Степан Брыль

СЛОВО ДЖЕНТЛЬМЕНА ДУДКИНА

Фельетоны, юморески, рассказы

РАЗРЕШИТЕ ПРЕДСТАВИТЬСЯ!

В первый раз насмешил родителей в 1916 году — родился первого апреля. В детяслях и детсаде не был… за отсутствием их в нашей округе.

Первую заметку принес в газету, будучи школьным учителем. С тех пор работал в комсомольской и партийной печати. Предпочтение отдаю сатире. Наверное, поэтому меня допустили в «осиное» гнездо — марийский сатирический журнал «Пачемыш» («Оса») на правах члена редколлегии.

Премия на Всесоюзном конкурсе фельетонистов не вскружила голову. Считаю: можно писать лучше, что и постараюсь доказать во второй книжке.

Степан БРЫЛЬ

ГРАФИК БАБКИ АГАПКИ

Когда театр гасит огни[1]

В давние времена в одном городе по каким-то причинам закрыли театр. Его дирекция, удрученная крахом и хлопотами в связи с ликвидацией храма искусств, не забыла все-таки о театральном критике. Она преподнесла ему кресло, которое он занимал десять лет подряд. Подарила в знак уважения: все эти годы друг театра был вместе с труппой, переживая ее радости и печали. Он добросовестно смотрел и оценивал каждый спектакль, удачный или провалившийся.

В городе, о котором пойдет речь, есть такой добросовестный и радетельный критик. Не в каждом областном центре найдется незаурядный специалист по театру. Этому городу в данном смысле повезло, что отмечалось даже в центральной прессе.

Непонятно, в знак какого уважения дирекция… не пустила критика в театр. Художественный руководитель и главный режиссер драматического театра Б. С. Володин захлопнул дверь перед носом критика. Нет, разумеется, не вечером перед спектаклем — худрук не дошел еще до того, чтобы не пускать в театр не угодных ему зрителей с билетами в руках. Критик шел днем, на разбор спектаклей, который делал московский профессор. Приезд режиссера МХАТа был событием не только для труппы, но и для критика, друга театра. Хотелось поучиться у старшего товарища, «Провинциал» жаждал узнать новое от москвича.

Приезд профессора явился для критика, действительно, событием, печальным и страшным. Конечно, не по вине самого профессора. Хотя теперь пытаются на него свалить ответственность за инцидент. Приезжий-де выразил желание беседовать с труппой по «чисто внутренним делам театра».

Не думаю, чтобы профессор занимался прозаическим вопросом найма и увольнения гардеробщиц. Все же остальное «во внутреннем» мире театра живо интересует и театрального обозревателя.

А если хотите, Борис Семенович, то друг театра интересуется и гардеробом, ибо, как говорил Станиславский, театр начинается с вешалки.

Инцидент усугубляется еще тем, что отлученный от театра критик является… членом художественного совета этого театра. Он и член правления местного отделения Всероссийского театрального общества. Как видите, это совсем не посторонний человек. К тому же он нештатный корреспондент республиканской газеты.

Но что до того Б. С. Володину! Он и штатных сотрудников редакции не пустил тот раз на порог. Швейцар так и заявил:

— Не велено пущать!..

И тоже ссылаются на профессора. Но ведь сам приезжий приглашал представителей печати на свою беседу с артистами. Этого, оказывается, не знал Володин и потому никак не может свести теперь концы с концами. Конфуз!

За что же попали в немилость Бориса Семеновича корреспонденты?

Да за то, что газета осмелилась покритиковать спектакль «Цирк зажигает огни…»

— Как сметь свое суждение иметь?! — повторил Володин слова классика.

Ему, видите ли, очень нравится свое детище — новый спектакль. А газете совсем напротив. Заодно и публике. Она даже проголосовала против него своими ногами. На днях я был свидетелем печального зрелища: театр гасил огни при несостоявшемся спектакле. Было продано только 35 билетов на 800 мест дворца-театра…

Володин отлучил от театра не только критика, но и публику. Хотя ее-то он усиленно приглашает. Выступает по радио, показывает фрагменты «Цирка…» по телевидению.

Приспешники худрука утверждают: публика невзлюбила труппу из-за критики в печати. Но верят ли они сами в свои, по меньшей мере, странные утверждения? Это же поклеп на газеты и недоверие к зрителю. Местная печать не раз хвалила спектакли. Разумеется, интересные.

Ну, а зрители, как говорится, и сами с усами. Зритель, он теперь многое понимает. Его на мякине не проведешь. Ему содержательную современную пьесу подавай. Отличной игрой актерского ансамбля, талантливой режиссурой бери его за сердце. Чтобы дух захватило! Чтоб сидел он, миленький, до поры до времени притихшим, зачарованным… В битком набитом зале… И взорвался бы бурей оваций после занавеса.

Вот тогда и с критиком дирекция будет в ладах. И не придется ей сторожить у двери. Неблагодарное это занятие для худрука. И неблагородное.

Липовый сувенир

— Что бы такое захватить для Лариски? — посоветовался я с женой за неделю до отъезда в Москву. — Подарок бы маленькой родственнице, а?

— Банку варенья или грибов маринованных…

— В Москве, поди-ка, нет варенья, — возразил я. — И грибы в тамошних лесах не хуже, чем у нас. Надо бы на память что-нибудь.

— Ну, тогда лапти, — сообразила жена.

— Это почему же?

— А всё лапти от нас увозят. Командированные по десять пар закупают. Помнишь, с телецентра приезжали, «Сказ о Марийском крае» ставили и тоже лаптей воз увезли.

— Так, может, для сцены? Однажды в Якутский театр отправляли: у них там унты да ичиги, а актеру, игравшему русского мужика, потребовались лапти.

— Да не для сцены, тебе говорят, а для знакомых увозят. Дескать, экзотика, — пояснила информированная супруга. — К тому же в ванной ходят в лаптях, по плитке скользят, на босу ногу. Это теперь модно…

— Ах, модно? Экзо-отика? — В этот миг мне вспомнилось, как в некоем фильме молодые старички издевались над лаптями и народной песней «Летят утки». — Так вот что: лапти не повезу и ты не смей! — сказал я с твердостью, на какую был способен раз в году. В общем, сказал, как отрезал.

— Ну, ладно, ладно… Не надо лапти, — согласилась жена. — Только чего найдешь, посмотрим…

— Ого, город на полтораста тысяч населения, промышленность кругом, бытовка всюду и чтоб ничего не нашлось для подарка ребенку — чепуха!

И поиски начались. Сначала мы бегали по магазинам вместе, потом разбили город на две приблизительно равные зоны и стали обходить торговые точки порознь, дабы успеть до отъезда.

— У вас что-нибудь местное есть в продаже? — спрашиваю в магазине промторга.

— А зачем вам местное? Мы привозными пианино и баянами затоварились. Купите, пожалуйста, век благодарить будем. За поддержку в плане товарооборота…

— Мне бы в плане сувенира. Для девочки. Махонькие гусли, например.

— Не держим, — соболезнующе произнес продавец. — Не выпускают. А вы купите, знаете что?

— Что? — душа моя возликовала надеждой.

— Аккорд для гитары…

— Наш?

— Ленинградский! А гитару без струн на барахолке найдете. Вот и своя собственная конструкция…

В другом месте предложили трубу для духового оркестра, поскольку целиком оркестр мне не по карману.

Магазин учебных пособий мог продать чудесную, завозную лягушку, помещенную, возможно, в раствор местного спиртзавода.

— Сходи в салон, — сказала вечером жена, уставшая от беготни. — Это в твоем микрорайоне.

На утро я ринулся туда.

Всяких безделушек там было видимо-невидимо. Про янтарные и спрашивать не стал: потому что прибалтийские они, а мне надо свои.

— Лани — наши? (Может, думаю, в честь старинного герба нашего города).

— Ростовские.

— Орлы?

— Орловские.

— Матрешки?

— Загорские.

Поясняю, что мне надобно.

— Купите картину местного художника. Только триста рублей… Дорого? Тогда берите матрешку, а московскую этикетку оторвите. Сама барышня вполне сойдет. Первый сорт, хоть и деревянная, — пошутила добродушная продавщица.

Но мне не до шуток: время отъезда приближалось.

Короче говоря, стучусь в министерство торговли. Объясняю руководящему товарищу: республика идет в гору, а в Москву по-прежнему лапти возим. В старое недоброе время, как уверяет Короленко, в здешнем крае тросточками торговали, а теперь и их нет. И маленьких корзин ивовых не сыщешь.

— Сами бы купить рады, — озабоченно отвечает руководящий, — да нет ничего. Помню, к юбилею республики заказывали парфюмерный набор «Салика». Рецептура была московская, коробка ленинградская, а духи изготовлялись в Казани. Хлопот было много, но сделали. Между прочим, Казань продолжает выпускать «Салику»: всюду пользуется спросом. Я недавно в Сочи купил… Кстати, загляните в универмаг, кажется, должны были привезти.

— Да мне бы подарок для девочки.

— Пожалуй, ничего не предложим.

— А можно что-нибудь придумать?

— Конечно, можно. Не говоря уж об игрушках, следует съестное, точнее сладкое, продавать детям в соответствующем оформлении.

— Нельзя ли, — спрашиваю, — марийский мед отпускать в миниатюрных бочоночках? Или в туесках из бересты? Чтобы, значит, мед скушал, а красивая — с узорами и надписью «Привет от марийских пчел» — бочкотара осталась. Как памятная шкатулка.

— Отчего же нельзя? Можно.

— А конфеты в йошкар-олинскую упаковку подходящую нельзя?

— Опять же можно! Поляки, например, в маленькое решето конфеты складывают и культурненько продают. И у нас решетца из лубка можно…

— Так в чем же дело?

— Вы к нам не по адресу попали. Обратитесь в минместпром. Наше дело торговое: что дают, то и продаем…

Ну, а пока я повез Лариске… лапти. Под торжествующий взгляд жены.

Липовый сувенир. В буквальном и переносном смысле. За пятьдесят копеек.

Слово джентльмена Дудкина

Говорят, в иных местах джентльмены настоящие водятся. У нас тоже имеются. Правда, пока их маловато, но в перспективе они могут обозначиться в массовом количестве. Потому что стать джентльменом проще пареной репы.

В одном городе построили поликлинику. Когда новое здание принимала комиссия, обнаружился изъян в теплопроводе. Трасса проходит от больничного корпуса на длину 266 метров. На этом расстоянии нет смотровых колодцев — ни единого! Подумала авторитетная комиссия и решила:

— Вырыть колодец!

К этому мнению присоединились представители стройуправления.

— Вырыть! — решительно подтвердил начальник управления Б. И. Дудкин.

Было это туманной осенью.

Шло время. Ждут-пождут медики — нет смотрового колодца. А долго ли до беды: вдруг прорвет трубу!

Беда нагрянула — в начале зимы поликлинику затопило. Бросились медики к строителям. Общими силами с трудом отыскали, откуда льет вода.

Кое-как заштопали дыру. И вновь всплыл тревожный вопрос: нужен колодец! Вскоре на авторитетном заседании товарищ Дудкин встал и сказал:

— Слово джентльмена! Колодец будет через пять дней. Завтра же пошлю машину кирпича.

Главврач больницы, добрейшая и тактичная Анна Петровна поверила. Успокоились и врачи поликлиники.

А как же иначе? Нельзя, в самом деле, не верить человеку, который дал слово джентльмена!

…Прошел год. Машина кирпича, привезенная по приказанию Дудкина, долго лежала у поликлиники.

Теперь кирпича уже нет, испарился.

А Дудкин существует, улетучиваться никуда не собирается. И потому именно ему, а не кому другому продолжают звонить из больницы:

— Как же с колодцем, Борис Иванович?

— Ах, извините, запамятовал!.. Закружился, понимаете. Но слово джентльмена! Завтра же пошлю рабочих. А о кирпиче вы не беспокойтесь — подвезем, много ли его надо, сущий пустяк!..

Нет, мы беспокоимся теперь не о кирпиче — о самом джентльмене Дудкине печемся. О его торжественном слове. О его чести. На карту поставлено само благородство! Быть или не быть джентльмену? — вот в чем суть.

Обеспокоенный главврач обратился в общественный совет больницы. Совет, как и полагается, посоветовал еще раз напомнить начальнику управления о его торжественном слове джентльмена. Попутно спросить, почему он много лет строил радиологический корпус, почему так долго вел телефонизацию больницы? Ведь бронекабель лежал без движения два года.

У Бориса Ивановича могут найтись отговорки: дескать, не все от него зависит, объекты сложные… Ну, а вышеупомянутый колодец — сложный объект? Электроника нужна? Тут уж крыть нечем.

Со своей стороны я бы посоветовал главврачу одно-единственное средство: джентльмена Дудкина вызвать… на дуэль.

Представляю живописную картину:

— К барьеру! — кричит взъяренная Анна Петровна и взводит курок пистолета.

Удрученный Дудкин подставляет свой высокий, деловой лоб. Раздается выстрел — и ах… я не берусь рисовать ужасные последствия поединка.

Врач, очевидно, не пойдет на такой шаг. А жаль! Насколько мне известно, сатисфакция — вернейшее средство наказать джентльмена. Чтобы впредь не бросал слов на ветер.

Плоды просвещения

Павка любит книги. Читать он не умеет — ему только пять лет. Зато какие хлопушки делает из листков— девчонки во дворе аж захлебываются. Не от восторга — от страха. Обыкновенно Павка тихохонько подбирается сзади и ка-ак даст у самого уха, будто из ружья!

А вчера он смастерил змея. Из карты мира. Вырвал ее из этой, как ее, эн… клопедии. Толковая книга! Павка был совсем маленький, когда папа принес ее. В ней картинки мировые: змея красная — аспид называется, рыбы разные, даже пила есть; только дрова пилить нельзя. Мама говорит: редкая книга, какую хочешь кастрюлю накрыть можно.

Об этом Павка рассказывал друзьям, пока запускал змея. Все шло хорошо. Юный энциклопедист радовался успеху. Да вот беда, ветер помешал. То есть сперва он помогал и закинул змея высоко-высоко. А потом ка-ак рванет! Нитка и лопнула…

Не растерялся Павка. Детское горе мимолетно.

— Ух ты, как арективный полетел! — крикнул он вдогонку, задрав голову.

Потом Павка сорвался с места:

— Постой, ребята, я снова склею, — и сам со скоростью «арективки» понесся на кухню.

Он знает, что за эту «Эн… клопедию» ему не влетит. Она не своя, пришлая.

…Бедное, бессловесное существо — книга! Чудо из чудес, книга порою настолько беззащитна, что нуждается в покровителе.

Ну, как не защитить ее, например, от Ивана Алексеевича Панилова, человека, между прочим, с высшим образованием. Мы не знаем, есть ли у него сынок Павка, но чужие книги в его доме, как правило, приводятся в негодность. А судьба некоторых вообще неизвестна, несмотря на все старания библиотечных работников вернуть их на полки.

Четыре года назад Иван Алексеевич увлекся писательницей Антониной Коптяевой на почве романа «Дружба». Увлечение перешло в любовь. Так у Пани-лова оказались два номера журнала «Октябрь». Проще говоря, он их прикарманил.

Дружба дружбой, Иван Алексеевич, а книжечки все-таки врозь… надо держать: свои — дома, а библиотечные — где им полагается быть.

Пожалеть бы и библиотекарей, которые порой занимаются явно не своим делом.

Работники библиотеки Дома политпросвещения — люди не гордые. Особое внимание они оказывают Григорию Демидовичу Перепелкину. Первый раз просили его вернуть книгу через сослуживцев. Затем лично ему звонили пятикратно. После дали передышку, года два не беспокоили, а потом послали письменное извещение. А Григорий Демидыч, несмотря на длительную осаду, не сдается. Библиотека, как стало известно, опять готовится к штурму… Ничего не выйдет? Охотно верим. Опыт у вас, Григорий Демидыч, есть.

И что за надоедливый народ эти библиотекари! Другие бы давно отвязались. А эти понять не могут: человек занят, некогда ему ходить по пустякам. Помнится, когда Григорий Демидович брал одну из книг, он работал в Маркоопинсоюзе. Давненько это было. Союз этот прикрыли, на новую работу Перепелкина бросили. В хлебокомбинат. Не успел освоиться с процессом хлебопечения, а его уже в какую-то мастерскую перекинули, а потом на пост директора горпищекомбината. Разве ему до библиотечных дел было?

Да и привычка к чтению нужна. А если нет ее?

