желания, страсти, темную сторону души, «демонов», затаившихся, зарывшихся в самой глубине ее личности, – тень рыхлого, не уверенного в себе «эго».

Несмотря на все эти нужные для ее здоровья занятия, несмотря на стремление к чистоте и добру, порой ее охватывали состояния необъяснимой злобы, раздражения на людей; гнев подкатывал к горлу, душил. Ночью ей показывали «кино». Так она это называла – кино: яркие, безумные картинки, уродов и даунов, являвшихся ей в сновидениях. Она знала, что для здоровья необходим глубокий сон, но был ли он, спала ли она полноценно, разгружая психику, избавлялась ли от ненужной, чужеродной энергии?

2

Призрак появился в ее жизни в пору этих мучительных исканий. Он не являлся ей в мечтаниях, сновидениях – она сама выдумала, надумала, навообразила его, притянула к себе, намыслила, наделила жизнью этого фантома с именем давно умершего поэта.

Он не беглец уклончивый, пугливый.

С оглядкой он не шел, не спотыкался.

Не позади опасность, а с ним рядом,

По обе стороны, и потому

Порой извилист путь его прямой.

Он устремлен вперед. Ведь он искатель.

Такого же искателя он ищет,

Который ищет вдалеке другого

И в нем себе подобного находит.

Вся жизнь его – искание исканий.

Он будущее видит в настоящем.

Он весь – цепь бесконечная стремлений.[53]

3

Если надуманный мир опасен для человека, стремящегося к жизни среди людей, реальность со всеми ее подводными течениями и хитростями таит угрозу для души, отравленной поэзией. Чем дальше, чем на более длительный период возвращалась Люба в реальный мир, тем туманней становились видение и ощущение поэзии – того, что заставляло ее писать, вызывало жажду, внутренний зуд, нужду, – в создании; необходимость слов. Но как выйти из круга потребностей и проблем, как уйти от себя?

– Я пишу – словно дневник веду… все время жалуюсь, – делилась своими мыслями Люба. – Суметь бы написать о ком-нибудь другом, не о себе… Нас напичкали стихами, от них не убежать. Думала, надеялась, что проза – это побег. Побег в сюжет, в чужую жизнь… не получилось… чем больше пишу, тем больше докапываюсь до себя… Почему?

– Стихотворение всегда подразумевает смертность. Стихотворение – это главная опора поэта против смерти. Написать стихотворение сродни открытию, созданию новых миров, – сказал Роберт.

– Да, я помню… «Каждое маленькое стихотворение – это возможность прояснить что-то для себя». Это – как процесс познания… С прозой то же, но каждый придумывает себя сам. Чем больше я пишу, тем сильнее во мне чувство того, что меня нет… что есть только вот это тело. Что мысли мои условны. И только слова… Слова высказанные… останутся или воплотятся во что-то конкретное. А стихи… Я когда-то писала стихи. Напишешь, и охватывает такое странное чувство… Я ли это написала? О чем?.. Роберт! Нет, я не о совершенстве. Вряд ли я смогу создать что-нибудь необычное… Но хоть что-то довести до конца, завершить, дописать… Успеть…

– Творческий процесс нелегок. Это тяжкий труд.

Как всегда, он ловил ее в капкан. Слова откровений, а следом… Сначала он говорит так, что перехватывает горло. Следом – просто говорит… Или она сама с собой разговаривает вслух?

– К чему эти банальности? Это же общее место!

– Именно, моя дорогая, общее место. Клише. Но обобщает и охватывает.

– Роберт, прекрати! Это не так! Я читала твою лекцию о литературных клише. Ты от них бежал, я знаю! Зачем ты… так? Ведь я пишу… Завтракаю, обедаю, ужинаю, дышу, смотрю телевизор… Я живу… Ну, как все. Но я еще и пишу. Мне помощь нужна, поддержка… Ответы. Как? Как я могу закончить что-нибудь?!

– Это, моя дорогая, от неуверенности в себе. Не торопись. Не гонись за продуктом, за успехом. К примеру, почему, ты думаешь, некий человек решается написать стихотворение? Потому что это доходный бизнес? Или его кто-нибудь заставляет писать? Для кого он пишет? Кто его читатель? Как человек принимает решение – писать прозу или стихи? Смысл – в самом процессе. Смысл стихотворения обитает в его тексте, Люба.

– Я не могу писать стихи. Писала в юности, но теперь… Теперь меня пугает этот процесс. Написание стихов – болезнь, погружение в иную реальность, словно под водой живешь… О! Это прекрасная реальность! Я помню. Но не могу, не могу… мне страшно…Что же мне делать? Перестать мучиться? Не писать?.. завязать с этим делом? Принять все как есть, оставить как есть, таким как есть? Незаконченным? Полузаконченным… мною. И все же мною, – бормотала она еле внятно.

Фрост прислушивался, краем сознания она ощущала его присутствие.

– Роберт, скажи, мне зачтется то, что я хотя бы попыталась?..

С высокомерной улыбкой он ответил:

– Зачтется – кем? Поэзия не является продуктом веры, Люба. Вера – это пошлость, являющаяся прерогативой других, менее развитых созданий.

4

Пошлость? Она нуждалась в такой пошлости. Вера? Хотя бы в эти тексты, написанные торопливо, почти неразборчиво. Успеть записать. Чтобы время не утекало сквозь пальцы. Работа в госпитале помогала создать видимость деятельности, ежедневности. Переводчики привыкли ко всему, видели все. В надежде найти понимание, преодолеть свое многолетнее одиночество, Люба старалась не отличаться, не выделяться, искала людей, друзей, ждала разговоров. Но тут же отталкивала их от себя – по причине несовпадения с внутренней реальностью. Переводчица Кира говорила: «У меня есть одно достоинство. Я даю непрошеные советы». Смеялась.

– Любочка! – восклицала Кира. – Оглянись вокруг. Жизнь прекрасна и удивительна, как старый вонючий козел – вонючий, лохматый, но живой. Сколько событий! Мы, конечно, когда-нибудь с тобой подохнем, и подохнем скорее раньше, чем позже, но пока мы еще живы, стоит все же попытаться получить удовольствие. Ты посмотри, что в мире происходит. Вот тебе, к примеру, Сара Пэйлин – это ж моя любимица! Не баба – сокровище. Одной рукой детей рожает, другой пристреливает медведей. Вот уж баба с яйцами. Будь я негр преклонных годов, влюбилась бы в Сару Пэйлин… Не знаешь? Да это цитата из Маяковского.

Интернет сообщал про Сару Пэйлин разное, но Люба не особо интересовалась разным – была далека от политики. Гораздо больше ее интересовали судьбы мира – вернее, культуры. Люба считала, что цивилизация зашла в тупик.

– Ты слишком много думаешь, – сообщала все та же Кира. – Это непростительная роскошь, особенно для нас, работающих женщин. Думать, а особенно задумываться опасно. Народ не простит. Народ тебе простит все: изнасилование, убийство. Только инакомыслие не прощается…

Люба записывала за ней. Записывала за всеми. Вдруг пригодится? Приходила домой, перебирала карточки, на которых делала записи, свои блокноты. Перед сном писала в случайном дневнике. Множество этих красивых тетрадочек в твердых обложках валялось по дому; она забывала о них, бросала одну, находила другую, давно начатую и заброшенную. В них, в частности, можно было прочесть:

«Боюсь анонимности. Еще больше – узнаваемости».

«С этим Интернетом все смешалось. Раньше информация хранилась по разным углам. Теперь все в единой Сети. В эту Сеть не сбежишь, как не убежишь от себя. Здесь встречаешь все тех же людей – друзей, недругов. Словно различные отражения реального мира. Осколки реальности, зеркала, а в них – твои собственные искаженные лица…»

Записывала за собой, за всеми, но перечитывать эти неровные, прыгающие строчки, царапающие бумагу, душу, не хотелось. Неприятие или отторжение от своих же мыслей, чувств – внутренний цензор диктовал ей, как надо, как должно.

«…То, что я пишу, имеет цвет. Вся жизнь – игра оттенков… Почему мне так мучительно, нестерпимо необходимо писать? В мире, где не осталось цельности, это единственная возможность обретения свободы. Не свободы от чего-то, а свободы воссоединения с собой, с окружающими… Все распадается, распадается на неравные части. Мир распадается на куски. В мире компартментализированном, разъединенном, лишь оставшись наедине с собой, возможна хоть какая-то цельность».

Между дневниками, отрывочными записями, случайными заработками, домашними делами проскакивали, пролетали годы, как в Лету окунались. Верстовые столбы – мимо, мимо.

Часть третья

Глава первая

«Новый Иерусалим»

1

Это была осень. Или весна. Она давно перестала следить за сменой дней, лет, времен года. То была жизнь, наполненная снами, мечтами. Календарь не отражал действительность. Мысли скользили мимо дней. Окружающий мир рассеивался, как предутренний сон, – что-то происходило, но не с ней. Собственно, это была не она – слов не было, текстов не было; ее не было. Она страдала от творческой засухи, ждала вдохновения, как ждут дождя. Писательство застопорилось.

Но она еще жила. Тело жило, отправляло ежедневные нужды, и это было отвратительно. Говорила себе в надежде: я еще вернусь, буду. Буду писать. Но создание текстов требовало страсти, жизни, желаний, терпения, новых – желательно, радостных – впечатлений… Томления, полета, свободы. Она нуждалась в событиях, бурных объяснениях, конфликтах. Нужны были драма, эмоции, любовь, в конце концов! Воскресным утром она пробудилась ото сна с надеждой – на кончиках ресниц еще висели сновидения. Еще спеленутая легким, теплым, темным паутинным облаком сна. Живая, как кровь, как вино, как прирученное горячее, жаждущее сердце; внутри, в глазах, во всем теле еще пела душа, еще дышала разбуженная плоть, ускользающая надежда. Успеть! Не упустить. Сесть за компьютер. Писать! Но зазвонил телефон. Рука потянулась, но сон длился; с усилием она все же заставила себя снять трубку. Звонил сын, ее мальчик. Дэн, Дэнни – ее нежданная радость. Она спала так долго, погружаясь на дно неведомого океана словно в батискафе – реальность давит, сон утягивает все глубже. Плыла, теряя притяжение. Проспала, а семья пощадила Любу. Сын с мужем уехали к дантисту.

– Мам, guess what?

– What?[54]

– У меня нет зубов мудрости, и никогда не будет!

– Почему?

– Она сказала – дантист то есть, – что я есть часть эволюции, и у меня никогда – слышишь? – никогда не будет зубов мудрости! И мне так повезло!..

– Какой кошмар! Ты часть поколения, у которого никогда не будет мудрости…

– I know![55] Мне так повезло!

2

Настроение ушло. Она не села писать; стала заниматься хозяйством – запустила стирку, принялась мыть посуду, подметать. День засосал.

«Если бы существовал способ писать, не прикасаясь ни к перу, ни к компьютеру, – думала Люба, составляя чашки в посудомойку. – Если можно отправлять слова… куда-то… почему нельзя отправлять мысли? Бумага хранила идеи столько столетий… Где-то… где-то… наверняка существует затерянный клочок бумаги… с мыслями, словами. Может даже, и с неизвестными стихами. Случайность? Рано или поздно его кто-то находит… Как то стихотворение Фроста – Где-то звонил телефон, но, глухая к внешнему миру, она его не слышала. – Одному суждено находить, а другому только терять. Случайность? Если мы не имеем контроля над жизнью… ну да, мы имеем некий, очень ограниченный контроль… Творчество – всего лишь очередная попытка создать нечто… вернее, воссоздать. Имитация жизни. В голове у читателя. Имитация листка бумаги на экране компьютера. Имитация действия в воображении читателя. Но бумага? В конце концов, бумага материальна. Кто-то записал рифмы, идеи. Чувства. Чернила выцвели, но обрывок бумаги их сохраняет… Что ощущает этот обрывок бумаги, хочет ли быть найденным? Пытается ли автор помочь своим произведениям, пребывая уже в мире ином? Чушь! Что мне в голову приходит? О чем я думала? Об искусстве. Попытке создавать параллельный мир. Иллюзию контроля над своей жизнью. Но в попытке создать вновь происходит потеря контроля над ситуацией. В попытке искренности, открытости теряешь не только контроль, теряешь себя. Упорно создаешь то, что велит мозг, видение, назло всему, – и теряешь связь с жизнью».

Стараясь воссоздать реальность или изобразить новый, фантастический мир, Люба ощущала: тексты уводят от себя, требуют неких изменений в самой жизни, к которым не была готова. Думала: «В этом ремесле не ты создаешь мир. Это текст владеет тобой». Болезнь? Талант?.. Необходимость выразить, но что? Вспоминала, как попыталась поделиться своими терзаниями с мужем. Разговор происходил утром. Люба подошла к Грише и заглянула ему в глаза. Он был выше ее. В ее взгляде и позе было что-то детское. Попыталась обратиться к нему, поделиться – пусть робко, но сокровенным. Но в ответ она услышала:

– Начинается…

В этом не было ничего нового. Не в первый раз он отмахивался от ее жалоб.

– Послушай! Я пытаюсь писать, и у меня ничего не выходит! Внутри так пусто… Напишу пару строк и тут же понимаю: нет правильных слов, чувства…

– Чувств у тебя много, – сказал муж и похлопал Любу пониже спины.

– Ты не понимаешь!.. Мне не хватает глубины.

– C’mon, все ты можешь, ты красавица и умница, – попытался успокоить ее муж, но так успокаивал он не раз. В его тоне сквозило безразличие; слова оставляли бледный след, как следы от чернил на штампе: выцветшие, нечеткие.

Он прошел мимо, задев, но не вызвав отклика. Впрочем, Люба тоже не смогла получить желаемого. Как два музыкальных инструмента, они не совпадали, не попадали в унисон. Каждый знал лишь свою мелодию. На мгновение Люба испытала острое чувство сострадания – словно со стороны смотрела. Мимолетное ощущение близости, которого он, казалось, тоже ждал, прошло; мгновение завершилось, но ничего не произошло. Муж отправился принимать душ, ступил под горячие струи. Дом ожил: ей слышен был шум воды и гудение труб.

Есть женщины, так и не сумевшие понять свое женское начало, те, что не смогли или не сумели наблюдать других женщин с близкого расстояния. Им чужда традиционная женская жизнь. Они всегда чувствуют себя пришелицами в этом мире тряпочек, забот, эмоций, душевных связей, неразрывных цепей и глубокой, словно мощное подводное течение, взаимной неприязни. Они навсегда аутсайдеры меж других «сестер». Такими бывают сироты. Может, Люба и относилась к категории женщин, отрезанных от своего «женского». Но, согласно мнению циничного мужа Гриши, «fuck Freud», что, по всей видимости, означало безмерное и глубокое презрение к любому анализу.

«Какие у вас отношения с матерью?» – мог бы спросить психолог. Непростые. Но где, у кого бывают простые отношения? Маму свою Люба жалела, заботилась о ней, как могла. В конце концов, на свете оставалось не так много людей, знавших ее ребенком. В ближайшие десять – пятнадцать лет и она, и ее друзья, по всей видимости, похоронят своих родителей. Мысль эта не просто печалила – пугала. И кто тогда останется в мире для нее, для Любы?

3

Мама жила в доме для пожилых – чистеньком, уютном, – но, конечно, это жилище было всего лишь жалким подобием «Приюта», в котором обитали Джейк и Джейн. Мама занималась общественной деятельностью, проводила «занятия по изготовлению мягкой игрушки» – создавала артритными руками чудеса народного творчества, учила других, наводняя мир медведями, чебурашками, зайцами и кошками. Пожилые обитатели дома «Новый Иерусалим» обожали русскую соседку, даже научились, нещадно коверкая, произносить не только имя ее, но и отчество – Эльвира Марковна. Деятельная мама, не желая останавливаться на достигнутом, приступила к созданию поэтического клуба. Люба была приглашена в гости, а вместе с ней Джейк, а с Джейком, конечно, пришла и Джейн. Джейк читал лекцию о поэзии Фроста. Эльвира Марковна заранее заготовила несколько его стихотворений в русском переводе – для поддержания дискуссии.

«Новый Иерусалим» находился в самом центре Новой Англии, рядом с большим госпиталем, напротив поля для гольфа. Все здесь было новеньким, уютным и миниатюрным. Джейк с присущим ему интересом и энтузиазмом ко всему новому с восхищением осматривал дом. Джейн любезно улыбалась всем вокруг, склонив голову набок, как маленькая дряхлая птичка.

Джейка пристроили поближе к сцене, рядом с микрофоном. Дело происходило в столовой. Джейн села в первом ряду, созерцая мужа с неугасающим восторгом и усердием прилежной ученицы.

– Он неподражаем, неутомим, – старалась польстить ей Люба, тем самым одаривая Джейн желанным одобрением, отдавая дань спутнику всей ее жизни, на которого та продолжала смотреть с обожанием. Или уже забыла все обиды, раздоры? Возможно, жестокая болезнь стала запоздалым благословением этого союза.

– А как образован и начитан! – добавила Джейн, принимая подарок с благодарностью и очередной любезной улыбкой, предназначенной на этот раз исключительно для Любы.

– Единственный поэт, сумевший превратить ремесло в доходное предприятие, – вот кто такой Роберт Фрост, – начал Джейк.

– Я нашла его стихи в Сети, – воскликнула Эльвира Марковна. – В переводах, в большом количестве.

Джейк внимательно посмотрел на нее и величественно кивнул головой:

– Да, вы правы. Фрост вновь популярен, снова возбуждает интерес не только новым прочтением, но и книгами, которые пишут о нем. К примеру, Джей Парини написал занимательный труд. Господа, наверняка вас, как, впрочем, и меня, интересует вопрос – чем же на самом деле занимателен Фрост, чем он примечателен? А вот чем. Роберт Фрост воспринимал поэзию, язык на том уровне… на уровне…который дан лишь истинному поэту. Поэзия – это всегда свежий взгляд на язык, на жизнь. И Фрост это понимал. Язык Фроста – постоянный, вечный язык; строки его навсегда остаются в сознании, меняя вашу жизнь, как открытие, как новое видение.

– Да-да-да! – воскликнула Эльвира Марковна. – Даже в русском переводе его стихи незабываемы.

– Я рад, что дело обстоит именно так, – любезно отметил ее восклицание Джейк. – Эта милая женщина права – в истинной поэзии даже перевод – хороший перевод! – способен передать гениальность речи поэта. Но вернемся к нашему Фросту. Это был фермер, философ, мыслитель, крайне далекий от политики. Обратите внимание, он поехал в Россию к Никите Хрущеву, но лишь для того, чтобы предотвратить войну, разрешить конфликт. Странная вещь! Он всегда старался держаться подальше от любой политики, это правда. Ненавидел либералов. Но когда Эзра Паунд попал в госпиталь для душевнобольных, госпиталь «Святой Екатерины», он попытался ему помочь. Паунд был фашистом, он поддерживал Муссолини. Парини рассказывает, что в Италии он выступал на радио против американцев и англичан. Предатель и безумец. Элиот, Хемингуэй, Фрост и еще кое-кто пытались вызволить его из госпиталя, ведь это была именно психушка. Они все хотели вызволить «старика Эза» из этой тюрьмы. Но единственный из всех – Фрост – был лично знаком с Эйзенхауэром. Он знал людей из его администрации, знал Шермана Адамса, губернатора Нью-Гемпшира, который потом стал руководителем администрации Эйзенхауэра. Фрост был в долгу у Паунда – Эзра помог ему. Но самое главное – он был одним из основателей поэтического модернизма.

– Мы называем его одним из поэтов-имажистов! – выкликнула мать Любы. Каждый раз, выбрасывая реплики в зал, она приподнималась со своего места во втором ряду, слегка подпрыгивая, как слегка ослабевшая пружинка.

– Да-да, Паунд собрал антологию поэтов-имажистов под названием «Des Imagistes». Но он вышел из группы после 1915 года и уехал во Францию.

– Эзра Паунд крайне мало известен русскоязычному читателю, – вновь зазвенел слегка дребезжащий голосок Эльвиры Марковны. – Возможно, потому, что он был фашистом. Или в связи с его «нестандартный» поэзией. Но имажисты очень повлияли на русскую поэзию. У нас тоже были имажинисты. Им было свойственно праздничное ощущение жизни.

– Да, вы правы, дорогая дама. Надо сказать, что Фрост имел совсем иное видение жизни и, не скупясь, делился им с читателями. Он не был «легким» поэтом, это огромное заблуждение, когда его воспринимают как патриархального, крестьянского поэта, эдакого Дедушку Мороза.

– У нас был Заболоцкий.

– К сожалению, не знаком. Но вернемся к Фросту, к нашему американскому Морозу. Он умер в 1963 году, в том же году, когда застрелили Кеннеди, но до этого рокового события. – Джейк остановился, ожидая, что бойкая русская вставит свои два цента, но она молчала. – Надо сказать, что это Удалл, министр внутренних дел США, предложил кандидатуру Фроста для инаугурации. И Кеннеди сказал: «Что? Этот старый актер, тот, что вечно тянет одеяло на себя? Да они все забудут, что меня только что избрали президентом. На следующий день газеты будут писать только о нем». Так и оказалось на самом деле.

– Он лукавый был старик, этот ваш Фрост, – посмеивается Эльвира Марковна.

– Да, было такое, – вторит ей Джейк. – По сегодняшним стандартам он бы не показался чересчур политически корректным. У него были очень личные убеждения во всем. И выражал он их яростно, отчаянно, закусив удила. Я цитирую Парини: «Демократ, который ненавидел Рузвельта. Поэт труда, но он не желал поддерживать „Новый курс“. Он не был против войн в целом, но выступал против Второй мировой войны. Он поддерживал Айка[56] и Джона Кеннеди. А еще был антикоммунистом, симпатизирующим Никите Хрущеву».

– Тот еще фрукт!

– Хе-хе-хе!

– Почитайте нам его стихи!

Зрители хлопают. Люба ждет, что Роберт появится в зале, подсядет к ней, встанет в дверях или устроится рядом с Джейком. Но его здесь нет.

Джейн ободряюще улыбается. Джейк подтягивается, одергивает пиджак с накладными карманами и начинает декламировать:

– Да, с ночью я воистину знаком…

Эльвира Марковна покачивает головой в такт словам, слегка раскачиваясь, словно укачивает ребенка. Ей вторит Джейн.

– Я под дождем из города ушел,

Оставив позади последний дом…

Публика невнимательна. Лампы дневного света отражаются в сливочном сиянии паркетных полов, слышны кашель, перханье, бормотание; пронзительно шаркают старческие ноги, постукивают ходунки. В дальнем конце зала сгорбленная пианистка трясущимися руками открывает рояль и начинает подбирать неверную мелодию.

Навстречу мне в потемках сторож брел.

Чтоб ничего не объяснять ему,

Я взгляд нарочно в сторону отвел.

Увлекшись, Джейк раскачивается, полузакрыв глаза. Но никто, кроме Любы, ее мамы и Джейн, его не слушает.

Внезапно, сам не знаю почему,

Мне показалось, будто мне кричат

Из города. Я вслушался во тьму.

Рядом со сгорбленной пианисткой присел тщедушный господин в клетчатом пиджаке и стал подыгрывать ей одним пальцем. Джейк, отдавшись стихам, не обращает на это внимание, продолжая декламировать:

Но нет, никто не звал меня назад,

Зато вверху расплывчатым пятном

Небесный засветился циферблат —

Ни зол, ни добр в мерцании своем.

Да, с ночью я воистину знаком.[57]

Джейк поднял веки. Стихотворение закончилось, аудитория разбрелась по столовой. Рояль издавал резкие, бравурные звуки.

– Обратите внимание, господа, Фрост говорил о той темной стороне жизни, страданиях… возможно, о темных своих мыслях… В стихотворении он признается, что темнота ему знакома, я бы сказал, свойственна. Да, такова судьба поэта. Заметьте, один мой хороший знакомый, писатель, друг моей супруги, утверждал, что «все люди – евреи, и лишь немногие знают об этом». Речь здесь идет о страдании…

Джейн приподнялась со стула, обернулась к полупустому залу, любезно улыбнулась и помахала ручкой – так птица приподнимает лапку, отрываясь от промерзшей земли.

– У нас в России была поэтесса, Марина Цветаева. Она написала, что все поэты – жиды, – приподнялась со своего места Эльвира Марковна.

– О да! В христианском трактовании ту же мысль высказывал Серен Кьеркегор, если вам, дорогая дама, знакомо это имя. Датский философ утверждал, что все люди живут в состоянии отчаяния, а те, что не испытывают отчаяния, находятся-таки в самом отчаянном положении.

– Ах, как интересно! Профессор, вы сможете еще раз посетить нас? У меня, да и у всех, я уверена, накопилось столько вопросов!

– Конечно, дорогие друзья. Я к вашим услугам и буду счастлив провести лекцию… Что именно вас интересует?

– О! Литература, поэзия, история!.. Мы так вам благодарны! Господа! Давайте поблагодарим нашего нового друга и мою дочь Любу, которая привезла его к нам! – Эльвира Марковна обернулась к залу, подняла руки и стала изо всех сил хлопать в ладоши.

В ответ раздались жидкие хлопки. Рояль задребезжал радостным маршем.

– Споемте, друзья! – послышался одинокий призыв.

– «Мурку»! – поддержали его.

– «Подмосковные вечера»! – послышалось в ответ.

– За что ж вы Ваньку-то Морозова, ведь он ни в чем не винова-аат, – запели старички, и были разухабисто поддержаны порывистыми звуками, издаваемыми стареньким разбитым роялем.

4

Не дождавшись Роберта (он так и не появился в «Новом Иерусалиме»), Люба отправилась в обратный путь – отвозить профессора и его супругу в «Приют». Моросил дождик, сырость пробиралась под одежду. Машину потряхивало; вглядываясь в сумерки, Люба наклонилась вперед. Профессор и его подруга задремали, Люба не решалась включать музыку. Джейн посвистывала носом на заднем сиденье, а Джейк спал рядом с Любой, вытянув ноги, похрапывая и распустив губы.

Так и ехали: извилистые улочки, скоростное шоссе, желтки фонарей в серо-молочном тумане, хлопьями оседавшем на вечернюю землю. Где мой Роберт? – думалось Любе, вспоминавшей их первую встречу и всю историю ее нереальной любви. Куда ушел, почему покинул меня?

Глава вторая

Встреча с призраком

1

Любе часто вспоминалось то первое появление Фроста… Разметав волосы по слежавшейся подушке, она дрожала ресницами, досматривая утренние сны. Сон и явь сливались в один полупрозрачный силуэт. Призрак – или это был сон? – тенью замаячил в дверном проеме. Пытаясь удержать зыбкие видения, сквозь полуопущенные веки Люба уже следила за бликами света и тени. Сознание все еще цеплялось за ускользающий сон. Она чего-то ждала, не понимая, не зная что именно. Роберт прошел на середину комнаты, оглянулся… Словно оценивая пространство, место, время. Возможно, долго пребывал в иных просторах. Объяснение напрашивалось простое: полумрак спальни, бодрствующая по ночам кошка, что дремала в ногах кровати, тяжело спрыгнула на пол и на мягких лапах прошла на кухню, задев дверь. Тусклый предутренний свет слабо сочился сквозь полотняные занавески. Тени менялись, колебались, перемещались. Силуэт – или это был призрак? – медлил. Шаг, поворот головы. Протянул руку, поднес к глазам фотографию в рамке: семейный портрет на природе. Вернул на место, прошелся по комнате. Наконец, откинув полы пиджака и подтянув на коленях коротковатые брюки, устроился в кожаном кресле, что громоздилось в углу. Как догадалась Люба, что это был именно Фрост, а не какой-нибудь другой неприкаянный дух – рядовой домовой, случайно зашедший в ее спальню? Сама наделила его именем? В памяти осталось: утро, дверной проем и поэт, которого ждала всю жизнь. Предчувствие или осознание чуда.

На следующий день он явился под вечер.

Конечно, можно было предположить, что Люба заслуживала диагноза. С другой стороны, у нее было живое женское, творческое воображение.

– Здравствуйте, – робко сказала писательница L.

– Приветствую! – ответствовал поэт.

С юности помнила:

На небо Орион влезает боком,

Закидывает ногу за ограду…

На нем был двубортный пиджак. Поэт улыбался.

Удивилась ли, испугалась? Или всегда ждала, а то, что ожидаешь подсознательно, – кажется правильным, долгожданным? Хотелось поскорей расспросить его о поэзии, Америке, о Новой Англии, о смерти, наконец… Вместо этого она произнесла:

– Вы поэт, я знаю. Я тоже… Пробовала, писала стихи. Но разве можно… возможно это – писать?… Ощущаешь, что жизнь утекает между пальцев…

– Вы еще очень молоды, моя дорогая, – с улыбкой ответил поэт. – Вы мало знакомы с жизнью.

Люба, возможно, хотела обидеться, но неожиданность нового присутствия в однообразном существовании, необычность ситуации – все это взволновало ее. Она подобрала ноги, чтобы Поэт не рассматривал ее полные лодыжки, слегка развернула торс, выставила грудь.

– Меня зовут Любой. А почему вы так хорошо говорите на моем языке?

– Потому, моя дорогая, что это вы меня вызвали. И я именно такой, как необходимо именно вам.

– Вы мне снитесь?

– Зачем? – Фрост снова улыбнулся. В ответ Люба стеснительно приподняла к нему просветлевшее, благодарное лицо. – Хотите, ущипните себя, ну вот за руку ущипните.

– А если я до вас дотронусь?

– Ну, это я не знаю, дарлинг, насколько у вас богатое воображение.

– А вы сейчас исчезнете?

Любе не хотелось, чтоб он исчезал. В конце концов, даже если он всего лишь снился ей – или она незаметно соскользнула из застарелой депрессии в состояние, когда людям являются призраки и слышатся голоса, – эта новая реальность, по крайней мере, казалась занимательной, интригующей. Новое всегда лучше старого – так думала Люба.

– Не печальтесь, Люба, – сказал Фрост, и она вспомнила, а может, услышала:

И если станет жить невмоготу,

Я вспомню давний выбор поневоле:

Развилка двух дорог – я выбрал ту,

Где путников обходишь за версту.

Все остальное не играет роли.[58]

2

Из прежней – дописательской – жизни Люба помнила его стихи. Любовь к поэзии (странная российская привязанность к рифмованным строкам) досталась от родителей-шестидесятников. Неписаные, непровозглашенные правила этой прежней жизни в семье советских интеллигентов довлели над ней по сей день: духовные ценности должны преобладать. Главное, пренебрегать всем материальным. Помнится, мама читала стихи о любви, а папа мощным голосом вещал о страсти. Родители служили инженерами, поэзия украшала их советскую повседневность. Дорогу делает не первый, а тот, кто вслед пуститься смог. Люба всегда считала, что быть первой не ее удел.

Опушка – и развилка двух дорог.

Я выбирал с великой неохотой,

Но выбрать сразу две никак не мог

И просеку, которой пренебрег.

Глазами пробежал до поворота.[59]

В юности она тоже пыталась писать стихи, но все больше о любви, о взрослении. Родители поощряли, при этом дружно уговаривая выбрать «востребованную» тропу.

Вторая – та, которую избрал, —

Нетоптаной травою привлекала.

Примять ее – цель выше всех похвал,

Хоть тех, кто здесь когда-то путь пытал,

Она сама изрядно потоптала.

И обе выстилали шаг листвой —

И выбор, всю печаль его, смягчали.

Неизбранная, час пробьет и твой!

Но, помня, как извилист путь любой,

Я на развилку, знал, вернусь едва ли.[60]

3

В третий раз Фрост явился вновь на рассвете. Все так же, проникая сквозь тонкие шторы, в окна сочился серенький свет, возвещая холодное утро. Осень уже отцвела. Природа замерла, захирела, готовая принять зимний обморочный сон. Любе приходилось просыпаться засветло. Прищурив опухшие со сна веки, она тянулась за будильником. Шесть утра. Пора вылезать из теплой постели, оставлять под одеялом беззаботно похрапывающего мужа, тащиться в ванную, вставать под горячие струи. Тут-то ей и явился Фрост. Он вошел в спальню через дверь. Обычным способом – не материализовался из облака, но встал на пороге словно долгожданный гость. На нем был шелковый халат. Из-под халата выглядывали брюки – домашний образ джентльмена. Люба была очарована. Но испугалась, почти возмутилась:

– Что вы здесь делаете? Это моя спальня! А вдруг муж проснется?

– И что? Ведь вы меня ждали? К тому же, вы думаете, он сможет меня увидеть?

– Но я-то вас вижу!

– А что, у вас с ним такая близость? Ему дано лицезреть ваши видения?

Сказано это было несколько надменно. Или язвительно?

– Какие видения? Ах, вы…

Тут Люба окончательно проснулась, горячего душа не понадобилось.

– Вы будете пить кофе? – спросила она любезно. В конце концов, если он призрак, это не означает, что обращаться с ним надо без подобающего ему уважения.

– Непременно, – ответил Поэт и улыбнулся.

Люба тоже растянула рот в улыбке.

– Подождите, – сказала она, – я сначала освежусь.

«Похоже, моя речь приобретает устаревшие фростовские интонации. А может, это обороты из прежней жизни, из его времени? Или мое собственное восприятие, полученное из книг, фильмов? Откуда иначе мне знать, как звучала речь в те времена?» В голову пришло, что ей совершенно не известно, так ли выражался истинный поэт Фрост. Впрочем, говорил-то он по-английски… Пил ли он кофе? Впрочем, в Америке все пьют кофе…

Люба выскользнула из-под одеяла (Фрост деликатно отвернулся), поспешно накинула халат. Нет, не ежедневный тяжеленный, несвежий махровый балахон, а длинный, элегантный, шелковый – холодно, но прилично. Утренний туалет пришлось совершать в темноте, при закрытых шторах, впопыхах. Она боялась, что Фрост исчезнет или зайдет в ванну, даже заперлась на защелку, чего в семье никто не делал. В этом доме не страдали чрезмерной щепетильностью. Здесь по утрам ходили нагишом, издавали неаппетитные звуки – результат взаимного комфорта или безразличия: спутник долгих браков, бич супружеской жизни. Она торопилась, боялась, что проснется муж, что редкий шанс испарится, а призрак ускользнет. Откуда знала, что это призрак? Да и как (в который раз возникает один и тот же вопрос) – как она признала в нем Фроста?

Поэт сидел у стола, подперев подбородок ладонью. Вид у него был задумчивый, серьезный.

– Toast? – спросила она. – Гренки? Кофе с молоком?

– Со сливками, если можно, – попросил Фрост.

– У нас нет сливок, только молоко, – развела руками Люба.

– Ничего страшного, можно и с молоком, – успокоил ее Роберт.

– Мы пьем черный, – извиняющимся голосом объясняла Люба доставая из шкафа хорошие чашки – розовые с золотым ободком.

Обмахнула для приличия стол, положила зеленые салфетки. Кофе уже струился в полость кофейника.

– Что ж, Люба… Ведь Люба – это «любовь», да? Что с вами случилось?

– Ничего не случилось. У нас… у меня все хорошо, – стала торопливо бормотать Люба. Она смутилась; гость смотрел пристально, вытягивал правду из самой глубины ее существа. – Я не жалуюсь, у меня все хорошо. Ну, вот работа, да… Тяжело тащить изо дня в день. Рутина…

– Да, я понимаю, трудовая жизнь… Впрочем, в этом есть мудрость и успокоение, поверьте мне.

– Ах, ну что вы говорите! Я все думаю, не поменять ли мне работу…

– Зачем?

– Не знаю… Как-то все не так. Я вот почти не пишу, денег мало. Ничего нового впереди меня не ждет.

– Но вы ведь любите помогать людям?

– И что? Кому я нужна? Кто меня там ценит?

– Ну а вы, вы сами, Любочка? Вы себя цените? Вы такая прелестная женщина. – Люба зарумянилась свежим после душа лицом. – Да-да, не краснейте, хотя вам румянец к лицу. Любовь – это непреодолимое желание быть непреодолимо желанным. Вы желанны, Люба. Ведь и муж вас желает, не правда ли?

Это было не совсем так, но Люба хранила свои секреты, даже от самой себя. Тайная жизнь согревала душу. Она смущенно опустила глаза.

– Ведь вы меня позвали, не так ли? Поэтому слушайте: не надо ожидать результатов. Секрет в том, чтобы жить, понимая, что результат ваших усилий не гарантирован. Единственный гарантированный результат – это не тот, к которому вы стремитесь.

4

Теперь в ее семейной повседневности уменьшилось число бытовых конфликтов, в то время как на воображаемом – вполне для нее реальном – фронте бури сменялись затишьями. Люба пребывала в полусне. Очарованной зомби шла по жизни, когда все решения принимал кто-то другой – муж, сын, начальница, коллеги по работе, продавцы магазинов, случайные попутчики-свидетели, друзья, прохожие, обстоятельства, погодные условия. Даже войдя в «Старбакс», она неуверенно переступала с ноги на ногу, не смея сделать выбор, почти всегда доверяя это ответственное дело юным кофемейкерам, обслуживающим захлебывающуюся в кофеине Новую Англию. Не раз ей приходилось сталкиваться с нетерпением случайных собеседников, официантов, даже работников бензоколонок. Она задумывалась – частенько надолго, – какой бензин ей нужен, на какую сумму, какой именно майонез следует приобрести, какую книгу снять с полки. С фотографий этих лет смотрит еще моложавая, слегка расплывшаяся женщина с неопределенным выражением лица, где затаилась то ли детская растерянность, то ли природная глупость.

Отношения с Поэтом развивались поступательно, поначалу Фрост являлся в самое неожиданное время. Чашка кофе, выпитая вместе с Робертом на семейной кухне, закрепила в сознании Любы чувство обыденности. Призрак пил кофе, вел беседы, разгуливал по дому в халате, употреблял сливки, в отличие от нее, Любы, предпочитавшей пить черный кофе, но с тремя ложками сахара. В ночь на Хеллоуин Фрост явился в очередной раз. В предвкушении популярного американского праздника писательница L приобрела тыкву и поставила ее на крыльце у двери. Тишина и тепло – вот что нужно душе. Дома она была одна. Читать не хотелось, и она уселась на диван в гостиной. По телевизору гоняли страшилки, и Люба, убаюканная мечтами и мыслями, одним глазом посматривала на экран, то и дело впадая в задумчивость, перелистывая сборник стихов Фроста. Они вызывали у нее странные ощущения. С ранней юности была она верной поклонницей Марины – бунтующей, откровенно страстной Цветаевой. Предпочитала стихи, лишенные сентиментальности и красивости. С трепетом обратившись к поэзии Фроста, что она там нашла?

О, даждь нам радость в нынешнем цвету.

Избави нас проникнуть за черту

Неумолимой жатвы. Сопричисли

К благим весенним дням благие мысли.

Люба читает о любви, и ее слегка подташнивает от высокопарности.

Любовь владычит во вселенской шири,

Но явлена лишь людям в здешнем мире.[61]

Кто это срифмовал – Ломоносов? В каком веке написаны эти строки? Может, это дурной перевод?

For this is love and nothing else is love,

For which it is reserved a God above

To sanctify to what far ends he will,

But which it only needs that we fulfill.

Но Люба не переводчица, нет. Она писательница, и только. Писательница, страдающая от сухости, бесплодности. Но ей так хочется приблизиться к Фросту, понять его.

5

Есть что-то, что не любит ограждений…

Помнится, бабушка ушла на пенсию, чтобы сидеть с ней, с Любой. И бабушкина жизнь – деятельная, женская жизнь – закончилась. Не так ли дело обстоит и с ней? Вот кто она – женщина, выбывающая из игры. Или дело в том, что это извечная судьба писателя, переживающего жестокий ступор? Запор. Одиночество порой оправдывается достигнутыми или достигаемыми результатами – плодами стремлений, желаний. Она всматривается в пейзаж за окном: желтеющая листва, дуб перед домом, что простер ветви далеко за пределы маленького клочка земли. Дом, участок за домом, асфальтовая дорожка, что ведет к дому, принадлежат не Любе, а банку. Но кому принадлежит этот дуб? Кому принадлежат холст, кисть, эти пальцы, что так плотно обхватили кисть, карандаш; пальцы, что теребят холст, пишут слова – проводники чувства, мысли? Есть нечто, что не любит ограждений… Что верит в жизнь, страдая отчужденьем.

Глава третья

Люба и Интернет

1

Если уж вспоминать, то вспоминать все с самого начала… Возвращаемся на несколько лет назад и находим Любу в роли… уборщицы. Да-да, писательница наша подрабатывала, убирая чужие дома: мыла полы, пылесосила, протирала поверхности, боролась с энтропией ежедневности. В доме на границе между Ньютоном и Уэстоном Люба задержалась надолго. Неудобным казалось бросать добрых людей, что платили ей за каждый вымытый угол, протертые полы, облагороженные унитазы. Платили хорошо, относились еще лучше: поили чаем, разговаривали – о России, о книгах. Однажды хозяин дома Энди (вежливый, услужливый и отчего-то всегда печальный – голова его напоминала небольшой круглый аквариум с рыбками: глаза плавали на белом лице, голубые, слегка поблекшие; кожа на небольшой лысине казалась прозрачной, нежной – такой бывает покрытая редким пушком макушка младенца), заваривая чай в пакетиках, пододвигая поближе к Любе печенье в красивой коробке, неожиданно стал рассказывать о своей работе. Может, не с кем было поговорить о новом тоннеле под Бостоном, о мостах и дорогах.

– Знаете ли, Люба, что вскоре у вас появится возможность вновь общаться с вашими друзьями в России?

– Я им звоню… Иногда. Редко, но звоню. Письма пишу. Правда, все реже и реже…

– О, нет! То будет совсем другое общение! – воскликнул Энди.

Он был так воодушевлен, что Люба поняла – надо поддержать разговор.

– Как можно по-другому общаться через океан?

– О, это будет новая эра! – Энди мечтательно, слегка меланхолично улыбнулся – Люба подумала, что никогда не видела у него радостной улыбки, – и стал рассказывать о той интимной связи, в которую, обмениваясь информацией, могут вступать между собой компьютеры.

– Представьте, Люба, очень скоро вы сможете найти друзей и родственников в этой Мировой сети! Обрести утраченные связи. Переписываться с ними. Представляете?

Он был такой энтузиаст, этот Энди, и чем-то ей нравился. Милый идеалист, мечтатель.

– Ну, что вы, Энди, я никогда не смогу участвовать в этом… мероприятии, – ответила она, что явно его разочаровало. – Я боюсь машин, компьютеров, я никогда не смогу пользоваться ими. Даже если меня насильно посадят перед экраном, я все равно не смогу ничего с собой поделать.

– Да у вас выхода не будет! Все, слышите, все! Смогут! И будут ими пользоваться…

– Вы ошибаетесь, Энди, – сказала Люба, отхлебнув из пузатой кружки бергамотового чая. – Я-то как раз не смогу. Я то самое существо, что выползло из океана для того, чтобы жить на суше, но задыхается без воды. Я буду напоминать бронтозавра… или как его там звали? Беспомощное чудище в новых условиях. Если бы я могла переводить поэзию или если бы вам были знакомы русские стихи, я бы процитировала одного поэта, которого давно уже нет на свете, но он именно об этом писал, и почти такими же словами.

Возвращаясь домой, она твердила себе потихоньку:

Прекрасно в нас влюбленное вино

И добрый хлеб, что в печь для нас садится…

Люба забыла когда-то давно любимое ею стихотворение, написанное загубленным поэтом. Поэзия ушла из жизни, сменившись необходимостью выживать в новых условиях. Но в памяти всплывали полузабытые строки. Она так именно себя и ощущала – той самой тварью, неповоротливым чудовищем, что выползло на сушу, на незнакомую, не обжитую ею почву. А ведь Энди с ней разоткровенничался не случайно. Может, он одинок? Или она, Люба, совсем не такое пропащее существо, как ей кажется? Отчего же она так себе не нравится…

И вновь твердила:

…Как некогда в разросшихся хвощах

Ревела от сознания бессилья

Тварь скользкая…

Когда году в девяносто пятом, а может, в девяносто шестом она обнаружила, что появилось новое окно, некий выход в мир – Интернет, – даже и не вспомнила об этом Энди. Вернее, воспоминанием о нем, об этом провидческом разговоре Люба поделилась с мужем, но уже позже, освоив Всемирную паутину, а еще до этого овладев компьютером. Как еще раньше овладела вождением машины… Именно овладела. Бросилась вперед, вгрызлась, въелась в новое знание, сделала его своим.

2

Постараться забросить нити-связи, собственные сети в эту огромную, но пока еще неуклюжую Мировую сеть – эта идея показалась ей поначалу чудовищной. Выбраться из молчания? Но возможность воссоединения с миром соблазняла. Люба забросила невод. Сначала робко, затем смелее.

Сеть менялась, росла, взрастали посаженные Любой ростки прозы, слова, фразы, отданные то ли Одному Большому и Общему Космосу, то ли неизведанному и опасному Миру Людей. Чужой реальности.

В реальной жизни Любы, писательницы L, не было отдушины. Окно в мир, казалось, давало возможность дышать. Можно было отправить-отпустить в этот мир свою ласточку, своих почтовых голубей – в поисках спасения. Она окунулась в виртуальную реальность, ступила через символический порог в прорубленное, вставленное в обманчиво плотную ткань ежедневности отверстие – воронку, выход (или вход) в пространство. Утром, наскоро проглотив нехитрый завтрак, выпив две чашки кофе (от одной она не просыпалась), Люба втискивала себя в надвигающийся день. Каждое утро она опаздывала. Каждым вечером, перед отходом ко сну, обещала себе, что вот завтра, теперь, на этот раз не опоздает. Но… опаздывала. На пять – десять минут. Запыхавшись влетала на второй этаж, бежала к своему столу, включала компьютер, поднимала телефонную трубку, перелистывала бумаги, лихорадочно копошилась, чтобы все видели, что она здесь, работает. Затем, нервничая и постоянно посматривая, не видит ли кто, открывала свое окно в мир. Любому – а Люба была тонкой, нервной, чувствительной особой – нужна награда, возможность очертить магический круг. Мое время, мое пространство. Необходимость высказаться. Добыть, отвоевать у мира, ежедневности привычку, надежду, хоть чуточку пространства. Пусть не дом, не комнату, так хотя бы угол.

У самых истоков русскоязычного Интернета писательница L стала искать в Мировой сети ответы на свои вопросы. Забрасывала их в Паутину, как камни в стоячую воду; Паутина расходилась кругами, возвращаясь к ней с ответами, которые были так же далеки от ее вопросов, как реальная жизнь далека от литературной. «Творчество, – набирала Люба, – писатели» – и в ответ летели статьи и фразы, не имеющие ничего общего с тем, чего жаждала ее душа. Общения, понимания, близости, приятия искала она, но мир не желал понимать, не принимал ее, и она тоже не хотела принимать этот бездушный, безжалостный мир.

Наткнувшись в Сети на женскую прозу, она была потрясена тем, какое множество дам и девушек страдает тем же недугом, сколько пишущих существ женского пола заполонило Интернет. А ей, Любе, казалось, что она уникальна. Казалось, она – писатель. Именно «писатель», а не какая-то там «писательница». Осторожно, вглядываясь в экран близорукими глазами, робко вступая в неведомый новый мир, Люба стала писать – создавать блог.

Глава четвертая

Блог-журнал

1

ЛЮБИН ЖУРНАЛ

Первое августа. Приходишь на службу, тупо смотришь в компьютер, приходишь домой и встаешь к плите. А вот если бы… Встать утром, пойти к озеру, вдыхать влажный воздух. Тихо, пока все на службе и в школе, выпивать первую чашку кофе. Смотреть в окно, писать. Или идти на службу, а там… писать…

Никто ее не знал. Чувство публичной анонимности окрыляло. Казалось, она заголилась в парке, на улице – прилюдно, – а ее никто и не заметил.

Я пытаюсь. Мне страшно.

Так писала Люба, робко приоткрывая дверь в новую реальность. Ей показалось на мгновение… это мгновение длилось, может, полгода, может, меньше; нет, она даже поверила, что сможет стать собой, обрести себя.

Тревоги, волнения, самокопание.

Она могла написать: одиночество, растерянность, пустые надежды. Но слова были неточными; чувства, мысли были не ясны ей самой. Чего ждала, во что поверила? На что надеялась?

ЛЮБИН ЖУРНАЛ

Второе августа. В самом центре города пахнет океаном. За всеми шумами, дымами вдруг повеет океаном… И думаешь: как-то не совмещается… не совпадает. Конторы, люди, машины, а рядом – океан.

Бедная, бедная, глупая Люба. Поверившая в любовь. Ждущая мечту, как ждала Ассоль. Люба, спешащая на службу. Люба, дремлющая в дребезжащем трамвае. Усталая, осевшая от тревог, погрузневшая от забот. Постаревшая девочка, не желающая расставаться с мечтами, ждущая на холодном Атлантическом берегу свою страсть, мечту, голубую, розовую, дымкой окутанную бригантину. К кому обращалась она, для кого писала?

ЛЮБИН ЖУРНАЛ

Третье августа. Вы любите магазины старой книги? В прошлой жизни я жила напротив такого магазина; а теперь за углом, в двух шагах от моего офиса, совсем рядом, подземный букинист – расположенный в подвале магазинчик. Вид у дамы за кассой, как у undercover agent[62]. Но тем не менее или тем более я приобрела там ободранную «The Female Imagination»[63] Патрции Мейер Спекс. Теперь я узнаю все про женское воображение. Как ни странно, книга с этим занимательным названием объясняет все о женской литературе. И теперь я точно буду знать, что же это такое – женская литература, термин, который всегда звучал для меня сомнительно (в какой-то мере даже оскорбительно). Профессор Спекс преподавала в Уэллсли в давние годы – я тогда еще только родилась. Теперь меня будет заботить, не устарели ли ее взгляды на дамскую литературу.

В этих записях Люба сумела сохранить голос, но спряталась за новой маской. Она и сама ощущала присутствие этого очередного экрана – между собой и миром. Возможно, совсем без маски уже невозможно жить. По всей вероятности, мы научились причинять боль на ином уровне; физическая боль уступила место эмоциональной. Маска – словно одеяние древнего рыцаря, мой панцирь, мой щит. А слово? Моя шпага, мой меч? Или крест? Но ведь слово – та же маска… Люба останавливалась, следила за ходом своих мыслей, затем вновь воодушевленно, с надеждой писала:

Кроме всего прочего, Вселенная была сегодня особо милостива ко мне. В дорогом кофе-шопе с меня не взяли ни одного доллара за мой эспрессо-гранде. Я спросила – почему? Because I said so, – ответила Вселенная в лице очень серьезной черной девушки. То ли я сделала сегодня нечто хорошее, и Великая Пустота подмигнула мне, то ли вид у меня, захеревшей без кофеина, был жалкий. Но я не гордая. Спасибо Вселенной.

Попробуй отыскать в этой Вселенной таких же, как она одиноких мальчиков и девочек, обманутых мечтой, навеки одурманенных романтикой поэзии, дальних стран. Где они?

2

ЛЮБИН ЖУРНАЛ

Двадцатое августа. К пятнице в лицевых тканях, складках, на кончиках ресниц накапливаются усталость, недосып. Измученное лицо уже не может смотреть в компьютер, улыбаться, рассматривать другие лица толпы. Выпадая из предыдущего дня в последующий, я невольно вспоминаю «All That Jazz»[64]: утреннюю процедуру – капли в глаза, душ, лекарства, прогон, еще прогон, утро, еще одно утро. Я выпадаю в кухню: чашка кофе, – затем электричка. Пудреница, зеркало, правый глаз, левый глаз. Пассажир справа, пассажир слева… Сегодня у Вселенной туго затянутый пего-блондинистый хвостик, след от зеленого карандаша (а может, это тени?) вокруг глаз. На кофейном фронте Вселенная взяла с меня положенные $1.85 за мои «two shots» и перефокусировала свои глаза во всем их зеленом великолепии на кого-то за моей спиной. Ах, там был корпоративно-прелестный экземпляр бостонского разлива. Сегодня я Вселенную не заинтересовала. Она пританцовывала в желании услужить этой иллюстрации американского успеха. Одетый в голубую рубашечку, он был высок и хорош собой. Ну, что ж! Эспрессо выпит. Лицо расслабляется в предвкушении конца рабочей недели. Все! Шабаш! Вопрос: что делать с бездомными? Я не могу спокойно проходить мимо лежащих, сидящих, стоящих, просящих. Тот, что уже месяц выстаивает у нашего здания, подобен… Чему он подобен? Он стар, он потухший, изрытый морщинами, как будто жизнь его перепахала насквозь. Месяц назад он вызвал у меня мгновенный и острый приступ боли и злости. Я протянула ему бумажную денежку. А теперь он здесь стоит, как памятник самому себе, глаза его – ужасные провалы, жалкие, страшные. Но я не могу ему все время вспомоществовать. Ни финансов моих, ни эмоций не хватит. Сегодня он почувствовал мое присутствие (я не шучу), подскочил и открыл мне дверь из кофейни. Я ему улыбнулась, сказала: «Спасибо, большое спасибо». Посмотрела в глаза. Может, иногда достаточно сказать привет, показать, что мы его видим?

