Стокер Брэм

Змеиный перевал

Брэм Стокер Змеиный перевал

Глава I Внезапная буря

Между двумя огромными серо-зелеными горами, между суровыми скалами и изумрудными кронами деревьев пролегла долина — узкая, словно ущелье, протянулась она на запад, к морю. Здесь едва хватало места для дороги, наполовину прорезанной в камне. Она шла вдоль узкой полосы темного озера невероятной глубины, под сенью нависающих утесов. По мере того как долина расширялась, по сторонам вздымались крутые склоны, а озеро превращалось в бурный пенный поток, разделявшийся на крошечные запруды и озерца на относительно ровных участках берегов. Ступенчатые уступы гор время от времени были отмечены следами цивилизации среди пустынных просторов: группы деревьев, коттеджи и небольшие, обнесенные каменными оградами поля произвольной формы, черные груды торфа, припасенного к зиме. А вдали начиналось море — точнее, величественная Атлантика с диким извилистым берегом и мириадами мелких скалистых архипелагов. Темно-синие воды и неясный горизонт, озаренный бледным свечением, а у самого берега тут и там вздымались пенные валы, различимые в разрывах скал, о которые разбивались ритмично накатывающие волны, то и дело проглатывающие участки песчаного пляжа.

Меня поразило небо — оно затмило все прежние воспоминания о красоте небес, хотя я как раз прибыл с юга и был буквально околдован итальянскими вечерами, когда темная синева небес постепенно обретала бархатистую черноту соловьиных ночей, а голоса птиц гармонировали с богатством цветовых оттенков и вместе они создавали единую атмосферу.

Вся западная часть неба представляла собой великолепие пурпура и темного золота, обрамленное массами штормовых туч, громоздившихся ввысь и припадавших к морю, словно на них навалился невыносимый груз. Фиолетовые тучи к центру становились почти черными, а их внешние края были чуть подсвечены золотистыми тонами. Между ними сверкали бледно-желтые, шафрановые и пламенно-алые перистые облака, ловившие сияние заката и отбрасывающие отсветы на небо к востоку.

Никогда прежде мне не доводилось видеть столь прекрасный пейзаж, а поскольку я привык к пасторальным равнинам и лугам во время визитов в ухоженное имение моей двоюродной бабушки в Южной Англии, новые впечатления совершенно захватили меня и взволновали воображение. За все полугодовое путешествие по Европе, которое только что завершилось, я не оказывался среди подобных ландшафтов.

Море, земля и воздух демонстрировали торжество природы, говорили о ее диком величии и красоте. Воздух вокруг был почти недвижим — но в этом покое чудилось нечто зловещее. Подобная тишина, всеобъемлющая и таинственная, создавала напряжение, предвещала перемены, надвигавшиеся издалека — со стороны великой Атлантики, накатывавшей волны на скалы и заполнявшей полости между ними.

Даже мой кучер Энди внезапно замолчал. До сих пор, на протяжении сорока миль пути, он не умолкал, излагая мне свои взгляды на жизнь. Он делился приобретенным опытом, снабжал бесконечными сведениями о регионе, о нравах и обычаях местных жителей. На меня обрушивался каскад имен, подробностей чьих-то биографий, романов, надежд и опасений — всего, что составляло круг интересов и занятий этой провинции.

Ни один цирюльник — а ведь именно представителей этой профессии принято считать образцами неумолчного красноречия — не смог бы превзойти ирландского возницу, одаренного самой природой особым ораторским талантом. Не было пределов его способностям черпать вдохновение в любой детали пейзажа и превращать ее в источник новой темы, которую удавалось развивать вплоть до появления нового повода и нового фонтана сюжетов.

Впрочем, я был только рад «блестящему дару молчания», внезапно поразившему Энди посреди изменившегося ландшафта, так как я желал не только упиваться величием и необычностью всего, что открывалось теперь моему взору, но и понять во всей полноте те глубокие и незнакомые мне прежде мысли и чувства, что вызревали в душе. Возможно, все дело было в грандиозности пейзажа, а может, сыграла свою роль атмосфера надвигавшейся июльской грозы, но я ощущал непривычную экзальтацию, странным образом сочетавшуюся с обостренным чувством реальности окружающих меня объектов. Как будто в открытую к Атлантике долину шла не просто гряда грозовых туч, но иная, новая жизнь, обладавшая властью и полнотой, прежде мне не ведомыми.

Я словно очнулся от долгого сна. Мой заграничный вояж постепенно сокрушил прежние неопределенные представления о жизни, а ощущавшаяся в воздухе буря казалась предвестием радикальных перемен в моей жизни. На фоне дикой естественной красоты и величия ландшафта я с невероятной остротой осознавал свое пробуждение, впервые воспринимая окружающий мир столь реальным и могучим.

До сих пор вся моя жизнь текла по инерции, я был слишком молод, мне не хватало знаний о мире — должно быть, в этом я не слишком отличался от сверстников. Я поздно расстался с детством и мальчишескими забавами и интересами, не спешил взрослеть, да и сейчас еще не до конца понимал свое новое положение. Я впервые оказался вдали от дел и обязательств — по-настоящему свободный от забот, вольный в своем выборе и занятиях.

Я был воспитан исключительно традиционно и спокойно, попечением старого священника и его жены. Мы жили на западе Англии, и, помимо моих товарищей по учебе, число которых никогда не превышало единовременно одного мальчика, я почти не имел знакомств. Круг моего общения был необычайно узок. Я считался воспитанником двоюродной бабушки — богатой и эксцентричной дамы твердых и бескомпромиссных убеждений. Когда мои родители сгинули в море, оставив меня, единственного их ребенка, совершенно без средств к существованию, бабушка решила оплатить мое обучение и обеспечить меня профессией, к которой я смогу проявить должные способности. Родственники отца отвергли его категорически после брака с моей матерью из-за ее слишком низкого, на их взгляд, происхождения, и я слышал, что молодой чете пришлось пережить тяжелые времена. Когда их судно, пересекавшее Ла-Манш, пропало в тумане, я был еще совсем мал, и горечь утраты сделала меня еще более нелюдимым и сумрачным, чем я и так был по природе. Поскольку я не создавал проблем окружающим и не проявлял особого беспокойства или неудовольствия, двоюродная бабушка сочла, что мне хорошо там, где я оказался. По мере того как я подрастал, иллюзия того, что я являюсь учеником, рассеивалась, а старого священника все чаще называли моим опекуном, а не учителем. Я прожил рядом с ним те годы, которые молодые люди с более достойным положением в обществе проводят в колледже. Формальное изменение статуса не означало реальных перемен в моем образе жизни, но с годами меня стали обучать стрельбе и верховой езде, а также другим навыкам, считавшимся необходимыми для сельского джентльмена. Сомневаюсь, что у моего опекуна было на этот счет некое секретное соглашение с бабушкой, но он был предельно сдержан и никогда не показывал чувств по отношению ко мне. Каждый год меня отправляли к бабушке «на каникулы» в очаровательное имение. Старая дама демонстрировала суровость нрава и безупречность манер, а слуги обращались со мной почтительно, но с явной симпатией. В доме бабушки появлялись мои кузены и кузины, но ни с кем из них у меня не возникло сердечной привязанности. Вероятно, в том была моя вина или промах — я ведь был очень застенчив, — но в их обществе я всегда чувствовал себя чужаком.

Теперь я понимаю, что их отношение ко мне во многом определялось подозрительностью, и не случайной. Почувствовав приближение смерти, старая дама, столь суровая ко мне на протяжении всех лет моей жизни, послала именно за мной, взяла за руку и проговорила с трудом, едва переводя дыхание:

— Артур, надеюсь, я не ошибалась, удерживая тебя на расстоянии. Жизнь может обернуться к тебе и доброй и дурной стороной, принести счастье и несчастье, но, может статься, ты обретешь много радости там, где не рассчитываешь ее найти. Я знаю, мальчик мой, что твое детство не было веселым, но поверь: я очень любила твоего отца — как сына, которого у меня никогда не было. И я слишком поздно поняла, как была неправа, отвергая его. От всей души я желаю, чтобы твои зрелые годы оказались более счастливыми и благополучными.

Она не в силах была ничего добавить. Глаза ее закрылись, а рука все еще крепко сжимала мое запястье. Я боялся убрать руку, потревожить ее этим жестом, но постепенно пальцы бабушки разжались, и только тут я понял, что она умерла. Прежде я не видел мертвецов, и это событие произвело на меня огромное впечатление. Однако юность обладает гибкостью и особым даром справляться с несчастьями. Кроме того, я не успел по-настоящему привязаться к бабушке, мы не были близки душевно.

Когда прочитали завещание, выяснилось, что я — наследник всего ее состояния, что автоматически делало меня одним из крупнейших землевладельцев графства. Мне трудно было сразу принять новое положение в силу застенчивости, и потому возникла идея отправиться на несколько месяцев в путешествие. По возвращении из полугодового вояжа я с радостью встретил друзей, которых приобрел за это время, и посвятил некоторое время визитам. Среди прочих получил я и приглашение побывать в графстве Клэр в Ирландии.

Я мог поступать как вздумается, а потому решил, что могу уделить неделю-другую такой поездке и расширить представление об Ирландии, по дороге заехав в западные графства и осмотрев некоторые достопримечательности. К тому времени я уже научился получать удовольствие от своего нового статуса. С каждым днем мир открывался мне в новом свете и дарил нечто любопытное и увлекательное. Вероятно, план моей бабушки увенчался успехом, и скромные условия в детстве лишь усиливали яркость и значительность перемен.

А теперь нахлынуло ощущение грядущих изменений внутри меня самого, и внезапность этого ощущения напоминала первые проблески зари, пробивающиеся сквозь утренний туман. Мне хотелось навсегда запомнить этот момент — во всей его полноте и свежести, а потому я жадно всматривался в детали пейзажа и впитывал малейшие впечатления. Центральным образом был мыс справа, на который падали косые лучи солнца. Я сосредоточился на этой картине, но тут меня отвлекло замечание, обращенное не лично ко мне, а куда-то в пространство:

Ух ты! Да он скоро грянет!

Что грянет? — переспросил я.

Да шторм! Не видите разве, вона тамочки облака набрякли? Так и несутся прям сюда! Чес-слово! Еще пару минут тама были, а вот уже точ утки летят.

Я не придал словам кучера большого значения, мысли мои все еще витали в других сферах, а внимание было поглощено красотой. Мы быстро спускались по долине, и постепенно мыс обретал все более выразительные очертания, напоминая округлую гору благородных пропорций.

Скажи мне, Энди, как называется вон та гора? — поинтересовался я.

Это которая? Вона та впереди? Ну, тута ее зовут Шлинанаэр.

Значит, гора Шлинанаэр, — повторил я за ним.

Ну, ващще-та нет, сама гора — Ноккалтекрор, если по-ирландски.

И что это означает?

Ну, эта, если перевести, будет вроде «потерянная золотая корона».

А что тогда Шлинанаэр, Энди?

По правде говоря, это такая впадина между скалами вона там, ее и надо звать Шлинанаэр.

А это как перевести? Это ведь тоже по-ирландски? — уточнил я.

Этта вы в точку! По-ирландски, как же еще? А переведешь — выйдет «змеиный перевал».

В самом деле? А не знаешь ли ты, почему это место так называется?

Ну, ващще-та не зря то место так прозвали, эт-верно. Вы подождите — доберемся до Джерри Сканлана или Бата Мойнахана тама в Карнаклифе! Вот они-та все знают про легенды и всяческие стории, так уж наплетут, как соберутся, заслушаешься. Вам их стории понравятся, уж поверьте! Ух ты! Ну вот точно как щас грянет! Уже близко!

И правда, шторм надвигался стремительно. Стало ясно, что через несколько мгновений гроза грянет в самой долине — и таинственная тишина сменится ревом стихии, а небо над нами потемнеет, затянутое тучами, и прольется ливнем. Внезапно, словно прорвало водопроводную трубу, на нас обрушились потоки дождя, промочив до нитки прежде, чем я успел закутаться в макинтош. Кобыла сперва испугалась, но Энди твердой рукой удержал ее, а потом приободрил несколькими словами, так что лошадь пошла ровно и споро, как и прежде, только вздрагивала слегка и фыркала при вспышках молний и раскатах грома.

Размах грозы соответствовал величию пейзажа. В яростных проблесках молний, вспарывавших небо, горы представали потусторонними черными тенями, сверкавшими в струях воды. Свирепый гром прокатывался над нашими головами и постепенно затихал, разбиваясь о стены горы и отзываясь многократным эхом где-то вдали, напоминая перезвон старых, дребезжащих колоколов.

Мы мчались сквозь надвигающийся с моря шторм, возница погонял лошадь, не было надежды, что гроза вскоре закончится. Энди был слишком поглощен делом, чтобы говорить, а я сосредоточился на угрожающе раскачивавшемся экипаже, пытаясь не потерять в порывах ветра ни шляпу, ни макинтош, кутаясь, насколько было возможно, от ледяных ударов ливня. Казалось, Энди совершенно равнодушен к физическим неудобствам. Он лишь поднял воротник, и только. Он был мокрый насквозь, по спине его стекали струи дождя. Впрочем, едва ли я в своих попытках укрыться промок меньше, чем он. Разница была лишь в том, что я ежился и тщетно суетился, а он принимал стихию такой, какая она есть, не проявляя тревоги.

Когда мы выбрались на длинный прямой отрезок довольно ровной дороги, он обернулся ко мне и заметил:

М-да, ничего хорошего, коли придется вот так скакать всю дорогу до Карнаклифа! Вона какая буря — скока часов можа продлиться! Знаю я эти горы при северном ветрище. Можа, нам лучшее будет убежище поискать?

Да, разумеется, — сказал я. — Попытайся отыскать поскорее подходящее укрытие!

Есть тута местечко рядом, как грится, кров давы Келлиган на перекрестке с дорогой на Гленнашау-глин. Вполне сойдет. А ну поживей! — прикрикнул он на лошадь, поторапливая ее вожжами. — Поспешим-ка мы к даве Келлиган.

Казалось, кобыла понимала его слова и разделяла желания, поскольку она припустила еще быстрее вниз, к боковой дороге, уводившей влево от нашего пути. Через несколько минут мы оказались на перекрестке и увидели впереди «кров давы Келлиган» — низкий выбеленный тростниковый дом-мазанку в глубокой лощине между высокими склонами к юго-западу от перекрестка. Наконец Энди притормозил, спрыгнул на землю и поспешил к двери.

У меня тута чудной джинтман, дава. Ты уж позаботься о нем! — крикнул он, и я выбрался из экипажа и прошел в дом.

Не успел я и дверь закрыть за собой, как Энди взялся распрягать лошадь, чтобы поставить ее в убогую покосившуюся конюшню позади дома, напротив высокого утеса.

Надвигающаяся буря собрала под скромным, но гостеприимным кровом вдовы Келлиган весьма причудливую компанию путников. В камине жарко горел торф, а вокруг стояло, сидело и лежало не менее дюжины человек, мужчин и женщин. Комната была велика, а очаг широк, так что все смогли найти удачное место. Потолок почернел от копоти, тут и там из него торчали пучки старой соломы и тростника, по углам бродили петухи и куры. Над огнем на проволочном крюке висел вместительный котелок, от которого исходил аппетитный аромат; в целом в комнате пахло жареной сельдью и виски-пуншем.

Когда я вошел, все встали и приветствовали меня, предложив теплое место у очага. Прием был настолько искренним, что я рассыпался в благодарностях. Вскоре в комнату через заднюю дверь ввалился Энди с неизменным своим «Бо-о-ох всем в помощь!». Я на мгновение смутился, но немедленно выяснилось, что он здесь всем хорошо знаком — в ответ раздался радостный хор возгласов. Он тоже устроился у огня, захватив с собой большую чашу пунша — мне дали такую же. Энди не стал попусту тратить время и отхлебнул щедрую порцию согревающего напитка. Я последовал его примеру — честно говоря, если он получил от пунша большее удовольствие, чем я, то это были просто счастливейшие мгновения его жизни. Настроение наше сразу улучшилось.

Ура, мы, глянь-ка, в самый раз подоспели! — заявил он. — Мамаша, селедка готова? Чую, запах-то самый смак, или чувства меня обманывают — или там картофаном пахнет! Вот везуха нам так везуха! Лучше селедки тока селедка с картофаном.

Что ты имеешь в виду? — поинтересовался я.

О, они тута селедку закладывают печься с картофаном, как в чехол, тута самый смак выходит! Уж мне-то верьте.

Стали собирать ужин. Большую корзину для картофеля вместимостью не менее двухсот фунтов перевернули вверх дном, с огня сняли горшок с печевом и водрузили на корзину. Внутри оказалась горячая, источавшая соблазнительный запах и пар картошка. Достали из шкафа крупную соль. Каждому из присутствующих дали по куску селедки на куске хлеба. Вот и вся трапеза.

Не было ни тарелок, ни ножей, ни ложек или вилок, обходились без церемоний, но не суетились, не жадничали — подхватывали руками горячую картошку, степенно, с видимым удовольствием откусывали от своей порции сельди. Редко доводилось мне участвовать в более сердечном и приятном застолье — да и простая еда показалась отменно вкусной. Идеально запеченная картошка, которую макали в соль, очистив край, сочная селедка.

Пока мы ели, прибыло еще несколько путников, застигнутых бурей; они уверяли, что просвета пока не видно. Впрочем, мы не нуждались в их подтверждении, так как завывание ветра и яростный стук дождя по крыше говорили сами за себя. После ужина корзину поставили на место, и мы все снова собрались у очага. Кое-кто извлек из сумок дудки — щедро льющийся пунш побуждал к веселью, разговор стал всеобщим. Конечно, как чужак, я привлек немало внимания со стороны местных жителей. Энди помогал разузнать то, что представлялось мне интересным, поясняя то и это, и мое желание прислушиваться к его словам явно поднимало авторитет возницы в глазах остальных. После пригоршни баек, анекдотов и шуток он заметил:

Господин вона спрашивал меня как раз перед бурей, почто Шлинанаэр так зовется. А я ему и говорю: ну, никто лучшее не расскажет, чем Джерри Сканлан или Бат Мойнахан, а тута, погляди, оба явились на огонек! Ну-ка, парни, давайте потешим джинтмана — чего вы там знаете из ваших сторий про гору, а?

Да со всем моим удовольствием, — отозвался Джерри Сканлан, высокий мужчина средних лет с узким, длинным, чисто выбритым лицом и насмешливыми глазами; его воротник был высоко поднят, так что казалось, что голова утопает в одежде. — Чего уж там, скажу вам, что когда слышал от других. Дело такое — есть тута ляйгенда или стория, чес-слово! Тута полно ляйгенд и сторий, слов на все не хватит! Мамаша Келлиган, давай плесни мне стаканчик, чтоб глотка не пересохла от слов — всухую не скажешь! А вот вы мне, сэр, скажите пока: как там члинам парлименту наливают, чтоб говорили лучшее?

Я отрицательно покачал головой.

Эх! Вот оно как! Поди, наливали бы, так эти члины в своем парлименте законы получшее делали бы. Спасиб тебе, мамаша Келлиган, у тебя не засохнешь! Так вот — про ляйгенду о Шлинанаэр…

Глава II Потерянная золотая корона

— Ну, стал быть, в древние времена, прежде чем святой Патрик прогнал драконов с Ирландии, та гора слыла важным местом. Толкуют, что жил тама тока сам Змеиный Король. В тамошние дни на верхушке горы чуток от озера, где дерева и осока сплошняком и повсюду, тама Змеиный Король и гниздо учинил — или как тама змеиный дом называть-то надобна. Слава господу, но с нас-то никто их не знавал, вовсе не знавал — святой Патрик всех их к рукам прибрал!

Тут старик, сидевший в углу за очагом, подал голос:

Точняк! Тама озеро тихущее стало, а в наши-то дни и усохло, и деревов-то и нету.

Ну так вот, — продолжил Джерри, явно не слишком довольный вторжением в его повествование. — Змеиный Король был ужасно важный. Он был разов в десяток большее, чем любая змеюка, какую тока людские глаза видали, и носил он золотую корону на макушке, корону со здоровущим каменьем дорогим. И камень тот прямо вот свет ловил — будь то от луны или от солнца. А змеюки ему тащили еду, и когда холод или тьма, то соберутся все и на камень тот смотрят, как выйдет Змеиный Король и ест. А опосля он к себе в гниздо вертался. И говорят, что если две змеюки про что сцепятся и свара у них, так они сразу к Королю ползут, а он решает, как их замирить: кому где жить, кому как дела делать. Все им скажет. И кажный год они тащили к нему живого дитенка малого. Говорят, он ждал, как луна наберет всю силу и закруглится, и тута слышали все дикий вопль, так что кажная душа, на мили кругом бывшая, содрогалась. А потом раз — и могильная тишина, и облака набегали на луну, и дня три никто луну и не видал опосля того.

Ох ты, господи! — прошептала одна из женщин. — Жуть-то какая! — И она тихо простонала что-то, раскачиваясь туда-сюда, словно это движение успокаивало ее.

И что же: никто ничего сделать не мог? — мрачно сверкнув глазами, спросил крепкий молодой парень в оранжево-зеленом свитере Кельтского спортклуба.

Эвона! А чего тута поделаешь? Да и ващще — кто видал Змеиного Короля!

Тогда откуда о нем узнали? — недоверчиво уточнил парень.

Да разве ж кажный год не утаскивал кто-то у них по дитенку? Но, как ни толкуй, все давно минуло! Говорят, одна женщина, которая дитенка потеряла, на самую верхушку горы побежала, но кто слыхал, чего там она видала. Когда ее тама отыскали, она сделалась точно лунатик какой — седая стала, глаза как у мертвяка. А назавтра в кровати глядят — она померла, и черная отметина на шее, как у удавленника, тока в форме змеи. Ну, стока все страха натерпелись, горевали, и когда уж святой Патрик взял змеюк энтих в свои руки, то по всей земле от них чисто стало. И не видывали ни до той поры, ни опосля, чтобы столько змеищ извивалось и ползало, а потом раз — и нет их!

Тут рассказчик драматически представил всем телом, как извивались и ползли обреченные змеи, так что и руки, и ноги его стали повторять волнообразные змеиные движения.

Все они уползли на запад, к энтой самой горе. С севера, и с юга, и с востока, мильёны, и тыщи, и сотни — им святой Патрик велел пойти, но место не называл, а сам-то он встал на верхушке горы Брендон, и облачение надел, как положено у святых отцов, и крест в руке. А под ним змеюки ползают. И тута он говорит себе: «Надо присмотреть за ними». И пошел с горы и внутрь горы, а тама глянь — они ползут к горе, что зовут Ноккалтекрор. А к тому-то часу сползлись они со всей Ирландии, и все они тама вокруг горы, а головы задрали вверх и к горе, а хвостами к святому, так что змеюки-то его и не видали. И все как зашипят страшно, раз, два, три! И как третий раз прошипели, является Змеиный Король на верхушке горы, и корона золотая на нем блестит. А было время урожая, и луна на подъеме, а солнце вот-вот закатится, и его большущий камень забрал в себя и свет луны, и свет солнца, и прям весь сверкает — так ярко, что даже в Ленстере народ и по всей земле видал сверкание, как от пожара. А как святой его увидал, он прям вскипел, и стал расти — большее и большее, и как поднимет крест — и на запад им указал, и говорит — а голос точно буря: «Я говорю всем змеям! Изыдите!» — так вот и сказал.

И в то же мгновение, одним махом, с одним шипением — прям как водопад грохочет — все те змеюки от горы в сторону и поползли, да быстро-быстро, точно пламя им хвосты прижигает. И так-то их много было, что растянулись они до острова Кушин и покрыли всю землю телами. И так ползли и ползли, пока не добрались до Атлантики. Но до Америки не доплыли — говорят, там их никто не видал. Так и сгинули! Но стока змей было, что, говорят, весь белый песок на побережье — от Бласкета до Ахиллхед — то всё их кости.

Тут в рассказ вмешался Энди:

Но, Джерри, ты ж нам не сказал, а Змеиный Король с ними ушел?

Ха! Тороплив ты больно! Как я тебе скажу, ляйгенда-то не закончилась! Зато рот пересох, язык не ворочается — налейте-ка мне пуншу.

Он перевернул чашку вверх дном и поставил перед собой на стол, комически закатывая глаза в наигранном сокрушении. Миссис Келлиган поняла намек и поспешила налить ему новую порцию, так что вскоре Джерри продолжил повествование:

Ну вот. Когда змеюки купаться отправились и просушиться забыли, старый Змеиный Король ушел в глубь озера, а святой Патрик закатил глаза и говорит себе: «Ох, то ли сон мне снится? То ли он посмеяться надо мною задумал? Он мне чего тут устроил?» Смотрит туда-сюда, а следов Змеиного Короля не видать. Тута он поднимает крест и громким голосом говорит: «Эй! Ты! Иди сюда! Я хочу увидать тебя!»> — на этих словах Джерри изобразил пантомиму, представляя святого Патрика, а затем продолжил разыгрывать целый спектакль-диалог между святым и Змеиным Королем. — Ну и тута Змеиный Король подымает голову из озера и говорит: «Кто меня зовет?» а святой ему: «Я зову». И так святой Патрик осерчал, что Змеиный Король не ушел со змеюками своими, когда им велено было, что прям затрясся от гнева — даже не сразу говорить дальше смог. «Ну и чего ты от меня хочешь?» — спрашивает его Змеиный Король. «Я хочу знать, почему ты не покинул ирландскую землю с остальными змеями», — говорит ему святой. «Ты велел змеям уйти, а я их король. И ты мне указа не делал!» — отвечает Змеиный Король — и сразу шасть и в воду нырнул, точно молния сверкнула. «Ну, вон оно как», — говорит святой Патрик и думает, чего дальше делать. А потом опять зовет: «Эй! Ты!» — «Чего тебе от меня снова надо?» — спрашивает Змеиный Король, высовываясь из озера. «Я хочу знать, почему ты не слушаешься моих приказов?» — спрашивает святой. А Змеиный Король глянул на него и смеется. И такой вид у него злющий, скажу я вам, потому что солнце уже зашло, а луна поднялась, и камень в его короне сверкает холодным светом, так что дрожь до костей продирает. И говорит Змеиный Король медленно, точно поверенный в суде, когда дело совсем плохо: «Я не послушался твоего приказа, потому что я тебе не подчиняюсь. Нет у тебя власти надо мной». — «Это как это?» — спрашивает святой Патрик. «Потому что тута мои владения, — говорит Змеиный Король. — И у меня тута исключительное право. Я, — говорит, — тута полный гувернартор и не пойду отсюдова, пока не будет на то моя личная воля», — и снова шнырь в озеро поглубже. «Ну и дела, — рассердился святой; поднимает крест повыше и кричит: — Эй! Ты! Поди сюда!» Змеиный Король опять из воды высунулся: «Чего тебе, святой? Чего ты от меня снова хочешь? Отстань от меня». — «Так ты уйдешь или нет?» — спрашивает святой Патрик. «Я тута король, и я никуда не уйду». — «Ну, тогда, — говорит святой, — я свергаю тебя!» Змеиный Король ему в ответ: «Ты не можешь сделать этого, покуда на мне корона». — «Тогда я сниму ее с тебя», — говорит святой Патрик. «Ты меня сперва поймай!» — говорит Змеиный Король и с этими словами ныряет снова в воду, только пузыри пошли по озеру. Ну, тута святой прям так и встал, смотрит на воду, а она вниз, вниз и исчезает, а гора трястись начинает, потому что огромный змей там внутри мечется и поглубже забирается в гниздо свое.

И вот стоит святой перед пересохшим озером на краю, и крест в руке. И зовет он Змеиного Короля. А потом идет вниз — и тама лежит энтот Король, свернувшись кольцами в основании озера, — и никто не знает, как он туда забрался, и святой не знал. А потом поднимает Змеиный Король голову — а короны-то на ней нет! «Где твоя корона?»- спрашивает его святой. «Спрятал», — говорит ему змей — и в глаза смотрит. «И где она лежит?» — спрашивает святой. «Корона моя в горе зарыта, и ни ты, ни подобные тебе еще тыщу лет не коснутся ее!» — сказал змей и снова глядит. «И где я найду ее, говори!» — осерчал святой. А Змеиный Король глядит на него с гадкой такой ухмылкой и отвечает: «Видел воду в озере?» — «Видел», — отвечает святой. «Как найдешь, куда вода утекла, найдешь и камень из моей короны, — и не успел святой слова сказать, змей дальше говорит: — а пока не сыщешь мою корону, я тута король, хоть ты меня и проклинаешь, и гонишь. И я тута появлюсь, когда ты не ждешь, а пока буду присматривать за своей короной. Так что пошел я пока — моя тута воля». И больше слова не сказал — ни дурного ни доброго. Между камнями скользнул — и нет его! С той поры место то зовется Шлинанаэр, или Змеиный перевал. А теперь, сэр, коли мамаша Келлиган всю бочку не вылакала, хочу я еще капельку того пунша — тяжелая работа ляйгенды сказывать.

Хозяйка немедленно подлила ему пунша, а компания стала обсуждать предание. Одна из женщин заметила:

Вот любопытно мне: и чего он сотворит, коли вернется?

Джерри ответил:

— Говорят, логово его тама, где блуждающее болото. Гора с озером поверх из всей земли — самое урожайное место было. Тока потом болото стало туда-сюда ходить, и тута не разживешься.

В разговор вступил суровый мужчина, которого звали Мак-Глоун — прежде он слушал молча, насупившись.

А знает кто, когда болото блуждать пошло?

Ну, точно-то никто не знает, говорят, как старый змей воду из озера увел в гору, так тута болото завелось, — глаза рассказчика сверкнули насмешливо, так что у меня закралась мысль, что сам он не много веры дает своей истории.

Что до меня, — сказал Мак-Глоун, — я вот ни словечку твоему не верю.

Да с чего бы не верить? — поинтересовалась одна из женщин. — Разве гору не зовут Ноккалтекрор, что значит Гора Потерянной Золотой Короны?

Другая добавила:

Ха! Как это мистер Мак-Глоун верить во что станет! Он же протестант.

Предпочитаю факты, — заявил Мак-Глоун. — Чтоб я поверил в эсторию, пусть расскажет ее почтенный старик. Черт меня дери! Я поверю тому, кто сам все видал и помнит, — он ткнул пальцем в сторону старого Мойнахана, морщинистого и седовласого, устроившегося в углу комнаты, рядом с очагом, и греющего у огня трясущиеся руки.

И какую историю может рассказать нам мистер Мойнахан? — поинтересовался я. — Буду весьма обязан! Мне чрезвычайно хочется услышать все, что известно об этих горах.

Старик отхлебнул пунша, который заботливо подлила ему миссис Келлиган, словно побуждая и его повести долгий и осушающий рассказ, а потом заговорил:

Вы уж простите — я-то не знаю ничего, окромя того, что слыхал от своего отца. Тока я часто слыхал, как он говорил, что ему говорили и что прежде сказывали, как при нашествии хранцузов, во времена гинерала Хумберта, когда все попытки провалились и вся надежда иссякла, английские саддаты рассчитывали на большие деньжищи, коли разыщут тута спрятанное сокровище. Потому что все знали: речь идет о богатстве огромном и они хотели расходы свои все покрыть, да еще в прибыли остаться, а потому платили тем, кто брался им помогать. Так-то они тута суетились. Да все напрасно, чума на их голову! Они на любые деньги лапы наложить готовы, дьявол их забери!

Старик снова отхлебнул пунша и с рассеянной улыбкой обвел взглядом собравшихся, всем видом давая понять, что ждет вопросов. Пожилая женщина проворчала:

Эх, что за чудный рассказчик наш Бат! Каждое слово из него клещами тянуть надобно! Давай, Бат, не томи! Продолжай, расскажи нам сторию про деньги.

Да что деньги… Значит, хотите послушать? Ну так я вам расскажу, только, мамаша Келлиган, плесни мне еще, раз уж джинтману антересно. Ну, один офицер отвечал у них за деньги, да ему помогали пять или шесть других саддатов. Был у них тяжеленный сундук с монетами — кованный железом, полный золота! Вот уж истинно сокровище! Большущий сундук — высотой с этот стол, полный золотых монет, да еще тама бумажные деньги лежали, один дьявол знает, скока тама денег было!

Он сделал паузу, наблюдая, как миссис Келлиган доливает пунш.

Тока не слишком много воды, если ты меня любишь, Кетти, — заметил он. — Ты же знаешь мою слабость! Ну так вот. Говорят, поднять тот сундук было жутко тяжелым делом, а потом еще затащить его в лодку, а потом охрана и пара лошадей, а костров вечером развели стока, что все дымом затянуло по берегу. И оттудова поехали на юг от места, где загрузили сундук, на причале Киллала. Ну, как бы там ни было, говорят, ни про кого из тех саддатов больше не слыхано было. Проследили их до Арднари-ан-Лох-Конн, потом до озера Каслбар и Лох-Карра, потом через Лох-Маск до Лох-Корриб. Но через Гэлоуэй они не проходили, а за рекой тама следили день и ночь другие саддаты! И куда те подевались, одному господу известно! Но говорят, что они в беду угодили. Мол, взяли они сундук, и охрану, и лошадей в лодку, а когда местами ее тащить надобно до следующего озера, по земле волокли. Год выдался сухой, воды в Коррибе было едва по щиколотку, так что потонуть там не могли. Тока лодку-то нашли аж на Биаланабраке, но ни лошадей, ни людей и следа не было, как сокровище то ни рыскали. Так не доискались! Вот чего говорят, — добавил он с загадочным видом, снова прихлебывая пунш; казалось, история его подошла к финалу.

Ну, старик, давай, не тяни! — приободрил его Мак-Глоун. — Энто же не вся эстория. Продолжай! Пунш потом прикончишь.

— Ну, да уж, чего там! Вы все хотите узнать конец эстории. А никто того не знает. Говорят, что как энту лодку бросили, так и пошли на запад, пока ночью не наткнулись на гору. И тама зарыли они сундук, а лошадей убили — а можа, ускакали на них. Как ни крути, никто их больше не видал, это точняк — как то, что вы тута живы. А деньжищи-то в горе остались! Вот и судите по ее названию: с чего бы еще прозвать ее Ноккалтор — гора Потерянного Золота? Тока если деньги в ней запрятаны.

Все точняк, — пробормотала старуха с затейливо вырезанной трубкой. — И вправду — с чего? Тока есть люди, что никому и ни во что не верят, хоть ты им в глаза тыкай! — И она энергично выпустила изо рта облако дыма, словно этим жестом осудила возможный скептицизм, который, между прочим, никто из собравшихся не высказывал.

Повисла долгая пауза, ее нарушала только другая старуха, периодически издававшая не то ворчание, не то вздох, будто ей хотелось непременно заполнить повисшую в комнате тишину. Она была профессиональной плакальщицей и, очевидно, хорошо подходила для своего дела. Наконец, старый Мойнахан нарушил молчание:

Ну, короче, странная штука с энтой горой — сплошные ляйгенды и эстории, и сплетен ходит немало про всяких тама змей и прочих гадов. Честно сказать, я и не знаю, все ли они поутихли. Но вот что любопытно, так это блуждающее болото, оно ж по сей день покоя не знает. Так что я бы не поклялся, что и змеюки все с горы ушли и сгинули!

Хор голосов отозвался:

Верно говоришь!

Да еще энта черная змеюка! — бросил кто-то.

И еще с усищами! — добавил другой.

Черт побери! Да тута снова нужен святой Патрик, чтобы приглядеть за всем! — воскликнул третий.

Я прошептал, обращаясь к своему вознице Энди:

О чем это они толкуют?

Эх, тока не говорите, что я вам рассказал, — ответил он едва слышно и почти не двигая губами. — Верняк энто про Черного Мердока.

Кто такой этот Мердок? — поинтересовался я.

Гомбин.

Да что все это значит? Кто такой гомбин?

Эх! — шепнул Энди. — Туташние люди лучшее меня о том знают. Вот их порасспросите.

Что такое гомбин? — спросил я у всей компании.

Гомбин? Ну-у-у… давайте я расскажу, — отозвался необычайно морщинистый старик, сидевший по другую сторону очага. — Это такой тип, что дает тебе ссуду в несколько шиллингов или несколько фунтов, когда ты совсем в беде, и потом уже нипочем тебя не оставит, пока не выдоит из тебя все, что ты имеешь: землю, пожитки, деньги до последнего гроша. Он бы и кровь забрал из тела, если бы знал, как и кому ее сбыть!

А, понятно! Ростовщик.

Можа, и ростовщик. Тока ростовщик живет в городе и над ним какой-никакой закон есть. А гомбин ни закона не знает, ни страха. Вот о таких Писание говорит: растирают они в порошок лица бедных. Черт побери!

В таком случае этот Мердок — человек со средствами, богатый, надо полагать?

— Богат ли он? Точняк! Он бы, коли захотел, мог бы завтра бросить энто место и съехать в Гэлоуэй, а то и в Дублин, если бы тама ему лучшее понравилось. И тама бы давал ссуды большим людям — землевладельцам и прочим. Вот было бы лучшее, чем тута бедняков живьем глотать, одного за другим. Но тока он не может поехать! Не может!

Последние слова старик выкрикнул с мстительным блеском в глазах, и я обернулся к Энди за пояснениями:

Не может уехать? Как это понять?

Не спрашивайте меня! Вона Дан тута. Он ему денег не должен!

Кто из них Дан?

Старик, что только что говорил, Дан Мориарти. Он крепкий парень, деньги в банке лежат, земля своя, он не боится сказать про Мердока.

Не мог бы мне кто-нибудь ответить: почему Мердок не может уехать отсюда? — спросил я громко.

Я скажу, — кивнул Дан. — Потому что гора держит его.

Да что это значит? Как гора может его держать?

Она-то крепко ухватить и держать может! Кого одним, кого другим, но гора держит — хватка у нее что надо!

Тут в разговор вступил священник, прежде безмолвствовавший:

Странное дело, но люди склонны облачать абстрактные идеи в конкретную форму. Нет сомнений, что с этой горой были связаны необычайные события, о которых ходят слухи: вот, например, блуждающее болото — никто не может объяснить его природу, так что приходится довольствоваться легендами. Судя по всему, легенда очень древняя, она упоминается в рукописи XII века. Ее надолго забыли, но около сотни лет назад во время французского вторжения в районе Киллала пропал сундук с деньгами, и это пробудило воображение местных жителей от Донегала до Корка. Они решили, что таинственное исчезновение сокровища связано с горой Потерянного Золота и там следует искать деньги. Хотя нет ни малейших оснований считать это достоверной историей, — с этими словами священник обвел собравшихся суровым взглядом. — Мне немного стыдно слышать подобную болтовню и то, что чепуху эту преподносят приезжему джентльмену, как будто это истина. Однако, сэр, не судите строго этих бедных людей, они хорошие и честные труженики — лучше вы во всей Ирландии не сыщете! А может, и во всем мире! Но, по правде говоря, болтают они слишком много.

Повисла неловкая пауза. Наконец, старый Мойнахан решился нарушить тишину:

Ну, отец Петер, я-то ничего такого не болтал про святого Патрика и змей, сам-то ничего ни словечка, потому что я знаю ровно ничего про то про все. Но вот чего я знаю, так энто, что мой родной папаша мне сказывал, а он-то сам видал хранцузов своими глазами — и как они там суетились внизу, у самой горы. Луна вставала на западе, и гора бросала большую тень. Тама были два человека, две лошади и здоровенный сундук на повозке. Мой папаша видал энто сквозь заросли, да не высовывался. Груз был такой тяжеленный, что колеса тонули в глине, а люди-те тянули их наружу. И на другой день следы от тех колес-то видать было.

Бартоломью Мойнахан, ты говоришь правду? — прервал его священник самым грозным тоном.

Самую правду, отец Петер! Дьявол меня забери, коли я хоть слово лжи сказал.

И как же так вышло, что прежде ты об этом не рассказывал?

Да говорил я энто, отец Петер. Тута более одного сыщется, кто слыхал от меня про энту эсторию, тока я им по секрету! Чтобы не болтали.

Несколько голосов подтвердили его правоту. Собственно, это было большинство собравшихся, что придавало комический эффект понятию секрета. Затем все смущенно замолчали. Снова повисла пауза, и миссис Келлиган поспешила наполнить еще кувшин пунша и пошла взглянуть, у кого опустели чаши. Это вызвало оживление в компании, и она вскоре вернулась к разговору. Что до меня, я испытывал теперь странный дискомфорт, так как не мог рассудить обо всем услышанном с разумной точки зрения. Полагаю, у любого человека есть инстинкт, присущий и низшим существам: способность ощущать незримое присутствие.

Я огляделся исподтишка. Неподалеку от места, где я сидел, с задней стороны дома, находилось маленькое окошко в глубокой нише, почти скрытое от меня тенью священника, сидевшего ближе к огню. Я заметил человека, лицом прижавшегося снаружи к решетке, заменявшей стекло; темное, мрачное лицо, как мне показалось при том скверном ракурсе. Оно было развернуто ко мне в профиль, и ясно было, что человек прислушивался ко всему, что говорилось в комнате. Он не заметил, что я вижу его. А старый Мойнахан тем временем снова заговорил:

Папаша мой залег за кустом, точно твой заяц. Люди-те туда-сюды зыркали — опасались, что их увидят, что ли. Затем они двинулись вверх по склону, а тута облако набежало на луну, так что папаша мой больше того и не видал. Но какое-то время опосля увидал тех же двоих подалее на юг, на горе, тама, где участок Джойса. Опосля они опять скрылись, тока он углядел их лошадей да повозку на прежнем месте — прям-таки в свете луны, как она из-за облака вышла. А опосля те двое вышли из тени, и сундук был на повозке, и шли они кругом горы на запад и тама снова исчезли с виду. Папаша мой переждал минуту-другую, чтобы верняк, а затем пошел следом по кругу, прячась со всех сил за скалами и кустами. И так добрался до входа на Шлинанаэр, и тама раз — и снова чужаки-те! Как есть — те же двое тащат сундук, да прям-таки гнутся, такой он тяжеленный. А лошади с повозкой не видны. А тута каменюка у папаши с-под ноги выскочил и на Змеиный перевал покатился, да шуму от него! Чисто в барабан вдарил! И те два человека с сундуком как обернутся! И как они папашу-то заметили, сундук оставили, и один за папашей побежал, а тот тоже припустил. А тута как раз еще одно темное облако на тучу нашло, тока папаша тама каждый фут горы знал, так что бежал в темноте. Он слыхал шаги позади, а опосля они стали слабже и слабже, но он все равно бежал, пока не добрался до своей хижины. И большее того он не видал ни тех людей, ни лошадей, ни сундук. Можа, они в воздухе створились, можа, как говорят, в гору ушли, но тока сгинули без следа — и с того дня ни слуху ни духу от них. И никто ничего не знает!

Все с облегчением вздохнули, когда старик закончил рассказ, а он в один глоток осушил чашу. Я оглянулся в сторону окошка, но мрачное лицо за ним уже исчезло.

А затем все заговорили разом. Все спешили прокомментировать историю, кто-то говорил на ирландском, кто-то на английском, однако их английский был таким странным, полным местных словечек и оборотов, что я едва мог разобрать смысл сказанного. В целом я понял, что гора делилась на два участка — один, западный, принадлежал гомбину, ростовщику Мердоку, а другой некоему Джойсу.

Посреди всеобщего гомона внезапно раздался стук копыт, потом возглас снаружи, а затем дверь открылась, и на пороге появился коренастый человек лет пятидесяти с решительным суровым лицом и добрыми глазами. Он совершенно промок и был явно взволнован. Одна рука его безжизненно свисала вдоль тела.

А вот и один из них! — сказал отец Петер.

Глава III Ростовщик

Храни вас бог, — произнес незнакомец.

Ему освободили место у очага. Но он не спешил садиться, постоял у огня, а от одежды его повалил пар.

Да гляди-ка, он совсем мокрый! — воскликнула миссис Келлиган. — Можно подумать, с озера выбрался!

Так и есть, мне не повезло, — ответил он. — Я проскакал всю дорогу от Гэлоуэя в этот благословенный день, чтобы поспеть сюда вовремя, но кобыла поскользнулась на Карраг-хилл и сбросила меня в озеро. Я там часа три плескался, пока выбрался. Я на Карраг Эок чужак, берега не знаю, и вот боюсь, сломал руку.

Ох ты, ужас какой! Бедняга! — всплеснула руками хозяйка приюта. — Сымайте скорее плащ! Дайте-ка посмотреть, что тама с рукой.

Но незнакомец покачал головой.

Не сейчас. Нельзя терять ни минуты. Я немедленно должен добраться до горы. Мне нужно попасть туда к шести часам. Пока я еще не слишком опоздал. Но кобыла совсем разбилась. Не мог бы кто-нибудь одолжить мне коня?

Все молчали. Наконец, заговорил Энди:

Моя кобыла на конюшне, но тока энтот джентман нанял меня на весь день, я должен доставить его нынче к ночи в Карнаклиф.

Я решил вмешаться:

Ничего страшного, Энди! Если ты можешь помочь этому джентльмену, сделай это. Я могу подождать здесь, пока гроза не закончится. Если ему нужно срочно ехать, несмотря на сломанную руку, значит, причины у него основательные.

Путник взглянул на меня с благодарностью:

Благодарю вас от всей души. Вы настоящий джентльмен! Надеюсь, вам не придется никогда пожалеть, что помогли несчастному в беде.

Что не так, Фелим? — спросил священник. — Что тебя так встревожило? Можем мы тебе помочь?

Да нет, отец Петер, спасибо вам. Беда целиком моя, никто тут мне не споможет. Я должен сегодня вечером встретиться с Мердоком.

Ответом ему был гул голосов и вздохов, все явно понимали ситуацию и сочувствовали.

В этот миг в дверях появился новый гость.

В комнате воцарилась мертвая тишина, и только одна женщина в углу прошептала:

Вот, помяни дьявола…

Джойс побелел, одной рукой он сжал хлыст для верховой езды, другая по-прежнему безжизненно висела. А Мердок сказал:

Я пришел сюда, рассчитывая встретить Фелима Джойса. Полагаю, я избавил его от хлопот путешествия с деньгами.

Джойс ответил резко:

Деньги при мне, здесь и сейчас. Извини, что немного запоздал, но это несчастный случай — сломал руку, чуть не потонул в озере Карраг. Но я как раз собирался ехать к тебе, перелом или нет, чтобы выплатить деньги, Мердок.

Ростовщик перебил его:

Но ты не ко мне должен поспешать, добрый человек, а к шерифу — он-то тебя и поджидает, и коли не придешь в срок, — он ухмыльнулся, — он сделает свою работу.

Какую еще работу? — спросила одна из женщин.

Мердок ответил медленно и отчетливо:

Он установит, что ферма Шлинанаэр — свободное владение, выставленное на продажу в уплату долга, все по закону. И бумаги все заделаны, и предупреждение вывешено.

Повисла тишина, потом Джойс сказал:

Ты шутишь, Мердок. Бога ради, скажи, что шутишь! Ты сам мне говорил, что время есть. И что ферма пойдет с торгов, тока если я не верну деньги нынче. Нет! Ты же сам просил не говорить ни о чем соседям, чтобы они не схотели купить мою землю. И как я поехал в Гэлоуэй за деньгами, ты сам говорил, что ждать станешь — тока чтобы я молчал. Нет, Мертаг Мердок! Я знаю, что ты человек жесткий, но это уж слишком! Ты так не сделаешь!

Мердок не дал прямого ответа, но сказал так, словно обращался ко всей компании:

Я рассчитывал встретиться сегодня с Фелимом Джойсом на торгах, но так как у меня были дела, о которых он осведомлен, я пришел сюда, где должны быть соседи — так и оказалось, — он достал из кармана блокнот и записал имена, произнося их вслух: — Отец Петер Эйан, Даниэль Мориарти, Бартоломью Мойнахан, Эндрю Мак-Глоун, миссис Кетти Келлиган — этого довольно! Я хочу, чтобы вы все видели, что я сделал. Ничего скрывать не стану! Фелим Джойс, я официально уведомляю вас, что ваша земля продана мне, так как вы нарушили слово вернуть мне долг прежде установленного времени. Вот предписание шерифа, и заявляю перед всеми этими свидетелями, что решение об изъятии земли принято.

Все присутствующие окаменели. Джойс был смертельно бледен и стоял неподвижно, но когда Мердок произнес слово «изъятие», кровь прилила к лицу несчастного фермера, ему стоило огромного труда сдерживаться, когда он заговорил.

Мистер Мердок, вы должны быть справедливы. Я привез деньги нынче — они со мной, но несчастный случай помешал мне прибыть раньше. Я свалился в озеро Карраг и едва не потонул. Нельзя же все менять из-за часа или двух. Я вам все выплачу, даже большее того, и буду благодарен во всю жизнь. Заберите свои бумаги, заради детей — ради Норы…

Он сбился на последних словах. Ростовщик злорадно ухмыльнулся:

Фелим Джойс, я многие годы ждал этого момента — ты достаточно знаешь меня, чтобы вообразить, что я могу отступить, уже вступив на дорогу?! Я бы не взял твои деньги, даже если бы каждая фунтовая банкнота разрослась на целый акр и разделилась на десяток десятифунтовых. Я хочу получить твою землю, я ждал такой возможности и я твердо намерен забрать ее! Нечего умолять меня, я не отступлю, так что пусть соседи станут свидетелями, я не принимаю твою просьбу. Земля теперь моя, я купил ее на открытых торгах и любой судья в любом суде Ирландии не сможет отобрать ее у меня! Что скажешь теперь, Фелим Джойс?

Несчастный фермер стиснул хлыст для верховой езды, который был в его руке перед предполагаемой дорогой, и я понял, что дело не кончится словами ростовщика. Так и вышло. Молча и стремительно он ударил противника в лицо — кулак мелькнул со скоростью молнии, и удар оказался столь мощным, что из разбитой губы брызнула кровь. С диким воплем ростовщик ринулся на обидчика, однако и свидетели не растерялись. Прежде чем эти двое обменялись новыми ударами, их схватили и растащили в стороны. Гнев Мердока не знал границ. Он завывал, как лесной зверь, он требовал, чтобы его отпустили и дали возможность уничтожить противника. Он страшно ругался и богохульствовал, пока его не прервал громкий и суровый голос священника:

— Придержи язык, Мертаг Мердок! Ты не боишься, что Господь поразит тебя? Ты глупец, если искушаешь его, — пусть хотя бы гроза научит тебя, каким может быть его гнев!

Ростовщик внезапно замер, на место ярости пришла холодная злость. Она была видна в его глазах, в выражении лица. Но священник продолжал:

А что касается тебя, Фелим Джойс, стыдись! Ты не из моей паствы, но я поговорю с твоим священником. Сегодня Господь избавил тебя от ужасной смерти, и ты осмеливаешься бросать Ему вызов страстью и гневом? Конечно, у тебя есть причины гневаться, точнее — соблазн для гнева, но ты должен научиться благодарить за испытания, а не проклинать Бога за них. Он знает, как направить тебя и других, и, возможно, со временем ты вспомнишь этот день и благословишь Его мудрость, и тогда тебе будет стыдно за свой гнев. Отпустите этих двоих — пусть они идут своей дорогой, надеюсь, они хотя бы передо мной не станут устраивать свару.

Священника послушались. Джойс низко склонил голову — никогда прежде я не видел такого воплощенного горя. Он медленно развернулся, прислонился к стене, спрятав лицо в ладонях и тихо заплакал. Мердок издал странный звериный звук, затем осмотрелся вокруг и произнес:

Ну что же, дело сделано, а теперь мне пора домой.

Подыщи кого, чтобы загладить отметину на физиономии, — бросил Дан.

Мердок обернулся и яростно глянул на него, а потом прошипел:

Кое-кому придется многое загладить. Хорошенько запомни это! Я никогда не отступаю и не дам слабину, и мой черед для удара еще придет. Вы все еще пожалеете! Если я змея на горе, опасайтесь змей.

А тому, кто поднял на меня руку, придется заплатить за это. — И с этими словами он развернулся и пошел к двери.

А ну-ка постой! — воскликнул священник. — Мертаг Мердок, я тебе вот что скажу: это слово — предупреждение. Сегодня ты ведешь себя, как Ахав по отношению к Навуфею Изреелитянину, так опасайся его судьбы! Ты забрал добро своего соседа — ты воспользовался властью, в которой нет милосердия, ты поставил закон на службу насилия. Запомни мои слова! Давно сказано, что каким судом человек судит, таким и сам он будет судим. Господь справедлив. Нельзя насмехаться над Богом. Что посеешь, то и пожнешь. Сегодня ты посеял ветер — будь готов пожать бурю! Господь видел грех Ахава Самаритянина, и Он видит грехи всех людей — так Он и твои грехи не оставит без внимания и возложит грехи твои на тебя. Ты не просто забрал чужую землю, ты сделал нечто худшее. Не забывай историю о винограднике Навуфея и о печальной кончине несправедливого человека. Не отвечай мне! Иди и раскайся, если можешь, попытайся найти печаль и милость по отношению к другим — если не желаешь навлечь на себя несчастья. Иначе проклятье обрушится на тебя!

Без единого слова Мердок открыл дверь и вышел вон, а затем мы услышали стук копыт его лошади по каменистой дороге, уводящей его к Шлинанаэру.

И только когда стало ясно, что ростовщик уехал, поток жалости и сочувствия обрушился на Джойса. Ирландская натура эмоциональна, и мне не доводилось еще видеть столь искреннего и сильного проявления чувств… Глаза многих были полны слез, все были глубоко тронуты несчастьем ближнего. Казалось, меньше всех взволнован сам бедняга Джойс. Он словно ушел в себя, отвага и гордость помогали ему устоять на ногах. Однако постепенно он поддавался на теплые пожелания друзей и, наконец, сказал в ответ на предложение оказать ему помощь:

Да, если позволите. Лучшее не ехать сейчас домой к моей бедной Норе, не огорчать ее сейчас. Несчастная! Ей и без того нелегко приходится.

Ему помогли снять сырой плащ, нашлись те, кто взялся забинтовать его поврежденную руку. Священник имел некоторые представления о хирургии и на основании их сделал вывод, что перелом простой, без смещения кости. Он примотал к руке крепкую щепу в качестве временной меры, и все сошлись во мнении, что Джойсу в любом случае надо переждать грозу, прежде чем возвращаться домой. Энди пообещал отвезти его на повозке, так как хорошо знал дорогу — она частично совпадала с нашим путем в Карнаклиф, надо было всего лишь сделать небольшой крюк; мы можем также завернуть к доктору, который правильно позаботится о сломанной руке Джойса.

А пока все мы уселись у огня, слушая завывание ветра и жестокие порывы стихии, метавшейся по долине и пытавшейся вломиться в дверь, сорвать крышу или каким-то иным способом уничтожить наше хрупкое пристанище в горах. Естественно, всех занимала лишь одна тема, так что едва ли кто-то удивился словам старого Дана:

Эй, Фелим, все мы тут друзья, так расскажи нам, как же Черный Мердок сумел до тебя добраться? Точняк, любой тута рад бы тебе помочь из евоных когтей вырваться.

Все одобрительно загудели. Джойс вздохнул и проговорил:

Спасибо вам, соседи, за доброту ко мне в такую скорбную ночь. Ну чего там сказать? Как Мердок надо мною власть забрал? Помните мальца моего, Юджина?

Славный парень, благослови его господь! — отозвалась одна из женщин.

Вот, и вы знаете, что он отлично управился, как я его в школу послал, и доктор Уолш мне прям говорил сделать с него инджинера. Он мне толковал, что парень много обещает из себя и жаль не дать ему правильного старта в жизни, вот и дал мне письмо к сэру Джорджу Хеншоу, большому инджинеру. Ну, я поехал к нему, и он мне сказал, что возьмет мальца. Он сказал, что стоит то немало, но мне не надо тревожиться — по-любому он-то сам платы с меня не возьмет, да и партнера попросит проявить снисхождение. Но тока тот заупрямился, денег затребовал. Говорил, что не можа того сделать без денег, но срежет плату вдвое, но тока чтобы я заплатил все сразу и наличными, никаких рассрочек и закладных. Ну, так-то плата пять сотен фунтов была, а тока сэр Джордж милостив был, да партнер его половину взял, и все было реально. Но тока у меня было несколько фунтов — я же перед тем потратился на посадки и ограду, и заплатил за школу для мальца, и за девочку свою монахиням в Гэлоуэе, и в обрез все стало мне, а деньги сыскать надо прям сразу. Но не мог же я упустить шанс парню дорогу в жизнь положить. И я засунул гордость в карман, пошел и попросил деньги у Мердока. И он был такой складный и приветливый — теперь-то ясно почему. И пообещал, что даст всю сумму сразу, но под заклад земли. Воображаю теперь, как он тама потешался! А я же ничего и не заподозрил. Он мне твердил, что бумаги, что я подписываю, чистая формальность и он их применять-то не станет…

Тут его перебил Дан Мориарти:

Что ты подписал, Фелим?

Было тама две бумаги. Одна была такая, что ежели я не выплачу деньги в такой-то срок, то земля моя будет в обеспечение долга. А вторая от имени поверенного в суде, что такой-то, мол, срок и такие-то деньги. И я был уверен, что мне ничего не грозит — я же все уплачу в срок, а если уж совсем какая беда случится, успею у кого другого перезанять, чего не хватает. А возврат в десять раз больше суммы долга, немало же! Вот и в том, думал, его интерес. Да чего теперь назад смотреть! Подписал я бумаги — тому уж год и одна неделя. И неделю назад время пришло, — он подавил рыдания и продолжил. — Ну, значит, год минул, и сами знаете — плохой тута был год, и я уж увидал, что никак мне сумму не поднять. Парень-то молодец, он мне, считай, ничего не стоил — сам брал работу и кормил себя, а девочка моя, Нора, приехала из школы и тута трудилась со мной, и мы каждый пенни экономили, да что толку! Так и не смогли собрать, скока надо! А тама еще беда со скотом учинилась, тоже все знаете, и три лошади, что я продал в Дублине, померли раньше, чем истек срок гарантии. Что они не хворые.

В разговор вмешался Энди:

Да уж правда! В Дублине какая-то напасть со скотом и конями приключилась повально. Даже мистер доктор перфессур Фергюсон разбирался, да не разобрался!