Или вот работники республиканской библиотеки к Василию Фанерову пристают. Комсомолец, инженер. Человек занятой. А его беспокоят — послали семь открыток. Так и станет он на них отвечать!

Да, действительно, в прошлом году он брал книгу «Первичная обработка льна» и научно-фантастический роман «Астронавты». Так разве отказывается их вернуть? Вопрос времени. Его просто не устраивает краткость срока, на который выданы книги — за две недели «Астронавты» еще можно перелистать, а первичную обработку льна за такой срок разве изучишь? На это в институте годы требуются. А тут, видите ли, две недели! Смешно и грустно! Вот именно грустно!

Сергей Петрович Торгунов вот уже два года, как не может расстаться с романом болгарского писателя Димова «Табак». Втянулся! За Сергеем Петровичем и другие книги числятся: «Лунный камень» Коллинза, «Ратоборцы» Югова, «У Тихого океана» Сычева… Как видите, Торгунов — читатель всесторонне развитый, интересы у него разнообразные.

…Пока мы вспоминали дорогих (для государства) читателей, Павка показался во дворе с новым змеем в руках. Ничего удивительного: библиотек у нас хватает, книги отец приносит. Читать только некому: Павка мал, а отцу недосуг. Впрочем, в первом томе энциклопедии отец все-таки успел прочесть: «Абонемент— право пользования библиотечными книгами».

И это уже определенные плоды просвещения,

График бабки Агапки

В размеренную жизнь моей соседки Агриппины Дмитриевны ворвалось событие. Нежданно-негаданно приехала из Сибири младшая дочь, не бывавшая у нас много лет. Прибыла не по расписанию. То есть согласно расписанию железнодорожному, а не бабкиному — у нее собственный график имеется.

Ну, как водится, родные обрадовались, обнялись, почеломкались, наговорили кучу любезностей друг другу.

— Ох, ты моя серебряная — вся голова у тебя из драгоценного металла, — сказала Верочка.

— А ты, девонька, вроде еще похорошела…

— Замужество в пользу, — и с этими словами молодая женщина вытащила из-за спины румяного карапуза, державшегося за мамину юбку.

Ну, опять, как водится, бабушка обрадовалась, расцеловала внука, спросив дочь при этом, как у него резались зубки, переболел ли «корихой» и почему приехали без отца ребенка. На что Вера отвечала:

— Зубки, слава богу, хорошо перенес, корь миновала, а муж Вася следом будет — самолетом прилетит.

Между прочим, сразу выяснилось, что он тотчас заберет жену в Крым, а Юрочку они доверят попечению бабушки.

— Понимаешь, мама, только на тебя мы можем оставить своего единственного, — доверительно сказала дочь. — Ты всегда была такая внимательная, такая заботливая…

После этой лестной аттестации бабушке ничего не оставалось делать, как познакомить Юрочку с двоюродным братом Толей, все это время наблюдавшим сцену встречи из-за дивана. С племянником Вера, разумеется, тоже поздоровалась по-родственному, очень тепло, воскликнув при этом самым натуральным голоском:

— Ах, какая прелесть! Весь в сестрицу Лидочку. Поцелуйтесь, детки. Теперь вам не будет скучно…

На другой день, когда молодая мать убедилась, что сын привык к бабушке и все так чудесно устроилось, прилетел Вася. Еще через сутки молодые укатили в благословенный Мисхор. Слушать волшебную сказку о русалке, приплывшей из дальней страны к родному берегу…

А рано утром следующего дня бабка Агриппина разбудила меня и попросила поглядеть за ее воинственными внуками, которые уже вчера успели надоесть друг другу. Оказывается коренной житель Толик, не взирая на близкие родственные связи, зажег юному сибиряку фонарь под левым глазом. Сама бабуся повела в детский сад Ленку, родную сестренку Толика.

— Вы уж, пожалуйста, посмотрите за ними, Александр Степанович, а то, неровен час, мой пострел и вдругорядь «отоварит» гостя… Недолго осталось ждать родителей Толи и Лены, путевки у них сочинские кончаются.

— Хорошо, хорошо, Агриппина Дмитриевна-а-а, — протянул я не с пламенным энтузиазмом, — пока-а-ра-а-улю… — И тут же пригрозил: Ну-ка вы, вояки, только пикните у меня!

Вечером соседка снова пригласила меня приглядеть за «сущими бесенятами», пока приведет Ленку из сада.

Короче говоря, около двух недель пролетело у нас, я бы сказал, живо, увлекательно. И когда уже моя и бабкина радость общения с братиками стала полностью иссякать, прибыли сочинцы. Загорелые, крепкие. Встретили мы их горячо. Я готов был плясать трепака (если бы не ослабел за эти дни), а бабка Агапка искренно прослезилась. Это были, верьте мне, слезы счастья.

В отличие от Верочки сочинцы приехали почти строго по графику бабуси. Они не могли задержаться. Ибо знали: в те же дни уезжала на курорт старшая Дочь, Анна. Отбывала с супругом, на Рижское взморье, куда, сами понимаете, малых детушек везти далеко и каковые, вполне уместно, перекочевали к бабушке.

С их ребятками и гостившим Юриком мы отлично ладили немногим более месяца.

Следующим по бабушкиному графику уезжал сын Валерий с женой. К теще в гости, на Украину. Он оставил матери-пенсионерке целый выводок несмышленышей.

И правильно сделал, рассудили мы с бабусей: нельзя пускаться в дальнюю дорогу с маленькими. Одно беспокойство с ними в вагоне: пеленки негде постирать — посушить, молока свежего не достанешь. К тому же болячку какую-нибудь могут прихватить — чистоту в поезде трудно соблюсти. И в вагонах летом жарко.

Этих внуков (без уехавшего Юрика) бабка нянчила легко, имея уже некоторый опыт дошкольного воспитания.

Последней отдыхала дочь, Нина. Тоже с мужем. На «Золотых песках» в Болгарии. За них мы не просто радовались — мы торжествовали! Еще бы, заграница! Не у каждой провинциальной бабуси удостоились дети такой чести!..

К тому времени подходил моросящий сентябрь. Летний график был выдержан. В основном… если не считать, как уже сказано, внезапного приезда нарушительницы порядка Верочки и срочного водворения бабуси в городскую больницу. Ввиду перегрузки при воспитании внуков.

Придется любвеобильным детям моей соседки поточнее условиться к будущей весне. Чтобы не было непредвиденных случайностей в размеренной графиком жизни бабки Агапки. Главное, перегрузок и недогрузок. Бабуся нуждается в ритмичной работе.

Что касается меня, то пусть ее дети не беспокоятся: я превосходно отдохну и зимой. На лыжах, за речкой. И вполне наберусь сил для обеспечения отдыха детей моей соседки, которую я искренне уважаю.

Сказка и быль

В некотором царстве, в некотором государстве жил-был богатый человек. Богат был настолько, что не знал, куда деньги девать. А деньги, между прочим, тяготили его, и задумал он тратить их любыми путями. Испробовав разные средства, богач решил открыть портняжную мастерскую. Это было не обычное заведение: в нем шили только воротники к одежде, все остальное втридорога покупалось на стороне. К собственному вороту кое-как пришивалось купленное почти готовое пальто и за полцены сбывалось заказчику… Богач, как и следовало ожидать, вылетел в трубу.

Нечто подобное произошло однажды в селе Еласах, в правобережье Волги. Директор местного леспромхоза Василий Максимович Пораев решил как можно больше израсходовать денег. Он набрал административный штат: мастера леса, двух бракеров, старшего бухгалтера, счетовода-кассира, конюха-истопника и собственной персоной возглавил этот аппарат. Канцелярия заработала. Пыль бумажная столбом поднялась…

То ли надоело служащим переливать из пустого в порожнее и обратно, то ли бухгалтер смекнул, что ревизор может нагрянуть, только подсказали Пораеву набрать нескольких рабочих и обзавестись техникой.

— Неужто надо? — спросил он.

— Да хотя бы для видимости… Ведь никто не поверит, что директор и бухгалтер сами лес рубят.

— Ну, разве для видимости. А то я и без рабочих нарублю дровишек! — хитро возразил Пораев.

Но все-таки нанял с пяток лесорубов, двух шоферов и получил две старенькие, почти со свалки, автомашины. Теперь уже никто не мог назвать бездельником руководителя леспромхоза: летели не только канцелярские бумажки, но и щепки.

Оставался пустяк — заготовить и вывезти четыре тысячи кубометров древесины. Для этого планировалось израсходовать двадцать пять тысяч рублей.

Прошло три квартала, и леспромхоз намного перекрыл годовую программу. Дал шесть тысяч кубометров леса. При этом собственные заготовки составили сорок процентов к плану. Зато готовыми скуплено у Татарского лесосбыта четыре тысячи триста кубометров. Пальтишко прикуплено, но ворот свой!

Что из того, что убыток получился в полтора раза больше планового. Да «утонуло древесины» при сплаве на семь тысяч рублей…

И вот как-то встретились в лесосеке на левом берегу Волги, в ста верстах от нагорных Елас, два директора— Козьмодемьянский и еласовский. Присели на пеньки и разговорились.

— Слышь, Максимыч, передай-ка мне одного бракера и мастера леса, и я нарублю тебе эти несчастные четыре тыщёнки кубиков, — предложил козьмодемьянец. — Распускай свою контору, намного дешевле дрова обойдутся.

— Какой дешевый нашелся! Дорого, да мило, дешево, да гнило, — отшутился Пораев.

— Да ведь руки, небось, тоскуют по настоящей работе? Людей освободишь от безделья…

— Ничего, — перебил Пораев, — им и тут ненакладно. — И довольно зло добавил — Да чего ты пристал как банный лист? Тебе-то какая забота?

В самом деле, и чего пристали к человеку? Кому какое дело? Вон товарищу начальнику топливного Управления давно бы пора заняться убыточными леспромхозами, да и то не пристает к директору Пораеву…

Было и быльем поросло, молвится в народе. Быль молодцу не в укор. Отошла история с карликовыми леспромхозами-нахлебниками в область сказки. Экономическая реформа заставила считать государственный рубль. И все же не следует забывать о прошлом. Немало еще осталось любителей с неимоверной легкостью сорить казенными деньгами.

После ярмарки

Ехал на ярмарку ухарь-купец…

— А зачем, собственно, ехать? — спросил себя Михаил Михайлович. — Старо, как мир! Для чего беспокоиться, когда можно у себя на базе устроить этот самый торг? Мы люди оптовые, пусть к нам едут купцы.

— Правильно! — согласимся мы с Михал Михалычем. — Чем возить образцы товаров по районам, как это делает, например, Всесоюзная торговая палата, проще пригласить торговых представителей для оформления заказов. Так тоже бывает.

И ярмарка состоялась. На республиканскую базу «Рособувьторга» прибыли начальники торговых отделов и эксперты-продавцы из всех райпотребсоюзов и сельпо.

Не скрою, у них разбежались глаза. И было от чего: на стендах имелось все, от суровых кирзовых сапог до легкомысленных туфелек.

Заметив восхищенные взгляды, гостеприимный хозяин предлагал:

— Выбирайте, что надо! Не лаптями торгуем!

И начало сделкам было положено. На деловом языке это называлось «согласованием спецификаций на поставку кожаной и резиновой обуви». Цифры отразили количество закупленных пар по определенным моделям и обозначенным ценам в пределах отпущенных фондов.

…Слухом земля полнится. Прослышал о столь удачной ярмарке мой знакомый колхозник из Заозерья Иван Петрович Жданкин.

— Ну, — сказал он на радостях, — буду с сапогами. Хоть на ферму, хоть на рыбалку.

Ждет-пождет Иван Петрович — нет в лавке сапог.

А откуда быть в сельпо тем сапогам, если они с базы еще не выбраны.

— Почему ж нет этой выборки? — интересуется в потребсистеме Жданкин.

— А потому, — отвечает начторг райпо, — что договора у нас нет с базой обувьторга.

— Но ведь ярмарка была…

Наивный человек мой знакомый из Заозерья! Он думает торгуют по-старинке: у вас товар — у нас деньги, по рукам — и деньги ваши, калоши наши. Или еще как бывало: баш-на-баш, сколь придачи дашь? Это когда товарообмен был.

На обувной же базе произошел товарообмен. В начале года оттуда направили бумагу Марпотребсоюзу: «При этом высылаем ассортиментные спецификации на поставку вашим торгующим организациям кожаной и резиновой обуви в соответствии с договоренностью на ярмарке».

Заглянули кооператоры в свои записи, сопоставили с присланной бумагой и увидели: не показаны в ней ни модели, ни многое другое, о чем договаривались в декабре. И возвратили филькину грамоту.

Через пять дней с обувной базы была получена серьезная бумага: «Нет, не филькина грамота, все по форме. Хотите — обувь берите, какую дают, не хотите — не берите».

Вмешался Госарбитраж. Но уже было поздно: договаривались о поставках обуви в декабре, а тут первый квартал нового года истек.

Рассказал я об этом Ивану Петровичу Жданкину, у которого сапоги давно каши просят.

— А на кой ляд мне такая ярманка! — воскликнул он. — Мне сапоги подай…

И плюнул с досады.

БРОЖЕНИЕ УМОВ

Не надо цветов!

Вы за цветы?

Я против. Заявляю решительным образом. Почему? А вот почему.

Лежу я в городской больнице. За окном лес в зимнем уборе, мороз страшенный. В палате — благодать, тепло. Она «янтарным блеском озарена», как сказал поэт. Душа радуется.

Но выйдешь в коридор, насмотришься на гастритиков и язвенников, послушаешь от нечего делать мрачных гипертоников — и у самого давление подскакивает. Возвращаешься в родную палату.

Тут у нас хороший народ подобрался. Один — юрист со стажем — всякие виды видывал, в сложных переплетах бывал — его никакими мрачностями не удивишь, веселые истории любит рассказывать, хоть и болен тяжко. Другой… Нет, о нем нельзя говорить без улыбки. Он, наверное, был бы здоров, если б не его прямо-таки космический аппетит. У этого на уме и на языке всегда еда. Третий — сельхозработник, все больше о предстоящем севе толкует, о семенах и прочем.

Вот в этой палате я и спасался от унылой обстановки приемного покоя и меланхолии коридоров, как вдруг…

Вдруг в считанные секунды больных будто подменили. Гастритики и язвенники заулыбались, как модницы перед зеркалом. У гипертоников прекратились головные боли. И даже обладатели каменной болезни оживились. Мощная колонна улыбчивых людей двинулась по коридору к повеселевшему холлу, в центре которого сиял… букет роскошных цветов.

Великолепные розы были принесены одному из больных. Не иначе как через высокое знакомство с оранжерейными работниками. Доставлены на машине сквозь трескучий мороз. Ах, что это за чудо — цветы в больнице! И уже кажется, что не страшны уколы, не горьки лекарства. Прочь кислородные подушки!

А сестры, сестры, на столе которых горделиво водрузились розы, стали еще очаровательнее. Веру мы стали величать не иначе как сестричка-зарничка. Марию Никифоровну — Аврора, а Надю — Северное сияние. Все расцвело!

От букета отделили малую толику в кабинет врача. Другой цветок стал достоянием шахматного победителя как переходящий приз. И — сразу повысился уровень мастерства местных Алехиных.

А люди все шли и шли к букету и беспрестанно ахали. Можно сказать, наступило всеобщее благоденствие и ликование.

И уже половина обитателей палат твердо решила вскоре покинуть лечебницу. Еще один — два букета, и врачи остались бы без работы.

Этого, увы, не случилось. Цветов больше не было. Напрасно мы выпрашивали их по телефону у знакомых и родственников, звонили в оранжерею и горкомхоз.

— Вы что, спятили: цветы зимой? — удивлялись одни по ту сторону больничной стены.

— Вы где: в Йошкар-Оле или в Ленинграде? — недоумевали другие.

И потускнели палаты, даже наша неунывающая, помрачнели холл и коридоры. И уже заметнее обозначилась трещина на потолке, сданном строителями вместе со всем зданием «на отлично». Стали спотыкаться больные на небрежно настланном линолеуме. Посуровели медсестры, теперь угрожавшие шприцами, словно копьем.

И подумалось: не надо было цветов, если они так редки. Если их можно достать раз в год, да и то по знакомству.

А может, все-таки нужны цветы?

Мы научились выращивать картошку. Огурцы на гидропонике. Зеленый лук у нас всю зиму. Но ведь не луком единым жив человек. Особенно ежели он влюбленный и торжественно шествует в загс. Или, на худой конец, оказался больным, как в упомянутом прискорбном случае.