Ко времени этой записи у Любы уже появились читатели – френды. Было радостно, неожиданно приятно, что кто-то читает, замечает, видит ее.

В журнале она назвалась «L» – и все. Это был ее ник. На пятничную запись ей ответили так:

«Весь этот джаз» я буквально на днях смотрела… впервые. Стиль жизни – как стиль, умение «проигрывать» повторы и неожиданно – вдруг! – добиться от себя «высокой ноты», выпадая из ритма; смотреть эту пленку со стороны, полюбить все так, как оно есть, потому что… это же так просто: БЫТЬ…

А еще так:

Дорогая L! Сочувствую, но не думаю, что контакт (даже мимолетный, визуальный, вербальный) что-нибудь даст любой из сторон. Я всегда ограничиваю взаимодействие с клошаром до умеренного вспомоществования и уверен, это самые оптимальные отношения. Участие, выраженное материально, действенней и более существенно, чем любые эмоции. Поскольку эмоции мои принадлежат другим, совсем другим личностям и тратить их без разбору безрассудство.

Тайная радость и тайное знание поселились у Любы в душе. Она породила двойника. Это существо было нематериальным, плоским; жизнь в нем лишь зарождалась. О нем знали немногие. Но новый персонаж, созданный из ее личной жизненной истории, оживал – она оживала! – поселившись в этих нематериальных глубинах, где зашифрованные, напитанные цифрами, буквами таились ее, Любины, мысли.

3

Это был успех. Она отправилась в Сеть, позволила себе приоткрыть раковину, вынуть из сердца сокровенное, выразить в строчках… Сеть не отвергла Любу. Наоборот, приняла. Послала френдов, сочувствующих, внимающих… Успех – вот что манило писательницу L.

Как просто – просто и ясно! Совсем не заоблачные дали, а внимание, забота, обратная связь. Люба мечтала о любви. Сложно все, думала она, потому что успех – это нечто вне тебя, вне себя. Как сделать так, чтобы почувствовать его частью целого: впустить ли внутрь, войти ли в него? Жгучая мечта, страстная надежда; нет, стремление, желание, толчок изнутри, безумная жажда выкарабкаться. Успех – путь наверх. Казалось, что набело еще ничего не написано, а только в корзину… скомкано, смято, начеркано, измарано. Горло перехватывает от злости. Вперед, вперед – туда, к ним, наверх, к людям… Но внутри – пустота. Пустота внутри, вакуумом высасывает, засасывает любую возможность радости, любую надежду на цельность, наполненность, слияние с миром. А ведь в мире так много есть для тебя – так много мира, желаний, чаяний. Все познать, увидеть, впитать, осмыслить, понять, пережить – сейчас, в этой жизни! Не после, не в следующем рождении, а сейчас, в этом воплощении.

Глава пятая

У океана

1

ЛЮБИН ЖУРНАЛ

Двадцать пятое августа. Повседневность отваливалась слоями, постепенно. Сосны стояли рядами, подступая к террасе. У крыльца вырос гриб. Он пробил почву, и земля расступилась. К шляпке прилипли пожелтевшие сосновые иглы, песчинки. У озера проходила узкая коса, покрытая мелким белым крошевом песка. С одной стороны косы озеро, с другой – пруд с кувшинками. Видели ястреба, подхватившего то ли лягушку, то ли рыбу. Просыпались, шлепали купаться в ледяную воду, которая уже через минуту казалась теплой. На океан, к камням, не хотелось, хоть океан был в восьми минутах езды. Озеро и океан казались реальными. Остальная жизнь – сном.

2

Тридцатое августа. Еще раз о творчестве, или о процессе, или о свободе… Я не думаю, что подобные мысли приходят в голову человеку, живущему в комфорте. Скорее тому, кто ходит на службу. Опасно обобщать. Но все же… Лучше найти работу получше, денег зарабатывать побольше. Быть как все. Наслаждаться жизнью. Или решить, что это баловство, хобби такое. Пишу я. Уродом родилась. А ты можешь без? Но… У тебя есть ТЕМА. Ты к ней подбираешься, она тебя ужасает и, притаившись, ждет тебя. И о ней можно или правду, или ничего.

3

Пятое сентября. Мы говорим: «Свобода». А знаем ли мы, где эта птица гнездится? Внутри она, вот где! «I am just living out an American dream, and I just realized that nothing is what it seems»

(Madonna, American Life).[65]

На эту запись она получила комментарий от женщины по имени N:

«Дорогая L, я там уже искала, и тоже ни фига. Может, где на Марсе… Удачи вам».

Глава шестая

Роман

1

С чего начать? С чего начать… С какого конца начинать новый роман, новую жизнь, следующую страницу? С какого момента начать рассказывать себе самой о себе? Если поэт – это штык, ружье, стреляющее в самое себя, то что такое писатель, прозаик? Ружье, которое не стреляет? Ждать себя всю жизнь – и не дождаться. Выписывать по буквам, стремиться к себе строчками – и проворонить. Люба писала роман. Вспоминала себя, вспоминала, что существует, что вот она, со всеми своими чувствами, мыслями, пусть несуразными, но есть.

Новое входит в жизнь каждый день, но тут же превращается в старое. Новое, оно и есть старое. Морщины – те же складки на коже младенца. В них всего лишь память любви, боли, напряжение мысли, чувства.

Что новое смогу я написать? Все давно сказано, прочитано, прожито.

Люба обращалась к воображаемому читателю. Хотела найти свою тему. Но единственно приемлемая для нее тема – это ее ощущения, собственная жизнь, тщетные попытки поиска истины.

«Когда сын родился, казалось, что жизнь наконец началась. Я была его, а он был мой. Он так болел… его ручки и ножки кололи иголкой, проверяли чувствительность, открывали насильно глазки, он орал; я заходила в эту комнатку в госпитале, где он лежал на таком высоком ложе, маленький, беспомощный. Я заходила туда, как осел: меня выставляли, а я заходила, заходила, заходила. И припадала к его ножкам. Я не кричала, не проклинала этих врачей, просто говорила: он маленький, ему больно. А потом он пришел в себя, это был всего лишь вирус, сообщили мне. Гриша сказал: надо отдать тебе должное, ты могла бы вести себя намного хуже. Так сказал мой муж. Хуже? Как хуже? Рвать на себе волосы, бегать по приемному покою, буянить? А что толку? Вот я помню, он родился, у него брали из крохотной пяточки кровь. Пяточка была величиной с подушечку моего большого пальца. Я думала: случись с ним что – я умру. Кого винила во всех своих несчастьях – себя, наследственность, родителей моих, папу, маму? Америку?

Но как нас всех обманула эта Америка! Нет, не только нас – тех, кто здесь, – но и весь мир. Как она всех обманула, пообещав индивидуальное счастье! Но и Россия нас обманула… Или жизнь обманула? И вот, мы пришли на раздачу, протягиваем руки, и руки наши пусты… Мир бесконечных вещей – игрушек для взрослых, – усталых мужчин и женщин, мир бесконечных возможностей и потребления обманул нас. Всего лишь иллюзия свободы, мираж счастья в пустыне одиночества, возвращение на круги своя… Но… Одиночества не существует, не так ли? Нет боли, нет страдания. Есть фантом боли, обман чувств, видимость одиночества. Куда мы ехали? В заоблачные страны. „Янки, убирайтесь домой!“ – организованно кричит толпа в Севастополе.

„USA GO AWAY“ – было написано огромными буквами на здании, недалеко от Спаса-на-Крови.

„If you want to be OK fuck your woman every day“ – а это уже метровыми буквами по стене третьего этажа на лестнице дома моего детства…»

2

«О чем я пишу? – спрашивает себя Люба. – Год за годом я пишу о себе. Пишу о звездах, о темноте ночи, об одиночестве. О воздухе, которым невозможно дышать.

Я пишу о том, что мне слышится голос моего ребенка.

„Мама!“ – зовет он меня. Почему? Он давно вырос. Но я слышу отчаянный детский крик. Куда бежать? Кого спасать? Вот уже два десятка лет, как я пишу о том, что мне надо переставить мебель, избавиться от лишних вещей, организовать то, что есть, – создать гармонию, порядок. Вот уже много лет я пишу о желании упорядочить Вселенную. О желании привести в порядок мир, победить хаос. Я пишу о женах, о дочерях. Я сама и жена, и дочь. Я пишу о желании сбросить эти одежды, вырваться из этой кожи. Но, оказавшись без нее, что можно сделать в этом мире? Можно существовать, быть? Если совершить побег из той, которую тебе подарил Господь, что выросла вместе с тобой, охраняя твои клетки, внутренние органы и никому не видимую душу, если сбежать (может ли улитка сбежать из своего домика?), уйти, покинуть, не быть в ней, потерять покровы… Придется приобретать новую? Можно, конечно, постараться, отрастить плотный, бесчувственный эпидермис, пористый и жесткий, как кожура апельсина. Но – в который раз! – это будет несвобода, заключение, тюрьма.

Я пишу о себе, о вас, так не похожих на меня. Чья судьба так же скоротечна и непредсказуема. Кто старается, тщится, желает преуспеть, успеть. Но когда начинает болеть душа, отказывает тело, кому есть дело до твоего преуспевания? Так легко жить, когда есть покой. Примириться с ним, слушать его в себе. Но так сложно жить среди себе подобных. Слоны бегут в стадах; мыши выгрызают проходы в стенах, оставляя за собой помет, следы, чтобы пришли другие мыши; муравьи воздвигают муравейники с переходами, отверстиями, стенами – города, возвышающиеся у лесной тропинки, словно холмы. Может, так строился Вавилон? Все суетились, бегали, несли на спинах, на плечах, складывали у стен стройматериалы… Но муравьи переговариваются между собой на своем муравьином языке, шевелят усами, кусают вторгающихся в их муравьиный мир, пускают кислый муравьиный сок. Осы жужжат вместе, хором, поближе к цветам, к людям, к домам. Осиное гнездо повисло под самым небом, под крышей. Не трогайте осиное гнездо.

А люди торопятся строить города, создают семьи, рожают детей – и сживают друг друга со света. Нелегко жить с людьми! Легче жить с травой, с камнями, переставлять мебель, думать о смерти, о душе…

3

Между пишущим и читающим расстояние то сжимается, то растягивается. Расстояние в данном случае – переменная величина. Читатель – переменная величина. Настроение, восприятие – все здесь переменные величины. Остается только текст. Только в тексте, который выписывается, вымучивается, есть постоянство. Не странно ли? Текст – текучая вода, волнами приливает, шумит, бурлит. Отлив – и текст уже гладкая заводь, поверхность вод. Поет, шумит, жужжит в ушах. Вот шорох листвы опавшей, ветер перебирает листья за окном. Раскачивает ветви. Гудит, гудит, как та машина за окном. Птица прокричала – резко, сполошно, тревожно. Замолкла. Тишина. Но разве это тишина? Где-то хлопнула дверь, гудит чей-то кондиционер, пальцы стучат – буква за буквой, клац-клик-клак-щелк…

Текст создается из бытия и небытия. Из потенциала, возможности, желания – и ежедневного, банального, рутинного материала обыкновенной жизни. Из своих и чужих историй. Из желаний, настроений, из беспокойного, упорного воображения. Текст – текучий, неровный. Но… стоит одному ложному звуку прорваться в поток слов, в наш с вами текст, и это новое присутствие создает диссонанс, неправильный, неверный поворот судьбы, слова. Лишняя запятая, ненужный пробел – иной эффект, неверный звук. Текст – глина в руках писателя-ребенка, акварели, разбавленные водопроводной водой.

Вопрос – в чем задача? Является ли условием поиск себя? Или смысл жизни в том, чтобы создать себя? Заняты ли вы поисками текста в себе или созданием текста из себя, из отрывков, настроений, наитий, мыслей, слов, букв?

4

Купленный в кредит мини-лэптоп Люба теперь приносила на работу. Надеялась употребить с пользой для себя: «Буду писать». Но страдала немотой. Бумага терпит, но на бумаге слова выглядят неубедительно. Экран с печатными буквами предлагал иллюзию печатного слова. В поисках сюжета Люба создавала небольшие файлы воспоминаний – детство, отпуск во Флориде, личные рефлексии.

Заметки украдкой

Лето. Туристы с детьми. Норвежцы пьют чай у фонтана. Восход солнца на экране телефона. Закат. Зима в Томске на экране гостиничного телевизора (минус тридцать, а затем минус сорок). Колибри, золотые рыбки, фламинго в небольшом водоеме. Цветы. Пальмы. Опять цветы – орхидеи. Цветущие деревья. Черепаха. Сороконожка на мраморном полу ванной. Внезапный дождь. Шум моря, кактусы и шум кондиционера. Обратный путь меньше чем через неделю. А там опять зима. Дом. Больные и старики, уже навсегда запертые в стенах, где ей приходится работать. Они не могут видеть море, солнце, эти восходы и закаты, разве что на экранах своих телевизоров. Попытка счастья. Липкие от ликера губы с прилипшими песчинками то ли сахарного, то ли прибрежного песка. Чтобы ни о чем не думать, надо постоянно отдыхать. Отдых замедляет мысли. Зима сдавливает. Душа прячется, сжимается. Тело подбирается, уходит в нору одежды, машины, офиса, дома. В пещеру усталости. Остается страх, тревога. Мысли бегут лихорадочной, отрывистой строкой невидимого табло – электрические импульсы из глубины сознания…

На солнце тревога отпускает, мысли замедляются, ползут. Ускользают. Остаются ощущения теплой кожи, согретой солнцем, омытой морем. Волосы падают на лоб, закрывают лицо, глаза. Вода обтекает тело, омывает. Соль моря разъедает усталость, страх. Море плещет у ног. Птицы щебечут. Их голоса заглушают плеск воды в фонтанах. И лишь крики избалованного отдыхающими яркого какаду на ветвях ближайшего дерева разрывают гул голосов, плеск воды. Многоязычный говор. Журчание воды, журчание речи. Ленивая радость бытия.

Заметки, набранные украдкой, не давали желанного избавления – от себя! Это был поток сознания, воспоминаний. Избавление могло явиться посредством слов – или поступков – из гула языка, столпотворения чувств, событий. Но для исцеления необходима нить, толчок. Завязь, зародыш, эмбрион истории. Начало начал. Написать роман о Новой Англии? Придумать сюжет – фантастический, яркий. Писать, наслаждаясь. Создать альтернативу реальности.

Депрессия, нейротрансмиттеры, Кьеркегор.

Если бы во времена Кьеркегора были антидепрессанты… Если бы Марина Цветаева вовремя попала к психоаналитику…

Литература и депрессия.

Модернизм и современный ритм жизни. Приспособление к динамике современного общества. Выбор определенных характеристик. Казалось бы, это и есть естественный отбор. Современный мир отвергает пессимизм, меланхолию, подавленность. Выжить, во что бы то ни стало. Выживает сильнейший.

Агрессия, выживаемость, приспособляемость.

Чайльд Гарольд не в почете. Лишние люди гибнут, вытесняются толпой, ритмом жизни. Тайный романтик, притаившийся за закрытой дверью. Романтический меланхолик остается одиночкой. Но… Что это? Кто транслирует себя на массовый экран? Что это там, в небе, на этом глобальном ТВ, в небесах? Наши страхи? Скрытые неврозы, подавленные детские страшилки? Кто проецирует все это в наше сознание? Кто выдает эти образы? Одиночка Стивен Кинг? Кто диктует нам массовые психозы? Тайный невротик, глаза которого лихорадочно всматриваются в экран монитора? Или индустрия, приголубившая Вуди Аллена, пригревшая милого психопата, социопата, стригущего купоны, продающего свои комплексы и страхи?..

Людей стало больше, современные технологии создают случайные, беспорядочные связи – рендомные коннекторы, густое сплетение которых в материальной и духовной жизни мы называем глобализацией. Людей стало больше, пространства – неизведанного, непознанного, незаполненного – меньше. Жизнь уплотнилась.

Как эта уплотненная реальность влияет на индивидуум, на его нервную организацию и, в результате, на конечный продукт, то есть на жизнь? Связано ли ускорение нашего времени с этой плотностью? Или мозговая деятельность, работа центральной нервной системы – призма, через которую современный человек воспринимает реальность, ускоренную мобильными телефонами, компьютерами, эсэмэсками, электронными симулякрами жизни; барьер, преломляющий, меняющий жизнь? Убрать мысли, реакции, лихорадочные чувства, провода – останется трава, шелест опадающей листвы, замедленное, ворсистое движение облаков над головой.

Дарвин писал о незаконченности своей работы, о бесцельности, о том, что в творчестве природы нет точки в конце предложения, законченности. Наша жизнь и окружающая нас природа не есть Бог. Наша жизнь, мир вокруг нас – всего лишь манифестация, выражение Бога.

Глава седьмая

Безумие

1

ЛЮБИН ЖУРНАЛ

Десятое сентября. Осень, впереди праздники и заботы. Начался учебный год, надо вновь приспосабливаться. В какой момент чужие праздники перестают быть чужими? «Передвижной пир» был переведен как «Праздник, который всегда с тобой». А может, мы те самые мальчики и девочки, что прочли слишком много книжек? Жизнь за книгами не поспевает. Мне страшно. Мне страшно потому, что я не вписываюсь в эту жизнь.

2

Это был обыкновенный, теплый сентябрьский день. Люба – в который раз! – опоздала на работу. Торопясь, на бегу, неловко просовывала в рукава куртки растопыренные руки, пытаясь одновременно управиться с сумкой, ключами, нервами, эмоциями. Спешила, потела, кляла себя – и все равно опаздывала.

Трамвай – он же вагон бостонской подземки – долго стоял в туннеле; свет мигал; гас на мгновение, затем вспыхивал вновь, снова гас. Извелась, мысленно подгоняя вагон допотопного метро. Добралась наконец, окончательно запыхавшись. Торопливыми мелкими шагами, стараясь незаметно проскочить открытое общее пространство, по мере сил усмиряя прерывистое дыхание, вошла – прокралась – в офис. Скорей, скорей! Успеть приступить к работе, приобрести деловой вид, прочитать накопившиеся послания, включиться в жизнь своей конторы, стать частью всей работающей массы населения этой страны – тех, кто на самом деле делает что-то или делает вид… Влетела в офис и в очередной раз поймала косые взгляды недоброжелательных коллег.

Интернет не загружался. Вновь и вновь нажимала Люба на податливую мышь, но ничего не происходило.

– Почему-то не загружается, – сказала она в пространство.

3

ЛЮБИН ЖУРНАЛ

Тринадцатое сентября. Время остановилось. Прекратился поток моментов. Было только: АААА-А-ААААА… Мой сын не спал по ночам, боялся заснуть. Я сидела с ним рядом. Мне нечего было ему сказать. Сегодня шла через центр, стояла рядом с отелем «La Meridian» на Почтовой площади – на Post Office Square. Подняла голову на здание Стейт-стрит-банка – мне показалось, что здание покачнулось.

Двадцатое сентября. Я думаю, эти картинки – образы последних трех недель – настолько впечатались нам в сознание… нет, в подсознание, в затылок, в костный мозг, застыли там непроходящим ужасом. Сможем ли мы избавиться от этого? Вчера водила детей в «Пенанг» – малайский ресторан в Чайна-тауне. Было поздно, у меня случилась неотложная работа в офисе, сын приехал с подружкой, чтобы поболтаться в центре, поглазеть на витрины, стать частью происходящего. И вот, в восемь тридцать, после работы, в самом темном (так мне казалось) углу Чайна-тауна, я стояла с двумя двенадцатилетними подростками в очереди в ресторан. Было шумно. Прелестная азиатская молодежь переговаривалась между собой. Модно одетые девушки, хрупкие и маленькие, словно фарфоровые статуэтки, щебетали на нескольких языках – стая экзотических птичек в ярком оперении. Парни размахивали руками с дорогими, если не поддельные, часами. Трели мобильных телефонов перекликались между собой на своем мобильном языке. Вокруг – здания, небоскребы, камни, асфальт, витрины, машины; в дальней городской дали высятся все те же здания, врезаясь в уже темнеющее небо. Мы в каменной клетке. И я представила, насколько мы все уязвимы. Что, если все это порушится – взлетит на воздух, начнет падать на нас? Куда я побегу? Как я побегу? И смогу ли я бежать? Как я схвачу, потащу детей? Или они потащат меня? Как брошу рабочий портфель, телефон, документы, сумки с покупками? Как это будет, если это будет? Как эти люди бежали? Падали? Сбрасывали туфли? Опять бежали?

Двадцать второе сентября. Вот такая странная жизнь. И знаете, все равно очень хочется жить, очень хочется продолжать писать, дышать, смотреть вокруг, видеть, замечать, удивляться, понимать. Мне страшно. Мне страшно, что я продолжаю обыкновенную, ежедневную жизнь. Мне страшно, что мы все так же встаем по утрам, все так же переругиваемся, полусонно и незлобно. Мне страшно, что мои счастливые записи, привезенные с Кейп-Кода, оказались рядом с моими сегодняшними – новыми, тяжелыми – больными. Мы проснулись, очнулись и оказались в ином мире, законы которого нам не известны, не понятны.

Вчера, на Copley, яркий солнечный день, осень во всей своей благодати, подарок Новой Англии, самое лучшее время года. Шла по Newbury, вышла на Boylston. Брела от магазинчика к магазинчику, глазела на прохожих. Хотелось окунуться в настроение улиц, праздности, почти счастья. Вдруг, неожиданно для себя, подняла глаза к светлому небу – и увидела коробку Prudential. А рядом с ней еще одна, плоская, голубая, отсвечивающая сплошными окнами, уходящими в белесую высь – длиннющая, вернее, высоченная… Вот и новое здание около Christian-Science Church, увенчанное чем-то вроде короны, обручами какими-то. О боже мой, мне стало так страшно, так нелепо, так безумно вне всего этого! Коробки зданий, небоскребов, устремлялись в небо, возвышались над светлым, теплым городом настолько неестественно – нелепые пластмассовые, синтетические конструкции, декорации дурацкого воображения, иллюстрации научно-фантастической повести из детства. Что же это такое? Зачем? На мгновение вся наша жизнь показалась мне придуманной, неестественной, плоской. Потоки, потоки, потоки машин; толпы усталых, напряженных, издерганных людей. Или я не имею права? Или нервы шалят? Но вот же, вот, зашла в магазин со странным названием «Anthropology», забрела и ходила с этажа на этаж, слушала музыку, сидела на диванах, трогала потертую, дорогую мебель, перебирала безделушки. Разве эта стонущая, нежная песня, эта мелодия с модного CD, не есть побег, не есть отрицание реальности? Эти товары, одежда, мебель, сделанные под старину, рамочки в бисере, эти кофточки в оборочках, с бахромой – такие, наверное, носила моя прабабушка. Что же мы делаем со своей жизнью?

И они нас ненавидят. Они – иные, безумные, дальние, не понятные нам; как слепые огромные муравьи из старого голливудского фильма ужасов, как марсиане с картинки из книги Уэллса – чуждые, ненавидящие нас; слепая, жуткая сила.

Ей ответили почти сразу.

«Хочется взять вас за руку, Люба, и попытаться внушить, что жизнь реальна, когда мы живем ею, а не болеем фантомами страха – с этими фантомами жить постоянно нельзя, – написала N. – Примириться с абсурдом непросто, особенно таким, как Вы, впечатлительным людям. Но придется. Иначе мы сами добровольно становимся под его знамена… И тогда некому будет слушать стонущие нежные мелодии, и трогать вещички из бабушкиных сундуков тоже будет некому, и стихи будут не нужны… Вот это действительный абсурд. А за пост спасибо. Хорошо написано, правильно!»

«Спасибо вам, – написала благодарная Люба в ответ. – Я понимаю. В тот день… это было так странно… Я вышла с работы вместе с приятельницей, ее зовут Жюли… мы прошли с ней через Boston Common, через парк, мимо цветов, лебедей, розовых кустов, скамеечек, развесистых деревьев – плакучих ив над водой. Нас тогда сразу же отправили с работы. Здания в центре закрывали одно за другим. И вот именно об этой реальности идет речь. Было тепло и солнечно. Реальность этой реальности не совмещалась с реальностью только что произошедшего. Но это вернуло к жизни.

В метро было очень страшно. Бостонская подземка – древняя (особенно в центре) и довольно жуткая, одна из самых старых в мире. Люди пытались слушать новости, хотя сигнал пропадал.

И от этих образов было никак не уйти, они возникали постоянно: в газетах, на ТВ, в Сети. Но вы теперь, к несчастью, знаете, как это происходит. А я в порядке. Спасибо вам. Я тогда все это записала, чтобы не забыть, чтобы вынуть из себя. Спасибо!»

Глава восьмая

Пылинки дальних стран

1

ЛЮБИН ЖУРНАЛ

Двадцать седьмое сентября. Удивительно: по утрам в самом центре, когда словно со дна преисподней выбираешься из чрева подземки, на тебя порой веет океанским воздухом. Выходишь к зданию старой ратуши, ступаешь на потертые булыжники… а тебя обволакивает запах водорослей, ветра, океана. Впрочем, залив недалеко. И все же каждый раз это неожиданной подарок, сложенный из ветра и океанских запахов. Вокруг каменные коробки зданий, город словно весь съежился, сосредоточился на этом маленьком пятачке и весь уходит вверх, а не в пространство, как, скажем, на Невском или на стрелке Васильевского. Горизонта мне здесь не хватает. Но запах океана… Кажется, что это несовместимо с деловым, копошащимся пятачком работающего Бостона. Но пахнет водой, свежестью, простором, утром. Стоишь, задавленная этими коробками… фу, не хочу говорить небоскребов… чем-то мне эти мрачные здания напоминают неприятельские замки из фантастической повести моего детства из журнала «Пионер».

2

Они общались в чате. Люба лихорадочно оглядывалась по сторонам – вдруг кто заметит? Соблазн был велик. Вновь она стала писать. Говорила себе, что все это благодаря блогу, общению с N. Само осознание того, что на другом конце Америки есть еще одна женщина, подобная ей, уже не чужая, тоже пишущая, вдохновляло, как глоток вина – опьяняло.

Двадцать девятое сентября. Я помню, как звонким голосом я читала стихи на школьной сцене, в классе, в литературной студии. Я помню, как на пару с таким же незрелым и сопливым школьником в серой форме и мятом пионерском галстуке (может, даже драном) мы выкрикивали что-то в пространство. Я не помню, но мне говорили, как меня в детстве водружали на табуретку, там я тоже что-то такое выкрикивала в это самое пространство.

В том бюрократическом пространстве, где на данный момент пребываю меж компьютеров, бумаг, перегородок, с картой мира с двух сторон (а между двумя картами мира сижу я), рядом со мной расположились такие же канцелярские крысы. И все они разные – у канцелярских крыс бывает разнообразный внешний вид, прически. У них, у этих крыс, есть даже эмоции. Дети, заботы и прочее.

В этом пространстве я громким, звонким голосом с акцентом выкрикиваю уже не советские стихи, а свои гладкие бюрократически-указующие, политически-корректные фразы.

Тридцатое сентября. Рядом, в соседней ячейке разгороженного рабочего пространства, в cubicle, сидит девочка (хо-хо, она такая же «девочка», как и я!), тихая, спокойная, милая. По утрам звонит домой, в Африку. Представляете, в Африку! Совсем рядом я слышу ее милое щебетание. Но дело-то в том, что щебечет-то она по-французски. О, какая у меня странная ностальгия по этому языку! Я различаю отдельные слова, испытывая удивительное чувство, мучительное наслаждение. «Жертва» бельгийского колониализма, Жюли – первый встреченный мной нерусскоязычный человек, знакомый с такими словосочетаниями, как «Жак Превер», «Поль Элюар», «Франсуа Вийон»… Она цитировала для меня Превера в оригинале. Помню, еще в России мы читали у Аксенова в его «В поисках грустного беби» о трюках памяти, о ностальгии. Ностальгии о том, чего не было. «Случайно, на ноже карманном, найду пылинку дальних стран. И мир опять предстанет странным, окутанным в цветной туман…» А по утрам, когда офис еще пустынен, я слушаю французскую речь.

На эту запись N ответила так:

«Только тонкая и только женская душа способна реагировать подобным образом, дорогая L ☺».

3

Первое октября. Когда пинаешь одну и ту же стену, наступаешь на одни и те же грабли; когда идешь по кругу, выгребая песок из ямы, а тебя засыпает обваливающимся песком все глубже; когда решаешь одну и ту же проблему, и ее никто, кроме тебя, решать не хочет, не желает, не может, не готов, не способен, – ты, собственно, борешься с ветряными мельницами. Знаешь, что игру не выиграть, но не можешь не… Женщина в песках – это я.

Очнувшись, понимаешь, что ты уже в ином времени. Сама с собой. В иной возрастной категории. В ином веке. Эпохе. Оказывается, что никто тебя не ждал, пока ты пребывала в этой твоей яме. В твое отсутствие, в мире все время что-то происходило. Вздыхаешь. Живешь дальше. С любопытством, интересом. Как же это они без меня? Жили? А я без них?

«Чтобы открыть новые части света, нужно иметь смелость потерять из виду старые берега» (Андре Жид).

Третье октября. Кошмар! Кошмар! У нас в саду куча живности. Вчера приходили маленькие скунсы, сожрали мусор, перевернули мусорный бак. По весне нас посещала речная черепаха. Она пришла откладывать яйца и выкопала для этих целей яму под качелями.

Четвертое октября. День сурка продолжается. Ну вот, про черепаху уже было, как она пришла откладывать яйца под качели. Теперь про тушканчика… или как его, бурундучка. Короче, чипманка. Муж орет с улицы: «Люба, иди скорей сюда, смотри, ты такого никогда не видела!» Ну я и пошла. Смотрю сначала через дверную сетку, вижу нашу мирную и пушистую кошку Керри, в зубах у нее – чипманк, лапки в стороны, сам беспомощно висит и глаза закрыл – от ужаса. Я слышала, как муж ее подначивал. Ну, она, глупая, его и поймала. Стоит. Бурундук свисает. Я дверь открыла, наша кошка – юрк! Вскочила в дом. И положила животное на пол кухни. Животное полежало-полежало и встало. Сначала коряво, потом отряхнулось и спряталось за мусорный бак. Муж за метлу, я за мужем вслед – ловим! Животное малюсенькое, величиной меньше ладони, прижалось к стене, смотрит затравленно. Мы орем друг на друга. Пока орали, бурундук выскочил и помчался в кабинет. Залез за шкаф, сидит. Я вижу, визжу, ору. Муж притащил метлу. Ловим. Тут оно юркнуло, промелькнуло, исчезло. Третий день не знаем, где оно. Может, бродит по дому?

«Подключите к процессу кошку! – написала N. – Она найдет вашего барабашку, правда, может поступить с ним по законам военного времени ☺».

«Барабашки не слышно. Кошка, зараза, все одно продолжает охотиться, бегает по всему дому», – ответила Люба.

«Хороший аппетит и охотничьи навыки – свидетельство здоровья. В том числе и душевного ☺! Чем питается сестра наша меньшая, кошка Керри? Моя Муся исключительно на искусственном вскармливании, о чем я иногда скорблю».

«А чем-то таким, в маленьких баночках, и чем-то таким в больших мешках. Мужик у нас по этому делу специалист. Он ее кормит, и, собственно, с ней только и разговаривает. Придет с работы – и разговаривает. Объясняет – стресс снимает таким образом».

«Да не то слово – снимает! Уместно предположить (исходя из информации о красоте), что мы лицезреем барышню Керри на фото?:)))М-м-м, красотка!»

«Да, это наша Керри, Carrie The Cat. Дама с характером, независимая и интеллигентная. Ест лапкой. Спит много. На колени не садится, но приходит рядом полежать. Пуглива и осторожна. Любит спать под кроватью. У нее есть дикий ухажер. Он пробирается на задний дворик, длинноногий бандюга. Она выходит к нему пококетничать. Иногда у них бывают громкие ссоры и неприличные визги. Приходится спасать красотку».

«Да, Керри хороша! Моя Муся выходит к дверям встречать, как собака, иногда ворчит при этом – то ли разбудили, то ли надолго оставили».

Пятое октября. Актуальная тема – однополые браки. Говорят, ничего хорошего браком не назовут. Одновременно с выходом на публичный Ти-би-эс «Секса в большом городе» стали появляться программы об однополых отношениях на многих других каналах. В конторе, где я работаю, внизу, в холле, дисплей, выставка. На тему однополых. Прохожу мимо – дисплей стоит у лифтов. На дисплее – фотографии и брачные лицензии. На фотографиях пары – целующиеся, обнимающиеся, торжествующие. Без комментариев.

«Люба, ты против однополых браков?»

«Я не знаю…»

Шестое октября. Что такое смелость? Вот я думаю: в личных отношениях связываешь с кем-то жизнь, и это требует от тебя огромной смелости. Знаешь, что человек, оказавшийся рядом, отнюдь не статичен, с каждым днем он меняется. Послано ему нечто, что-то приходится ему переживать, ты рядом, мало что можешь изменить. Понимаешь, что порой этот человек переживает личное чистилище и неизменно должен будет после этого измениться. А ты рядом. Рядом вот с этим человеком, рядом с тем, через что он проходит. Пребыванием рядом даешь согласие на него сегодняшнего, на того, кем он станет завтра. Ты же знать об этом не можешь, да и не смеешь.

«Ну, какие-то вопросы решаются на небесах ☺, – прокомментировала N. – Но ответственность, безусловно, большая. В том числе за то, кем или чем станет близкий тебе человек завтра. Есть такая англоязычная песня, „The honeymoon is over…“, ты наверняка знаешь ее не хуже меня, с такими печальными словами: since we’re sharing the same bed, we’re not sharing the same dream any more[66]… Всякое случается в жизни, метаморфозы возможны и естественны, но в главном, основополагающем люди должны оставаться верны сами себе. Может, именно поэтому я никогда не хотела закреплять эти отношения тем, что ты называешь словом „брак“. И даже слово „супружество“ меня тоже не устраивает…»

4

Восьмое октября. The Great Outdoors – Вечер. Почти ночь. Сидим на терраске нашей, во дворике. Тишина. Темнота. Вокруг растения, природа, кустики, заборчик.

– Что это за запах? – спрашиваю я.

– А это марихуана, – отвечает супруг, – вдыхай поглубже, на халяву дышим.

Вдыхаю. Глубоко вдыхаю. Смотрю по сторонам. Как будто знаю, откуда запах заносит. Смотрю в ту сторону. Запущенный забор. Давно не крашенный дом. Опять вдыхаю.

– Нет, – говорю, – это не марихуана. Это скунс.

– Да, – соглашается супруг. – Вот и подкурили. Пошли-ка спать.

Двенадцатое октября. Воспоминание – история. Я ждала трамвай на остановке у Government Center (никак не могу отделаться от ощущения, что это трамваи, не поезда метро, чертова бостонская подземка). На платформе стоит одна с ребеночком, лет эдак трех-четырех мальчонкой. Высокая, статная, в какой-то потрясающе пушистой шубе, длинной, до полу. Вокруг бостонская грязная зима, то метет, то тает; народ усталый, замурзанный, в курточках, с рюкзаками. Она же… Глаза растерянные. Он тоже высокий, лет пятидесяти. Такой Средний Запад, не Бостон, не Нью-Йорк. Но определенная интеллигентность, принадлежность к среднему классу в лице улавливаются. Оба что-то растерянно спрашивают у народа. Сами понимаете, народ – что? Духота в подземке, пары, миазмы, толпа. Я сразу поняла – русская. Когда о на ко мне с вопросом в глазах подошла, жестами нечто такое пытается изобразить, я говорю: вы по-русски можете? Она так обрадовалась! Короче, я их сориентировала, они хотели в русский ресторан добраться, у всех спрашивали, есть ли такой, где находится. Сели мы с ними на «Ди», она сразу рядом пристроилась, стала рассказывать.

Вышла замуж по контракту, уехала не просто от плохой, от страшной жизни. Уехала с больным ребенком, которому нужна операция. Приехала в Америку. Мужик, что ее выписал к себе, оказался тем самым диким, страшным, опасным, о чем говорила мама, а она ее не слушала. Спасла местная церковная община. Тот высокий ОН, вот этот самый мужчина, забрал их к себе пожить. Пожалел, подумал – вдруг сладится? Поскольку был в процессе развода. Они с ним жестами объяснялись.

После, когда я пыталась поймать им такси и начиналась метель, рассказывал уже он. Сказал себе, будь что будет, помогу, потом посмотрел на нее повнимательнее и как в воду прыгнул – женился. Он инженер. Ребенку сделали операцию. Объясняются полуязыком, полужестами. По-русски у них там в городке никто не говорит. Вдруг у них получится? Пусть получится.

«Люба! – написала N. – Вот ты идешь по жизни очарованной странницей, я же – как очаровательная страстница. Мне страсти нравятся! Но, конечно, хочется, чтобы у этой женщины все получилось, с ним или без него».

«Точно, я – очарованный странник. Тебе же страстей подавай».

5

ЛЮБИН ЖУРНАЛ

Шестнадцатое октября. В последнее время появилось явное чувство, что пишу в пустоту – впрочем, пишу дневник. Возможно, самая необходимая правда – возвращаться к собственной реальности, не к чужой, надуманной, отраженной от чужого сознания. Комментов нет, разговариваю сама с собой – или с Великой Пустотой, – вчерашней и сегодняшней, прослеживаю динамику собственного восприятия. Не всегда говорю до конца, до капельки, что желаю сказать: ощущаю незримое присутствие публики. Идеальные условия для писательства – наедине, но с воображаемой аудиторией. Возможно, написанное (что пишется) не релевантно. Но… Существует возможность, незримый прочел, ушел к своим мыслям, потянулись нити души… Впрочем, рассматривая собственный пупок – в полной самозацикленности – можно ли ожидать ответ на подобные рефлексии?

«Ну почему в пустоту, – ответила N, – мы читаем, просто не всегда есть что сказать в ответ».

6

Наступил очередной понедельник. Справившись с вечной усталостью и неорганизованностью, Люба пришла на службу пораньше – в надежде посидеть у компьютера в одиночестве. Жюли была уже там и встретила ее очаровательной улыбкой.

– Люба! – сказала она. – Люба! Я ухожу из этой конторы. Я ухожу отсюда, и я выхожу замуж. И еще – я уезжаю жить в Канаду. Ты приедешь ко мне на свадьбу?

– Как! – воскликнула Люба. Жюли была ее единственным другом; всякий раз, оказавшись в офисе, Люба отыскивала среди окружавших лиц это единственное доброжелательное, освещенное дружественной улыбкой лицо, чья ровная, матовая, темно-шоколадная кожа казалась бархатной, и Любе хотелось к ней прикоснуться. – Как же я?

– О! Для тебя у меня есть подарок. – И Жюли протянула ей открытку.

7

ЛЮБИН ЖУРНАЛ

Пятнадцатое ноября. Il pleure dans mon Coeur – моя Джули, вернее, Жюли покидает нас. Это ее последний день, мы ходили на ланч, сейчас она выкидывает ненужные папки, пакуется. Вчера она цитировала для меня Превера и Верлена по-французски. Сегодня подарила на прощание открытку с «Il pleure dans mon coeur»[67]. Перевела стихотворение на английский – для меня. Я так тронута, у меня нет слов.

It cries in my heart;

As it rains in the city

What is this languor

That penetrates into my heart?

O, soft noise of the rain

On the earth and on the roofs!

For a heart that is bored

O, the song of the rain!

It cries without reason

In this heart which sickens.

What! No treason?..

This mourning is without reason

It is the worst pain

To not know why

Without love and hatred

My heart has so much pain![68]

8

Весь день льет слезы сердце,

Как дождь на город льет.

Куда от горя деться,

Что мне проникло в сердце?

О, нежный шум дождя

По камням и по крышам!

И, в сердце боль будя,

О, песенка дождя!

И слезы беспричинно

В истомном сердце том.

Измена? Нет помина!

Томленье беспричинно.

Но хуже нету мук,

Раз нет любви и злобы,

Не знать, откуда вдруг

Так много в сердце мук.[69]

Глава девятая

Тайна

1

Теперь это уже была не одна тайна – целых три: Люба писала блог; где-то далеко в Калифорнии у нее появилась приятельница, подобно Любе, писательница; третьей, самой главной тайной стал поэт Роберт Фрост, который появлялся неожиданно, но само его присутствие в жизни Любы наполняло ее тягучую реальность смыслом. Мужу ничего не рассказывала. Чувствовала себя преступной женщиной. Даже в тривиальных событиях появилось тайное очарование. Почему я? Чем я заслужила это счастье?

В долгом супружестве есть монотонное успокоение. Словно годы убаюкивают твои желания, стремления. Создают иллюзию спокойствия, безопасности. Возможно, все обернулось бы совсем по-другому, если бы у нее были подруги. Довериться, быть услышанной, посидеть рядом, выпить чаю, всплакнуть. Ничего этого не было. Лишь надежда найти родственную душу, только тоска по неизведанному. Женщины Любу недолюбливали. Бывают такие холодные, недружественные гордячки, совсем не понятые сверстницами. Несмотря на природную наивность (если не сказать – некоторое скудоумие), Люба была универсально начитанной женщиной. Начитанность доставляла ей большие проблемы. Часто она сообщала окружающим о своих познаниях. С детской непосредственностью делилась информацией, цитировала экспертов в различных областях, даже не сознавая, что вызывает отторжение, недоверие. «Выскочка!» – фыркали знакомые женщины. Были у нее когда-то подруги в студенческой юности, друзья из детства, но все эти связи-дружбы остались в прошлом. Новых не получилось, и в настоящем ей приходилось довольствоваться безличным, вседозволенным, словоблудным Интернетом, сетевой зависимостью. Но даже в сетевом пространстве не удалось ей избежать своего давнего проклятия. Популярности не было. Страшилась, стеснялась себя. Здесь нужна была дерзость; она же боялась писать правду, а врать не умела.

Только писательница N из далекой, заманчивой Калифорнии водила с ней компанию, создавала иллюзию, подобие дружбы, поддерживала электронную переписку.

2

С мужчинами отношения складывались тоже с трудом, ненадолго. Замуж вышла поздно, а до этого жила с мамой, думала, так всегда и будет. Ничем не выделяющаяся, пресная, не сулящая жгучих, страстно-опасных и потому особо привлекательных мужскому воображению ощущений, порядочная женщина. Суетилась, готовая постирать грязные мужские носки. Любила варить супы. На ней надо было либо жениться, либо расставаться как можно скорее, иначе она затягивала в омут добропорядочной, тоскливой женственности. Мужчины от нее бегали. И только один, разведенный, неухоженный и тоже порядочный Гриша, переспал с Любой, да так и остался в двухкомнатной квартире, где она проживала с мамой. Познакомились на работе. Сидели за соседними столами в огромном зале старого демидовского особняка на Мойке. Однажды Гриша забрел к ней в гости, на огонек, и задержался. Вместе родили сына, вместе собрались и уехали в Америку. Вместе пытались создавать материальное благополучие – для себя и для сына.

И вот теперь, неожиданно, нежданно появился у нее друг – прекрасный образ прекрасного Поэта. Мужчина-мечта, человек-призрак, чудесный, зыбкий спутник для заброшенной женской души.

С жадной детской надеждой бросилась собирать информацию. Из глубин Интернета неутомимо вылавливала, вытягивала небольшие крупицы знаний, вехи его личной биографии, сообщавшие о смертях и болезнях родных и близких, но мало что говорили о нем, ее личном Поэте. С другой стороны, пыталась увещевать себя Люба, какие же еще факты могут сообщить ей ту истинную сущность, ту правду, которую носит в себе Поэт?

3

Жизнь Фроста представлялась ей нескончаемой чередой потерь и трагедий. Странным образом ей удалось провести параллели между своим существованием и судьбой Роберта. Собственно, имя его ей уже не так нравилось – не так, как прежде, но теперь уж было поздно. Ведь сама себе выбрала воображаемого партнера. Не менять же ей ему еще и нареченное имя? Все же он поэтом был, а не котом.

– Роберт, почему вас так назвали?

– Мне дали имя «Роберт» в честь генерала Роберта Ли.

– В честь генерала? – В представлении Любы генералы должны носить пышные, величественные имена: Арчибальд, Вильгельм или, к примеру, Отто. «Роберт» – разве это генеральское имя? – Чем он знаменит? – наивно спросила она.

– Не знаете? – нахмурился Фрост. Трудно поверить, что эта начитанная, казалось бы, образованная женщина, прожив столько лет в стране, не была знакома с именем одного из самых известных генералов Юга.

– Почему же вас так назвали?

– Видите ли, мой отец был необычным человеком…

– Ведь он пил, да? Простите меня, Роберт. Он был алкоголиком?

Ответ Фроста показался ей странным:

– Отец сказал: не быть мне Ганимедом…

Часть четвертая

Глава первая

Дым сигары

1

Воображение женщины обладает удивительными свойствами: в жажде улучшить свою жизнь, приблизиться к заведомой цели, она готова убедить себя в том, что судьба обязана предоставить ей желаемое. В стремлении достигнуть своего она уже ощущает себя обладательницей тех благ, которые ей так необходимо заполучить. Сопротивление, неудачи вызывают чувство потери и собственной неполноценности. Вместо того чтобы проанализировать ситуацию, идти к цели планомерно, она обижается на судьбу.

Писательница L (Люба, Любовь, жаждущая любви, мало любимая Люба) сидела, пригорюнившись, за столиком небольшого кафе-бара, притулившегося к огромному магазину-складу, оптовому царству кожаных изделий. Запах кожи проникал в кафе, причудливо смешиваясь с бодрящими ароматами кофе. За стойкой стоял массивный черный парень с серьгой в ухе и с кольцом на верхней губе. Волосы его лежали на голове плотно, тщательно выпрямленные – возможно, выпрямленные химически, в салоне, – а затем коротко остриженные и выкрашенные в тот соломенно-желтый цвет, что образуется при осветлении очень темных, очень жестких волос, что до выпрямления росли натурально «кинки», закрученные в мелкую кучерявость.

В этой стекляшке все пространство за окнами занимали близкие горы. Дело происходило в описанном выше штате Нью-Гемпшир, в городе под названием Северный Конвей. Склонившись над чашкой, Люба искала в душе своей радости. Но не находила. Она могла бы радоваться временной свободе, природе, окружающим лесам, величественным горам, шопингу… Просто радоваться жизни. Но… не умела.

Не стоит обвинять ее в унынии. Меланхолия, или попросту печаль, не вина одного, отдельно взятого человека. Уныние, ставшее постоянным спутником Любы, имело свои плоды. Оно заставляло ее обращаться к перу – вернее, к своему подержанному компьютеру. Уныние служило для нее музой. Она научилась дорожить романтическим, печальным уединением, хандрой – музыкой дождя, вечерними своими настроениями – наедине с природой, книгой или за рулем верного, тоже устаревшего «шевроле». В настоящий момент, отдавшись внутренней протяжной мелодии тоски, Люба застыла, подняв печальные, прекрасные глаза от уже чуть пузырящегося, стынущего в пузатой чашке капучино. Рядом с ней сидел – восседал – Роберт Фрост. Он расположился в кресле… да-да, здесь стояли стулья с изогнутыми спинками, кресла, диваны – эклектический набор мебели для придирчивого и избалованного туриста. Кафе являлось образчиком яппи-культуры: здесь продавали не столько кофейные напитки, сколько саму атмосферу, амбианс, жизненный стиль. Откинувшись на спинку кресла, вытянув правую ногу в проход между столами, Фрост вынул из нагрудного кармана сигару. Люба встревожилась: неужели закурит? В Новой Англии нельзя курить в общественных местах. Кажется, сигары курить тоже нельзя… Но если призрак не виден окружающим, виден ли дым его сигары? Курил ли реальный Роберт Фрост, а если так, то курил ли он сигары или трубку? Тщательно, методично изучала информацию о нем, фотографии, воспоминания современников – в поисках примет, деталей, чтобы воссоздать картину его жизни. Все чаще в голову приходило, что любовник-призрак, возможно, не совсем соответствует реальному прототипу. Или же воплощается в нечто иное, приобретая новые, мелкие, подробные черты, тем самым завоевывая все большую независимость, отделяясь от прошлого… Насколько она сама, ее собственное воображение, внутренняя работа участвуют в этом воссоздании образа, в его высвобождении? Периодичность его посещений не поддавалась анализу. Во всяком случае, Люба так и не смогла определить, что именно предшествует его появлениям, что заставляет его исчезать на длительные периоды, оставляя ее в тревожном одиночестве. В периоды исчезновений она ощущала его присутствие где-то рядом, близко-близко, но отдельно, вне той сферы, которую она считала реальностью своей жизни, воспринимая его частью себя. При счастливых его появлениях сознавала, что любовник-призрак не виден никому. Лишь ее страстный, трепетный взгляд мог уловить его романтический, магнетический образ. Трепет, волнение, тайная радость. Чувство превосходства над окружающими. Полет поэтического воображения, что движет историей, рушит державы, возводит храмы. В душе трепыхалось пухлое пламя страсти. Страсти, что владычествует над миром.

2

Откуда все же появилась сигара? Дань эпохе или отклик на навязчивые информационные мемы,[70] застрявшие в памяти, в сознании, – ассоциации из книг или фильмов? Две жизни протекали параллельно – реальная и виртуальная, воображаемая. Казалось бы, Люба не замечала новостных сенсаций, чужих восторгов, ужасов толпы; но мозг ее тщательно фиксировал все, что происходило рядом, даже то, что сознание пыталось отстранить, удалить. Откладывала в копилку памяти? Надеялась, что сумеет еще вернуться и пережить все эти годы заново? Жизнь – это цепь случайных превращений. Сторонний наблюдатель назовет их последовательными, порой предсказуемыми. Но стоит оказаться внутри ситуации, как пропадает перспектива. Задумайся Люба о происхождении сигары, возможно, и сигара испарится, и дым от нее рассеется. А с ними исчезнет призрак, Роберт Фрост. Для развития данного сюжета существенно, что героиня романа находилась именно внутри этой конкретной ситуации. Сигара дымила, Роберт Фрост сидел подле Любы.

Впрочем, если ее не особо волновали дымы отечества – вполне естественно, что она была готова удовлетвориться дымом воображаемой сигары. Как умеет приспосабливаться человек! Нет любви – и вот уже есть любовь. Но только если очень захотеть, вообразить и долго желать. Единственное правило: желать надо так, чтобы своим настойчивым стремлением к цели, своей жгучей страстью не отталкивать сам предмет. Но что есть желание, воображение без действия? Дым, рассеивающийся, дым – от воображаемой сигары. Возможно, призрак появился в ее жизни благодаря тому, что она что-то делала, пусть даже это выражалось погружением в прошлое, перелистыванием старых книг, сбором фактов, упорными поисками.

3

– Роберт, иногда мне кажется, что я не совсем здорова. Может, ты мне снишься? Как давно мы вместе? Что заставило тебя явиться именно ко мне? Нет-нет… Я нисколько не жалею! Просто мне тяжело притворяться. Я устала держать нашу связь в секрете… Эта вечная необходимость скрываться, делать вид, что у меня все в порядке, что я – как все. Ведь я страдаю от молчания, от невозможности поделиться моим счастьем. Да!.. Оказывается, можно быть счастливой и страдать.

Призрак слегка повернул голову и снисходительно взглянул на свою взволнованную подругу. Казалось, он был растроган ее чувством. Теперь они были на «ты». После всего, что между ними произошло, это была истинная любовь, как понимала ее Люба. После томления и отчаянных сомнений она пошла на эту связь, на измену мужу. Вы скажете, что измены не было, была затянувшаяся душевная болезнь, но для Любы – о, для Любы! – то была именно измена и связь, любовный роман с уединением, восторгами, слезами, сладким томлением. Впервые в женской своей жизни Люба любила – и была любима! Какой другой мужчина позволил ей войти в душу, проникнуть в святую святых мужских чувств, переживаний? Кто еще стал так близок, дорог? Сын, не слишком нуждавшийся в матери подросток семнадцати лет? Муж Гриша, дороживший своим сном, покоем, ежедневным регулярным стулом, картишками с друзьями, безотказным редким сексом? Отдавалась ему, несмотря на безразличие, стремление, жажду неведомого, иного; несмотря на отсутствие желания, душевной близости, разговоров, прогулок, пристрастных вопросов, страстных споров, выяснения отношений. Не любила конфликтов, скандалов, желала покоя, но душа ее требовала страстей, волнений. С Робертом она трепетала от желания, жаждала не тела, но души – и душа его всегда была в ее распоряжении.

– Скажи, случались ли у тебя видения? Я все вспоминаю, как… То, как ты мне явился. Ты помнишь? Или… Я еще читала про «голоса». Тебе когда-нибудь приходилось слышать голоса? Ну, вот стихи… Как ты сочиняешь?.. Ты их слышишь?

– Нет! Никогда! Никогда я не слышал никаких «голосов»! Поэт не находится, как полагал Сократ, в лапах демона – поэт контролирует демона.

