Лю Чжэньюнь

Одно слово стоит тысячи

Роман издан при поддержке «Программы китаеведения имени Конфуция»

Штаб-квартиры Институтов Конфуция и при содействии Издательства «Литература и искусство Янцзы»

Данное издание осуществлено в рамках двусторонней ПРОГРАММЫ ПЕРЕВОДА И ИЗДАНИЯ ПРОИЗВЕДЕНИЙ РОССИЙСКОЙ И КИТАЙСКОЙ КЛАССИЧЕСКОЙ И СОВРЕМЕННОЙ ЛИТЕРАТУРЫ, утвержденной Главным государственным управлением по делам прессы, издательств, радиовещания, кинематографии и телевидения КНР и Федеральным агентством по печати и массовым коммуникациям Российской Федерации.

Для читателей старше 16 лет.

One Sentence Worth Ten Thousand — Copyright

© Flower City Publishing House, 2017

© Liu Zhenyun, 2009

Translation rights arranged by Sandra Dijkstra Literary Agency

© А. А. Родионов, составление, перевод, 2017

© О. П. Родионова, перевод, 2017

© Издательский Дом «Гиперион», 2017

Перевод с китайского О. П. Родионовой

Часть первая

Покидая Яньцзинь

1

Папаша Ян Байшуня продавал доуфу[1]. Народ звал его просто — «продавец доуфу Лао Ян». В летнюю пору Лао Ян, кроме доуфу, продавал еще и холодную закуску из крахмальной лапши. Продавец доуфу Лао Ян очень дружил с извозчиком Лао Ма из деревеньки Мацзячжуан. Но дружбой это только называлось, потому как Лао Ма частенько третировал Лао Яна. Не то чтобы тот избивал или ругал Лао Яна, или был с ним нечист на руку, но он всей душой презирал приятеля. Казалось бы, если ты презираешь человека, можно с ним попросту не общаться, однако извозчику Лао Ма требовался напарник для шуток. Лао Ян, говоря о друзьях, прежде всего называл извозчика Лао Ма из деревеньки Мацзячжуан. Когда же о друзьях приходилось заговаривать Лао Ма, тот ни разу не упоминал имени продавца доуфу и крахмальной лапши Лао Яна из деревеньки Янцзячжуан. Впрочем, посторонние, не вникая во все эти тонкости, считали их хорошими друзьями.

Ян Байшуню было одиннадцать лет, когда кузнец Лао Ли из соседнего поселка решил отметить юбилей своей матери. Кузница Лао Ли называлась «Пламенная», в ней ковали ложки, ножи, топоры, мотыги, серпы, боронилки, лопаты, дверные петли и многое другое. Известно, что кузнецы в большинстве своем расторопные, а Лао Ли, напротив, был медлительным: на какой-нибудь зуб для бороны он мог убить часа два. Зато после такой кропотливой работы зуб выходил что надо. Перед закалкой на ложках, ножах, топорах, мотыгах, серпах, боронилках, лопатах, дверных петлях и прочих изделиях неизменно ставилось клеймо «Пламенная». На несколько десятков ли[2] окрест кузнецов больше не было, но не потому, что не находилось достойных мастеров, а потому, что времени на такое ремесло было жалко. Известно, что медлительность легко порождает занудство, а занудство легко порождает злопамятность. Пока Лао Ли занимался своим делом, в его кузницу день-деньской кто только ни заглядывал, наверняка бывало, что и говорили что-то обидное. Но на чужих Лао Ли зла не держал, плохое он помнил только со стороны матери. Мать Лао Ли была не в пример ему расторопной, и эта ее расторопность его подавляла. Когда Лао Ли было восемь лет, он втихаря съел финиковое печенье. За это мать, схватив железный черпак, так им огрела сына по голове, что у того хлынула кровь. Другой бы оправился и забыл про этот случай, а вот Лао Ли с восьми лет хранил обиду на мать. Эту обиду подогревала даже не кровавая рана, а то, что мать, подняв на него руку, вела себя после этого как ни в чем не бывало и даже отправилась с друзьями в уездный город на какое-то представление. И даже не в представлении было дело, а в том, что, повзрослев, у него с ней, как у людей с совершенно разными характерами, по любому вопросу имелись противоположные мнения. Мать Лао Ли всегда страдала глазами. В тот год, когда Лао Ли исполнилось сорок лет, умер его отец, а когда Лао Ли исполнилось сорок пять, у него ослепла мать. После этого Лао Ли стал полновластным хозяином кузницы «Пламенная». Однако своего отношения к матери он не изменил: если у той возникали какие-то потребности в еде или в одежде, он относился к этому как и прежде, когда она еще была зрячей, вот только ее разговоры он теперь игнорировал. В семьях кузнецов, как и во всех остальных, едят без особых изысков, тем не менее его ослепшая мать требовала:

— Во рту одна преснятина, хоть бы кусочек говядинки дал пожевать.

— Подожди, — отвечал Лао Ли.

Ждать-пождать — никакой реакции. Тогда мать снова начинала ворчать:

— Тоска уже совсем заела, беги за ослом и отвези меня хоть в город проветриться.

— Подожди, — отвечал Лао Ли.

Ждать-пождать — опять никакой реакции.

И не сказать, чтобы он специально измывался над матерью, просто таким образом он хотел несколько остудить ее горячий нрав. Полжизни Лао Ли провел под ее началом и крутился как белка в колесе, так что теперь настала пора угомониться. Кроме того, он переживал, что стоит раз дать слабину, и просьб станет еще больше. Но тем не менее, когда подошло семидесятилетие матери, Лао Ли все-таки решил устроить ей праздник.

— Мне вот-вот помирать уже, не нужно никакого праздника. В обычные дни относись капельку лучше и все, — отказалась мать, но тут же, ткнув палкой в землю, спросила: — Да и в мою ли честь ожидается торжество? Наверняка что-нибудь дурное замыслил.

— Какая же вы, мамаша, мнительная, — ответил Лао Ли.

Однако отпраздновать юбилей Лао Ли замыслил и вправду не ради своей матери. В прошлом месяце в их поселке обосновался прибывший из провинции Аньхой кузнец по фамилии Дуань и тоже открыл свою кузницу. Лао Дуань был мужчиной дородным, поэтому кузницу свою он назвал «Толстяк Дуань». Будь Лао Дуань по характеру расторопным, Лао Ли бы и не волновался, но кто же знал, что тот окажется таким же медлительным и на один зубец боронилки у него тоже будет уходить часа два! Поэтому Лао Ли решил отпраздновать юбилей матери, так сказать, в пику Лао Дуаню. Он хотел, чтобы тот понял простую истину: пришлому дракону не растоптать змею в ее норе. Разумеется, простой люд всех этих тонкостей узреть не мог. Все знали, что раньше Лао Ли не уважал свою мать, однако его неожиданный поступок расценили как раскаяние, поэтому в праздничный день с подарками отправились на посиделки. Лао Ян и Лао Ма оба водили дружбу с кузнецом Ли, поэтому и они пожаловали с подношениями. Лао Ян, который спозаранку отправился торговать доуфу, ушел далеко и к началу банкета немного опоздал. А вот Лао Ма, чья деревенька находилась совсем рядом с поселком Лао Ли, подоспел вовремя. Лао Ли, полагая, что продавец доуфу Лао Ян и извозчик Лао Ма хорошие друзья, оставил рядом с Лао Ма свободное местечко. Самому Лао Ли показалось, что он поступил весьма предупредительно, но кто бы мог подумать, что Лао Ма вдруг развыступается:

— Только не это, лучше определи-ка его в другое место.

— Так вы же оба — такие шутники, так всегда веселитесь, — заикнулся было Лао Ли.

Но тут Лао Ма спросил:

— Выпивка-то сегодня будет?

— По три бутылки на стол, трезвым никто не уйдет.

— То-то и оно. Вот если бы мы не выпивали, я бы с ним и пошутил, а так, он когда напивается, сразу начинает в душу лезть. Причем ему от этого услада, а мне лишь досада. И такое уже не раз случалось, — добавил Лао Ма.

Тогда-то Лао Ли и просек, что друзья они вовсе не задушевные. Или, лучше сказать, Лао Ян перед Лао Ма держал свою душу нараспашку, а вот Лао Ма от Лао Яна свою душу воротил. В общем, пришлось Лао Яна пересадить за другой стол, к перекупщику скота Лао Ду. До этого Лао Ян послал в дом к Лао Ли своего сына, чтобы тот помог натаскать воду, и так случилось, что Ян Байшунь весь этот разговор слышал. На следующий день после гулянки продавец доуфу Лао Ян жаловался дома, что у Лао Ли ему не понравилось и на подарок он потратился зря. Но дело было отнюдь не в угощении, а в том, что он не мог нормально пообщаться за столом. Перекупщик скота Лао Ду оказался плешивым, вонючим, да еще и с перхотью. Лао Ян полагал, что его подсадили к Лао Ду из-за того, что он подошел позже. Тогда Ян Байшунь возьми да расскажи Лао Яну про подслушанный вчера разговор. Выслушав сына, продавец доуфу Лао Ян сначала отвесил ему хорошего подзатыльника, а затем отругал: «Лао Ма вовсе не имел в виду ничего плохого. Ты все переиначил!»

Пока Ян Байшунь поскуливал, Лао Ян, обхватив руками голову, присел на корточки у порога и долго-долго молчал. Целых полмесяца после этого он избегал Лао Ма, дома даже не произносил его имени. Но спустя полмесяца Лао Ян снова стал с ним общаться, шутить и, если случалась какая-нибудь проблема, шел к Лао Ма за советом.

В торговле ценится умение зазывать покупателей, однако Лао Ян, продавая свой доуфу, кричать не любил. Зазывные кричалки делятся на простые и сложные. В простых зазывных кричалках товары называются своими именами, скажем: «Продается доуфу…» или: «Доуфу из деревни Янцзячжуан…» Ну а сложные зазывные кричалки произносятся нараспев, в них тот же доуфу будет превозноситься до небес: «Доуфу-то доуфу, но разве это доуфу? Это хоть и доуфу, но не такой доуфу…» А какой же? В сладких речах зазывал этот доуфу превращался в нефрит и агат. Но Лао Ян красноречием не отличался, да и мелодий выводить не мог, а простые выкрики ему были не по душе. Он уже пробовал, выходило у него как-то примитивно: «Доуфу с пылу с жару, без всяких-яких…» Зато Лао Ян умел бить в барабан. Он мастерски владел колотушкой, выбивая из барабана то сверху, то сбоку самые диковинные звуки. Поэтому он придумал нечто новенькое в своем роде, и, продавая доуфу, вместо зазывных криков бил в барабан. Народ тотчас оценил его оригинальность. Теперь, заслышав характерные удары барабана, всякий знал, что к ним пришел продавец доуфу Лао Ян из деревни Янцзячжуан. Помимо хождения по деревням, в базарные дни Лао Ян выставлял свой товар в поселке. Там он наряду с доуфу предлагал еще и закуску из крахмальной лапши. Бывало, нарежет тесачком лапши, положит ее в пиалу, приправит зеленым лучком, кошачьей мятой да кунжутной пастой, а как продаст, начинает крошить по новой. По левую руку от лотка Лао Яна продавал лепешки с ослятиной Лао Кун из деревеньки Кунцзячжуан, а справа торговал острым овощным супом, а заодно и резаным табаком Лао Доу из деревеньки Доуцзячжуан. Лао Ян, расхаживая по деревням, предлагал свой товар под звуки барабана, и на рынке он делал то же самое. Барабан у лотка Лао Яна не умолкал с утра до самого вечера. Сначала всем это казалось забавным, но спустя месяц его соседи, Лао Кун и Лао Доу, уже просто не выдержали. Сначала свое слово сказал Лао Кун:

— То «бум-бум-бум», то «тра-та-та», Лао Ян, у меня из-за твоего барабана мозги стали что твоя закуска. У нас тут простая торговля, а не военный парад, к чему столько шума?

Ну а вспыльчивый Лао Доу подошел к Лао Яну мрачнее тучи и без всяких слов растоптал его барабан.

Спустя сорок лет Лао Яна хватил инсульт, и он слег от паралича, а хозяином семейной лавки стал его старший сын Ян Байе. У других при инсульте теряется память, речь становится совершенно бессвязной и отрывистой, а у Лао Яна парализовало только туловище, с головой и речью у него все было нормально. До паралича он говорил кое-как, легко путал одно с другим, а то и вовсе все сгребал в одну кучу. Зато после паралича его сознание, наоборот, прояснилось: он и говорить стал бойко, и рассказы у него всегда выходили связные, не подкопаешься. Болезнь приковала его к постели, и теперь ему чуть что приходилось обращаться за помощью. Это, конечно, доставляло Лао Яну неудобства. Теперь, едва кто-нибудь заходил к нему в комнату, он тотчас начинал лебезить и заискивать, пока у него не спрашивали, чего ему нужно. Будучи здоровым, он частенько мог и соврать, но теперь, парализованный, выворачивал свою душу наизнанку. Понимая, что обильное питье спровоцирует его мочевой пузырь, Лао Ян вообще старался после обеда не пить.

За прошедшие сорок лет кто-то из друзей Лао Яна уже помер, кто-то с головой погрузился в свои проблемы, так что никто к нему больному и не приходил. А тут на Праздник середины осени[3] к Лао Яну с двумя пакетиками лакомств заявился Лао Дуань, который в давние времена торговал на рынке луком. Лао Ян, к которому уже долгое время никто из старых друзей не заходил, взял Лао Дуаня за руку и расплакался. Но едва в комнату зашли домашние, он тотчас успокоился.

Потом Лао Дуань стал спрашивать:

— А ты не считал, скольких наших стариков с рынка можешь вспомнить?

Лао Ян соображал хоть и неплохо, но спустя сорок лет большую часть старых приятелей уже подзабыл. Загибая пальцы, он смог вспомнить лишь пятерых, остальных ему вспомнить не удалось. Однако он помнил Лао Куна, что продавал лепешки с ослятиной, и Лао Доу, что торговал острым овощным супом и резаным табаком. Поэтому он тут же перевел разговор на Лао Куна и Лао Доу:

— Лао Кун — человек деликатный, а Лао Доу — тот огонь, как-то раз взял и растоптал мой барабан. Но я этого так не оставил: подошел к его лотку и так пнул, что весь его суп оказался на земле.

— А помнишь холостильщика Лао Дуна из деревеньки Дунцзячжуан? Он еще, кроме того, что холостил скот, лудил кастрюли.

Лао Ян, нахмурив брови, задумался, но холостильщика и лудильщика Лао Дуна так и не вспомнил. Тогда Лао Дуань стал спрашивать дальше:

— А Лао Вэя из деревеньки Вэйцзячжуан? Его лавка была на самом западном краю, он еще имбирь продавал, все время улыбался про себя и радовался непонятно чему.

Но и Лао Вэя, что продавал имбирь и улыбался про себя, Лао Ян вспомнить не мог.

— Ну а извозчика Лао Ма из деревеньки Мацзячжуан ты все-таки помнишь?

Тут Лао Ян вздохнул:

— Его я, конечно же, помню. Он уже больше двух лет как помер.

Лао Дуань усмехнулся:

— Ты им тогда просто грезил, никто другой тебя не интересовал. И как ты понять не мог, что тот, кого ты считал своим другом, за спиной над тобой насмехался?

Лао Ян тут же решил сменить тему:

— Сколько уж лет прошло, а ты все помнишь.

— Да я говорю не конкретно про тот случай, а вообще. Ведь ты всю жизнь пробегал за человеком, которому на тебя было наплевать, зато тех, кто хотел с тобой подружиться, ты не замечал. Все, кто торговал на рынке, не знали, куда деваться от твоего барабана, и только мне он нравился. Я даже покупал у тебя лишнюю чашку закуски, только чтобы послушать твой барабан. Порой мне так хотелось с тобой поговорить, но я тебя нисколечко не интересовал.

Лао Ян попробовал убедить его в обратном, но Лао Дуань лишь досадливо хлопнул в ладоши:

— Вот погляди, ты и сейчас не воспринимаешь меня как друга. А я, собственно, пришел к тебе, чтобы задать один вопрос.

— Какой? — оживился Лао Ян.

— Вот прожил ты сознательную жизнь, остался ли у тебя кто-нибудь из друзей? Раньше ты об этом и не думал, ну а сейчас, прикованный к постели, что скажешь?

Тут до Лао Яна дошло, что спустя сорок лет находящийся в здравии Лао Дуань пришел к нему, немощному, просто чтобы отомстить. И тогда Лао Ян презрительно плюнул в его сторону: «Эх, Лао Дуань, а ведь я с самого начала раскусил твою подлую душонку!»

Лао Дуань, усмехнувшись, ушел восвояси. Лао Ян лежал и продолжал костерить Лао Дуаня, пока к нему в комнату не вошел старший сын Ян Байе. Ян Байе был старшим братом Ян Байшуня, ему уже давно перевалило за пятьдесят. В детстве его считали неумехой и ему часто доставалось от Лао Яна. Но через сорок с лишним лет, когда Лао Ян слег от паралича, а хозяином в доме стал Ян Байе, Лао Ян из кожи вон лез, только чтобы ничем не досадить ему. Ян Байе вслед за Лао Дуанем принялся его пытать:

— Ведь Лао Ма был извозчиком, ты продавал свой доуфу, по сути, каждый из вас занимался своим делом. Этот Лао Ма тебя и за человека-то не считал, на кой он тебе тогда сдался? Можешь хоть мне объяснить?

Немощный Лао Ян мог сердиться на Лао Дуаня, но только не на Ян Байе. Его вопрос требовал конкретного ответа. Лао Ян перестал бухтеть и вздохнул:

— Могу. Иначе я бы плевать на него хотел.

— Ты сам использовал его в своих интересах или у него против тебя был какой-то козырь?

— Ни то и ни другое. Коли так, можно было бы просто с ним порвать и все. Помнится, я запал на него уже при первой нашей встрече.

— А что тогда произошло? — поинтересовался Ян Байе.

— В первый раз я встретился с ним на рынке, где продавали скот. Лао Ма пришел покупать лошадь, а я — продавать осла, и мы с ним разговорились. Тут выяснилось, что по любому вопросу он намного дальновиднее и прозорливее меня. В итоге осла я своего так и не продал, заговорился. — Лао Ян покачал головой: — С таким и про дела забудешь. — И добавил: — Потом чуть что я бежал к нему за советом.

— Что ж, дело ясное, значит, свой интерес у тебя имелся, раз ты без его советов обойтись не мог, — сказал Ян Байе. — Единственное, мне непонятно, почему он с тобой общался, если презирал?

— Ему все равно было не сыскать таких же прозорливых и дальновидных, как он сам. Лао Ма ведь всю жизнь без друзей прожил.

Лао Ян вздохнул:

— Не следовало Лао Ма быть извозчиком.

— А кем следовало? — спросил Ян Байе.

— Слепой Лао Цзя, который гадал ему по лицу, сказал, что Лао Ма уготовлен путь повстанцев Чэнь Шэна и У Гуана[4]. Однако Лао Ма было далеко до храбрецов — едва темнело, он и носа во двор не высовывал. Ежели так разобраться, то вся его работа только коту под хвост. Ведь без ночных поездок столько выгоды упустил!

Лао Ян все больше распалялся:

— Да если меня презирал такой трус, то и я, черт побери, его презирал! Он меня всю жизнь за человека не считал, так и я его тоже!

Ян Байе кивал, понимая, что эти двое обречены были стать друзьями. Пока вспоминали Лао Ма, подошло время обедать. Поскольку в тот день отмечали Праздник середины осени, на обед их ждали лепешки и жаркое из мяса и овощей. Больше всего на свете Лао Ян любил печеные лепешки, да только после шестидесяти, когда половина зубов у него повыпадала, лепешки ему уже так просто не поддавались. Но их можно было размачивать в горячем томленом вареве, в котором упаривались, давая обильный сок, мясо и овощи, и тогда лепешки просто таяли во рту. В молодые годы Лао Ян по праздникам всегда ел печеные лепешки. Когда же он слег с параличом, то с его пристрастием к лепешкам считаться как-то перестали. Сегодня Ян Байе распорядился приготовить на обед лепешки и жаркое еще прежде, чем завел с отцом разговор про Лао Ма, однако бывший продавец доуфу и закусок Лао Ян посчитал, что лепешки ему дали не иначе как в награду за его правдивый рассказ. Поедая свой обед, Лао Ян даже пропотел от удовольствия. Он поднимал свое лицо и сквозь идущий от тарелки пар довольно улыбался Ян Байе: мол, всегда буду говорить тебе только правду.

2

До того как Ян Байшуню исполнилось шестнадцать, ему казалось, что его лучший в мире друг — это цирюльник Лао Пай. Но с тех пор как он с ним познакомился, они толком и не разговаривали. Когда Ян Байшуню было шестнадцать, Лао Паю уже перевалило за тридцать. Семья Лао Пая проживала в деревеньке Пайцзячжуан, а семья Ян Байшуня — в деревеньке Янцзячжуан, между ними было тридцать ли, да к тому же путь этот пролегал через реку Хуанхэ, так что за год они пересекались от силы раза два. Ян Байшунь никогда не бывал в деревеньке Пайцзячжуан, Лао Пай сам приходил брить головы в Янцзячжуан. Тем не менее, когда Ян Байшуню уже стукнуло семьдесят, он частенько вспоминал Лао Пая.

Ремесло цирюльника Лао Пай ни от кого не наследовал. Его дед плел циновки, а заодно продавал обувь. Отец покупал и продавал ослов; круглый год с кошелкой через плечо и плеткой в руках он то и дело направлялся за ослами за Великую стену во Внутреннюю Монголию. Путь от Яньцзиня, что находился в провинции Хэнань, до Внутренней Монголии занимал месяц, еще полтора месяца уходило на обратную дорогу с ослами. За год отец Лао Пая мог совершить четыре-пять таких ходок. Когда Лао Пай подрос, он сначала вместе с отцом ходил покупать ослов, чтобы перенять опыт. Через два года его отец помер от лихорадки, и Лао Паю пришлось обходиться без него. Он присоединился к другим перекупщикам, с которыми раз за разом ходил во Внутреннюю Монголию. Несмотря на свою молодость, Лао Пай был очень хватким и за год зарабатывал больше, чем в свое время отец. Когда ему исполнилось восемнадцать, он обзавелся семьей, что тоже показательно. Из-за походов за ослами он часто отлучался из дома, его не было по восемь-девять месяцев в году, и это, само собой, приводило к связям на стороне. У других скупщиков тоже имелись любовницы в чужих краях: у кого в провинции Шаньси, у кого в северной части провинции Шэньси, у кого во Внутренней Монголии — смотря где именно они останавливались. Но поскольку связи эти были несерьезными, честных отношений никто ни от кого не ждал. Любовницам сообщались вымышленные имена и фамилии, про родные края никто из мужчин также не распространялся. Лао Пай на тот момент был совсем еще зеленый, поэтому, когда во Внутренней Монголии он обзавелся любовницей по имени Сэцэн Гэрэл, уже в первую встречу, забыв обо всем, выложил пытливой девушке всю правду: кто он, откуда и как его зовут. Сэцэн Гэрэл была замужем, но когда ее муж уходил на выпас скота, она заводила себе любовника: во-первых, для удовольствия, а во-вторых, хоть для грошового, но заработка, который могла потратить лично на себя. У Сэцэн Гэрэл был не один любовник, к ней также приходил хэбэец, который во Внутренней Монголии скупал ослов, но все, что он рассказал про себя, было неправдой. Как-то осенью любовные связи Сэцэн Гэрэл с хэбэйцем раскрылись. Муж Сэцэн Гэрэл, вернувшись после трехмесячной отлучки из дома, вдруг обнаружил, что жена беременна. Монголы спокойно относятся к связям жен на стороне, они каждый день заряжаются мясом, и избыточный жар отбивает у них всякий интерес к постельным делам. Но беременность жены взбесила мужа. Ведь придется растить ребенка, возложив на себя чужие обязанности. Поэтому все любовники четко помнят: удовольствие удовольствием, но про «опасные дни» забывать не стоит. Если день «опасный», то на пике удовольствия следует сдержаться. Но Сэцэн Гэрэл так увлеклась, что забыла обо всем на свете, поэтому в «опасный» день позволила хэбэйцу разрядиться по полной. Разрядиться-то он разрядился, а вот муж Сэцэн Гэрэл рассердился и почувствовал себя обманутым. Он взял плетку и отделал Сэцэн Гэрэл так, что та призналась не только в своих связях с хэбэйцем, но и с хэнаньцем Лао Паем. Тогда монгол отшвырнул от себя жену и, захватив забойный нож, отправился в путь. В провинции Хэбэй он не нашел того, кого искал, зато в провинции Хэнань, в уезде Яньцзинь, в деревеньке Пайцзячжуан он нашел Лао Пая и, что называется, припер его к стенке. В итоге стороны договорились о том, что монголу в качестве компенсации будет выплачено тридцать даянов[5] плюс путевые расходы на дорогу в оба конца — в общем, еле-еле его выпроводили. Монгол ушел, но история на этом не закончилась. Жена Лао Пая, Лао Цай, за три дня предприняла три попытки повеситься. И хотя каждый раз ее удавалось спасти, Лао Цай за прошедшие три дня переменилась до неузнаваемости. Если раньше Лао Цай боялась Лао Пая, то сейчас Лао Пай стал бояться Лао Цай.

— И как нам теперь жить? — спрашивала Лао Цай.

— Отныне я во всем буду тебя слушаться, — отвечал Лао Пай.

— Тогда отныне забудь про свою сестру, — отрезала Лао Цай.

Лао Пай несколько ошалел от того, что из-за его любовных похождений должна страдать его сестра. После смерти матери его с шести лет растила старшая сестра. Они очень дорожили друг другом, но вот Лао Цай была с ней не в ладах. Лао Пай, пытаясь понять логику жены, понуро пообещал:

— Она все равно уже замужем. Так тому и быть, я про нее забуду.

Лао Цай продолжала гнуть свою линию:

— А как насчет походов во Внутреннюю Монголию?

— Как ты скажешь, так и будет, — отвечал Лао Пай.

— В таком случае с этого момента чтобы я ничего не слышала про скупку ослов.

Тогда Лао Пай забросил кошелку с плеткой и больше никогда не занимался торговлей ослами. Только теперь он понял, что тот монгол проделал к нему в провинцию Хэнань такой неблизкий путь вовсе не затем, чтобы схватиться насмерть или чтобы сорвать солидный куш, а затем, чтобы лишить его покоя на всю оставшуюся жизнь. Этот монгол хоть и необразованный, но дело знал, и метод его оказался коварным. Но досаднее всего было то, что Сэцэн Гэрэл забеременела не от Лао Пая, ему вообще пришлось отдуваться за какого-то хэбэйца. Перестав торговать ослами, Лао Пай пошел в ученики к цирюльнику Лао Фэну из деревеньки Фэнцзячжуан. Ремесло это было нехитрое, за три года вполне можно освоить. Лао Пай оставил Лао Фэна уже через два с половиной года и, вооружившись инструментами цирюльника, стал ходить по окрестным деревням самостоятельно. Так незаметно пролетело семь-восемь лет, да только Лао Пай за это время стал совершенно неразговорчив. Мастер Лао Фэн во время работы любил поболтать с клиентами, считалось, что он больше всех знал о том, что творилось в округе. А вот Лао Пай, тот брил молчком и за все время работы не произносил ни слова. Все говорили об этом отличии ученика от своего мастера. Лао Пай хоть и работал молча, тем не менее то и дело тяжело вздыхал. Пока он брил клиенту голову, мог вздохнуть так раз пять. Однажды Лао Пай приехал работать к богачу Лао Мэну из деревеньки Мэнцзячжуан. У того во владении находилось пятьдесят цинов[6] земли, за которой следили двадцать с лишним работников. Пока Лао Пай побрил головы всем работникам да самому Лао Мэну, солнце уже зашло. У Лао Мэна был приятель, торговец солью Лао Чу из уезда Лонин, что на западе провинции Хэнань. В тот вечер он как раз возвращался с товаром из провинции Шаньдун. Путь его лежал через уезд Яньцзинь, и он решил заглянуть в деревеньку Мэнцзячжуан к Лао Мэну. Лао Чу тоже требовалось постричь волосы, поэтому он обратился к Лао Паю. Приступив к работе, Лао Пай то и дело стал тяжело вздыхать. Едва он успел обрить Лао Чу наполовину, как тот, взвившись, стал тыкать в Лао Пая пальцем:

— Твою мать, подумаешь, работы у него чуть-чуть прибавилось, почем ты знаешь, что я не буду тебе платить? Все вздохи да ахи, ишь какой несчастный!

Лао Пай так и замер с бритвой в руках, лицо и уши у него покраснели, все слова вылетели из головы, так что пришлось за него вступиться богачу Лао Мэну:

— Братец, — обратился он к Лао Чу, — он вздыхает без всякой задней мысли, к тебе это никак не относится, просто дурная привычка.

Лао Чу зыркнул на Лао Пая, после чего уселся обратно и дал ему завершить дело. Уйдя на работу, Лао Пай молчал на протяжении целого дня, и возвратясь домой, тоже продолжал молчать. Всеми домашними делами заправляла его жена Лао Цай, Лао Пай ни в чем ей не перечил, а за малейший промах Лао Цай начинала на него орать. По первости Лао Пай еще пытался огрызаться, но Лао Цай тотчас напоминала ему про монголку и ее отродье, на что Лао Паю уже ответить было нечего. Когда люди ругаются с глазу на глаз, это не так страшно, куда обиднее, если разборки становятся всеобщим достоянием и передаются как анекдот. Но даже когда такие анекдоты доходили до ушей Лао Пая, он делал вид, что ничего не слышит. В общем, все в округе знали, что Лао Пай боится своей жены.

Эти летом Лао Пай отправился на промысел в деревню Суцзячжуан. Деревня эта была большая, дворов на четыреста-пятьсот, так что Лао Пай выручал здесь самую большую прибыль, собирая клиентов сразу с тридцати-сорока дворов. А с тридцати-сорока дворов получалось больше сотни небритых мужских голов. Лао Пай работал два дня подряд и только к полудню третьего дня закончил брить всех желающих. Отправившись со своим коромыслом в обратный путь, он на берегу Хуанхэ встретился с забойщиком Лао Цзэном из деревеньки Цзэнцзячжуан. Лао Цзэн направлялся забивать свинью в деревеньку Чжоуцзячжуан. Лао Пай и Лао Цзэн оба работали на стороне, а потому частенько встречались в пути и с удовольствием общались. Вот и сейчас мужчины остановились и присели на перекур под ивами у реки. Пока курили, поделились последними новостями. Тут Лао Пай, заметив, что Лао Цзэн уже оброс, предложил:

— У меня еще осталась горячая вода, давай побрею тебя прямо здесь.

Лао Цзэн пощупал свои волосы:

— Обриться мне и вправду не мешало бы, но в Чжоуцзячжуане меня ждет Лао Чжоу, я должен забить его свинью. — Но, подумав, он все-таки согласился: — А хотя давай. Пока ты будешь меня брить, скотина поживет лишнюю минутку.

Тогда Лао Пай прямо на берегу организовал рабочее место, обернул шею Лао Цзэна полотенцем и вымыл ему голову. Подождав, когда стечет вода, Лао Пай поерошил ему волосы и взялся за бритву. И тут Лао Цзэн спросил:

— Лао Пай, мы ведь с тобой близкие друзья?

Лао Пай замер:

— Понятное дело.

— Пока мы тут с тобой наедине, я задам тебе один вопрос, а ты хочешь — отвечай, а нет — так и не надо.

— Ну, спрашивай.

— Во всей округе говорят, что ты боишься своей жены, но как по мне, так зря ты это делаешь.

Лицо Лао Пая пошло пятнами:

— Бабы есть бабы, с ними лучше не спорить, а то хуже будет.

— Я знаю, что несколько лет назад она тебя из-за одного промаха прищучила. Но я все-таки осмелюсь сказать, что короткая боль лучше длительной. А иначе тебе вовек воли не видать.

Лао Пай тяжело вздохнул:

— Да это я понимаю. Я бы уже давно ей устроил, да только коротко не получится.

— Почему? — спросил Лао Цзэн.

— Если к тебе претензий нет, тогда справиться с женой — плевое дело. Но она уже вкусила всю сладость своего положения, и теперь к ней не подобраться.

Лао Пай снова вздохнул:

— Да и пусть будет долгая боль, к тому же у нас ребенок. Вся проблема в том, что она может позволить себе быть такой несговорчивой.

— Доведись такое в моем доме, я бы попросту избил ее. Сразу бы стала как шелковая.

— Это было бы просто, если бы у нее никого не было, но у нее есть свой защитник.

— Кто?

— Братец ее родимый.

Старшего брата Лао Цай, что держал в поселке лавку с лекарственными травами, Лао Цзэн знал. Звали его Цай Баолинь, на левой щеке у него висела большая бородавка. Он отличался бойким языком и никому никогда не уступал, постоянно доказывая свою правоту, такому, как говорится, палец в рот не клади.

— Едва мы повздорим, как жена тут же бежит искать защиты у старшего брата, а тот потом вызывает меня на разговор. Из одной проблемы он выудит десять, и по каждому вопросу у него имеются свои доводы. Вот и считай, если я с его сестрицей живу уже больше десяти лет, сколько накопилось таких разборок и доводов. Говорить я не мастак, по этой части мне его не переплюнуть.

Тяжело вздохнув, Лао Пай продолжил:

— Все толкуют о пользе разговоров, но по мне, так все эти рассуждения приводят только к новым проблемам. — Помолчав, он добавил: — По правде говоря, я боюсь даже не этих разговоров, а того, что в один прекрасный день я их не выдержу, вспылю и кого-нибудь просто зарежу. Вот скажи мне, Лао Цзэн, можно ли убить человека просто из-за слов?

Забойщика Лао Цзэна даже пот прошиб от такого вопроса:

— Лао Пай, лучше брей меня, я и так уже сказал больше, чем надо.

Ян Байшунь познакомился с Лао Паем в тринадцать лет. До Лао Пая он водил дружбу с Ли Чжаньци. Когда Ян Байшуню было тринадцать, а Ли Чжаньци четырнадцать, они вместе изучали «Луньюй»[7] в сельской частной школе у Лао Вана. Обычно люди становятся хорошими друзьями, если находят общий язык или помогают друг другу. А эти двое стали хорошими друзьями потому, что им нравился один и тот же человек — Ло Чанли из деревеньки Лоцзячжуан, который занимался изготовлением уксуса. Мало того, что Ло Чанли не выдался ростом, он был еще и рябой. Производство уксуса передавалось в их семье по наследству, этим промыслом занимались и дед, и отец Ло Чанли. Уксусная лавка семейства Ло была небольшой, в день они готовили по два чана уксуса. И дед, и отец Ло Чанли брали эти два чана и таскались по деревням, зазывая покупателей: «Уксус… уксус из деревни Лоцзяцжуан…» И хотя торговля у них считалась мелкой, а в зазывных кричалках отсутствовала всякая изюминка, прокормить семью им все-таки удавалось. Однако, когда пришел черед Ло Чанли, у него к этому делу возникла неприязнь. Он не то чтобы терпеть не мог уксус, просто ему пришлось по душе другое занятие: если в чьей-то семье появлялся покойник, он с удовольствием вызывался на роль похоронного крикуна. Так что, если говорить о кричалках, ему нравилось кричать на похоронах, а не в качестве продавца уксуса. При этом именно первое шло в ущерб второму, а не наоборот. Ну а поскольку к изготовлению уксуса он не испытывал никакого интереса, от его уксуса осталось лишь название. Если у других он выходил кислым, то у Ло Чанли — горьким, словно вода после мытья котлов. Если нормальный уксус мог храниться месяц, то уксус Ло Чанли уже через десять дней покрывался грибком. Причем если до этого он был горьким, то в заплесневелом виде приобретал нужную кислинку. Ло Чанли плевать хотел на свой уксус, зато на похоронах кричал самозабвенно. У Ло Чанли была тонкая, как у петуха, шея. Обычно у обладателей таких шей и голосок тонкий, но голос Ло Чанли, наоборот, был невероятно сильным, к тому же он не боялся выступать на публике. Чем масштабнее было мероприятие, тем сильнее он выкладывался. Обычно народ носит темную одежду, а на похороны одевается в белое. Заметив людей в белом, Ло Чанли вытягивал свою шею и начинал протяжно голосить:

— Пожаловали гости! Сыну покойного заступить на свое место!

После этого выкрика ослепительно-белый сын покойного падал ниц и начинал громко рыдать. Пока он рыдал, Ло Чанли отдавал следующее распоряжение:

— Выйти с приношением посетителям из Хоулуцю. — Тут же он выкрикивал: — Просим приготовиться гостей из Чжанбаньцзао[8].

Пока посетители из Хоулуцю преклоняли колени и воздавали положенные почести, за ними уже выстраивались в очередь гости из Чжанбаньцзао. Ло Чанли четко отдавал распоряжения, и посетители с приношениями группами продвигались вперед. У него была хорошая память: попадись ты ему в многотысячной толпе, он тебя тотчас вычислит и окликнет, так что пока выполнялись многочисленные похоронные церемонии, Ло Чанли никого не упускал из виду. От момента смерти и до погребения проходило семь дней, и все семь дней он без передышки выкрикивал распоряжения, не давая своему горлу ни минуты отдыха. В народе Ло Чанли знали не как «продавца уксуса Лао Ло», а как «похоронного крикуна Лао Ло». Если где-то в округе намечались похороны, то непременно обращались к Ло Чанли. Так что когда в какой-то семье появлялся покойник, Ян Байшунь и Ли Чжаньци непременно спешили туда. Но если другие приходили, чтобы почтить память покойного, то Ян Байшунь и Ли Чжаньци интересовались исключительно Ло Чанли. Однако откуда же на каждый день в мирное время набраться покойникам? До тех пор, пока никто не умирал, Ло Чанли снова брался за изготовление уксуса, и тогда дни для Ян Байшуня и Ли Чжаньци казались пустыми, и только разговоры про Ло Чанли хоть как-то их воодушевляли.

— Глотка у него луженая, услышать можно дальше, чем за пять ли.

— А помнишь прошлых посетителей из деревеньки Сюйцзячжуан, как возникла путаница из-за того, что они не знали правил? Лао Ло тогда так разволновался, что аж весь покраснел.

— Ведь он совсем небольшого росточка, но как так получается, что на похоронах он всегда становится выше?

— Когда он в прошлый раз приходил к нам продавать уксус, я хотел с ним пообщаться и даже уже подошел, но побоялся.

— Что-то долго в нашей округе никто не помирал.

Если во время такого обоюдно интересного разговора кому-то из товарищей требовалось отойти по нужде, другой, не имея такой потребности, подхватывался и шел за компанию, лишь бы только продолжить разговор о Ло Чанли. В ту осень, когда Ян Байшуню исполнилось тринадцать, в их семье пропал баран. А до барана пропала еще и свинья. Ян Байшунь, за день до того промокший под ливнем, слег с лихорадкой, поэтому, когда остальные домочадцы отправились на поиски свиньи, его оставили присматривать за домом. Пока он бредил и его бросало то в жар, то в холод, к нему прибежал запыхавшийся Ли Чжаньци:

— Давай бегом, покойник появился!

Ян Байшунь отупело спросил:

— Что? Какой покойник?

— Помер Лао Ван из деревеньки Ванцзячжуан, бежим смотреть на Ло Чанли!

Услыхав три заветных слога «ло-чан-ли», Ян Байшунь вмиг очухался, болезнь его отступила, и лихорадку как рукой сняло. Ян Байшунь выбрался из-под одеял, и они с Ли Чжаньци что было мочи побежали в деревеньку Ванцзячжуан, которая находилась от них в пятнадцати ли. Прибежав туда, они убедились, что там действительно появился покойник, однако в роли похоронного крикуна выступал не Ло Чанли, а некий хромоногий Ню Вэньхай из деревеньки Нюцзячжуан. В те времена уезд Яньцзинь в месте переправы через Хуанхэ делился на Восточный и Западный Яньцзинь. Поэтому относительно похоронных крикунов даже сложилось выражение «Ло с Востока и Ню с Запада». Так что если покойник объявлялся в восточной части уезда, обращались к Ло Чанли, а если в западной — к Ню Вэньхаю. Однако деревенька Ванцзячжуан стояла прямо на границе, поэтому конкретно в этом месте существовала неразбериха с приглашением крикунов: одни звали к себе Ло Чанли, другие — Ню Вэньхая. Вот и сейчас семья Лао Вана позвала в крикуны Ню Вэньхая. И это стало для Ли Чжаньци и Ян Байшуня неприятным сюрпризом.

— Они тут совсем, что ли, больные? Мы так долго ждали этого покойника, а они вместо Ло Чанли зачем-то позвали Ню Вэньхая, — возмущался Ли Чжаньци.

— У него такой противный голос, к тому же он не разбирается во всех этих похоронных тонкостях. Он ведь все запорет! — вторил ему Ян Байшунь.