В одном учреждении

Славная должность у Петра Матвеевича Огаркова. У других что за работа — дыхнуть некогда, а у него без спешки, спокойненько.

Петр Матвеевич обычно идет на службу пораньше, в начале девятого.

На улице то и дело попадаются знакомые. Со всеми Огарков учтив, со всеми, кажется, одинаков. Но это если посмотреть со стороны. А на самом деле Петр Матвеевич совсем не такой. Даже в кратком приветствии он умеет оттенить свое отношение к встречному.

— Привет! — буркнет на ходу знакомому чином пониже, хотя и старому школьному товарищу…

— Доброго здоровьица, Михаил Петрович, — раскланивается Огарков с управляющим конторой Госбанка.

Без четверти девять Огарков за рабочим столом. Достав папку, он выкладывает на стол какую-нибудь бумажку, затем открывает чернильницу, берет бездействующую авторучку и, обмокнув перо, кладет ее кончиком пера на край чернильницы, как будто уже начал что-то писать. Приготовившись к сочинению деловой бумаги, он со спокойной душой уходит в коридор. Через минуту Петр Матвеевич появляется в общем отделе учреждения, куда поступает почта.

— Представительнице прекрасного пола наше особое! — кланяется Огарков секретарше в надежде на то, что ему, а не другому сотруднику с утра перепадет пачка газет и журналов. Обычно начальник, появившись в десятом часу, непременно заберет самые лучшие издания и в первую очередь «Крокодил» и «Огонек».

Секретарша, расчесывая перед зеркалом свои подозрительные кудряшки, кокетливо отвечает пришельцу:

— С хорошей погодкой вас, Петр Матвеич!

Легонько ругнув нынешнюю жару, кавалер уносит добычу. У себя в отделе он жадно впивается в клетки кроссворда. Появляется секретарша, чтобы забрать почту начальнику, и погрустневший Огарков идет развеять тоску к своему приятелю, заведующему райкоммунхозом.

Накурено у того в кабинете, хоть трактор вешай. У него уже побывали техник по благоустройству Печников, прораб Дайбаев, которым он дал руководящие указания.

— Загубишь ты свою молодость, Иван Васильевич, сгоришь на работе, — сочувственно говорит Огарков, зная, что «коммунхоз» не был три года в отпуске. А про себя думает: «Не сгоришь, здоров как бык». И вслух — Неужели еще не дали путевочку?

— Нет, не дали. У нас разве работящего человека-коммунальника пожалеют…

Огарков справляется о здоровье домочадцев Ивана Васильевича и советует всей семьей совершить вылазку в лес.

— Уж какие нынче гигантские грибы произросли, просто подумать страшно: по килограмму весом. Даже музей ими заинтересовался. Раньше наш краевед за стенами отсиживался, а теперь все по природе рыскает… Подосиновик вымахал на полметра. Вот ведь чудо какое!

Поговорив о гигантомании среди грибов, друзья расходятся. Собственно, уходит один Петр Матвеевич: Ивану Васильевичу некуда уходить — он у себя в кабинете и менее подвижен, чем его приятель.

Тут прибегает подчиненный Огаркова Вася Занозкин: «хозяин» зовет Петра Матвеича.

Зная себе цену, Огарков с достоинством несет свое полнеющее тело к двери кабинета начальника. Переступив порог, он, однако, стремительно шагает к столу и довольно энергично трясет пухлую руку заведующего.

Минут через десять Петр Матвеич выходит в приемную. Лицо его сияет. А всего-навсего Огарков записал руководящие указания начальства и нес их теперь, чтобы сочинить по ним очередную исходящую.

И Петр Матвеевич смело ринулся в дебри канцеляризмов. «Во исполнение указания вышестоящего органа за № 501/285, вам, нижестоящей организации, надлежит»… Написав так, Огарков разорвал бумагу и начал снова. Он глубокомысленно убрал начало фразы и ввел деепричастный оборот из передовицы местной газеты: «Выполняя указания вышестоящего органа…» и далее как в тексте. Но и это не понравилось сочинителю, и он решил временно оторваться от бумаги.

Потом снова стал писать: «Учитывая допущенные недостатки, вам надлежит обратить особое внимание..»

Огарков встал и — не зря же время убивать — зашел в комнату по соседству, в Госстрах. С управляющим Коловертиным Петр Матвеевич давно знаком, знает его любимого конька.

— Опять варенье варить начали, а долго ли до беды. Вчера прихожу домой, а жена и говорит: «Спалит нас когда-нибудь Павел Степанович, опять варенье на плитке оставил. — Это она про соседа Одуванчикова. — А если бы вдруг варенье выкипело? Пришлось бы дверь выламывать»… — Надо вам разъяснительную работу усилить. Не только горящие примусы, но и плитки на заборах нарисовать, — деловито советует Петр Матвеич.

…За свой рабочий день Огарков успевает дважды, иногда и более побывать в разных отделах.

Спокойненько, не торопясь.

Щебетуньи за окошком

С капитаном третьего ранга в отставке, ныне скромным служащим одного учреждения, мы оказались вместе у окошка сберкассы. Миловидные молодые женщины по ту сторону барьера — одна черненькая с подкрашенными губками, другая блондинка с правильным овалом лица — весело щебетали, не обращая на нас ни малейшего внимания.

И пока они не обращали, в зале… лучилось солнце. На лицах собеседниц было столько света и тепла, что казалось неудобным спугивать с них солнечных зайчиков. И мы с капитаном любовались ими молча, в трепетном ожидании своей минуты.

— Пускай наслаждаются щебетуньи, — сказал я капитану. — Подождем. Что мы для них — немолодые, с ординарной внешностью?

А про себя подумал: «Но ведь мой знакомый — заслуженный человек, старый моряк. И как-то неловко за женщин, не распознавших в скромном служащем морского волка. Вот если бы ему сбросить годков тридцать да облачиться в блестящий офицерский мундир и стать снова неотразимым — тогда миловидные дамы, наверняка, обратили бы на него свой взор».

И мне вспомнилось, как одна моя знакомая, жена молодого офицера, рассказывала, что по магазинам ходит только с мужем: юные продавщицы тотчас прекращают свои разговоры и очень мило отвечают офицеру на его вопросы. Сначала такое щекотливое положение шокировало женщину, потом она привыкла и извлекает из этого определенную выгоду — быстрее обслуживают.

Пока я размышлял таким образом, сберкассовские говорухи расселись по своим местам. И как только они повернулись в сторону посетителей, солнце… исчезло, будто нырнуло в свинцовую тучу.

В этот самый момент к чернявой контролерше обратилась одна посетительница, как потом оказалось, моя старая однокашница. Очень уважаемая в коллективе учительница, предместкома школы. Она пришла сдать профсоюзные взносы.

У нее было в точности подсчитано, вплоть до копеек, сколько надо отчислить денег по определенной шкале. Точность, увы, в данном случае не требовалась: можно округлять и в рублях. Почтенная учительница об этом не знала.

Бланк заявления был безнадежно испорчен. Что делать? Бежать в школу? Посетительница, не теряя надежды, спрашивает: может быть в сберкассе имеется запасной бланк.

— Мы что вам — облпрофсовет? — вопросом на вопрос отвечает темное облачко из-за барьера.

— А почему бы и не иметь запасных на всякий случай? — робко замечает педагог.

— Кому надо, тот пусть и имеет.

— Для вас мы побежим в обком союза? — с откровенной ехидцей подало голос белое облачко из окна кассира, хотя учительница обращалась к контролеру. Беленькая выступила в поддержку подруги, в знак этакой обывательской солидарности.

Столь любезный разговор женщин через барьер заинтересовал нас. Тем более, что моя однокашница, на наш взгляд, была все же права.

Меж тем перепалка продолжалась.

— Вероятно, не я одна оказалась в таком положении, — горестно вздохнула посетительница.

— Ну и что? — сверкнула молния из темной тучи.

— Не стоило бы гонять людей туда-сюда…

— А мы не гоняем. Можете нам не сдавать. Идите в госбанк…

Казалось, туча начала рассеиваться. Вроде бы началось примирение.

Учительница всерьез задумалась над предложением — идти в банк, благо, он недалеко, гораздо ближе школы, но вдруг услышала:

— Там не так погоняют… Попаришься в очереди! — энергично воскликнуло белое облачко и зарумянилось.

Это уже была издевка. Но педагог по инерции продолжал свое, заходя еще с одной стороны, действуя, так сказать, методически последовательно:

— Ведь есть же у вас бланки заявлений на вклады— вон их сколько…

— Вот сравнила! То вкла-а-ды — мы обязаны их принимать, за них зарплату получаем. А профсоюзные и всякие взносы — нагрузка для нас…

За барьером повеселели. Сотрудницы, как видите, провели разъяснительную работу «среди гражданки». Правда, не лучшим образом.

— Ах, вот оно что! — изумилась посетительница. — Для вас нагрузка, а не общественное поручение, но я-то ведь тоже не получаю денег от месткома.

— ??? — во взглядах служебных лиц еще пуще засветились огоньки ликования: допекли все-таки надоевшую профдеятельницу.

— Бездушные вы какие-то… Пожаловаться на вас надо…

И тут снова в сберкассе засияло солнце.

— Пожа-а-луйста!! Сколько угодно!!! — радостно воскликнула беленькая. От хмары не осталось и следа. Лицо молодой женщины было столь одухотворенно и счастливо, что мы с бывалым моряком опять залюбовались им.

Светилась неподдельной радостью и черненькая.

Только вот старая учительница почему-то обиделась еще больше. Даже, кажется, вовсе рассердилась. И чуть не хлопнула дверью, но вовремя сдержалась.

В сберкассе опять установился покой. Миловидные сотрудницы снова стали щебетать.

Словно ничего не произошло, словно вот сейчас здесь не совершилось издевательство над человеком.

Брожение умов

— Что вы смотрите, Евпл Серапионыч?

— Скворцы полетели. Гляжу, куда сядут. Туча-тучей!..

Так в рассказе классика толпа зевак безобидно наблюдала полет птиц.

В наши дни некоторые обыватели не столь простоваты, чтобы интересоваться скворцами. Они посвящают свой досуг более важным делам.

— Вы слышали? — загадочно спросила Анна Власьевна Переверткина, придя утром на работу. — Загрудкина раздели!

— Как раздели?

— Ну, ограбили. Господи, не понимают…

— Кого, кого? — спросили сослуживцы.

— Загрудкина!

— Кто такой, позвольте полюбопытствовать? — спросил бухгалтер. — Не имею чести знать. Ученый, писатель, художник?

— Да механик же он! Неужели неизвестно. Об этом все знают…

Вместе с бухгалтером слушателям пришлось молча признать свою невежественность: они не знали Загрудкина и тем более того, что он пострадал.

— Пьяный, поди, был? — кто-то высказал предположение.

— Абсолютно трезвый, — и для убедительности Анна Власьевна покривила душой — Сама видела Загрудкина в тот день.

— Где же это случилось?

— Ну где, где? На центральной улице, — не растерялась Переверткина. — Идет он, значит, около гостиницы, никого не трогает. И вдруг: «Стой! Стрелять буду». — И Переверткина сделала испуганное лицо. — Ну, конечно, остановился — кому же охота на тот свет отправляться… Ну, его и обснимали, как липку…

— Да что взяли-то?

— А уж и не знаю… Наверно, пальто хромовое. У него есть, я видела…

Когда позднее нам довелось беседовать с Переверткиной, выяснилось, что о Загрудкине ей поведала родственница, которая в свою очередь тоже от кого-то слышала что-то.

А было совсем не так. Трое хулиганов напали на двух парней, у одного из них отобрали часы. Парни не растерялись. Проследили, когда хулиганы сели в автобус, и затем, договорившись с водителем, привезли их прямо в горотдел милиции. Один пострадавший был действительно автомеханик.

Этот случай и истолковала по-своему Переверткина. Тут, должно быть, произошло то же, что при игре в «испорченный телефон».

Но если детская игра безобидна, то болтовня взрослых может принести немалый вред.

— Слыхали? Два парня столкнули третьего под автобус. Проиграли в карты.

— Да, ну?

— Вот те крест… Сам видел…

Я изобличаю враля: не было ничего подобного.

Но он сопротивляется:

— Ну, а карты-то у нас есть?

— Карты есть, даже продаются.

— И в них играют?

— Да, играют. Иногда, к сожалению, на деньги. И проигрывают. Деньги и время!

— И людей, бывает, проигрывают… — не сдается враль. Ему, видно, доставляет удовольствие смущать покой обывателей.

Как-то шестилетняя Лидочка пришла с улицы и решительно потребовала:

— Мама, не ходи в зеленом платье! — и по-детски просто пояснила — Зеленый цвет проиграли…

— Папа и мама, не вздумайте идти в «Рекорд»: кинотеатр проигран, — сообщил школьник Вася, осведомленный друзьями по классу.

— Не «Рекорд», а только ряд, — поправила его сестра постарше…

По другим недостоверным источникам проиграно лишь одно место.

Как видите, не безобидны выдумки переверткиных. Они приводят в брожение некоторые детские и взрослые умы. Вралю что! Ему главное — сболтнуть, получить удовольствие от рассказа. За все остальное он не ответчик.

При пиковом интересе

Цифры — родная стихия Костяшкина. Сколько лет жизни отдал он этим маленьким знакам, составляющим большие суммы. Каждая цифра для него осязаема, предметна. Вот единица или нуль. Для непосвященного человека единица просто «кол», для Костяшкина же это песня. А ежели она еще с тремя нулями — целая поэма. Разумеется, когда нули следуют за единицей, как почетная свита за начальником.

Короче, Костяшкин знает толк в цифрах. Можете легко представить, какая услада легла на его сердце, когда он получил следующее послание:

«Уважаемый товарищ! Включаю вас в международную игру. Вы напишите это письмо пяти человекам, но обязательно честным в исполнении обязанностей. Они в свою очередь напишут тоже пяти человекам и так далее. Постепенно ваша фамилия с пятого номера передвинется на № 1. Она будет фигурировать в 3125 списках. Все эти товарищи пошлют вам по пять рублей, что составит общую сумму 15625 рублей».

Костяшкин уже видел этот куш в трех тысячах переводов! Какое счастье привалило вдруг! Ни с того, ни с сего!

«Учтите, что вы потеряете всего 5 рублей и 20 копеек на марки — на пересылку указанного письма привлеченным вами в игру товарищам в случае, если письмо будет послано по почте, а если раздадите лично, то и на марки не потребуется расхода. Если вы решили включиться в эту игру, то срочно (в срок 3–4 дня) пошлите по адресу первого номера пять рублей…».

— Зачем же три-четыре дня? Сегодня, сейчас, сию минуту! — и Костяшкин отбросив срочные дела, засел за писанину. Лишь бы не опоздать! Не то уплывут денежки, как утренний туман.

Мозг работал со скоростью электронной машины. Прикидка показала, что пять, умноженное само на себя пять раз, дает 3125, а умноженное еще на пять равно 15625-ти. Чего? Рублей, конечно!

Стало жарко. Горло чем-то перехватило. Рука задрожала, и перо выпало.

— А черт с ней, с писаниной, — выругался Костяшкин. — Побегу-ка я к друзьям.

И он примчался к своему начальнику Попцову. Иван Алексеевич мгновенно разобрался в цифрах, хотя не имеет финансового образования. Вероятно, с помощью Костяшкина он раскумекал, что к чему, и уяснил реальность положительного сальдо.

— Чистая прибыль 15620 рублей! — воскликнул он (пять рублей он мысленно уже отослал счастливцу № 1).

И пошла писать губерния. Тогдашний Марпромсовет загудел, точно потревоженный улей. Нашлись любители дармовщины. Очевидцы рассказывают, что некоторые служащие пообещали включить в игру своих жен, дабы удвоить доход…

Удивления достойно, что иной раз солидные люди поступают так легкомысленно. Ведь уже приписка в конце письма настораживала: «Запомните, что деньги 5 рублей вы должны послать номеру 1-му в конверте, обернув деньги в плотную бумагу, чтобы не прощупывались, а новые не хрустели».

Грубая работа! Не очень тонкий намек на толстые обстоятельства. Дескать, работники почты могут соблазниться вашей пятеркой и — долго ли до греха! — украдут ее.

В письме есть ссылка на московский журнал «Смена». Будто в нем были опубликованы условия «международной игры». Редакция «Смены» опровергает: «Мы, конечно, слышали об этой злополучной игре. Никогда никаких ее условий мы не печатали. Журнал не имеет никакого отношения к этой грязной афере, воспитывающей дух стяжательства».