– Какого демона? Ты веришь в демонов?

– Нет никакого демона! Это образ. Поэзия – это язык метафор.

– Метафора? Но что такое метафора?

– Метафора – это то, что возвращает поэту и его читателю свободу воли. Когда частицы летят в пространстве, ты не можешь предсказать, какие именно из них столкнутся и в какой точке; но то, что масса летит в определенном направлении, да, ты можешь сделать такое обобщение. Я говорил об этом с Бором, и он подтвердил, что это именно так. Движение отдельно взятой частицы предсказать невозможно, но совсем по-другому обстоит дело с массой частиц. Он сказал: «Это дает отдельному атому свободу, но масса имеет свою неизбежность». Вот тебе и метафора, Люба. Метафора свободы.

– Роберт, в таком случае в жизни все – метафоры, символы, аналогии. Мы общаемся символами. Думаем с помощью символов… Почему именно поэзия – язык метафор? Разве жизнь ограничивается поэзией?

– Поэзия – это суть жизни.

Какое наслаждение – говорить с ним о жизни, о поэзии! Почему именно ей так повезло? За что такое счастье?

– Роберт, я так бесконечно тебя люблю! Это даже не любовь… – бормотала Люба. – Словно я вернулась домой… Словно я наконец оказалась там, где быть должна… должна была с самого начала. Я предчувствовала… Да! Я всегда знала, что со мной что-то произойдет. Необычное. Сверхъестественное. Чувствовала… С тобой так бывало? Я читала… Да-да… Роберт, у тебя были когда-нибудь моменты такого… ясновидения?

– Ясновидение? А что это такое – ясновидение?

– Это такой дар заглядывать в будущее. Испытывать предчувствия. То есть пророчествовать. У меня было предчувствие, что ты придешь ко мне, да-да, я не шучу…

– Предчувствие? Зачем? Почему не принять все, что есть в жизни с благодарностью? К чему тревожиться, чего-то ждать? Зачем тебе это, Люба? Зачем заглядывать в будущее?.. Знать будущее? Это было бы проклятием!

4

– Департамент готов оплатить твою поездку в Нью-Гемпшир, теперь ты сможешь поехать на ежегодную конференцию за государственный счет! – торжественно возвестила начальница. Она ждала радостных возгласов, но возгласов не последовало. – Мы оплатим поездку и даже пребывание в приличной гостинице!

Люба кивнула. Значит, так надо. Какая разница куда ехать – Вермонт, Нью-Гемпшир или Мэйн? Впрочем, поездка могла стать желанной переменой в потоке дней. Но чему ее будут учить? Ладно, пусть учат. Ей все равно. Внимательный наблюдатель мог заметить некоторые странности в ее поведении.

– Что с тобой происходит? – неожиданно поинтересовался муж ее Гриша.

Впрочем, он долго прилагал неимоверные усилия, чтобы не тревожить себя. Если жена живет как сомнамбула – в этом тоже есть определенные преимущества. Но всему есть предел, мужскому терпению – тоже. Теперь он порой разглядывал жену, словно увидел ее впервые.

– Что ты говоришь?

Теперь уже Люба не желала слышать его вопросы; лишь после второго, третьего оклика – вздрагивала. Мужа она теперь почти не замечала.

– Ты меня слышишь?

Нет, она его не слышит, слушает себя, мысли свои, прислушивается к тому, что говорит Поэт.

– Зачем ты проводишь так много времени за компьютером? Это вредно. Я к тебе обращаюсь!..

Люба молчит, муж продолжает наступать:

– Ты плохо спишь. Сегодня ты опять разговаривала во сне. Стонала. Может, тебе что-нибудь попринимать?

Пойти к врачу, психологу, заняться залечиванием давних ран – вот что предлагал Гриша. Это означало потерю милого друга, тайного любовника. Уйти от мужа, бросить работу, сесть на пособие… Посвятить себя призраку Фроста, написать долгожданный роман? Стать знаменитой, заработать необыкновенную кучу долларов – найти настоящего любовника?.. Следом – заново потерять Фроста? Излечиться славой, деньгами. Невозможно. Ее роман с поэтом-фермером продолжался уже долгое время. Все зашло так далеко, что, как ей казалось, пути назад не было.

5

Писательница N (читатель наверняка еще помнит, что судьба свела наших литературных героинь у подножия Белых гор) сразу же приметила смешную даму за соседним столиком. Толстушка привалилась в угол дивана. Рядом стояло пустое кресло. Что ж она заняла так много места? – думала Нина. Она и сама бы с удовольствием посидела в кресле, но только не за одним столиком с этой… кулемой. И слова другого не подобрать.

Посетителей в кафе было на пальцах одной руки пересчитать, что вполне устраивало Любу и не мешало Фросту. Он сидел в кресле – том самом, которое виделось Нине пустым. Каждый раз, зацепив боковым взглядом своего призрачного и поэтического любовника – невозможно было представить более серьезного и так мало подходящего на роль привидения призрака, – Люба испытывала нечто сродни ликованию, но, возвращаясь взглядом обратно к своему столику, остывающему капучино в пузатом стакане и вечным своим вопросам, тут же никла духом, испуская флюиды депрессии.

– Роберт, я на грани срыва, я измучилась, я теряю надежду!.. – между признаниями в любви время от времени взывала Люба отчаянным шепотом. – Я больше не могу! Ты должен мне помочь!..

Глава вторая

На Ривьере

1

На океанском берегу, на Ривьере, в конце сентября можно еще обманывать себя, представляя, что лето не кончилось. Всего лишь неделя впереди – и наступит октябрь; здесь же по набережной бродят полуголые дядьки, загорелые до бронзовой, литой, жесткой кожанности. В итальянских ресторанчиках, пиццериях пахнет фрикадельками, томатным соусом, кофе, пиццей. Запах, конечно, привлекательный, но многие предпочитают есть на берегу: несут пакеты, бутылки под общественный, продуваемый океанским ветром навес, распаковывают кульки, разворачивают бутерброды, подносят ко рту длинные палочки жареной картошки. Голуби, чайки жадно глядят им в рот. Кореянки в коротких широких штанах, в мужских хлопковых рубахах щебечут как птицы, проходят мимо, хихикая, показывая пальцами на среднего возраста тетку, что, щурясь, глядит в компьютерный экран. Двое низкорослых латинос – колумбийцы? перуанцы? – не щебечут, они декламируют, перекатывая языком звучные «р», замысловатые, музыкальные, напевные «л» и «н». Волосы топорщатся низко надо лбами, усы темны, щетинятся, как у самых настоящих жгучих «мачо». Итальянцы – загорелые до блеска, голые по пояс, за исключением толстых золотых цепей, с гривами седых, хорошо подстриженных волос – быстрым шагом совершают дневной променад. Мальчик-инвалид в кресле-каталке, одетый в серые шорты, мятую рубашку, в бейсболке, бросающей косую тень на лицо хорошо обученного «дауна» (его родители наверняка приложили все усилия, способности, средства, чтобы развить его природные данные), увлеченно поглощает «фрайз» в компании полной блондинки (сиделки, подруги, сестры?), чьи волосы, словно яркий, трепещущий флаг, развеваются, отдавшись океанскому ветру. Усевшись за деревянный стол, привинченный к бетонным плитам, они отыскивают в картонных коробочках, в бумажных пакетах все новые лакомства; голуби нетерпеливо переступают негнущимися лапками вокруг заманчивого стола. Ветер треплет бумагу, разнося запахи «Макдоналдса», бензина, перемешивая их с крепким настоем океана, высохших у линии прилива водорослей, птичьего помета. Птицы кричат в голубом сиянии, слепящем обращенные к океану глаза; их клекот тревожен, настойчив. На скамейках с изогнутыми чугунными поручнями, вытянутых в стройную, изящную линию, примостились две женщины в темных, расшитых золотыми цветами платьях до пят. Их головы повязаны белыми платками – белым шелковым у той, что постарше, простым полотняным – у молодой. Та, что моложе, лежит на боку, подогнув ноги, обтянутые прозрачными носками и белыми плотными штанами. Женщина постарше вытянулась во всю длину, прикрыв глаза закинутой рукой. Девочка лет четырех в розовом костюмчике растерянно стоит рядом; ее глаза кажутся огромными на маленьком смуглом личике, темные локоны тяжело спадают на тонкую шейку. Крупная чайка, взгромоздившись на парапет, перебирает цокающими лапками, переминается с одной на другую, приоткрывая изогнутый длинный клюв, призывно пищит нечто свое, обращаясь к людям – дремлющим, расслабленным, задумчивым, просто безразличным. Мальчик в кресле-каталке, увлеченно поглощающий ланч, не жаден – вместе с блондинкой они решили поделиться нехитрой едой с голубями; вот уже две, три, четыре птицы взгромоздились на стол и клюют, клюют. К ним присоединяется еще одна чайка, и пошел пир горой. Клекот птиц, не попавших на этот праздник жизни, скучающих на песке за балюстрадой, становится громче, блондинка и мальчик смеются; их радостные переливы сливаются в один нестройный хор с криками чаек, шорохом шин, гудением и стонами проносящихся мимо машин, гулом идущих на посадку самолетов, шарканьем старческих ног, стремящихся преодолеть земное притяжение, отсчитывая очередной десяток неверных шагов.

2

220 Ocean Avenue – именно в этом здании работала теперь писательница L. Осуществляя помощь «русским» клиентам, она отныне трудилась в Департаменте медицинской поддержки. Покинув негостеприимную контору, где уже не было Жюли, она перебралась на северное побережье и работала на самом берегу океана. В ланч выходила на набережную, подставляла лицо ветру и небу. Тело устремлялось навстречу свету, порывам ветра, впитывало солнечные лучи, жадно дышало океанским воздухом; Люба опускала ноги в горячий песок и бродила вдоль берега, осторожно переступая на камнях, обходя маленьких крабов, копошащихся в мокром песке, паутину выброшенных на берег иссиня-зеленых водорослей – русалочьих волос – и продолговатые половинки раковин. Глаза убегали вдаль, близоруко растворяясь в недостижимой, размытой линии горизонта. Возвращалась обратно в здание, поправляя растрепанные ветром волосы, счастливая, неся с собой запахи океана, и дни пролетали незаметно.

– Люба-Любочка, – насмешливо и язвительно напевал переводчик Яша.

– Люба вернулась! – вещал интерком, и клиенты подскакивали на искалеченных, опухших, артритных ногах, стараясь зацепить ее взглядом, требуя внимания, поддержки.

– Нарасхват ты, мать! – не забывал добавить Яша и шел курить честно заработанную сигарету.

Океана из окна видно не было. Жалобы клиентов, трескотня телефонов и гудение кондиционеров – казалось, что океанский берег существовал в иной Вселенной. По вечерам Люба проезжала по набережной, забыв попрощаться с отступающей линией отлива, с чайками, небом и недостижимым, обманчивым горизонтом. Торопилась домой, чтобы вовремя приготовить и подать обед. Она давно уже смирилась с тем, что в этой ежедневности так и пройдет вся ее жизнь.

3

– Люди так чудовищно злы… Доброта – вот самая главная добродетель! Я уверена, Любочка, уж поверьте мне.

Клиентку звали Валерия. Уже третью неделю она приходила на прием без записи, без предварительного звонка. Усаживалась в приемной и терпеливо ждала, привалившись к стенке, тихонечко засыпала в углу, внезапно вздрагивала, оглядывалась, вновь дремала. Проснувшись, доставала из объемистой сумки, на которой курсивом было выведено «Помощь неимущим Бостона», маленький бутербродик в целлофановом мешочке и деликатно его съедала, подставляя заскорузлую ладошку, ловила хлебные крошки и отправляла их в беззубый рот. Она шепелявила, Любе приходилось то и дело переспрашивать.

– Валерия, почему же они отказались делать вам зубы?

– Да кто ж его знает, милочка. Люди злы, так злы. Живут на одной маленькой планетке. Жить бы им в мире, но они злы, словно дикие звери.

– Подождите, но ведь вам предложили сделать протезы.

– Вот и я говорю, Любушка, злы эти люди. Чтоб им не сделать все сразу. Нет, им письма нужны, бумаги. А чем же мне кушать? Смотри, чем я жую. – Она широко разевала морщинистый рот, демонстрируя розовую, почти детскую поверхность десен. – Вот вы мне поможете, я знаю. Вы добрая девочка.

Добрая девочка Люба вздыхала, пытаясь помогать.

4

«Меня ждет такая же старость… – думала Люба. – Работа, заботы, усталость, потом старость, я – никому не нужная старуха. Если успеть что-то… Если бы только успеть…»

Работу свою прежнюю она бросила почти в одночасье, неожиданно для окружающих. Кто же мог ожидать от нее такого поступка? Идя из магазина в магазин вдоль Вашингтон-стрит в толпе молодых, что слонялись в поисках новых ритмов и дисков, разглядывали одежду в уличных витринах, передвигаясь в этой толпе, она механически переставляла ноги, иногда застывала внезапно, и тогда ее толкали в спину, пихали локтями в бока. Задерживалась у витрин, рассматривала сумки и обувь, думала: что же это я делаю, как они меня оценят, как осудят? Или уже осудили? Под «ними» Люба подразумевала сослуживцев, семью, мужа Гришу и всех остальных тоже; в целом – весь мир. Сильный ли это поступок – уйти? Или с ее стороны это слабость – сбежать с поля боя? Ведь то была битва, которую она проиграла. Ее здесь не поняли, не полюбили, не узнали, не признали своей, не заметили талантов. Пришлось, конечно, отработать необходимые две недели; испытывая временное облегчение, Люба отсиживала положенные часы за компьютером. Выходила из здания – прочь от своей неудавшейся карьеры, прочь от всех, от забот, от ответственности. Брела по Молочной улице, шла на Почтовую площадь, заходила в магазины, улыбалась знакомому бездомному, подавая дежурные монеты. Кто он, профессиональный попрошайка, этот нищий с Молочной улицы? Не было у нее доверия к людям. Может, он гораздо богаче, благополучней, чем она, этот нищий. В последний день, покидая работу, она протянула ему бумажку в двадцать долларов. Бездомный даже не удивился. Кивнул головой, сказал:

– You will be back.

Ты еще вернешься – так сказал нищий. Люба кивнула в ответ, развернулась и направилась к метро. Ее ждал Роберт Фрост – призрак, сотканный из желаний. Из невыполненных обещаний. Поступив на работу в Департамент на Ривьере, Люба долгое время считала, что ей снова жестоко не повезло. Вновь приходилось обслуживать старых, неимущих, больных. Давала советы, сочувствовала, помогала, обихаживала. Страдала от грубости, запахов, бюрократии, ограниченности начальства, коллег; еще от запертости, узколобости, отсутствия свободы. Она продавала свое время, уверяя себя, как отчаявшаяся, но гордая продажная женщина: душу она им не отдаст.

Конечно, то была другая Люба. Что-то в ней надломилось. Или изменилось. Не было той острой обиды, злости. Когда не стало внутренней бурлящей, яростной боли, осталась только тупая усталость, оказалось, что и Любы-то нет. Нет прежней Любы, есть писательница L – одинокая, жалкая, потрепанная жизнью тетка. Чем она отличалась от остальных, подобных, что были кем-то прежде… или думали, что были?

5

Иногда все же прежняя злость вырывалась наружу. Однажды, навещая очередного клиента, чья небольшая квартирка находилась в огромном жилом массиве у самого океана, на первом этаже, за высоким белым забором… У клиента в доме водились клопы – новое национальное бедствие Америки. Но ведь это был не просто так клиент. Кого-то он ей напоминал. Но кого? Позже Люба постаралась забыть случившееся, казавшееся настолько вне ее жизни. Жалела, стыдилась? Или боялась? С отвращением заставила себя войти в здание. Шла и надеялась: никого не будет дома. Постучала в дверь легонько, никто не открывал. Люба обрадовалась, но на всякий случай стукнула еще раз, посильней: бум, бум. Затем: тук-тук-тук – быстро-быстро, правым кулачком. За дверью послышались шаркающие шаги. Затем опять тишина.

Она так и стояла у двери, все еще нетерпеливо постукивая, переминаясь с ноги на ногу. Клопов Люба боялась с детства. Помнила, как горячим утюгом проглаживала шуршащие обои. Помнила ужас ночной, запах химии и суету, беспомощность матери.

– Кто там?

– Это я. – Люба шагнула к двери, и звук, вырвавшийся из горла, прозвучал тоненько, словно мышиный писк, вылетел в затхлый воздух коридора.

– Что надо?

У нее была предыстория с этим человеком. Долгая, тягучая, бумажная, законспектированная пачками документов. Сколько на него ушло деревьев? Уже не раз приходил он по вызову к ней в кабинет; его молчаливое сопротивление, нежелание следовать правилам, тяжелое лицо, мрачные глаза давили на Любу, мешали ей жить. Как она могла ему, главное, себе помочь? Чем? Зачем ей приходилось иметь дело с ним? Никаких уроков жизни Люба не искала – всего лишь отбывала рабочее время, отсиживала положенные часы в Департаменте, на берегу океана. Теперь, насилу дотащившись до этого дома, по обязанности, по работе, заставляла себя, ругала за малодушие, ненавидела – его и себя. От этой злости, страха все теперь в ней подпрыгивало: руки, ноги в коленках, волосы на плечах. Мимо прошаркала старушка, проволокла ходунок на теннисных мячах.

– Открывайте, – повторила она уже более спокойным голосом; ноги предательски подрагивали, туфли постукивали каблучками. – Открывайте же!..

Он встал на пороге – грузный, в спортивных штанах, распахнутой рубахе, майке, под ней – несвежей, растянутой, облегающей его надутый живот – большое потное животное на пороге затхлой, неопрятной норы. В вырезе майки видны редкие седые волоски на груди, дряблая, сероватая кожа, тусклая, словно потертая, собирающаяся в вялые складки на морщинистой шее.

– Ну, входи, чего уж стоять. – Он так долго смотрел на Любу, что она заволновалась в поисках подходящих слов и теперь судорожно вздохнула, когда дверь распахнулась пошире.

Всего-то и надо было, что вручить ему в руки официальное письмо да проверить, запаковал ли вещи, подготовил ли квартиру к дезинфекции. Вся эта жизнь – с краю, на обочине. Не в центре, где что-то происходит, меняется, живет, растет… Нет, в обозе, среди больных, несчастных, убогих. То ли жизнь заставила, то ли оказалось единственным, что она могла, умела делать. Писательство? Что писательство? Так, потихоньку, через силу, между делом. Кто она? Никто. Старик, на старика не похожий? От животной, живой мощи разит силой, несмотря на возраст, морщины. Не похож. Кажется, даже глаза у нее покраснели от нового ощущения – соблазна ворваться в эту нору, разбросать, растоптать, исчерпать себя, разбиться об эту тусклость, заброшенность, сиротливость, о грязное, бесцветное одиночество, разрушить, растерзать.

Но очнувшись, взглянула сквозь застекленные створчатые двери. Во дворике над белым высоким пластмассовым забором возвышались, красовались здоровенные, высоченные азиатские лилии. Цветов было много, лепестки изгибались прихотливо, изощренно, японками-гейшами в кимоно на лакированных коробочках. Гладкая, глянцевая поверхность, розовая внутренность вывернутых наружу цветов, окрашенных в нежный слабо-сиреневый цвет, переходящий в белый; их формы, яркое великолепие напоминали лепестки вагины. Цветы были огромны, неуместны в этом приюте нищеты, унылом гетто для бедных и больных.

Если бы обладала она писательской смелостью, раскрепощенностью, взяла бы весь этот антураж в качестве декорации для сцены из нового своего романа: соитие посреди нищеты. Так подумалось. Секс – можно ли «это» назвать сексом? Акт, напоминающий насилие над собой. Надо всем беспомощным, убогим существованием – своим и чужим. Но струсила, убежала. Стыдно, погано было думать, писать об этом: о женщине Любе, социальной работнице, писательнице, разметавшей тряпочки, одежки, белье подмокнувшее – потом ли, страхом, зверским, стыдным желанием, яростью бессильной, – забыв себя, вспомнив ли себя: бросилась, раскрылась, поддалась, распахнулась, впитала весь этот убогий день.

6

Что случилось с Любой? Заболела? Произошел нервный срыв, начались бессонница, навязчивые мысли, страхи, ужас замкнутых пространств, боязнь темноты, дрожание рук, головные боли, навязчивые состояния?.. Так все знакомо, понятно, объяснимо, легко укладывается в аккуратную, привычную картину, схему. Нет! Нет, нет и нет! Давайте поспорим с привычным, с обычным, заученным. Давайте все же поверим: в мире иногда происходят чудеса, на помощь одинокой, несчастной женщине может прийти призрак давно умершего поэта. Если душа ее, так жаждавшая романтики, исстрадавшаяся в отсутствии прекрасного, поэтического, задыхающаяся, измученная душа протянула в пространство лучики-щупальца, притянула к себе, соткала из былинок, витающих в лучах солнечного света, из лунного перламутрового сияния, из теней, из молчания, из музыки ветра, из плывущих облаков, из странных запахов, что прилетают порой (откуда? из прошлого?), она создала пришельца, любовника, доверенного, душевного друга, милого спутника… И ярость была неуместна. Злость и обиды уступили место умиротворению.

Глава третья

О любви

1

Чем больше узнавала Люба «своего» Поэта, тем меньше находила общего между являвшимся ей образом и реально существовавшим человеком. И все же жизнь его имела странную притягательность. Погрузившись в прошлое, едва замечая течение лет, все свободное время посвящала Люба выискиванию фактов, узнавая подробности, имена, даты. В голову приходило, что такой интерес к Фросту может показаться странным, даже болезненным. Приходило – и тут же уходило. С годами привыкла разговаривать с ним, со своим Поэтом, – мысленно, иногда вслух. Обращалась к нему в поисках ответов, искала поддержки, сочувствия. Будь они современниками, он, возможно, стал бы ее учителем, ментором. Или нет? Постой, говорила Люба себе, он жив для меня, он часть моей жизни. Тут же отмахивалась от подобных мыслей. Размышления приводили к полной растерянности. О ком она? О знаменитом американском поэте? Или о том друге, любовнике, кто посещает ее?

Тем не менее если подобные мечты смущали, то и привлекали тоже. К примеру, чета Бартлеттов, которые стали так близки Роберту… Джон был его учеником, потом они переписывались, долго дружили. Значит ли это, что Фрост был добр, великодушен? Но как же его сестра, Джинни, умершая в приюте для душевнобольных? Ее-то Роберт почти не навещал, говорил, что это слишком болезненно. Значит, был жесток?

Однажды Люба прочла о словах Фроста, адресованных Бартлетту. Роберт утверждал, что Джинни всегда была нервной, болезненной, истеричной. Всегда, пока не перешагнула порог безумия. Признавшись, что Джинни была безрассудна, раз за разом совершая неверные поступки, Роберт написал: она «сделала плохой выбор» и «нынешнее ее состояние» стало отчасти результатом этих действий.

Может, безумие сестры роднит ее с ним? Так думала Люба. Но безумной себя не считала. Она всего лишь заполняла пустоту существования. Не было в ней того размаха, безрассудности, смелости, что ведет к окончательной потере ощущения реальности. Но Роберт… Фрост и сам не раз стоял на пороге безумия. Именно поэтому то, что происходило с Джинни, было мучительно: и в самом себе, и в своих детях он не раз угадывал признаки страшной болезни. Странным образом веря, что душевное здоровье (или душа, как он имел обыкновение говорить) висит на волоске. Уверял, что от нас самих зависит спасение – себя, или, вернее, своей души. Без посторонней помощи. Эти его слова Люба восприняла как откровение.

Сколько себя помнила, с самой ранней юности, ей приходилось бороться с унынием. Давным-давно она прочитала небольшую книжечку под любопытным названием «Road Less Traveled»[71] мистера Скотта Пека. Названием стала цитата из Фроста. Сама же книга была все больше о любви – к себе, к миру; любви, которой Люба отчаянно жаждала.

Мистер Пек, ставший отцом духовной психологии, писал: жизнь и вправду трудна, духовный рост – сложный, напряженный труд; из чего следовал вывод: нужно посвятить всю себя этой работе и не ждать послаблений, ибо этот внутренний труд уготован ей на всю жизнь.

Утверждение это не стало новостью для Любы. С самого детства, когда ее ставили на табуреточку, заставляя читать стихи, начиная с «уронили мишку на пол» и ослика, который все идет, не падает и вздыхает, – с самого раннего ее далекого советского поэтического детства знала она, что «душа должна трудиться».

И она трудилась! Вовсю! Старалась, мучилась, боролась с собой. И теперь, отдавшись этому, казалось бы, неблагодарному труду с вновь обретенным энтузиазмом, Люба стала потребительницей – одной из миллионов жаждущих. Поклонницей современной поп-психологии.

Но проторенная тропа, оказалось, ведет в никуда; путь, по которому путешествуют в одиночестве, был именно тем самым одиночеством. В его рамках она и пыталась научиться существовать с наименьшими потерями.

Тем не менее пример Роберта вдохновлял. Вопреки всему он победил. Не ушел незаметно, оставив неутешных родных и память по себе, как другие. Нет, он остался! Вернее, умерла и уже давно разложилась его плоть. Но стихи, фотографии, письма бережно хранились. Разве не означало это, что он победил смерть, безумие, судьбу? Настоящий боец, этот Роберт. Боролся против судьбы. Не желал принимать навязанные ему условия заведомо проигранной игры. Шел напролом, несмотря ни на что. Верил в исключительность своей судьбы.

Любе тоже нужно поверить в судьбу. Но в какую? Разве знает она? Судьбу жены, матери, любовницы?

2

Никому бы она не призналась. Стоило доверить эту тайну хоть единой душе, и судьба Любы становилась очевидной – быть запертой в заведении для душевнобольных. Как Джинни. Но то, что с ней случилось, было истинной правдой. Уже несколько лет она изменяла мужу с призраком великого Поэта. Вот оно, лекарство от уныния.

Каждая клеточка тела жила и светилась радостью. Дни переливались многоцветной радугой. Мгновения, проведенные с Робертом, беседы и близость – вот истинная драгоценность, в этом смысл, надежда, оправдание всему; лелеять память об этих минутах, перебирать в дни душевной слабости, пьянеть от воспоминаний, словно мгновения эти – дурманящий, дразнящий эликсир счастья.

То, что запомнилось, отпечаталось в памяти ярче всего, – самый первый раз. Так оно и было, как у юной девушки – в первый раз. Нет, как у старой девы, не сумевшей вовремя познать земную страсть, – первый опыт, запоздалый, сладкий, томящий. Подобно земле, забывшей истинное предназначение, заскорузлой, засыхающей, пахарь изо всех сил пытается вскопать, удобрить, увлажнить эту почву, что стала всего лишь поверхностью, пылью. И упавшее в нее первое робкое зерно прорастает тонким, нежным ростком, слабо зеленеет, но тянется вверх – к солнцу.

3

То был воскресный вечер. Утро они провели с профессором Джейком и его женой Джейн. Профессор позвонил накануне и предложил отправиться на просмотр голливудской «Лолиты». Посмотреть, обсудить – такова была цель. Джейк явился со своей дорогой Джейн, Люба – приличия ради – привела мужа Гришу.

В зале пригородного кинотеатра, вмещавшего человек триста, помимо Джейка с Джейн и Любы с Гришей было еще четыре человека – мужчина с женщиной, а также две пожилые дамы. Гриша купил целое картонное ведро попкорна и теперь усердно его поглощал, запивая пепси-колой. Люба стеснялась мужа, но замечаний делать не решалась. Побежали первые кадры фильма. Джейк тут же задремал. Джейн некоторое время держалась, затем тоже склонила головку на грудь.

– Дорогая Луба, знаете ли вы, что этот фильм был признан скандальным?

Они сидели в маленьком ресторанчике, где подавали итальянскую тонкую пиццу и кофе. Просмотр завершился, началось обсуждение. Джейк не желал расставаться с привычным профессорским тоном. «Может, я его последняя ученица?» – подумала Люба.

– Не знаю. Я в те годы, когда вышел фильм, газет не читала.

– «Лолита» появилась на широком экране только через два года после того, как была снята. Как это у вас в России говорят? Фильм два года «пролежал на полке».

– Джейк, вы просто кладезь мудрости и познаний, – ответствовала ему Люба, пряча глаза. Неожиданно для себя она была поражена чувственностью того, что увидела на экране, в самое сердце. Что было делать с этими, мало ей знакомыми, непривычными, некомфортными ощущениями?

– Вы понимаете, Луба, что сам роман был иносказанием? Это наше американское ханжество сделало «Лолиту» лолитой.

Но Люба не желала обсуждать фильм. Она мечтала попасть домой. Жаждала уединения.

4

Дома были чай вдвоем, всегдашний телевизор и тепло надоевших вечеров – долгих, предсказуемых, набивших оскомину, ненавистных, неизбежных. Но Люба не хотела садиться на привычное место у экрана. Не желала диванного счастья, телевизионного похмелья. Слонялась из угла в угол, прибирала, пыталась читать. Муж изредка отрывался от экрана, звал ее присесть рядом, похлопывал по дивану ладонью – так зовут кошку. Наконец выключил телевизор, встал, подошел вплотную и заключил ее в объятия. Утомленный долгим воздержанием, увлек несговорчивую подругу разговорами, соблазнив редким вниманием и лаской, а затем потащил в спальню.

В первые годы их совместной жизни сексуальные запросы мужа заметно превосходили то, что Люба пыталась в себе возбудить, и нередко она отказывала ему в близости – Гриша уверял, что она тем самым укорачивает ему жизнь. В конце концов он устал уговаривать жену и заявил: «Знаешь, я устал домогаться. Если женщина меня не хочет, я эту женщину тоже не хочу». Так и жили. В те нечастые моменты, когда Гриша, переступая через свои принципы, не желал терпеть навязанное воздержание, ну что ж, она терпела его домогательства. Но на этот раз происходило непривычное. Ее собственное желание мешало, жгло, требовало воплощения. Неумело раздевая мужа, она отводила глаза. Настойчиво, но тоже неумело он удерживал ее лицо в ладонях. Запутавшись в застежках, крючках, как два неумелых подростка, они лихорадочно, неловко пытались избавиться от своих оболочек. Нечаянно увидев свое отражение в зеркале, Люба очнулась: «Что происходит со мной?» В смущении она отступила. На пороге стоял Роберт Фрост.

Глава четвертая

Странная женщина

1

Что за странная женщина? – подумала писательница N, вычислив (как рыбак рыбака) российское происхождение заинтересовавшей ее особы. В своей солнечной Калифорнии ей случалось встречаться с русскими американцами, приехавшими из бывшего СССР. Встречи с ними оставляли неприятные воспоминания. Писательница N жила в Америке и не стремилась соединять свою судьбу – будь то ее личная или литературная судьба – с «людьми из гетто». Ей приходилось наблюдать слабоумных стариков, крикливых иммигранток с невоспитанными детьми, их неудачников-мужей. «Видимо, эта тоже психически нездорова», – подумала писательница N и тут же решила, что ей совершенно необходимо познакомиться с женщиной, так горячо шептавшей что-то стоящему напротив креслу. Иногда она останавливалась, вглядываясь в пустоту, набычившись, напряженно – словно выслушивала ответы, – и тогда углы ее рта закруглялись вниз, к подбородку, как математический знак, объединяющий систему из нескольких уравнений. Затем она вновь взмахивала руками и продолжала говорить, напряженно и лихорадочно, сложив лицо в страдальческую гримасу. Усталое лицо с детскими наивными глазами.

2

Уже обдумав предлог, чтобы подойти к бывшей соотечественнице, писательница N приподнялась со своего места, но тут же опустилась обратно. Стеклянная дверь отворилась. Струя серебристого света, напоенного пылью, проникла и разбежалась, рассеялась. По стенам, облицованным черной мраморной плиткой, пробежались отблески преломленного света, он вспыхнул и тут же погас. Лишь короткий сквозняк, заскочив в кафе-стекляшку, нарушил тишину, перелистнув газету на стойке бара. Пошуршал, затем забрался под столик у самого входа. Там он, затихнув, притаился. Освещенные жидким светом, в кафе вошли двое: судя по одежде – девушки, почти девочки. «Они подростки, – подумала N, у которой была привычка оценивать всех, кто попадал в поле ее зрения. – Но вот таких уже приходится принимать всерьез. Не успев побыть женщинами, они несут неосознанную угрозу. Рассеянность, неясная драма, нарочитость жестов, усталость… Вся эта томительная сексуальность… Интересно, ведь здесь не только чувственность. Напор, смута желаний? Да… Агрессия – вот что!.. Тут тебе и жажда опыта, познания, задиристость… Общая растерянность чувств. Какой, однако, материал!»

Она представила все возможные сюжеты, тексты, перипетии; переплетение историй. Откровенно, жадно рассматривала, подмечала, угадывала. Подруги? На сестер не похожи совсем. Одна – яркая брюнетка, чьи волосы кольцами обрамляют маленькую голову. Синие глаза в сочетании с тонкой белой кожей наводили на мысль о ирландском происхождении родителей. «Назовем ее Синеглазкой», – решила N. Брюнетка подошла к стойке первой. За ней шла высокая девочка, почти ребенок. «Ну что ж, эту можно назвать Нимфой». N слыла поклонницей Набокова. «Она похожа на статуэтку, – продолжала размышлять писательница N, – если на фарфоровую статуэтку надеть джинсы и короткую маечку, а поверх, словно впопыхах, накинуть куртку и повязать длинный шарф». Эта «нимфа» возвышалась над спутницей, но казалась слабее, меньше – из-за хрупкости, сдержанности, робости движений. N решила подождать – в конце концов, она имела право на отдых, имела право понаблюдать, собирая образы, лелея далекоидущие литературные планы.

– Ты что будешь? – спросила первая девочка – та, которую N нарекла Синеглазкой.

– Ты же знаешь, я не пью кофе, – тихо ответила Нимфа.

– Ну, тогда хочешь чаю?

– Если хочешь, я выпью сок. Пусть нальет мне соку.

– Дай нам большой кофе и сок, – обратилась Синеглазка к парню за стойкой. – Какой у тебя есть? Апельсиновый? Хочешь апельсиновый? – повернулась она к подруге.

Та кивнула головой в знак согласия. На улице, за стеклом, было солнечно, но как-то по-весеннему неуютно, беспокойно. Пустынные переходы между зданиями плазы гудели, продуваемые ветром с гор. Низкие стены коммерческих храмов не защищали редких покупателей от порывов ветра; горы, маячившие над магазинами, обнимали горизонт хороводом пологих склонов, распластавшись выпуклыми вершинами на фоне неба.

Глава пятая

Кэрен и Элис

1

Наши литературные героини не могли знать, что двум юным посетительницам кафе суждено сыграть свою роль в их личной, запутанной истории. Обе, Синеглазка и Нимфа, лишь недавно проснулись после бурной ночи, затем не менее бурных объяснений, что имели место в гостиничном номере (это была та же гостиница, где остановились N и L). Смышленый читатель уже наверняка догадался, что Синеглазка – это Кэрен, а Нимфа – Элис. Неискушенные школьницы, впервые оказавшись на свободе и в относительной дали от родного дома, истратили почти все свои наличные деньги за одну ночь, проведенную в этом отеле. Не догадавшись, что следует остановиться в мотеле (не найдя поблизости мотеля, который внушил бы им доверие, а забираться в глушь без машины они не могли), не сумев договориться (уже в автобусе они начали препираться, обвиняя друг друга в необдуманных решениях), долго шептались, отходили от стойки портье, возвращались вновь, но затем все же заплатили внушительную сумму за самый дешевый номер, а теперь тратили последние наличные деньги, надеясь неизвестно на что – на чудо, на то, что сумеют найти какую-никакую работу…

2

Накануне, то есть ночью, то есть почти под утро…

Собравшись в тугой комок, подобрав под себя ноги, склонив голову, Элис примостилась в низком кресле в позе затравленного животного. Готового к прыжку или к побегу. Рука ее сжимает пальцы Кэрен, вернее, судорожно прижимает к груди теплую ладонь подруги. Дело происходит в том самом гостиничном номере, где плотные пыльные шторы отделяют их от мира, от предрассветных сумерек за окном; воздух здесь тоже пыльный, стылый, затхлый. Пахнет пластиком, синтетикой, чужой жизнью, казенной мебелью и сигаретным дымом, а также приторным аэрозолем, чей запах, в попытке замаскировать застоявшийся, застарелый запах, стал еще более едким и искусственным. Кэрен нетерпеливо подрагивает ногой – ей трудно усидеть на месте, на этом старом ковре, местами протертом, жестком, как щетка. Она устроилась в ногах у Элис и смотрит на нее снизу вверх. На лице у нее почти материнская нежность, и второй, свободной рукой она порой поглаживает бедро подруги, прикрытое лишь наполовину длинной майкой, в которой та, по-видимому, спала.

– Ну ладно, будет уже тебе. Все утрясется, вот увидишь.

Элис молчит. Заколдованная девочка, застывшая, статуэтка, соляной столбик посреди прокуренного, стылого пространства. Гостиничный номер – изжитый штамп, терпкий привкус, горечь во рту.

– Ну если хочешь, мы можем вернуться обратно. Только подумай, ведь тогда придется иметь дело со всеми сразу. Так они подзабудут немножко о том, что произошло, подергаются, посходят с ума, тут-то мы и вернемся.

– Мама… не выдержит… она… – Элис выталкивает слова. Голос хриплый, нутряной.

– Да выдержит, все она выдержит! Подумаешь!..

Кэрен тянет занемевшие пальцы из судорожно сжатой руки подружки, вскакивает, начинает ходить по комнате – между кроватью и армуаром с раздвижными дверцами, за которыми прячется экран телевизора. Разжалась долго сдерживаемая пружина. Слепым, безрассудным жестом она отмахивается от всех возражений.

– Ты не знаешь, – говорит Элис, резкие движения Кэрен выводят ее из оцепенения.

– Я все знаю, знаю! Это ты просто обосралась, это нервишки твои затрепыхались… Стыдно, видишь ли, тебе стало! Sissy! Слюнтяйка, неженка! Сопливая девчонка.

– Ну и что?! Это тебе все просто… что хочешь, то делаешь… а я не могу…

– Ну скажи, скажи: чего ты больше испугалась – побега нашего, того, что травы обкурилась или что мы с тобой переспали?

– Не было ничего, слышишь! Ничего не было! Это тебе приснилось…

– Да? И сегодня ночью мне тоже приснилось, когда ты…

– Молчи! – кричит Элис. – Молчи! Не смей, слышишь, ты… sick, больная, молчи!

Отбросив волосы с лица, она стоит, чуть возвышаясь над Кэрен. Прерывистое дыхание, вспыхнувшая нежная кожа. Та брезгливо, удивленно смотрит в это обычно такое белое, фарфоровое лицо.

– О чем молчать? О том, как ты хлюпала и визжала, как тыркалась и старалась? Об этом?

– Мо-а-алчиии-и-ии, – уже взахлеб рыдая, задыхаясь, со стоном, с выгнутой шеей, зажмуренными, зажатыми веками, из которых все же бегут неостановимые потоки жгучих слез, воет Элис.

3

Уж лучше бы застать девочек вдвоем в том доме, где они провели ночь на исходе зимы того же года, когда лихорадка случившегося с ними, – все то, что им сумели внушить и вдолбить не в голову, не в душу, но в мерцающее подростковое сознание, сиюминутное течение разорванных ощущений, смутных идей несложившейся личности, – осела и дала свои плоды.

Или сложившейся? Когда еще будут они чувствовать себя настолько сейчас и здесь? Смогут ли постичь еще раз – с этой пронзительной остротой – сиюминутность и мимолетность жизни? Юности свойственно заигрывать с опасностью, смертью. Оттого острота ощущений, чувство жизни. Дети создают логово из отведенного им пространства, словно окапываются – вопреки окружающему миру. Стремление отделиться, укрыться, создать гнездо, безопасное убежище. Подростковое ложе – сцена, окоп, алтарь, жертвенник. На этом ложе можно дремать, валяться, читать, есть, ожидать будущего, видеть сны, мечтать. Устремившись в экран телевизора, планшета, лэптопа… на спине, на боку, на животе. Разглядывая потолок. Телефоны, тексты, и-мейлы, эсэмэски. Засыпают повальным, мгновенным сном – посреди хаоса, разгрома; в джинсах, майках, ноги в кроссовках чуть свисают набок – посреди подушек, разбросанных, смятых простыней, разметанных в разные стороны предметов, свидетельствующих об их сумбурной и все же жестко регламентированной жизни: зарядных устройств от телефонов, айподов, картофельных и кукурузных чипсов, упаковок из-под жевательной резинки, крошек, тетрадей, бумаг, книг, учебников, дисков, мобильников, коробок с печеньем.

4

Полулежа, зажав в руке комок бумажных салфеток, с опухшим, измученным лицом, все еще тяжело дыша от сдерживаемых слез, Элис ждет Кэрен, ушедшую в поисках еды, чуда, способного изгладить из памяти всю последнюю неделю, побег из дома и то, что предшествовало ему.

Та нежная дружба – почти болезненная привязанность, – что связывала девочек, уже переросла в нечто мучительное; такие отношения (удобная картина мира для взрослых) совсем не присущи подросткам, они напоминают зрелые переживания любовников, недовольных друг другом. То, что эти мощные эмоции обуревают хрупкое, нежное, юное существо, делают ситуацию еще более горестной.

Глава шестая

«Гомер Нобл Фарм»

1

Всего за полгода до описываемых событий на другом конце Новой Англии, в Риптоне, штат Вермонт, в бывшем доме поэта Роберта Фроста, на ферме «Гомер Нобл Фарм», где на протяжении двадцати лет, до самой смерти в 1963 году, Фрост проводил летнее время, произошло событие, отмеченное многочисленными статьями не только в местных, но и в солидных газетах, дискуссиями в сетевых блогах, реакцией публики, неравнодушной к своей истории, культуре. Событие это также было зарегистрировано местной полицией.

В Вермонте, как, впрочем, и в других местах (в особенности в маленьких городках) Америки – да и повсюду в мире – подростки вынуждены искать развлечений в меру своей изобретательности (ханжа скажет – испорченности) и растущих потребностей. Эминем, Ашер, Фифти Цент, Снуп Догг, Фредди Гиббс, Даз Диллинджер исполняют рэповскую лирику для белой suburbia – подростков, живущих в пригородах, безопасных, удобных. Эта suburbia, по всей видимости, тоскует в отсутствии гомофобии, женоненавистничества, промонасилия, нуждаясь в дозе вербальной энергии урбан-рэпа, заряжающей и развлекающей скучающих провинциальных тинов.

28 декабря 2007 года в дом Роберта Фроста, одного из крупнейших поэтов в истории США, четырежды лауреата Пулицеровской премии, забралась группа подростков. Позже их называли вандалами. «Организационный комитет» из двух дюжин мальчиков и девочек устроил пирушку, в которой участвовало почти пятьдесят человек. Вечеринка закончилась весьма печально. Началось все с того, что семнадцатилетний подросток купил пива на сто долларов. Как это часто бывает, о предстоящем сборище узнали друзья, затем друзья друзей, приятели и соседи. Подросткам надо было где-то собраться… Они говорили друг другу: есть площадка, pad, a попросту хата… Итак, выбор пал на бревенчатый пустующий домик – двухэтажный дом поэта Роберта Фроста. Они выбили окно, через которое и забрались внутрь. Выпив пива и покурив марихуаны, расслабившиеся и распоясавшиеся потенциальные читатели Фроста, решив обогреться, поломали старую плетеную мебель, комоды, столики, затем сожгли обломки в камине – понятное дело, хотели погреться, а дом не топился всю зиму. Они крушили фарфор, лампы, стулья, кресла, превратив бывшую резиденцию поэта в бедлам, оставив на полу, на мебели следы своего пребывания, пустые бутылки от пива, окурки, засыхающие лужицы рвоты.

Подростки всего лишь решили заявить о своей независимости, принадлежности к новому поколению. Вряд ли кто-нибудь из собравшихся задавался вопросом о том, что они находятся в месте историческом, не подлежащем разгрому. Все было гораздо проще: пустая хата, пространство, не оккупированное взрослыми, законопослушными и скучными людьми, чья жизнь расписана в рамках «от и до», людей по имени «нельзя» – то нельзя, это нельзя, жить нельзя, а что можно? Для юных варваров не существовало табу. В результате происшедшего – в качестве наказания – в школе, на уроках английского языка, им пришлось изучать поэзию Фроста…

Whose woods these are I think I know,

His house is in the village, though.

He will not see me stopping here,

To watch his woods fill up with snow.[72]

2

Элис Сдугас, юная девушка неполных шестнадцати лет, дочь американцев греческого происхождения, пришла в дом Фроста потому, что ей позвонила одноклассница Кэрен. А также потому, что на вечеринке присутствовали взрослые парни, сумевшие принести с собой пиво, – Элис было скучно, она хотела быть вместе со всеми, вместе с Кэрен; а еще ей представилась возможность выпить в хорошей компании. Не так уж она любила пиво, но в этот вечер Элис поругалась с матерью. Выйти из дома стало необходимо. Мучимая надвигающимся климаксом, нервами и тяжелой греческой наследственностью, мать Элис, по имени София, все не отпускала дочь на волю, пытаясь диктовать условия жизни в родительском доме. Когда-то она слыла красавицей, но семейная жизнь заострила и отяжелила ее когда-то классические черты лица и тела. Когда в очередной раз она ворвалась в комнату дочери, расположенную в отапливаемом подвале, Элис закрылась на щеколду. Тогда София навалилась на дверь всей своей ощутимой тяжестью и сломала хрупкую перегородку между подростковым миром и родительской волей. Элис испугалась, но еще больше возмутилась тем, что мать так грубо вмешивается в ее личную жизнь, не желая оставлять в покое уже подросшую дочь. Все же она побаивалась мать, и, когда та схватилась за сердце (что случалось часто и сопровождалось стонами и жалобами), Элис тихонько выбралась из комнаты. Затем она демонстративно прошествовала через кухню, где двое младших братьев вместе с отцом доедали лазанью, а отец запивал ее красным вином. Это было своего рода празднество. Отмечалось получение нового заказа на постройку гаража. Сдугас-старший был подрядчиком – строил дома, но на время рецессии новое строительство в городе было заморожено. Семья испытывала сильные материальные трудности, и неожиданный контракт давал надежду хотя бы на время поправить дела. Лишь Элис не принимала участия в семейном торжестве.

3

Отца подружки Элис звали Кеннет, Кен, что означает «приятный», «привлекательный», «красивый». Англизированная форма кельтского имени Коннех использовалась в семье на протяжении нескольких сотен лет. Следуя семейной традиции, Кен, правнук ирландских иммигрантов, служил в полиции. Поскольку город не выделял достаточных средств (все та же рецессия), Кен был перегружен работой: полицейских в городе становилось все меньше, работы не убавлялось. Местные власти и бюрократы всех мастей требовали отчетности, тупой бумажной волокиты. Мать Кэрен, Сьюзан, работала в аптеке помощником фармацевта. Весь день она проводила на ногах и приходила домой до того уставшей, что готовить уже не было сил; на ужин заказывали пиццу или размораживали приготовленное впрок. Сьюзан была внучкой итальянских иммигрантов. Семья традиционно считалась католической, но в церковь они ходили редко.

Кеннет Мур, человек достаточно влиятельный в вверенном ему районе, более того – обязательный. Готовый пожертвовать собой ради семьи, не столько из гордости, а, пожалуй, из свойственного ему стремления к справедливости и желания оберегать своих близких, он с радостью употребил бы свое влияние на благо жены и детей, но профессия его была такова, что подобный подвиг оказался ему не по силам; и еще прежде, нежели он успел измыслить способ облегчить жизнь своей жене и решить кажущиеся неразрешимыми вопросы, его девочка, славная и талантливая Кэрен, преподнесла семье неожиданный сюрприз.

Со стороны все обстояло совсем неплохо. Линия воспитания в семье была однозначной – доверяй детям, и они не обманут доверие родителей. Трудно было бы сделать более неудачный выбор. Кэрен пользовалась гораздо большей свободой, чем ее подруга Элис. В раннем возрасте у нее проявилась особая страсть к числам – необыкновенные способности к математике. Школа давалась легко. Она быстро думала, прекрасно писала, много читала. В десять лет ей удалось перескочить через класс. Родители посчитали, что талантливый ребенок не нуждается в чрезмерном контроле и может обойтись без постоянного вмешательства взрослых. Девочку оставили в покое. Если она так разумна, думали родители, то наверняка сумеет разобраться в окружающей действительности. Дочь казалась им подобием взрослого человека, миниатюрной женщиной. Девочке, в свою очередь, хотелось быть «как все»; ее совсем не прельщала кличка nerd (чудак, погруженный в книги, очкарик, уткнувшийся в экран компьютера, – короче, тот, кто не сечет ситуацию). Возможно, поэтому (назло всему миру, из детского любопытства) в четырнадцать лет она решила приобрести особого рода популярность и, ведомая жаждой познания, нового опыта и желанием экспериментов, не отказывала ни себе, ни своим друзьям в удовольствиях. Ее не очень пугали последствия, но известная доля расчета и брезгливость побудила оберегать свое тело, что, в свою очередь, вело к изобретательности. В пятнадцать лет она все же решилась «идти до конца», all the way; сделала это дома, затем продолжила начатую практику на вечеринках у друзей. Для коротких встреч и томительных, зачастую неловких объятий находилось место в родительских спальнях, совместных санузлах, машинах, припаркованных у края леса или на дальнем конце пустеющей к ночи стоянки огромного супермаркета. Желая избежать бесполезных увещеваний и наставлений, Кэрен предпочитала оберегать родителей от лишней информации. Она всего лишь ставила их перед фактом – в том случае, если нуждалась в помощи или поддержке. Факты эти, мягко говоря, не всегда полностью соответствовали истинному положению дел.

4

Посчитав везением то, что им удалось попасть на вечеринку в доме Фроста, не ожидавшие ничего плохого, а жаждущие лишь удовольствий и развлечений, Кэрен и Элис вряд ли могли осознавать последствий этой ночи. В настоящий момент, протрезвевшие девочки сидели в полицейском участке, мрачно насупившись. Кэрен с ужасом ожидала прихода отца. Кен, которого оторвал от телевизора и от бутылки пива телефонный звонок из участка, пребывал в мрачном настроении. Уже приехал отец Элис вместе со старшим братом Димитрием, и девочка сжалась в жалкий комок, засунув кулаки под мышки и опустив голову в колени. Кэрен тоже тряслась в предчувствии грядущей расправы. Несмотря на общую вялость после выпитого пива, травы и короткой, но запомнившейся эротической эскапады, на усталость после бессонной ночи и легкого похмелья, она достаточно протрезвела, опасаясь последствий, испытывая нарастающую тревогу. У нее оставалась только одна надежда: авось дежурный офицер не догадается, что она дочь Кена, что отцу удастся допить свое пиво, а ей – ускользнуть от неприятностей.

Глава седьмая

Риптон, Вермонт

1

Что такое полицейский участок в Риптоне, штат Вермонт? Что вообще представляет собой этот городок? Население на июль 2008 года – пятьсот восемьдесят шесть человек. В основном это белое население, а вернее, девяносто семь процентов белых неиспанского происхождения. По площади город занимает пятьдесят квадратных миль (сто двадцать восемь квадратных километров). Ежегодно здесь проходит конференция писателей «Bread Loaf Writer’s Conference».[73] Ближайшее учебное заведение – Миддлбери-колледж, который формально и владеет домом Фроста.

Теперь представим подростков, о которых шла речь выше. Только один из них был старше двадцати одного года – официального возраста совершеннолетия в Америке. Остальным было меньше семнадцати. Ко времени, когда происходили описанные события, то есть 28 декабря 2007 года, все они были учениками старших классов местной школы и находились в возрасте, когда употребление алкоголя запрещено законом.

Декабрь, поздний вечер, деревня. Темнота, поля. Ближайшая постройка – дом Фроста. Стоит изолированно – на ферме, в чистом поле… Тишина. Снег поглощает звуки. Горы громоздятся вдали. Над полем – звезды, чистые и яркие этим поздним декабрьским вечером. Лишь голоса тинейджеров. Они слегка напуганы своей дерзостью и темнотой, храбрятся, переговариваются, стараясь подбодрить друг друга. Хруст снега под ногами, шуршание проваливающихся сквозь наст сапог, ботинок, кроссовок.

С дороги они походили на призраков, пробирающихся через поле, сквозь декабрьскую тьму. Как они шли? Парами? Цепочкой? Может, на них подействовала тишина и этот простор? Или они к тишине, к этому простору давно привыкли? Им скучно, тоскливо, а где-то есть большой мир. Они постоянно, все время живут здесь, только здесь – вдали от цивилизации. Ничто им здесь не ново.

Все здесь друг друга знают. В Риптоне наверняка не запираются двери. Сюда приезжают из Бостона, Нью-Йорка, чтобы полюбоваться природой. Тихое, буколическое место. Какие проблемы могут быть у местного полицейского? Какие преступления совершаются в Риптоне? Здесь отдыхают, гуляют по горным тропам, катаются на лыжах. Горы и лес, словно сошедшие с брошюры туристического агентства.