Их потрясение было столь велико, что Ян Байшуня снова начало лихорадить. Ли Чжаньци решил остаться, чтобы выявить разницу между Ню Вэньхаем и Ло Чанли, а заодно посмотреть, насколько сильно опозорится Ню Вэньхай. Ян Байшунь, у которого снова начался жар, не стал дожидаться церемонии, а, трясясь как осиновый лист, побежал в обратный путь. Когда он вернулся домой, все домашние тоже уже вернулись, свинью они нашли, но пока Ян Байшунь бегал в Ванцзячжуан, чтобы полюбоваться на Ло Чанли, у них пропал баран. Если в пропаже свиньи, кроме самой свиньи, никто виноват не был, то в вечерней пропаже барана винить следовало Ян Байшуня. Ян Байшунь от такого потрясения снова вмиг выздоровел. Продавец доуфу Лао Ян, ни слова не говоря, вытащил из штанов свой ремень. Братья Ян Байшуня — старший Ян Байе и младший Ян Байли — зажали свои рты, чтобы не рассмеяться.

— Мы ведь оставили тебя на хозяйстве, куда тебя понесло? — спросил Лао Ян.

Ян Байшунь не посмел признаться, что бегал в деревню Ванцзячжуан, чтобы поглазеть на Ло Чанли, вместо этого он соврал:

— Я тоже пошел искать свинью.

Лао Ян наотмашь ударил его ремнем по голове:

— А вот Ли Боцзян только что мне рассказал, что ты вместе с Ли Чжаньци бегал в деревню Ванцзячжуан, чтобы поглазеть на Ло Чанли!

Ли Боцзян был отцом Ли Чжаньци. Обиднее всего, что Ян Байшунь так и не поглазел на Ло Чанли — он увидел лишь Ню Вэньхая. Не в силах все это объяснять, он лишь сказал:

— Па, у меня сильный жар.

Лао Ян снова огрел его ремнем по голове:

— Жар, говоришь? А где это видано, чтобы в таком состоянии нарезали по тридцать ли? По мне, так нет у тебя никакого жара!

Он снова стеганул его ремнем. На голове Ян Байшуня уже образовалось семь-восемь кровавых отметин.

— Хорошо, па, — сказал он, — нет у меня жара, я пойду искать барана!

В ответ на это Лао Ян бросил к ногам Ян Байшуня веревку:

— Когда найдешь, приведешь и привяжешь, а не найдешь, так и сам не возвращайся! — Тут же, зыркнув на Ян Байе и Ян Байли, заметил: — Не в баране дело, а в твоем вранье! — И снова стал распаляться: — Надо же, как сложно исполнить мое поручение, зато за Ло Чанли ты готов бежать в любом состоянии. Кто твой отец? — Выкатив глаза, он обвел всех взглядом: — Кто, в конце концов, в этом доме хозяин?

Едва продавец доуфу Лао Ян перевел разговор на другую тему, Ян Байшунь поскорее поднял веревку и вышел за порог искать по горам и долам барана. Он искал его весь вечер, но так и не нашел, зато наткнулся на нескольких бегавших по отдельности горных волков. Кто его знает, куда мог подеваться этот слепой на один глаз баран. Так же, как извозчик Лао Ма, Ян Байшунь боялся темноты. В ту пору, когда Ян Байшуню было тринадцать лет, по соседству с деревнями еще бродили волки. Так что Ян Байшунь предпочел той же дорогой вернуться назад. С двух сторон от тропинки высились колосья посевов, то и дело в них раздавалось уханье филинов, и тогда Ян Байшуня от ужаса прошибал пот. Но когда он уже добрался до деревни и оказался у ворот дома, зайти внутрь он не осмелился. В глазах продавца доуфу Лао Яна он совершил серьезный проступок. Вот если бы случилось еще что-то в этом роде, но серьезнее… Ян Байшунь не уследил за бараном, а его братья Ян Байе и Ян Байли могли бы потерять осла, и тогда бы Лао Ян забыл про барана и переключился на осла, но как устроить, чтобы братья потеряли осла? Ян Байшунь смотрел на светящиеся окна дома, внутри мелькали чьи-то тени, в отсеке, где готовили доуфу, ходил по кругу ослик, то и дело фыркая, он крутил жернов, который перемалывал бобы. Вскоре свет погас, теперь Ян Байшунь слышал лишь фырканье ослика да скрежет жернова, но зайти в дом по-прежнему не решался. Тут он вспомнил про Ли Чжаньци и пошел к нему. С одной стороны, он хотел попроситься к нему на ночевку, а с другой — разузнать, чем же отличается Ню Вэньхай от Ло Чанли. Однако, подойдя к дому Ли Чжаньци, он заметил, что свет в его окнах тоже погас — скорее всего, Ли Чжаньци уже спал. Зато отец Ли Чжаньци, Ли Боцзян, сидел во дворе у костра из конопляных стеблей и плел корзину, что-то напевая себе под нос. Ян Байшунь уже выучил, что если отец Ли Чжаньци напевает какую-нибудь мелодию, значит, его сыну точно от него досталось. Так что Ян Байшуню пришлось отправиться на околицу, где находилось гумно. Там он решил забиться в кучу соломы и скоротать ночь. Дорогой поднялся такой сильный ветер, что кроны тополей вокруг выли, словно волки. Благо вылезло яркое полукружье луны, и небо просветлело. Ян Байшуня снова стало лихорадить, вдобавок ко всему у него свело живот от голода. С большим трудом он провалился в сон и забылся в беспокойном бреду. Неизвестно, сколько прошло времени, когда его вдруг кто-то растолкал. Ян Байшунь, вздрогнув, очнулся и увидел перед собой черный силуэт. От страха его разом прошиб пот.

— Ты кто? — спросил он.

Черный силуэт наклонился к нему.

— Не бойся, я цирюльник Лао Пай из деревни Пайцзячжуан, просто проходил мимо.

Наконец в лунном свете Ян Байшунь смог разглядеть лицо пришельца. Раньше Лао Пай уже приходил к ним в деревню брить головы, Ян Байшунь его видел и даже брился у него, однако разговаривать с ним никогда не разговаривал. Лао Пай стал его расспрашивать:

— Как тебя зовут? Почему ты ночуешь здесь?

Этот вопрос окончательно смягчил Ян Байшуня, и пусть до этого они ни разу не разговаривали, теперь Ян Байшунь проникся к нему словно к родному. Как на духу он выложил про себя все: кто он, как заболел, как бегал в деревню Ванцзячжуан, чтобы поглядеть на Ло Чанли, но того там не оказалось; как пропал баран и Ян Байшуня за это побил отец, как пошел искать барана и не нашел, из-за чего не решился вернуться домой. После этого Ян Байшунь подставил Лао Паю свою голову и показал кровавые ссадины. Лао Пай, выслушав его, тяжело вздохнул:

— Я понял, что не в баране дело, тут много чего приплелось. — Он протянул руку и погладил Ян Байшуня по голове: — Не холодно тебе здесь спать?

— Я, дядюшка, не холода боюсь, а волков.

Лао Пай вздохнул снова:

— Вообще-то, это не мое дело, но кто-то же направил меня сюда? — Он взял Ян Байшуня за руку: — Идем, отведу тебя в теплое место.

Впервые в своей жизни Ян Байшунь почувствовал тепло человеческой руки. Вдвоем они покинули деревню Янцзячжуан, их силуэты, высокий и низкий, удалялись все дальше. Ян Байшунь пытался завести разговор:

— Дядюшка, а вы не боитесь ночью встретить волка?

В ответ Лао Пай выдернул из-за пояса тесак; его лезвие холодно сверкнуло в лунном свете.

— Я к этому готов.

Ян Байшунь засмеялся. Все так же держа Ян Байшуня за руку, Лао Пай привел его в соседний поселок; они дошли до его восточной окраины и постучались в ворота харчевни, хозяина которой звали Лао Сунь. Долгое время никто на их стук не отзывался. Лао Пай постучал снова. Наконец внутри зажегся свет, и они услышали недовольный голос Лао Суня:

— Что еще за черепашье отродье свалилось на мою голову в такое время?

Но открыв ворота и увидев на пороге Лао Пая, он улыбнулся. Лао Пай частенько заходил в харчевню Лао Суня и не раз его брил. Лао Сунь, кроме того что брился у Лао Пая, любил проходить у него такую процедуру, как чистка слезных каналов, которые Лао Пай прочищал ему при помощи конского волоса. Они прошли в харчевню, печь в которой уже давно остыла. Лао Сунь заново развел огонь, вымыл руки и приготовил две чашки лапши с бараниной. Ставя перед гостями горячее, с пылу с жару угощение, он сказал:

— Мяса не пожалел, на троих бы хватило.

Лао Пай, выбивая свою трубку, показал Ян Байшуню на лапшу:

— Кушай.

Ян Байшунь за раз умял целую чашку лапши, отчего весь покрылся испариной. Где-то снаружи заголосил петух. Ян Байшунь расплакался, слезы капали в его пустую чашку.

— Дядюшка…

Лао Пай жестом остановил его. Даже спустя несколько десятилетий Ян Байшунь все еще помнил ту чашку лапши. Однако позже он узнал, что, делая этот широкий жест, Лао Пай старался вовсе не для него. За день до этого Лао Пай ходил брить головы в деревню Гунцзячжуан. Деревня эта считалась большой, на двести дворов, однако у Лао Пая клиентов там было не много, всего три семейства. Здесь располагалась вотчина цирюльника Лао Цзана из деревни Цзанцзячжуан. Но три семейства тоже давали прибыль, к тому же деревня Гунцзячжуан находилась совсем близко от деревни Пайцзячжуан, всего в каких-то пяти ли. Так что Лао Пай не досадовал, что работы здесь было мало, и примерно раз в месяц заглядывал в эту деревню. В прошлый раз, когда он туда наведался, было ясно, однако к полудню, когда он уже заканчивал работу, погода вдруг испортилась. Стал накрапывать пусть небольшой, но докучливый дождь. Лао Пай глянул на тучи: ничего хорошего в ближайшее время они не предвещали. Клиент Лао Пая, Лао Гун, стал его уговаривать:

— Пообедай у нас, а потом пойдешь, а то промокнешь, заболеешь еще.

— Да здесь ходу-то всего ничего, пять ли — и дома, — ответил Лао Пай.

Он одолжил у Лао Гуна дождевик и, накрывшись им, побежал в свою деревню. На входе в деревню стоял коровник, приблизившись к нему, Лао Пай заметил под его карнизом прятавшегося от дождя подростка. Лао Пай думал пройти мимо, но тот вдруг окликнул его: «Дядя!» Лао Пай остановился, внимательно посмотрел на подростка и узнал в нем Чуньшэна — старшего сына своей старшей сестры. Шестнадцать лет назад его сестра вышла замуж и обосновалась в деревне Юаньцзячжуан, что находилась в двадцати двух ли от их родной деревни. Чуньшэну уже исполнилось пятнадцать лет. С утра пораньше он отправился в уездный город продавать ткань, а продав, пошел обратно домой. Когда он проходил через деревню Пайцзячжуан, его застал дождь, поэтому он решил переждать его под карнизом. С тех пор как десять лет тому назад с Лао Паем приключился «монгольский инцидент», его жена, Лао Цай, запретила ему поддерживать всякие отношения с сестрой, и Лао Пай ее послушался. Иной раз, пользуясь своими отлучками по работе, он втихаря все-таки заходил в деревню Юаньцзячжуан, чтобы проведать сестру. А тут, случайно увидав Чуньшэна в своей собственной деревне, Лао Пай растерялся, не зная, как ему поступить. Будь то в любой другой день, Лао Пай перекинулся бы с Чуньшэном парой фраз и распрощался. Но сейчас на улице шел дождь, поэтому увидеть родного племянника и пройти мимо было для Лао Пая просто немыслимо. Тогда, собравшись с духом, он повел Чуньшэна к себе домой. Лао Цай как раз в это время занималась стряпней, сегодня она делала яичные лепешки. Обычно они питались скромнее, но сегодня в их семье, где было трое детей, две девочки и мальчик, младшей дочери, которую звали Мэйдо, справляли день рождения. Так что когда Лао Пай решил в дождь бежать домой, он в том числе думал и про Мэйдо. Лао Цай не любила сестру Лао Пая, соответственно, его племянник ее тоже раздражал. Увидев, что Лао Пай заявился с племянником, Лао Цай пошла на уловки и стала делать лепешки заметно тоньше. Простодушный Чуньшэн посчитал, что раз он оказался в гостях у родного дяди, то вести себя можно как дома. К тому же не каждый день ему выпадало счастье полакомиться лепешками, поэтому за столом он не стеснялся и съел одиннадцать лепешек. Когда они отобедали, дождь уже закончился, и Чуньшэн, вытерев рот, ушел восвояси. Лао Цай сразу стала отчитывать мужа, что его племянник мало того что свалился как снег на голову, так еще и съел за раз десять с лишним лепешек.

— Когда в доме лепешек не готовили, он почему-то не приходил, а тут за двадцать с лишним ли почуял. Разве это не вредительство с его стороны? Он, значит, съел десять с лишним лепешек и сытый отвалился, а бедняжка Мэйдо осталась голодной.

Мэйдо, слушая мать, жалобно расплакалась. Лао Пай, в общем-то, был согласен, что племянник забыл про всякие приличия. Это вовсе не означало, что он должен был совсем отказываться от лепешек, но ведь он потерял им счет. Пусть бы он съел хотя бы девять лепешек, чтобы в памяти осталось слово «несколько»; съешь он десять лепешек, говорили бы уже «десяток», но съев одиннадцать, Чуньшэн предоставил Лао Цай полное право говорить про «десять с лишним» лепешек. Лао Пай удивлялся, что его племянник думал только о себе, забыв, что тем самым подставляет своего дядю, также ему было странно, что Чуньшэн не подумал о разнице между девятью и одиннадцатью лепешками. Если бы Лао Цай выказывала свое недовольство исключительно по поводу племянника и съеденных им лепешек, то Лао Пай и слова бы не сказал против. Но та от племянника перешла на сестру Лао Пая. Вообще-то, за все десять лет, с тех пор как Лао Пай разорвал открытые отношения со своей сестрой, Лао Цай и Лао Пай никогда про нее не разговаривали. Но вся эта ситуация с лепешками весьма зацепила Лао Цай. Если бы она, вспомнив сестру Лао Пая, просто поворчала, Лао Пай бы все снес молча, однако Лао Цай, распаляясь все сильнее, назвала его сестру «потаскухой». Когда сестра Лао Пая еще ходила в девушках, по деревне прошел слух, что она спуталась с бродячим торговцем. Даже если это так и было, ну так что с того? С тех пор прошло уже семнадцать лет. Но Лао Цай не унималась и от сестры Лао Пая перешла к его «монгольскому выродку», и в конце концов заключила, что все их семейство — это сборище подонков. И даже эти ее слова Лао Пай бы стерпел. Но Лао Цай пошла еще дальше и наконец, войдя в раж, вдруг выпалила:

— Раз уж вы с сестрой одного поля ягоды, то на кой вам вообще пару искать понадобилось? Творили бы свои гнусные делишки вместе, и делу край!

Последняя фраза переполнила чашу терпения Лао Пая, и он залепил жене хорошую пощечину. После этой пощечины дело приняло серьезный оборот. Про день рождения Мэйдо тотчас все забыли. Еще больше положение обострило то, что Лао Цай вместо создания нового витка ссоры, тряся задом, ушла к родителям. А на следующее утро она подослала к Лао Паю своего старшего брата. Тот вошел в дом, уселся и начал обрабатывать Лао Пая насчет того, кто прав, кто виноват. Лао Пай боялся этих словесных баталий, поскольку у брата Лао Цай имелся не только свой особый взгляд на вещи, но и хорошо подвешенный язык. Лао Пай с Лао Цай повздорили, можно сказать, из-за лепешек, но ее брат оставил лепешки в покое и стал спрашивать с Лао Пая сразу за несколько десятков лет, начав аж с его родителей. Родители Лао Пая по молодости тоже часто ссорились. Отец был человеком прямым, а вот мать его, по мнению брата Лао Цай, «всегда считала правой только себя». А что это означает? Это означает «отсутствие всякой логики». И вообще, если бы мать Лао Пая не умерла так рано, то семейство Цай ни за что бы не отдало свою дочь в их семью. Потом брат Лао Цай стал перечислять все многочисленные ссоры, которые пережила его сестра, будучи замужем за Лао Паем. Сам Лао Пай уже давно забыл как эти ссоры, так и их причины, зато брат Лао Цай помнил каждую из них в мельчайших подробностях. Он стал выуживать такие мелочи и лезть в такие дебри, что у Лао Пая стала раскалываться голова. Под конец он уже не испытывал к брату Лао Цай ничего, кроме большого уважения к силе его памяти. В итоге брат Лао Цай свел разговор к тому, что уподобил Лао Пая его матери, у которой «отсутствовала всякая логика», причем сделал он это настолько аргументированно, что Лао Пай даже растерялся. И только к полудню брат Лао Цай наконец вернулся к лепешкам. Но, вернувшись к лепешкам, он стал говорить не о них, а о том, как сестра Лао Пая спуталась по молодости с бродячим торговцем, и о том, что он сам натворил в Монголии. И если про то, что там было у его сестры с тем торговцем, наверняка никто не знал, то похождения Лао Пая в Монголии — правда. Иначе со стороны Лао Цай было бы неправильно из-за какой-то лепешки раздувать скандал до такого размера. Но поскольку это правда, Лао Пай разозлился, причем злился он не на других, а на самого себя. Если бы жена бранила его зазря, то его поступок с пощечиной еще можно было простить, но бросаться на людей из-за злобы на себя — неправильно. Когда брат подытожил свои логические изыскания, в комнате уже пора было зажигать свет. Логика брата Лао Цай казалась настолько железной, что Лао Пай стал сомневаться в своей правоте. Он даже забеспокоился, что еще немного, и он даст себя одурачить. Тем не менее Лао Пай сделал вид, что признает свою вину и готов извиниться и перед Лао Цай, и перед ее братом. Однако Лао Цай не соглашалась на простое извинение, а потребовала ответить пощечиной. Лао Пай подставил ей свою щеку, и на этом инцидент был исчерпан.

Брат Лао Цай, довольный, откланялся, и все посчитали, что буря, как это уже не раз случалось, миновала. Однако когда Лао Пай отправился спать, его обуяли досадные мысли. Он силился сообразить, как можно было собрать в кучу совершенно не связанные друг с другом вещи и свести разговор от какой-то лепешки к «потаскухе», а потом еще к Монголии и к его родителям? К тому же, если его сестру называли потаскухой совершенно безосновательно, то зачем брат Лао Цай вообще приплел это дело, почему не ограничился только проступком Лао Пая в Монголии? К чему было навешивать на это дело еще и другое? Вдруг Лао Пай вспомнил, что пощечину жене он залепил не после того, как Лао Цай назвала его сестру потаскухой, а после заявления о том, что Лао Паю надо спариваться с его гнусной сестрой. Но как так вышло, что брат Лао Цай обошел стороной этот скользкий момент и все переиначил? Казалось бы, Лао Пай залепил пощечину жене, та залепила такую же пощечину в ответ, но эти пощечины, по сути своей, все-таки отличались. Лао Цай, вместо того чтобы лечь спать, пошла по гостям и, скорее всего, сейчас пересказывала этот анекдот соседям. Сердце Лао Пая вмиг закипело яростью. Он слез с кровати, взял тесак и отправился на расправу. Убивать он собрался не Лао Цай, а ее брата, ушедшего домой. Ему требовалось расправиться даже не столько с братом Лао Цай, сколько с его логикой, и даже не столько с его логикой, сколько с его изворотливостью, ведь именно из-за нее Лао Пай представал совершенно в другом свете. Он понимал, что в будущем ему никак не избежать новых перебранок с женой. Но если каждый раз их ссоры, наподобие той, что произошла сегодня из-за каких-то лепешек, будут переиначиваться братом Лао Цай, то Лао Пай точно сойдет с ума. Если тебя просто убивают, то это еще ничего, но если тебя дурачат — вот это обидно. Когда Лао Пай связался с монголкой, ему потом из-за ее ребенка пришлось отдуваться за какого-то хэбэйца. Однако отдуваться за кого-то все-таки не так обидно, как отдуваться за самого себя.

Итак, разъяренный, он выступил в путь. По дороге, проходя через деревню Янцзячжуан, он наткнулся на Ян Байшуня. Рассказ мальчика о том, что выпало на его долю за один день, начиная с того, как он хотел посмотреть на Ло Чанли, и заканчивая поиском барана, остудил пыл Лао Пая. Этот больной тринадцатилетний пацан из-за своей мечты увидеть кумира и из-за пропажи барана оказался на улице. Лао Паю все-таки было уже за тридцать, так неужели из-за каких-то лепешек он и вправду готов убить человека? Ведь у него все-таки трое детей. Как ни крути, а все в этом мире меж собою связано. Лао Пай тяжело вздохнул и повел Ян Байшуня в село, но постучался он уже не в дом брата своей жены, а в харчевню Лао Суня. Вот так, сам того не зная, Ян Байшунь спас жизнь совершенно неизвестного ему человека. Этот человек держал в поселке лавку с лекарственными травами. На левой щеке у него висела бородавка, он был любителем доказывать свою правоту, и звали его Цай Баолинь.

3

С десяти до пятнадцати лет Ян Байшунь изучал «Луньюй» в поселковой частной школе у Лао Вана. Полное имя Лао Вана было Ван Мэнси, а второе имя — Цзымэй. Отец Лао Вана работал в уездном центре бондарем, а кроме того, паял жестяные чайники. С западной стороны к лавке старика Лао Вана примыкал ломбард под названием «Гармония». Этот ломбард держал хозяин по фамилии Сюн. Отец Лао Сюна был родом из провинции Шаньси. Пятьдесят лет назад он на милостыню, которую просил всю дорогу, добрался до Яньцзиня. В этом уездном центре он сначала торговал овощами, а потом стал чинить на улице обувь. Но даже обзаведясь семьей, он никак не мог избавиться от привычки попрошайничать. В канун Нового года, когда дома лепили пельмени, он все равно посылал своих детей на улицу просить милостыню. Но от скупердяйства есть свой прок, и в итоге отец Лао Сюна открыл ломбардную лавку. Для него наступили хорошие времена. Поначалу он скупал одежду, керосиновые лампы, посуду, но поскольку в шаньсийцах есть предпринимательская жилка, когда дело оказалось в руках у Лао Сюна, ему уже стали закладывать дома и земли, так что денежки лились к нему ежедневным серебряным потоком. Тогда Лао Сюн задумал расширить свое помещение. В северо-восточном торце внутреннего дворика Лао Сюна как раз располагалась бондарная лавка Лао Вана, которая придавала всему дворику Лао Сюна трапециевидную форму. И вот Лао Сюн пошел уговаривать отца Лао Вана, чтобы тот уступил ему свое помещение, взамен он предлагал тому купить другое место, чтобы там устроить новую лавку. При этом вместо нынешних трех комнат он предлагал сразу пять. При таком раскладе можно было бы предоставлять не только бондарские, но и другие услуги. Для семейства Лао Вана это было весьма дельное предложение, однако отец Лао Вана уперся и ни в какую не соглашался. Он предпочитал остаться в прежнем трехкомнатном помещении, не желая куда-либо переезжать и заниматься чем-то еще. Он не хотел уступать свою лавку вовсе не потому, что был в ссоре с семейством Лао Сюна, просто у отца Лао Вана в решении дел имелся свой оригинальный подход: что бы ему ни подвернулось, он не рассматривал это с точки зрения своей выгоды. Но если выгода вырисовывалась для другого, он тотчас чувствовал себя обделенным. Лао Сюн, видя, что наткнулся на глухую стену, которую ничем не пробьешь, бросил свою затею.

С восточной стороны от бондарной лавки Лао Вана находился зерновой склад под названием «Процветание», хозяина которого звали Лао Лянь. После того как осенью семейство Ванов залатало свою крышу, карниз над их домом чуть удлинился, и теперь во время дождя вода стекала прямо на западную стену дома Лао Ляня. Но заметим, что карниз его дома также не отличался аккуратностью, а потому уже десять с лишним лет точно так же намокала восточная стена дома Ванов. И поскольку северо-западные ветры дули чаще, чем юго-восточные, семейство Лянь пострадавшей стороной считало именно себя. Из-за этого карниза между соседями даже разгорелся скандал. Хозяин зернового склада Лао Лянь отличался от хозяина ломбарда Лао Сюна. Лао Сюн по природе своей был деликатным, если возникала проблема, старался ее мирно обсудить, а Лао Лянь был человеком вспыльчивым и с неудобствами мириться не собирался. В вечер, когда они поссорились, он послал своих рабочих забраться на крышу дома Ванов, и те не только сорвали оттуда карниз, но еще и разобрали черепицу, оголив полкомнаты. С той поры между ними тянулась судебная тяжба. Отец Лао Вана не разбирался в судебных тонкостях, он просто старался действовать назло Лао Ляню. Тяжба длилась два года, и отец Лао Вана забросил свой промысел. Лао Лянь тратился на бесконечные судебные издержки, отец Лао Вана тоже старался не отставать. Однако разве ему было угнаться за семейством Ляней? Через их зерновой склад ежедневно проходило до нескольких десятков даней[9] зерна. К тому же начальник уезда Яньцзинь, Лао Ху, к делам относился безалаберно и за два года тяжбы так и не вынес никакого решения. Так что к этому времени пришлось отцу Лао Вана со своей трехкомнатной лавкой расстаться. В свою очередь хозяин ломбарда Лао Сюн потратился на то, чтобы эту трехкомнатную лавку у него выкупить. Отец Лао Вана арендовал однокомнатное помещение на восточной окраине уездного центра и возобновил свой промысел. Теперь он не питал никакой ненависти к судившемуся с ним хозяину зернового склада «Процветание» Лао Ляню, но зато всей душой ненавидел купившего его лавку хозяина ломбарда «Гармония» Лао Сюна. Он считал, что хотя судебная тяжба и велась от лица Лао Ляня, за его спиной наверняка стоял Лао Сюн. Но доказывать что-либо Лао Сюну в данный момент было бесполезно. Тогда отец Лао Вана выбрал другую стратегию. В тот год, когда Лао Вану исполнилось двенадцать, его послали в Кайфэн на учебу. Отец Лао Вана лелеял надежду, что через десять лет упорных занятий его сын станет чиновником, устроится на службу в родной уездный центр и уж тогда поговорит как надо и с семейством Сюнов, и с семейством Ляней. Как говорится, отомстить никогда не поздно. Однако, дабы брошенные в землю зерна проросли и дали урожай, требовался не один месяц. Поэтому, чтобы дождаться, когда Лао Ван вырастет да еще и станет чиновником, требовалось большое терпение. Такое терпение у отца Лао Вана имелось, но вот как простому бондарю с его скромными доходами было справиться с затратами на обучение? Он крепился семь лет, но в результате обессилел так, что начал харкать кровью и работать больше не мог. Три месяца он провалялся в постели и когда почуял, что жить ему осталось недолго, решил отправить кого-нибудь в Кайфэн за сыном. Однако тут Лао Ван со своим тюком нарисовался сам. Он вернулся не потому, что услышал о болезни отца, а потому, что в Кайфэне его избили. Причем избили сильно: в уездный центр Яньцзиня он явился с разбитой физиономией и еле держался на ногах. На вопросы, кто его побил и за что, он не отвечал. Лишь сказал, что отныне будет бондарем и ни за что не вернется в Кайфэн. Видя такое дело, отец Лао Вана и вовсе слег, а через три дня преставился. Перед смертью он тяжело вздохнул:

— Все с самого начала пошло не так.

Предположив, что отец намекает на свои разборки с семействами Сюнов и Ляней, Лао Ван переспросил:

— Не следовало с ними судиться?

Отец посмотрел на расквашенную физиономию сына и сказал:

— Не следовало отправлять тебя на учебу. Лучше бы стал каким-нибудь бандитом. Тогда бы и тебя никто не тронул, и за семью бы давно отомстил.

Но уже было поздно. Тем не менее, отучившись семь лет в Кайфэне, Лао Ван по меркам Яньцзиня считался вполне образованным человеком. К примеру, тот же Лао Цао, который составлял письменные жалобы в уездном управлении, отучился всего шесть лет. После смерти отца Лао Ван в бондари не пошел, а вместо этого стал скитаться по деревням и зарабатывать на жизнь преподаванием. Это длилось десять с лишним лет. Худощавый, с аккуратным пробором и в длинном халате, он выглядел как образованный человек. Однако его косноязычие и даже некоторое заикание никак не располагали к преподаванию. Вполне возможно, что внутри него имелся целый кладезь знаний, однако вытащить их из него было так же сложно, как сваренные в чайнике пельмени. Когда он начал давать частные уроки на дому, первые несколько лет, куда бы он ни подался, не проходило и трех месяцев, как его выставляли за порог.

— Лао Ван, а ты точно образованный? — спрашивали люди.

Лао Ван, краснея, отвечал:

— Принесите мне бумагу и кисть, и я вам что-нибудь напишу.

— Раз так, почему же ты не можешь все это рассказать?

Лао Ван вздыхал:

— Как бы вам объяснить? Много болтают пустословы, а мудрецы молчаливы.

Однако, как бы он ни мудрствовал, даже если ему приходилось биться десять дней кряду, он все равно никак не мог донести до своих учеников хотя бы такую фразу из «Луньюя»: «Если народ в пределах четырех морей будет испытывать лишения, то ты навечно лишишься благословения Неба»[10]. Не в силах объяснить это изречение, он то и дело срывал зло на учениках: «Из гнилой древесины хорошей вещи не вырежешь. Это мудрецы про вас так говорили».

После почти восьми лет скитаний Лао Ван наконец-то нашел пристанище в доме сельского помещика Лао Фаня. К этому времени Лао Ван уже обзавелся семьей, да и внешне возмужал. Когда Лао Фань приглашал его к себе, другие говорили, что он совершает ошибку, ведь помимо Лао Вана были и другие учителя, что скитались по округе, например тот же Лао Юэ из деревеньки Юэцзячжуан или Лао Чэнь из деревеньки Чэньцзячжуан — любой из них был более ловок на язык. Тем не менее Лао Фань пригласил к себе не Лао Юэ и не Лао Чэня, а Лао Вана. Соседи считали это заблуждением с его стороны, но Лао Фань ни капельки не заблуждался. Дело в том, что один из его сыновей, Фань Циньчэнь, немного медленно соображал — вроде не дурак, но и не одаренный. Произнесет, к примеру, кто-нибудь за столом шутку, все тут же засмеются, а он один не реагирует. Зато когда уже все поели, он вдруг начинает смеяться. Косноязычный Лао Ван и тугодум Фань Циньчэнь весьма подходили друг другу, поэтому Лао Фань и пригласил Лао Вана.

Частная школа Лао Вана расположилась в коровнике Лао Фаня. Раньше здесь были стойла, но когда сюда принесли несколько столов, получилась учебная комната. Лао Ван самолично сделал на дощечке горизонтальную надпись «Кабинет высаживания персиков»[11] и повесил ее над входом в коровник. Дощечка выглядела внушительно, поскольку раньше служила перегородкой от кормушки. Фань Циньчэнь, пусть и был тугодумом, но любил развлекаться, поэтому сидеть один на один с учителем ему казалось занятием скучным, учиться в таких условиях он не соглашался ни в какую. Тогда Лао Фань придумал организовать при своем доме частную школу и позвать в нее ребят из других семей. Никакого вознаграждения за это не требовалось, разве что давать сухой паек для самих ребят. И из всей округи к нему повалили дети. Продавец доуфу Лао Ян из деревни Янцзячжуан сначала не планировал учить сыновей грамоте, но прослышав, что в частной школе Лао Фаня никакой платы, кроме пайка, не требуют, посчитал это выгодным делом и послал туда сразу двух своих сыновей: среднего Ян Байшуня и младшего Ян Байли. Сначала он думал отдать туда еще и старшего Ян Байе, но поскольку тот был уже совсем взрослым, ему исполнилось пятнадцать лет, Лао Ян оставил его в помощниках при себе. Поскольку Лао Ван объяснял непонятно, большая часть учеников его не любила. В любом случае к нему ходили вольнослушатели, которые к тому же не хотели его слушать, для них это был просто повод отлынивать от домашнего хозяйства и беззаботно проводить здесь время. Те же Ян Байшунь и Ли Чжаньци, хоть и присутствовали на уроках, на деле без конца мечтали, чтобы где-нибудь появился покойник и они могли послушать похоронного крикуна Ло Чанли. Сам же Лао Ван был человеком добросовестным. Ему не давало покоя, насколько его ученики далеки от верного толкования «Луньюя». Очень часто он на полуслове прекращал всякие объяснения и говорил: «Все равно объяснять вам без толку».

К примеру, они проходили изречение «Встретить друга, прибывшего издалека, разве это не радостно?»[12] Ребята решили, что Конфуций просто радуется другу, прибывшему издалека. «Да какой там радуется, — принимался объяснять Лао Ван, — мудрец, наоборот, готов плакать. Если у тебя друг живет рядом, то на душе не копится слов, и приезжающий издалека разве не станет лишним? Но если рядом нет друга, то придется считать другом чужака, прибывшего издалека. Но это еще вопрос, друг ли он на самом деле. Так что это изречение на самом деле завуалированное ругательство». После такого объяснения ученики единогласно объявляли Конфуция выродком, а Лао Ван наедине с собой проливал горькие слезы. Из-за отсутствия взаимопонимания с учителем среди учеников наблюдалась постоянная текучка. Старые ученики уходили от Лао Вана из-за непонимания, но и новые приходили к нему по той же причине. Поскольку ученики в этой школе то и дело сменяли друг друга, повсюду в окрестных деревнях, будь то среди родственников или знакомых, непременно обнаруживались подопечные Лао Вана. Так что через несколько лет его «персики и сливы»[13] расплодились не на шутку.

Кроме преподавания было у Лао Вана одно пристрастие: дважды в месяц, пятнадцатого и тридцатого числа по лунному календарю, в полуденный час ему нравилось побродить в одиночестве. Он шел, отмеряя большие шаги, не останавливаясь и ни с кем не здороваясь. Иногда он выбирал широкую дорогу, а иногда шагал прямо через дикое поле. И пусть там не было никакой тропинки, он сам себе ее прокладывал. Будь то летом или зимою, он всегда ходил до тех пор, пока не вспотеет. Поначалу никто никакого смысла в эти его прогулки не вкладывал, однако их методичное повторение из месяца в месяц, из года в год стало всех настораживать. Если же пятнадцатого или тридцатого числа случалась непогода, то Лао Ван, оставаясь дома, невероятно от этого страдал. Лао Фань сначала не обращал на его прогулки никакого внимания, но несколько лет спустя они его заинтересовали. Как-то раз, вернувшись со сбора податей, Лао Фань прямо у ворот застал Лао Вана, который уже накидывал куртку и собирался выйти на свою прогулку. Лао Фань спрыгнул с лошади и, вспомнив, что по лунному календарю было аккурат пятнадцатое число, взял и спросил его прямо в лоб:

— Лао Ван, что ты там все выхаживаешь вот уже который год?

— Не могу рассказать вам, хозяин. Да даже если бы мог, складного рассказа все равно бы не вышло.

Ну раз такое дело, Лао Фань от него и отстал. Потом на Праздник начала лета[14] Лао Фань угощал у себя Лао Вана и среди разговора снова вспомнил про его прогулки. Лао Ван, который уже изрядно выпил, упал на угол стола и слезно запричитал:

— Я вспоминаю одного человека. За полмесяца во мне столько всего копится, что только после долгой ходьбы наступает разрядка.

Лао Фань его понял и спросил:

— Этот человек жив или уже умер? Надеюсь, это не твой отец. Помнится, тяжко ему приходилось платить за твое обучение.

Лао Ван покачал головой:

— Да нет, не он. Из-за него бы я не ходил.

— Ну а если этот человек жив, так найди его, и делу край!

Лао Ван снова покачал головой:

— Не смогу я его найти, не смогу. Как-то раз я за свои поиски уже чуть жизнью не поплатился.

Лао Фань очень удивился такому ответу, но дальше приставать не стал, а лишь сказал:

— Я только беспокоюсь, что в самый полдень в поле бродит всякая нечисть, берегись злых духов.

— Кто плывет по реке, тот забывает о расстоянии[15]. — Сделав паузу, он добавил: — Да и не боюсь я встречи со злым духом, если понадоблюсь ему, пойду с ним.

Было совершенно очевидно, что он пьян, поэтому Лао Фань в ответ только покачал головой. Однако Лао Ван ходил не просто так, он досконально помнил свой путь, более того, он считал свои шаги. Спроси его, к примеру, какое расстояние до какой-нибудь лавки, и он тотчас ответит: «Одна тысяча восемьсот пятьдесят два шага». Или: «Сколько до деревни Хуцзячжуан?» — «Шестнадцать тысяч тридцать шесть шагов». Или: «Сколько до села Фэнбаньцзао?» — «Сто двадцать четыре тысячи двадцать два шага».

Жену Лао Вана звали Инь Пин. Инь Пин хоть и была неграмотной, помогала Лао Вану в частной школе: ежедневно проверяла посещаемость и готовила к уроку письменные принадлежности. Не в пример мужу, Инь Пин любила потрепаться. Но на школьные знания ее красноречие не распространялось, ограничиваясь лишь соседскими пересудами. На уроках она не сидела: едва Лао Ван начинал занятие, она уходила куда-нибудь поболтать. И если уж кого встречала, то говорила, не умолкая, обо всем подряд, что всплывало в ее памяти. Спустя два месяца после своего переезда в поселок она уже со всеми хоть раз, но успела пообщаться. А спустя три месяца добрая половина местных жителей не знала, куда от нее деваться. Народ просил Лао Вана:

— Лао Ван, ведь ты — образованный человек, но жена у тебя такая балаболка, хоть ты бы убедил ее, что нельзя так.

Лао Ван только вздыхал:

— Убеждения помогают лишь тогда, когда в чьих-то словах имеется хоть какой-то смысл, пусть и непонятный другим, но если человек просто несет всякую ересь, в чем его можно убедить?

Поэтому поведение Инь Пин Лао Ван полностью игнорировал, позволяя ей вести себя по-прежнему. Дома Лао Ван вообще пропускал болтовню Инь Пин мимо ушей. Каждый из них занимался своим делом и они прекрасно сосуществовали. Кроме того, что Инь Пин без умолку болтала, она еще любила во всем искать халяву. Если ей выпадал подходящий случай, она радовалась, если же нет — чувствовала себя обделенной. К примеру, если она покупала у кого-то на рынке лук, то в придачу непременно выторговывала две головки чеснока. Или, покупая два чи[16] ткани, заодно уносила две катушки ниток. А летом и осенью она любила пошарить по полям. Ладно бы, если она шла на убранное поле, но она метила туда, где урожай еще не убрали. Там она мимоходом хватала что попадалось под руку и совала себе в штаны. А поскольку ближе всего к южным воротам школы, через которые она выходила, располагалось поле Лао Фаня, его владения она обчищала чаще всего. Как-то раз, когда Лао Фань заглянул в недавно построенный сарай на заднем дворе, к нему подошел управляющий Лао Ли и сказал:

— Хозяин, уволил бы ты этого Лао Вана.

— Почему?

— Ребятня все равно не понимает его объяснений.

— Не понимает — научится, а если бы понимала, так зачем учиться?

— Лао Ван тут ни при чем.

— О ком тогда речь?

— О его жене. Любит она шарить по полям, это же воровство.

Лао Фань только отмахнулся:

— Это же бабий народ, что с него взять. — И тут же добавил: — Ворует, так и шут с ней, у меня пятьдесят цинов земли, неужели я одну воровку не прокормлю?

Этот разговор слышал Лао Сун, который ухаживал за скотиной. Ребенок Лао Суна тоже ходил к Лао Вану изучать «Луньюй», так что Лао Сун все услышанное передал Лао Вану. Но он никак не ожидал, что тот в ответ заплачет:

— Вот оно, подтверждение моего понимания фразы: «Встретить друга, прибывшего издалека, разве это не радостно?» Именно тот случай.