Ждут — не дождутся Костяшкины, Попцовы и иже с ними обещанных тысяч. Практически доходы не состоялись. Не летят желанные пятерки, не сыплются с неба, как золотой метеорный дождь.

Одно время среди подростков началась «игра»: кому повезет — получит 256 почтовых открыток. Игру скоро разоблачили с помощью пионерских газет, куда обращались ребята за разъяснением.

Взрослые дяди в погоне за счастьем в редакции не обращались. Они даже просят не разглашать их имен.

— Не ради денег, а просто из любопытства включился я в эту канитель, — говорит Костяшкин. — Ради спортивного интереса.

Сомнительный интерес! В данном случае Костяшкины оказались при пиковом интересе.

Гримасы сервиса

В двадцатых числах октября 196… года, в половине второго дня, к гостинице города Н. подкатила громоздкая коляска, из которой вышел человек с чемоданом. Усталого незнакомца приняла дежурная и после соблюдения определенных формальностей приписала его к номеру. Именно приписала, а не поместила в номер, так как, по ее словам, койка только освободилась и еще не заправлена.

— Но вы не беспокойтесь, все будет готово через час, — сказала она. — А пока погуляйте…

Через четыре часа, когда стемнело, приезжий возвратился. Он вошел в номер с незаправленным полосатым матрацем. Рядом валялись простыни и наволочки, очевидно, снятые утром.

Рабочий день в городе давно кончился — была пятница, — идти никуда не хотелось. Тянуло ко сну после предыдущей беспокойной ночи в дороге. Постоялец завернулся в плащ, лег на матрац и забылся сном праведника.

Часа через два его разбудила дежурная, принесшая чистое белье. Она не извинилась за беспокойство, поскольку выполняла служебные обязанности — заправляла постель.

Но сон был перебит. Приезжий вытащил из чемодана книжку, прежде чем сообразил, что лампочка под потолком чуть теплится и буквы при таком свете не видны. Он пошел к дежурной и попросил усилить свет.

— Лампочек нет, — был короткий ответ.

Оставалось идти в кино. Стоял чудесный тихий вечер. По дороге к кинотеатру приезжий, казалось, успокоился.

Кассир не скоро ответила на просьбу дать билет: она оживленно разговаривала с какими-то женщинами, находившимися в ее каморке. Наконец она повернулась к амбразуре и очень серьезно ответила:

— Билеты проданы.

— Как же быть? Я — человек приезжий… — начал было он.

— Для нас все одинаковы: приезжий или тутошний…

Окошко захлопнулось. В это время к приезжему подошел какой-то мужчина и предложил билет: жена, говорит, не могла пойти.

Пока они рассчитывались в фойе, к заветному окошку подходили несколько человек и кассир, воровато озираясь, продавала им билеты. Затем началось уж и вовсе непонятное: во время сеанса то и дело в зал входили опоздавшие или только что купившие билет зрители.

Показывали чудесный фильм, но впечатление было испорчено: хлопали двери, раздавался скрип стульев… Приезжий, купивший билет по случаю, наблюдал, как та самая кассирша энергично втаскивала в зал стулья из фойе и любезно устраивала знакомых.

— Часто у вас бывает так? — спросил приезжий у соседа.

— А всегда, если картина интересная…

Было это в славном волжском городе Козьмодемьянске, коему скоро исполнится четыреста лет. В нашем описании все правда, допущены лишь небольшие условности, а именно Дом крестьянина назван гостиницей (за неимением в городе таковой), автобус упомянут как коляска. Только и всего.

В следующие дни приезжему представилась возможность убедиться в других прелестях местного сервиса. В столовой грязно и по вечерам темно. В ресторане «Волга» несколько уютнее, зато неизвестно с какой-то целью у буфета красуется милиционер в своей парадной форме.

Нельзя сказать, что местный исполком не печется о порядке. И решения выносит об улучшении и повышении качества обслуживания посетителей гостиницы, кинотеатра, столовых…

Правда, решения бывают разные. Вот, например, какое постановление родилось в одном сельсовете, неподалеку от Козьмодемьянска. Много раз жители тамошних деревень жаловались на плохую торговлю. Были сигналы и от районных организаций. Словом, допекли председателя сельисполкома Ивакова, и поставил он вопрос на обсуждение. Заслушали двух продавцов сельпо. Недолго шли дебаты, и решение было принято по-деловому краткое: «Постановили: недостатков в работе торговли нет». Так и записано в протоколе заседания исполкома сельсовета.

И не зря заседали. Во-первых, установили истину: если до того многие жаловались на недостатки в магазинах, то теперь перестанут, поскольку доказано обратное. Во-вторых, принято не какое-то пустопорожнее решение, а четкое и определенное: недостатков нет — и все тут!

Возможно, что тот самый гражданин снова соберется в Козьмодемьянск. Хочется верить, что на сей раз он выйдет не из громоздкой автобрички, а из комфортабельного автобуса; что кровать в гостинице будет заранее заправлена; что в кино он попадет без затруднений и, наконец, в буфетах и столовых на дежурстве будет не милиционер, а в крайнем случае директор общепита.

Случай с лектором

Когда Иван Степанович Славкин упомянул об отрыжках старого быта, он вдруг икнул. В зале встрепенулись, даже те, что сладко дремали, утомленные общими рассуждениями лектора.

Это было дурным признаком, и Славкин смутился. Но икота не повторилась, и он опять попал в свою, довольно избитую колею.

Когда же оратор перешел к родимым пятнам капитализма, произошло нечто потрясающее. Сначала два розовые, чуть заметные, пятна появились на щеках лектора. Они быстро алели, стали пунцовыми, а затем приобрели зловещий багрово-красный оттенок. Присутствующие затаили дыхание: кровавые пятна превратились в два огромных синяка, заливших лицо.

— В нашем обществе находятся еще люди, — сказал в эту минуту Славкин, — которые бюрократически относятся к запросам трудящихся. У нас есть чиновники, которым чужды интересы граждан. Вот, например, я…

Публика ахнула. Но быстро пришла в себя, вообразив, что лектор решил быть самокритичным.

…например я. Как я принимаю посетителей? В кабинете я не предложу стула, хотя любому начальнику полагается делать это. Я не выдам сразу то, за чем пришли. Как Иудушка Головлев — помните такого щедринского героя? — да, как Порфиша Головлев, я и знаю, что должен отдать, да все как-то не могу. «Приди завтра», говорю я посетителю. А на завтра отвечаю тем же. Вот и ходят ко мне просители изо дня в день, ходят месяцами, по полгода. Я и сам знаю, что это нехорошо, волокитой и бюрократизмом называется, да все как-то не могу перестроиться…

Отпив из стакана и тяжело вздохнув, Иван Степаныч продолжал:

— В нашем обществе имеются также мошенники. Скажу о себе. Уж сколько раз мне попадало в приказах начальства за злоупотребление служебными обязанностями. Последний раз Управление топливной промышленности сочло необходимым убрать меня с поста директора гортопсбыта. Имею я взыскание и по партийной линии, но честно говорю вам, не могу, товарищи, чтобы не словчить…

Слушатели восторгались столь необыкновенной самокритичностью оратора.

…чтобы не смошенничать. И рад бы, да не в силах. Чаще всего я прибегаю к мелким нарушениям законов. Отпускаю деловую древесину— круглый лес, долготье и коротье, — а также пиломатериал без нарядов. Нынче безнарядный отпуск составил более 450 кубометров, из них добрую половину мы отправили за пределы республики. Разрешили мне обеспечить лесом одиннадцать индивидуальных потребителей, а я удовлетворил сто двадцать. Конечно, не обошлось без дружков-приятелей, а как же иначе! План выполнять надо? Надо. Материальный стимул должен быть? Безусловно, должен… Не минуешь и подделки документов. К примеру, в последний раз я выписал лес пяти несуществующим гражданам: Иванову, Сидорову, Петрову, Анисимову и Антонову. Правда, на них были справки от землеустроителя горкомхоза, но ложные. А я все-таки выписал древесину. — Славкин сделал решительное движение к авансцене, стремясь стать ближе к массам.

— Тут я должен перейти к самому главному моему злоупотреблению. Дело в том, что 55 кубометров леса, выписанных на Иванова, Сидорова и др., я отправил вагоном в Орловскую область по просьбе моего друга с железнодорожной станции Прощупкина. Притом послал не подтоварник, как указывалось в накладной, а деловой лес — мы же деловые люди! Долго рассказывать, как нам удалось провернуть эту операцию, и я не буду подробно делиться своим опытом в этом отношении, поскольку руководители лектория ограничили меня во времени. Скажу только, что махинация нам обошлась не дешево, она стоила больших трудов. Пришлось прибегнуть, например, к такой уловке: надо было для видимости разгрузить вагон, когда он поступил из леспромхоза на склад гортопа, — ведь лес предназначался для местных застройщиков. Мы и соблюли эту видимость — «уплатили» за разгрузку двадцать рублей. Так значится в документах. Но не подумайте, граждане, что мы лишнюю работу выполняли, — нет, вагон без разгрузки ушел прямехонько на Орловщину…

— Можно вопрос? — раздался в тишине, как гром среди ясного неба, голос прокурора, оказавшегося в зале.

— Вопросы лучше бы в конце, — сказал организатор лекции.

— Нет, сейчас, — настаивал голос.

— Пусть задаст, — согласился Славкин.

— На каком участке вы живете?

— На пятнадцати сотках, — недоумевал Иван Степаныч. — Причем тут участок?

— Я спрашиваю, на участке какого народного суда вы орудуете?

— Кажется, подлежу суду 2-го участка.

— Вопрос ясен! — прокурор и другие слушатели стали расходиться…

Признаемся читателю: не задавался прокурорский вопрос. Не было и точно такой лекции директора гортопсбыта. Он выступал в кинозале с готовым текстом по теме о бдительности, подготовленным лекционным бюро. Новым вариантом лекции я иллюстрирую рассказ невыдуманного Славкина примерами из его собственной жизни. За факты ручаюсь. Можно сказать факты у него на лице.

На крыльях мечты

Старого волжанина Якова Кислова, живущего ныне у сына в Алма-Ате, неведомая сила потащила в родные места. Точнее, много сил — в ТУ-114.

Из Казани он летел на других крыльях — на подводных. В «Метеоре». И тоже — красотища, восторг. Крылья мечты!

То и дело навстречу ему попадались белые лебеди-теплоходы, легкие суденышки-чайки, грузные баржи-гагары.

«Браво!» — кричал мысленно Кислов каждой из них. Он восклицал бы вслух, да постеснялся своего пенсионного возраста. — «Как мальчишка, в восторге. Неудобно перед соседями по каюте…»

В необыкновенных этих чувствах гость и вступил на пологий берег Волги, близ старого графского замка в поселке Юрине, в котором уютно разместился дом отдыха.

И с этих пор пошло! Горячий накал родственных сердец чуть не спалил приезжего. В одном доме блины, в другом — оладьи, в третьем — уха… Ах, какая ароматная! Язык проглотишь, если вовремя не спохватишься.

По гостям ходить приятно. Но пора и честь знать. Следует свата-брата и самому пригласить, хотя бы в столовую, за неимением собственного дома у приезжего.

Пришел Кислов с братом в, так называемую, чайную, что заняла видное место в центре поселка. Попросил ушицы. Думал, угостят его волжские общепитовцы таким же аппетитным блюдом, каким потчевали родичи.

Не тут-то было. Не водится уха в столовой-чайной.

— Ну тогда окрошечку, пожалуйста? — спросил гость.

— И окрошки нет, — отвечает дородная буфетчица.

— Салатиком хоть накормите.

— Огурчиков нема…

Словом, ушли Кисловы не солоно хлебавши. Вспомнили, как в былые времена, до войны, работала местная столовая. Не только лук да разная петрушка, были в столовой и яблоки. Осенью — свежие, весной и летом моченые. Есть они и теперь, да не в чайной, а на соседнем базаре… Но ведь не каждый из нас несознательный, не каждый хочет частнику деньги свои трудовые отдавать. Вот и Кисловы с удовольствием бы внесли свои любезные в буфетную кассу за понравившиеся блюда.

Яков Кислов, человек бывалый и, прямо скажем, настырный. Двинулся он, чтобы выяснить обстановку, к товарищу Г. А. Зелину — заместителю председателя рабкоопа.

— Здорово, земляк! — громогласно встретил Геннадий Алексеевич азиатского гостя.

А ухой не угостил — нету ее. Борщом хорошим тоже.

— Это тебе не Украина, Яков Иваныч! На нашем песке укроп не растет. — И яблочком моченым не побаловал. — Север у нас, Яков Иваныч, аль забыл. Прямо скажем, не Алма-Ата, — и рассмеялся добродушно.

…Между тем Кислов решил переехать на правый берег Волги в славный городок, что стоит на высоком холме. «Уж здесь-то я, наверняка, попробую чего мне надобно. Это все-таки районный центр».

Дело было к вечеру. Протолкался Яков Иванович сквозь людские шпалеры на лестнице, ведущей на второй этаж ресторана. Что такое, думает. Откуда народу столько? Оказывается, выставка кулинарных изделий проводится, повара со всего района съехались.

И каких только блюд не насмотрелся посетитель в фойе! Кушанья обыкновенные и не обычные, русские и марийские, пельмени сибирские. А как прошел в зал да глянул в меню, настроение мигом изменилось. Контраст разительный.

— Окрошки нет, подкоголя тоже, салатик не водится, яблоки не предвидятся, ягодки не выросли, — деловито перечисляла официантка.

— А как же на выставке? — полюбопытствовал Яков Иванович.

— Ну так ведь то на выставке. Это все равно что на витрине, а не в магазине…

Пошел Кислов по магазинам. И в самом деле, на витрине есть сыр (бутафорский), а на полках нет сыра. И многих других товаров не достает, хотя они в местных краях вырабатываются в необходимом количестве. И на базах их полным полно. Не говоря уж о зелени к столу, на рынке всякой всячины вдоволь.

На крыльях мечты прилетел Кислов в родной край. С мечтой укатил он обратно. С мечтой: когда-нибудь в приволжских поселках наладят общественное питание. Когда оно перейдет из рук зелиных в руки заботливые.

КТО В НОКАУТЕ?

Деловые поросята

С некоторых пор Василию Петровичу Белокурову стало тесно в рамках орса леспромхоза. Захотелось ему выйти на широкие просторы, чтобы слава о нем загремела окрест.

Начал Бедокуров прикидывать, каким путем заявить о себе. Надо отдать ему должное: он сознавал свои слабости — талантов не имеется и трудиться лень. Как тут прославишься? Надо что-то придумать…

Вспомнил Василий Петрович все, что предпринималось в таких случаях.

«Крыловская синица пыталась море зажечь. Правда, не смогла. Наверно, потому, что помощников у нее не было, — мучительно думал он. — Пушкинская старуха воспользовалась удачей старика и с помощью золотой рыбки поднялась до вольной царицы… Нет, для меня это не подойдет, надо что-то посовременней, соответственно текущему моменту».

В ту пору случилось Белокурову побывать на подсобном хозяйстве орса и увидеть там целое стадо свиней.

— Вот где клад! — воскликнул начальник. — Недаром говорится, свинья — копилка.

И душа Василия Петровича, не радевшая прежде к орсовским животным, пришла в такое умиление, что ему немедля захотелось приголубить хрюшку. Услужливые работники фермы в один миг поняли начальника и предоставили на выбор все стадо.

— Ну, зачем так много? — недоумевал Бедокуров. — Мне достаточно одного поросенка. Вон того, что порозовей, — указал он на глупого сосунка, который резвился больше всех, не подозревая о беде.

Отмеченный перстом начальника поросенок, однако, остался на ферме. «В следующий раз отвезу, — не без умысла решил Василий Петрович. — Пусть еще подрастет».

Позаботившись о себе, Бедокуров не забыл и других. Первым делом он преподнес поросенка за умеренную плату директору леспромхоза Бочкину. «Авось придется к нему обратиться», — смекнул снабженец. Затем он подумал о председателе месткома Брошине: ведь и профдеятелю не помешает свининка — не вегетарианец он.

Не откладывая дела в долгий ящик, он принялся за составление необходимой бумаги. Вот что вышло из-под его пера:

«Зав. подсобным хозяйством т. Старкову. Отпустите по накладной тов. Брошину одного поросенка-боровка опороса прошлого года, хорошей упитанности. Отпуск в дальнейшем без моего личного ведома не разрешаю, за исключением директору. Нач. орса Бедокуров».

Покончив с описанием порося, который должен быть выдан Брошину, начальник орса разъяснил новый порядок продажи поросят: взвешивать их в марте — апреле, а отпускать покупателям в июне — июле прошлым весом, то есть мартовским.