Джойс кивнул и продолжил:

И как время-то приближалось платить, мне все страшнее делалось, но Мердок сам пришел, я был один как раз, и говорит он мне: мол, не бойся, про шерифа и не думай, мол он ему записку послал, что дела у нас слажены. И ты, говорит, Норе-то не сказывай, не пугай девочку, женщины, мол, близко к сердцу все принимают, а то все мелочи для нас, для мущщин. И, прости меня господь, я ему и поверил. Ни слова детке моей не сказал о том — даже когда от шерифа письмо пришло. А как появилось объявление про мою землю на столбе, я его и сорвал сам, чтобы детка моя не перепугалась, — спаси меня, господь! — он смешался, опустил голову, но потом собрался с силами и продолжил: — Мне все же было неспокойно на душе, и чем ближе была дата торгов, тем я сильнее места себе не находил. В итоге все сказал Норе. Это вчерась тока было — вот гляньте на меня нынче! Нора считала, что нечего доверять гомбину, послала меня в Банк Гэлоуэя взять денег в долг. Она сказала: ты честный человек, ты фермер со своей землей, банк ссудит тебе деньги. И точняк: пришел я утром в банк, как назначено, и меня там встретили чин-чином, Нора спросила у матери-настоятельницы, та ей описала, как мне себя вести, как просить. И управляющий в банке — настоящий джинтман, он мне ответил: мол, я могу взять деньги в долг. Я лишь оставил расписку и получил деньги. Вот они тут, в кармане, в хороших банкнотах. С ними я в озеро свалился, но, к счастью, они все целы. Но слишком поздно, помоги мне, господь! — он помолчал, а потом с видимым усилием добавил: — Банк мне поверил, и я не должен обмануть их. Верну деньги в Гэлоуэй, как можа скорее. Я человек поконченный, но не бесчестный. Но бедняжка Нора! Помоги ей бог! Все это разобьет ей сердце.

В комнате повисла тишина, нарушаемая только сочувственными вздохами. Первым заговорил священник.

Фелим Джойс, я тебе говорил уже, в самый разгар твоей страсти, что Бог знает, что делает, у Него свои пути. Ты честный человек, Фелим, Господь знает это, и, поверь мне, Он не покинет тебя в твоих страданиях. Псалмопевец говорил: «Я был молод и состарился, и не видал праведника оставленным и потомков его просящими хлеба»[1], подумай об этом, Фелим! Пусть эти слова утешат тебя и бедную Нору. Благослови ее Господь! Она хорошая девочка. Ты должен быть благодарен за нее — такая дочь сама по себе счастье в доме, она заменила мать, прекрасную женщину. А твой мальчик, Юджин, он получит профессию и прославится — может, даже на всю Англию. Благодари Бога за его милости, Фелим, и доверяй Ему!

В комнате воцарилось гробовое молчание. Наконец, суровый фермер встал и пожал руку священнику.

Благослови вас Господь, святой отец! — сказал он. — Вы умеете найти слова утешения.

Сцена была чрезвычайно трогательной, никогда ее не забуду. Казалось, худшее для несчастного уже позади, он уже миновал самые мрачные часы, высказал свою беду, теперь он готов был ко всему: по крайней мере, на ближайшее время. Я был уверен, что даже самое горькое разочарование не ожесточит сердце этого сурового и порядочного человека.

Старый Дан попытался на свой практичный лад утешить соседа:

Конечно, беда, Фелим, отдать родную землицу такому мерзкому типу, как Мердок. Но вот чего я тебе скажу: ты без работы не останешься. Ты вот скажи — ты всю землю под залог записал или тока нижнюю ферму? Поля Утесов за тобой остались?

В глазах бедолаги Джойса сверкнула надежда, лицо смягчилось.

Тока нижнюю ферму, слава богу! В самом деле, с Полями Утесов-то я не распрощался! Они ведь принадлежат не мне, а Норе, оставлены ей матерью — так и записано по закону, жена моя получила их от своего папаши к свадьбе с условием, что он тама до смерти сам управлялся. А как он помер, так вся земля та на нее отошла. Тока боюсь, что сама та земля немногого стоит, воды на ней нет, мы-то воду брали с нижней фермы. А если доставлять воду в гору издалека, с моей новой земли, — последние слова он произнес с горькой усмешкой, — трудно чего тама вырастить — можа, гречиху. Побьюсь об заклад, что воду-то Мердок оттудова сразу отведет. Поди, он и Поля Утесов хотел заграбастать.

Я осмелился задать вопрос:

А как расположены ваши земли относительно участков мистера Мердока?

Он ответил с мрачным юмором, столь характерным для ирландцев:

Энта вы про мои старые земли или про новые?

Про все — они должны все принадлежать вам, — ответил я.

Ему явно понравились мои слова, он кивнул и сказал:

Ну, короче, тута такое дело. Нам двоим принадлежит западный склон горы. Земля Мердока — я про ту, что всегда была его, а не ту, которую он у меня отнял, — лежит вверху горы, а моя ниже. Моя земля — лучший участок на горе, а энтот, пропащая душа, владеет несколькими выпасами тута и тама. Окромя того, есть еще одна штука. Вверх по горе есть болото, большее всего — на его участке. И кусок сухого торфа, лучшего в стране, того торфа на сотню лет хватит, но он глубоко.

Дан вмешался в разговор:

Во точняк! То болото у гомбина без особой пользы. Вонючая гнилая вода, тока и всего. Если похочет тама оставаться, надо получше все обустроить!

Болото? Оставаться на нем! Помилуйте, вы о чем? — воскликнул я, совершенно озадаченный.

А вы разве не слыхали нынче разговоры про блуждающее болото на горе? — спросил Дан.

Конечно, слышал.

Ну так энто оно самое! Оно передвигается, передвигается дольше, чем кто может упомнить. Мой дед не раз твердил мне, что, когда он сам мальцом был, болото энто было не в пример как меньшее. Пока я тута живу, в мои дни, болото не передвигалось, так что отважусь сказать: оно укоренилось на месте, которое ему пришлось. Ты, можа, пользу из того извлечешь, Фелим. Вот поверь мне — из этого неплохие деньг и выйдут.

Да, я не буду сидеть, сложа руки, глядя, как паразит пожирает мою собственность! — отважно заявил Джойс.

Вся эта история с болотом и с земельными участками на горе показалась мне весьма любопытной. Никогда прежде я не слышал о блуждающих болотах, так что теперь твердо решил нанести визит в те места, прежде чем покину эту часть страны. К этому времени гроза стала утихать. Дождь прекратился, и Энди сказал, что мы можем двигаться дальше. Вскоре мы уже снова были в пути; мы с Джойсом сидели в одной части экипажа, а Энди в другой. Вся компания вышла, чтобы попрощаться с нами и пожелать удачи, наперебой раздавались советы и добрые слова, а через считанные минуты мы уже уносились прочь, в чернильную тьму ночи.

Энди был прирожденным возницей. Ни темнота, ни сложная дорога, ни количество выпитого виски-пунша не мешали ему уверенно справляться с задачей, он крепко держал вожжи. Экипаж раскачивался и подпрыгивал — дорога была в скверном состоянии, но кобыла шла резво, и Энди был совершенно невозмутим. Пару раз за три мили бесконечных поворотов, перекрестков, широких и узких дорог, порой пролегавших по самой кромке воды, он спрашивал у Джойса, как проехать дальше. Мне казалось, что опознать местность и выбрать правильный путь в этом хаосе просто невозможно, а проезжие дороги иногда были неотличимы от реки — вода и там и там бурно неслась сплошным потоком. Полная темнота усугубляла картину. И все же Энди и Джойс явно не сомневались в том, где именно мы находимся, периодически обмениваясь замечаниями о каких-то придорожных объектах и приметах, которые я вообще не мог разглядеть во мраке, сколько ни пытался.

Например, Энди спрашивал: «Вверх или вниз взять вон там, на развилке?» или «Чуток подзабыл, вон тама не старая яблоня Микки Долана торчит? Или он ее срубил?» я смотрел в указанном направлении, но видел только непроглядный мрак. Наконец, мы свернули направо и оказались на обустроенной дорожке, которая вела к дому. Его легко было опознать по свету в окнах, хотя общие контуры я различить не сумел. Энди спрыгнул с козел и постучал, потом коротко обменялся с кем-то фразами, после чего Джойс осторожно последовал за ним и вошел в дом доктора. Меня тоже пригласили зайти, но я решил не отвлекать доктора от работы, так что мы с Энди проявили смирение и терпение, поджидая пострадавшего в экипаже. Джойс появился с аккуратно перебинтованной рукой и правильно наложенной шиной. И мы снова направились в ночную тьму.

Некоторое время спустя я заметил, что небо стало светлеть, а может, это глаза мои привыкли к темноте. И почему-то в голову мне снова и снова приходила фраза «вижу проходящих людей, как деревья»[2]. Внезапно массивный силуэт возник черной тенью на темном фоне неба, Энди обернулся и сказал мне:

Вот и Ноккалтекрор, мы прям у подножия, а скоро окажемся у участка, где мистер Джойс сойдет.

Кобыла потрусила дальше, гора затмевала тот слабый свет, который был рассеян в небе, так что мы погрузились в полную темноту. Через некоторое время Энди обернулся и сказал нам:

Сдается мне, как бы то ни мисс Нора сидела вон тама в стороне.

Я пристально вгляделся в указанном направлении, но не видно было ни зги.

Нет, надеюсь, нет, — отозвался отец девушки торопливо. — Она никогда не выходит из дома в грозу. Хотя… да, это она, она увидела нас.

В следующий момент до нас долетел нежный девичий голос:

Это ты, отец?

Да, дитя мое! Надеюсь, ты не была на улице в грозу?

Только немного, отец; я беспокоилась о тебе. Все получилось? Ты получил то, что хотел? — Она спрыгнула с ограды и приблизилась к нам, затем, очевидно, увидела меня и продолжила оробев, совсем тихо: — О! Прошу прощения! Я не заметила, что с тобой незнакомец.

Мне все это было весьма странным; нежный голос, мелодичнее которого я никогда не слышал прежде, но все же я чувствовал себя как слепой, так как ничего разглядеть не мог, в то время как трое других, казалось, держались уверенно и легко, как при дневном свете.

Энтот джентльмен был очень добр ко мне, Нора. Он предложил подвезти меня в своем экипаже и даже сделал крюк, чтобы доставить прям сюда.

Я уверяю вас, сэр, что все мы благодарны вам. Но, отец, где же твоя лошадь? Почему тебе пришлось добираться до дома в этом экипаже? Я надеюсь, с тобой не случилось ничего дурного? Весь день я так боялась за тебя, — голос ее дрогнул, я бы поклялся, что она побледнела, хотя во мраке ночи не мог удостовериться в этом.

Да, дорогая, я упал в озеро Карраг, но теперь со мной все в порядке. Нора, милая! Быстрее, помогите, она упадет в обморок! Боже мой! Мне не успеть.

Я выпрыгнул из экипажа и шагнул на голос, но руки мои хватали лишь пустоту. Но тут рядом я услышал Энди:

Все в порядке. Я ее подхватил. Держитесь, мисс Нора, ваш папаша в норме, разве сами не видите — вот приехал в экипаже, чин-чином. Не тревожьтесь, сэр, она храбрая девочка! Она не станет хлопаться в обморок.

С мной все хорошо, — пролепетала она, — но, отец, надеюсь, ты не пострадал?

Чуть-чуть, дорогая, тока немного со мной повозиться придется. Ручаюсь, несколько дней — и молодцом буду. Спасибо, Энди. Помоги мне выбраться — что-то я неуклюжий нынче. Спокойной ночи, Энди, — добавил он, оказавшись на земле, — и вам доброй ночи, сэр. Сердечно благодарю за вашу доброту ко мне. Надеюсь еще увидеть вас, — он пожал мне руку.

Доброй ночи, — ответил я. — Не сомневаюсь, что мы еще встретимся.

Другая рука коснулась моей — теплая, сильная, хотя и небольшая, а нежный голос застенчиво проговорил:

Доброй ночи, сэр, спасибо вам за заботу о моем отце.

Я пробормотал в ответ «спокойной ночи», приподнимая шляпу. Темнота в тот момент так сгустилась, что стала буквально невыносимой. Мы услышали, как отец и дочь пошли по тропе к дому, и я снова забрался в экипаж.

Ночь показалась темнее прежнего, когда мы повернули к Карнаклифу, это было самое тоскливое путешествие, которое я когда-либо совершал. Лишь одна мысль утешала и ободряла меня на протяжении многих миль по сырой, размокшей дороге: воспоминание о теплой руке и нежном голосе из тьмы, и мир в тени таинственной горы, который, казалось, неожиданно стал частью моей жизни. Я снова и снова припоминал слова старого рассказчика: «Гора крепко держит! По тем или другим причинам, но гора держит крепко!» и смутное удивление зародилось в моей душе: будет ли она держать меня? И как это случится?

Глава IV Тайны болота

Минуло шесть недель, прежде чем завершились мои визиты к ирландским друзьям и я собрался домой. Везде я встречал радушный прием, казалось, все наперебой стараются предложить мне лучшие развлечения, лучшие закуски, передо мной снова и снова появлялась отличная еда и вино в изобилии. Запад Ирландии запомнился мне не только великолепными угощениями, но и днями досуга на свежем воздухе, в течение которых делалось немало для процветания виноторговли — порой в ущерб иным клиентам.

Однако и посреди удовольствий я не мог — да и не хотел — избавиться от мыслей о Шлинанаэре и окрестностях, которые произвели на меня неизгладимое впечатление. Переживания той необычной грозовой ночи, нежный голос, приходящий из тьмы, рожденной тенью горы, постепенно тускнели. Теперь, оглядываясь назад, я пытаюсь разобраться в своих чувствах с учетом позднейшего опыта и знания жизни, но в итоге должен признать, что я попросту влюбился. Не могу сказать, рассуждали ли философы о самой возможности влюбиться в абстракцию, нуждается ли сердце в конкретном объекте! Кто знает, почему пчелиный рой покидает родной улей в едином порыве, чтобы создать нечто новое. В любом случае ни философ, ни логик, ни метафизик, ни психолог, ни иной другой мыслитель не доказывал вероятность того, что человек может влюбиться в голос, не облаченный в его воображении в реальную, видимую оболочку.

Безусловно, неизвестное обладает для нас особым очарованием — omne ignotum promagnifico[3]. Если мое сердце и не было исполнено любви, по крайней мере, оно готово было к поклонению. И тут я вступал на твердую почву, изведанную еще в древности, — как не понять чувства афинян, ставивших алтари «неизвестному богу»? Оставлю философам определение того, как далеко или близко отстоят друг от друга любовь и поклонение, как в исторической преемственности, так и в описании наиболее священного! Будучи человеком обычным, я не находил изящества или красоты в поклонении без любви.

Впрочем, поскольку причина моих чувств была столь очевидна, ничто не помешало мне вернуться домой через Карнаклиф. Выбрать дорогу из Клэра в Дублин через Гэлоуэй и Мэйо означало бросить вызов собственной натуре. Я решил не вступать в острый внутренний конфликт и подумал, что причиной моего интереса Нора была в большей мере, чем загадочная гора Шлинанаэр. Я признал бы обоснованными насмешки по поводу моей легковерности и чрезмерного увлечения легендами, равно как готов был разочароваться, увидев девушку, далеко отстоящую от моего высокого идеала. Но я не мог завершить этот теоретический спор с самим собой, как бы ни видоизменялся предмет размышлений и какие бы подходы к нему я ни изыскивал.

Итак, мне следовало вернуться в Карнаклиф и расставить все по местам. Приближался я туда не без смятения чувств, хотя на этот раз путь мой шел с юга, а не с севера, как прежде. Время тянулось мучительно медленно, я почти сожалел, что возвращаюсь к горе. С другой стороны, меня пугала перспектива никогда не добраться до Ноккалтекрора. Временами все происходящее представлялось мне сном, и романтический ореол воображения окружал все предметы, все места, которые я миновал, — все виделось мне незнакомым. Моя деликатная фантазия поминутно сталкивалась с суровой и вульгарной реальностью.

В маленьком отеле меня сердечно приветствовали хозяева, поддерживая традиции гостеприимства, свойственные западу страны. Оказалось, они отлично помнят меня, потому что почти сразу хозяйка сказала:

— Рада сообщить вам, сэр, что ваш возница, Энди Салливан, нынче здесь. Прибыл с коммерческим грузом из Вестпорта в Эоундвуд, а теперь вертается обратно и надеется сыскать новую работу. Думаю, вы неплохо поладите с ним к обоюдному удовольствию.

На теплую речь я ответил торопливо и, как мне самому показалось, не слишком вежливо, поскольку собирался оставаться в этом месте несколько дней и экипаж мне не требовался. Затем я прошел в отведенную мне комнату и запер дверь, бормоча под нос проклятия в адрес чересчур предупредительных хозяев. Я оставался там некоторое время, выжидая, пока Энди отправится в дальнейший путь в поисках клиентов, а затем решился выйти. Однако я плохо знал Энди. В холле я первым делом увидел жизнерадостного возницу, поспешившего приветствовать меня.

— Вот энто да! Рад увидать вас снова, сэр! Буду так уж горд услужить вам снова и домчать в Вестпорт.

Прости, Энди, — начал я, — но на этот раз мне не нужен экипаж. Я задержусь в этих краях на несколько дней.

Тута остаться? Вот здорово! Да энто просто отличная новость! Уверен, кобыле моей нужна передышка, мы с ней умаялись. А как вам надо туда-сюда прокатиться по местным дорогам, так мы всегда к вашим услугам. Можа, на Шлинанаэр вас отвезти? Это кобыле не за труд, расстояние пустяковое.

Мне очень хотелось ответить с достоинством, и я надеялся, что это удастся, если взять более формальный тон.

Видишь ли, Салливан, я не упоминал о желании прокатиться до Шлинанаэр или до иного места по соседству.

Точняк, — уверенно кивнул Энди. — Но я-то помню, вы тогда еще говорили, что хотели взглянуть на блуждающее болото, а мистер Джойс и мисс Нора в беде, можа, вы сумеете их утешить.

Мистер Джойс, мисс Нора — кто это? — я почувствовал, что краснею до корней волос, а голос мой звучит ужасно фальшиво.

Ответом Энди стал самый комический взгляд, который только можно вообразить; в довершение всего он многозначительно подмигнул мне. Я не смог вынести иронии и сказал:

О да, помню! Это ведь тот самый человек, которого мы подвозили к темной горе?

О да, сэр! Он самый и его дочь.

Его дочь! Не помню ее. Конечно, мы ведь только подвезли его на экипаже.

Я снова начал сердиться, у меня созревала внутренняя решимость не иметь никаких дел ни с Энди, ни с кем-то еще из посторонних. Я решил, что главным объектом моего визита в эти края будет блуждающее болото и ничего кроме него. Энди, как и все насмешники, отлично понимал человеческую природу, так что спокойно подвел итог своим наблюдениям и размышлениям:

Точняк, вы мне не доверяете. Я-то слеп, и глух, и нем, вот совсем. Те, кто меня знает, скажут: я не тот человек, чтобы вертаться к молодому джинтману, который приехал глянуть на болото. Разве ж не так поступают все молодые люди? Я вот и сам скока раз без памяти хотел поглядеть на то болото! Нет ничего страньшее! А глядение на болото — ващще самая интереснейшая вещь на свете, о какой я тока слыхал.

Не было смысла спорить с Энди, он знал эти края, местных жителей, так что я вздохнул и признался себе в том, что лучшего проводника и помощника мне здесь не найти. Он может оставаться в Карнаклифе, пока будет мне нужен, а потом отвезет меня в Вестпорт. Но, поскольку я был не вполне честен в декларации своих намерений, я подумал, что не стоит терять времени и предложил отправиться на болото на следующий день, рано утром.

После ужина я закурил сигару, и миссис Китинг, хозяйка отеля, обратилась ко мне с просьбой. Она сказала, что в том же заведении остановился некий джентльмен, который каждый день отправляется к Ноккалтекрору. И поскольку она услышала, что я собираюсь поехать туда следующим утром, она решилась спросить, не буду ли я против предоставить место в экипаже и ем у. Гость как раз в тот день подвернул ногу и ходить ему стало трудно. В сложившейся ситуации я не мог отказать, это было бы крайне неучтиво. Я согласился с подчеркнутой жизнерадостностью, но, оставшись один, выразил свои истинные чувства в беспомощном ворчании: «Почему я должен путешествовать не на съемном личном экипаже, а на какой-то злосчастной карете скорой помощи? Кажется, я так и не смогу приблизиться к Шлинанаэру без какого-нибудь инвалида в компании! С меня хватит! Но, увы, не на этот раз.

Надеюсь, Энди сумеет досадить незваному спутнику своим острым языком. Оно, конечно, хорошо быть добрым самаритянином, но мне надоела эта роскошь, она становится все однообразнее».

Последнее соображение заставило меня ощутить мрачный юмор своего положения. Если бы я не встретил Энди, скорее всего, никогда не узнал бы о существовании Шлинанаэра, не услышал бы легенды о Змеином перевале и таинственной горе — и голос Норы. «Стало быть, — сказал я себе, — эта идеальная фантазия, этот бестелесный женский голос, отныне обретает для меня конкретное имя. И такое прекрасное имя!»

Мне предстоит сделать еще шаг к болоту и пора изгнать дурное настроение во имя Судьбы. К тому моменту, когда сигара была наполовину выкурена, а мои чувства примерно в такой же мере смягчились, я встал и прошел к бару, где попросил миссис Китинг рассказать подробнее о моем завтрашнем спутнике. Она ответила, что это молодой инженер по фамилии Сатерленд.

Что за Сатерленд? — спросил я, припомнив, что в школе учился с Диком Сатерлендом, который вроде бы поступил потом в Ирландский научный колледж.

Возможно, сэр, это тот самый джентльмен, — заметила хозяйка. — Он записался как мистер Эйчард Сатерленд, и он упоминал что-то про Стивенз Грин[4].

Наверняка это он! — воскликнул я. — Какая удача! Скажите, миссис Китинг, что привело его в ваши края?

Он выполняет какие-то работы на горе Ноккалтекрор для мистера Мердока, что-то вроде шахты. Я слыхала, сэр, что там нечто таинственное — ставят столбы, на них магнеты крепят, и всякие плиборы, и сложные такие штуки. Говорят, мистер Мердок умом тронулся, как отобрал землю у бедного Фелима Джойса. Такой почтенный и хороший человек этот мистер Джойс! А гомбин поступил с ним очень дурно. Мистер Джойс взял у него ссуду, а как пришло время ее выплатить, попал в беду и не поспел к нужному часу. И гомбин участок его выкупил. Да и не выкупил даже, а просто сговорился с шерифом и все обделал. Мистер Джойс даже в суд обращался, но мистер Мердок повернул так, что ему достался отличный участок мистера Джойса, а тому бедняге — скверный кусок земли мистера Мердока.

Как плохо! И когда все это закончилось?

Точно не помню, но мистер Сатерленд сможет вам ответить, когда вы завтра вместе поедете.

А где он сейчас? Я бы хотел его увидеть. Вдруг это и вправду мой школьный товарищ.

Да он уже в постели, очень уж рано встает, скажу я вам.

После прогулки по городу (если его можно так назвать) я также отправился спать, так как назавтра предстоял ранний подъем. Утром, спустившись к завтраку, я обнаружил, что мистер Сатерленд свою трапезу уже завершает. Это действительно был мой давний знакомый, только из хрупкого бледного мальчика он превратился в крепкого, коренастого мужчину с живым взглядом и мягкой темно-русой бородой. Высокий и округлый лоб сиял белизной, обозначая раннюю стадию облысения.

Мы сердечно приветствовали друг друга — словно старые времена внезапно вернулись и мы с Диком получили шанс обновить прежнюю дружбу. Уже в дороге я стал расспрашивать его про Шлинанаэр и его обитателей. Начал я с вопроса о том, что привело Сатерленда в эти края.

Я только что хотел задать тебе тот же вопрос, — ответил он. — Какими судьбами ты здесь оказался?

Мне непросто было ответить с той непринужденностью и прямотой, которые я хотел бы проявить по отношению к приятелю. Кроме того, я знал, что у Энди ушки на макушке, так что я сказал:

Я наносил визиты на западном побережье и подумал, что на обратном пути мне предоставляется возможность исследовать любопытный природный феномен, о существовании которого я узнал совершенно случайно во время поездки на запад. Я имею в виду блуждающее болото.

Энди не преминул вмешаться в разговор:

Точняк, джинтман жутко заинтересовался нашим болотом, просто жутко. Не знаю уж, чего там могло его завлечь. — С этими словами он многозначительно подмигнул.

Сатерленд улыбнулся и принялся за рассказ:

Ну, значит, ты в правильном месте, Арт, хотя тебя ждут определенные трудности. В этих краях трудно найти место, которое не является болотом. Что касается блуждающего болота на Ноккалтекрор, вероятно, я могу тебе помочь. Как тебе известно, геология всегда была одной из моих любимых дисциплин, а в последнее время я в свободное время как раз занимался изучением подобного феномена. Болото на Шлинанаэр весьма примечательное. Но пока мои исследования неполны, хотя я вскоре рассчитываю получить возможность всерьез углубить и расширить их.

Каким образом? — поинтересовался я.

Тут вся сложность во вражде между двумя местными жителями, — ответил он. — Один из них — мой наниматель, Мердок, а другой — его сосед Джойс.

Да, — перебил его я, — мне кое-что известно об этой истории. Я был здесь в тот вечер, когда Джойсу вручили предписание шерифа, и видел его ссору с Мердоком. Но как это может повлиять на твои исследования?

А вот как. Это болото частично находится на земле Мердока, а частично — на участке Джойса. А пока я не исследую его в полном объеме, я едва ли смогу прийти к определенным выводам. Вражда между соседями очень жестокая, и ни один не разрешает другому шагу ступить через границу владений — и этот запрет распространяется на людей, связанных так или иначе с соседом-противником. Однако завтра должен осуществиться официальный обмен участками, и тогда я смогу продолжить исследования. Я уже осмотрел ту часть болота, которую контролирует на данный момент Мердок, а после обмена откроется возможность оставаться официально на его территории, но де-факто получить доступ к другой части болота.

А как Джойс принял свое поражение?

Очень плохо, что можно понять. По крайней мере, я сужу об этом по наблюдениям со стороны. Говорят, прежде он был жизнерадостным и счастливым человеком, но сейчас это хмурый, угрюмый и ворчливый тип. Он одержим своим горем, подозрительно смотрит на посторонних. В последнее время единственный, кто способен с ним поладить, это его дочь, они все время держатся вместе. Конечно, положение у него трудное. Его ферма почти идеально обустроена для этой части света, там хорошая почва, источник воды, строения, деревья, все ухоженное и удобное как для жизни, так и для сельского хозяйства. А взамен он получает пустой кусок земли нерегулярной формы без построек, частично занятый болотом, а частично каменистым пустырем — причем именно с той стороны и отступало в прошлом болото, оставляя полный хаос.

А что же делает Мердок?

Ведет себя довольно постыдным образом. Временами он вызывает у меня сильнейшее раздражение, просто ударить его хочется. Кажется, любой его поступок или высказывание направлены исключительно на то, чтобы разозлить или унизить соседа. Если бы я не заключил с ним договор на определенный срок, ушел бы немедленно. Хотя работа сама по себе очень интересная, и, кроме того, она дает мне ценную возможность изучить этот удивительный феномен — блуждающее болото.

А в чем заключается твоя работа? Это горные разработки или осушение болота?

Мне показалось, что он смущен вопросом, в ответ сначала последовало лишь «хм» и «м-да», но потом он улыбнулся и сказал:

Честно говоря, я не имею права рассказывать об этом. Всем известный гомбин, мистер Мердок, включил в договор особый пункт, что во все время моей работы на него мне запрещается информировать о ней кого-либо, кроме заказчика. Он хотел сначала включить в запрет когда-либо вообще рассказывать об этой работе, но тут я наотрез отказался, и он смягчил формулировку.

Я отметил про себя, что загадок вокруг Шлинанаэра становится все больше. А тем временем Дик продолжал:

Однако я не сомневаюсь, что ты вскоре найдешь здесь объект, способный тебя заинтересовать. Ты ведь занимаешься научными исследованиями, не так ли?

О нет! — воскликнул я. — Моя покойная двоюродная бабушка позаботилась о том, чтобы я получил серьезное образование, сама выбирала учителей и школу. Но я убедился, что наука — не мое дело. Вообще-то в последнее время я ничем определенным не занимался.

Как тебе это удается?

Ну, я не был совершенно праздным бездельником. Но вот уже почти год, как я вступил в права наследства. Вероятно — по крайней мере, я надеюсь на это, — я в ближайшее время вернусь к работе.

Уверен — и, конечно, надеюсь на это, друг мой, — серьезно сказал Дик. — Если человек отведал вкус настоящей работы, особенно той, что занимает его разум и воображение, мир становится унылым без такого рода занятий.

По мне, так унылый тот мир, где нет девчонок, а кое для кого — болот, — проворчал Энди, обернувшись к нам и широко ухмыляясь.

Я рад был отметить, что Дик Сатерленд так погрузился в свои мысли, что не обратил внимания на плоскую шутку возницы.

Друг мой, как приятно было встретиться с тобой и обнаружить, что мы разделяем интерес к одной теме, — воодушевленно сказал Дик.

Я не мог позволить, чтобы он принял меня за ученого. Он бы вскоре и сам обнаружил, что это не так, тогда мои мотивы предстали бы весьма сомнительными. Я мог подтвердить мнение Энди или дать понять, что имею свои, особые причины для визита. Настаивать на их отсутствии было бы слишком подозрительно, так что я сказал:

Дорогой Дик, мой интерес к болоту возник совсем недавно. Собственно, он совсем нов для меня, и я нуждаюсь в информации. Дело в том, что я полный профан в данной области, несмотря на искреннее желание узнать о феномене.

Любого можно назвать профаном в данной области! — ответил Дик. — Ты не поверишь: хотя в стране есть тысячи людей, проявляющих интерес к данной теме, а от нее зависит процветание многих регионов и благополучие значительной части ирландского народа, я не смогу назвать тебе ни одну внятную работу, написанную по данной проблеме. Она вызывает внимание политиков и предпринимателей, но ответа не найдено.

Не может быть! — удивился я.

К сожалению, именно так обстоит дело. Есть одно датское исследование, но оно связано с одним небольшим районом. Кое-что можно узнать из «Синей книги», которую издает Международная комиссия по добыче торфа, но все это довольно поверх нос т но. Я искал сведения в различных библиотеках, в разных городах, перебрал массу специальной литературы. Ничего! Я пытался отыскать отдельные главы в общих научных работах. Безуспешно. Представь, насколько неполны наши знания! Вообрази, что в последнем издании «Британской энциклопедии» вообще нет статьи «Болото»!

Я поражен! — я не нашелся, что еще сказать в ответ на его пылкий монолог.

И пока мы раскачивались и подпрыгивали в экипаже на неровной дороге, Дик Сатерленд кратко, но выразительно описал мне состояние исследований о болотах, сделав особый акцент на ирландских трясинах. Он начал с Джеральда Камбрейского и перешел к доктору Боату, Эдмунду Спенсеру — от первоначального освоения земель, когда стоило воткнуть лопату в грунт, как вокруг нее собиралась вода. Он рассказал мне о природе болот, о попытках их осушения, о надеждах на то, что героические усилия, предпринимаемые правительством в последнее время, помогут сократить площадь гигантского болота Аллен, хотя результаты пока и кажутся малозаметными.

Необходимо преодолеть давно сложившееся безразличие по отношению к этой проблеме, — заявил он. — Об этом писал еще двести лет назад мистер Кинг: «Мы живем на острове, печально известном своими болотами, но я не помню, чтобы кто-то всерьез попытался справиться с ними».

Мы почти добрались до горы Ноккалтекрор, когда он завершил импровизированную лекцию:

В идеале мы будем исцелять заболоченные земли и хирургическими, и терапевтическими методами. Мы станем осушать их механическими действиями, создавая своего рода губки, поглощающие воду. И в то же время добавим в них известь, чтобы уничтожить жизненные процессы, их порождающие. Сам по себе ни один из этих методов не может быть признан достаточным, но вместе наука и деятельные практики непременно добьются победы.

Эй, послушайте, — сказал вдруг Энди восхищенно. — Даже сам дохтур Уайльд, упокой, Господь, его душу, яснее не ухватил бы суть. Молодой джинтман такой пурфессионал!

Вскоре мы с юга подъехали к западному склону горы, и Энди указал мне на тропу, что вела к двум участкам, а далее наверх к Змеиному перевалу. Сатерленд пошел дальше своей дорогой — к Мердоку, а я двинулся налево, основываясь на советах Энди, все время вверх, к вершине горы, где и находился Змеиный перевал. Несколько минут подъема по крутому склону, а потом вниз по еще более крутой тропе, и я оказался у цели.

Я сразу увидел, что место примечательное, оно идеально подходило в качестве сцены для таинственных историй, в нем было нечто странное и «неправильное». Я стоял в глубокой долине, напоминавшей чашу. Позади остался необычайно крутой травянистый склон — по бокам от меня вверх уходили скалистые уступы, хотя и расположенные чуть более полого. Прямо передо мной находился сам перевал.

Это была расщелина или горловина в массивной каменной стене с той стороны горы, что была обращена к морю и образовывала скалистый мыс. Эта естественная стена, за исключением перевала, поднималась на пятьдесят или шестьдесят футов над небольшой долиной, а по обеим сторонам расщелины скалы напоминали массивные столбы гигантских ворот, не менее двухсот футов каждый. Проход между ними был узким — думаю, около трехсот футов длиной — и расширялся в дальнем конце, словно воронка; со стороны долины его ширина достигала не более сотни футов. Примерно в дальней трети прохода начиналось заметное понижение дороги, как будто специально прорезанное в камне. Дорога устремлялась к морю, лежавшему, насколько я мог судить, примерно на триста футов ниже верхней точки перевала. К северу от скальных столбов, обрамляющих расщелину и образующих перевал, скальная стена практически полностью скрывала обзор, точно крепость с острыми зубчатыми пиками-башнями — на острове Уайт такие скалы называют иглами. Вероятно, за ней находилась ферма несчастного Джойса, однако я не мог увидеть ее со своей стороны долины. Но даже отсюда я мог вообразить, как удачно расположен на горе его участок и как велика потеря.

Земля Мердока явно отличалась от фермы Джойса. Слова Сатерленда о ее скудности и хаотичности были чистой правдой. Ее юго-западная оконечность спускалась к Змеиному перевалу. Я взобрался на скалы к северу от расщелины, чтобы взглянуть вниз, и был поражен, увидев часть обширной равнины в несколько акров, протянувшейся к северу, а с северной и западной сторон ограниченной каменными грядами, служившими своего рода оградой фермы Джойса. Очевидно, это и были упоминавшиеся в разговорах Поля Утесов.

Картина была поистине прекрасной. Море к западу, серые облака разнообразных форм, мириады крошечных островков — некоторые заросли травой и вереском, там паслись овцы и коровы, другие представляли собой голые скалы, вздымавшиеся из морской пены и населенные стаями птиц, то и дело взлетавшими ввысь и издававшими пронзительные крики, нарезавшими круги над островами. Их белые грудки и серые крылья бесконечно мелькали в хороводе над грубыми каменными выступами и длинными атлантическими волнами, разбивавшимися белым руном о скалистые берега и временами покрывавшими округлые валуны по краям. Я подумал, что едва ли в мире можно найти зрелище более величественное и восхитительное.

Голос Энди неприятно диссонировал с моим настроением:

Черт! Да тута отличный вид, тока одной штуки не хватает.

И чего же тут не хватает? — с досадой спросил я.

Да немного болота, чтобы приобнять да полюбовацца, — широко ухмыльнулся он.

Нет, он был неисправим. Я спрыгнул со скалы и пошел по тропе назад. Мой друг

Сатерленд уже ушел к Мердоку, так что я попросил Энди ждать меня у экипажа, а сам пошел следом за приятелем. Через некоторое время мне удалось нагнать его, так как поврежденная нога не давала ему идти быстро. На самом деле я нуждался в его компании, чтобы преодолеть чувство неловкости, хотя я сделал вид, что меня беспокоит его щиколотка. Как легко потаенные эмоции превращают нас в лицемеров!

Поддерживая хромавшего Дика под локоть, я прошел вместе с ним по тропе. Дом Джойса остался слева от нас. Я смотрел в ту сторону в надежде увидеть самого фермера — или его дочь, но ни один из них не показался. Вскоре Дик приостановился и указал мне на блуждающее болото.

Видишь те два шеста? — спросил он. — Линия между ними обозначает границу между владениями соседей. Мы работали в той части болота, — он указал на удаленную часть к северу, где трясина выглядела особенно грозной и мрачной и изгибалась вокруг травянистого вала или плеча горы.

Это болото опасно? — поинтересовался я.

Еще бы! Самое опасное болото, которое я только видел! Не хотел бы я стать свидетелем того, как кто-то решится пересечь его!

И что случится?

В любой момент там можно утонуть. Ни человек, ни животное не смогут спастись из трясины.

Это похоже на зыбучие пески?

И да и нет. Но болото коварнее. Если хочешь поэтический образ, я мог бы назвать его ковром смерти! Ты видишь сейчас тонкую пленку растительности, словно кожа, покрывающую смесь из гниющих органических материалов, мелкого камня, обломков и частиц разного рода, образующих море постоянно перемещающейся текучей грязи — наполовину жидкой, наполовину твердой, — и глубина этой массы неизвестна. Она способна выдержать определенный вес за счет немалой плотности, однако различные участки обладают разной плотностью и вязкостью, и неверный шаг… — он замолчал.

И что тогда?

Тут все дело в сопротивлении материала и гравитации! Тело внезапно погружается в глубину, воздух выходит из легких, мышцы отвердевают, так что несчастный уходит на значительное расстояние в болото. Затем, дней через девять, когда разложение тканей приводит к выделению газов, тело всплывает на поверхность. Но мало этого, останки смешиваются с гниющей растительностью, которая питает корни живых растений, а иногда, напротив, тело остается надолго в жидкой массе на глубине.

Этот леденящий кровь ужас поразительным образом объясним с научной точки зрения, — заметил я.

За разговором мы дошли до самых дверей дома Мердока — простого крепкого коттеджа на скальном выступе над равниной. Рядом был разбит сад, окруженный рядом подстриженных ясеней и кривых стволов ольхи. Вероятно, Мердок смотрел в окно гостиной, так как едва мы миновали ворота, он уже появился на пороге. Приветствие его оказалось не слишком ободряющим.

Что-то вы сегодня припозднились, мистер Сатерленд. Надеюсь, вы не намерены откладывать дела из-за этого незнакомца? Вы ведь знаете, как мне важно, чтобы никто посторонний не был вовлечен в мои дела.

Дик покраснел и, к моему удивлению, ответил довольно резко и горячо:

Будьте любезны, мистер Мердок! Я не намерен терпеть от вас оскорбления и ли попреки. Естественно, я не ожидаю, что человек вашего круга и положения способен понять чувства джентльмена, но черт побери! — откуда взяться пониманию джентльмена, если и обычного человеческого такта нет! Вам следует хорошенько запомнить то, что я скажу. Я презираю вас, и ваши жалкие тайны, и ваше ничтожные уловки, однако я никогда не нарушал и не нарушаю данного мной слова. Но если со мной пришел друг — а без него я и вовсе не смог бы добраться сюда, поскольку мне трудно ходить, — я ожидаю, что ни его, ни меня здесь никто не станет оскорблять. Иначе я и шагу не ступлю больше на эту грязную землю!

Мердок перебил его:

Вы заключили соглашение! Поставили подпись под договором, и документ у меня.

Вам, мерзкий склочник, стоит запомнить накрепко: я не нарушаю данное слово, но требую достойного обращения. И если мне понадобится помощник, я вправе его пригласить.

Мердок заговорил с меньшей дерзостью:

Да разве я отказываюсь вам помочь? Разве я сам не смогу послужить вам помощником?

Вам кое-что нужно, и без меня вы это не получите, — ответил Сатерленд. — Не забывайте об этом! Я вам нужен. Но помощника я выберу себе сам, и вы на эту роль не годитесь. Я согласен оставаться здесь, и вы должны платить за мою работу, но не думайте, что я не смог бы провести вас, если бы захотел.

Вы этого не сделаете, я знаю… И я доверился вам!

Вы мне доверились? Да, если речь идет о договоре. За его границами я вам ничего не должен.

Мистер Сатерленд, сэр! Вы слишком резко говорите со мной. Я рад видеть вашего друга. Делайте, что сочтете нужным, — идите, куда захотите, приводите любого помощника — только исполняйте свою работу и храните тайну.

Именно так, — фыркнул Дик. — Хотите получить результат, считайтесь с обстоятельствами. И вы отлично знаете: сегодня — последний день работы по эту сторону горы. Вы руководствуетесь только своей жадностью, так подумайте о том, что мы с вами делаем все возможное, чтобы охватить всю территорию. И я ни слова не сказал моему другу о том, что это за работа. А после вашего оскорбительного поведения сомневаюсь, что он будет принимать вас всерьез. Однако он мой друг и умный человек. И если вы вежливо попросите его, возможно, он проявит любезность и согласится остаться и протянуть нам руку помощи.

Мердок вынужден был поклониться и в пристойных выражениях просить меня уделить время и помочь им в работе. Нет нужды говорить, что я согласился. Он пристально вглядывался в мое лицо, явно пытаясь вспомнить, где и когда видел меня прежде, но я принял вид полнейшей неосведомленности, и он, видимо, смирился с этим, удовлетворившись молчанием. Я с тайным злорадством отметил, что следы от удара Джойса все еще видны — шрам от хлыста пересекал физиономию ростовщика. Затем он ушел, оставив нас с Сатерлендом заниматься делами.

Порой надо взнуздать гончую покрепче, — заявил Дик, когда Мердок ушел, отчаянно спутав в своей метафоре лошадь с охотничьей собакой.

Затем Дик рассказал, что работа его состояла в экспериментах с магнитами и поисками металла в земле.

Суть в том, что это идея Мердока — и мне не совсем понятно, что он ищет. Мое дело — просто исполнять его замысел, используя свои технические знания и навыки в механике. Я придумываю, как использовать приборы, как осуществлять замеры. Если то или иное его предложение слишком фантастично или ошибочно, я ему это пытаюсь втолковать, но он иногда упирается и продолжает бессмысленные попытки, хотя иногда прислушивается к моим словам. Вообрази этого низкого типа! Он еще и чудовищно подозрителен и упрям! Мы с ним работаем уже три недели, прошли всю твердую частью участка, остается только заболоченная территория.

А как ты с ним встретился? — спросил я.

Месяц назад он обратился ко мне в Дублине, его направил один давний мой знакомый из Научного колледжа. Его интересовало, возможен ли поиск железа на принадлежавшем ему участке земли. Я спросил: он ищет месторождение для разработки? Он ответил отрицательно, якобы ему нужно найти старое железо под поверхностью. Предложенные им условия были весьма выгодными, так что я пришел к выводу, что мотивы у него сильные. Он так ничего определенного и не сказал, но теперь я знаю, что он пытается разыскать деньги, потерянные в этих краях и, вероятно, закопанные на горе французами после экспедиции на Киллалу.

А как ты действуешь?

О, это очень просто. Просто я перемещаю по земле сильный магнит — важно лишь двигаться последовательно и систематически.

И тебе удалось что-то найти?

Только всякий старый хлам: конские подковы, гвозди, скобки. Самое существенное — железный обод от колеса. Этот гомбин, как его зовут местные жители, в тот раз обрадовался, думал, мы у цели! — Дик рассмеялся.

А как ты намерен справиться с болотом?

Это самая сложная часть работы. У нас есть шесты по обеим сторонам трясины. Можно зафиксировать магнит, подвесив его на колесе, а я протяну блок из стороны в сторону. Если в болоте есть железный объект, я почувствую натяжение веревки.

Похоже на ловлю рыбы, — заметил я.

Точно!

Вернулся Мердок. Он заявил, что готов к работе. Мы с Сатерлендом пошли на дальний край болота, а Мердок остался с противоположного конца трясины. Мы установили короткие шесты на твердых участках, как можно ближе к болоту, а затем закрепили на них оттяжки для троса. Мердок сделал то же самое со своей стороны. После этого натянули тонкую проволоку между шестами, проходящую через блок-колесо; на этом тросе должен был передвигаться, по замыслу Сатерленда, магнит. Затем мы ослабили трос так, чтобы магнит провис и почти касался заболоченной поверхности. Немного попрактиковавшись, я понял общие принципы работы и смог уверенно управлять движением магнита. Дюйм за дюймом, мы проверяли всю территорию, медленно проходя на юго-запад и следуя абрису болота. Время от времени Дик уточнял направление и угол наклона, чтобы как можно полнее обследовать всю поверхность, а потом возвращался к исходной точке, чтобы начать заново на следующем отрезке.

Процесс был весьма утомительный, и день подошел к концу, когда мы перенесли шесты к последнему участку — границе между владениями соседей. Несколько раз в течение дня Джойс выходил из своего коттеджа и наблюдал за нашими действиями. Он пристально смотрел на меня, но, казалось, не узнавал. Один раз я кивнул ему, но он не ответил на мое приветствие, и я не стал повторять попытки.

Ни разу за весь день я не услышал нежный голос его дочери. Вечером, после долгих часов безрезультатного труда, мы отправились назад, в Карнаклиф. Заметно похолодало, и закат был не столь живописен, как накануне. Последнее, что я услышал, покидая гору, это слова Мердока:

Завтра никаких дел, мистер Сатерленд! Мне нужно будет заняться кое-чем другим, но я заплачу вам за этот день, как за все остальные. Я соблюдаю договор в точности. И не забывайте, сэр, нам больше не надо поспешать с работенкой, так что помощник вам впредь не потребуется.

Энди молчал на обратном пути, пока мы не отъехали достаточно далеко от горы, а затем мрачно заметил:

— Боюся, денек у вас не задался. Вид у вас такой, точно никакого болота нынче не углядели вовсе. Повеселее шагай, кобылка! Джинтменам надо скорее домой, завтра стока работы на болотах!

Глава V На горе Нокнакар

После ужина мы с Сатерлендом снова заговорили о болотах, вернувшись к теме, которую обсуждали с утра. Инициатива исходила от меня — в основном потому, что мне хотелось избежать упоминания о местных жителях, обстоятельствах прошлого моего визита и обитателях фермы на Ноккалтекроре. После довольно любопытных замечаний о природе явления Дик сказал:

Мне хотелось бы кое-что исследовать тщательнее в связи с этим болотом и особыми геологическими образованиями.

Что ты имеешь в виду? — поинтересовался я.

Меня интересует известняк. В этой части страны осуществить исследования не проще, чем ловить змей в Исландии.

А в этих краях вообще есть известняк? — уточнил я.

О да, во множестве мест, но здесь мне пока не удалось найти его. Я говорю «пока» совершенно преднамеренно, потому что убежден: где-то на Ноккалтекроре он должен быть.

Естественно, такой поворот разговора меня порадовал, давая новый повод вернуться в манившее меня место, а Дик тем временем продолжал:

Основная черта геологических образований в этой части страны — обильное присутствие сланца и гранита как в виде изолированных пластов, так и в сочетании. В подобных местах просто обязан быть известняк, так что я не теряю надежду найти его и подтвердить факт непременного сочетания этих горных пород.

И где ты будешь искать известняк? — спросил я, втайне уповая на то, что друг приведет меня снова к Шлинанаэру, и я смогу оказаться там как бы не по собственной воле.

Ну, один из вариантов — река Корриб, вытекающая из озера Лох-Корриб и направляющаяся к заливу Гэлоуэй. Именно на этой реке стоит город Гэлоуэй. На одном участке берега присутствует гранит, на другом — известняк. Я полагаю, что русло пролегает как раз по границе залежей этих пород. Если мы найдем нечто подобное здесь, на Ноккалтекроре, хотя бы в малой форме, это будет настоящим открытием.

Что же в этом такого особенного?

Потому что известь здесь не добывают, хотя при наличии своего известняка можно было бы решить массу проблем, которые сегодня требуют изрядных дополнительных усилий.

Если найти тут известняк, можно взяться за осушение болот — да вообще предприятие по выработке извести стало бы в этих краях настоящим кладом. Можно было бы строить стены из известняка, оборудовать небольшую гавань по соседству, потратив совсем малые средства. А сверх того — появился бы серьезный шанс узнать причину перемещения болота, сегодня остающуюся загадкой. Может быть, мы смогли бы даже остановить процесс «блуждания» топей.

Поразительно! — сказал я, придвигая стул ближе; меня и вправду захватила нарисованная им перспектива, а все иные мысли в тот момент покинули меня. — Расскажи подробнее обо всем этом, Дик. Ты ведь не бросишь замысел на полпути?

Ни за что на свете. Такое удовольствие — встретить заинтересованного слушателя! Начнем сначала. Мое внимание привлек старый провал на вершине горы. Он выглядит крайне странно и необычно. Если бы он находился в другом месте, скажем, в районе вулканической активности, это было бы заурядным явлением. Но здесь никаких очевидных причин для его появления нет. Очевидно, некогда там было озеро.

Так говорит легенда. Полагаю, ты ее слышал.

Да, конечно. И она подтверждает мою теорию. Обычно легенды основываются на каких-то фактах, и какова бы ни была причина зарождения мифа о святом Патрике и Змеином Короле, легенда сохраняет память о реальном обстоятельстве — в отдаленные времена на вершине горы было озеро или иной водоем.

Ты уверен?

При беглом осмотре я пришел именно к такому заключению. У меня не было возможности провести серьезное исследование, так как старый волк, с которым я связался, проявлял нетерпение и не давал отвлечься от идиотской погони за сокровищем в сундуке. Однако я заметил достаточно, чтобы сделать основательный вывод о таком озере.

Но ты рассчитываешь на то, что ситуация изменится? И как это связано с поисками известняка?

Все просто. Озеро или водоем на вершине горы означает, что тут существуют подземные источники. Вода, протекающая сквозь пласты гранита или твердого сланца, не может размыть его, зато известняк легко поддается ее действию. Более того, природа этих горных пород сильно различается. В известняке множество трещин, в отличие от гранита или сланца. Как я полагаю, водоем на горе в свое время питался подземными источниками, проходившими сквозь пласты известняка, но постепенно мягкий камень размывался водой, и потоки ушли в другом направлении — или трещины стали слишком велики, и озеро иссякло, или образовался новый канал между известняком и твердой породой.

А затем?

Затем процесс этот легко понять. Вода устремляется в сторону наименьшего сопротивления, прокладывает себе путь к нижним уровням от вершины. Возможно, ты заметил странную форму горы — особенно на западном склоне: каскад крупных каменных плит внезапно заканчивается сплошной стеной с зазубренным краем, которая резко уходит к наклонной равнине. Ты не мог пропустить этот вид, кажется, что его вырезали наскоро пилой! Если вода больше не скапливается на вершине, чтобы ниспадать в старые каналы — они бы бросались в глаза, а находит иные пути к этим «полкам», она должна заполнять пустоты между пластами горных пород, пока не сможет вырваться наружу. Как нам известно, на многих участках горы образовались болота, то есть вода собирается в неких карманах и не только пропитывает почву в глубине, но и проступает к поверхности, ведь ее плотность намного меньше, чем у камня или песка. В итоге возникают трясины — измельченная порода плывет. Все это дает основание для вывода, что болота неизбежно становятся все более мягкими и жидкими, они по-настоящему опасны, как тот «ковер смерти», о котором мы говорили утром.

Да, теперь многое становится понятно, — кивнул я. — Но, если так, почему болото блуждает? Оно ведь и вправду перемещается, не так ли? Разве оно не ограничено размерами каменного ложа? И тогда оно не должно никуда сдвигаться…

Сатерленд улыбнулся:

Вижу, ты ухватил самую суть! Теперь перейдем к следующей стадии. Когда мы ехали вдоль горы, обратил ли ты внимание на то, что дно и берега реки покрыты слоем глины?

Конечно! А это тоже имеет значение?

Без сомнения! Если моя теория верна, именно с глиной связано блуждание болота.

Объясни!

Непременно, в меру моего собственного понимания. Здесь я вступаю на зыбкую почву предположений и догадок, хотя гипотеза моя проста и ясна. Я могу ошибаться, а могу оказаться прав — мне следует узнать больше, прежде чем я разгадаю загадку Шлинанаэра. Моя идея состоит в том, что изменения глиняного ложа в результате дождей, постепенно смывающих его к нижним уровням горы, приводят к серьезным переменам в целом. Кстати, глина на берегах напротив Змеиного перевала может служить доказательством. Скалы прочны, а глина заполняет пространство между ними, в нее попадают упавшие в расщелины деревья. Затем вездесущая вода подземных источников начинает искать выход наружу; она не может прорезать скалу, поэтому скапливается в мягкой породе, и уровень ее постепенно поднимается, пока не достигает слоя глины, — он либо блокирует ее, либо дает проход за счет разрывов и трещин. В любом случае формируется постоянно углубляющийся канал, мягкая глина мало-помалу уступает натиску потока, и вода скапливается в новых резервуарах.

После чего процесс повторяется снова и снова.

За счет этого растет болото? С одной стороны оно может пересыхать, а с другой расширяться, создавая эффект перемещения? — понял, наконец, я.

Именно так! Многое зависит от толщины слоев. Может образоваться два или даже несколько резервуаров, каждый со своим глубоким дном. Они могут быть связаны между собой только у поверхности. А если глиняное ложе наросло на сплошном массиве твердой горной породы, вода дойдет до нижнего уровня и остановится — так что топь будет мелкой.

Я задумался, а потом решил уточнить:

В таком случае должно происходить одно из двух: либо вода быстро унесет всю глину, и образовавшаяся трясина не будет опасной, либо процесс будет постепенным и приведет к катастрофическим результатам, о которых ты сейчас и говорил. Расположение болота может меняться, но какого-то серьезного хаоса или переворота масс происходить не должно. А про это болото на горе Ноккалтекрор рассказывают просто невероятные вещи…

Проблема в том, что мое предположение описывает только стандартную, базовую картину, некую общую модель. Но возникает множество дополнительных обстоятельств и целый ряд других соображений, каждое из которых позволяет представить иное развитие процесса. Допустим, например, что вода нашла естественные пути: скажем, из этого болота она вытекает потоком через обломки скал на Полях Утесов. Тогда она не будет вымывать глиняное ложе, так как давление ее окажется слабым. А потом внезапно возникнет дополнительное давление — вода не сможет пробиться наверх и спокойно вытекать поверх глины. Тогда она станет искать малые трещины и размывать их, чтобы уйти вниз. А теперь вообразим, что под слоем глины таится несколько резервуаров воды, как я ранее говорил, — а, судя по наблюдениям за этой местностью, их там и есть несколько. Если барьер между двумя такими верхними резервуарами ослабеет, а вес воды резко возрастет, стена между ними может сломаться. Предположим, что стенка эта частично обрушилась на глинистый берег, который служит временным барьером для воды, но только временным. Предположим, быстрое накопление воды за этим барьером приводит к стремительному повышению ее уровня — а вместе с ней поднимается и уровень заболоченной смеси разных материалов. Достигнут критический уровень — и размокший, слабый барьер не выдерживает нарастающей тяжести, и поток быстро пополняет нижнюю часть болота, вынуждая его двигаться дальше по скальному дну, на котором покоилась прежде губчатая, вязкая масса трясины. Расширение общей территории болота сопровождается разжижением его состава, оно становится менее плотным и значительно более текучим и подвижным. Такая трясина легче поглощает случайно попавшие в нее объекты, более опасна и непредсказуема, хотя снаружи это может быть не слишком заметно. Мелкие камни, твердые предметы, которые прежде были равномерно распределены в трясине, теперь погружаются на дно, а верхние слои от этого становятся еще более топкими.

Дик, ты нарисовал весьма выразительную и ясную картину! Как страшно жить рядом с таким живым природным организмом, подверженным непрестанным переменам.

Это действительно страшный феномен! Если на пути блуждающего болота оказывается дом, даже построенный на скальном основании, его может снести, как сносит корабль в море сильной волной во время шторма. Быстрый переход от стабильного и почти твердого состояния к текучему не оставляет надежды, а предсказать момент такого превращения невозможно!

Но дом на скале находится в относительной безопасности рядом с таким опасным соседом, как блуждающее болото, — заметил я, вспомнив жилище Мердока, примостившееся на крупном каменном отроге горы, и на мгновение с удовлетворением признав, что с завтрашнего дня Джойс и его дочь окажутся в этом сравнительно надежном месте.

Ты прав. Например, дом Мердока стоит весьма удачно, — Сатерленд словно прочитал мои мысли. — Кстати, надо бы взглянуть на расположение его нового дома.

Меня мало заботило будущее Мердока, так что я не поддержал этот поворот разговора. Некоторое время мы молчали и курили, вглядываясь в сгущавшийся сумрак. Затем раздался стук в дверь.

Войдите, — сказал я.

Дверь медленно отворилась, и в щель просунул голову Энди.

Заходите, Энди, — пригласил его Дик. — Не хотите ли чашку пунша?

Предложение вызвало радостный отклик, возница поспешил зайти и принял горячий напиток.

Ну что, он не хуже, чем варит вдова Келлиган? — спросил я.

Энди ухмыльнулся:

Любой пунш хорош. За ваше здоровьичко, господа! И за дам, — он покосился на меня. — И за болото! — с этим странным тостом он немедленно осушил чашу, завершив краткую речь благодарствием Богу.

Что вы хотели, Энди? — поинтересовался Дик.

Слыхал я, что вы назавтра на Шлинанаэр не идете, так вот я тута подумал: можа, джинтманы лучшее прокатятся на Нокнакар на гору, чтобы, значит, день не впустую?

А почему именно на Нокнакар? — спросил я.

Энди помял в руках шапку, лицо его приобрело кроткое овечье выражение. Я понимал, что он снова разыгрывает представление, но не мог угадать, что за этим кроется. После наигранного смущения он произнес:

Вот нынче утром-то, когда джинтманы в повозке моей толковали промеж себя, я тута и кумекал: раз вы так ужасно интересуетесь болотами, так вот вам непременно надо на самое красившее болото в наших кроях поглядеть! Лучшее тута не сыскать. Просто загляденье, не местечко. И если джинтманам нет занятья поприятнее, можа, назавтра отвезти вас туда? Вот такой у меня совет.

А что там за болото, Энди? — оживился Дик. — В нем есть нечто необычное? Оно перемещается?

Энди ухмыльнулся во весь рот:

Еще как, добрый сэр! Не сумлевайтесь — тута все болота блуждают.

Энди, — рассмеялся Дик, — сдается мне, что ты придумал какую-то шутку. И в чем она заключается?

О, спасибочки, сэр, тока лучшее другого мистера расспросить.

Мне совсем не хотелось развивать тему и обсуждать, что подразумевал Энди своей неуклюжей и неумной шуткой, поэтому поспешил сказать:

О, меня не спрашивайте, я не специалист в этом вопросе, — я бросил на Энди гневный взгляд, воспользовавшись тем, что Дик смотрит в другую сторону и не может его заметить.

Энди намек понял и постарался поправить созданную им неловкость — ему явно не хотелось потерять клиента на целый день.

Да, конечно, — отозвался он. — Энто болото на Нокнакаре, оно точняк интересное! Помнится, я забрел повыше в гору и заметил, где его граница, а потом как ни приду — а оно все ниже и ниже сползает. Очень шустрое болото! Странное место.

Сатерленду этого было достаточно, чтобы забыть обо всех нелепых шутках на свете. Мы приняли решение с утра пораньше отправиться на Нокнакар.