Ян Байшунь изучал «Луньюй» только до пятнадцати лет, потом Лао Ван покинул дом Лао Фаня, и частная школа закрылась. Лао Ван ушел вовсе не потому, что его уволили, и не потому, что ученики не понимали его объяснений, и даже не потому, что его жена, воруя чужое добро, испортила ему репутацию, а ушел он из-за того, что произошло несчастье с его ребенком. У Лао Вана с Инь Пин было четверо детей: трое мальчиков и одна девочка. Несмотря на свою ученость, имена своим детям Лао Ван выбрал самые простецкие. Старшего сына звали Дахо[17], среднего — Эрхо[18], а младшего — Саньхо[19], ну а дочь он назвал Дэнчжань[20]. И Дахо, и Эрхо, и Саньхо были покладистыми, а вот Дэнчжань — вырвиглаз. Если у других детей были вполне нормальные забавы: перевернуть все в доме вверх дном или полазить по деревьям, то Дэнчжань такие вещи вообще не интересовали. Зато у нее была страсть к домашним животным. При этом она тянулась не к кошечкам и собачкам, а к крупной домашней скотине — шестилетнюю кроху тянуло к мулам и лошадям. Конюх Лао Сун никого так не боялся, как Дэнчжань. Заготавливает он, бывало, вечером корм для скота, глядь, а Дэнчжань уже сидит верхом на какой-нибудь лошади в стойле и понукает: «Но! Поехали искать твою мамочку!» Лошадь недовольно ржала и взбрыкивала, но девочку это нисколько не пугало. Дахо, Эрхо и Саньхо никаких хлопот Лао Вану не причиняли, самое худшее из того, что они делали — как и все остальные его ученики, ничего не смыслили в «Луньюе». Зато девчушка была для него настоящей головной болью. Из-за постоянных шалостей Дэнчжань Лао Сун то и дело бегал жаловаться к Лао Вану. Но тот лишь отмахивался: «Лао Сун, можешь ничего не говорить, просто считай ее за детеныша скотины». Как-то в восьмом месяце по лунному календарю Лао Сун заготавливал для скотины корм и, не рассчитав силы, так саданул вилами по промывочному чану, что тот раскололся. Впрочем, этот чан был в ходу уже лет пятнадцать и, можно сказать, послужил хорошо. Лао Сун все честно рассказал хозяину Лао Фаню, тот его тоже ругать не стал, а просто отправил купить новый. Поскольку в хозяйстве Лао Фаня скота прибавилось, то новый промывочный чан Лао Сун выбрал побольше, в целый чжан[21] в диаметре. Когда он вернулся с покупкой назад, то больше всего обновке обрадовалась Дэнчжань. Она забралась с ногами на толстый бортик наполненного водой чана и, подперев руки в боки, стала нарезать по нему круги. Лао Сун уже настолько привык к ее выходкам, что лишь вздыхал да качал головой, не обращая на нее особого внимания. Вскоре он и вовсе запряг скотину и отправился боронить поле. Когда же вечером он вернулся домой, то нашел Дэнчжань в чане. Вода по-прежнему доходила до его краев, а на поверхности колыхалось тельце девочки. Вытащить он ее вытащил, но было уже поздно — она захлебнулась и утонула. Лао Сун в отчаянии взметнул свои вилы и, разбив ими новый чан, уселся на чурку, к которой привязывали ослов, и заплакал. Прибежавшая Инь Пин, увидав свое дитя, без лишних слов схватила вилы, собираясь тут же на месте прикончить Лао Суна. Но Лао Ван притянул ее к себе и, глядя на лежавшую на земле дочь, беспристрастно сказал:

— Лао Сун не виноват, виновато дитя. — И добавил: — Числа не было ее проказам, сил уже никаких не оставалось, значит, туда ей и дорога.

В ту пору, когда Ян Байшуню было пятнадцать, детей в семьях было пруд пруди, поэтому потеря ребенка значила не много. Та же Инь Пин посердилась на Лао Суна дня два, а потом тот принес ей два доу[22] риса, и на том дело замяли.

Спустя месяц началась дождливая пора, из двадцати с лишним учеников в школу к Лао Вану стало приходить всего лишь по пять-шесть. Тогда Лао Ван, вместо того чтобы давать новый материал, заставил своих подопечных писать сочинение на тему «Не беспокойся о том, что люди тебя не знают, а беспокойся о том, что ты не знаешь людей»[23], а сам уставился на дождь за окном. Размышляя о том о сем, он решил, что после обеда вместо сочинения и новой темы заставит ребят упражняться по прописям. С этой мыслью он пошел за Инь Пин, но ее поблизости не оказалось, видимо, как всегда побежала к кому-нибудь сплетничать. Тогда Лао Ван сам сходил домой за образцами каллиграфии. Они лежали под корзинкой для шитья Инь Пин. Взяв листы, он подошел к подоконнику, чтобы взять свою тушечницу. Лао Ван решил, что пока его ученики будут оттачивать свой почерк, сам он напишет по памяти отрывок из поэмы Сыма Сянжу[24] «Там, где длинны ворота». Лао Вану нравились оттуда такие две строчки: «День уже в сумерках желтых, надежды мои прерываются — да, оборвались; печально одна отдаю себя зале пустой»[25]. И вдруг, подойдя к подоконнику, он заметил на нем кусочек лунного пряника[26], который оставила там погибшая Дэнчжань еще месяц назад, пятнадцатого числа восьмого лунного месяца, и на котором виднелись следы от ее зубок. Этот пряник Лао Ван купил в уездном центре, когда ездил туда закупать учебники. За одну и ту же цену в городе выбор лунных пряников был гораздо шире. Помнится, когда Лао Ван привез этот пряник, Дэнчжань тут же его стащила, за что Лао Ван поймал ее и хорошенько выпорол. Он не особо убивался, когда девочка умерла, а тут увидел на прянике следы от ее зубок, и что-то в его душе всколыхнулось и пронзило сердце нестерпимой болью. Отставив тушечницу в сторону, он побрел в сторону сарая. В это время Лао Сун, стоя под дождем в бамбуковой шляпе, нарезал солому скоту. Прошел месяц, и гибель Дэнчжань в памяти Лао Суна уже подзатерлась, поэтому он решил, что Лао Ван пришел к нему, чтобы поговорить о хулиганских выходках сына. Сына Лао Суна звали Гоушэн, он также принадлежал к числу «гнилой древесины, из которой хорошей вещи не вырежешь». Но Лао Ван вместо разговора о Гоушэне приблизился к уже третьему за последний месяц промывочному чану и разрыдался горючими слезами. Начав рыдать, он никак не мог остановиться и прорыдал часов шесть кряду, напугав и хозяина Лао Фаня, и всех его приказчиков.

Выплакавшись, Лао Ван вернулся к своей обычной жизни: когда нужно было идти в школу разъяснять «Луньюй» — шел разъяснять «Луньюй», когда наступало время обеда — шел домой обедать, когда хотел написать по памяти отрывок из поэмы «Там, где длинны ворота» — писал этот отрывок, но вот говорить с тех самых пор он стал значительно меньше. Пока его ученики читали текст, сам он одиноко вставал перед окном, уставившись вдаль. Спустя три месяца на улице пошел снег, а когда он закончился, Лао Ван явился к хозяину Лао Фаню. Лао Фань в это время сидел в комнате и мыл ноги. Увидав Лао Вана, который выглядел как-то странно, он тут же поинтересовался, что произошло.

— Хозяин, я ухожу, — ответил Лао Ван.

Лао Фань удивился и, не окончив процедуру, вытащил из таза мокрые ноги:

— Как так уходишь? Что-то не так?

— Все так, лишь со мною не так — скучаю по Дэнчжань.

Лао Фань, смекнув, в чем дело, стал его уговаривать:

— Забудь, уже почти полгода прошло.

— Я бы рад забыть, хозяин, да только сердцу не прикажешь. Пока дочка была жива, я и злился на нее, и руку на нее поднимал, а вот сейчас ее нет, и я что ни день, то думаю о ней, только и мечтаю, чтобы увидеть. Днем это не получается, зато по ночам снится. Приходит ко мне всегда такая послушная, остановится перед кроватью и говорит: «Па, на улице холодно, давай-ка подоткну тебе одеяльце».

Лао Фань пытался его убедить:

— Лао Ван, нужно потерпеть.

— Я бы рад потерпеть, но не могу, хозяин. Сердце огнем горит, если дальше буду терпеть — с ума сойду.

— Значит, надо еще раз сходить к сараю и выплакаться.

— Да я уже пробовал, не получается.

Тогда Лао Фань, словно опомнившись, предложил:

— А ты по полю походи. Походишь, и тебе сразу полегчает.

— Уже ходил. Раньше ходил раз в полмесяца, а теперь каждый день хожу, и все без толку.

Лао Фань понимающе кивнул и, вздохнув, сказал:

— Но куда же ты пойдешь? Отец твой в молодости спустил все деньги на судебную тяжбу, не оставил тебе никакого пристанища, так что считай, что здесь твой дом. Ведь все эти годы я тебя никогда за чужака не считал.

— Хозяин, я тоже считаю это место своим домом, но последние три месяца я ни о чем другом, кроме смерти, не думаю.

Лао Фань удивился, но удерживать Лао Вана перестал:

— Коли надумал — иди, но только я за тебя переживать буду. Куда ты подашься со всем своим семейством?

— Дочка во сне указывает мне идти на запад.

— Но ведь на западе ты ее все равно не найдешь.

— Я и не собираюсь ее искать. Там, где я перестану по ней убиваться, там мы и приткнемся.

На следующее утро Лао Ван вместе с Инь Пин и тремя сыновьями покинули дом Лао Фаня. Лао Ван держался уже три месяца, а тут, выйдя за ворота, увидел два вяза и расплакался. Шесть лет назад, когда он только пришел к Лао Фаню, они были совсем тоненькими, а теперь уже стали толщиной с руку.

От людей Ян Байшунь узнал, что Лао Ван, покинув дом Лао Фаня, вместе с женой и детьми отправился на запад. Он шел и шел, делая в пути остановки: доберется до какого-нибудь места, почует, что сердце еще неспокойно, и идет дальше. Он продвигался от Яньцзиня до Синьсяна, от Синьсяна до Цзяоцзо, от Цзяоцзо до Лояна, от Лояна до Саньмэнься, но боль его не отпускала. Спустя три месяца он покинул пределы провинции Хэнань и вдоль Лунхайской железной дороги добрался аж до Баоцзи, что в провинции Шэньси. В этом городе его душа неожиданно просветлела и печаль ушла, поэтому он решил обосноваться именно там. Лао Ван не стал возвращаться к преподаванию, да и никто его об этом и не просил. Отцовский промысел бондаря и лудильщика он тоже вспоминать не стал, а вместо этого принялся делать фигурные леденцы на палочке. Насколько Лао Ван был плох как учитель, настолько же он был хорош как леденечник: фигурки в его исполнении выходили точь-в-точь как живые; если петух — так вылитый петух, если мышь — так вылитая мышь. А если у него было особенно хорошее настроение, то Лао Ван раскладывал свой стол во всю длину и начинал ваять горы Хуаншань. На эти горы он повсюду насаживал фигурки обезьян: одни, хватаясь за дерево, срывали фрукты, другие дрались с сородичами, третьи искали в чьей-нибудь голове вошек, были даже такие, которые просили у людей милостыню. Если же Лао Ван был пьян, то он принимался за фигурки людей. На одном дыхании он мог сделать какую-нибудь луноликую красавицу. На вид той красавице было лет восемнадцать: стройная, пышногрудая, она, вместо того чтобы улыбаться, казалось, вот-вот заплачет. Народ потешался:

— Лао Ван, это у тебя девочка на выданье?

Лао Ван качал головой:

— Нет, это уже замужняя.

— А откуда она?

— Из Кайфэна.

— А почему она не смеется, а плачет, словно у нее горе какое?

— Она и должна плакать, а не будет плакать, так помрет с горя.

Одним словом — пьяная брехня. Лао Ван к этому времени не только сильно раздобрел, но и полысел. Напивался он не часто, так что сделанные им фигурки людей можно было по пальцам пересчитать, тем не менее во всем Баоцзи знали, что хэнанец Лао Ван с конного рынка, чья лавка находится у ворот Чжуцюэмэнь, умеет делать «кайфэнскую невестку».

После ухода Лао Вана от Лао Фаня ученики из «Кабинета высаживания персиков» разбрелись кто куда. Ян Байшунь и Ян Байли тоже покинули школу при доме Лао Фаня и вернулись в свою деревню Янцзячжуан. Ян Байшунь изучал у Лао Вана «Луньюй» пять лет, он попал в эту школу, когда ему было десять, а сейчас ему уже исполнилось пятнадцать. Он-то думал, что будет учиться у Лао Вана еще несколько лет, ведь «Луньюй» он все равно пока не усвоил, но кто же знал, что Лао Ван возьмет и уйдет. День-деньской они строили учителю всякие козни; как-то раз зимой, когда Ян Байшуню было двенадцать лет, он вместе с Ли Чжаньци втихаря проник в уличный туалет Лао Вана, взял его ночной горшок и проделал в днище дырку. В итоге, когда Лао Ван стал справлять нужду, он обмочил свою кровать. Сейчас же, когда Лао Ван их покинул, ученики поняли, сколько они потеряли. Для Ян Байшуня самым большим плюсом при Лао Ване была возможность филонить, теперь же ему пришлось возвратиться домой, чтобы готовить доуфу со своим отцом. Ян Байшунь терпеть не мог это занятие. Он не то чтобы питал отвращение к самому доуфу, просто он совсем не ладил с Лао Яном, а не ладил он с ним вовсе не потому, что таил на него злобу после того случая, когда из-за какого-то барана Лао Ян выпорол его и выгнал из дома, а потому, что, как и извозчик Лао Ма, Ян Байшунь презирал Лао Яна. Его душа была отдана похоронному крикуну Ло Чанли из деревеньки Лоцзячжуан. Он даже хотел сбежать от Лао Яна к Ло Чанли, однако загвоздка состояла в том, что Ян Байшуню не все нравилось в Ло Чанли. Тот нравился ему лишь как похоронный крикун, но не как изготовитель уксуса, который у него уже через десять дней покрывался грибком. Однако жил Ло Чанли именно за счет этого промысла, роль крикуна была для него не более чем увлечением. Ради нее он не мог забросить свое дело. Ведь уксус нужен по три раза на день, а где в один день набраться трем покойникам? Так что Ян Байшунь оказался в затруднительном положении.

Младший брат Ян Байшуня, Ян Байли, также терпеть не мог продавца доуфу Лао Яна. Ему нравился слепой Лао Цзя из деревеньки Цзяцзячжуан, который играл на трехструнке. Слепой Лао Цзя был не совсем слепым — слепым у него был лишь один глаз, другим он все видел. Кроме игры на трехструнке, слепой Лао Цзя, пусть одним глазом, но умел гадать по лицу. За несколько десятков лет через него прошло несметное количество людей. Каких только судеб он не видел. Но к словам Лао Цзя особо не прислушивались, поэтому чем больше он занимался гаданием, тем сильнее убивался по этому поводу. На его взгляд, все люди проживали свою жизнь совершенно не так и каждый день занимались совершенно не тем, что было предназначено им судьбой, чем напоминали безумных белок в колесе. Выходило, что Лао Цзя всегда оспаривал выбранный ими путь и указывал другую дорогу. В отличие от Ян Байшуня, которому Ло Чанли нравился лишь как похоронный крикун, но не как изготовитель уксуса, слепой Лао Цзя нравился Ян Байли и как музыкант, и как гадатель. Поэтому Ян Байли втайне от продавца доуфу Лао Яна сбежал в деревеньку Цзяцзячжуан к слепому Лао Цзя, чтобы попроситься к нему в ученики. Слепой Лао Цзя, прикрыв глаза, пощупал руки Ян Байли и вынес вердикт:

— Пальцы слишком грубые, игрой на трехструнке себя не прокормишь.

— Тогда научите меня предсказывать судьбу, — попросил Ян Байли.

В ответ слепой Лао Цзя открыл один глаз и посмотрел на Ян Байли.

— Ты своей-то судьбы не ведаешь, что же ты будешь предсказывать другим?

— А какая у меня судьба?

Слепой Лао Цзя снова прикрыл глаза:

— На дальнюю перспективу — судьба рабочей лошадки, будешь каждый день покрывать по несколько сотен ли, и все из-за одного говоруна. Если же говорить о скором будущем, то все, кого бы ты ни встретил, будут тебя костерить.

Так что наставника Ян Байли не обрел, зато получил зловещее предсказание. Про себя он ругался на слепого Лао Цзя: «Если каждый день покрывать по несколько сотен ли, так и сдохнуть недолго!» Обиженный на дурацкое предсказание, Ян Байли возвратился в родную деревню.

4

Когда Ян Байшуню было шестнадцать, новым начальником уезда Яньцзинь назначили Сяо Ханя. До Сяо Ханя начальником уезда был краснолицый хунанец из Маяна Лао Ху, которого выдвинули еще при маньчжурах. Отец Лао Ху занимался в Маяне китайской традиционной медициной, всю свою жизнь он излечивал или же залечивал людей. Если другие врачи китайской медицины, поставив диагноз, тут же выписывали рецепт, то отец Лао Ху, прощупав больному пульс, по десять раз думал, прежде чем вывести очередной иероглиф в рецепте. Когда пациент уходил, отца Лао Ху спрашивали:

— Послушай, тебе рецепт написать тяжелее, чем разродиться, неужели ты не определил болезнь?

— Болезнь-то определить легко, сложно проникнуть в человеческое сердце.

— Но ведь мы лечим болезни, какое тебе дело до человеческого сердца?

В ответ отец Лао Ху вздыхал:

— А как же без этого? — Помолчав, добавлял: — Болезни одинаковы, да только люди разные. Если разным людям выписать одно и то же лекарство, вряд ли оно всем поможет. — Вздохнув, он подытоживал: — Как раз от этого зависит, будет ли исход болезни успешным или печальным.

Когда Лао Ху выдержал экзамены и его распределили на чиновничью службу, в день отъезда в уезд Яньцзинь его вышел провожать весь Маян. Под оглушающие звуки гонгов и барабанов наряженный Лао Ху сел на коня. Все вокруг захлопали в ладоши, а отец Лао Ху придержал его коня и сказал:

— Сынок, все пришли тебя поздравить, один лишь я плачу.

— Чего плакать? Не на казнь же меня везут!

— Ты такой порядочный, тебе бы книги читать, а попадешь в эту чиновничью среду шакалов и волков, боюсь, не видать тебе ничего хорошего. Не через год, так через пять лет, если не посадят, так снимут и пошлют обратно.

— Другие, получая такую должность, считают это за счастье, а ты тут пристал со своими похоронными речами.

— Я вообще не это хотел сказать.

— А что же, в конце концов?

— Если в один прекрасный день тебя все-таки снимут с чиновничьей должности, ни в коем случае не расстраивайся, а возвращайся в Маян перенимать мое дело. Лучше быть мудрым врачом, чем мудрым министром.

Но случилось так, что, приехав в уезд Яньцзинь, Лао Ху продержался на своей должности тридцать пять лет. В этом смысле отец его недооценил. Столь длительный срок объяснялся вовсе не тем, что Лао Ху разбирался в тонкостях чиновничьей службы, он вообще ничего не смыслил в чиновничьих хитростях и при этом пребывал в полном неведении относительно своего невежества. Можно сказать, что он удержался на своей должности благодаря случайному везению. Работа чиновника немыслима без проведения приемов в честь приезжающих и отбывающих гостей, без праздничных подношений вышестоящим. Однако, став начальником, Лао Ху никаких приемов не устраивал, никаких подарков вышестоящим не делал. Уезд Яньцзинь находился в подчинении округа Синьсян, начальника округа звали Лао Чжу. Этот Лао Чжу славился своей алчностью, поэтому на праздники все другие чиновники делали ему подношения, и лишь Лао Ху был исключением. Приняв подарки, Лао Чжу любил рассказывать, какой он неподкупный, и Лао Ху, единственный из десяти подчиненных, кто не делал никаких подношений, стал для Лао Чжу своего рода оправданием. На банкетах Лао Чжу говорил своему начальству и коллегам:

— Все обвиняют меня в алчности, а вы спросите того же Лао Ху из Яньцзиня, дал ли он мне за все это время хоть грошик.

Но важнее подношений были превозношения, когда прилюдно перечислялись заслуги и добродетели начальника. Однако Лао Ху и в этом ничего не смыслил. Не говоря уже о неумении превозносить, Лао Ху и в обычном разговоре всегда был сам себе на уме. Заступая на должность в чужой области, другие чиновники старались подстроить свой говор под окружающих, а Лао Ху первые десять лет пребывания в Яньцзине продолжал говорить на своем хунаньско-маянском наречии. Пробормочет что-нибудь, и никто его не понимает: ни Лао Чжу, ни коллеги, ни тем более простой люд. Бывало, обращаются к нему на судебном заседании жалобщик с ответчиком, он им «бряк-бряк» что-то свое, а те, как в тумане, ничего разобрать не могут. Из-за такого банального непонимания все судебные дела рассыпались на части. Зато именно по этой самой причине в уезде Яньцзинь царил порядок. Если речь не шла об убийстве или поджоге, то яньцзиньцы жалоб старались не подавать. Если не подавать в суд, то ущерб будет небольшим, а вот если дело решится в суде абы как, то пострадавшие могут и разориться. Все спорные вопросы народ теперь решал сам, поэтому Яньцзинь казался островком всеобщего благоденствия. А поскольку жалобщиков было мало, у Лао Ху имелось свободное время, в которое он любил столярничать. Днем, разбирая судебные дела, Лао Ху был не в духе, зато с наступлением вечера он зажигал в канцелярии свет, снимал официальное платье, переодевался во что-нибудь поудобнее и принимался мастерить столы да стулья, сундуки да ящики. Так что если в других канцеляриях пахло казенщиной и сыростью, то в яньцзиньской управе — стружками и лаком. Местные сыщики и приказчики, облачившись в униформу, исполняли роль сыщиков и приказчиков, а снимая ее, превращались в подмастерьев Лао Ху. Именно в этом кроется причина того, что в наши дни уезд Яньцзинь славится своими резчиками по дереву. Собственно говоря, сначала приказчики противились заниматься столярными работами, но Лао Ху, который не лебезил перед начальством, запарывал все дела, а также не разбирался в чиновничьей кухне, этим своим невежеством невольно расположил их к себе. Он даже не подозревал, сколько ходатайств скрывалось за какой-то одной обидой, предоставляя тем самым своим подчиненным поле для деятельности. Поэтому те с радостью шли к нему в подмастерья. Когда областной правитель Лао Чжу пожаловал с инспекторской проверкой в Яньцзинь, учуяв в уездной канцелярии специфический запах, только покачал головой и усмехнулся. Ну а поскольку уезд Яньцзинь представлялся островком всеобщего благоденствия, Лао Ху пробыл его начальником тридцать пять лет. И только когда Лао Ху исполнилось шестьдесят, что предписывало выход в отставку, он ушел на заслуженный отдых. Все те, кто прибыл в Хэнань вместе с ним, будь то его коллеги, начальники уездов или правители округов, за эти тридцать пять лет, как и сулил отец Лао Ху, в большинстве своем или попали за решетку, или были казнены, или же просто смещены с должности. Окружного правителя Лао Чжу посадили в тюрьму, когда Лао Ху исполнилось пятьдесят. Тогда-то все стали перемывать ему кости: «Все говорят о порядочности Лао Ху из Яньцзиня, но кто же знал, что этот выродок окажется самым дальновидным». Однако, выйдя в отставку, Лао Ху на родину не возвратился, а остался в уезде Яньцзинь. На родину он не возвратился вовсе не потому, что ему было некуда возвращаться, а потому, что, прожив в Яньцзине тридцать пять лет, он привык к местным условиям. В Яньцзине почва солончаковая, поэтому вода здесь соленая и горькая, с большим содержанием щелочи и селитры. От такой воды передергивает не только людей, но и скотину. Именно в этом кроется причина того, что жители Яньцзиня любят мотать головой. Мотая головой, они вовсе не выражают своего неудовольствия кем-то или чем-то, просто это вошло у них в привычку. Когда Лао Ху только-только приехал в уезд Яньцзинь, его что ни день поносило от этой горькой водицы, поэтому мотать головой он тоже выучился. Но прошло несколько лет, и поноса как не бывало. Зато когда он через эти несколько лет вернулся навестить родных в Маян, что в провинции Хунань, из-за тамошней пресной воды, бедной щелочью и селитрой, его что ни день стали мучать запоры. Семь дней без каши человек как-нибудь проживет, а проживи он семь дней без какашек — и ему крышка. Так что Лао Ху и там начал мотать головой. Поэтому после ухода на пенсию ему ничего не оставалось, как признать своей родиной место службы и остаться в Яньцзине. Прямо посреди уездного центра Яньцзиня протекала речка Цзиньхэ. Лао Ху на свои сбережения, сделанные за тридцать пять лет, купил у моста усадьбу, где мог полностью отдаваться столярному делу. Сперва, занимаясь любимой работой, Лао Ху отдыхал и душой, и телом, однако спустя месяц он загрустил. Пока Лао Ху находился при должности, он столярничал лишь в свободное время, поэтому делал только предметы мебели, сундуки да ящики. Между тем в столярно-плотницком ремесле имеется разделение на строительных, тележных и мебельных мастеров. Из трех видов столярно-плотницкого ремесла самым легким считается изготовление мебели. Выучиться на тележного мастера, который изготавливает те же спицы для колес, уже сложнее, а значит, стать строительным мастером и делать консоли, карнизы да резные балки с расписными стропилами сложнее вдвойне. Лао Ху никак не хотел мириться с тем, что его умений хватало лишь на изготовление мебели. Но, с другой стороны, в таком почтенном возрасте ему при всем желании было уже не по силам с самых азов осваивать ремесло тележного и строительного плотника. Поэтому Лао Ху ничего не оставалось, как продолжать делать предметы домашнего обихода. Пока Лао Ху находился при должности, он изготавливал мебель точь-в-точь такую же, как у других мастеров. Но теперь, когда столярное ремесло стало его основным занятием, ему захотелось стать новатором в своей области и создавать уникальные в своем роде вещицы, а с этим возникали свои трудности. Другими словами, делать не так, как все, — это еще полбеды, а вот переплюнуть самого себя — это уже задача посложнее. Целый день он «грузил» себя невеселыми мыслями, а ночью с фонарем в руках начинал внимательно подбирать подходящие кусочки древесины. Он занимался этим вплоть до первого крика петухов, так и не приступая к основной работе. В такие минуты он часто вздыхал, мотая головой: «Все думают, что трудно быть чиновником, но вот знал бы кто-нибудь, что быть столяром гораздо труднее». Жители уездного центра, которые среди ночи переправлялись через реку Цзиньхэ, замечая под мостом свет в доме Лао Ху, в свою очередь тоже вздыхали: «Лао Ху еще не ложился» или: «Лао Ху в своих плотницких думах».

После того как Лао Ху вышел в отставку и стал столяром, место начальника уезда перешло к Сяо Ханю. Сяо Хань был выпускником Яньцзинского университета[27], ему едва перевалило за тридцать; у него был совсем крошечный рот, размером с земляной орех, а еще он зачесывал назад волосы. Такой ротик, как у Сяо Ханя, часто встречался у женщин, среди мужчин это было редкостью. Сяо Хань приехал из города Таншань провинции Хэбэй и говорил на таншаньском наречии. С точки зрения яньцзиньцев, им что хунаньско-маянское наречие, что хэбэйско-таншаньское, все одно — понять сложно. Если уж сравнивать эти наречия между собой, то таншаньский говор Сяо Ханя был куда понятнее маянского говора Лао Ху. Но именно по этой самой причине в Яньцзине появились проблемы. Едва приехав в Яньцзинь, Сяо Хань осерчал. Однако его гнев не был вызван местными нравами и обычаями. Тридцать пять лет под началом Лао Ху не прошли для города даром: здесь не подбирали оброненные на дороге вещи и не запирали на ночь двери. Превращение управы в столярную мастерскую, насквозь пропахшую стружкой и лаком, его также не волновало. Но дело было в том, что Сяо Хань с самого рождения отличался говорливостью, его крошечный ротик не закрывался ни на минуту. Он предпочитал провести день без еды, но только не молча. Помимо разрешения судебных тяжб, он любил общаться с народом. А поскольку с каждым разом к его таншаньскому наречию народ привыкал все больше, и Сяо Хань все больше входил во вкус. Став начальником уезда Яньцзинь, Сяо Хань получил возможность выступать публично в любое время. Однако уже после нескольких таких выступлений он окончательно разочаровался в местных жителях. Сами слова они понимали, но вот их смысла не улавливали. Дабы восполнить этот пробел, Сяо Хань вознамерился действовать через «народную школу». Он планировал выступать перед учениками школы, чтобы те потом несли его мысли в народ. Но на тот момент в самом уездном центре, кроме разбросанных за городом нескольких частных заведений, не было ни одной школы. Лао Ху, управлявший уездом тридцать пять лет, думал лишь о своих столах да стульях, сундуках да ящиках, а про школы он как-то совсем позабыл. Строить школу с нуля оказалось задачей непростой. На это требовались деньги, но откуда их можно было взять в совсем небогатом уезде? Впрочем, даже если бы такие деньги и нашлись, меньше чем за год школу все равно не построишь. Сяо Хань, который ждать не мог, решил действовать, используя подручные средства. В уездном центре имелась католическая церковь, вмещавшая около трехсот прихожан. Ее настоятелем был один итальянец, настоящее имя которого звучало как Хименес Серени-Бенцони. По-китайски его звали Чжань Шаньпу, но жители обращались к нему просто Лао Чжань. Сяо Хань послал своих людей приклеить на двери его церкви объявление, что отныне церковь становится школой. Лао Чжань тотчас побежал в уездную управу к Сяо Ханю:

— Начальник, я вовсе не против вашей «народной школы». Но если вы упраздните церковь, то Всевышний это не одобрит.

Сяо Хань на это выдал:

— Со Всевышним я все вчера обсудил, и он все одобрил.

— Начальник, нельзя так шутить. Если вы так поступите, я пожалуюсь на вас в христианскую миссию Кайфэна.

В те времена католическая церковь в Китае обладала очень мощным влиянием, и начальству приходилось с ней считаться. Лао Чжань решил, что его слова припугнут Сяо Ханя, но тот вдруг хлопнул себя по ляжке и сказал:

— Господин Чжань, я чего хочешь испугаюсь, но только не суда. Давайте же, действуйте, быстрее поедете, быстрее вернетесь, а я вас в управе подожду.

Кто же мог подумать, что его заявление обнажит слабое место Лао Чжаня? Религиозная община Яньцзиня действительно подчинялась христианской миссии Кайфэна, но у Лао Чжаня с тамошним главой не сложились отношения. Глава кайфэнской миссии был шведом, настоящее имя которого звучало как Роджер Густафсон, но местные звали его просто Лао Лэй. Трения между Лао Чжанем и Лао Лэем возникли вовсе не из-за личной неприязни друг к другу, а на почве религии. В жизни можно решить любые конфликты, но когда начинаются споры о символе веры, то тут уж борьба не на жизнь, а на смерть. Из-за расхождений на религиозной почве, широкое распространение католичества вовсе не входило в планы Лао Лэя. У Лао Лэя уже давно зародилась мысль ликвидировать яньцзиньскую общину и объединить ее с другой миссией. Когда Лао Чжань пригрозил Сяо Ханю судом, то брякнул это просто так, он ведь не предполагал, что Сяо Хань его не испугается. Уже на следующее утро над входом в церковь вместо таблички с надписью «Небо помогает Востоку» появилась другая — с надписью «Яньцзиньская новая школа». Только тогда Лао Чжань просек, насколько Сяо Хань опасен. Оказывается, его действия, направленные против церкви, не были сиюминутным импульсом, он давно уже раскусил слабое место Лао Чжаня.

Итак, школа появилась, и теперь Сяо Хань стал зазывать в нее учителей со всего уезда. Отбирая учителей, Сяо Хань ориентировался на два параметра: эрудицию и ораторские способности. Ораторские способности подразумевали не искусство говорить, а искусство уходить от разговора. В итоге отбор прошли десять с лишним наставников, которые все как один оказались молчунами. Такой выбор вовсе не означал, что Сяо Ханю нравились косноязычные люди, просто он не хотел, чтобы они были столь же говорливы, как он сам. Ведь если они будут пересказывать его слова, им понадобится вовремя останавливаться, дабы не уходить в дебри личной интерпретации. Набрав наставников, Сяо Хань принялся искать по всему уезду учеников. И здесь у него также имелись свои критерии. Сяо Ханю не нужны были ребята, которые до этого вообще не ходили в школу. От поступающих требовался опыт пятилетнего обучения в какой-нибудь из частных школ. Поскольку целью Сяо Ханя все-таки было взрастить ораторов, он не хотел тратить время на преподавание базовых знаний. Ведь его могли понять лишь те, кто уже проучился пять лет. Отбор проходил как среди юношей, так и среди девушек. Основывая свою школу, Сяо Хань думал о преобразованиях в чиновничьей сфере. Предполагалось, что в будущем все отделы уездного ведомства будут возглавлять выпускники «Яньцзиньской новой школы». Поскольку Яньцзинь был уездом небогатым, он не мог взять на себя финансирование школы, и за обучение детей требовалось раскошелиться их родителям. И пусть условия Сяо Ханя были несколько абсурдными, но зачисление в ученики этой школы в будущем сулило чиновничью должность, поэтому многие местные богачи позабирали своих чад из частных школ и перевели их в «Яньцзиньскую новую школу». Поначалу все происходящее не имело никакого отношения к продавцу доуфу Лао Яну из деревни Янцзячжуан. Ведь в свое время он отдал Ян Байшуня и Ян Байли изучать «Луньюй» в частную школу Лао Вана только потому, что учеба там была дармовой, если не сказать дерьмовой. Но в школе Сяо Ханя за обучение требовалось платить, так что на таких условиях Лао Ян никогда бы не отправил Ян Байшуня и Ян Байли на учебу в уездный центр. В любом случае в его планы совершенно не входило, чтобы сразу двое его сыновей в будущем стали работать в уездной управе. Оставаясь дома готовить доуфу, они продолжали быть его учениками, а сделайся они какими-нибудь управленцами, так отца и вовсе уважать перестанут. Однако за пять первых дней после открытия новой школы Сяо Ханя Лао Ян вдруг изменил свои намерения. Но до этого он дошел не сам, его надоумил извозчик Лао Ма. Когда Лао Ма решил перестроить дома флигель, он пригласил к себе Лао Яна, чтобы тот приготовил для строителей свой доуфу. Когда доуфу был готов, уже наступил вечер. Лао Ма надеялся, что, уморившись за день, Лао Ян отправится отдыхать домой, к тому же между их деревнями было всего пятнадцать ли ходу. Однако Лао Ян, вывалившись из кухни, захотел еще поговорить по душам. А Лао Ма ничто так не пугало в отношениях с Лао Яном, как такие вот разговоры по душам, поскольку ничего общего у него с ним не было. Тем более что каждый такой разговор заканчивался одинаково. С тех пор как они познакомились, Лао Ма успел подкинуть Лао Яну не меньше ста разных идей, а вот от Лао Яна он слышал одну только ересь. Лао Ян был мастак отпускать грубые шутки, а вот на тонкие рассуждения его не хватало. Но больше всего напрягало то, что Лао Ян на людях так преподносил свою дружбу с Лао Ма, что казалось, они оба умные и ни в чем друг другу не уступают. К тому же сегодня Лао Ма утомился и хотел пораньше лечь спать, а перед сном у него имелась привычка немножечко играть на свирели. Эта привычка появилась после того, как он стал извозчиком. Вообще-то, работа извозчика ему совершенно не нравилась. Чего он только не перепробовал, чтобы сменить ремесло: был и укладчиком на стройке, и черепичником, и кузнецом, и каменщиком, но, не найдя занятия по душе, снова вернулся в извозчики. На этом месте он уже работал несколько десятков лет. Вернувшись в извозчики, он увлекся игрой на тростниковой свирели. Пока другие возницы подбирали к своей скотине словесные ключики, Лао Ма выводил мелодии на свирели. Окружающие думали, что Лао Ма таким образом выражает свою радость, а Лао Ма на самом деле просто пытался забыться. Если у других извозчиков скотина слушалась кнута, то у Лао Ма скотина слушалась лишь свирели своего хозяина, и никакой кнут не мог заставить ее двинуться с места. Со временем Лао Ма пристрастился играть на свирели еще и перед сном — точно так же некоторые не засыпают, пока не сделают два глотка водки. Со свирелью выходила похожая ситуация; только если скот она взбадривала, то Лао Ма, наоборот, убаюкивала. Вот так одна и та же свирель служила ему для разных нужд. Обычно Лао Ма не ложился рано, но нахлопотавшись за этот день, он так устал, что мечтал только, как бы поскорее выпроводить Лао Яна, поиграть на свирели и уснуть. Случись Лао Яну задержаться в обычный день, Лао Ма бы запросто ему сказал: «Какие еще могут быть разговоры? Я устал». Но поскольку Лао Ян целый день в поте лица готовил для него доуфу, Лао Ма ничего не оставалось, как сесть с ним во дворе под софорой и выслушивать его болтовню. Лао Яна несло на своей волне от одного к другому, но Лао Ма все пропускал мимо ушей. Потом непонятно как, но разговор вдруг зашел про новую школу Сяо Ханя. Лао Ян, развивая эту тему, все больше кипятился:

— Что это еще за школа? За нее еще и платить надо? А ежели нет денег, так вешаться прикажете?

Он так распалился, словно перед ним сидел и спорил сам Сяо Хань. Лао Ма по-прежнему оставался безучастным, однако он понимал, что если Лао Яна не заткнуть прямо сейчас, тот будет еще долго лить из пустого в порожнее. А лучшим способом заткнуть его было сказать что-нибудь незаурядное, чтобы тот, не в силах тут же переварить новую информацию, отправился бы переваривать ее домой, оставив Лао Ма в покое. Поэтому Лао Ма взял и рубанул:

— Неверно ты рассуждаешь.

— Это почему? — удивился Лао Ян.

— Мои дети уже выросли, а иначе я бы точно послал их в новую школу. Ведь разве обучение в этой школе в будущем не сулит место в уездной управе?

— Так о том и речь. Я не хочу, чтобы они попали в управу, пусть лучше вместе со мной делают доуфу.

Тогда Лао Ма стал втолковывать Лао Яну:

— Разве я уже не говорил, что крысиная жадность не дает тебе разглядеть что-то дальше собственного носа? А теперь я спрошу тебя: знаешь ли ты бывшего начальника уезда Лао Ху?

— Того самого столяришку? Который еще путал все судебные дела?

— Сейчас речь не про Лао Ху — чиновника, а про Лао Ху — столяра. Уйдя со службы, он занялся изготовлением мебели, сделает вещицу — продаст, и по новой. Казалось бы, один и тот же столик, но у других столяров он уходит за пятьдесят юаней, а у него — за семьдесят. Последний раз за сделанный им большой квадратный стол на восемь персон хозяин зернового склада «Источник изобилия» Лао Ли выложил аж сто двадцать юаней. А все почему?

Лао Ян растерялся:

— Потому что он отменный столяр?

— Может ли самоучка быть отменным столяром? Нет, все потому, что раньше он был начальником уезда. — Сделав паузу, он добавил: — В мире есть тысячи столяров, но среди них лишь один Лао Ху занимал пост начальника уезда. — Помолчав, он снова заговорил: — Сам по себе стол на восемь персон не ахти какое чудо, но в сочетании с именем бывшего начальника уезда этот стол тотчас превращается в уникальную вещь. — Лао Ма снова сделал паузу и заключил: — Так что, купив этот стол, Лао Ли выставляет напоказ не столько предмет мебели, сколько свою связь с начальником уезда. — Наконец он подытожил: — Если кто-то из твоих сыновей попадет на службу в уездную управу, это отнюдь не станет помехой для изготовления доуфу. Разве после возвращения сына к семейному промыслу твой доуфу не будет ждать та же участь, что и стол на восемь персон, который изготовил Лао Ху?

После такой убедительной речи Лао Ян словно прозрел: извозчик Лао Ма был намного дальновиднее, чем он. Вообще-то, Лао Ма говорил все это для отвода глаз, просто чтобы заткнуть Лао Яна, но Лао Ян уже так привык к его полезным советам, что принял все за чистую монету. Поэтому уже не ради учебы детей и не ради их будущего, а ради своего доуфу Лао Ян все-таки определился в пользу «Яньцзиньской новой школы» Сяо Ханя. Но поскольку обучение в ней было платным, Лао Ян решил послать туда только одного из своих сыновей. Так или иначе, будущая работа сына в уездной управе должна была сослужить добрую службу их семейному промыслу. Если бы перед Ян Байшунем и Ян Байли не замаячила радужная чиновничья перспектива, то никто из них не захотел бы ехать в «Яньцзиньскую новую школу», чтобы подвергать себя повторным страданиям, которые они уже испытали в частной школе Лао Вана. Но тут речь шла о чиновничьей службе в уездной управе, хотя такой гарантии никто и не давал. И все же при благоприятном раскладе человек автоматически попадал в круг избранных мира сего. Но важнее всего было то, что это давало возможность покинуть дом, разом избавившись и от доуфу, и от отца. Лелея эту мечту, Ян Байшунь прежде хотел сбежать к похоронному крикуну Ло Чанли, а Ян Байли — к слепому гадателю Лао Цзя. И хотя эти пути для них теперь оказались перекрыты, перед ними открылся новый путь, суливший службу в уездной управе. В конце концов, служба в управе могла раз и навсегда избавить их и от отца, и от его доуфу. Таким образом, можно сказать, что как Лао Ян, так и его сыновья грезили «Яньцзиньской новой школой» именно из-за доуфу. Поэтому если раньше, обучаясь в частной школе, оба брата лезли из кожи вон, чтобы только досадить учителю, то теперь они вдруг оба загорелись желанием попасть в «Яньцзиньскую новую школу». Но решение о том, кого именно туда послать, должен был принять Лао Ян. И тут впервые в своей жизни оба сына стали наперебой стараться угодить ему. Лао Ян, хоть и готовил доуфу, есть его не любил, ему нравилось что-нибудь из того, на что не приходилось тратиться, к примеру вороньи яйца. Так что теперь Ян Байшунь просыпался ни свет ни заря и отправлялся к реке, где выбирал штук семь вязов, с которых собирал для Лао Яна вороньи яйца. А едва спускались сумерки, к Лао Яну с тазиком горячей воды спешил Ян Байли:

— Папа, ты целый день мотался со своим доуфу, скорее разувайся, попаришь ноги.