— Всем так отпускать? — полюбопытствовал Старков.

— Зачем же всем? Новый порядок распространяется на тех, кто явится с моей запиской. Ясно?

С тех пор таких записок накопилось порядочно. Кто же вошел в круг избранных? Кроме упомянутого директора леспромхоза, здесь были главный инженер Рожкин, бухгалтер Никишин, работники орса Демянцев, Куницина, Коршунов, Ягина, Протасова, Веснин…

Не остановился и на этом добрейший снабженец. Он решил прослыть приятным соседом. Почему бы не подкинуть одну поросячью душу райпрокурору Законину: блюститель порядка тоже может пригодиться. И, как говорится, подложил ему свинью.

Адвокат Иван Павлович Смирилов заподозрил подвох, отказался от поросятинки, согласившись взять отрубей своей корове.

Зато управляющий отделением Госбанка Рыбкин пожелал приобрести двух свиней. Он прибыл со следующей запиской Бедокурова:

«…Продать за наличный расчет тов. Рыбкину двух поросенков за счет меня, т. е. орсу вместо десяти отпустить 8 голов по сходной цене».

И произошло, так сказать, слияние банковского капитала с торговым… При этом была проявлена завидная самоотверженность: поступился Бедокуров своими интересами — оторвал от собственного сердца двух поросят.

Ну, разве после этого не должны благодарить Василия Петровича? И славят его теперь на всех перекрестках. Вот что значат «деловые поросята!».

Красивая ложь

Недавно довелось мне быть свидетелем поучительной сцены.

…Председатель райпотребсоюза Л. И. Провалов и руководитель сельпо Т. М. Баракова вошли в просторный магазин под ослепительной вывеской «Книги». Взорам их представились длинные полки, уставленные подписными изданиями и прочими новинками. Корешки сверкали позолотой. Еще бы: книги, что называется, с иголочки! И помещены в новом чудесном магазине. Есть где показать себя произведениям Ума и Таланта!

Председатели довольно переглянулись и прошли к полкам. Здесь уже десятка два покупателей рылись в книжном богатстве.

— Наконец-то! — воскликнул один председатель (я не разобрал который, так как тоже уткнулся в какую-то новинку). — Наконец-то у нас свободен доступ к книгам. Как в городе. Выбирай любую…

— Прекрасно! — подтвердил другой. — Даже как-то не верится, что в нашем поселке такой шикарный магазин, а не та амбарушка, что стояла прежде.

И оба председателя проследовали в отдел художественной литературы. Любовно осмотрев классиков, они, однако, не отобрали ни одного тома, хотя продавец был отличным путеводителем.

— Пушкин у меня есть с детства… Гоголя полного купила жена, еще будучи невестой… Глеб Успенский пришел по подписке… — то и дело слышалось в магазине.

И руководители местной торговли направились к переводной литературе.

— Какая силища этот Азиз Несин, — остановился Провалов перед книгой «Если бы я был женщиной…». Вы не купили, Тамара Михайловна? Советую захватить, пока не поздно: вчера из города звонили, просят прислать сколько осталось. Там нарасхват эта превосходная сатира турецкого писателя. Я не спал ночь, так она пленила меня… Да, кстати, товарищ Михайлова, — обратился он к продавцу, — не осталось ли экземплярчика «Прекрасной свинарки» Мартти Ларни? Великолепный финский сатирик! У него еще был «Четвертый позвонок», что разошелся по стране с космической скоростью. Еле успел я ухватиться за который-то из позвонков, — пошутил Леонтий Иванович. — Не читали? Что вы, Тамара Михайловна! От жизни отстаете!..

Лишь через час оба председателя вышли из магазина, сгибаясь под тяжестью книжной ноши. Точь-в-точь как книгоноши…

Чудесная картина!

Слезы умиления брызнули у меня из глаз: я тоже книголюб. «Как хорошо! — подумал я. — В поселке такая забота о книгах!..»

Жалко, что не было такой сцены в приволжском поселке. Не заходили председатели в новый книжный магазин, ибо нет там самого магазина. Стоит лишь лачуга, о которой сколько раз говорилось на собраниях в райпотребсоюзе. Десять томов исписано в райисполкоме… Что давно, мол, пора на ее месте воздвигнуть магазин, достойный рабочего поселка и районного центра.

И не слезы умиления капали из моих глаз — слезы горечи и обиды. За местных книголюбов.

А ведь так хотелось красивую ложь сделать не менее красивой правдой!

Можете жаловаться

Сын пришел домой весь в глине и сказал:

— Больше в школу не пойду.

— Почему, сынок?

— У меня нет болотных сапог…

И тогда отец пошел в школу. До площади он добрался сравнительно легко. Правда, напротив одного завода чуть не провалился сквозь тротуары местах в трех-четырех. Но это сущие пустяки в сравнении с тем, что его ожидало впереди.

У старой городской больницы строится несколько домов. «Хорошо, — подумал Иван Петрович. — Нынче дома растут, как грибы после дождя».

Только беда, что пройти невозможно. Однако выручил знакомый крановщик, развернул стрелу так, что Иван Петрович ухватился за спущенный крюк и вскоре был доставлен по воздуху метров на пятьдесят по направлению к школе.

Помахав приветственно рукой, воздухоплаватель, бережно опущенный на жидкую землю, увидел на пути нечто вроде горы. Сплошной голый камень. «Тоже не плохо, — подумал папа, — много домов будет, коль бутового камня гору заготовили». Окинув взглядом окрестности школы, родитель обнаружил стройки там и тут.

А меж ними глубокие траншеи. И не одна из них, как извилистый окоп, лежала на пути Ивана Петровича.

Петрович вспомнил молодость и разбежался для прыжка. Но в последнюю секунду поскользнулся и плюхнулся на дно канавы. Прыжок не состоялся. Из-за неподготовленности… кто знает, прыгуна или трамплина.

Из канавы выручили ребятишки, которые как раз выходили из школы после дневной смены.

А что бы произошло, отправься Петрович в свое путешествие ночной порой? Погиб бы человек.

Примерно в таком же виде, в каком сынишка показался отцу, папаша предстал перед директором школы, который еле сдерживал улыбку.

Долго ли, коротко ли беседовали они, но только условились, что Иван Петрович от имени общественности поддержит школу, договорится с руководителями «Горремстроя» и электростанции — школьного шефа — об устройстве подходов и их освещения.

Доверчив Иван Петрович. Не знает он, какое бремя принял на свои родительско-общественные плечи. Доброволец уже около года добивается решения вопроса, оказавшегося сложнейшей проблемой. Руководители стройуправления соглашаются, что к школе должны быть пути-дороги, дирекция электростанции обещает позаботиться о подшефной школе. Но на этом строители и осветители ставят точку. А нужны бы настоящие тротуары и световые точки.

Много раз Иван Петрович обращался к шефам. Разговор, примерно, выглядел так:

— Можно ли что-нибудь сделать для освещения площади и улицы?

— Разумеется, мы все можем сделать.

— От кого же это зависит?

— От нас, конечно, и от горкомхоза. Пусть горкомхоз столбы поставит.

— Столбы давно поставлены, дело за вами.

— За нами дело не станет, — бодро отвечают энергетики.

Отвечают — и ничего не делают. Иногда, впрочем, ссылаются один на другого: директор на начальника электросети и наоборот.

На почтительном расстоянии любит дошкольников управляющий «Горремстроем» Г. И. Канавин. Не хочет он поближе подойти к детскому саду, около которого вырыты траншеи, как у школы. Здесь прокладывался водопровод к прачечной. Прокладывался в прошлом году. А канавы не зарыты и поныне.

— Опрессовка будет производиться, — охотно сообщает Гавриил Иванович. — Жалуйтесь — не жалуйтесь, пишите не пишите, все равно месяца два не зароем канаву.

Ясно что нужна «опрессовка». Для Гавриила Ивановича и ему подобных. Через прессу.

Кто в нокауте?

В один из праздников вы принимали званых гостей. Племянник с женой нанесли визит, чтобы на досуге обменяться мнениями по различным аспектам жизни за рюмкой чая. Именно чая, потому что уже был второй день праздничного торжества и назавтра предстояла работа. А поскольку ваш родич — трезвенник, то он не мог явиться наутро на службу «под мухой», хотя бы и вчерашней.

Так вот, наговорившись вдоволь, вы пошли провожать визитеров. Над вами взвивались флаги. Солнце запросто протягивало горячую руку. В этот благостный момент вам… съездили по уху. Да так, что вы не удержались на своих двоих. Залимонили в торжественную минуту, когда, блаженно щурясь, вы здоровались с самим солнцем. А тут еще над вами воинственный клич:

«Смотри, Юрка, как я его звезданул! Нокаут… С первого раунда… Го-го-го!..»

Не успели вы уразуметь, что впервые приобщились к боксу, как через вас полетела жена. Поскольку ради праздника она не захватила с собой домашней сумки или на худой конец подушки, то соприкосновение с асфальтом произошло самое непосредственное. Теперь уже Юрка — автор локаута.

После такого раунда в вас просыпается собачья злость. Но вы остаетесь разумным существом и, скрепя сердце, не отвечаете «гав-гав-гав» на дружное «го-го-го» Юрки и его товарища. Поднимаясь с земли и защищая жену, вы только спрашиваете: «За что?».

Неуместный вопрос повисает в воздухе: гогочущие парни, ударив для порядка вашего племянника, удаляются легкой походкой.

…Подобный случай произошел с персональным пенсионером М. и его женой. С помощью племянника и кого-то из граждан милиция задержала веселых боксеров.

В одном из них опознали… комсомольца Владимира Куршина. Сына инженера и учительницы. Володя родился в 1948 году, когда еще отец был военным.

Так, что же такое получается? Отец с оружием в руках защищал страну, а его послевоенный сын грубо попирает достоинство гражданина этой страны.

Получается некое несоответствие. Оно усугубляется тем, что мать Владимира воспитывает в школе чужих детей как учительница группы продленного дня. А ее семнадцатилетний отпрыск, ученик старшего класса средней школы, угощает прохожих по физиономии. Налицо нежелательное противоречие, с которым приходится теперь иметь дело следователю прокуратуры.

Чтобы как-то оправдаться, дирекция школы пишет в характеристике своему воспитаннику: «…Будучи способным и обладая хорошей памятью, учится в основном на три в силу того, что нерегулярно готовится к урокам. Интересуется художественной литературой, особенно приключенческой… Увлекается спортом, в частности, боксом. Вообще это натура увлекающаяся, но постоянства и глубины в его увлечениях не чувствуется. По характеру своему Куршин — человек общительный, любит пошутить…»

Оно и видно. Пенсионер М. может лично засвидетельствовать правильность оценок, данных директором школы Куратовым. И наглядно подтвердить результативность боксерской шутки. Слава богу, хоть «постоянства и глубины» в увлечениях Володечки пока еще нет. Но если воспитание пойдет таким образом и дальше, то глубина и постоянство будут!

Можно горько поиронизировать почти над каждой фразой «характеристики», но сейчас нам не до смеха. Судя по поступку Куршина-сына, с прискорбием видишь, что он неразборчиво увлекался приключенческой литературой.

Мы спросили Куршина-старшего, почему сын бросил занятия в секции бокса.

— А там против него тренер ставил сильного противника.

— Вы узнали об этом от тренера?

— Нет, мне сын сказал…

Характерная, на наш взгляд, деталь. Сын учится боксу — отец не знает у кого. Сын исключен из секции — отец снова не встретился с тренером. А может проявилось безволие сына? Не посоветоваться ли с тем, с кем он соприкасался?

Нет, отца не интересовали такие психологические тонкости. И вот результат: сын встречается не в честном бою с равным противником, а лупит стариков и женщин.

Может быть, деточка слабенький, плюгавенький и потому оставил бокс? Нет, сам отец пишет в свидетельском показании: «Он рослый». Но добавляет: «правда, рассуждает как ребенок».

«Ребенок» Куршин в злополучный день выпил сначала с одним другом, потом с другим. По 150 граммов водки и по поллитра вина влил в себя каждый из них. И после этого дитяти зашагали — куда бы вы думали! — в лесотехнический институт на танцы.

Отец опять-таки не знает этих деталей. Как не ведает о том и мать шестнадцатилетнего Юрия Димова, заводского ученика-автоматчика, соседа по квартире Куршиных.

Димов вконец изолгался: «Ни я, ни Володька никого не ударяли. Я лично только держал одного мужчину, чтобы он больше на нас не лез, а что делал Куршин, я не знаю». Выходит, инвалид и его жена боксировали бравых ребят!

Надо отдать должное Куршину, он признает: ударил одного, потом другого.

На какие же деньги пили наши бравые мальчики? Оказывается, Куршин зарабатывает практикой на заводе полупроводниковых приборов. Как и его товарищи по школе. А отец не интересуется, сколько получает сын.

Говорят, лежачего не бьют. Мы пишем фельетон не для того, чтобы лишний раз ударить по Куршину и Димову. Нет, это урок папам и мамам, которые в рослых парнях видят несмышленышей,

Эстафета 4X100

…Стадион бушевал. Аплодисменты были так горячи, что раскалился воздух и, казалось, вот-вот сверкнет молния. Зрители кричали: «Леша, жми!», подбадривая резвого бегуна. Но и без того не слабели силы спортсмена, и он, гордо выпятив литую грудь, рвал ленточку на прямой…

Увы, нарисованная картина — вымысел. Вот что представляла собой явь.

…Стадион притих. По гаревой дорожке, спотыкаясь, бежал председатель совета общества «Спартак» Алексей Николин. Бедняга один принял на себя «эстафету четыре по сто», отдуваясь за товарищей. Силы спартаковца иссякали, от него валил пар, как от загнанной лошади. Посторонние недоумевали и даже сочувственно думали: «Эк, ведь как человека заездили, должно быть, все от общественных нагрузок». А он, между тем, поспешал потихонечку. Кто-то крикнул: «Леша, держись… на своих ногах!». И это было вовремя: иначе бегун растянулся бы во весь свой руководящий рост.

И все же Николин в тот день не достиг цели на беговой дорожке. Как позже рассказали его собутыльники своим друзьям (а те, в свою очередь, поведали своим, а эти еще другим), он, изрядно хлебнув, бежал за спор на поллитра. Одни говорили: «Слабо, не выйти пьяному на дорожку», а он свое: «Выйду!» — и вышел. Недаром говорится: пьяному море по колено.

Финиш был за стенами стадиона с звучным и трезвым названием «Медик». Николин высунулся из дверей спортивного сооружения и спросил прохожего:

— Ска-ка-жи, где я?

Ему ответили:

— На улице Волкова, недалеко от «Спар…».

— Точнее! — перебил он. — В ка-ком городе?! — и перегруженный «спиртсмен» свалился под забором…

Николин просит уточнения. Охотно пойдем ему навстречу: он пьянствует в республиканском центре. Притом, довольно часто.

А на какие, собственно, деньги? Ведь давно известно: чтобы петь — надо голос иметь, чтобы пить — надо иметь деньги.

Ему, конечно, лучше знать, откуда берет он на выпивку. Кроме того, что Николин — спортсмен (мы видели какой), он еще и тренер. Получает тренерские по городкам, хотя не отличит «пушку» от «письма». Впрочем, на пушку он берет здорово: так взял бухгалтера Кожевину, что та моментально выплатила ему незаконные деньги.

Три месяца Николин учился во Львове на курсах. Ему шла аккуратно зарплата. Но шла еще и «зряплата». Все эти месяцы он получал приличный оклад как… тренер по русскому хоккею. В ведомостях за него расписывались другие, а переводы напуганный бухгалтер слал Николину.

И уж так теперь натренировался руководящим спартаковец хапать чужое, что без активной помощи крепкой руки ему не отделаться от этой привычки. С вышестоящей помощью перестанет он участвовать и в эстафете «четыре по сто», пока не включился в марафонский бег на скользкой, не гаревой дорожке.

«При моем хлипком телосложении…»

Около года длится раздумье этих молодых людей. Надо ехать после окончания института на работу, но ехать не хочется. Дома лучше. Дома папа и мама.

Ехать надо на Урал, а там горы. Здесь же гор нет, кроме возвышенностей, которые лишь с большой условностью могут быть названы таковыми. Говорят, на Урале морозы. У нас тоже бывают, но все-таки градусов на пять поменьше.

И, наконец, ехать предлагают в леспромхоз. Этого еще недоставало! Там лес, волки…

Нет, что ни говорите, дома лучше. Дома, если кровать не заправишь, ее приведет в порядок мама. Да что там кровать, ботинки не почистишь — опять же мама блеск наведет.