На следующий день мы встали еще до рассвета, довольно плотно позавтракали, чтобы спокойно дождаться позднего обеда, и тронулись в путь. Кобыла хорошо отдохнула и резво шла по пологому подъему, пейзаж вокруг радовал глаз, начало поездки было исключительно приятным. Оглядываясь назад, мы видели махину Ноккалтекрор у моря, правее дороги, как будто окруженную архипелагом опоясанных пеной островов. С юго-запада задувал бриз, приносивший утреннюю прохладу и свежесть.

Впереди, у подножия нашей горы — скорее, все же это был крупный холм, — мы заметили маленький опрятный кабак. Там Энди оставил лошадь и экипаж, а дальше повел нас пешком по узкой тропинке между густыми зарослями дикого шиповника в сторону обещанного болота. Нога Дика все еще болела, так что я дал ему руку для опоры, как и накануне. Мы пересекли два поля, с которых фермеры удалили валуны, сложив их кучами по сторонам. Почва тут была скудная и каменистая, особенно в нижней части, где тут и там выступали из земли серые скалы. На дальней границе верхнего поля Энди указал на отдельно стоящий утес, круто вздымавшийся из травы.

Гляньте-ка, помнится, первый раз, как я тута был, та скала стояла далеко от болота, а теперь смотрите сами: трясина-то почти к самому каменю подступила, — он обернулся и указал на небольшую груду валунов. — Мать честная, странные вещи тута творятся. Меньше года назад та куча торчала высоко, наравне со скалой. А нынче что? Почему она потонула в земле?!

Дик выглядел взволнованным и радостным. Он обернулся ко мне и сказал:

Арт, друг мой, это то самое, о чем мы вчера говорили! Болото находится в состоянии постоянных изменений, оно фильтрует воду и преображает окрестный ландшафт за счет скрытого от взгляда перемещения потоков по глиняному ложу, плотно покоящемуся на скальной породе. Интересно, местные жители позволят мне провести необходимые исследования? Энди, а кому принадлежит эта земля?

О, энто я вам скажу, дело нехитрое. Хозяин тута мистер Мориарти из Ноккалтекрора. Вы-то, сэр, — он повернулся ко мне, — его уже встречали у давы Келлиган той ночью, когда гроза разразилась.

Он сам тут ведет хозяйство?

Энто нет, сэр, мой папаша тута управляется.

Как вы считаете, Энди, ваш отец позволит мне провести исследования на этом участке? — поинтересовался Дик. — При условии, что мистер Мориарти тоже даст разрешение?

Да точняк, джинтманы, со всем удовольствием, натурально, если вреда землице не учините, — поспешил добавить он с природной крестьянской сметливостью, — а уж ежели вред учините, то чтобы заплатили ему, чтобы, значит, не в ущерб.

Конечно, Энди, — заверил я, — я лично отвечаю за то, что ни хозяин земли, ни ваш отец не понесут потерь.

Вместе с Энди мы пошли к старшему Салливану. Он находился в хижине у подножия холма крепкий старик лет под восемьдесят, живой и подвижный, он оказался дружелюбным и открытым для переговоров. Я объяснил ему, кто я такой, гарантировал, что любые наши действия не нанесут ему ущерба, а если повернется иначе, мы компенсируем убытки. Дик, в свою очередь, рассказал, что наша цель — найти способ остановить продвижение болота, что могло бы повысить ценность участка и обеспечить процветание хозяйства на годы вперед. Вскоре Дик извлек из кармана рабочий блокнот и стал делать записи о своих наблюдениях, которые могли пригодиться при его дальнейших аналитических исследованиях. Он измерял толщину почвенного слоя, проверял его состав, постукивал по камням небольшим горным молотком, который всегда был у него с собой. Наконец, он набросал в блокноте карту местности. Я помогал ему в качестве ассистента во всех измерениях. Энди на некоторое время оставил нас, но затем вернулся, заметно раскрасневшийся. Глянув, как он приближается к нам, Дик заметил:

Похоже, Энди выпил за здоровье всех своих родственников. Надо найти ему тут занятие, иначе до дома нам не добраться.

А тем временем объект его беспокойства добрел и уселся на валун неподалеку от нас. Помолчав, он произнес, обращаясь к Дику:

Ну энто, сэр, можа, чем помочь вам? — проговорил Энди. — Точняк, коли руки нужны в помощь, мои сгодятся. А, можа, хотите забраться на вершину горы?

Тама вид открывается прям совершенно, точняк вам понравится. Хотя на хромой ноге туда, конечно, не очень…

Отличная идея! — заявил Дик. — Сходи на вершину, Арт. Работа скучная, и Энди сможет подержать для меня измерительную ленту и принести нужные инструменты. А ты потом расскажешь мне, что видно с вершины.

О, сэр, вы нам потом все расскажете, — сказал Энди, когда я приготовился к подъему. — Ступайте по тенечку, можа, на пути еще на болото какое наткнетесь.

У меня возникли кое-какие подозрения относительно замыслов Энди, так что я пристально глянул на него, чтобы понять, не затевает ли он очередную свою нелепую шутку, но лицо его оставалось серьезным и невозмутимым, а взгляд был сосредоточен на стальной ленте, которую вручил ему Сатерленд.

И я отправился в гору. Прогулка — или восхождение, если пожелаете, — была исключительно приятной, склон порос травой, тут и там, на нижнем участке пути, встречались небольшие купы кривых деревьев, согнувшихся в восточном направлении из-за преобладающих западных ветров; я заметил ольху, рябину, боярышник. Ближе к вершине деревья исчезли, им на смену пришли заросли кустарников. С южной стороны деревья и кусты были крепче и выше, чем на северном и западном склонах. Приблизившись к самой вершине, я неожиданно услышал пение. «Боже милосердный! — воскликнул я мысленно. — Какие изумительные голоса у местных женщин!» я прислушался и медленно пошел на звук, стараясь не шуметь и не спугнуть певунью. Странное ощущение — замереть в тени у самой вершины в ясный сентябрьский день и вслушиваться в «Аве Мария», исполняемое неизвестной, невидимой мне женщиной. Меня позабавила мысль, что знакомство мое с местными девушками ограничивается пока «голосом из ниоткуда».

В этом пении было утонченное, возвышенное очарование — нежное, печальное, словно земной дух говорит о себе неземным голосом, я был совершенно уверен, что в нем звучит глубокое горе, обращенное к Матери Печалей. Я слушал и испытывал чувство вины, как будто мое присутствие вносило нечто профанное в святилище женственности, и я со всей возможной суровостью заявил себе следующее.

Несчастная девушка пришла на вершину холма в поисках уединения. Она думает, что рядом с ней здесь лишь Природа и сам Бог, потому она может свободно изливать душу. Но низкий, презренный человек тайком проник в храм ее одиночества, вторгся в ее молитву. Позор, позор!

И еще: все мужчины — лицемеры! Несмотря на чувство вины, я продолжал вслушиваться в ее пение, не отступал перед таинством единения певицы и Природы, я нарушил допустимые границы, но не имел сил отступить. Я притаился за кустом и осторожно выглянул в надежде увидеть обладательницу чудесного голоса.

Увы! Я заметил только спину, причем даже спина видна была лишь отчасти. Женщина сидела на земле — и не на камне, который бы приподнял ее над поверхностью и эффектно представил случайному зрителю, а просто на земле. Она подтянула колени до уровня плеч, обхватив ноги. Так сидят мальчики, наблюдающие за петушиными боями. В позе ее было нечто трогательное — вероятно, из-за того, что она погрузилась в пение и совсем не думала о посторонних и о том, что ее кто-то может обнаружить. Она не ждала вторжения. Ни одна уважающая себя женщина не сядет так в присутствии мужчины — ее остановят соображения эстетические, моральные, социальные…

Песня замерла, а затем раздался глубокий вздох, почти стон. Женщина склонила голову на колени, плечи ее опустились и задрожали, и я понял, что она плачет. Я хотел бы уйти, но опасался напугать ее неожиданным шумом. Уединение стало тягостным теперь, когда голос певицы смолк. Несколько мгновений спустя настроение женщины переменилось. Внезапно она грациозно и стремительно встала — словно олененок в прыжке. Она оказалась высокой и крепкой при всей тонкости, скорее худощавой — французы называют такое сложение гибким. Одним плавным и в то же время быстрым движением она протянула руки к морю, словно хотела коснуться чего-то драгоценного и любимого, а потом уронила их и замерла, точно ее поразил сон наяву.

Я воспользовался моментом и осторожно пошел прочь, а оказавшись на достаточном расстоянии, пробежал добрую сотню футов вниз — и только после этого замедлил темп и пошел снова к вершине обычным шагом, не заботясь о том, чтобы совершенно не производить шума. Теперь я уверенно раздвигал густую траву крепкой тростью, насвистывал и даже напевал популярную арию.

Достигнув верхнего участка холма, я увидел девушку и повел себя так, словно ее присутствие там было для меня полной неожиданностью. Полагаю, мои актерские способности были на должной высоте (и я снова подумал о лицемерии, от которого некуда было деться!). Незнакомка взглянула на меня и, кажется, поверила моему удивлению от встречи. Я приподнял шляпу, слегка поклонился и приветствовал ее — так, чтобы это было вежливо и не более необходимого в подобной ситуации. Она ответила милым книксеном и слегка покраснела. Мне не хотелось выглядеть слишком суровым, чтобы не отпугнуть ее, но и чрезмерное внимание могло показаться ей странным, так что я лишь украдкой смотрел на девушку.

Как же она была прелестна! Я слышал прежде, что среди жительниц западного побережья Ирландии немало особ с явно выраженной испанской кровью и особой, южной красотой, и теперь видел перед собой живой тому пример. Даже на многолюдных праздничных улицах Мадрида или Севильи непросто отыскать столь совершенный образчик испанского типа красоты — вероятно, лишь усиленной контрастным фоном северного покоя окружающей природы. Как я уже сказал, она была высокой и отлично сложенной. Шея девушки была длинной и изящной, плечи округлые, голова казалась цветком лилии на великолепном стебле. Что может быть прекраснее в женщине, чем совершенная краса головы, увенчанной роскошной массой черных блестящих волос — черных, словно вороново крыло? На девушке не было шляпки, а плечи прикрывала серая шаль явно домашней работы. Волосы были собраны в один пучок, уложены короной вокруг головы и заколоты гребенкой из черепашьего панциря. Совершенный овал лица и яркие тонкие черные брови — арками над синими глазами, необычайно длинные и чуть изогнутые ресницы, крутой лобик, слегка тронутый загаром, — все в ней было гармонично и изящно. Прямой нос и широко расставленные глаза, тонкие, трепетные ноздри, решительный подбородок, полные, довольно крупные губы, алые и эффектные от природы, были незабываемы. Платье ее было из добротной материи и хорошо сидело по фигуре, хотя я бы назвал ее, скорее, крестьянским: ситец в цветочек, плотный жакет, возможно, домашнего окрашивания. Юбка оказалась коротковата, так что я видел щиколотки, обтянутые серыми шерстяными чулками, и широкие, удобные башмаки. Я обратил внимание, что красивые руки девушки с длинными пальцами загорели и были явно привычны к работе.

Западный бриз играл подолом ее платья, черными прядями, выбившимися из прически, и я подумал, что никогда прежде не видел девушку прекраснее. Но все же она была лишь крестьянкой — в этом не оставалось ни малейших сомнений. Робкая и явно не привыкшая к незнакомцам, она молчала. Да и я не находил, как завязать разговор. И все же, как оно часто бывает, именно женщина первой берет себя в руки. Пока я тщетно терзал разум поисками уместных слов, она сказала:

Какой прекрасный вид открывается отсюда. Полагаю, сэр, вы никогда прежде не бывали на вершине этого холма?

Никогда, — признал я, поймав себя на мысли, что в определенном смысле слукавил. — Понятия не имел, что здесь можно обнаружить такую красоту, — мне самому понравилось, что слова эти имели двойной смысл, хотя, боюсь, она этого не заметила. — А вы часто здесь бываете?

Не часто. На самом деле я давно не была здесь, однако с каждым разом открывающийся отсюда вид кажется мне все прекраснее.

Я невольно вспомнил широкий жест, с которым она протянула руки к морю. Мне пришла в голову мысль, что я мог бы воспользоваться случаем и заложить основу для новой встречи с чудесной незнакомкой, не смутив и не испугав ее, а потому я сказал:

Этот холм — настоящее открытие для меня. А поскольку я намерен некоторое время провести в этих краях, постараюсь вернуться сюда, чтобы снова полюбоваться восхитительным видом.

Она не ответила и не стала комментировать мои слова. Я обвел взглядом панораму и подумал, что трудно придумать более достойный фон для красивой девушки. Впечатление производили не отдельные детали, а вся картина в целом. Вдали, на краю побережья, высилась махина Ноккалтекрор, но отсюда она виделась не столь внушительной и не столь мрачной. Вероятно, ее меньшая значительность была связана с относительно высокой точкой обзора, но мне подумалось, что дело и в том, что в данный момент гора и связанные с ней легенды просто утратили для меня часть очарования и притягательности. Нежный голос из мрака ночи теперь был почти неразличим, новый голос, прекраснее прежнего, слился с дневной красотой этого места! Невидимое очарование Шлинанаэра, столь долго державшее меня в плену, утратило колдовскую силу, и я улыбался теперь, вспоминая, как мощно оно захватило меня прежде. Я постарался завести с девушкой непринужденную беседу. У меня было множество вопросов о местных делах, так что я беспокоился лишь о том, чтобы прелестная незнакомка не сочла меня чрезмерно любопытным; но она, казалось, не окончательно одолела робость касательно отдельных тем, так что при расставании я так и не знал ее имени и ряда других деталей местной жизни, весьма меня интересовавших. Однако она задавала массу вопросов про Лондон. Она представляла его только по чужим рассказам, и расспросы ее были на удивление просты — девушка имела чисто крестьянское мнение, что в Лондоне везде царит роскошь, власть и ученость. Она была искренней и скромной, так что сердце мое постепенно наполнялось нежностью, возникала даже смутная мысль, что я встретился со своей судьбой. Мне хотелось воскликнуть: «Вот, Господи, дева, созданная для меня!»

Печаль, которая была в девушке изначально, вскоре прошла, по крайней мере, на время нашего разговора. Если в первые минуты в глазах ее еще заметен был влажные след слез, теперь они сверкали живым интересом и удовольствием, словно девушка совершенно забыла все свои печали. «Славно, — думал я, довольный собой. — Я помог ей увидеть жизнь в ярком свете, пусть даже на краткий час».

Внезапно она поднялась (к тому моменту мы оба присели на огромный валун) и сказала:

Как летит время! Я должна немедленно поспешить домой!

Позвольте мне проводить вас, — горячо откликнулся я.

Глаза ее расширились, и она спросила с простотой, граничившей с грубоватостью американской манеры общения:

Зачем?

Чтобы убедиться, что с вами все в порядке, — растерянно пробормотал я.

Она рассмеялась:

Не бойтесь за меня. В этих горах я в большей безопасности, чем где бы то ни было — ну почти, — на лицо ее набежала неожиданная тень, хотя интонация оставалась мягкой. — О нет, сэр, не стоит этого делать. Что скажут люди, увидев, как я прогуливаюсь с джентльменом вроде вас?

Вопрос был риторическим, мне оставалось лишь пожать плечами, ведь мужчине положено с достоинством принимать моменты разочарования. Я снял шляпу и поклонился — не иронически, а дружелюбно и учтиво, желая избавить ее от неловкости, — не зря потратили состояние, воспитывая меня джентльменаом. Вознаграждением мне стала протянутая рука и слова:

До свидания, сэр. — И девушка, сделав легкий книксен, мгновенно скрылась среди зарослей ниже по склону.

Я стоял с непокрытой головой, пока она не исчезла из виду. Затем я подошел к самому краю небольшой площадки на вершине холма и взглянул на широкую перспективу моря и земли, сердце мое было переполнено, и слезы набежали на глаза, затуманив взор. Некоторые люди считают добрые чувства своего рода молитвой! Если так, то в этих горах я молился истово и пылко, трепеща от благодарности Создателю за все сотворенное Им добро!

Вернувшись к подножию, я обнаружил Дика и Энди в трактире. Мой школьный товарищ заметил меня и приветствовал:

Как ты провел время, друг мой? Тебя не было так долго, что я уже решил, ты там поселился! Что могло удержать тебя на вершине?

Оттуда открывается несравненный вид, — уклончиво ответил я.

Разве сыщется на свете что-то милее увиденного на Шлинанаэре? — с нарочитой серьезностью заметил Энди.

Воистину так! — быстро и решительно ответил я.

Я-то вам твердил — тама найдется, на чего поглядеть, — кивнул он. — А може спросить: болото вам на горе-то не попадалось?

Я улыбнулся ему с мягким упреком, но это лишь позабавило его.

Точняк, — сказал я, подражая его выражению и акценту.

Мы проделали изрядную часть пути в молчании: Энди был занят управлением экипажем,

Дик перечитывал записи в блокноте, а я погрузился в приятные мысли. Вдруг Энди заявил ни с того ни с сего:

Видал я девицу, что спускалась с холма тама, в самый раз перед вами, сэр. Надеюсь, она вас не потревожила?

Я проигнорировал вопрос, а Дик, кажется, не услышал его. И, честно говоря, я не смог бы с полной уверенностью ответить ни утвердительно, ни отрицательно.

Глава VI Откровения

На следующий день Сатерленд должен был вернуться к работе на Мердока, только на новообретенном его участке. Я не мог подумать о его визите на Ноккалтекрор без легкого приступа зависти. Мне все же предстояло отправиться на прогулку в ином направлении.

Дика вдохновили вчерашние эксперименты на болоте Нокнакар, он ни о чем другом не мог говорить — меня такое положение вещей вполне устраивало, так как позволяло размышлять о своем, не слишком активно участвуя в разговоре с товарищем.

Я все тщательно обдумал и, прежде чем отправлюсь спать, запишу главные выводы и наблюдения, — говорил тем временем энтузиаст исследований. — К сожалению, я еще на некоторое время связан договором с мистером Мердоком, но, друг мой, если ты не возражаешь, я бы просил тебя задержаться на некоторое время и провести наблюдения согласно моему плану. Мы не сможем начать работу вместе до послезавтра, так как надо дождаться разрешения от Мориарти, прежде чем всерьез изучать болото на его участке. Зато потом мы добьемся прогресса. Ты должен нанять несколько человек, чтобы быстро провести все работы. Завтра к вечеру я приготовлю точную карту, тебе придется всего лишь следить за тем, как будут расставлены вешки на нужных местах, а также делать заметки о результатах наблюдений. Полагаю, можно будет управиться за неделю или две с предварительным дренажем, так как нам нужно радикально спустить воду из того болота. Мы не можем твердо рассчитывать на то, что сможем понизить ее уровень более, чем на двадцать — тридцать футов, но при определенной удаче добьемся вдвое большего успеха. Вряд ли мы увидимся до следующего вечера, сейчас я пойду к себе — надо сделать большую работу, а рано утром я отправлюсь к Мердоку. Если ты пойдешь на прогулку пешком, могу ли я взять экипаж Энди? Моя нога еще не вполне здорова.

Конечно, бери, — ответил я, и мы пожелали друг другу доброй ночи.

Вернувшись в свою комнату, я запер дверь и взглянул в открытое окно на утопающий в лунном свете пейзаж. Так простоял я довольно долго. Едва ли найдется на свете молодой человек или девушка, которым придется объяснять, что чувствовал я в тот момент: без малейшего стеснения признаюсь, что я был бесконечно, по самые уши влюблен. Если юному человеку нужны объяснения, ну… добавлю, что все образование становится незначительным, все перспективы несущественными, хуже того — прежние ценности кажутся малозначительными, меняется взгляд на жизнь в целом. Если же объяснений попросит кто-то далеко не юный, я просто скажу: «Сэр или мадам, вы или глупы или утратили память!»

Однако я никогда прежде не испытывал столь сильных чувств по отношению к девушке моего круга; прежде чем лечь спать, я все же сосредоточился на практических делах и написал письмо с инструкциями своему агенту, чтобы тот осторожно провел расследование по поводу моих новых владений, проверил состояние уплаты ренты, возможные затруднения, необходимые усовершенствования, которые рекомендовал бы опытный специалист.

Когда я лег, сон долго не шел, мысли мои были исполнены надежды на счастье, тьма и смущение прежних лет отступали перед сиянием ожидаемых перемен, хотя волнами накатывали и тревоги, связанные с неизвестностью и неопределенностью моего положения в самом разном смысле и контексте. Но главным оставалось личное волнение. Смогу ли я завоевать расположение этой девушки? Станет ли она моей женой? Или я никогда больше не увижу ее? В конце концов я вскочил с постели, начал расхаживать по комнате и заснул только перед рассветом. В снах моих перемежались радость и страдания. Сначала надежда доминировала, приятные впечатления предыдущего дня всплывали снова и снова. Я поднимался на холм, слышал чудесный голос — прятался от певуньи, — и вот уже я держал ее руку в своей, мы прощались, и тысячи счастливых фантазий переполняли меня восторгом.

Но затем на смену им пришли сомнения. Снова передо мной являлась незнакомка на вершине холма, но на этот раз она ждала кого-то другого, и тень разочарования скользила по ее красивому лицу при виде меня. Во сне я опускался на колени у ее ног, признавался в любви, но наталкивался на холодный, твердый взгляд. Потом я снова взбирался на холм, но никак не мог достичь вершины — а когда, наконец, попадал туда, она была пуста. Затем я спешил по странной тропе — вокруг простирались труднопреодолимые места: высокие заснеженные пики, суровые скалы, резко уходящие в пропасть утесы, темный, мрачный лес внезапно окружал меня, а потом я терялся на залитых солнцем равнинах, тщетно пытаясь отыскать ее — ту самую, единственную, но не мог вспомнить ее имя. И этот кошмар представлялся реальностью, потому что, собственно говоря, я и не знал, как ее зовут.

Я не раз просыпался в агонии и ужасе, смешение боли и наслаждения превратило мои сны в мучение — пока я не погрузился в глубокий сон без сновидений, который так восхваляет Платон в своей «Апологии Сократа».

Я проснулся с ощущением, что еще слишком рано вставать, и не мог понять, что меня разбудило, но затем услышал стук в дверь. Когда я открыл ее, передо мной стоял Энди с кепкой в руке.

Привет, Энди! Что ты тут делаешь? — спросил я.

Прошу пардона, сэр, но я тока что ездил с мистером Сатерлендом и так понял, что вы собирались опосля того на прогулку, и надо ли мне подвезти вас. Так вот я пришел, чтобы вы сказали, что да как.

О да, конечно! — воскликнул я, вспоминая планы, которые обсуждались накануне.

Можа, вы распорядитесь, чтобы моя белая кобыла малость передохнула опосля и попаслась тута. Нам же через несколько дней везти вас в Вестпорт.

Хорошо, Энди, смотри сам, как это лучше устроить. Что-то еще?

Это все, — он кивнул, а потом ухмыльнулся и добавил: — Можа, вам свезет, и попадется симпатичное болото, как гулять станете.

Ступай, Энди, — заявил я. — Хватит уже! Сколько можно? — Без свидетелей я наконец мог выразить свой протест прямо.

Он добродушно улыбнулся во весь рот и пошел прочь. Но, едва сделав несколько шагов, обернулся и с предельной серьезностью сказал:

Как я поеду на Ноккалтекрор, надо ли мне доставить от вас какое сообщение для мисс Норы?

О, иди уже! — отмахнулся я. — Какое еще сообщение, если я в жизни не видел эту девушку?

Он многозначительно подмигнул, пожал плечами и пошел по коридору прочь, а я с облегчением вернулся в постель. Только позже, когда я оказался рядом с Нокнакаром, меня поразила странность того, что Энди оставил мне также послание для своего отца, хотя я ни слова не говорил о том, что пойду в ту сторону, — я вообще никому об этом не говорил, лишь рассуждал о «прогулке по окрестностям» и желании «осмотреть новые места». Очевидно, Энди был уверен, что я непременно вернусь на тот холм, и это вызвало у меня раздражение, словно он разоблачил меня, буквально прочитал мои потаенные мысли. Однако я доставил его послание старику, выпил предложенное мне молоко — типичный жест гостеприимства на ферме в Западной Ирландии. А затем самым непринужденным образом я последовал дальше — к вершине холма.

Я брел не спеша, по дороге сворачивал то вправо, то влево. Периодически я останавливался, чтобы рассмотреть заинтересовавший меня объект, разглядывал скалы, переворачивал камни, обнаруживая под ними бледных червей и разбегающихся насекомых. Концом трости я раздвигал растения, обращал внимание на странные дыры в земле — некоторые явно были норами мелких животных, другие оставались для меня необъяснимыми. На самом деле все это было чистым лицемерием, безвредным и незначительным самообманом, потому что фауна и флора Нокнакара не только не привлекала меня, но и казалась довольно отвратительной.

По мере приближения к вершине холма сердце мое стучало все сильнее и скорее, мной овладевала робость, конечности двигались медленнее, а зрение и слух как будто ослабевали. Мне доводилось уже переживать подобное состояние — например, перед первой дракой в школе или перед первым публичным выступлением в дискуссионном обществе. Такое чувство — или, точнее, некое притупление чувств — не смертельно, я знал это по опыту, в этом знании — преимущество и сила прожитых лет.

Итак, я поднимался на холм. На этот раз я не насвистывал, не напевал, не производил никакого нарочитого шума — я был слишком взволнован, чтобы устраивать такие игры. Наконец я на вершине — совершенно один! Разочарование накатило на меня, как волна, — разочарование и облегчение. Я посмотрел на часы и подумал, что пришел слишком рано. Вчера я встретил тут девушку примерно в три часа дня, а сейчас было намного меньше. Вероятно, у меня в распоряжении изрядный запас времени, так что можно осмотреть Нокнакар гораздо подробнее, чем я предполагал. Незнакомка вчера спускалась по восточному склону, значит, и поднимется, скорее всего, с той же стороны — если вообще придет. А поскольку я не хотел тревожить ее, начать осмотр местности я решил с западной стороны. Соответственно я прошел вниз полпути по этому склону, а затем занялся изучением тайн природы, присматриваясь к обитателям холма, растительности, камням и прочим феноменам.

Никогда прежде проведенные часы не казались мне столь бесконечно долгими. Сперва я был исполнен терпения, но постепенно оно уступало место беспокойству, со временем переходящему в отчаяние. Периодически я испытывал трудно преодолимое желание броситься на вершину холма и закричать, хотя отдавал себе отчет в том, насколько дурацкая и бессмысленная идея взывать в пустоту, не зная, к какому дому, коттеджу или хижине в окрестностях я обращаюсь. Затем нетерпение мое стало сдерживаться ощущением нелепости; чем больше я обдумывал свои поступки и чувства, тем увереннее направлял абстрактное волнение в сторону конкретных действий — и тогда ясно видел, какой смех вызовут мои попытки найти незнакомку у всех местных жителей. Подумать только: расспрашивать о девушке, имени которой я не знаю, с целью, которую не могу разумно объяснить!

Я старался сосредоточиться на чем-нибудь — пересчитать листья травы на определенном участке склона. К несчастью, я не испытывал ни голода, ни жажды, которые могли бы отчасти занять мои мысли. Я из последних сил держался первоначального решения не подниматься на вершину до трех часов пополудни, но находил приятным сам факт, что мне удается не утратить твердость духа и не поддаться соблазну.

Несмотря на все душевные терзания, в основном воображаемые, я гордился своим мужеством и решимостью, когда наконец позволил себе подняться до вершины — и там я увидел мою прекрасную незнакомку. Она сидела на краю открытой площадки у обрыва, и первое, что она сказала после формального приветствия, было:

Я провела здесь почти два часа и мне пора идти домой! Я думала, чем таким увлекательным вы заняты на холме — вероятно, вы ботаник?

О нет!

Геолог?

Нет!

Натуралист?

Нет.

Она прекратила расспросы и покраснела, возможно, решив, что проявляет неуместную настойчивость.

Я не знал, что сказать, но юность обладает собственной мудростью, которая заключается в искренности и непосредственности, так что после короткого сомнения я выпалил:

На самом деле я ничего не делал. Я всего лишь пытался провести время в ожидании.

Синие глаза обратились ко мне в изумлении, черные ресницы взлетели, и мне показалось, что земля уходит у меня из-под ног.

Дело в том, что я подумал: надо подняться сюда около трех, поскольку вчера видел вас в это время, и часы тянулись так долго, что я не находил себе места.

Вы пропустили лучший момент, чтобы увидеть красоту ландшафта, — ответила она. — С часа до двух солнце падает между островами — Кушин справа, Мишеар слева, и все становится чудесным.

О, теперь я знаю, что упустил, — проговорил я.

Голос предательски дрогнул. Я и вправду испытывал горькое сожаление, но не оттого, что пропустил замечательный свет и окрестный вид. Но она слегка улыбнулась, снова вспыхнула и замолчала, погрузившись в свои мысли. Кое-что женщины всегда замечают и улавливают — безусловно, причины моего сожаления относились к числу таких очевидных вещей. Я был очарован и счастлив тем, что она не выразила в ответ своего неудовольствия. Меньше всего я хотел бы напугать или смутить ее, вызвать какие-то негативные эмоции.

Я заговорил с ней о Лондоне, о его чудесах и диковинах, новых для меня самого, и наградой мне стал блеск в глазах и искренняя улыбка, с того момента остававшаяся в моих воспоминаниях днем и ночью. И мы говорили и говорили, просто и легко, и время летело на золотых крыльях. Ни слова не было сказано о любви, но радость и благодарность не требуют слов, и я лишь осознавал, как хорошо мы понимаем друг друга. Более того, прекрасная крестьянка обладала редкими дарами: чистым сердцем, мягкими манерами, умом и неожиданно хорошей речью. Судя по всему, она получила образование, пусть и не слишком обширное. По крайней мере, она явно знала то, что многие изучают в школе или с домашними учителями. Но, собственно, это было все, что мне удалось узнать о ней. По-прежнему я не знал ее имени, обстоятельств ее жизни.

Наверняка я мог узнать о ней гораздо больше, если бы у нас было время, однако оно было далеко не безгранично. Мы были так счастливы, что не задумывались о пролетевших минутах и часах, как вдруг — почти внезапно — длинный красный луч заката прорезал холмы и упал на морские волны, девушка вскочила на ноги и воскликнула:

Уже закат! О чем я только думала! Доброй ночи, доброй ночи! Нет, не надо провожать меня, из этого ничего хорошего не выйдет. Доброй ночи!

И, прежде чем я успел что-то сказать, она умчалась вниз по восточному склону.

Резкий перепад от мечты о счастье к одиночеству вызвал неожиданный для самого меня всплеск досады. Глядя вслед убегающей девушке, я пробормотал:

Почему часы радости так коротки? Почему несчастье и тревога длятся долго?

Но красный свет заката падал на мое лицо, и постепенно чувства мои успокаивались, нисходило умиротворение, и я опустился на колени прямо там, на вершине холма, и молился с прямотой и пылом, которые являются духовными дарованиями юности, и она представлялась мне воплощением совершенства, смыслом бытия, моей будущей женой. Я медленно пошел вниз, когда солнце уже село, а у подножия еще долго стоял, опустошенный и тихий, глядя на силуэт вершины, подарившей мне так много счастья.

Не насмехайтесь над этим те, чья жизнь остается серой. Дай бог серым душой и шевелюрой, унылым наблюдателям жизни пережить такие моменты!

Домой я шел быстро, совсем не чувствуя усталости, мне казалось, будто я парил в воздухе. По мере приближения к отелю мне пришла в голову мысль, что надо сразу уйти к себе в комнату, отказаться от ужина — слишком плотским и приземленным представлялся он после возвышенных впечатлений. Однако после некоторых размышлений я понял, что не стоит впадать в безумства. Тогда меня увело к другой крайности, доброе лицо миссис Китинг показалось мне особенно милым и располагающим, так что я немедленно заказал обильную еду. Дик еще не вернулся, и я был этим вполне доволен, это означало, что и Энди не будет крутиться рядом и делать глупые намеки — а в тот момент я совершенно не был настроен на его плоские шутки.

Дик застал меня в самый разгар трапезы. Он тоже изрядно проголодался, и пока мы не покончили с рыбой и жареной уткой, разговор не завязывался. Но, насытившись, мой друг с энтузиазмом приступил к рассказу, и ему было чем поделиться. Он встретился с Мориарти — именно потому и задержался вечером; старик дал ему разрешение провести исследование и необходимые эксперименты на болоте. На протяжении всего дня, выполняя механическую работу для Мердока, Дик не переставал обдумывать методы подобного исследования, а теперь быстро набросал примерную схему своего проекта, с которой я, по его замыслу, мог бы приступить к заданию. Мы успели выкурить по сигаре, пока обсуждали детали. Он задал пару вопросов о моей прогулке, и я ответил кое-что, чтобы не возбуждать подозрений, — что день выдался славным, что я получил удовольствие от видов. И все это не противоречило истине. Затем я поинтересовался, как продвигается его работа на новом участке Мердока. Но втайне меня радовало, каким малым и незначительным представлялся весь Шлинанаэр в свете моих свежих чувств и переживаний. Дик вместе с заказчиком успел проверить изрядную часть болота, оставалось уже совсем немного, однако он красочно описал и отменное состояние фермы, полученной ростовщиком в результате сомнительной операции.

Отвратительно думать, что этот волк в человеческом обличии смог отхватить столь прекрасное хозяйство, ограбить хорошего парня — потому что это чистой воды грабеж! Мне кажется, что я сам становлюсь преступником, работая на такого негодяя.

Попробуй отнестись к этому легче, приятель, — сказал я. — Ты ведь не можешь ничего изменить. Ты не участвовал в его дурных деяниях и не можешь нести ответственность за них. Со временем все встанет на свои места!

В блаженном настроении близости счастья я не мог вообразить иного, печального развития событий, весь мир казался мне справедливым и прекрасным.

Мы вышли прогуляться и встретили Энди, который тут же поспешил мне навстречу.

Добрый вечер, сэр! Будут ли указания от вас?

Только одно: поступай, как сочтешь нужным, пока все в порядке.

Благодарю вас, сэр, — он отвернулся, чтобы уйти, и я почувствовал облегчение, но в следующий момент он снова глядел на меня и с наигранной услужливостью спрашивал: — Как там удача с болотам нынче, сэр?

Я в досаде покраснел и пробормотал что-то невнятное про приятный день, вызвав у него приступ восторга.

Да уж я-то рад услыхать, что день удачный! Можа, и я бы на то болото глянул. Вот ведь везуха какая с болотами!

Дик рассмеялся, хотя и не знал, на что намекает наш слишком бойкий возница. Вероятно, его позабавили жесты и мимика Энди. Однако мне этот смех совсем не понравился.

Я не понимаю, что ты всем этим хочешь сказать, Энди! — возмутился я.

Да что вы, сэр! Ну, я-то ничего такого и не говорил, тока про пустяки, — потом он помолчал и внезапно заявил: — Бедная мисс Нора!

Ты о чем? — удивился я.

Просто жалею бедняжку. Такой удар для нее!

Он ухмылялся столь демонстративно, что явно продолжал свои намеки, хотя на этот раз я и вовсе отказывался его понимать.

Энди, если ты хочешь что-то сказать, говори прямо! — у меня уже просто гнев закипал.

Хочу сказать? Да ничего не хочу. Тока жалею бедняжку мисс Нору! Вот уж испытания на ее долю. Плохо дело на Нокнакаре.

Я хотел сказать нечто суровое, но Дик остановил меня:

Полегче, полегче, друг мой! Из-за чего такая горячность? Энди просто шутит. Не будем превращать шутку в нечто серьезное.

Все в порядке, Дик, — ответил я, пытаясь сдержать гнев. — Энди вздумал подтрунивать надо мной — якобы он говорит о болотах, но подразумевает девушек, и каждый раз придает своим шуткам некую многозначительность. Но теперь, полагаю, он решил обвинить меня в интересе к той девушке, что ждала отца поздно ночью, когда я привез его домой на Ноккалтекрор. Это Джойс, которого Мердок изгнал с его фермы. А теперь ты, Энди! Ты хороший парень, и я знаю, что ты не желаешь никому вреда. Но я категорически возражаю против того, чтобы ты продолжал вести себя подобным образом. Мне надоели эти шутки. Надеюсь, я не настолько осел, чтобы обижаться на пустяки, но когда ты упоминаешь имя определенной молодой леди в связи со мной, это переходит границы приличия. Задумайся о том, что ты можешь и в самом деле повредить ей. Люди болтливы и склонны уделять внимание темным сторонам любой истории. Нельзя просто так склонять имя девушки.

Бедная мисс Нора! — повторил Энди, но тут же исправился. — Прошу пардона, я про мисс Нору.

Упоминание этой мисс Норы в связи со мной, особенно в столь странной форме намека, может навести людей на дурные мысли. Ты можешь испортить девушке жизнь. А что касается меня, я ее ни разу не видел. Я слышал ее голос в темноте — и то недолго. А теперь, прошу, избавь меня от всего этого абсурда! Не докучай мне больше. А теперь ступай и скажи миссис Китинг, чтобы она налила тебе доброго пунша, можешь выпить за мое здоровье.

Энди улыбнулся, кивнул и поспешил к дому, явно вдохновленный перспективой дармовой выпивки.

Как подгоняет его эфирный дух, — заметил я с усмешкой, обращаясь к Дику.

Дик не особенно заинтересовался моей отповедью Энди — он словно и не услышал ее, погруженный в свои мысли. Он с наслаждением докурил сигару, глядя вслед вознице. Только несколько мгновений спустя он взял меня за руку и предложил:

Давай прогуляемся по дороге, — он указал в сторону городка.

Мы шли молча, взошла луна, ее мягкий таинственный свет разливался вокруг. И вдруг, без всякой подготовки, Дик заявил:

Арт, не хочу быть чрезмерно любопытным, не хочу давить на тебя, но мы ведь давние друзья, так что, вероятно, я могу спросить… Что подразумевал Энди? У тебя и вправду есть тут девушка?

Я был рад, что рядом есть друг, которому можно открыть душу, так что ответил без промедления:

Да, есть.

Дик сжал мое запястье и пристально глянул в глаза, а затем сказал:

Арт! Ответь мне на один вопрос — только честно, друг мой, для меня это крайне важно!

Конечно, Дик! Что тебя интересует?

Эта девушка — Нора Джойс? — в голосе его я уловил смутную тревогу и неподдельное волнение, но вопрос поставил меня в тупик своей странностью.

Нет, Дик. Это не она.

Некоторое время мы шли молча, а затем он снова заговорил, уже спокойнее:

Энди говорил про «бедную мисс Нору», я ведь слышал и не раз. И вы явно подразумевали некую определенную молодую леди. Ты уверен, что нет никакой ошибки? Твою знакомую зовут не Нора?

Я понял, что передо мной трудный вопрос, отчего испытал неловкость и смущение. А потому я дал весьма уклончивый ответ:

Энди невыносимый дурак. Ты сам слышал все, что я ему сказал.

Это я слышал.

Все так и есть, буквально. Я никогда не видел Нору Джойс. При единственной нашей встрече была безлунная ночь. Девушка, о которой я говорю… Я случайно встретил ее вчера

и сегодня — на холме Нокнакар.

И кто она? — уже повеселее спросил Дик.

Ну. — я замялся. — Честно говоря, Дик, я не знаю.

Но как ее зовут?

Не знаю.

Ты не знаешь ее имени?

Именно так.

А откуда она?

Не знаю! Я практически ничего о ней не знаю. Но ей принадлежат целиком мои сердце и душа! Я ничего не могу с этим поделать! — у меня набежали слезы при воспоминании о ней, и я отвернулся, чтобы Дик не заметил их.

Он промолчал, погрузившись в размышления, и я украдкой смахнул влагу с ресниц, чтобы не выдать всю силу и глубину своих чувств.

Дик! — окликнул я.

Он мгновенно обернулся. Мы посмотрели друг другу в лицо, и все стало ясно. Мы тепло пожали руки.

Мы оба в одном положении, друг мой, — сказал он.

Нетрудно было догадаться, что сам он влюбился в Нору Джойс.

Однако ты намного опередил меня, — признался Дик. — Мне пока не удалось и парой слов обменяться с этой девушкой. Я всего лишь видел ее со стороны, но мир без нее больше не существует. Мне нечего добавить к этому! Я пришел, увидел ее и покорен! Она так прекрасна, надо быть идиотом, чтобы устоять перед ней. Но, прошу, расскажи мне о предмете твоей любви.

Мне, собственно, тоже нечего рассказать. Мы говорили не так уж много. Надеюсь больше узнать о ней в ближайшее время.

Мы снова шли молча, на этот раз назад, в сторону отеля.

Я должен поторопиться и за ночь составить все планы, чтобы ты уже завтра смог приступить к работе, — сказал Дик на прощание. — Ты ведь не сочтешь за труд еще раз прогуляться на Нокнакар, не так ли?

А ты — до Шлинанаэра, — рассмеялся я, и мы пожали друг другу руки, прежде чем пойти по комнатам.

Однако лишь пару часов спустя я лег в постель. Как бы глупо и наивно это ни звучало, но время ушло у меня на сочинение стихов в честь прекрасной незнакомки. Я потратил массу бумаги, силы мои иссякли, но достойные строки никак не складывались — и разве может влюбленный быть удовлетворен формой для выражения своих чувств? Разве могут слова передать всю их глубину и тонкость? Вскоре мой камин покрылся слоем серого пепла от бесплодно сгоревших страниц, а капризная Муза все еще избегала встречи со мной. Она не подарила мне даже одного пера из своих роскошных крыльев, и моя беспомощная баллада едва ли могла расположить прелестную деву в мою пользу. В момент отчаяния кто-то осторожно постучал в мою дверь. Это был Дик.

Я решил заглянуть к тебе, Арт, — начал он, — поскольку заметил свет под твоей дверью. Вот что я хотел тебе сказать. Ты не представляешь, какое облегчение для меня говорить с кем-то откровенно — и как терзает меня теперь работа на этого негодяя Мердока. Теперь ты знаешь, почему я так рвусь исполнить условия договора и обрести свободу. Мне кажется, я поступил на службу дьявола, а сейчас это напрямую угрожает моему счастью. Боюсь, мне предстоит понести справедливую и суровую кару.

Какая ерунда! — воскликнул я. — Нора увидит в тебе всего лишь молодого и приятного парня. И ты принадлежишь к обществу и к тому разряду людей, знакомством с которыми можно гордиться!

Ох, друг мой, — горестно вздохнул он. — Боюсь, так не выйдет. Начало не слишком ободряющее. Она меня уже видела — и вот ведь досада! — в качестве человека, работающего на того, кто разрушил благополучие ее отца. Как минимум раз она бросила на меня весьма презрительный взгляд. И кто мог бы упрекнуть ее за это? Но — дие тга $ага — что будет, то будет! Доброй ночи, старина!

Глава VII Исчезнувшая

Вскоре после рассвета в понедельник мы были уже на ногах и готовы к осуществлению планов. Нога Дика уже не так болела, и он мог пройти до Ноккалтекрора пешком, так что Энди повез меня на Нокнакар — мне нужна была его помощь в течение дня для найма работников и организации всего дела. До трактира у подножия холма мы добрались к девяти утра, Энди поставил кобылу и пошел искать людей. Я был уверен, что в этот час на вершине никого не встречу, поэтому пошел прямиком к болоту, захватив с собой карту, нарисованную Сатерлендом. Мне нужно было осмотреться на местности, прежде чем раздавать задания работникам.

Через полчаса ко мне присоединился Энди, который привел пять человек. Это были молодые крепкие парни, явно заинтересованные в работе, и такой состав внушал надежду на успех. Я успел сделать разметку согласно плану Дика, так что мы без отлагательств взялись за воплощение его оригинального замысла.

Мы атаковали холм примерно на двести футов ниже границы болота — там, где пейзаж резко сменялся с обширной и многообразной растительности унылым пространством трясины. Именно здесь Сатерленд надеялся устроить траншею и сток воды из болота. Мы прорыли канал фута четыре шириной в основании, с наклонными стенками и длиной около двадцати футов — причем к концу траншея резко расширялась, как и предписывал Дик в своих инструкциях.

Почва была тяжелой и заполненной камнями среднего размера, вполне подъемными. Мы прикинули, что на полное осуществление замысла с таким количеством людей уйдет не меньше недели усердного труда, учитывая и непредвиденные сложности, и непредсказуемые ситуации, способные замедлить наш прогресс. Мы распределили обязанности: один намечал контуры траншеи, срезая слой почвы на полтора фута в глубину, другие следовали за ним, постепенно вынимая весь объем. Энди уселся на валун и курил трубку, развлекаясь наблюдением за монотонной работой парней. Примерно через час он заскучал и ушел — вероятно, его привлекла местная повозка, заполненная людьми. Она только что прибыла к трактиру по дороге на Карнаклиф и сделала остановку.

Некоторое время процесс шел без сбоев. Все дружно работали, я был спокоен, сосредоточен на деле, тщательно изучал карту и территорию. Когда подошел обеденный час, парни разошлись по домам, и место опустело, а я поспешил на вершину холма. Картина не изменилась с предыдущего дня. Та же протяженность дикого, изрезанного морем берега, те же группки островов в пене прибоя, то же синее небо с массами сияющих облаков — таких светоносных, что не найти нигде за пределами Ирландии. Однако все это показалось мне мрачным и заброшенным, пустынным — ведь ее там не было. Я сел и стал ждать, набравшись терпения. Радости в этом ожидании было немного, прямо скажем, но меня поддерживала надежда и ее спутник — предвкушение. Пейзаж действовал умиротворяющее. А, может, тайная работа ума направляла меня в наилучшую сторону, заставляя всматриваться в упущенные ранее детали ландшафта. Не исключено, что воздействовала на меня и удивительная тишина этого места. Едва ли доносился до меня отчетливый звук — люди разошлись обедать, и голоса их не долетали до вершины. С запада дул легкий бриз, приносивший почти незаметный шорох морских волн. Никаких признаков жизни вокруг я не видел. Вдали под деревьями пасся скот, в тени изгороди тоже стояли домашние животные — некоторые из них забрели по колено в мелкие водоемы. Единственным движущимся объектом, который я заметил, была повозка далеко на дороге — и с каждым мгновением она становилась все меньше и меньше, пока не пропала из виду.

Около часа я сидел в ожидании, и сердце мое томилось от тоски, но она все не приходила. Затем мне показалось, что я слышу шаги. Я замер в волнении, не говоря ни слова, как будто ничего не расслышал. Она шла медленнее прежнего, более твердыми и уверенными шагами. Но все же шла. Вот уже у вершины…

Ох, ну тута и вид, точняк? — внезапно прозвучало рядом со мной.

Я буквально подпрыгнул, омертвев от шока. Я испытал огромное отвращение, которое выплеснулось наружу в почти истерическом смехе. Передо мной стоял Энди — краснолицый, насмешливый, рыжеволосый, в латаной и полинявшей одежде и пестром, неопределенного цвета плаще. Я уже ожидал привычного подмигивания — по крайней мере, один глаз его был прищурен, словно сама эта гримаса стала его вечной маской.

Он был озадачен моим смехом.

Вот что за развеселый джинтман! Точняк, вы тута что смешное углядели, — ему тоже хотелось отыскать повод для веселья, но он явно не находил его.

Я решил предоставить ему самостоятельно выпутываться из затруднительного положения. Чем меньше я скажу, тем меньше у него появится поводов для выдумок и насмешек. Энди помолчал, но вскоре продолжил — едва ли он стал бы отступать перед самыми неблагоприятными обстоятельствами.

Чего же сэр подскакивает, как олень при виде змеи? Вы же не думали, что я тута стрелять по вам начну? Чес-слово, тока горный олень так резво скачет.

Энди, и откуда такие познания про оленей? Разве они водятся в этой части страны? — я уверенно поменял тему, опираясь на его собственную фразу, и он попался на уловку.

Чего я про оленей-то знаю? Ну, энто, тута было полно оленей вплоть до самого Вестпорта, все их лорд прикармливал. Да еще вона в прошлом году забредали и чуток тута мне не покрушили, все деревья обгладывали. Пришел один такой в ночи и слопал мою капусту, прям на грядках. Я его скока раз шугал, но он все снова и снова приходил, повадился. Наконец, уже никак не стерпеть мне было, я пошел и пожаловался лорду. А он мне: жуть, как жалко, Энди, что ты пострадал, ну, давай с энтим покончим. А я ему: так а делать-то чего станем, мистер лорд? А он: а я его отдам тебе, Энди, забери его за ущерб! И тута я пошел домой и взял ловчую петлю, натянул промеж деревьев и ночью оленя того словил.

И что ты с ним сделал, Энди? — поинтересовался я.

Точняк, сэр, уж я-то нашел, чего сделать! Шкуру снял да съел его! — заявил возница довольным тоном, жестами показав, как снимал шкуру и рубил тушу оленя.

Я искренне надеялся, что Энди наконец успокоится и сосредоточится на чем-то ином, но я плохо знал этого человека. Он, видимо, был прирожденным местным юмористом и не успел закончить одну тему, как поспешил вернуться к прежней, привычной.

Надеюсь, я вам не помешал, сэр? Знаю, иные джинтманы любят виды разглядывать и ничего не говорить. Слыхал я про одного молодого джинтмана, прям как вы, так вот он тожа на вершину заберется и любуется видами — да так усердно, что к вечеру уже и с симпатичной девицей потолковать не в силах!

Тебе, очевидно, солгали, Энди! — отрезал я.

Да точняк! Я-то хорошо слушал, да тока не верю, что мог молодой джинтман бояться девиц — верно дело, просто их не замечал, тока на виды глядел.

Скажи-ка мне, Энди, и какой идиот поведал тебе такую историю? И даже если ты ее действительно слышал, каким же надо быть дураком, чтобы в нее поверить?

Да чес-слово, сэр! Я и в словечко-то сам не поверил! Тока пока вас не встретил — не верил! — физиономия у него была самая мрачная и серьезная.

Я вдруг подумал: он ведь из этих краев, и родня его живет на Нокнакар… может быть, он смог бы мне что-то рассказать о прекрасной незнакомке.

До встречи со мной? Что за ерунда! Я никогда не давал оснований для столь нелепых предположений.

Ну, уж вы мне поверьте, давали, — запальчиво заявил возница. — Лучшее мне, однако, язык-то придержать. Вам оно не понравится.

Его слова удивили и возмутили меня, так что я твердо решил довести разговор до некоего результата.

Ты поражаешь меня, Энди. Что я такого сделал? Говори, не бойся.

Он неуверенно потоптался на месте, а потом сказал:

Ну, сэр, энто насчет бедной мисс Норы.

Это было крайне неуместное и странное, на мой взгляд, заявление, однако я хотел узнать больше.

Что с ней не так, Энди?

Так вы, сэр, не желаете и слышать про нее, и едва я помяну ее в разговоре, прям аж сердитесь — а она-то уж самая что ни на есть честнейшая девушка на весь край.

Дорогой мой Энди, — сказал я мягко, — кажется, я прошлым вечером объяснил тебе, но я бы хотел избежать любого недопонимания. Когда ты бесконечно заговариваешь о ней намеками, ты рискуешь поставить ее в ложное положение и дать начало слухам. Особенно, если ты как будто связываешь ее неясным образом с таким человеком, как я.

С человеком, как вы? Но почему? Разве она недостаточно хороша для вас? Не хуже любой другой!

О нет, Энди, я совсем не о том. Я не хочу, чтобы сплетни причинили ей вред.

Ах вред! Что за вред? Кто такое умыслит?

Ты не понимаешь! Тебе и в голову не приходит, как такое случается!

Точняк, не понимаю! Чего за вред ей выйдет? Кто о ней плохо тута подумает? Люди у нас все простые, работящие, и коли девушка добрая, достойная, какой вред ей, коли с молодым симпатичным джинтманом про нее поговорят? Она же не спортится с того? И дурно о ней думать никто тута не станет.

Бесхитростная и искренняя логика Энди заставила меня устыдиться своих подозрений, принадлежащих гораздо более искусственному и фальшивому миру.

Да тута во всем Коннауте парня не сыскать, который бы не толковал про мисс Нору. Такая уж она хорошая, что аж монахини в Гэлоуэе, где она в школе была, полюбили ее, как никого другого, как свою, а ведь она-то из протестанов.

Дорогой мой Энди, не кажется ли тебе, что ты слишком давишь на меня? Ты все меня пытаешься в угол загнать и спровоцировать, чтобы я стал откровенничать, в чем-то признался. Но ты возьми в толк: возможно, мисс Нора — ангел во плоти, я охотно готов поверить в это, мне в данном случае довольно твоего слова. Но, прошу, пойми, что я в глаза ее не видел! Ни разу в жизни! Я находился рядом с ней только тогда в темноте, и при всем желании не смог бы ее разглядеть. Во имя здравого смысла, вспомни — ты подхватил ее, когда ей стало плохо, я был около вас, но в кромешной тьме! Как я мог ее увидеть?

Так вы же сами твердите: мол, вред ей выйдет, коли поминать ее в связи с вами.

Ох, Энди, я сдаюсь. Тебе совершенно невозможно ничего объяснить. Либо ты не можешь понять, либо я не умею ясно выражаться.

Я так считаю, сэр, что единственный вред девице от джинтмана, — он положил тяжелую ладонь мне на руку, словно хотел придать весомость своим словам, и теперь он был на самом деле очень серьезен, — коли он негодяй. Вы человек порядочный, так разве ж девушка не может вам доверять?

Конечно, Энди! Господь сохрани! Я лучше заберусь на самый высокий утес над морем и брошусь вниз, на скалы, или сбегу на необитаемый остров, чем совершу подобную подлость! Нет! Многие мужчины, Энди, слишком легкомысленно относятся к таким вещам, но я не один из них. Я не без греха, и душа моя нуждается в трудах и совершенствовании, но вот в чем не виновен…

Энди удовлетворенно кивнул и заметил:

Да вот я так и думаю, сэр! — Потом его глаза вновь лукаво сверкнули, а на лице появилось уже знакомое многозначительное выражение. — Бывает и так, что парень дурного не хочет, да тока обещает как бы. Вы, сэр, не забывайте, осторожность тожа нужна с девицами. Да потом иные из них уж такие ловкие — бац, и сцапала.

Внезапный поворот разговора меня несколько озадачил, даже вызвал досаду, поскольку прежде речь шла о моей и только о моей ответственности, а теперь получалось нечто странное. Мне нужно было обдумать его намек, так как готового ответа у меня не было. И я ограничился нейтральным «хм, в самом деле».

Да, сэр, — кивнул он. — Еще какие хитрющие бывают! Стоит парню второй раз на нее взглянуть, девица сразу просит написать ей письмо, а затем он ей кругом обязан и как будто обещаний надавал.

Неужели?

Точняк, сэр! Вот вы, скажем, пишете письмо девушке и начинаете сразу «моя дорогая» или тама «моя милая» — опа! А она вытаскивает закон, зовет советников, и вот вы уже стоите перед судьей по всей форме, а народ потешается, а вы выкладываете кровные денежки. И все будто вы девицу омманом ввели в заблуждение, обещали ей то да се.

Я понял тебя, Энди, — улыбнулся я. — Полагаю, ты и сам когда-то попал в беду таким образом. Видно, что ты говоришь со знанием дела!

Ох уж нет, не со мной! Хвала Создателю! Мне-то самому отбиваться не приходилось, и я энтому тока рад. Но вот со стороны-то наблюдал, да и энтим, свидетелем вызывали.

И в каком деле ты был свидетелем?

Чес-слово, меня судья зовет и спрашивает про джинтмана: мол, тот положил руку на талию девушке. И советники все тута — ох да ах, — а делов-то, что он учтиво подсадил девицу в экипаж, чтобы не брякнулась.

Расскажи подробнее, Энди, мне любопытно.

Я не горел желанием узнать подробности истории неведомых людей, но это могло послужить мне предлогом задержаться на вершине холма. Я не сомневался, что в нужный момент смогу быстро избавиться от Энди, послав его с поручением. Главное было — дождаться девушку.

Ну, там одна девица действовала супротив сквайра Мерфи из Баллинашоулина — а ведь она была всего лишь гувернанткой!

Трудно вообразить всю глубину социальной пропасти, представленной тоном и жестами, использованными Энди для характеристики персонажей его истории. Особенно забавно было наблюдать презрение к «всего лишь гувернантке» со стороны человека, одетого в латанную и линялую рабочую одежду. Основой его костюма было добротное домотканое полотно, но за долгие годы носки они все обросло заплатами.

И что же вышло из этого дела? — поинтересовался я.

Как она, значит, рассказала свою сторию, советник сквайра глянул на судью и присяжных, пошептался со сквайром, а потом встал так прямо и заявил: «Милорды и джинтманы, мой клиент готов исполнить долг чести, и коли леди дает свою руку, то он как порядочный человек…» Ну и все такое. И точняк — в воскресенье на четвертую неделю поженились чин-чином, и теперь она раскатывает тута повсюду на карете с запряженными пони, и в саду посиживает, и процветает почище всех местных фермеров. А что до сквайра, так тот нынче твердит: мол, то был отличный день, когда он ее в первый раз увидел, и чего, мол, он таким болваном был, когда артачился и жениться не хотел.

Какая поучительная история, Энди! Браво! Миссис Мерфи.

Учительная? А таперича позвольте спросить: чего учительного вы из моей стории узнали?

Поучительно здесь, Энди, одно: когда встречаешь правильную женщину, не сомневайся и благодари Бога за предоставленный тебе шанс.

Энди хлопнул меня по спине:

Ур-ра! Дай Господь вам силы! Хороший вы парень, сэр! Прошу прощения, сэр, за вольность. Ну уж так я доволен!

Принято, Энди. Мне нравится в людях искренность, а ты определенно хороший и душевный человек. Но чем это ты так доволен?

Да все потому, что вы мне нравитесь. Точняк, за всю жизнь не видал молодого джинтмана такого доброго, как вы. Я-то старик против вас — так позвольте дать вам слово совета: женитесь, как сможете! Говорю вам, сэр, не надо ждать, пока волосы на голове редеть начнут, чтобы сыскать симпатичную девушку, которая полюбит вас самого. Скока людей всю жизнь тока и делают, что деньги ищут да прикупают кучу вещей, от которых им в итоге никакого добра не выходит. Энто все ошибка. Положим, вы женитесь, когда станете старым да лысым, и ноги уже трястись будут, и садиться все поближе к огню станете, в теплый уголок кости погреть, и тока денег будет полно, а вы и не придумаете, чего с ними делать! Не вздумаете же вы, что старость да лысина девиц привлекают? Да вот ни капельки! Вот уж тогда они от вас постараются отделаться побыстрее!

Энди, ты фактически прочитал проповедь, которую должен выслушать каждый молодой человек! — Мне показалось, что внезапно передо мной распахнулась дверь, и я отважно шагнул в нее. — Отец Всемогущий! Энди, да ты желаешь всем немедленно жениться! Лучше скажи, нет ли в округе хорошей и красивой девушки, что подошла бы такому джентльмену, как я?

Ого! Да тут хватит девиц, чтобы подстрелить даже крепкого парня!