В такие минуты продавец доуфу Лао Ян снова восхищался советами Лао Ма, хотя, приняв решение вместо обоих сыновей послать учиться одного, он и сам оказался не промах. Ведь пошли он их обоих, они восприняли бы это как должное, а так они попали в зависимое положение. Но кого же ему стоило выбрать? Продавец доуфу Лао Ян снова озадачился; тогда он опять поспешил за советом к Лао Ма в деревеньку Мацзячжуан. Лао Ма, помнится, ляпнул свой совет просто так, чтобы поскорее избавиться от общества Лао Яна, он и не думал, что тот все примет всерьез и начнет к нему приставать пуще прежнего. Понимая, что сам дал ему такой повод, Лао Ма, делать нечего, был вынужден вести Лао Яна дальше в эти непролазные дебри. Пойди Лао Ма на попятную, ему самому лишь хуже будет, потому как Лао Ян от него уже не отстанет. Поэтому Лао Ма спросил:

— Кто из них умнее, а кто глупее?

Лао Ян, погладив щетину, ответил:

— Если выбирать по уму, то средний умнее. Младший у меня — дуб дубом.

Средним был Ян Байшунь, а младшим — Ян Байли. Тут Лао Яна словно осенило и, хлопнув себя по ляжке, он выпалил:

— Раз средний умнее, так, стало бы, его и послать.

Лао Ма на это покачал головой:

— Посылать надо как раз тупого.

Лао Ян удивился:

— Как так? Разве в учебе не нужен ум?

— Ум в учебе, конечно, нужен, но в твоем случае на роль ученика подойдет все-таки тот, что тупее. Человек — что птица, если с головой у него все в порядке, то, едва у него окрепнут крылья, он сам улетит из гнезда. Если же мозгов у него нет, то его придется выталкивать насильно, а он еще и назад возвратится. — Помолчав, Лао Ма добавил: — К тому же вспомним, для чего ты прочишь его в ученики, а потом в чиновники? Для того, чтобы он вернулся и продавал доуфу. Умного доуфу не удержит, а вот тупой сам к нему прилетит.

Лао Ян прозрел и в который раз подивился мудрости Лао Ма. Но у него родился еще один вопрос:

— Но если я отправлю младшего, то что я отвечу среднему?

— Когда нужно выбрать одного из двух, следует тянуть жребий.

— А вдруг жребий выпадет среднему, а не младшему?

Тут Лао Ма даже плюнул:

— Я смотрю, не младший сын у тебя тупой, а ты сам.

Лао Яна снова осенило. Когда Лао Ян вернулся от Лао Ма, сыновья стали тянуть жребий. Дело было вечером, в чашку положили две бумажки. Лао Ян взял чашку в руки, как следует помотал ее и перевернул на стол вверх дном. Наконец, убрав чашку, он произнес:

— Тяните. Что вытянете, то и получите. И на меня никому жаловаться не придется.

Ян Байшунь и Ян Байли несколько оробели. Оробев, они не решались сделать выбор вперед другого, а потому развели церемонии. Ян Байшунь предложил:

— Давай, братец, тяни первый.

Но Ян Байли запрятал руки в рукава.

— Ты ведь старший, ты и тяни. А если откажешься, то хоть отруби мне руку, все равно не полезу первым.

Пришлось Ян Байшуню тянуть первому. Он взял бумажку и развернул. Там было написано «не едет». Из этого следовало, что на второй бумажке было написано «едет». Ян Байли отвесил Ян Байшуню поклон и сказал:

— Так, значит, старший брат мне уступает.

Таким образом Ян Байшунь остался дома готовить доуфу с Лао Яном, а Ян Байли отправился в уездный центр в «Яньцзиньскую новую школу».

5

В феврале Ян Байшунь стал готовить доуфу вместе со своим отцом Лао Яном, но уже спустя месяц устроил бунт. Он взбунтовался не только из-за того, что терпеть не мог Лао Яна и его доуфу, но еще из-за того, что узнал правду о том, как его младший брат попал в «Яньцзиньскую новую школу». Готовить доуфу вместе с Лао Яном остался еще и старший брат Ян Байшуня, Ян Байе. Как-то рано утром братья вышли из дома, чтобы отправиться со своим товаром по разным деревням. Старший, Ян Байе, пошел на восток, а Ян Байшунь отправился на запад. Вообще-то, вместе с Ян Байшунем должен был пойти Лао Ян, по дороге тот хотел, с одной стороны, рассказать о том, как правильно продавать доуфу, а с другой — обучить Ян Байшуня игре на барабане. Ведь, продавая доуфу, Лао Ян не просто беспорядочно колошматил по своему барабану, а выводил определенные ритмы, причем свои для каждого вида доуфу. У них в ассортименте были зрелый доуфу, нежный доуфу, пласты из доуфу, соломка из доуфу, а иногда еще и бобовая гуща — и на каждый товар имелся свой ритм. Так что, заслышав барабанный бой, народ сразу понимал, что именно принес им сегодня продавец доуфу Лао Ян. Чтобы хоть мало-мальски освоить его мастерство барабанного боя, следовало потратить не меньше месяца, а то и двух. Однако Ян Байшуню не нравилось бить в барабан, он хотел зазывать покупателей на манер похоронного крикуна Ло Чанли. Лао Ян же терпеть не мог зазывных криков и горой стоял за барабан, и на этой почве они каждый день ссорились. Через полмесяца, выйдя из себя, Лао Ян стал отчитывать сына:

— Ты всего два дня как продаешь доуфу, а уже порядки надумал менять, вот изменник! — Тут же, отложив барабан в сторону, он сказал: — Я ведь не то чтобы против зазывных криков, не в этом дело, но ты попробуй крикнуть хоть пару раз.

Услышав, что отец не против, Ян Байшунь возрадовался. Побоявшись реакции окружающих, он вышел за деревню, встал лицом к полю, вытянул шею и, подражая Ло Чанли, закричал:

— Продается доуфу… Янцзячжуанский доуфу… Зрелый доуфу, нежный доуфу, пласты из доуфу, соломка из доуфу, а также бобовая гуща…

Его выкрики напоминали верещание резаного петуха. Лао Ян даже прыснул со смеху. Ян Байшунь и сам понял, что его выкрики сильно отличаются от траурных выкриков Ло Чанли. Голос Ло Чанли был похож на рев тигра в лесистых горах, в нем звучали строгость, величие и порядок. Но почему же у Ян Байшуня голос звучал так, словно он что-то украл? Сначала он решил, что ему просто не дано зазывать покупателей, но спустя несколько дней он понял, что характер крика зависит от сути происходящего: ведь у одного крикуна имелось лишь несколько цзиней[28] доуфу, а у другого — настоящий покойник. Вот если бы, продавая доуфу, можно было зазывать покупателей таким же голосом, как на похоронах, тогда — другое дело. Однако такая мысль не обрадовала Ян Байшуня, лучше было остаться при барабане Лао Яна. Ведь барабанный ритм хотя бы берег глотку.

Итак, Лао Ян в этот день должен был идти продавать доуфу вместе с Ян Байшунем, но накануне, поехав на своем ишаке в деревню Цюцзячжуан за соей, он на обратном пути попал под ливень. Самому Лао Яну от этого ничего не сделалось: встал с утречка как огурчик, а вот ишак его носом захлюпал да стал дрожать как осиновый лист. Лао Ян матюгнулся на него пару раз и потащил в поселок к ветеринару Лао Цаю. Этот Лао Цай был не кто иной, как Цай Баолинь — шурин цирюльника Лао Пая. Цай Баолинь подбирал лекарства людям, а заодно осматривал скотину. Так Ян Байшунь, оставшись без провожатого, в одиночестве побрел продавать доуфу на запад от деревни. Он миновал уже несколько деревень, время от времени ударяя в барабан. Ритмы он отбивал нечеткие, можно сказать, беспорядочные, да и душа у него не лежала продавать доуфу, поэтому вместо барабанного боя выходило черт-те что. Все вокруг понимали, что мимо проходит продавец доуфу из деревни Янцзячжуан, но никто не мог понять, какой именно товар он сегодня предлагает. В итоге, обойдя к полудню деревень восемь, Ян Байшунь смог продать лишь несколько цзиней зрелого доуфу и несколько цзиней пластов из доуфу. При этом нежный доуфу, соломка из доуфу и бобовая гуща остались в полной неприкосновенности. Ян Байшунь присел у деревеньки Сецзячжуан, перекусил лепешкой и отправился дальше, пока не дошел до деревни Мацзячжуан. Там ему с торговлей тоже не повезло; он протарабанил там полдня, но за все время продал лишь три цзиня бобовой гущи. И тут ему встретился кожевник Лао Люй из деревни Мацзячжуан, который с тазиком клея проходил мимо. Увидав Ян Байшуня, он остановился.

— Эй, парень, что-то ты больно скоро коробейником заделался.

Ян Байшунь, признав Лао Люя, правдиво ответил:

— Сегодня — исключение, отец повел ишака к сельскому ветеринару. — Указывая на тележку с поклажей, он спросил: — Что вы, дедушка, сегодня брать будете?

Но Лао Люй продолжал выяснять свое:

— А ведь у тебя вроде младший брат был? Вы еще вместе ходили в частную школу, чем он сейчас занимается?

— Отправился на учебу в уездный центр.

— Вы же братья, почему он отправился на учебу, а ты остался продавать доуфу?

Ян Байшунь, зелень зеленая, взял и выложил Лао Люю все подробности о том, как они дома тянули жребий. Он никак не ожидал, что Лао Люй, выслушав его, усмехнется, отставит в сторону тазик с клеем и скажет в ответ:

— А ты, парень, оказывается, плохо мозгами шевелишь, раз остался продавать доуфу.

Ян Байшунь понял, что Лао Люй на что-то намекает, и спросил:

— Дедушка, а что вам известно?

Лао Люй огляделся по сторонам и, убедившись, что вокруг ни души, во всех подробностях поведал Ян Байшуню о том, как продавец доуфу Лао Ян обсуждал с извозчиком Лао Ма тонкости жеребьевки. Все это время Ян Байшунь считал, что ему просто не повезло со жребием, по которому ему предписывалось всю свою жизнь готовить доуфу. А тут оказалось, что Лао Ян, Лао Ма и Ян Байли совместно обстряпали дельце, заготовив для жеребьевки бумажки с одинаковой надписью: «не едет». Когда Ян Байли попросил Ян Байшуня тянуть жребий первым, Ян Байшунь, естественно, вытянул «не едет». Оставшуюся бумажку Ян Байли уже не раскрывал, а потому стал тем, кто «едет».

Кожевник Лао Люй рассказал все это Ян Байшуню не потому, что терпеть не мог продавца доуфу Лао Яна, а потому, что у него имелись старые счеты с извозчиком Лао Ма из деревни Мацзячжуан. Лао Люй содержал кожевенную лавку, в которой, кроме того, что дубил кожу, еще и предлагал товары из нее. Он изготавливал овчинные тулупы, брюки на овчинной подбивке, меховые сапоги, а еще плетки, седла, узду и другие вещи из коровьей, ослиной и лошадиной шкур. Говоря о старых счетах, следует заметить, что Лао Люй и Лао Ма меж собой никогда не дрались и не ругались, обманывать тоже никто никого не обманывал. Но оказалось, что среди двух с лишним тысяч жителей деревни Мацзячжуан самыми умными были лишь двое: извозчик Лао Ма и кожевник Лао Люй. Однако каждый из этих умников был сам себе на уме, так что они стали соперниками. На людях они величали друг друга братьями, Лао Ма покупал у Лао Люя плетки и узду, а в позапрошлом году даже купил у него овчинный тулуп; Лао Люй, в свою очередь, делал ему скидки. Но за спиной они то и дело вставляли друг другу палки в колеса. Вот и сегодня, встретив Ян Байшуня, Лао Люй взял и воспользовался удобным случаем.

По правде говоря, историю про жеребьевку в семействе Янов разболтал вовсе не Лао Ма. Это сделал сам Лао Ян, когда в прошлый раз приходил в деревню Мацзячжуан продавать доуфу. Тем самым он хотел подчеркнуть свою дружбу с Лао Ма, показать, что он с ним на короткой ноге. Лао Люй же, пересказывая эту историю, хотел досадить вовсе не Лао Яну, а Лао Ма. Ян Байшунь, узнав правду, испытал настоящий шок, но злился он не на извозчика Лао Ма, а на своего отца, Лао Яна. Он и раньше-то не считал его за порядочного человека, но не думал, что тот окажется настолько гнилым. Ян Байшунь разом опрокинул свою тележку вверх дном, так что весь его товар оказался на земле, превратившись в сплошную бобовую гущу. Лао Люй так испугался, что поспешил удалиться. Ян Байшунь, который ненавидел Лао Яна, теперь возненавидел и своего брата Ян Байли. Как-то раз позапрошлым летом, когда они оба еще изучали «Луньюй» в сельской частной школе Лао Вана, тому понадобилось съездить в уездный центр на ярмарку. Дав ученикам задание, Лао Ван оставил присматривать за ними свою жену Инь Пин. Но едва Лао Ван ступил за порог, Инь Пин последовала его примеру и ушла чесать язык по соседям. Перед уходом она закрыла классную комнату на наружный засов. Однако это ни для кого не стало преградой. Поскольку классная комната была устроена на месте бывшего коровника, в его задней стене имелось несколько проемов, откуда раньше вычищали навоз. Так что ученики все как один повылазили наружу и побежали купаться на речку. Пока все плескались около берега, Ян Байли решил выпендриться и, размахивая руками, отправился вброд на середину реки. Вдруг послышался всплеск, и он, провалившись в яму, ушел с головой под воду. Остальные мальчишки, испугавшись, стали выбираться на берег и убегать. Лишь Ян Байшунь, который и плавать-то нормально не умел, бросился в воду спасать родного брата. Вытаскивая Ян Байли из речки, он и сам чуть не утоп. И вот сейчас тот отплатил ему черной неблагодарностью, устроив за его спиной такие козни. Наконец, Ян Байшунь возненавидел и извозчика Лао Ма из деревни Мацзячжуан. Ведь сам Ян Байшунь никогда с ним не враждовал, почему же тот сговорился с Лао Яном против него? Но ненавистнее всего была мысль о том, что все уже было «обстряпано» и ничего нельзя повернуть вспять. Полдня злой Ян Байшунь просидел на улице в деревне Мацзячжуан, а когда стемнело, взял пустую тележку и пошел обратно в свою деревню Янцзячжуан. Едва он зашел во двор дома, как тут же наткнулся на Лао Яна. Тот только что вернулся из поселка от ветеринара и теперь выколачивал из одежды пыль. Увидав сына с пустой тележкой, он радостно воскликнул:

— Научился выдавать ритмы? Продал все подчистую?

Когда они продавали доуфу с Лао Яном, сбыть товар целиком им не удавалось даже под непрерывные барабанные ритмы. Иногда удавалось продать половину, иногда больше половины, но все равно у них хоть понемногу, но оставалось каждого вида доуфу. И дело тут было даже не в продавцах, а в покупателях, так что объем продаж за день всегда оставался загадкой. В это время со своей тележкой прикатил и старший из братьев, Ян Байе. Целый день он продавал доуфу, уходя к востоку от деревни, но в его тележке осталось еще целых пять узелков с товаром. Не обращая внимания на слова Лао Яна, Ян Байшунь со всей дури двинул свою тележку в глинобитную ограду, так что с той посыпалась земля, после чего направился в свою комнату и с грохотом захлопнул за собой дверь. Когда его звали на ужин, он не пришел, и когда ранним утром его стали звать молоть соевые бобы, он тоже не откликнулся. Лао Ян понял, что что-то стряслось. Позавтракав, Лао Ян в одиночестве отправился со своей поклажей на запад и по пути выспрашивал, как вчера продавал доуфу его сын. И только дойдя до деревни Мацзячжуан, он понял, что история с жеребьевкой вылезла наружу. Но ведь все это он разболтал сам, так что вины извозчика Лао Ма тут не было. Виноват лишь кожевник Лао Люй, который из-за личной неприязни к Лао Ма сдал Лао Яна с потрохами. Целый день проходив по деревням со своим товаром, Лао Ян наконец вернулся в деревню Янцзячжуан. Зайдя во двор, он отставил тележку и направился в комнату к Ян Байшуню. Тот все еще лежал на своей кровати, рядом с ним наготове стояла длинная скалка. Увидав Лао Яна, Ян Байшунь резко сел, схватил скалку и волком уставился на Лао Яна. Тогда-то Лао Ян и сообразил, что на сей раз дело приняло серьезный оборот. Обычно, когда разгоралась ссора, без разницы по чьей вине, все заканчивалось тем, что Лао Ян привязывал Ян Байшуня к финиковому дереву, отделывал его по полной программе, после чего инцидент считался исчерпанным. Сначала Лао Ян решил действовать по уже отработанной схеме и снова как следует отделать сына, тем самым все уладив. Но заметив настрой Ян Байшуня, он понял, что тот в долгу не останется, поэтому Лао Ян струсил. Но струсил он вовсе не потому, что боялся не справиться с Ян Байшунем, а потому, что все это грозило вылезти наружу, выставив его посмешищем в глазах людей. Досадуя на свой неуемный язык, который разболтал историю о жеребьевке, Лао Ян не стал наказывать Ян Байшуня. Вместо этого, расплывшись в улыбке, он завел с ним разговор о младшем сыне Ян Байли.

— Ведь зачем я его отдал в «новую школу»? Чтобы, отучившись там, он вернулся домой делать доуфу. — Помолчав, он добавил: — А ты не переживай. Не поехал учиться, зато эти два года, пока ты будешь делать доуфу, не пройдут для тебя даром. С завтрашнего дня начнешь получать по десять процентов от своей выручки. Поднакопишь деньжат, а там года через два женишься. — Лао Ян понизил голос: — Младший об этом ничего не узнает. — Тут его голос опустился до шепота: — Я даже старшему ничего не скажу, потому как он трудится за просто так.

Продавец доуфу Лао Ян был уверен, что план его сработает, однако Ян Байшунь, зарывшись с головой под одеяло, отвернулся от отца и не обращал на него никакого внимания. Так он провалялся в кровати еще один день, лишь вечером встал поужинать, после чего снова завалился спать. На следующее утро, когда настала пора идти молоть бобы, он встал, но вовсе не для того, чтобы молоть бобы. Сделав вид, что пошел в туалет, он перелез через заднюю стену двора и сбежал из дома. Наконец-то у Ян Байшуня появились и возможность, и причина покинуть Лао Яна вместе с его доуфу. Поэтому едва ему представился случай, Ян Байшунь готов был бежать хоть куда, причем без всякого сожаления. Покинув родную деревню, он неизбежно столкнулся с трудностями. Ведь двое суток напролет он только и делал, что злился, у него была одна мысль — уйти, но вот куда именно, он придумать не успел. Поэтому сейчас, когда он в сердцах ушел из дома, никак не мог определиться, куда же в этой огромной Поднебесной ему направить свои стопы. Раньше он мечтал вместе с Ло Чанли распоряжаться на похоронах, но этому никто не учил. Потом он решил наняться к богачу Лао Фаню работать в поле, ведь все-таки он ходил в его частную школу, да и к тому же этот Лао Фань хорошо относился к своим работникам. Но Ян Байшуня страшила работа в поле, где день-деньской ему бы пришлось под палящим солнцем заниматься бесконечной жатвой. Поэтому он стал мечтать о каком-нибудь ремесле. Ведь собственное ремесло спасало от любых невзгод. Однако кроме производства доуфу Ян Байшунь ничего другого не умел, как и других ремесел не знал. Миновав пять ли пути, он так и не определился, в какую же сторону ему следует податься. И тут он неожиданно вспомнил про своего младшего дядю по материнской линии, Лао Иня, который торговал солью. Лао Инь обзавелся участком с солончаковой почвой и взял к себе в помощь нескольких учеников. Ежедневно собирая и обрабатывая сырье со своего участка, Лао Инь развозил его на тележке по окрестным деревням. В отличие от продавца доуфу Лао Яна, Лао Инь зазывал своих покупателей звонким голосом. Появляясь в какой-нибудь деревне, Лао Инь начинал кричать: «Соль и сода — что надо, Лао Инь из Иньцзячжуана!» И хотя производство соли и соды также требовало находиться под солнцем, но по сравнению с той же жатвой все-таки считалось ремеслом. А главное, у продавцов этого товара имелся свой зазывной крик, и пусть этому крику было далеко до похоронных выкриков Ло Чанли, однако и у него имелась своя изюминка. Лао Ян всегда призывал своих покупателей с помощью барабана, он тарабанил уже более двадцати лет, поэтому что-то менять здесь было уже сложно. А Лао Инь с самого начала зазывал покупателей выкриками. Занимаясь этим уже больше двадцати лет, он под стать своим выкрикам сделался солидным и обстоятельным. И хотя его выкрики не шли ни в какое сравнение с похоронными, определенный шарм в них был. Во время родственных визитов Ян Байшуню уже приходилось видеть младшего дядю Лао Иня, поэтому он и вознамерился пойти к нему под крышу в деревню Иньцзячжуан. Третий дядя Лао Инь был плешивым, а едва у человека появляется плешь, у него тут же начинает портиться характер. Ян Байшунь собственными глазами видел, как однажды, когда один работник по неосторожности запустил соляную воду в резервуар с содовой, Лао Инь тут же схватил совковую лопату и, недолго думая, набросился с ней на беднягу, оставляя на его голове ссадины, и тот, не смея вытереть кровь, бросился исправлять свой промах. Поэтому в душе Ян Байшунь несколько трусил. Но поскольку ничего другого он придумать не мог, для начала решил отправиться к Лао Иню. От деревни Янцзячжуан до деревни Иньцзячжуан было семьдесят ли, поэтому Ян Байшунь широким шагом пошел в выбранном направлении. От деревни Янцзячжуан он добрался до деревни Лицзячжуан, от деревни Лицзячжуан он добрался до села Фэнбаньцзао, от села Фэнбаньцзао он добрался до села Чжанбаньцзао, пока, наконец, не наступил вечер. Ян Байшунь проделал путь в пятьдесят ли, а потому несколько утомился и проголодался, поэтому в селе Чжанбаньцзао он решил передохнуть, а заодно и попросить у кого-нибудь поесть. Дойдя до центра села, он заметил под раскидистой софорой на берегу пруда толпу местных жителей, которые собрались побрить свои головы. Сквозь народ был виден поднимающийся от таза цирюльника пар. И вдруг, увидав самого цирюльника, коим оказался Лао Пай из деревеньки Пайцзячжуан, Ян Байшунь живо придумал отличный план. Ян Байшунь хлопнул себя по башке: он перебрал столько ремесел и при этом начисто забыл про цирюльника Лао Пая. Все те, про кого он вспоминал, его не вдохновляли, зато теперь перед ним нарисовался совершенно неожиданный вариант. Вот уж точно: что искалось с большим трудом, вдруг нашлось само. Тогда Ян Байшунь решил открыто попросить Лао Пая, чтобы тот взял его в ученики. И хотя мастерство цирюльника не приравнивалось к серьезным ремеслам, волосы у людей растут каждый день, а значит, о доходах можно было не беспокоиться. К тому же, по сравнению с добытчиками соли и соды, которые день-деньской трудились на самом пекле, цирюльники вместе со своими клиентами могли укрыться в прохладной тени. Более того, Лао Пай был с ним уже знаком после того, как подобрал его в деревне Янцзячжуан и отвел в поселок в харчевню Лао Суня. Можно сказать, Ян Байшунь уже проверил его в беде. Теперь он уже настолько успокоился, что даже забыл про еду. Однако пока Лао Пай, облепленный клиентами, работал, Ян Байшунь все равно не мог взять и подойти к нему со своей просьбой, поэтому он сбросил обувь и уселся поодаль. Он ждал, пока жители села Чжанбаньцзао один за другим отходили от цирюльника с обновленными прическами. Людей становилось все меньше, наконец на скамеечке остался один клиент со шрамами на веках, пожелавший сбрить ресницы[29]. Окончив процедуру, Лао Пай стал собирать свои принадлежности. И только когда он уже завернул в свое полотенце бритву, ножницы, механическую машинку для стрижки, гребешки, щеточки, оселок и прочий инвентарь, Ян Байшунь приблизился к нему и громко поприветствовал:

— Дядюшка!

Лао Пай, утомившись за долгой работой, убирал свои инструменты, прикрыв глаза, а тут он встрепенулся и спросил:

— Тебя еще не побрил?

— Дядюшка, не узнаете меня? — спросил в ответ Ян Байшунь.

Лао Пай посмотрел на Ян Байшуня, но так и не признал его.

— Вы как-то спасли мне жизнь, — напомнил Ян Байшунь. — Два года назад.

Следом он стал рассказывать про тот самый вечер, про гумно в деревне Янцзячжуан, про харчевню и даже про две большие миски лапши с бараниной. Тогда Лао Пай все вспомнил. И хотя Ян Байшунь говорил, что Лао Пай спас ему жизнь, тот в душе понимал, что на самом деле это Ян Байшунь его спас, удержав в тот день от убийства. Убей Лао Пай в тот вечер человека, разве мог бы он сейчас заниматься своим ремеслом? Поэтому Лао Пай тут же горячо отозвался:

— Как ты здесь очутился? У тебя здесь родственники?

Ян Байшунь замотал головой. Он стал подробно пересказывать все свои перипетии после их расставания в харчевне Лао Суня: как была распущена частная школа Лао Вана, как в уездном центре открыли «Яньцзиньскую новую школу» и как его отец Лао Ян, извозчик Лао Ма и младший брат Ян Байли вступили против него в тайный сговор; как он потом все это обнаружил и решился покинуть отчий дом. Когда Ян Байшунь закончил, Лао Пай уже понял, к чему он клонит, и невольно принялся вздыхать. Ян Байшунь, всхлипывая, сказал:

— Дядюшка, мне все равно некуда податься, возьмите меня к себе в ученики.

Лао Пай так и замер:

— Неожиданно все это.

С этими словами он раскурил свою трубку и углубился в размышления. Прошло достаточно много времени, прежде чем он дал свой ответ.

— На сей раз я тебе не помощник.

Ян Байшунь растерялся, а тот продолжал:

— Не то чтобы я не хотел тебе помочь. Мне-то как раз нужен подмастерье, да только я сам себе не хозяин.

Ян Байшунь знал, что Лао Пай боится своей жены, поэтому такое серьезное решение тот не мог принять без ее ведома. Только было Ян Байшунь хотел открыть рот, как Лао Пай, предваряя его вопрос, пояснил:

— Жена тоже заставляла меня взять подмастерье, да только мой подмастерье, проработав полгода, в прошлом месяце сбежал.

— Дядюшка, но раз я сам к вам прошусь, то уж точно не сбегу.

Лао Пай огляделся по сторонам.

— Того ученика я взял не просто с улицы — это был племянник моей жены.

Ян Байшунь понимающе отозвался:

— Сбежал, так это его проблемы, вы здесь ни при чем.

Лао Пай загадочно улыбнулся.

— Как это ни при чем? Очень даже при чем. Я знал, что задумала моя жена. Она боится, что, занимаясь своим ремеслом на стороне, я наведываюсь к своей старшей сестре, а кроме того, она боится, что я откладываю заначку на случай побега. Мало того, что я дома нахожусь под ее давлением, не мог же я допустить, чтобы за мной следили еще и за порогом. Поэтому я решил отплатить ей той же монетой. Ее племянника я не бил и не ругал, я всего лишь не обучал его тонкостям ремесла. Поэтому едва он приступал к работе, то тут же ранил клиента, а кто такое будет терпеть? Как-то раз в деревне Гэцзячжуан он до крови изрезал корзинщика Лао Гао. Тот вскочил со своего места и залепил ему хорошую оплеуху. Такие случаи повторялись каждый день, поэтому естественно, что племянник сбежал.

Ян Байшунь еще больше проникся пониманием, а Лао Пай продолжал:

— Боюсь, что если сейчас, не выдержав паузы, я тут же возьму в ученики другого, то выдам себя с головой.

Выслушав исповедь Лао Пая, Ян Байшунь уже не смел озадачивать его дальше.

— Дядюшка, раз такое дело, я сначала пойду в деревню Иньцзячжуан и попрошусь к своему дяде, который занимается солью. Я лишь побаиваюсь его странного нрава, чуть что — бросается на людей с лопатой.

— Ты уж потерпи немного, как только тут все уляжется, мы с тобой еще потолкуем.

Когда они закончили разговор, солнце уже скрылось за верхушками гор. Лао Пай собрался назад в деревню Пайцзячжуан, а Ян Байшунь решил продолжить свой путь в деревню Иньцзячжуан. Ян Байшунь взял коромысло Лао Пая, и они вместе вышли из села Чжанбаньцзао. По дороге они говорили о том о сем, пока не дошли до развилки, у которой им надлежало расстаться. Ян Байшунь водрузил на плечо Лао Паю его коромысло. Тот, пройдя со своей ношей пару шагов, вдруг обернулся:

— Скажи-ка, а ты умеешь управляться с ножом?

Ян Байшунь остановился и испуганно спросил:

— Нужно, чтобы я кого-то убил?

Лао Пай засмеялся:

— Ну, не кого-то, а свинью.

Ян Байшунь так и замер.

— Я этого никогда не делал.

Лао Пай снова подошел к нему и поставил коромысло на землю.

— Было бы здорово, если бы ты смог забивать скотину.

— Почему?

— В деревне Цзэнцзячжуан живет мой хороший друг Лао Цзэн. В прошлый раз он мне жаловался, что уже стар и хочет взять к себе ученика, но не может найти подходящего человека. — Сделав паузу, он продолжил: — Жена у него умерла, так что он сам себе хозяин. — И тут же за метил: — Хотя каждый день он кого-нибудь да забивает, характер у него от этого не испортился.

Ян Байшунь до этого никогда не забивал свиней, но, оказавшись в безвыходной ситуации и к тому же услыхав про добрый нрав Лао Цзэна, радостно воскликнул:

— Дядюшка, я согласен!

Лао Пай тоже обрадовался:

— Ну, вот и порешили, тогда пойдем прямо сейчас в деревню Цзэнцзячжуан.

Ян Байшунь снова взял коромысло со скарбом Лао Пая, и они вместе отправились в деревню Цзэнцзячжуан.

А уже на следующий день Ян Байшунь стал учиться забивать свиней у забойщика Лао Цзэна. Но пока он находился у него в учениках, он не оставлял мысли, что в один прекрасный день сменит хозяина и пойдет учиться к Лао Паю мастерству цирюльника. Ведь Лао Цзэн был для него совсем чужим человеком, в то время как Лао Пай — испытанным в беде другом. Потом он несколько раз встречался с Лао Паем, но тот ни разу не поднимал с ним той темы. А спустя полгода, уже сблизившись с Лао Цзэном, Ян Байшунь как-то за откровенной беседой поделился с ним своими планами. Ян Байшунь думал, что Лао Цзэн на него осердится, но тот только улыбнулся:

— Какой же ты еще зеленый! Именно потому, что Лао Пай стал твоим другом, он никогда не возьмет тебя в подмастерья.

— Почему? — спросил Ян Байшунь.

— Ну а как хорошие друзья могут находиться в отношениях мастера и подмастерья?

Тут-то Ян Байшунь и прозрел. Он даже стал подозревать, что история, рассказанная Лао Паем в селе Чжанбаньцзао про племянника жены, была выдумана им как предлог, чтобы не брать его в ученики. Так что мнение о Лао Пае у Ян Байшуня разом поменялось.

6

Брат Ян Байшуня, Ян Байли, проучившись в «Яньцзиньской новой школе» с полгода, учебу прекратил. Но учебу он прекратил не из-за какого-то промаха. Плохое поведение и разгильдяйство, которые он демонстрировал в частной школе Лао Вана, когда изучал «Луньюй», были тут ни при чем. Он действительно не был усидчивым, однако в новой школе Сяо Ханя к неусидчивым относились спокойно. Здесь было достаточно, чтобы ученики внимательно слушали речи Сяо Ханя, за невнимательность же на уроках других учителей никого не ругали. Поэтому учебу Ян Байли прекратил не из-за собственных промахов, а из-за промахов начальника уезда Сяо Ханя. А у того эти самые промахи возникли вовсе не из-за «Яньцзиньской новой школы», а из-за того, что он своей болтовней разозлил губернатора провинции Хэнань, Лао Фэя, который заехал в уезд Яньцзинь во время осенней инспекции районов севернее реки Хуанхэ. Сопровождая Лао Фэя в течение целого дня, Сяо Хань ни на минуту не закрывал свой рот. Лао Фэй был родом из провинции Фуцзянь, отец его был немым. По этой самой причине в семье Лао Фэя говорили очень мало, со временем это настолько вошло в привычку, что Лао Фэй и сам вырос немногословным. Он считал, что для ежедневного общения вполне достаточно десяти самых необходимых фраз. Однако, приехав в уезд Яньцзинь, Лао Фэй за целый день вообще не произнес ни единого слова, зато Сяо Хань за это время наговорил три тыщи с лишним фраз. Ну а поскольку Сяо Хань говорил много, Лао Фэй узнал, сколько всего хорошего тот успел сделать: и открыть «Яньцзиньскую новую школу», которая действовала уже полгода, и прочитать там шестьдесят две лекции, то есть примерно по одной лекции каждые три дня. Сяо Хань был настолько опьянен собственными успехами, что вывалил перед Лао Фэем все свои достижения на новом месте. Уезд Яньцзинь подчинялся округу Синьсян, поэтому Лао Фэя в его инспекционной поездке сопровождал начальник Синьсяна Лао Гэн. Пока они находились в Яньцзине, Лао Фэй молчал, но, приехав на следующий день в Синьсян, за обедом они заговорили о поездке. Из восьми уездов, которые на тот момент подчинялись Синьсяну, Лао Фэй успел объехать пять. Насчет четырех он ничего не сказал, но когда разговор зашел о Яньцзине, Лао Фэй нахмурился:

— Кто назначил начальником этого Сяо Ханя?

Руководить уездом Сяо Ханя назначил как раз начальник Синьсянской управы Лао Гэн. Дело в том, что когда-то отец Сяо Ханя и Лао Гэн вместе учились в Японии в Нагойском техническом колледже управления и коммерции. Но почуяв в интонации Лао Фэя негативные нотки, Лао Гэн ответил:

— Прошел в результате отбора, только обычного отбора…

Тогда Лао Фэй продолжил:

— Лао Гэн, я не возьму в толк, как он со своим бахвальским красноречием смог подойти на роль начальника уезда? Управлять державою не сложнее, чем жарить рыбешку. Похвально, когда человек пятьдесят лет следует какому-нибудь одному слову, а этот за полгода успел прочитать шестьдесят две лекции. О чем он там вещает?

Лао Гэна даже пот от страха прошиб, он поспешил сгладить ситуацию:

— Да ни о чем, ни о чем не вещает.

— Предположим, что так. Но тогда во что превратятся его воспитанники? Если в его словах ничего нет, а говорит он лишь потому, что любит поговорить, то это доконает кого угодно. — Сделав паузу, он добавил: — Любовь к пустословию собьет учеников с должного пути. А если он уподобит их себе, то берегись. Может, он хочет, чтобы все в уезде стали такими же красноречивыми? Но если наши сородичи начнут без конца повторять заученное, то в Поднебесной наступит хаос.

Лао Гэн поспешил его успокоить:

— Я ему все передам, все передам.

Но Лао Фэй строго сказал:

— Легче сдвинуть с места горы и реки, чем изменить характер человека. Ведь ему уже скоро тридцать, не ребенок, послушается ли он? Мне кажется, ничего не получится. Хотя, может, у тебя имеются какие-то свои методы воздействия?

Тогда Лао Гэн вытер со лба испарину и ответил:

— Нет-нет, и мне с ним не справиться.

Так что уже на следующий день после того, как Лао Фэй уехал в Чжэнчжоу, Лао Гэн взял и снял Сяо Ханя с поста. На самом деле Лао Гэн отнюдь не подлаживался под губернатора провинции Лао Фэя. Само собой разумеется, что количество произносимых человеком слов никак не влияет на его умение быть хорошим начальником уезда. Более того, неустанная просветительская работа Сяо Ханя, его призывы ко всеобщему образованию и вовсе выделяли его как совершенномудрого. Пусть он бесконечно молол языком, зато не обнаруживал такой же свободы в действиях. В худшем случае его красноречие можно было расценивать лишь как человеческую слабость сродни той, что была присуща его предшественнику Лао Ху, который любил столярничать. Ведь Сяо Хань только болтал, но ничего не делал, а потому особо навредить не мог. Но, заметив серьезный настрой губернатора Лао Фэя, Лао Гэн испугался, что тот потом доберется до него самого, поэтому решительно и непоколебимо уволил Сяо Ханя. Сяо Хань, который прибыл в уезд Яньцзинь полный великих устремлений, никак не ожидал, что своим языком поставит крест на собственной карьере и спустя полгода ему придется поспешно ретироваться. Получив известие, он молниеносно ринулся в Синьсян, нашел там Лао Гэна и стал упрямо отстаивать перед ним свою правоту:

— Дядя, на каком основании меня сняли с поста начальника уезда? В чем моя ошибка? Вы можете привести какие-нибудь доводы?

Тут же он начал приводить Лао Гэну свои доводы. Начал он с перечисления сильных сторон европейцев, потом перешел на американцев, потом стал приводить в пример реставрацию Мэйдзи[30] в Японии, рассказал о пользе западных наук. Пока Сяо Хань не приставал к Лао Гэну со своими доводами, тот ему сочувствовал, но едва тот принялся перед ним выставляться, Лао Гэн утвердился в правильности своего решения уволить Сяо Ханя. Наконец Лао Гэн пресек его бесконечную болтовню:

— Дорогой мой племянник, ты все говоришь верно, и доводы твои верные, ошибка лишь в том, что ты родился не в том месте и не в то время.

Сяо Хань на какой-то момент потерял дар речи.

— Так мне стоило родиться в Европе, Америке или в Японии?

— Может, и не стоило рождаться именно там, но в Китае тебе бы следовало родиться в эпоху совершенномудрых, чтобы твои таланты оценили по достоинству.

— Выступая в школе со своими лекциями, я делал это не просто ради преподавания, а ради спасения нашего государства и нашей нации… — продолжил упорствовать Сяо Хань.

Лао Гэн нахмурился и снова попытался его урезонить:

— Так речь не о том, чтобы забросить тебя в период Сражающихся царств[31] простым учителем, а о том, чтобы ты как раз спасал государство и нацию. Спросишь, каким образом? Родившись в период Сражающихся царств, ты со своими дарованиями наверняка бы стал странствующим проповедником. И все исключительно благодаря твоему красноречию. Но только тогда тебе бы не пришлось растрачиваться на тупых учеников, тебя бы слушали почтенные правители. Что толку выступать перед детьми? Чтобы была какая-то польза, следует иметь подходящую аудиторию, разве не так? Если бы твои речи понравились правителям, у тебя бы оказалась печать канцлера одного из Шести царств[32] и ты бы непременно осчастливил своего дядю. А если бы не понравились, так быстро бы лишился своей башки. Дорогой племянник, я лишь хочу знать, смог бы ты, окажись во дворце да в тех условиях, быть таким же хорошим оратором?

Так Сяо Ханя еще никто не урезонивал, поэтому он окончательно потерял дар речи.