Съезжались на машинах или прошли эти полмили по дороге, которая так и называется: «Дорога Фроста» – Frost Road. Принесли марихуану, сигареты, пиво, ром. Они не замышляли преступление. Вряд ли задумывались о том, что собираются осквернить культурную святыню. Подростки всего лишь хотели повеселиться.

Летом склоны национального парка Зеленых гор покрыты ярким изумрудным одеялом и – словно пятна на ковре – дикими цветами. Цветы повсюду: на склонах, по краям дорог, горных тропах. Чистый воздух, вливающийся в легкие горожанина, приехавшего из задымленных, загазованных каменных коробок Нью-Йорка, Вашингтона, словно напиток, нектар, напоенный солнцем, душистыми травами. Горный воздух; зимой – белые снежные просторы, голубой снег, переливающийся на солнце. Когда-то здесь был сад. Когда-то сюда приехала семья и воплотила мечту о яблоневом саде. Шумели деревья в саду. Здесь жила семья – окна на дорогу; прохожий остановится, прислушается к детским голосам. Теперь же только воспоминания о прежней жизни. Над полем – одинокая луна.

2

По прошествии той ночи минул лишь один день; казалось бы, никто ничего не узнает. Повеселились, проспались, позабыли. Но мимо проходил или проезжал путник, увидел открытую дверь, сообщил в полицию. Законопослушный гражданин. Началось все с того, что по прошествии суток один из участников неудачной вечеринки вернулся за машиной, которую уже успели отогнать от места происшествия. В результате – беседа с сержантом полиции. Затем стали известны имена еще трех юных участников попойки. С помощью тех, коим не повезло больше всех, установили еще два имени. Из пятидесяти удалось вычислить двадцать восемь.

В тот день рассвирепевший отец Кэрен, явившись в полицейский участок, потребовал, чтобы все происшедшее было задокументировано, и надеждам Кэрен не суждено было сбыться. Дежурный офицер узнал ее. Отец был немедленно извещен о вандализме, в котором принимала участие его дочь. Он-то и потребовал, чтобы подростков, особенно его Кэрен, наказали без каких-либо поблажек.

3

Все же будем к нему снисходительны, он изо всех сил скрывал свою чувствительность: Кен был великодушным, даже добродушным отцом. Скорее всего, он посчитал необходимым продемонстрировать отцовское негодование, заодно защитить доброе имя, репутацию ответственного родителя, морально устойчивого гражданина и полицейского, не желающего пользоваться служебным положением, покрывать проступки членов семьи. Вполне разумно не смешивая личное с общественным. Среди американских полицейских немало озлобленных, усталых, но маленький городок в Вермонте не требует чрезмерных душевных усилий. Кен мог рассчитывать на спокойную службу, хорошую пенсию. Ему повезло. Он жил в Риптоне, у него была небольшая зарплата, но относительно спокойная, размеренная, счастливая жизнь. Власти города не раз урезали средства, выделяемые на полицию. Кену приходилось иметь дело с досадными происшествиями, которым в больших городах не то чтобы не уделяли внимание, но все же сначала серьезно подумали бы, прежде чем посылать полицейскую машину на подобный вызов. Он снимал кошек с деревьев и крыш, помогал незадачливым туристам, заблудившимся в горах, выслеживал превышающих скорость на дорогах, по которым хорошо если в час проедет одна или две машины. У него было трое любимых детей – два сына-оболтуса и Кэрен. Его жена уставала и мало о нем заботилась; она не только перестала готовить – Кен забыл, когда в последний раз занимался с ней любовью. Ее всегда приходилось уговаривать, упрашивать, делать что-нибудь по дому, чинить, убирать, только чтобы расположить свою вялую и измученную подругу к пятиминутному сексу. Ей приходилось больше часа добираться до работы, каждый день проезжая более семидесяти миль, чтобы добраться до соседнего города, где, несмотря на рецессию, ей удалось сохранить хорошо оплачиваемую должность в маленькой аптеке при госпитале. Особенно трудно было зимой – из-за снежных заносов и гололедицы. Бедный Кен постоянно испытывал неуютное, гнетущее чувство вины. Сьюзан брала сверхурочные, поскольку за них ей платили в два раза больше обычной ее ставки, и приносила в семью больше денег, чем ее муж, хотя руки у Кена были толще ее икр; он качал мышцы в гараже и по выходным пил пиво с друзьями в местном пабе. И добрел из года в год. Хрупкая, болезненная Сьюзан напоминала подростка: неказистая, бледненькая, с тонким носиком, что всегда кажется слегка покрасневшим у самого кончика, с волосами неопределенного цвета, висящими по обе стороны вытянутого личика. Кен любил свою Сьюзан и жалел ее – до слез.

4

Вандализм в доме Фроста – в самом сердце Новой Англии – вызвал волну возмущения. Неудивительно, что подростки были примерно наказаны. В свободное от занятий время, вместо упоительных часов за компьютером, вместо тусовок с неизменной травкой, пивом и перебранками, вместо зачастую присущих этому возрасту занятий, нарушителям буколического спокойствия пришлось читать стихи Роберта Фроста.

Говорят, подростковый возраст изобретен ХХ веком. В прошлых эпохах подобной роскоши не существовало. Пятнадцатилетних приравнивали к взрослым. Лишь те немногие, кого называли отроками или недорослями – избалованные, изнеженные отпрыски богатых семей, – имели относительную свободу и, что называется, с жиру бесились. Дикий возраст. И вот из этого недо-, пред-взрослого состояния, из этой стадии современного медленного западного взросления, Элис (вместе с ее подругой Кэрен и другими участниками вечеринки) была прямиком отправлена на лесные тропки фростовской поэзии. Если бы была у нее возможность выбирать… Возможно, понятней и ближе показался бы ей Аллен Гинзберг, но пришлось изучать поэзию Фроста.

Философская меланхолия Фроста пришла из другого века, из иного времени. Ей было скучно, но Элис очаровала старомодная грусть. Казалось, реалии ее жизни не имели ничего общего с поэзией как таковой и тем более с поэзией прошлого века. Но Элис жила в Новой Англии, у подножия гор…

Are you dumb because you know me not,

Or dumb because you know?

Действительно, глух ты или глуп, потому что не знаешь меня? Или же ты глух (или глуп) оттого, что знаешь меня?

5

Семья Фроста переехала в Вермонт в 1920 году. Пресытившись преподавательской работой, Роберт мечтал о свободе, верил: покинув пост в Амхерст-колледже, он тем самым высвободит время для поэзии. Действительно, летом – осенью 1920 года Фрост написал несколько значительных стихотворений и закончил стихотворение, начатое еще в 1912 году. В Нью-Гемпшире его фермерская жизнь оказалась не слишком удачной. Фрост надеялся, что в Вермонте, в более мягком климате, он сможет заниматься фермерством, зарабатывая на жизнь, выращивая яблоневые сады, сможет писать стихи. Действительно, переехав в Южный Вермонт, Шафтсбери, Фрост вместе с сыном сажает около тысячи деревьев – яблонь, сосен. Надо сказать, что это сын его, Кэрол, сажал яблони – всегда хотел быть фермером. Большую часть работы выполнял именно он.

«Каменный дом» – так будет названа ферма. Фрост подарит этот дом и землю сыну, когда тот женится на Лиллиан Ла Бат. Кэрол посадил несколько сортов яблонь: «макинтош», «северный разведчик», «голден делишес» и «ред делишес». Большинство деревьев было посажено на западном склоне, за хлевом. Теперь земля принадлежит музею.

Что случилось с тем яблоневым садом? Где теперь эти деревья? Как цвели яблони, как шумели сосны! Засохли, погибли, расщеплены молнией, срублены топором человека? Был сад – нет сада. Заброшенное поместье, умирающие деревья…

6

Впервые оказавшись в Вермонте, писательница L, приехавшая из Бостона на один день вместе с мужем и сыном, отправилась на экскурсию в дом знаменитого поэта.

Поздняя осень. Вермонт встретил изобилием красок – полыхающей на фоне гор листвой. Писательницу тронула мысль о поэте-садовнике, удалившемся от людей, бежавшем от себя. За домом сохранилась полузасохшая яблоня, что стояла здесь с тех времен, когда поэт еще ходил по этой земле. Семью угостили сладким яблочным сидром. Сын отказался. Муж выпил и утерся рукавом. Писательница пила маленькими глотками. Казалось, дух этого места проникал ей в кровь вместе с яблочным соком. С юности запомнилось:

Ее, наверное, слыхал любой

В лесу, примолкшем к середине лета;

Она поет о том, что песня спета,

Что лето по сравнению с весной

Куда скучней, что листья постарели,

Что прежних красок на лужайках нет

И что давно на землю облетели

Цвет грушевый и яблоневый цвет…

…Она твердит, что осень на пороге,

Что все запорошила пыль с дороги;

Примкнуть к терпенью смолкших голосов

То ли не может, то ли не желает

И спрашивает, даром что без слов:

Как быть, когда все в мире убывает?[74]

7

Эта женщина средних лет – писательницы L – была так же одинока и потеряна в мире, как и юное создание по имени Элис.

Но не всегда, уйдя, уйдешь навек.

А может быть, найдется человек,

Которому меня недостает,

И вглубь – узнать, мне дорог ли, – войдет.

Итог моих скитаний внешне мал:

Лишь тверже стал я верить в то, что знал.[75]

Что же близкого, дорогого, созвучного нашла Люба в поэзии Фроста? Вероятно, затяжная зима Новой Англии, пейзаж за окном, темные глухие ночи напоминали ей российский Север, заметенные снегом проспекты, Неву, глухие ночи старого Петербурга, поля за городом, гатчинский парк, стволы сосен, устремленные в серое небо, озера и камни Карелии…

Ночью вьюга стучится в дверь,

Белизной застилая

Сумрак сводчатого окна,

Задыхаясь от лая,

Распалясь, точно зверь:

«Выходи, выходи!»

Я привычного зова почти не слышу,

Ночь за окнами слишком темна,

Сколько нас?

Двое взрослых, спящий ребенок,

И огонь в очаге почти угас,

И ты зябнешь спросонок,

Хлопья снега кружат на ветру,

И сарай засыпан по крышу,

А в груди

От немолчного дикого гуда

Притаился страх, что к утру

Нам не выйти отсюда.[76]

Глава восьмая

Out, out

1

Итак, было решено – подросткам придется изучать поэзию Фроста. «Подумаешь! – скажет искушенный читатель. – И это вы называете наказанием? Нам и не тем приходилось заниматься». И будет прав. С другой стороны, изучение Шекспира в подлиннике вряд ли под силу среднему русскому читателю. Ко времени описываемых событий и Элис, и Кэрен уже не только «прошли» «Ромео и Джульетту», им пришлось Кафку читать, Камю. Что такое Фрост? Словно давно забытый, но такой простой и понятный, растасканный на цитаты Фрост будет им не по зубам! «Поэтическая справедливость! – писали газеты. – Poetic Justice! Идеальная справедливость!» Вандалы, ворвавшиеся в дом, когда-то принадлежавший Роберту Фросту, и причинившие ущерб более чем на десять тысяч долларов, в качестве наказания будут принудительно изучать поэзию.

Тот же самый догадливый читатель, несомненно, скажет, что так им и надо – выучить всего Фроста наизусть! Нет, не тут-то было. Только два стихотворения должны были затвердить эти двадцать пять злополучных, застуканных и призванных к ответу подростков. Лузеры[77] – вот кто они были. Отсидеть два класса, а потом отработать где-нибудь на общественных работах, принеся тем самым пользу обществу. Но кто, кто, кто будет их учить? Кто? Джозеф Сартини, вот кто!

2

Вот теперь-то меня поймают за руку. Джозеф Сартини – лицо вполне реальное, не призрак, достойный американский гражданин, писатель, поэт, профессор из Миддлбери, преподаватель писательского мастерства, воплощение того явления, которое можно назвать «intellectual who has made it».[78] Не только добился, достиг, но и музыку заказывает. Мало того, замахнулся на культурные ценности России. Замахнулся и не промахнулся. Написал книгу о последних днях Льва Толстого. Не просто написал, а чуть не по дням воссоздал последний год жизни Льва Николаевича. Меньше десяти лет назад профессор Сартини опубликовал одну из самых популярных за последние годы (среди знатоков и любителей) биографию Фроста. И оказался в правильном месте и в нужный час.

Возможно, что девочкам повезло. Ведь не всякому удается послушать лекции знаменитого профессора. Дорогого стоит, да и конкурс на его семинары в престижных университетах… ого-го!.. Прочь, прочь, невежество и глупость! Не случись того, что случилось (впрочем, ничто не бывает случайным, все «случайное» идет по заранее намеченному пути), не довелось бы Кэрен и Элис оказаться в классе Сартини.

Писатель, который последние несколько лет мучительно, как он сам признавался, создавал книгу о важности и значимости поэзии… был ли он к ним добр, этот знаменитый профессор, что согласился провести с провинившимися подростками несколько часов и поделиться познаниями, мудростью, печалью, здравым смыслом, наконец, ученостью? «Out, out…»

Гудела циркулярная пила

Среди двора, визгливо дребезжала,

Пахучие роняя чурбаки

И рассыпая вороха опилок.

А стоило глаза поднять – вдали

Виднелись горы, пять высоких гребней —

Там, где садилось солнце над Вермонтом.

Пила то дребезжала, напрягаясь,

То выла и гудела вхолостую.

Профессор называл этих подростков детьми («практически дети» – так сказал профессор). Может, и в самом деле мы должны пугать наших детей? Воспитание страхом. Но зачем тогда все это было? Все, что пришлось разрушить и построить заново – все эти годы! Но это так, между делом. Дети были потрясены.

Надо сказать, что именно это стихотворение Фрост никогда – никогда! – не читал вслух на своих выступлениях. Ну что ж, волшебная сила искусства.

3

Все было как всегда. И день кончался… Все было как всегда. Элис сидела, подперев щеку кулачком, Кэрен, откинувшись на стуле, заведя глаза к потолку.

…Ну что бы им не пошабашить раньше,

Обрадовав мальчишку, – для него

Свободных полчаса немало значат!

Подростка звали Реймонд Фитцджеральд. Он порезал руку, когда пилил дрова на фермерском дворе у себя дома. Фросты хорошо знали его семью. Реймонду было шестнадцать лет. Он умер от шока или от потери крови – сердце остановилось.

На горизонте, окружив семейную ферму, тянулись, гряда за грядой, горные склоны, поросшие лесом. Дети мечтают, особенно шестнадцатилетние подростки. Может, он отвлекся, замечтался. Что за теми горами? Марджори, младшая дочь Фростов – навсегда дитя для родителей, – мечтательная, слабая, болезненная, любимая, чье здоровье так беспокоило отца и мать. Она умерла молодой, преждевременно, в родах. Марджори говорила, что за теми вершинами, за теми склонами можно найти лишь потери. Всю жизнь с момента расставания с домом, где ей было так хорошо – родители свили уютное семейное гнездо, спрятались от мира, и дети росли словно в коконе, – у нее в душе жила тоска по дому, по семье, по родной их, фростовской ферме.

4

Судя по всему, профессор объяснил школьникам, что стихотворение написано по воспоминаниям о действительном событии, которое, согласно многим источникам, произошло в апреле 1915 года с сыном соседа и друга Фроста.

Пришла его сестра позвать мужчин:

«Пора на ужин». В этот миг пила,

Как будто бы поняв, что значит «ужин»,

Рванулась и впилась мальчишке в руку,

Или он сам махнул рукой неловко —

Никто не видел толком. Но рука!

Профессор наверняка говорил о трагичности, прозаичности жизни. О погибшем подростке. О том, что от сильнейшего кровотечения у юноши произошла остановка сердца.

Он даже сгоряча не закричал,

Но повернулся, жалко улыбаясь

И руку вверх подняв – как бы в мольбе

Или чтоб жизнь не расплескать. И тут

Он понял (он ведь был не так уж мал,

Чтоб этого не осознать, подросток,

Работавший за взрослого) – он понял,

Что все пропало. «Ты скажи, сестра,

Скажи, чтоб руку мне не отрезали!»

Да там уже и не было руки.

5

Что поведал профессор? Что разъяснил? Или слова его были уже ни к чему? Может, подал материал сухо, сжато; сказал этим, явно не заслуживающим ни его времени, ни внимания ученикам, что само название стихотворения – цитата из Шекспира; история, рассказанная скупым фростовским языком, проводит параллели с монологом Макбета, узнавшем о смерти жены.

Врач усыпил его эфирной маской.

Он булькнул как-то странно – и затих.

Считавший пульс внезапно испугался.

Не может быть. Но… стали слушать сердце.

Слабей – слабей – еще слабей! – и все.

Что тут поделаешь? Кто умер – умер,

Живые снова занялись – кто чем.[79]

Эх! Как все же далек перевод от оригинала. Фроста можно обвинять в холодности, но языком он владел волшебно.

And from there those that… И оттуда те, которые…

To-morrow, and to-morrow, and to-morrow[80]… Завтра, завтра, завтра…

Глава девятая

Слабость

1

Лучше бы этих детей отправили рубить дрова, целее были бы.

«Out, out, brief candle». Прочь, дотлевай, огарок! Возможно, именно об этом и думала Элис: «Жизнь – пламя на ветру, свечи колеблющееся пламя». Шекспира они, конечно, изучали, было дело, и среди прочего «Ромео и Джульетту». Между параллелями и меридианами поэзии, между Фростом и Шекспиром – пропасть. Но все откладывается в древнюю культурную копилку. Элис, завороженная словами, казалось, уплывала в иное пространство.

Но почему Элис? Или дети ранимы? И почему девочка Элис оказалась более ранима, чем девочка Кэрен?

2

Люба узнает об этой предыстории намного позже, попытавшись понять или домыслить то, что произошло с ней самой. Запишет, додумает. Вплетая события собственной жизни, свои чувства и мысли – в чужую. Ставшую болезненно близкой.

Заметки украдкой

Накануне выпал снег. К нам спешит зима, но пора еще не настала, зима медлит – приоткроет дверь, пахнет на нас холодом и уйдет. Но ненадолго. Еще октябрь, еще есть время радоваться солнцу, собирать листья в охапки, жечь их в алюминиевой бочке, вывозить пепел на окраину города, наслаждаться осенью. Да, на дворе все еще осень. Зима придет, но не сейчас, не завтра. И бесконечный дождь, струящийся за окном, пригибающий ветви к земле, хлещущий по крыше, теребящий траву, барабанящий в дверь, – этот дождь всего лишь вестник поздней осени, что уже на пороге. Зима? Зима подождет. Только этот снег, что выпал к ночи, затем смешавшись с дождем, напоенный дождем, лег на крышу, на крыльцо, осел на деревья мокрыми, рыхлыми хлопьями. Что это? Деревья согнулись под тяжестью ледяной каши сочащейся влагой, опустили ветви, преклонили вершины, ждут спасения – то ли снег растает, то ли придет человек, стряхнет снежные хлопья с деревьев. Деревьям не до смеха. У самого края дороги лежит огромная ветвь, упавшая, измученная ветром, излохмаченная, сломавшаяся под непомерной снежной тяжестью. Просели под снегом провода. Дороги пустынны. Хороший хозяин собаку из дому не выгонит, местная живность затаилась, спряталась в норы, ушла в самую глубину леса, подальше от ветра, укрываясь от снега. Белок не видно, затихли полевые мыши, затаились, забравшись к людям в дома, на чердаки и в подвалы. Утром видишь, что у самой дороги лежат обрушившиеся деревья. Ветви, перекинутые через забор; ствол, расщепленный словно бы посредине огромной рукой великана, – с хрустом переломленное крепкое, молодое дерево. Остался стоять лишь этот ощетинившийся в небо обломок ствола; крона его лежит у подножия того, что еще вчера было живым, гибким, сильным деревом, – поверженная, сраженная ветром, снегом. Почему старый дуб у нашего дома стоит, не задетый ветрами? Почему, раскинув мощные ветви, он продолжает упорно возвышаться над крышей? Не потому ли, что корни крепки, ветви раскинулись во все стороны, раздавшись, утвердившись, сумев расположиться со всей устойчивостью, мощью в этом пространстве?

3

Есть теория противостояния стрессу, теория о способности отдельного человека и целой системы противостоять ошибкам, разрушению, когда жизненные ситуации проверяют человека (или систему) на прочность. Почему один индивидуум переживает трагедию, продолжает жить, обретая вновь способность восстанавливать силы, другой же надламывается, падает или начинает отстреливать окружающих? Почему веками существуют народы, перенесшие непереносимое, невыносимое? Почему продолжают существовать? Что заставляет их двигаться вперед? Жить?

Элис не смогла забыть. Воображение рисовало картину смерти подростка, открытую рану, обрубок руки. Или это любовь и чуткость к языку? Особая чувствительность к словам? Почему профессор цитировал Шекспира? В библиотеке Элис робко шла между стеллажами, стараясь не встречаться с окружающими взглядом, опустив глаза долу. Старалась быть меньше, незаметней. Свела плечи, засунула руки в карманы куртки. Книжечка в бумажном потрепанном переплете раскрылась на нужной странице.

Не догадалась умереть попозже,

Когда б я был свободней, чем сейчас!

Мы дни за днями шепчем: «Завтра, завтра».

Так тихими шагами жизнь ползет

К последней недописанной странице.

Оказывается, что все «вчера»

Нам сзади освещали путь к могиле.

Конец, конец, огарок догорел!

Жизнь – только тень, она – актер на сцене.

Сыграл свой час, побегал, пошумел —

И был таков. Жизнь – сказка в пересказе

Глупца. Она полна трескучих слов

И ничего не значит.[81]

4

Надо было отрабатывать вторую часть программы – общественные работы. Ребята могли потрудиться где-нибудь в библиотеке. Поработать в парке на благо общества. Но из упрямства и от обиды отказались от послаблений. Две девочки отправились в ночлежку для бездомных, в шелтер. Их встретила веселая, разбитная женщина. Усадила, сварила им кофе и стала, не переставая, говорить, говорить, говорить. О себе, о детях своих.

Позвольте представить – Айна. Новый персонаж, приятельница наших девочек. Они познакомились у школы. Айна лениво курила, приоткрыв дверь своей «мазды». Выставив ногу на тротуар и опершись рукой на колено, она ожидала дочерей, которые должны были вот-вот появиться на пороге школы. Кэрен и Элис как раз шли в эту школу, где располагались младшие классы, чтобы предложить свои услуги.

– Лет сколько? – спросила Айна. Она была прямолинейна, если не сказать хамовата.

– Ну, почти шестнадцать, – ответила Кэрен.

Элис молчала. Она не любила разговаривать с незнакомыми.

– Как насчет того, чтобы посидеть с детьми? Подработать хотите? Ну, бебиситтинг у вас здесь практикуют, в вашем захолустье?

Айна приехала из большого города. В очередной раз бежала куда-то, искала выгоды, лучшей ситуации, денег, мужа. Риптон показался ей приличным городком. Тихим, благопристойным. Надеялась получить дешевую квартиру. Школы здесь были хороши. Люди доброжелательны. Жизнь – легче. Так она думала. Мечтала вновь выйти замуж. Хотела устроить свою жизнь.

– Мы не можем, – ответила за себя и за Элис Кэрен. – Нам надо отработать двадцать часов на общественных работах.

– Именно, общественная польза. Поедем-ка со мной. Будете работать в шелтере. – Так Айна решила все проблемы сразу и за всех, тем самым, возможно, повернув ход событий на существенное количество градусов.

Глава десятая

Эксперимент

1

На территории семейного шелтера квартирного типа крохотные коттеджи прилепились у самого края горы. В каждом по две квартиры. В одном из этих коттеджей жила после получения работы в шелтере и Айна с детьми. Классифицировать новую знакомую оказалось делом сложным, девочкам вовсе не под силу. Наверное, Айна была авантюристкой, искательницей приключений. Но в Риптоне, в своем ближайшем окружении таких ярких экземпляров наши подростки еще не встречали. Женщина разгуливала в велюровых спортивных костюмах и растоптанных уггах, но в бар собиралась, как на бал. Надевала узкие джинсы, обтягивалась в кружево и кожу, вставала на шпильки…

– Да вы тут не теряйтесь! – посоветовала она своим новым бебиситтерам. – Отдыхайте! Мои девчонки не станут вас мучить. Ведь правда, девочки?

Девочки и впрямь у нее были послушные и тихие.

– Не теряйтесь, я не надолго! – И ушла.

Кэрен включила телевизор. Элис приготовила для сестричек ужин. Кэрен позвонила домой. Элис тоже позвонила матери и долго объясняла, что делает, где она, с кем. Кэрен стала играть с детьми, но вскоре ей это наскучило. Попыталась помочь им делать уроки, но затем уселась у телевизора. Укладывать детей пришлось Элис. Она же читала им перед сном. Стемнело. Хозяйки все не было. Дети заснули. Элис и Кэрен сидели на диване у телевизора. Ждали, что их новая знакомая вскоре вернется, но она не вернулась до самого утра.

Так все и произошло. Элис свернулась на диване. Уснула. Кэрен сидела рядом и рассеянно гладила ее по волосам, смотрела какой-то ночной фильм. Потом перебрались в спальню Айны. Легли на покрывало – прямо в одежде. Было душно. Среди ночи просыпались, вставали, выглядывали в окно, ходили на кухню, пили воду.

Потом решили покурить.

Потом разделись, легли под одеяло.

Потом Кэрен спросила: «Ты когда-нибудь это делала?»

Элис ответила: «Нет, никогда не делала. А ты?»

«Хочешь попробуем?» – спросила Кэрен.

«Не знаю», – прошептала Элис.

«Это совсем не страшно», – пообещала Кэрен.

«Я знаю», – ответила Элис.

2

Чем дольше готовимся мы к взрослой жизни, тем значительней становится эта странная полоса взросления. Это был эксперимент. Так младенцы шарят растопыренными пальцами, ощупывая, находя себя. Заслоненные, укрытые от невзгод высокими горами, Кэрен и Элис воспринимались как две души, заброшенные в мир. У каждой из них был свой личный багаж, разный потенциал. У каждой – свой щит, заслоняющий от жизненных бурь. У одной – толстая, жесткая корка, панцирь; у другой – тончайшая пленка между собой и миром. Панцирь с годами становился все толще, отделяя и защищая, тогда как пленка совсем не защищает, лопается при малейшем соприкосновении с действительностью.

Но какая гамма впечатлений! Какое богатство чувств и ощущений у малозащищенной, нежной, ранимой души. Кэрен оказалась сильней. Или это не сила, а нечто другое? Что? Жажда нового? Выносливость, запас жизненных сил? Иная судьба… Или все обусловлено химией и наследственностью? Что делает гибкую ветку лозы сильней, крепче? За счет чего просыпается вновь душа – из раза в раз, – когда кажется, что все уже покрыто пеплом? Физическая и нравственная сила сопротивляться болезни и усталости, жизненным трудностям, испытаниям, страданиям, потерям? Выносливость души и тела? Или это победа духа над плотью, любовь к жизни, ко всему живому, трепетное и яростное желание выжить и продолжать жить несмотря ни на что?

3

На занятиях профессор объяснял, что в семьях Северной Америки, особенно в Новой Англии, детей от родителей отделяют непреодолимое расстояние, эмоциональная холодность, почти отчуждение. Элис не верила профессору. В ее семье ругались и мирились шумно, стучали по столу, хлопали дверьми, обнимались страстно и рыдали на похоронах родственников. Душили любовью.

Кэрен рисовала в тетради круги, представляя эту самую эмоциональную дистанцию в виде отрезка прямой, параметры которого можно вычислить с помощью формулы, построенной с заданными величинами – место в семье, возраст, роль: братья, мать, отец. Она покосилась в сторону Элис и представила, как та общается с матерью. Представила Софию, ее горячие черные глаза, обведенные бурыми кругами тонкой кожи, и содрогнулась. Нет, она бы не смогла, сбежала бы при первой возможности. Поехала бы в Нью-Йорк либо в Калифорнию. В Калифорнии теплее, в Нью-Йорке интересней.

– Подумайте, – говорил профессор, – о чем рассказывает это стихотворение?

– О чем, о чем? О screwed-up people…[82] – пробурчал кто-то из заднего ряда.

– Ну, почему же? Это вполне приемлемые отношения между людьми той эпохи.

– Freaks![83] – послышался тот же голос.

– Вы так думаете?

Профессору очень хотелось оставить след в их душах, заставить этих бездумных, зомбированных подростков задуматься. И убедить их в своей точке зрения.

They listened at his heart. Little-less-nothing.[84]

Неправильно лишать детей детства. Нехорошо заставлять детей участвовать в жизни взрослых, забывая, что они дети. Не правда ли?

And they, since they were not the one dead, turned to their affairs.[85]

Профессор хотел, чтобы подростки с ним соглашались.

«Да уж…» – пробурчал кто-то. Подумайте, какая неожиданная смерть, как мгновенно умирает мальчик, говорил профессор. Подростки молчали.

And nothing happened: day was all but done.[86]

Эти фермеры – люди земли – должны выжить, говорил профессор. Поэтому они так относятся к смерти.

Завтра, завтра, завтра, —

А дни ползут, и вот уж в книге жизни

Читаем мы последний слог и видим…

А может, профессор говорил: посмотрите, какова цена потери внимания и бдительности. Как коротка жизнь. Как мимолетна.

…Жизнь – это только тень, комедиант,

Паясничавший полчаса на сцене

И тут же позабытый; это повесть,

Которую пересказал дурак:

В ней много слов и страсти, нет лишь смысла.[87]

Глава одиннадцатая

Неуверенность

1

Оранжевые апельсины на липкой клеенке стола. Писательница N попыталась отмахнуться от видения, наплывавшего первыми кадрами немого кино. Привиделось: потертая на сгибах клеенка, липкая, как лента для мух. Откуда это воспоминание о мухах? Клеенка на кухонном столе и глянцевые апельсины на ней. За окном зима. В данный момент она чувствовала себя вполне благополучной, самодостаточной женщиной, знающей себе цену. За окном горы, ранняя весна, но почудилась зима, оранжевые апельсины – редкая радость, новогоднее лакомство для бледного ребенка из северного, простуженного города.

До какого-то момента существование воспринимается как цепь видений, череда картинок в старом волшебном фонаре. Воспоминания туманны – это лишь образы, красочные сны. Различие в том, что в памяти о детстве отсутствует нерешительность. В самой детской жизни нет места для такой неуверенности. Есть предопределенность.

Быть может, дело в том, что со временем появилась возможность выбора. Появилось беспокойство, за ним – тревога. Чья тревога? Никакой такой тревоги у писательницы N не было, нет. Есть запланированная акция движения вперед. Беспокойство свойственно таким, как сидящая за дальним столом рыхлая, усталая, бурчащая себе под нос тетка. Пожалуй, она даже хороша собой. Или могла быть таковой, если приодеть, отправить в спортзал. Состричь лохмы, что торчат во все стороны, уничтожить челочку «эффект восьмидесятых», вырвать из нее несостоявшуюся отчаянно-ищущую Сьюзан.

2

Вера подобна реальности отношений между двумя людьми. Сосущая пустота внутри. Почему именно сосущая? Одиночество – это вакуум. Вакуум – звук всасываемой, уносимой нематериальным потоком материи: вещество устремляется в разверстое чрево твоей души. Нужда у этой души такова, что не имеет значения, кто подарит, снабдит ее знанием, любовью или всего лишь терпением, вниманием. В конце концов, она готова на любые предложения. Расправив члены, запросто вбираешь внутрь – в себя – все: подробности, детали, отдаваясь полностью, до донышка, до чепухи, требухи.

Такой она представляла себе эту Любу – женщину, отдающуюся судьбе. Падающего толкни – разве не так?

А она, Нина, иная. Она – Улисс, пустившийся на поиски неизведанного. Она, Нина, в пути. И какой бы ни была, она есть. В ней – реальность, сила.

3

А та, другая? Дитя, страдающее во тьме. Ребенок, чей страх унять невозможно. Нет у нее четких ориентиров, и блуждает она в кромешной тьме своей души. И вся она – войди и бери. Владей моим прошлым: именами, звуками, запахами, знанием, мною. И кто может излечить ее? Какое знание, какие душевные силы, какая вера? А что, собственно, есть вера, к которой она так стремится? Остановка подобна сомнению – кто, что это? Зачем? Чужой, незнакомый, вторгнувшийся, впущенный внутрь. Вот что такое вера.

Вера в момент нужды – томление духа, укрощенное, утихомиренное, усмиренное глотком воды. Нуждается Люба в своей вере? И что есть эта ее вера? Рассматривая из сегодняшнего далека, Люба вспоминает – что это было? Как вдох городского воздуха – не кислород, автомобильный экзост, пыль, грязь, пары, миазмы. Вдохнула в самую глубину легких, чтобы заполнить себя – все равно чем! Эта женщина всеядна: селф-хелп, буддизм или фрейдистский анализ – лишь бы приобрести содержание, наполненность. Теперь пришла пора раскладывать по полочкам: мое, чужое, лишнее, ненужное, постороннее; вот это, может, и пригодится… Почему? Перед лицом смерти? На пороге увядания?

Кто он? Или – Он? Где Он? В этом облаке, на вершине горы? У меня в душе? В пространстве? В космосе? В сердце моем?

Как легко было раньше жить… Сомнений не существовало. Была лишь дорога разрушения – это так легко…

Надо создать. Своего… Бога? Что создать? Как? С этой вечной, такой новой женской душой, в одиночку, наедине с собой – но создать! Да можно ли жить в мире, где нет Бога? А ведь так легко, так просто живется в нем. Или Он нас покинул? Или мы теперь другие, нужда отпала?

Глава двенадцатая

Дочки-матери

1

Сидя в кафе у подножия нью-гемпширских гор, они еще не подозревали, что судьба уже свела их, то ли в насмешку, то ли готовя очередной тест на выносливость, – жестокий трюк, намек на будущее.

Две женщины нашли друг друга в Сети. Искали – и поиск увенчался успехом.

Встретились случайно. Одна – вспыльчивая, мстительная, воспламененная, поджегшая себя литературой, желанием славы, пылающая, как факел, на ветру, поддерживающая пламя страстной жаждой успеха.

Вторая – жаждущая любви, одинокая, опустошенная духовным одиночеством, бескрылым желанием воссоединения с миром.

Их свело нечто из прошлого: детская отстраненность, материнская недолюбленность, отцовская холодность или безответственность… или нерешительность…

Их свели: серое балтийское небо, Финский залив, тихая прелесть карельских глубоких озер, Невский проспект, игла Адмиралтейства, питерские туманы, властные бабушки, коммуналки, речи руководителей несуществующей уже страны, статьи нечитаемых газет, решения Политбюро, перьевые подушки, Мойка, Фонтанка, Нева…

Развели же, забросили в противоположные концы света, на побережья разных океанов, хорошо хоть, что в одно полушарие: принадлежность к разным поколениям, непохожие судьбы, опыт, темперамент, уровень ущербности, душевной боли, детские травмы…

Мы все подпорчены жизнью, damaged – побиты, надкусаны. Утруска, усушка, трещины, щербины, осколки, разбитые зеркала. Сердце в осколках, расколотая надвое душа. Неужели стоило найти друг друга, чтобы вот так тут же и потерять?

И, встретившись, пошли мы вдоль границы,

Чтоб каменной стеной замкнуться вновь,

И каждый шел по своему участку

И собственные камни подбирал…[88]

2

В юности будущая писательница N стремилась сбежать от семьи. Убегала раз пять. Ее находили в других городах, переправляли домой, обратно к папе, маме и бабушке. Упрямый, обиженный подросток. Девушка не просчитывала все варианты – приезжала к друзьям, родственникам; те, как добропорядочные люди, переправляли заблудшую овечку обратно в родимые пенаты. Возможно, подсознательно юная N так все и планировала – чтобы ее находили, жалели, обращали внимание на глубину страданий, винились перед обиженным ребенком. Страдания наверняка были – во всяком случае, ей так казалось. Может, дело в родителях? Артистический, тонкий, нервный подросток; грубые, нечуткие взрослые… Но те не хотели жалеть беглянку, виниться перед ней. Усталые, затурканные советской жизнью, работой, коммунально-семейными дрязгами, они тащили ее домой и пилили, пилили днем и ночью – за беспокойство, за проблемы, за упрямство, за непослушание, за стыд перед друзьями и родственниками. Юная N (тогда она еще мнила себя поэтессой), набычившись, разобидевшись, писала пламенные стихи, проклинала свою глупую, затурканную семью.

3

У писательницы L жизненная история складывалась иначе. В детстве она казалась приличным, тихим, послушным ребенком. Ее ставили на стульчик – и она читала стихи. И бабушка, гордая и величественная, радовалась за внучку, получая еще одно подтверждение тому, как правильно она ее воспитывает. В те времена мама юной писательницы все еще пыталась продлить свою беззаботную молодость, отправлялась в бесконечные туристические поездки, ходила в горы, пела песни, сидела у костра, ездила в командировки в Сибирь, в Синегорию, где проектировала, инженерила, любовалась красотами сибирской природы, но в основном мечтала найти нового мужа.

Конечно, придирчивой и любознательной N все эти подробности прошлого ее сетевой подруги не были досконально известны. Но она догадывалась. Догадливая была эта N. Проницательная, хитрая. Догадывалась, домысливала. Записывала, делилась с другом, циничным Георгием, художником и по совместительству развозчиком-водителем. «Развозчик я, – так говорил Георгий, – я „Нахум-транспорт“, вожу стариков по домам, по больницам. Лишь бы не померли в дороге». N не удивлялась – она всего навидалась в жизни. Приходила в гости к Георгию, садилась в садике за домом, укладывала ногу на ногу – и рассказывала. Но сначала выспрашивала.

– Так кого ты сегодня возил, Георгий?

– Кого я мог возить, Ниночка? Прошлое тысячелетие я развозил. Они мне – не вовремя приехали вы, Георгий, опять опоздали. Я им – не Георгий я для вас, Джордж. А насчет вовремя-невовремя – так для вас, дорогие мои, все теперь вовремя, раз вам жизнь пока продлевают. Задержались вы, господа, в будущем живете.

– Жестокий ты, Георгий, – смеялась Нина. – Работу потеряешь.

– Да разве же это работа, Ниночка! Художник я, развозчиком работаю лишь по совместительству. «Нахум-транспорт» – хорошо еще, что не гробовоз. Лучше ты мне расскажи, как твоя подруга-литераторша поживает. Что новенького, чем радует?

– У нее новая работа. Опять. Денег заработать не может, опубликоваться не может. На работе долго удержаться тоже не может. Несчастненькая она, Георгий.

– Тебе-то она на кой, Ниночка? Зачем тебе такая?

– А интересно, Георгий, как это такие женщины выживают, почему не повымирали. Таких уже быть не должно.

– Как не должно? Всегда такие были.

– Были, теперь же нет места для таких. Женский век наступил, суровый, жесткий. Женщина должна стать сильной. Прошло время таких, как эта L.

– Так ты ждешь ее исхода? Логического завершения?

– Хочу посмотреть, что дальше будет. Опять же, считай, подружка, сестра по перу…

Нина утрировала и недоговаривала. В словах ее была доля правды. Но только лишь доля. Привязалась она к своей сетевой подружке, писала ей откровенные письма, делилась надеждами. Победительницей была – жаловаться себе не позволяла. В письме же к невидимой, но понятной L зазорным не казалось. Как губка, пропитывалась от нее симпатией, жалостливой заботой; насыщалась и уходила по своим делам.

4

Люба осуществляла суррогатно-материнские функции без усилий. Жалостливая была. Падкая на эмоции. Однажды утром на экране компьютера увидела послание от женщины, известной ей пока лишь под именем «N». Не письмо – и-мейл, «мыло» – электронную весточку.

Она прочла мои рассказы, эта редакторша из «Atlantic Monthly», – писала N, – и написала, что мой английский – неуклюжий, надуманный, что я пишу о том, чего не знаю… Что теперь делать? Что делать теперь? Как писать? Как жить дальше?

Люба долго сидела, задумчиво уставившись в эти ровные строчки. Надо же, думалось ей, какие чувства! Каковы слова! Слова актрисы, да нет – писателя! Как жить дальше? Разве может обычный человек сказать так напыщенно, так откровенно, вырвав из души. И ведь честно сказано, этот крик души – не поза. Она так чувствует, думает – страдающая королева на сцене, драматическая актриса из прошлого века. Неужели я такая же?

«Не надо отчаиваться, – написала ей Люба в ответ. – Не надо расстраиваться. Жизнь продолжается. Ты талантлива, умна. Ты настойчивая, сильная. Не сдавайся. Иди вперед. Продолжай писать. К тому же у тебя наверняка есть что-нибудь другое, разве нет? Другая жизнь. Дом, любовь, работа, друзья, путешествия».

«Ах, совсем нет! Разве ты не поняла? Это – самое главное. Без этого нет ничего, ничего нет! Без литературы, без творчества нет ничего, все теряет смысл! Понимаешь? Все!» – тут же ответила N.

Она понимала.

Получить такой ответ из редакции, когда рухнули все надежды… Сначала – чаяния, почти уверенность в том, что все должно сбыться. Упование на то, что в один прекрасный момент ты войдешь, шагнешь в будущее. Оно начнется! Тебя сразу оценят, поймут, полюбят, узнают. Вместо этого – сообщение, что пути туда нет. Если же есть путь, то он где-то далеко, и выйти на него ты сможешь намного позже, когда жизнь уже пройдет, когда никому не нужна состарившаяся, потерявшая красоту, жалкая пишущая женщина. Зачем тогда все? Зачем было? Для кого? Для чего? Для чего было мучить себя, для чего нужно было тратить эту свою, возможно, единственную жизнь, сплетать слова – безумно, настойчиво писать?

5

Люба летит в Вашингтон. Всего лишь на три дня – проведать давнюю школьную подругу. Ей повезло, что в рутине появился этот перерыв, окошко в большой мир; очнувшись от долгого, повторяющегося сна, она оглядывается вокруг и видит краски. Наслаждение перемен.

Словно по принуждению L вытаскивает из сумки распечатанные листки рассказа, присланного N на прочтение. Женщины, дети, океан, агрессия, жажда любви. Почему же ее сердце не желает откликаться на эту прозу?

«Но ведь я ей должна, разве нет? Ведь N – почти подруга, близкая душа. Значит ли это, что я должна полюбить и то, что она пишет? Я стараюсь изо всех сил. Пытаюсь понять. Но… Ощущение, что она впихивает, заталкивает в меня свои тексты, – так думает Люба. – Словно раскалывает насильно мою черепную коробку, раскрывает мозг, вставляя туда содержание своих рассказов. Ради собственных целей. Читать ее тексты – работа. Словно складываешь кубик-рубик, словно разбираешь гору разнокалиберных предметов – как они здесь оказались, почему? Что их связывает?»

6

В самолетах теперь не один экран на всех. В самолетах теперь индивидуальные экранчики на спинках кресел. Каждый в своем пространстве. У каждого – place apart. Объединяют всех стюардессы, полет, пункты отправления, назначения. К тому же возможность совместной смерти. Отложив чужой текст, Люба записывает свое, пришедшее в голову, в блокнот с черной кожаной обложкой. Крушение. Можно ли позволить себе писать подобные слова на этой высоте? В этих темных небесах, заоблачных высотах?

Внизу мерцают огни. Бостон растекся, разметался по побережью, обмотанный дорогами. В воздухе турбулентность, потряхивает. Сосед аккуратно сложил синий в полоску пиджак, устроил его под компьютерным чемоданчиком и уткнулся в экран, смотрит бейсбол, то и дело пошмыгивая простуженным носом. И он, и я, мы оба пьем воду из маленьких бутылочек. Люди – они как кошки. Человеческая активность подобна кошачьей. Русские вступают в контакт. Американцы не отвечают, американцы химически не реактивны. Люба наблюдает за людьми, она по жизни – наблюдатель. Может, потому и пишет. Подсматривает, иногда откровенно пялится, сама этого не замечая. Словно ей кино показывают, прокручивают фильм о ее жизни на фоне жизни окружающих ее людей. Старики раскладывают многостраничные, потрепанные, лохматые газеты. Прищурившись, они смотрят сквозь стекла немодных линз. Молодые люди, почти дети, уткнулись в лэптопы, интернет-телефоны, айподы. Все же порой Люба нервно оглядывается – ждет контакта. Вступать в контакт со средой – это работа человека, родившегося и прожившего полжизни в России. Американцы аутичны. Сидят, ждут, летят. Спокойно заняты собой. Между ними существует дистанция отчуждения – или уважения? Возможно, просто безразличия.

Она делает пометки в своем «журнале» – так говорят американцы. То есть в блокноте, с которым не расстается. Все о том же, о подруге-сопернице N, о Роберте Фросте.

«Вновь вопрошаю, о чем ее тексты? – записывает Люба. – Почему задевают? Следование религии, создание религии? Когда человек строит свой мир, он создает собственную религию. Религия от себя. Я, мое „я“ – вот моя религия. Создать нечто из кусочков информации, своего взгляда на мир, багажа, собственной истории. Вместо того чтобы следовать чему-то, навязанному извне. Интенсивная занятость собой – цена за растерянность начала жизни. Эта занятость ведет к той самой аутичности. Скрыться за непроницаемой стеной вежливости, поверхностных улыбок, сдержанности манер, скупых кивков головой: да-да, я совершенно согласна с вами, но у меня особый взгляд на эти вещи.

Следом – высокомерие одиночки. Если могу, способна, решаю все проблемы, то на кой черт мне ваш Бог, ваша вера? Вот она, проблема с верой, не только с верой во Всемогущего Бога, но с любой другой… На этом этапе мне никто не нужен: я одна, я могу… В этом дело? Это я слышу в ее текстах? Или начинаю слышать в себе?»

«…О чем это я? О кризисе индивидуализма? Но разве можно прожить, не подпав под влияние всего этого вокруг? Смешно. Практически Маркс. В конце концов, человек зыбок. Кожа пронизана порами. Инфекция, вирусы входят, проникают в самую сердцевину. Болезнь, воздух, слова, мысли, идеи. Человеческая особь проницаема, проникаема. Говорить имеет смысл не только о женщинах. Все уже поняли, что мужская особь тоже проницаема…»

«…Слово определяет мысль. Или мысль определяет слово? Язык определяет сознание, душу. Или же созданная этим языком душа вторична? Но как может быть вторична душа? Нам говорят, что душа бессмертна, создана свыше. Но ведь и слово имеет божественное происхождение? В слове есть все: мысль, речь, действие. В произнесенном, записанном слове. Где-то там, в неведомых, не видимых глазу мирах, витает это сказанное, записанное слово, даже скомканное, даже выброшенное в корзину, сожженное в алюминиевой бочке вместе с сухими осенними листьями, как в Интернете, где в Мировой паутине запутаны, застряли все твои слова, дела, поступки…»

«…Вторичность мира. Оригинальность. Отсутствие оригинальности. Взаимозависимость. Невозможность аутентичности.

Невозможность индивидуализации.

Какие большие слова. Так трудно втиснуть эти слова в роман…»

«…Все мы – продукты системы. Продукты языка. Измышления причудливой культуры, ходячие символы, мифы. Ходишь по жизни, носишь в душе ли, в голове целый мир символов, личных мифов.

Иаков родил Иосифа. Стас родил Любу.

Язык – система. Но эта система – тоже продукт. Продукт поколения. Я уже в ином эшелоне, в другом поколении. Но это все неважно. Не так уж важно.

Всю жизнь человек работает над приручением этой системы – системы общества, языка. В целях манипулирования ею, использования в личных целях. Это уже мысли той, с другого побережья, ведь именно так утверждает своими текстами N…»

Между ними – пропасть. Между Любой и N, между Робертом и N.

Он все же верил, верил в нечто – в нечто, некое Высшее. Пусть мрачное, тяжелое. Но верил. Ну, хотя бы в силу природы. Тогда как N прагматична, утилитарна.

«… Вот это меня пугает – механистичность. Отрицание души. Для нее душа – эмоции. Вспыхнут, сгорят, уйдут. Загорится обидой, злобой ли, утихнет – вновь муссирует доморощенные теории о науке, знании. Нахваталась по вершкам, жонглирует словами, ставит диагнозы миру. Вот Фрост – тут иное восприятие мира».

Люба вновь думает о Фросте.

Глава тринадцатая

Белый кит

1

Возвратившись из Вашингтона, встряхнувшись и очнувшись, Люба решила, что надо продолжать писать. Взяв пример с сетевой подруги, писательницы с Западного побережья, решила устроить новый режим – теперь она будет регулярно писать свой роман. Словно свидание себе назначает. Отправляется с лэптопом, словно завзятый писатель, в местный «клуб одиночек».

Начитанные владельцы популярного американского кафе «Старбакс», у которого на логотипе то ли сирена, то ли русалка с раздвоенным хвостом, преподаватели английского языка и литературы Джерри Болдуин и Зев Сигл, вместе с писателем Гордоном Боукером, создали новый тип одиночества в толпе, давно знакомый европейцам. Впрочем, О’Генри писал в барах, предварительно накачавшись приличным количеством спиртного. Единственное отличие в том, что посетители нового заведения накачиваются кофейными напитками. Но если в барах и кофейнях прошлого была некая уникальность, кофе-бар нового времени был размножен, превращен в сеть, пронзил собою звездно-полосатые Штаты и вырвался на международные просторы. Теперь уже более полусотни стран знакомы с этим кофе-баром.

Поначалу партнеры собирались назвать свое кафе в честь «Моби Дика» – «Кофе от Моби». Но решили, что упоминание огромного белого кита вряд ли будет привлекать посетителей, скорее оттолкнет их. Все трое – истинные кофеманы, а также американские интеллектуалы. Первоначальный замысел был такой – привнести в культуру Сиэтла частичку Сан-Франциско, с его кофейнями и прогулочными улицами.

Действительно, кафе, задуманное как дань культуре и кофейной истории, привлекает писателей и студентов. Люба просиживает здесь часами, прихлебывая свой густо-кофейный напиток, пишет и размышляет над записями в блокноте и жизнью в целом.

Из любви ли к истории, искусству, а может, к литературе, но основатели «Старбакса» все же сумели подобрать для кофейного своего бизнеса красочное имя, которое красуется повсеместно в больших и маленьких городах Северной Америки. Литературная дань отдана была Старбаксу, любителю кофе из Нантакета, первому помощнику капитана Ахава. Белый кит Мелвилла все еще помахивает мифическим хвостом, все еще гоняет океанские волны – олицетворение зла для одержимого капитана Ахава. Белый цвет – самое страшное, что придумала западная культура. Белый цвет, в котором смешались все верования, мнения, истина и ложь и нет различия между правдой и вымыслом, добром и злом.

А «Старбакс» и сам как кит – огромная корпорация, самая крупная кофейная компания в мире.

2

Время, которое она проводит в «Старбаксе», – искусственная ностальгия, навязанная меланхолия. Fall back into a little time to just sit and reminisce. Italian roast, sweet & slightly smoky.[89] Люба помнит Италию, но Италия не кажется ей сладкой, и в данном случае дым воспоминаний, пожалуй, горек. Порой она предается воспоминаниям, но воспоминания мешают думать о важном.

Сирена то или русалка – она не очень задумывалась над кофейным логотипом. Но вот что сообщает Интернет: «…1971 год. Старые морские книги, кофейные зерна, завезенные в Европу, Дания, Франция. Ах, вот двухвостая русалка, вырезанная из дерева, – исландская, викинговая, вышедшая из XVI века. Сирена…»

Она рассказчица, эта сирена. Во всяком случае, так утверждают на сайте «Старбакса». Собирает прошлое по крупицам. Она, видите ли, муза. Люба оглядывается вокруг. Впрочем, вполне может быть. Столько пишущих, работающих над чем-то, читающих. Может, эта сирена впрямь зовет их всех найти то – не знаю что. Даже если в реальности этого еще пока нет, не придумано, не найдено. Вокруг столько историй. Сирена-русалка смотрит вперед – весело, смело. Ей нечего грустить, если за каждую чашку кофе Люба платит не меньше трех долларов.

Пористая, проницаемая человеческая кожа дышит, впитывает, стареет. Рыхлое, проницаемое сознание. Все, все проникает внутрь, в самую глубь, в сердцевину. Вирусы, пыль, дым сигарет, чужие мысли, чужие слова, чужие чувства, настроения. Белый цвет – смешение всего, когда не знаешь, что правильно, что мое, что чужое. Что во мне – мое? Или это лишь реакция на окружающий мир? Я – только в подрагивании коленки, мурашках на коже, отторжении или любви. Все остальное – не я. Все остальное – это микробы, вирусы, сигаретный дым. Все остальное – весь окружающий мир, что пытается всосать, впитать меня. Или, наоборот, смыть воспоминания с поверхности сознания, как смывают остатки засохшей еды с тарелки. И почему Любу так заинтересовала та девочка в шерстяном свитере; полоски сквозной зеленью поперек худенького торса, маленькой груди опоясывают тонкую талию. Вытянутая талия и тонкая, жесткая, шерстяная гладь свитера с двумя уставившимися друг на друга белками – фасон и фигурки из прошлого, со времен молодости ее матери. Все повторяется – полоски, свитера, девочки, белки, вывязанные тщательно запрограммированной машиной.