Энди, я не обо всех на свете, а именно о хорошей и по-настоящему красивой девушке.

Ну, сэр, тута как посмотреть. Можа, вы мне сперва скажете, какого рода девушку сочтете красивой?

Энди, дорогой, существует столько вариантов красоты, что всех и не описать.

Ну, скажу я вам, что есть тута добрые девицы и красотки, полагаю, я всех в округе видал. Но вы уж подскажите, чего надо, чтобы подстрелить вас наверняка!

Как я могу сказать это, Энди, если я недостаточно понимаю самого себя? Покажи мне девушку, и я вскоре отвечу, та это или нет.

Да так у нас год уйдет на розыски! — ухмыльнулся возница.

Давай, Энди! Главное — начать, а там разберемся. Задавай мне вопросы.

Ладно, будь по-вашему! Я вам буду называть по две вещи за раз, а вы уж отвечайте, что по вам лучшее будет.

Договорились.

Длинная или короткая?

Лучше высокая. Определенно не коротышка.

Толстушка или тощенькая?

Фу-фу, Энди, стыдись! Ты же не о поросенке говоришь.

Ну, я не умею иначе сказать — по мне, есть толстушки, а есть тощенькие, но если вам не нравится, пусть будет: толстая или тонкая. Так какая?

Не слишком упитанная, но точно не совсем худая.

Энди воздел руки в притворном ужасе:

А вот сейчас вы говорите о девице не как о курице?!

Я имею в виду, — ответил я слегка пристыженный, — что мне бы хотелось найти девушку не слишком полную, но и не совсем худощавую. Так лучше?

Так, идем дальше: светлая или темная?

Безусловно, темная.

Темная, точняк, сэр. А глаза какие?

О! Глаза темные, как морская глубина!

Мой бог! Вот удумают же! Странноватые глаза должны быть у вашей девицы! То есть черные должны быть тока волосы? А остальное так посветлее, что ли?

Я же не прошу найти мне негритянку, Энди!

Он расхохотался:

Ох, веселый же вы джинтман! Стало быть, девушка должна быть достаточно темная, но тока не совсем чтобы негритянка. Слава богу, но сам-то я живьем ни одной негритянки не видал, полагаю, у нас тута их и не бывало. Храни Бог всех своих созданий! Но коли не совсем негритянка, наскока темную искать-то будем?

Ну, я не говорю о совсем смуглянке, достаточно, чтобы она была брюнеткой.

Бру-нет-ка… Странные штуки люди говорят. Никогда прежде такого про женщину не слыхал.

Я постарался объяснить ему значение этого слова. Казалось, он понял, так как кивнул и сказал лишь: «Хорошо, очень хорошо», а затем продолжил расспросы.

И как она одета? — этот вопрос был задан самым ехидным тоном.

Просто! Одежда не особенно… ее легко сменить. Что до меня, я готов полюбить девушку в том платье, которое здесь принято носить, красота не в красном наряде, а в ней самой.

Точняк, — кивнул Энди, а затем, словно перебирая список, стал загибать пальцы и перечислять: — Высокая, темная девушка, красотка, но не негритянка, в красном платье, и глаза такие странные! Вот именно такая девица вам нужна, чтобы запасть на нее?

Ну, все по отдельности так и есть, как ты перечислил, Энди. Все точно. Но надо сказать, я никогда в жизни не встречал человека, способного настолько уничтожить романтику и превратить очарование прекрасной девушки в нечто столь унылое и безрадостное.

Чарование? Все будет в порядке! Я всего лишь запомнил то, что вы мне наговорили.

Значит, такая девушка, можа, вас подстрелит?

Да, Энди! Полагаю, что так, — я выдержал паузу, ожидая его комментариев, но он молчал, так что снова заговорил я: — Ну, и что скажешь?

Он пристально взглянул на меня, а затем ответил медленно и веско:

Ну, тогда я могу сразу сказать вам, сэр. Нету такой девицы на всем Нокнакаре! — он улыбался с откровенным торжеством.

Ты ошибаешься, Энди. Я видел такую девушку не далее, как вчера, — здесь, на вершине холма, в точности, где сейчас мы с тобой сидим.

Энди подскочил на месте, словно обнаружил внезапно, что уселся на муравейник. Он испуганно огляделся, но я видел, что он в очередной раз притворяется.

Слава богу! — воскликнул он. — Но, можа, то была одна из волшебного народца, который еще зовут пикси! Скока раз говорили, что видали их тута на холме. Тока не говорите ничего никому, сэр! Энто тока раззадорит и доведет их до безумия. Послушайте совет старика, не ходит сюда больше! Энто место для вас опасно. Хотите славную девицу сыскать — ступайте на Шлинанаэр да лучшее гляньте на мисс Нору при свете дня.

О, снова ты со своей мисс Норой! — воскликнул я. — Хватит уже! Что ты забрал в голову эту мисс Нору? Может, ты сам в нее влюбился?

Энди пробормотал нечто невнятное, а потом добавил ворчливо, но так, чтобы я слышал:

Ну, точняк, как и все парни тута, а кто нет-то…

Я посмотрел на часы и обнаружил, что уже три часа, так что пора избавиться от Энди и остаться на вершине в одиночестве.

Прошу, спустись к тем людям, которые работают у болота, скажи, что я скоро приду, чтобы оценить их работу, так как мистер Сатерленд будет ждать информацию о результатах.

Энди ушел. Но сперва он, как обычно, отпустил замечание:

Скажите, мистер Арт, — меня слегка поразило новое обращение, которое он себе позволил, вероятно, включив меня в часть своего круга, — а вам не сдается, что мистер Дик, — еще один сюрприз, — положил глаз на мисс Нору? — а вот это уже был настоящий шок. — Я подмечал, что он раз-другой так особо на нее глянул, будто бы прям проглотить ее готов; но тока в этом мало толку, ведь она-то на него и разочка не глянула. Ничего удивительного! Он же помогает врагу ее отца, который их обобрал!

Я не мог ответить на вопрос Энди, не предав друга и не разоткровенничавшись сверх меры о чувствах Дика. Это был его, а не мой секрет. Однако меня возмутило толкование его работы на Мердока, а потому я отозвался горячим протестом:

Следует всем говорить, что Дик Сатерленд ни в каких делах Мердока — ни добрых, ни дурных, ни больших, ни малых — не участвует. И нечего связывать его с презренным негодяем, как будто он его слуга, или товарищ, или просто идиот! Это ложь! Дик — ученый, и он заключил договор на проведение исследования по заказу Мердока на том болоте. Вот и все!

Энди отреагировал совсем тихим голосом — я не был уверен, что слова эти обращены ко мне, так что предпочел проигнорировать их:

Все болота перемешались так, что уже и не разобраться. Вот еще одно выискалось. Мистер Дик нанялся присматривать за болотом. Так и бродит вокруг него, не сводя глаз. И сам не знает, на какое болото смотреть. Какого рода болот тута не сыскать! Странные времена, не то что прежде!

Бормоча себе под нос, Энди побрел вниз по склону, и вскоре его появление там произвело желаемый эффект: если до того работники усердно трудились, с его появлением они замерли, опершись на лопаты, и заслушались, а он пустился в долгий рассказ. Содержание я расслышать не мог, но до меня доносились периодические взрывы смеха.

Возможно, я сумел бы разделить их веселье, но настроение мое не располагало к шуткам. Девушка до сих пор не появилась на вершине, хотя время было не раннее. Я огляделся, но никаких следов ее приближения не было заметно. Я ждал и ждал, а время медленно летело на свинцовых крыльях. Послеполуденное солнце яростно обжигало открытую поляну. А я не сводил глаз с той стороны холма, куда убегала девушка в предыдущие дни, а надежда медленно умирала внутри меня.

Когда пробило шесть, шансов увидеть незнакомку не осталось. Я печально спустился с вершины, осмотрел произведенные работы, продвигавшиеся согласно плану Дика, а потом отправился в трактир, у которого Энди уже запряг кобылу и теперь поправлял упряжь. Я постарался придать себе бодрый вид, чтобы не привлекать внимание слишком шустрого возницы к тому, насколько я огорчен. Однако я не мог пропустить мимо ушей замечание пожилой женщины, прошептавшей Энди, когда я уже сел в экипаж:

Ох, что-то нехорошо с молодым джинтманом. По мне, так он слишком долго бродил по той горе и заплутал в кругах травы. Его, поди, заморочили пикси!

В ответ Энди воскликнул громко и нарочито весело:

Эй ты, кобылка, старый мешок с зерном, а ну-ка покажи, как славно отдохнула! А то больше не жди, что оставлю тебя прохлаждаться у подножия, — затем он обернулся ко мне: — Что-то не видно, чтобы кто-то ходил к вам на гору — ни человека, ни коня не видал.

Я не ответил, и мы двинулись дальше в молчании в сторону Карнаклифа, где Дик с нетерпением ожидал моего возвращения, чтобы за ужином обсудить наши дела.

Я с удовлетворением обнаружил, что он полон энтузиазма и жаждет расспросить меня про работы. Это избавляло от размышлений о другом предмете — гораздо более трудном. К счастью, я смог дать подробный отчет, а прогресс работ превзошел его ожидания. Я был уверен, что у Дика сегодня не будет повода для огорчений, однако его бодрость сохранилась лишь до поры, когда тема болота на Нокнакаре была исчерпана. После чего я спросил, как прошел его день на Шлинанаэр.

Все в порядке, слава богу! — ответил он. — Работа почти закончена. Сегодня мы прошли почти всю территорию, но отметили лишь один сигнал, свидетельствующий о присутствии металла в трясине. Буквально на краю у нынешних владений Джойса — практически на самой границе с нашими. Но Мердок, чертов негодяй! — Дик был ужасно сердит и не заметил, как употребил определение «наши» о владениях Мердока.

И что из этого выйдет? — поинтересовался я.

Ничего! Теперь он знает, что металл там есть, и меня даже близко не подпустит. Надеюсь, что вскоре он набросится на меня с руганью, чтобы избавиться от меня, — он наверняка попытается сам все выудить из болота. Жду с нетерпением, когда он меня выставит!

Надеюсь, долго не придется. Я неделями мечтаю об окончании договора. Тогда, наверное, она мне поверит, — он осекся.

Ты видел ее сегодня, Дик!

Как ты узнал?

Потому что ты выглядишь счастливым, старик!

Да, я ее видел, но буквально мгновение. В середине дня она показалась у нового дома, но меня не заметила, — он погрустнел, а потом встрепенулся: — а ты? Ты видел свою девушку?

Нет, Дик, она не пришла. Как ты догадался?

Я тоже умею читать по лицам, а когда ты только вошел, все было ясно.

Мы посидели молча, курили, смотрели в стороны. Тишину нарушил Энди, как всегда исполненный энергии.

Полагаю, мистер Арт, завтра все как нынче — разве что вы захотите, чтобы я вас с мистером Диком отвез на Шлинанаэр — знаете то место, сэр, где мисс Нора живет! — он ухмыльнулся и ушел, не дождавшись от нас ответа.

Глава VIII Визит к Джойсу

С новой надеждой утром я отправлялся на Нокнакар.

Одна из многих привилегий юности — способность организма восстанавливаться после нескольких часов сна, и наутро после темных мыслей ты снова видишь жизнь в розовом свете. Ночью я засыпал и просыпался, меня мучили фантазии о том, почему она не пришла… Больше всего меня терзало теперь то, что я даже не знаю ее имени. Поездка в горы показалась мне дольше прежнего, впрочем, это было так естественно при сложившихся обстоятельствах — испытывать нетерпение.

Энди был поглощен или даже переполнен своими ощущениями. Не придавая особого значения его ремаркам, я невольно задумался о том, есть ли основания думать, что гора населена пикси, и я оказался под действием их чар. По крайней мере, Энди, кажется, был всерьез озабочен такой возможностью. Надо отдать ему должное: знания о местном фольклоре были у него огромные, и не только колоссальная память на мельчайшие детали, но и безграничное воображение позволяло ему конструировать факты из случайных наблюдений и обрывков легенд и преданий. Но если я собирался поверить в такие истории, то следовало признать: все побережье, от ближних гор и холмов, от Вестпорта до Гэлоуэя, было исполнено странных потусторонних существ и таинственных сил, а Нокнакар был лишь одним из подобных центров. На этой замечательной горе и внутри нее обитали гномы, феи, пикси, лепреконы, разнообразные духи, диковинные существа. Главный элеватор Чикаго едва ли бывает так плотно набит зерном, как эта гора сказочными обитателями. Логично было бы предположить, что большинство из них таинственным образом исчезло с течением веков, так что тут просто не могла обитать такая толпа.

Я решил попозже расспросить Энди по поводу всех этих легенд, если появится такая возможность. Но пока мы приближались к холму, и тревоги мои нарастали. Энди понукал кобылу, я попытался сосредоточиться на плане работ на сегодня. Накануне вечером Дик дал четкие указания, как осуществить обширный дренаж с помощью прорытых накануне траншей, но не выйти за пределы намеченного участка. Была пятница, и нам предстояло добиться ощутимого прогресса за два дня, прежде чем работы остановятся на воскресный день, а Дик сможет посетить Нокнакар и осмотреть все сам, чтобы определиться с дальнейшими перспективами.

Пересказ местных баек и сплетен, а также забота о кобыле и дороге достаточно занимали Энди, чтобы я мог завершить размышления о работе и присмотреться к вершине холма в надежде заметить там фигуру девушки. Однако я никого не обнаружил. Теперь меня отделяло от цели совсем небольшое расстояние, но награда меня не ждала — если, конечно, не принимать за нее величественный вид. Погода менялась, на западе и юге собирались грозовые облака, вдали, у горизонта, небо совсем потемнело. Впрочем, облака были еще далеко, и буря должна была разразиться нескоро, пока еще не пришла непогода — я видел лишь предвестие грозы. Мне не хотелось возвращаться к разговорам с Энди, но я не мог задержаться на вершине. Едва спустившись, чтобы проверить работу, я увидел, что Энди устроился поудобнее и раскурил трубку. При моем появлении он разулыбался и громко заявил:

Похоже, нынче утром добрые люди не спешат на работу ранним часом, — заметил он. — А вот и добрый сэр, среди нас он в полной безопасности.

День выдался длинным. Я изо всех сил старался не привлекать к себе внимания, время от времени поднимаясь на вершину холма, однако каждый раз переживал разочарование. В обеденное время я снова вернулся туда и сидел довольно долго. Я был жестоко разочарован, но теперь уже встревожен. Казалось, я потерял свою незнакомку.

Когда все вернулись к работе, я заметил, что Энди поднимается на холм, и подумал, что можно убить двух зайцев одним выстрелом: разузнать побольше, не встречаясь с загадочной девушкой. Насколько я видел с вершины, неподалеку стояло лишь несколько маленьких домов, образовавших своего рода деревушку. Их там было не более двадцати. Я успел посетить только два из них: трактир и дом старого Салливана. Если спланировать прогулку, можно было обойти все дома за час-другой. В таком случае я смогу выяснить, где живет незнакомка. Я был уверен, что найду возможность завязать разговор с кем угодно, например, попросив огонька для сигары.

Но замысел оказался бесплодным. Я потратил два часа, но никуда не продвинулся, разве что выпил дюжину кружек молока, предложенных в знак гостеприимства, и провел череду монотонных дружелюбных бесед. На вершине по-прежнему было пусто, я просидел там около четверти часа, когда ко мне снова присоединился Энди. Первая ремарка была явно продуманной и тщательно приготовленной:

Вы часто заходите на энтот холм, так же часто, как я сам.

Я отдавал себе отчет в том, что мой ответ был несообразным и слишком гневным:

Какого черта, Энди, ты приходишь сюда так часто? Тебе тут совершенно нечего делать, разве что тебе это просто нравится.

Да я чего… Я вот пришел, подумал, что вам тут одиноко. Никогда не видал человека на вершине холма, которому не нужна была бы компания — та или иная.

Энди, ты судишь о жизни и о людях, — я старался говорить предельно сдержанно, — по своему опыту. Но есть чувства и люди, которые далеко выходят за пределы твоего кругозора

они находятся слишком высоко или, возможно, слишком низко для твоего психического и интеллектуального развития.

Энди опешил. Он смотрел на меня с неожиданным восторгом.

Какая жалость, что вы не член парлимента, сэр! Точняк, с таким языком вы бы там всех поразили!

Я подумал, что ирония ситуации заключается в том, что я даже от одного-единственного возницы ничего толком не могу добиться. Пожалуй, стоило переключить его внимание на фей и пикси.

Полагаю, ты искал фей? Тот круг тайного народца, который ты перебрал с утра, явно недостаточен.

Да разве ж то я? Разве я один там фей сыскиваю? — ухмыльнулся он.

Должен сказать, Энди, ты уже набрал целую толпу волшебных существ. Если там, на холме, еще и остались какие-то незнакомые тебе феи или пикси, следует немедленно исправить ситуацию — разве можно чувствовать себя спокойным, не собрав их всех?!

Эх! Для одной-то феи место сыщется! Я так понимаю, она куда-то задевалась со вчерашнего.

Нет, невозможно было побить Энди в этой игре, так что я сдался и замолчал. После паузы возница спросил:

Отвезти вас, сэр, на Ноккалтекрор?

Почему ты вдруг об этом спрашиваешь?

Я подумал, что вы довольны будете, коли повидаете мисс Нору.

Да боже мой, Энди, ты невыносим! Шутка шуткой, но есть пределы. И я никому не позволяю подшучивать надо мной, когда я не настроен на это. Если ты хочешь поговорить про мисс Нору, ступай к мистеру Сатерленду. Он там бывает каждый день и может охотно поддержать тему. Почему ты меня выбрал в качестве единственного исповедника? В конце концов, это непорядочно по отношению к девушке. Я уже готов возненавидеть ее, ни разу не увидев ее.

А, да ничего такого трудного не будет, не бойтеся! А вот чего такого бедняжка вам сделала, чтобы ее ненавидеть — кто вас разобидел?

О, прекрати! Не докучай мне, полагаю, нам скоро уже надо ехать домой. Ступай вниз, к трактиру, поболтай там с приятелями, а я приду следом, проверю, как идет работа.

Он ушел, но потом вернулся — чему я уже перестал удивляться. Мне хотелось кинуть в него чем-нибудь!

Послушайте совета, сэр, поезжайте на Шлинанаэр и поглядите на мисс Нору! — и с этими словами он поспешил вниз по склону.

Мне не стало легче, когда он скрылся. Никто не пришел ему на смену, и после бесплодных попыток всматриваться в поисках силуэта незнакомки я понял, что приближаются только тучи. Мне оставалось вздохнуть и спуститься с холма.

К тому времени, когда я уселся в экипаж, желание разговаривать окончательно меня покинуло. Я даже рабочим на прощание мало что сказал. Зато услышал комментарий Энди, обращенный к ним:

Не берите в голову, что он нынче такой молчун! Энто все из-за курения. Он спалил не меньше семнаццати сигар за энтот благословенный день. Сомневаетесь? Да чес-слово!

Наконец пришел вечер, и я смог спокойно, почти без разговоров, поужинать с Диком. Я знал, что он видел девушку, а он сразу понял, что я свою так и не встретил. Однако мы не обсуждали эту тему. Прежде чем расстаться, он сказал, что надеется в самое ближайшее время покончить с работой на Ноккалтекроре, и попросил меня заглянуть туда.

Приезжай, — сказал он, заметив мое сомнение. — Приезжай, мне нужен свидетель.

Я вынужден был обещать ему поддержку.

Энди явился утром в лучшем костюме, чисто выбритый и сияющий улыбкой.

Ты только погляди на него! — воскликнул я. — Тебе не кажется, что он приготовился к встрече с замечательной девушкой?

Можа, мы все получим свой шанс! — бодро отозвался он.

Было лишь десять часов, когда мы прибыли на Ноккалтекрор и прошли в сторону новой фермы Мердока. Ростовщик стоял в воротах с часами в руке. Едва мы приблизились, он заявил:

Я боялся, что вы опоздаете. Но вы появились минута в минуту. Не пора ли распрощаться с другом и приниматься за работу? — он был нарочито грубым, вероятно, напрашивался на ссору, так что я шепотом предостерег Дика.

Он ответил мне также шепотом:

Я вижу, что он пытается завязать ссору. Но сегодня меня ничто не заставит вспылить.

Затем Сатерленд достал из кармана записную книжку, полистал ее и извлек сложенный лист бумаги. Открыв его, он прочитал вслух:

«.. названный Эйхард Сатерленд волен привлекать к работе помощника, если сочтет это необходимым, по его собственному опыту и усмотрению». Видите, мистер Мердок, я действую строго в рамках нашего договора, не нарушаю предоставленных мне прав. Заявляю вам официально, что мистер Артур Северн любезно согласился на мою просьбу выступить сегодня в качестве моего помощника.

Мердок злобно уставился на него, но после короткой паузы открыл ворота и сказал:

Проходите, джинтманы.

Мы вошли.

Итак. Мистер Мердок, — деловито проговорил Дик, — что мы будет делать сегодня? Продолжим проверку болота на наличие железа или завершим обследование участка, намеченного нами вчера?

Закончим общую проверку!

Операция оказалась не такой сложной, как наше самостоятельное изучение другого болота. Мы просто проводили магнитом над поверхностью трясины, ориентируясь по намеченным квадратам, шаг за шагом отмечая на схеме пройденные участки. Нам попадались гвозди, подковы, мелкие куски железа, но ничего значительного или любопытного. Последняя часть болота располагалась совсем близко к дому. Это строение выглядело крепче и просторнее того, что принадлежало Мердоку раньше. Однако, в отличие от того, оно не было поставлено на скалу, а стояло в небольшом углублении. Дик привлек мое внимание к этой детали:

Мне кажется, что Джойс получил выгодное приобретение в обмен на это. Я бы не хотел жить в доме, который стоит вот так — в провале на краю трясины, причем на пути движения болота.

Даже если бы в нем жила и Нора?

О, это иное дело! С Норой я бы рискнул поселиться даже посреди трясины, если бы иного варианта не было.

Наконец, наше задание на день было исполнено, и мы собрались домой, как вдруг Мердок заявил с вызовом:

А теперь, сэр, будьте любезны явиться точно в назначенное время в понедельник утром.

Хорошо, — невозмутимо сказал Дик, и мы ушли; уже за воротами он обратился ко мне: — Давай пройдем по той тропе, Арт.

Мы двинулись вверх по склону, в сторону дома, где теперь проживал Джойс. Я заметил, что Мердок стоял у ворот и смотрел нам вслед. Мы остановились у входа на участок Джойса. Норы нигде не было видно, но сам Джойс стоял у порога дома. Я открыл ворота и шагнул вперед, а он прошел мне навстречу.

Добрый вечер, мистер Джойс, — сказал я. — Как ваша рука? Надеюсь, за это время она уже восстановилась. Возможно, вы не помните меня — я имел удовольствие доставить вас домой от миссис Келлиган в тот злополучный грозовой вечер.

Я вас отлично помню, — ответил он. — Я благодарен вам за помощь в трудную минуту, теперь уже все в порядке, — он с горькой усмешкой огляделся, а потом повернулся в сторону своей прежней фермы.

Позвольте представить вам моего друга, мистера Сатерленда, — сказал я.

Прошу прощения, сэр, не хочу быть грубым, но у меня нет ни малейшего желания с ним знакомиться. Мне и моим он не друг!

Честное лицо Дика залила краска стыда. На мгновение мне показалось, что он скажет нечто резкое, так что я поспешил вмешаться:

Это прискорбное недоразумение, мистер Джойс. Дик Сатерленд — порядочный и достойный джентльмен, он не делал ничего дурного ни вам, ни кому-либо другому. Об этом даже подумать невозможно!

Человек, который водится с моим врагом, не может быть мне другом!

Он вовсе не водится с ним, он его ненавидит. Он просто заключил с ним договор на проведение ирригационных работ в качестве ученого человека. Он даже не знал ничего о Мердоке к тому времени. Сейчас он питает к нему отвращение не меньше вашего.

В таком случае прошу прощения, сэр, — кивнул Джойс. — Никого не хочу судить несправедливо, пусть все будет по-честному.

Дело пошло на лад, к моему облегчению, Дик тоже повеселел. И тут мы заметили приближающегося Энди. Я мысленно заскрипел зубами в досаде — Энди преследовал меня повсюду, точно злой гений. Возница отвесил глубокий поклон и произнес:

Славный вечерок, мистер Джойс. Надеюсь, рука ваша лучшее стала? А как поживает мисс Нора?

От души благодарю, Энди. И рука, и девочка моя в порядке.

Она дома?

Нет! Этим утром она отправилась в монастырь и там останется до понедельника. Бедняжка, сердце ее разбито, она так любила свой дом, так все там обустроила. Я бы смирился со всем, но она… женщины такие чувствительные сердцем, не то что мы. Как все плохо для нее, бог знает!

Точняк! — серьезно подтвердил Энди. — Энти джинтманы, вот мистер Арт, например, так и не видал ее — с той ночи, а тама была сплошная тьма, глаз выколи, так он ее даже и не разглядел!

Надеюсь, вы еще увидите ее, если задержитесь в наших краях, — сказал Джойс. — Она скоро вернется. Она так хотела поблагодарить вас за доброту ко мне.

Я проведу здесь несколько дней и обязательно загляну к вам снова, если смогу.

Я тоже надеюсь снова посетить вас, мистер Джойс, — добавил Дик. — Теперь, когда мы познакомились.

Буду рад вам, сэр.

Мы все пожали хозяину руку и пошли прочь, но, когда дошли до ворот, нас ждал сюрприз: там стоял Мердок, воплощенная ярость, иначе и не сказать. Он немедленно набросился на Дика с гневной тирадой самого недостойного вида. Он сыпал ругательствами, называл его предателем, лжецом, вором и другими оскорбительными именами, упрекал его в том, что он

выдал его тайны и злоупотребил доверием. Дик с великолепным равнодушием выслушал этот поток брани, не переставая спокойно курить сигару. Когда красноречие Мердока иссякло, Дик заявил ровным холодным тоном:

Ну что же, теперь, когда вы достаточно высказались, вероятно, вы сможете назвать мне причину столь необычайного волнения?

Мердок вновь отверз фиалы гнева. На этот раз его оскорбления распространились на всех нас: меня он называл шпионом, который помогает предавать его, а Джойса — злонамеренным типом, устраивающим заговоры. Я бы точно вспылил и ударил мерзавца, но Дик взял меня за руку и прошептал слова предостережения:

Полегче, старина, полегче! Не станем терять свое преимущество. Разве имеют значение слова такого человека? Дадим ему веревку! Еще придет наше время, не бойся!

Я отступил, но, к несчастью, Джойс не выдержал. Он отреагировал прямо и откровенно:

Ты чего это язык распустил, мерзавец? Пришел сюда скандал устраивать? Чего же ты не остаешься на земле, которую отобрал у меня, грабитель? Я не то что эти джинтманы, которые не позволяют себе языки пачкать, я из такого же теста, что и ты, хотя надеюсь, что не такой волк, и кровь чужую не пью! Да как ты осмелился оскорблять тут кого-то? Я сам никогда лжи не говорил и никогда дурного в жизни не делал, не чета тебе! И я так тебе скажу, Мердок: я тебе цену знаю — и ты тут хоть лопни от ярости! И ты лучше меня не провоцируй, иначе я тебя так припечатаю, что могила поможет!

Повисла тишина. Мердок молча развернулся и стремительно пошел к своему новому дому. Мы с Диком попрощались с мистером Джойсом еще раз и наконец пошли к экипажу.

Глава IX Мои новые владения

На следующей неделе для меня наступило время глубокой горечи. Каждый день поднимался я на Нокнакар, и пока с нарастающим темпом внизу шли работы, отчаянно и безнадежно ждал свою прекрасную незнакомку. И все тщетно. В воскресенье Дик был там со мной, он был рад нашим успехам на болоте. По его расчетам, если работать с тем же усердием, к пятнице удастся полностью окопать границу трясины. Уже теперь началось просачивание воды в траншеи, так что мы обсудили меры по предотвращению этого, чтобы не подвергать риску рабочих.

Дик все время пребывал в отличном настроении. Его встреча с отцом Норы переменила его состояние и вселила надежды, теперь все казалось ему возможным. Он изо всех сил старался утешить и приободрить меня в нынешнем моем разочаровании. Конечно, пока сам он не видел девушку, но теперь отсрочка казалась ему не такой важной. А я в глубине души подозревал, что он не вполне искренне сокрушался о том, что и я в данный момент оказался лишен общения со своей незнакомкой. Я сделал такой вывод на основе его оговорок, он испытывал некоторые сомнения насчет браков между людьми разного социального положения — все дело было в его кристальной честности, с которой он рассматривал все свои принципы, все обстоятельства, стараясь учесть любые осложнения.

Однако мое сердце было разбито. Меня поглощала тоска, глодала тревога, я был в лихорадке. Я не мог ни есть, ни спать в должной мере. Бодрствовал я или дремал, мозг мой страдал от круговорота сомнений, предположений, страхов и надежд. Самое трудное в таком положении — полная неспособность на чем-то сосредоточиться. Я не мог открыто признаться в своей любви и в своей потере, не мог даже толком провести расследование, я не знал даже, кого именно искать! Я даже Дику не мог в полной мере передать все свои тревоги, все терзавшее меня смятение.

Любовь требует от нас смирения и молчания, но черты ее прорезаны по сердцу, а правила строги.

Не раз за эти дни я втайне покидал отель, когда все уже ложились спать, и брел в сторону холма Нокнакар. Проходя по селению, погрузившемуся в сон, я слышал, как кое-где лаяли собаки, но другие звуки не доносились до меня — разве что отдаленный шум прибоя. Не раз я промокал под дождем во время своих ночных прогулок — погода была весьма неустойчива. Но это меня не останавливало, физический дискомфорт даже нравился мне, он отвечал глубоким страданиям моей беспокойной души.

Я старался на такие ночные прогулки уходить пораньше, чтобы избегать разговоров и расспросов. Дня через три-четыре в отеле обратили внимание на состояние моей одежды и обуви и решили, что пора обратиться ко мне. Управляющий предостерег меня от одиноких блужданий в ночи, рассказав о двух опасностях: во-первых, в окрестностях в последнее время не раз замечали грабителей — бродяг и нищих, которые искали в темноте легкую добычу; во-вторых, напротив, я мог привлечь внимание полиции, которая склонна в любом одиноком ночном путнике подозревать разбойника.

Вторая опасность показалась мне даже более досадной, чем первая, так что я решил разумным оповестить всех о своей привычке к поздним прогулкам, чтобы избежать недоразумений. А потому я попросил миссис Китинг каждый вечер оставлять в моей комнате молоко и хлеб с маслом, так как после долгой ночной прогулки я могу проголодаться. Она выразила удивление, и я пояснил, что изучаю местные красоты, которые по ночам выглядят особенно удивительными благодаря эффектам лунного света. Мои намерения произвели сильное впечатление на хозяйку, и вскоре между слугами пошли слухи, которые моментально распространились далеко за пределы отеля и наконец достигли бдительного полисмена, уроженца Ольстера, который неожиданно нанес мне визит как-то утром. Я поинтересовался, чему обязан такой честью. Ответ его был вполне выразителен:

Насколько мне стало известно из полученной информации, э-э-э… Я счел своим долгом посетить вас в связи с э-э-э. вашим интересом к лунному свету.

Что вы имеете в виду? — я подчеркнуто удивился.

Э-э-э. вы в этих краях человек чужой. вы можете составить превратное мнение. э-э-э. полагаю, мой долг сообщить вам, что местные жители — сплошные лжецы, и не надо верить ни одному слову из того, что они тут вам понарассказывают.

Я в полном недоумении, — ответил я, — постарайтесь объяснить мне, что вы подразумеваете. Что здесь происходит?

Ну, я вот слышал, что вы по ночам бродите тут и там и что вы открыто всем говорите об этом, что, мол, вы интересуетесь лунным светом.

Дорогой сэр, кто-то сошел с ума! Ничего подобного я не говорил — собственно, я ничего толком не знаю о лунном свете.

Тогда почему вы ходите по ночам?

Просто осмотреть окрестности — ночью все выглядит иначе, в эффектах лунного света виды представляются особенными.

Значит, э-э-э. вы наслаждаетесь эффектами лунного света.

Боже мой! Я имею в виду пейзажи — чисто эстетический эффект светотени — кьяроскуро. Это так прекрасно!

О да! Теперь понимаю. В таком случае, э-э-э. нет причин беспокоить вас. Только позвольте вам сказать: опасное дело — ходить здесь по ночам. В этих краях немало людей, которые будут следить за вами. Пока вы находитесь в районе Ноккалтекрора, вам постоянно что-то угрожает. Вы уж э-э-э… ведите себя осмотрительнее. Как бы ночные прогулки не довели вас до беды. — И с этими словами он ушел.

Наконец я достиг такого отчаяния от своих бесплодных любовных переживаний, что почувствовал необходимость сделать что-нибудь для Дика, раз уж моя собственная жизнь не складывается и сделать ничего с этим я не могу. Мне пришла в голову идея выкупить у Мердока его владения на Ноккалтекроре, а затем отдать их моему другу. Ведь обладание этим местом смогло бы наладить его отношения с Джойсом, и тот не станет возражать против интереса Дика к Норе.

С этой целью я отправился на Ноккалтекрор в тот день, когда Дик должен был посетить Нокнакар и проверить, как там идут ирригационные работы. Я никому не сказал о своих планах и позаботился о том, чтобы Энди уехал вместе с Диком. Я не мог позволить этому настырному типу вмешаться в мой замысел.

Было уже за полдень, когда я добрался до Ноккалтекрора. Мердока я заметил на краю болота он что-то в одиночку исследовал там с помощью магнитов. Увидев меня, он страшно рассердился и набросился с обвинениями в том, что я пришел шпионить за ним. Я все отрицал и заявил, что ему должно быть стыдно за подобные подозрения. Мне совсем не нужна была ссора с ростовщиком, так что я старался быть предельно сдержанным и спокойным, а потом попытался объяснить ему, в чем заключается мое предложение.

Ему не терпелось прогнать меня прочь с болота, так что он повел меня в дом. Там я и рассказал, что хочу купить у него участок. Я полагал, что не стоит долго ходить вокруг да около, чтобы не провоцировать новую вспышку мнительности. Сначала мое предложение лишь возбудило его худшие подозрения, и он немедленно заявил об этом.

Ага! — воскликнул он с кривой усмешкой. — Значит, отдать вам мою землю, чтобы вы с мистером Сатерлендом запустили в нее руки поглубже. А он уже все мои тайны выведал и, должно быть, угадал, что именно я ищу. Я так и знал, что он предатель, а вы шпион!

Дик Сатерленд вовсе не предатель, а я не шпион. Мне еще не приходилось ни от кого слышать таких оскорбительных слов. Но, к несчастью, я уже и прежде слышал ваше мнение на мой счет, так что, полагаю, бессмысленно в чем-то пытаться вас убедить или разубедить. Но я пришел сюда, чтобы сделать вам простое и ясное предложение о покупке-продаже этого участка. Мне нравится это место, и я — или кто-то из моих друзей — поставлю здесь новый дом. Конечно, если вы не хотите продавать землю, это ваше право. Но постарайтесь при этом выражаться приличным образом.

Вероятно, моя речь произвела должное впечатление. По крайней мере, он слегка успокоился и сказал:

Я не собирался говорить что-то оскорбительное — а что до продажи, так я ничего не продаю, если не сам цену установил!

Ну что же! Почему бы не обсудить цену? Вы человек практичный, я тоже. Я хочу совершить покупку, у меня есть деньги, я могу позволить себе заплатить хорошую цену, если у меня есть желание что-то приобрести. Какие у вас могут быть возражения против продажи?

Вы отлично знаете, что я не стану продавать этот участок — по крайней мере, пока не буду, ни при каких условиях. Не расстанусь я с лакомым кусочком, который только что заполучил, пока сам не извлеку из него все, что мне надо. Что ищу — найду, потом и поговорим!

О, я вас хорошо понимаю! Ну что же, я готов пойти вам навстречу. Я хочу приобрести эту землю, и я готов подождать — выбирайте сами удобный вам срок. Вам хватит года на ваши розыски?

Он немного подумал, а затем достал какое-то старое письмо и произвел на его обороте некие вычисления. После этого он заявил:

Полагаю, вы заплатите всю сумму сразу?

Конечно, — ответил я, — в день заключения сделки.

Я был намерен сполна рассчитаться и подождать, пока мы сможем реализовать сделку, но в его манере читалась столь неприкрытая и отвратительная жадность, что я понял, что нельзя сразу отдавать ему деньги — сначала надо все оформить, получить землю и только тогда платить. И мое суждение явно оказалось верным, так как следующее его заявление было весьма откровенным:

Я за месяц получу все, что мне тут нужно. Ну, точнее сказать, недель пять. Но заплатите мне всю сумму целиком.

Конечно, — кивнул я. — Занимайтесь своими делами и дайте мне знать, какие условия вас устроят, а я обдумаю, насколько они подойдут мне. Полагаю, вы захотите встретиться с юристом, мы должны вызвать нотариуса, так что выбирайте подходящий день.

Я сам себе юрист! Не думаете же вы, что я стану доверять свои дела каким-то пронырам? Когда надо заверить документы, они нужны, а до того нечего им нос совать в мои дела. Если вы хотите узнать мою цену, я вам прямо сейчас ее назову.

Отлично, — я постарался скрыть, насколько доволен ходом нашего разговора.

Он назвал сумму, которая мне показалась совсем небольшой, так как я судил по цене на землю в добрых английских графствах. Однако мне было ясно, что ростовщик уверен, что сильно переоценил участок, — он смотрел на меня с вызовом и одновременно с хитрым видом.

Вы-то, наверное, захотите повидаться со своими юристами и все такое, — заметил он. — Так я не против, но только завершайте сделку быстро и держите данное слово. Я не привык обсуждать поставленные мной условия с посторонними. Если вы их принимаете, подпишите документ сейчас, что вы согласны купить землю и заплатите указанную сумму за месяц до того, как я передам вам участок во владение. А дату мы тоже укажем.

Хорошо, — сказал я. — Это меня вполне устраивает. Составим договор в двух экземплярах, подпишем их. Конечно, разумно потребовать, чтобы нотариус подготовил договор, как положено, — не в смысле изменения цены, а только по форме.

Это честно! — заявил он и присел к столу, чтобы достать бумаги.

Он и вправду имел некоторую юридическую подготовку — для ростовщика это обязательно. Он хорошо разбирался в законах и правилах, необходимых для ведения его дел. Насколько я мог судить, составленный им договор о купле-продаже был толковым и точным. Он включал описание продаваемого участка, цену, которая должна быть уплачена на имя Мердока в Банке Г элоуэя не позднее полудня 27 сентября, хотя платеж мог быть произведен ранее — в таком случае сумма сокращалась на два процента. Если деньги вносились в срок, земля переходила в мою собственность в полдень, в среду, 27 октября.

Мы оба расписались под документом, и он послал старую служанку в деревню за учителем, который мог засвидетельствовать заключение сделки и подлинность наших подписей. Я договорился, что пошлю документ своему юристу, чтобы он проверил и подкорректировал соглашение, и тогда я покажу предложенный им вариант Мердоку. После этого я вернулся в отель — как раз незадолго до возвращения Дика.

Друг мой пребывал в отличном настроении — его эксперименты на болоте шли удачно. Рытье траншей продвинулось так далеко, что глиняная стена, поддерживающая трясину, заметно ослабела, так что он смог пробить последний барьер на пути воды. И она стала немедленно просачиваться из болота в отверстие — причем не только с поверхности, но одновременно на всю глубину, прорезанную рабочими.

Эти первые полчаса суеты и торопливой работы — просто потрясающие, — с энтузиазмом рассказывал Дик. — Как жаль, что тебя там не было, старина. Ты бы получил увлекательный и полезный урок по природе болота и механизмам ирригации.

Меня вполне устраивало то, что он говорил без умолку, и я подбодрил его парой вопросов, так что он продолжил свои разъяснения:

Когда барьер на пути воды рухнул, глиняный пласт просто взорвался и разлетелся на куски, которые унесло первым потоком. Вероятно, за ним скопилось слишком много влаги — прямо у самого края. Так что траншея быстро очистилась. В итоге болото сверху, вода в середине и медленно течет вниз сквозь приготовленное нами отверстие. Я заметил, что мягкая часть трясины буквально поплыла. Естественно, сначала вытекает вода. Само болото, его подвижная масса, собирается за барьером, у самого отверстия, и давит на стенку, вытесняя воду. Конечно, это только первая стадия, вода будет вытекать из болота на протяжении нескольких дней, прежде чем ситуация стабилизируется, а затем мы сможем сделать в болоте другие отверстия и проверить, как работает моя теория насчет затвердения и остановки трясины. Меня только одно разочаровало.

И что же?

Все, что мы делаем на Нокнакаре, не слишком много дает для понимания ситуации с болотом Шлинанаэра, так как там я не нашел пока признаков скального основания, которое, согласно моему пониманию, должно лежать в основании блуждающего болота. Было бы у меня больше времени, я бы прорыл траншеи там, где болото было раньше и откуда оно ушло. Полагаю, теперь Джойс позволил бы мне сделать это — ведь старая часть от бывшей трясины находится как раз в его распоряжении.

Я оживился и ответил:

О! Я уверен, что он согласился бы! Но даже если бы он возражал, через месяц-другой все может установиться и наладиться.

Его ответ удивил меня:

Знаешь, Арт, боюсь, все слишком шатко и никто не может сказать, что случится через месяц или два. Могут произойти серьезные перемены.

Что ты имеешь в виду?

Все просто. Меня беспокоит положение дома Мердока. Все свидетельствует, что он стоит точно на пути болота — если, конечно, оно снова придет в движение. Я не удивлюсь, если окажется, что дом стоит над пустотой — точнее, над самой глубокой частью водного резервуара, там, где пласт горной породы под наклоном уходит в толщу горы. И меня тревожит погода — дожди могут напитать болото, и его уровень повысится. Не хотел бы я жить в этом доме недель через пять-шесть, если дожди не прекратятся.

Меня поразила неожиданная мысль…

Ты рассказал об этом Мердоку?

Конечно! Я считал себя обязанным предостеречь его.

Позволь полюбопытствовать: и когда ты ему об этом сказал?

Вчера вечером, перед уходом.

Меня словно громом поразило: так вот почему Мердок с такой готовностью продал мне землю. Мне больше не нужно было ничего объяснять, и я решил не упоминать о договоре купли-продажи. В итоге я просто спросил Дика:

И что же ответил наш вспыльчивый знакомый?

Он сказал — в своей обычной милой манере, — что все продлится так долго, как он сам того пожелает. А потом все может провалиться в тартарары — включая меня, добавил он явно от души.

Тем вечером, отправившись в свою комнату, я всерьез обдумал сложившуюся ситуацию. К добру или к худу, но я приобрел участок земли, и пути назад уже не было. Да я и не хотел отступать, так как видел в этом приобретении отличную возможность для Дика достичь желанной цели. Если мы преуспеем с осушением первого болота и сможем использовать приобретенный опыт в моих новых владениях, это заметно увеличит их ценность.

В итоге я принял решение на следующий день поехать в Гэлоуэй, чтобы проконсультироваться с юристом. Кроме того, я написал своему банкиру в Лондон распоряжение перевести сумму, необходимую мне для оплаты покупки, в Банк Гэлоуэя, открыв там по этому случаю счет на мое имя.

Наутро я отправился в Гэлоуэй и там после недолгих расспросов нашел юриста — мистера Кейси, о котором все отзывались с большим уважением. Я проконсультировался у него о моем приобретении. Он с полуслова понял меня и взялся за оформление процедуры по всем установленным правилам. Я попросил его хранить сделку в полной тайне. Он обещал учесть все мои пожелания — вплоть до того, что по приезде в Карнаклиф для окончательного совершения акта купли-продажи он зайдет к Мердоку, но не будет искать меня или демонстрировать наше знакомство. Мы расстались по-дружески после ужина, на который я его пригласил и за которым мы выпили пару бутылок доброго старого портвейна — самого лучшего, который только смогли получить. На следующий день к вечеру я вернулся в Карнаклиф и сразу встретил Дика.

Два дня после этого дела шли хорошо. Дик пребывал в отличном настроении, он периодически видел Нору и даже обменивался с ней приветствиями. Затем он поехал на Нокнакар и обнаружил большие перемены на болоте, которое и вправду стало плотным и почти твердым. Я упомянул о своей поездке в Гэлоуэй по банковским и прочим делам, но не вдавался в подробности. Утешением мне посреди личного разочарования служило то, что я заботился о будущем счастье друга.

На третий день должен был приехать мистер Кейси с готовыми бумагами, и сделка вступала в законную силу. Я приготовился немедленно осуществить платеж: в день окончательной регистрации покупки деньги должны были поступить на счет мистера Мердока. Первые два дня я почти полностью провел в Нокнакаре, формально — занимаясь наблюдением за ирригационными работами, но на самом деле в тщетных надеждах вновь увидеть мою незнакомку. Каждый раз ноги сами несли меня к вершине холма, и каждый раз я с прискорбием и разочарованием обнаруживал, что прекрасной девушки там нет. При каждом удобном случае я совершал эту печальную прогулку, и на второй день, а это было воскресенье, поднялся на холм утром и оставался там в течение нескольких часов — я питал надежду, что в какой-то момент она все же явится, ведь день выходной, и что может помешать ей вернуться!

Когда я поднялся на вершину, до меня донеслись звуки колоколов из разных часовен и церквей из приходов к западу от горы Нокнакар. Какими мирными и чудесными были эти звуки, далеко летевшие в прозрачном и прохладном сентябрьском воздухе! Мир снизошел в мою душу, ведь сила, увлекающая нас к добру и вдохновляющая, огромна и способна преодолевать гигантские расстояния — гораздо большие, чем пролетает самый чистый колокольный звон. Я подумал о теории волн, описывающей распространение света и звука; конечно, она точна применительно к нашему материальному миру, но разве может она управлять светом божественной любви или биением в унисон человеческих сердец?

Полагаю, в те дни я выглядел несчастным — я и чувствовал себя несчастным; и даже Энди прекратил грубоватые попытки поддразнить или раззадорить меня. Воскресным вечером, когда я вышел на широкую улицу позади отеля, он внезапно появился рядом и пошел со мной с самым что ни на есть загадочным видом, несколько раз он бросал на меня выразительные взгляды, вероятно, ожидая вопросов. Наконец он не выдержал и заговорил сам — драматическим полушепотом:

Разве можно ходить с разбитым сердцем! С вашим сердцем все в норме. Черт побери эту девчонку-фею! Точняк. Что она, с концами сгинула? Вот так дела! Никакого довлетворенья джинтману, совсем, совсем никакого с этими девчонками-феями. Эх! Ну вот совсем неохота мне смотреть, как добрый молодой джинтман вроде вас становится как Эоха Плакальщик, как называли в стародавние времена таких вот горюнов.

И кто же этот джентльмен, Энди? — поинтересовался я, старательно изобразив жизнерадостное любопытство.

Да что вы! Энто принс такой — женился он на девчонке-фее из таинственного народца, а ее утащили другие из ее соплеменников во главе с одним их властителем, что жил в том же холме. Точняк, обычно-те девчонки-феи выбирают себе мущщин из своих же и любят их лучшее и крепче, чем смертных. Так что возьмите мой совет, мистер Арт, пока хуже не стало! Подите и поглядите на мисс Нору, сразу позабудете всех энтих фей. Вот она-то реальная девушка, как мы с вами!

Я был слишком удручен и сердит, чтобы отвечать на эту чепуху. И не успел я еще собраться с силами и придумать, что сказать, Энди удалился, насвистывая нечто мелодичное — как многие люди его круга, он отлично умел свистеть, по-настоящему музыкально.

На следующий день мистер Кейси прибыл согласно нашей договоренности. Он заявил миссис Китинг, у которой не раз останавливался прежде, что у него дело к мистеру Мердоку. Между постояльцами принято было свободно вступать в разговор, представляться друг другу за обедом, который для всех накрывали в особой комнате, так что и мы беседовали на нейтральные темы. Улучив момент, когда никого не было рядом, он прошептал, что все бумаги готовы и Мердок также прислал ему все необходимые данные на участок, так что можно смело все подписывать в полном и окончательном варианте. Он также сообщил, что в тот же день планирует отправиться на Ноккалтекрор и останется на завтра, чтобы собрать подписи свидетелей, без которых сделка не считается совершенной.

На следующее утро, когда Дик вместе с Энди уехал на Нокнакар, а мистер Кейси — на Ноккалтекрор, я подготовился, чтобы последовать за юристом. Мы встретились в доме Мердока. Мистер Кейси в моем присутствии передал Мердоку письмо из банка, подтверждающее мое распоряжение о денежном переводе, который будет совершен, как только юрист сообщит о регистрации сделки.

Мы расписались под документами. Теперь земля была моей, хотя я и вступал в реальное обладание ею лишь 27 октября. Мистер Кейси забрал с собой заверенный экземпляр договора и акта купли-продажи, а также получил от меня в закрытом конверте распоряжение перевести собственность на имя Эйчарда Сатерленда. Из дома Мердока он прямиком отправился в Гэлоуэй, а я пошел побродить по окрестным горам, чтобы развеять хотя бы отчасти безграничную печаль и нарастающее отчаяние.

Глава X На полях утесов

Я шел по склону горы, пока не добрался до большого гребня скал, который, как объяснял мне Дик, защищал нижнюю оконечность фермы Мердока от западных ветров. Я поднялся на вершину, чтобы окинуть взглядом окрестности, и обнаружил, что хребет тянулся до самого

Змеиного перевала, до той точки, где я начал свое восхождение. Однако здесь я не находился прямо над морем, а передо мной простиралась территория, называемая местными жителями Полями Утесов. Это было очень странное и красивое место.

В нескольких сотнях футов подо мной раскинулось плато в семь-восемь гектаров, расположенное на высоте около двухсот пятидесяти футов над уровнем моря. С севера оно было защищено высокой скальной стеной, подобной той, на которой я в тот момент стоял, и, насколько я мог заметить, слои камня там чередовались в аналогичной последовательности.

В центре вздымалась массивная скала с плоской вершиной площадью около четверти гектара. Все плато, за исключением этого обнаженного каменного утеса, было покрыто зеленью. Оно орошалось небольшим потоком, падающим в глубокую узкую расщелину в скалах — там, где болото стекало в сторону нынешней земли Мердока. Трава казалась высокой, тут и там виднелись купы деревьев и кустарников — все низкорослые, за исключением нескольких каменных сосен, одиноко возвышавшихся над остальной растительностью и не уступавших яростному натиску западного ветра. Но вся красота пейзажа внезапно померкла для меня! На скалистом уступе, в самом центре плато, сидела девушка — в той самой позе, в какой я увидел ее впервые на вершине холма в Нокнакаре.

Сердце мое замерло, и в смятении и надежде, пробудившейся вновь в моей груди, казалось, весь мир наполнился солнечным светом. На мгновение я чуть не потерял сознание, колени задрожали, в глазах потемнело. Затем ужасные сомнения и подозрения вкрались в мою душу. Я не мог поверить, что вижу мою незнакомку — здесь и сейчас, когда я меньше всего ожидал встретить ее. Но следом пришло желание действовать.

Не знаю, как сделал первый шаг. До сих пор не могу понять, как искал путь к тому отдельно стоящему уступу скалы от гряды, с которой увидел девушку, скользил я или карабкался, шел в обход или напрямик. Все, что я могу вспомнить, как перебираюсь через большие валуны, а затем бреду сквозь высокую плотную траву у подножия скалы.

Там я остановился, чтобы собраться с мыслями, — хватило мгновения. Я был слишком охвачен порывом, чтобы долго раздумывать, и выбора у меня не было. Я помедлил лишь для того, чтобы не испугать незнакомку внезапным своим появлением.

Наконец я решился и поднялся на скалу. Я старался не шуметь, но не пытался скрываться. Она, очевидно, услышала шаги, потому что она заговорила, не оборачиваясь:

Мне пора идти?

Я не ответил, пересекая небольшое плато, и она вскочила и развернулась — взгляд ее пронзил меня насквозь, словно шпага, а сияющее солнце разогнало туман на душе.

Артур! — Она едва не рванулась навстречу мне, но потом резко остановилась, побледнела, а затем вспыхнула так, что заалели и щеки, и даже шея; она закрыла лицо руками, и мне показалось, что я разглядел слезы, блеснувшие между тонких пальцев.

Я стоял, как громом пораженный. Это и вправду была она — моя прекрасная незнакомка, сердце мое бешено колотилось от радости, долгая тоска и тревога покидали меня так, что все тело сотрясалось от дрожи, когда я воскликнул изменившимся, непривычным голосом:

Наконец, наконец! — И слезы хлынули из моих глаз.

Сухое и горькое горе сменилось оживляющей влагой счастья и восторга.

В одно мгновение я оказался рядом с ней и нежно сжал ее руку. Это был мимолетный жест, потому что она с громким вздохом отстранилась, но за секунду соприкосновения словно весь мир промчался передо нами, и мы поняли, что любим и любимы. Некоторое время мы стояли молча, а потом присели вместе на валун — она застенчиво выбрала место на небольшом расстоянии от меня.

Имеет ли значение, о чем мы говорили? Нам особо нечего было сказать, никаких новостей — старая-старая история, повторяющаяся снова и снова со времен Адама, который проснулся и обнаружил, что новая радость вошла в его жизнь. Тем, чья стопа ступала в Эдеме, слова не нужны; тем, кто еще не касался той священной земли, нет нужды объяснять — ибо их время познания еще впереди.

Лишь некоторое время спустя, когда мы уже сели и обменялись первыми нежными словами, такими милыми, хотя никому, кроме нас самих, они не показались бы чем-то большим, чем собрание банальностей, но такова природа любви, превращающей очаровательные пустяки в небесное чудо! — лишь после этого я заговорил о чем-то более серьезном и важном.

Скажи мне свое имя. Я так долго мечтал узнать его, все эти долгие, невыносимо пустые дни.

Нора — Нора Джойс. Я думала, ты знаешь.

Она застенчиво взглянула на меня, вспорхнули ресницы, легкая краска снова расцвела на девичьих щеках.

Нора! — я произнес это имя, и вся душа моя отозвалась трепетом. — Нора! Какое прекрасное имя! Нора! Нет, я не знал, если бы знал, зачем бы сидел я в ожидании на вершине Нокнакара? Я искал бы тебя здесь.

Я думала, ты помнишь меня с той ночи, когда привез домой моего отца, — в интонации ее просквозило разочарование, и я почувствовал холодок, пробежавший по спине.

Той ночью я не видел тебя. Было так темно, что я чувствовал себя слепцом, — я лишь слышал твой голос.

Я думала, ты запомнил голос, — разочарование не уходило.

Каким же я был глупцом! Голос, чудесный голос, который невозможно забыть!

Я подумал, что твой голос знаком мне, когда услышал его там, на холме, но когда увидел тебя и влюбился, с этого момента все прошлое померкло, прежний мир перестал существовать и мне не с чем стало сравнить!

Она привстала, но потом снова села на камень, покраснев — на этот раз, вероятно, от удовольствия, и я воспрял духом.

Меня зовут Артур, — я произнес фразу и вздрогнул от внезапной мысли — она ведь назвала меня по имени, едва увидев здесь сегодня, и как-то нелепо было теперь представляться, но я все же продолжил, опережая возможную ремарку: — Артур Северн, но, впрочем, ты это знаешь.

Да, я слышала, как о тебе говорили на Нокнакаре.

И кто же?

Энди, возница. В тот день — следующий после нашей встречи на холме — он увидел меня и мою тетю и подошел поздороваться.

Энди! Этот вездесущий Энди! Ну погоди! С тобой давно пора что-то делать!

Тетя? — переспросил я.

Да, моя тетя Кейт. Отец послал меня к ней, он хотел, чтобы я меньше смотрела, что делается в нашем прежнем доме, так как это огорчает меня, ведь там столько вещей, принадлежавших моей маме. Отец ужасно переживает за меня, а я за него. Было так трогательно, что он отослал меня, — он всегда очень, очень добр.

Он хороший человек, Нора, я знаю. Я лишь надеюсь, что он не возненавидит меня.

Но с чего бы? — удивилась она.

За желание увести его дочь. Не уходи, Нора. Бога ради, не уходи! Я не скажу больше ничего такого, что тебе не понравится, но если бы ты только знала, как я страдал с тех пор, как лишился возможности видеть тебя! Я боялся, что потерял тебя навсегда! Ты бы пожалела меня, правда! Нора, я люблю тебя! Нет-нет, выслушай! Ты должна выслушать меня. Я хочу, чтобы ты стала моей женой, я буду любить и уважать тебя всю жизнь. Не отказывай мне, дорогая, не прогоняй меня! Я люблю тебя, люблю!

Некоторое время Нора сидела молча. Затем серьезно посмотрела на меня, и в глазах у нее стояли слезы.

О, зачем вы такое говорите, сэр? Зачем? Отпустите меня! Не пытайтесь удержать! — мы оба встали. — Я не сомневаюсь, что у вас добрые намерения, что вы человек честный и порядочный, но мне нужно все обдумать. До свидания!

Она протянула мне руку, и я нежно пожал ее, не осмелившись сжать ее сильнее или удержать, — истинная любовь робка! Нора слегка поклонилась и пошла прочь.

Внезапно меня охватило отчаяние — словно накопившаяся за предыдущие дни тоска не оставила меня, а лишь притаилась, и теперь я понял, что все еще боюсь потерять мою любимую.

Постойте, Нора! Еще мгновение! — Она остановилась и обернулась. — Смогу я вновь увидеть вас? Не будьте жестокой! Скажите, что мы увидимся снова!

Ласковая улыбка скользнула по ее губам, но глаза были печальны.

Приходите сюда завтра вечером, если хотите, — сказала она, прежде чем уйти.

Завтра вечером! У меня есть надежда, с легким сердцем я смотрел, как удаляется тонкая девичья фигура через пастбище, затем между скал. Она была воплощенной грацией, красота и нежность этой девушки превосходили все, что я видел на свете. Когда она скрылась из виду, мне показалось, что солнце светит не так ярко и воздух стал холоднее.

Я еще долго сидел на валуне, мысли мои были исполнены сладости. Лишь смутное, не сформулированное четко опасение омрачало мои мечты — как будто впереди нас поджидала таинственная угроза. Наконец я встал и пошел по плато, взобрался на каменистую гряду и спустился с нее, направляясь в сторону Карнаклифа. И тут меня поразила неожиданная мысль: Дик! Я похолодел.

Как же Дик? Мое счастье — если меня и вправду ожидало счастье — будет основано на страдании моего друга. Может быть, в этом и есть причина серьезности Норы и ее сомнений? Может быть, Дик уже сделал ей предложение? Он ведь говорил мне, что беседовал с Норой, — а вдруг он совершил импульсивный поступок и не решился рассказать мне об этом? А если он сделал признание первым, то почему же не мог получить благоприятный ответ? И тогда Нора уже не свободна.