Когда Сяо Хань покинул уездный центр Яньцзиня и возвратился в Таншань, «Яньцзиньская новая школа» закончила свое существование, а ее ученики, как и в случае с частной школой Лао Вана, разбежались кто куда. Мечты Ян Байли и его однокурсников о том, что после окончания этой школы они получат место в уездной управе, потерпели крах, как и мечты Лао Яна о том, что его сын после работы в управе вернется к изготовлению доуфу. Когда школу распустили, Ян Байли сначала собрался было вернуться домой к отцу делать доуфу, но передумал. А передумал он не только потому, что, как и Ян Байшунь, терпеть не мог ни своего отца, ни его доуфу, но еще и потому, что за полгода он крепко сдружился с одним товарищем, которого звали Ню Госин. Ню Госина считали за главаря, поскольку его отец был директором Яньцзиньского чугуноплавильного комбината. Вообще-то Ян Байли и Ню Госин не были одногруппниками, но поскольку они оба мало интересовались западной наукой и учебой, предпочитая убегать с занятий, чтобы половить цикад, пострелять птиц да побродить с шайками, то, оказавшись близкими по духу, постепенно сошлись. Кроме ловли цикад и стрельбы в птиц из рогаток, им, как никаким другим пацанам, удавался тандем «заливальщиков». Выражение «заливать», которое встречается именно в яньцзиньском наречии, означает забаву, когда один человек поднимает любую тему, неважно, правдоподобную или нет, а другой ее подхватывает, после чего они передают друг другу словесную эстафету, пока не исчерпают всю историю. Если язык у рассказчиков подвешен хорошо, то исход истории будет до самого конца оставаться загадкой. Отличие «заливалок» от тех же лекций Сяо Ханя было в том, что последние по своей сути представляли просто бессодержательный словесный понос без надежды на спасение нации и государства. Сочинение небылиц с упоминанием конкретных лиц и событий зачастую превращалось в интереснейшую историю. Кроме лекций Сяо Ханя, никаких других занятий Ян Байли и Ню Госин не посещали. Пока учитель отворачивался к доске, они втихаря выбегали из класса, а там уже или ловили цикад, или подстреливали птиц, или «заливали». Учителя, которых подобрал Сяо Хань, все как один были молчаливы и не обращали внимания на шалопаев. Ян Байли сначала умел лишь ловить цикад да подстреливать птиц, «заливалки» были ему не по зубам. Однако через три месяца общения с Ню Госином он постепенно освоил и эту забаву. К примеру, Ню Госин начинал: «Повар Лао Вэй из харчевни „Обильный стол“ раньше был таким весельчаком, а последний месяц все что-то грустит да вздыхает. С чего вдруг?» Ян Байли, который сначала ничего не смыслил в «заливалках», отзывался в обычной манере: «Наверное, Лао Вэй задолжал кому-нибудь или поссорился с женой?» Ню Госин тотчас начинал кипятиться, ведь до такого ответа додумался бы всякий, а это никак не вписывалось в правила «заливалок». Вслед за этим Ню Госин начинал уже сам разыгрывать диалог, показывая на примере, как следовало отвечать: «Помнится, месяц назад к нам в город приезжала театральная труппа из провинции Хэбэй. Там играла одна актриса, в которую Лао Вэй влюбился. Эта труппа пробыла в Яньцзине полмесяца, и Лао Вэй не пропустил ни одной постановки. В общем, околдовала она его. Когда эта труппа направилась на гастроли в уезд Фэнцю, Лао Вэй направился следом. И все ради чего? Ради любовной интрижки. Потом как-то ночью Лао Вэй перелез через заднюю стену театрального дворика и пробрался за кулисы. Увидав, что перед одной из кроватей висит костюм его ненаглядной, он решил, что она спит там же. Тогда он аккуратненько примостился рядом, снял штаны и вытащил свое хозяйство, приготовившись к действу. Но кто бы мог подумать, что вместо актрисы там окажется охранник реквизита, в прошлом игравший военных персонажей! Он пустил в ход отработанный приемчик и одним махом сломал Лао Вэю руку. А Лао Вэй только спрятал руку в рукав, не смея и пикнуть. Вот почему все эти дни Лао Вэй работает исключительно правой рукой». Три месяца назад такие «заливалки» показались бы Ян Байли высшим пилотажем. Однако теперь он и сам поднаторел в этом деле. Пробуя свои силы, он принялся фантазировать: «Если вести речь про чары да колдовство, мне известна другая версия. Я слышал, что у Лао Вэя с детства имелась дурная привычка ночью бродить по кладбищу. Тридцать с лишним лет он совершал такие прогулки, и ничего, а в прошлом месяце он пошел на кладбище, и перед ним появился седовласый старец с бородой. Лао Вэй и раньше ходил на это кладбище, но никогда там никого не встречал, а тут вдруг откуда ни возьмись этот старец, подошел к нему и шепнул на ухо пару фраз. Лао Вэй кивнул в знак согласия. А начиная со следующего дня он загрустил. Бывало, тушит овощи, а сам горько плачет, да так, что слезы капают прямо в котел. На вопросы о том, что именно сказал ему тот старец, Лао Вэй не отвечает». Когда Ян Байли закончил рассказ, Ню Госин радостно похлопал его по плечу: «„Заливалка“ что надо!» И тут же подхватил: «Так вот оно что. А ведь хозяин харчевни Лао У приходится близким другом моему отцу. Он как-то жаловался, что его повар день-деньской все плачет да плачет. „К добру ли это?“ — думал он. Сначала даже хотел прогнать его, но тут дела в харчевне заметно пошли в гору. Народ валил туда не столько покушать, сколько подивиться на слезы Лао Вэя. Так и вышло, что тут уже Лао Вэй околдовал клиентов…» Где в этой истории правда, где вымысел, было уже не разобрать, но главное, что она вышла намного интереснее, чем то, что там произошло на самом деле. Получив свой кайф от «заливалок», Ню Госин мог вдруг сказать: «Пойду-ка я помочусь, что ли». А Ян Байли, даже если ему не хотелось, отвечал: «И я с тобой».

Итак, когда школу распустили, Ян Байли не захотел возвращаться в родную деревню к отцу, чтобы делать там доуфу. И Ню Госин тоже не представлял, как расстанется с Ян Байли, ведь найти хорошего партнера по «заливалкам» непросто. Да и вообще к ним хорошо подходило определение «задушевные друзья». Тогда Ню Госин пристал к своему отцу Лао Ню, чтобы тот принял Ян Байли подмастерьем на свой чугуноплавильный комбинат. Лао Ню, не в силах отвязаться от сына, согласился. Несмотря на громкое название, на чугуноплавильном комбинате Лао Ню было всего немногим больше десяти кузнецов, которые изготавливали косы, кухонные ножи, лопаты, серпы, мотыги, лемеха, сеялки, зубья для бороны, крепления для телег, печки для харчевен, ворота для магазинов, пищали для охоты на зайцев… В общем, производили здесь практически все то же самое, что и в сельской кузнице Лао Ли, но из-за большей площади и большего количества работников мастерская Лао Ню называлась комбинатом. Ян Байли за полгода своего пребывания на чугуноплавильном комбинате не выучился делать даже кухонной лопатки. Его настрой, как и во времена учебы у Лао Вана, а потом у Сяо Ханя, оставался далеким от дел насущных: целыми днями он только и думал о том, как бы половить сверчков, пострелять птиц да «позаливать». Но интерес к сверчкам и птицам у него постепенно угас, и он целиком отдался «заливалкам». В этом его интересы совершенно совпадали с интересами Ню Госина. Заметив, что Ян Байли совершенно не приспособлен для кузнечных дел, мастер назначил его разжигать печь. Но и с этим заданием Ян Байли справлялся абы как. Он не мог довести до ума даже уже изготовленную мастером косу. Мастер-хунанец, глядя на результат, только вздыхал да с хунаньским акцентом приговаривал: «Что такое неверный режим прокаливания? Вот вам и пожалуйста».

За полгода работы на комбинате Ян Байли достал уже всех. Лао Ню, убедившись, что работник из того действительно никудышный, решил от него избавиться. Лао Ню было не жаль расстаться с ним, а Ню Госину — жаль, и в знак протеста он даже разбил дома напольные часы.

— Мне все равно, что он бездарь, я только боюсь, что со временем он и тебя испортит, — убеждал его отец.

— Если уж на то пошло, то я первый его испортил. Хочешь прогнать его — пожалуйста, но куда пойдет он, туда и я.

Лао Ню тяжело вздохнул, но делать было нечего, пришлось ему перевести Ян Байли из цеха и оформить на проходную охранником. Такой расклад более чем устраивал Ян Байли, ведь теперь у него появилось больше времени на «заливалки». Если к нему приходил Ню Госин, он забавлялся вместе с ним, если же тот не приходил, Ян Байли прокручивал свои «заливалки» в уме. Он сидел на главной проходной, но при этом всегда витал в облаках. Если приходил посетитель и прерывал ход его мыслей, Ян Байли начинал нервничать и срывал на человеке свою злость. Преградив бедолаге путь, он устраивал ему тщательнейший допрос, и в результате все равно не пропускал. Все, кому доводилось приходить на чугуноплавильный комбинат, про себя его костерили. Так начинало сбываться данное Ян Байли предсказание слепого гадателя Лао Цзя.

Спустя месяц работы на проходной Ян Байли поссорился с Ню Госином. И хотя их «заливалки» были тут ни при чем, без них тоже не обошлось. Изначально Ян Байли вообще не разбирался в этой забаве, «заливать» его научил Ню Госин. Однако, потренировавшись полгода, Ян Байли в полной мере овладел этим мастерством. Ян Байли, привыкший отлынивать от любой работы, в этом деле приложил все свое старание. Раньше направление «заливалкам» задавал Ню Госин, а Ян Байли просто был на подхвате. Ведь рассказ — что река, и было достаточно одного желания Ню Госина, чтобы она приняла какое угодно направление. Теперь же ситуация изменилась. Ян Байли пробил собственный канал, который в итоге стал влиять на направление общего потока. Потом у них появились противоречия по поводу выбора тем. Если раньше всем рулил Ню Госин, и темы выбирал тоже он, то теперь Ян Байли порывался предложить собственную тему. Работая охранником, Ян Байли мог фантазировать дни напролет, поэтому к вечеру, когда наступал час «заливалок», он был уже во всеоружии. В этом смысле Ню Госин выдавал лишь экспромты. Поэтому постепенно, будь то выбор темы или направления, Ян Байли стал одерживать верх, в то время как Ню Госин все чаще вставлял лишь отдельные реплики. Завоевав первенство в словесных баталиях, Ян Байли невольно захотел потягаться с Ню Госином и в других областях. Уступить другу в забаве Ню Госин был не прочь, но переносить такие отношения в повседневную жизнь, разделяя поровну все лавры, он не желал, а потому призадумался: «Так вот что значит „власть сменилась — снимай сапоги“, вот что значит „черная неблагодарность“». Постепенно ему и вовсе разонравилось «заливать» с Ян Байли. И все-таки поссорились они не из-за этого, а из-за своей бывшей сокурсницы. Настоящее имя у той девицы было Дэн Сючжи, ну а дома ее звали просто Эрню[33]. Отец Эрню, Лао Дэн, был хозяином магазина «Лучший среди лучших». По сути это была просто бакалейная лавка с мелочным товаром на улице Дунцзе, в которой продавались рис, мука, соль, соевый соус, масло, уксус, спички, колпаки для керосинок, веревки, корзины и тому подобная дребедень. Эрню казалась совсем коротышкой и носила две похожие на веревочки косички. Зато она удалась личиком: у нее были выразительные глаза, густые брови и ямочки на щечках. Когда Ню Госин и Ян Байли ходили в «Яньцзиньскую новую школу», они только и делали, что ловили цикад, подстреливали птиц да «заливали», им и дела не было до этой Эрню, поэтому и речи про нее никогда не шло. Но как-то раз, уже после роспуска школы, Ню Госин вдруг встретил ее на улице. Эрню случайно посмотрела на Ню Госина, а тому показалось, что она положила на него глаз. Потом, когда они «заливали» с Ян Байли, он приплел туда и этот случай. Начал-то он с последней встречи, а продолжил небылицами про их якобы отношения в «Яньцзиньской новой школе»: рассказал, как сначала они лишь стыдливо строили друг другу глазки, а потом стали парой; как целовались и даже спали друг с другом. В его рассказе порой проскальзывали довольно-таки откровенные моменты. Ян Байли понимал, что это не более чем «заливалки», а потому ни в чем уличать друга не стал. Ню Госин же был настроен вполне серьезно; однако робкий по натуре, он боялся подойти к Эрню лично, а потому написал ей письмо, которое начиналось со строк «Моей младшей сестрице Сючжи посвящается…». Он попросил Ян Байли передать это письмо Эрню. Случись такое полгода назад, Ян Байли бы выполнил любую просьбу Ню Госина, но теперь, когда они стали друг другу ровней, Ян Байли вдруг выразил неохоту:

— Ведь ты с ней уже переспал, к чему теперь какие-то письма? — И добавил: — Ты с ней потом свое удовольствие получишь, а мне какая выгода?

Тогда-то Ню Госин еще больше утвердился в том, что Ян Байли — бесчувственная и неблагодарная тварь. Однако он настолько бредил Эрню, что достал из кармана пять юаней и отдал их Ян Байли. Тот принял деньги и взял письмо. Но прошло три дня, и Ян Байли стало казаться, что Ню Госин просто его обдурил. Поскольку днем Ян Байли вынужден был сидеть на проходной чугуноплавильного комбината, письмо он мог передать только вечером. Три вечера подряд он проторчал на улице Дунцзе, но Эрню так и не встретил. Тогда заволновался уже и Ню Госин; он рассердился, что Ян Байли все это время ждал Эрню только на улице, и потребовал, чтобы тот залез прямо в дом. Ян Байли было жалко расставаться с полученными деньгами, поэтому, оказавшись в безвыходном положении, он в тот же вечер решил наведаться в дом семейства Дэн. Не решаясь бездумно сразу перелезть через стену, он для начала залез на крышу, чтобы изучить обстановку, ведь чтобы найти Эрню, ему требовалось сначала отыскать ее комнату. Семейство Лао Дэна проживало в сыхэюане[34], фонаря во дворе не висело, поэтому темень стояла непроглядная. Туда-сюда шныряли какие-то тени, но разглядеть, кто есть кто, было невозможно. И только когда кто-нибудь уже заходил внутрь, включал свет и подходил к окну, примерно можно было догадаться, кто и в какой комнате живет. В главном флигеле показался старик, на нем красовалась маленькая круглая шапочка, а потом появилась и его старуха с мотовилом и пряжей, похоже, это были родители Эрню. В восточном флигеле скандалили мужчина и женщина, там же плакал ребенок, судя по всему, там проживал со своим семейством старший брат Эрню. Стало быть, в западном флигеле, где то и дело мелькала тень девушки, проживала сама Эрню. Ян Байли провел на крыше около шести часов, у него уже успели онеметь все члены, прежде чем в комнатах наконец-то стали гасить свет. Тогда Ян Байли соскользнул с крыши, прокрался на цыпочках к западному флигелю, намереваясь подсунуть письмо Ню Госина прямо в дверную щель. Его большое дело должно было завершиться победой, ведь комнату Эрню он вычислил наверняка. Но Эрню вот уже как три дня уехала в Кайфэн к тетушке, и именно поэтому Ян Байли и не мог застать ее на улице. А в гости к Дэнам приехала свояченица, которую разместили в комнате Эрню. Свояченица последние два дня мучилась поносом. Вот и сейчас, только было она легла спать, как у нее начались очередные позывы. Она соскочила с постели, чтобы выбежать в туалет, резко открыла дверь и лоб в лоб столкнулась с Ян Байли, напугав и себя, и его до полусмерти. Свояченица Эрню ходила в старых девах, ей уже перевалило за тридцать, а она все никак не могла выйти замуж. У нее мелькнула мысль, что к ней хотел пробраться муж ее сестры. Тот раньше уже пытался. Однако сейчас ей было не до заигрываний, поэтому она залепила парню пощечину, и тот, вскрикнув, упал на землю. Во всех комнатах тотчас зажегся свет. Брат Эрню подумал, что к ним пробрался вор, решивший поживиться товарами из их магазина. После ссоры с женой он был явно не в духе, а потому подвесил Ян Байли к финиковому дереву и принялся стегать его плетью. Приняв два удара, Ян Байли наконец раскололся и выложил всю правду. В качестве подтверждения своей невиновности он вытащил любовное письмо Ню Госина. Лао Дэн его прочел и отпустил Ян Байли. Отца Ню Госина он знал, к тому же, поняв, что это просто ребячьи шалости, разбираться дальше не стал. Ведь лишний шум мог только навредить его собственной дочери. На следующий день, когда о случившемся узнал Ню Госин, он очень рассердился на Ян Байли. Но рассердился он не потому, что тот провалил дело и повлиял на их отношения с Эрню, а потому, что, приняв от него пять юаней, сдал его в решающий момент. Как же такой человек может называться другом? С тех самых пор они хоть и разговаривали при встрече, но из-за душевного разобщения их тандем «заливальщиков» распался.

В августе на чугуноплавильный комбинат приехал закупщик из паровозного депо Синьсяна по имени Лао Вань. Синьсянское депо отвечало за профилактический ремонт рельсов на железнодорожном участке Бэйпин — Ханькоу, поэтому ежегодно они нуждались в крепежных костылях. Начальник Синьсянского паровозного депо и директор Яньцзиньского чугуноплавильного комбината Лао Ню приходились друг другу родственниками по материнской линии, поэтому работа по изготовлению крепежных костылей поручалась Лао Ню. Закупщик Лао Вань приезжал в Яньцзинь за товаром один раз в сезон. Обладатель белесых бровей Лао Вань был родом из провинции Шаньдун, и ему уже перевалило за сорок. Он любил то и дело разевать рот, но не для того, чтобы зевнуть, а для того, чтобы просто размять челюсть и лицевые мышцы; при этом обязательно раздавался характерный хруст. На этот раз Лао Ню не успел подготовить к приезду Лао Ваня крепежный материал в полном объеме: тому требовалось закупить десять тысяч костылей, а комбинат Лао Ню выплавил лишь шесть с лишним тысяч, то есть не хватало еще больше трех тысяч костылей. Поэтому Лао Вань, ожидая свой заказ, задержался в Яньцзине. Ну а поскольку в его распоряжении оказалось свободное время, то на следующий день с утречка пораньше он решил выйти за пределы комбината, чтобы прогуляться по уездному центру. По установленным на комбинате правилам, проходя на территорию, следовало предупредить охранника на проходной. Если же вы покидали территорию, причем без всякого товара, то можно было пройти мимо охранника просто так, ничего не объясняя. Лао Вань, исходя из норм приличия, хоть и был без всякого товара, заметив на проходной охранника Ян Байли, взял и поприветствовал его. Пройди он мимо, все было бы замечательно, но его приветствие вывело Ян Байли из себя. В это время он, как всегда, фантазировал, а Лао Вань вроде как прервал его, поэтому Ян Байли его задержал и начал свой дотошный допрос. Задержи он кого-нибудь другого, этот другой уже давно бы обозлился, а Лао Вань был очень даже не прочь поговорить. Все равно никого из родных у него в Яньцзине не было, так что, задержавшись по воле случая на комбинате и найдя собеседника, он этому даже обрадовался. Для начала он потрещал своей челюстью, а потом выложил про себя все, начиная с того, как его зовут, откуда он родом, чем зарабатывает на жизнь, зачем приехал в Яньцзинь, и заканчивая крепежами, рельсами, поездами и депо. При этом он не забыл доложить о том, сколько человек трудится в их коллективе, что входит в его ежедневные обязанности закупщика… В результате Ян Байли забыл про свои «заливалки», и у него даже пробудился интерес к рельсам и поездам. Сначала он слушал Лао Ваня молча, а потом стал вставлять свои реплики и задавать вопросы. Так обычный допрос постепенно превратился в задушевную беседу. Когда Лао Вань поинтересовался Яньцзинем, Ян Байли сначала посоветовал ему, куда стоит сходить, а потом стал рассказывать о забавных случаях из жизни города. Начал он с повара Лао Вэя из харчевни «Обильный стол», который повстречал на кладбище седовласого бородатого старца. После Ян Байли стал рассказывать про то, как в прошлом месяце залез на крышу магазина «Лучший среди лучших» и как потом его подвесили на дереве и высекли, чем очень насмешил Лао Ваня. Ян Байли, который до этого полгода забавлялся «заливалками», а потом из-за ссоры с Ню Госином потерял партнера, теперь разыгрывал свои небылицы исключительно в уме. Его фантазии — что гром без дождя — не находили выхода. Поэтому, встретив Лао Ваня, он пусть и не «заливал», но все-таки общался с ним взахлеб, так что их разговор растянулся на всю первую половину дня. Ян Байли словно освободился от душевного груза, все в нем плясало и пело. Лао Ваню охранник Ян Байли тоже понравился, с виду вроде пацан, а на язык остер. Сам большой любитель поболтать, Лао Вань за сорок с лишним лет так и не нашел себе достойного собеседника, и он никак не ожидал, что встретит родственную душу на яньцзиньском чугуноплавильном комбинате. Вместо прогулок по уездному центру Лао Вань все три последующих дня предпочел провести на проходной, где взахлеб общался с Ян Байли. Три свободных дня за разговорами пролетели незаметно, и эти двое стали друзьями, у которых не имелось друг от друга никаких секретов. А через три дня, когда крепежные костыли были готовы, Лао Вань нанял телегу, погрузил на нее товар и собрался уезжать. Когда телега уже выезжала за ворота комбината, друзья были не в силах расстаться. Спрыгнув с телеги, Лао Вань подошел попрощаться:

— Будешь в Синьсяне, обязательно заходи в депо. Спросишь большеротого Лао Ваня, меня там все знают.

Ян Байли в свою очередь ответил:

— Будешь в Яньцзине, обязательно заходи на комбинат. А если не найдешь меня на комбинате, значит, я в деревне Янцзячжуан.

На прощанье друзья помахали друг другу, и Лао Вань снова запрыгнул на телегу. Но примерно через один ли Лао Вань вдруг выпрыгнул из телеги и бегом воротился назад.

— Забыл кое-что сказать.

— Что такое? — спросил Ян Байли.

— В депо уволились сразу два кочегара, требуются новые люди, хочешь пойти?

— А что делают кочегары?

— Пока едет паровоз, они просто подбрасывают в печь уголь. Работа не легкая, но и не тяжелая, через три смены — выходной. Я хорошо знаком с Лао Дуном, который занимается подбором кадров, если захочешь, я за тебя словечко замолвлю. Просто я не знаю, насколько ты привязан к яньцзиньскому комбинату.

Если бы такой разговор случился два месяца назад, то Ян Байли было бы жалко уходить с комбината, ведь он пришел сюда вовсе не ради места охранника, а ради того, чтобы «заливать» с Ню Госином. Но после ссоры с другом эта забава оказалась ему недоступной, так зачем было здесь задерживаться? Лучше уж присоединиться к Лао Ваню и поехать с ним в Синьсянское паровозное депо. Кто знает, может, у них возникнет новый тандем «заливальщиков»? Раз уж здесь он никому не нужен, а в Синьсяне подворачивалось новое место, Ян Байли выпалил:

— Да я, черт возьми, нисколечко не привязан к этому месту, я готов. И мне нужна не столько работа кочегара, сколько твое общество.

Лао Вань даже прихлопнул от удовольствия:

— У меня те же мысли! Тогда давай собирайся и дня через три приезжай ко мне в Синьсянское депо.

— Да какие три дня, если подождешь, так я прямо сейчас и соберусь.

— А ты швыдкий парень.

В тот же день, еще до обеда, Ян Байли закинул на спину постельную скатку и, покинув чугуноплавильный комбинат, вместе с Лао Ванем отправился на телеге в уезд Синьсян. Говорят, что на комбинате от такой новости никто не расстроился. А Лао Ню так даже воздал хвалу Будде:

— Какой же умница этот Лао Вань, что помог мне избавиться от этого проклятия.

А вот Ню Госин, услыхав, что Ян Байли уезжает, в душе на него осерчал. Думая, что тот обосновался здесь надолго, он никак не ожидал, что можно так просто взять и смыться. Пока Ян Байли находился рядом, они не мирились, но едва тот собрался уехать, на Ню Госина вдруг нахлынули чувства. Он бегом побежал за ворота, чтобы уговорить Ян Байли остаться. Но пока он выбегал, Ян Байли уже уселся на телегу и отъехал на порядочное расстояние. Целиком и полностью отдавшись беседе с Лао Ванем, он даже головы не повернул в сторону Ню Госина. Тот невольно рассердился: «С чего это он потащился за Лао Ванем? Наверняка ради „заливалок“. Но ведь это я научил его этой забаве. И вот вам, пожалуйста, он ушел и даже не попрощался. Как говорится, не делай добра — не получишь зла». Ню Госин скрежетал зубами от злости, но только злился он не на Ян Байли, а на самого себя: «Я буду последним выродком, если еще хоть раз кому-нибудь помогу!»

7

Ян Байшунь уже больше полугода учился у Лао Цзэна забивать свиней. Лао Цзэну было почти пятьдесят; внешне холеный и светлолицый, среднего роста, с небольшими руками и ногами, издалека он никак не походил на забойщика, скорее уж на книжника. Однако, заступая на рабочее место, Лао Цзэн преображался до неузнаваемости: он словно весь увеличивался в размерах, так что какая-нибудь жирная свинья весом в триста с лишним цзиней в его руках зрительно уменьшалась до размеров котенка. Если у других на забой свиньи уходило часов шесть, то Лао Цзэну было достаточно всего двух часов, чтобы не только заколоть свинью, но еще и разделать ее по всем правилам, промыть все разделанные куски и аккуратненько разложить их на лотке. После этого он садился на перекур, а заодно с кем-нибудь болтал, при этом на его одежде не было даже капельки крови. От цирюльника Лао Пая Ян Байли слышал, что Лао Цзэн по молодости имел очень взрывной характер — чуть что зажигался как спичка. Однако, забивая свиней тридцать лет подряд и день-деньской орудуя ножом, он с каждым годом делался все мягче. Кроме забоя свиней, Лао Цзэн также помогал забивать птицу или собак, то есть выполнял, так скажем, мелкую работенку. Когда Ян Байшунь только-только стал осваивать стезю забойщика, Лао Цзэн, прежде чем учить забивать свиней, заставил его набивать руку на курах и собаках. Делалось это не только для того, чтобы набить руку, но и для того, чтобы воспитать храбрость. Сначала Ян Байшуню казалось, что забить мелкую живность — это плевое дело, однако когда эта самая живность оказывалась уже перед ним, в решающий момент он сжимался от страха. Хотя жертва всегда была связана, она издавала жуткие звуки, а выбившись из сил, замолкала и обреченно смотрела на него. Поначалу Ян Байшунь делал свое дело с закрытыми глазами, а потому промазывал, заставляя животных страдать вдвойне. Но со временем можно освоить любое дело, поэтому уже через три месяца ежедневной забойной практики Ян Байшунь стал воспринимать свою работу как процесс совершенно естественный, и сердце его огрубело. Один удар ножом — и еще секунду назад верещавшая животина замолкала, вот и все дела. В такие моменты Ян Байшунь начинал думать, что многие проблемы на этом свете легче всего решать именно так, а иначе иные проблемы и вовек не решить. Расправившись с очередной жертвой, Ян Байшунь даже начинал испытывать удовольствие. Спустя три месяца работы он, если вдруг оставался без дела, даже чувствовал, что у него начинали чесаться руки. И тогда Лао Цзэн сказал: «Пришла пора забивать свиней».

Жена Лао Цзэна вот уже три года как умерла. Когда Ян Байшунь пришел к Лао Цзэну в ученики, тот предоставил ему лишь питание без проживания. У Лао Цзэна не то чтобы не имелось места, в его доме было целых пять комнат. И пусть их состояние оставляло желать лучшего: лишь две комнаты находились под черепичной крышей, а три, будучи глинобитными, постоянно протекали — одна из комнат в глинобитной пристройке все-таки пустовала, в ней просто складировали дрова. Сам Лао Цзэн был не против поселить там человека, но его сыновья пустить в дом чужака не соглашались. Отношения с сыновьями у Лао Цзэна не ладились. Подобно Ян Байшуню и Ян Байли, которые не желали, как их отец, делать доуфу, сыновья Лао Цзэна не хотели учиться забивать свиней. Они отнеслись спокойно к тому, что у их отца появился ученик, однако были против того, чтобы он жил в их доме. Объяснялось это тем, что им обоим уже исполнилось по семнадцать и восемнадцать лет, а значит, пришла пора жениться. Если женятся они одновременно, то им самим станет негде жить. На что же это будет похоже, если им придется выгонять человека? Найдя промысел, но не найдя ночлега, Ян Байшунь снова столкнулся с проблемой. С другой стороны, найти промысел было сложнее, чем найти ночлег, к тому же Ян Байшуню не хотелось уходить от Лао Цзэна. Сначала он думал податься к кому-нибудь из друзей или родственников, но в округе у него не нашлось ни единого родственника или хотя бы знакомого. Ближайшим местом, где таковые имелись, была его родная деревня Янцзячжуан, которая находилась в пятнадцати ли от деревни Цзэнцзячжуан. Когда Ян Байшунь уходил из дома, он вовсе не намерен был туда возвращаться. Одно дело где-нибудь перекантоваться в течение трех-пяти дней, но не мог же он постоянно ночевать на сеновале? Так что пришлось Ян Байшуню ради ночлега, стиснув зубы, снова вернуться к себе в деревню. Забить раз и навсегда на своего отца и доуфу, так же как он забивал кур и собак, он не мог. Между деревнями Цзэнцзячжуан и Янцзячжуан протекала река Цзиньхэ, тем не менее Ян Байшунь каждый день метался между этими деревнями; с утра пораньше прибегал к Лао Цзэну, и они вместе отправлялись на работу, а вечером он сначала провожал Лао Цзэна, а потом уже сам спешил домой. Хорошо еще, что паромщиком на реке работал Лао Пань, которому Лао Цзэн дважды в год забивал свиней, поэтому за переправу Ян Байшунь никаких денег не платил. В тот день, когда Ян Байшунь сбежал из дома, продавец доуфу Лао Ян очень испугался, думая, что тот больше не вернется. Но узнав, что Ян Байшунь бегает за пятнадцать ли в деревню Цзэнцзячжуан к забойщику Лао Цзэну, который предоставил ему лишь еду без проживания, заставив парня бегать на ночевку в родную деревню, даже обрадовался. Он понимал, что обидел сына, когда подтасовал результаты жеребьевки, однако теперь и сам Ян Байшунь обидел его тем, что вместо изготовления доуфу пошел в ученики к забойщику. В общем, теперь они были квиты. Иногда, заметив взмыленного Ян Байшуня, который прибегал из деревни Цзэнцзячжуан, он ехидно замечал: «К чему эта беготня? Разве для освоения ремесла нужно еще куда-то бегать? Вот это тяга!» или: «Без тебя моя лавка все равно не закроется, коли ушел, значит, знал, на что шел», или: «А возьму-ка я как-нибудь гостинец да навещу Лао Цзэна. Посмотрю, чем он там тебя приманивает? Я, значит, не в силах управлять собственным сыном, а он тебя с первой встречи так обаял, что ты каждый день готов по тридцать ли наматывать».

Сам Лао Цзэн, глядя на ежедневные метания Ян Байшуня, чувствовал себя неловко:

— Я не то чтобы не могу распоряжаться в своем доме, просто боюсь, что, оставь я тебя здесь, на тебя станут косо смотреть. — Звонко выбив трубку о ножку стола, он продолжал: — Один раз на свете живем, к чему лишние ссоры?

— Учитель, бегать утром для меня не проблема, я лишь по вечерам из-за волков боюсь возвращаться.

— Тогда мы просто будем пораньше заканчивать работу. Ну а если мы не успеем справиться засветло, так попросимся переночевать, кто же нам посмеет отказать?

Едва у них случался разговор, они слово за слово обоюдно его поддерживали. Поначалу Ян Байшунь осторожничал со своим наставником, но, познакомившись с ним поближе, постепенно разговорился. Путь в какую-нибудь деревню и обратно они коротали, перекидываясь самыми обычными фразами. Сначала просто говорили о всякой домашней рутине, об общих знакомых, а потом стали обсуждать довольно личные темы. Когда Ян Байшунь признался Лао Цзэну, что задержался у него временно, надеясь при удобном случае перейти к цирюльнику Лао Паю, Лао Цзэн не стал его укорять, вместо этого он разъяснил ему суть отношений между наставником и учеником, и Ян Байшунь уходить передумал. Тут же он поделился, что забой свиней ему все-таки не по душе, что всю жизнь он больше мечтал быть похоронным крикуном, как Ло Чанли. Но вот ведь незадача — за счет этого себя не прокормишь. Лао Цзэн, выслушав его, вместо укоров лишь усмехнулся:

— Так тебе просто нравится кричать? А ведь и в нашем ремесле криков хватает.

— В смысле? — удивился Ян Байшунь.

— Сами мы хоть и не кричим, зато свиньи не молчат. — И добавил: — Люди оплакивают людей, а свиньи — свиней. — Наконец он заключил: — В этом мире люди едят свиней, но никак не наоборот. Поэтому своими криками сыт не будешь, а вот за счет свинячьих проживешь.

Ян Байшуню слова Лао Цзэна показались убедительными, поэтому с тех пор он утвердился в решении заниматься забоем. Однако Ян Байшуня все так же мучили проблемы с ночлегом и ежедневные ухмылки продавца доуфу Лао Яна. Лао Цзэн, три года назад потерявший жену, теперь мечтал обзавестись новой. Пора жениться подошла и двум его сыновьям. Однако мнения по поводу взаимной очередности у отца и детей разделились. Жениться всем разом им не позволяло финансовое состояние, так что этот вариант отпадал. В общем, одной из причин неуживчивости сыновей с отцом был как раз вопрос о женитьбе. В этом же состояла причина негативного отношения сыновей к Ян Байшуню. Внешне настроенные против Ян Байшуня, на самом деле они были настроены против Лао Цзэна. Лао Цзэн втайне от сыновей уже несколько раз пытался через сваху подыскать себе пару. Но едва он встречался с какой-нибудь кандидаткой, выходило, что или он не устраивал ее, или она не устраивала его. Пришлось тогда с этим повременить. Во время задушевных бесед с Лао Цзэном Ян Байшуню было неудобно постоянно возвращаться к проблеме ночлега, ведь тем самым он только сыпал соль на рану Лао Цзэна. Ну а Лао Цзэн все никак не мог определиться, стоит ли ему заново жениться или нет. Поначалу любые темы для разговоров кажутся свежими, но когда человек изо дня в день талдычит одно и то же, и так несколько месяцев подряд, это начинает напрягать если не рассказчика, так слушателя. Как-то раз Лао Цзэн и Ян Байшунь возвращались после забоя из деревеньки Цуйцзячжуан. Утомившись от долгой ходьбы и палящего солнца, они решили не торопиться, а присесть и отдохнуть под деревом у реки Цзиньхэ. Лао Цзэн, закурив, завел разговор о том, каким жадным оказался Лао Цуй из деревни Цуйцзячжуан: «Свинью ему забили, а он за обедом ни кусочка мяса не предложил. Кабы раньше знал, так и не приходил бы к нему». Потом, слово за слово, он снова завел речь про свою женитьбу. Тут уже Ян Байшунь не вытерпел и осадил Лао Цзэна:

— Учитель, если хотите жениться, так женитесь уже, чего об этом каждый день говорить? Одними словами делу не поможешь! Так и помешаться недолго.

Лао Цзэн звонко выбил свою трубку об дерево и ответил:

— А кто хочет жениться? Если бы я хотел, так, наверное, давно бы женился. Это так, одни разговоры.

— Но раз вы каждый день про это вспоминаете, то все-таки хотите.

— Пусть даже и хочу, но оно как-то все не складывается.

— Значит, не так выбираете. Чтобы искать хорошие варианты, нужно и самому что-то из себя представлять. Если бы вы не ставили условия, уже давно бы женились. — Выпалив это, Ян Байшунь надул губы и добавил: — Да и не в выборе дело. Мне кажется, что вы просто боитесь этих двоих.

Он явно намекал на сыновей Лао Цзэна. Когда Лао Цзэну наступили на эту больную мозоль, он, вытянув шею, запротестовал:

— Кто это их боится? В этой семье пока что я хозяин!

На этом разговор и оборвался. Лао Цзэн еще долго вздыхал и выбивал свою трубку об иву; наконец он сказал:

— Я не их боюсь, а того, что обо мне люди скажут. Сыновьям-то по семнадцать-восемнадцать лет, а мне почти пятьдесят, что же я с собственными детьми буду соревноваться? — Помолчав, он добавил: — И даже не в пересудах дело: если я женюсь, всем вместе нам все равно не ужиться в одном доме.

Ян Байшунь с самого начала не нашел язык с сыновьями Лао Цзэна, поэтому сейчас он взял и выпустил на них весь свой гнев, который копился у него с тех самых пор, как они запретили пускать его в дом.

— А кого тут винить, как не их? Они молодые, могут и повременить. А вот вам уже под пятьдесят, не женитесь сейчас, в шестьдесят будет уже поздно, да и ни к чему.

Лао Цзэн не нашелся что возразить. Тут он словно опомнился:

— А ведь ты дело говоришь.

В ту весну Лао Цзэн решил-таки прежде своих сыновей жениться. И на этот раз он уже не торговался. Свахе четко дал понять, что согласится на любой вариант, лишь бы только претендентку он устраивал сам. Ну а поскольку никаких условий он не выдвинул, претендентка нашлась сразу. Ею оказалась младшая сестра Лао Куна из деревеньки Кунцзячжуан, того самого, что продавал лепешки с ослятиной. В ярмарочные дни лоток Лао Куна располагался по левую руку от лотка продавца доуфу Лао Яна. А справа от Лао Яна стоял Лао Доу из деревеньки Доуцзячжуан, который торговал острым овощным супом, а заодно и резаным табаком. Поскольку Лао Ян день-деньской призывал клиентов своим барабаном, продавцы-соседи с ним разругались. Сестра Лао Куна в конце года похоронила своего мужа и теперь была свободна. Ну а свахой оказалась даже не сваха в известном смысле, а, можно сказать, свой человек — цирюльник Лао Пай из деревеньки Пайцзячжуан. Лао Пай приходил в деревню Кунцзячжуан брить головы и там подружился с Лао Куном. Лао Кун доверял Лао Паю, а потому согласился отдать свою сестру замуж за Лао Цзэна. На второе число третьего лунного месяца была назначена церемония выкупа, а на шестнадцатое — переезд новобрачной в дом мужа. Ян Байшунь очень уж радовался этой свадьбе. Но радовался он не тому, что теперь Лао Цзэн отстанет от него со своими докучливыми разговорами, и не тому, что злорадствовал его ненавистным сыновьям. Для радости у Ян Байшуня имелся свой повод; он надеялся, что, придя в дом Лао Цзэна, женщина станет в нем хозяйкой. Ведь пока всем в доме заправляли сыновья Лао Цзэна, Ян Байшунь не мог там ночевать. Но если хозяйкой станет жена Лао Цзэна, она, скорее всего, изменит порядки и, проникнувшись к Ян Байшуню симпатией, все-таки позволит ему проживать в их доме. Кроме всего прочего, Ян Байшунь надеялся, что новая хозяйка окажется женщиной с характером и наконец приструнит сыновей Лао Цзэна. Поэтому Ян Байшунь ждал шестнадцатого числа с еще большим нетерпением, чем сам Лао Цзэн.

Однако новая хозяйка совершенно разочаровала Ян Байшуня. Прежде всего, его разочаровала ее внешность. В свое время в уездном центре Ян Байшунь видел продавца лепешек с ослятиной Лао Куна. Пусть тот не удался ростом и не мог похвастать выразительной внешностью, в остальном он выглядел вполне по-человечески, правда, лицо у него было чересчур белым и нежным, да и голосок тонкий, точно у бабы. Ян Байшунь, представляя его младшую сестру, в своем воображении рисовал ее такой же миниатюрной. Но когда наступил вечер шестнадцатого дня третьего лунного месяца и из паланкина вышла новая хозяйка, Ян Байшунь был поражен. В свете фонарей он увидел великаншу с квадратным лицом, высокими скулами и тонкой ниточкой губ; кожа ее была словно покрыта сажей, а на носу красовались веснушки. Когда же она раскрыла свой рот, Ян Байшунь и вовсе испугался: голос у нее был настолько грубый и сиплый, словно это говорил мужик. Казалось бы, родились от одной матери, но отличались друг от друга как небо и земля. При этом старший брат оказался похож на бабу, а сестра — на мужика. Помнится, Ян Байшунь сам наставлял Лао Цзэна, чтобы тот не привередничал, но он и подумать не мог, что тот в спешке перегнет палку и проявит такую неразборчивость.

Разумеется, Ян Байшуню было без разницы, как выглядит жена Лао Цзэна. И пусть внешне она напоминала мужика, появившись в доме, она вела себя абсолютно по-женски. Спозаранку расчесывала и укладывала волосы и даже накладывала румяна, а кроме того, готовила и рукодельничала. За три года, что Лао Цзэн провел без женщины, в его доме и во дворе воцарился полный бардак, повсюду воняло плесенью и всякой дрянью. Однако новой хозяйке хватило трех дней, чтобы привести и дом, и двор в полный порядок. Удивительно, что при такой суровой наружности этой женщине достался хороший характер. Любой разговор она предваряла улыбкой. Подбирая слова, она всегда проявляла деликатность, так что даже неприятные вещи из ее уст звучали сладко. Однако именно поэтому мечты Ян Байшуня лопнули, словно мыльный пузырь. Он надеялся, что появление в доме новой хозяйки вызовет ее противостояние с сыновьями Лао Цзэна. А как известно, когда кошки грызутся — мышам раздолье. Но Ян Байшунь никак не ожидал, что уже в первые пять дней новоявленная матушка сошьет каждому из сыновей по добротной куртке и по паре матерчатых туфель. Те очень обрадовались обновкам. Матушка не унималась и пообещала после сбора урожая подыскать им по невесте. При этом и о невестах она уже позаботилась: одна была дочерью ее родной сестры, а другая — двоюродной племянницей. В общем, никто не успел и глазом моргнуть, как она успела решить все накопившиеся проблемы; и никакие посредники ей были не нужны, и все у нее спорилось. Сыновья Лао Цзэна поначалу были настроены к мачехе враждебно и только и ждали случая, чтобы развернуть войну. Однако, получив от нее сначала обновки, а потом обещание похлопотать о невестах, они не только, как говорится, свернули знамена, но даже прониклись к ней признательностью. Родной отец не уступил им своего первенства, а мачеха, едва переступив порог, приняла их проблемы как свои. Поэтому сыновья Лао Цзэна наперебой старались ей угодить. Ян Байшунь ничего не мог с этим поделать. Он понял, что эта женщина прибегла к нечестным приемам. С помощью обновок да пустых обещаний она смогла одержать бескровную победу и склонить сыновей Лао Цзэна на свою сторону. Разочаровало Ян Байшуня и то, что жена Лао Цзэна нисколечко не выделяла его. Она улыбалась ему, как и остальным, но что толку от этих улыбок? Как и сыновья Лао Цзэна, она оставалась совершенно равнодушной к тому, что каждое утро ему ради нового ремесла приходилось наматывать по тридцать ли, и все из-за проблемы с жильем. Иначе говоря, не стань она хозяйкой, его вопрос с жильем, может быть, и уладился, ведь сыновья Лао Цзэна часто действовали по настроению. А вот новая хозяйка все вопросы решала обстоятельно, поэтому проблема Ян Байшуня напоролась на новые препоны.