Двое японских студентов, девушка с лэптопом, юноша в очках, склонивший над ней голову в ежике колко-торчащих волос. Две европейские, по всей видимости, дамы в курточках путешественниц, с дорогими сумочками наперевес.

Крупная, размашистая, занимающая непропорционально большое пространство особа, размахивающая кольцами крашеных волос – с желтоватыми, красноватыми, золотистыми прядями. She is trying too hard, скажет молодая женщина. Что означает: время твое прошло, проходит, уходит, просачивается сквозь пальцы, как солнечные лучи, просачивающиеся сквозь ее искусно и искусственно окрашенные волосы.

Но вот эти, все эти – и японцы, и европейские дамы, и большая, растерянная тетка, и двое мужчин в углу в майках, джинсах и тяжелых ботинках, – они все говорят и говорят, громко, напористо. О чем? О бизнесе? О детях? О проблемах со здоровьем? Все эти люди, все они, вся эта временная, окружающая Любу среда, что пытается войти, внедриться в нее, в ее глаза, в ее мозг… Она пьет их, как пьют кофе, разбавленный молоком. Они видятся Любе разбавленными, рассеянными полуденным солнечным светом, что струится сквозь коричневые шторы. Они ведь разные? Непохожие? Все разные.

Или мы – все одно? Ингредиенты супа, варева: специи, соль, перец, петрушка, сельдерей… Или корица, розмарин; слово, жест, звук, момент, история.

3

Опять она возвращается к тексту Нины. Опять думает о ней, о подруге своей.

Кто тебя так? – думает Люба.

Ей хочется крикнуть через весь континент:

Зачем, почему?! Мне жаль ее; ее еще молодого тела, ее пока еще упругой души. Мне жаль ее таланта, ее неискушенности, ее дерзаний, ее пыла. Мне жаль ее, и мне жаль себя, женщину с надкушенной душой. Через мою потрескавшуюся душу проходят токи любви и приятия, понимания, которого не было прежде. Перед днем раскаяния я хочу сказать ей: прости, если можешь. Прости нас, недолюбивших, недоживших, недоласкавших, недопонявших, непонятых. Прости меня, мама! – бросаю я во Вселенную, не зная, долетит ли мой отчаянный вопль. Мама! – кричу я, но рот мой закрыт, слеплены губы, я сжимаю до боли зубы, отчего у меня по ночам болит голова. Мама! Прости меня! И я прощаю тебе, слышишь?! Я – сквозь пространство, через время – кричу тебе, что прощаю и прощаю себя, нас с тобой, недолюбивших, недоживших женщин.

Простите нас и простите нам, дочери! Как это больно – быть дочерью. Я никогда не узнаю, каково это – быть сыном.

Отец, слышишь ли ты меня?

Но речь здесь только о матерях.

4

Двое пожилых мужчин в «Старбаксе»: помятые лица, тяжелые городские ботинки, бритые сизые щеки и отвислые усы. Может, за этим пегим чубом, за неровными, извилистыми бороздами на лбу гениальные мысли? Два пожилых мужика уселись в кафе, чтоб о жизни поговорить или, может, чтобы создать что-нибудь новое, необыкновенное? Кто знает.

Молодые, совсем новые люди за соседними столиками, помятые бессонницей – веселой жизнью или беспросветным учением. Упертые в учебники, компьютеры – что они создадут, что сделают, во что будут верить? Родят ли детей, доживут ли до старости? Дальше – что? Что ждет дальше эту цивилизацию, этих людей? Без веры легче или страшней? Потому что нет для них одного общего Бога. У каждого отдельный, индивидуальный Бог.

И вновь Люба думает о своем поэте.

Глава четырнадцатая

Мышиные хвостики

1

Фрост – Иов, пишущий стихи. Иов, у которого есть слова, обращенные с жалобами (или претензиями?) к Богу.

Быть может, вся эта работа со словами, вынашивание, убаюкивание слова ритмом и стилем – стремление подтвердить для себя существование хоть какого-нибудь Бога. Но какого?

Отец алкоголик, абьюзер – мучитель, которого маленький Роберт панически боялся, но еще больше страшился его потерять. Отец старался его удержать – поближе к себе – в том образе, который был удобен ему, отцу. В пьяном ступоре, проваливаясь в сон на диване в гостиной, он прижимал его к себе, сжимая в хмельных, устрашающих объятиях.

Мать – Изабелла, Изабел, Бэл – мечтательная душа, романтическая, несобранная, не желающая быть обыкновенной женщиной, матерью. Ну не любила она хозяйство, не желала убирать, готовить! Иногда они бросали запущенный дом, чтобы сменить обстановку, убежать от неустроенности, грязи, от беспорядка. Переезжали в гостиницу недели на две. Затем опять возвращались на Рашен-Хилл. Вера? Но он родился еще в прошлом веке. Вера была почти данностью. Отец его вышел из простой семьи – крепкой, традиционной, наверняка верующей со всей упорностью, упертостью жителей Новой Англии. Несмотря на это, Уильям был атеистом, бунтарем. Фрост-старший, дед Роберта, считал, что бунтарские настроения, царившие в Гарвардском университете, где учился Уильям Прескотт, виноваты во всех его бедах, включая алкоголизм. Он не понимал сына, не желал его признавать – откуда только берутся такие? Тот и впрямь бунтовал, убежал от отца как можно дальше – к берегам Тихого океана, – от консерватизма, узколобости, традиционности.

По всей видимости, Уильям Прескотт был талантливым человеком, так и не сумевшим найти или выразить то, что удалось выразить его сыну. Может, он был bipolar – биполярным? Раньше этот диагноз назывался «маниакально-депрессивный психоз». Поэтому, возможно, пил. Поэтому вел такой странный образ жизни. Его отец (дед Роберта), Уильям Фрост-старший, верил в усердный труд, прилежание, в то, что в ежедневном труде таится секрет счастливой, правильной жизни, что труд – спасение, нравственное начало, способное исправить, улучшить изъяны в характере, порой даже человеческие пороки.

2

Уильям Прескотт Фрост-младший был потомком колониста Николаса Фроста, выходца из Тивона, графство Девоншир, который, покинув Англию, благополучно достиг Нью-Гемпшира в 1634 году, где и обосновался. По прошествии многих лет туда же, в Нью-Гемпшир, где началась американская история семьи Фростов, окольными путями суждено было возвратиться сыну Уильяма, Роберту Ли Фросту.

Отец Роберта Фроста, Уильям, нарушил давнюю семейную традицию фермерства. Уильям родился в городе Лоуренс, штат Массачусетс. Еще юношей он, северянин, янки, попытался вступить в армию Конфедерации, что было результатом страстного, не по адресу направленного регионализма, унаследованного в какой-то мере его сыном. Это отчасти и сделало Роберта столь универсально знаменитым. Отсюда имя Фроста – Роберт Ли, в честь того самого генерала армии конфедератов, который в свое время поразил воображение юного Уильяма. Стремясь на Запад, подальше от традиционной и холодной Новой Англии, словно воплощенной в характере его отца, Уильям Фрост, получив должность директора частной школы в Пенсильвании, надеялся скопить необходимую сумму, чтобы перебраться на побережье Тихого океана. Кроме директора, единственной учительницей в этой сельской школе была Изабел Муди – прелестная, воздушная, витающая в облаках, мечтательная женщина, чей легкий шотландский акцент придавал ее голосу особое очарование.

Для вспыльчивого, мечтательного и самолюбивого Уильяма Прескотта нелегко было приспособиться к скромному существованию сельского учителя. Он стремился к карьере журналиста и посчитал, что ему повезло, когда узнал, что Изабел владеет стенографией. Она согласилась давать ему частные уроки. Бэл была старше Уильяма на шесть лет и уверяла, что никогда не выйдет замуж, так как решила посвятить свою жизнь преподаванию в школе. В XIX веке для молодой и красивой женщины подобное желание казалось по меньшей мере странным. Но головка Бэл, набитая всяческой чепухой – шотландскими балладами, идеями, романтическими представлениями, желанием посвятить жизнь чему-нибудь высокому, – и вся ее милая персона привлекла страстного и упорного Уильяма. За несколько лет до знакомства с Фростом она уже отклонила ухаживания одного из поклонников – пресветерианского священнослужителя. Тем не менее настойчивость Уильяма, его романтизм сломили упорство девушки. 18 марта 1873 года состоялась церемония бракосочетания родителей Роберта.

3

Перебравшись в Сан-Франциско в 1873 году, Уильям (друзья называли его Билл) становится журналистом, затем редактором «Вечернего бюллетеня Сан-Франциско» (который впоследствии сольется с существующим и поныне «Сан-Франциско экзаминер», порождением империи еще одного Уильяма – Уильяма Рэндольфа Херста – и родным домом Амброза Бирса). Он даже приобретает некоторую известность своими прогрессивными идеями и яростной приверженностью Демократической партии.

К тому времени уже закончилась «золотая лихорадка», но миллионы ловцов удачи все еще стремились на Запад в надежде заработать на добыче серебра. Ежедневно в порт прибывало до восьмидесяти грузовых и пассажирских судов. Среднегодовой приток иммигрантов в Сан-Франциско – в основном из Китая – составлял около шестидесяти тысяч человек. Город кипел. Позже Фрост скажет об отце: «Азарт и оживление этих мест привлекали его. Он стал частью всего этого. Можно сказать, его глаза застилала золотая пыль».

Стремясь поскорее осуществить свои планы, Билл Фрост знакомится со всеми известными политическими деятелями города. В 1880 году его избирают делегатом национального съезда Демократической партии в Цинциннати. В 1882 году Уильям попытался (безуспешно) выдвинуть свою кандидатуру на выборах в Конгресс. Он также баллотировался на пост сборщика налогов, но опять проиграл. В 1884 году ему все же удалось возглавить отделение Демократической партии в Сан-Франциско. Президентом США в те времена был Гровер Кливленд.[90] Именно благодаря ему теряющая популярность Демократическая партия была реорганизована. Та же партия, через сто двадцать лет приведшая к власти тезку Фроста-отца – Уильяма Джефферсона (или попросту Билла) Клинтона, в те давние годы сумела объединить интересы плантаторов и мелких фермеров, ратуя за минимальный управленческий аппарат и либертарианство граждан. Демократы выступали против многих социальных реформ, в частности в сфере образования и прав женщин; неуклонно и однозначно они выступали против аболиционизма и отмены рабства. С самого основания партия поддерживала экспансию на Запад, что подразумевало завоевание новых территорий и сохранение рабства. Идеи Джефферсона о завоевании Запада для создания «империи свободы» уступили идеям, которые, согласно реформаторам, вели к созданию «империи рабства». В 1884 году, благодаря находившемуся тогда на посту губернатора Нью-Йорка Гроверу Кливленду, верившему в свободный рынок и реформу государственного аппарата, демократы вновь приобрели популярность.

4

Упрямый и честный демократ, Уильям казался белой вороной в крайне республиканском, ханжеском штате. Побывав в этом городе в 1880 году, Редьярд Киплинг писал: «Сан-Франциско – безумный город, населенный по большей части помешанными, чьи женщины, несомненно, блещут красотой… Бесшабашность здесь витает в воздухе. Я не могу объяснить, откуда это идет, но ты ощущаешь это. Прежде всего, ревущие порывы ветра с Тихого океана пьянят тебя. Агрессивная роскошь, окружающая тебя со всех сторон, участвует в этом дурмане, и ты бесконечно кружишься в этих „звенящих желобах“, пока хватает денег».

5

Роберт Ли Фрост родился 26 марта 1874 года в маленькой квартирке на Вашингтон-стрит. Согласно семейному преданию (мать не раз рассказывала ему эту историю, но верил ли ей Роберт?), вспыльчивый и безрассудный Уильям Прескотт Фрост-младший пригрозил доктору, который принимал роды, что в случае его врачебной ошибки или, не приведи Господь (в которого он не очень верил), если с матерью или младенцем что-либо случится, он его пристрелит. Конечно, Роберт должен был списывать всю романтическую подоплеку этой истории на возвышенные чувства матери, ведь, согласно легенде, она была той самой дамой, которую защищал и охранял ее рыцарь. Но коллеги отца из «Дэйли ивнинг бюллетень», а позже из «Дэйли ивнинг пост» могли бы подтвердить, что этот чудак с Востока, Билл Фрост, всегда носил при себе револьвер, подражая уроженцам Запада – в духе пионеров, покорителей просторов Америки.

В 1875 году Билл Фрост уходит из «Дэйли ивнинг бюллетень», чтобы поступить на службу в «Дэйли ивнинг пост», привлеченный его редактором, Генри Джеймсом, экономистом, автором «Прогресса и бедности», чьи идеи о христианском социализме привлекли внимание многочисленных интеллектуалов по всему миру; среди них были Джордж Бернард Шоу и Лев Толстой, с которыми тот переписывался. Следуя его примеру, Билл также призывал к неподкупной демократии, чуткой к нуждам населения.

Самодовольные, лицемерные и набожные соседи Фростов не желали общаться со странным семейством. Зато посетители штаб-квартиры Демократической партии – «Салуна Эйба Леви» – хорошо знали этого лихого, привлекательного парня, завсегдатая, повсюду таскавшего за собой малолетнего сына. Роберт, который уже пошел в первый класс, вынужден был оставить учение в связи с плохим здоровьем. Он не ходил в школу почти до двенадцати лет – Уильям Прескотт умер, когда Роберту было одиннадцать.

6

Итак, он верил? Сомневался? Пытался понять этого Бога, который наслал на него все это…

Поэзия понимания. Или осознания?

Поэзия в попытке изучить, забраться внутрь, очертить круг, воссоздать то, что видел глаз, что диктовали мысли, ощущения.

Осознать или переплавить весь этот материал, поступавший через шлюзы чувств, мыслей. Переосмыслить, придать форму страданию.

Боль от жизни, растерянность перед ней, перед самим собой, всеми, кого он, несомненно, любил. Да-да, несомненно, любящий человек. Зависимый? Зависимый от кого? Пока дети были маленькими, он был (казался?) прекрасным отцом, забавным – с его затеями, историями. Умел выражать свою любовь единственным способом – ужасом потери.

Привязанность к любимым. Страшная форма несвободы! Ни минуты покоя. Возможно, что все это, вместе взятое, попытка понять присутствие того самого Бога в мире, в его, Фроста, жизни. Если так, если возможны сомнения, имело смысл подумать о бессмысленности страдания.

Вот и получается поэт. Сумма определенных входных данных – и продукт готов. Но ведь не всякий становится поэтом, страдают же все, даже те, что утверждают, что все в жизни у них так, как должно быть – все чудесно, прекрасная маркиза. Кто это говорил, Гриша? Ах нет, совсем другой человек сказал: люди не понимают, им кажется, что у него печальное лицо. Печальное лицо поэта. На самом деле это лицо человека, живущего в отчуждении. Живущего ради мышиных хвостиков.

Только поэт способен все понять. Он учит своей жизнью больше, чем стихами. Потому что единственный, кто может научиться чему-то, тот, кто учит, то есть создает.

«Я не буду читать ваши тексты, Луба, – так сказал Джейк. – Вы сами – больше, чем ваши тексты. Вы – ходячий текст. Я воспринимаю вас в отдельности от всех, в отдельности от вашего мужа, сына».

Когда поэт пишет, он находится внутри события, сам становится этим событием. Сверхсобытием. Те, что читают его стихи, так и остаются всего лишь читателями. Слова удовлетворяют аппетиты, которые невозможно удовлетворить иным способом. У пишущих создается иллюзия (или же, или же, вполне возможно, что так оно и есть), что в словах можно обрести достоинство, в котором жизнь тебе отказала.

Поэт в мире находится в состоянии отчуждения. Кто он – тот же, что и мы, или другой? Если другой, то чем он отличается от простых смертных? Судьба его – урок отчуждения. Но это не есть отчуждение от деревьев, травы, неба. Это отчуждение от себя, от всего в себе. Отчуждение от навязанных правил, очевидной реальности, окружающей его с детства. От воспоминаний, мыслей, чувств. Это попытка нащупать иной, вневременной пласт бытия, одномоментное присутствие в настоящем, попытка воссоединения с вечностью. Поэт печален, думают люди. Поэт же находится в состоянии отчуждения – отчуждения миру. Это не печаль, это несовместимость. Поэзия – побочный продукт отчуждения – «льдинка на горячей плите, плывущая на талом снеге, на своей талой воде».[91] Так определил поэзию Фрост.

Единственный король – это голый король. Все остальные – все мы… Мы уже не короли, не королевы. Только голый поэт знает правду.

Глава пятнадцатая

Голый король

1

Как говорит переводчица Кира, по Деребасовской гуляют постепенно. Так и правда-истина приходит не сразу. Понимание себя в мире. Мира в себе.

У Фроста была вера. «А у меня? – думает Люба и тут же себе отвечает: – Есть, есть что-то божественное, то, что когда-то нас любило и покинуло. И по себе оставило пронзительную, нежную память. Поэзию оставило оно для нас».

Мы стараемся, выдумываем. Но ничего нового придумать невозможно. Сплошные повторения. У Любы тоска по прошлому. Ей и мужа жалко, несуразного, лишенного нежности. Это она, Люба, отобрала нежность, спрятала – делится ею только с призраком-поэтом. Поэт говорит ей о любви. Разве умеет она любить? Ностальгия у нее по всему, что уже было.

Плохое забывается, остается память. Она звонит прежним знакомым, вспоминая забытые номера телефонов. Она жалеет престарелых клиентов. Ей кажется, что всем она должна, всему миру. Кто выслушает ее, кто поймет?

– Мы душу вкладываем в наших людей, – жалуется Люба в телефонную трубку, отчаянно стараясь помочь хоть кому-нибудь из клиентов, поддержать, спасти.

– Чем вкладываем, Любочка? Руками? А руки у нас чистые, думаешь? Согласись, что у нас ее уже осталось намного меньше, души то есть, – грустно посмеиваясь, отвечает ей переводчица Римма и дарит Любе теплую, хитрую одесскую улыбку-близость, понимание, житейскую мудрость.

– Да, ты права, – горько вздыхает Люба, – мне уже просто руки поотбивали.

2

Сделай выбор, наставлял Фрост Хрущева, прими великодушное решение, достойное победителя. Тот выбор или иной, что подобен плохой метафоре. Неправильный выбор, хотел он сказать, это дурной вкус, неудачная рифма, сбивчивый ритм, плохая метафора. Поэтическая справедливость или непоэтичная реальность.

Хрущев – веселый тюлень. Таким представлялся он Фросту. С мужицкой, хитрой, нахрапистой силой. Со всем естественным, природным, земляным нутром и личной своей правдой. Или понятием о правде. Что он знал о Хрущеве? Знал ли то, что знаем теперь мы? Власть и поэзия – Фроста крайне занимала связь между властью земной и ролью поэта. Между властью и поэзией есть связь. Это то, во что он верил. Или сам стремился к власти? Фрост говорил о великодушии. Признак силы и мощи – великодушие. Да-да, утверждал он, есть некая поэтическая правда. Есть поэтическая логика хода вещей. Противостояние двух систем – в этом есть поэтическая диалектика. Баланс по законам жанра.

Он пытался приводить примеры из древней истории: Август и Вергилий. Как будто Хрущеву это что-то говорило. Да отдай ты им Восточный Берлин! Как древний герой, разруби гордиев узел! Ты можешь, он не может.

Он – это Кеннеди.

У нас демократия. Сенат никогда не позволит ему это сделать. Ни наши республиканцы, ни безвольные либералы, взвешивающие различные ходы и исходы и в конечном счете не предпринимающие ничего! Ты… ты можешь! У вас демократическая диктатура, у тебя развязаны руки…

Наивный старик, поэтическая душа, воззвавшая к диктатору, воззвавшая к его гордости, к мифологической, поэтической, мужицкой, просторной душе… Пастух, дитя полей – так думал Фрост, – он способен мыслить, чувствовать образами.

Зачем он приезжал? – спросил Хрущев. Это что, очередной ход Кеннеди, очередные уловки американцев? Зачем он подослал ему этого старика? Что еще задумал? Интересно, что поэт и власть предержащие всегда либо вместе, либо в противостоянии.

Фрост подарил Хрущеву свою книгу. Подписал: «Другу в противостоянии, 7 сентября 1962 года». Любе к тому времени исполнилось полтора года.

Глава шестнадцатая

Поэзия

1

Когда не с кем было поговорить, писательница L утешалась, разговаривая с кошкой. Звали ее Вася, и она постоянно пыталась вырваться на природу, на свободу. Приблудная, но любимая – надо же было L хоть кого-то любить. Она вычесывала Васю, та рычала и царапалась, словно была собакой, а не кошкой.

А темы у них был повседневные, тривиальные – Люба делилась с Васей мелочами жизни. Не Фросту же ей было рассказывать о мелких, женских проблемах, о неудачах и обидах. Или о том, что в очередной раз отказались публиковать. Что муж ее не понимает. Что работа тяжелая, жестокая, беспросветная. Не хотелось ей ныть, казаться занудливой. L уговаривала себя: «Наверное, так и должно быть. А не печатают потому, что я хорошо пишу. У меня скопилось ненапечатанного на хороший трехтомник», – думала она. Собирала по сусекам: перетряхивала многолетние дневники, электронные послания сетевым литературным друзьям; притащила из подвала древний компьютер, принялась отыскивать забытые рассказы и заметки, из старого. Вдруг понравится?

Такие вот повседневные истории рассказывала она своей кошке Васе – про обиды и надежды. А еще ругала ее, кошку, за непослушание, за то, что она такой гуленой оказалась. Ну что с нее возьмешь! Она ведь кошка, да еще и дикая. Потому что кошка Вася была приблудной. Приходила к дому, мяукала, вот L ее и пожалела.

Эта кошка обладала повадками кота, разгуливала по комнатам на толстых лапах, распушив хвост, и являлась истинной хозяйкой дома. Назвали ее Васей. Но когда Вася родила троих котят (их пришлось срочно раздавать по знакомым, а Васю везти к ветеринару для немедленной фиксации), стало ясно, что это не Вася, а скорее всего, Васса. Но в семье по привычке продолжали называть пригульную Вассу мужским именем.

– Вот ты бегаешь, а лучше бы дома сидела. Если бы я могла сама с тобой дома сидеть, мы бы, наверное, целый роман сочинили. Когда работаешь, то это уже не совсем писательство, а скорее графомания. Знаешь, мне вчера один графоман звонил. Пожилой дяденька. Выманил мой номер телефона лет сто назад. Позвонил, а я, Вася, на работе. Через пару часов звонит, а я в спортивном клубе, в раздевалке – голая. Перезваниваю из машины, говорю с ним вежливо (я же воспитанная): чего, мол, надо? Да за литературу поговорить, отвечает, как ваши литдела обстоят. Печатаетесь? Немного. Где? Да там кое-где в Интернете. Я, говорит, в это не верю, во все эти новомодновведения, я верю в бумагу. И минут за сорок (коротенько так) рассказал, как у него дела обстоят литературные. Вася, представляешь, какой одинокий, видно, человек! Не рычи, а то мне придется тебе все когти пообрезать. Нечего было под кустами ползать. Посмотри на меня, я вся исцарапалась, пока тебя доставала. А зачем ты под забор полезла? Думаешь, мне приятно было тебя за хвост ловить? И ведь все равно убежала… Эх, Вася! Я еле выкрутилась, чтобы не обидеть пожилого дяденьку. Много здесь одиноких, ненужных… Все грамотные, все пишут. Это такой русский, иммигрантский феномен. Нет, ну скажи, зачем ты убегала? Назло мне, да, чтобы я тебя из кустов соседских вылавливала в халате и тапочках? Нет, ты не вертись, не надо на меня лапой замахиваться. Я из-за тебя вернулась вся в ошметках и листьях. А волосы! Ты думаешь, я могу под кустами ползать, как ты? Голова после этих кустов была как у бомжа – в каких-то сучках да иголках. Пришлось мне из-за тебя голову мыть.

Кошка Вася кувыркалась, ворчала, рычала иногда от недовольства, как собака.

2

Люба и сама – что кошка на окошке. Осторожно выглядывает, ловит запахи чутким носом, подрагивает зрачками. Следит настороженно за перемежающимися бликами, игрой света и тени. Ей хорошо у окна, между ней и миром тонкая, частая оконная сетка. Но даже здесь, в этой домашней норе, чувствует она непонимание, недо-понимание жизни. Ест, живет на бегу, принимает решения (или жизнь принимает за нее эти решения?), совершает поступки лишь в ответ на то, что предлагает, подбрасывает окружающий мир. Лихорадочные, быстрые, рваные чувства, запутанный клубок мыслей – вздрагивающая, напряженная, болезненная плоть, трепещущие нервные окончания, встревоженный мозг, облако эмоций, бегущих, скачущих мыслей. «Это не я… или это не совсем я… Мне некогда быть, некогда быть собой», – думает она. Если бы остановиться… но разве можно остановиться? Страх, что не хватит денег. Страх неверных поступков – как будто жизнь подобна задачнику, в котором в конце есть правильные ответы на все вопросы… Словно кому-то что-то должна, покачиваясь на краю пропасти, на одной ноге – шаткий, неверный баланс на бегу, на скаку. Вернее, вот он обрыв, по обрыву иду, «по-над пропастью», чуть загляжусь – тут же и сорвусь.

Сегодняшний день, вот этот момент – остров в океане неизвестности.

3

Но все же надо найти опору, в чем-то найти опору, во что-то верить. Вот хотя бы в поэзию. Возможно ли верить в Бога, который сотворил все это и меня вот такую? Легко верить в небо, траву, облака. Но верить в машины, в железо, в пластиковую, целлулоидную цивилизацию? В дороги, пыль, ежедневность, что скрипит на зубах?

– Я не могу верить, – обращается она к призраку.

Он опускает занавеску, отходит от окна. Редкое затишье – их двое в доме. Кажется, что двое во всей Вселенной.

– Почему?

– Потому что вера должна быть основана на фактах. Я верю в то, что подкреплено фактами.

– Но ведь вера – это сознательный выбор.

– Не так, совсем не так. Вера случается, происходит. Она или есть, или нет ее, этой веры.

Так ее научили в детстве, в школе, в семье. Вере учат, вера достается в наследство. Вера есть иная реальность.

– Я так не думаю. Когда открываешь душу, делаешься уязвимым. Вера – это уязвимость. Неверие – попытка защититься, сохраняя свою неизменность. Попытка быть сильным. Неверие – это тоже выбор.

– Я не понимаю…

Роберт садится рядом, Люба чувствует прикосновение его плеча, диванные подушки слегка прогибаются под его весом. Он реальный, как реальна пыль по углам, загнувшийся угол ковра, сумрачный свет убывающего дня.

– Уязвимость только кажется слабостью. Как слабость цветка, травинки, гибкой виноградной лозы. Ты ходила когда-нибудь по траве? Приминаешь ее ногой, всей тяжестью тела, всей ступней, и она ложится под тобой. А потом выпрямляется, встает, тянется к солнцу.

4

Понимание ушло. А было ли такое понимание? Раньше? В прошлом? Кто она? Жена, дочь, мать, писательница. Сколько у нее профессий? Она уже не знает – пять, шесть? Так получилось, жизнь заставила, говорит она.

Фрост тоже переживал подобное, но ему было тридцать восемь, он смог сделать усилие – уехать в Англию, чтобы стать поэтом. Почему в Англию, почему добился успеха? Чистая случайность или запрограммированная судьбой закономерность? Или им же запрограммированная: предвидел, ждал, задумал? Что задумал, то и случилось, произошло…

К тому времени он преподавал в Академии Пинкертона в Нью-Гемпшире, став своего рода знаменитостью. Его метод – отсутствие метода. Сама его личность, сила воздействия оказались необыкновенно эффективными. Истинный учитель. Ученики помнили его всю жизнь, многие вели с ним переписку на протяжении долгих лет после окончания школы. Кем же он все же был – учителем или поэтом? И разве поэт не есть учитель?

Элинор хотела уехать в Англию, чтобы жить under thatch, но – интересное совпадение – это могло означать как «жизнь под соломенной крышей», так и покой под земными растениями и травой. Возможно, это и было ее главным стремлением – не жить активной, мучительной жизнью. Не быть. А Люба? Люба тоже не желает страдать, не хочет быть.

Жизнь поэта на чужбине глупа. Так говорил Фрост. Но он имел в виду язык, неродной язык. Жизнь поэта в чужой стране, где не говорят на твоем языке. Англия все же не была такой страной. Англичане сумели принять его, американца, который оказался совсем не таким уж американским. Образованным оказался, начитанным.

Он говорил, что жизнь поэта на чужбине foolish. Глупа или нелепа? Безрассудна? Или пуста? Если поэта хвалят в чужой стране, ничего это не означает. Зачастую похвала имеет явные или плохо завуалированные политические мотивы.

5

Сколько раз можно изобретать себя, создавать новую жизнь? Много лет назад случайный старик сапожник, прибивая новые набойки на хорошо поношенные босоножки, постукивая молоточком, прищурив правый глаз, который слезился от тонкого дымка замусоленной сигаретки, а слезинки порой стекали по щетинистой щеке, теряясь в этой серой щетине, скрываясь в складках потемневшей от времени кожи, учил Любу житейской мудрости. «Начинать новую жизнь, дэвочка, – говорил он, – никогда не поздно. Вот у тэбя босоножка будэт новый. Но разве она забудэт свой старый жизн? Никогда! Вот и ты, дэвочка, новый жизн будэш начинать, но старый никогда нэ забывай». Она тогда подметила, давно уже, в юности, что такие вот «холодные сапожники» – настоящие мудрецы, философы, словно расставленные кем-то главным через неравные промежутки в своих хлипких будочках, посаженные на улицах больших городов. Они ждут тех, кто как бы и случайно забредет к ним, словно бы для починки обуви. А на самом деле, чтобы получить тот самый ответ на тот самый вопрос: как жить дальше, что делать со своей жизнью? Ее всегда влекло к таким рассказчикам, доморощенным философам. Может, наставника себе искала или отца? Или же просто пыталась заглянуть внутрь – в подкладку жизни: что там, как все происходит, какой механизм? Поэтому писала стремительные, неровные буковки, разлетающиеся по странице, – им всегда было тесно, рука не успевала за ними. Она пропускала буквы, делала ошибки, места на бумаге не хватало, мало ей было места на странице.

В конце концов, всегда имеешь право на выбор, что именно писать. Заработанное тобою право. Пыталась себя уговорить. Спорила. С кем? Если идешь по темным коридорам, опускаешься в подземный мир, почему нельзя выбрать способ выражения, свою правду?

Пыталась читать новую прозу. Не понимала. Роль писателей в этом мире изменилась, говорила она себе. Опять уговаривала себя. То есть мы делаем все то же самое, а награда за это значительно меньше и неизмеримо больше одновременно. Но проклятие на тебе лежит все то же.

6

Рано найденная возможность писать сродни умению плавать, когда научился держаться на воде. Появилась возможность говорить. Фразы-строки складываются как бы сами собой, словно воздух вливается в легкие: вдох и выдох.

На даче, на прибалтийском взморье, среди ромашек и васильков, летним дождливым полуднем было написано первое стихотворное признание в любви к жизни. Две девочки с бабушками, маленькая Люба и маленькая Зина. Две отсутствующие, неприсутствующие, служащие, на службе состоящие матери. Две девочки – безотцовщина, книжки, разбитые коленки, первые потуги живота, первые схватки взрослости, женственности. Тайны дружбы, тайны плоти, школьные каникулы, прибалтийское лето. На спор написано – ах, и я так могу! И я могу – то есть как Пушкин. Сколько было заучено, вызубрено, на табуреточку ставлено, вслух прочитано… Я тоже! Так! Могу…

О небо! Как тебя люблю я… – написано в летнем туалете, дощатой будочке, оклеенной изнутри старыми газетами. Напрягаясь умом и телом, она создавала слова о возвышенном, о небе, которого отсюда видно не было, были лишь стены в старых, выцветших словах, щели между досками, свет, просачивающийся в эту сумрачную, смрадную, пахучую кабинку, задвинутую на самую окраину сада. К домику у забора вела извилистая тропа, он был спрятан за кустами рыжего крыжовника. Иногда она выскакивала оттуда в ужасе – боялась призраков, скрывающихся в темноте. Боялась своего воображения, тех монстров, что таились по углам. Себя боялась?

7

Девочка Зина из утраченного детства – ан, нет! Ее детство всегда с ней, рядом. Девочка Зина – впоследствии врач, акушер-гинеколог. В двадцать пять лет похоронила маму-учительницу. До этого ходила за ней, мыла маму; Зина мыла маму – у мамы оказалась онкология без будущего, а у Зины – только стирка в малогабаритной квартирке на Петергофском шоссе, двое детей, молодой муж, виза в Израиль. Бельевые веревки перетягивают квартиру наискосок. Рядом с маминой простыней – детские ползунки. Зина говорит: пойди учиться, Люба. Не надо тебе все это. Брось. Посмотри – разве это главное в жизни? Подумай, Люба, жизнь уйдет, проворонишь жизнь. Может, стать тебе акушеркой? Знаешь, сколько в этом радости – видеть новую жизнь, каждый день видеть новую жизнь. Она была философом, эта Зина. О Небо! Как тебя люблю я…

Позже, гораздо позже, в одной из многих компаний, в которых Любе пришлось поработать, роль неофициального штатного философа играл чернокожий мыслитель Оскар. Он сидел на проходной и, проверяя пропуска, раздавал непрошеные советы. Когда ж работала в доме для пожилых и больных, там властелином умов стал Тони, мастер на все руки, плотник, подсобный рабочий, сумевший подружиться со всеми: от жильцов дома до президента компании. Тони стриг траву, чинил проводку, помогал немощным и одиноким прибивать гвозди и устанавливать телефоны, таскал тяжести, подхватывал железные коробки в жилистые руки, как детей, сгружал на тележку и ждал момента, чтобы поделиться очередным открытием. Господа, возвещал он, почему нас всех так беспокоит машинная цивилизация, компьютеры, телевизоры, например? Задумывались ли вы над тем, чем человек отличается от той же машины? Что такое человек? Подумайте – мы все когда-то сидели на деревьях. Видели вы людей в Африке? По телевизору видели? Так вот мы все оттуда вышли. В Африке как надо было жить? На земле сидеть было нельзя, спать нельзя было на земле. Повсюду ходили тигры, звери хищные, львы всякие. Люба вспоминает Тони тепло, даже с некоторой ностальгией. Все же тяжело хранить в голове столько разных людей, событий; всех их хочется выпустить погулять на бумажные страницы, облечь в слова, закрепить между строк. Но не все из тех, кого она помнит, поддаются такой расшифровке. А вот Тони, да, Тони стоит перед глазами – живой, простой, лукавый. Поднимет плечи, наклоняется вперед, сутулится, втягивает шею в плечи, поднимает брови и начинает водить глазами – туда-сюда. Вид у него заговорщицкий – Тони изображает хищника. Но похож он больше не на тигра, не на льва, а на дружелюбного, хитрющего шакала. Нет, шакал – это уж очень противно, что ли. На лиса? Хитрец, плут, ловкач наш Тони, стреляный воробей, но как-то по-доброму, без гнильцы. Есть в нем нечто от, может, венецианского гондольера, итальянского лавочника, испанского продавца сластей. Он не упустит своего, не пропустит мимо, не откажется поживиться, подработать, но все своими руками, натруженным горбом. Вот и тогда – пришел в столовую, бегал где-то, вспотел, вытирает лоб, обмахивается салфеткой. Подсел к Любе, налил себе из большого котла дежурный суп, на который расщедрилось руководство, ест вместе со всеми, глотает и говорит, быстро, быстро. И прихлебывает при этом, шумно втягивает воздух носом, поглядывает вокруг – вдруг начальство увидит? Ведь его ланч, его обеденный перерыв, уже прошел, и он наверняка хлебнул винца, но немного – Тони всегда за рулем. Да что это она? Разве ей доподлинно известно, что Тони сегодня пил? Ведь для красного словца Люба, как Тони, не пожалеет рук, что пишут текст, не пожалеет и ушей-глаз слушателей-читателей. Вот почему он ей близок, Тони-рассказчик, сочинитель басен, сплетатель слов, словно плетет корзины, лыко к лыку, слово к слову. И каждое слово – в строку, и каждая корзина – на продажу.

Тони загорается от своих слов, согревается от супа, внимания. Тони воспламеняется вниманием окружающих, картинами, что рисует его воображение. Что такое слушатель, рассказчик? Любино живое писательское, его страстное, беспокойное воображение рассказчика – им обоим нужны слова, образы, создаваемые этими словами. Вот он, Тони, сейчас он хищный зверь, наклонился вперед, загребает руками – в правой ложка, в левой – кусок хлеба. Двигает плечами, туловищем; его торс наклонен вперед над миской с супом, над столом, он ползет, пробирается по африканским просторам, по саванне… Но где же деревья в этой саванне? Люба видит одинокое дерево, на нем притаился доисторический человек. Или там сидит целое семейство? Семейство настороженных доисторических людей. Их сон чуток, им надо дожить до утра.

А может, мы все инопланетяне – это уже Тони придумал для землян, создает новую историю. Представь, умер я, то есть собираюсь умереть, а меня – раз, и засадили в ракету! И записку сунули или там чип какой-нибудь присобачили ко мне. Написали в том чипе: Тони такой-то и такой-то, страдает тем-то. Запустили меня в космос, летаю я там, и нас таких много. Пшш-шш-ш… Лечу. Вокруг галактики, звезды, планеты, созвездия; я летаю там спящий или замороженный. Проходит время, меня так быстренько – р-раз! Тони показывает как это «р-раз!»: руками, лицом, всем туловищем. Суп доеден, он только прихлебывает остатки, закидывает их в рот, запрокинув голову, выгибая шею. Но не останавливается, говорит между глотками, хлебками. Вот я обратно прилетел, меня так быстренько вынимают, смотрят на записочку… Ага! Тони, значит, у него что? Или, может, это какой-то там профессор нужный, ученый, и его в космос запустили, вместо того чтобы похоронить. Вот профессор уже обратно на Земле, то есть в будущем… Инфаркт, инсульт? Сейчас посмотрим, что там с ним. Р-раз – пшик, туда-сюда, укололи, вставили, сделали – профессор живет по новой, без инсультов, – проблема решена!

8

– Подлый, подлый маленький Хрущев! – воскликнул человек, с которым Люба познакомилась во время очередной литературной вылазки.

Теперь она все чаще устраивается со своими блокнотами в «Старбаксе». Холодный дистиллированный воздух обдувает возбужденную голову.

Кофе плещется в стаканчике, укрывая в матовой глубине тающие кусочки замороженной воды. Ледяной кофейный напиток, сдобренный пряностями и обезжиренным молоком. «Здесь продают кофе, выращенный человеческими методами. Наша фирма не эксплуатирует тех, кто производит этот божественный продукт, а щедро платит бедным рабочим на кофейных плантациях. Каждое кофейное зерно выращено с любовью и заботой».

Нет, не подумайте, она не приставала к людям на улице, в общественных заведениях. Человек с носом в красных прожилках сам заговорил с ней, бесцеремонно потянув на себя ее книгу – монографию о Фросте. Толстая потрепанная книжка лежала на крошечном кофейном столике, раскрывшись всем бумажным нутром, выставив на свет божий фотографию Никиты Хрущева.

– Хрущев уничтожил советского человека! – Это было выстраданное заявление. Похоже, человек думал об этом годами и теперь заявлял всякому, готовому выслушать. – Советский человек был силен. С той войны он пришел домой победителем. А Хрущев его загнобил, извел. Советский человек был удивительным, высокоморальным существом.

«Вот уж действительно!» – удивилась Люба. А затем возмутилась, вспомнив подопечных, взрывающихся от одного неласкового взгляда, требующих, выцыганивающих свое и чужое, пробивающих стену криком, настырностью, расталкивающих окружающих локтями, истериков, надрывным злобным воплем бросающих в лицо неугодным гневные обвинения. Ах, сколько прелестных, милых людей узнала она. Но то были тихие, вежливые интеллигенты. Стеснялись иной раз просить о помощи. За тревогами дня она забывала об их существовании. То самое скрипучее колесо, что постоянно напоминает о себе, требовало внимания ежедневно, ежеминутно. Между прочим, мир не знал такого количества людей, пропитанных стихотворными строчками, выдающих цитаты наизусть, из глубин своей старческой памяти. Плевком вылетающие из гнилого рта целые строфы, стихотворные строки, затверженные наизусть произведения классиков, сочиненные на досуге любительские вирши. Они цитировали пушкиных, маяковских, барто, чуковских. Воспитанные на лозунгах и сказках, они требовали заботы и уважения. Хотели любви – не любя, не уважая, никому не веря.

Люба осторожно потянула к себе библиотечную книжку с фотографией Хрущева и заметила, как глазки у нечаянного собеседника загорелись лихорадочно и радостно. Сейчас начнет проповедь читать, рассказывать о выстраданных, никому не нужных идеях. Да что же это такое! И здесь ей не дают покоя, и здесь она не может уединиться – пусть даже в толпе, но в чужой, нейтральной, неагрессивной толпе, – уйти от мелочных, ничтожных, одержимых обломков прошлого. На работе она не может писать, а эти редкие мгновения, что выпрошены, отобраны у всего остального…

Работа? Да что работа… Все повторялось вновь.

– Ты знаешь, раньше был конфликт с государством, с царем, с полицией, с режимом. Потом все переместилось в спальню, на кухню, – говорила она мужу. – «Скольким идеалам смерть на кухне и под одеялом…» Знаешь, кто это?

– Не знаю. – Впрочем, ему был совершенно безразличен этот разговор, так же как то, что она собиралась сказать.

– Маяковский.

– А-а-a… Ну да.

– То есть это уже был семейный конфликт. А затем то ли семья умерла, то ли нам всем стало хорошо и покойно в семье – в конце концов, можно развестись, можно сжить со свету партнера, отдав его в психушку, отобрать детей. Наплевать нам теперь на семью. Нет, ну серьезно, слышишь ты меня?

– Слышу, слышу, конечно.

– Мы все боимся одиночества. Лишь бы не быть одному. Лишь бы не жить одному. А главный конфликт – о чем я и говорю, – конфликт переместился на место работы. Корпоративный мир. Бизнес. Ненавистный коллектив.

– Ну, я с тобой не согласен. У меня конфликтов на работе нет. К тому же что ты пытаешься сказать? По-твоему, советские были правы?

– Очень может быть. В конце концов, надо отдать им должное, иногда они говорили нам правду. То, что мы им не верили, это уже другое дело.

Она и N отсылала подобные послания.

«Ты хочешь сказать, что отмирают все структуры… – обстоятельно отвечала ей N, и у Любы появлялось неприятное ощущение, что ее анализируют, досконально и не совсем доброжелательно. – Согласно твоей теории, осталась только одна форма несвободы – тюрьма, где мы зарабатываем на пропитание. Но нового ты ничего не изобрела! Все это уже тоже было, было. Ты описываешь кафкианский мир».

«Да ладно! Зря я тебе морочу голову. Приходится работать, а что делать? Надо выживать в мире чистогана», – отступала, отнекивалась Люба, прикрепляя в конце послания подмигивающий смайлик.

«Как же проводишь там весь день, если так ненавидишь свою работу?»

«Нет, ну почему… Я не могу сказать, что уж очень все это ненавижу. Я, в конце концов, люблю помогать людям. И потом… Во что-нибудь все равно надо верить».

«И во что же ты веришь?»

«Если я скажу, что верю в поэзию, ты будешь надо мной смеяться…»

«Почему? На тебя это очень похоже».

«А ты, ты во что-то веришь?»

«А я ни во что не верю. Я, скорее всего, хочу все понять, узнать».

«Значит, ты веришь в знание».

«Возможно. Возможно, что тут ты права».

«Но человек ничего знать не может. Человек может только верить. Надеяться, что вера его вытянет, спасет».

«Твоя вера, Люба, как раз-таки тебя и погубит».

Люба обижалась и снова шла к мужу. Говорила, говорила. Он слушал вполуха.

– Она пишет, что вера нас погубит. А это неправда, неправда! Совсем не так! Ты ведь знаешь, о чем я? О поэзии, да? О вере, понимаешь? Все – в нас, в людях, все уходит внутрь. Мы все становимся невротиками. Уже стали.

– Безусловно, – язвил муж. – Ты уже самый настоящий невротик, зачем далеко ходить? А у меня, пожалуй, еще все впереди. Но ты позаботишься, чтобы довести дело до победного конца. – И горько вздыхал, жалея себя.

– Брось, брось! Не издевайся. Я говорю о серьезном. Весь мир перевернулся. Я чувствую. Ты можешь смеяться надо мной, можешь говорить, что я вещая Кассандра… Но… Посмотри, уже появился отдельный криминальный класс – как часть общества. Преступники, взявшие на себя основную функцию осуществления насилия.

– Ты о чем?

– Фрейд, «Недовольство культурой». Тьфу, дурной перевод. На английском звучит намного лучше: «Civilization and Its Discontents»…

– Ну да, ты же любишь Фрейда…

– Кто сказал?..

«Общество, все мы, – писала она N, – завершило работу по уничтожению насилия across the board.[92] Осталась только dissipated[93] система подавления личности. Справившись с рабочим населением, мы уходим на арену отдельной личности».

«Ты хочешь сказать, что мы все потенциальные клиенты психиатров?» – задавалась вопросом N.

«Безусловно!» – отвечала L.

«В таком случае ты уже им являешься. Ею».

Часть пятая

Глава первая

Жена Иова

1

Мир был молод, полон надежды. Человек, рожденный для добра, пребывал в мире, где господствовало зло, и, тем не менее, жаждал жизни. Над ним сияли твердые небеса – как литое стекло, как зеркальная завеса. Что сказала жена Иова? Жена Иова, у которой не было слов. Но у нее было имя – Ситис, Ситидос. Иов страдал душою и телом, плотью своей.

Это Иов страдал. А жена его, Ситис, потерявшая десять детей, рожденная для лучшей жизни – принцессой? За три буханки хлеба продала она волосы свои – Сатане. Молила мужа: отпусти меня к детям моим, буду лежать среди мертвых детей моих. Не отпустил. Тогда пошла, легла среди скота, где и умерла.

Как удобна такая женщина. Бросив горькие слова, она тут же исчезает. Всего-то и хотела, чтобы был ее Иов мужчиной, а не овцой. Иову же предстоит излечиться и найти новую жену, Дину. Родить себе десять новых детей.

2

Все эти годы Элинор была рядом как живой упрек. Умирая, продолжала упрекать. Или ему так казалось, что упрекала. Нечистая совесть? Чем провинился он, этот новый Иов? Если Элинор – Ситис, то Фрост – Иов.

Фрост написал пьесу на восемнадцать страниц под названием «Маска разума». Иов и его жена. Господь благодарит несчастного, отдает ему должное за то, что тот помог распутать древнюю моральную дилемму: отсутствие связи между поступком и воздаянием за него. За страданием не следует вознаграждение.

«Why reason-hungry mortals ask for reason?»[94]

Действительно, почему человек вечно ищет оправдания своим страданиям? Причина… Какая может быть причина? Разве причина может что-нибудь оправдать?

«There is no connection man can reason out

Between his just deserts and what he gets».

То есть между истинным воздаянием по заслугам и тем, что получает смертный человек от судьбы, на самом деле нет связи, которую он мог бы отыскать.

– Получается, что единственная награда за страдание – само страдание…

– Возможно…

– Роберт, почему ты не мог с ней говорить?

– Почему не мог? Еще как мог! Говорил. Только она молчала. Ненавидела разговоры, не позволяла трогать больное. Ни разу не произнесла имени своего – нашего! – первенца, Эллиота.

– Я тоже хочу говорить о больном. Нет, не хочу, мне необходимо! Словно вынуть из себя, извергнуть. Только никто меня не слушает. Может, поэтому и пишу. Иногда я думаю, что говорить о том, что болит, эгоистично. В конце концов, если у него не болит, зачем ему меня слушать?

– Из сострадания. Это единственная человеческая способность, что сродни любви. Может быть, выше любви. Элинор слушала мои стихи. Это то единственное, что она слушала.

– Он тоже иногда слушает то, что я пишу.

– Ну вот тебе и ответ. Единственная форма обращения. Завуалированная. Облагороженная. Опоэтизированная. Вот тебе и вся литература. Хотя… литература, пропущенная через некий волшебный кристалл… Это уже материал другого порядка. Кто стал бы слушать Иова? Был человек в земле Уц… Ну и что из того?

– Поэтому ты хотел быть поэтом? Чтобы быть услышанным?

– Ну, знаешь ли… Это уже удар ниже пояса.

– Почему? И потом, разве можно тебя… его… сравнить с Иовом? Ведь Иов не роптал. Или это философия Иова… о бессмысленности страдания? Неужели все те ужасы, что происходят с нами, вокруг нас, творимые нами, бессмысленны? Если это так, то они еще ужасней, во сто крат ужасней…

– А разве нет? Разве в природе есть смысл? Вкладывает ли природа смысл в смерть, в жизнь? И потом, Иов долго терпел, но он как раз-таки роптал, вернее, взывал… Так взыскать, как он, надо было еще уметь… Ты бы, Любочка, почитала Книгу Иова. Не все же по окраинам блуждать, надо и к истокам иногда обращаться. А насчет смысла… только тщедушный и слабый ищет смысла, оправдывает все смыслом. Прощение и забвение эгоистичны. Однажды простив, можно жить дальше, наслаждаться жизнью – и собой – в полной мере.

– Знаешь, Роберт, это звучит отвратительно – как расхожая продукция селф-хелпа.

– О-хо-хо!.. Любочка, ты меня рассмешила! Ну что ж, это хорошо, хоть на что-то я сгодился.

3

Где все те деревья, что ты посадил, – сотни, тысячи сосен и яблонь? Где твои женщины, Роберт? И где твоя Ситис, жена твоя? И где, где, где ты сам? И не только где, но и кто ты?

Разве отчаянием был он полон? Первоначально было отчаяние, и лишь затем, оставшись в одиночестве, в горе своем, не разделив горя с ней, он стал роптать? Или это был не ропот, а гнев? В ней не было гнева. Может, все дело в том, что она, Люба, мало страдала. Но ужас страдания, ужас отчаяния был. Ужас потерь. Спрашивала себя: а что, если для этого необходимы жертвы? Что, если с нее потребуют входной билет в мир, где никто никому ничего не обещает, не гарантирует? Чем она будет платить? Кем? Имеет ли право? Роберт заплатил, заплатил сполна.

Но жена его заплатила не меньше, а может, и больше. За что? Она-то за что платила? Или Элинор и есть та самая жертва? Если Ситис принесена в жертву будущему благополучию Иова, то кто он таков, этот Иов, благостный человек? А Роберт, кто он – Иов или Эдип? Но не был он слеп, он был глух. Да и не так уж глух. В старости больше играл на этом, манипулировал людьми.

Люба пытается охватить туманный мир усталыми мозгами, удивленной душой. Люба – кошка на окне. Или вьющееся растение с прихотливыми изгибами. Ветер подует – и она цепляется за то, что рядом, что покрепче, поустойчивей. А Фрост – старый дуб с облетающей листвой. Но что у них общего… Он тоже мечется между бессилием, яростью, чувством вины и еще чем-то, что Люба никак не может уловить.

Отправляясь к Хрущеву, не пытался ли уподобиться прорицателю Тиресию или Эдипу? Первый был лишен зрения по воле богов, второй – ослепил себя сам. Фрост был зряч, но – по возрасту – тугоух. Если Фрост – это Тиресий, а может, Эдип, то Элинор – Иокаста. Она тоже отдала своего ребенка. Ей-то каково?

Наивный поэт решил, что государственный муж будет внимать ему. Услышит. Вдохновится его словами, отступит, уступит Берлин, проявит великодушие. Наивный старый поэт. А государственный муж, веселый тюлень, усмотрел во всем этом заговор, заволновался. Да и послал на Кубу побольше ракет. Чтобы знали.

Глава вторая

Кошачьи хитрости

1

Запутавшаяся, очарованная Люба. Распростившись с семьей, приехала в Северный Конвей, поселилась в гостинице – не так уж надолго, всего на три дня. Но для нее это целая вечность, свобода. Одна, наедине с размышлениями, изысканиями. А может, еще и наедине со своим поэтом, если, конечно, поэт пожелает ей явиться, если разделит с ней это одиночество. Поэт явился, и Люба мечется. Жаждет внимания, понимания. Мечтает примирить два мира – реальность и мечту.