Как же я проклинал себя за потерянное время, как винил себя в том, что не отыскал девушку раньше, не выяснил, кто она и где живет! Ведь сколько раз Энди намекал на это. Он-то явно знал, что моя прекрасная незнакомка с горы Нокнакар не кто иная, как Нора! Сколько раз Энди направлял течение моих мыслей в строну Норы, сколько раз впрямую советовал сходить на Шлинанаэр и посмотреть на дочку Джойса! Да, следовало признать, что Энди прилагал массу усилий, чтобы помочь мне, надо отдать ему должное. Так кого мне винить? Не Энди и явно не Дика — благородного и верного друга. Разве Дик не спрашивал меня, кто та девушка, в которую я влюбился? Разве не признался он мне чистосердечно в своем чувстве лишь после того, как я заверил его, что это не Нора? Нет, у меня нет ни малейшего повода упрекать Дика!

Но где же справедливость? Теперь именно он оказывался в положении обманутого — хотя я не имел ни малейшего желания ввести его в заблуждение, рассказывая о своей любви. Я, только я был виноват перед ним. Что же мне делать? Дол жен ли я немедленно во всем признаться Дику? Сердце мое болезненно сжалось при этой мысли — да мне, собственно, и нечего пока было ему рассказать. До следующего вечера я сам не знал своей судьбы. А вдруг разумнее будет Дику не знать о моем увлечении Норой, если она отдаст предпочтение ему? Нора попросила время на раздумья. Если она прежде уже дала слово Дику, но сейчас ей надо обдумать мое предложение и готового отказа для меня у нее нет, честно ли будет сообщать сейчас Дику о ее сомнениях? А вдруг она решит сохранить верность данному ему слову? Не будет ли моя разговорчивость дурным делом по отношению и к ней, и к нему? Нет! Я не должен ничего говорить ему — по крайней мере, пока не будет полной ясности.

Но как избежать признания, если разговор подойдет слишком близко к опасной теме? Хуже того! Я не упоминал о своих недавних визитах на Ноккалтекрор, хотя, видит Бог, я действовал не в свих интересах, но исключительно ради счастья друга! Но теперь такое объяснение будет казаться невероятным.

Все эти мысли крутились в голове, пока я шел к отелю. И в конце концов я принял решение не спешить туда, а пойти куда-нибудь в другое место и задержаться там допоздна. В таком случае я смогу избежать встречи с Диком и любых разговоров. Назавтра я смогу вернуться в Карнаклиф, а к вечеру, в то время, когда риска столкнуться с Диком не будет, пойду на Шлинанаэр, снова увижу Нору и получу от нее определенный ответ. И никто, никто не будет заранее знать об этой встрече. Я свернул на дорогу, что вела в Эондвуд, а оттуда послал Дику телеграмму: «Дошел до Эондвуда, очень устал, переночую тут, вероятно, вернусь завтра».

Долгая прогулка пошла мне на пользу, так как я и вправду устал, и, несмотря на все пережитые волнения и на хоровод тревожных мыслей, уснул быстро с именем Норы на устах, и спал крепко.

На следующий день я добрался до Карнаклифа после полудня. Там я узнал, что Дик вместе с Энди уехал на Ноккалтекрор. Я подождал, пока не пришло время им возвращаться, и тогда сам двинулся в путь. В полумиле от горы я свернул с дороги и сел под деревьями в стороне, где меня никто не заметил бы. Вскоре я увидел, как проехал мимо Дик в экипаже, которым управлял Энди. Когда они скрылись вдали, я отправился на Поля Утесов.

Я шел туда со смешанными чувствами. Надежда и радость при воспоминании о вчерашней встрече с Норой, волнение перед новым свиданием, мысли о счастье или несчастье, ожидавшем меня впереди, и ужасная тревога. Колени мои дрожали, я испытывал слабость, взбираясь в гору. Наконец я пересек плато и сел на вчерашний валун.

Вскоре появилась девушка. Она изящно ступала по камням, легко продвигаясь вверх по склону. Нора была бледна, но, когда она приблизилась, я заметил, что глаза ее были ясными и спокойными. Я поспешил ей навстречу, и мы молча взялись за руки. Затем мы сели на прежний камень, и девушка была явно менее застенчива, чем накануне, хотя и вела себя больше как девочка, чем как взрослая женщина. Я заговорил, стараясь справиться с внезапной хрипотой, вероятно, порожденной волнением:

И что же?…

Она с милой улыбкой взглянула на меня и ответила мягко:

Мой отец нуждается во мне, и я не могу пренебрегать этим. Он совсем один: он потерял мою маму, а брат далеко, его жизнь будет протекать совсем в других сферах. Он потерял землю, которой так дорожил, в которую вложил столько сил, она ведь была нашей очень, очень давно. Сейчас он печален, одинок, он чувствует, что стареет. Как я могу его оставить? Всю жизнь он был добр ко мне, он так трогательно обо мне заботился! — глаза ее наполнились слезами.

Мы все еще держались за руки, и это дарило мне надежду и придавало отвагу.

Нора! Скажите мне — есть ли другой мужчина между вами и мной?

О нет, конечно нет! — воскликнула она без малейших колебаний.

С моего сердца словно огромный камень свалился. Но жалость к другу не могла оставить меня. Бедный Дик! Бедный Дик! Мы с Норой несколько мгновений сидели молча, мне нужно было собраться с духом, чтобы задать следующий вопрос.

Нора… — я остановился, а она взглянула мне в глаза. — Нора, если бы у вашего отца не все было потеряно, если бы у него было в жизни важное дело, чувствовали бы вы себя свободной дать мне согласие?

О, не спрашивайте. Не спрашивайте меня! — умоляющим голосом проговорила она.

Я был искренне тронут такой нежной мольбой, но не мог отступить.

Я должен, Нора! Поймите, я должен, я буду терзаться. Пока вы не дадите мне ответ. Проявите милосердие! Будьте сострадательной! Скажите, вы любите меня? Вы знаете, что я люблю вас, Нора. О боже! Как я люблю вас! Вы для меня весь мир, вы единственная! Я люблю вас всеми фибрами своей души, всем сердцем! Так скажите же, вы любите меня?

Краска залила лицо девушки, и она робко спросила меня:

Должна ли я отвечать?

Да, Нора!

В таком случае, да, я люблю вас! Помоги нам Господь! Люблю вас, люблю, — и она едва ли не вырвала свою руку из моей, чтобы закрыть ладонями лицо — слезы потекли по ее щекам.

Исход такой сцены мог быть один: в следующее мгновение она оказалась в моих объятиях. Нас охватила внезапная волна страсти, подобная взрыву, стихийному потоку. Она спрятала лицо у меня на груди, но я нежно приподнял его — и наши губы встретились в долгом, пылком и нежном поцелуе.

Потом мы сидели на валуне, рука об руку, и шептались, признаваясь друг другу в своих чувствах, обменивались маленькими трогательными секретами. Это был триумф любви. Еще недавно мы не знали, суждено ли нам быть вместе, нас разделяло столько невысказанных страхов и сомнений, а теперь сердца наши бились в унисон, мы пребывали в полном согласии, дышали одним дыханием. Пусть прошлое остается в прошлом, пусть мертвые хоронят своих мертвецов, а любовь живет лишь настоящим, мгновением счастья, сиянием истинной радости.

Однако и в прошлом мудрые люди понимали человеческое сердце — не случайно бабочку выбрали символом души, радуга рождается не ярким светом, а тем, что пробивается сквозь дождевые облака, а любовь, словно бабочка, подобна радуге — многоцветной и мимолетной, порхающей на воздушных крыльях!

Мы не спешили покинуть чудесное место свидания. Высоко над нами вздымались древние скалы, зеленые просторы лежали перед нашими ногами, вдали простиралась сияющая панорама заката и мягкая полутьма над морем.

После первой горячки мы почти не говорили, просто сидели, взявшись за руки, но тишина казалась нам поэзией, шорох моря и биение наших сердец звучали, как хвала природе мира и божественной красоте.

Мы больше не говорили о будущем, мы знали теперь, что любим друг друга и нам нечего было бояться будущего! Мы были счастливы! После еще одного поцелуя мы расстались в тени скалы, и я наблюдал, как она идет к дому, и только потом я двинулся своей дорогой. У подножия горы я встретил Мердока, который покосился на меня весьма мрачно и что-то невнятно проворчал в ответ на мое сдержанное приветствие.

Я понимал, что этим вечером не увижу Дика. На самом деле я никого не хотел видеть в тот момент, а потому долго сидел, не доходя до поселка, и слушал шум прибоя, доносившийся с отдаленного пляжа. А потом я отправился бродить в ночи, не слишком удаляясь от горы, так что снова и снова видел на расстоянии коттедж, где спала Нора.

Рано утром я снова пошел в Эоундвуд и там лег спать — и провел в постели значительную часть дня. Проснувшись, я задумался о том, как преподнести новости Дику. Я знал, что сделать это теперь надо как можно скорее. Сперва я хотел написать ему и все объяснить, прежде чем мы снова встретимся, но потом пришел к выводу, что это скверный вариант, — я буду выглядеть трусом, предающим доверие искреннего друга. Можно было дождаться его возвращения в Карнаклиф и тогда все ему рассказать, как только мне представится первая возможность.

Так что я поехал в Карнаклиф и там с нетерпением ждал друга. Я надеялся, что еще не поздно будет после нашего разговора поехать на Шлинанаэр, чтобы увидеть Нору — или хотя бы дом, где она находится.

Дик прибыл чуть раньше обычного, и даже через окно я заметил, что он выглядит мрачным и встревоженным. Он сразу поинтересовался, на месте ли я, и, получив утвердительный ответ, заказал ужин, причем попросил поторопиться, а затем он прошел к себе в комнату. Я не спускался, пока меня не позвал официант, который сообщил, что стол для нас накрыт.

Следом за мной подошел Дик, который сердечно приветствовал меня.

Привет, Арт, дружище! Я рад, что ты вернулся. Думал, что уже потерял тебя.

У нас, как выяснилось, не было особого аппетита, хотя нам предоставили столь щедрое угощение, что пришлось есть хотя бы из чувства благодарности. Когда ужин закончился,

Дик предложил мне сигару, закурил и сказал:

Давай прогуляемся, Арт. У меня есть к тебе разговор.

Я видел, что он изо всех сил старается быть спокойным и непринужденным, но голос его дрогнул, что было весьма необычно. Когда мы проходили через холл, миссис Китинг передала мне только что доставленные письма.

Мы с Диком вышли на широкую песчаную полосу, протянувшуюся к западу от Карнаклифа и обнажавшуюся во время отлива. Мы отошли достаточно далеко от домов, когда Дик наконец обернулся ко мне и сказал:

Арт, что происходит?

Я мгновение колебался, так как не понимал, с чего именно начать, — вопрос был слишком неопределенным и внезапным, так что я растерялся. Но Дик продолжал:

Арт, я всегда верил в две вещи, и я не откажусь от них без борьбы. Во-первых, я убежден, что едва ли на свете найдется много такого, что невозможно объяснить логически.

Во-вторых, честный человек не может в одно мгновение стать бесчестным. Арт, ты ничего не хочешь мне рассказать?

Хочу, Дик! Мне многое нужно тебе рассказать, но что именно ты сам хочешь от меня услышать? — я внезапно осознал, что разумнее будет поинтересоваться тем, что он подразумевает, а не начинать с того, что представляется наиболее важным мне.

Хорошо, тогда позволь задать тебе несколько вопросов! Разве ты не говорил мне, что та девушка на холме, в которую ты влюбился, вовсе не Нора Джойс?

Говорил и сам так считал, но я ошибался. В тот момент я не знал, кто она, и только теперь снова нашел ее, но мы с тобой с тех пор еще не виделись.

Мы не виделись? Но разве ты не знал, что я люблю Нору Джойс? И что я только жду подходящий момент, чтобы сделать ей предложение руки и сердца?

Конечно, знал! — Тут мне нечего было добавить, я слишком долго действовал только ради себя, погруженный в собственные чувства.

И разве в последние дни ты не посещал Шлинанаэр? И не постарался удержать эти визиты в тайне от меня?

Все так, Дик.

И ты не собирался просветить меня на этот счет?

Напротив. Но изначально визиты были предприняты в твоих интересах, — я остановился, заметив выражение удивление и отвращения на лице друга.

В моих интересах? В моих интересах! Артур Северн, и что же — в моих интересах ты попросил Нору Джойс выйти за тебя замуж? Я и мысли не допускал, что ты можешь поступить непорядочно, тем более по отношению к ней — к женщине, о которой я сказал тебе, что она моя любовь, что я хочу жениться на ней. Ты уверял меня, что не любишь ее, что твое сердце принадлежит другой женщине! Мне ненавистно говорить все это, Арт! И ты еще говоришь мне о моих интересах. И в чем же они, эти интересы? Может быть, в моих интересах ты, богатый человек, купил дом, который она так любит? В то время как я, бедный, вынужден стоять в стороне и наблюдать, как угасает ее отец, потому что у меня нет средств, чтобы выручить его, чтобы разорвать этот мерзкий мне договор с ростовщиком, поставивший меня в ложное положение в ее глазах…

Наконец я увидел просвет. По крайней мере, на это я знал, что ответить.

Да, Дик, именно это было сделано ради тебя!

Он отшатнулся и замер.

Попробуйте объяснить это, мистер Северн, потому что это крайне странное заявление.

И тогда я рассказал ему все с предельной искренностью и простотой, ничего не утаивая. Как я надеялся поддержать друга в его любви, раз уж моя оказалась столь безнадежной. Как я купил участок в надежде передать его Дику, чтобы он смог своими руками утешить и поддержать любимую. Как это и только это привело меня на Шлинанаэр, и как случилось, что именно там я встретил свою незнакомку, и как обнаружил, что она и есть Нора. Я рассказал о том, как сделал ей предложение, признался, как в смятении страсти я позабыл о нем. Он пожал плечами, услышав об этом. Я признался, в какой тревоге ждал ее ответа, как и почему остался в Эоундвуде, чтобы избежать встречи с ним и не предать их обоих. А затем я передал ее слова — как она дорожит отцом и не может покинуть его, когда он в беде. Я постарался ограничиться беглым упоминанием наших любовных признаний, чтобы не причинять ему лишнюю боль. Но я не мог солгать ему и в этом. Когда я закончил, он сказал:

Арт, моя душа разрывалась от сомнений!

Я вспомнил, что в кармане моем лежат письма, доставленные только сегодня, к вечеру.

Среди них должен быть пакет документов от мистера Кэйси из Гэлоуэя. Я торопливо вынул письма и нашел нужное, а затем протянул его Дику.

Вот нераспечатанное письмо. Открой его и суди сам. Я знаю, что тебе достаточно моего слова, но эти документы красноречиво говорят о моих намерениях.

Дик взял письмо и сломал печать. Он прочитал сопроводительное послание мистера Кэйси, пролистал бумаги в слабом свете заходящего солнца. Это не заняло много времени.

Закончив, он некоторое время стоял молча, опустив руки. Потом он шагнул ко мне, положил ладонь мне на плечо и посмотрел в глаза.

Слава богу, Арт, я рад, что между нами нет обмана и горечи. О, друг мой! — он подавил рыдания. — Сердце мое разбито. Свет ушел из моей жизни.

Странное дело, но печаль охватила его лишь на мгновение, а потом он мотнул головой и заговорил по-другому:

Ладно, друг мой, по крайней мере, лишь один из нас страдает. И, слава богу, мою тайну знаем лишь мы двое, никто больше не подозревает о моих чувствах. Она не должна узнать об этом! Расскажи мне все, не бойся ранить меня. Отрадно знать, что вы — и ты, и она — будете счастливы. Кстати, это лучше разорвать, документ не понадобится! — И с этими словами он решительно порвал договор, передававший права на участок ему; потом он снова положил мне руку на плечо, словно мы были двумя мальчиками, которые стояли посреди сгущавшейся темноты.

Хвала Господу за щедрый дар честной мужской дружбы! Хвала Господу за сердце друга, которое может страдать и, несмотря ни на что, оставаться верным! И прежде всего хвала за те уроки доверия и прощения, смирения и жертвенности, которые преподал всем нам Сын Божий, память о котором хранят сыны человеческие.

Глава XI Un mauvais quart d'heure[5]

Когда мы шли назад к отелю, Дик сказал: — Не унывай, дружище! Тебе не стоит падать духом. Ступай к Джойсу. Будь уверен, он не встанет на пути дочери к счастью. Он хороший человек и очень любит Нору — а кто бы не любил! — он помедлил немного, вздохнул и отважно продолжил: — Так благородно с ее стороны жертвовать собой ради благополучия близкого человека, но она не должна так поступать. Постарайся все уладить завтра с Джойсом! А я пойду на Нокнакар, вместо того чтобы работать с Мердоком, так всем нам будет удобнее.

После этого монолога он пошел в отель, а я почувствовал, что с души моей словно камень свалился.

Когда я уже раздевался ко сну, в дверь постучали, и я пригласил войти. Это был Дик. Я видел его внутреннюю борьбу и теперь мог засвидетельствовать, что благородство взяло верх над всеми иными порывами.

Арт, я хотел тебе кое-что еще сказать, — начал он. — Полагаю, сейчас самое время. Я бы не хотел оставить недосказанность между нами. Уверяю тебя, что все подозрения в твой адрес рассеялись и я нисколько не сомневаюсь в твоей дружбе и честности! Ты веришь мне?

Конечно!

Ты не должен предполагать во мне потаенных мотивов или скрытого умысла. Я все обдумал, пытаясь проникнуть в самую суть произошедшего, и я не вижу иного варианта. Мы и словом не обменялись с Норой. Она тоже не для меня. Я редко видел ее, хотя и одного взгляда достаточно, чтобы поразить меня в самое сердце. Я рад, что узнал истинное положение дел, пока не стало слишком поздно. Могло быть гораздо хуже! Намного хуже! Боюсь, что даже в романах герои не страдают от разбитого сердца при встрече с девушкой, с который они даже не успели познакомиться. Внешнее впечатление не должно оказывать на нас столь сокрушительного воздействия! На этот раз затронуто не самое сердце мое, а лишь кожа, и хотя она болит, но это не смертельная рана! Я подумал, что будет нечестно не поделиться этими мыслями со старым другом. Я не хочу, чтобы ты полагал меня глубоко несчастным. Обещаю, что завтра я буду в полном порядке и смогу наслаждаться видом вашего счастья — дай бог его вам обоим! Надеюсь, что так будет.

Мы пожали друг другу руки — я думаю, что в тот момент дружба наша окрепла. А когда минуты волнения прошли, Дик заговорил снова:

Есть нечто странное в этой легенде, не правда ли? Змей все еще внутри горы, если не ошибаюсь. Он рассказал мне о твоих визитах, о продаже участка лишь для того, чтобы ввести меня в заблуждение. Но время приходит, святой Патрик одержит окончательную победу над злом!

Но гора и вправду удерживает нас, — заметил я, невольно содрогнувшись при этой мысли. — Мы еще не завершили свое дело, хотя я уверен в благополучном исходе.

Он улыбнулся с порога и закрыл за собой дверь.

На следующее утро Дик направился на Нокнакар. Еще накануне вечером он договорился с Энди, что тот отвезет его, так как я предпочел пойти на Шлинанаэр пешком. У меня было тому несколько причин, но главная — и я почти убедил себя, что она действительно главная, если не единственная, — состояла в том, что я не хотел присутствия Энди, его безграничного любопытства и дерзости. Однако была и другая, потаенная причина: за время прогулки я мог собраться с мыслями и набраться отваги для того, что французы называют un mauvais quart d’heure — эти ужасные четверть часа.

Во всех случаях, при любых обстоятельствах это можно счесть тяжелым испытанием для молодого мужчины. И дело не в реальных причинах — всегда остается страх, что существует какая-то ужасная, скрытая, неизвестная тебе возможность, которая может разрушить все твои надежды и превратить тебя в нелепого и смешного глупца! Я перечислял в уме собственные достоинства, отлично понимая, что имею самые прочные основания для надежды. Я был молод, неплохо выглядел, Нора любила меня; у меня не было в прошлом никаких позорных тайн или проступков, которые сделали бы меня нежелательным претендентом. Учитывая все обстоятельства, я находился в социальном положении и материальном достатке, которые соответствовали самым дерзким мечтам фермера — как бы амбициозен он ни был в поисках счастья для своей дочери.

И все же в тот день долгие мили дороги казались мне непривычно трудными, а сердце мое то и дело уходило в пятки от страха. Смутные терзания и тревоги пробуждали во мне почти непреодолимое желание убежать. Я могу сравнить те свои чувства с волнением маленького ребенка, которому предстоит впервые окунуться в море, — смесь восторга и ужаса.

Однако всегда остается некий затаенный страх перед важным моментом, смутное желание бежать прочь, хотя иное желание направляет стопы его в правильном направлении, побуждая к решительным поступкам. В противном случае не нашлось бы молодого человека, готового просить руку возлюбленной у ее родителей. Теперь мне предстояло преодолеть страх. С деланой отвагой я подошел к дому Джойса. Еще издалека я увидел его в поле недалеко от коттеджа и свернул с основной дороги.

Даже в тот момент, когда волнение достигло предела, я не мог не вспомнить утренний разговор с Энди, инициатором которого был, конечно, он, а не я. После завтрака я находился в своей комнате, пытаясь настроиться на предстоящее важное событие, а также размышляя о том, как и когда мне удастся сегодня увидеть Нору, как вдруг в дверь постучали, робко, но торопливо. Я пригласил войти, и в приоткрытую дверь просунулась голова Энди, а затем и все его тело, как-то странно изогнутое, оттого что он так и не открыл дверь полностью. Оказавшись внутри, он закрыл створку и, приложив палец к губе, таинственно прошептал:

Мистер Арт…

Да, Энди, что тебе нужно?

Говорите тише! Точняк, дело тонкое, надобно не шуметь.

Я уже догадался, к чему он клонит, так что поспешил прервать его, не желая очередного длинного представления, порядком мне надоевшего.

Итак, Энди, если ты намерен нести чушь по поводу мисс Норы, я даже слушать тебя не стану.

Да чего вы, сэр, дайте слово сказать! Я тока не хочу, чтобы мистер Дик услыхал. Послушайте совета, сэр! Сходите вы на Шлинанаэр! Вы там точняк увидаете такое, чего не ждете, — он снова придал лицу фальшивую многозначительность и в то же время грубоватую иронию.

Нет-нет, Энди! — я постарался, чтобы мои слова звучали как можно печальнее. — Я не смогу увидеть там никого нежданного.

Люди толкуют, сэр, феи такие разные формы принимают на себя, просто диво. А вдруг ваша девчонка-фея сбежала на Шлинанаэр? Феи-то любят порой бродить среди смертных.

Выпей воды, Энди! Ты не в себе.

Энто я-то не в себе? Да я здоровее и толковее тута всех. А вот фея ваша мало ли куда сбежала.

Ах нет, Энди, — заявил я меланхолично, хотя мне было уже очень трудно подавлять смех, — моя фея исчезла навеки. Я никогда больше ее не увижу!

Энди пристально посмотрел на меня, потом подмигнул и хлопнул себя по бедру:

Черт! Вот сдается мне, что вы, сэр, почти исцелились. Вы-то весь такой печальный и нервический, ну… тока если фея исчезла, почему бы вам не сходить да не познакомиться получше с мисс Норой? Точняк, ее вид вас окончательно долечит от всяких фейских наваждений, вот слово даю! Ступайте, ступайте, сэр, повидайте ее прям сегодня!

Я покачал головой:

Нет, Энди, я не пойду сегодня смотреть на мисс Нору. У меня другие планы!

Ну и ладно! — он старательно изобразил безразличие. — Не хочете идти туда, так и не больно надо. Но тока вы кругом неправы. И если уж дорога поведет вас на Шлинанаэр, не откажитесь повидать старика Джойса, а? Я так думаю, он страшно рад будет вас повидать.

Несмотря на все усилия, я почувствовал, что краснею до корней волос. Энди изучающе посмотрел на меня, а потом сказал с внезапной серьезностью:

Если уж ваша девчонка-фея окончательно обратилась в настоящую фею и упорхнула совсем, вдруг старик Джойс обернется для вас лепреконом! Вы тока его словите! Упомните, с лепреконами главное дело — раз упустишь и не словишь больше никогда! Но если ухватить покрепче, они вам прям все желания исполнят! Можа, я и чепуху скажу, но тока люди говорят, вожусь я с джинтманом, который сам, похоже, немного из таинственного народца, связан не тока со смертными, но и с феями и пикси! До свиданьица, сэр, и удачи вам! — он ухмыльнулся и поспешил прочь.

Оставшись один, я пробормотал себе под нос:

Если уж кто и связан с таинственным народцем, отважный мой Энди, так это ты сам. Похоже, от тебя ничего не утаишь!

Вся эта сцена, как живая, предстала передо мной, когда я подходил к участку Джойса. Я не мог забыть советы Энди, какими бы странными они ни казались. Похоже, он знал больше, чем показывал, хотя и демонстрировал немало. Он определенно давно догадался, кем была моя прекрасная незнакомка с Нокнакара. И сейчас он догадывался о цели моего визита на Шлинанаэр. Либо знал, либо догадывался. Но мне и впрямь ведь предстояло встретиться с Джойсом.

В глубоком смущении моем советы Энди служили ориентирами. Он знал людей, отлично знал Джойса. Он видел определенную угрозу моим надеждам и планам, а потому подсказал способ добиться цели. Я уже заметил, что Джойс был человеком гордым и, скорее всего, упрямым. Жизненный опыт подсказывал мне, что нет препятствия труднее, чем гордость упрямца. Со всем пылом влюбленного сердца я молился, чтобы на этот раз его гордость никоим образом не обернулась против меня.

Я пошел прямо к нему и, приблизившись, протянул ему руку. Он выглядел немного удивленным, но пожал ее. Я чувствовал, как отвага моя тает, так что собрал ее остатки и бросился в бой.

Мистер Джойс, я пришел поговорить с вами об очень важном и серьезном деле.

Сурьезное дело? И оно ко мне?

Именно так.

Слушаю! Полагаю, новые неприятности?

Искренне надеюсь, нет. Мистер Джойс, я прошу у вас благословения на брак с вашей дочерью!

Если бы я внезапно на его глазах обернулся птицей и улетел в небо, вероятно, поразил бы его меньше. Пару мгновений он молча смотрел на меня в изумлении, а потом механически повторил:

Брак с моей дочерью…

Да, мистер Джойс! Я люблю ее всем сердцем! Она настоящее сокровище, и если вы дадите свое согласие, я буду счастливейшим человеком на свете. Я располагаю средствами, я крепко стою на ногах, и, полагаю, я человек порядочный и весьма состоятельный.

Да уж, сэр, в энтом не сумневаюсь. Мне приятно слышать от вас такие слова. Но вы же никогда не видели мою дочь — разве что в темноте, когда подвозили меня домой.

Я видел ее несколько раз и даже говорил с ней. Но достаточно и одной встречи, чтобы влюбиться в нее!

Вы видели ее и ничего мне не сказали? Пойдемте со мной! — он широкими шагами пошел к коттеджу, распахнул дверь и жестом пригласил меня войти, а затем последовал за мной. Комната служила разом и кухней, и гостиной. Нора была занята шитьем. Увидев меня, она встала, нежная краска разлилась по ее лицу, моментально сменившись бледностью, когда она заметила выражение лица своего отца. Я шагнул вперед и взял ее за руку, но когда отпустил, рука безжизненно упала вдоль тела.

Дочь, — сурово, но отнюдь не сердито произнес Джойс, — ты знаешь этого джентльмена?

Да, отец!

Он говорит, что вы несколько раз встречались. Это правда?

Да, отец, но.

Но ты ничего не говорила мне! Как такое возможно?

Мы встречались случайно.

Всегда случайно?

Я счел за лучшее вмешаться:

С ее стороны всегда случайно.

Он перебил меня:

Прошу прощения, молодой джентльмен, но я хочу услышать ответ дочери. Говори, Нора!

Всегда, за исключением одного раза, когда я обещала передать сообщение. То есть своего рода сообщение — от меня самой…

Что за сообщение?

О, папа. Прошу, не заставляй меня отвечать! Позволь, я все скажу тебе наедине. Я ведь всего лишь девушка — мне трудно так вот говорить обо всем.

Голос его дрогнул на следующей фразе:

Если это то, о чем говорил со мной молодой джентльмен, полагаю, его присутствие тебе не должно помешать.

О, папа! — она взяла его за руку, и он не отстранился. — Папа, дорогой, что я сделала такого, что лишилась твоего доверия? Ты ведь всегда знал, что можешь полагаться на меня. Прошу — поговорим наедине!

Я больше не мог молчать. Я не мог вынести умоляющего взгляда возлюбленной, ее смущения и огорчения — какова бы ни была причина.

Мистер Джойс, вы должны позволить мне говорить! Во имя того, чтобы не мучить женщину, которая вам так дорога! — он обернулся ко мне, но ничего не сказал, так что я счел это за разрешение продолжить. — Нора, — он вздрогнул, когда я произнес ее имя, — ни в чем не виновата. Я случайно встретил ее на вершине Нокнакара, куда поднялся, чтобы полюбоваться видом. Я понятия не имел, что там кто-то есть, но влюбился в нее с первого взгляда. Я пришел туда на следующий день и долго ждал в надежде увидеть ее снова — и она пришла, но в итоге я так и не узнал, кто она, как ее зовут. Я искал ее снова и снова, день за днем, но она больше не приходила. А поскольку я не знал, кто она, откуда пришла, я не мог понять, что мне предпринять. Затем, после многих дней разочарования, я снова случайно увидел ее — на этот раз на Полях Утесов три дня назад. Я не мог упустить шанс и признался ей в любви, просил стать моей женой. Она ответила, что ей нужно все обдумать, и оставила меня, пообещав дать ответ следующим вечером. Я снова пришел на Поля Утесов и получил ответ.

На этом месте Нора резко отвернулось, громко вздохнув, а потом заговорила торопливо и горячо:

О нет-нет! Не надо так торопить события! Я не хочу причинить вред отцу!

Дочь, я так понимаю, все и так уже решено, о чем теперь ты тревожишься? Но почему ты ничего мне не сказала?

Сэр, Нора заслуживает полного доверия. Она сказала мне тогда, что не может оставить отца совсем одного в трудную минуту! — Нора снова отвернулась в смущении, но на этот раз отец шагнул к ней и приобнял за плечо. — Она просила меня забыть ее, но, сэр, как это возможно? Как мы, мужчины, можем оставить женщину, дорогую нашему сердцу, и позволить ей жертвовать собой?

Лицо Джойса на мгновение стало жестким, он нахмурился и с горечью сказал:

Вы слишком хорошо думаете о себе, молодой сэр, когда размышляете о жертве дочери во имя отца, который любит ее и которого она любит. В ее жизни и тени не было, пока вы тут не появились!

Мне больно было слышать это, упрек ранил меня, но я собрался с силами и ответил:

Надеюсь, я достаточно порядочен, чтобы желать ей самого лучшего, даже если бы это разбило мне сердце. Но рано или поздно ей надо выйти замуж, она молода и красива!

Джойс помолчал, а потом заговорил уже помягче:

Ну, все так, все так! Юные пташки непременно выпархивают из гнезда, придет срок. Это само собой.

На данный момент это было уже достаточным успехом. Я вспомнил совет и предостережение Энди, а потому решил, что нельзя упускать его сейчас, когда он хоть немного пошел на попятный.

Мистер Джойс, только Господу известно, кому что суждено! Не хочу усугублять огорчения в вашей жизни! Я всего лишь прошу — дайте мне надежду, я могу ждать, сколько вы потребуете, я постараюсь заслужить любовь и уважение Норы.

Отец крепче обнял дочь, погладил ее по волосам, а затем заговорил — и глаза его увлажнились:

Не от меня зависит, ждать вам или нет. Ее любовь вы должны завоевать, не мою! — Нора обняла отца, спрятала лицо у него на груди, а он продолжил: — Нельзя отменить то, что сделано. Если Нора вас любит — а похоже, что так, — я правду говорю, дочка?

Она обратила к нему лицо, по которому текли слезы, заглянула в его глаза и прошептала:

Да, отец!

Теплая волна прокатилась в моей груди, голова закружилась от близости счастья.

Ну, ну! Вы оба слишком молоды, — добродушно сказал Джойс. — Бог знает, что случится в ближайший год. Пусть девочка сама выбирает, что делать. Она не особо много джентльменов видала. Дорогая, я согласен на все, что сделает тебя счастливой, помоги нам, Господи!

И когда я могу рассчитывать на согласие? — едва я произнес вопрос, как понял, что совершил ошибку и не почувствовал настроение упрямого отца.

Джойс снова помрачнел, сурово взглянул на меня и заявил:

Я думаю о дочери, сэр, а не о вас! Если ее счастье принесет вам добро — пусть так будет, ваша удача. Я считаю, вам надо еще пообщаться и пусть она обдумает все получше. Но вы, сэр, должны дать мне слово, что никаких любовных вольностей допускать не станете. Мы люди простые, но мы знаем, что такое честь. Будь вы один из нас, я ничего такого говорить бы не стал, но вы человек чужой и не нашего поля ягода.

Все было сказано теперь ясно и определенно, но я решил предпринять еще одну попытку обозначить хоть какие-то сроки нашего соглашения, так что осторожно поинтересовался:

Если все пойдет хорошо, и вы дадите согласие — даст бог, так и случится, — когда я могу снова обратиться к вам за благословением?

Как только возникала необходимость давать внятный и точный ответ, Джойс становился угрюмым. Он посмотрел на дочь, затем на меня, погладил ее по голове, а затем сказал:

Вот когда найдется сокровище Ноккалтекрора, тогда и приходите, и требуйте ее! Сразу все и получите!

У меня мелькнула дикая мысль, что все мы и вправду находимся под заклятием горы и что в моих силах управлять ее стихиями, а потому я неожиданно для себя с легкостью ответил:

Тогда я могу потребовать ее сейчас!

Что? — он был удивлен и разгневан.

Сокровище Ноккалтекрора здесь. Вы держите его в своих руках!

Ах вот оно что! И вы, конечно, решили ограбить меня! — он усмехнулся. — Ступайте! Мне уже хватит вашего общества! Даже дочь и то хотела немного побыть наедине со мной.

Я поклонился и развернулся к двери, но на самом пороге меня остановил голос Джойса:

Постойте! В конце концов, молодость дело такое. Кажется, вы не причините вреда.

Он потянул мне руку, и я охотно пожал ее. С этим жестом между нами и вправду установилась новая связь, при дававшая мне уверенности. Я решился с делать шаг к Норе и коснуться ее руки — и она не отстранилась, я поцеловал тыльную сторону ее ладони, поклонился и вышел. Но едва за мной закрылась дверь, Джойс тоже покинул дом и снова окликнул меня:

Заходите через часок, — предложил он и вернулся к себе.

Я бесцельно бродил среди скал, карабкался по узким каменистым тропам Полей Утесов, шагал сквозь высокую траву, густо разросшуюся за время частых дождей, и, наконец, оказался на том самом плато, где отыскал Нору. Я сел на тот же самый валун, где мы сидели с возлюбленной, я чувствовал, что готов целовать эту скудную землю, по которой она ступала. Я горячо молился, и сердце мое пылало от неукротимой любви. Будущее представлялось в самом радужном свете, и я готов был все сделать для прекрасной Норы. Если бы это было в моих силах, я бы вознес ее над землей, чтобы ни одна колючка, ни один камень не причинили ей боль или неудобство.

Когда миновал час, я пошел назад к коттеджу. Дверь была открыта, но я постучал. Нежный голос пригласил меня войти. Нора ждала меня в центре комнаты, лицо ее сияло, хотя еще видны были следы недавних слез. Я догадался, что время, проведенное мною среди скал, не прошло даром для дочери и отца, которые смогли наедине поговорить открыто, от всего сердца. Старая любовь соединилась с новой, и жизнь для Норы стала полнее и ярче. Я подумал, что отец наверняка нашел в себе силы принять счастье своей дорогой дочери. Без лишних слов я заключил ее в объятия, и она отозвалась без ложной стыдливости, доверчиво и нежно. Господь свидетель, как велика истинная любовь и как чисты ее пути и помыслы!

Мы сели бок о бок и принялись говорить о чувствах и о мелочах жизни, о пустяках и о том, что важно для влюбленных, мы вместе строили дом нашей надежды. Ничто не омрачало наши мысли, лишь тень солнца, клонящегося к закату, постепенно погружала комнату в сумрак. Длинные, косые лучи рисовали на полу бриллиантовый узор, повторяя рисунок оконного переплета, потом эти пятна стали бледнее, поднялись на стену напротив. Так и сидели мы, пока не услышали голос Джойса:

Весь день думаю, думаю, и, пожалуй, это удивительно счастливый день для всех нас. Полагаю, сэр, что человек, завоевавший сердце моей дочери, может гордиться этим. У нее золотое сердце! Я должен вручить ее вам! Простите уж, сперва меня одолели опасения. Но уверен, что вы будете хорошо заботиться о моей девочке. Для меня она всегда была и остается зеницей ока. Не обманите ее доверия! Он помедлил мгновение, а потом протянул мне руку, а Нора бросилась ему на шею, прижалась к отцовской груди и пролепетала:

Папа, дорогой, ты так добр! И я очень, очень счастлива! — потом она взглянула на меня, положила ладонь на мою руку и сказала со всей серьезностью: — Теперь он и для тебя будет отцом. Люби и почитай его так же, как я!

Хорошо, — ответил я, и мы, все трое, соединили руки.

Прежде чем уйти, я сказал Джойсу:

Вы сказали мне, что я смогу потребовать ее, когда будет найдено сокровище горы. Ну что же. Дайте мне месяц, и, возможно, некое сокровище нам найти удастся.

Я не хотел признаваться ему сейчас в покупке прежнего его участка, чтобы сделать сюрприз позже.

Что вы имеете в виду? — удивился он.

Скажу через месяц. Или раньше — если ход дела ускорится. Но доверьтесь мне — обещаю нечто приятное.

Джойс улыбнулся и покачал головой, вероятно, приписав мои слова горячности молодого и влюбленного человека.

Нора вышла на порог, чтобы проводить меня, и поцеловала, покраснев, словно роза. Мы еще немного помедлили, прежде чем расстаться. От ворот я оглянулся: отец и дочь стояли перед домом и смотрели мне вслед. Рука его лежала на ее плечах, а ее голова склонилась на отцовскую грудь.

Я вернулся в Карнаклиф, переполненный счастьем и восторгом. Ноги мои летели, не касаясь земли, а голова кружилась. Впереди простиралась дорога к прекрасному будущему.

Глава XII Поиски в болоте

На подходе к дому я встретил Дика, который шел мне навстречу. Он выглядел счастливее, чем утром, когда мы расставались. Я поверил, что теперь, когда шок и разочарование отступили, он больше заинтересован в моей удаче. Я рассказал ему обо всем, что произошло, и он согласился, что совет, данный мне Джойсом, звучит разумно. Некоторое время после этого мы молча шли в сторону отеля, я несколько ускорил шаг — я вдруг понял, что уже почти сутки ничего не ел. Прозаично, но правда: я был ужасно голоден. Волнение и радость редко уступают по силе воздействия аппетиту, а горе и страх вовсе изгоняют его.

У дверей отеля нас поджидал Энди, который немедленно обрушил на меня поток речи.

Ох, и горестный у меня выдался денек! А вот и мистер Арт, что совсем предался таинственному народцу и всяким феям. А потом и на поиски лепрекона отправился, в такой-то благословенный день. Тока гляньте на него! Разве не печально? Бросайте вы этих фей, мистер Арт! Помогите ему, мистер Дик! Лучше уж влюбиться по уши в живую девчонку. Точняк, вот мисс Нора — лучше, чем ничего, а мистер Арт и глянуть на нее не желает!

Последняя ремарка заставила Дика резко развернуться к нему:

Что ты хочешь сказать, Энди?

Да чего там! Мистер Арт увидал какую-то странную девчонку тама, на Нокнакаре, на самой верхушке, думаю — не иначе как фея! — он напустил на себя комически серьезный вид, потом обернулся ко мне и добавил: — Сегодня-то не видали ее?

Я не видел никого соответствующего твоему описанию, Энди. Боюсь, с феями не знаком, — ответил я, проходя в здание.

За мной последовал Дик, а Энди громко расхохотался и пошел вокруг дома, в сторону ближайшего бара.

Для меня этот вечер был счастливым, как ни посмотри. Мы с Диком засиделись, курили, а потом пошли прогуляться. Я был благодарен дорогому благородному другу за его сочувствие и понимание, мы обсуждали работы на Нокнакаре и Ноккалтекроре, и эта тема целиком захватила его. Он делился новыми наблюдениями и предположениями.

Кое-что беспокоит меня, — заметил он, наконец. — Даже при обычном количестве дождей, которые прошли в последнее время, поток воды из болота нельзя назвать постоянным. Он не связан напрямую с дождями, как я раньше ожидал. Судя по всему, процесс намного сложнее вода задерживается между слоями глины, фильтруется, а иногда прорывает стенки, разделяющие секции болота или внутренние его резервуары. Я никак не могу рассчитать течение процесса, и это меня тревожит, потому что аналогичная ситуация разворачивается на болоте Ноккалтекрора. И это может привести к непредсказуемой по времени катастрофе, если болото снова придет в движение. Я опасаюсь за Мердока и его действия. С тех пор как мы получили информацию о железе, утонувшем в трясине, он постоянно пытается там что-то искать, копать — стоит мне уйти. Мне кажется, он подкапывает глиняные барьеры, сдерживающие воду. Я предупреждал его о возможной опасности, связанной с таким вторжением в структуру болота. Завтра попробую поговорить с ним со всей серьезностью.

Он уехал в Гэлоуэй позавчера и должен вернуться завтра утром. Я должен разобраться, что за игру он ведет.

Прежде чем расстаться, мы условились, что утром вместе отправимся на Ноккалтекрор, — я в глубине души понимал, что готов спешить туда ежедневно.

Рано утром мы уселись в экипаж, а у подножия горы оставили Энди в трактире и сами пошли дальше пешком. Дик повернул к воротам владений Мердока, а я ускорил шаг и поспешил к Джойсу. Вероятно, у Норы был замечательный слух. Она сумела расслышать мои шаги на дорожке к дому и уже ждала меня у входа. Она застенчиво и радостно приветствовала меня, мы пожали руки и на мгновение замерли. Очевидно, она немного испугалась, что я поцелую ее прямо тут — на открытом просторе, где нас могли увидеть. Но в следующий момент она решила, что мы в полной безопасности, а потом мы вместе прошли в коттедж. Там ждала меня награда — едва за нами закрылась дверь, Нора обвила меня руками за шею, и я сжал ее в объятиях, губы наши слились в долгом поцелуе. Счастье наше было безграничным. Первое свидание после обручения — что может быть прекраснее для двух молодых влюбленных? И разве нужны тут объяснения? Джойса не было дома — он ушел в поле, и мы сидели вдвоем, взявшись за руки, говорили о пустяках и позабыли о времени и обо всем остальном мире.

Внезапно Нора встрепенулась.

Тсс… — сказала она. — Кто-то идет. Наверное, это твой друг — мистер Сатерленд.

Мы слегка отодвинулись друг от друга, вслушиваясь. Скрипнули ворота, теперь и я слышал шаги Дика — он явно торопился. Наконец, раздался стук в дверь.

Войдите! — воскликнули мы вместе, переглянулись и покраснели от смущения.

Вошедший в комнату Дик был бледен. Он сердечно приветствовал Нору, и она улыбнулась ему. В следующий момент он обернулся ко мне:

Мне жаль беспокоить тебя, друг мой, но не мог бы ты пройти со мной на участок Мердока? Там нужно сделать кое-какую работу, и мне очень нужна твоя помощь.

Я попрощался с Норой и пошел за ним. Она не пошла с нами к двери, оставшись на прежнем месте в комнате, но когда я обернулся от ворот, заметил, что она смотрела нам вслед через окно с мелкой расстекловкой ромбами.

Что случилось, Дик? — спросил я, когда мы вышли за ворота усадьбы Джойса.

Начинаем все заново. Вероятно, Мердок считает, что наткнулся на след. Он даже отправился в Гэлоуэй за дреком, чтобы тралить болото, теперь он хочет, чтобы мы попытались извлечь из трясины тот металлический объект, что бы он из себя ни представлял.

Боже милостивый! — воскликнул я.

Вообще-то я с ним согласен. Вероятно, там и вправду находится нечто крупное и металлическое. Мы точно определили место, и теперь мне нужна твоя помощь.

Приблизившись к краю болота, я заметил Мердока, стоявшего на некоем подобии мостков из длинной доски — один конец ее был закреплен на твердой земле, центр опирался на крупный валун на самой границе трясины. Рядом находился тот самый дрек: зубчатый ковш примерно четырех футов шириной на большой бухте крепкой веревки. Когда мы подошли, Мердок приветствовал меня с обычным кислым видом, и мы все взялись за работу. Но сначала Дик обратился ко мне весьма официально:

Мистер Северн, мистер Мердок попросил нас о помощи с извлечением некоего объекта из болота. Он решил довериться нам, полагая нас джентльменами, которые способны хранить чужие тайны.

Я кивнул, и Дик встал на закрепленный конец мостков и взял ковш дрека. Бухту веревки поднял Мердок. Поверхность болота в избранном ими месте была явно раскопана, а рядом со мной лежал шест — мокрый и грязный, очевидно, ранее служивший отметкой участка. Дик осторожно раскачал дрек и забросил его. Ковш погрузился в трясину — сперва медленно, затем все быстрее, веревка стала разматываться, следуя за «якорем», и меня поразила ее длина — я впервые осознал, насколько глубоким было это болото.

Внезапно погружение прекратилось — ковш достиг чего-то твердого. Тогда мы с Мердоком стали осторожно выбирать веревку, чтобы дрек не выходил на поверхность, а двигался по предполагаемому дну, а Дик взял шест и вбил его в болото в месте пробы. Затем он присоединился к нам и помог тянуть веревку с дреком. Сначала все шло легко, затем мы почувствовали сопротивление — вероятно, ковш зацепился за что-то. Вдруг мы почувствовали толчок и едва заметное движение, и Мердок взволнованно воскликнул:

Поймали! Я чувствую это. Тяните, тяните изо всех сил!

Мы тянули и тянули. Сперва вес казался неподъемным, и я подумал, что дрек просто зацепился за выступ скалы. Что бы там ни лежало, потребуется слишком много физической силы, чтобы извлечь это из трясины, а может, и вовсе речь идет о том, что отделить от каменного массива не удастся. Однако Дик действовал решительно, так что я тоже прилагал все силы.

Вдруг объект сдвинулся — потом опять остановился. Это точно не была сплошная скала! Мы продолжали тянуть, и мало-помалу веревка пошла, сопротивление стало слабеть, и тяжелый предмет медленно стал уступать нашим трудам. Дик был теперь тоже взволнован, а Мердок только сжимал зубы и подвывал тихо, как демон: ничто не могло встать между ним и желанной наградой. Сам я испытывал сложные чувства. Естественное возбуждение от успеха приложенных усилий смешивалось с воспоминанием о словах Джойса: «Когда найдется сокровище болота, тогда и требуйте мою дочь». Как будто в данный момент решалась моя судьба, как будто наши труды могли обеспечить мое счастье…

Вековое сокровище в наших руках? Сокровенная тайна вот-вот выйдет наружу?

Мы тянули, тянули — о, как отчаянно мы тянули эту веревку! Фут за футом, мокрая и скользкая, она проходила через наши руки. Казалось порой, что удержать ее невозможно. Время от времени один из нас упускал ее на несколько дюймов — она просто выскальзывала из горевших ладоней. «Держи, держи», — сдавленно рычали мы в такие мгновения. Нас было трое, все мы с трудом удерживали вес объекта, и ни на какую дополнительную механическую помощь рассчитывать не приходилось. За нашими спинами веревка опускалась на землю бесчисленными кольцами. Будет ли ей конец? Мы начинали задыхаться от напряжения, руки и спины сводило. И тут возникло новое, более упорное сопротивление. Я не рассчитывал на это, но Дик крикнул:

Теперь надо поднимать прямо вверх, иначе груз застрянет в корнях. Вы двое сможете удержать? Я должен пройти на мостки.

Мы кивнули, не в силах отвечать словами — у нас едва хватало дыхания.

Дик осторожно отпустил веревку, позволяя нам скоординировать усилия по-новому, а затем поднял горсть земли, растер ее между ладоней и прошел на мостки чуть дальше центра, а затем подобрал веревку там. Он крепко перехватил ее смазанными глинистой землей руками и сказал:

Мердок, вы оставайтесь на месте и тяните, а ты, Арт, иди сюда.

Я тоже набрал земли в ладони и растер ее, поспешив к другу на мостки, а там подхватил веревку рядом с ним.

Последовали минуты ожесточенной борьбы. Лица наши побагровели от прилива крови, пот заливал глаза, руки и спина болели чудовищно, я почти пришел в отчаяние, уверенный, что нам не одолеть мощь этой проклятой трясины. Но потом пришла волна отваги и упорства, и мы с удвоенной энергией тянули и тянули веревку.

Наконец нечто огромное показалось над поверхностью болота. Еще неясно было, что это — липкая грязь делала предмет бесформенным, — однако его появление вызвало прилив энтузиазма. Внезапно болото отпустило свою добычу, сопротивление ослабело, и со взрывом вони и фонтаном отвратительных темных брызг предмет полностью вышел наружу. Мы еще немного поднатужились и выволокли его на скальный выступ. Мердок опрометью бросился туда, яростно выкрикивая по пути:

Отойдите! Руки прочь! Это мое, я сказал: это мое! Даже не думайте коснуться, иначе пожалеете! Прочь, прочь! Это моя земля, уходите! — глаза его сверкали, как у безумного, — да он и выглядел в этот момент безумным убийцей.

Я испытывал к нему столь сильное отвращение, буквально физическое, что не стал отвечать. А слабость, накатившая после окончания всех усилий, заставила меня опуститься на землю. Но Дик был настроен бодро, и голос его прозвучал твердо и спокойно:

Как же вы благодарны тем, кто помог вам! Оставьте находку себе, мы на нее не претендуем. Но запомните: такая одержимость определенно сведет вас с ума. Держите себя в руках по мере сил. Фу, какая вонь и грязь! — И только после этих слов он опустился на землю рядом со мной.

Да уж — грязь и вонь были ужасны. Бесформенный огромный комок, извлеченный нами из болота, истекал мерзкой жижей, а потревоженная трясина испускала пузыри и отвратительный запах. От добычи к болоту устремился настоящий поток жидкой грязи, но Мердок не обращал на это никакого внимания. Он буквально припал к мерзкой глыбе и бормотал сладострастно:

Наконец, наконец! Мое сокровище! Все мое!

Дик встал, его красивое лицо исказилось гримасой отвращения.

Пойдем отсюда, Арт. Ужасно наблюдать за деградацией человека. Оставим его наедине с приобретением.

Я тоже встал, чтобы последовать за Диком. Но, услышав его, Мердок резко обернулся, сверкнув на нас диким и злобным взглядом.

Нет! Нет, останьтесь! Вы должны увидеть мое сокровище! Вы его никогда не забудете. Можете потом рассказать Фелиму Джойсу, что я раздобыл на его земле — на той самой, что отнял у него!

Мы переглянулись и остановились.

Мердок взял лопату и стал удалять грязь с непонятного предмета. Несколько энергичных ударов — и добыча обрела узнаваемый облик. Это был проржавевший армейский лафет! Так вот что мы тащили со дна трясины! Мердок взвыл от разочарования и чуть ли не упал рядом с бесполезной грудой металла.

Пойдем отсюда! — сказал Дик. — Мне даже жаль этого мерзавца. Тяжело, наверное, обнаружить, что столько сил потрачено понапрасну.

Мы пошли прочь, оставив Мердока у грязного ржавого лафета. Никогда не забуду выражение жадности и досады, запечатлевшееся в тот момент на его лице. Мы направились к ручью у подножия горы, там смыли грязь с одежды, рук, лиц, испытывая облегчение по мере того, как освобождались от вонючего прикосновения болота. Потом мы поднялись повыше, чтобы свежий ветерок осушил и очистил нас. Некоторое время мы молчали, наслаждаясь покоем. Наконец, Дик сказал:

Полагаю, Арт, тебе стоит вернуться в коттедж. Мисс Джойс, должно быть, недоумевает, куда и зачем я так торопливо увел тебя. Не стоит тревожить ее.

Было странно слышать это «мисс Джойс» о Норе, моей Норе. Я невольно улыбнулся и покраснел. Дик заметил это и добродушно усмехнулся. Положив руку мне на плечо, он добавил:

Теперь ты часто будешь говорить о ней с другими, слышать ее имя. Она становится частью твоего круга — и, клянусь честью, украшением его! Мисс Джойс — пока она не станет миссис Артур Северн!

Какое наслаждение слышать такие слова!

Вернувшись в коттедж, я застал Нору в одиночестве. Она понимала, что я связан обещанием не рассказывать о странных работах на участке, принадлежавшем теперь Мердоку, но явно волновалась. Она не могла не заметить, как странно я выглядел: конечно, я отчистил грязь в ручье, но далеко не полностью. Без лишних слов Нора приготовила таз горячей воды, мыло, полотенце, щетку для одежды и предоставила мне возможность привести себя в полный порядок. Ее хлопоты вызывали у меня сладкое чувство близости. Ее женственность, забота, грациозные манеры — все казалось мне совершенством. Передавая мне щетку для волос, она слегка вспыхнула и смутилась, и это тоже было трогательно и прекрасно. Какой радостью становится самая простая вещь — скажем, расчесывание чистых волос, — если любимые нежные руки касались перед тем каждого предмета, который ты теперь используешь! Когда мой туалет был завершен, Нора взяла меня за руку и посадила рядом с собой. После минутного колебания она произнесла:

Я хотела спросить тебя кое о чем.

Спрашивай о чем угодно, — горячо откликнулся я. — Нора, дорогая, мне тоже хочется задать тебе один вопрос.

Щеки ее снова порозовели, она кивнула и ответила:

Но сперва мой вопрос!

Нет-нет! Скажи сперва ты — а потом у тебя будет право спрашивать о чем угодно.

Но я не хочу никаких прав, — улыбнулась она.

Тем большим удовольствием будет для меня отвечать на любые твои вопросы. Но прошу — прояви милость и уступи мне первый вопрос.

Мужчины эгоистичнее и требовательнее женщин — и я никак, никак не мог удержаться.

Когда она кивнула, я спросил:

Нора, милая, когда же ты станешь моей? Когда мы поженимся?

Глаза ее светились, нежная улыбка тронула губы.

Ну уж нет! Сначала ты ответишь на мой вопрос.

Но почему, дорогая?

Потому что я думаю о будущем, милый мой. Ты знаешь, Артур, что я люблю тебя, я с радостью исполню любое твое желание, но ты должен подумать и обо мне. Я всего лишь крестьянка…

Крестьянка? — я рассмеялся. — Нора, ты самая утонченная леди, которую я встречал в жизни! Ты словно королева — такая, какой должна быть королева!

Артур, я горда и счастлива, что ты так высоко ценишь меня, но это не меняет ситуации — я крестьянка. Посмотри на мое платье, на мой дом. Да, я знаю, тебе все вокруг нравится, тебе не важно все это, и это лишь демонстрирует твое благородство. Но, дорогой, даже мой скромный жизненный опыт заставляет видеть, что мы вышли из разного круга. Я не хочу, чтобы твоя семья или твои друзья жалели тебя и говорили: «Бедолага! Какую прискорбную ошибку он совершил. Взгляните на ее манеры — она явно не одна из нас». Я не вынесу этого, потому что не хочу, чтобы кто-либо жалел моего любимого! Артур, это разобьет мне сердце!

На глазах ее выступили слезы. Я порывисто прижал Нору к груди, словно этим мог защитить ее от тревог.

Нора! Никто на свете не скажет о тебе ничего подобного. Ты просто не можешь оказаться недостойной или недостаточно изящной. Что же до моей семьи и друзей, никто из них не сможет устоять перед твоим очарованием. Иначе они не были бы моими друзьями и близкими.

Но, Артур, это ведь может оказаться правдой! Я много училась: как правильно говорить, как вести себя, я читала и слушала о мире — большом мире, который сильно отличается от нашей тихой и скромной жизни здесь. Я не то чтобы беспокоюсь о будущем и не хочу создавать лишние затруднения. Но я должна понимать, что правильно и что нет, я должна знать, как положено вести себя твоей жене. Когда я покину свой дом, никто из знакомых мне людей не сможет последовать за мной, мне не у кого будет спросить совета. Да никто из моих близких и не смог бы дать мне совет, уместный в той, другой жизни. Наши миры — твой и мой — так различны!

Нора, но разве я не буду всегда рядом с тобой? — в этот момент я чувствовал себя необычайно сильным и могущественным.

О да, конечно! Артур, как ты не понимаешь — я так люблю тебя, что хочу быть для тебя самой лучшей, в том числе и в глазах других. Ты не заслуживаешь меньшего. Но ты должен помочь мне. Я не кокетничаю, мне действительно не хватает знаний, и это заставляет меня робеть. Даже сейчас, — голос ее задрожал, она прикрыла глаза ладонью.

О милая, милая моя! — воскликнул я страстно. — Скажи мне, чего ты хочешь, и я от всего сердца приду тебе на помощь.

Артур, позволь мне учиться — я хотела бы пойти в школу, хорошую школу, на год или на два, прежде чем мы поженимся. О, я буду усердно трудиться, я сделаю все, чтобы стать лучше! Я буду помнить, что каждый час стараний позволяет мне сделать еще один шаг вверх к тебе, к твоему уровню!

Я был искренне тронут, так что горло перехватило от волнения, и я не сразу смог заговорить что такого сделал я в жизни, чтобы заслужить такую любовь?

Потом мы сидели рука об руку и обсуждали детали нового замысла — я без колебаний согласился разделить и поддержать ее желание. Я предложил отправить ее на некоторое время в Париж, а потом в Дрезден, с тем чтобы завершить образование к Англии. Ей следовало учить языки, в том числе итальянский, но туда, в Италию, мы поедем позже — уже вдвоем, на медовый месяц. Она слушала меня, чуть склонив голову, в молчаливом восхищении, а когда я заговорил о нашем предполагаемом путешествии в Италию и о том, как мы вместе будем наслаждаться старинной красотой этого мира, мягкостью света и богатством красок этой чудесной южной страны, глаза Норы засияли, а нежная раковина девичьего ушка порозовела — тут я не удержался и поцеловал его. Она прижалась ко мне и спрятала лицо у меня на груди.

Я видел, как краска разлилась по ее шее, потом Нора отстранилась, посмотрела мне прямо в глаза и с предельной серьезностью сказала:

Артур, конечно, я совсем мало знаю о настоящем, большом мире, но вряд ли принято у всех джентльменов оплачивать образование будущей жены, как бы прочен ни был договор о будущем браке. Ты знаешь, что у моего папы нет денег для такого предприятия — тем более с размахом, о котором ты сейчас говоришь. Разумно ли тебе спешить с тратами? И не будет ли справедливее нам сначала пожениться, а потом… потом принимать решение о моем обучении и поездках — в разные школы и в Италию?