Зато Лао Цзэна, напротив, все устраивало. До этого он три года канителился, силясь понять, стоит или не стоит ему снова жениться. С одной стороны, он опасался реакции сыновей, а с другой — боялся, что ему попадется женщина, похожая на его первую жену. От цирюльника Лао Пая Ян Байшунь слышал, что покойная жена Лао Цзэна при жизни была той еще стервой. Уже в первые три месяца она не только испортила отношения с Лао Цзэном, но и переругалась со всеми соседями. В разговоре она никогда не церемонилась, так что даже приятные вещи из ее уст звучали удручающе. А попробуй кто-нибудь возразить ей, так она заводилась с полуслова. После таких ссор от нее ни есть, ни пить нельзя было допроситься. Она просто заваливалась спать, оставляя Лао Цзэна наедине с его обидами. По молодости характер у Лао Цзэна был словно огонь, но со временем весь его пыл постепенно угас: суровое ремесло и жена выпили из него все соки. Зато младшая сестра Лао Куна, придя в дом, не только не скандалила с Лао Цзэном, но и одаривала его каждый день улыбками и добрыми словами. Приготовив еду, первую порцию она всегда жаловала ему, после чего еще и добавки подкладывала, а перед сном приносила тазик с горячей водой и парила ему ноги. Лао Цзэн о таком даже и не мечтал. Прожив месяц с новой женой, он не только не исхудал, но, напротив, даже округлился лицом. Его прежде глухой голос теперь зазвучал в полную мощь. Однако, воспрянув духом, Лао Цзэн тотчас выбросил из головы все проблемы Ян Байшуня. Раньше он хотя бы иногда о них заговаривал, а теперь даже и не вспоминал. Иначе говоря, как и новая хозяйка, он считал ситуацию Ян Байшуня совершенно нормальной. Раньше, когда Ян Байшунь и Лао Цзэн отправлялись закалывать свиней, они не оговаривали, на какое расстояние будут удаляться от дома, теперь же Лао Цзэн говорил:

— Хорошо бы не дальше, чем за пятьдесят ли.

— Почему? — спрашивал Ян Байшунь.

— Чтобы к вечеру вернуться.

Ян Байшунь в душе еще больше стал роптать на свою судьбу. Ведь раньше, отправляясь с Лао Цзэном на промысел, он надеялся уйти в какую-нибудь деревню подальше, иначе им пришлось бы возвращаться назад, а Ян Байшуню, в отличие от Лао Цзэна, еще предстоял ночной путь в деревню Янцзячжуан. Если же они забирались в деревню подальше, то могли остаться в ней на ночевку. Однако теперь, когда Лао Цзэн что ни день настаивал на возвращении домой, дальше, чем на пятьдесят ли, они никогда не удалялись, и Ян Байшуню приходилось постоянно бегать по ночам в родную деревню. Но ладно бы только это, но Ян Байшуня стало огорчать и то, что Лао Цзэн стал по-другому с ним разговаривать. Раньше их беседы наставника и ученика были искренними и откровенными, теперь же наставник начал юлить. К примеру, то же ограничение в пятьдесят ли преподносилось им не как забота о себе, а как забота о Ян Байшуне: «Раньше выйдем, раньше вернемся, тебе меньше придется идти по темноте». Ян Байшунь на это только рот открывал, но возражать не возражал. Однако не возражал он не потому, что ему нечего было сказать, а потому, что он не знал, с чего начать разговор. С тех пор как между ними вклинился еще один человек, все изменилось. Ян Байшунь только вздыхал о том, что после появления в доме новой хозяйки Лао Цзэн стал сам не свой. Как-то за день до Праздника начала лета они с Ян Байшунем отправились забивать свиней в деревню Гэцзячжуан. Деревня эта находилась в пределах пятидесяти ли, однако хозяин Лао Гэ, к которому они приехали, взял и уехал на ярмарку. Во владении Лао Гэ находилось четыре-пять цинов земли, и он считался пусть и мелким, но кулаком, в своем доме он был единоличным хозяином и решал все дела, начиная от земельных сделок и кончая покупкой керосинок. У Лао Гэ было три свиньи: черная, белая и пятнистая. Все они уже созрели для забоя, но какую именно следовало забить, Лао Гэ не сказал, а домашние не осмеливались принять решение без него. В итоге Ян Байшуню и Лао Цзэну пришлось ждать хозяина, а тот вернулся с ярмарки лишь после обеда. Лао Гэ распорядился заколоть пятнистую свинью. Пока Лао Цзэн с Ян Байшунем закололи свинью и разделали тушу, на дворе уже стемнело; закапал мелкий дождик, который вскоре усилился и заколошматил по лужам во всю силу. Лао Цзэн, глядя на такое дело, прищелкнул языком:

— Похоже, сегодня нам уже не вернуться.

Ян Байшунь назло ему заметил:

— Если хочется, можно и вернуться.

Лао Цзэн подставил руку под капли дождя:

— Если вернемся, заболеем.

Однако, покосившись на Ян Байшуня, он все-таки спросил:

— Как по-твоему?

— Вы — наставник, вам и распоряжаться, — ответил тот.

Тут со своими уговорами к ним подошел хозяин Лао Гэ:

— Оставайтесь, оставайтесь, это я виноват, так что с меня ужин.

В итоге они остались. Отужинав, Лао Цзэн с Ян Байшунем отправились на ночлег в коровник Лао Гэ. Вдруг среди ночи Ян Байшунь услышал тяжелые вздохи Лао Цзэна. Он спросил его, что случилось.

— Какой же я все-таки гад, — ответил Лао Цзэн.

Сердце Ян Байшуня екнуло:

— Почему?

— И все из-за тебя.

— Что?

— Ты же склонил меня снова жениться. Только что мне приснилась моя бывшая жена, слезы рукавом утирала, говорила, что совсем забыл ее. Я тут подумал, что и правда ее забыл, за целый месяц ни разу о ней не вспомнил. — Помолчав, он заговорил сам с собой: — Все равно померла, так зачем лезть в мою жизнь? Пока жива была, все равно собачилась со мной целыми днями.

Он присел и, решив закурить, стал тщательно выбивать свою трубку:

— Куда это годится?

Ян Байшунь слушал, как по навесу стучат капли дождя, на душе у него стало совсем муторно. Хоть Лао Цзэн сейчас и вспоминал бывшую жену, но подтекстом нахваливал новую. Ян Байшунь старался на это никак не реагировать. Но чем больше Лао Цзэн нахваливал свою новую жену, тем больше презирал ее Ян Байшунь. Виной тому была даже не его проблема с жильем, а то, что, изменив в доме порядки, она стала совать свой нос куда ни попадя. К примеру, по заведенным правилам, деньги, которые наставник и его подмастерье выручали за работу, целиком доставались наставнику, подмастерье за свой труд ничего не получал. Однако у забойщиков так повелось, что мясо забирал хозяин, а потроха (сердце, печенка, легкие, кишки, желудок и прочее) доставались самим забойщикам. И тогда Лао Цзэн какую-то часть потрохов предлагал Ян Байшуню. Так вот раньше после забоя свиньи Лао Цзэн, получив деньги, сразу прятал их в карман, а Ян Байшунь складывал потроха в кадку и нес все это добро до дома наставника. Ну а там уже Лао Цзэн обычно предлагал: «Байшунь, выбирай что хочешь». Если потрохов было штук десять, то Ян Байшунь обычно брал себе штуки три, оставляя Лао Цзэну оставшиеся семь. Эти потроха он доставлял в харчевню Лао Суня, которая находилась на восточной окраине села, через которое проходил Ян Байшунь, возвращаясь домой. Именно в эту харчевню Ян Байшуня как-то среди ночи привел цирюльник Лао Пай. Раз в месяц Лао Сунь рассчитывался с Ян Байшунем, который таким образом старался поднакопить деньжат. Но когда в доме появилась новая хозяйка, она успевала поделить все потроха еще прежде, чем Лао Цзэн — выкурить трубку, а Ян Байшунь — выбить пыль с одежды. Когда же Ян Байшунь оборачивался, она, улыбаясь во весь рот, объявляла: «Байшунь, твои потроха». И хотя количество потрохов по-прежнему составляло три штуки, раньше он отбирал их сам, а теперь это делали за него другие. Вроде бы и потроха были те же, но вот ощущения изменились. В общем, не в потрохах было дело, а в том, как они предлагались. Так, с появлением какой-то бабы изменился не только Лао Цзэн, но, твою мать, и весь мир! А душа Ян Байшуня словно поросла сорняком.

Как-то к концу года, когда наступил последний месяц по лунному календарю, у Лао Цзэна обострился ревматизм. Этим недугом Лао Цзэн мучился уже не год и даже не два. Заработал он его еще в самом расцвете сил. Забивая свиней, Лао Цзэн входил в раж и сбрасывал с себя всю лишнюю одежду; в самые сильные морозы мог выйти без рубахи и в легких штанах. Он так ловко орудовал ножом, что жирная свинья в мгновение ока превращалась в кучку мясных котлет. Народ, глядя на это, только дивился да ахал. Но кто же знал, что этакая бравада ему еще аукнется, причем спина осталась здоровой, а вот ноги пострадали. После сорока лет Лао Цзэн уже и не оголялся, но ревматизм все равно частенько его мучил, да так, что он и шагу не мог ступить. Однако в последние пять-шесть лет болезнь отступила. Лао Цзэн и не думал даже, что в этом году вдруг снова заболеет. Ноги его отказали, поэтому ходить и забивать свиней он не мог. Как нарочно, случилась эта беда под Новый год — в самую убойную для свиней пору. Лао Цзэн, лежа на кане[35], пригорюнился. Ян Байшунь стал его успокаивать:

— Ну подумаешь, упустим мы этот месяц, зато к весне вы наверняка поправитесь.

— Свиньи меня не волнуют, а вот за клиентов я боюсь, как бы не разбежались к другим.

На несколько десятков ли окрест забоем свиней промышляли еще двое — Лао Чэнь и Лао Дэн, оба они соперничали с Лао Цзэном. Поэтому Ян Байшунь тоже пригорюнился:

— Как же быть? Не заставишь же народ ходить со своими свиньями прямо к нам.

Лао Цзэн похлопал себя по больным ногам и проворчал:

— Вот уж подвели так подвели. — Следом он выбил свою трубку и сказал: — Вот что я думаю, Байшунь: иди-ка ты без меня.

Ян Байшунь даже испугался:

— Наставник, уж если начистоту, то, не считая кур да собак, я зарезал всего-то десять с лишним свиней, да и то под вашим присмотром. Не поспешно ли вы меня в бой отправляете?

— Вообще-то, поспешно. Этому ремеслу нужно учиться три года, а ты еще и года не проучился. Но обстоятельства таковы, что тут уже не до мастерства. Если потеряем деньги — это ерунда, но если новость о моей немощи дойдет до Лао Чэня и Лао Дэна, я представляю, как они обрадуются. А для меня их радость — словно нож в сердце. — Наконец, изо всех сил ударив о край лежанки, Лао Цзэн распорядился: — Сделаем так: будешь работать от моего имени, отправишься на забой один.

Ян Байшунь пошел на попятную:

— А если хозяин не позволит?

— Тут только один выход — сохранить мою болезнь в тайне. — Помолчав, он добавил: — Если все узнают, что я слег, ничего у тебя не выйдет, но если ты будешь действовать от моего имени, то хозяева ничего против не скажут. Они понимают, что если можно доверять Лао Цзэну, то можно доверять и его ученику. По крайней мере, за это я пока что ручаюсь. А если спросят, почему я не пришел, скажешь, простудился и остался дома, чтобы отлежаться да пропотеть.

Итак, шестого числа последнего лунного месяца Ян Байшунь поспешно отправился в свое первое сражение и теперь начал забивать свиней самостоятельно. Раньше он был в этом деле на второстепенных ролях и лишь помогал Лао Цзэну, так что, оставшись без поддержки, он малость оробел. Ян Байшунь снова почувствовал, как много наставник значил для него. С тех пор как тот обзавелся женой, он очень много болтал в дороге, чем докучал Ян Байшуню. Но теперь, когда Ян Байшунь всю дорогу шел один и, казалось бы, никто его не раздражал, он, наоборот, пребывал в полной растерянности.

Свою первую свинью Ян Байшунь забил в деревне Чжуцзячжай, что находилась за тридцать ли от деревни Цзэнцзячжуан. Хозяин Лао Чжу был старым клиентом Лао Цзэна. Заметив, что Ян Байшунь пришел один, Лао Чжу удивился:

— А почему ты один, где твой наставник?

Ян Байшунь заученно ответил:

— Наставник еще вчера был как огурчик, а ночью его одолела лихорадка.

Лао Чжу недоверчиво покосился на Ян Байшуня:

— Дружок, а ты справишься?

— Смотря с кем меня сравнивать. Наставнику я не ровня, зато если сравнивать меня со мной же прошлогодним, то сил во мне прибавилось. В прошлом году я свиней еще не закалывал.

Лао Чжу его слова потешили, он пощелкал языком, а потом без лишних комментариев вывел из загона свинью и оставил ее в распоряжении Ян Байшуня. Тот достаточно ловко ее связал, завалил и пристроил на разделочном столе. Однако, когда настала пора всадить нож, Ян Байшунь струхнул и поторопился. Зарезал-то он ее сразу, но когда стал распарывать брюхо, то по неаккуратности проткнул кишки, и теперь их содержимое вывалилось на стол и пестрело всеми цветами радуги. Когда же он стал спускать кровь, ему не удалось попасть в главную вену, и половина крови скопилась у свиньи в брюхе. Отрубая голову, Ян Байшунь случайно полоснул по пятаку, и теперь голова не могла выглядеть как полноценный товар. Тушу он разделал тоже безобразно, много кусков мякоти выбросил просто так. Лао Чжу топал ногами от злости, но при этом Ян Байшуня он не ругал, а вот Лао Цзэна чихвостил по полной программе: «Лао Цзэн, твою мать, да чем же я тебя обидел?» С этой свиньей Ян Байшунь проканителился часов десять, да и то не управился целиком. Его куртка полностью промокла от пота. Когда же он наконец мало-мальски прибрался, день уже клонился к вечеру, остаться у Лао Чжу на ужин Ян Байшунь не отважился, от потрохов тоже отказался и поспешил обратно в деревню Цзэнцзячжуан. На полпути стемнело, но Ян Байшунь даже забыл бояться волков.

Однако, когда на его счету оказалось уже десять забитых свиней, Ян Байшунь в это дело постепенно втянулся. Работал он, конечно, медленно, не в пример Лао Цзэну, который управлялся с одной свиньей за два часа. Ян Байшуню же на это требовалось часов восемь. Но кишки он теперь вынимал целыми, кровь спускал как надо, голову отрубал аккуратно, мясо счищал по всем правилам. Поэтому, когда вся туша была уже разделана, никто на него не жаловался. Через двадцать дней такой практики Ян Байшунь даже почувствовал плюсы от своей самостоятельности. Раньше все рабочие моменты, например куда и как далеко идти, решал Лао Цзэн, а сейчас Ян Байшунь был сам себе хозяин. После женитьбы наставник требовал каждый день возвращаться на ночевку домой, места для работы выбирал в пределах пятидесяти ли, но теперь все эти ограничения сами собой отпадали. Ян Байшуня не устраивала работа на близком расстоянии, ведь при таком раскладе ему приходилось каждый день мотаться в родную деревню. Отправляясь в деревню за пятьдесят ли, он совершенно оправданно мог остаться на ночевку в доме, где закалывал свинью. Сначала Ян Байшунь работал в пределах пятидесяти ли, но через десять дней он стал преодолевать большие расстояния и через раз ночевал у своих клиентов. Пока Ян Байшунь единолично спасал положение, его снова стало напрягать поведение жены Лао Цзэна. Раньше, когда они с Лао Цзэном работали в паре, все деньги доставались наставнику, Ян Байшунь забирал лишь три из десяти частей потрохов. Сейчас, когда Лао Цзэн был прикован к постели, Ян Байшунь, несмотря на то что забивал свиней один, все равно всегда после работы заходил к наставнику, где хозяйка забирала у него всю выручку. При этом количество потрохов, которое жаловали Ян Байшуню, оставалось прежним. Разумеется, Ян Байшуню такое поведение хозяйки казалось несколько нелогичным. О деньгах Ян Байшунь даже не помышлял, однако вопрос с потрохами при сложившихся обстоятельствах следовало уж точно решать иначе. Но хозяйка была с ним щедра лишь на словах. Едва Ян Байшунь появлялся в дверях с кадкой потрохов, она начинала его нахваливать: «Надо же, твой наставник в тебе не ошибся, ты парень способный» или: «Что означает „оказывать достойное сопротивление“[36]? Ей-ей, это ведь твой случай!» Однако улыбки улыбками, а потрохов Ян Байшуню давать больше не стали. Поэтому, возвращаясь домой с тремя несчастными потрохами, он просто кипел от злости. Двадцать третьего числа последнего лунного месяца Ян Байшунь забивал свинью у Лао Хэ в деревне Хэцзячжуан. Лао Хэ укладывал волосы на пробор и любил почесать языком. Встретившись с Лао Хэ, Ян Байшунь обменялся с ним приветствиями и приступил к делу. Лао Хэ никуда уходить не стал, а пристроился рядом на корточках, чтобы поболтать. Сначала они беседовали на отвлеченные темы. Лао Хэ, который недавно открыл маслодавильню, пожаловался, что из-за выросших цен на кунжут стало совсем невыгодно гнать кунжутное масло. Потом разговор переключился на Лао Цзэна, а с него и на его новую жену. Зайди речь о ком-нибудь другом, Ян Байшунь бы не заводился, но когда речь зашла о жене Лао Цзэна, парня стала распирать злость. И тогда он, не прекращая разделку мяса, поддался импульсу и стал резать правду-матку о том, сколько коварства скрывалось в душе этой на вид всегда радушной женщины и как она его притесняла. Наставника своего он не трогал, говорил только про его жену. Лао Хэ стал сочувственно вздыхать: «С виду покладистая, как можно под такой личиной разглядеть тигра?.. Быстрее станешь святым, чем у иных допросишься». Ян Байшунь к этому разговору больше не возвращался. Однако двадцать шестого числа последнего лунного месяца Лао Хэ отправился в уездный центр на ярмарку и в обед заглянул перекусить к Лао Куну, что продавал лепешки с ослятиной. Речь зашла о новогодних хлопотах. Лао Кун взглянул на то, что прикупил к Новому году Лао Хэ, а заодно спросил, не забил ли он свинью. Рядом с лавкой Лао Куна располагалась лавка продавца доуфу Лао Яна. Однажды, когда Лао Ян приходил в деревню Хэцзячжуан, Лао Хэ собрался купить у него один цзинь доуфу, но тот его обвесил, они разругались, и с тех пор между ними завязалась вражда. Поэтому сейчас, когда Лао Кун спросил про свинью, Лао Хэ, словно опомнившись, вдруг потащил его в укромное местечко и поведал о том, как к нему приходил забивать свинью Ян Байшунь. Когда Ян Байшунь приходил к Лао Хэ, тот знал лишь, что Ян Байшунь ученик Лао Цзэна, а про то, что он еще и сын продавца доуфу Лао Яна, Лао Хэ не знал. Когда же узнал, то пожалел, что позвал именно его. Зато сейчас, увидав продавца доуфу Лао Яна, он вспомнил разговор с его сыном и решил устроить своему врагу возмездие. Пока Ян Байшунь забивал у Лао Хэ свинью, они все время о чем-то говорили, каких только тем не перемусолили, однако сейчас из того разговора Лао Хэ выудил лишь недовольные отзывы Ян Байшуня о жене своего наставника, при этом Лао Хэ многое приукрасил и обмусолил во всех подробностях. Дело в том, что женой Лао Цзэна была младшая сестра Лао Куна. Разумеется, Лао Кун вознегодовал. Едва Лао Хэ с ним распрощался, Лао Кун хотел тотчас разнести лавку Лао Яна, как когда-то это сделал Лао Доу, что торговал острым овощным супом и резаным табаком. Однако понимая, что силенок в стычке с Лао Яном ему может и не хватить, Лао Кун решил действовать иначе. Прикрыв свою лавку, он побежал к Лао Цзэну в деревню Цзэнцзячжуан. Свою сестрицу он застал на кухне за стряпней. Тут-то он и пересказал ей в мельчайших подробностях весь разговор с Лао Хэ. Едва Лао Кун ушел, его сестра тут же отложила свой черпак и побежала пересказывать этот разговор Лао Цзэну. Передаваясь из уст в уста, многие слова из этого рассказа успели преобразиться. Изначально Ян Байшунь жаловался на жену своего наставника, в то время как самого наставника он даже не упоминал. Однако теперь до ушей Лао Цзэна дошла совершенно другая информация — оказалось, что Ян Байшунь во всем винил именно его. Он якобы рассказывал, как хитро и несправедливо обходится с ним Лао Цзэн: мало того что жалеет для него комнаты, так еще и обделяет потрохами. Вечером двадцать шестого числа последнего лунного месяца Ян Байшунь, как обычно, вернулся в дом Лао Цзэна с кадкой потрохов. Поставив ношу на пол, он стал ждать хозяйку, чтобы передать ей выручку и получить свою долю потрохов. К его удивлению, хозяйка к нему не вышла, вместо этого из своей комнаты его позвал Лао Цзэн:

— Байшунь, поди-ка сюда.

Ян Байшунь прошел к наставнику. Тот по-прежнему лежал, а подле него стояла хозяйка. Тут Лао Цзэн начал свой допрос:

— Байшунь, хочу задать тебе один вопрос. Скоро будет год, как ты работаешь у меня, скажи, как я к тебе отношусь?

Почуяв неладное, Ян Байшунь поторопился ответить:

— Вы, наставник, меня не обижаете.

Лао Цзэн звонко выбил трубку о край лежанки и продолжил:

— А что ты сказал Лао Хэ из деревни Хэцзячжуан? Сказал, что я тебя притесняю. Вот и расскажи мне сегодня, в чем именно я тебя притесняю? Я тогда исправлюсь.

Ян Байшунь разом смутился, он понял, что грядет скандал, и поспешно ответил:

— Наставник, я такого не говорил, не слушайте эти сплетни.

Лао Цзэн хлопнул рукой о край лежанки:

— Как же так? Все уж про это судачат, а ты заверяешь, что не говорил. Хочешь вырасти в моих глазах, лучше говори все как было, а начнешь юлить — пощады не жди! Ты вспомни, в каком ты был положении, когда пришел ко мне. Кем был и кем стал. Я, пожалуй, пошлю завтра за цирюльником Лао Паем, чтобы он помог вспомнить!

Ян Байшунь хотел было что-то объяснить, но Лао Цзэн распалялся все сильнее. Позеленев от злости, он вопрошал:

— Ты что же, полагаешь, что уже всему обучился? Думаешь, что я уже больше на ноги не встану? Я тридцать лет забивал свиней, и до сих пор ни один человек меня не хаял, а тут собственный ученик отплатил черной неблагодарностью, взял и засадил нож в спину! — С этими словами он зарядил себе две звонкие пощечины: — Не разбираюсь я в людях, сужу о них лишь по лицам. Так поделом же мне, твою мать!

Тут к нему подоспела хозяйка и схватила за руки:

— Ну что ты так разошелся, каким бы он подлецом ни был, но это все же твой собственный ученик. — Она повернулась к Ян Байшуню: — Байшунь, ведь ты сам виноват. Если тебя что-то не устраивает, так не бойся в лицо сказать, нечего за спиной ругать наставника.

Лао Цзэн бросил в сторону Ян Байшуня:

— Да ладно бы кто другой обругал, а то этот. Какой же я идиот, что согласился его взять!

Ян Байшунь смекнул, что дело приняло серьезный оборот, а потому сразу же повалился на колени:

— Наставник, я виноват, было дело, говорил, но не в том смысле.

— А в каком же?

Сперва Ян Байшунь хотел признаться, что говорил лишь про его жену, а про него даже не упоминал. Но как он мог такое сказать, если хозяйка все это время стояла рядом? Лао Цзэн, заметив его нерешительность, разозлился пуще прежнего:

— Можешь ничего больше не говорить. С завтрашнего дня ты пойдешь по своей светлой дороге, а я — по своему узенькому мосточку, отныне ты мне не ученик и я тебе не наставник. Разойдемся, и каждый будет заниматься своим делом. А коли встретимся, буду к тебе на «Вы» обращаться.

— Наставник, да куда же я без вас!

— Это не я тебя вынудил, а ты меня вынудил. — С этими словами он разбил об пол керосинку и напоследок отрезал: — С завтрашнего дня к свиньям, твою мать, даже не прикасайся!

8

Двадцать девятого числа последнего лунного месяца женился брат Ян Байшуня, Ян Байе. Ян Байе тогда исполнилось девятнадцать. В те времена, когда Ян Байшунь был молод, жениться в девятнадцать лет считалось нормой, тем не менее продавец доуфу Лао Ян на тот момент еще не мыслил о женитьбе Ян Байе. Для их семьи свадьба была делом нешуточным. Серьезный характер этому событию придавали не только внушительные траты, которые, разумеется, предполагались. Но кроме финансовых проблем, имелись проблемы личного толка, ведь за женихом из бедного семейства в очередь никто не выстраивался. В отношениях с людьми семейство Лао Яна тоже выглядело не самым лучшим образом. Однако сам Лао Ян считал иначе и даже думал, что у него много друзей. Но как бы то ни было, женить своего сына он пока не собирался. Ведь появись у того своя семья, и он сразу отделится. Так что для Лао Яна было лучше подождать еще годика два, а пока сын помогал бы ему делать доуфу. Но дело было даже не в помощи. Лао Ян имел троих сыновей и двое из них совсем отбились от рук, поэтому Лао Ян стал выстраивать свои отношения с сыновьями более жестко. Ян Байшунь и Ян Байли уже убежали из дома, с Лао Яном в помощниках остался один Ян Байе. А поскольку, в отличие от своих братьев, он все время находился у отца на глазах, между ними постоянно происходили какие-то стычки. Любую брошенную наперекор фразу Лао Ян помнил дней десять, а где это видано, чтобы за десять дней человек не сказал бы чего-то лишнего? Поэтому со временем Лао Ян накопил к старшему сыну гораздо больше невысказанного недовольства, чем к Ян Байшуню и Ян Байли. Ян Байе стал мечтать о женитьбе с семнадцати лет. Ему не столько хотелось жениться, сколько просто уйти от отца; Ян Байе надоело как безропотной скотине день-деньской подчиняться отцу и вместе с ним делать доуфу. Впрочем, доуфу был тут на втором месте, главное, о чем мечтал Ян Байе, — больше не видеть недовольную рожу своего отца. Однако Лао Ян быстро почуял настрой сына. Такая затаенная вражда задевала Лао Яна гораздо сильнее, чем открытая брань. Поэтому он стал проявлять двойное упорство, чтобы как можно дольше отсрочить женитьбу сына. Каждый день они вроде как вместе занимались своим ремеслом, но на деле каждый из них вынашивал собственные планы. Пока хозяином в доме был Лао Ян, соображения Ян Байе все равно не имели никакого веса, все исполнялось только по воле отца. Однако этот год стал исключением. Хоть семейству Янов никакая свадьба и не была нужна, тем не менее в самый канун Нового года это событие их настигло само. Согласно яньцзиньским обычаям, если брак начинается с нуля, то со дня помолвки до самой свадьбы должен пройти минимум один год. Но в семействе Янов со дня первого разговора об этом деле, двадцать пятого числа, и до самой свадьбы, двадцать девятого числа, прошло лишь четыре дня. Поскольку сам Лао Ян был обычным продавцом доуфу, подходящую пару для сына следовало искать в семье какого-нибудь цирюльника или перекупщика ослов. Однако будущим родственником Лао Яна оказался ни больше ни меньше помещик Лао Цинь из деревни Циньцзячжуан, которая находилась в двадцати ли от дома Лао Яна. Лао Цинь владел тридцатью цинами земли, на него работало десять с лишним человек, и день-деньской он вращался среди представителей богатых семейств. Круглоголовый здоровяк Лао Цинь имел малюсенькие глазки, которыми он любил часто-часто моргать; если другие, к примеру, моргают в день по две тысячи раз, то Лао Цинь моргал по двадцать тысяч раз. Вообще-то, люди, которые часто моргают, любят поразмышлять, однако Лао Цинь размышлять не любил. Голос у него был сиплый и тихий, и он очень любил аргументы. При этом его аргументы были отличны от тех, которые приводил Цай Баолинь, что держал в поселке лавку с лекарственными травами. Цай Баолинь придумывал свои аргументы сам, никого другого он не слушал, при этом мог кого угодно задавить своей правотой. А вот Лао Цинь, тот, наоборот, своих аргументов никогда не приводил, предпочитая выслушивать их от других: «Почему я никак не могу этого понять? Может, объяснишь?» Человек пускался в объяснения, а Лао Цинь его внимательно слушал, требуя пересказать ситуацию от начала до конца, не упуская ни единой детали. Но ведь не бывает такого, чтобы все в этом мире складывалось гладко. В любом деле есть оборотная сторона, и не одна. Поэтому в доводах собеседника непременно проскальзывало какое-нибудь несоответствие, и вот тогда Лао Цинь мигом ловил человека на слове. Пока тот пытался залатать одну нестыковку, тут же вылезала другая. До разговора с Лао Цинем вопросов было куда меньше, но чем больше доводов приводил собеседник, тем больше у него появлялось проколов. В общем, разговор продолжался до тех пор, пока Лао Цинь не подводил собственных выводов, а его собеседник не заходил в тупик. Лао Цинь добивался своего, даже не утруждая себя разговорами, и всегда выходил правым. Моргая глазками, он только дивился: «Ты ведь сам так сказал». Таким образом, Лао Цинь сам никогда никого не убеждал, зато другие после своих же рассуждений убеждались в его правоте.

Лао Циню было под шестьдесят, вместе с ним жили четверо сыновей и одна дочь. К сыновьям он относился абы как, а вот единственную дочь, которая появилась у него в сорок лет, просто обожал. Когда Лао Цинь был не в духе, то и к родным сыновьям мог пристать, требуя аргументы, чтобы вывести их на чистую воду, а вот с дочерью он себе такого не позволял. Отучившись сначала в частной школе, а потом в «Яньцзиньской новой школе», Цинь Маньцин умела и читать, и писать. Вполне естественно, что Лао Цинь лучше бы помер, чем отдал свою крошку в семью продавца доуфу.

Год назад Цинь Маньцин просватали в семью Лао Ли — хозяина зернового склада, что располагался в уездном центре на улице Бэйцзе. Зерновой склад Лао Ли назывался «Источник изобилия». Рядом с «Источником изобилия» Лао Ли держал традиционную аптеку под названием «Спасение мира», и вместе эти два заведения занимали пол-улицы. Когда подходило время трапезы, для хозяина и его приказчиков накрывалось аж четыре стола. Горластый Лао Ли частенько садился на улице по-турецки и сам начинал зазывать покупателей: «Кто здоров — подходи за зерном, кто болен — подходи за снадобьем». Со стороны он мог показаться несколько развязным, однако на самом деле он был человеком порядочным. Едва у него возникала какая-нибудь проблема, он тотчас терялся. Но благодаря тому, что противоположности сходятся, у него в друзьях оказался Лао Цинь — человек, который, напротив, никогда не терялся. В прошлом году Лао Цинь с помощью Лао Цуя просватал свою дочь за сына Лао Ли, которого звали Ли Цзиньлун. Тот тоже ходил в «Яньцзиньскую новую школу», поэтому можно сказать, что они с Цинь Маньцин были однокашниками. Их помолвка состоялась еще осенью прошлого года, а сама свадьба планировалась на двадцать девятое число последнего лунного месяца этого года. Таким образом, задумывалось отметить сразу два радостных события — свадьбу и Новый год. С момента помолвки две семьи стали общаться намного чаще. На прошлый Новый год и другие праздники сын Лао Ли, Ли Цзиньлун, наносил будущему тестю почтительные визиты. Ли Цзиньлун и его отец Лао Ли по характеру отличались друг от друга: Лао Ли любил поговорить, а Ли Цзиньлун — нет. Когда они проводили время вместе, говорил всегда отец, а сын просто слушал. Если случалось, что Лао Ли вдруг замолкал, то Ли Цзиньлун молчанием не тяготился, он даже свое согласие или несогласие выражал обычным кивком или мотанием головы. Когда Лао Цинь общался с другими людьми, он всегда заставлял говорить их, а сам слушал, но, начав общаться с Ли Цзиньлуном, Лао Цинь теперь оказался на месте «других людей», а тот занял его роль. Поэтому он невольно вздыхал: «Этот сучий сын еще и меня перемолчит». Во многом из-за этого Лао Цинь относился к Ли Цзиньлуну более-менее терпимо. Однако случилось так, что, когда до свадьбы оставалось всего двадцать с лишним дней, Ли Цзиньлун вдруг передумал жениться. Передумал он не потому, что имел какие-то претензии к семье Циней или Лао Циню лично, а потому, что связался с дурной компанией и во время одной из пьяных посиделок поссорился с бывшим однокашником Вэй Цзюньжэнем. Ли Цзиньлун обозвал Вэй Цзюньжэня мудаком, а тот вышел из себя и начал наезжать в ответ: «Это кто из нас мудак? Сам не знает, что ему невеста попалась безухая, а еще чего-то там вякает». Все посчитали, что Вэй Цзюньжэнь пошутил, чтобы специально уколоть Ли Цзиньлуна. Но когда на него набросились с кулаками, Вэй Цзюньжэнь распалился еще сильнее и, преисполненный чувством собственной правоты, рассказал, что эту историю он слышал от их однокашницы Дэн Сючжи. Во время учебы в «Яньцзиньской новой школе» Цинь Маньцин жила в доме у Дэн Сючжи. Та рассказала, что, когда Цинь Маньцин было два годика, она заснула во дворе, и свинья отгрызла ей ухо. Вот почему Цинь Маньцин всегда прикрывает волосами левую часть лица. Дэн Сючжи была тайной возлюбленной Ню Госина, который в прежние времена являлся лучшим другом брата Ян Байшуня, Ян Байли. Когда закадычные друзья вместе работали на чугуноплавильном комбинате, Ян Байли согласился доставить любовное письмо Ню Госина Дэн Сючжи, за что потом его подвесили к финиковому дереву и отстегали плетью. Разумеется, Вэй Цзюньжэнь все это выпалил просто со злости, у него и в мыслях не было расстраивать свадьбу Ли Цзиньлуна. Но у того в голове словно что-то щелкнуло; более того, его опозорили при всем честном народе. Одним рывком Ли Цзиньлун перевернул стол, а вернувшись домой, попросил своего отца отменить свадьбу. Хозяин «Источника изобилия» и «Спасения мира», услыхав про то, что у дочери Лао Циня не хватает уха, тоже удивился:

— Это должно быть на совести Лао Циня. Даже продавцы свиней не скрывают от покупателей каких-то изъянов, а тут человек дочь замуж выдает. — Помолчав, он добавил: — Ладно бы у нее на ухе бородавка росла, так можно и промолчать. Но коли не хватает целого уха, почему не рассказать сразу? — Он печально вздохнул: — Я с Лао Цинем уже несколько десятков лет дружу, даже заикнуться боюсь про отмену свадьбы. — И добавил: — Пусть он даже в чем-то неправ, вряд ли у меня выйдет его переубедить. — Следом он попробовал уговорить Ли Цзиньлуна: — Подумаешь, какое-то ухо, зато все другое при ней, все равно под волосами не видно.

Но Ли Цзиньлун даже глаза вытаращил от негодования:

— Ухо тут ни при чем, это все ерунда. С ухом все ясно, но вдруг у нее чего-то еще не хватает?

Сделав паузу, он продолжил:

— Если ты боишься Лао Циня, то я — нет, давай схожу я.

Подумав, он добавил:

— Можно ничего и не отменять. Если так его боишься, то сам и женись на его дочери.

Лао Ли знал, что Ли Цзиньлун хоть и молчун, но парень с характером — если принял решение, то его и девять волов не удержат. Впрочем, он и сам был раздосадован, что сыну в жены прочил безухую. Так что единственным вариантом было все-таки отменить свадьбу. Но как он мог доверить такое дело Ли Цзиньлуну? Сын не терпел долгих разговоров и в подобных ситуациях после пары фраз тут же начинал распускать руки. Лао Ли боялся, что они с Лао Цинем передерутся, поэтому решил удержать сына. Сходить к Лао Циню и растолковать тому причины размолвки он попросил свата Лао Цуя. Когда Лао Цуй все это доложил Лао Циню, тот пришел в ярость. Он объяснил, что у его дочурки Цинь Маньцин отсутствует не целое ухо, а лишь мочка. Тут же оказалось, что его ей отгрызла вовсе не свинья, а крыса, и случилось это не тогда, когда девочка нечаянно заснула во дворе, а когда она спала в своей постельке. А поскольку мочка не может влиять на качество товара, то не стоит это и обсуждать. Вслед за этим Лао Цинь привел в комнату свою дочь и, убрав прикрывавшие ухо волосы, показал его Лао Цую. У Цинь Маньцин и вправду два уха были на месте, и лишь на правом недоставало мочки. Между тем Лао Цинь усадил Лао Цуя и пристал к нему, требуя объяснений:

— Лао Цуй, я что-то совсем запутался. Прости, конечно, что я тебя затрудняю, но ты все-таки объясни, может ли расстроиться свадьба из-за какой-то мочки? — Тут же он добавил: — И проблема здесь даже не в свадьбе. Зачем мочку превращать в целое ухо? Вот в чем вопрос. Пока ты мне этого не разъяснишь, даже не думай уходить.

Лао Цуй, который был простым перекупщиком скота, сватовством промышлял лишь от случая к случаю. Поняв, что тут одна ошибка выросла из другой, в результате чего родилась третья, он несколько растерялся. Раньше он никогда не объяснялся с Лао Цинем, зная, что любые доводы в разговоре с ним оборачивались против говорящего. Вот и сейчас он предпочел откланяться, тем более что Лао Цинь заведомо занял однобокую позицию, выставив на обсуждение лишь ухо и мочку.

— Хозяин, я тут ни при чем, не я ведь прошу отменить свадьбу. — И добавил: — Пусть это останется на совести Лао Ли. Это он слышал звон, да не знает, где он. — С этими словами он быстро поднялся с места: — Я сейчас вернусь в город и расскажу Лао Ли правду, все уладится и ваши семьи породнятся, как и планировалось.

Но когда Лао Цуй вернулся в город, было уже поздно. Не потому, что целое ухо теперь было трудно превратить в мочку, и не потому, что на откушенную мочку семейство Ли также не соглашалось, а потому, что сын Лао Ли, Ли Цзиньлун, взял и ушел из дома. Впрочем, он не то чтобы ушел из дома, Ли Цзиньлун снюхался с сыном директора чугуноплавильного комбината Лао Ню, Ню Госином, и отправился с ним на юг в Ханчжоу за лекарственным сырьем. Но это было только предлогом, очевидно, что он просто хотел сбежать, оставив Лао Ли одного расхлебывать всю эту кашу. Уходя из дома, он даже не попрощался. Лао Ли, потирая от досады руки, сказал Лао Цую:

— И все из-за дурацких сплетен, вот уж и правда — из мочки сделали ухо. — Помолчав, он добавил: — Взял и сбежал, даже ни о чем не предупредил. Двадцать девятое число уже на носу, и что мне со всем этим делать?

Лао Цуй, нахмурившись, передал эту новость обратно Лао Циню из деревни Циньцзячжуан. Только тогда Лао Цинь понял, какой же подлец этот Ли Цзиньлун. Впервые в жизни он получил такую оплеуху, и от кого? От какого-то молокососа! Лао Цинь пришел в ярость:

— Передай Лао Ли, что если раньше это дело еще можно было уладить по-хорошему, то после такой насмешки тут и обсуждать нечего. Да если сейчас расползется слух о том, что из-за какой-то мочки отменили свадьбу, то проблема точно раздуется до размеров уха. Побег Ли Цзиньлуна — это его дело, но за его возвращение должен отвечать Лао Ли. Если двадцать девятого числа он не приедет за невестой, то вместо нее приеду я. И тогда мы уже поговорим не об отмене свадьбы, а кое о чем другом. И пока мы не разложим все по полочкам, я не отстану.