Но мы так долго подбирались к описываемой в этой главе сцене в кафе, что возникли определенные сомнения – произойдет ли наконец что-нибудь? Или так и будем ходить вокруг да около наших персонажей, двух девочек-путешественниц, сомнительного Роберта Фроста. В конце концов, кто он такой? Дух, призрак или плод больного воображения? Истинный поэт или самозванец? И для чего он нам? С какой целью бестолковый автор беспокоит почтенного джентльмена, приплетая его к вполне заурядной истории отношений двух женщин? Женщин, которые так напоминают грациозных домашних животных, прирученных, но все же гуляющих сами по себе кошек: крадутся на вкрадчивых мягких лапах, трутся о ноги, изгибают спинку – и раз! злобно бросаются на тебя со всем кошачьим коварством. Где же милосердие, так свойственное женскому полу? Доброта? Недаром старый добрый английский язык переводит слово catty не только как «кошачий», но и как «злобный, вкрадчивый, коварный» и даже «язвительный, хитрый, ехидный».

2

Но все же, все же вернемся в маленькое кафе-стекляшку, что притулилось к огромному моллу, где народ торгует и гуляет, себя показывает и в люди выходит.

В настоящий момент в кафе собрались все основные персонажи этой истории; настал момент истины – основного конфликта, столкновения всех со всеми на одной территории, в одном пространстве. Кто из них представляет наибольший интерес? Зануда Люба, унылая, усталая писательница L? Видимый ею, Любой, и невидимый всеми остальными посетителями Роберт Фрост? Наверняка культурный читатель, любитель поэзии, истории, не желающий верить во всякого рода байки-выдумки, скажет: а подайте-ка сюда истинного поэта! Зачем нам этот фантом, плод воображения истеричной дамочки? Но в том-то и дело, что L вошла в контакт – возможно, вполне возможно – именно с тем самым поэтом…

Здесь же присутствует Нина, писательница N, с интересом наблюдающая за окружающими. Эта Нина тоже крайне интересный экземпляр. У нее всегда собственные планы на уме, задумки, затейливые изобретения хитроумной, сложно устроенной головы.

А еще в кафе присутствуют (что тоже немаловажно, запомните это, дорогой читатель) две девочки лет пятнадцати, сидящие в углу, о чем-то горячо спорящие.

3

Ничто не проходит мимо быстроглазой N. Контролируя ситуацию, она следит за Любой, но также стережет окружающее пространство. Задерживается взглядом на девушках, что пристроились в углу. «Гм… – думает N. – Интересно… Сестры? Не похожи. Любовницы? Нет интимности. Или есть, но новая интимность, мало видимая постороннему взгляду… Странная повадка у той, второй девочки… она словно крадется. Армянка, еврейка? Или латино? Нелегалка, боится находиться среди людей? Что-то в ней есть…»

Та, что заинтересовала писательницу, выше, тоньше; она бледна, задумчива. Ну чем не героиня романа? – думает N. Выглядит утомленной, почти несчастной. Вторая девочка компактна, подобно акробатке на батуте, взлетающей к новым высотам, или гимнастке на бревне, пружинистой поступью, отточенным шагом движущейся к победе. Сгусток энергии. Ей не сидится на месте. Пылко, страстно говорит и говорит, видимо пытаясь что-то доказать подруге, но та лишь устало отмахивается. Нина напрягает свой отличный слух. Если подумать, она напоминает сейчас лису. Куренок кудахчет, еще трепыхается, выражая желание жить, а она уже навострила ушки, мордочка вытянулась, усы хищно щупают воздух. Лисы тоже из породы кошачьих. Нина подслушивает.

– Зачем ты уговаривала меня? К чему это было – бежать из дома?.. Ради чего?

– А ты что, испугалась, да?

– Даже если испугалась… Что теперь будет с нами?

Интересно, о чем они? Нина вспоминает, как сама убегала из дома, от матери. Вспоминает недавнее путешествие в Канаду. Имеет смысл все это записать. Остановиться, обдумать, набрать в компьютер, сохранить для будущих текстов. Разве можно остановиться? Если не писать, то и не жить, так?

4

Путешествие между городами, штатами. Поездка писательницы N в Канаду. Тогда она тоже подбирала будущих персонажей, подмечала детали. В дороге ее укачивало – не надо было есть, можно было обойтись чашкой кофе. Нина ездила в Квебек – отчасти по работе, отчасти чтоб удовлетворить любопытство, жажду путешествий, чтобы увидеть французскую Канаду. Поле, лес, придорожные тростники, акации. Светло-серое небо. Солидные, запыленные грузовики; опять поле, туманный горизонт, провода, провода… Линии электропередач, зеленые щиты дорожных указателей: Rue Preirre Caisse, Shamin Saint-Andre, Boulv. Saint Luc La Praire.

При чем здесь Канада? Ах да, дороги.

5

Люба настолько занята собой, что не видит окружающих. Голову склонила набок, руки сложила на коленях. Ее пальцы переплетены, плечи приподняты, торс устремлен вперед – словно в мольбе обращается она к призраку:

– Роберт, я все время думаю о нас. Это какой-то навязчивый сон, бред. Лишь когда я пытаюсь писать, когда возвращаюсь к моему роману, приходит освобождение…

– Ах, человеческий мозг! Удивительный орган. Он включается в тот самый момент, когда по утрам открываются глаза, но выключается в ту же секунду, когда садишься за письменный стол.

Любе приходит в голову, что поэт звучит фальшиво. Но разве не с самого начала, со дня первого знакомства, разве не с самого его появления он говорит именно так, с пафосом, величаво. Она давно обратила внимание на этот пафос, но фальшь продолжает резать слух. Люба так чутка к фальши! Этот его степенный выговор, надуманные интонации, на грани позы философские рассуждения… Ей суждено сомневаться. Она сомневается во всем, и особенно в себе. Но нужда пуще неволи, ведь так говорят в России? Нет, в России говорят: охота пуще неволи. У нее в нем нужда.

– Да-да. Вчера, перед самым моим отъездом… Муж сидел у телевизора допоздна. Роберт! Твой образ у меня перед глазами, как самое близкое, дорогое… Я такое никому не говорю. Понимаешь, ведь я тянусь к нему… Я о Грише… Вот вчера: «Гриша, Гриша, послушай меня!» Но всегда только отговорки какие-то «Ну что тебе? Подожди…» Всегда подожди! И только с тобой, Роберт, только с тобой!.. Ах, мне стыдно, что я так высокопарно, глупо…

– Любочка, не надо так страдать, я всегда здесь, всегда с тобой. Мне дано это понимание, что такое одиночество в мире. Не надо плакать, девочка, не надо себя мучить, рвать себе душу. Сколько помню, мой путь тоже был непрестанным поиском, тропой между светом и тьмой… Хрупким балансом между хаосом моей жизни и стремлением к устойчивости, стабильности… Но лишь поэзия, природа, где один цикл завершается другим, все растет, а затем все замирает: гибнет трава, опадают листья с деревьев… Затем – о чудо! Весной мир возрождается заново!..

Он так высокопарен, так порой высокопарен, что в эту слабую душу закрадываются все новые и новые сомнения. Может, это не он с ней общается? Сама ли она придумывает его ответы, эти разговоры, на самом деле почерпнутые ею при чтении биографии истинного Фроста? Но нет, настоящий Фрост тоже был оратором, провозглашателем. Страх утраты, ужас потерь. Срабатывает внутренний термостат, регулирующий мысли, чувства; она вновь возвращается к нему, к этому Роберту, что так надежно расположился рядом, закинув ногу на ногу. Кому еще сможет она задать подобные вопросы?

– Что же это такое? Что есть эти буквы, которые я пишу, что есть эти слова? Я полагала, это спасение от одиночества, но поняла, что это та же ловушка…

– Я не знаю, Люба, что тебе сказать. Я ведь писал медленно, порой годами. Но каждое мое стихотворение, каждое новое творение – победа над унынием, страхом, над хаосом и ленью.

6

Между тем беспокойная Нина, устав от наблюдений, нуждаясь в перемене деятельности, встает со своего места у окна и направляется к стойке за очередной порцией кофе – в поисках возможности подойти поближе к странной женщине. Необходим предлог. Она завязывает подобие необязательной беседы со скучающим барменом, расспрашивает его о погоде, интересуется, как идет бизнес, затем делает свой выбор. Важно на время остановить потребление кофеина, так решает Нина и заказывает зеленый чай. Сидение в кафе – новое американское явление, внедренное, инсталлированное. Заимствованное времяпрепровождение. Из Европы, а может, из бесчисленных голливудских целлулоидных движущихся картинок, фильмов, набивших оскомину, но напрочь застрявших в голове, – новое сибаритское занятие среднего американца, одиночество в толпе. Так думает Нина. Возвращаясь за свой столик (пункт наблюдения за персонажами), она невзначай задевает стул, на котором, не видимый ею, сидит Роберт Фрост.

Возможно, она делает это намеренно. Уж очень нелепа женщина, лепечущая себе под нос нечто неразборчивое, размахивающая руками, сложившая страдательно-страстную маску-гримасу на белом, еще не очень старом, впрочем, даже привлекательном лице.

– Ах, зачем вы! – восклицает Люба на хорошем английском.

Такой живой, такой реальный Роберт, с его сигарой, в этой непринужденной позе, в жилетке и мягком твидовом пиджаке, растворяется как дымка, как туман, словно не было его рядом, словно не говорил он с ней всего лишь секунду назад.

– Простите?

– Вы толкнули…

– Я толкнула?

– Толкнули… вы его толкнули…

– Я его толкнула?.. Его? – Нина оглядывается, но не видит никого, кроме двух девочек в углу у стойки.

– Ну да, его. – Очнувшись от забытья, Люба обращает, наконец, внимание на собеседницу.

– Здесь кто-нибудь был? Я никого не заметила.

– Был… Он здесь был, а теперь его нет…

Люба растерянно оглядывается. Смотрит по сторонам, складки на ее лице разглаживаются. Она похожа на ласточку, эта женщина. Что-то необычное, птицеподобное есть в ее облике; а еще у нее как бы летящие брови, слабые губы, высокие скулы.

– Ах, нет, ну что вы… – лепечет она, словно открывая слабый клюв (нет, не ласточка, у ласточки клюв сильный, хищный – может, цыплячий у нее клюв?), ловит воздух, словно ласточкин пронзительный крик, потерянный и страстный, готов вырваться из ее трепещущего птичьего горла. – Это я так, задумалась… Нет-нет, никого здесь не было. Никого.

Уж очень напористо отрицает она, качает головой, машет руками, и глаза у нее испуганные, расфокусированные, и волосы летят надо лбом.

Нина всматривается в нее не веря, любопытствуя:

– Мы знакомы?

– Я не думаю…

– Мы виделись в магазине.

– Да?

– Вы примеряли жакет.

– Да? А-аа… Да-да. Правда, я помню, вы там были!

– Ваш акцент… Вы говорите по-русски?

– Да! Откуда вы знаете? Ах да… У вас совсем нет акцента. Вы тоже говорите по-русски? Вы здесь родились?

– Вы мне льстите!

В чем же лесть? – удивляется про себя Люба. Понимает. Ну да, иммигрантская гордость.

– Вы позволите?

– Ну конечно!

7

Наконец они встретились. Нашли друг друга. Присматриваются. Любопытствуют. Нина присаживается за столик, и после первых фраз: «Откуда вы? Как здесь? Откуда приехали в Америку? Что делаете, чем живете», – после первых, необходимых, навязших в зубах фраз завязывается беседа. Вермонт, Массачусетс, Калифорния, горы, дороги, Канада, Америка, Россия, Европа. Работа, семья, опять Америка, опять дороги, странствования. Озарение происходит порой, сотканное из невидимых глазу мелочей; подсознание выжидает, приходит догадка. Нина предлагает пересесть поближе к свету, к окну. Люба все еще оглядывается, судорожно, резко вздрагивает, словно ищет кого-то; она пытается увидеть Фроста, но безрезультатно. И тогда встает, покорно следуя за новой знакомой. Женщины берут чашки, сумки, пересаживаются поближе к окну. Нина резка в движениях, порывиста, но за каждым шагом – хищная грация пантеры. Люба медлительна, словно спит на ходу. Всю жизнь ей говорили, что она совершеннейшая клуша, копуша, несобранная, витающая в облаках сонная гусыня. Теперь же ей словно подбили крыло. Ей нужен Роберт, а не эта женщина, что появилась ниоткуда. Люба растеряна, ей не хочется новых знакомств, людей, но незнакомка увлекла ее, заговорила; и она пошла за ней словно на поводу. И вот уже опускается на облюбованный ею стул, у самого окна. Сейчас усядутся рядышком, будут разговаривать. Потом узнают друг друга, распознают – и бросятся друг дружке в объятия, слезами обольются. Или же… все будет не так или не совсем так?

Какое красивое новое слово породили мы: развиртуализация. Это ведь превращение: ничто или нечто нематериальное превращается во что-то, из призрака – в живого человека, в тело, в котором и плоть, и кровь, и кости, и глаза, и зубы. Переход от эмоций, букв, воображения, желаний, проекций себя в пространство, от эссенции – в плоть, в жизнь, где все превращается, изменяется, распадается, гниет и прорастает. Но разве возможен такой переход от духа к телу без жертвы? Разве можно вот так запросто превратиться из призрака в живого человека, у которого и глаза, и волосы, и голос? Возможно ли? Без потерь, без предварительной, невосполнимой утраты? Нарушаются все вселенские законы: за каждую клеточку развиртуализированного тела полагается плата. Поэтому…

Старшая женщина последовала за младшей. Люба подхватила сумку и, как уже говорилось раньше, со вздохом, против желания, но не найдя подходящего предлога отказаться, покорно пошла к столику у окна. Издали облюбовав глазами стул (безотчетно, но уверенно – подальше в угол, глазами, лицом к людям, ко входу, обезопасив спину), стала опускать пухлый зад на круглое сиденье… Но просчиталась. Порывистая Нина дернула спинку стула на себя, чтобы сесть на него самой. Не было у нее никаких враждебных намерений, но медлительная Люба не удержалась, покачнулась, равновесие нарушилось. В это время ее пальцы судорожно пытаются ухватиться за край стола, тянутся, кисти рук беспомощно трепещут; она размахивает большой сумкой с книгами и покупками, хватает ртом воздух… Нина протягивает к ней руки, пытаясь поддержать. У нее быстрая реакция, но она в остолбенении, в замешательстве наблюдает за неизбежным падением, ошеломленно приоткрыв рот. Люба вскрикивает. С грохотом, неуклюже, некрасиво она падает на каменную плитку. На пол.

Писательница L, неудачница Люба, возлюбленная того, кто представился ей Робертом Фростом, вскрикивая от неожиданности, хлопается на каменный пол. Затем уже кричит от боли, цепляясь при этом за ножку стола. По законам жанра стол должен покачнуться, посуда и напитки – с грохотом свалиться на пол рядом с потерпевшей. Но столы здесь устойчивые, вода и недопитый зеленый чай даже не расплескались, а бедная Люба продолжает сидеть на полу, раскинув ноги, обутые в изрядно стоптанные башмаки.

Люба ударилась с размаху и так неудачно – самым копчиком, порвав юбку по шву; она кричит – от боли, от потрясения, от унижения.

– Да как же это вы так!.. – Нина растерялась, даже рот забыла закрыть.

Она совсем не ожидала такого оборота, она хочет помочь новой знакомой, поднять, усадить, но Люба не может даже пошевельнуться, пронзенная насквозь резкой болью.

– Позвольте я отвезу вас в ближайший госпиталь, – уговаривает ее Нина.

– Нет-нет, ни в коем случае.

Любе все же удается встать. Преодолевая боль, она перевернулась, осторожно оперлась на руки, затем приподнялась на четвереньки. Боль, и стыд, и злость, и шок. Надувшись, словно перезрелый помидор, она пыхтит. Ползет, подтягивается, тело не послушно ей, руки дрожат от напряжения, но она все же упорно ползет, как улитка, дюйм за дюймом, подтягиваясь на слабых руках. Уцепившись за стол (высоко), затем за стул (уже лучше), подтянувшись, подавляя стон, кряхтение, она встает. Теперь она уже стоит, прижимая к груди растерзанную, раззявившуюся всем нутром, раскрывшуюся сумку, а второй рукой инстинктивно держится за бок. Единственное желание обуревает ее – как можно скорее удрать, убежать, исчезнуть. Уйти, спрятаться от позора, от обиды.

– Но у вас там может быть перелом!

– У меня нет перелома, спасибо… я… я хочу… я пойду, я, пожалуй, пойду… Не беспокойтесь, ничего страшного, мне всего лишь надо дойти до гостиницы. Я уверена… мне так кажется, это просто синяк, ушиб… Я отлежусь.

– Но я просто обязана!.. Это моя вина, это из-за меня вы упали.

– Нет, спасибо, мне уже лучше, честное слово. Я пойду, я пойду, пожалуй… Извините меня, я пойду. Простите… Очень рада… рада была… с вами познакомиться. Может, мы еще встретимся…

– Люба, ну постойте! Я хотя бы вас провожу!..

– Ни в коем случае!

У нее испуганный вид. Вдруг эта женщина, такая молодая, ухоженная, уверенная в себе, вдруг она и впрямь пойдет вслед за ней? Та же устремляется ей вслед, побросав мелкие женские штучки-вещицы в свою большую, роскошную, дорогую сумку-хобо фирмы «Сальваторе Феррагамо».

8

У себя дома, в пригороде Бостона, Люба ухаживает за маленьким садиком, выращенным собственными руками. По выработавшейся за последние годы привычке она постоянно оглядывается вокруг, куда бы ни поехала, в поисках интересных растений, но даже эта привычка оставляет ее в данный момент. Припадая на правую ногу, она торопливо – ей кажется, что торопливо, – охая, подволакивая пострадавшую ногу, изо всех сил старается поскорее убраться отсюда вон, скрыться, убежать с места позора. Но Нина конечно же догоняет ее:

– Да не спешите вы так! Вам нельзя, вам нельзя так торопиться, это вредно для вас… для вашей ноги!.. Люба, ну послушайте же меня, я хочу вам помочь.

– Нет-нет, не надо!

Люба прячет глаза, чтобы не смотреть на свидетельницу и косвенную виновницу своего позора, падения. Если что беспокоит Любу в этом мире больше, чем желание писать, быть любимой, нужной, это страх перед оголенностью, перед унизительной картиной публичного позора, падения; нежелание, ужас показаться смешной, жалкой.

– Но я же все равно вас догоню, а вы будете прыгать… и вам будет больно, – летит ей вслед.

Раздосадованная Нина решает закурить, чтобы снять напряжение, как-то занять себя. Ей не свойственны минуты слабости, растерянность; ей смешно. Может, она и впрямь устроила это представление? Подставить бедной Любе подножку… Куда, ну вот куда она так бежит?

– Не надо идти за мной, не надо…

Люба отмахивается от Нины, остановившейся, чтобы прикурить, а ветер мешает ей, она щурится. Люба тоже остановилась, хотя могла бы ковылять дальше, как подбитая курица, скрывающаяся от своего мучителя, вернее, мучительницы.

– Хотите, может, закурить? – спрашивает Нина.

– Я не курю, – говорит Люба, но затем неожиданно для себя соглашается. – Ладно, – говорит она, – давайте мне вашу сигарету.

Так они стоят, прислонившись к стене здания, выкрашенного в синий, пронзительно-синий цвет. Стоят, прячась от ветра, разглядывая, оценивая друг друга, в простенке между торговыми пространствами, заполненными мелкими радостями американского потребителя – растратчика, покупателя, вершителя судеб чужих миров, хозяина судьбы и мира вещей.

Неожиданно для себя эта женщина – жена, мать, дочь, любовница призрака – содрогнулась, возмутившись собой, своей судьбой. Встряхнувшись, узрев (осознавая?), Люба на мгновение почувствовала, что она высвобождается из своего многолетнего, мучительного плена, а где-то под ребрами разрастается желанная пустота, легкость; неумело обсасывая сигарету, затягиваясь судорожно, глотая дым, кашляя, она начинает робко улыбаться, вновь кашляет, моргает, на щеках у нее проступает влага. Откуда? Она плачет и улыбается. Кашляет и смеется.

Нина поглядывает на нее с недоверием. Через минуту они уже дружно смеются. Смеются вместе. Раньше это называлось – дружно смеются.

9

На самом деле все происходит крайне быстро. Ну как в кино.

Отсмеявшись, Нина усаживает Любу обратно все в то же кафе-стекляшку. Люба сидит боком, стараясь пристроить себя в кресле с наименьшим ущербом для пострадавших частей тела. Роберт исчез. Похоже, она уже не думает о нем. Теперь она ждет новую-давнюю свою знакомицу даже с некоторым нетерпением и очевидным дискомфортом. Нина же устремляется в гостиницу, садится в «форд», чтобы поскорее отправиться за только что приобретенной знакомой с намерением отвезти ее в ближайший госпиталь.

Путешествие оказывается недолгим. Все здесь, в Северном Конвее, маленькое, близкое; все здания, службы расположены недалеко друг от друга. Возможно, уже в машине они обмениваются ключевой информацией. Как людям найти друг друга в этом мельчайшем из миров?

Скажем, так: Вы откуда? – Не может быть! – А я… Скажите, а не знаете ли Вы? – Really? – и так далее.

Возможно, им пришлось поблуждать по госпитальным холлам и этажам. Одна ковыляет, другая придерживает ее за локоть, стараясь держать дистанцию, но страдая от любопытства. Она мгновенно ориентируется в госпитальном лабиринте. В отделе финансовой помощи, когда Нина подписывает необходимые бумаги в качестве поручительницы за пациентку, она смотрит на анкеты, заполненные Любой, читает ее фамилию, год рождения, место жительства, совмещает в голове, складывает эти знания вместе – и делает ошеломляющий вывод.

Как она догадалась? А она и не догадывалась. Люба, по сути своей, существо простодушное; спроси – она ответит, все про себя расскажет. Ну, не все может, самое тайное, важное оставит при себе, но бери ее голыми руками. Слушателя ждала она всю жизнь, искала; говорила жадно, порой нескромно – выдавала личную, лишнюю информацию.

Возможно, все было иначе. Измученная болью женщина начинает бормотать, говорить, жалуется. Ждет. Надеется на помощь. Свыше или от людей, с помощью призрака, госпиталя или с помощью этой незнакомки – какая разница? Говорит, говорит, говорит…

В толпе, на чужбине, за океаном, у подножия гор, но момент узнавания все же настает. Раньше или позже.

И тогда Нина с изумлением смотрит на эту странную женщину. Признает в ней подругу по перу, литературную даму – Любу, Любовь, писательницу L.

Глава третья

Устаревшая женщина

1

– Нина, я не пойду к вам. Спасибо, спасибо вам за все… но я устала… Вы не обидитесь, если я пойду к себе?

Эта ночь, что опустилась на город, осела между холмами, удалив небеса, вознеся горы, придавив суетливые людские тела и души. Эта ночь, что заперла двери домов, зажгла огни реклам, привела двух женщин под эту крышу, в этот дом для гостей, проезжих, приезжих, – ночь свела их. Тянет, зовет: войди, укройся, спрячься. Найди приют, объятия, тепло, пусть чужое тепло. Всю жизнь, всю свою нелепую жизнь она вся – чувство, эмоция. В мыслях, в голове ощущает она себя. И лишь отчасти в теле. Но сейчас возвращается в тело. Во плоти своей – страдающей, усталой, – в теле своем ощущает она себя. Боль, страдание возвращают ей тело. Себя. Ощутив себя, свои границы – границы тела, чувства, – можно сказать «да» и «нет». Нет, говорит она.

Из госпиталя Нина привезла Любу в гостиницу, намереваясь пригласить ее к себе в номер. Люба отнекивается, но Нина вновь настояла. И где она? Опять ее нет, и границ у нее тоже нет. Вся она – чужая воля, чужие стремления. Когда один человек начинает управлять ситуацией, второй поневоле следует его воле, намерениям. Пока не одумается.

В номере Нина уложила Любу на диван, попытавшись создать подобие комфорта.

Утратив момент реальности, свободы, Люба ощущает свое унижение. Отчасти – но лишь отчасти! – она оскорблена всем происходящим. Но в госпитале ей дали успокоительное, она засыпает.

Вновь ей является Роберт Фрост. Но Люба спит, одурманенная лекарством. Фрост исчезает.

А Нина? О! Ей весело, любопытно – приключение!

Люба спит. Нина сидит рядом, разглядывая ее. У нее есть время подумать обо всем, сопоставить, сделать выводы. Странная женщина. Странная в Сети, странная в реале…

Как последовательны мы в наших превращениях. Что же мне делать с этим знанием? Так думает Нина. Пропустить невозможно, нельзя не воспользоваться шансом. Кроме того, все в жизни неслучайно; если случайность подброшена судьбой, ее необходимо использовать себе на пользу. Задумать, спланировать, воплотить в жизнь.

Люба спит. Не ведает опасности. Она доверилась, расслабилась.

Проснувшись, видит: на столе бутылка коньяка, два бокала, пепельница, тарелки с нарезанным сыром, хлебом. На стене слабо, загадочно тлеет светильник. Это всего лишь гостиничный светильник в форме раковины, но в ночи он создает световой ореол. Загадочная ночь. В углу торшер, за ним задернутые шторы. Тихо, но настойчиво льется мелодия из айпода: Дженис Джоплин, Summertime.

– Ну, здравствуй, Люба, – говорит Нина.

Ее лицо, голова прячутся в тени. На столике – круг света от торшера. Темно, уютно, странно. Нина откинулась на спинку кресла, закинула длинную ногу на ногу.

Кто она?

– Здравствуйте, – неуверенно отвечает Люба.

– Вот мы и встретились…

– ?

– Не узнаешь меня? Писательница! Писательница L.

I turn the music up,

I got my records on

I shut the world outside

Until the lights come on

Maybe the streets alight,

Maybe the trees are gone

I feel my heart start beating

To my favorite song.[95]

Что могла она ей сказать? Приоткрыла рот, стала часто дышать.

– Вы? Ты?..

2

Вот именно в этом месте повествования читатель должен возмутиться всеми фибрами читательской души. Хорошо. Предположим, Роберт Фрост. Предположим, любовник-призрак, поэт-наставник. Предположим, встреча в горах. Вернее, у подножия гор. Предположим, все это совпадения. С определенной долей скептицизма читатель сумеет довериться воображению автора, дать себя одурачить. Он, конечно, этот умный читатель, усмехается, говорит жене или приятелю:

– Вот накрутила баба! Ты читал?

Но вот именно в этом месте, в гостинице, где писательница L и писательница N собираются заняться новым видом отношений, пришедшим к нам с изобретением Всемирной паутины, а именно развиртуализацией, здесь-то ушлый читатель просто обязан возмутиться. Возможно, он плюнет и скажет:

– Тьфу, какая глупость!

И будет прав. Прав, потому что читатель. Но они уже встретились, и происходит… все, что должно произойти, то и происходит. Нина смотрит в упор, Люба разглядывает ее.

Well I used to know someone fair

She had orange ribbons in her hair

She was such a trip

She was hardly there

But I loved her

Just the same[96], —

мучительно вспоминает Джим Моррисон; колонки потрескивают, это старая запись. Две женщины разглядывают друг друга.

I’m still here

& you’re still there

& we’re still around[97]…

3

– Ты видела этих девочек в кафе? – Нина нарушает затянувшееся молчание. Гораздо легче говорить о других, о другом.

– Двоих? С рюкзаками? Я обратила внимание на высокую брюнетку. Странный тип лица. Удивительная погруженность в себя для такого юного возраста.

– Что странного? Подростки. Они все такие – слегка сумасшедшие. Мир для них существует в виде чувственных реакций. Больно или приятно.

– У тебя все просто.

– В жизни все очень просто. Это ты, Люба, все усложняешь. Эти девочки заменят нас.

– Заменят? Когда-нибудь, пожалуй, заменят.

– Да нет, они нас по большому счету заменят. Они родились уже приспособленными к этому времени. А вот ты, например, Любочка, реликвия. Таких женщин больше не делают.

– Это комплимент?

– Вполне возможно. Но таких, как ты, нет, таких уже точно не делают – не нужны. Не было, нет, не будет, и не надо! – Нина смеется.

– Ну, спасибо тебе!

– Почему? Для каждого времени нужны определенные люди. Среди бактерий, например, постоянно возникают все новые виды, для которых необходимы иные антибиотики. Так и люди. Для каждого нового века необходимы новые люди.

– И что со мной теперь делать? Да, я забыла спросить: what is it that is so very wrong with me?[98]

– Все! Я, конечно, предполагала, но реальность превзошла все мои ожидания. Ты не из этой жизни, тебе и жить-то тяжело. Ну, посмотри на себя!

– Нина, зачем ты все время пытаешься меня обидеть?

– А разве тебя можно обидеть?

– Ну вот опять…

Тот, кто называл себя поэтом и профессиональным истериком, все продолжал свой тихий, но настойчивый речитатив:

Thank you oh lord

For the white blind light

Thank you oh lord

For the white blind light

A city rises from the sea

I had a splitting headache

From which the future’s made.[99]

4

Все, что им нужно, это любовь. Одна лишь любовь.

All you need is love, love

Love is all you need…

– Почему ты решила, что такие, как я, не нужны? А может, я как раз нормальная, по крайней мере, я думаю…

– О чем ты думаешь? Ты живешь во сне.

– Может, так лучше? Я иногда чувствую себя совсем девочкой, а иногда так, словно мое время уже заканчивается… Нет, не старушкой, но изношенной, усталой внутри. Может быть, я просто интенсивней живу, как ты думаешь?

– Разве ты живешь? Что ты делаешь для себя? Путешествуешь, видишь мир, у тебя есть друзья?

Как, однако, неудачно завязывается это знакомство в реале! Жалко Любу. Она, конечно, защищается, отбивается – но куда ей до ее товарки, до этой Нины, куда ей! В голове у нашей хитроумной писательницы N уже зреет план. Детали она пока еще только обдумывает, но сама идея привлекает: если соблазнить Любу, сделать предметом исследования для нового романа о женщине среднего возраста – уходящем, устаревшем типе женщины? Люба вызывает в ней брезгливую жалость, но материнские чувства, которые так сильны в этой слабой женщине, а еще нужда в привязанности, любви странным образом притягивают Нину. Это почти наркотик – зависимость, любовь-ненависть, любовь-презрение.

5

– Что в этом плохого? Женщина-писатель – очень хорошо. Тебе нужна подруга. – Люба вспоминает слова Роберта.

Разговор этот состоялся давно. Она тогда обиделась – испугалась, что Роберт ее отвергает.

– Еще скажи подруга по перу!

– Почему бы и нет? Общие интересы сближают.

– А у тебя… Роберт, у тебя разве был друг?

– Он был больше чем друг… самый близкий человек.

– Это тот, который погиб? Англичанин, да?

Но Роберт исчез, так ей и не ответив. Она думала – каждый раз так думала, – навсегда. Растворился, будто его и не было. Ночью же явился, лег рядом – поверх одеяла. Она ненавидела эти американские постели – со сползающей простыней, комком скатывающейся к ногам. Дома у нее имелись пододеяльники – изощренное постельное белье европейского человека. В гостиницах она подтягивала простыню до самого носа, края затыкала под матрас.

Вот он прилег сверху одеяла, под одеялом простыня, а между ними два слоя ткани. Матрас под ним слегка прогнулся. Может ли матрас прогибаться под призраком? Или он не призрак, и у них был… был, она точно помнит, у них был секс – коитус, совокупление, соитие, любовь, плотская близость.

Или это ей приснилось, показалось? Или она начиталась его стихов и перевозбудилась? Или он представлялся ей, когда она, мучаясь плотью, страдала от одиночества и недолюбленности, в поисках удовлетворения плотских желаний, чтобы почувствовать: да, она живет, есть, существует, присутствует в мире, в теле этом…

Нет, ни в коем случае, в лексиконе писательницы L не было этого отвратительного слова «мастурбация». Интересно, случайно ли, что корень этого слова тот же, что и у слова must – должна, я должна себе. Сама себе?..

– Ты повредила себе что-нибудь, Люба? Что сказали врачи?

В госпитале ей сделали рентген. Она опять прятала глаза – визит в «неотложную помощь» стоил неимоверных денег, а у нее не было медицинской страховки. Неудачница, неудачница по всем пунктам, по всем параметрам. Им пришлось идти в отдел финансовой помощи оформлять документы. Нина смотрела на нее изумленными глазами. Наверное, удивлялась идиотизму, безалаберности, нежизнеспособности, неприспособленности этой женщины.

– Ничего не нашли, только ушиб.

– Это хорошо. Ты должна себя беречь, Люба.

– Для кого?

– Как для кого? Для себя. Все в этом мире происходит только ради себя, из-за себя и по своей вине. Мы все виноваты, и поэтому никто нас любить не будет так, как мы можем полюбить себя в себе.

– Я не понимаю тебя, Роберт.

– Когда-нибудь поймешь.

– Нет, я никогда не смогу тебя понять, никогда.

Глава четвертая

Интимная жизнь писательницы L

1

Не сумев разобраться в себе (а значит, потеряв нить или смысл романа, который писала уже не первый год), она так и не смогла определить, как жить дальше. What’s next? Куда идти, какие цели преследовать? То ли деньги зарабатывать, то ли тщетно пытаться воспитывать сына, что было практически бесполезно – он уже не поддавался ее неуклюжим попыткам воспитания.

С самой ранней юности в голову приходили риторические, а значит, бесполезные, глупые вопросы. Бывало, вместе с подругой, которая позже разрешила все сомнения, став буфетчицей в валютном баре, Люба сидела на кухне у окна, подперев тяжелую голову руками. Обе вздыхали: «Как жить дальше?» Теперь же, не найдя приемлемого ответа на этот сакраментальный вопрос (подруга ее мимолетная, полузабытая, нашла выход из личной ситуации. Что делает теперь? Ведь варить кофе для иностранцев уже не такое прибыльное дело, как раньше…), Люба приняла промежуточно-компромиссное решение: продолжать ездить на привычную, опостылевшую ей работу. Ждать. Изменений? Рыцаря на белом коне? Удачи? Трудно сказать. Такой была эта Люба: втайне надеялась на незапланированную, может, незаслуженную удачу.

Правда, и на этом этапе ее жизни случались моменты… Стоит ли причислить их к радостным? Неожиданным? Смешным?..

Днем Люба ложилась в спальне, откинув в сторону руку – левую, правой она прикрывала глаза. Так и лежала – ласточка с подломленным крылом; ресницы дрожали под рукой, глаза передвигались за мембраной век.

Она грезила о Роберте Фросте, литературе, славе, любви. Тело напрягалось и дрожало в избытке чувств, грудь вздымалась – она стеснялась своих желаний. Кто он был, этот воображаемый любовник: поэт, призрак, фантом возбужденного воображения? Сексуальная фантазия?

Она мечтала. Дремала. Стеснялась мечтаний. Вскакивала с постели, одуревшая ото сна; лицо и шея пылали от невозможных сновидений. Бежала в душ и долго стояла под струями горячей воды.

2

Весь следующий день они провели вместе. Утром Люба отправилась на конференцию, старательно слушала, записывала, даже общалась с коллегами, задавала вопросы. У нее болело пониже спины, и она то и дело приподнималась и ерзала на стуле, пытаясь присесть на одну ягодицу, а затем уже на боковую поверхность бедра. К счастью, объявили перерыв, и она, сказавшись больной, вернулась обратно в гостиницу. Не выдержав, тут же отправилась к номеру Нины и робко постучала в дверь. Та вышла к ней в коротком шелковом халатике цвета утренней зари, порывистая, задорная, смелая.

– Здравствуй, Люба, – сказала она, словно ждала ее, знала, что та придет.

Так должно было произойти. Все проблемы решаются лишь в постели – смерть, любовь. Или на поле брани.

Но ведь это женщины, и они – не амазонки. Может, Нина и смогла бы претендовать на роль новой амазонки. Но Люба? Женщины решают свои проблемы в постели – так нас хотели убедить четыре литературных столетия. А чем они хуже, эти две пишущие женщины?

3

Люба и Нина в постели. Нина полностью обнажена – нагая, как бледное расплавленное золото, прибывшее из солнечной, когда-то золотоносной Калифорнии. Медовая плоть, отполированная слоновая кость, кокон сырого шелка, влажного и нежного на ощупь, твердого, как алмаз, тлеющего изнутри, шевелящегося жизнью, пульсирующего энергией. Люба в короткой комбинации-маечке из искусственного шелка персикового цвета – стремление к женственности, намек на сексуальность. Она закрывается локтями, словно пытается втиснуть всходящее, вспухающее тесто груди обратно в грудную клетку, но сопротивляющаяся плоть вздымается под зажатыми руками.

Удалось задуманное. Нине даже не пришлось заманивать Любу в номер – сама пришла. А она раскрыла постель, распахнула объятия. Опозорить и осмеять, восторжествовать над этой клушей – так было задумано.

Клуша оказалась теплой и нежной, с молодым пухлым телом, розовыми сосками и девичьими испуганными глазами. Клуша совсем не знала страсти, не познала своей плоти; и Нина, удивляясь себе, шла по тропе любви, исследуя новое тело, испытывая непривычные, неожиданные чувства.

– Дура-дура ты, Люба, ах какая же ты глупая… У тебя хоть есть кто-нибудь? – Это уже после.

– У меня есть муж…

– Муж… У нее есть муж… Любовник у тебя когда-нибудь был? Или любовница…

– Зачем?! Ну, в юности, в молодости… конечно.

– Ну, ты даешь! Сейчас у тебя кто-нибудь есть?

– Ну, в общем да. У меня есть Роберт.

– Какой Роберт?

И, потягиваясь, зажмурив глаза, расслабленная, теплая, растекшаяся по гостиничной постели Люба ей все и рассказала.

4

– Фрост? Ты смеешься? Какой Фрост? Тот самый? Да ты с ума сошла! Если уж любить и приближать к себе, и воплощать, и отдавать свою энергию!.. Да ты знаешь, кого бы я выбрала, если уж говорить о мужиках? Я бы выбрала, я бы выбрала… Я бы притащила с того света Джима Моррисона, вот! Его, дикого падшего ангела! Он был гениален! Ты помнишь «The End»?

Нина протянула руку и вытянула длинную сигарету шоколадного цвета из пачки на тумбочке.

– О каком Моррисоне ты говоришь?

– Ты дикая? Крейзи? «Двери», The Doors – знаешь?

– Это те, из шестидесятых?

– Ага, – издевательским голосом, кривя рот отвечала Нина, – те самые. Джим Моррисон, который пришел, чтобы предсказать нам эту fucking, fucking, FUCKING LIFE!

– Не надо… успокойся… он был всего лишь музыкант…

– Всего лишь? ВСЕГО – ЛИШЬ? Все то, из-за чего мы с тобой мучаемся, ищем… обдирая ногти – когти! – отращивая КОГТИ!.. Он имел, ЗНАЛ – нашел!..

– Да что нашел-то? Наркоманом был, алкоголиком… Трахал все, что шевелится, блевал на сцене, ломал микрофоны!..

– Он гений был, ему все позволено… – Нина перешла на шепот, опустила руки, воздетые было к потолку. – Мы подошли близко, так близко… И все утратили. Ушел он так рано…

– Да что ты, Ниночка… я не знала, что для тебя, что он… ну, так важен для тебя…

– Что ты вообще знаешь?! Думаешь… я знаю, как ты думаешь. Хитрая, мол, расчетливая. Думаешь, романтика, поэзия принадлежит таким, как ты? У вас на это есть лицензия, да? Твоя романтика – это совдеп! Песенки у костра, пионерские галстучки, стихи со сцены. Думаешь, во мне только эта сухая проза, что я играю со словом. А я… я… Ничего, дорогая, не понимаешь ты, ничего! Они – видели! Знали. Теперь же… Оглянись. Теперь? Что осталось? Что нам осталось?

Может, выпила эта Нина, расслабилась? Расчувствовалась? Почему позволяет себе такую распущенность?

– Перестань, не плачь, иди сюда… Мы все успеем, еще не все потеряно… Это было всегда, всегда будет…

– Будет? Это?! – Летящим жестом, тонкой рукой Нина обводит гостиничную комнату – огромное темное окно, обрамленное шторами в поблекших маках на когда-то белом, а теперь пожелтевшем фоне, телевизор, лампу на тумбочке, торшер в углу, отбрасывающий свет. – Что будет? Мы? Ты? Я? Эти правила, эта цивилизация, эта ебаная, устаревшая, зашедшая в тупик жизнь?! Даже мы с тобой – посмотри какие мы продвинутые, ты, я – писательницы, блядь! – бесплодно стремимся… – ради чего?.. в бесконечной суете, в желании успеть, пробиться!.. Посмотри на меня… – По ее щекам катились слезы.

Она согнулась, обхватила живот. Опустилась на ковер.

– Посмотри хоть на меня. Думаешь, я хочу тебя? Нет, может, и хочу, я не знаю… Все это суета. Он знал, что-то он действительно знал…

Железная Нина, поддавшись минутной слабости, тихонько всхлипывала, подобно маленькому обиженному ребенку, сбивчиво бормоча ей одной понятные слова.

5

Сердце Любы разрывалось от жалости. Она сползла с кровати, почувствовала свою пухлую наготу, спохватилась, стащила с постели простыню, обмоталась ею, перекинув край за плечо – как сари, – и просеменила к тому месту на ковре, где, свернувшись, лежала Нина. Пристроилась рядом, поерзала и осторожно погладила вздрагивающее плечо.

– Ну, конечно, суета, мы все распадаемся на куски. Я знаю, о чем ты. Но… Может, это всегда так было? Нам сейчас, отсюда кажется: прежде жизнь была медленной, жизнь эту было не избыть. Сейчас… Вчера еще я была… Теперь же? Жизнь, кажется, пролетела. Та жизнь, что идет в счет. Сначала в гору, теперь под горку. Все равно хочется успеть. Цельности нет, мир распадается на куски; нет гармонии, нет спокойствия, порядка в твоем маленьком мире. В большом – тоже. Нет спокойствия, гармонии нет.

– Почему, почему ты меня утешаешь? – всхлипывала Нина. – Ты – дикая, сумасшедшая тетка… почему успокаиваешь меня?

– Я не знаю, – грустно сказала Люба и покачала головой. – Я теперь вспомнила про твоего Моррисона. Он говорил о неизвестном, непознанном. Еще говорил: между миром известного и неизвестного есть двери. Эти двери – мы сами. Слушай, я поняла. Мы встретились… Зачем мы с тобой встретились? Чтобы разорвать нить, уничтожить связь? Навеки расстаться?

– Понеслось… Твой пафос!.. Ты просто идиотка, Люба. Уж извини меня за грубость.

– Вот видишь, какая ты… Я тебя утешаю, а ты… Но я не обижаюсь, нет. Я на тебя должна злиться, а ты… Спасибо тебе. Это было хорошо, так красиво… Я ведь не знала… это может быть красиво. Как поэзия. Фрост говорил: поэзия – это комок в горле, тоска по дому, одиночество, чувство неправильности всего вокруг.[100] Возможно, поэзия каким-то образом исправляет мир… Или нет. Если есть поэзия, а мир продолжает быть таким уродливым, значит, мы еще большие монстры, еще большие… Но ты, Нина, не виновата, не виновата…

– Ты ненормальная.

– Ненормальная? Кто теперь нормальный? У тебя есть определение? Доказательства? Кто может с полной уверенностью сказать: так называемые ненормальные, сумасшедшие – не владеют ли они неким знанием? Пусть их слова, мысли, поступки определяются иной химией мозга. Пусть им недоступна истина – кому она доступна? Но знание, некая информация?..

– Смотри, у меня есть приятель, он – художник. То есть он думает про себя, что художник, но уже давно, много лет, ничего не пишет. Рассуждает, сидит на балконе дома, курит. Обдумывает, осмысливает реальность. То, что ему представляется реальностью.

– Откуда ты его знаешь?

– Какая разница? Знаю его детей, в школе с ними училась. Ну, еще было у нас с ним…

– Понятно.

– Тебе понятно? Я ему говорю: буквы, слова, успех, слава… Он мне: все дым, все пустота, грезы.

– В этом есть… но ты все же не увлекайся…

– Это ты мне говоришь? Мы с ним поехали мясо покупать, на шашлыки, на барбекю. Ты знаешь, как он мясо выбирал? Смотри, говорит, телятина эта дышит, свежее мясо, дымящееся. Может, оно сегодня еще дышало… Вот и жизнь наша, Ниночка…

– Зачем ты мне это рассказываешь?

– Да ты подожди, послушай. Я ему сны стала рассказывать. Мне тогда кошки все время снились. Кошка, спящая в ногах водителя автобуса, а автобус куда-то меня везет. Кошка, упавшая в ведро с водой. Пятнистые кошки, рыжие кошки… Мяукающие, мягкие, пушистые, скользкие кошки…

– Нина, ты сама как кошка. Вернее, пантера. Большая кошка. – И засмеялась, провела рукой по гладкому бедру.

Но тут же испугалась: ты ли это, Люба? Опомнись. Жалеть потом будешь. Страшно будет, стыдно. Нет, не будет. Встряхнула головой. Сколько можно жить, свернувшись в тугой комок, затаив дыхание? Забуду все запреты. В колодце вода темная, зыбкая. Из колодца, куда пролилось молоко, Роберт вычерпывал воду. Но Эллиот все равно умер.

– Подожди. Послушай, а то забуду. У меня русские слова стали пропадать. Я тебе про Джорджа начала рассказывать. Его Георгием раньше звали, а он решил, что Жора – это глупое имя. Назвал себя Джорджем. Как думаешь, можно доверять людям, меняющим свои имена?

– Все меняют имена. С детских на взрослые. Сводятся, разводятся. Змеи кожу сбрасывают. Подумаешь, имена!

– Ну, ладно, ладно! Я его спрашиваю: что с нами со всеми происходит? А он – с нами происходит смерть! Я разозлилась. Говорю, Георгий (я его все равно Георгием называю, мне так больше нравится), с этой страной тоже странные вещи происходят. Он мне в ответ: европейцы, а в особенности пуритане, это нищие духом. В их представлении весь мир бинарный. Он еще программистом успел поработать, Георгий то есть. Европейцы страдают от дихотомии – для них весь мир либо белый, либо черный, хорошо или плохо. Без оттенков. Это все последствия монотеизма. У него теория есть, у Георгия: язычники променяли свою многоцветную, яркую культуру, создавшую науку и искусство, на христианство. И обвиняет, конечно, во всем евреев. У него жена, надо сказать, еврейка.

– А почему он перестал писать? То есть рисовать?..

– А ему некогда. Он обдумывает судьбы мира. Говорит: «Ниночка, ты представь голого Аристотеля с копьем… С точки зрения современного европейца, этот Аристотель был язычником. Ведь это те самые греки, которые перевели Библию для европейцев». Ну и что? – говорю ему я. Культуры уходят, сменяют друг друга. Он смеется в ответ. Представь себе грека в пещере. Пещерный грек – это не совсем грек.

– Ты к чему мне все это рассказываешь?

– К тому. У Георгия есть идеи такие… Он говорит: в каждом человеке живет мертвец. Наша задача его оживить. То есть твоя или моя – оживить себя. Он носится с идеей Христа. Говорит, Христос – это событие. Человечество, современный человек не способен осознать события для своей современной истории. А без осознания события невозможно создать новую культуру.

– Тогда Фрост – событие для американцев.

– Да что твой Фрост! Вот Моррисон, к примеру. Кто такой Моррисон? Он не имеет прочной связи с Америкой. Истинный художник имеет очень опосредованное отношение к миру. У него нет ума в нашем с тобой понимании. Его разум вселенский. Настоящее сознание не имеет отношения к этому ежедневному миру. Поэтому Моррисон – это некое фантастическое, заброшенное место. Явление. Нечто не от мира сего.

– Тебе нельзя слушать этого твоего Георгия. Он плохо кончит, и ты вместе с ним, если будешь его слушать.

– Люба, но ты же просто мещанка, толстая дура!

– Пусть! Пусть я дура, мещанка. В мещанстве есть правда ежедневности, правда, которая помогает выживать.

– Да на кой такая жизнь! Завязанная на мелочах, на тряпках, на мерзких твоих страхах, неуверенности, надеждах – на что? На внуков-правнуков? На хорошую комнату в приличном доме для престарелых?

– Нина, у тебя злоба, которая не имеет никакого отношения ни ко мне, ни к тому, что происходит в мире.

– А к чему тогда? Ну скажи мне поскорей! Ты же у нас такая умная, все знаешь, ведаешь, насквозь людей видишь, психологиня хренова…

– Ты это зря… После всего… ну, после… после… всего. Зачем ты?

– Это я зачем? Это ты… анализируешь, копаешь… Что ты все выискиваешь? Fuck Freud! Ебать я хотела твоего Фрейда с твоим Юнгом в придачу! Со всеми твоими селф-хелпами, психологией твоей сраной! Нет в твоем анализе счастья, слышишь, нет! Он только все разрушает!

И она стала судорожно хвататься за смятую простыню, потянулась за сумкой, рванула из ее чрева пачку сигарет, бросила, схватила джинсы с кресла, подняла сапоги с ковра, а потом села на постель, потерянно озираясь. Увидела Любу, зябко кутавшуюся в плащ поверх простыни, накинутой на голые плечи, наблюдавшую за ней настороженно и с материнской жалостью, запустила шикарным своим сапогом в гостиничную стену. Каблук ударился о косяк двери, и в тот же момент, как будто это было эхо от удара, из коридора раздался истошный крик.

– А-а-а-а! – кричала женщина.

А после этого стало тихо.

Они переглянулись.

– Ты слышала?

– Ага… Да, слышала.

– Вот они все твои теории – мол, каждое слово отзовется, – внезапно охрипнув, прошептала Нина.

– Не шути. Пойдем посмотрим?

– И что мы там увидим? Два трупа – твой и мой. Два литературных трупа… – У Нины слегка тряслись пальцы, она попыталась закурить. Огонек зажигалки подрагивал. Сигарету она зажала в зубах.

– Здесь нельзя курить.

– А ты всегда следуешь правилам, знаешь, что нельзя, что можно? Пошли посмотрим, может, кому помощь нужна.

Глава пятая

В поисках женщины

1

Писательница L смотрит на каталку, которую везут два санитара-парамедика. Тело, пристегнутое к носилкам, завернуто в одеяло и перетянуто ремнями. Это тело еще дышит. Люба думает: человеческому телу на этой земле отпущено не так уж много. Сколько раз за одну жизнь успевает оно вобрать в легкие воздух, сколько раз выдохнуть, вытолкнуть этот отработанный воздух обратно?

Писательница L стоит в гостиничном холле, провожая глазами носилки.

И Люба здесь, на пороге гостиницы, смотрит вслед Элис. Писательница L и Люба – одно и то же лицо, но восприятие происходящего у них (у нее) не совпадает. Женщина Люба страдает, ей страшно, больно за девочку, что увозят прочь. Писательница L откладывает в копилку события, удаляющиеся фигуры, звуки, произнесенные слова, то, как падает свет, собственные чувства, мысли, ощущения. Она безмолвно свидетельствует, и этот свидетель внутри не жалеет, не любит, не ждет, но лишь жадно собирает факты и ощущения: мелочи, детали, оттенки, события.

Любе представляется Элис – покоящаяся, везомая, увозимая на санитарной каталке. Где-то она читала – невидимый мысленный экран, куда проецируются образы, расположен чуть выше оси зрения. Она поднимает глаза к горизонту. Видит горы, плазу впереди, но поверх всего наслаивается видение – Элис.

2

Женщина просыпается в гостиничном номере. Она еще дремлет, но пробуждающаяся физиология тела настойчиво напоминает о себе. Сладость утренних быстрых снов нарушена телесной нуждой – надо встать и дойти до туалета. Вместо этого она протягивает руку, чтобы включить телевизор. Мерцает экран, звучит голос диктора, новости мира просачиваются в полутьму, но она еле различает слова и снова проваливается в сон, уговаривая тело перетерпеть, не напоминать о себе. Во сне к ней приходит призрак, преследующий ее.

Впрочем, кто кого преследует? Она не успевает додумать эту мысль. Призрак растворяется в розовой воде. Это рассвет окрашивает воду кровавыми пятнами? Это рассвет, рассвет.

3

– Мне снился сон.

– Тебе все еще снятся сны?

– Часто. Мы были в старом доме. Комнаты длинные, вытянутые, как коридоры. Просторные, словно пещеры, но с низкими потолками. Старые потертые ковры, утратившие лоск и ворс, бледно-грязно-зеленовато-горчичного цвета. Я ждала – во сне будешь ты, но тебя там не было. Тарелки, приборы, длиннющие столы, свечи. Застолье, еда, разговоры, гости – богатые, высокомерные, неприветливые жители Новой Англии. Эдакие «бостонские брамины», старые деньги и связи. Мне казалось, у них между собой почти родственные отношения, а я среди них – чужая. Ханжеские, вежливые улыбки, не заинтересованные в ответах вопросы о том о сем. Пустые лица, брезгливо и удивленно приподнятые брови. Поджатые, напряженно растянутые в неискренних улыбках, твердые губы.

– Ты говоришь, словно пишешь.