Столь благородный жест не был наигранным, он родился из глубоких благородных чувств и высоких представлений. Я был поражен и растроган ее готовностью к самоограничению.

Нора, дорогая моя, если хоть что-то на свете способно побудить меня ценить тебя еще больше, так это твоя забота и скромность. Всю жизнь я буду стараться быть достойным тебя! Хотя едва ли возможно стать равным тебе в благородстве. Моя дорогая, моя дорогая! Я буду с нетерпением считать дни и часы до нашего счастливого союза. Все будет, как ты пожелаешь. Ты будешь учиться, и я не сомневаюсь, что твой отец с радостью отдал бы все, что имеет, ради твоего образования. Если он будет настаивать на том, чтобы оплатить твою школу, предложит некое практическое решение, кто я, чтобы возражать ему? Более того! Если он сочтет, что правильным будет сперва нам пожениться, а потом принимать дальнейшие решения, отлично! Причем ты можешь учиться под собственным девичьим именем, если так тебе будет удобнее.

Нет-нет, Артур! Как только я приму твое имя, ни за что на свете я не пожелаю отречься от него! Я буду с гордостью носить его. Единственное мое стремление — не опорочить его, стать женой, которая будет тебя достойна.

Нора, милая, моя будущая жена, любовь моя, все будет так, как ты пожелаешь.

Тут мы услышали шаги Джойса.

Я расскажу ему, — воскликнула Нора.

Джойс тепло приветствовал меня, а Нора захлопотала, чтобы поскорее накормить отца.

Не останетесь с нами? — предложил он. — Не спешите уходить!

Благодарю, сэр, однако Нора хотела за ужином поговорить с вами наедине.

Она улыбнулась и легко поцеловала меня в щеку. Уже на пороге я обернулся и сказал ей:

Я буду некоторое время на Полях Утесов, если вдруг буду нужен.

Я прямиком отправился на знакомое каменистое плато и уселся на плоский валун в центре, надолго погрузившись в раздумья. Мысли мои были безмятежны. Каждый день, каждый час открывал передо мной новые прекрасные стороны моей возлюбленной, весь мир для меня сиял яркими красками, я был преисполнен сладкой надежды. Новая решимость построить наше общее счастье переполняла меня.

Вскоре ко мне присоединилась Нора. Она поговорила с отцом, и теперь он хотел обсудить планы со мной. Он был согласен на ее обучение, и — к моему облегчению — ложная гордость не помешала ему проявить понимание и принять мою финансовую помощь. Мы с Норой обменялись коротким поцелуем и, взявшись за руки, пошли назад, к коттеджу, где нас уже ждал Джойс.

Нора кивнула мне и ушла в дом, а мы с Джойсом остались снаружи: он курил трубку, спокойно наблюдая за тем, как мы с его дочерью попрощались.

Мне нравится эта идея со школой, — заговорил он. — Конечно, мы люди не вашего круга, и если уж вы решились взять ее, правильно будет дать девочке шанс подняться на нужный уровень и не чувствовать себя лишней и чужой. Мне-то не потянуть такое дело, чего уж там говорить долго. Не мог я дать ей образование полное, как благородной барышне, хотя, видит бог, старался. Она умница. Она совсем не похожа на местных девушек ни речью, ни манерами. Но вам-то жена нужна пообразованнее. Так чего бы вам и не помочь ей со школами! Я не стану обещать, чего мне не суметь. Но и мешать дочке не стану. Плохой был бы я отец, коли бы свою гордость пускал вперед счастья дочери! А уж коли вы оба промеж себя решили… Вы уж подберите школы, а мне там из Лондона пропишите, что да как.

Я горячо пожал его руку.

Мистер Джойс, не могу даже высказать, насколько я рад это слышать. Слово чести, что вам не придется жалеть о своем решении.

Уверен, уверен, что это так, мистер.

Зовите меня Артуром!

Хорошо, однажды я научусь звать вас просто Артуром, а что касается задуманного Норой и вами, полагаю, лучше вы уж сначала поженитесь, а там разбирайтесь, чего и как с учебой. По мне, так Нора от того ни лучше ни хуже не станет — она и нынче леди. Бог знает, как ей удалось такой вырасти!

Истинная правда, мистер Джойс! Во всей стране я не встречал леди лучшее нее.

Значит, дело слажено. Вы в свое время дайте мне знать, какую школу для нее выбрали, ладно? А теперь мне пора вернуться к работе. — И, попрощавшись, он снова отправился в гору.

На крыльцо вышла Нора, и я поспешил рассказать ей о разговоре с ее отцом, и так уж вышло, что, заговорив об образовании, мы снова сделали шаг в направлении небесного блаженства, счастье наше стало ближе, и мы, окрыленные надеждой, готовы были лететь к нему без оглядки.

А пока Нора попрощалась со мной — дома ее ждало много дел, к тому же она ожидала, что мы с Диком, освободившись, заглянем к ней на чай. Так что я пошел разыскивать друга и определяться с прозаическими делами.

Я застал его с Мердоком, который уже справился с разочарованием и, очевидно, строил новые планы, надеясь использовать огромные знания Дика и его недюжинную изобретательность в своих интересах. Он рвался продолжать поиски, и теперь они с Диком вели оживленную дискуссию о том, какие меры следует предпринять дальше. В подобных разговорах прошло немало времени. Наконец, Мердок подвел итог:

Сундук перевозили на артиллерийском лафете, значит, он лежит в трясине где-то рядом.

По мне, надо искать вокруг прежнего места, я уверен, что старик Мойнахан все правильно запомнил, а его отец хорошо разглядел.

Я должен предостеречь вас, Мердок, — заметил Дик. — Вы уже изрядно подкопали глиняный берег болота, а я уже не раз говорил, насколько это опасно. Сейчас угроза представляется мне еще большей. Мы убедились в глубине трясины, и она весьма пугающая, а если учесть и дожди, которые шли в последнее время, приходится заключить, что основание, на котором построен ваш дом, может быть внезапно разрушено. Уровень болота сильно поднялся. Не исключено, что нескольких ударов лопаты в глиняную стенку хватит, чтобы накопившаяся масса хлынула вниз по склону и снесла все на своем пути. Я говорил вам, что соседство дома с трясиной меня настораживает — слишком близко находится настоящая пропасть. Если болото придет в движение, спаси вас Господь! Стоит обратить внимание и на потоки со стороны Полей Утесов: они могут задеть и нынешний участок бедняги Джойса, но для вас представляют гораздо более серьезную угрозу. В ту сторону стекает излишек воды из болота, и если вы станете и дальше перегораживать этот сток, как пытаетесь делать сейчас, может случиться катастрофа. Задумайтесь об этом! Это очень серьезно! Кроме того, вы даже не знаете наверняка, есть ли сокровище на дне болота. Конечно, оно могло остаться где-то на горе — в любом месте от нижнего ручья до Полей Утесов, но стоит ли слабый шанс такого громадного риска?

С того момента, как Дик впервые упомянул Поля Утесов, Мердок стал заметно раздражаться и теперь наконец взорвался:

Если боитесь, можете идти прочь! Я остаюсь.

Боже правый! — вздохнул Дик. — Как можно не опасаться столь очевидной угрозы? Я не считаю себя трусом, но способен оценить степень риска — а в данном случае она слишком велика. Ваш дом стоит в направлении, куда может двинуться болото! Этот процесс продолжается уже сотню лет! В любой момент может произойти новая подвижка…

Ну и ладно, — заявил Мердок мрачно, — я воспользуюсь своим шансом найти сокровище, много времени мне не понадобится.

Сохраняйте осмотрительность!

Не нуждаюсь в подобных советах! Еще неизвестно, кто из нас погибнет первым!

Это так, умереть может любой из нас, но мой долг предупредить вас об опасности. В последние недели погода была дождливой, уровень воды достиг критической отметки, болото сейчас почти на фут поднялось по сравнению с тем, каким я его застал изначально. Желательно не тревожить его, дождаться, пока произойдет естественный сток воды. Сейчас она подмывает глиняный барьер…

Я сам знаю, что мне делать, — бросил ему Мердок. — Я не упущу свой шанс! Никто не отберет мое сокровище.

Спокойнее, спокойнее, — покачал головой Дик.

Я найду свое сокровище! Ни Бог, ни дьявол меня не остановят!

Глава XIII Сватовство Мердока

Думаю, Дик был искренне рад получить в тот день приглашение на чай от Норы. Как и другие представители мужского пола, он не был лишен определенного тщеславия; услышав о том, что мы пойдем к Норе, первым делом он горестно взглянул на свой костюм и мрачно заметил:

Но, друг мой, взгляни, в каком я беспорядке! Рабочая одежда, да еще и перепачканная!

Не переживай об этом, Дик. Ты отлично выглядишь.

Он рассмеялся:

Ну, если тебе нравится. Впрочем, мы оба не при параде. Хотя ты, безусловно, сверкаешь чистотой на моем фоне, — сказал он, пристально оглядев меня с ног до головы. Когда ты успел так вычистить болотную грязь? О! Конечно! Прости, старина, все ясно без слов — мисс Джойс! А ты краснеешь, как девица.

Называй ее Нора! Это кажется более естественным и наверняка ей понравится больше формального «мисс Джойс». Поверь, она скоро будет видеть в тебе брата, как и я.

Хорошо, Арт, — кивнул он, — но ты должен мне помочь — будет странно, если я вдруг явлюсь к ней и начну фамильярничать. Я и сам не сторонник подобной внезапности, надо и девушке дать время привыкнуть ко мне, как к другу. Хотя… мы оба между собой называем ее именно Норой.

Мы спустились к ручью, протекавшему у подножия горы, и там встретили Энди, который уже приготовил для нас экипаж.

Да я уж тута решил, вы оба сгинули! — заявил он вместо приветствия. — Того и гляди, утащат вас феи куда подальше. А нам-то уж пора закусить да отдохнуть, как людям, не так ли? У меня уж в пузе урчит так, что скоро снаружи слыхать станет, либо желудок прям выпрыгнет через глотку!

Ты прав, Энди, пора поесть, — согласился Дик, — но у нас тут несколько изменились планы.

Чего случилось-то, сэр? Храни Господь от беды! Точняк — энтот дьявол в человеческом обличье удумал опять какую пакость? Но вам-то оно зачем?!

Мы, Энди, решили дать феям шанс унести нас подальше, чтобы поужинать в их компании. Возьми полкроны и хорошенько подкрепись у мамаши Келлиган. Мы не хотим, чтобы ты жертвовал своим драгоценным здоровьем, терял желудок, пугал окружающих людей. Полагаю, вскоре ты почувствуешь себя гораздо лучше.

Ого-го! — воскликнул он, подхватывая монету. — Вот энто добрые джинтманы! Век не забуду. Вы уж тама себя берегите, с этими феями. — И Энди на полной скорости устремился в таверну.

Молодые люди часто бывают жестоки — особенно когда их воодушевляет надежда. Когда мы с Диком вошли в дом Джойса, стало очевидно, что Нора не теряла времени даром. Она не обратила ни малейшего внимания на наши костюмы — ни мой, заботливо ею очищенный, ни менее аккуратный Дика. В мое отсутствие она хлопотала по дому: комната была в идеальном порядке и даже украшена для приема гостей. Я заметил цветы и травы, элегантно собранные в букеты. На столе в высоком стакане стояли алые маки. Скатерть из грубоватого материала сияла белизной, чашки и тарелки с синим рисунком приготовлены к чаепитию.

Вскоре к нам присоединился Джойс, аккуратно причесанный, в свежем костюме из темного фриза, с роговыми пуговицами, широкий, не накрахмаленный воротник рубахи навыпуск, полосатый жилет и кордовые брюки выглядели опрятно и почти элегантно. В Джойсе чувствовалась природная грация и достоинство, не слишком типичные для простого фермера. Он не пытался выглядеть кем-то другим, и это лишь усиливало впечатление уверенности и самоуважения. Он добродушно приветствовал нас.

Боюсь, вы сочтете здесь все слишком грубым — по сравнению с тем стилем, к которому привыкли, но я знаю, что вы не осудите нас. Мы здесь едва-едва обустроились, а сестра, которая прежде помогала мне по хозяйству, уехала сейчас к другой нашей сестре — та захворала. Так что Норе приходится хлопотать и заботиться обо всем. Но уверяю вас, мистер Сатерленд и, конечно, Артур, мы вам очень рады!

Мы сели за стол, и Нора настояла на том, что сама будет подавать нам угощения. Я хотел было помочь ей, когда она снимала блюдо с выпечкой с плиты, но она тихим, но твердым голосом остановила меня:

Нет, дорогой, это будет странно выглядеть — не сейчас, в другой раз. Будь так добр — не пытайся помочь мне, этим ты только заставляешь меня нервничать, я чувствую себя неловко.

Мне пришлось вернуться к столу и ограничиться возможностью любоваться красотой и изяществом девушки, одновременно разделяя с другими приготовленное ею угощение. Но когда она заметила, что я глаз с нее не свожу, ответила таким строгим предостерегающим взглядом, что я вынужден был взять себя в руки и лишь изредка смотреть на нее, в остальном стараясь вести дружескую беседу с Джойсом и Диком.

О, как же мне хотелось смотреть на нее и только на нее! Как она была прекрасна! Темные волосы, просто зачесанные назад и собранные в округлый узел на затылке, ситцевое платье с красным жакетом, плотно облегающим тонкую девичью талию, — все в ней было восхитительно! В петлю жакета она продела алый мак, эффектно акцентировавший ее смуглую, благородную красоту. При первой возможности, когда чаепитие подошло к концу, я шепнул ей:

Дорогая, как этот мак идет тебе. Ты так хороша, словно богиня сна!

Она с милой улыбкой быстрым жестом коснулась пальчиком губ, словно воспрещая мне комплименты — по крайней мере, в присутствии третьих лиц. Едва ли рождалась прежде женщина, столь не расположенная к публичным похвалам от влюбленного мужчины, — и едва ли родится еще.

Мне и прежде доводилось пробовать картофельные оладьи, но никогда они не казались мне столь вкусными, как те, что приготовила Нора. Не исключено, что секрет был в том, что ее руки превращали для меня самые заурядные вещи в волшебные. И мед, предложенный за ее столом, был лучшим на свете — вероятно, и пчелы Норы были непревзойденными. Масло — само совершенство, ведь его тоже сделала она!

Вряд ли можно вообразить более счастливое чаепитие! Джойс окончательно смирился с потерей дочери и теперь сиял от радости; верная дружба Дика вдохновляла его и придавала ему особое достоинство и удовлетворение, так что и он в тот вечер выглядел счастливее прежнего — или я, ослепленный любовью и своим блаженством, склонен был толковать чувства окружающих в соответствии со своими желаниями. Потому что мы с Норой и вправду были счастливы — насколько вообще могут быть счастливы смертные в этом изменчивом и непредсказуемом мире.

После чая Нора принесла отцу трубку, а потом — с легким румянцем, ведь она впервые публично называла меня по имени, — обратилась ко мне:

Полагаю, Артур, вы с мистером Сатерлендом имеете при себе сигары лучшего качества, чем я могла бы вам теперь предложить, но — если пожелаете — у нас есть новые трубки.

Мы предпочли привычные сигары и уселись перед камином — вечер был сырой и прохладный, так что огонь очага был весьма уместен. Джойс устроился по одну сторону камина, Дик — по другую, я оказался рядом с Диком, а Нора — между мной и отцом, она села на невысокий табурет и положила голову ему на колени, а он положил руку ей на плечо. Серые осенние сумерки постепенно угасали, уступая настоящей тьме, пламя камина становилось на этом фоне все ярче, отбрасывая на стены уютные блики и тени, и в какой-то момент, не меняя позы, Нора коснулась моей руки — и я охотно отозвался, чуть сжав ее пальцы. Так мы сидели, погруженные в очарование тихого счастья, словно под властью таинственного и очень простого заклятья.

Внезапно наше спокойное уединение нарушил отдаленный звук — судя по всему, кто-то открыл щеколду ворот, затем послышались твердые, уверенные шаги. Нора встрепенулась, встала и взглянула в окно.

Кто там, дочка? — поинтересовался Джойс.

О, папа, это Мердок! Что ему еще понадобилось?

Нежданный визитер уже стучал в дверь. Джойс резко и стремительно встал, одновременно жестом дав нам знать, чтобы мы оставались на местах. Он отложил трубку и открыл дверь. Мердок не мог видеть нас от порога, но мы слышали каждое слово диалога между ним и хозяином дома.

Добрый вечер, Фелим Джойс!

Добрый вечер. И что тебе от меня надо?

Я по делу, — голос Мердока звучал твердо и решительно, как у человека, устремившегося к цели.

И что за дело?

Я могу войти? Это частный разговор.

Нет, Мертаг Мердок! Когда человек входит с моего согласия под мой кров, я не считаю себя вправе быть с ним столь же свободным, как с посторонним вне дома. Ты скверно обошелся со мной, Мердок, и я много чего не могу тебе простить!

Ну, коли я чего сделал, ты-то дал мне то, что пока что никто не давал. Ты нанес мне удар перед всеми, а я не ударил тебя в ответ.

Ударил и об этом сожалею! Тот удар на моей совести. Мог бы — забрал его назад — Бог свидетель! Какое бы зло ты мне ни сотворил, я сокрушаюсь лишь о том, что делаю или не делаю сам. Так ты готов отпустить мне этот грех, Мертог Мердок?

Я-то да, но на одном условии.

На каком же?

Вот я с тем и пришел, чтобы кое-что обсудить. Но я бы хотел войти в дом.

Нет! По крайней мере, до тех пор, пока я не узнаю, зачем ты пришел. Не забывай, Мердок, у меня нет ни малейших причин доверять тебе!

Ладно, Фелим, я тебе скажу. Хотя мне трудно говорить на подобную тему, стоя у порога, словно бродяга и попрошайка! Я солидный человек, у меня есть власть и деньги, и я еще немало богатства сумею заполучить.

Знаю-знаю, — с горечью сказал Джойс. — Бог в помощь! Но я также знаю, какими способами ты его получаешь.

Ну ладно. Мне все равно, что ты об этом думаешь. Так или иначе, но я добиваюсь успеха.

Я своего не упускаю! Но, полагаю, мне пора задуматься о том, с какой девицей я смогу разделить свое состояние. В нашем краю мужчин и женщин полно, и многие из них с радостью отдадут дочь за Мертога Мердока — гомбин или нет, но я тута богаче едва ли не всех.

На этих словах мы с Норой взялись за руки и чуть придвинулись друг к другу. Мне показалось, что она словно искала у меня защиты, а я едва сдерживал возмущение. Тем временем Мердок продолжал:

Но вот скока бы тут девиц ни было, никто мне в сердце не запал, кроме одной, — он сделал паузу.

И могу я полюбопытствовать, кто это? — медленно проговорил Джойс.

Да твоя дочь, Нора Джойс!

Я хотел вскочить, но Нора удержала меня.

Продолжай, — сказал Джойс, и я не мог не почувствовать потаенное напряжение в его голосе.

Да, запала она мне в сердце, и я хочу посвататься к ней, но на одном условии.

И что же за условие? — теперь Джойс говорил с явным сарказмом.

Она получит все деньги, которые я запишу на нее по контракту, — с процентами и пожизненно, и она может делать с ними что угодно, а я получу Поля Утесов, которое нынче ее, и с ним тоже буду делать что пожелаю, и все, что там, будет моим.

Джойс выдержал паузу, прежде чем ответить.

Это все, что ты хотел сказать?

Да!

И ты хочешь услышать мой ответ?

Само собой!

В таком случае, Мертаг Мердок, позволь спросить: с чего бы моей дочери выходить замуж за тебя или тебе подобного? Или ты красавец — такой, что юная девушка глаз не оторвет?

Или у тебя такой добрый нрав, что не устоять? Ты сделал все, чтобы погубить ее отца, выгнал ее из собственного дома, где она родилась на свет, где умерла ее бедная мать! Или ты заслужил всеобщее уважение, так что имя твое звучит гордо?

Мердок перебил его — напористо и чуть раздраженно:

Говорю же тебе: я могу обеспечить ее и сделаю это. Что — этого мало?!

В голосе Джойса звучало откровенное презрение:

Спасибо, мистер Мертаг Мердок, но моя дочь не продается!

Повисла долгая пауза. Затем Мердок снова заговорил, с трудом сдерживая ярость:

Ты бы лучше мне не противоречил. Связываться со мной опасно. Один раз я сокрушил тебя, сделаю это и в другой раз! Можешь задирать нос сколько угодно, но, может, твоя девица даст совсем другой ответ.

Так спросил ее сам! Нора! Ступай сюда, дочка.

Нора встала, сделав мне знак не вмешиваться и не покидать прежнее место, а потом величественно и неспешно прошла к двери, остановилась рядом с отцом. Она словно не замечала нежданного претендента на ее руку.

Что ты хотел, папа? — спросила она ровным голосом.

Ну давай, Мердок, говори, — предложил Джойс. — Скажи то, что собирался. Пусть она сама тебе от-ве тит.

Мердок проговорил с очевидным вызовом:

Я только что сказал твоему отцу, что хотел бы взять тебя в жены!

Я слышала весь ваш разговор, — ответила Нора.

И каков твой ответ?

Отец уже ответил за меня.

Но я хочу услышать твой ответ.

Мой ответ — нет! — И она развернулась спиной к двери, собираясь вернуться в комнату.

Постой! — голос Мердока был противным, таким противным, что я невольно вскочил с места: никто не смеет так говорить с женщиной, которую я люблю.

Нора остановилась и оглянулась на него.

Я не предполагал, что ты влюбишься в меня, — продолжал Мердок мерзким тоном, — потому что у вас же перед глазами молоденький субчик городской крутится. Я не дурак! Я знаю, зачем ты ходила на Поля Утесов. Я обоих вас там видел, и не раз. Я знаю, о чем толкую. Не хочу слишком давить на тебя и сумею промолчать, коли ты меня сама не вынудишь рот открыть. Но покрепче запомни, что ты в моей власти, так что придется мне так или иначе угодить, коли не хочешь в беду попасть! Думала, пока отец далеко, ты к молодчику бегать будешь и никто про то не разузнает? Так теперь остерегайся! Не пойдешь за меня замуж, что же… дело твое! Но я так тебя по всей округе ославлю, что и тебе, и твоему отцу не поздоровится, все станут тебя позорить!

Кровь ударила мне в голову, я не мог больше оставаться в стороне! В одно мгновение я был у порога, готовый вышвырнуть мерзавца вон. Однако Нора встала на моем пути.

Мистер Северн! — сказала она ровным голосом, словно ничего особенного не случилось. — Здесь мой отец, и сейчас его дело — защищать меня от оскорблений.

Презрение, прозвучавшее в ее голосе, несмотря на видимое спокойствие, впечатлило даже Мердока. Он вздрогнул, а мы с Джойсом переглянулись, понимая, что надо удержаться от эмоций и не поддаваться на провокации низкого негодяя. Дик встал и подошел к нам, словно желал оказать молчаливую поддержку. Мердок пристально посмотрел на одного, другого. Сперва с изумлением, а затем злобно и хмуро, наконец, взгляд его остановился на Норе — да простит его Бог!

Ага, значит, он тут как тут, уже в вашем доме! И твой отец, и еще посторонний свидетель. Хитрая же ты девица, Нора Джойс! Надо полагать, это все не в первой!

Я с трудом сдерживался, но не хотел повредить Норе, которая взяла меня за руку, так что хранил молчание. А Мердок тем временем продолжал:

Итак, вы думали, что я хочу ее, потому что она прям такое совершенство?! О нет! На что мне дочь банкрота? Но я могу объяснить, почему хотел взять тебя. Так или иначе, кусок за куском, но я прибрал к рукам почти всю эту гору, остались лишь Поля Утесов. И оно-то мне и нужно для своих целей — эти двое знают почему, но поклялись не говорить, — он метнул мрачный взгляд на нас с Диком. — Но я все равно заполучу то, что хочу. Оно, может, и лучше, что не придется ради этого терпеть жену, которая шастает туда сюда и якшается с посторонними!

Я больше не в силах был сдерживаться; к моему облегчению, именно в этот момент Нора отпустила мою руку, как бы предоставив мне свободу. Я шагнул вперед и одним ударом в лицо повалил грязного негодяя на землю. Он быстро встал, физиономия его была покрыта кровью из разбитой губы, и в следующее мгновение он бросился на меня. Я сделал шаг в сторону и применил старый футбольный трюк, приняв его рывок согнутой в локте рукой поперек груди, и откинул назад, Мердок снова упал. Он поднялся в ярости, однако на этот раз его страсть была холодной — он остановился на расстоянии в несколько ярдов и сказал, вытирая с лица кровь:

Вы еще пожалеете, что ударили меня! Вы все пожалеете! Подождите. Придет мое время!

Я бросил в ответ:

Ждать? Да, я подожду. Только я подожду полицию, которая поставит зарвавшегося типа на место. И предупреждаю: следите за словами, когда осмеливаетесь говорить об этой даме! Я уже показал, что способен поставить на место, а в следующий раз — если таковой случится.

Мердок перебил меня:

Не сомневайтесь — будет и следующий раз, Богом клянусь, будет!

Я не стану больше марать о вас руки, — ответил я. — Я просто отправлю вас под арест за нападение и оскорбление.

Меня под арест? — он ухмыльнулся. — И за что же? Посмотрим еще, чем дело обернется. И вы полагаете, что сможете сделать из этой Норы Джойс порядочную женщину, коли женитесь на ней? Да вы на нее гляньте получше! Да на одни ее руки посмотреть — видно, что коровница и крестьянка, привыкла доить да в земле рыться. Мой бог! Дама!

Я хотел снова ударить его, но Нора положила ладонь мне на предплечье, так что гнев мой утих, и я произнес почти спокойно:

Не смейте говорить о людях, чью обувь вы недостойны чистить! Советую побыстрее заканчивать работу на Шлинанаэре, потому что не так далеко время, когда вам придется убраться отсюда подальше. Я не потерплю вашего присутствия здесь дольше, чем это необходимо.

Нора удивленно взглянула на меня и на него, Мердок попытался что-то сказать, но я решительно продолжал:

А что касается этих рук, — я бережно взял ладони Норы в свои, — возможно, настанет время, когда вы будете молиться о том, чтобы они подали вам помощь! Но — случится это или нет — учтите, не стоит без нужды попадаться на ее или моем пути. Пойдем, Нора, не будем загрязнять зрение и слух общением с этим негодяем!

И я повел ее вглубь комнаты. Уже развернувшись спиной к двери, я услышал, как Джойс сказал:

Послушай меня, Мердок: не смей и ногой ступать на мою землю. Иначе я обращусь к защите закона.

Дик счел необходимым добавить:

Имейте в виду, мистер Мердок, вы заключили со мной договор, согласно которому я должен исполнить обязанности, что бы вы ни предприняли на своей земле, но не более.

Мердок резко бросил ему:

Что до вас, я вас увольняю! Не смейте заходить на мой участок! Ваша помощь мне больше не требуется!

Отлично! — воскликнул Дик. — Мистер Джойс, вы свидетель: он отказался от моих услуг и расторг договор о работе. Отныне я совершенно свободен, — с этими словами Дик сошел с крыльца и обратился к Мердоку: — И, дорогой мистер Мердок, не будете ли вы так любезны теперь выдержать короткий поединок со мной здесь неподалеку? Просто раунд или два — посмотреть, кто из нас крепче? Уверен, это пойдет вам на пользу — и мне тоже! Я могу предположить, что вы боитесь проиграть. Но обещаю, что не будет никаких юридических последствий, если вы побьете меня. А если я вас побью, буду весьма рад. Давайте же! Всего один раунд, — он уже готов был снять пальто, но Джойс остановил его.

Нет, мистер Сатерленд, только не здесь. И позвольте предостеречь вас, поскольку вы молоды, намного моложе меня: сдержите свой гнев. Однажды я ударил этого человека, и мне пришлось серьезно пожалеть об этом. Не стоит с ним связываться, — Джойс заметил сомнение на лице Дика и добавил: — Если взрослый человек в гневе наносит удар другому, это дело серьезное. Артур ударил его не за себя, он защищал честь будущей жены, за это его никто не осудит. — На этих словах Нора сжала мою руку в волнении. — Но я своим ударом по горячности причинил ущерб только себе и своим близким. Никогда не бейте в порыве гнева, разве что вам придется вступиться за любимых!

Дик посмотрел в глаза Джойсу и сказал:

Вы совершенно правы, мистер Джойс, боюсь, я действовал по-детски. Все так! А вы, Мердок, убирайтесь! Ваше присутствие, кажется, заражает безумием людей, которые достойнее вас. Мистер Джойс, простите меня! Обещаю, что я запомню ваш добрый урок.

Они оба зашли в дом, мы с Норой смотрели в окно, как Мердок удаляется и выходит за ворота. Наконец все мы заняли прежние места у камина. Нора инстинктивно спрятала руки, словно стыдилась их, — слова этого мерзавца уязвили ее, я зубами заскрипел от досады и беспомощности. Однако, заметив мой взгляд, она слегка покраснела и положила руку мне на колено; в отсветах огня лицо ее было особенно прекрасным и одухотворенным. Я поднес ее руку к губам, поцеловал и тихо проговорил:

Нора! Я думаю, что могу сказать кое-что в присутствии твоего отца и моего давнего друга. Твоя рука — самая красивая на свете, — я снова поцеловал ее, — и она мне в тысячу раз дороже оттого, что может сделать и делала честную работу. Я лишь надеюсь, что в течение всей своей жизни смогу быть достойным тебя.

Я хотел снова поцеловать ее руку, но Нора мягко отобрала ее. Затем она чуть передвинула стул и села ближе ко мне.

Тебе нечего стесняться, дочка, — сказал Джойс. — А он сегодня принял удар на себя и заслужил твою благодарность.

Нора улыбнулась отцу, а потом положила голову мне на плечо. Так мы сидели, курили и разговаривали в течение часа или дольше. Потом мы с Диком переглянулись и разом встали. Нора с нежностью смотрела на меня, когда мы стали прощаться. Заметив это, ее отец сказал:

Пойдем, дочка! Если ты не устала, давай проводим их до трактира и дороги в поселок.

Она радостно улыбнулась, кивнула и торопливо набросила на голову платок. Мы вышли вчетвером, Нора взяла за руки меня и отца, а когда тропинка стала узкой, Джойс прошел вперед и заговорил с Диком, предоставив нам двоим возможность остаться почти наедине. Неудивительно, что вскоре мы немного отстали, заговорили шепотом, а когда поворот тропы скрывал нас от спутников густыми кустами и сгущающимися тенями, целовались украдкой. На открытом пространстве перед трактиром нас ждал Энди. Он сделал вид, что заметил только Дика и Джойса, и нарочито бодро приветствовал их:

Эй, отличный вечерок, не так ли, мистер Дик? Хотя в любой момент может снова начаться дождь. И вам всего доброго, мистер Джойс! Как поживает мисс Нора? Благослови ее Бог! Жаль, что она не вышла с вами прогуляться в такой-то славный вечерок! И бедный мистер Арт — не утащили его случайно феи? — тут он сделал вид, что внезапно увидел меня. — Ох, я несчастный! Думал уж, что вы пропали совсем, а вот он вы — целый и невредимый! Ни феи, ни лепреконы вам не страшны! Да это же мисс Нора! Пришла вслед за отцом! Доброго вам вечера и благослови вас Бог, мисс Нора! Как я рад вас видеть!

И я всегда рада тебе, Энди, — ответила она, обменявшись с возницей рукопожатием.

Энди, драматически закатывая глаза, громко прошептал:

Ох, мисс Нора, можа я вас кой о чем спрошу?

Конечно, Энди. И что же ты хочешь узнать?

Ну тута я все беспокоюсь за мистера Арта — вот за того молодого джинтмана, что с вами рядом шел, а таперича с вашим отцом толкует, — Энди ткнул пальцем в мою сторону, а Нора едва сдерживала смех.

Да, вижу его, — кивнула она.

Ну, так, мисс Нора, тама на горе Нокнакар феи его пытались утащить, а с тех пор он все бродит потерянный туда-сюда. И все одну такую особую фею сыскать пытался. Я-то что, старался ему помочь, про девиц разных местных сказывал — настоящих девиц, не фейских.

Но он прям и смотреть ни на одну не хотел. Подайте ему ту, с горы, и точка! Меня прям и не слушал!

В самом деле странно, — она пыталась сохранять серьезное лицо, но глаза уже смеялись.

И вот оно что, мисс Нора, какую, думаете, девицу он искал?

Понятия не имею, Энди!

Ох мне! Я вам щас все скажу. Точняк — высокую такую, с черными волосами, смуглую — прям даже не знаю, на кого похожа! И еще красное пальто у нее, так что прям по цвету ей подходит — особо к глазам.

Ох, Энди! — только и сказала она, оборачиваясь ко мне с широкой улыбкой.

Прекрати уже, бессовестный! — сказал я, качая головой и не сводя глаз с прекрасного лица и удивительных, сияющих глаз Норы.

Наконец мы с ней распрощались — очень вежливо и формально, все же рядом было слишком много людей. А затем мы с Диком пошли к экипажу. Энди сразу погнал лошадей едва ли не в галоп, покрикивая на них, а мы еще махали шляпами, оборачиваясь назад — к Норе и Джойсу, смотревшим нам вслед. Отец приобнял дочь за плечи, она опустила голову на его плечо, а желтая луна придавала картине таинственность и загадочную красоту.

Потом экипаж свернул за поворот, лунный свет озарял дорогу, окрестности тонули в тени деревьев, а затем облака затянули небо и лишили нас даже слабого сияния. Но мне все еще казалось, что я лечу на колеснице зари и воздух напоен розоватым светом.

Глава XIV Путешествие в Париж

На следующий день было воскресенье. После службы я пораньше пришел на Ноккалтекрор, и мы с Норой долго обсуждали идею о ее обучении. Мы решили, что чем раньше она начнет, тем лучше — каждый месяц задержки мог разочаровать ее, сделать план менее реалистичным, и меня такая перспектива тревожила. Меня подгоняла еще и мысль о том, что скорое начало означает и скорый конец обучения — а это приближало мое счастье. Нора была в тот день особенно мила и застенчиво призналась, что во всем этом деле полагается целиком на мое суждение.

Дорогой, я бы не хотела огорчать тебя, откладывая наши планы, ты так заботишься о моем благе, а мне хочется, чтобы тебе было хорошо. Порой мы так стараемся, что начинаем путать собственные желания и стремление пожертвовать ими ради другого.

Мы сошлись на том, что помолвка не то чтобы останется тайной, но, по крайней мере, не будет объявлена публично и официально, пока мы не будем готовы к решающему шагу. Ее отец расскажет обо всем ближайшим родственникам, чтобы в отсутствие Норы не возникало ненужных слухов, а я сообщу о своих намерениях паре друзей, так как прямых родственников у меня просто нет. Я спросил ее согласия сообщить о помолвке и моему поверенному в делах, старому другу моего отца, с которым меня связывало гораздо больше, чем профессиональные контакты. Мне важно было поставить его в известность о грядущих переменах в моей жизни, так как целый ряд шагов следовало предпринять с его помощью и участием — в том числе обеспечить будущее Норы на случай моей внезапной смерти еще до заключения брака. Но об этом я ей, конечно, ни слова не сказал.

Мы провели вместе счастливое утро, и когда пришел Джойс, сообщили ему о нашем разговоре и принятых решениях. Он с готовностью поддержал нас, а когда Нора отошла по делам, я поинтересовался его предпочтениями по поводу ее образования. Он ответил, что мой лондонский адвокат, вероятно, лучше знает, куда ее направить и как все устроить. Так что он тоже хотел довериться мне, а не своему житейскому опыту — основательному, но никак не связанному с такой новой и деликатной сферой жизни.

Соответственно я условился с ним и с Норой, что на следующий день поеду в Лондон, чтобы уладить наши дела, а потом вернусь в Карнаклиф. Я уже заранее мечтал о новой встрече с Норой, не успев расстаться. Затем я вернулся в отель, чтобы написать письма и успеть отправить их с дневной почтой. Я поручил своему адвокату мистеру Чэпмену незамедлительно подобрать для Норы учебное заведение в Париже — самое лучшее и надежное, подходящее для взрослой девушки, получившей прежде лишь самую общую школьную подготовку и нуждавшейся в индивидуальном подходе. Я добавил, что в ближайшие пару дней после получения письма сам появлюсь в Лондоне и рассчитываю на определенную информацию к тому времени.

Вечером того же дня я долго обсуждал с Диком свои дела, раскрыв ему все планы относительно Норы, Ноккалтекрора и всего, что с этим связано. В том числе я признался, что я намерен купить всю гору, начиная от песчаного полуострова, который смогу присоединить к основным материковым участкам; очевидно, он некогда представлял собой изолированный скалистый остров. Дик знал, что мы уже получили значительную часть территории: Норе принадлежали Поля Утесов, Джойсу — верхняя часть горы со стороны моря, а мне — участок, приобретенный у Мердока. Дик загорелся идеей взять под контроль все части горы и в ходе разговора проявлял все больший энтузиазм.

И вправду, друг мой, — сказал он, вскочив с места и вышагивая по комнате, — получится прекрасная резиденция! Полагаю, ее можно считать и хорошей инвестицией. Получив долгосрочную аренду, ты сможешь в дальнейшем купить отдельные мелкие владения, и каждый потраченный пенни принесет доход. Это даст нам шанс рано или поздно найти источники, питающие болото, а затем провести работы по его осушению, да мы можем создать тут настоящий рай! Источники, вероятно, находятся высоко на горе, так что у нас в распоряжении будет не только вода для орошения и возрождения земли, но и основа для энергетического снабжения всего района! Ты сможешь предоставить себе и соседям электрическое освещение, например, да и многое другое. Я подозреваю, там, внутри горы, есть и слой известняка, а это еще одно сокровище! Тут в пределах пятидесяти миль нет извести, и если мы найдем свое месторождение, это изменит всю экономическую картину региона. Мы сможем построить гавань на южной стороне, достаточно большую и практичную — не менее безопасную и глубокую, чем в Портсмуте.

Полегче, старина! — воскликнул я, взволнованный не меньше Дика и почти испуганный размахом его видения «большой картины».

Да уверяю тебя, Арт, все это совершенно реально!

Знаю-знаю, и теперь пора браться за дела, чтобы выстроить практический фундамент для наших замыслов.

И с чего ты начнешь?

Я поделился с ним проектом обучения Норы и рассказал о грядущей поездке в Лондон. Эта идея тоже привела его в восторг.

Блестящее решение! — заявил он. — А что же насчет коммерческих планов?

Дик, с этой стороны главное уже сделано. Остаются небольшие детали. Я не ученый и не инженер, а реализация проекта требует высокой технической квалификации. Возьмешься ли ты за такую работу? Ради меня, ради Норы, ради самой идеи?

Он подумал немного, а потом сказал очень серьезно:

Это огромный труд. Огромный, сложный и чрезвычайно увлекательный. И воплощение замысла займет немало времени.

Нам хватит года два? — уточнил я. — Это время Нора проведет далеко отсюда, получая образование. А мы с тобой сможем целиком сосредоточиться на работе.

Пожалуй, да. И какое это может быть интересное время, Арт! Только вообрази, что тебя ждет! Хочется верить, что на этом пути не случится несчастий или глобальных проблем.

Затем я предложил сумму, которую мог бы заплатить ему за труды, и он сперва счел ее слишком щедрой, он смутился и заявил, что я ставлю его в неловкое положение. Но я постарался успокоить его: благодаря наследству двоюродной бабушки у меня было больше денег, чем я когда-либо мог потратить «просто на жизнь». Мне хотелось создать рай на родной земле Норы — и только любовь, труд, знания Дика и мои финансовые средства, взятые вместе, могли это сделать. Конечно, проект потребует от Дика массу времени и сил, так что и плата должна быть справедливой! Ему придется стать и управляющим, и инженером, и брокером, приобретающим землю от моего имени. Я также сказал ему, что питаю надежду со временем передать ему все мои дела в регионе в управление.

Полагаю, у нас не возникнет трудностей с покупкой земли, — сказал он. — Две фермы сейчас выставлены на продажу, и местная земля стоит крайне дешево, так как сегодня доходной ее не назовешь. Я готов немедленно заняться этим делом и напишу тебе в Лондон, если до твоего возвращения возникнут вопросы.

Таким образом, за вечер мы с Диком обо всем условились, и я написал мистеру Кейси, что передаю права на покупку земли в мою собственность мистеру Сатерленду, который в мое отсутствие будет действовать в соответствии с моей волей. Я просил мистера Кейси выполнять распоряжения Дика, а также встретиться с ним в течение ближайшей недели для согласования деталей.

В понедельник с утра я переговорил с Джойсом и попросил его продать мне права аренды на занимаемый им участок. Он, в сущности, был только рад избавиться от этой обузы.

Я даже рад буду уехать, — сказал Джойс. — Печально расставаться с местом, где родился и вырос, где прожил всю жизнь, но когда уедет Нора — а она наверняка не захочет сюда возвращаться, — и мне здесь делать будет нечего. Вы же после ее школы поженитесь, переберетесь в другие края…

Конечно, мы сразу поженимся, — кивнул я.

Все так, все правильно! Но без нее это место станет таким пустым и одиноким. Моя сестра собиралась перебраться насовсем к другой нашей сестре, замужней, на Нокнакар. Они очень близки. А я, вероятно, поеду в Глазго, там нашел работу мой сын Юджин. Мальчик зовет меня к себе, а когда я написал ему о помолвке Норы, он настойчиво стал просить, чтобы я переехал к нему. Он надеется, что к концу года станет уже неплохо зарабатывать, сможет не только сам жить хорошо, но и меня поддерживать, если понадобится. И он прислал такое славное письмо Норе, впрочем, она хотела сама все рассказать вам об этом. Я не могу продать вам Поля Утесов — по завещанию матери, они принадлежат Норе, но поговорите с ней, она вряд ли станет возражать.

Все, что принадлежит мне, через два года будет принадлежать и ей, — ответил я коротко.

Итак, мы договорились о продаже-покупке его участка. Я сделал Джойсу достойное предложение, он принял его, хотя предложенная цена показалась ему завышенной.

Нет, — сказал я, — я знаю, как повысить ее настоящую ценность. Просто надо произвести некоторые усовершенствования.

Нора не возражала против продажи Полей Утесов. Она лишь ответила: если участок мне нужен, я могу забрать его, но ей бы не хотелось, чтобы я перепродал его третьим лицам, так как это место ей особенно дорого. Я заверил ее, что продажа не входит в мои планы и в любом случае ее желание для меня священно. Никогда! Мы договорились и дали друг другу слово.

Так я провел добрую половину дня, последнего дня перед нашим расставанием — ведь Нора должна была вот-вот уехать в Париж. Мы прогулялись до Полей Утесов, посидели на нашем заветном камне, обсудили дальнейшие действия, мечты и планы. Я рассказал ей о своих замыслах преобразований на горе Ноккалтекрор, но кое-что сохранил в тайне, чтобы оставался сюрприз на будущее. Это непросто было сделать, ведь больше всего на свете мне хотелось быть полностью откровенной с моей любимой! Когда мы вернулись в коттедж, пришло время прощаться. Конечно, мы не в силах были расстаться мгновенно, тем более что расставаться приходилось впервые! Однако рано утром мне предстояло собрать вещи и ехать сперва в Гэлоуэй, где я должен был оставить последние инструкции мистеру Кейси по поводу оформления еще двух участков в собственность (Норы и ее отца), а затем дальше.

Вечером мы еще раз поговорили с Диком о делах, он успел тщательно обдумать основную идею и увлечься ею. Так что оставалось лишь попрощаться и пожелать друг другу удачи.

Спал я не слишком крепко. Я был слишком счастлив, а вместе с переживанием счастья во мне рос страх — смутная тревога, боязнь перемен, как всегда бывает с людьми, слишком быстро и масштабно преображающими течение своей жизни. В моих беспокойных снах той ночью радость и тревога перемешались так плотно, что я не мог различить пугающие события и новые надежды. Мне казалось, что я почти не спал, хотя в памяти сохранились обрывки множества снов с участием людей и отражением событий, связанных с моим пребыванием в Ирландии в последние недели. И все они образовали причудливую и запутанную композицию реального и фантастического. Гигантский калейдоскоп мелькал и кружился, фрагменты воспоминаний и вымысла складывались в разной последовательности, хотя сами детали оставались неизменными. Порой все было залито розоватым светом рассвета и надежды, порой погружалось во мрак отчаяния или страха, но главный образ — гора на фоне закатного неба — составлял самую суть моего эмоционального состояния, и все время прекрасные глаза Норы являлись мне то тут, то там. Я словно переживал заново отдельные моменты нашей жизни, а легенды и мифы про гору Ноккалтекрор, которые я столько раз слышал в последнее время, воплотились в снах весьма красочно. В самых мрачных эпизодах неизменно присутствовал Мердок, как-то связанный со Змеиным Королем. Одно лицо принадлежало им обоим — вот ростовщик бросает вызов святому Патрику, а вот Змеиный Король выступает против Джойса… И каждый раз могучая гора рассыпается на куски, а море обрушивается на Змеиный перевал — Шлинанаэр.

К утру необходимость проснуться стала вторгаться в мой сонный разум, образы стали более практичными и реальными, святой Патрик и Змеиный Король покинули меня, пара военных с сундуком денег, посещавшие меня в ночи снова и снова и исправно исчезавшие со своим сокровищем, напротив, приобретали все более отчетливый облик. Потом я увидел Мердока, копавшегося в могиле, стены которой начинали осыпаться, пока он лихорадочно пытался извлечь сундук на лафете, покрытый болотной жижей и нависавший над ним на фоне желтоватого лунного сияния. Эта сцена являлась многократно, с мелкими вариациями: первой обрушивалась то одна, то другая сторона могилы, Мердок с криком ужаса пытался выбраться, или карабкался молча, или замирал в ужасе, не предпринимая попыток спастись. Но потом ему на помощь приходила Нора, и ее сильные, крепкие руки извлекали его из могилы.

Неудивительно, что после такой ночи я проснулся с ощущением, что забыл, упустил нечто чрезвычайно важное. Оказалось, что едва пробило четыре часа, но мне и вправду пора было собираться в путь. Не теряя времени, я выпил чашку горячего чая, заботливо приготовленную миссис Китинг, и вскоре уже сидел в экипаже Энди, направлявшемся в Гэлоуэй.

Энди был непривычно молчалив, а я, напротив, крайне возбужден и взволнован, все еще пребывая под воздействием снов. Некоторое время я ожидал, что он вот-вот заведет привычный комический разговор, однако ничего не происходило, так что я заговорил первым:

Что-то ты сегодня неразговорчив, Энди. Ты печален? Что-то случилось?

Я думаю.

Ясно. И о чем или о ком ты думаешь, Энди?

Честно говоря, о бедной мисс Норе, от которой парень сбегает. И о том, как может вернуться к ней лепрекон, стоит ей остаться в одиночку. Говорят, феи могущественны, но не всегда могут противостоять лепреконам. Вот как! Но странное дело: женщины вечно думают, что крепче ухватят мужчину, доводя его до безумия. Нет, чтобы вести себя попроще! Ничего с ними не поймешь!

Да уж, Энди, тут ты прав.

Мне казалось, что он вступает на зыбкую почву, так что хотел свести разговор к набору банальностей.

Да уж точняк. Эти девчонки — что женщины, что феи — больше по лепреконам ударяются, чем по нашему брату, так их и тянет на всяких злодеев, словно бес путает.

Ну, Энди, это же вполне естественно. Если мы заглядываемся на девушек и влюбляемся в красивых, что же им, бедняжкам, и не смотреть на нас? И на внешность внимания не обращать? Я знаю, ты хочешь жениться, только слишком боишься женщин.

Верно говорите. Тока я вот разъезжаю по стране туда-сюда, и как тут жену завести? Она будет на одном месте сидеть, я где-то ездить, что за жизнь? Или она будет ревновать к другим девчонкам, или скучать начнет. Все скверно.

И все же, Энди, что станешь делать, как соберешься жениться?

По правде говоря, сэр, женщина в дом приходит, значит, пора обосноваться на одном месте. А я-то такой человек — феи тока глаза в сторону отводят, смотреть не желают. Бедный я разнесчастный! Точняк: бедность — худшее преступление, и спрятать ее ни от кого не удастся. Заплаты издалека видны, а распугивают всех похлеще волков!

Полно, Энди! Ты, похоже, настоящий циник.

Циник, сэр, что правда, то правда, но разве ж то грех?

Ты говоришь, бедность — преступление.

А то нет? Худшее из худших. Многие преступления со временем прощают, и закон, можа, милость проявит. Но лучшее уж на люди в гробу показаться, чем в старом да драном костюме!

Да у тебя, смотрю, целая философия!

Что за штука такая, не знаю, сэр.

Философом называют мудрого человека — того, кто любит мудрость.

Ишь ты! Не, сэр, я больше девиц люблю, а в остальном — честный протестант.

Почему протестант?

Да кто ж знает, сэр! Как уж повелось!

Я не нашелся, как ответить на столь оригинальный богословский аргумент, так что замолчал, однако мой возница уже разговорился. А поскольку религиозные темы его привлекали явно не больше, чем меня, он моментально сменил предмет беседы.

Завтра поеду назад на Ноккалтекрор. Я так понял, надобно мне забрать по дороге мистера Кейси, законника, а потом доставить его назад в Карнаклиф. Будут какие сообщения от вас, сэр?

Спасибо, Энди, ничего не нужно. Разве что скажи мистеру Дику, что сегодня благополучно доставил меня.

Ничего — прям никому?

Не знаю, о чем ты, Энди.

Можа, что мисс Норе передать? Девушки, они страсть как любят послания получать, особливо от дорогих им людей.

Ты про меня?

О да! Про кого ж еще? На кого ж ей тута еще засматриваться? Точняк — глаза-то у нее аж светились давеча, как с вами шла рядом. А уж какие глаза у мисс Норы красивые! В такие и самому лучшему джинтману заглядеться не грех, других таких не сыщете, точняк.

Ухмылка возницы была самая бесстыжая. Такое странное чувство юмора я подмечал порой у дурно воспитанных детей, которым нравится насмехаться над другими, а простота не позволяет им почувствовать границы дозволенного. Порой у них нет дурных намерений, но от того едва ли становится легче. Иные люди говорят одно, а подразумевают другое — и следят за реакцией собеседника, не так было у Энди: его иносказания были шиты белыми нитками и служили формой игры, скрывавшей его собственную неуверенность и попытки выглядеть смелее и удачливее. Однако я терялся и не знал, как заставить его прекратить отпускать шутки на тему, никак его не касавшуюся и нарушавшую все приличия. Поэтому я предпочел замолчать и прекратить разговоры.

На пороге отеля, у которого я должен был пересесть в дилижанс, перевозивший на дальние расстояния, Энди распрощался со мной и сказал:

Когда вас забрать в Гэлоуэе, чтоб назад отвезти?

Разве я говорил, что собираюсь вернуться?

Энди рассмеялся:

Да разве ж всегда надобно много слов тратить? Есть способы получше, чтобы все как есть выложить.

Но разве слова — не наилучший способ общения между людьми?

Господи, сэр! Неужто вы всерьез будете думать, что, коли девица говорит «нет», это никогда не значит «да»? И разве ж они когда нам все так напрямую и скажут? Без выкрутасов! Тяжеленько жить в мире, коли все слова на веру принимать! А уж вдовушек в нем маловато было бы.

При чем тут вдовы, Энди?

Ну так вдовы же из жен получаются!

Ясно. Обдумаю это, Энди, а пока мне пора в путь.

Да уж призадумайтесь, сэр, а то, боюся, хлопот не оберетесь! Ну да ладно! Ехать вам далеко, и вы уж телеграфируйте мистеру Дику, когда мне забирать вас, как соберетесь из Гэлоуэя в наши края. А я стану приглядывать, чтобы с мисс Норой все хорошо было.

Прощай, Энди, — ответил я коротко и дал ему соверен.

Удачи вам, сэр! Хотя какой смысл желать удачи джинтману, до которого феи добрались!

Когда дилижанс поворачивал у озера, я еще мог разглядеть фигуру Энди, махавшего мне шляпой, а потом мы двинулись дальше, и я уже не оглядывался назад.

В Гэлоуэе я немедленно разыскал мистера Кейси, он уже ждал меня. Мне оставалось не менее часа до экспресса на Дублин, так что мы могли пообедать и обсудить наши дела. Он пригласил меня к себе, и я подробно объяснил, что и как следует приобрести и зарегистрировать на мое имя на Ноккалтекроре, уточнив, что Дик знает все подробности и обладает полномочиями действовать от моего имени.

Дальше на восток я отправился в отличном настроении. В Дублине я оказался к ночи, а следующим утром, около десяти часов, посетил офис мистера Чэпмена, своего поверенного.

Он располагал нужной мне информацией и был готов всячески содействовать моим планам. Мы поговорили искренне и по-дружески, и он пожелал мне счастья. Все же он был другом моего отца и много лет вел наши дела, так что его интересовало правильное оформление документов и разумное обустройство моего положения. Однако он оказался достаточно романтичен, чего я никак не ожидал. Он даже захотел лично подобрать школу и подходящих учителей в Париже для моей будущей жены.

— Так будет лучше, я уверен, — сказал он. — Доверьте это старику, который не раз вел переговоры в интересах вашего отца. Дорогой мой мальчик, у меня нет своих детей, и я привык считать вас почти что сыном, так что буду рад принять и вашу мисс Нору как родную дочь. И с директрисой школы уместнее будет говорить мне — так сказать, in loco parentis[6] — чем вам.

Его предложение было для меня большим облегчением, так как я почти ожидал возражений и попыток отговорить меня. Конечно, я принял его помощь, и мы отправились в Париж вдвоем. Нам пришлось посетить несколько школ, чтобы выбрать наиболее удачный вариант. Мистер Чэпмен учитывал, что Нора хотела пройти достаточно широкую программу, не ограничиваясь самыми очевидными дисциплинами, и что я хотел дать ей шанс обрести светские манеры, которые бы облегчили ей вхождение в общество. Директрисы лишь широко открывали глаза, услышав весь список требований и пожеланий, который мистер Чэпмен называл «дополнительными пунктами»; среди них были и верховая езда, и посещение оперы, и уроки музыки. Мадам Лепешо, школу которой мы выбрали, обещала предоставить Норе все необходимое, включая ее личные советы и поддержку. Мы договорились, что сообщим о дате прибытия Норы чуть позже письмом. Мистер Чэпмен также попросил мадам Лепешо прислать нам список вещей, которые могут потребоваться Норе в Париже. Милейшая француженка сочла это отличной идеей, но настаивала на том, чтобы отец Норы прибыл вместе с ней и помог совершить покупки. Мы сочли за лучшее, если и я составлю им с Норой компанию.

Все эти хлопоты заняли немало времени, и я смог отправиться в Коннемару лишь на пятый день. Мы выехали поздно вечером и прибыли утром, наскоро позавтракали и поспешили в офис мистера Чэпмена, где нас ждала почта. Для меня было два письма. С первым я прошел к окну, чтобы прочитать его за занавеской, где меня никто не видел и где я мог поцеловать страницы, написанные милой рукой. Прежде я никогда не видел ее почерка, но сразу понял, что письмо от Норы.

Помните ли вы, достигшие середины жизни, то чувство, когда впервые получаешь письмо от любимой или любимого? Долгие годы бытовых радостей и неурядиц, утраченных надежд и обветшавших иллюзий не смогли стереть окончательно из памяти то волнение, тот трепет восторга и гордости? Способны ли вы очнуться от летаргии повседневности и вновь ощутить бурный поток крови, закипающей в груди и расплавленным металлом мчащейся по всему телу?

Я держал в руках письмо Норы, и словно сама она вновь была рядом: еще шаг — и смогу заключить ее в объятия! Бережно и неспешно я распечатал конверт — священный для меня, как любой предмет, к которому прикасалась она. Вот и само послание — ее слова, ее вести.

«Дорогой мой Артур,

Надеюсь, путешествие твое было удачным и ты получил удовольствие от поездки в Париж.

У нас с отцом все хорошо; мы получили отличные новости от Юджина, которому теперь поручена по-настоящему важная работа. Каждый день встречаемся с мистером Сатерлендом. Он уверяет, что дела идут по плану. Мистер Мердок нанял старого Бата Мойнахана, теперь тот живет в его доме, они все время вместе, и Мойнахан, кажется, всегда пьян. Отец считает, что у мистера Мердока есть какая-то тайная цель, и ничего хорошего это не предвещает. Мы все будем рады снова видеть тебя. Боюсь, что это письмо покажется тебе нелепым, но, знаешь, я ведь не привыкла писать письма. Не сомневайся: все, что я говорю тебе, выражает мои искренние чувства, идущие из глубины сердца. Я получила твои письма, не могу высказать, какое огромное удовольствие они мне доставили и как я их ценю. Отец передает наилучшие пожелания — с любовью и полным доверием. Что еще сказать? Как слова могут передать все чувства и мысли? Возможно, мне просто не хватает способностей выразить все, что я желаю, по крайней мере, чувствую я гораздо больше, чем могу написать.

Нора».

Письмо меня разочаровало! Разве может молодой человек удовлетвориться написанными словами, не видя розовых губ, произносящих признание, не глядя в сияющие прекрасные глаза? И все же теперь, оглядываясь назад, я понимаю, что это безыскусное письмо крестьянки, не получившей особого образования, не знавшей мира, возможно, никогда прежде не писавшей никому, кроме отца или брата, в каждом слове звучало простотой и правдой, искренней музыкой чистого сердца. И едва ли кто-то более искушенный и владеющий слогом мог написать лучше, найти более подходящие слова или передать больше чувств. Я несколько раз перечитал письмо Норы, опасаясь, что мистер Чэпмен будет недоумевать, что меня так захватило в нем, обратился ко второму письму, от Дика. С ним я перешел от окна к столу и удобно сел, чтобы прочитать его, пока мистер Чэпмен был погружен в свою накопившуюся обильную корреспонденцию.