А на Урале — дисциплина и… полнейшее отсутствие маменьки.

И тоже надо принять во внимание здоровье — бесценный дар. Конституция у пареньков — подходящая, бицепсы как у штангиста. Но ведь эти завидные мышцы нажиты в городе, развиты в институте и еще неизвестно, как они поведут себя в леспромхозе. А как совершать пробежки — стадиона в лесу нет.

Не беремся судить, точно ли так размышляли молодые люди. Быть может, намерения были не столь откровенно циничными. Все-таки парни только что окончили институт, и у них свежи еще в памяти не один сопромат, но и диамат. Недаром им вложили в головы столько знаний в течение пяти лет.

Вот именно не даром! Тут мы коснемся другой стороны дела, сугубо материальной. Не лишне сказать, что каждый из новоиспеченных инженеров влетел в копеечку. Оплата преподавателей — раз; содержание кабинетов, библиотеки и т. д. — два, три, четыре; оборудование спортзала, лыжной базы и т. п. — пять, шесть, семь; стипендия, оплата выездов на практику…

По скромным подсчетам, на подготовку молодого инженера государство затратило тысячи рублей.

Но подобные расчеты не входили в расчеты новоиспеченных специалистов.

— Не поеду на Урал, — решительно заявил инженер Валентин Бусыгин.

— Переведите леспромхоз в Йошкар-Олу! — потребовал Николай Ширяев.

В подтвержденье устного демарша Николай написал:

«На меня лично неудовлетворительно действует резкая перемена климата, что выражается в нервном расстройстве. В силу вышеизложенных обстоятельств я не могу выехать в указанном направлении на работу».

Юрий Малыгин письменно заверил: «Я не могу ехать по следующим причинам — плохое здоровье (часто болят глаза), ревматизм ног».

Петр Изергин тоже сослался на ревматизм, но не свой личный, а родственницы: «Моя тетя в данный момент больна ревматизмом и нуждается в помощи…».

Эти сочинения они представили в одно авторитетное учреждение. При этом замечено удивительное совпадение: либо у себя, либо у мамы непременно ревматизм или болезнь глаз. Словом, у тетки пучеглазие и мне тоже нездоровится!

Может, в самом деле больны ребятки? Ну-ка посмотрим на них.

…Штангист вышел на помост. Упругие мускулы играют. Спортсмен предложил надеть на гриф еще по «блину», легко рванул на грудь и выжал над головой штангу с рекордным весом.

Публика в восторге:

— Коля, браво!

— Молодец, Ширяев!

Николай снисходительно улыбается, потом деловито подходит к снаряду. Толчок — и снова рекорд! Не отрываясь, так сказать, от штанги, Коля вырвал еще один рекорд республики.

Теперь нам совершенно ясно, чем болеет этот человек. У него «звездная» болезнь, которая получила распространение, к сожалению, и у нас. «Звезды» спорта не желают считаться с интересами общества.

Редкий, патологический случай: в здоровом теле… гнилой дух!

Абсолютное большинство молодых инженеров — выпускников одного из поволжских институтов честно работает в леспромхозах. Служит государству верой и правдой там, куда, говоря торжественно, послала Родина.

И только крохотная кучка эгоистов находит теплые местечки здесь, у себя дома. Бусыгин сначала устроился в лаборатории мебельной фабрики № 1, обманув дирекцию насчет своего назначения, а когда его освободили на фабрике, снова пригрелся где-то в городе.

Малыгин подвизается в качестве учителя в Оршанском районе, воспитывает детей. Идет, так сказать, от противного: как не надо поступать в жизни. Бедные дети! Не позавидуешь им.

Чем занимается Ширяев, мы уже видели, а служит он на одном из заводов. Чинуши от спорта предоставили возможность ему, трусливо бежавшему от назначения, ставить рекорд за рекордом.

Хлипкое телосложение? Нет, хлипкое у этих молодых людей другое — чувство долга, состояние духа.

Поздравляем с отдыхом

— Странные люди — эти ревизоры! — воскликнул Степан Серафимович. — Нет у них государственного масштаба… Ну, послал я поздравительную телеграмму— не возражаю. На цветном бланке — не отпираюсь. Так это ж в Петрозаводск на тракторный завод, что поставляет нам запчасти. Надо же поддерживать дружеские связи. Человек человеку — друг. А я непросто человек — я директор!..

— Лишнее это — посылать любезности по телеграфу, — робко возразили Степану Серафимовичу.

— Лишнее говорите? А почему наше управление посылает? Уж ему-то виднее, что лишнее, а что в самый аккурат.

Таким доводом директор механического завода С. С. Песенко сразил подчиненных…

— Поздравительная телеграмма? Пожалуй, не нужна, но в общем-то, она имеет существенное значение для поддержания контактов между поставщиком и получателем. Создается, так сказать, дружеская атмосфера, — пояснил нам начальник управления К. П. Касатин, которому подчинен механический завод.

— И вы тоже обмениваетесь телеграфными любезностями с другими управлениями?

— В такой связи нет надобности, — деловито сказал Константин Петрович, — мы с ними в одном здании. Ограничиваемся цветными открытками.

Нет, что ни говорите, не вывелись еще на Руси любезные люди, столь приятные во всех отношениях!

— Да вы не шутите, — как бы подслушав эту мысль, сказал Касатин. — Для создания творческой атмосферы и это годится. Но телеграммы, разумеется, лучше.

Телеграмма звучит! Например, такая: «Москва госкомитет (такой-то) товарищам (таким-то) поздравляю праздником тчк желаю успехов работе благо родины зпт личной жизни замначальника марийского управления Вакуленко».

И не придерешься: послание довольно строгое по форме, выдержанное по содержанию. Патриотическое. Бодрое.

Нет, мы не против текста телеграммы.

Мы только против:

— перегрузки телеграфа, особенно в праздники;

— излишней переписки за казенный счет;

— расточительства государственных средств.

И не трудно понять, мы за:

— улучшение обслуживания населения почтово-телеграфной связью;

— экономию государственных денег;

— деловой размах без материальных излишеств.

Ибо, как уже до нас кем-то справедливо сказано: копейка рубль бережет. А рубль в масштабах страны — миллион!

Об этом не следовало бы забывать и главному бухгалтеру управления Я. Н. Семеровых. Впрочем, как всякий финансовый страж, он, наверняка, помнит эту истину, но Семеровых — ведь тоже человек, а не только бухгалтер. Как он будет возражать одному замначальника, если другой замначальника, заботясь о нем самом, дает следующую телеграмму:

«Москва директору гостиницы Москва тчк вызову Совмина федерации прошу забронировать одно место первого марта главному бухгалтеру управления Семеровых тчк замначальника марийского управления Кизяев».

Как тут будешь перечить воле начальства. И я сочувствую Якову Николаевичу: в трудном он положении. С одной стороны — бухгалтер, с другой — обыкновенный смертный. Притом в гостинице «Москва» все же лучше, чем в каком-нибудь «Алтае», что за Останкином, на окраине столицы. Еще А. С. Пушкин сказал:

Москва… Как много в этом звуке…

Для сердца русского слилось…

Правда, поэт славил не гостиницу, но это уж его личное дело.

И я решительно отметаю претензии к бухгалтеру. Тем более, он не ставил своей заковыристой росписи под телеграммами. Расписывались Песенко, Касатин, Вакуленко, Кизяев.

Им и ответ держать за многословные излияния служебной души, поскольку все эти излишества делаются за государственный счет.

Пользуясь случаем и не тратя лишних средств на телеграфные расходы, нам хотелось бы поприветствовать данных товарищей в связи с новой рабочей пятидневкой: «Горячо зпт всего юмористического сердца поздравляем вас двумя выходными тчк желаем успешно отдохнуть посылки телеграмм благо развития промышленности республики зпт личного счастья зпт здоровья тчк заодно приветствуем вас предстоящим республиканским собранием контролеров-ревизоров целях создания настоящей творческой атмосферы тчк».

Иксов и другие

Каждое утро Максим Иванович Иксов придирчиво осматривает свой кабинет.

— На предмет гигиены, — признается он в минуты откровения. — Чистота — залог здоровья.

Иксов не проводит пальцем по столу — пухлая рука может запачкаться. Не обтирает он платком абажур настольной лампы: платок — деликатная принадлежность туалета.

Он выдергивает из стаканчика листок нарезанной бумаги, и, взявши его двумя пальчиками, осторожно трет настольное стекло.

И, боже упаси, если он заметит хоть единую пылинку. Разнесет в пух и прах уборщицу тетю Машу, закричит на завхоза Недоглядкина.

Это утром. А вечером Максима Ивановича словно подменяют.

…В половине седьмого Иксов входит в подъезд коммунального дома. Уже на лестнице он слышит стук в своей квартире. Максим Иванович умиленно восклицает:

— Молодец, парнишка! Старается, не иначе строителем будет.

Чадолюбивый папаша входит в квартиру и убеждается, что сын не лодырничает. У вешалки школьник Витька деловито рубит полено.

— Плащ не посеки, — наставляет сына Иксов и проходит в кухню.

Здесь властвует Варвара Семеновна, женщина дородная и с ленцой. Быть может, поэтому в нос Иксову отдает тяжелый запах не то помоев, не то какой-то тухлятины, но супруг не обратит на это ни малейшего внимания. Насколько привередлив Максим Иванович в учреждении, настолько безразличен он дома.

— Вбей-ка, Макс, парочку гвоздей в ванной. Подлиннее, чтобы веревка не слетела, — говорит Варвара Семеновна, снимая с плиты бак с бельем.

Иксов взял у Витьки топор, нашарил в ящике несколько добротных болтов и принялся за дело. Через полчаса задание супруги было перевыполнено — Максим Иванович загнал четыре болта: «чтобы не возвращаться к этому вопросу следующий раз».

Ну, чем хуже Иксова, например, Ковырялкин Иван Алексеевич, начсбыта одной конторы. Посудите сами: прекрасную четырехкомнатную квартиру он превратил в… столярную мастерскую. Втащил верстак — и пошли кружить под потолком стружка и пыль.

Зато его соседу Евгению Смычкову не хватает именно столярных инструментов. Будь у него верстачок, он починил бы входную дверь, которую вышиб пинком: Евгений Афанасьевич по обыкновению с шумом справляет свой очередной выход из вытрезвителя.

А сколько жильцов прорубает крыши коммунальных домов для всякого рода антенн и даже для голубятен!

Бывает и так: гражданину дали новую квартиру. В предвкушении устройства на расширенной жилплощади он начинает оголять старую. Все идет в дело: и электрошнур, и шпингалеты, и полочки встроенного шкафа. В хозяйстве все пригодится.

Въезжает новый жилец и диву дается: будто ураган пронесся по комнатам. Он хватается за голову и не знает, с какой стороны приступить и капитальному ремонту еще в недавнем прошлом столь уютной квартиры.

…Мы строим города. Хотим, чтобы они были прекрасными. Государство не жалеет средств. Это одна сторона дела. Другая вот какая. Взгляните мысленно: за спиной маляра, что закончил отделку дома, стоят люди многих профессий. Горняки, доменщики и сталевары дали металл, лесорубы — древесину, железнодорожники и шофера доставляли грузы. Вот ведь чей труд не ценят Иксовы. Как и доброту государства, предоставившего им благоустроенные квартиры.

Всякий дом хозяином славится. Только не таким, как Иксов или Ковырялкин.

И ДАВАЙТЕ НЕ БУДЕМ!

МСТ

Что это такое? Вы морщите лоб, напрягая память, недоуменно пожимаете плечами?

— МТС я знал, — говорите вы, — а с МСТ, простите, не сталкивался…

Сталкивались, уверяю вас, читатель. Причем ежедневно. И продолжаете встречаться с эМэСТэ на каждом шагу. Иначе бы вам в республике не жить. В буквальном смысле.

Идете вы на службу — на завод, в учреждение, в гараж — вас принимает в свои объятия МСТ.

Посетите театр — и тут дело рук МСТ.

Приходите домой — опять МСТ.

Что за чудо вездесущее!

А потому вездесущ МСТ, что он многолик, многорук и тысячеголов.

Но прежде чем расшифровать три загадочные буквы, встретимся еще с одной — эф. Ее почему-то не очень любят в народе. Все реже даются имена, с нее начинающиеся: Федул, Федора, Фекла… В литературе «ф» явно игнорируют. В Пушкинской «Полтаве» 30 тысяч букв и лишь трижды употреблено «ф», да и то в невежливом слове «анафема».

Напрасно! Это весьма симпатичная буковка. Внешне «ф» напоминает танцовщицу из хора Пятницкого, когда она упирает «руки в боки».

Но нас интересует не вид ее, а содержание. Вы послушайте, как она звучит. В таких, например, словах: фасад, фронтон, фундамент.

Звучит капитально, основательно, фундаментально!

И в менее масштабных названиях тоже приятно звенит: филенка, фрамуга, фланец.

Ясно, что такое звучание может быть только при отменном содержании. Словом, ласкает слух эта «ф». Незаслуженно отнесли ее почти в самый конец алфавита.

Ведь если вдуматься, «ф» вышла на передний край жизни. В сочетании с МСТ. Вернее, благодаря эМэСТэ. Все больше закладывается в республике фундаментов зданий, все чаще мы любуемся фасадами школ, фронтонами театров и клубов.

В старом уездном Царевококшайске, по данным Брокгауза и Ефрона, было 5 каменных и 129 деревянных домов.

Теперь в республиканском центре Йошкар-Оле тысячи кирпичных, крупноблочных и крупнопанельных домов. Сотни улиц.

Вырос новый город. Благодаря МСТ!

Как заметил дореволюционный журналист, прежде у деревянного моста через реку были бутафорские фонари без огней, «кои своим видом жалкое зрелище являли». Теперь у бетонного моста и на улицах столицы республики тысячи мощных светильников, которые своим видом создают отличное настроение у горожан.

И в селах появились двухэтажные каменные дома с центральным отоплением. Животноводческие фермы поднялись на железобетонных фермах.

И все это делает МСТ — Марийский Строительный Трест.

Начался он лет тридцать назад с небольшой конторы. Не будем вдаваться в статистику, сколько и чего построено за это время, важнее подчеркнуть: вырос и возмужал молодец в нашем краю по имени эМэСТэ.

Окидываешь мысленным взором страну и видишь: наш рост — от лачуг до высотных зданий. Благодаря, в частности, таким вот СТ — строительным трестам.

Само имя «строитель» стало почетным. Недаром один из самых молодых праздников в стране — День строителя стал всенародным торжеством. Ведь все мы — от мала до велика — ходим под крышей СТ.

И теперь я вновь вернусь к красивой букве «ф» — началу фундаментов, фасадов и фронтонов. Хочется закончить с ее помощью похвалу эМэСТэ,

чтобы и впредь во славу треста звенели фанфары, сверкали фейерверки, струились фонтаны благодарственных слов — и не было бы повода — упаси и помилуй — для фельетонов и фитилей;

чтобы строились флигели, а не фигли-мигли; чтобы совсем исчезли фокусы-покусы с водопроводам и канализацией;

чтобы рос жилищный фонд и все строители удостоились быть в золотом фонде рабочего класса;

чтобы композиторы сочиняли о них прекрасные фантазии и фуги, репортеры прославляли в фотографиях, а не в фотообвинениях.

Чтобы и впредь наш МСТ был всеобщим фаворитом.

Дилогия о провинциальном городе

(По поводу некоторых очерков-скороспелок)

В одном городе побывали нынче два приезжих журналиста. Друг с другом они не встречались: в местные редакции не заходили, а гостиниц в городе две, комнат в них 222 — понятно, столкнуться приезжим не довелось. Впрочем, каждый из них и не стремился к встрече друг с другом и с деятелями местной публицистики, приезжал как бы «инкогнито» по укоренившемуся за последние годы правилу.

Итак, два очеркиста. Естественно, вышло из-под их пера два произведения. Первое появилось в журнале «Клич коммунальника» под рубрикой «По городам и весям»:

В бывшей глухомани

Среди многочисленных рек России почти незаметна Малая Кокшага. Потому, должно быть, и называется Кокшага не Большой, а Малой, что она, как уже сказано выше, почти незаметна. Впрочем, есть и Большая Кокшага, но она протекает в пятидесяти километрах от города.

Страшной глухоманью был этот край в начале века, хотя лежит всего лишь в ста километрах от Казани. Недаром в приложении к «Ниве» за 1900 год некий путешественник писал: «Кругом леса. Дороги здесь почти непроходимы. В городе 1988 человек жителей. Клубов и театров в нем нет…».