Последняя фраза била прямо в уязвимое место Лао Ли. Ведь у него никогда не получалось улаживать дела. Сталкиваясь с трудностями, он тотчас бежал за советом к Лао Циню. Кстати, идею открыть рядом с зерновым складом традиционную аптеку ему предложил именно Лао Цинь. При этом дохода она приносила гораздо больше, чем «Источник изобилия». Таким образом, получив помощь со стороны Лао Циня, Лао Ли теперь чувствовал себя обязанным. Но Ли Цзиньлун-то все равно уже удрал, где Лао Ли было его искать? Это он на словах сказал, что отправляется в Ханчжоу, а кто его знает, куда он сбежал на самом деле. Неразбериха в отношениях жениха и невесты тянулась вплоть до двадцатого числа, но Ли Цзиньлуна и след простыл, похоже, возвращаться к Новому году он не собирался. Хозяин «Источника изобилия» и «Спасения мира» Лао Ли был как на иголках. Он так боялся правдоискательства со стороны Лао Циня, что уже и сам мыслил о побеге. Между тем вечером двадцатого числа Лао Циня из деревни Циньцзячжуан отговорила от свадьбы его дочь Цинь Маньцин. В тот вечер, когда Лао Цинь, залив тоску вином, снова пустился костерить семейку Ли, к нему подошла Цинь Маньцин.

— Папенька, я знаю, что вы опечалены, но можно задать вам вопрос?

— Что еще?

— Что для вас важнее: доказать правоту или устроить счастье своей дочери?

— Чего? — переспросил Лао Цинь.

— Если вы, папенька, просто хотите доказать свою правоту, то эта ссора с семейством Ли через годик-два уладится — куда им с вами тягаться? Потом вы наверняка снова просватаете меня в семейство Ли. Вы сможете выместить на них свою злобу, но во что превратится моя жизнь? Боюсь, мне этой мочки вовек не забудут, и эта проблема раздуется до гигантских размеров.

Лао Цинь тяжело вздохнул:

— Я всю жизнь учу других уму-разуму, так что и для себя готов постараться. Но каким потом будет наше положение, если сейчас мы позволим семейству Ли расторгнуть свадьбу? Я не могу позволить, чтобы мою дочь отбросили в сторону, словно какой-то ненужный черепок, ведь тогда твое будущее превратится в тяжелое испытание. Я злюсь не потому, что семейство Ли отменило свадьбу, а потому, что они загнали мою дочь в тупик.

Цинь Маньцин, покинув стены «Яньцзиньской новой школы», все свободное время проводила дома, а потому прочла много романов династий Мин и Цин. Из них она узнала, что многие знатные дамы попадали в схожие ситуации, и тогда они в срочном порядке устраивали брак с нижестоящими. Кто-то выходил замуж за продавца масла, кто-то за дровосека, а кто-то и вовсе за нищего, и в конце концов у всех все складывалось хорошо. Поэтому Цинь Маньцин предложила:

— Пока я не прошла через это испытание, то судила о людях лишь по внешнему виду, но теперь я поняла, что заглядывать следует в сердце. Однако от сердца все беды. Не потому, что оно жестокое, а потому, что в трудную минуту заставляет вместо хорошего думать о плохом. В глазах других я осталась с изъяном. Сначала речь шла только об ушной мочке, но теперь я целиком превратилась в изъян. Папенька, если ты по-настоящему любишь меня, не допусти, чтобы твоя дочь повесилась на дереве. Отныне пусть моим мужем станет любой, богатый или бедный, лишь бы принял меня без мочки и был искренне рад провести со мною всю жизнь. Если о моем изъяне узнают сразу, то потом никогда уже не будут за это меня попрекать. Если же папенька все-таки со мной не согласится, заставляя семейство Ли передумать, я вообще откажусь выходить замуж.

С этими словами она залилась слезами. Глядя на страдания дочери, Лао Цинь не сдержался и громко выругался:

— Чертов продавец зерна, да имел я всех твоих предков до восьмого колена. Отныне я, Лао Цинь, твой враг навеки! — А своей дочери он сказал: — Всю жизнь я учил уму-разуму других, но самую важную истину мне преподала моя собственная дочь. И богатые, и бедные — все это понятия относительные. Богачи не обязательно счастливы, а бедняки — не обязательно плохие супруги. Как говорится, с милым сердцу и пампушка в радость. Если бы моя дочь не понимала этой истины, то с любым была бы несчастлива, но коли она это понимает, то в ее жизни будет намного меньше обид. Отцу твоему уже шестьдесят. Зная, что моя дочь поняла такую важную истину, я могу жить совершенно спокойно.

Когда Лао Циню пытались что-либо доказать другие, они могли потратить на это три дня и три ночи, и все без толку. А вот его дочь переубедила его сразу. На следующий день с утра пораньше Лао Цинь послал своего приказчика в село, чтобы вызвать к себе Лао Фаня, которому он собирался изложить новые соображения относительно свадьбы своей дочери Цинь Маньцин. Дело в том, что этот Лао Фань также состоял в родстве с хозяином «Источника изобилия» и «Спасения мира»: вторая дочь Лао Ли была замужем за старшим сыном Лао Фаня. Лао Цинь обратился к Лао Фаню именно потому, что тот имел гораздо больший вес, чем сват Лао Цуй. Все свои соображения Лао Цинь представил четко по пунктам. Первое: он немедленно разрывает родственные узы с семейством Ли, с которым отныне не намерен обсуждать свадьбу. Второе: он не возвратит ни единого подарка из выкупа, а вместо этого все добро раздаст нищим. Третье: начиная с сегодняшнего дня он начнет выбирать для своей дочери Цинь Маньцин нового зятя. Им может стать даже бедняк, при условии, что не побоится взять в жены его дочь без мочки. Выслушав такую речь, Лао Фань стоял ошарашенный. Потом, когда Лао Фань во время перекура узнал, что третий пункт выдвинула сама Цинь Маньцин, он еще долго вздыхал. Всю эту речь слово в слово Лао Фань передал хозяину «Источника изобилия» и «Спасения мира». Тот, выслушав его, словно прозрел:

— Доводы более чем основательные, вот уж не думал, что какая-то девчонка вдруг окажется мудрее меня. — Продолжая сокрушаться, он покачал головой: — Теперь моему сыну не видать счастья. Вроде бы и с глазами, а такую драгоценность не разглядел. Взять и упустить такую невестку! — Всплеснув руками, он протянул: — Эх-хе-хе, в глазах Лао Циня я теперь до конца жизни буду последним подонком. Как же я теперь буду жить без его советов?

Поначалу все это никак не касалось продавца доуфу Лао Яна из деревни Янцзячжуан, однако, прослышав о том, что семейство Циней выбирает нового зятя, притом даже из бедняков, он почуял к этому делу интерес. Интересовало его даже не то, что он даром может получить сноху. Как стало известно, семейство Лао Ли отказалось от безухой невесты, хотя потом выяснилось, что у той не хватало лишь мочки. Что же до продавца доуфу Лао Яна, того вообще не смущали никакие изъяны. Для него гораздо важнее было породниться с богатым семейством. Как говорится, попытка — не пытка; не получится — не беда, а получится — так одним выстрелом убьет сразу двух зайцев. Он просто не мог упустить такую халяву! Однако продавец доуфу Лао Ян всегда отличался безыдейностью. Два дня он протолок воду в ступе и наконец отправился за советом к извозчику Лао Ма из деревни Мацзячжуан. Ведь именно тот подсказал ему в прошлый раз, как определить Ян Байли в «Яньцзиньскую школу». И пусть Лао Ян в конечном счете остался у разбитого корыта, все-таки он был благодарен Лао Ма, поэтому, почуяв очередную выгоду, снова решил обратиться к нему. До извозчика Лао Ма уже тоже дошли слухи про выбор семейством Циней нового зятя, однако он понимал, что это не более чем сведение счетов между двумя богатыми семействами. Попав в дурацкое положение, Лао Цинь просто хотел таким образом вывести семейство Ли на чистую воду и доказать, что у его дочери нет другого изъяна кроме отсутствия одной-единственной мочки. Ему хотелось лишь продемонстрировать решительную позицию своей семьи и дочери. Так что какому-то продавцу доуфу не следовало принимать такое заявление всерьез и встревать в это дело. Другими словами, это была своего рода игра, которую никто не собирался переносить с подмостков в настоящую жизнь. Поэтому Лао Ма позабавил серьезный настрой Лао Яна, что вызвало у него очередную волну презрения. Но именно чувство презрения, а также негодование из-за того, что Лао Ян в свое время растрепал обстоятельства жеребьевки между сыновьями, подтолкнули Лао Ма сейчас ему подыграть. Поэтому он решил в очередной раз придумать для Лао Яна лазейку, чтобы тот на выходе натолкнулся на глухую стену в лице Лао Циня. Пусть он разобьет свою башку в кровь, авось надолго запомнится. Поэтому Лао Ма не только не стал разубеждать Лао Яна, но напротив, даже побудил его к активным действиям:

— Вот это дельце! Задаром получить такую невестку! Да это даже лучше, чем весь проданный за зиму доуфу. — И добавил: — Речь здесь не только о дармовой невестке. Если ты породнишься с семейством Лао Циня, то и твой доуфу вырастет в цене. — Чуть подумав, он продолжил: — Хотя твой сын и зря ходил в «новую школу», но если сейчас тебе удастся породниться с Лао Цинем, то прежняя неудача окупится сполна. — Наконец, он дал последнее наставление: — Я тебя не тороплю, но если хочешь, чтобы дельце твое выгорело, не дай другим тебя опередить.

Получив такие указания к действию, продавец доуфу Лао Ян возвратился в родную деревню в приподнятом настроении. На следующий день, двадцать пятого числа, Лао Ян встал пораньше, хорошенько вымыл голову, переоделся во все чистое и скорой поступью направился в деревню Циньцзячжуан к Лао Циню. Хотя Лао Цинь и озвучил свое решение, все понимали, что сделал он это исключительно для показухи, поэтому всерьез его слова никто не воспринял, а потому и в родственники к нему не набивался. Спустя несколько дней сам Лао Цинь уже и думать забыл о своем заявлении. Поэтому когда перед ним нарисовался некто продавец доуфу Лао Ян, который принял его слова за чистую монету и теперь пришел к нему свататься, Лао Цинь уж и не знал, плакать ему или смеяться. Но коль скоро он сделал такое заявление, он не мог отправить этого человека восвояси. Удивительно то, что, вопреки ожиданиям, его игра воплотилась в жизнь, и семьи Яна и Циня действительно породнились. Таким образом, продавец доуфу Лао Ян, уж и сам не ведая как, взял и отведал манны небесной. Итак, преисполненный радости Лао Ян направился к Лао Циню. Но едва он приблизился к его владениям и увидал помпезные строения, стойла, заполненные мулами и лошадьми, а также шныряющих туда-сюда по-деловому одетых работников, Лао Ян вдруг сдрейфил. Ему уже приходилось раньше бывать в доме у Лао Циня, но только в качестве продавца доуфу. Обычно он оставался у ворот и общался с поваром, за порог его нога никогда не ступала. Сейчас Лао Ян миновал уже несколько дворов и наконец зашел в главный флигель, где в кресле в величавой позе восседал Лао Цинь. Он молча уставился на Лао Яна своими маленькими глазками, а тот стоял перед ним ни жив ни мертв. Неловкое молчание затянулось, но Лао Цинь только часто моргал, продолжая выдерживать паузу. Тогда Лао Ян не стерпел и решил пойти на попятную:

— Хозяин, забудем об этом.

С этими словами он развернулся к выходу. Не скажи Лао Ян фразы «Забудем об этом», Лао Цинь бы так и сделал. Но поскольку Лао Ян все-таки ее произнес, Лао Цинь его остановил:

— Постой. Раз так, скажи хоть, зачем приходил?

Лао Ян понуро ответил:

— Хозяин, я виноват, моя, так сказать, жаба мечтает отведать лебяжьего мяса.

— Ну, тогда расскажи, с чего это ты своего сына считаешь жабой?

— У него нет никаких талантов, он только доуфу умеет делать.

— Так это же здорово. Даже самое ничтожное ремесло — богатство по сравнению с наделом в тысячу цинов тучных земель.

— Он у меня настолько честный и искренний, что не может даже слова поперек сказать.

— А какая от слов польза? Лично я предпочитаю слушать умных людей, вот и сейчас решил свою дочь послушаться.

— Но он безграмотный.

— Зато этот сукин сын из семейства Ли грамотный. Это еще полбеды, когда встречаются просто отморозки, гораздо хуже, если эти отморозки грамотные.

— Хозяин, помилуйте, но ведь я совсем беден.

Лао Ян настроился на такой лад, что казалось, будто он пришел не породниться, а напротив, отречься. Пока Лао Цинь беседовал с Лао Яном, Цинь Маньцин подслушивала их разговор в соседней комнате. Лао Цинь, разумеется, блефовал, когда озвучил решение найти себе нового зятя. А этого чудака Лао Яна он задержал для разговора, просто чтобы развеять скуку. Однако Цинь Маньцин все это время была настроена серьезно. Видя, что заявление отца не нашло скорого отклика и наплыва желающих, она посчитала, что виной тому или ее мочка, или запятнанная репутация. Она уверилась, что в этом мире ей уже не удастся обрести свою половинку. Поэтому сейчас, когда один желающий все-таки пришел, она, ничего не ведая о его малодушии, посчитала его речь весьма достойной. Поэтому, отдернув занавеску, она обратилась к отцу:

— Папенька, пусть это будет семейство Янов.

Лао Цинь и Лао Ян оба перепугались. Заметив серьезность намерений дочери, Лао Цинь поспешил ее урезонить:

— Не спеши, мы только приступили к разговору.

Но Цинь Маньцин настаивала на своем:

— Здесь нечего обсуждать. Любой другой на его месте наверняка принялся бы нахваливать свое семейство, а господин Ян все это время перечисляет одни лишь минусы. Таких, как он, отыскать непросто. Я видела его сына, он приходил к нам продавать доуфу, отвешенные им три цзиня на поверку оказались больше на три ляна[37]. Раз он таков в торговле, то что говорить о других делах? Иные претенденты могут оказаться недостойнее его, но никак не наоборот.

Выводы Цинь Маньцин выглядели весьма однобоко. Продавая людям доуфу больше положенного веса, Ян Байе делал это вовсе не потому, что не разбирался в правилах торговли, а потому, что таким образом он просто хотел насолить отцу. Однако с подачи Цинь Маньцин он выглядел как человек высочайших моральных качеств. Лао Цинь понял, что перемудрил со своим решением о выборе зятя. Растерявшись, он поспешил остановить дочь:

— Мы ведь едва начали разговор, разве так решаются дела? Тут требуется все обстоятельно взвесить.

Тогда Цинь Маньцин, решив уподобиться несчастным девицам из минских и цинских романов, вынула из-за пазухи ножницы, лязгнула ими в воздухе и, скрутив прядь волос, с готовностью провозгласила:

— Папенька, лучше не обманывай свою дочь, я понимаю, что для тебя это все игра. Но для меня — нет. Даже больше скажу: никто другой мне не нужен. А если будешь склонять меня к другому, я уйду из дома и завтра же подамся в горы Юньмэншань, где приму монашество.

Лао Цинь, заметив, что дочь всерьез собирается обрезать себе волосы, понял, что спасти положение ему уже не удастся. Любой протест с его стороны грозил обернуться чем-то совершенно немыслимым. В тот вечер, поддавшись сгоряча уговорам дочери, он зашел уже слишком далеко, чтобы идти на попятную. До этого Лао Цинь не знал о Лао Яне ничего, кроме того, что тот продавал доуфу. Состоявшийся разговор показал, что Лао Ян человек вполне честный. Собственно, Лао Циня не особенно бы волновало, если бы тот оказался нечестным. Ну какого подвоха можно было ожидать от обычного продавца доуфу? Однако он недооценил Лао Яна. Изощрения Лао Яна не вписывались ни в какие разумные рамки. С другой стороны, руководствуйся он здравым смыслом, никогда бы не посмел набиваться в сваты. Итак, Лао Цинь недооценил Лао Яна и, приняв его за порядочного человека, посчитал, что ничего страшного его дочери, кроме каких-то бытовых трудностей, не угрожает. Впрочем, он попытался ее предостеречь:

— Характер у тебя еще круче, чем у меня. Взять и такое серьезное событие решить на раз-два. Как бы тебе не пришлось потом раскаяться. — Сказав это, он вздохнул: — Сколько живу на белом свете, меня, Лао Циня, так еще никогда не понукали.

Итак, все решилось. Продавец доуфу Лао Ян все никак не мог взять в толк, как же это произошло. Цинь Маньцин, продолжая держать в руке прядь волос, обратилась к нему со следующей просьбой:

— Господин, если ваша семья собирается принять меня в свой дом, вы должны мне кое-что пообещать.

Лао Ян, смахнув выступившую испарину, спросил:

— Что же?

— Давайте считать, что сегодня у нас состоялась помолвка. Но ровно через четыре дня мы должны сыграть свадьбу, чтобы успеть к двадцать девятому числу.

Лао Цинь понял, что его дочь назначила эту дату специально, поскольку именно на двадцать девятое число планировалась ее свадьба с Ли Цзиньлуном. Однако Лао Ян несколько озадачился:

— Хозяин, все решилось так скоро, а у меня ничегошеньки не готово.

Лао Цинь презрительно плюнул в его сторону:

— Как будто тебе есть что готовить! Что же ты думаешь, раз твоя семья сватается к моей дочери, так я не могу взять на себя твои расходы?

На седьмом небе от счастья продавец доуфу Лао Ян вернулся из деревни Циньцзячжуан в свою деревню Янцзячжуан. Обычно те, кто сватался, козыряли или своим богатством, или полезными связями. У Лао Яна козырных карт не нашлось, зато обнаружился фарт. Такого исхода не ожидал не только Лао Ян, но и извозчик Лао Ма. При этом продавец доуфу Лао Ян был безгранично благодарен Лао Ма. И хотя в свое время у него вышла неудача с «Яньцзиньской новой школой», в которую он определил Ян Байли, зато сейчас на славу удалось сватовство с семейством Циней, на которое Лао Яна снова подвиг Лао Ма. Когда Лао Ян рассказал эту новость жене и Ян Байе, жена возликовала, а сын, напротив, был раздосадован. Раньше он дулся на отца из-за того, что тот не давал ему жениться, а теперь, когда отец лично раздобыл ему невесту, Ян Байе вдруг стал придираться:

— У меня ведь никаких изъянов нет, почему тогда мне подыскали невесту без мочки?

Лао Ян подскочил к нему и зарядил пинка:

— Мочки-то у тебя на месте, зато ума не хватает!

Ян Байе был совершенно никудышным, обидчивым ребенком. Со своим характером он только осложнял любые дела. И выбить из него эту дурь никак не получалось. Именно из-за своей никудышности он до сих пор оставался при отце и готовил доуфу, в то время как двое его братьев уже ушли из дома, пытаясь проторить собственную дорожку. Подумав еще раз, Ян Байе все-таки решил, что если сейчас не воспользуется этим шансом, то еще не понятно, когда он вообще женится. Ну и пусть жена у него будет без мочки, зато под одеялом у него теперь будет не пусто. К тому же, женившись, он сможет уйти от Лао Яна. Так что как ни крути, а согласиться стоило.

Двадцать девятого числа в семье Янов праздновали свадьбу. Весь день двадцать восьмого числа простоял ясным, а к вечеру посыпал снежок. Снег, не прекращаясь, шел всю ночь до следующего утра. Поскольку свадьба обещала быть необычной, на нее, невзирая ни на какой снег, решил поглазеть народ изо всех окрестных деревень. Похоже, что интерес вызывала даже не сама свадьба, а невеста без мочки, и даже не в мочке дело, а в целой цепочке событий, которую та спровоцировала. В тот миг, когда невеста стала спускаться из своего паланкина, толпа зашевелилась и разом подалась вперед, повалив окружавшую дом глинобитную стену. С заснеженной земли поднялся клуб пыли; в создавшейся сумятице одной старухе сломали ногу, поэтому невеста Цинь Маньцин вышла под крики и вопли. Если Лао Ян и Ян Байе раньше бывали в доме Цинь Маньцин, предлагая свой доуфу, то Цинь Маньцин в деревне Янцзячжуан никогда не появлялась. В минских и цинских романах она начиталась историй о том, как девушки из богатых семей, выходя замуж за бедняков, переезжали пусть в ветхий, но чистый дом; как их супругами оказывались бедные, но умные молодые люди. И пусть последние торговали маслом или заготавливали хворост, все как один были заядлыми книгочеями, а потому могли и стих сочинить, и картину нарисовать. Но едва Цинь Маньцин ступила на подставленную к паланкину скамеечку и подняла глаза, чтобы оглядеться, сердце ее заныло. Дом Янов и впрямь выглядел ветхо, покосившиеся пристройки заваливались в разные стороны, двор был весь в рытвинах и из-за растоптанного снега представлял из себя сплошное месиво. Цинь Маньцин, конечно же, догадывалась, куда едет, но такой грязищи все-таки не ожидала. Разочаровал ее и несуразный жених Ян Байе, который выбежал встречать ее с красной шелковой лентой. Раньше, когда Ян Байе приходил в их дом продавать доуфу, он всегда одевался без выкрутасов, а потому выглядел как простой нормальный парень. Сейчас же, в наряде жениха, в этом взятом напрокат парадном головном уборе и традиционном халате с красным шелковым бантом на груди, он выглядел как пугало. Подбегая к невесте, словно неуклюжая обезьяна, он раскрыл рот в идиотской улыбке. Почему в идиотской? Потому что улыбался просто по глупости. Собственно, нельзя сказать, что Ян Байе всегда выглядел идиотом, это выражение застыло у него на лице, едва он увидел, какое количество людей привалило на его свадьбу. Будь обстановка иной, он бы предстал в своем обычном облике. Потом он произнес какую-то приветственную фразу, чем окончательно разочаровал Цинь Маньцин. Заметив, что невеста становится все более печальной, Ян Байе, приняв это на свой счет, шепотом ей сказал:

— Не бойся, продавая доуфу, я втихаря от отца откладываю для себя заначку.

Цинь Маньцин только вздохнула; она поняла, что жизнь и романы — это две разные вещи. Но ничего не попишешь, задумка принадлежала ей, менять что-либо было уже поздно, поэтому она не выдержала и под шумные звуки оркестра залилась слезами. Она горевала не потому, что ошиблась в женихе, а потому, что доверяла книгам.

Лао Ян продал осла и на вырученные деньги устроил свадебный пир на шестнадцать столов. Но где в своем доме он мог бы накрыть эти самые шестнадцать столов? Пришлось ему под это дело выпросить две комнаты у соседа Ян Юаньцина. Тот сперва не соглашался, но когда Лао Ян принес ему два брикета доуфу, смилостивился. В целом свадьба удалась на славу. Породнившись с богачами, продавец доуфу Лао Ян переживал, что во время свадьбы возникнет какая-нибудь накладка и семейство Циней тотчас начнет выискивать недостатки. Однако во время свадьбы никаких накладок не произошло, и семейство Циней никаких недостатков не выискивало. Зато после торжества семейство Янов все-таки оплошало. Но оплошность допустил не жених Ян Байе, а его брат Ян Байшунь.

С тех пор как Ян Байшунь поссорился с забойщиком Лао Цзэном и остался без работы, ему ничего не оставалось, как вернуться в родную деревню. Ян Байшунь уже овладел навыками забойщика, поэтому работать мог и в одиночку. Но из-за того, что о нем поползла дурная слава как о человеке, отплатившем своему наставнику черной неблагодарностью, заниматься этим ремеслом он больше не мог. Сначала он думал податься в деревню Пайцзячжуан и еще раз попроситься в ученики к цирюльнику Лао Паю. Но поскольку именно он в свое время пристроил его к Лао Цзэну, теперь Ян Байшуню было сложно объяснить ему все тонкости своего провала, тем более что все выглядело не так, как это описывал его наставник. Его попытки себя оправдать сыграли с ним злую шутку, и в результате он остался без вины виноватым. Так что искать защиты у Лао Пая он не мог. Кроме того, Ян Байшунь снова обдумывал вариант с Лао Инем из деревни Иньцзячжуан, который торговал солью и содой. Однако работа у того носила сезонный характер и велась лишь весной, летом и осенью, а зимой, когда земля замерзала, все работы по добыче соли и соды приостанавливались, поэтому разговор о работе следовало отложить до весны следующего года. Была у него также мысль наняться в батраки для обработки помещичьего поля, но батраков тоже набирали весной, так как зима считалась мертвым сезоном. Никакого другого занятия для себя Ян Байшуню придумать больше не удалось, и никто из тех, кто бы мог помочь, ему в голову тоже не приходил. Самым отвратительным на свете человеком для Ян Байшуня был продавец доуфу Лао Ян, а самым противным делом — изготовление доуфу. Но, оставшись у разбитого корыта, Ян Байшунь вынужден был вернуться к Лао Яну и его доуфу. Лао Ян, оценив его положение, в душе испытал еще большее удовлетворение. Однако в этот раз он уже с ним не цацкался, а с самым серьезным видом объявил: «Мне помощники не требуются».

Однако на свадьбе брата Ян Байшунь выкинул номер отнюдь не в отместку Лао Яну. Неудачи в ремесле также были ни при чем, как и недовольство женитьбой Ян Байе. Виной всему стало возвращение домой его младшего брата Ян Байли. Отработав больше полугода кочегаром в паровозном депо города Синьсяна, тот возвратился совсем другим человеком. Взять хотя бы его одежду. Раньше Ян Байли был обычным деревенским парнем, а теперь стал кочегаром, работавшим в паровозном депо. Разумеется, когда ему приходилось то и дело заправлять топку, он день-деньской проводил в угольной пыли, так что ни лица его, ни волос от сажи было не видать. Однако на свадьбу брата он приехал не абы как, а в ладно сшитом пиджачке, при галстуке и в шляпе, всем своим видом демонстрируя триумфальное возвращение. Сказать по правде, работа кочегаром на паровозе Ян Байли совершенно не устраивала. Не устраивала она его даже не потому, что была грязной и изнурительной, шутка ли, когда локомотив тянет за собой десять с лишним вагонов и все только за счет усилий одного человека — Ян Байли, который заправляет топку углем. Заступая на рабочее место и вплоть до конечной станции, кочегары работали без передышки, так что к концу смены их куртки со штанами можно было выжимать. Это не шло ни в какое сравнение с работой охранника на Яньцзиньском чугуноплавильном комбинате, когда Ян Байли дни напролет тупо млел на солнышке. Ему даже стало казаться, что он просто попался на удочку Лао Ваня из паровозного депо. Но грязь и тяжесть работы были еще не главным минусом. Проблема заключалась в том, что в локомотиве их всегда было трое; при этом машинист и его помощник являлись шефами Ян Байли. Главного шефа звали Лао У, а его заместителя — Лао Су. Когда эти двое заводили разговор, Ян Байли просто изнывал от скуки. Но от скуки он изнывал вовсе не потому, что те двое по сравнению с ним, любителем «позаливать», говорить не умели. Оба его шефа тоже любили потрепаться, да только всё не о том, о чем предпочитал Ян Байли. Те обсуждали исключительно дела семейные: как шурину из семейства Чжанов переломали ноги за то, что тот обокрал мужа старшей сестры; как свекор из семейства Ли переспал со своей снохой и как его поймала и тут же в одеяле чуть не задушила собственная жена; или как семьи Вана и Чжао из-за маленькой собачки чуть не перегрызли друг другу глотки. Все эти истории не имели ничего общего с историями, которые «заливал» Ян Байли. Их истории были слишком реальными, в то время как истории Ян Байли не могли существовать без фантазии и воображения, благодаря чему круто меняли любой сюжет. К примеру: «идет себе ночью какой-то человек, идет-идет и вдруг, откуда ни возьмись, появляется перед ним седобородый старец». Однако Лао У и Лао Су не нравились такие «заливалки» с седобородыми старцами, они воспринимали их как «вздорную чушь», для них существовали лишь истории с конкретными людьми, которых можно увидеть и пощупать. Ян Байли как подмастерье находился в подчинении у Лао У и Лао Су, локомотив был их территорией, поэтому интересы подмастерья их не волновали, так что если Ян Байли лез к ним со своими «заливалками», они могли и рассердиться. Поэтому все то время, что паровоз находился в пути, ехал ли он из Синьсяна в Бэйпин[38] или из Синьсяна в Ханькоу, или, наоборот, возвращался из Бэйпина или Ханькоу в Синьсян, языками чесали лишь Лао У и Лао Су, а Ян Байли, подбрасывая в пылающую топку уголь, держал рот на замке. Оставь человека без работы, ничего с ним не случится, а вот заставь отдохнуть его язык — пытка еще та. Ян Байли еле-еле дожидался окончания своей смены, чтобы затем отправиться в отдел закупок к Лао Ваню, на которого он жаждал выплеснуть все, что в нем накопилось за несколько дней молчания. Однако Лао Вань, будучи закупщиком, постоянно находился в разъездах, восемь из десяти дней его не было на месте, так что в восьми случаях из десяти Ян Байли его не заставал. Мало того, что он приходил переполненный «заливалками», так теперь ему приходилось их все нести назад. А это уже была пытка совсем другого рода. Казалось, что с каждым часом его распирало все больше и больше и грозило вот-вот разорвать на части. В такие моменты он еще острее чувствовал, что его решение стать кочегаром при локомотивном депо было ошибкой и что он попросту попался на удочку Лао Ваня. Как тут было не вспомнить предсказание слепого музыканта Лао Цзя, который обрек его покрывать каждый день по несколько сотен ли, и все из-за одного говоруна? Похоже, настал тот час, когда следовало признать его правоту. Однако уходить из паровозного депо Ян Байли не собирался. И не потому, что привязался к работе кочегара, а потому, что лелеял мечту когда-нибудь перевестись из кочегаров в проводники. Проводник заведует раздачей чая, ходит себе по вагону и предлагает пассажирам кипяточку, подметет пол разок-другой — вот и вся работа. В одном составе находится десять с лишним вагонов, в этих десяти с лишним вагонах едет больше тысячи пассажиров. Свой путь до Бэйпина, как и до Ханькоу, паровоз проделывает за сутки. Так что за такой промежуток времени среди тысячи с лишним пассажиров уж наверняка отыщется хотя бы один, кто будет горазд «позаливать». Однако переход из кочегаров в проводники требовал смены специальности. Если локомотивами и рельсами ведало локомотивное депо, то за пассажирские вагоны отвечала железнодорожная служба. Лао Вань устроил Ян Байли в локомотивное депо, но пристроить его проводником он не мог. Посредников Ян Байли найти еще не успел, поэтому и торчал в своем локомотивном депо. Сам Ян Байли считал работу кочегара зазорной, однако на свадьбе старшего брата слово «кочегар» пришлось очень кстати. Если бы семейство Лао Яна устраивало свадьбу с семейством равного статуса, то среди его гостей оказались бы извозчик Лао Ма из деревни Мацзячжуан, кузнец Лао Ли из соседнего поселка, перекупщик ослов Лао Лю из деревни Люцзячжуан и так далее. Но поскольку теперь в родственниках у Лао Яна оказался Лао Цинь, состав гостей получился совсем другим. На свадьбу съехались сельский помещик Лао Фань, помещик Лао Фэн из деревни Фэнбаньцзао, помещик Лао Го из деревни Голива, пожаловал даже хозяин шелковой лавки «Благость чудесного леса» Лао Цзинь… Вообще-то, каждый из них мог бы отказаться от приглашения, однако, понимая, что этой свадьбой Лао Цинь хотел поднять репутацию своей оскорбленной дочери, они отложили свои дела и явились все как один. Поэтому их прибывшие друг за другом запряженные мулами кортежи протоптали в снегу основательную колею. Семейство Янов отродясь такого не видывало, то же самое можно было сказать и о приятелях Лао Яна. Извозчики и перекупщики ослов, всегда такие громкоголосые, сейчас прижухли, не решаясь присоединиться к гостям со стороны невесты. Когда начался свадебный пир, кузнец Лао Ли и перекупщик ослов Лао Лю спрятались на кухне, не смея выйти из своего укрытия. Всегда такой уверенный в своих манерах извозчик Лао Ма вообще предпочел солгать: «У меня дома жеребенок занемог. Что я, свадеб, что ли, не видел? Поеду-ка я лучше домой». С этими словами он задворками взял и ускользнул. И вот тут-то на подмогу Лао Яну явился Ян Байли. Это в локомотивном депо слово «кочегар» не имело никакого веса, зато в родной семье его теперь зауважали. Восемь из шестнадцати столов, которые занимали гости семейства Циней, ломились от мясных и рыбных блюд. На остальных восьми столах, за которыми пристроились гости Лао Яна, у каждого была своя чашка со сборным блюдом. Не вдаваясь в подробности, перечислим лишь самых важных гостей семейства Циней, что сидели за главным столом. Итак, там разместились два старших брата Цинь Маньцин, сельский помещик Лао Фань, помещик Лао Фэн из деревни Фэнбаньцзао, помещик Лао Го из деревни Голива и хозяин шелковой лавки «Благость чудесного леса» Лао Цзинь. И вот когда остальные гости Лао Яна смалодушничали, за этот стол сквозь толпу проследовал Ян Байли. Хотя сама по себе его работа кочегара внимания не заслуживала, он успел помотаться по разным городам и, так сказать, повидать мир. К тому же он умел «позаливать», аудитория его ничуть не смущала, поэтому, присев за главный стол, он смотрелся там вполне органично. Возможно, виной тому были накопившиеся на работе обиды, но только свадьба Ян Байе стала для него настоящей отдушиной. Пока гости ели и пили, никакого неловкого молчания за столом не наблюдалось, тем более что говорил лишь Ян Байли, остальные его слушали. «Заливать», сидя в шляпе и при пиджачке, это, знаете ли, не то же самое, что «заливать» на проходной «Яньцзиньского чугуноплавильного комбината» в робе обычного рабочего. Да и «заливал» он не просто по следам яньцзиньских событий. В его арсенале были всевозможные забавные байки, услышанные им по дороге из Синьсяна в Бэйпин, из Синьсяна в Ханькоу или на обратном пути из Бэйпина или Ханькоу. Вообще-то, на своем рабочем месте Ян Байли, кроме растопки, ничем интересным не занимался, однако любая самая заурядная история в его изложении превращалась в шедевр. Ну, например, как-то раз ехали они, ехали, и вдруг их паровоз сбил насмерть молодую девушку. Паровоз резко затормозил и остановился, и тут прямо на их глазах из тела девушки выскочила рыжая лисица и в одну секунду исчезла без следа. Что бы это могло значить? Изумленные слушатели молчали, а Ян Байли продолжал заливать про то, что эта девушка не была ни человеком, ни лисицей. А дело вот в чем. Как-то в один год, когда для ремонта железной дороги понадобились шпалы, с северо-востока доставили партию срубленных деревьев, среди них попалось чудо-дерево, в которое ранее переродилась одна дьяволица. И теперь каждый год, в тот самый день, когда было срублено чудо-дерево, она появляется и пугает людей. К примеру, едет среди ночи паровоз, его огни освещают расстояние до пяти ли. Вот он едет-едет, и вдруг прямо верхом на луче от фары возникает мужик и неистово кричит: «Печенку и легкие оставь себе, а вот сердце верни!» Причем мужик-то не то чтобы какой-то дух, а вполне себе реальный человек, безвинно осужденный на смертную казнь скобарь из Ханьданя. Не докричавшись в свое время в зале суда, он теперь решил это делать верхом на луче от паровозной фары. Богатые гости со стороны семейства Цинь ничего другого и не ждали от кочегара. Слушая, как «заливает» Ян Байли, они лишь посмеивались про себя. «Заливалки» Ян Байли, рассчитанные на уровень Ню Госина и закупщика Лао Ваня, конкретно для этой аудитории не подходили. Поэтому, когда он заголосил от имени скобаря, оседлавшего луч от паровозной фары, гости сочли это уже за некоторое позерство. Слово «позерство» употребляется только в яньцзиньском наречии и означает выход чего-либо за рамки дозволенного или чрезмерное преувеличение. Мало того, что эта история Ян Байли никого не насмешила, так еще и до слез напугала пятилетнего внука Лао Цзиня, что держал в городе шелковую лавку. Вообще-то, Ян Байли собирался еще раскрыть подробности того, как скобаря приговорили к смертной казни, собственно, это был самый эффектный эпизод, потому как такой несправедливости с приговоренными еще не случалось, но из-за мальчика ему пришлось прерваться. Пир шел своим чередом, но Ян Байли так и не удавалось отвести душу, чтобы «назаливаться» вдоволь, да и окружающим его истории казались сплошным позерством. Однако никто с Ян Байли не спорил. Стараясь сделать приятное пригласившей стороне, гости его слушали, ради приличия иногда даже смеялись. Пока он «заливал», народ пировал — так, собственно, посиделки и прошли. И хотя ни знатные гости, ни Ян Байли особого удовольствия от такого общения не получили, Ян Байшуню показалось, что Ян Байли теперь уже не тот младший брат, которого он знал прежде. В его глазах он стал ровней богачам, с которыми теперь панибратствует. Сам он, в отличие от Ян Байли, за год лишь научился забивать свиней и целыми днями возился с требухой. Но после ссоры с наставником он и этого делать не мог, поэтому ему пришлось вернуться домой, где что ни день его третировал Лао Ян. Итак, старшему брату справляли свадьбу, младший пировал за столом с высокими гостями, а Ян Байшуню, между тем, не позволили сесть даже за самый обычный стол. Более того, продавец доуфу Лао Ян нагрузил его поручением и послал следить за чистотой в туалете Ян Юаньцина. После посещения гостями отхожего места Ян Байшунь по горячим следам должен был присыпать выгребную яму землей. Это было одним из условий, которые выдвинул Ян Юаньцин, когда предоставлял Лао Яну свой дом: «Можешь устраивать в моем доме пир, но только при условии, что на кухне и в туалете будет абсолютная чистота». Два года назад, когда Ян Байшунь и Ян Байли вместе ходили в частную школу Лао Вана, они были ровней друг другу, но теперь вдруг все перевернулось. Как такое возможно? Ян Байшунь стал докапываться до причин, и снова ему вспомнилось, что именно брату удалось поступить в «Яньцзиньскую новую школу». А ведь если бы на его месте оказался он сам, то сейчас именно он восседал бы тут при шляпе и в пиджачке. Именно из-за той нечестной жеребьевки, которую провернули Ян Байли и Лао Ян, Ян Байли сначала покинул родную деревню, а потом добрался аж до Синьсяна, Бэйпина и Ханькоу, в то время как Ян Байшунь до сих пор безвылазно варился в собственном соку. Ян Байшунь совершенно зациклился на том, что его брат в свое время поступил в «Яньцзиньскую школу», и упустил из виду, что после ее роспуска Ян Байли сначала прицепился к Ню Госину, с которым отправился на Яньцзиньский чугуноплавильный комбинат, а потом к Лао Ваню, который переманил его в локомотивное депо города Синьсяна. Если бы в «Яньцзиньскую новую школу» поступил бы не Ян Байли, а Ян Байшунь, то вряд ли бы он, не умея «заливать», подружился с Ню Госином, и вряд ли бы он потом встретился с Лао Ванем, чтобы в точности как Ян Байли вернуться в родную деревню. Но злоба застила Ян Байшуню глаза на все эти тонкости, которых он и знать не знал, его интересовал лишь результат.