Нет нужды подробно излагать послание Дика. Оно было детальным и исчерпывающим, включавшим описание каждого предпринятого шага. Мистер Кейси приехал, как мы и условились, помог устроить дела с формальной стороны и, не теряя времени, выяснил, что почти все арендаторы с восточной стороны горы хотели избавиться от своих наделов и поискать счастья в других краях. Поместье, которому они принадлежали, находилось в процессе банкротства, владельцы мечтали о продаже, так что мистер Кейси немедленно купил имение, а также выкупил права аренды у всех желающих. Результат был прост и ясен: после соблюдения определенных формальностей и перевода денег я становился владельцем всего Ноккалтекрора и прилегающей к горе земли. Письмо содержало и еще ряд любопытных деталей. Дик рассказал мне, что Мердок, чтобы побольнее задеть Джойса, завершил прокладку протока от его земли к Полям Утесов, блокировав валунами узкий канал; в сочетании с непрерывными дождями это ускорило подъем болота, и Дик опасался серьезной катастрофы. Его страх возрастал из-за того, что происходило на Нокнакаре. Даже там пробы грунта и замеры показывали ужасные последствия затянувшихся дождей. С большим трудом прорезанные отверстия затянула трясина, меньшее болото снова поднялось и даже несколько продвинулось вниз по склону. Встревоженный Дик, несмотря на прежние оскорбления, счел своим долгом еще раз предостеречь Мердока. Однако тот в очередной раз отмахнулся и продолжил рискованные работы на границе трясины. Более того, Мердок подал жалобу на меня из-за покупки почти всей горы, сведения о которой уже стали распространяться по всему району. Дик сообщал, что Мердок сквернословил, сыпал проклятиями и обещал преследовать меня и всех моих близких. От его грязного языка досталось и Дику, и Джойсу, и Норе. Мердок угрожал отомстить, клялся, что все равно отыщет свое сокровище, даже если я попытаюсь скупить всю Ирландию.

Затем Дик подробно описал все то, о чем Нора в своем письме сказала в нескольких скупых строках. О том, что Мердок нанял Бата Мойнахана, который переселился к нему и с тех пор непрестанно пьян, о том, как они вдвоем ищут сокровища, а когда им кажется, что за ними никто не наблюдает, норовят зайти на участок Джойса, с разных сторон прощупывая болото.

«Когда ночи стали темными, я решил проследить за ними, — писал Дик в конце письма, — так как меня сильно тревожит все происходящее. Я опасаюсь какого-то коварного хода со стороны Мердока. Для тебя в Ноккалтекроре заключается гораздо большее сокровище — не сундук с золотом, за которым гоняется Мердок, а истинная ценность. А поскольку я стою на страже твоих интересов, считаю себя в праве проявить инициативу, чтобы защитить тебя. Я замечал несколько раз, как Мердок смотрит искоса на старика Мойнахана — в те моменты, когда ему кажется, что его никто не видит; меня пугает злоба и безумие в его взгляде. Он может просто убить старика, когда они что-то найдут. Мне не хочется бросаться подобными обвинениями, не имея никаких доказательств его темных намерений, и я не могу судить о том, что творится в его душе, но я и в самом деле испытывал бы большую уверенность в завтрашнем дне, если бы этого негодяя здесь не было».

К тому времени, когда я дочитал письмо Дика, мистер Чэпмен закончил разбирать свою корреспонденцию, и мы вернулись к обсуждению моих дел. Пакет документов о приобретении участков на горе Ноккалтекрор и вокруг нее, включая землю, принадлежавшую Норе, должен был задержать меня в Лондоне на несколько дней. Однако, едва завершив дела, я поспешил в Западную Ирландию. Перед выездом я написал Норе, что рассчитываю прибыть на Ноккалтекрор утром 20 октября, а потом послал сообщение Дику с просьбой прислать Энди в Гэлоуэй утром 19-го — я предпочитал путешествовать в одиночестве, не отвлекаясь на разговоры со случайными попутчиками в дилижансе.

В Дублине меня встретил мистер Кейси, и мы отправились в суды, палаты регистрации, разнообразные конторы, банки, чтобы совершить длинную череду официальных шагов по подтверждению и оплате всех подготовленных к моему приезду актов купли-продажи. Многие церемонии казались мне чересчур эксцентричными, но я послушно следовал инструкциям мистера Кейси и старался поскорее завершить эту канитель.

Наконец я освободился, и на следующее утро мы с мистером Кейси самым ранним рейсом отправились в Гэлоуэй. Теперь я был единоличным владельцем почти всей горы Ноккалтекрор, а он моим официальным поверенным в делах с ирландским имуществом.

Поездка была не слишком долгой, и уже в поддень мы прибыли в Гэлоуэй. На платформе я сразу увидел Дика, который прибыл, чтобы встретить меня. Мне он показался слишком бледным и встревоженным, однако он бодро приветствовал нас и ни словом не выдал причин своего беспокойства — я решил, что он предпочитает поговорить обо всем наедине со мной. Однако до этого было далеко, мистер Кейси пригласил нас на обед к себе и заранее отдал все распоряжения. Энди ждал на станции, ухмыляясь от уха до уха, и готов был немедленно отправиться в путь, но я решил, что разумно будет ненадолго задержаться и воспользоваться гостеприимством юриста.

И тогда у нас с Диком выдалась возможность обменяться буквально парой слов.

У тебя взволнованный и загадочный вид, дружище, — сказал я. — Не пора ли обсудить все откровенно? Дело серьезное?

Очень серьезное!

Глава XV Полуночная охота за сокровищами

После нескольких миль путешествия мы оказались на границе длинной полосы заболоченной земли, и я дал команду Энди остановиться, а потом проехать вперед и ждать нас у ближайшего дома. Нам с Диком нужно было прогуляться и осмотреться.

Ближайший дом? — переспросил Энди. — Вот прям следующий-ближайший? Вы уверены?

Все равно, Энди! Это может быть второй или третий дом, главное — не слишком далеко. Что не так?

Ну, по правде говоря, тама в ближайшем доме живет одна девчонка, и если я буду болтаться вокруг да около слишком долго, так вдруг она воспользуется шансом побыть наедине, а я-то все равно попусту время тратить буду в ожидании. А я ж такой мягкосердечный, вдруг наговорю тама ей слишком много или слишком мало.

И что значит это твое «слишком много или слишком мало»?

Ха! Если я наговорю слишком много, рискую, что меня окрутят — еще месяц не пройдет, а если слишком мало, девчонка на меня осерчает, а я все время в разъездах. Конечно, я же при деле сейчас и в дом не пойду, так что в безопасности, но тока долго тама болтаться мне не с руки.

Намек был ясен, так что я дал Энди шиллинг в утешение, он поймал его на лету и отправился в путь с довольным видом. А мы с Диком пошли пешком и наконец смогли поговорить о новостях без свидетелей.

Ну что же, друг мой, говори, что случилось!

Это все Мердок, — ответил Дик.

Надеюсь, не произошли ничего сверх того, о чем ты мне писал. С Норой все в порядке?

Слава богу, пока ничего страшного не случилось, но поведение этого негодяя меня сильно тревожит. За ним надо постоянно следить.

Так в чем новость?

Я хотел сказать про Мойнахана. Я в некоторой растерянности и не уверен, как себя вести. Пока у меня лишь смутные подозрения, ни малейших доказательств, и мне страшно нужен твой совет.

Рассказывай, чем я могу тебе помочь.

Конечно! Все, как я запомнил. А потом ты сам оценишь ситуацию, и мы подумаем, что предпринять.

Ну говори же! Расскажи все по порядку, я ведь ничего сам не видел и не знаю, — я начинал испытывать нетерпение и раздражаться его медлительностью.

Да, понимаю. Ты помнишь, я писал, что подозреваю Мердока в скверных намерениях и даже пытался следить за ним? — я кивнул. — Две ночи спустя было сыро и совсем темно, погода была отвратительная — словно декорация к мистической истории. Я надел черный непромокающий плащ, рыбацкие сапоги, подготовившись к долгому пребыванию на улице и к тому, что, возможно, придется лежать на сырой земле. Я поджидал снаружи у дома Мердока, мне были видны тени в окнах — и он, и Мойнахан были внутри. Я писал тебе, что старик Мойнахан там поселился.

Да, и что он все время пьян.

Точно! Ты все верно понял. Потом я услышал странный звук со стороны двора и заглянул сквозь изгородь. Я видел, как Мердок захлопнул дверь дома, и они с Мойнаханом пошли вниз по тропе. К этому времени поднялся сильный ветер, кусты шумели, доносился грохот прибоя. Они не слышали меня, так как я старался следовать с подветренной стороны и удерживал некоторую дистанцию. Мердок явно не предполагал, что в эту ночь за ними могут подсматривать, так что говорил в полный голос, не приглушая его. Мойнахан был пьян настолько, что вообще едва ли способен был регулировать тембр голоса, даже если бы захотел, а ветер заставлял их почти кричать. Начался дождь — настоящий ливень, стало скользко. Парочка то и дело падала, я тоже с трудом пробирался по другую сторону изгороди от них и радовался тому, что догадался надеть макинтош, галоши — или как там называют эти водонепроницаемые штуки. Достигнув подножия горы, они вышли на дорогу, петлявшую в направлении юго-востока, а я пошел в тени хвойного леса, стараясь не терять их из виду. Наконец, они оказались у моста, который ведет к северной части полуострова, и перешли на другой берег. Мне пришлось немного подождать, чтобы они не заметили, как я прохожу по мосту вслед за ними. С той стороны они остановились, и я смог осторожно приблизиться и вновь услышать их разговор.

Сосредоточься, старик, — требовал Мердок. — Вернемся — я тебе налью щедро, да и закуской обеспечу. А сейчас вспоминай: ты обещал показать мне то место, где твой отец видел тех французишек с сундуком на орудийном лафете, повозку и коней. Давай соображай, где точно это было?

Мойнахану явно понадобились немалые усилия, чтобы пошевелить мозгами.

Ну, точняк, место то самое, где он их напервое-то увидал. Моста тогда не было, и они шли вброд, поперек потока. А потома пошли туда — вверх по склону.

Так, и в какую сторону они пошли? Поточнее вспоминай. Подумай хорошенько. Щас темно, не спутай! Наверняка деревьев еще не было — или росли иначе. Вспоминай, вспоминай же! И получишь отменное пойло.

Я могу пройти и показать точное место! Двигай за мной, — внезапно Мойнахан вступил в реку, сильно поднявшуюся из-за дождя.

Поток почти перехлестывал его, но Мердок рванулся следом и выкрикнул:

Давай, давай! Тут не так-то глубоко! Не бойся! Я с тобой.

Услышав это, я побежал назад по мосту, чтобы перехватить их на противоположном берегу, и притаился за изгородью. Эти два безумца выбрались на берег примерно в сотне ярдов от моего укрытия, и Мойнахан заявил:

Вот тута отец мне прям и показал — и луна светила. А потома они пошли туда, — он указал на юг.

Казалось, купание в реке отрезвило его, он стал лучше соображать и яснее говорить.

Так, давай дальше! — воскликнул Мердок, и они двинулись вперед.

Вот тута они шли, — говорил Мойнахан, приостановившись с южной стороны горы, — прям здесь. Папаша мой отошел вон туда, чтобы его не углядели, присел за большим валуном, они его и не увидали, — старик помолчал, а потом заговорил другим голосом: — Ладно, довольно с тебя для одной ночи. И так я тута много наговорил, пошли домой. Промерз я до костей, да голодный до чертиков. Идем домой! Ничего сегодня больше не расскажу.

Следующее, что я услышал, был звук пробки, вылетающей из бутылки, а потом Мердок бодро заявил:

Вот, глотни-ка этого, старина. Мы оба продрогли, не ворчи. Сделай добрый глоток, тебе он нужен, если ты чувствуешь себя так же скверно, как я.

Последовало бульканье — старик явно откликнулся на предложение выпить. Вскоре он заговорил:

Так вот папаша-то мой вон тама за валуном притаился. Пошли!

Мердок — за Мойнаханом, а я за ними побрел дальше, теперь чуть вниз по склону, в сторону Змеиного перевала.

Отсюдова он видал их, тока за грядой. Можем пройти туда прям щас! — он поспешил вверх по склону, а Мердок за ним.

Мне теперь приходилось низко пригибаться, проходя за камнями, так как укрытий почти не осталось. Тем временем Мойнахан снова остановился.

Тута! — гордо заявил он.

Почем ты знаешь? — недоверчиво переспросил Мердок.

Почем я знаю? Да мне папаша все рассказал, как было, да не один раз, а множество. Сотню раз талдычил. Тута, говорю тебе. Тута он видел ту повозку в последний раз. Ты спорить со мной будешь?

Только не я! — воскликнул Мердок, словно желал прекратить дальнейший разговор.

Я вынужден был в этот момент лежать за валуном. К счастью, Мердок смотрел в другую сторону, хотя и стоял совсем близко. Так близко, что я смог расслышать, как он прошептал:

Дай бог, чтобы это оказалось правдой. Лафет на месте. Все остальное должно быть тут, совсем рядом, прямо у меня в руках.

А Мойнахан тем временем пустился в рассуждения:

Отец, бывало, твердил, что в старые времена гора выглядела иначе. Болото доходило не так далеко, как нынче. Тама выше на горе заканчивалось. А потом мало-помалу сползало.

Мердок прервал его с явным раздражением:

А потом, потом где он их видел?

Мойнахан снова захмелел — он не раз прикладывался к бутылке виски за последние минуты, так что речь его становилась неразборчивой.

Опосля видал он их с северной стороны — повыше дома Мердока.

Какого дома Мердока, старик? Ты имеешь в виду дом Джойса?

Не, я про Черного Мердока толкую. Тот дом, который у него был, пока он не обдурил и не ограбил Джойса. А денежки-то в болоте затоплены аккурат на земле Джойса! Тока Черный Мердок — натуральный гомбин, черти его в душу! — и пьяный старик погрузился в молчание.

Я, кажется, слышал, как Мердок заскрипел зубами. Однако через мгновение он пересилил ярость и вкрадчиво сказал:

Отхлебни еще, старина, а то замерзнешь.

Тута смерть и проклятие Черного гомбина, — пробулькал Мойнахан, одновременно прихлебывая виски.

Идем! Покажи мне место, где твой отец их видел в последний раз, — решительно проговорил Мердок, и старик подчинился, почти автоматически, побрел вдоль подножия горы.

Внезапно он остановился.

Вот оно — то место, — он покачнулся и упал.

Вставай, — досадливо воскликнул Мердок. — Вставай!

Но виски сделало свое дело, старик спал, тяжело, хрипло дыша, не обращая внимания на вновь начавшийся дождь. Мердок собрал несколько камней, потом отхлебнул из бутылки, вынув ее из руки Мойнахана, а затем опустился на сложенную из камней горку. Я отполз в сторону и нащупал куст, за которым было удобнее прятаться, там я смог приподняться и осмотреться, насколько возможно. Мы находились на самом краю болота, примерно на полпути между домами Джойса и Мердока, определенно на земле Джойса. Я решил подождать, так как не был уверен, что Мердок собирается предпринять дальше.

Так прошло не меньше часа, пока Мердок наконец не попытался разбудить Мойнахана. Я снова прижался к раскисшей от дождя земле. Мердок кричал старику в ухо, тряс его, пока тот не заворчал и не зашевелился. Тогда гомбин помахал перед ним бутылкой с остатками виски. Еще один глоток оживил старого пьяницу.

Черт, холодина какая, — пробормотал он, усаживаясь на земле.

Не то слово! Вставай и пошли домой! — скомандовал Мердок и помог ему подняться.

Держи меня, Мертаг, — буркнул старик. — Я так замерз, что стоять не могу, ноги как каменные — совсем их не чую, совсем!

Все в порядке, — заверил его Мердок. — Немного пройдешь, разомнешься, и все будет хорошо.

С моего места было видно, как они сделали первые шаги, и — клянусь, Арт! — Мердок развернул старика лицом к болоту и направил его прямиком на смерть!

Боже мой, Дик! Как такое возможно! — не выдержал я.

У меня не оставалось ни малейших сомнений. Я хотел бы забыть навсегда этот ужасный момент, когда один человек обрекает другого на верную смерть! В темноте под дождем пьяный старик не соображал, куда идет! Мердок сделал это так внезапно, что я не сразу осознал, что происходит. В следующий момент он отступил и стремительно прошел мимо меня вниз по склону, бормоча под нос:

Больше он меня не побеспокоит, пошел он к чертям! Еще вздумал бы деньги просить, — и он расхохотался хрипло и странно, как сумасшедший. — О, сундук будет мой, посмотрим тогда, что скажет мисс Нора!

У меня кровь вскипела, когда я услышал ее имя в таком ужасном контексте.

Он заплатит за это! — воскликнул я.

Спокойно, Арт, спокойно, — Дик пожал мне руку успокаивающе.

Продолжай, — кивнул я.

Я не мог пойти за ним, мне надо было воспользоваться шансом спасти старика Мойнахана. И как только Мердок скрылся, я поспешил к болоту. Я едва успел — он споткнулся, повалился вперед и стал тонуть в трясине. К счастью, именно в этом месте скалы выступали над болотом, мне было на что опереться, и я тянул, тянул его изо всех сил. А когда я вытащил его на берег из трясины, он свалился на землю и тут же провалился в тяжелый алкогольный сон. Я подумал, что разумнее всего будет позвать на помощь Джойса, а благодаря опытам с магнитом я отлично знал территорию, так что смог найти путь к его дому, хотя задача была не из легких.

В окне дома я заметил свет. Вероятно, моя резиновая обувь смягчала шаги — и когда я приблизился, увидел человека, заглядывавшего в окно. Он не услышал, как я подходил. Я прокрался вдоль изгороди и решил понаблюдать за ним. Тем временем человек прошел к двери и постучал — дверь открылась, в свете, лившемся из кухни, отчетливо вырисовывалась фигура Джойса.

Кто здесь? Что случилось? — спросил он.

В ответ раздался голос Мердока:

Я разыскиваю старика Мойнахана. Он вечером ушел на гору и так и не вернулся. Я беспокоюсь о нем, он был сильно пьян. Как бы ненароком не провалился в трясину. Я ходил туда-сюда, но так и не нашел его. Подумал, может, он сюда забрел?

Нет, я его не видел. Ты уверен, что он был именно на горе?

Ну, я подумал так — а куда еще он мог пойти? Буду благодарен, если дашь совет. Кстати, а который теперь час?

Нора, взгляни на часы.

Десять минут первого, — отозвалась она из глубины дома.

Не знаю, что и делать, — сказал Джойс. — А в трактире его не было?

Хорошая мысль! Там его и надо искать! Он в последнее время жил у меня, так что я обеспокоился — он не возвращался так поздно. Случись с ним что — люди еще скажут, что я виноват!

Это было бы странно, — заметила Нора, которая подошла к отцу.

Мердок развернулся к ней:

Странные вещи — не более странные, чем о вас говорят.

Ты это о чем? — нахмурился Джойс.

Ничего-ничего. Мне надо искать Мойнахана. — И он развернулся и стремительно пошел прочь.

Джойс и Нора зашли в дом. Когда Мердок скрылся из виду, я постучал в дверь. Джойс появился на пороге мрачнее тучи.

Ты получишь у меня, негодяй! — выкрикнул он, прежде чем узнал меня.

Спокойно, спокойно, — сказал я. — Впустите меня, и поговорим мирно.

Он жестом пригласил меня в дом. Тогда я рассказал о том, что гулял и нашел Мойнахана. Я просил Джойса и Нору не задавать пока вопросов и никому ничего не говорить — я подумал, что лучше не вмешивать их в эту ужасную историю. Короче говоря, мы взяли фонарь и втроем пошли к болоту — туда, где я оставил спящего старика. Мы с Джойсом подняли его и с трудом дотащили до дома. Там я помог Джойсу раздеть его и уложить в кровать, укутав потеплее. Потом я отправился в отель к миссис Келлиган и уснул прямо перед камином в кресле, не найдя сил добраться до постели.

На следующее утро я вернулся к Джойсу и выяснил, что с Мойнаханом все в порядке — он даже не простудился! Однако он ничего не помнил о том, как попал в болото. Он был страшно удивлен, увидев, в каком состоянии его одежда. Затем я отправился в деревню и узнал, что Мердок был буквально повсюду с рассказами о своем беспокойстве о Мойнахане. Я не стал сообщать, что со стариком все в порядке, однако постарался устроить так, чтобы присутствовать в тот момент, когда Мердок увидит живым и невредимым человека, которого пытался убить. Я оставил его в трактире, где собралось немало посетителей. Я решил привести туда Мойнахана, но, добравшись до дома Джойса, обнаружил, что тот уже вернулся в дом Мердока. Как мы и условились, Джойс сказал старику, что после визита Мердока он встревожился и пошел на розыски — и нашел его спящим на горе возле трясины, так что притащил его к себе домой, так как час был поздний. Так что мой замысел столкнуть Мойнахана и Мердока лицом к лицу провалился, но я решил воспользоваться преимуществом отсутствия Мердока и убрать кучу камней, на которой он ночью сидел. Явно это была примета для поиска указанного Мойнаханом места, где ростовщик рассчитывал найти сокровища. Я аккуратно переместил камни ниже вдоль границы болота, постаравшись сохранить крестообразную форму, которую Мердок выложил сам. Однако я по-своему отметил первоначальное место — четыре камня оставил на расстоянии друг от друга в виде условной буквы У. Вскоре Мердок вернулся к себе домой и почти сразу поспешил в деревню, чтобы сообщить — Мойнахан нашелся. Мне потом сказали, что ростовщик был белый как мел и жутко перепуганный.

Дик сделал паузу.

И вот теперь я пребываю в затруднении. Я знаю, что он пытался убить старика, но никак не смогу доказать это. При таких обстоятельствах это будет с моей стороны голословным обвинением. Однако я уверен, что он не остановится на одной попытке. Что следует сделать? Какие шаги можно предпринять, не имея на руках доказательств? Никто не подозревает его в таком злодействе. Я ведь не смогу постоянно следить за ним.

Я подумал минуту, но нашел только один возможный ответ:

Ты совершенно прав, Дик! В данный момент мы ничего не можем поделать. Мы должны присматривать за происходящим, попытаться найти убедительные доказательства — что-то такое, что можно предъявить другим. Тогда мы и предпримем практические шаги. А что касается его угрозы навредить Норе, я постараюсь уладить это доступными мне средствами. И ему мало не покажется!

Ты совершенно прав, Арт! Но надо подумать и о ней. Будет скверно, если ее имя появится в сплетнях и толках. Она скоро уедет, и его возможность навредить ей сведется к нулю. А пока достаточно просто ограждать ее от волнений.

Я готов стать сторожевым псом, оберегающим ее покой. Этот негодяй не должен и рядом с ней оказываться! Даже возле ее дома…

Дик перебил меня:

О, забыл сказать тебе: на следующий день после той ужасной ночи я приобрел собаку и отправил Джойсам. Крупный мастиф, хорошо обученный. Я попросил Нору держать собаку подле себя, чтобы та привыкла и слушалась. Она обещала кормить и выгуливать пса. Так что я уверен — у нее есть еще один защитник.

Спасибо, Дик, — сказал я от всей души.

К этому времени мы оказались возле дома, перед которым стоял наш экипаж. Энди зашел в дом — мы увидели, как он важно сидит с полупустой кружкой пива на столе в окружении двух женщин, судя по всему, это были мать и дочь. Завидев нас, он торопливо встал.

Пора мне откланяться, — заявил он. — Вот и хозяин пришел! Не скучай тута, — добавил он, обращаясь к молодой женщине, а затем повернулся ко мне: — Не хотите ли присесть? Тута один стул всего, зато здоровущий — мы вона втроем разместились. Но коли надо, миссис Демпси табуреты поднесет, она весьма достойная дама! Да и дочка у нее что надо!

Я покачал головой:

Ох, Энди, попадешь ты в беду!

Беда? Да какая беда, если девчонка присядет мне на колени? Вот еще! Правитству надобно устроить больше судов да полисменов, коли хотят положить конец старинному обычаю. А пока — пусть нам поставят побольше табуретов, чтобы рассесться посвободнее. Миссис Демпси, когда я тута снова появлюсь, позаботься, чтобы на каждого по стулу хватало, а то так и придется девчонкам на колени усаживаться! А теперича нам ехать пора, кобыла готова. Досвиданьичка, миссис Демпси. Помните про табуреты! — И с этими словами он направился к экипажу.

По дороге Дик сообщил мне некоторые подробности о купленных на мое имя участках. Хотя я подписал бесчисленное количество бумаг и стал обладателем почти всей горы — в настоящем или, по крайней мере, в будущем, я понятия не имел о действительных размерах и расположении отдельных владений. Всем занимался Дик, и только он теперь знал все в мельчайших деталях. Он с энтузиазмом взялся за рассказ; все оказалось гораздо интереснее, чем он первоначально предполагал. Глины было чрезвычайно много, он даже предполагал, что в двух — трех местах ее качество подходило для изготовления керамики, а такую глину прежде находили не ближе, чем в Корнуолле. Воды тоже было в избытке, и если мы сможем контролировать всю территорию горы и регулировать уровень воды, нам удастся наладить орошение и обеспечить неплохую урожайность местных земель. Единственное, чего нам не хватало, это известняк, но Дик не сомневался, что где-то на горе он непременно есть.

Там обязательно должен быть пласт известняка, — заявил он. — Иначе озеро на вершине не смогло бы образоваться. Начинаю думать, что базовая порода, из которой сложен сам Змеиный перевал, проходит прямо через гору, и мы найдем нужное под слоем гранитных утесов. Я смогу провести подробное исследование, когда мы сможем свободно распоряжаться на горе. Говорю тебе, Арт, все наши хлопоты и труды окупятся. Известняковый карьер станет золотой жилой. Почти все выступы, образующие мысы на западном побережье Ирландии, сложены из гранита, и известняка нет нигде на тридцать миль вокруг. Открыв карьер, мы не только получим дешевый строительный материал и сможем сдерживать болото, мы обеспечим процветание всему региону на добрые пять сотен миль, причем цена на материал не будет слишком высока для местных жителей!

Затем Дик перешел к описанию своих действий: как он обеспечил отъезд тех, кто хотел покинуть регион, как помог подобрать фермы «на твердой земле» тем, кто желал остаться, как организовал постройку новых домов для этих последних — крепких достойных домов с хозяйственными постройками. Он завершил рассказ, поделившись своей главной мечтой:

Если мы сможем добывать известняк, улучшение жизни для стольких людей станет реальностью! А цена не будет для них неподъемной. Это невероятно важно!

Беседа была столь увлекательна, что мы не заметили, как начало темнеть. Погода была отличная — выдался редкий для осени ясный теплый день, хотя повсюду я замечал признаки долгих и сильных дождей, которые шли в мое отсутствие. Земля на склонах размокла и пропиталась влагой, русла переполнились, заболоченные участки буквально сочились водой, дороги размыло — не только обычную грязь, но даже песок унесло потоками, обнажив тут и там скальное основание. Дик временами привлекал мое внимание к явным для него признакам подвижки болота на Ноккалтекроре и разрушительного действия затяжных дождей.

Когда мы достигли расщелины, от которой открывался полный вид на гору Ноккалтекрор со стороны дороги из Гэлоуэя, Энди обернулся и, указывая кнутом, крикнул нам:

Тама наша Ноккалтекрор, тама все сокровища. Говорят, молодой аглицкий джинтман, который закупил гору, знает, как добраться до тех сокровищ. А можа, он их уже сыскал. Вона! Глядите — вона чертова вершина! — и он подхлестнул кобылу.

Вид горы вызвал у меня прилив восторга и сладких предчувствий. Полагаю, это неудивительно, и все же моя радость сочеталась с неясной тревогой. На закате гора казалась мне зловещей и загадочной. Все для меня складывалось столь успешно, счастливо и легко, что я начинал ожидать потаенной опасности, ужасных препятствий на пути, которые уравновесили бы мое безмятежное блаженство. Потому что ни один человек не способен осознать и вместить столь полное и безграничное счастье.

На этой горе лежало заклятие! Я чувствовал это и ясно понимал — может быть, впервые с такой ясностью. Вероятно, внезапный страх отразился на моем лице, так как Дик пристально посмотрел на меня и сказал:

Не переживай, старина! В любом случае удача не отвернется от тебя. Я не могу вообразить большего счастливчика, чем ты!

Все так, старина, — ответил я. — Но, боюсь, грядет нечто страшное. Я не буду полностью счастлив, пока Нора, да и все мы, не отправится в другие края. Гора пугает меня.

Да что с тобой? Ты только что купил эту гору, зачем тебе мчаться прочь от нее?

Наверное, это звучит глупо, Дик, но мне вдруг вспомнились слова — вспомнились и все крутятся в голове: «Гора удерживает и не отпускает».

Дик рассмеялся:

Ну, Арт, это не моя вина и не вина мистера Кейси, если гора тебя удерживает. Она теперь твоя, каждый ее акр. Если ты не совершишь ошибку, в скором времени ты сумеешь превратить ее в одно из лучших поместий Ирландии, достойное прекраснейшей дамы! Разве я произнес недостаточно прекрасную речь?

Слова Дика заставили меня устыдиться собственного страха и сомнений, я собрался с силами и продержался бодро до тех пор, пока мы не добрались до места и не пожелали друг другу доброй ночи.

Глава XVI Мрачное предостережение

Не могу сказать, что наступившая ночь была для меня безмятежной. Порой мне удавалось позабыть тревоги, погрузившись в мысли и мечты о Норе, о нашем будущем, и я был счастлив. Но заснуть мне удавалось лишь на короткие периоды, и сны мои больше напоминали кошмары.

Центром всех снов, естественно, была гора Ноккалтекрор, однако я сам не понимал до конца, почему она должна была представать исключительно в ужасном свете. Во снах гора появлялась в неблагоприятных или неестественных обстоятельствах. Сперва я оказался там в потоке желтого лунного света, на самой вершине. И рядом со мной был огромный змей — в драгоценной, причудливо сиявшей короне. Лицо змея было похоже на физиономию Мердока.

Сейчас я могу без особого труда оглянуться назад и найти основания для тех снов и мыслей. Змей с бакенбардами, столь отчетливо мне пригрезившийся, служил иллюстрацией к легенде, которую я услышал в первый грозовой вечер в этих краях, свет, исходивший от короны, тоже был частью предания, как и многие другие детали видения. Постепенно в моем сне пространство расширялось — я видел уже всю гору, она дрожала, оттого что гигантский змей обвивал ее кольцами под поверхностью и то сжимал, то ослаблял хватку. Каждое его движение приводило к изменению в очертании болота. Потом из темных теней появились французские солдаты, сопровождавшие установленный на лафет сундук. Они брели в мрачном молчании, а затем исчезли внутри горы. За ними крался Мердок, а когда они окончательно скрылись, к нему присоединился Мойнахан — он возник словно из ниоткуда, самым загадочным образом. Вдвоем они двинулись вдоль кромки болота, как вдруг старик с воплем провалился в трясину и, воздев в отчаянии руки, погрузился в глубину. В следующий момент мы с Норой шли рядом — и тут перед нами возникло перекошенное от злобы лицо Мердока на змеином теле, и кольца гада обвились вокруг нас. Одним рывком змей извлек Нору из моих объятий и уволок в болото, а я беспомощно смотрел ей вслед и ничего не мог поделать.

Затем наступил черед последнего из этих снов: мы с Норой сидели на нашем камне на Полях Утесов, мы были счастливы, смеялись. Сияло солнце, пели птицы, мы держались за руки, сердца наши бились в унисон. Внезапно раздался страшный гул, как при сходе лавины, а вслед за ним шум, как от хлопанья множества крыльев. Мы в испуге невольно прижались друг к другу, оглядываясь в поисках причины. И тут поверх утесов мы увидели надвигающуюся темную массу болота — омерзительно пахнувшую, гадкую, огромную. Она уже почти вплотную надвинулась, когда я прижал Нору, чтобы мы могли умереть вместе, крик ужаса пронзил мой слух, а невероятная мощь потока, наполненного змеями, подхватила нас и понесла к морю!

Я проснулся от собственного возгласа — столь громкого, что переполошил других постояльцев отеля. Первым был Дик, который вбежал в комнату и застал меня стоящим у кровати, белым от страха, еще не понимающим, где и как я оказался.

— Что с тобой, дружище? О, да у тебя, похоже, был настоящий кошмар! Спокойно, все нормально, это всего лишь сон.

По мере того как он говорил, я приходил в себя и осознавал границу между сном и реальностью. Мир возвращался в нормальное состояние. Я зажег свечу, оделся — я сомневался, что смогу снова уснуть. Оставшись один, я взял книгу. Как обычно бывает в такой ситуации, чтение отвлекло и помогло преодолеть волнение. Я почувствовал, как веки тяжелеют, и стал засыпать.

Вдруг в мою дверь постучали. Я очнулся — из окна в комнату лился дневной свет, книга упала на пол, я лежал на кровати одетый. Меня, как выяснилось, разбудил слуга с сообщением, что мистер Сатерленд ждет меня за завтраком. Я передал, что спущусь минут через пять — этого было достаточно, чтобы умыться и привести себя в порядок. Дик дружески приветствовал меня.

Смотрю, ночные кошмары не оставили губительных следов на твоей внешности. Да уж, старина, должно быть, это было нечто по-настоящему ужасное! Просто чемпион среди кошмаров! Этакое, что даже наш Энди не сочинил бы. Ты кричал так, словно живых мертвецов увидел. Я тут размышлял о контрасте между хорошим днем и столь мрачной ночью — вот тебе и равновесие света и тьмы. Слава богу, ясное утро приходит на смену черному ужасу.

Мы принялись за завтрак, и, надо признать, ничто не возбуждает утренний аппетит лучше, чем изрядная доза ночных кошмаров. После трапезы мы отправились к Ноккалтекрору и остановились у подножия горы, как обычно. Энди одарил меня многозначительным взглядом, но ничего не сказал, за что я был весьма признателен.

Я хотел бы осмотреться с другой стороны горы и с той стороны подняться к вершине, — сказал Дик. — Я надеюсь застать тебя у Джойса часа в два.

Хорошо, буду ждать тебя, — ответил я и пошел вверх по склону.

Открыв ворота усадьбы Джойса, я услышал громкий лай, почти сразу прекратившийся. Я вспомнил, что Дик подарил Норе мастифа. Стучать в дверь не понадобилось — Нора открыла ее мне навстречу и буквально бросилась мне в объятия.

Я хотела пойти встретить тебя, но подумала, что лучше дождаться дома! — прошептала она мне в ухо и поцеловала.

Мы устроились в гостиной, взялись за руки и не могли глаз отвести друг от друга.

Тетя вернулась, но сейчас она пошла в лавку, так что мы в доме одни. Ты должен мне обо всем, обо всем рассказать!

И я стал рассказывать по порядку о своей поездке, о Париже, о поисках школы для нее. В какой-то момент волнение ее стало так велико, что она не выдержала, прижала руку к глазам, — я заметил, что по щеке скатилась слеза.

Нора, Нора! Не плачь, милая моя! Ну что ты!

О, Артур! Все так чудесно — я и мечтать не могла о таком счастье! — она взяла меня за руки, посмотрела прямо в лицо — она смеялась и плакала одновременно, щеки порозовели. — Артур, ты просто прекрасный принц из сказки! Ты исполняешь все мои желания, а теперь оказывается, что ты успеваешь позаботиться о всех деталях, даже о моих нарядах! Но ты прав — я должна научиться вести себя и одеваться, как твоя жена. Каждый раз, когда я буду надевать новое платье, стану думать, как это могло бы тебя порадовать. Но я должна что-то делать и сама. Ты знаешь — я ведь теперь и сама располагаю деньгами! Я получила плату за Поля Утесов, отец говорит, что этого хватит, чтобы уверенно чувствовать себя в новом положении, он и слышать не хочет о том, чтобы я тратила их сейчас.

Он совершенно прав, Нора, дорогая. И ты тоже права. Все будет отлично. А теперь расскажи, что тут происходило в мое отсутствие.

Можно я впущу Турка? Он очень спокойный пес, и он должен привыкнуть к тебе и полюбить, иначе он не сможет быть мне другом, — она мило улыбнулась, а потом встала и позвала мастифа — и вправду послушного и спокойного.

День выдался счастливый! Мы обсуждали будущую учебу Норы, строили планы, и между нами не возникало ни малейших противоречий. Когда с наступлением темноты мы с Диком поехали в отель, я думал о том, что, даже если впереди нас подкарауливает зло, по крайней мере, мы точно знаем, что такое быть счастливыми.

Мы условились, что через неделю, 28 октября, Нора отправится в Париж. Отец поедет с ней до Лондона, а мистер Чэпмен отвезет ее в Париж.

Так будет лучше для тебя, милая, поехать дальше без меня, — сказал Джойс. — Ты должна настроиться на новую жизнь, познакомиться с девушками, которые привыкли к другому обществу. Так ты будешь чувствовать себя свободнее.

Но, отец, я ничуть не стесняюсь тебя! И я не хочу притворяться кем-то другим. Я твоя дочь, люблю тебя и горжусь тобой.

Отец погладил ее по голове и ласково сказал:

Нора, дорогая, все так. Ты всегда была доброй и благодарной дочерью. И я ни о чем не жалею. Но я старше и опытнее тебя, я кое-что знаю о мире. И вот что я тебе скажу: сейчас тебе надо сосредоточиться на будущем. Я намерен жить с Юджином, а со временем, полагаю, и я смогу кое в чем измениться. Пообвыкнусь в городе, посмотрю, какие там манеры, как говорят, как одеваются, тогда, глядишь, и к вам приеду. Но не забывай, что девушки в школе тебя не знают, я не хочу, чтобы они перед тобой задирали носы из-за того, что я не то скажу. Я хочу, чтобы тебя там хорошо приняли, дочка. Полагаю, все школы в мире одинаковы: надо высоко держать голову, чтобы произвести правильное впечатление.

Его слова были совершенно справедливы, так что никто из нас ничего и добавить не мог, поэтому вопрос был исчерпан. Сам я обещал проводить их до Лондона, но не далее. Мы решили, что сперва Джойс отвезет Нору в Гэлоуэй, чтобы там купить для нее кое-какую одежду в путешествие, а затем она сможет дополнить гардероб в Париже под руководством мадам Лепешо. Они планировали ехать в пятницу, чтобы провести субботу в Гэлоуэе, в воскресенье Нора рассчитывала повидаться со школьными подругами и монахинями, а в понедельник, 25 октября, они должны были вернуться. Следующим утром Джойс должен был доставить мое письмо к мистеру Кейси, чтобы получить деньги за проданный участок. Я подумал, что ему и Норе понадобятся средства для поездки в Гэлоуэй. Я бы очень хотел поехать вместе с ними, но обстоятельства требовали моего присутствия возле Ноккалтекрора. Мне нужно было также посетить Карнаклиф. Ожидались новые дожди, и Дик сильно беспокоился.

Когда Джойсы уехали, мы с Диком занялись делами. Мой друг очень хотел поговорить с Мердоком о передаче нам земли 27 октября, как было назначено.

Энди, как обычно, остался у подножия горы, а мы пошли к дому Мердока. Дверь была заперта, и, хотя мы стучали несколько раз, ответа не последовало. Тогда мы пошли вверх по склону, Дик хотел взглянуть на место, указанное Мойнаханом. Перевалив за гряду невысоких скал, мы вышли непосредственно к кромке болота, изгибающуюся к югу.

Впереди маячили две фигуры. Это были Мойнахан и Мердок. Дик прошептал:

Они стоят там, куда я перенес отметку Мердока, но в любом случае — на земле Джойса.

Они делали то же, что мы с Диком и Мердоком, когда извлекли из болота лафет, причем ужасно суетились и торопились. Из-за этого они и не увидели, как мы подошли. Они заметили нас, когда мы оказались рядом. Мердок в досаде выругался. Он просто в ярости был, обнаружив, кто его застал на месте преступления, и решил нападать, чтобы не оправдываться. Дик взял меня за руку, призывая к спокойствию; он хотел вести разговор сам. Однако перед буйством ростовщика выстоять было непросто. Судя по всему, Дик дал ему выплеснуть энергию. Когда наконец образовалась пауза, Дик невозмутимо произнес:

Возьмите себя в руки, Мердок! Отвечайте внятно: почему вы нарушили границу участков и зашли на чужую землю? И почему пытаетесь похитить нечто с этой не принадлежащей вам земли?

Мердок не нашелся с ответом, так что Дик продолжил:

Позвольте сообщить, что я действую официально от имени владельца земли, который приобрел ее и совершил оплату. И я требую от вас ответа за ваши действия. Мне не нужна свара, так что если вы немедленно покинете этот участок и дадите слово больше не нарушать границу и ничего не красть, я не стану предпринимать дальнейших шагов. Если нет, я буду подавать иск.

Мердок сплюнул и ответил с типичной для него наглостью:

Вы! Вы будете указывать мне, когда уходить! Да вы тут никто. Эта земля принадлежит моему другу мистеру Джойсу, и он мне сам разрешил приходить сюда, когда угодно. И когда друг скажет мне не приходить, тогда я и буду держаться подальше. А пока я буду делать то, что сочту нужным!

Вы полагаете, что сможете одурачить нас, потому что знаете — Джойс сегодня в отъезде? И вы сможете выиграть время и продолжать поиски на болоте — на участке, который вам не принадлежит? Не стану с вами спорить, но предупреждаю: вам придется отвечать за свое поведение!

И Мердок с Мойнаханом продолжили тянуть веревку. Мы подождали, пока они вытянут на берег то, что подцепили. Это оказался крупный корень. Затем они оба явно устали и уселись отдыхать, а Дик преспокойно достал блокнот и стал делать какие-то заметки. Потом развернулся к Мердоку и спросил:

Итак, мистер Мердок, вы занимаетесь поиском предметов в болоте? Какой необычный пень вам удалось извлечь! Очень любезно с вашей стороны запасать топливо для мистера Джойса и моего друга на зиму. А что еще вы нашли, кроме древесных остатков?

Мердок отозвался сдавленным ворчанием, а старик Мойнахан охотно вступил в разговор:

Я так тебе скажу, Мертаг: мы сильно глубоко закопались, вот что!

Заткнись! — огрызнулся Мердок.

Старик пожал плечами и надулся.

Дик внимательно посмотрел на землю и с нарочитым удивлением воскликнул, словно только что увидел знак из камней:

Вот это да! Какая странная штука! Кто-то крест на берегу выложил. Может, что-то отметить хотели? А смотрите-ка, камни здесь недавно лежат — трава под ними свежая.

Мердок промолчал, но стиснул руки и заскрипел зубами. Потом послал Мойнахана домой принести еще виски. Когда тот отошел достаточно далеко, Мердок развернулся к нам и проговорил:

Вы думаете надуть меня? И не надейтесь! Я свое получу. Мои деньги у меня никто не отнимет! — И он снова разразился ругательствами.

Его прямота была шокирующей. Я был так поражен, что не выдержал и сказал:

Послушайте, если вы что-то хотите здесь найти, потребуется немало времени. По крайней мере, если искать, как следует. Я не желаю терпеть эти оскорбления! Если бы вели себя достойно, как цивилизованный человек, возможно, я дал бы вам еще месяц…

В ответ Мердок опять разразился потомком брани. Ему не нужно было от меня ничего, в том числе и дополнительного времени! Он сам все знает! Ему и Бог не указ — и если я попытаюсь помешать ему, мне же будет хуже. Заодно он покрыл бранными словами и соседей, и всю местную землю. Я с трудом сдержался, чтобы не ударить его.

Ну, довольно, — заявил Дик, а затем внезапно подошел к Мердоку и одним ударом повалил его на землю.

После чего мы пошли прочь.

Прости, — сказал он, когда мы уже отошли подальше, — но этот человек заслужил взбучку. Ему она только на пользу.

И мы отправились в Карнаклиф.

Три дня оказались для меня довольно тяжелыми: большую часть времени мы проводили на горе Ноккалтекрор и в построении планов на будущее. А без Норы все вокруг казалось унылым.

В понедельник мы продолжили работу, так как знали, что Джойс и Нора вернутся только вечером, наверняка усталые. Но утром во вторник мы поспешили к ним. Джойса дома не было, Дик остался в трактире у подножия, а я получил возможность побыть с Норой наедине.

Она с гордостью показала мне новые платья, а потом побежала к себе в комнату, чтобы примерить одно из них и продемонстрировать мне, как оно ей идет. Лицо ее горело румянцем. Я был в восторге — как и ее отец, который как раз вернулся. Когда она ушла снимать платье, Джойс предложил мне выйти на свежий воздух. Перед домом он повернулся ко мне с самым серьезным видом, скорее испуганным, чем сердитым.

Мне тут рассказали кое-что — думаю, вам надо знать.

Слушаю, мистер Джойс.

Тут пошли нехорошие слухи про Нору.

Про Нору? Да никто в здравом уме про нее плохого слова не скажет!

Ну, кое-кто найдется! — он инстинктивно обернулся в сторону дома, где теперь жил Мердок.

Ах, Мердок! И что же он мог сказать?

Ну, я точно не знаю. Насколько я понял, кто-то что-то говорил, но никто напрямую не повторяет, и вообще нечто сомнительное и непроверенное. Со мной поделился один друг, но он и сам толком ничего не знает.

Я не сомневаюсь, что Мердок способен выдумать любую ложь. Но, слава богу, через несколько дней она уедет, и все это не будет иметь никакого значения.

Нет! Для меня это имеет значение! Никто не смеет пачкать имя моего ребенка! Я из него душу вытрясу! Он так просто не уйдет!

Он никуда не уйдет, мистер Джойс. Он вскоре вообще не будет больше вашим соседом. По правде говоря, я выкупил его участок, и с завтрашнего дня вступаю в права собственности. И с этого момента ноги его здесь не будет! Думаю, потом он уже у нас под ногами путаться не будет.

Это правда. Ну посмотрим, что дальше случится. Но все же надо нам быть поосторожнее.

Согласен, — кивнул я. — Лишняя осторожность нам не помешает.

Потом мы вернулись в дом. Нора ждала нас в гостиной — на ней было любимое красное пальто, которое было ей удивительно к лицу. Она приветливо сказала мне:

Думаю, дорогой, тебе приятно будет сегодня взглянуть на свою старую Нору. Мы ведь сегодня последний день вместе перед долгой разлукой.

И мы рука об руку пошли на Поля Утесов, чтобы провести время на любимом месте, предаваясь мечтам о счастливом будущем. Мы вернулись в дом в осенних сумерках. Там нас ждал Дик, и мы оба остались у Джойсов на чай. Я заметил, что другу есть что мне рассказать и что он с нетерпением ждет, пока мы останемся наедине.

Было ужасно грустно расставаться с Норой. Что бы ни ждало нас в будущем, а я надеялся, что много хорошего, мы в последний раз перед разлукой сидели вместе перед камином. Нора тоже была печальна, и когда она поделилась причинами своей грусти, я понял, что мы испытываем одни и те же чувства.

Ах, Артур! Я постараюсь быть достойной выпавшей мне судьбы — и тебя! — сказала она, обнимая меня рукой за шею и пряча лицо на моей груди. Она готова была расплакаться.

Тише, тише, милая! Не надо говорить мне такое. Ты достойна всего самого прекрасного. О, моя дорогая, я так боюсь, что обстоятельства уведут тебя далеко от меня и что какое-нибудь несчастье разлучит нас. Я не обрету счастья, пока мы не выйдем из тени этой заколдованной горы, не начнем новую жизнь!

Еще один день! Завтра отправимся в путь, надо еще многое успеть — и отец, о, бедный папа! Как он мне дорог! Мы должны однажды воздать ему за все, что он для меня сделал.

Мое сердце сладко заныло в ответ на это ее милое «мы». Ах, этот вечер перед серьезными переменами! В такие моменты все чувства обостряются. И я подумал, что никогда уже Нора не будет такой, как сейчас, она изменится. Мне хотелось запомнить каждую черту ее лица, каждый жест. И удивительно — именно такие прекрасные мгновения выбирает Судьба, чтобы послать внезапный поворот событий.

Когда мы поехали в сторону Карнаклифа, Дик сказал мне, что в течение дня анализировал ситуацию. Когда он поднялся к болоту, обнаружилось, что уровень трясины вырос настолько, что влага сочилась тут и там поверх кромки. Дик прошел вдоль берега, к тому месту, где Мердок устроил нечто вроде дамбы, перегородив ручей, который стекал в сторону Полей Утесов. Выяснилось, что крупные камни, уложенные Мердоком, буквально сцементировались жидкой грязью и мусором, и накопившаяся вода насыщала болото. Дик понял, что нужны срочные меры — пробить дамбу, чтобы сбросить воду, расчистить проток. Иначе болото продолжит рост, а значит, на его нижнюю часть станет давить огромный дополнительный вес.

Этот человек — просто самоубийца! — воскликнул Дик. — Арт, он с невероятным упорством делает все, чтобы случилась катастрофа. Я убежден, что при таких дождях и с его активностью быстрое продвижение болота вниз по склону неминуемо. И тогда — помоги ему Бог! Возможно, и другие окажутся в опасности. Я столько раз предупреждал его, столько раз объяснял, чего нельзя делать, но он только смеялся, обзывал меня дураком и предателем, а потом продолжал рубить сук, на котором сидит! Мысль о сокровищах превратила его в натурального безумца. В последнее время он способен только ругаться, совершенно утратив навыки обычного общения. Он человек поконченный, и я не вижу, как его можно остановить.

Я пожал плечами:

На него я уже готов махнуть рукой. Но скажи, Дик, Джойсам ничто не угрожает?

Нет! — решительно заявил он. — Их дом стоит на крупной скале, высоко над местностью и в стороне от возможного направления схода болота.

Мы оба погрузились в молчание, каждый охваченный своими мыслями и тревогами. Дождь усилился. Теперь это был настоящий ливень — такое случается на западном побережье Ирландии. Капли барабанили по железной крыше конюшни рядом с нашим отелем, и в итоге, оставшись один, я быстро заснул под этот неумолчный монотонный ритм дождя.

И снова ночь была наполнена снами — теми же кошмарами, что накануне. Хотя мое воображение было по-прежнему приковано к горе Ноккалтекрор и хотя меня терзали видения руин и катастроф, на этот раз я не разбудил соседей по отелю криками ужаса. Утром Дик пристально взглянул на мое бледное лицо.

Снова дурные сны? — поинтересовался он. — Ну, будем надеяться, скоро все тревоги останутся позади. Еще один день — и Нора покинет Ноккалтекрор. Думаю, тебе станет намного спокойнее, что бы там дальше ни происходило.

Такая мысль и вправду принесла облегчение. Наступит следующий день — утро четверга, 28 октября, и мы поедем в Гэлоуэй и дальше, в Лондон, а Дик вступит от моего имени в управление участком Мердока. Вот все напасти и закончатся! Срок передачи собственности полдень, но мы с другом решили отложить процедуру до отъезда Норы. И, хотя меня ждала долгая разлука с любимой, я мечтал о той части путешествия, которую мы проделаем вместе. Да и конечная цель долгого приключения представлялась в самом радужном свете. Два года пролетят быстро, говорил я себе. А потом мы всегда, всегда будем вместе, в радости и печали.

Увы! Ах, эти мечты! Дневные мечты наяву порой мимолетнее и ненадежнее видений и снов, порожденных призрачным лунным светом и мерцанием звезд, а также угольной чернотой ночи!

Мы договорились не ездить в тот день на Ноккалтекрор, чтобы Нора и Джойс смогли побыть наедине. Тетя Норы, мисс Джойс, вернулась, чтобы помочь со сборами, но и она в этот день постаралась не докучать отцу и дочери. После завтрака мы с Диком устроились перед камином покурить и обсудить текущие дела и планы на период моего отсутствия. Мы говорили под беспрестанный шум дождя — словно уже начался всемирный потоп и хляби небесные разверзлись. Дорога перед отелем превратилась в реку, ветер все гнал и гнал тяжелые тучи, порывы его гнули деревья и швыряли на землю залпы воды. Через окно мы видели, как редкие прохожие спешили, пригибаясь от ветра и тщетно пытаясь защититься от ливня.

Если дождь не прекратится, — мрачно заметил Дик, — Мердоку достанется. Если болото прорвется, его просто смоет. Что за упрямый дурак! Он ни на что не обращает внимания! Я чувствую себя почти преступником, оставляя его там на смерть, каким бы негодяем он ни был. Но мы все бессильны в этом случае, — он помолчал.

Скажи, Дик, есть ли вероятность, что дом Джойса пострадает? Я знаю, ты говорил, что они там в безопасности, но ты можешь быть в этом совершенно уверен?

Ручаюсь, друг мой! Ты можешь быть спокоен. Болото ни Норе, ни ее отцу не угрожает. Единственное, что может поставить их в опасное положение, это прогулка к дому Мердока или по склону горы ниже уровня болота. Но я не думаю, что у них есть на сегодня такие планы.

После этого Дик сел за письма, а я продолжал глядеть в окно на потоки дождя и мечтать о Норе. Потом я заскучал и пошел в бар, где собралось немало местных жителей — мне всегда нравилось слушать их колоритные разговоры. Когда я вошел, один из них как раз что-то рассказывал, а вокруг собралась целая компания. Энди первым заметил меня.

Эй, Майк, щас придется с начала начинать! Тут новый слушатель подоспел, вот ему антересно будет про смерть на болоте слушать, — он широко ухмыльнулся, глядя на меня.

А о чем речь? — спросил я.

— Да так-то ничего особенного. Мы про болото толкуем — что на Нокнакаре. Как вода подымается, так жди беды — выплеснется, точняк, как молоко из кувшина. Но такого, как нынче, никто не упомнит. И что страньше всего, как оно отползает, так должна бы дыра оставаться, где оно лежало-то, так ничего! Тока вода да грязь.

Дика все эти рассуждения, вероятно, могли заинтересовать, так что я решил позвать его. Он и вправду обрадовался и поспешил в бар, он готов был немедленно помчаться на Нокнакар, чтобы увидеть то, о чем говорил Майк. Энди согласился подвезти его, кобылу запрячь — дело недолгое, и вскоре мы уже ехали на Нокнакар сквозь сплошной дождь.

По мере приближения мы видели масштаб катастрофы — и страшную перспективу.

Последние сутки дождя привели к серьезному изменению обстановки. Не только дороги превратились в реки, мощные потоки воды лились по склонам горы, а местами участки дороги были почти непроходимыми из-за скопившейся в ямах грязи, к счастью, мы все отлично знали местность и смогли продвинуться вперед к цели.

Наконец, мы оказались у самой горы и поняли, что рассказ Майка был точным. Болото изливалось по склону с такой скоростью, что буквально сметало все на своем пути грязевыми потоками по всем доступным воде расщелинам. Потом эти отдельные потоки сливались в один, грандиозный и страшный. Буро-коричневая масса с черными включениями покрывала теперь склон, ранее каменистый. Мне эта картина напомнила вид лавовой корки на северном склоне Везувия. Мы осторожно осмотрелись, заходя не далее, чем было безопасно, Дик делал пометки в блокноте. Когда мы пробирались обратно, продрогшие и промокшие, дождь незначительно ослабел. Энди в ожидании нас не терял времени даром и зашел в трактир у подножия горы, где успел отведать немалое количество горячительных напитков. Мы сочли за лучшее тоже подкрепиться пуншем — хотя бы ради того, чтобы выносить его шутки без желания немедленно убить болтливого возницу.

Когда мы поехали к отелю, Энди немедленно пустился в туманные рассуждения, а Дик объяснял мне различные феномены, которые мы наблюдали. Мы добрались до дома уже в темноте. При ясной погоде она наступила бы на пару часов позже, но плотная масса туч и полог мелкого дождя лишали малейшей надежды на естественный свет и поглощали остатки дня.

Мы сразу отправились в постели, тем более что мне предстояло встать рано утром и выехать в дорогу. Некоторое время я лежал и прислушивался к шуму непогоды и размышлял о том, когда же наконец я смогу мирно и спокойно выспаться. Но стоило мне задремать, прежние кошмары вернулись, накладываясь друг на друга. Я буквально затерялся в лабиринте сновидений. Снова и снова передо мной возникала проклятая гора и связанные с ней мистические образы. Снова крутились змеи, менявшие форму. Снова моя возлюбленная подвергалась смертельной опасности! И снова Мердок обретал мистические зловещие формы. И снова утраченные сокровища являлись на свет при драматических обстоятельствах, а я оказывался на знакомом камне рядом с Норой и видел катастрофическую лавину, спускавшуюся по склону прямо к нам, и в массе грязи кипели сотни змей. Нора кричала мне: «Помоги! Артур! Спаси меня!» я внезапно проснулся в своей комнате, на полу — хотя снова сумел сдержать крик, который перепугал всех за две ночи до того. Я был в поту, дрожал от ужаса, и в ушах моих еще звучал приснившийся зов Норы.

Едва проснувшись, я принял решение действовать. Кошмарные сны, чем бы они ни были спровоцированы, наверняка были знаком судьбы! Они были мрачным предостережением, и я не имел права ими пренебречь! Нора в опасности! Я должен немедленно спешить к ней, какие бы препятствия ни стояли у меня на пути! Я торопливо оделся и пошел будить Дика. Когда я сообщил ему о своих намерениях, он мгновенно собрался, и мы поспешили поднимать Энди и выезжать в сторону Ноккалтекрора и усадьбы Джойса.

— Да что же такое? — ворчал Энди. — Снова в путь, да в такую погоду! Я уж не мальчишка, и кости ломит от сырости. Что же я вскакивать-то по свистку должен! Ну, добро, щас буду готов. Вот удумают же! Нет покоя. — И он поплелся в туалет, а потом на конюшню.

В скором времени мы с Диком взяли пару фонарей, фляжку с виски и пошли к экипажу. Едва миновал час ночи, вокруг стояла непроглядная тьма. Дождь так и не прекратился, ветер гудел в деревьях. К счастью, Энди и кобыла знали дорогу и могли продвигаться по ней вслепую, иначе мы бы никак не добрались до цели. Однако ехали мы невероятно медленно.

Я был как в лихорадке. Каждая секунда отсрочки казалась мне часом, я опасался — нет, я был практически убежден, что случилось нечто ужасное, и меня пугала вероятность, что мы уже опоздали.

Глава XVII Катастрофа

По малым приметам мы угадали, что приближаемся к горе, моя тревога нарастала. Мне показалось, что непогода мало-помалу утихает, по крайней мере, ветер ослабел, да и дождь стал совсем мелким, моросящим. Даже темнота была теперь не столь беспросветной — как вдруг налетел новый шквал, тем более жестокий, что мы уже ожидали улучшения. Во время просвета мы разглядели гору — совершенно черную на фоне более светлого неба. Однако шквал снова все скрыл, ослепляя нас совершенно. Мы пошли пешком от подножия, мучительно пытаясь понять, куда идти. Трудно было различить небо и землю, не то что найти привычную тропу. Естественно, мы двигались чрезвычайно медленно. В воздухе чувствовалось напряжение — словно вот-вот начнется гроза. Мы опасались молний и грома небесной артиллерии. С моря тянуло туманом, который скопился в расщелинах горы. Как будто целая жизнь прошла с тех пор, как мы оставили Энди возле трактира у подножия горы, я чувствовал, что тону, — мучительно остро переживал я каждое мгновение, каждый мимолетный признак того, где мы находимся. Мрак моего ужаса был продолжением внешней тьмы, наши фонари позволяли видеть не более чем на метр, мы с Диком едва слышали друг друга, хотя были совсем рядом.

Когда мы оказались неподалеку от коттеджа Мердока, Дик схватил меня за руку.

Прислушайся, Артур, — позвал он меня, прокричав почти в ухо, чтобы я мог расслышать его сквозь свирепое завывание ветра, особенно сильное здесь, ближе к вершине горы, где порывы бури перекатывались через Змеиный перевал — Шлинанаэр. — Послушай! Он не останавливается даже в такой час. Это какое-то злодейство и безумие!