– Я так думаю. «Зачем же ты нас сюда привел?» – спросила я своего спутника. Со мной был спутник. Может быть, мой муж. Он только лишь растерянно, как бы застенчиво улыбался. Я ведь туда бежала, бежала потерянно, искала что-то или кого-то. Казалось, вот-вот найду. Но тут же теряла или терялась… Может, я тебя искала? Такая беспомощность, потерянность. Комнаты, комнаты, комнаты. Потом этот мой спутник пошел спать в какую-то маленькую спальню, похожую на нишу. Он забрался по лесенке, залез в это пространство между полом и потолком. Потолок – низкий, в полчеловеческого роста, подобно антресолям. Кровать широкая, две большие подушки, пуховое одеяло; рюшечки, воланы, волны пуха и шелка. Кровать занимала почти все пространство ниши.

Теперь мой спутник засыпал, утопая в волнах необъятной постели, обложенный со всех сторон подушками, словно дитя в утробе. Уплывал в сон. Засыпал, проваливался, когда почувствовал рядом чье-то присутствие: тепло, запах, звуки, дыхание. Открыв глаза, увидел большую собаку. Темная, свалявшаяся, грязная, вонючая шерсть. Горячие бока. Собака уткнулась ему носом в подмышку, прижалась. Ее бока тяжело ходили, лапы подрагивали.

Казалось, она сейчас задохнется. Вся спальная ниша наполнилась собакой, ее запахом, шерстью, пыхтением, тоненьким присвистом. «И-и-и» – так она скулила, тихонечко, когда поднимала голову. Потом опять, уткнувшись в него, сопела.

– Это ты пишешь вслух или рассказываешь мне свой сон?

– Не знаю. Может, уже и пишу вслух.

У него случился приступ клаустрофобии. Воздух повис над ним, потемнел, сгустился. Темная туша собаки заслоняла отверстие выхода. Пока не поздно, пока он еще не задохнулся, оттолкнуть животное в сторону, убежать или сбросить это чудище вниз, спустить с лесенки, закрыть дверь… Собака заворочалась и приподнялась на толстых лапах. Он в ужасе перевернулся на другой бок, к стене, но в тот же момент почувствовал, что животное уже стоит над ним. Что-то горячее, упругое и скользкое уткнулось ему в ногу. Господи, да это же был собачий член!

– Вот это уже неплохо! Совсем неплохо, моя дорогая. С этим можно что-нибудь сделать, хороший материал. Ты молодец!

– Затем мне уже снилось совсем другое. Во сне я пыталась сообразить – как получилось, что мысли и чувства моего спутника мне так доступны? Была ли я тогда собой или этим спутником? Может, и собакой я тоже была? Но собачьи чувства были мне неведомы, не ощущала я себя собакой.

– Послушай, Люба, а ведь это интересно. Когда ты – это ты, и тот кто с тобой, и собака – тоже ты… И член собачий!

– Постой, мне снилось… Мне еще снилось…

4

Снилась ей дама. Персиянка – так думалось. Можно ли во сне думать? Но сон длился, и снилась эта дама с тяжелым лицом, пористой кожей и бронзовыми, рыже-красными прядями длинных и густых волос. Это была уже другая глава того же самого сна. Куда делся ее спутник? Где был пес? На персиянке дорогие украшения: перстни и серьги; широкие шелковые штаны и мужская рубашка навыпуск, на ногах новые кроссовки. На гордом, носатом лице – выражение скуки и высокомерия. Лицо словно бы вырублено топором из старого дерева ценной породы. Обрамленная этими бронзовыми, мощными волосами, голова сидела на шее высоко и крепко. И шея над расстегнутой верхней пуговицей рубашки крепкая, полная. Рядом с ней – сын; несмотря на сон, она понимала их родственные отношения, знала – они ждут, давно ждут. У сына крупные черты лица, как у матери, толстые губы, словно предназначенные для жадных, сочных поцелуев. Перстни на волосатых пальцах, глаза с поволокой.

Рядом с первой сидела вторая – пожилая – дама. И тоже чего-то ждала. Люба примечала все вокруг, но при этом удивлялась – где же ее давешний спутник? Спит? Убежал? Или его съела собака? И чего они все ждут? И почему она-то здесь оказалась?

Вторая дама – еврейка с Каштанового Холма.[101] А с ней некто белый, аккуратно одетый, вежливый. Садовник? Шофер? Наверное, она наняла его за наличные, платит ему хорошо. А он добрый, заботливый, старается вовсю. Может, еще его отец работал на ее отца? Может, они выросли вместе?

Это была ортопедическая клиника, поняла Люба. На стенах – картинки и фотографии, на тумбочках и столиках – брошюры, рекламы услуг. Здесь все равны. Бесплатный кофе из машины. Она вспомнила: бывала здесь раньше. Как клиника могла попасть в ее сон? В приемной чинно и тихо сидят люди, у которых болит спина. Им все равно, что происходит вокруг – во внешнем мире. У них болят спины. Только боль, всепоглощающая боль для них реальна.

В углу сидит толстый, с животиком дядька в круглых очках и крупным носом, который загибается крючком к женственному, извращенному, чувственному изгибу верхней губы. А рот его напоминает натянутый непристойным голеньким и пухлым амурчиком лук. На нем грубые черные башмаки на толстой, каучуковой подошве. Рядом – простенькая женщина средних лет с тщательно уложенными, выкрашенными в естественный каштановый цвет волосами. На ней черный байковый жакет с молнией и с надписью на рукаве «Harley-Davidson». На ее усталом лице голубенько и жидко светятся неаккуратно и наивно подведенные глаза. Маленькой трудовой ручкой с наклеенными короткими темно-бордовыми ногтями она удерживает за руку своего толстячка. С благодарностью и теплом бесконечно счастливого существа, о котором заботятся, которого заметили, пригрели, она заглядывает ему в широкое лицо. Любе кажется, что эта женщина не видит его, а лишь бесконечно благодарит, блаженствует, излучая тепло, нежась от внимания, – передышка в очерченном круге одиночества.

Еще одна пациентка. Присела у входа, на диван. Короткое платье. Серое, вязаное. Голые ноги, обнаженные выше колен. Черные высокие сапоги. Образованная, устроенная, успешная. Флирт. Сексапилка. Откидывает волосы. Обмен взглядами. Оценка. Понимание. Приятие.

Телевизор, подвешенный в углу под потолком, показывает последние новости. Пациенты сидят, почти не двигаясь и не обращая внимание на происходящее на экране.

Обама. Губы Обамы. Губы мужика, ноги женщины в сапогах. Волосы персидской дамы. Перстни ее сына. Холодная осень. Новая Англия.

5

– Я все поняла, я поняла свой сон, – говорит Люба. – Мне пора возвращаться домой. Меня зовет моя бостонская судьба.

– Поехали со мной в Калифорнию, – тут же предлагает ей Нина.

– Что я буду там делать?

– То же, что ты делаешь у себя в Новой Англии, – писать.

– У меня семья. Сын. Муж.

– Думаешь, ты им нужна?

– Наверное.

– Ты мне нужна.

– Я тебе не нужна. Тебе нужны любовь и восхищение тобой. Ты просто думаешь, что я буду твоим продолжением.

– Это не так. Значит, ты меня совсем не поняла.

– Кто кого может понять? У меня своя жизнь, моя собственная судьба.

– Послушай, я предложила тебе возможность выйти из этой судьбы. Поменять судьбу. Это твой шанс. Решайся!

– Я должна подумать. Не дави на меня.

6

За эти несколько дней весна успела утвердиться. Уже не кажется, чуть сильнее закружит воздушный поток уличную пыль, чуть ощутимей пахнет снегом и холодом с гор – и вернется зима. Почки на деревьях полопались, словно художник-пуантилист тронул кроны кисточкой с изумрудной каплей яркого акрила.

Люба шла по площади, мимо магазинов, а перед глазами опять вставала Элис: хрупкий силуэт, смутные черты лица. Что это было? Взрыв или прыжок? Злодеяние или отчаяние? Взять и зачеркнуть себя, как зачеркивают слова на бумаге. Стереть, словно и не было… На экране компьютера слова исчезают буква за буквой, если нажать delete. Но компьютерная память некоторое время еще хранит бывшие слова, стертые буквы.

Возможно, Элис тоже записывала свои мысли. Вернее, переводила чувства в мысли, а мысли в слова – писала в тетрадку-молескин.[102] Чувства были сумбурные, мысли тоже.

Писать страшно, очень страшно. Вдруг выпишешь из себя правду? А какая она, правда? Не уйти, не убежать.

Люба домысливает чужую жизнь, представляет. Так было легче или ужасней? Забудь, говорит себе Люба, забудь. Но она не забывает.

Память-копилка и память-колодец. События и мысли падают в глубину, пропадают, но всплывают обратно – неожиданно, как тени на поверхности воды.

7

Она стояла на ветру, эта Элис, – так представляла ее Люба. Во всем раскрытая себе и истине своего существования. Но в ней не было жеста, необходимого для правильной организации жизни. Не было нужной маски, игры.

Нет, такие мысли мучали, прожигали, вернее, просверливали дыры в сознании.

Имя ее слагалось из звука и слова; но лисица, стремящаяся ускользнуть в лес предотроческих сновидений, не смогла бы соперничать с горным эхом звука, когда, взмахнув рыжим, полыхнувшим на предзакатном солнце хвостом, она побежала в лес. А еще Любе представился хитрый, шелковистый лис, сопровождаемый хищным и вызывающим плотские желания звериным запахом предстоящего и такого естественного природного зверства, который тащил беззащитного куренка под сень лесов Вермонта, раскинувшихся у подножия гор: задворки, бурелом, пласты опавших листьев, источающих характерный запах, запах палой листвы, талого снега и грязной воды под прутьями и обломками не вынесших долгой зимы деревьев…

Имя – это всего лишь звук. Набор звуков. Его придумали люди.

Кто придумал тебя, Элис?

Ее женская растущая плоть, хрупкие лодыжки, тонкие запястья, не поддающаяся анализу нежность, дарованная случайным сочетанием генов. Или эта комбинация молекул и составляющих их атомов была неслучайной, заведомой?

Э-лис, А-ли-си-я – так порой называла ее Кэрен. Она произносила это как «А-лисия», нараспев, вкладывая в звуки греческого имени отрочески-порочный или нежно-девичий смысл, искушенный ранним, малоосознанным еще зовом юной плоти: Лилит, не вышедшая из ребра и не ставшая земной женщиной. Что ждет Лилит впереди? Какая судьба? Она ведьма, демон, а может, ангел? Кто кого соблазнил? Кто виноват – кто перед кем и в чем? И можно ли так ставить вопрос?

8

Любу беспокоит одна и та же мысль. В ней переплетаются события последних трех дней. В этом есть нечто, говорит она себе. В этом должна быть какая-то связь.

Слова, поэзия, Фрост, вернее, Роберт. Затем эти две девочки. Как они связаны? Что между ними общего? Я должна проследить всю цепочку событий и найти эту связь. Или я могу ее придумать? Или я должна придумать эту связь, ее литературное обоснование? Искушение, соблазн, а затем эксперимент: как два котенка, они обнюхивают, облизывают друг друга розовыми лепестками острых язычков – молодость в поисках наслаждения и ответов, молодость в безрассудности и свободе жеста, намерения, поступка. Уязвимость и неискушенность, переходящая в свою противоположность. Появление девочек в кафе. Трагедия в номере гостиницы. Что же там на самом деле произошло?

В конце концов, древняя как мир история – падающего толкни. Покачнувшаяся на краю желает найти толкающего. В данном случае – толкающую. Но… ведь мы живем уже в XXI веке. Людские особи в этом веке делятся на пары произвольно и хаотично. Или, наоборот, по внутреннему импульсу, по зову сердца и тела, когда предрассудки общества, религии, семьи уже не так много значат… В чем же дело, в чем же дело? Чем оказалась так уязвлена хрупкая душа Элис?

9

– Брось, – говорит Нина. – Не мучь себя. И меня не мучай. Брось. Мы с тобой уже… почти родственники. Во всяком случае, ты мне небезразлична.

Для Нины это почти признание. Но что оно Любе? У нее семья, работа; у нее Роберт, литература. Она пишет, когда ест, когда спит; пишет, когда ходит по улицам и ведет машину. Вот оно то, что изменилось в ней за эти несколько дней, – она пишет. И это не процесс написания слов – это состояние души, отпечатывающийся на сетчатке глаз мир, чужие разговоры, пробуждающие отзвук. Резонанс с миром.

– Да нет, – возражает ей Люба. – Ты пока просто не желаешь услышать меня. Войди в тему – мне это важно понять. Роль женщины. Почему всегда женщина – жертва. Почему женщина такая… плоская…

– Ну, ты даешь! Ты совсем не плоская, очень даже… округлая и… выпуклая.

– Я не о том. Я о мире. Или о том, как мы себя воспринимаем. Или мужчины тоже так воспринимают себя – в контексте своей роли в мире?

– Ты о чем? У тебя уже навязчивая идея.

– Не следует убегать от своих навязчивых идей, их надо полностью принимать и затем использовать по максимуму. Особенно дамам пишущим.

– Я уже не понимаю тебя.

– Ха! Люди говорят не для того, чтобы поделиться мыслями. Они говорят, чтобы мысли эти скрыть.

– Люба, я за тебя уже просто боюсь.

10

В карьере писательницы L было много разных эпизодов, которые ей хотелось забыть. В карьере и в личной жизни. Короткий, но бурный сексуальный опыт, порой позорный и унизительный, и связанные с ним любовные истории хотелось забыть. Наверное, потому, что каждый раз это была какая-то роль, которую ей приходилось играть. А может, это каким-то образом было связано с женской анатомией? – спрашивала себя Люба. В конце концов, мужчина видит себя. А женщина?.. Загадка женщины, ее укрытая от посторонних глаз мистификация. Женщина не видит себя – она ощущает себя. Поэтому каждый новый мужчина, ребенок, работа – это новая роль, новая женщина, новое воплощение.

Был короткий период, когда она работала в конторе, изготавливающей памятники для надгробий. Приезжая по утрам в деревянный домик на VFW Parkway, пытаясь расчистить вечную, неистребимую пыль, въевшуюся в стены, пол, столы, компьютеры, бухгалтерские книги, она много думала о своей роли женщины, матери, жены, работницы, приносящей доход в семейный бюджет. Роль подсобной работницы, на которую падал дополнительный груз в минуты семейных перегрузок и перемен. Почему-то статуи за грязным стеклом и гранитные надгробия наводили начитанную L на литературно-философский образ мыслей. В голову приходили Эмма Бовари, Анна Каренина и булгаковская Маргарита. С кого именно надо было брать пример? Ну не с Зои же Космодемьянской.

– Подавляющее большинство литературных примеров женщин, с которыми мы можем себя сравнивать, описаны мужчинами, – сказала, продолжая разговор, Люба.

– Хорошая мысль, – отозвалась Нина. – Тебя однополый секс натолкнул на подобные размышления?

– Ты подумай, если бы мы создавали такой образ, что бы мы с тобой написали? Все их проблемы какие-то упрощенные, с моей точки зрения. Единственная полнокровная женщина в истории литературы – это Джейн Эйр.

– Ты даешь, мать! Это ж викторианская тетка, по самую макушку набитая мистикой и религией.

– И что? Мужчина не способен написать о женщине так, как он описал бы мужчину. Сплошная жалость, неприятие, неполноценность и непонимание.

– Ты теперь феминистка?

– Нет. Я была феминисткой. Когда меня в юности клали на гинекологическое кресло, засовывали мне в… ну ты понимаешь… – Любе трудно произнести это лаконичное слово, – засовывали мне внутрь холодный расширитель – туда, в самое нутро. Здесь, по крайней мере, его подогревают теплой водичкой, предупреждают и заранее извиняются за дискомфорт. Тогда я, да, была феминисткой, но об этом не знала. А теперь уже нет, теперь я не феминистка.

– И теперь ты сможешь описать женщину?

– Не знаю. Я смогу, может быть, описать себя. Все эти женщины моей юности – в них чего-то не хватало. Моей матери чего-то не хватало. Счастья, добра. Они распадались на куски. Или были двумерными. Как и те литературные героини, которые были придуманы мужчинами.

– Каренина – двумерная?

– Конечно. Она ведь не женщина, она – идея Толстого о женщине.

– Хорошо. А вся женская викторианская литература?

– Кто? Джейн Остен или Джордж Элиот? Картинки с выставки, богини домашнего очага, хитренькие и милые дамы с богатым внутренним миром? Одна и та же тема – поменять устройство мира. Благородные искательницы самореализации. Надо сказать, мы с тобой от них не так уж далеко ушли. При этом, такая убийственная любовь к семье и домашнему укладу, который они якобы мечтают сломать.

– Люба, у тебя есть проблема: тебе кажется, что ты очень умная… Можно подумать, что ты не любишь этот самый домашний уклад. Ты – любительница вещей, тряпочек и домашних штучек.

– Ну и что? Ведь против меня не только весь мужской мир, но и все поколения женщин до меня. Ты думаешь, что женская литература намного лучше того, что было намыслено и напридумано нашими братьями по перу? Даже то, что пишешь ты?

– В каком это смысле?

– А в том, что самоотверженная писательница изо всех сил пытается быть «хорошей девочкой». Все тот же двумерный мир, бинарная система, черное и белое, хорошо и плохо. Она опять старается доказать, что имеет право на свободу, любовь, свои собственные идеи, индивидуальность… А уж если решается быть «плохой», то пускается во все тяжкие. Мужчинам это не свойственно. Почесал яйцо – хорошо, рыгнул – тоже хорошо, ушел от жены – бывает… Авторский персонаж во всей объемности.

– И что ты предлагаешь?

– Я все думаю об этих девочках. Они ведь новенькие, как две денежки, вышедшие из этой новой эпохи. Секс для них как еда. Физиологическое отправление. Тело – инструмент для получения удовольствий и достижения целей… Нет, ты подумай, как они все это… задумали. Осуществили. Бежали из дома, приехали сюда. Что с ними было, кто их родители?

– Да статистику ты хоть знаешь? Сколько их, таких детей, которые выживают… я имею в виду тех, что убегают из дома?

– А почему они убежали?

– Откуда мне знать? Ты спросила у этой, как ее… Кэрен? Она ведь сказала, что они убежали от родителей, что-то у них там в школе произошло…

– У тебя детей нет, поэтому тебя это и не трогает. А я все голову ломаю, что там случилось, как?

– Ну, хочешь – поедем в госпиталь, разузнаем…

– Зачем? Мы-то с тобой здесь при чем? Думаешь, нам это было послано?

– Да случайность полнейшая! Все в этой жизни – полнейшая случайность. Вот как мы с тобой познакомились. Случайно. И встретились случайно.

– Ну, не скажи.

Глава шестая

Задача с двумя неизвестными

1

В школе ей хорошо давалась математика. Это так легко – разобраться в теории, а после решать задачки – по схеме. Система двух уравнений с двумя неизвестными – вот чем представлялась Любе история, которую ей предстояло додумать. Две девочки, почти уже девушки, икс и игрек. А и Бэ сидели на трубе… А третье что? Или кто? Или третьего быть не должно?

Третье условие – Роберт Фрост. Ведь он причастен? Должен быть причастен. Если ее, Любина жизнь представляет собой литературное произведение, то какой жанр… Трагедия? Драма? Или, что вполне вероятно, меланхолическая комедия? И Роберт Фрост сыграл в определении этого жанра и во всей ее жизни роковую роль.

2

Итак, определим исходные данные. Первое неизвестное – Элис, девушка, на чей восковой лоб падала прядь темных волос, словно занавес в последнем акте, чье лицо – лик – ей так и не удалось разглядеть. А скорее всего, она просто испугалась разглядывать. После вспоминала, вытаскивая эти воспоминания из небытия, где они хранятся до востребования. Нина запомнила их, запомнила девочку. А Люба, пребывала тогда в зыбкой полуреальности, где с ней беседовал великий американский поэт, и поэтому ее воспоминания были отрывочны, смутны.

Итак, второе неизвестное – подруга той, что, может быть, уже мертва, исчезла из этого мира, ушла по собственной воле. Или в отчаянии, в безумии?

В русской транскрипции ее имя – Кэрен – уж очень перекликается с армянской «Кариной», «Каринэ». В американской же речи, в новоанглийской, ничто не звучит так банально и расхоже, разве что «Линда», «Сьюзан» или «Пэм».

Она любила тайком забираться в родительскую спальню. Откидывала покрывало и вдыхала теплый, терпкий дурман, идущий от простыней. Ложилась своей маленькой головкой на отцовскую подушку, и ее наполняло ощущение спокойствия и защищенности, комфорта, который дарит знакомый с младенчества запах отца. Она перекатывалась на материнскую сторону, и сухой, еле уловимый запах матери проникал в ноздри, отталкивал и притягивал одновременно. Когда она оставалась дома одна, ей нравилось доставать из холодильника початую бутылку дешевого белого вина, которую мать всегда держала на нижней полке дверцы, наливать его в высокий бокал и потягивать, испытывая радость опьянения от запретного плода – больше, чем от самого легкого, кисловатого шардоне.

Ее влекла опасность, манило запретное. В четырнадцать лет ей удалось обмануть инструктора и с очередным поклонником, которому уже исполнилось восемнадцать, она прыгнула с парашютом.

Она проколола нос в пятнадцать, отправившись в соседний город, где ей удалось найти салон, в котором у нее не попросили показать документы и вставили маленькую жемчужину в правую ноздрю – незаконно! – и взяли с нее за это больше, чем положено. Правда, ей не понравилось, что за ранкой нужно ухаживать, и она вынула крошечный камень из ноздри. Дырочка заросла – осталась лишь крошечная метина, как веснушка.

Ей нравились секс и чувство контроля над партнером, которое она испытывала во время акта и до него, когда глаза, и руки, и губы, и тела еще только тянутся друг к другу. Очень быстро привыкла к плотской, физической реальности влечения и к акробатике. Ее не пугала телесность – она была спортивной и росла среди мальчиков. Ее привлекала Элис, но она не могла понять чем именно. Возможно, нежностью и одухотворенностью, которыми Кэрен не обладала, но которые ее интриговали и притягивали. Ей хотелось овладеть этим неуловимым и отнюдь не телесным излучением – она ощущала его, но не понимала.

Люба слабо представляла себе Кэрен. Она видела ее лишь мельком – испуганную, подавленную, раздавленную, убитую горем, в состоянии шока, мраморно-бледную, похожую на ребенка, изящную, маленькую, спортивную девочку в шортах и маечке.

Все не случайно. Люба верит, что в этой жизни все не случайно. Как это произошло? Как они оказались именно в этой гостинице? Почему приехали именно сюда и почему именно из Риптона?

3

Казалось бы, сексуальный эксперимент с сетевой подругой должен породить тревогу, а то и настоящую душевную болезнь, ведь Люба – натура тонкая, ранимая. Но вместо этого, словно приняв слабительное для души, извергнув из нее все чувства, все запретные мысли, которые вырвались наружу, она была больше обеспокоена другим – тем, к чему ей пришлось прикоснуться. Гостиничная трагедия переплелась в Любином воображении с ее историей, с Робертом Фростом. Склонившись над блокнотом, легкой линией, едва касаясь бумаги, Люба выводит женский профиль и копну волос над ним. Воображение помогает воссоздать картину случившегося.

Она рисует цветы и листья – целые змеистые поросли листьев на длинных, извилистых стеблях. Выводит стрелочки на бумаге, чертит схемы, обводит слова в овалы – получается «облако в штанах», а от него указатели, словно дорожные знаки, – цветочки, прочерки.

Что было первым? Кто был первым? Призрак, который явился среди бела дня? Первым и главным событием в этой истории стал вандализм подростков в Риптоне, городе, где подростки разорили ферму Роберта Фроста. Люба читала об этом. Она теперь читает все, что связано с Фростом.

Итак, две девочки из Риптона. Вандализм.

Знали ли они, что делали? Им было весело, они просто озорничали. Почему-то она уверена, что именно так все и было. Две юные девушки попали в некрасивую историю. Их поймали.

Так, так, так, так – это она азартно, а может, и нервно постукивает носком туфли. Все сходится, она уверена, Люба практически видит это мысленным взором. И тем самым мысленным взором видит она Кэрен и Элис. Весь их страх и подавленность – все, что было страшным ужасом школьных лет: они попались, все пропало, теперь за ними это пойдет навсегда – их поймали!

Страшно. Ведь они знают, это не шутки. Вдруг и будущее у них тоже уже испорчено? Вдруг родителей заставят деньги платить? Ведь это Америка. А вдруг… Столько этих ужасных «вдруг». Но… Идет составление документов, и Кэрен вместе с Элис – всего-то! – отправляют заучивать стихи знаменитого американского поэта Роберта Фроста. А еще требуют, чтобы они отработали по целому месяцу на общественных работах – в community service. Это вообще ерунда, чистейшая глупость.

4

Повествование в ее писательской голове течет гладко, и Люба страшится того, что последует дальше. Ведь надо еще продумать причину смерти. Да-да, она, Люба, автор этого романа. Она спасает, и она же убивает. Неужели придется убить эту девочку?

В отличие от приютов для бездомных в больших городах (особенно в сравнении с приютами Нью-Йорка), шелтер в Северном Конвее – тихое идиллическое место, куда вполне сознательно направила свои стопы предприимчивая мать небольшого семейства, с которой читатель уже успел познакомиться. Она ведет долгие разговоры с девочками, заводит с ними хитрую дружбу и угощает их травкой. Своих детишек (это тоже девочки, но им пока еще только семь и девять) она норовит подбросить Кэрен или Элис. У этого якобы искреннего доброжелательства и дружелюбия есть скрытый мотив.

Любино воображение работает, как всегда, активно, она то и дело прокручивает в голове этот сюжет.

Айна мечтает поскорей найти нового мужа, несмотря на то что она еще даже не начала разводиться с законным супругом. Ей представляется, что Северный Конвей – прекрасное тихое место, где она получит дешевую субсидированную квартиру, а также познакомится с кандидатом в женихи – по возможности состоятельным и достойным.

5

Девочки остались приглядывать за детьми, в то время как Айна села в свой потрепанный стейшн-вагон и уехала в ближайший бар.

После всех тревог последних дней Кэрен и Элис впервые свободны от волнений, расслаблены; им весело и хочется есть. Поиграв с детьми, они укладывают их спать и заваливаются на диван перед телевизором. На экране мерцают сцены из реалити-шоу. Девочки вяло обсуждают то, что произошло в доме Фроста и его поднадоевшую им поэзию (fucking poetry, говорит Кэрен). Элис стыдно признаться, но ей нравятся стихи Фроста. Ей хочется поделиться с подругой тем, что и сама она пишет стихи, но даже в расслабленном и смешливом состоянии Элис понимает, что Кэрен ее не поймет.

В этом что-то есть, думает Люба. Именно так оно и должно произойти. Она представляет, что Кэрен засыпает. Что они делали до этого? Прижались друг к другу, как котята? Обнялись, уткнувшись носом в волосы, пахнущие яблоками или ванилью. Робкие, но бойкие руки, молнии, тугие, неподдающиеся пуговицы на джинсах. В доме тишина. Шелтер похож на маленькую деревушку, где к самому склону горы пристегнуты коттеджи. На телевизионном экране мерцают яркие образы. Элис выключила звук, чтоб не будить подружку. Та устала, вволю нарезвившись, и заснула. Или не было ничего? Руки пробуют, дотрагиваются, пальцы пугливо касаются, а затем убегают, не смея идти дальше. Ладони скользят, исследуют, замирают, заискивающе трепещут, а затем вновь зондируют, ползут, открывают новые территории. Был ли вздох, прикушенная губа, зажатый стон? Никто уже не ответит. Ей представляется, что усталая Кэрен засыпает, а к Элис является Роберт Фрост.

Пытаясь визуализировать это, Люба опять погрузилась в свой скрытый мир. Она бредет через торговую площадь, за спиной возвышаются горы, легкий ветер развевает полы плаща, она переставляет ноги, сохраняя баланс, но ее здесь нет – она в другом месте. Люба думает о Кэрен, но еще больше она думает об Элис. Ей почему-то кажется, что девочка пришла в школу в третьем классе. Да-да, так оно и было. Родители переехали сюда из большого города. Она была чужой, иной, ни на кого не похожей – с темными волосами, с матовой белой кожей. Высокая, тонкая, словно вытянутая в кривом зеркале злым шутником. Позже, года через три, они все сравнялись. Уже никто не смог бы сказать, чем она так сильно отличалась прежде. Но в душе осталась щербинка. Самая высокая и чужая.

Так представляется Любе. Вся внутренняя энергия уходит на это, все мысли, чувства, эмоции связаны с напряженной внутренней работой.

А где же Роберт? Был ли он? Что бы он подумал? Как бы отреагировал на происшедшее? И почему она не хочет, чтобы он присутствовал здесь? Ах, голова у нее занята. Как выглядели эти девочки? Как познакомились? Что их свело? Почему были вместе? Почему убежали из дома? Почему оказались вместе в постели?

6

Люба идет в госпиталь, чтобы навестить Элис, но в последний момент пугается – она боится, что девочка умирает или уже умерла. А еще, что та окажется совсем иной, чем в ее воображении.

Было бы совсем просто, если бы Элис с юности знала, куда ее влечет, к кому. А так… Ошибка, случайность, трава и скука? Желание впечатлений? Простое любопытство или что-то другое?

Вот так и они с Ниной, пусть через электронные сети, и тем не менее с тем же душевным трепетом познавали друг друга: шаг вперед, три шага назад. Люба уверила себя, что нашла родственную душу. Робкий обмен информацией, осторожные вопросы, танец узнавания и привыкания. Первые и-мейлы – словно обмен записочками; эпистолярный любовный роман, дрожание душевных струн под стук клавиатуры.

Это их компьютеры вступили в связь, а не они сами. Как два живых существа, что обмениваются телесными жидкостями взаимопроникновения, два компьютера раскрылись друг другу, уязвимые, словно человеческая плоть.

Произошел духовный обмен. Взаимопроникновение – еще более глубокое и опасное, чем телесный секс.

При телесном обмене жидкости перетекают из одного биологического объекта в другой. При духовном – энергия отделяется от одного духовного тела и мгновенно проникает в другое, становясь его частью. Никакие заслоны здесь не спасают.

Возможно, что две далекие от совершенства, затерянные в современном хаотическом пространстве литературные дамы таят в своих душах нечто. Ущерб, боль, щербинку. Трещинку ли? Занозу или рану? Каждая из них по-своему одинока, каждая чего-то жаждет. Славы? Любви?..

Возможно, есть в мире демоны, черти, диббуки, которые, притаившись в этих глубинах и трещинах, потешаются над болью, питаются ею, растут, набирают силу, захватывают территории в душах людей. Темное облако или зловещая туча, обиды и насмешки, позор, злость и боль ждали своего часа, чтобы вырваться наружу.

7

Любины размышления были прерваны, а точнее, продолжены очередным внезапным появлением Роберта.

– Это всего лишь игра, – сказал он, усаживаясь на кровать рядом с Любой. – Девочки играли. Мы тоже играли с тобой, Люба. Просто правила игры слегка изменились, но не намного.

– Как это можно! Как так можно? Эти маленькие девочки – разве нет у тебя сожаления к ним, Роберт? Сочувствия? Боли за случайно погубленную, еще даже не начавшуюся жизнь? – негодующе отозвалась на его слова Нина, даже не удивившись тому, что Фрост проявил способность вторгаться в ход ее мыслей.

– Нет. Во всем этом была внезапность, свойственная женщинам. Импульсивность, прихоть. Так один цвет переходит в другой на рассвете, так ночь опускается на землю, поглощая все краски.

– Ты говоришь загадками, Роберт. Словно женщины не способны управлять собой, желаниями и судьбой. Что ж, если бы рядом был мужчина, все было иначе?

– Люба, вы избавились от настоящих мужчин. Твоя новая страна, эта новая культура избавилась от мужчин в традиционном понимании слова. От мужчин, жаждавших опасностей, приключений и игр. От мужчин, стремившихся к женщине, как стремятся к опасной забаве. Вы перестали играть. Теперь вы, женщины, играете в женские игры между собой, забыв о мужчинах. Но вы, эти новые женщины, еще не созрели для истинного взаимного понимания и доверия. Вы цепляетесь за старые понятия, раздирая чужую душу на мелкие кусочки, одаривая друг друга то холодом, то жаром, соблазняя, привлекая и отталкивая, как кошки, как хищные прекрасные птицы в ярком оперении. Люба, с точки зрения мужчины, женщина никогда не бывает невинной. Само существование женщины в этом мире – уже соблазн.

– Уходи, – сказала Люба. – Уходи из моей жизни, Роберт. Я не понимаю, я не знаю тебя – кто ты, зачем? Почему ты пришел в мою жизнь? Что нового ты можешь мне сказать, того, что я не знаю сама? Зачем я тебе, почему ты выбрал именно меня, бедную женщину Любу, у которой так мало в жизни любви?

– Поэтому и выбрал, – усмехнулся призрак. – Ты думаешь, у тебя нет свободы, нет права, нет возможности быть счастливой. Ты слишком долго была несчастливой. Ты слишком долго была несвободной. Но если ты не хочешь меня – я уйду. Я пришел к женщине, которая нуждалась во мне, а ты, Люба, уже можешь разобраться во всем сама.

– В чем разобраться? – в отчаянии закричала Люба, но Роберт лишь усмехнулся.

Как изжить память многих поколений, столетий – память женщин, что жили прежде? Они – эти женщины – стоят за твоей спиной, в твоих мыслях, в душе, в словах, витают в воздухе вокруг тебя. Они диктуют и требуют. Но если женщины воспитаны для отдохновения воинов, то что делать женщине, которой самой пришлось стать воином? Что делать женщине, которая завоевывает и отвоевывает чужой язык, чужую культуру, выцарапывает у судьбы кусок хлеба, кусок земли, кусок неба над головой, отвоевывает право на мужчину, на свою пещеру, – женщине, которая тоже хочет рисовать на стенах этой пещеры и при этом жаждет успеха, признания, любви? Что ей делать – не быть женщиной?

Мужчина – это ребенок. Еще один ребенок, в которого она так верила, так жаждала найти в нем опору.

Но если женщина не хочет искать ребенка в мужчине, ей приходится сражаться на равных с другими такими же воительницами – жестокими, сладострастными и изощренными. Такая женщина способна терять лицо – то, что не желает делать мужчина, оберегающий свою душу и эго: ему такая потеря не по силам.

Прежде женщина приносила себя в жертву семье, любовнику… и отходила в сторону. Теперь она бросает ему – вот, смотри, это я, всемогущая, слабая сильная женщина!

– Подумай, Люба, ты же умная девочка… Вы уже взрастили новое поколение женщин, которые не ждут решения всех своих вопросов от мужчин. Но эти юные создания говорят: «Достаточно ли ты силен для меня, мужчина, достаточно ли мужествен, достаточно ли понимаешь этот мир, способен ли ты быть рядом со мной и не потерять себя?» Разве задается такими вопросами мужчина, разве ищет он такую подругу, чтобы через нее прожить жизнь, чтобы найти в ней зеркальное отражение своей силы? Во всяком случае, на сознательном уровне вряд ли. Потому что женщина знает – для нее нет ничего невозможного, а мужчина всегда глубоко сомневается в своей силе. Женщина верит в магическое партнерство со Вселенной, а мужчина лишь усталый сеятель, кастрированный вашей безумной культурой.

– Уходи, Роберт, уходи. Я устала. Зачем мне твои никчемные слова? Ты так красиво и умно говоришь, а мне эту жизнь надо жить.

– Вы растащили, разодрали на части все, что человечество накапливало веками. Накапливало, как драгоценные капли божественных напитков мудрости, красоты, искусства, как эликсиры в запаянных ампулах, в маленьких пыльных флаконах, словно бы в лаборатории алхимика – за семью печатями. А вы разбазарили, раздали всю эту божественную правду и красоту, словно выплеснули на базарную площадь, бери – не хочу. Интернеты, словари, электронные читалки, как это у вас там еще называется?.. Для чего? Чтоб отдать эти сокровища безграмотным, чтобы напичкать расфасованной мудростью безумцев и невежд? Чтобы таскать изображение Монны Лизы на сумках, чтобы моцарты и шопены озвучивали ваши телефоны?

– Я не хочу! Не хочу! – заплакала вдруг Люба, а потом закричала в голос, завыла: – У-ууу-уходи! Убирайся, исчезни, Роберт! Пропади, уйди из моей жизнии-и-иии!..

Она схватила тяжелую, граненого стекла гостиничную вазу, потянула ее к себе; вода плескалась на дне, стебли лилий, купленных Ниной, закачались, задрожали зелеными трубочками, переплетаясь, пересекаясь в чреве вазы, преломляясь в гранях стекла, отражаясь в свете бликов солнечных лучей, проникавших через полуопущенные шторы. Одним рывком подняв вазу, удерживая ее за широкую шею судорожно сжатой ладонью, размахнулась и запустила ее в призрака, поэта Роберта Фроста, друга, любовника, единственную любовь Любиной жизни. Бросила, как бросают только женщины – локтевым движением, кистью руки, обидой своей неловкой, бессильной выплеснув воду, рассыпав лилии – прекрасные цветы, нежные, гордые, что дарят умершим вдогонку ушедшей жизни.

И он ушел. Исчез, растаял. Словно и не было его, Роберта. Никогда прежде. В груди – или это была душа? – царила пустота, как будто воздушный шарик, вырвавшись из руки, полетел, взмахнул веревочкой, поднялся над кронами деревьев… Свобода? Какая свобода, от чего?

Глава седьмая

Побег

1

Бежать!

Вот что решила Люба. Бежать, бежать отсюда, как можно скорей. Мне не спасти ее, эту девочку. Я не смогу ее убить. А как я могу сохранить ей жизнь? Взять и придумать, несмотря на то что диктует сюжет? Вопреки сюжету.

Единственный выход – уехать отсюда, из странного города с горными вершинами и пустующими магазинами. Уехать от наваждения, от реальности, вернуться в свою жизнь. На машине – обратно. Но сначала надо попрощаться с Ниной. Что их связывает теперь? И связывает ли их хоть что-нибудь? Любу ожидает путь домой – поскорей бы! Ей так не терпится оказаться дома, чтобы все обдумать в дороге и начать нечто новое.

А Нина не торопится уезжать. Чудно ей, что подруга так рвется с ней распрощаться. Странная женщина! Все ей неймется, все рвется куда-то, пытается что-то изменить. А что она может? Ничего.

«Не уезжай, давай побудем здесь вдвоем. А хочешь, поедем в Вермонт, поедем на ферму Фроста, хочешь? А можно ко мне. Ты была когда-нибудь в Калифорнии? Ну, решайся, что же ты такая трусиха!» – пытается убедить ее Нина.

Но лихорадка не оставляет Любу. Скорей, скорей прочь отсюда. Домой, к семье, в лоно безопасности, в рутину прежней жизни.

2

В этом состоянии она и возвращается домой, стремясь поскорее броситься в объятия привычного, такого неожиданно родного мужа. Ах, как она стремится обратно; ее радуют мысли о семье, доме, простых прелестях ежедневности.

А муж и не ждал ее.

Так тихо, так спокойно дома. Кухня выстыла, словно остывшая печь. Никто не готовил, не творил лихорадочно на благо семьи. Никому нет дела до посуды в раковине, до голодной кошки Васи, смотрящей на Любу тоскливыми и обиженными глазами.

Никто ее не ждал! Она изменила им, в мыслях своих и телом, а они так же привычно играют в карты, ходят в школу и на работу, слушают новости, ждут выходных. Жизнь ползет, как улитка по речной гальке, как паук, неустанно распускающий паутину в углу над плитой. Жизнь проходит мимо, мимо! Как же им объяснить, как рассказать?

Замолить все грехи и, прежде всего, измену – вот что необходимо. Вернуть сторицей любовь, отобранную у семьи, у законного мужа.

3

– Ты меня любишь, любишь? – настойчиво спрашивает она.

– Ну конечно же люблю. Кого же мне еще любить? Хочешь, я тебе прямо сейчас и докажу, как я тебя люблю? Хочешь?

Сына нет дома – ночует у приятеля. Окна открыты – навстречу весне. Муж Гриша взял Любу за руку, переплетя пальцы, сжал ладонь и повел в гостиную.

– Ты согласна? – заглядывает он ей в глаза.

Она лишь кивает.

– Ты хочешь меня?

Она снова кивает. Хочет ли она его?

Он бросает диванную подушку на ковер, ложится на спину, расстегивает ремень:

– Раздень меня.

– Я не могу, – говорит Люба и в то же время, назло всему, начинает медленно и методично снимать с мужа джинсы, расстегивать рубашку, поднимает майку и стягивает ее через голову – муж поддается и помогает.

– Разденься сама, – говорит он.

Люба покорно раздевается.

– Сядь на меня. Только сядь спиной ко мне.

Люба не любит эту позу, ей некомфортно. Но возможность не видеть лицо мужа привлекает. И вот она уже качается как на качелях – вверх и вниз, вверх и вниз. Ей тяжело, тело не слушается, но муж поддерживает ее жесткими руками. Она двигается вместе с ним, желание приходит чисто механически, изнутри, душа сопротивляется затопляющему плотскому чувству, она ждет.

Она ждет не напрасно. В комнате появляется Роберт Фрост.

4

Как всегда, он материализовался неожиданно, но на этот раз его появление встревожило Любу, как никогда раньше. Зачем, зачем ты пришел? Ты ушел, ушел навсегда… Зачем пришел сейчас?

Она сопротивляется жгучему, всепоглощающему акту движения и жажды наслаждения, плотской страсти, но муж гонит, гонит ее вперед, подстегивая, удерживая впивающимися в тело пальцами.

Роберт стоит рядом, лишь в нескольких шагах от нее, с интересом разглядывая и обнаженное ее тело, и то, как она занимается любовью.

Никогда, ни разу в жизни, не было с ней такого. Она считала подобное аморальным, разрушительным. Даже разговоры на эту тему казались ей плохой шуткой. То, что происходит сейчас, об этом Люба не решилась бы и помыслить.

Роберт расстегивает свои старомодные брюки и медленными шагами приближается к ней.

Сначала он целовал ее в губы. А муж все крепче сжимал ее бедра. Это было подобно порнографической открытке, которую ей показали в юности, – она так и не смогла забыть сладкого ужаса, который испытала тогда. Теперь же запретный плод был сорван, и он был у нее во рту. В этот момент в груди у нее возник и попытался прорваться наружу мучительный и страстный крик: «Роберт!!!» Но зов этот так и остался внутри, она просто не смогла закричать. В тот момент и душа, и вся она, все тело ее наполнились Робертом Фростом, его жизнью, его поэзией, его страстью.

Часть шестая

Глава первая

Hyla

1

Есть в Восточной Европе уголок – чудо дивное. Поедем? Люба ластится к мужу. В женском журнале, что издает фантастически знаменитая и любимая Любой Опра, находит она фотографию парадиза – рая земного. Уговаривает мужа поехать посмотреть на необыкновенные озера.

Беспрестанно думает она о девочке по имени Элис. Беспрестанно думает она о Роберте Фросте.

Роберт не приходит. С того самого момента.

Но к чему он Любе, если она и сама теперь творец и от нее зависят человеческая жизнь и смерть?

Она должна написать обо всем – о поэзии, о двух девочках. Разве можно так легко убить девочку Элис? Разве творчество не созидательная деятельность? Нет, возражает себе Люба, где созидание, там и разрушение. Если уж решилась придумывать, додумывать жизнь, не гнушайся никакой ролью. Сама себе творец, сама и палач.

Ее не устраивает такой расклад. Люба против смерти. Даже если смерть – оборотная сторона медали под названием human existence. Экзистанс. «Я сбежала в мои книги, спряталась за буквами, чтобы не знать, не ведать о том, что происходит на самом деле. Действительность меня не устраивает в той форме, которую предлагает жизнь. Мне не то кино показывают! – Люба размышляет: – Может, дело во мне самой и есть другие люди, которым все по фигу? Но я – не они. Я, слабая женщина, хочу переделать мир. Если сюжет требует, чтобы я убила эту девочку, почти ребенка, то… Лучше уж я сама уйду, завяжу с этим делом, брошу писать. Но смогу ли? Может быть, и не смогу. Мне кажется, что это испытание. Если я сумею, буду жесткой, доведу сюжет до его логического конца, то и у меня все будет в порядке, тогда и я смогу кем-то стать. Как это называли советские люди… „состояться“, я смогу состояться. Убить эту девочку – совершить поступок. Воспользоваться возможностью стать другим человеком. Но я не смогу…»

2

– Hyla!..

Любе снится сон. Ей снятся озера, водопады. Она кричит.

– Hyla! – кричит она.

Но о чем этот крик? К кому обращен? Природа дарит ни с чем не сравнимое освобождение от себя. Прекрасный юноша по имени Гилас ушел к источнику за водой и исчез навсегда. Нимфы, очарованные его красотой, распалились земною страстью, и в воды своего прозрачного источника увлекли они юного Гиласа.

Узнав от спутника аргонавта Полифема, что юноша исчез и только последний его крик пронесся над водой, Геракл тут же бросился на поиски, чтобы вернуть оруженосца. Всю ночь блуждал он, но так и не нашел юношу. Никто никогда больше не видел Гиласа.

Отпрыск Амфитриона, чье сердце из кованой меди,

Дикого льва одолевший, к прелестному Гиласу тоже,

К мальчику в длинных кудрях, был жаркою страстью охвачен[103]…

Горным эхом звенят голоса, проносясь над озерами. Или это юный Гилас тщится вырваться из объятий влюбленной нимфы? Или это мать его, нимфа Менодика, дочь Ориона, стенает и ищет сына?

Как все исчезает в этом мире. Настанет ли день, когда не будет и этих озер? Где тот ручей, что клокотал в лесу? Где Роберт Фрост? Кто напишет об этих озерах?

В июне умолкает наш ручей.

Он то ли исчезает под землею

(И в темноту уводит за собою

Весь неуемный гомон майских дней,

Все, что звенело тут на всю округу,

Как призрачные бубенцы сквозь вьюгу),

То ли уходит в пышный рост хвощей

И в кружевные кущи бальзаминов,

Что никнут, свой убор отцветший скинув.

Лишь русло остается, в летний зной…[104]

3

Любе снится сон. Во сне она взбирается по крутым откосам, идет по горным тропам.

– Hyla, Hyla! – кричит она, и крик ее подобен эху. – Слышишь? Ты помнишь тот ручей? Вот и все. Вот и пришел конец этой истории. Прощай! Прощай! Я здесь, я ухожу!

– Какой истории? Не уходи! Ты пока еще мне нужна!

Смешные люди, эти переводчики! Перевели Hyla Brook как «Лягушачий ручей».

Покрытое слежавшейся листвой,

Случайный взгляд его найдет едва ли

В траве. И пусть он не похож сейчас

На те ручьи, что барды воспевали:

Любимое прекрасно без прикрас.[105]

Нимфы прекрасны, но юноша был еще прекрасней.

Роберт ушел, и никто, кроме любопытных туристов, больше не пойдет к ручью, чтоб отыскать у его берегов тень прекрасной и печальной нимфы, тщетно ищущей юношу по имени Гилас.

А Люба… кого она любит, кто нужен ей и кому нужна она? Что может она? Уйти, раствориться в водах горных озер, отдаться падающей воде, вновь и вновь лететь в сверкающих потоках, светиться в каждой прозрачной слезинке утренней росы на листке папоротника.

Девочка Элис, поэт Роберт Фрост, останьтесь. У нее нет сил с вами расстаться навсегда – дописать, додумать, довести до конца историю чужой жизни.

– Hyla, Hyla! Прощай! Я ухожу!

Услышит ли он ее? Свет падает косыми лучами.

Любе снится сон. Под утро, когда пора просыпаться, когда под веками пробегают быстрые сны.

Там, у самого края водопада, стоит она, Люба, озаренная утренним светом, в капельках росы, отдавшись необыкновенным чувствам, судьбе своей. В неистовом душевном смятении, пораженная в самое сердце красотой и нереальностью жизни, она собирается броситься в воду, чтобы, растворяясь в этом горном потоке, стать частью той жизни, стать наконец счастливой навеки.

Глава вторая

У новых берегов

1

Если тем, кто считался чувствительными и несобранными, романтичными и мечтательными, неспешными и задумчивыми, приходится жить в новых условиях и они становятся жесткими и напряженными, означает ли эта метаморфоза, что происходит некий разрыв традиций?

Дочь не повторяет пути матери. Привычная роль утрачена. Надо выживать в новых условиях. В эпоху тревог трудно сохранить неспешность помыслов. Глубокое недоверие к истории, которое свойственно иммигрантам и малым нациям, – то, о чем пишет Милан Кундера, – есть глубокое недоверие к любой эпохе, будь то время относительного покоя или период тревог.

Люба не ждала покоя. Она жаждала свершений, событий, а те почему-то обходили ее стороной.

Но той – прежней Любы – не стало. Она ушла, растворилась в изумрудных водах горных озер.

2

Любу неодолимо тянет обратно, в Нью-Гэмпшир, все в тот же отель – она стремится совершить еще один побег.

Если нет событий, создай их, сотвори. Если в доме твоем сонная тишина и пыль лежит слоями, сдвинь мебель, смени занавески, затей ремонт и выгони мужа. «Что я тут делаю? Зачем вернулась сюда?» – думает она. Ее вытолкнуло из дома полное несовпадение с теми, кто делит с ней жизнь, с пейзажем за окном, с теми, кого приходится видеть ежедневно, делить ограниченное и неуютное рабочее место. Я не отсюда, так она думает, я женщина из другого времени. Из другой жизни. Мне здесь тяжело дышать, мне надо уехать. «У тебя славянская душа!» – говорят американские друзья. «Какая такая „славянская душа“? Что они понимают в моей душе? Что они знают о славянской душе?» – мысленно возмущается Люба.

Да и правда, о чем это они? О замысловатых, спутанных целях и суждениях, о смутных надеждах, отчаянии и разочаровании, недоверии, бесшабашности, провалах памяти и отсутствии осознанных желаний?

3

Вернувшись обратно к подножию гор, Люба уже не знает, что делать дальше. Бездумно бродит по плазе, заходит в магазины, шарахается от людей. Погода не балует: близится середина весны, а здесь холодно, ветрено, дождливо. Горы облеплены блеклыми пятнами – то ли остатками ноздреватого снега, то ли голыми еще лесами с островками прошлогодней листвы. Она ходит и ходит, словно ждет кого-то, надеется на встречу. Сидит в маленьких кафе, пьет много кофе, бездумно глядит в окна или рисует на салфетках абстрактные цветы и листья.

В кафе-стекляшке, где она встретилась с Ниной, Люба устраивается за тем же столиком у окна. Здесь тоже холодно, парень за стойкой стоит скучный – посетителей нет, только Люба, пьющая, пытаясь согреться, сначала черный кофе, а затем уже какао со взбитыми сливками. Она вздрагивает от шума кофеварки, от шорохов; ей кажется: сейчас кто-нибудь войдет, скажет что-то важное, и она очнется от странной нервной спячки.

На третий день ей приходит в голову мысль поехать туда, где жил Фрост, посмотреть на его последний дом и там решить что к чему. Она, долго не раздумывая, собирает вещички и отправляется в Вермонт.

4

Летом 1920 года владельцем старого викторианского здания, раскинувшегося у подножия Зеленых гор (Green Mountains), завещанного колледжу бывшим членом его правления Джозефом Бателлем, оказался Миддлбери-колледж. Тем же летом решено было основать там летнюю аспирантуру английской и американской литературы, разместившуюся во вместительном старом здании. Любе оно напоминает большой дом, дачу где-нибудь на Карельском перешейке, построенную еще финнами в 30-х годах прошлого столетия. Ей на минуту показалось, что она попала обратно в детство, вот сейчас завернет за угол, а там ее велосипед у забора, бабушка ждет с обедом, мальчишки гоняют на самокатах, а впереди долгая, не известная еще, зовущая жизнь.

Программа для будущих литераторов унаследовала не только здание и землю вокруг, но и старое название отеля – «Буханка хлеба». Узнав о новой программе, Фрост тут же предложил свои преподавательские услуги. Но те сто пятьдесят долларов, которые готов был заплатить знаменитому поэту за серию из пяти лекций декан Миддлбери Вилфред Дэвисон, показались Фросту неадекватными, и он отказался.

Тем не менее, когда в 1926 году колледж принял решение организовать здесь летнюю программу обучения писательскому мастерству (под тем же привлекательным хлебным названием), поэт-лауреат посчитал необходимым принять участие в конференции и стал наезжать сюда чуть ли не каждое лето. Он проводил здесь лекции и семинары, и в какой-то момент его кандидатура даже рассматривалась при обсуждении возможных претендентов на пост директора.

Самым знаменательным во всей этой хлебной истории стал 1932 год. Тогда управление литературной конференцией взял в свои руки бывший гарвардский профессор Теодор Моррисон – поэт, известный литературный критик и редактор; но, что самое главное, он был мужем Кэй. Начиная с момента вступления Теда Моррисона в должность Роберт и Элинор Фрост приезжали в Миддлбери неоднократно.