Какой резкий контраст с теперешним городом! Какой бурно-кипучей жизнью живет нынешняя провинция! В городе сто сорок тысяч жителей. И у каждого своя радиоточка, свой велосипед (у некоторых мотоциклы), наконец у каждого свой интеллект. Любой житель имеет понятие о культуре — материальной и духовной — в ее историческом развитии.

Этому, несомненно, соответствует наличие в городе краеведческого музея, филармонии, трех театров (включая кукольный), планетария и Дома культуры. Только по приблизительным подсчетам их ежегодно посещает 851.306 человек. Следовательно, на каждого взрослого жителя падает более десяти театральноклубных посещений.

К тому же здесь имеются две вполне приличные бани, оборудованные тазами и кранами по последнему слову техники горпромкомбината. По данным горплана, их пропускная способность — десять миллионов человеко-помывок за девять месяцев (примерно, три месяца в году бани стоят на ремонте). Это огромный вклад в санитарную культуру местного края. Благодаря этому, в частности, означенный город вот уже два года счастливо избегает свежих заболеваний трахомой.

Наше двухнедельное знакомство с городом закончилось именно установлением этой важнейшей истины. И потому так хочется воскликнуть:

— Светлая жизнь бурлит на берегах Малой Кокшаги!..

Мих. Семенкин.

В газете «Лесные дали» читатель с радостью увидел такое произведение:

Там, где была глухомань…

Я приехал в этот город, когда над ним спустился проливной дождь. Но это не омрачило моего на строения: бурливые — как сама жизнь! — потоки не могли остановить автобуса. Этому немало способствовали два обстоятельства: наличие асфальта и могущество мотора комфортабельного автобуса «ЗИЛ». Достижения нашей техники поистине изумительны! Примечательно то, что они, эти изумительные достижения, проникают во все отдаленные уголки бывшей царской России. Они, безусловно, несут с собой высокую культуру и как бы являются олицетворением новой светлой жизни.

Ярким примером этого является город, расположенный среди лесов, там, где была глухомань. О нем, бывшем уездном городишке, мы знаем только по Гоголю и Щедрину, которые неоднократно упоминали как о символе темноты и невежества.

Не то теперь! Уже из автобуса, сквозь промытые дождем окна, я видел светлую и яркую жизнь горожан. Они весело шагали по тротуарам, без зонтов и плащей. Уже одно это показывает, что здесь живут энергичные люди, не боящиеся ни насморков, ни радикулитов. (Позднее я узнал в местной аптеке, что жители редко прибегают к лекарствам, которые, впрочем, здесь тоже появляются не часто). И только очень немногие, очевидно, слабонервные были прижаты дождем к стенке.

Гостиница под интригующим названием «Светлое озеро» меня ошеломила. Я надеялся встретить избушку на курьих ножках, а это оказалось превосходным четырехэтажным зданием с электричеством, теплой уборной и даже с рестораном. В этом последнем обнаружился, представьте себе, азербайджанский коньячок «пять звездочек», который пришелся, как нельзя кстати после проливного дождя, бушевавшего над автобусом.

Я окончательно убедился, что в городе живут вполне цивилизованные граждане, достойные вдохновенного очерка. Кто бы мог подумать: в бывшей глухомани!

В следующие дни я узнал, что город соревнуется по благоустройству с Севастополем. Правда, пока неизменно держит второе место.

Не будет преувеличением сказать, что во всем этом первую скрипку играет горисполком во главе с его председателем Павлом Сильверстовичем Жарковым. Они работают, как говорится, с огоньком. Мэр города не останавливается на полумерах во всяком полезном деле. Его окружает многочисленный актив уличных и домовых комитетов, родительских и прочих советов. Не дремлет здесь и милиция, а также на высоком уровне дружинники.

Вот почему в конце своего проживания в «Светлом озере» я хочу сказать: данный город — это наш новый рядовой приволжский город. Как и все города, это олицетворение новой культуры, символ организованности и коллективизма.

Мих. Поденкин.

И давайте не будем!

Прежде их называли рыцарями горячей сковороды. На том свете (тогда верили в «тот свет») словоблудцам было уготовано лизать раскаленную сковороду. Бр-р, неприятное занятие!

На наш взгляд, не следует надеяться на господа бога, если достоверно известно, что его нет. Искусственные спутники доказали «отсутствие всякого присутствия» в небесах. Нефтяники, почти насквозь пронзившие землю, не нашли ада, геенны огненной.

Так зачем же кару, достойную сквернословов, откладывать на бессрочие? Нельзя ли затянувшееся наказание господне заменить земным возмездием?

Вполне подходящим учреждением для этого является товарищеский суд. Хотелось бы представить такие сцены.

…У стола покрытого красной скатертью, обвиняемый с завода «Металлист» кочегар Иван Углев. За столом — судьи, его товарищи по работе.

Судья. Признаете себя виновным?

Углев. Признаю, мать… честная, виноват, гражданин судья, по привычке вылетает.

Судья. Вы мне бросьте эту привычку, иначе суд сейчас же лишит вас слова (матерного, конечно). Давно ли сквернословите?

Углев. С детства… мать… простите, товарищ судья.

Судья. Я вам не товарищ, товарищ Углев, пока вы не научитесь культурно выражаться… то-есть культурно говорить. Ну, для чего, ты (судья переходит на дружеский тон), для чего ты, Иван Иванович, ругаешься? Что тебе от этого каша слаще стала, вроде с маслом?

А? Ну, подумай ты своей головой! Ведь ты неплохой рабочий, руки у тебя золотые, чего тебе не хватает?

Углев. Да вроде бы все у меня есть.

Судья. А не хватает тебе, дорогой товарищ, замка на твой поганый рот.

Суд удаляется на совещание. Затем зачитывается решение: изготовить Углеву автоматическую защелку-реле, действующую при попытке сквернословить. Подвергнуть штрафу.

…В автохозяйстве № 1 на суд общественности вызван шофер Петр Колесов, задубелый сквернослов, у которого выкатываются круглые словечки точно на шарикоподшипниках.

— И при детях ругаетесь? — спрашивает член товарищеского суда.

— Бывает, не скрою, — отвечает Колесов и, поразмыслив, неожиданно добавляет — А при них вроде безопаснее…

— В каком это смысле?

— Во всех смыслах: перво-наперво, ребенок ни… шиша, извиняюсь, не понимает, ежели он покуда голопупый, значит, в люльке без штанишек. Во-вторых, ежели он в штанах и в школу ходит, то опять же безопасно: сделает замечание на мою матерщину, так я его сук… курицына сына, так отшлепаю, что мама не признает. Нет, с мелкотой лучше. Вот с вами ведь хуже, товарищ судья?

— Ты мне вопросы не задавай: не я тут обвиняемый. Ты скажи, когда прекратишь сквернословить? Вот я же не лаюсь, а ведь при царизме на флоте служил и, как молитву, знал большой и малый «боцманский загиб». Слыхал про такой?

— Где мне слыхать? Мы пехтура… прошу прощения, в пехоте, говорю, служили…

— То-то, в пехоте, а туда же! Я спрашиваю — ты от меня слыхал хоть одно поганое слово, а?

— Да что вы, разве вы собачиться будете.

— А ты чем хуже? Совесть надо иметь, Петр Петрович!

Шофер смущен. Всю жизнь ругался, а даже «малого загиба» не удостоился услышать, не говоря уж о большом. Всю сознательную жизнь твердо верил, что выражается красноречиво. Видно, бросать надо — раз квалификация не та.

Решение суда звучит так: сквернослову Колесову начисто промыть рот бензином, чтобы впредь язык не засорял.

…У спортсменов может выйти такой вариант постановления: дисквалифицировать «мастера мата» на все времена. Временно заткнуть рот сквернослова пробковым… матом.

Некоторых студентов институтов, отличающихся в словоблудии, следовало бы лишить стипендии хотя бы на семестр.

И т. д. и т. п.

И давайте начнем всерьез бороться со сквернословием. Через народные дружины по охране порядка. Объявим войну не только пьянству, но и бранному слову.

— И давайте не будем! — как говорят наши друзья-милиционеры на своем не очень изящном, зато энергичном языке. Да, давайте не будем, граждане сквернословы, отравлять воздух!

Страдания молодого деда

Я готовился стать дедом. Начал загодя, как только сын привел подругу жизни.

Моим заблаговременным приготовлениям предшествовало немаловажное обстоятельство. Последние годы жена нередко философически выговаривала мне:

— Николай, ты — никогда не был заботливым мужем. Беспечный отец, ты не умел тратить деньги и не знал, в каком классе учится сын, а теперь — на каком он факультете института. Видно, ты будешь и легкомысленным дедом… О, господи, наверное вся ноша семейных тягот так и будет до конца лежать на моих плечах.

Рассердившись, я железно решил снять с ее плеч некую часть семейного груза. «Ты увидишь, какой я дед, как я умею заботиться о внуке!.. Поскольку стать образцовым мужем и отцом, я, по-видимому, безнадежно опоздал, этак лет на двадцать пять…»

Теперь вы понимаете, почему я капитально готовился в деды. Втайне от жены стал откладывать при каждой получке по пятерке, как иные «в заначку» на пиво. Две получки в месяц — десять рублей. Через определенное природой время накопится около сотни. Будут и коляска, и кроватка, и пеленки-распашонки…

Прошел год. Молодые почему-то не спешили произвести меня в чин «дедушки Коли». Я заволновался не на шутку. Мои прозрачные намеки на будущую обеспеченность внука (сумма-то росла!), на пылкую любовь к нему, которая только и ждет выражения, не давали эффекта.

Среди горестных раздумий единственная мысль согревала сердце: тем почетнее будет победа!

С будущим Ванюшкой мы подружились, понятно, по-родственному. Души в нем не чаю. Потому и начал я заготовлять впрок кое-что из мужского гардероба. Заказал приятелю, поехавшему в Москву, ползунков и слюнявчиков. Их, по его словам, он не нашел, зато привез шерстяной костюмчик. На пятилетнего. «Ну, что ж, вырастет», — подумал я и стал по логике вещей искать школьную форму. Ее привезли из Риги… Кеды и заодно рюкзак — из Ленинграда. Хранилось все это у меня в письменном столе на работе.

Судьба изменчива. Родилась, конечно, девочка. Тем не менее я ликовал: акт отмщения неумолимо приближался.

Когда внучку выписали из роддома, я торжественно выложил покупки и оставшиеся деньги.

— Боже, что ты наделал! — воскликнула жена. — Поглядите на него, люди добрые! — апеллировала она к сыну, снохе и, вероятно, к внучке. — Скопил целый капитал, а тащит в дом какой-то ширпотреб. Я бьюсь как рыба об лед, экономлю на всем и не могу купить нужных вещей… Нет, ты никогда не был настоящим мужем и отцом. Не будешь и дедом…

И вот второй месяц мы ищем коляску, кроватку, соски, распашонки, пеленки. Всюду нам отвечают: были, кончились. Или — сняли с производства. Укоряют: надо было раньше заботиться.

Магазин проката предложил двухместный экипаж — молодые застенчиво улыбнулись: это, мол еще рановато.

Ходим по частным адресам, вывешенным «Горсправкой». Продается дом с надворными постройками (не то!), коляска… Придешь — уже реализована. Чтобы предупредить события, сообщили в «справку» свой адрес и телефон.

Вчера жене удалось вырвать на окраине города эмалированную ванночку за восемь рублей. Но соседка — опытная бабушка — сказала:

— Напрасно. Толстостенная купель медленно нагревается. Надо было искать из белой жести…

Впрочем, ребенок иной раз засыпает и без купания. У меня на коленях. Особенно вечером, когда по телевидению выступают деятели бытовой сферы. Убаюканные цифрами неоспоримых достижений, а еще больше радужными обещаниями, мы с Танюшей безмятежно забываемся на новом, купленном для нее, диване.

Теперь я горю желанием выйти в передовые прадеды. Уже заранее купил для будущего Ванюшки или Сережки бритву «Молодость» — добротные вещи иногда снимают с производства как морально устаревшие.

Зато, как я заметил, не стареет проблема обеспеченности внуков, за которых хлопочут молодые деды.

Бес, который попутал

Человек заказал в ателье костюм из отличного материала. Превосходная обнова почти готова, на примерке заказчик выразил свое полное удовлетворение. Осталось пришить пуговицы. Человек ждет — не дождется минуты, когда он наденет костюм с иголочки и предстанет во всем великолепии перед семьей и знакомыми. Ах, эти обновы! Они кружат головы не только девушкам…

За костюм внесена полная плата. Когда мастер наконец вынес заказ, хозяин раздумал: ему не нужно нового костюма!

— Невероятно, — скажет читатель. — Что-то тут не так!

— Безусловно, — скажем мы, — что-то тут не то…

Проголодавшийся человек заказал любимое блюдо. Он нетерпеливо поглядывает в сторону кухни. И вот кушанье на столе. Ложка тянется ко рту… Внезапно человек без (видимой причины раздумал есть.

— Не может быть, — скажем мы вместе с читателем. — Не верим!

Да, нельзя поверить в это. Так обычно не бывает, по крайней мере у обыкновенных людей.

А вот как бывает у людей в некотором роде необыкновенных.

…Несколько лет назад К. И. Лебедкин стоял перед исполкомом городского Совета и слезно просил выделить участок для застройки. У него разыгрался аппетит на собственный дом. Константин Иванович клялся, что быстро освободит казенную квартиру. О, ему понятна нужда в жилье. Движимый чувством любви к своим подчиненным директор базы Лесстройторга и решается на расходы по строительству.

Прошло время. Мечта застройщика сбылась — он почти на пороге своего дома. Осталось сложить печи. И вдруг строительство прекратилось.

— Что случилось? — спрашивали Лебедкина сослуживцы.

— Деньги иссякли, — тихо отвечал он.

— Возьмите ссуду. Местком может похлопотать…

От помощи Константин Иванович отказался. Да и зачем ему ссуда? Как выяснилось, дом обошелся недорого: плохую древесину обменил по дешевке, транспорт был от своей организации. Расходы пустяковые.

Дело, оказывается, не в ссуде. Лебедкин управляет торгово-заготовительной базой Лесстройторга. С одной стороны — «лес», с другой — «торг». Ну, кому не ясно: торгуй лесом! А тут еще в середине слова затесалось «строй», значит — строй и торгуй!

Два чувства боролись в душе директора: стыд и алчность. У честного человека восторжествовала бы совесть. Лебедкин же положил честность на плаху.

И продал он дом некоему Сарафанову. Сторговались они за пять тысяч, а нотариусу назвали — в четыре раза меньше, чтобы не платить часть пошлины.

Мошенничество раскрылось. Вмешался народный контроль.

— Бес попутал… Сарафанов уговорил, — хнычет теперь Лебедкин.

— Нет, по обоюдному согласию, — поправляет его бывший единомышленник.

Сильно смахивает на Лебедкина директор районного древкомбината К. А. Липовкин. Славный домик у у Кирилла Алексеевича в одном из переулков республиканского города, пятистенок ласкает взор, у иных загораются глаза на пустующий особняк.

Чтобы не привлекать внимание к своей особе, директор не стал продавать дом. Он сделал проще — заселил часть особняка квартирантами и начал получать мзду. Как год, так сотни рублей в кармане. За десять лет частица жилой площади окупила с лихвой весь дом. А сам директор между тем живет в государственной квартире.

Самое удивительное то, что Липовкин построился в городе, не будучи прописанным в нем — ни одного дня он тут не прожил.

— Как же вам удалось получить земельный участок? — спросили мы Кирилла Алексеевича. — Это не просто в большом городе.

— Было решение горисполкома, — поскучневшим тоном ответил директор.

— Когда?

— Не помню…

У лжи короткая память. Как выяснилось, не было такого решения исполкома.

Пользуясь связями с нечестными людьми из коммунхоза, в обход закона идут лебедкины и липовкины. Их немного, тем более они заметны. И пусть стяжатели не прикрывают свое бесстыдство спасительным:

— Бес попутал!..

Ивушкин на пенсии

Врачи определили: пониженное кровяное давление, истощение нервной системы.

И вынесли приговор: именем ее величества медицины и решением ВТЭК подвергнуть одному году пребывания на пенсии в качестве инвалида труда третьей группы…

Одно утешало пятидесятилетнего Никодима Ивушкина — поддержка родного месткома. Там так и сказали:

— Надеемся на твое внештатное участие в работе учреждения. Не порывай, Никодим Васильч, связь с коллективом, к которому, таскать (так сказать), прирос душой. Не выскакивай, таскать, из общественной колеи…

И сунули растроганному до слез инвалиду подарок — пепельницу в виде вороны. Хотя за всю полувековую жизнь Ивушкин не выкурил ни одной папиросы.