Мы прошли еще немного вперед, но я пока не понимал, о чем говорит Дик.

Ближайшая точка, где можно подойти к болоту, здесь, — сказал Дик. — Давай посмотрим, что происходит.

Мы свернули чуть влево, а через несколько минут двинулись вниз по самому краю болота. Казалось, картина сильно переменилась. Трясина заметно поднялась и словно дрожала — по ее поверхности местами прокатывалась рябь. Дик помрачнел и проговорил очень серьезно:

Наступает критический момент. Боюсь, вот-вот произойдет нечто важное.

Поспешим к Джойсу, — предложил я. — Я хочу убедиться, что там все в безопасности.

Сперва надо предупредить Мердока и Мойнахана, — ответил Дик. — Они в любой момент могут оказаться перед лицом гибели.

Мы поспешили вниз, к развилке тропы, а затем — к дому Мердока. Мы отчаянно стучали в дверь, но ответа не было. Буквально колотили — никто не открыл.

Надо убедиться, что их нет дома, — сказал Дик, и я вдруг понял, что смог без особого труда расслышать его, так как под прикрытием дома, на крыльце, мы были защищены от ветра.

Мы распахнули дверь, которая была прикрыта только на щеколду, и вошли. На кухне горела свеча, в очаге тлели дрова, мы поняли, что хозяева покинули дом совсем недавно. Дик вырвал листок из блокнота и написал записку с предупреждением, положил ее на стол, где она сразу бросалась в глаза любому, кто войдет в комнату. После этого мы с чистым сердцем поспешили прочь — к усадьбе Джойса. Приблизившись, мы с удивлением увидели свет в окне. Я перешел с наветренной стороны от Дика и крикнул ему:

Там свет! Что-то странное происходит!

Мы со всех ног бросились к дому. Дверь была открыта, и через мгновение мы услышали голос мисс Джойс, тети Норы:

Нора, это ты?

Нет! — отозвался я.

О, это вы, мистер Артур! Слава богу, вы здесь! Я так боюсь за Фелима и Нору. Такая буря, а их нет дома, я места себе не нахожу от страха.

Внутри мы могли отлично слышать друг друга, хотя даже здесь завывание ветра было впечатляющим, буря вновь усилилась, надвигаясь на гору широким фронтом.

Где Нора? Почему она не дома? — взволнованно воскликнул я.

Но перепуганная женщина издавала лишь возгласы страха и тревоги, словно не способна была взять себя в руки и говорить толком. Мы потратили немало сил на попытки заставить ее объяснить, что случилось, и это было поистине мучительно, ведь каждое мгновение было на вес золота! Но мы не могли сдвинуться с места и поспешить на помощь Норе и ее отцу, пока не узнали все, что произошло, по фрагментам вытаскивая сведения из пребывающей в панике женщины. Наконец, выяснилось, что ранним вечером Джойс пошел присмотреть за скотом и так и не вернулся. Позже зашел старик Мойнахан, сильно пьяный, он сообщил, что Джойс попал в беду и его отнесли в дом Мердока. Он хотел, чтобы Нора пошла с ним к отцу, причем настаивал, чтобы Нора пошла одна. Затем, не дождавшись Норы, он ушел. Девушка заподозрила, что это какая-то ловушка Мердока, у которого явно была дурная цель, но после колебаний решила идти, однако взять с собой мастифа, заверив тетушку, что с этим псом она будет в полной безопасности. Но пес не пошел. Он метался в тревоге и ужасе, рычал и скулил в течение последнего часа, а в момент, когда Нора позвала его, не откликнулся — и тут женщины обнаружили, что мастиф умер! Это подтвердило подозрения Норы в том, что Мердок задумал особую гнусность, и несчастные женщины были в отчаянии, не понимая, что предпринять. В то время как они обсуждали ситуацию, вернулся Мойнахан — пьянее прежнего — и мрачно, явно с неохотой повторил послание. Нора надавила на него, и он признался, что Джойс вовсе не был в доме Мердока и что Мойнахану велели передать это известие, а потом идти в трактир к мамаше Келлиган и оставаться там до ночи, причем о визите в дом Джойса никому не говорить. Признавшись во всем, старик начал стенать и плакать, он был ужасно испуган, твердил, что теперь Мердок убьет его. Нора сказала ему оставаться в их доме, где его никто не тронет, но потребовала ответа, где на самом деле ее отец. Она непременно хотела пойти на поиски. Мойнахан клялся и божился, что понятия не имеет, где Джойс, но Мердок точно знает это, так как обещал, что в доме старик с ним не встретится, что там будут только женщины. Тогда Нора окончательно решила, что пойдет сама искать отца, несмотря на ужасную бурю. Однако Мойнахан не захотел оставаться в доме Джойса, так как мисс Джойс не сможет защитить его, если Мердок придет, чтобы убить его и бросить тело в болото, как он часто угрожал. Так что Мойнахан ушел в ночь один, а Нора вскоре тоже вышла, и с того момента мисс Джойс не находила себе места и опасалась самого худшего, но боялась бежать и звать людей на помощь, так как ждала, что Джойс и Нора в любой момент вернутся.

Бедняжка рассказывала нам все это в такой агонии страха и отчаяния, что у меня сердце разрывалось от жалости, но тянуть дольше было нельзя. Я сам был в панике, воображение рисовало самые кошмарные картины. Было совершенно очевидно, что Мердок окончательно утратил здравый смысл, а моральных границ у него и прежде не было, так что теперь он либо намеревался убить Нору, либо совершить нечто ужасное. Я старался не думать об этом. Мердок явно надеялся не только удовлетворить свою жажду мести, но и получить рычаг воздействия на нас во имя своего безумного поиска сокровищ.

Однако времени для дальнейших размышлений не было — требовались действия, быстрые и решительные. Мы не имели понятия, где находится Джойс и откуда начинать его розыски. Нора была одна где-то на горе или — что еще хуже — в обществе Мердока, способного навредить ей в любой момент. Причем, где теперь Мердок, мы тоже не знали, по крайней мере, не у себя дома.

Не теряя ни минуты, мы снова вышли в бурную ночь. Однако мы не взяли с собой фонарь, рассудив, что его свет больше помешает, чем поможет: его не хватало, чтобы разглядеть местность на значительное расстояние, а вскоре можно было рассчитывать на первый сероватый проблеск рассвета. Мы спустились по западному склону до границы болота, так как решили выбрать его за отправную точку поисков, тем более что именно там находилась основная угроза. Затем мы разделились, Дик пошел вниз, вдоль линии болота, а я на север, намереваясь пересечь гряду вверху и спуститься по дальней стороне. Мы договорились о сигнале, который можно было бы услышать сквозь шум непогоды, выбрав знаменитый австралийский зов «ку-и-и-и».

Я шел так быстро, насколько мог, поскольку иногда оказывался в полной темноте. Хотя предутренний свет и вправду начинал пробиваться сквозь тучи и полог дождя, поднимался туман, который сделал продвижение не только сложным и опасным, но порой почти невозможным. В воздухе чувствовалось напряжение — своего рода натуральное электричество, и я ждал, что в любой момент разразится гроза с громом и молниями. Я поминутно кричал в туман и сумрак: «Нора! Нора!» — в тщетной надежде, что она бродит где-то неподалеку в поисках отца и теперь откликнется на мой голос. Но отвечал мне лишь свирепый рев бури и яростные удары ветра и дождя, обрушивавшиеся на утесы и скалы.

Как странно работает в критические минуты наш мозг! Мне навязчиво вспоминались слова старинной песни «Паломник любви» — я едва не восклицал Оринтия — вместо Нора. «И лишь Оринтия — отзываются скалы».

Я все шел и шел вдоль границы болота, пока не достиг северной оконечности, где земля резко вздымалась над трясиной и становилась твердой. Здесь болото настолько вздулось, пресытившись дождем, что мне пришлось сделать немалый крюк, чтобы обогнуть его с западной стороны. Я вспомнил, что выше по склону есть грубый загон с навесом для скота; внезапно я подумал, что Джойс мог отправиться туда — он же сказал, что пойдет проверить, как там стадо, и Нора наверняка знала об этом месте и, вероятно, заглянула туда в поисках отца. Я буквально побежал к строению — там и вправду стоял скот, теснившийся единой массой под защитой стены из дерна и камней. Я закричал изо всех сил, выбрав наветренную сторону, чтобы голос мой разносился подальше:

— Нора! Нора! Джойс! Джойс! Вы здесь? Есть здесь кто-нибудь?

Стадо пришло в движение, переполошившись из-за моих криков, пара коров отозвалась басовитым громким мычанием, услышав человеческий голос, но те, кого я искал, не откликнулись. Поэтому я снова поспешил на другую сторону болота. Теперь я был уверен, что ни Нора, ни ее отец не могли находиться на вершине горы — иначе они бы услышали бы меня и отозвались. С запада надвигалась новая волна бури, и мне пришлось продвигаться навстречу ей зигзагом, с востока на запад, следуя контуру болота, периодически взывая в надежде наконец быть услышанным — ведь должен кто-то в этом промозглом мраке услышать мой призыв! Добравшись до Полей Утесов, я кричал так громко, как только мог: «Нора! Нора!» Но ветер уносил мой голос прочь, превращая его в слабый шелест, и наконец мой голос сорвался и пропал, и я почувствовал отчаянное одиночество в толстой сплошной полосе надвигавшегося тумана.

И я шел наугад, вдоль линии болота, вниз по склону, пока не заметил какое-то укрытие от ветра — там, где высокий гребень скал поднимался между мной и морем, и я понадеялся, что там мой голос вновь станет различимым. С болью в сердце, которое сжимала ледяная рука отчаяния, я побрел туда, чувствуя, как холод распространяется по моей крови, по всему телу. Но упрямство и ужас гнали меня вперед, заставляя передвигать онемевшие ноги.

Внезапно мне показалось, что сквозь туман я слышу голос Норы! Он звучал всего лишь мгновение, и я не был до конца уверен, не померещился ли он, действительно ли донесся он до меня или мое истерзанное страхом сердце породило призрак голоса, обманывая тщетной надеждой. Но как бы то ни было, даже такой малости хватило, чтобы собраться с силами; сердце мое забилось стремительно, кровь забурлила так, что я почувствовал головокружение. Я вслушивался, пытаясь уловить новый призыв, угадать направление.

Я ждал в предельном напряжении. Секунды тянулись, словно века, кровь стучала в висках. Затем я снова услышал звук — слабый, но все же достаточно ясный, несомненно, человеческий голос. Я отозвался криком, но гул ветра одолел меня. Я бросился бегом туда, откуда определенно донесся звук. В короткое мгновение затишья, когда молния внезапно осветила всю сцену, примерно в пятидесяти ярдах передо мной я различил две фигуры, борющиеся на краю утеса. И этой вспышки хватило, чтобы узнать красное пальто Норы, — в этом месте и в то время красное пятно не могло быть ничем иным. С оглушительным криком бросился я вперед, туда, к ней. Но мощный раскат грома заглушил мой вопль — жалкий и беспомощный перед невыносимой первозданной стихией. При следующей вспышке молнии я смог оценить, насколько приблизился к тем фигурам, и тут же отчетливо услышал голос Норы:

Помогите! Помогите! Артур! Отец! Помогите!

Даже в тот безумный момент я ощутил острый прилив радости: она позвала меня! Меня прежде всех на свете, даже прежде, чем отца! Любовь и вправду лишает нас разума! Я снова закричал — и снова ветер отнес мой голос вдаль, зато подхватил и бросил мне в лицо ее слабеющий, неуверенный стон:

Помогите — Артур — отец… Помогите мне…

Очередная вспышка молнии — и мы наконец увидели друг друга, я различал радость и надежду в ее возгласе, прежде чем раскат грома заглушил все остальное. Теперь я четко видел Мердока, пытавшегося сбросить бедную Нору с утеса, и я бросился на него. Но и он тоже увидел меня, и прежде, чем я успел добраться до него, он с проклятием, потонувшим в завывании ветра, изо всех сил ударил девушку о камни и бросился прочь.

Я помог подняться моей милой бедняжке Норе, отвел ее в сторону от края утеса, который теперь отчетливо вырисовывался на фоне начинавшего светлеть неба. Я видел, как через границу болота течет вода, — и масса переливавшей жидкости на глазах увеличивалась. Нора опустилась без чувств, я побежал к ручью и зачерпнул шляпой воды почище, чтобы привести ее в порядок. Тут я вспомнил, что надо дать сигнал Дику, — приложил ладони ко рту и издал пронзительное «ку-и-и-и» — раз, другой. С моего нынешнего места в утреннем свете я заметил, как Мердок опрометью бежит к своему дому, а клочья тумана отступают, обнажая пейзаж. Тучи тоже немного разошлись, пропуская слабое беловатое свечение.

Внезапно я ощутил, что почва у меня под ногами приходит в движение. Я почувствовал, как она подрагивает и смещается, а ноги мои погружаются в землю. Стало ясно, что приближается критический момент: болото поползло и застало меня врасплох. Я с возгласом бросился к твердому скальному участку. Нора, вероятно, пришла в себя от моего крика и вскочила. В следующее мгновение она поняла, в каком опасном положении я оказался, и рванулась ко мне, и я едва успел воскликнуть:

Назад, назад!

Но она как будто не слышала меня и все равно бежала мне навстречу. На полпути между нами высился плоский участок скалы, она почти достигла его, но ее ноги стали погружаться в быстро намокавшую почву, и новый страх поразил девушку в придачу к тревоге за меня. Малый вес оказался ее преимуществом — возникавшая трясина не смогла глубоко поймать ее, и Норе удалось сделать еще несколько шагов. Я отчаянно боролся с болотом — передо мной оказался куст, уцепившийся за камни, и я решил воспользоваться им, чтобы вытянуть себя. Пару мгновений казалось, что куст достаточно прочен, но затем его корни стали выходить наружу, а почва становилась все более сырой и вязкой. Я все быстрее погружался — и чем больше пытался выбраться из трясины, тем глубже увязал в ней. Твердая земля превращалась в текучую субстанцию.

До этого мгновения я не до конца осознавал масштаб опасности — собственно говоря, она вообще не казалась мне реальной, тем более я и подумать не мог, что мне может грозить гибель. Меня целиком занимали мысли о целости Норы. Но сейчас я ощутил ледяное прикосновение руки Смерти. Без сомнения, подступал тот самый момент и ничто, кроме чуда, не могло меня спасти! Никакими словами не описать ощущение, когда земля тает и расплывается у тебя под ногами, — это ужасный кошмар, с которым едва ли что-то иное может сравниться.

Я был в каких-то считанных футах от участка скалы, который мог бы даровать мне спасение, но никак, никак не мог я добраться до него! Я тонул! Я видел ужас в глазах Норы, которая смогла ступить на прочное каменное основание. Но вся ее любовь не могла мне помочь — она не могла дотянуться до меня, да и по трясине пройти с этой стороны от скалы ей бы не удалось. Если бы у нее была веревка… увы! У нее не было с собой даже шали, потерянной в борьбе с Мердоком. Однако женский инстинкт Норы оказался быстрее моего рассудка, и она нашла способ выручить меня из беды. В мгновение ока она сорвала с себя красное пальто из плотной домотканой материи и бросила мне одним концом. Я ухватился за край, прежде чем понял, что делаю. К этому времени только руки и верхняя часть корпуса оставались над поверхностью.

О, Господи, дай мне сил! — выдохнула Нора.

Неожиданно резким рывком она дернула пальто на себя, почти упав на спину и упираясь ногами в скальный выступ, и я поверил, что, если нам обоим хватит терпения и упорства, я могу быть спасен. Мало-помалу я начал продвигаться из трясины на волю, все ближе, ближе к скале. Наконец, одной рукой я смог ухватиться за каменный выступ и повис на нем, с трудом переводя дыхание. Мне едва удавалось удерживаться в таком странном полуподвешенном положении, а подвижная, тяжелая масса тянула меня назад, удерживала, вытягивая последние жизненные силы. Болото двигалось всей массой! В этом не было сомнения. Однако Нора упрямо тянула меня в обратную сторону. Она стояла на коленях, уцепилась за воротник моего пальто крепкими руками, привычными к труду, а любовь и отчаяние придавали ей дополнительные силы. Последним рывком она буквально выдернула меня из трясины — и в следующее мгновение я лежал на камне рядом с ней.

Пока мы боролись со смертью, наступило утро — холодное, серое, тусклое. И весь склон перед нами был погружен в тень от горы. Прямо напротив нас, с другой стороны от болота, стояли Джойс и Дик, махавшие нам руками. Они кричали, но голоса их уносил ветер. Справа от нас, на изрядном расстоянии, виднелся Змеиный перевал — зубчатая стена на фоне мрачного неба. Ближе к нам с той стороны находился дом Мердока — теперь его окружала сплошная черная масса топкой, движущейся, жидкой грязи.

Мы с Норой огляделись, прижавшись друг к другу, и из ее груди вырвался приглушенный возглас ужаса — потому что происходило нечто страшное. Вся поверхность болота, насколько нам было видно в неясном свете, сморщилась и пошла волнами, как бывает на реке при сильном ветре. Трясина поднималась и поднималась, почти достигая уровня скалы, на которой мы стояли, так что нам захотелось инстинктивно приподняться, встать на цыпочки, что не имело никакого смысла. Нора плотнее прижалась ко мне, мы обнялись, чувствуя, что все еще находимся на пороге смерти.

Вздрагивающая, текучая поверхность болота расползалась в стороны, поглощая твердую землю. Единственное, что нас утешало, — Дик и Джойс находились заметно выше на скалах, над уровнем болота. По крайней мере, им не грозила непосредственная опасность. Склон горы оплывал и таял, словно растворяясь в гигантской пасти чудовища. И вся эта масса стекала в сторону дома Мердока. Когда же она достигла его, точнее, впадины, в которой стоял дом, скорость потока увеличилась, словно вода устремилась в воронку.

Мы невольно вскрикнули, словно хотели предупредить Мердока, как бы бессмысленно это ни было. И все же — злодей или нет — он не заслуживал страшной смерти. Вероятно, он почувствовал дрожь земли или какие-то другие признаки перемены — мы увидели, как он выскочил на порог. Его явно парализовал страх, когда он увидел, что происходит. Неудивительно! К этому времени весь его дом сдвинулся с места и стал погружаться в какую-то пропасть — как корабль в штормовую пучину. Только на поверхности не было ни сильных волн, ни круговорота воды. Было нечто более ужасное и грозное в такой спокойной катастрофе, напоминавшей кошмарный сон. Мне показалось, что такая кончина страшнее гибели в грохоте урагана или землетрясения. В ней было нечто неминуемое и мистическое. Ветер почти прекратился, утренний свет заливал вершину горы, теперь картина была видна во всех деталях. До нас доносился плеск волн о берег — там, у подножия горы, скрытого от нашего взора. А потом к этому добавился новый, иной звук — я никогда прежде не слышал подобного и уповаю на Господа, что никогда в будущем мне не придется услышать его снова. Низкий приглушенный рокот прокатился внутри горы — в нем смешались гул и шипение, как будто пар или вода прорывались наружу, сквозь густой слой препятствий.

Затем по болоту покатилась волна ряби, масса затряслась, словно огромное живое существо билось в ее глубине, прорываясь на волю. К этому времени дом Мердока погрузился в трясину целиком. Сам он взобрался на крышу и стоял лицом к нам, простирая руки, словно молил о помощи. Потом крыша провалилась внутрь, Мердок упал на колени и медленно исчез — только руки его были несколько мгновений видны.

Потом новая волна рокота прокатилась внутри горы. Участок склона взорвался, мы услышали последний крик Мердока — и масса болота накрыла место, где мгновение назад виднелись руины его дома. Пришло время финального потрясения. С ревом тысячи водопадов грязевый поток толчками хлынул по склону в сторону Змеиного перевала. Звук напоминал гром, а скорость потока нарастала. Еще несколько мгновений — и масса болота перехлестнула через горный проход и обрушилась вниз, к морю.

Мы с Норой разом упали на колени, не расцепляя рук, в ужасе и трепете, благодаря Бога за то, что мы живы, за то, что мы спасены от чудовищной гибели. Волны грязи неслись мимо нас, периодически поднимаясь до уровня наших ног, однако вскоре масса стала опускаться, и через некоторое время мы оказались на вершине высокой скалы, вздымавшейся над покрытой скользким илом долиной, скорее, даже пропастью, считанные минуты назад заполненной болотной жижей. Мы осторожно спустились в поисках более безопасного места на скалистом гребне позади той скалы, что послужила нам убежищем от стихии. Тут и там каменистое ложе, по которому прокатилось болото, сотрясалось. Поток снес с места камни и обломки утесов, преобразив ландшафт.

Небо над горой просветлело, и наконец розовый луч пронзил темные облака и упал на мокрый склон, засверкавший, как драгоценный камень. Я увидел, что Дик и Джойс спешили в нашу сторону, спускаясь с дальнего конца долины. Мы обрадовались и махали им руками, но призывали их соблюдать осторожность, мы боялись оползня или нового выплеска болотной грязи, да и скользкая поверхность долины выглядела предательски опасной. Если они и не расслышали наших слов, то поняли жесты и отступили. Мы обменялись сигналами, решив, что будем с разных сторон провала пробираться по скалам до верхней границы бывшего болота, где по-настоящему безопасно. Та мы и поступили — неотступно глядя друг на друга и остерегаясь рискованных отрезков пути. Прогресс наш был мучительно медленным, нам приходилось порой карабкаться по острым скалам, спускаться по зубчатым уступам, проверять надежность шатких камней. Кроме того, нам было ужасно холодно.

Наконец мы вышли к повороту, откуда тропа вела вниз, к Полям Утесов, а дальше на восток вверх по склону. Некоторое время мы пробирались над долиной и смогли оценить ее глубину и размах. Она заканчивалась мощным водным потоком, бившим из глубины горы. Еще выше пролегала тропа, по которой к нам спешили Джойс и Дик.

До этого момента мы с Норой почти не говорили между собой. Напряжение было слишком сильным, мы понимали мысли и чувства друг друга без слов. Теперь отец и дочь смогли обняться. Он прижал ее к груди, целовал в голову, плакал, а Дик сжал мою руку в волнении. Потом Джойс отпустил дочь и обнял меня, он благодарил Бога и за мое спасение, а Нора подошла к Дику и мягко, трогательно приобняла его и поцеловала в щеку. Дальше мы пошли вместе — насколько возможно быстрее — и чувствовали себя счастливыми, хотя странно говорить о счастье в столь ужасном пейзаже, после пережитого потрясения. Нора шла между отцом и мной и обоих держала за руки, а Дик следовал с другой стороны от меня. На пороге дома нас ждала мисс Джойс — белая как мел, на грани обморока. Завидев нас, она бросилась навстречу и обняла Нору, и две женщины долго стояли так, не выпуская друга из объятий. Потом тетушка приветствовала всех нас, прикасаясь, обнимая, целуя всех нас, даже Дика, словно желая убедиться, что мы все тут, перед ней, наяву. Потом поправила сбившийся платок, вздохнула и опустила голову на плечо брата, успокоившись.

Потом мы говорили и говорили, взахлеб рассказывая ей и друг другу нашу историю, снова переживая моменты смертельной опасности. Мне хотелось, чтобы все знали, как Нора спасла мне жизнь, как отважно она бросилась на помощь отцу и потом боролась за свою жизнь. Она как будто только теперь увидела всю степень угрозы, губы ее побелели, и она обмякла и повалилась, теряя сознание, — я едва успел подхватить ее. Очнувшись, она припала ко мне, спрятала лицо у меня на груди и расплакалась.

Но еще прежде чем мы вошли в дом, она вновь встрепенулась и внезапно спросила, словно очнувшись от сна:

— Артур! С ним все в порядке?

Наконец я помог ей сесть в старое кресло у камина, согревая ее ледяные руки и украдкой смахивая слезы — я надеялся, что их никто не замечает. Мисс Джойс взяла на себя заботы хозяйки дома — бросилась топить очаг, повесила над ним чайник на цепи, согрела виски-пунш, и вскоре мы смогли оценить его целительное воздействие.

Затем мисс Джойс отвела Нору помыться и сменить одежду, а мы с Диком и Джойсом тоже занялись своим видом, подшучивая друг над другом и освобождаясь от накопившейся усталости и тревоги. А потом мисс Джойс взялась готовить завтрак — надо признать, исключительно плотный.

Нора появилась к столу, сияя чистотой и свежестью. Она надела серый жакет и «воскресное» красное платье, черные волосы собрала в элегантный валик вокруг тонкого прекрасного лица, единственное, от чего мое сердце болезненно сжалось, — ссадина на ее белоснежном лбу, там, где Мердок ударил ее о камень. Она заметила мой взгляд и отвела глаза, а когда я подошел и поцеловал ее, посмотрела на меня и прошептала так, чтобы никто, кроме меня, не услышал:

Тише, тише, милый! Простим этого несчастного за его зло, он и так слишком дорого за него заплатил.

Тогда я сжал ее ладони и поцеловал запястья, а остальные тем временем весело болтали между собой. Она смутилась и отняла руки.

О, Нора! Я хочу поцеловать их — эти руки, благородные руки, которые спасли мне жизнь! — и я снова поцеловал их, и на этот раз она не возражала.

Эй, дочка, — окликнул ее Джойс. — Он правильно делает, что руки тебе целует! Похоже, что этот парень сегодня воскрес и встал из темной могилы к свету утра!

И мы все благодарны за это прекрасным рукам, — добавил Дик. — Артур для всех нас очень дорог.

Тут мисс Джойс позвала нас завтракать, и мы смогли принять наступающий день с его радостями, с его светом и надеждами. И Джойс сказал веско и серьезно:

Пойдем за стол! Надо подкрепиться и воздать хвалы Всемогущему Богу за его благосклонность к нам. И помолимся за пропащую бедную душу, принявшую столь страшную смерть. Да простит его Господь!

Мы помолчали, и мир снизошел в наши сердца, и хотя мрачные воспоминания не могли так легко покинуть нас, глубоко запечатлевшись в наших душах, в тот момент мы все испытывали одно общее чувство — благодарность.

После завтрака мы сочли, что каждому надо высказаться и поделиться своими чувствами, и единственный выход — выслушать друг друга, одного за другим, даже если мы сами были свидетелями пережитых событий. Мисс Джойс поведала о своем волнении и одиноких часах ужаса и ожидания, о том, как вслушивалась она в звуки грозы в надежде уловить наши голоса, о том, как завывал ветер в каминной трубе, как сердце ее падало при скрипе двери, как бросалась она ко входу. Затем Дик рассказал, как спускался с восточной стороны болота и наблюдал, как опускается грунт вокруг дома Мердока, как сумел добраться туда и нашел только мертвецки пьяного Мойнахана на полу гостиной, в мокрой одежде, посреди натекшей с нее лужи. Вероятно, старик незадолго до того пришел в дом и отключился. А потом Дик услышал шум на склоне горы и поспешил туда — и там нашел Джойса, который нес овцу, сломавшую ногу на южном пастбище. Джойс сообщил, что и сам упал со скалы и на некоторое время потерял сознание. Дик рассказал ему, что Нора пошла на розыски, и мужчины пытались найти ее, пока не увидели нас с другой стороны от болота.

Потом в разговор вступил Джойс: он работал на вершине горы, когда заметил признаки быстро приближающейся грозы. Он решил загнать овец и коров в загон, где бы они оставались до утра. Позднее я обнаружил скот именно в том самом убежище на горе, где Джойс его оставил. Однако одна овца пострадала, и он собирался отнести ее домой, чтобы спокойно заняться лечением. В итоге он вынужден был отпустить ее — и животное провалилось в трясину. Он даже пошутил, что я как новый владелец фермы кое-что должен ему за ночные труды и уход за скотом — ведь теперь это мое добро, а не его.

Ну уж нет! — рассмеялся я. — Все это ваше до наступления нового дня — я вступаю в права собственности лишь 28 октября, а прошлая ночь еще не считается. Но в любом случае должен поблагодарить — стадо добавится к остальным полученным Диком от фермеров, земли которых на горе он приобрел от моего имени.

Наконец и я рассказал о своих приключениях. Мне пришлось упомянуть об ударе, который Нора получила от негодяя, хотя я постарался смягчить картину, чтобы не оказывать слишком сильного давления на нее и не напоминать о худшем. Потом Дик добавил несколько слов о судьбе старика Мойнахана.

— Бедняга погиб, — сказал он. — Он был безнадежным пьяницей, но неплохим человеком. Да простит его Господь за слабость и ошибки, и пусть Шлинанаэр и море станут ему достойной могилой!

Мы отозвались дружным «Аминь!». И я не сомневаюсь в искренности чувств всей нашей компании.

Я с радостью вновь подробно описал отвагу и героическое поведение Норы, ее борьбу за мое спасение, заботу об отце. Она покраснела и закрыла лицо руками, и я заметил, что она вновь заплакала.

Потом мы некоторое время сидели молча, объединенные пережитым страхом, связанные навсегда той близостью, дороже которой нет ничего на свете.

Глава XVIII Исполнение планов

После завтрака Дик предложил пойти и посмотреть при полном дневном свете на то, к чему привело перемещение болота. Я опасался за Нору, поскольку ужасная картина могла тяжело подействовать на ее чувства, а кроме того, ей необходим был отдых и сон после ее долгой тяжелой ночи. Но она наотрез отказалась оставаться дома. В итоге мы все вместе — в высохшей и чистой одежде — отправились на гору, и только мисс Джойс не стала сопровождать нас, отдав предпочтение хлопотам по хозяйству.

После грозы утро выдалось ясное и свежее. Потоки дождя омыли все вокруг, очистив от грязи, и земля уже начала подсыхать. Солнце пригревало, и на смену рокоту и шуму дождя пришла благословенная тишина, воздух теперь казался неподвижным, словно буря нам только мерещилась, а теперь нигде — вплоть до западного горизонта — не было никаких ее следов, если не считать тяжелых и крутых атлантических волн и особенно мощного прибоя, ударявшего о скалы намного выше обычного. Мы сперва спустились по тропе к подножию горы, а затем двинулись на запад, чтобы приблизиться к Змеиному перевалу, поскольку планировали, по совету Дика, исследовать, если возможно, глубокую долину, образованную отступившим болотом. Когда мы добрались до подступов к перевалу, нас поразила огромная высота, на которую ночью поднималось болото. Примерно в ста футах над нами были заметны коричневые следы соприкосновения скал с грязевым потоком, а по сторонам долины те же отметки быстро снижались — там, где он прорвался к морю. Сам перевал между утесами расширился, так как часть камней была снесена колоссальным ударом.

Мы взобрались на скалы и огляделись. Нора встала рядом со мной, я обнял ее за плечи и почувствовал, что она чуть заметно дрожала, а когда мы глянули вниз, на могучие волны Атлантики, ударявшие в скалы на триста футов ниже нас, Нора прижалась ко мне плотнее.

На добрую четверть мили вокруг все побережье еще было окрашено бурой болотной субстанцией. Затем мы пересекли долину, обнажившуюся до скального основания. У нас не было больше причин бояться воды, провала в трясину или столкновения с потаенными в ней валунами. Небольшой ручей все еще стекал посреди проема и исчезал вдали, на Шлинанаэре, падая в море, — теперь у нас вместо перевала появился свой водопад, пусть и весьма скромный.

Затем мы перешли на западную сторону образовавшейся долины и с высоты того берега осмотрели бежавший внизу ручей. Это был живой и чистый поток, а не просто дренаж бывшего болота, глубоко пропитавшего землю. Мы прошли дальше, чтобы взглянуть на место, где накануне стоял дом, из которого Мердок изгнал Джойсов и где встретил смерть. Там мы обнаружили изрядный водоем — в разных местах вода собиралась в отдельные бассейны, глубокие и мелкие, а потом устремлялась по твердому скальному основанию к центральному потоку в глубине долины. Дик взялся объяснить нам свою теорию произошедшего ночью.

Знаете, мне кажется, что этот овраг, или долина, был здесь прежде, в давние времена.

Поток бежал вниз, к морю, и пересекал Шлинанаэр, как сейчас. Затем оползни, должно быть, целая серия, а также падение деревьев и отдельных валунов заблокировали проход воды, и самая глубокая часть стала озером, а края стали заболачиваться. Затем по многим причинам тут и накопление земли, и частые дожди, приносившие обломки гниющей растительности со склонов, и обилие глины, сползавшей в образующееся болото, — озеро стало густеть и превращаться в трясину. Масса все росла и росла, становилась вязкой и темной. Возможно, такое происходило здесь не раз. Более того, части болота могут быть разделены, могут даже различаться из-за условий, влиявших на их формирование, из-за состава почвы и количества элементов основания. Я думаю, что долина открывалась — как сейчас, а потом снова заполнялась водой и грязью, превращалась в болото. И так было на протяжении веков.

У нас не было возражений или комментариев. Мы могли только выслушать и согласиться с Диком. В конце концов, он единственный из нас разбирался в таких сложных геологических процессах.

Когда мы подошли к месту, где спасались от потока мы с Норой, я внимательно огляделся и смог оценить масштаб угрозы. Теперь было почти невозможно вообразить, что такая высокая скала в роковой час превратилась в небольшую каменистую платформу посреди болота. Я поднялся на верхнюю точку утеса и нацарапал на камне крест — там, где моя храбрая возлюбленная опустилась на колени, чтобы вытащить меня из трясины, вырвать из липких когтей смерти. Затем мы продолжили путь. Выше над нами с обеих сторон отчетливо вырисовывались скалистые утесы с глубокими отвесными стенами, своего рода узкий проход или ущелье в долине. Дик указал на эту особенность ландшафта.

Смотрите! Вот одно из условий, о которых я говорил. Болото перегорожено внутри на камеры или цистерны, как их иногда называют. Своеобразие Змеиного перевала в том, что он буквально прорезает гору, создавая уникальные условия для накопления воды и грязи. Поразительно! Мы можем увидеть скелет болота! Я и не рассчитывал на это! — в нем говорил восторг исследователя, уже позабывшего пережитые ночью страхи.

Мы примерно определили то место, что указал старик Мойнахан, как точку, где его отец в последний раз видел военных и сундук. Нам с Диком было ужасно любопытно осмотреться там, и мы решили пересечь долину и проверить, уцелела ли отметка из камней в виде буквы «У», сделанная Диком. Джойс и Нора отказались с нами идти, так что мы отправились по впадине вдвоем, а потом прошли дальше — туда, где стены ущелья были почти отвесными и сходились весьма близко. Там было несложно идти по каменистому ложу, тщательно промытому потоком воды.

Когда мы уже были у входа в этот узкий участок долины, нас внезапно окликнул Джойс:

Эй, взгляните — а что вон там за странный квадратный камень? Он необычно выглядит!

Он немного спустился, так как предмет, привлекший его внимание, находился на полпути между берегом и дном впадины. Мгновение спустя мы услышали его удивленный возглас.

Он развернулся и махал нам. Мы поспешили по уступам наверх, к Джойсу. Перед ним на выступе мягкой каменистой породы стоял деревянный сундук, обросший болотной грязью. Он был закрыт, но один из нижних углов сломался — вероятно, при падении. Из отверстия высыпалось несколько монет — безусловно, золотых.

Мы очистили крышку и прочитали чеканные буквы «К. Р.» на проржавевшей металлической оковке. По сторонам сундука еще сохранились крупные железные ручки, покрытые, кроме грязи, чем-то белым. Мы склонились, чтобы рассмотреть, что это, как вдруг Нора, которая как раз подошла к нам, ахнула и в ужасе припала ко мне, спрятав лицо у меня на груди. И тогда я присмотрелся и понял, что такого ужасного она увидела.

С обеих сторон от сундука болтались остатки скелетов — точнее, руки — и лишенные плоти костяные фаланги пальцев, словно приросшие к металлическим ручкам. Трагическая картина давней ночи, словно живая, предстала перед глазами. Мы — трое мужчин — сняли шляпы.

Бедолаги! — сказал Дик. — Они до конца были верны долгу. Охраняли доверенное им сокровище. Смотрите — наверное, они вон там оступились и провалились в трясину со скалы, по которой шла тропа. А поскольку они держались за ручки сундука, быстро утонули! — он покачал головой. — Если бы они сразу отпустили его, может быть, выбрались бы, хотя… вот тут у плеча остатки кожаных ремней, прикрепленных к сундуку, — скорее всего, у солдат не было шансов скинуть их вовремя. Они были обречены! Но Франция могла бы гордиться своими сыновьями, верными командирам и чувству долга.

Некоторое время мы смотрели на сундук и фрагментарные останки французских солдат. Потом Дик сказал:

Джойс, сокровище найдено на вашей земле, так как она ваша до завтра. Значит, вы вправе забрать это золото. По закону, если вы сдадите его государству, вам обязаны выплатить процент, но неизвестно, сделают это или нет местные чиновники. Порой приходится просить долго и тщетно!

Я охотно взял бы эти деньги, но не для себя. Пусть они пойдут на благо Ирландии — ведь для этого их сюда и привезли в свое время, для поддержки тех, кто сражался за независимость своей страны. Я позабочусь, чтобы они пошли на добрые дела. И чтобы эти люди погибли не напрасно.

Мнение Дика показалось мне убедительным, да и в честности Джойса я не сомневался, так что мы забрали золото, но оставили на месте сундук и руки мертвецов, продолжавшие цепко держать его. Мы все были тяжело нагружены монетами и с трудом дошли до коттеджа Джойса. Там мы сложили сокровище в большой дубовый сундук и предупредили мисс Джойс никому ни слова не говорить о нашей находке. Я попросил ее, когда придет Энди — а за ним послали, — объяснить ему, что мы просто ушли осмотреть образовавшуюся впадину на горе.

Мы и вправду вернулись туда, поднялись повыше, чтобы осмотреть место, из которого вытекал ручей, устремляющийся по долине к морю. Вода била из отверстия в скале, вокруг тоже была исключительно твердая порода, так что мы решились пройти к самому источнику и войти в своего рода пещеру. Перед самым отверстием Дик развернулся и сказал мне:

Ну, мне кажется, что сегодня гора готова раскрыть нам свои секреты. Мы нашли сокровище, а теперь, полагаю, предстоит обнаружить утерянную корону Змеиного Короля! Святой Георгий! Как все это странно! Легенда гласит, что Змеиный Король превратился в блуждающее болото и что ему предстоит выйти наружу через перевал Шлинанаэр, но так и получилось!

Я рассмеялся и похлопал его по плечу. Мы вошли в пещеру и с любопытством огляделись. Мы не ожидали увидеть то, что там было. Дик пребывал в сильнейшем волнении. Он прикасался к камням тут и там, а потом воскликнул:

Ура! Это по истине день открытий! Ура!

А что все это такое, Дик? — спросил я, испытывая скорее замешательство, чем энтузиазм, потому что не понимал причину его восторга.

Но разве ты сам не видишь? Мы именно это искали!

Так что это? Объясни наконец! Мы все в недоумении.

Дик похлопал ладонью по каменной стенке пещеры:

Известняк! Здесь в более плотной породе начинается слой известняка, он уходит вглубь горы. И смотри — вот здесь видны следы инструментов. Не все в этой пещере имеет природное происхождение.

Теперь и все мы разделяли воодушевление нашего ученого друга.

Есть у кого-нибудь спички? Надо бы взглянуть туда, где темно, — заметил Джойс.

В доме остался фонарь. Я сбегаю за ним, ждите — я быстро, — заявил я и поспешил по скалам к коттеджу.

Моя торопливость и возбуждение удивили и напугали мисс Джойс, которая подумала, что с близкими ей людьми снова случилось нечто ужасное.

Что там? Кто-то попал в беду? — ахнула она.

Нет-нет! Мы просто хотим осмотреть расщелину в скалах, мне нужен фонарь и спички.

Да тише, тише! Скалы-то от вас никуда не убегут! — она махнула рукой почти в досаде за свой страх.

Я взял фонарь и спички и поспешил назад. Едва мы зажгли фонарь, Нора забеспокоилась — ее смущало, что воздух в пещере может быть скверным и нам грозит некая опасность. Дик рассмеялся:

Нет здесь никакого скверного воздуха, Нора. Несколько часов назад вся пещера была заполнена потоком воды, полностью ее очистившим.

Он взял фонарь и пошел ко входу в расщелину. Нора взяла меня за руку и прижалась плечом. При свете стало ясно, что пещера не слишком велика и в основном появилась в силу естественных причин, но местами стены ее были грубо отесаны какими-то инструментами. В разных частях заметны стали странные надписи, выполненные вертикальными строками и напоминавшие старинные значки, однако я никогда прежде не видел именно такие.

Огамическое письмо — одна из старейших письменностей, — сказал Дик, широта знаний которого поражала.

Он подошел ближе к стене и осветил фонарем этот необычный текст. В дальнем конце пещеры была какая-то плита, обтесанная более аккуратно. Нора прошла к ней, а вскоре позвала нас присоединиться. Она была необычайно взволнованна. Мы бросились к ней, Дик осветил место вокруг девушки — и мы все разразились восклицаниями.

В руках у Норы была древняя корона причудливой формы. Она состояла из трех плоских золотых деталей, закрепленных на кованном железном обруче. Центральная золотая пластина была больше других и поднималась крутой волной, а затем изгибалась выступами к краям, которые плотно охватывала своеобразными крючками. В самом центре этой крупной пластины сиял желтый топаз — казалось, внутри него горит пламя!

Дик первым собрался с чувствами и воскликнул:

Потерянная золотая корона! Та самая, что дала имя этой горе! Неужели легенда о святом Патрике и Змеином Короле может иметь реальные основания? Более того, мы можем найти научную базу для исторического предания! Прежде чем прорезать проход сквозь пласт известняка и образовать эту пещеру, вода имела единственный выход наверх, заполняла углубление и образовывала озеро на вершине горы. Но когда сформировался канал в результате землетрясения и сдвига пластов, скорее всего, озеро ушло в глубину и исчезло.

Он остановился, и я подхватил:

Итак, леди и джентльмены, легенда говорила правду и потерянная корона Нокнакара обнаружена на дне былого озера, когда его вода покинула гору!

Ну и дела! — раздался от входа знакомый голос, Энди нашел нас. — Вот это да! Если могут страньше дела твориться, то я и вообразить не могу! Куда уж страньшее-то! Но хоть не феи чудят, и то славно.

Я кое-что рассказал Энди, так как он застал только самый финал и не знал ни об ужасной кончине Мердока, ни о гибели старика Мойнахана. Я велел ему идти в полицию и все сообщить констеблю, а также оповестить людей в округе. Также я упомянул сундук и фрагменты старых скелетов из болота.

Энди пулей помчался прочь. С такими новостями он становился не просто героем, но легендарной фигурой для местных жителей на всю дальнейшую жизнь. Когда он убежал, мы решили, что видели все, что могло нас заинтересовать, и теперь стоит вернуться в дом. К нам наверняка вскоре придут с расспросами об ужасных событиях минувшей ночи. Мы вышли из пещеры и не торопясь спустились по склону. Нора все еще держала в руках золотую корону, но меня поразило, что она уже не сияла таким загадочным светом, как это было в пещере. А где же камень?

Нора, дорогая! Драгоценный камень из короны — он выпал?

Нора удивленно взглянула на предмет в руках, а потом на меня. Камень был на месте, но почему-то не желтый — обычный белый, скорее, подобный крупной жемчужине в окружении мелких бриллиантов. Впрочем, нет — молочный оттенок, но без округлости жемчуга, это был неограненный кристалл.

Едва мы добрались до дома, стали сказываться последствия деятельности Энди. У меня сложилось впечатление, что все жители Ноккалтекрора собрались у коттеджа Джойса. Какофония голосов, всеобщая суета, какие-то нелепые и безумные пересказы событий и предположения, женщины и мужчины… Это был настоящий хаос!

Наконец прибыл главный констебль. Он зашел в дом, и мы подробнейшим образом поведали ему о смерти Мердока и Мойнахана, он тщательно все записал, а потом Дик повел его в гору, чтобы показать, где все случилось.

Несмотря на гомон снаружи, в доме воцарилась тишина. Многие любопытные пошли вслед за Диком и констеблем, чтобы своими глазами увидеть сцену катастрофы. Но внезапно и оставшиеся смолкли. Это было так странно, что я вышел на порог узнать, что там происходит. Перед домом я увидел отца Эйана, который только что присоединился к собравшимся. Он пожал мне руку и громко — так, чтобы все вокруг услышали, — сказал:

Мистер Северн, я искренне рад видеть вас сегодня и очень благодарен! Хвала Господу, который уберег вас прошлой ночью и укрепил руку этой отважной девушки, которая смогла удержать вас.

Мы с Норой, которая тоже вышла приветствовать священника, переглянулись и взялись за руки, а все остальные разразились одобрительными восклицаниями.

Но вы оба должны благодарить Творца — до конца своих дней! А эти бедняги, встретившие столь ужасную смерть. мне так жаль Мойнахана, он был пьяницей, но добрым человеком! Но пусть его судьба станет уроком для остальных: поднимая очередной стакан виски, помяните несчастного и задумайтесь, не пора ли вам самим сдержаться и не заходить слишком далеко. Что касается Мердока, да простит Господь эту грешную душу и не слишком строго покарает его! Сколько раз твердил я ему, что он идет по дурной дороге, иначе его ждет судьба Ахава и Иезавели! Ахав забрал виноградник соседа Навуфея, а Иезавель в своем злодействе покрывала его деяния. И все это погубило их. И вот — Мердок наказан, как были поражены Ахав и Иезавель! Он с презрением отвергал предостережения и советы, нарушал все традиции и правила — и никто теперь не знает, где лежит его тело. Рыбы морские станут питаться его останками, как псы пожрали руки Иезавели. — Тут священник заметил Джойса, также вышедшего на порог дома, и продолжил: — Приветствую тебя, Майкл Джойс. Вот человек, который щедро одарен милостью Бога! У тебя отобрали дом и землю — и ты думал, что это потеря, что Бог оставил тебя в несчастье. Но неисповедимы пути Господни. И твоя потеря обернулась спасением для тебя и твоих близких. Прежний твой дом унесен лавиной в море, а этот твердо стоит на земле! К этому времени вернулись констебль и Дик, и священник собрался уходить. Но я отвел полицейского в сторону и поинтересовался, есть ли необходимость Норе задержаться, нужна ли она как свидетель. Он ответил, что в этом нет нужды. Потом он объявил людям, что мы пережили этой ночью сильное потрясение и теперь должны отдохнуть. Он просил всех оставить нас в покое. И добрые люди охотно откликнулись на его слова, проявив истинную доброту и тактичность. Вскоре мы остались в доме одни, своим обществом. Мы собрались у огня, чтобы обсудить свое положение и дальнейшие планы. Мы пришли к заключению, что на следующий день Норе надо ехать, как и планировалось, что ее будет сопровождать отец, которому тоже полезно будет сменить обстановку и отвлечься от переживаний минувшей ночи. А пока мы могли отдохнуть. На следующее утро Энди отвезет нас с Джойсом и Норой в Гэлоуэй, впереди лежала дорога в Лондон и Париж.

После обеда мы с Норой в последний раз пошли на Поля Утесов, чтобы бросить взгляд на удивительный пейзаж. Как бы ни были мы близки прежде, теперь между нами установилась новая связь. И на скалах, вдали от чужих взглядов, там, где мы впервые признались друг другу в любви, я поделился с ней мыслями об этой новой связи между нами. Она склонила голову, но придвинулась ближе, а я говорил и говорил — как по-новому стал ценить жизнь после встречи с ней, как на протяжении двух предстоящих лет разлуки я буду ежедневно, ежечасно думать о ней.

Нора, дорогая, — сказал я, — нам трудно будет жить вдали друг от друга, но я знаю, что все это ради тебя. И это утешает и придает мне сил.

Она взглянула на меня прекрасными глазами, сиявшими любовью и нежностью:

О, Артур, Артур! Только Бог знает, как сильно я люблю тебя! Я хочу быть самой лучшей — ради тебя, чтобы ты мог мной гордиться. Я уверена, что два года пройдут быстро, даже если вынести разлуку будет трудно. Ты жертвуешь многим ради меня, дорогой! Я буду меняться и в день нашей свадьбы непременно спрошу тебя: доволен ли ты.

Когда пришло время возвращаться домой, мы встали, я и почувствовал дрожь — заметно похолодало и на нас падала тень горы. Все же, несмотря на то что катастрофа была позади и все прояснилось, это место пугало меня.

Два года пролетели быстро, Нора была права. Хотя невозможность видеть ее была мучительна. Порой я оказывался неподалеку от нее, испытывая соблазн мельком, украдкой взглянуть на любимую. Но данное слово дождаться ее заставляло меня отступать. Мне хотелось снова и снова говорить ей о любви, но единственное, что мне оставалось, — писать ей, и то не слишком часто, соблюдая правила, установленные в школе. И не забывать о непременной цензуре. Нора сообщала, что во всем ведет себя как другие ученицы, что в точности соблюдает все правила. И я не должен был подводить ее и провоцировать на порывы и ошибки. Так что письма мои были в меру теплыми и сдержанными, никогда не отражая всей глубины и всего пыла моих чувств. Нора писала регулярно, но не упоминала ничего такого, что ее учительницы могли бы назвать «любовью». Она рассказывала о своем расписании и занятиях, но даже в самых простых ее словах я чувствовал, что сердце ее не изменилось, что она помнит и любит меня.

Конечно, на мне лежало немало обязанностей по управлению собственностью в Англии, и это отчасти отвлекало меня от мыслей о Норе. Раз в несколько месяцев я ездил на Ноккалтекрор, который Дик постепенно превращал в идеальное хозяйство. Находка известняка, как он и рассчитывал, открыла широкие возможности строительства, ирригационных работ, но я даже вообразить не мог их размах. На нашем месте посреди Полей Утесов возвели новый дом — красивый и просторный, сложенный из красного песчаника, с черепичной крышей и крутыми щипцами фасадов, эркерами и даже с балюстрадой из резного камня. Вокруг Дик разбил сады, проложил каналы для орошения и распределения воды. Ни о чем таком я не упоминал в письмах к Норе, так как хотел, чтобы преображение поместья стало для нее сюрпризом.

На месте, где она спасла меня, мы установили монолит с надписью, повествующей кратко о женщине удивительной отваги и силы. На пьедестале были высечены сцены из истории горы от легенды о Змеином Короле вплоть до потерянного сокровища.

К концу первого года Нора перешла в другую школу, в Дрездене, где она должна была оставаться следующие шесть месяцев, а затем вернулась в Англию, чтобы посещать школу в Брайтоне и жить среди английских девушек. Последние полгода были для меня самыми долгими, и время тянулось все мучительнее по мере приближения к моменту встречи. Меня одолевал иррациональный страх, что любовь Норы угасла, не пережила двух лет разлуки.

Все это время я получал регулярные известия от Джойса. Он поселился с сыном Юджином, который начинал работать инженером и быстро набирался опыта. По совету юноши отец нашел место на строительстве большого судоходного канала и благодаря помощи сына и собственной энергии и сообразительности сумел неплохо заработать. Он удачно вложил там средства, полученные от продажи фермы.

Наконец долгое ожидание подошло к концу. За месяц до окончания Норой школы мы встретились в Брайтоне с Джойсом, который решил приехать заранее. Мы хотели заняться подготовкой к свадьбе. Нора просила отца о том, чтобы все было устроено скромно и без размаха — в каком-нибудь тихом симпатичном месте. Ей хотелось, чтобы мы венчались у моря — там, откуда можно сразу отправиться в путешествие на континент.

Я выбрал Хит, который не раз посещал прежде. Там была старинная церковь на скале прямо над морем, возле которой упокоилось немало отважных воинов, прибывших сюда из древней Норвегии, и их потомков. Рядом, в Фолкстоне, можно было устроить праздник, а после камерного завтрака сесть на корабль. Я уладил все формальности и остался доволен своим замыслом.

Я вновь увидел любимую на пороге церкви — и у меня дух захватило от восторга. О, как она была прекрасна! Естественная грация, знакомая мне прежде, развилась и приобрела совершенство, которое дает воспитание. Она повзрослела и обрела лоск. Гости ждали нас внутри, предоставив мне пару минут наедине с Норой. Она взглянула на меня — так серьезно! — и сказала:

Мистер Северн, прежде чем мы войдем в церковь, ответьте мне на один вопрос — только очень, очень честно!

Сердце мое сжалось от страха — вдруг я потеряю свою любовь?! Неужели судьба сыграет со мной злую шутку и, поманив счастьем, отнимет его? Дрогнувшим голосом я ответил:

Конечно, я буду честен с тобой, Нора! Что ты хочешь спросить?

Она сохраняла строгую официальность тона:

Мистер Северн, вы довольны мной?

Я с изумлением взглянул на нее и увидел, что она улыбается такой детской, счастливой улыбкой, что немедленно обнял и поцеловал ее в губы, но она сказала:

Не теперь, Артур! Еще рано! Что люди скажут?

Я отпустил ее, она взяла меня под руку, и мы вместе вступили в церковь и двинулись вперед, к алтарю.

Да, милая, — прошептал я, — да, тысячу раз да. Мы так долго не видели друг друга, но ты не даром провела это время.

Она ответила мне сияющим взглядом и проворковала чуть слышно:

Вскоре мы будем в Италии, вместе. Я так счастлива!

Свадьба была чудесной — скромной и славной. У Норы не было подружек невесты, а с моей стороны присутствовал только Дик; сперва он не собирался участвовать, но Нора послала ему приглашение, и он не смог ей отказать. Она написала ему, что у нее нет близких подруг и именно поэтому ей так важно, чтобы на свадьбе был друг — наш общий друг. Благородство Дика не знало границ, и он оказался лучшим на свете шафером, организатором и помощником.

На свадьбе были только самые близкие: Джойс, Юджин, мисс Джойс, мистер Чэпмен и мистер Кейси, с которым приехал его давний друг — я не знал об этом вплоть до момента, когда вышел из ризницы вместе с женой, уже после росписи в регистрационной книге. И тут мы увидели на заднем плане улыбающегося, но скромно стоящего в стороне, исключительно торжественно одетого Энди. Он так старался выглядеть достойно, так что совсем не выделялся среди джентльменов из Хита. Первой его заметила Нора:

Смотри, это же Энди! — сказала она и потянула меня поздороваться с ним.

Энди взял ее руку и почтительно поцеловал, словно прикоснулся к святой, а не к женщине.

Благослови вас Бог, мисс Нора! И пусть Пресвятая Дева позаботится о вас обоих, — торжественно произнес он.

Спасибо, Энди! — сказали мы в один голос.

Мы решили позавтракать в отеле, в своих комнатах, счастливой небольшой компанией, Энди был единственным, кто чувствовал себя не вполне комфортно. Они с Диком пришли разгоряченные и раскрасневшиеся. Дик указал на спутника:

Взгляните на этого упрямого, жестокосердного злодея, на нашего Энди! Мне пришлось едва ли не сразиться с ним, чтобы привести сюда. Он, видите ли, войти стеснялся! Теперь, Энди, не вздумай убегать — это воля мисс Норы!

Энди ухмыльнулся и застенчиво занял предложенное ему место. Однако через несколько минут он немного расслабился, стал улыбаться и даже подмигнул мне. Через пару часов нам предстояло ехать в Фолкстон, и когда завтрак закончился, все наперебой заговорили, желая нам с Норой долгой жизни и счастья, которые — как все мы не сомневались — ждали нас впереди. Затем Джойс сдержанно, но со слезами на глазах признался в любви к своей дочери и огромной гордости за нее. Одно сожаление терзало его: ее мать лишь с небес могла одобрительно взирать в этот день на свое дитя. Нора потянулась к отцу, положила голову ему на грудь и тоже заплакала — сладкими, счастливыми слезами невесты, сердце которой исполнено любовью к супругу и ко всем близким и родным людям.

Оба присутствовавших юриста произнесли краткие, но искусные речи, затем пришел черед Юджина — славного и искреннего брата Норы, в котором я уже видел друга на всю жизнь. И я уже собирался ответить всем, когда Энди набрался духа и решил присоединиться к остальным со своим пожеланием.

Мисс Нора, позвольте уж мне насмелиться и сказать словечко от всех мущщин и женщин Ирландии, как будто они вот все сюда пришли. Я частенько слыхал про фей — да и мастер Арт знает, он-то на них, бывало, охотился с вершины горы Ноккалтекрор, и я слова плохого про эту фейскую породу не скажу! Так вот я когда сюда-то шел, а мастер Дик сказывал, что вы вот зовете своего ирландского возницу. Ура! И я же прежде, чем мастер женился, ничего такого не говорил, но тока сейчас скажу. Вы уж не обессудьте — но как снова поедете в Ирландию, так не забудьте: пусть вас никто от прохода Гигантов до мыса Клир не возит, окромя меня. Позволю себе вольность, знаю, что уж много болтаю, но благослови вас Бог! Живите с честью и в мире, полагайтесь на Господа да берегите друг друга. И да благословит Бог вас, и ваших детей, и детей ваших детей, и чтобы они шли по вашим стопам. А как соберетесь из этого мира в лучший, помяните и бедного старого Энди Салливана!

Речь Энди была непривычно сбивчивой, но смысл ее невозможно было не понять. Сердце его пылало искренними чувствами, а честные глаза сияли от радости, когда он смахнул набежавшую слезу умиления. После минутной заминки мистер Чэпмен предложил всем выпить за здоровье мисс Джойс, и все отозвались с таким энтузиазмом, а особенно мистер Кейси, так что Нора шепнула мне: «Неудивительно будет, если тетушка вскоре переселится в Гэлоуэй».

Наконец, наступил момент прощания с друзьями. Мы сели в экипаж и поехали прочь, а нам вслед махали руками, и мы точно знали, что счастливы, любимы и окружены родными и близкими, которым всегда можем доверять. А перед нами лежал огромный мир со всеми его удивительными возможностями, какие только мужчины и женщины в состоянии найти и использовать в самых лучших целях. Ни облако, ни тень не нарушали ясного и безмятежного солнечного света, в котором мы купались — не каждый из нас, а мы вместе, как единое целое.

Примечания

1

Пс. 36:25.

2

Марка 8:24.

3

Все неизвестное прекрасно (лат.). -Примеч. пер.

4

Стивенз Грин — парк и район в Дублине, Ирландия. — Примеч. пер.

5

эти ужасные четверть часа(фр.)

6

вместо родителей, в качестве родителей (лат.)

Content

Стокер Брэм Змеиный перевал

Брэм Стокер Змеиный перевал

Глава I Внезапная буря

Глава II Потерянная золотая корона

Глава III Ростовщик

Глава IV Тайны болота

Глава V На горе Нокнакар

Глава VI Откровения

Глава VII Исчезнувшая

Глава VIII Визит к Джойсу

Глава IX Мои новые владения

Глава X На полях утесов

Глава XI Un mauvais quart d'heure

Глава XII Поиски в болоте

Глава XIII Сватовство Мердока

Глава XIV Путешествие в Париж

Глава XV Полуночная охота за сокровищами

Глава XVI Мрачное предостережение

Глава XVII Катастрофа

Глава XVIII Исполнение планов

Примечания