Как и Элинор, Кэй была дочерью священника. Роберт познакомился с ней еще в 1918 году – после своего выступления в литературном клубе. Они встретились вновь в 1936 году, когда Фроста пригласили прочесть курс лекций в Гарварде.

5

Двадцатого марта 1938 года в Гейнсвилле, округ Алачуа, штат Флорида, после обширного инфаркта скончалась Элинор Мириам Фрост, в девичестве Уайт. Сердечный приступ случился, когда она поднималась по лестнице дома на второй этаж. Она не устояла на ногах и упала на колени прямо на лестнице. Фрост с сыном подняли Элинор и отнесли ее в спальню. С момента первого сердечного приступа у нее на протяжении последующих двух дней было еще семь инфарктов, в результате чего она и скончалась.

Роберта не пускали к жене, но он слышал приглушенные разговоры в спальне, голос Элинор и голос врача, ее стоны. Фрост был в таком состоянии, что врач запретил ему подходить к жене. Она ушла, так с ним и не простившись.

Фроста охватывает смятение. Он не может себе представить, что ее уже нет. Что это – предательство? Элинор его оставила, ушла, отказалась от него? Виновен ли он в ее смерти, как все эти годы он считал себя виновным в смерти их первенца? И если виновен, то здесь перемешалось все: его стихи, карьера поэта, его неуемная страсть, эти бесконечные беременности, переезды с места на место, ее желание обосноваться на одном месте, пустить корни и его стремление к перемене мест… и смерть детей, и вечная нехватка денег, и его депрессия…

6

Элинор умерла, ей уже легче, она уже в лучшем мире… или нет ее, нет совсем, а Роберт слег, ему настолько плохо, что он не может присутствовать на ее похоронах. Он потерян, беспомощен, неутешен.

Обезумевший от горя Фрост начинает пить. Неужели он закончит жизнь так же, как и его отец, Уильям Престон Фрост? Оставив пожизненный профессорский пост при Амхерст-колледже, Роберт переезжает из своего дома «Галлей» в Южном Шафтсбери в «Каменный дом» его сына. Старый дом, по его словам, «слишком плох, потому что он полон добрыми воспоминаниями».

Летом того же года он едет в Риптон. Здесь на писательской конференции в Миддлбери-колледже ему впервые за четыре с половиной месяца удается отвлечься от горестных мыслей. Кэй и Тед Моррисон открыли для него не только двери своего дома, но и объятия; они относятся к нему почти как к члену семьи.

7

Ферму «Гомер Нобл Фарм» Роберт покупает в качестве летней резиденции. Почти каждое лето, приезжая в Миддлбери, он теперь останавливается на этой ферме. В самом доме поселились и Моррисоны с детьми. С этого момента и до самой смерти Фроста Кэй исполняет роль его секретаря: заведует бумагами, перепиской, организовывает, координирует выступления, согласовывает с ним расписание жизни поэта… и, возможно (этого так никто и не смог достоверно подтвердить), становится его любовницей. Известно, что он несколько раз делал ей предложение, уговаривал закрепить их отношения официально, но каждый раз она ему отказывала. Что совершенно очевидно, Кэй становится последней и самой страстной его любовью…

По утрам Кэй проводила несколько часов в резиденции Фроста, разбирая бумаги. Он почти ежедневно принимал участие в семейных трапезах Моррисонов, у которых было трое детей; и Фросту кажется, что его жизнь постепенно налаживается.

Личных гостей, литературных визитеров он принимает не в самом доме, а в расположенном поблизости коттедже.

Фрост гулял часами, один и вместе с посетителями; он обошел все тропинки, леса, дороги, собирая дикие цветы и разглядывая растения. Возможно, он до сих пор бродит здесь. Возможно, дух его витает над папоротниками у подножия гор.

В 1964 году, через год после смерти Фроста, на домике была установлена небольшая табличка:

Robert Frost 1874–1963

A distinguished American Poet by recognition and a Vermonter by preference.

Robert Frost was Poet Laureate of Vermont and for many years «First Citizen» of the Town of Ripton.[106]

8

К моменту приезда Любы в бывшем доме Роберта Фроста начались восстановительные работы. Остановившись в крохотном мотеле неподалеку от фермы (мотель назывался «Серая лошадь», Любе понравилось название), оставив вещи в номере, она тут же отправилась к дому Фроста. Надо сказать, что Роберт ей больше не являлся. Она прогнала его, и он ушел. Возможно, это было признаком душевного оздоровления, а возможно, ее невроз проявлялся отныне в лихорадке беспорядочных передвижений в пространстве.

Около дома стояли дощатые ящики, оклеенные пленкой, тут же был припаркован небольшой грузовик, заляпанный дорожной грязью – накануне шел дождь.

– Кто здесь главный? – спросила Люба рабочего в желтой робе.

Он указал пальцем в пространство.

– Вам нужна помощь? – На этот раз Люба обратилась к усатому мужику в спортивной куртке. Тот что-то записывал в рабочем блокноте, и Люба решила, что он хотя бы умеет читать и должен знать, что здесь происходит.

– Что значит «помощь нужна»? Вы кто?

– Я писательница, – заволновалась Люба, – то есть я социальный работник, но еще я пишу. Но я много чего могу. Я бы очень хотела здесь работать.

– Кем? Нам, в принципе, никто не нужен… Разве что… – почесал карандашом в затылке усатый. – Разве что… Вот что, надо бы вам пойти в Миддлбери, поговорить с куратором. Это он за все отвечает. Нам здесь нужна хранительница. Только жить придется прямо здесь, в музее…

– Я согласна! – воскликнула Люба.

Так она нашла для себя место в новой жизни.

Глава третья

Пришелец

1

Так же как и сам поэт много лет назад, Люба по утрам ходила гулять – надолго. Исходила все дороги в округе, все тропинки. Искала Фроста или его тень между деревьев, в лесу, в поле. Рассматривала высокое тихое небо. Вспоминала стихи, что позабыла, – они всплывали в памяти, возвращаясь из детства. Казалось, что Роберт где-то рядом – не тот Роберт, которого она так страстно любила, поэт-призрак, любовник, а давно уже почивший поэт Роберт Фрост, живший здесь когда-то, тот, что преподавал, любил, писал, страдал. Это был чужой человек, проживший странную жизнь, но Люба решила узнать о нем все, как можно лучше понять его – возможно, для того, чтобы изгнать из души того, другого Роберта, который то ли привиделся, то ли явился к ней и долго не желал ее покидать. Так долго, что она сроднилась с ним, словно была ему женой, а он был ей истинным супругом.

Поначалу она боялась писать или звонить своему мужу. Больше всего ее беспокоило, как отреагирует сын на безумный побег матери. Но все обошлось. Разговаривая с мужем, она слукавила, что ей предложили временную работу. Сыну сказала, что вернется вскоре, через некоторое время, что будет звонить. Дэнни что-то промычал в трубку, а потом сообщил, что ему надо делать «проект». И телефон замолчал.

Казалось, все обошлось. Ей дали маленькую квартиру при ферме, прямо в доме. Положили небольшую зарплату, а ей немного и надо. Представлялось, что она наконец хоть немного, но счастлива. Те вещи, что принадлежали еще Фросту и были не просто музейными экспонатами, а его личными, она то и дело любовно перебирала, рассматривала, вытирала с них пыль, читала его книги, ходила по его дому, представляла его жизнь. Она все время что-то искала – рылась в документах, перелистывала книги, простукивала стены, прислушивалась к шорохам.

2

На третьем месяце пребывания в Вермонте Люба проснулась среди ночи. Разбудил ее стук, затем шорох, скрип открываемой, а вслед за тем закрываемой двери. Она приподнялась с постели, спустила на холодный пол босые ноги и на цыпочках отправилась в направлении звуков, которые тут же стихли. В кабинете Роберта горела лампа. Она точно помнила, что выключала свет во всем доме.

– Кто там? – позвала она, но никто не откликнулся.

– Роберт, это ты? – На этот раз ей показалось, что она слышит чей-то шепот. Но может, всего лишь показалось? – Роберт! Это я, Люба. Где ты?

Молчание дома было глубоким, ночным, с потрескиванием старой мебели, шорохами – то ли шебуршанием жуков, то ли попискиванием мышей в подвале и в стенах. С завыванием ветра за окном, с легким позвякиванием колокольчика на входной двери. Никого не было в доме, только лишь Люба, наедине со страхами и ожиданиями, жаждущая уже не любви – но чего? Она и сама не знала.

Еще вчера она говорила себе, что счастлива, почти счастлива, что достигла тишины и покоя, к которым бессознательно стремилась все эти годы. Почему же опять пришла тревога? Присев к столу, Люба положила ладони перед собой, в световой круг, ощупывая гладкую поверхность, словно ища в нем опоры. Темнота была живая, поверхность стола – жесткой и теплой, ощущение зыбкости жило лишь в ней самой. Отращу волосы, подумала Люба. Или, наоборот, состригу и покрашу. Куда теперь бежать? Упершись взглядом вниз, в желтом, блеклом круге света она увидела пожелтевший листок бумаги. Этот листок ей мешал – он был лишним. Слова, снова слова, подумала Люба. Строки. Рифмы. Стихи.

На бумаге было выведено, несомненно, рукой Фроста:

No ship of all that under sail or steam

Have gathered people to us more and more

But Pilgrim-manned the Mayflower in a dream

Has been her anxious convoy in to shore.[107]

3

Она знала это четверостишие, написанное Фростом в 1926 году для дочери Ирмы, ко дню ее обручения. Даже пыталась его переводить, обнаружив, что в нем сравнивается динамика жизни с необходимостью покоя и неподвижности в брачном союзе. Покой? Неподвижность? В ее случае это покой болота, на который не следует уповать.

Вчера этого листка не было здесь, на столе. Точно не было. Или был? Не было, вот чистая поверхность стола, блокнот, книги Роберта. Но ведь мог быть? Нет, вот стол, вот книги, мимо проходила, зацепила взглядом… Или пропустила и не заметила… и всегда он здесь лежал, потертый, махровый на сгибах? Если лежал, то под стеклом, как и все здесь. Люба перевернула листок и увидела строчки, выведенные все той же рукой, но позже… Чернила казались ярче, строки, начертанные твердо, с нетерпеливой, знакомой грацией и силой – с прочерками и штрихами, – не успели поблекнуть от времени:

No stranger came to this land without some worry or fear

All cherishing hope but also crippling inner struggle

Choosing finicky fortune over everything precious and dear

Feeling the spells of newfound shores’ downward juggle.

Куда бы, чем записать? Не было чужака, что пришел в эту землю без тревоги и страха…

Не было этого листка вчера на столе. Пришел и положил? И сразу ушел? Написал продолжение и ушел. Почему сейчас? А когда? Где-то здесь он… Вчера вечером. Или ночью, пока спала. Никого нет. Скрипы, стуки. Никого нет. Но зачем?

Всего лишь подстрочник. Без забот и без страха. Лелея надежду, надежду храня.

Капризная фортуна. Привередливая фортуна. Удача.

Лелея надежду, а в душе – разрушительную борьбу;

Предпочтя капризную фортуну всему, что дорого и мило,

Ощущая нисходящие чары вновь обретенных берегов.

Не получалось мгновенно зацепить смысл, перевести в иной уровень осмысления.

Лампа мигала, в оконную раму глухо стучала сосновая ветка. Juggle, juggle. It’s a pun.[108] Жонглирование, плутовство.[109] Неужели Фрост пытался сказать, что это плутовская страна? Руки шарили по столу в поисках карандаша, ручки.

На этом столе все было под стеклом. А если не под стеклом, то сам стол ограждала стойка с шелковым шнуром, ограждающим рабочее место поэта. Но это неверно! Он всегда писал в своем кресле, пристроив к нему самодельный столик – теперь такие делают для владельцев лэптопов. Кресло это он повсюду возил за собой, даже в Англию повез.

Капризная фортуна. Удача. Скрип. Шорох. Чужаки. Пришельцы. Странники. Паломники. Пилигримы.

4

– Я нашла его стихотворение! – неистово прокричала в трубку Люба.

– Ты в курсе, что у нас сейчас ночь? У вас, кстати, тоже, несмотря на разницу во времени. Какое стихотворение? – Спросонок голос у Нины был хриплым и очень низким. Почти мужским.

– Его, Роберта. Стихотворение нашла. Я нашла. Неизвестное, понимаешь? Ранее не известное.

– Ты где?

– Я в Риптоне, на ферме Роберта.

– Как ты там оказалась?

– Неважно. Я потом тебе все расскажу. Ты слышала, что я сказала?

– Слышала, слышала… – Голос был недовольным. – Мне завтра, между прочим, на работу… Который сейчас час? Времени сколько?

– Не знаю. У нас, может, часа четыре.

– Ты совсем, Люба, спятила? Ты чего мне звонишь? Я уже забыла, что ты есть такая. Исчезаешь, не отвечаешь на и-мейлы, на звонки… Ты крейзи, да? Я всегда знала, что ты безумная. – Нина зевает, откашливается и, наконец, спрашивает: – Ну, что ты там такое нашла?

– Стихотворение. Poem.

– Какую poem?

– Фростовскую.

– Подумаешь, удивила! Да сколько он тех стихов написал!

– Ты не понимаешь… Я нашла стихотворение… unknown… Понимаешь?

– Что значит unknown?

– Ранее не известное. Никто его раньше не нашел… То есть я не знаю…

5

Второго октября 2006 года журнал Виргинского университета «Virginia Quarterly Review» опубликовал ранее не известное стихотворение Фроста, найденное аспирантом университета: тридцать пять строк, записанные от руки на обложке фростовского сборника стихотворений «К северу от Бостона». Если это было возможно тогда, почему невозможно то, что происходит сейчас?

Любу вновь одолевало лихорадочное желание оглянуться, ожидая увидеть – что? Ломило спину, словно надела неудобное нижнее белье; шея напряглась. Но под тонкой ночной рубашкой из голубого акрила, что напоминает шелк, но шелком не является, на ней не было ничего. Под этим акрилом она была голая, еще теплая со сна; груди болтались тяжело, как две дыни.

Сон цеплялся за кончики ресниц, держал тело в мягких, но тяжелых объятиях. Ее беспокойные руки, обретя привычную подвижность, продолжали перебирать на столе бумаги, а Любины глаза, словно притягиваемые невидимым магнитом, не могли оторваться от найденного ею листка и того, что на нем было написано:

Pilgrims in time, migrants, troubled souls  —

What wicked passions brought you to this land?

Some having longings, yearning to be whole.

Some thirsty getting fame or mining golden sand.

Newcomers to the shores of a delivered life

All striving to foresee the future in the hallowed land

That freely opens its gates to passions and desires

Futile and foolish to the very, very end

But then again we’ve all been au fait with solitary nights

Ill-fated visitors, migrants in alien lands

Forgotten maybe, maybe blessed with made-up acumens

Fatigued and bitter wanderers with starry eyes.[110]

6

Он просто не мог это написать. А если написал? Предположим, Люба нашла ранее не известное стихотворение Фроста. Что это значит? Значит, что все было не зря. Что Роберт, ее Роберт, привел Любу сюда; привел, как путеводная звезда. Не зря было все, что принадлежало только ей… Жизнь, строки, которые надиктовывала она сама, ее доселе непутевая судьба. Получается, все было именно ради этого момента. Ради его строк, найденных ею. А где во всем этом она, Люба?

Подумалось, что надо бы вернуть время обратно, повернуть вспять, открутить стрелку часов назад – к тому моменту, когда она поднялась из теплой постели, чтоб идти на поиски неизвестно чего. Зачем? Внутренние страхи подняли ее; погнали, вытолкнули из-под одеяла. Кто написал эти строки? Когда? А если это призрак – пришел, чтобы посмеяться над ней, чтобы напомнить о себе?

7

Люба, несмотря на сильное возбуждение, возвращается в свою комнатку, ложится в постель и засыпает. Ей снится сон.

– Hyla! – кричит она.

Эхо подхватывает голос и, как бывает только во сне, разносит по всему миру. По всем уголкам, пыльным комнатам; проносит над озерами, городами. Голос будоражит, набирает силу, бьется между стен маленькой спальни.

– Hyla! – кричит Люба, испытывая освобождение от той тяжести, что гнула, давила ее всю сознательную жизнь, – тяжести себя. Где-то в мире есть такой уголок, где будет она свободна, сможет распрямить плечи, испытать радость, закричать во весь голос и услышать его голос.

Она просыпается и лежит, все еще смежив веки, удерживая радость, синеву, свободу, полет. Но синева тает, а полет…

Сквозь полотно занавесей сочится утро серым, процеженным светом.

Она вспоминает полет. Волшебным образом, проникнув сквозь двойные рамы окон пятиэтажки в самом центре одного из самых красивых городов Восточной Европы, она плыла над троллейбусами и автобусами, над проводами, над каньоном стройного, как стрела, прямого проспекта, над рекой Мойкой и рекой Фонтанкой. Поворачивала медленно и плавно, устремляясь – куда?

Вспоминает, как стояла на балтийском берегу, жадно вглядываясь в горизонт, сливаясь мысленно с прибрежными камнями, седыми гребнями косых волн, наклоняясь девичьей грудью навстречу влажному ветру, несущему тревогу, брызги, водяную пыль, свежесть и терпкость моря.

Над балтийским взморьем, на старых, зазубренных, опасных валунах дикого пляжа, убежав от семьи, прокравшись через прихожую, где на табуретке стоит ведро колодезной воды, прикрытое чистой марлей, взобравшись на вершину, на рассвете, с корабельными соснами за спиной, легкими шагами пробежав мимо папоротников, качающих зелеными лапками у самой тропы, она выплескивала себя в этот ветер, в эту даль, в серое, плоское небо, сливаясь с природным хаосом и отдавая ему всю себя, – лишь тогда ощущала она единение с миром.

Это была свобода. То, что называют свободой. Радостью. Освобождением.

Это было свежее, бурлящее, дурманящее, грозное, мятежное, яростное чувство. Свобода. Но не от чего-либо. Это была возможность быть собой.

Глава четвертая

Слова

1

Сообщить о своей находке она решилась только на третий день. Два дня провела в метаниях: ходила вокруг фермы, звонила мужу, интересовалась делами сына, выспрашивала о новостях (чем удивила семью, уже привыкшую к ее отсутствию). Дважды на телефонный звонок отвечали, но тут же линия связи разъединялась – Люба подозревала, что в доме появились гости, вернее, гостья. Она не знала чья, мужа или сына, но в лихорадочном состоянии своем не стала даже беспокоиться, а уж тем более ревновать. Давно уже ощущала себя чужой, ненужной; ее нисколько не удивило это потенциальное вторжение. На самом пике нервного возбуждения она даже решилась написать Нине, словно собираясь спросить у нее совета, но электронное послание не отправила – побоялась письменного свидетельства.

Решение сообщить о находке вызрело на третий день легко и логически оправданно. Все, что оставалось сделать, – позвонить куратору и договориться о встрече. Она ждала, что ее будут расспрашивать, подвергнут допросу, что куратор обратит внимание на свежесть чернил, на блеклый текст на обороте листка. Но ничего этого не произошло.

Суета, которая последовала вслед за этой встречей, в принципе предсказуемая, но в ее теперешнем состоянии оглушительная, ошеломила и повергла в ужас. Люба сидит у стола в креслице с низкой спинкой и подлокотниками, вытягивает из холщовой сумки, осторожно поставленной на колени, светлую папку с пожелтевшим листком бумаги, подрагивающей рукой извлекает из нее листок и протягивает куратору; лист дрожит в промежутке между рукой Любы и этим дубовым, внушительным столом.

А потом завертелось колесо событий, с каждым днем набирая угрожающие обороты. Встречи, разговоры, совещания, интервью, почти допросы… Как нашла, почему нашла, что заставило ее искать там, где искать было не положено?.. Потом и это замяли, ибо имела место сенсация. Приехали специалисты, рыскали по всем закоулкам, упрекали за пыль и непорядок, снимали копии, требовали разъяснений.

К тому времени, когда о находке проведали журналисты, L уже стала местной достопримечательностью. Русскоязычная женщина Люба (писательница! – они и об этом проведали, учинив допрос семье и знакомым, выяснив о ней все – настоящее и далекое прошлое), новая американка, простая, скромная женщина, решившая посвятить себя наследию американского национального поэта Роберта Фроста и бросившая из-за этого свою семью.

«Русская поклонница нашего Фроста находит еще одно, ранее не известное стихотворение великого поэта», – писали газеты.

Необыкновенная находка на «Гомер Нобл Фарм».

«Буханка хлеба» вновь предлагает нам духовную пищу.

Почитатели Фроста в долгу у русской литературной дамы.

На этот раз русские сами пришли на поклон к нашему Фросту.

2

Писательница L в ужасе. В одночасье и так грубо ее хрупкое одиночество нарушено: она выставлена напоказ всей Америке, о ней пишут газеты, говорят по телевидению и даже обсуждают в русскоязычном Интернете. Все ее скромные литературные упражнения и попытки извлечены из небытия, вытащены на свет. Ее разглядывают, критикуют, рассматривают со всех сторон; эти люди смеются над ней самой и над ее литературными потугами, над ее скромной, неудачной судьбой, а попутно – над Америкой и американцами. Писательница N засыпает ее посланиями. Люба не отвечает. Она уже стала сенсацией, пусть всего лишь на день; о ней вскоре забудут, но в Сети ее имя увековечено на многих языках.

Нет покоя и на ферме, где ей – впервые – было так хорошо: тихо, покойно, вдали от людей, в самой сердцевине поэзии, наедине с собой. Она все еще бродит по облюбованным ею тропинкам, но ее узнают, здороваются. Доброжелательно, мило. Но она не замечает доброжелательности, мечтая спрятаться, вновь уйти в неизвестность.

3

– Это всего лишь слова! – восклицает Георгий, когда Нина приносит статью о литературной находке Любы. – Слова! Подумаешь, написал какой-то там Фрост, а вы все засуетились. Что мне ваш Фрост! Вы мне интересны, Нина, вы! Ваш ум, ваше желание и ваша страсть! Ваши слова. Что мне ваш американский поэт и его стишки! Подумаешь! Я и сам так напишу.

– Вы не понимаете, Георгий! – решительно возражает ему Нина. – Это сенсация. Этой дуре повезло. Если бы я была на ее месте… Из этого можно сделать имя, целую карьеру. Книги опубликовать!

– Да бросьте, Нина! Вы попросту ей завидуете, пошло завидуете. Напишите что-нибудь сами. Поэт – вне судьбы. Поэт – это мессия. Поэт вечно распят. А вы о чем думаете – имя, книги! Да какой кровью даются эти книги, эти имена! Не надо вам этого, не надо вам этой славы. Бросьте! Будьте лучше пошло счастливы. Радуйтесь цветку и хорошему стейку с кровью. Занимайтесь любовью! Рожайте детей! Живите. Зачем вам эти мышиные хвостики? Не надо вам этого. Незачем вам гнаться за славой, особенно за литературной славой. Это опасный путь.

4

К Любе приезжают муж и сын. Свалившаяся слава докатилась и до ее маленькой семьи. Сразу распознав, в каком затравленном состоянии находится супруга, муж Гриша берет на себя все необходимые переговоры с прессой и с колледжем. Возможности открываются необыкновенные, ведь с его женой стремятся познакомиться самые именитые литераторы.

– Если не воспользоваться ситуацией, тебя тут же и забудут, – не тратя время на подготовку «клиентки» к серьезному разговору, напористо вещает муж Гриша. – Им важнее этот обрывок бумаги, что ты нашла, чем ты и твой поэт Фрост, вместе взятые.

Люба напряженно молчит и прячет глаза. У нее вид подбитой птицы. Возможно, домашней птицы – скорее всего, гусыни. Или курицы. Но ей приятна забота, вызванная даже и меркантильными соображениями.

– Ты меня слышишь? Ни на что не соглашайся, не посоветовавшись со мной.

Люба кивает.

– Они все же должны что-нибудь тебе предложить. Пусть какой-нибудь пост, даже бесплатное обучение со стипендией. Ты можешь попросить должность преподавателя русского языка. А я займу твою должность здесь. Понимаешь?

Она трясет головой. Не понимает.

– Ты им подскажи. Мол, у тебя муж, он может, знает. А ты ему поможешь на первых порах. Введешь в курс дела.

Она опять кивает, наконец понимая, к чему он клонит.

– Квартира бесплатная. Если тебе дадут должность, можно попытаться договориться, чтобы нашему мальчику предоставили обучение в колледже со скидкой, а может, и бесплатно.

Мальчику – сыну – абсолютно все равно. Он не понимает, что за ажиотаж поднялся вокруг его матери. Ему неловко. К тому же дома осталась подруга, с которой он уже вступил в близкие отношения.

5

– Гриша, мне надо с тобой поговорить, – нерешительно, почти шепотом начала разговор Люба. – Я хочу тебе сказать… То есть я думаю, мне так кажется.

– Что именно тебе кажется? – предвидя неладное, спросил Гриша.

– Подожди, я попытаюсь это выразить… Я так думаю, что нам надо расстаться… Нет, мне надо… Я хочу с тобой развестись.

– Зачем? Чем тебе так плохо? У нас с тобой жизнь теперь только начинается.

– Мне надо быть одной. Я поняла, что мне надо быть одной…

– Ты не можешь одна, Люба. Ты пропадешь. Ты же беспомощная!

– Нет. Это ты так думаешь. Ты думаешь, что я беспомощная, и хочешь меня в этом убедить.

– А какая ты – помощная? Что ты будешь делать, как ты будешь жить?

– Это не твое дело. Подумай лучше над тем, как ты будешь жить.

– Да! Правильно! А как я буду жить?

– Да какая разница… какая мне разница…

– Нет, тебе должна быть разница… То есть тебе не должно быть все равно. Ты добрая, Люба, очень добрая. И тебе не должно быть все равно. Ты меня любишь.

– Я? Тебя? Я никого не люблю… я себя не люблю…

– Ну, вот что ты себе придумала? Все будет хорошо, вот увидишь.

– Что именно будет хорошо?

– Все! Все будет хорошо. И тебе будет хорошо! Надо всего лишь привыкнуть. Надо привыкнуть ко всему этому, и тебе будет хорошо.

– Гриша! Зачем мне к чему-то привыкать?!

– Ну, чтобы жить дальше…

Глава пятая

Слабые стихи

1

– Роберт Фрост купил эту ферму в тысяча девятьсот… – так Люба обычно начинала свою экскурсию по дому Фроста.

– Леди, а правда, что у него здесь рядом жила любовница? – спросил мальчишка, что возвышался над одноклассниками на целую голову, лохматую и рыжую. Он перекатывал во рту жевательную резинку, поэтому «true»[111] у него получилось как «through».[112]

– Какая любовница? Ты что, осел, Данкин? Он был старик, помнишь? – попытался урезонить его парнишка в очках.

– А ты думаешь, Пол, старики не могут?.. – усомнился Данкин, а затем задал другой, более соответствующий теме вопрос: – Леди, этот ваш Фрост, он только стихи писал или еще чего?

Люба все еще терялась. Это были не советские школьники, знакомые и понятные – это было новое поколение из нового тысячелетия. Невежественное, веселое поколение. Юные, дремучие американские дети, способные общаться с помощью компьютеров, айпэдов и айфонов со скоростью, превышающей скорость разговорного языка. Но ей было весело. Это было будущее, и она жила в нем, и будущее задавало ей вопросы, пусть лениво и безграмотно. И она старалась на них отвечать как можно подробнее. Ведь она так много знала, так хотела поделиться тем, что накопила, собрала по крохам.

– Никто не смог доказать, что Кейтлин – Кэй Моррисон – в действительности была любовницей Роберта Фроста. Но сам Фрост утверждал, что это было именно так. Слухи и догадки, основанные на стихах Фроста, на его письмах и словах, говорят о близости отношений между поэтом и его «секретарем»…

– Так что можешь рассчитывать на то, что в старости у тебя будет любовница, Данкин! – язвительно заметил Пол, и за его восклицанием последовали смешки, но Люба старалась не обращать внимание на подобные выходки школьников.

– Леди, а правда, что вы нашли его стихи? – озвучил постоянно задаваемый Любе вопрос Данкин. – Вам, наверное, хорошо за это заплатили?

– Данкин, а ты что, собираешься зарабатывать на жизнь подобным способом? – прокомментировал вопрос приятеля Пол. – Немного же тебе удастся собрать наличных… Лучше иди поработай в фирме у своего папеньки!

– Мне действительно удалось найти ранее не известное стихотворение Фроста…

– Вот повезло!

– И мне за это никто не стал платить. Ведь я его нашла здесь, у него на ферме. А ферма принадлежит, как вы знаете, Миддлбери-колледжу…

– Значит, толку нет? Что нашла, что не нашла…

– Ну, почему же? Ведь это же наша с вами культура. Американская культура. Разве этого мало?

Нельзя было забывать, что эти дети – такие же дети, как и ее сын Дэнни, как Кэрен и Элис. Как дети Фроста. Как все дети.

– Мэм, а почему вы сюда приехали? Зачем вам это надо? Неужели стихи еще кому-нибудь нужны? – такие вопросы ей задавали постоянно.

Она отвечала. И даже перестала огорчаться, ведь она при этом отвечала и на мучившие ее саму вопросы.

– А это правда, что вы писатель? – Из-за спины рыжего Данкина вышла девочка. На ней был длинный свободный свитер и узкие джинсы. Она ежилась – казалось, ей было прохладно и неуютно здесь. И опускала глаза. Лишь на мгновение она сверкнула ими – жгучими и глубокими, – словно это были не глаза, а провалы в ночь, взглянула Любе в лицо и тут же опустила ресницы на голубизну нижних век. Лицо ее, маленькое и нежное, светилось матовой белизной.

– Как тебя зовут? – спросила Люба. – Я тебя видела раньше? Ты уже приходила сюда?

– Приходила, но это было очень давно… Один раз.

– Как тебя зовут?

– Элис.

– Элис… Здравствуй, Элис…

– Здравствуйте. Это правда, что вы пишите?

– Правда.

– Как это – быть писателем? Расскажите.

– Я не знаю, что тебе рассказать.

– Я тоже… я пишу стихи… я тоже хочу писать, – сказала девочка Элис. – Я думаю, что я тоже буду, как вы. Я буду писать. Как это – быть писателем? На что это похоже?

– Я не знаю, я никогда не была никем другим, – ответила Люба.

2

Роберт, ты где-то здесь есть. Наверное, это судьба – найти тебя и снова потерять.

– Мне кажется, что я бы сейчас задала ему еще столько вопросов…

– Тебе кажется? Ты никогда не знаешь, чего хочешь, Люба.

– Разве женщина может знать, чего она хочет?

– Почему?.. На свете достаточно женщин, которые знают, чего именно они хотят.

– Им так только кажется. Кажется, что хочется любви. Кажется, что хочется денег, детей, одежек, украшений. И все кажется и кажется. И поэтому все хочется и хочется.

– Я не понимаю тебя…

– А разве ты меня когда-нибудь понимала, Нина? Разве ты себя когда-нибудь понимала?

– Ты всего добилась! Твое имя стало известным. Ты получила такую работу… Что тебе еще надо?

– Ты мне завидуешь, дорогая. Просто завидуешь. Кто это сказал? Оскар Уайльд? Что есть две самые страшные вещи в жизни: не добиться того, что хочешь, или же добиться того, что хочешь…

– Так что, ты несчастлива, Люба?

– Счастлива… несчастлива… Женщина – это такая загадка, Ниночка… Женщина, Нина, это плохое, слабое стихотворение, незавершенное, с неточной рифмой… Ну, что я тебе буду говорить?.. Мужчина, он плотский. Он себя знает с младенчества, свое анатомическое, свое второе «я», альтер-эго… А женщина – это такая мистерия. Feminine mystique… Наше альтер-эго нам не известно.

– Ты про секс говоришь?

– Я про смерть говорю. Мужчина очень рано познает страх смерти. Смерти своего мужского «я». Неизбежную смерть плоти. И примиряется… скорее всего, примиряется.

– Ты хочешь сказать, что невозможен побег из нашей биологии? Тогда ты в хорошей компании. Об этом писал Эрих Фромм.

– Не знаю, не читала.

– Если бы я была на твоем месте…

– Ты на своем месте. Я на моем месте.

– Ты изменилась, Люба.

– Это хорошо или плохо?

– Тебе видней… Тебе-то хорошо или плохо?

– Нина, мне никак. Я все равно не знаю, кто я.

– Что значит «не знаешь»?

– Не знаю. Я много думала об этом. И пришла к выводу, что женщина – это всего лишь идея. Поэтому мы так боимся смерти, так цепляемся за жизнь. Так долго живем.

– Что значит «идея»?

– Ну, идея, понимаешь – в нас есть глубина, провал, пустота… Оплодотворяемая пустота.

– Тогда твое определение женщины напоминает нечто божественное…

– А может, женщина и на самом деле божественна? Потому что она всего лишь идея. То самое главное, что я успела уже сделать, – это я сама. Не мой сын, не то, что я написала, не книги мои, не переводы, не стихи… А я, я сама. И вот эта я – не плоть моя, а я, идея меня, – она должна умереть…

– Ну и что? Все умирают, и ты умрешь.

– Ты знаешь, я хочу верить, что вся я не умру. – И Люба смеется.

Эпилог

Склонилась на холме трава,

Примятая стопой.

К моей любви найти слова

Я не сумел весной.

Я не сумел найти слова

Среди снегов и вьюг…

Но осенью любовь едва ль

Увянет, нежный друг.

Позволь испить из чаши слов,

Позволь излить печаль.

Под сенью снов, под вязью слов

Я так молчал мечтаньем снов,

Я так мечтал молчаньем слов,

Что выплакал печаль.

И в эту сеть собрав улов,

Стопы направив вслед,

Я шел. Меж вековых стволов

Остался прежний след.

Где я мечтал, где ждал тебя,

Где верил в Небеса,

Слова растаяли. Скорбя,

Я слушал птичьи голоса —

Не веря, но любя.

В лесной ложбине у реки,

Где дикий виноград дозрел,

Еще витает образ твой,

Где были мы с тобой близки…

Я был и юн, и смел.

Чей это край? Чей это лес?

И твой, и мой, и наш.

Дурманом веет от полей,

Мерцает мой мираж.

Но этот путь в лесную темь

Завещан нам с тобой.

Прочь от жилья и от людей

Назначено судьбой.

Пускаясь в этот тяжкий бой,

Иду сквозь боль и ночь.

И ты со мной, а я с тобой

В желаньи превозмочь.

Я выбрал скользкую стезю

Меж кленов и берез,

Где дикий виноград лозу

К вершинам превознес.

Попутчики в чужом краю,

Любовники на час…

Мы встретились среди ветвей

И разошлись тотчас.

И долгожданный и случайный,

Вернется друг ко мне,

Неузнанный и безымянный,

Во тьме и в тишине.

Примечания

1

В переводе В. Топорова. – Здесь и далее примечания автора.

2

Давай станцуем твист опять.

3

Знаменитый американский издатель, редактор и книготорговец.

4

«North of Boston» – второй по счету опубликованный сборник Роберта Фроста.

5

Американский издатель Фроста, опубликовавший «К северу от Бостона».

6

Iraq and Afghanistan Veterans for America.

7

Учащийся или выпускник дорогой частной школы.

8

Перевод автора. В действительности стихотворение Фроста «War Thoughts at Home» было найдено в 2006 году Робертом Стиллингом.

9

Russian Hill – Русский холм, район Сан-Франциско, Калифорния, США. Находится на высоком холме, поэтому некоторые улицы поднимаются на него ярусами (например, участки улиц Вальехо-стрит и Грин-стрит). Рашен-Хилл известен своими пешеходными аллеями.

10

All poetry is a reproduction of the tones of actual speech. – Robert Frost: The Man and His Work (New York: Henry Holt, 1923).

11

Sometimes I have my doubts of words altogether, and I ask myself what is the place of them. They are worse than nothing unless they do something; unless they amount to deeds, as in ultimatums or battle-cries. They must be flat and final like the show-down in poker, from which there is no appeal. My definition of poetry (if I were forced to give one) would be this: words that become deeds. – Robert Frost: The Man and His Work (New York: Henry Holt, 1923).

12

There are two types of realists: the one who offers a good deal of dirt with his potato to show that it is a real one, and the one who is satisfied with the potato brushed clean. I’m inclined to be the second kind. To me, the thing that art does for life is to clean it, to strip it to form. – Robert Frost: The Man and His Work (New York: Henry Holt, 1923).

13

A poem begins with a lump in the throat; a home-sickness or a love-sickness. It is a reaching-out toward expression; an effort to find fulfillment. A complete poem is one where an emotion has found its thought and the thought has found the words. – Robert Frost: The Man and His Work (New York: Henry Holt, 1923).

14

Фрост (Frost) – в переводе «мороз».

15

В данном случае это утверждение Любы. Есть предположение, что в романе «Бледный огонь» Набоков провел параллели между главным героем и американским поэтом Робертом Фростом.

16

Shade – в переводе «тень».

17

«Бледный огонь», Владимир Набоков.

18

12 ноября 1956 г. в послесловии к американскому изданию «Лолиты», которое вышло в 1958 г., Владимир Набоков пишет о своей старой вражде к фрейдовскому шаманизму («My old feud with Freudian voodooism»)… Говоря о «венском шарлатане», «Набоков в этом интервью назвал фрейдизм «отвратительным рэкетом» («a disgusting racket») и сказал, что в психоанализе есть что-то большевистское: внутренняя полиция. Фрейдисты опасны для искусства, продолжал Набоков, поскольку «символы убивают чувственное наслаждение, индивидуальные грезы»… Между тем современные набоковеды склонны полагать, что идеи Фрейда и Набокова очень схожи, что раздвоение личности, или «расщепление Эго», у Набокова и Фрейда аналогичны, даже что Набоков присваивает себе психоанализ, заимствуя его у Фрейда. Анатолий Иванов в отзыве о ранней статье Набокова «Что всякий должен знать?» высказывает предположение, будто Набоков как бы чувствовал себя конкурентом Зигмунда Фрейда, ибо сам делал настоятельные попытки заглянуть «по ту сторону сознания» в своем творчестве (И. Л. Галинская. «Владимир Набоков и Зигмунд Фрейд»).

19

«Нэшнл паблик рэдио» (Эн-пи-ар) – национальная некоммерческая организация, базирующаяся в Вашингтоне (округ Колумбия).

20

Переводчик «Лауры».

21

The Bread Loaf Writers’ Conference – конференция писателей «Буханка хлеба», названная журналом «Нью-Йоркер» «одной из старейших и наиболее престижных конференций писателей». Основана в 1926 году. Проводится ежегодно летом в отеле «Буханка хлеба», который находится по соседству с горой, имеющей название «Буханка хлеба».

22

Дороти Кэнфилд Фишер (1879–1958) – писательница и общественная активистка. Занималась реформами образования, общественной деятельностью, а также была автором художественной прозы, литературной критики и книг для детей и юношества. Элеанор Рузвельт назвала ее одной из самых влиятельных женщин в США.

23

В 1900-х годах лишь очень немногие американцы могли себе позволить университетское образование – один из пяти мужчин (как правило, женщины не учились в колледжах).

24

Dismal – гнетущий, давящий, унылый, жуткий, зловещий, мрачный, темный.

25

Я разучился говорить с тобою,

Но подскажи, но намекни мне как.

Согласен – а на что, и сам не знаю.

Я как мужчина с женщиной готов

На крупные уступки. Хоть на сделку:

Ни слова, если хочешь, ни о чем,

Что было бы тебе невыносимо.

Хотя не может быть подобных тайн

У любящих. Нелюбящие могут

Жить в полутьме, а любящие – нет.

Задвижку отодвинула. Не надо.

Не уходи, не уноси беду

Другим – хоть в этот раз. Я твой мужчина.

Пусти меня в свою печаль. Пойми:

И у меня терпенье на пределе.

Меня убьет разлука. Дай мне шанс.

Хотя ты все же чуть пережимаешь.

Да, горе, да, огромная беда

Смерть первенца, – но быть столь безутешной

Весь век в счастливом браке по любви?

Ты думаешь, он этого хотел бы?

Перевод В. Топорова

26

Раз в комнате моей зимой

Наткнулась я на тонкого червя —

Был мягким червь, и розовым, и теплым…

Эмили Дикинсон (1670, LXX; Boston: Little, Brown, 1924, New York: Bartleby.com, 2000). Перевод автора.

27

The Single Hound – Эмили Дикинсон не давала название своим стихам. Один из сборников ее поэзии (1914) был так назван уже издателями.

28

Дом Эмили Дикинсон.

29

Игра слов. «Profess» означает – преподавать, заявлять во всеуслышание, признаваться, преподавать, исповедовать, притворяться, заниматься какой-либо деятельностью и т. д.

30

Королева Элинор – перевод С. Я. Маршака.

31

Перевод В. Иванова.

32

Для Джека, то первое, что я вставила в рамку, чтобы повесить в твоем кабинете – самая первая вещь, которую надо повесить там (на стене).

33

«Домашние похороны». Перевод Елены Кожиной.

34

Перевод М. Шенгаут.

35

How charged with punishments the scroll.

36

«Березы» – перевод А. Сергеева.

37

Eighteen years I’ve spent in Manhattan.

The landlord was good, but he turned bad.

A scumbag, actually. Man, I hate him.

Money is green, but it flows like blood.

I guess I’ve got to move across the river.

New Jersey beckons with its sulphur glow.

Say, numbered years are a lesser evil.

Money is green, but it doesn’t grow.

I’ll take away my furniture, my old sofa.

But what should I do with my windows’ view?

I feel like I’ve been married to it, or something.

Money is green, but it makes you blue.

A body on the whole knows where it’s going.

I guess it’s one’s soul that makes one pray,

Even though above it’s just a Boeing.

Money is green, and I am gray.

(Перевод Наташи Беленькой)

38

Начальные слова из стихотворения Ральфа Уолдо Эмерсона «Судьба»: «Глубоко в нас сидит судьба».

39

Надо изнасиловать судьбу!

40

Перевод Николая Работнова.

41

«We regret that The Atlantic has no place for your vigorous verse» – фраза из письма, полученного Фростом от Эллери Седжвика (from Ellery Sedgwick).

42

Парк Boston Common, расположенный в центре старого Бостона, является самым старым общественным парком в США.

43

Игра слов.

44

Au pair – иностранка, приезжающая по договору из другой страны, которая обыкновенно работает по дому и ухаживает за детьми в обмен на квартиру и стол, обучаясь одновременно языку.

45

Национальная книжная премия в США была учреждена в 1950 году. Победители премии определяются публичным голосованием.

46

Пулицеровская премия (англ. Pulitzer Prize) – одна из наиболее престижных наград США в области литературы, журналистики, музыки и театра. С 1917 года ежегодно в Нью-Йорке в первый понедельник мая происходит вручении премии.

47

Альманах, носящий имя О. Генри, – ежегодный приз имени О. Генри, который получают двадцать лучших рассказов, опубликованных на английском языке в Америке и Канаде.

48

Цитата из стихотворения Р. Фроста «Починка стены»:

Пословицы отцов он не нарушит,

И так привязан к ней, что повторил:

«Сосед хорош, когда забор хороший».

Перевод М. Зенкевича.

49

Цитата из стихотворения Р. Фроста «Починка стены»:

И в сумрак двинулся, и мне казалось,

Мрак исходил не только от теней.

50

Игра слов. «Over the hill» – буквально «за холмом». То есть: пожилой, время ушло, не тот что прежде.

51

Перевод Г. Кружкова.

52

Перевод М. Зенкевича.

53

Перевод М. Зенкевича.

54

– Мам, знаешь что?

– Что?

55

– Я знаю!

56

Так американцы называли Дуайта Дэвида Эйзенхауэра, 34-го президента США.

57

Перевод Б. Хлебникова.

58

Перевод В. Топорова.

59

Перевод В. Топорова.

60

Роберт Фрост, «Неизбранная дорога». Перевод В. Топорова.

61

Перевод В. Топорова.

62

Секретный агент.

63

Женское воображение.

64

«Весь этот джаз» – музыкальный кинофильм режиссера Боба Фосса, получивший Главный приз Каннского кинофестиваля и четыре «Оскара» в 1979 г.

65

Я просто проживаю свою Американскую Мечту, и я только что поняла, что ничто не является тем, чем кажется (Мадонна, «Американская жизнь»).

66

Поскольку мы делим с тобой постель, мы уже не делим с тобой одну и ту же мечту.

67

Поль Верлен. «Весь день льет слезы сердце». Из книги «Романсы без слов».

68

Переведено Джули К.

69

Перевод Г. Шенгели.

70

Мем – единица передачи культурной информации путем распространения от одного человека к другому посредством имитации или обучения.

71

В русскоязычном переводе – «Непроторенная дорога».

72

Я понял, чьи это леса кругом:

У их хозяина – в деревне дом,

И не увидит он, что я гляжу,

Как заметает их снежком…

Перевод Василия Бетаки.

73

The Bread Loaf Writers’ Conference – конференция писателей «Буханка хлеба», названная журналом «Нью-Йоркер» «одной из старейших и наиболее престижных конференций писателей». Основана в 1926 году. Проводится ежегодно летом в отеле «Буханка хлеба», который находится по соседству с горой, имеющей то же название.

74

Перевод Г. Кружкова.

75

Перевод В. Топорова.

76

Перевод Р. Дубровкина.

77

Loser – неудачник, растяпа.

78

Интеллектуал, добившийся успеха.

79

Перевод Григория Кружкова.

80

«Tomorrow and tomorrow and tomorrow» – начало второго предложения одного из наиболее знаменитых монологов из трагедии Шекспира «Макбет».

81

Шекспир, «Макбет». Перевод Бориса Пастернака.

82

Никудышные (психованные, рехнувшиеся) люди.

83

Уроды!

84

…стали слушать сердце.

Слабей – слабей – еще слабей! – и все.

85

Что тут поделаешь? Кто умер – умер,

Живые снова занялись – кто чем.

86

И словно не случилось ничего: день был закончен.

87

Шекспир, «Макбет». Перевод Ю. Корнеева.

88

Перевод М. Зенкевича.

89

Вернись обратно и дай себе самую малость времени, чтобы посидеть и повспоминать. Итальянский кофе, сладкий и чуть с дымком.

90

Единственный президент США, выбранный на два разных срока с перерывом и получивший двойную нумерацию, двадцать второго и двадцать четвертого президента. Он был также единственным президентом от Демократической партии в период полного господства республиканцев.

91

Like a piece of ice on a hot stove the poem must ride on its own melting. (Robert Frost, The Figure a Poem Makes, 1939)

92

Здесь – повсеместно.

93

Разбросанная, рассеянная.

94

«Почему жаждущие причин смертные ищут благоразумия?» – игра слов; reason – причина, оправдание, разум, благоразумие, мотив, рассудок.

95

Я включаю музыку погромче,

Я поставила мои пластинки,

Я запахнула мир снаружи,

Пока не зажгутся фонари.

Может, улицы освещены,

Может, деревьев уже нет.

Я чувствую, как сердце бьется

В такт моей любимой песне.

Перевод автора.

96

Я знал красавицу одну.

Оранжевые ленты вплетены в косу.

Такою чокнутой была,

Да и со мной была едва,

Но все же

Я любил ее.

97

Я все еще здесь,

И ты все еще здесь,

Мы все еще есть…

98

Что во мне такого неправильного?

99

Спасибо о господи

За белый слепой свет

Спасибо о господи

За белый слепой свет

Со дна морей поднимается город

И голова моя раскалывается от боли

Из которой и сделано будущее в дали.

100

A poem begins with a lump in the throat; a home-sickness or a love-sickness. It is a reaching-out toward expression; an effort to find fulfillment. A complete poem is one where an emotion has found its thought and the thought has found the words. – Robert Frost: The Man and His Work (New York: Henry Holt, 1923).

101

Chestnut Hill – район Большого Бостона, в прошлом небольшое предместье, где когда-то селились влиятельные и богатые семьи, а также имели летнюю резиденцию жители Бостона, «бостонские брамины», чье происхождение прослеживается до первых колонистов Новой Англии.

102

Черный блокнот в твердом переплете, запирающийся на эластичную ленту, с закладкой ляссе (товарный знак компании Modo & Modo, производящей канцтовары).

103

Феокрит. Идиллия XIII, перевод М. Е. Грабарь-Пассекк.

104

Перевод Г. Кружкова.

105

Перевод Г. Кружкова.

106

Выдающийся американский поэт по общему признанию и вермонтец по личному предпочтению. Роберт Фрост был поэтом-лауреатом Вермонта и многие годы «Первым гражданином» города Риптона.

107

Не бывало подобного корабля – под парусами или под паром,

Чтоб привозил столько странников к нам вновь и вновь,

Лишь «Мэйфлауэр», ведомый пилигримами,

Направляемый к берегу дерзкой, тревожной мечтой.

108

Игра слов, каламбур.

109

Juggle – жонглирование; фокус; трюк; ловкость рук; обман; плутовство; ловкая проделка; жонглирование словами; бревно; извращение слов; извращение фактов.

110

Пилигримы эпохи, мигранты, заблудшие души,

Что за дикие страсти вас к этой земле привели?

Может, в поисках цельности или покоя,

Может, имя прославить иль золото чтобы найти…

Но, впервые вступив здесь на землю обретших,

Вы стремитесь узнать, что вас ждет на святых берегах,

Что открыли врата для страстей и желаний безмерных —

Часто тщетных и вздорных, как пустые мечты и дела.

И в ночи так горька одиночества чаша

Тех злосчастных пришельцев в чужие края,

Позабытых судьбою и радости все ж не обретших, —

Странников скорбных с нетлеющим блеском в глазах.

111

Правда.

112

Через, сквозь.

Content

Женя Крейн
Не исчезай

Часть первая

Пролог В краю падающих озер

1

2

Глава первая Let’s twist again

1

2

3

4

5

Глава вторая Подобно мертвецам

1

2

3

4

5

6

Глава третья Белые горы

1

2

3

4

5

Глава четвертая Восток и запад

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

Глава пятая Предназначение

1

2

3

4

Глава шестая Появление Фроста

1

2

3

Глава седьмая Легенда о Лилит

1

2

3

4

5

6

7

8

Глава восьмая Лолита

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

Часть вторая

Глава первая Поэт

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

Глава вторая Насыщение

1

2

3

4

Глава третья Поэт-мыслитель или поэт-мститель?

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

Глава четвертая Под соломенной кровлей

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

Глава пятая Дерри

1

2

3

4

5

6

7

8

9

Глава шестая Математика или Нобелевская премия

1

2

3

4

5

6

7

Глава седьмая Бродский в «Приюте»

1

2

3

4

5

Глава восьмая Блюз Иосифа Бродского

Глава девятая Символика

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

Глава десятая Сосед хорош, когда забор хороший

1

2

БУК

3

4

5

Глава одиннадцатая Маски

1

2

3

4

Часть третья

Глава первая «Новый Иерусалим»

1

2

3

4

Глава вторая Встреча с призраком

1

2

3

4

5

Глава третья Люба и Интернет

1

2

Глава четвертая Блог-журнал

1

2

3

Глава пятая У океана

1

2

3

Глава шестая Роман

1

2

3

4

Глава седьмая Безумие

1

2

3

Глава восьмая Пылинки дальних стран

1

2

3

4

5

6

7

8

Глава девятая Тайна

1

2

3

Часть четвертая

Глава первая Дым сигары

1

2

3

4

5

Глава вторая На Ривьере

1

2

3

4

5

6

Глава третья О любви

1

2

3

4

Глава четвертая Странная женщина

1

2

Глава пятая Кэрен и Элис

1

2

3

4

Глава шестая «Гомер Нобл Фарм»

1

2

3

4

Глава седьмая Риптон, Вермонт

1

2

3

4

5

6

7

Глава восьмая Out, out

1

2

3

4

5

Глава девятая Слабость

1

2

3

4

Глава десятая Эксперимент

1

2

3

Глава одиннадцатая Неуверенность

1

2

3

Глава двенадцатая Дочки-матери

1

2

3

4

5

6

Глава тринадцатая Белый кит

1

2

3

4

Глава четырнадцатая Мышиные хвостики

1

2

3

4

5

6

Глава пятнадцатая Голый король

1

2

Глава шестнадцатая Поэзия

1

2

3

4

5

6

7

8

Часть пятая

Глава первая Жена Иова

1

2

3

Глава вторая Кошачьи хитрости

1

2

3

4

5

6

7

8

9

Глава третья Устаревшая женщина

1

2

3

4

5

Глава четвертая Интимная жизнь писательницы L

1

2

3

4

5

Глава пятая В поисках женщины

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

Глава шестая Задача с двумя неизвестными

1

2

3

4

5

6

7

Глава седьмая Побег

1

2

3

4

Часть шестая

Глава первая Hyla

1

2

3

Глава вторая У новых берегов

1

2

3

4

5

6

7

8

Глава третья Пришелец

1

2

3

4

5

6

7

Глава четвертая Слова

1

2

3

4

5

Глава пятая Слабые стихи

1

2

Эпилог

Примечания