Стал жить-поживать Никодим. Как сказал поэт, «свободным от любви и от плакатов». Но только не от нагрузок.

Ближайшее время прояснило взгляд месткома на то, что имелось в виду: «не выскакивать из общественной колеи». При первой же встрече завсектором культработы предупредительно сказал:

— Давно я, признаться, ждал, уважаемый Никодим Васильч, когда ты на пенсию уйдешь. Хотим поручить тебе распространение печати. Человек ты теперь свободный, вот и займись. Только, друг милый, не подведи…

— Но я не отчитался за прежние восемь поручений, — заикнулся Ивушкин — член редколлегии, стенгазеты, руководитель драмкружка, член группы народного контроля, кассир в кассе взаимопомощи, член добровольной народной дружины, агитатор…

— Вот-вот, агитатору не помешает подписка на газеты! — перебил завсектором. — Неужели не улавливаешь связи между тем и другим?

Пришлось согласиться — связь, действительно, имеется. И принять почетное поручение, девятое по счету.

На следующий день произошла еще более приятная встреча. Ивушкина пригласили в исполком горсовета:

— Что же это вы, Никодим Васильевич, на пенсии, а в исполком ни ногой? Согласно вашему профилю, как бывшего советского служащего, включаем в комиссию по трудоустройству несовершеннолетних.

«Неудобно отмахиваться от местной власти», — подумал Ивушкин и молча взвалил на свои хилые плечи еще одно дело.

Было это в среду, а в четверг Ивушкина повстречал секретарь правления общества охраны природы.

Не будем цитировать их диалог, скажем только, что Ивушкину пришлось-таки пойти в защитники природы, хотя, как дружинник, он уже стоял на страже общественного порядка.

В пятницу раздался звонок — вызывали еще в одну организацию. Там по-деловому подошли: включили в какую-то комиссию по выявлению… А чего — обещали сообщить потом.

Только вышел отсюда — навстречу домоуправляющий:

— На ловца и зверь бежит! Вот кто выпустит нам стенгазету. Три года не выходила…

Согласился — надо же уважить управдома!

Перед выходным поплелся к врачу измерить давление. Домой привезли на «скорой помощи» (в больнице мест не оказалось). На четвертый этаж втащили на носилках. С помощью жены и дочери. Не считая зятя.

Попутно ввели… не глюкозу, нет! Ввели в состав общественного совета республиканской больницы.

В воскресенье отлежался. Постепенно возвращались силы.

В понедельник написал заявление о… приеме на работу. В свой родной коллектив.

Вышел Ивушкин на прежнюю должность, благо она сохранилась, не успели отдать другому. Давление подскочило до нормы. Наверно, оттого, что пережил много во время заслуженного пенсионного отдыха. Откуда что берется!

А пепельницу-ворону сдал обратно в местком. Приняли молча. Без приветствий. Еще бы: лишились незанятого внештатного богатыря.

Я иду за квасом

В выходной день вышел на улицу, за квасом. Только из подъезда — встретился с А.

— Как здоровье? — спрашивает. — Вроде бы похудел.

— Вроде бы нет, — отвечаю, — в норме.

— На всякий случай, молоко пей…

Не успел отойти от А., натыкаюсь на Б.

— Здор-р-ов бор-ров! — зарокотал он. — Весна тебе на пользу! Живительными соками, смотри, налился…

— Березовку пью, кленовку! — отшучиваюсь. — Изредка рябиновку, коньяк…

Следующая встреча с трагиком на сцене и комиком в жизни В.

— Поздравляю влюбленного! — приветствует он меня хорошо поставленным голосом.

— С чего ты взял?

— Весна, бледность щек и томные глаза… Узнаю коней ретивых по каким-то их таврам, юношей влюбленных по…

— Постой, постой, каких юношей? Мне шестой десяток…

— Любви все возрасты поко-о-рны, — протянул он. — Побледнел, похудел!..

Плюнул я — мысленно— на благоглупости В. и вскоре повстречал инженера с мясокомбината Г.

— Не узнаю, Коля! Килограммчиков девяносто весишь? — добродушно спрашивает он.

— Семьдесят пять.

— Не может быть!

— На днях в бане взвешивался, — семьдесят пять. — Третий год стабильный…

— А кажется, будто выше средней упитанности…

Через минуту — новая встреча.

— Слушай, Николай Иваныч, как же я тебя снимать для газеты буду? — озадачил фоторепортер Д.

— А что?

— И ты еще спра-а-ашиваешь?

— А все-таки?

— Да ведь один нос остался, вот что!..

— Снимай нос, — посоветовал я, тревожно ощупывая выдающуюся часть своего лица. — Был же в гоголевской повести в одиночестве нос майора Ковалева. А я чином даже мельче, только капитан, да и то в запасе…

Настроение стало минусовое. К счастью, встретился школьный однокашник Е.

— Вот это да! Ух и раздобрел же ты, загорел! С какого курорта прибыл?

— С рыбалки… в прошлом году…

Большого труда стоило убедить, что и не думал о санатории. Но, в общем-то, после поздравлений старого друга я обрадовался: наверное, не так уж плохо выгляжу.

И только я так подумал, как вдруг откуда-то вывернулся наш брат юморист Ж. и с ходу весело:

— Из больницы удрал?

— Из палаты безнадежных, — отвечаю в тон. — Кое-как выкарабкался. А то уж гроб хотели заказывать.

— То-то я гляжу: краше в могилу кладут.

— От переживаний, братец.

— Какие еще такие переживания?

— Из-за встречи…

— С кем?

— С тобой, милый…

И я стрельнул в свой подъезд, погромыхивал пустым бидоном. Не до квасу уж было!

Двойка по поведению

Соседский сын Илюшка притащил двойку по поведению.

— Чего натворил? — спросил отец.

— Ничего не натворил.

— За что двойка?

— Сам не пойму.

— За косу дергал? — задал отец наводящий вопрос.

— Кого?

— Девчонку какую-нибудь?

— Какую?

— Ту, что впереди сидит.

— Настьку, что ли?

— Ну, хотя бы ее…

— Один раз, да и то чуть-чуть… А она, дуреха, как завизжит на весь класс…

— Сам ты дуреха! — вскричал отец. — К девчонкам надо уважение иметь… Слабый пол…

— Это Настька-то слабая?

— А что, нет?

— Конечно, нет…

— Сдачи дала?

— Еще бы! Ка-ак съездит по щеке! Чуть зубы не выбила. И меня же за дверь выставили…

— Так тебя и надо! И что за хулиган растет. В кого, не пойму… Я, бывало, пикнуть на уроках не смел. Всегда поведением отличался…

В другой раз у Илюшки опять двойка. За разговоры с соседом по парте. Снова отец проводит воспитательную работу. Вплоть до ремня.

А вчера Илья прибежал к моему Кольке. Радостный такой. Объясняет товарищу:

— Кончилась у бати лафа!.. Рылся я в семейном альбоме и нашел отцовы табели. За среднюю школу, пожелтевшие такие. Сплошные двойки по поведению. Знаю теперь, в кого я пошел… И пусть больше не размахивает ремнем…

Так что, граждане родители, если уж взялись за воспитание, то спрячьте подальше свои дневники. Не все родители, конечно, а только те, которые говорят: «Я, бывало, всегда на пятерки…»

Натощак

— Петька, вставай!.. Протри пол мокрой тряпкой, и будем завтракать.

— Нет уж, папочка, сначала зарядка, а потом завтрак.

— Пол — та же зарядка.

— А движения?

— Что движения?

— Должны быть разнообразные?

— Вот ты и делай разнообразные!..

— Нет уж, папочка, склоненный к полу не сделаешь эластичных и элегантных движений, как требует кандидат медицинских наук Ивановский.

— Ну, ты не шибко склоняйся, возьми швабру-лентяйку и натирай в вертикальном положении по рецепту своего кандидата.

— A y него про лентяйку ничего не сказано.

— Так я тебе о ней говорю.

— Но ты ведь не кандидат медицинских наук…

— Да, но у меня тридцатилетний опыт помощи твоей матери…

— Практика без теории слепа, ибо она не освещена передовыми идеями, как сказал профессор Пиотровский в одной брошюре…

— Ну и что же?

— Практика может быть ошибочна.

— Так ты проверь ее, хотя бы той же практикой…

— Нет, уж, папочка, если до меня не проверили, значит сама идея никуда не годится, как предполагает академик Сидоровский…

Упоминание об академике повергает отца в сомнение: «Может, и действительно без теории нельзя шагу шагнуть? Вон сколько наставлений теперь выпущено: и по плотницкому делу, и как трубы чистить… Черт ее знает, эту ученую молодежь…»

Отец, кряхтя, берется за швабру. Сын звякает полупудовыми гантелями.

Надо! Перед завтраком. Натощак…

Малая Энциклопедия Сатирика

А

Адам и Ева — счастливцы, не имевшие дела с пошивочной мастерской.

Ай-ай! — восклицание бракодела после заседания комитета народного контроля.

Акт — документ. У растратчиков вызывает выпадение памяти.

Б

Брак — заключительный этап любви. На производстве происходит без любви к делу.

В

Вага — спутник шоферов на плохих дорогах.

Вода — обязательный компонент диссертации.

Г

Гвоздь — деталь, нередко отсутствующая в программе филармонии.

Д

Дождь — явление природы, которому не всегда рады домоуправления.

Е

Евангелие — настольная книга атеиста.

Елки-палки, лес густой — приятное воспоминание жителей ныне безлесных районов.

Ж

Жор — несбыточная мечта рыболова.

Жук — плут в торговле.

3

Заем денег — лучший способ насолить ближнему.

Зима — контролер-ревизор, никем не посылаемый, но приходящий в срок.

И

Икра — рыба мечет ее весной, директор завода в конце каждого месяца.

Институт — для многих место приобретения знаний, для некоторых — проходной двор.

К

Кино — зрелище, которое доступно и взрослым, и детям (чаще после шестнадцати лет).

Копна — дамская прическа.

Л

Лед — сердце автоинспектора, не тающее даже от горючих слез лихача.

Лук зеленый — произрастает на рынке.

М

Маляр — человек, имеющий дело с олифой и… водкой.

Манекен — продавщица в промтоварном магазине.

Н

«На троих» — дружба, которая до добра не доводит.

«Новость» — стиральный порошок; в некоторых случаях, сплетня, отравляющая людям настроение.

О

Ода — похвала начальнику.

Оратор — человек, нарушающий регламент.

П

Паразит — блоха, клоп, вор, спекулянт, тунеядец.

Плевательница — сосуд, мимо которого плюют.

Р

Раймаг — рай для завмага.

Ремонт (квартиры) — событие, начало которого ждешь с нетерпением, а в конец, как правило, не веришь.

С

Собака — лучший друг детей, с которым они часто играют охотнее, чем с родителями.

Соловей — лирический тенор, берущий высокие ноты. Не берет гонорара.

Т

Телевизор — аппарат, позволяющий отлично слышать, а иногда и видеть передачу.

Трактор — средство передвижения механизатора с поля до магазина (обратно он движется по обыкновению на четвереньках).

У

Утруска — у торговцев.

Усушка — см. Утруска.

Ф

Факт — не доказательство для опровергателя.

Футбол — игра, в которой действуют не только ногами, но иногда и головой.

X

Халтура — основное занятие недобросовестного работника.

Хмель — доходная статья в колхозе, расходная — в хозяйстве пьяницы.

Ц

Цель — «птичка,» или «галочка», для бюрократа.

Ч

Чадо — в некоторых семьях оно заменяется словом — тиран.

Часы — то, что иногда подводит влюбленных.

Ш

Шалаш — род дворца для охотника и рыбака.

Шляпа — головной убор, в некоторых случаях — бестолковый хозяйственник.

Щ

Щекотка (легкая) — обсуждение пьяницы на собрании.

Щи (суточные) — блюдо, которое чаще всего встречается в меню столовых.

Э

Энергия — свойство характера, без которого обходится лентяй.

Ю

Юбилей — повод для елейных речей.

Юмор — добрый братец злой сестры Сатиры.

Я

Яблоко раздора — кухня в многосемейной квартире.

Я — последняя буква в алфавите, первая в распоряжениях самовлюбленного бюрократа: «Я сказал!», «Я дал указание!», «Я требую!», «Я не потерплю!» и т. п.

Отрывки из обрывков

Низкий культурный уровень не мешал ей иметь высокую прическу.

Самое трудное на свете — убедить дурака в том, что он дурак.

НОТ, как бог: все о нем говорят, но никто пока не видел.

Жена фольклориста не любила сказок про Сивку-Бурку. Она предпочитала реальную чернобурку.

Гипертония — привилегия человека. Животные ею не болеют.

Кандидат исторических наук писал в докторской диссертации: «Заглянем в глупь веков…»

Тупиц надо беречь. Если они исчезнут, как отличишь остроумных?

Немного воды утекло с того времени, как испортилась колонка.

И медицинский вытрезвитель — достижение цивилизации; в первобытном обществе его не было.

«Сатирический уголок» в толстом журнале — сатира, загнанная в угол.

Зоотехник-лирик говорил: «Коровы сентиментальной породы».

И из маленького отличника может вырасти большой бюрократ.

Если ты раскипятился, вспомни: есть на свете точная наука математика и сосчитай до ста.

— Чем человек старше, тем он умнее, — сказал дед, когда его месячный внук начал улыбаться.

Если бы тещи не было, ее надо было бы выдумать.

Кто не умеет отдыхать, тот все время работает.

Даже деревенскую сходку очеркист назвал форумом хлеборобов. Как бы он назвал вече?

Переводчики — ломовые лошади литературы.

Полупроводник — помощник собаковода.

— Не гаражцы мы, а гаражане, — гордо похвалялись шофера.

Прямая линия коротка. Прямолинейность в литературе — не самый короткий путь к успеху.

Давая характеристику подчиненному, помни, что косвенно характеризуешь самого себя.

Если не можешь начать рассказ с начала, пиши с конца и сделай его началом. Конец в рассказе не обязателен.

— Кому часа на обед не хватает, а этот в полчаса успел уложиться, — сказал директор, увидев свалившегося пьяницу.

Лоджии отличаются от балконов тем, что в них менее заметно и дольше сушится белье.

Житейская мудрость: первый дурак на свете — кто не отведавши солит.

Если сегодня можешь сходить в баню — сходи: завтра может не быть воды.

Старики любят показывать искусственные челюсти.

— У собаки все должно быть красиво, — сказал человек, отрубая ей хвост.

Посредственный ученик ссылался на Гоголя: «Эх, птица-тройка!» Тройка, а не пятерка…

Товарспортящая сеть.

Гардеробщик сельского ресторана просил «на самогончик».

Ум хорошо, а три лучше: сразу сообразили «на троих».

Ветла шумит сильнее дуба: не знает, что шум не заменяет силы.

Официант взглядом подавал надежды.

Директор горгаза говорил: «Либо пан, либо пропан»…

Спортивный комментатор: «Ионова хорошо сейчас встретили спартаковцы, снесли силовым приемом…»

Примечания

1

Фельетон отмечен премией на всесоюзном конкурсе.

Content

Степан Брыль
СЛОВО ДЖЕНТЛЬМЕНА ДУДКИНА
Фельетоны, юморески, рассказы

РАЗРЕШИТЕ ПРЕДСТАВИТЬСЯ!

ГРАФИК БАБКИ АГАПКИ

Когда театр гасит огни

Липовый сувенир

Слово джентльмена Дудкина

Плоды просвещения

График бабки Агапки

Сказка и быль

После ярмарки

БРОЖЕНИЕ УМОВ

Не надо цветов!

В одном учреждении

Щебетуньи за окошком

Брожение умов

При пиковом интересе

Гримасы сервиса

Случай с лектором

На крыльях мечты

КТО В НОКАУТЕ?

Деловые поросята

Красивая ложь

Можете жаловаться

Кто в нокауте?

Эстафета 4X100

«При моем хлипком телосложении…»

Поздравляем с отдыхом

Иксов и другие

И ДАВАЙТЕ НЕ БУДЕМ!

МСТ

Дилогия о провинциальном городе

И давайте не будем!

Страдания молодого деда

Бес, который попутал

Ивушкин на пенсии

Я иду за квасом

Двойка по поведению

Натощак

Малая Энциклопедия Сатирика

Отрывки из обрывков

Примечания