Свадебный пир завершился только к вечеру, ну а гости разошлись уже ближе к ночи. Ян Байшунь к этому времени совсем извел себя своими думами. Но только теперь он злился не на продавца доуфу Лао Яна и не на брата-кочегара Ян Байли. Пытаясь в очередной раз докопаться до истины, он решил, что во всем виноват извозчик Лао Ма из деревни Мацзячжуан. Сначала он про него и думать не думал, но все изменилось после того, как Лао Ма, прежде чем сбежать со свадьбы, забежал в туалет. Вообще-то, сначала он собирался в туалет по большой и малой нужде, но растерялся от помпезной атмосферы, созданной приездом семейства Циней, и в туалет ему расхотелось. Но поскольку он все-таки уже дошел до нужника, то решил там просто как следует прохаркаться. При этом нахаркал он и, надо сказать, весьма смачно нахаркал, не в очко, а мимо. А подняв голову, он увидел рядом Ян Байшуня, но как-то не обратил на него внимания, Лао Ма просто задумался, к тому же он не знал, что именно тот караулил у выгребной ямы. А вот Ян Байшуню показалось, что Лао Ма сделал так нарочно, что у того и в мыслях не было справлять нужду, и что пришел он исключительно, чтобы нагадить Ян Байшуню. Вот так какой-то харчок, смешавшись в мыслях Ян Байшуня с заговором о жеребьевке, стал уже не просто харчком. Ведь именно Лао Ма научил Лао Яна, как устроить так, чтобы в «Яньцзиньскую новую школу» попал именно Ян Байли. Ян Байшунь никогда не искал вражды с Лао Ма, почему же тот старался ему навредить? Бывает, человек изводит вас постоянно, а вам до этого и дела нет, но в ключевой момент достаточно капли, чтобы взбеситься. Этот Лао Ма помог стать кочегаром Ян Байли, подсобил с невестой Ян Байе, и только одному Ян Байшуню он ставил палки в колеса. Наверняка в прошлой жизни они были врагами, иначе как объяснить такое отношение? Но напрасно Ян Байшунь сетовал на Лао Ма, у того и в мыслях не было помогать Лао Яну, когда тот спрашивал его совета. Но сейчас, когда обстоятельства сложились не в пользу Лао Ма, тот выглядел в глазах Ян Байшуня не иначе как пособником Лао Яна и главным зачинщиком в сговорах с Лао Яном и Ян Байли. Да пусть бы так оно и было, но когда Лао Ма в открытую проигнорировал Ян Байшуня и назло ему нахаркал, терпению Ян Байшуня пришел конец. С утра и до самого вечера, пока в туалет тянулся непрерывный поток гостей, Ян Байшунь только и успевал за каждым подсыпать землю в очко. Уже стемнело, а у него во рту не было и крошки. И только когда гости разошлись, Ян Байшунь наконец вышел из туалета и в одиночестве поплелся на кухню чего-нибудь перекусить. С горя он выпил несколько глотков водки, что осталась после свадьбы. Водка его приободрила, и вскоре он был уже сам не свой. Голова пошла кругом, в сердце стала разгораться ненависть, и Ян Байшунь, вспомнив про харчок в туалете, стал воспринимать Лао Ма как самого заклятого врага. Если бы Ян Байшунь не напился, он бы просто заснул и на следующее утро уже бы про все забыл. Однако после водки Ян Байшунь вознамерился во что бы то ни стало отомстить врагу. В порыве смертельной ненависти и рвущейся наружу злобы Ян Байшунь покинул кухню, что находилась в доме Ян Юаньцина, зашел в свой дом, проник в коровник и, вооружившись забойным ножом, отправился в деревню Мацзячжуан убивать извозчика Лао Ма. Ведь если от него не избавиться прямо сейчас, мало ли чего тот еще мог против него задумать. Какой-то харчок грозил стоить Лао Ма жизни.

От деревни Янцзячжуан до деревни Мацзячжуан было тринадцать ли. С приближением ночи снег стал валить все сильнее, но Ян Байшунь, невзирая на непогоду, упорно топал в сторону деревни Мацзячжуан. С тех пор как Ян Байшунь устроился в подмастерья к Лао Цзэну, он уже забил больше трех сотен кур, больше восьми десятков собак и больше четырех десятков свиней. Всю эту живность он забивал исключительно чтобы выжить самому, лично ему эти твари ничего плохого не сделали. Поначалу он даже робел поднимать на них руку, но со временем осмелел и работал на автомате. На этот раз, намереваясь убить Лао Ма, Ян Байшунь испытывал иные чувства. И пусть людей он никогда раньше не убивал, бурлящая в нем злоба напрочь перекрыла всякую жалость. Удар ножа мог разом решить все проблемы, поэтому Ян Байшуню была приятна уже одна только мысль об убийстве. В то время как у других в пьяном состоянии ноги начинали заплетаться, у Ян Байшуня они, напротив, приобрели твердую поступь. Он не переставая думал о том, как в эту самую секунду его старший брат Ян Байе резвится со своей женушкой в покоях для новобрачных, а младший Ян Байли ищет очередных слушателей, чтобы «позаливать». После Нового года он снова вернется в Синьсян, где так же будет работать кочегаром. Ну а продавец доуфу Лао Ян, породнившись с богатым семейством, теперь, скорее всего, строит еще более смелые планы. Однако уже завтра утром все они узнают, что Лао Ма покинул этот мир. Представляя их отупелые физиономии, Ян Байшунь испытывал настоящее удовольствие. Надо сказать, что он шел убивать Лао Ма не ради самого убийства, а ради того, чтобы произвести впечатление. Ведь выходило так, что его окружали одни лишь враги.

Пока Ян Байшунь предавался своим пьяным думкам, он не заметил, как оказался на месте. Тут на него дунуло крепким северным ветром, нутро его взбунтовалось, и, свернув с главной дороги, он поспешил за околицу в сторону гумна, чтобы опорожнить желудок. Вдруг он споткнулся и повалился прямо на стог сена. Изрыгнув блевотину, он почувствовал, что очистил не только желудок, но и голову. Он приподнялся, вытер рот и тут прямо рядом с собой обнаружил сидящего на корточках мальчика. Оказывается, только что он повалился прямо на него. Мальчик был весь запорошен снегом, на вид ему можно было дать лет двенадцать-тринадцать, худенький, кожа да кости, он смотрел на него своими огромными глазищами и дрожал как осиновый лист. Несмотря на зимний месяц, одет он был в одно легкое платье. Ян Байшунь принял его за попрошайку, который, оказавшись перед Новым годом на улице, решил переночевать в стоге сена. Не успел Ян Байшунь очухаться, как мальчик, стуча зубами, первым спросил:

— Ты кто? Совсем перепугал меня.

Ян Байшунь, изрыгнув новую порцию блевотины, ответил:

— Не боись, я забойщик Сяо Ян[39] из деревни Янцзячжуан, просто проходил мимо. А тебя как звать? И почему ты ночуешь здесь?

Мальчик молчал, опустив голову. Когда Ян Байшунь пристал к нему снова, тот заплакал и рассказал, что зовут его Лайси, что никакой он не попрошайка, проживает он в этой самой деревне Мацзячжуан, а его отец, Лао Чжао, занимается скупкой ослов. Год назад, когда у мальчика умерла мать, отец женился на женщине, которая привела с собой троих детей. Сначала она относилась к нему неплохо, не била и не ругала, только обделяла едой. А полгода тому назад Лайси по глупости украл у мачехи браслет и отнес на рынок, где выменял на лепешки. Когда мачеха об этом узнала, то вместо того, чтобы все рассказать Лао Чжао, дождалась, когда тот уедет за ослами, а сама стала по ночам ковырять живот мальчика гвоздем. Мачеха хотела отомстить ему не только за браслет, но и за свою испорченную репутацию. Ведь когда история о браслете стала известна, народ стал во всем винить не Лайси, а его мачеху, которая довела ребенка до такого состояния. Когда Лао Чжао вернулся, Лайси не посмел рассказать отцу об издевательствах мачехи, поскольку боялся, что потом ему достанется еще больше. Но с тех самых пор пытки гвоздем стали повторяться. Едва Лайси допускал какой-то промах, как мачеха по ночам принималась ковырять его живот гвоздем. Поэтому, как только Лао Чжао уезжал, мальчик не решался ночевать дома. Под самый Новый год Лао Чжао снова уехал за ослами, поэтому Лайси стал коротать ночи в стоге сена. Иногда мачеха отправлялась на его поиски. Чтобы она его не нашла, мальчик попеременно менял места своих ночевок. Сегодня он чуть с ума не сошел от страха, когда Ян Байшунь наступил на него спящего. Закончив рассказ, Лайси приподнял свою рубаху, показывая следы от пыток. Снежная ночь помогла Ян Байшуню разглядеть вокруг пупка мальчика больше десяти царапин, какие-то уже покрылись корками, а какие-то еще гноились. Забыв о собственных проблемах, Ян Байшунь тяжело вздохнул:

— Непроста твоя история, тут много чего приплелось. — Сделав паузу, он спросил: — Не холодно тебе здесь спать?

— Я, дядюшка, не холода боюсь, а волков, — ответил Лайси.

Последняя фраза окончательно отрезвила Ян Байшуня. Он вспомнил, как из-за пропажи барана не посмел воротиться домой и тоже решил переночевать на деревенском гумне, и как потом среди ночи его там обнаружил цирюльник Лао Пай. Этот мальчонка года четыре тому назад потерял мать, и у него появилась мачеха, которая за браслет исковыряла ему гвоздем весь живот. В канун Нового года ему некуда было податься. Если сравнивать мачех, то мачеха Лайси переплюнула по жестокости даже двуличную стерву, на которой женился забойщик Лао Цзэн. Самому Ян Байшуню уже исполнилось восемнадцать, ему многое случалось терпеть от людей, но до ужасов, что испытал Лайси, было далеко. Убить Лао Ма легко, но во что превратится после этого его собственная жизнь? Как ни крути, а все в этом мире пропитано несправедливостью. Ян Байшунь тяжело вздохнул:

— Вообще-то, это не мое дело, но кто-то же направил меня сюда? — Задумавшись на секунду, он продолжил: — Идем, отведу тебя в теплое место.

С этими словами он взял мальчика за руку, и они покинули деревню Мацзячжуан. Тучи над ними нависли еще ниже, и снег размером с лебединые перья повалил еще сильнее. Два силуэта, высокий и низкий, сквозь снежную завесу шли на огни поселка. Сам того не зная, Лайси тоже спас жизнь одного человека. Этот человек был извозчиком из деревни Мацзячжуан, звали его Лао Ма. И была у него привычка за работой и перед сном играть на тростниковой свирели.

9

Когда Ян Байшуню исполнилось семьдесят, он вспомнил, как в тот год, когда ему было девятнадцать, он познакомился в Яньцзине со священником Лао Чжанем. Это стало важным событием, ведь именно данное знакомство позволило Ян Байшуню переехать в уездный центр, а затем и жениться. До встречи с Лао Чжанем Ян Байшунь работал подмастерьем в красильной мастерской Лао Цзяна в деревне Цзянцзячжуан. Вообще-то, Ян Байшунь встречал Лао Чжаня еще когда был в учениках у забойщика Лао Цзэна. Лао Чжань был итальянцем, по-настоящему его звали Хименес Серени-Бенцони, а по-китайски Чжань Шаньпу, народ же обращался к нему просто Лао Чжань. Дядя Лао Чжаня занимался в Китае миссионерством. Сначала он проповедовал в Бэйпине, потом разъезжал по провинциям Фуцзянь и Юньнань, побывал в Тибете. А в тот год, когда ему исполнилось пятьдесят шесть, он из Тибета вернулся во внутренние районы Китая и осел в городе Кайфэн, что в провинции Хэнань, где занял должность главы католической общины. В те времена кайфэнская католическая община объединяла отделения тридцати двух уездных центров, расположенных в северо-восточной части провинции Хэнань. В двадцать шесть лет Лао Чжань, следуя примеру своего дяди, приехал в Китай и был распределен кайфэнской католической общиной в город Яньцзинь. Китайское имя Лао Чжаню дядя подобрал лично. Когда Лао Чжань прибыл в Яньцзинь, там не было ни одного верующего, этот город стал тридцать третьим отделением кайфэнской общины. На тот момент Лао Чжаню исполнилось двадцать шесть лет, его высокая переносица и голубые глаза выдавали в нем европейца, по-китайски он не разговаривал. Как один день пролетело сорок с лишним лет, Лао Чжаню перевалило за семьдесят, теперь он уже говорил по-китайски и даже изъяснялся на яньцзиньском наречии; нос его сплющился, глаза зажелтелись, и когда он шел по улице, заложив руки за спину, со стороны могло показаться, что это идет какой-нибудь местный житель, торгующий луком. Только вот ростом Лао Чжань был намного выше яньцзиньцев — около метра девяноста. Прежде чем заговорить, он всегда прочищал свой нос, да вот только проповедовать у него не получалось. Возможно, в голове у Лао Чжаня хранилось много божественных истин, однако, как и Лао Ван, в частной школе которого в свое время учился Ян Байшунь, тот не мог выплеснуть их наружу, в этом смысле все эти божественные истины также напоминали сваренные в чайнике пельмени. Но отличие Лао Чжаня от Лао Вана состояло в том, что Лао Ван, не в силах передать учение Конфуция, злился на своих учеников, а Лао Чжань, не в силах передать учение Господа, ни на кого не злился, ни на людей, ни на себя. Если Лао Чжань сбивался с мысли или обрывал фразу, то, как следует просморкавшись, он начинал по новой. При этом раз за разом Господа Бога он преподносил по-разному.

Больше сорока лет назад, когда Лао Чжань только-только приехал проповедовать в Яньцзинь, его дядя все еще находился в Кайфэне, где занимал должность главы католической общины. В Яньцзине с его бесплодной солончаковой почвой девять лет из десяти случаются неурожайными, и там вечно если не засуха, так наводнения. Из трехсот с лишним тысяч человек, что проживали в этом уезде, ежедневно наедались не больше десяти тысяч. Именно оттого яньцзиньцы такие тощие, что кушали мало: съедят полпорции и палочки откладывают. Господа разжалобило такое зрелище, поэтому дядя, возлагая на племянника большие надежды, выделил средства для строительства на улице Бэйцзе католического храма. Изначально храм задумывался небольшим: строительных материалов, закупленных кайфэнской общиной, хватало на строительство здания с шестнадцатью окнами по двум сторонам и вместимостью в сто с лишним человек. Хоть проповедник из Лао Чжаня был не ахти какой, в вопросах строительства он оказался человеком деловым. Его дядя со стороны матери работал в Италии каменщиком, поэтому Лао Чжань, который рос в доме у своей бабушки, пропитался соответствующей строительной атмосферой. Хотя кирпича и древесины хватало, Лао Чжань лучший кирпич пустил на западную и северную стены, а восточную и южную сделал глинобитными. С кровлей он поступил так же: ту ее часть, что находилась в тени, он покрыл черепицей, а ту, что была на солнышке — соломой и плетенкой из бамбука. Когда древесины осталось в обрез, Лао Чжань лично докупил в Яньцзине двадцать с лишним вязов, из которых потом изготовил доски. Из материалов, выделенных на строительство здания с шестнадцатью окнами, он исхитрился построить храм с тридцатью двумя окнами. Более того, вместимость возведенного храма увеличилась до трехсот человек. Все сорок с лишним лет, кроме периода затяжных дождей, когда храм протекал, в нем было сухо. Однако все сорок с лишним лет этот храм вместимостью в триста человек простоял в Яньцзине практически пустым. Поскольку все это время в Яньцзине проповедовал Лао Чжань, католиков в этом городе насчитывалось всего восемь. Помнится, когда начальником уезда назначили Сяо Ханя, тот отобрал у Лао Чжаня храм для размещения в нем «Яньцзиньской новой школы». У него получилось это сделать из-за противоречий и религиозных споров между Лао Чжанем и главой Кайфэнской общины Лао Лэем, а еще из-за того, что прихожан у Лао Чжаня было мало. Да разве трогал бы Сяо Хань Лао Чжаня, если бы католиков в Яньцзине было много? Но хотя католиков в Яньцзине насчитывалось лишь восемь человек, Лао Чжань не отчаивался. И пусть ему уже перевалило за семьдесят, он в любое время года, в любую погоду мотался по всему Яньцзиню со своими проповедями. В ту пору, когда Ян Байшунь был в учениках у забойщика Лао Цзэна, они не раз сталкивались с Лао Чжанем. Точно по уговору, забойщик и проповедник выбирали для своей деятельности одну и ту же деревеньку, где и встречались. Один после забоя, другой после проповедей, они садились рядышком под какое-нибудь дерево у околицы, чтобы перевести дух. Наставник Ян Байшуня Лао Цзэн раскуривал трубку, Лао Чжань к нему присоединялся, попутно пытаясь обратить Лао Цзэна в свою веру. Лао Цзэн, звонко выбивая свою трубку, сопротивлялся:

— К чему мне такая вера, если я с твоим богом покурить по-человечески не могу?

Лао Чжань, прочистив нос, его убеждал:

— Если уверуешь в Господа, то познаешь, кто ты, откуда пришел и куда направляешься.

— Да я и так знаю, что я — забойщик из деревни Цзэнцзячжуан, а хожу я по разным деревням, чтобы свиней забивать.

Лао Чжань заливался краской и, качая головой, вздыхал:

— Да я не об этом. — Впрочем, поразмыслив, он начинал кивать в знак согласия: — На самом деле, ты все говоришь правильно.

Создавалось впечатление, что это не он убеждает Лао Цзэна, а Лао Цзэн убеждает его. На какое-то время Лао Чжань замолкал, и они сидели просто так. Потом тот вдруг начинал свою обработку по новой:

— Но ведь ты же не можешь сказать, что все у тебя на душе гладко.

Этой фразой он попал в точку. На тот момент Лао Цзэн как раз мучился вопросами, стоит ли ему снова жениться и как утрясти вопрос с женитьбой сыновей.

— У каждого есть свои горести, — отвечал он.

Лао Чжань, хлопнув в ладоши, нетерпеливо вопрошал:

— Так к кому же, как не к Богу, обращаться с горестями?

— И как он мне поможет? — интересовался в ответ Лао Цзэн.

— Бог сразу укажет тебе, что ты — грешник.

Лао Цзэн тут же возмущался:

— Что это еще значит? Он меня в глаза не видел и уже заклеймил?

Разговор не клеился; они снова погружались в молчание. Вдруг Лао Чжань делал очередную попытку заговорить:

— Отец Господа тоже был из мастеровых, он плотничал. На что Лао Цзэн, теряя терпение, отвечал:

— Ремесло от ремесла — как гора от горы далеки. Не верю я сыну плотника.

Во время таких разговоров Ян Байшунь не проявлял к Лао Чжаню никакого интереса, зато его помощник вызывал в нем чувство некоторой зависти. Сяо Чжао был из местных парней, ему уже исполнилось двадцать с лишним лет, его папаша торговал луком. В ежедневные обязанности Сяо Чжао входила доставка Лао Чжаня на велосипеде в разные деревни, где тот проповедовал свое учение. Велосипед был французским, марки «Филипс». Когда Лао Чжань был молодым, он разъезжал на нем сам, но спустя несколько десятков лет он состарился, спина его сгорбилась, зрение ослабло, поэтому Лао Чжань взял себе помощника, обучил езде на велосипеде, и теперь тот возил его на проповеди куда угодно. Заслышав треньканье велосипедного звонка, все знали, что к ним пожаловал Лао Чжань. Пока он вещал про свое учение, Сяо Чжао оставался в стороне и, зевая, сторожил велосипед. Иногда он привязывал к велосипеду крепление, на котором привозил с собой несколько вязанок лука, и, пока Лао Чжань проповедовал, шел продавать лук на рынок. Лао Чжань был совсем не против. Сколько бы Ян Байшунь не встречался с Лао Чжанем, его проповеди ничуть его не трогали, зато у него никак не выходил из головы Сяо Чжао, что продавал лук. Когда Сяо Чжао дремал или уходил на рынок, Ян Байшунь внимательно изучал устройство велосипеда. Однажды он даже осмелился подойти и, дотронувшись до руля, заговорить с Сяо Чжао: «Эта штуковина — не игрушка, несется быстрее лошади, новичку на ней точно не усидеть». Этот разговор Ян Байшунь завел с Сяо Чжао не ради велосипеда, ему просто хотелось разведать секрет удивительно свободных отношений, которые сложились между Сяо Чжао и священником. Как так выходило, что пока наставник проповедовал, помощник вместо того, чтобы ему помогать, спокойно уходил торговать луком? Лично у Ян Байшуня отношения с наставником и его женой выглядели как настоящая кабала, и это уже не говоря о том, что он трудился наравне с наставником, а от забитой свиньи ему доставалось несколько потрошков, да и то не им лично отобранных. Вдобавок после целого дня за работой ему еще и отказывали в ночлеге. Поэтому, начав с велосипеда, Ян Байшунь хотел расспросить Сяо Чжао о его отношениях с наставником и Господом, а также о том, как именно ему удалось выстроить такие отношения. Но кто бы мог подумать, что Сяо Чжао не захочет поддержать разговор? Едва Ян Байшунь открыл рот, тот занял оборонительную позицию и, скидывая его руку с велосипеда, пренебрежительно бросил: «Не лапай, а то фонарь замараешь…» Выходило, что забойщик Лао Цзэн мог на равных болтать с проповедником, а Ян Байшунь не мог быть ровней его помощнику. Запомнив такое к себе отношение, в последующие встречи Ян Байшунь стал назло игнорировать Сяо Чжао.

После неудавшегося намерения убить Лао Ма Ян Байшунь больше не стал возвращаться в родную деревню Янцзячжуан. И пусть на самом деле никакого убийства Ян Байшунь не совершил, он уверился, что все-таки способен на это. Причем в своих мыслях он расправился не только с Лао Ма, но заодно и с его сообщниками, то есть с продавцом доуфу Лао Яном и кочегаром Ян Байли. По-настоящему он собирался убить только Лао Ма, но в мыслях первым прикончил Лао Яна, поскольку тот мельтешил перед ним каждый день, пока они готовили доуфу. Перед убийством Ян Байшунь отцу ничего не сказал, ведь он и так-то с ним не общался; просто подкараулил, пока Лао Ян крутился во дворе под фиником, и придушил его же коромыслом. Потом настал черед кочегара Ян Байли, который был большим охотником потрепаться. Поэтому, пока Ян Байли дрых в своем депо, Ян Байшунь его обезглавил, чтобы тот больше никогда не «заливал». И только потом Ян Байшунь дошел до извозчика Лао Ма из деревни Мацзячжуан, оставив самого ненавистного врага напоследок. Поскольку тот был насквозь пропитан всякими коварными замыслами, Ян Байшунь, поравнявшись с ним на дороге, резким ударом ножа распорол его брюхо, так что из него вывалились все кишки. Покончив со всеми своими врагами, Ян Байшунь сжег за собой мосты. В этот раз он покидал дом уже с другими чувствами: если в первый раз он делал это назло, то теперь он уходил совершенно хладнокровно. Но уйти-то легко, а вот куда именно податься, с этим у Ян Байшуня возникли даже большие сложности, чем в первый раз. В уезде Яньцзинь Ян Байшуня на каждом шагу ждали лишь невзгоды, он не мог припомнить ни одного человека, у которого мог бы найти приют. Людей, которых он здесь чем-то обидел, можно было по пальцам пересчитать, однако создавалось ощущение, будто на него обижен весь Яньцзинь. Не ужившись с единицами, он теперь испытывал неприятие ото всех жителей. Так что единственным выходом для него стало покинуть Яньцзинь. На следующий день после истории с Лайси Ян Байшунь, невзирая на сильный снегопад, направился на Яньцзиньскую переправу. Он собрался перебраться на другую сторону Хуанхэ, в Кайфэн, и там устроиться поденщиком. Прежде он никогда не бывал в Кайфэне, а потому и знать не знал, с чего ему там начать и где приткнуться. Ему лишь казалось, что город этот большой, людей в нем много, а значит, и вариантов с работой предостаточно, в общем, там всяко должно быть лучше, чем в деревне. Однако на переправе обнаружилось, что из-за непогоды паромщик Лао Е поставил свою лодку на прикол, а сам ушел домой. Ян Байшунь и рад был бы вернуться назад, но идти ему все равно некуда, поэтому, чтобы переждать снег, он побрел в сторону ближайшей харчевни Лао Юаня. Отодвинув в сторону дверную занавесь из одеяла, он зашел внутрь и увидел троих посетителей, которые расположились у огня прямо на полу. Одним из них оказался Лао Гу, приказчик красильни, что находилась в деревне Цзянцзячжуан, а двое других — его подмастерьями. С Лао Гу Ян Байшунь знаком не был, зато он знал одного из его учеников, Сяо Суна, с которым ходил в частную школу Лао Вана, так что молодые люди признали друг друга. Лао Гу, еще тот упрямец, в канун Нового года вместе с двумя своими учениками отправился в Цзисянь за товаром. Под товаром подразумевались отрезы материи и пряжа, которые он должен был увезти в деревню Цзянцзячжуан для окраски. Но поскольку на обратной дороге из Цзисяня разыгралась метель, переправиться через реку в свою деревню у них не получилось. Поэтому они тоже решили переждать непогоду в харчевне Лао Юаня.

Какое-то время все сидели у огня. Поскольку Лао Гу с Ян Байшунем знаком не был, он не обращал на него никакого внимания. Сам Ян Байшунь заводить с ним разговор как-то не решался. Сяо Сун, глядя на поведение приказчика, также опасался болтать с Ян Байшунем. Пока всю первую половину дня эти трое говорили о своих красильных делах, Ян Байшунь оставался немым слушателем. Все только и мечтали о том, чтобы на улице поскорее распогодилось, но снегопад лишь усиливался, а после уже стемнело. В общем, пришлось им всем оставаться у Лао Юаня на ночевку. Ян Байшунь улегся вместе с Сяо Суном, и им наконец-таки удалось пошептаться о том, кто как устроился в жизни. Сяо Сун, покинув частную школу Лао Вана, все это время работал в красильне в деревне Цзянцзячжуан. При этом он деловито заметил: «Удалось устроиться в красильню, так и ладно, уж лучше тут притерпеться, чем искать приключений». Ян Байшунь даже позавидовал Сяо Суну: вот человек, выбрал себе одно дело и работает, никуда не дергаясь. Сам же Ян Байшунь на вопрос Сяо Суна о том, как его дела, тяжело вздохнул и во всех подробностях пересказал свою историю. Он начал с нечестного жребия, из-за которого не поступил в «Яньцзиньскую новую школу», потом рассказал про то, как учился у забойщика Лао Цзэна, как приехал на свадьбу к старшему брату и как, оставшись без всякой поддержки, решил переправиться через Хуанхэ, чтобы найти работу в Кайфэне. За два года он сменил несколько мест, но так нигде и не задержался, и все из-за каких-то дурацких промахов. В Кайфэне Ян Байшунь никогда раньше не был, поэтому не был уверен, что поступает правильно. Выговорившись, облегчения от этого Ян Байшунь не почувствовал, только душу разбередил. Сяо Сун, проникнувшись к нему сочувствием, вдруг ударил в ладоши:

— Вот это удача, а у нас в красильне как раз не хватает истопника, ты бы пошел?

В сердце у Ян Байшуня затеплилась надежда:

— Да у меня сейчас тупиковая ситуация, а ты еще спрашиваешь, пошел бы я? Работать истопником в своих краях уж всяко надежнее, чем ехать в незнакомый Кайфэн.

— Это ты прав, — откликнулся Сяо Сун, — новичков в больших городах не жалуют. Тогда я завтра поговорю с Лао Гу, посмотрим, что он скажет.

— Этот Лао Гу себе на уме, боюсь, провальное это дело. — Помолчав, Ян Байшунь сказал: — А будет здорово, если он меня возьмет, да и у тебя компания появится. — Он осекся, решив, что ляпнул глупость, и поспешил объяснить: — Я хотел сказать, что компания нужна не тебе, а мне. Я эти два года кое-как протянул, чувствую, что одному мне никак не перекантоваться.

— Ты это брось, у нас еще вся жизнь впереди, — успокоил его Сяо Сун.

На следующее утро снегопад прекратился, выглянуло солнце. Сяо Сун и в самом деле замолвил перед Лао Гу словечко за Ян Байшуня. Рассказав ему обо всех проблемах товарища, который оказался в тупике, Сяо Сун попросил Лао Гу взять его в истопники. Лао Гу на это без всяких объяснений ответил:

— Коли за два года ни с кем не смог ужиться, значит, скорее всего, он какой-нибудь прохвост. — Сделав паузу, он добавил: — Я бы тебя уважил, но ты ведь знаешь нашего хозяина. Дураков он не боится, а вот прохвостов избегает. Ведь случись, что этот парень набедокурит, отвечать-то придется мне.

Но едва Лао Гу вышел из харчевни, как обнаружил, что Ян Байшунь перетаскал к переправе несколько десятков тюков с материей и пряжей, что с вечера оставались лежать под навесом. Оказывается, пока они спали, Ян Байшунь поднялся ни свет ни заря и сделал всю работу за них. Горький опыт последних двух лет изменил Ян Байшуня. Каждый из тюков весил больше сотни цзиней. Паромщик Лао Е уже был наготове со своей лодкой, поэтому Ян Байшунь, отставив зад, стал грузить в нее тюки. Несмотря на холод, он весь вспотел, от его головы валил пар, парень раскалился, словно решетка из-под пампушек. Указывая на работавшего вдали Ян Байшуня, Сяо Сун обратился к Лао Гу:

— Поглядите.

Лао Гу смачно сплюнул:

— Чего глядеть? Если бы он не развернул тут свою деятельность, я бы сказал, что он человек честный. Но теперь я вижу, что не ошибся, решив, что этот парень с хитрецой, а мне такие не нужны.

Пока они дошли до причала, Ян Байшунь уже все перетаскал. Верхняя половина его ватной куртки насквозь промокла. Лао Гу с подручными зашел на лодку. И если бы в этот самый момент Ян Байшунь вызвался на разговор, все бы его труды ушли коту под хвост, но Ян Байшунь, заметив безразличие Лао Гу и поняв, что тот не собирается ему ничего предлагать, не сказал ни слова. Вообще-то, чтобы переправиться на другой берег Хуанхэ, он мог бы попроситься к ним в попутчики, но вместо этого он спрыгнул с лодки и просто помахал Сяо Суну на прощание. Такое поведение тронуло Лао Гу, ему показалось, что Ян Байшунь все-таки хороший малый, поэтому он махнул в его сторону и сказал:

— Ну, парень, полезай к нам, поедем в красильню, покажу тебя нашему хозяину. Коли возьмет — считай, твое счастье, а коли нет — так уж не обессудь.

Ян Байшунь снова запрыгнул в лодку; переправившись через реку, они все вместе приехали в деревню Цзянцзячжуан. Красильня Лао Цзяна называлась «Исток», в ней располагалось восемь огромных, окружностью в целый чжан, красильных чанов, под которыми день и ночь не затухал огонь. В каждом из чанов находилась одна из восьми красок: красная, оранжевая, желтая, зеленая, голубая, синяя, фиолетовая и черная. Когда белую ткань либо белую пряжу помещали в чан с черной краской и, поварив в ней четыре часа, вытаскивали, ткань либо пряжа становились черными. Точно таким же образом ткань или пряжа получали красную, оранжевую, желтую, зеленую, голубую, синюю или фиолетовую окраску. В Яньцзине на сотню ли окрест существовало всего две красильни, одна из них как раз принадлежала Лао Цзяну из деревни Цзянцзячжуан. Для работы одной красильной мастерской требовалось около десяти работников.

Лао Цзяну уже перевалило за пятьдесят, прежде он торговал чаем и мотался между Яньцзинем и провинциями Цзянсу и Чжэцзян. Но если подворачивался удобный случай, мог смотаться и в другие места. С возрастом, когда поездки стали его утомлять, он на вырученные от продажи чая деньги взял и открыл красильню. Лао Цзян отличался худобой и орлиным носом. В молодости, занимаясь скупкой и перепродажей чая, он любил поговорить. От Яньцзиня до провинций Цзянсу и Чжэцзян все чаеторговцы знали любителя поболтать Лао Цзяна с орлиным носом. Однако, перевалив пятидесятилетний рубеж, Лао Цзян вдруг разлюбил разговаривать. Привычка говорить, что привычка курить — легко сказать «бросаю», тем не менее десять из восьми с этим не справляются. Но Лао Цзян слово свое сдержал, и даже несколько с этим переборщил. Теперь он целыми днями молчал, а если требовалось высказаться, надолго задумывался. Но окружающие к такому повороту дел были не очень-то готовы. Например, в красильне, прежде чем отдать какое-нибудь самое обычное распоряжение, Лао Цзян сначала надолго задумывался, но в результате выдавал самое обычное распоряжение. Но это только другие считали, что он сказал что-то обыденное, сам Лао Цзян, тративший столько времени на обдумывание своих слов, мог и разозлиться, если его фразам не придавали должного значения. Когда к нему привели Ян Байшуня, Лао Цзян взглянул на него и, опустив голову, погрузился в раздумья. Сяо Сун, который крутился рядом, пытался как-то повлиять на его решение:

— Хозяин, пусть он огонь разводит, он честный малый.

Бросив взгляд на Сяо Суна, Лао Цзян снова задумался; думал он долго, пока наконец не дал отмашку Лао Гу, мол, так и быть, оставляй. Однако, когда хозяин позволил оставить Ян Байшуня, Лао Гу поставил его на место Лао Ая, который таскал воду, а того назначил разводить огонь. Итак, Ян Байшунь стал носить воду. В красильне такой вид работы не требует мастерства, впрочем, думал Ян Байшунь, разведение огня также не требует мастерства, так что для начала и воду потаскать неплохо. Спустя десять дней Ян Байшунь понял, насколько это адский труд. Ведь обеспечить водой красильную мастерскую — это тебе не на кухню воды натаскать. В красильне Лао Цзяна было восемь чанов с красками и восемь кирпичных бассейнов. Дело в том, что после окраски ткань или пряжу сначала следовало прополоскать и только потом развесить на шесты для просушки. Каждый из восьми бассейнов был площадью в два квадратных чжана, воду для полоскания меняли раз в три дня, поочередно обновляя красный, оранжевый, желтый, зеленый, голубой, синий, фиолетовый и черный бассейны. Так что в день приходилось совершать больше шестисот походов за водой. Сам колодец был недалеко, прямо под софорой за двориком, однако сил и времени для того, чтобы крутить колодезный ворот и шестьсот с лишним раз доставлять воду в красильню, убивалось достаточно. Ян Байшунь вставал с криками петухов и работал до темноты, но, как он ни старался, ему практически никогда не удавалось обновить всю воду целиком. В такие минуты он начинал думать, что носить воду куда сложнее, чем разводить и поддерживать огонь. Только сейчас он понял, каким беспощадным оказался Лао Гу: взять-то он его взял, но при этом устроил Ян Байшуню настоящее испытание. Если вода для полоскания была не готова, весь процесс вставал колом. И тут уже, не дожидаясь, пока Ян Байшунь получит нагоняй от приказчика Лао Гу, в дело мог вмешаться сам хозяин Лао Цзян. Лао Цзян никого не бил и не ругал, но, едва заметив в каком-то из бассейнов темную воду, он начинал сначала выразительно пялиться на эту воду, а потом, подозвав к себе Ян Байшуня, так же выразительно пялился на него. С тех пор как Ян Байшуня приняли в красильню, Лао Цзян не сказал ему ни слова, если же возникала какая-то проблема, он просто молча смотрел на него, после чего так же молча опускал голову и погружался в свои думы. Это была пытка похлеще, чем если бы он просто обругал его или приложил руку. Ян Байшунь тотчас подхватывал ведра и снова шел по воду. В такие моменты он вспоминал, как вместе с наставником Лао Цзэном забивал свиней. Пусть его и обижали, но тогда он чувствовал себя намного вольготнее, чем сейчас. Иногда, чтобы передохнуть, они даже могли сесть и поболтать под деревом. Но как бы то ни было, Лао Цзэн обеспечивал его только пропитанием без жилья, да и ходить им приходилось по тридцать ли в день, в то время как в красильне Ян Байшунь мог жить. Прошел месяц, и Ян Байшунь втянулся в работу. Это вовсе не означало, что он стал носить больше воды, просто обновляя красный, оранжевый, желтый, зеленый, голубой, синий, фиолетовый и черный бассейны, он выявил свои тонкости. Три бассейна, в которых прополаскивались изделия оранжевого, желтого и голубого цветов, действительно надлежало обновлять каждые три дня, и тут особо не сачкануть, однако в бассейнах, где полоскали изделия после других пяти красок, воду можно было менять раз в пять дней, поскольку на вид эффект оставался тем же. Раньше, когда Ян Байшунь старался раз в три дня заменить всю воду, он, само собой, не справлялся, на что красноречиво указывала вода в оранжевом, желтом и голубом бассейнах. Но раскусив этот фокус, он стал с легкостью справляться со своими поручениями. Лао Цзян теперь уже не пялился на бассейны, так что Ян Байшунь почувствовал большое облегчение.

Как один день пролетела зима, наступила весна. Обжившись у Лао Цзяна, Ян Байшунь перезнакомился со всеми работниками красильни. Пока он не вникал во внутренние дела, то и знать не знал, что, кроме покраски, в красильне занимаются еще много чем другим. Тринадцать работников собрались здесь из пяти разных мест: пятеро были из Яньцзиня, трое — из Кайфэна, двое — из провинции Шаньдун, один — из Внутренней Монголии и еще двое, которые знали Лао Цзяна со времен, когда тот занимался чаем, — из южной провинции Чжэцзян. Естественно, что в таком разношерстном коллективе кто-то смог притереться друг к другу, а кто-то нет. Если говорить о группах по интересам, то таковых было шесть. Сначала Ян Байшунь считал, что такие группы формируются по принципу землячества, но со временем он заметил, что земляки зачастую сторонятся друг друга, в то время как незнакомые ранее люди, наоборот, сближаются. Взять, к примеру, того же однокашника Ян Байшуня, Сяо Суна, который хоть и был из Яньцзиня, но с остальными яньцзиньцами не водился, а якшался с монголом. Звали монгола Таласайхан. Он был дородный малый с дыркой в правом ухе, в котором болтался стеклянный фонарик, все звали его просто Лао Та. Сам по себе этот Лао Та был, в общем-то, человеком неплохим, но новичков не жаловал. Когда Ян Байшунь только-только появился в красильне и еще не знал всех тонкостей своего дела, а хозяин Лао Цзян за промахи испытывал его молчаливыми упреками, Лао Та мало того что сверлил Ян Байшуня недобрым взглядом, так еще и бормотал что-то на монгольском. Ян Байшунь хоть и не понимал монгольского, но догадывался, что слова эти отнюдь не лестные. В общем, они так и не подружились, а со временем Ян Байшунь отдалился и от своего однокашника Сяо Суна.

К слову сказать, отношение приказчика Лао Гу к хозяину Лао Цзяну также нельзя было назвать искренним и преданным, и это при том, что они родственники. Возраста они были практически одинакового, но если судить по старшинству в роду, то Лао Гу, будучи мужем тетки со стороны матери, приходился Лао Цзяну дядей. У Лао Гу имелось две личины, которые проявляли себя в зависимости от того, был рядом Лао Цзян или нет. Если Лао Цзяна поблизости не оказывалось, то Лао Гу на все закрывал глаза, и работникам красильни чего только не позволялось: транжирить краску, дрова, таскать еду, мошенничать. То есть туда, куда ему бы следовало вмешаться, он не вмешивался, а туда, куда не следовало, к примеру, в те же внутренние разборки, он вмешивался первым. Порой работники перемывали друг другу кости просто так, от нечего делать, а Лао Гу, подхватывая их сплетни, вечно все переиначивал. Подчиненные с виду относились к нему как к начальнику, но за глаза ненавидели. Поскольку все варились в одном соку, вместе работали и вместе ели, то знали всю подноготную друг друга. Знали даже то, что у хозяина Лао Цзяна две жены: старшей уже перевалило за пятьдесят, а младшей было лишь двадцать с небольшим лет. От Сяо Суна Ян Байшунь слышал, что их приказчик Лао Гу, этот тонконогий шаньдунец, который сам себя величал У Эрланом[40], настолько преуспел, что завел интрижку с молодой хозяйкой. Но какой же он после этого У Эрлан? Тогда уж не иначе как Симэнь Цин[41]. Об этих связях в красильне знали все, кроме самого хозяина Лао Цзяна. Ян Байшунь, переживая за Лао Цзяна, никак не мог взять в толк, как же так вышло, что вечно погруженный в свои думы хозяин до сих пор сам до этого не додумался? Слышал он и про то, что в молодости Лао Цзян был очень разговорчив, но лет в пятьдесят вдруг оставил эту привычку. Не может быть, чтобы он принял такое решение ни с того ни с сего, наверняка у него имелись для это основания. Ян Байшунь уже много чего испытал в этой жизни, а потому понимал, что на все есть свои причины, при этом всякую причину можно трактовать по-разному. Так по какой же именно причине перестал разговаривать Лао Цзян? В красильне на сей счет высказывалось такое количество мнений, что запутавшийся в них Ян Байшунь уже сломал голову, пытаясь решить эту загадку. Во время работы у забойщика Лао Цзэна, едва у того появилась жена, Ян Байшунь тотчас испытал на себе всю сложность отношений, в которые вмешалась третья сторона. Устроившись работать в красильню, Ян Байшунь надеялся, что здесь он избавится от подобных переживаний, но кто бы мог подумать, что здешняя атмосфера будет еще более накаленной? Однако прошлый опыт сделал Ян Байшуня умнее, он уяснил, что нельзя будить спящего дракона. В красильне работала весьма разношерстная бригада, но Ян Байшунь взял себе за правило держаться ото всех на некотором расстоянии, не далеко и не близко. Это касалось и его однокашника Сяо Суна. Начав работать в красильне, Ян Байшунь уже более не искал с ним «компании» и в задушевные друзья не набивался. Ян Байшунь надеялся сохранить за собой место носильщика воды, а потом потихонечку-полегонечку выучиться на красильщика.

Но когда подошла осень, перед Ян Байшунем снова встал вопрос о поиске пропитания. Провиниться перед Лао Цзяном он не провинился, да и перед другими был чист, проблемы возникли из-за обезьяны. Кроме привычки пялиться на людей и погружаться в свои мысли, у Лао Цзяна имелось две страсти. Во-первых, он не любил дневное время, а любил ночное. Пока в красильне шел процесс варки, он в основном отсыпался, зато ближе к ночи, когда подходило время просушки, он выбирался из своей опочивальни. Днем просушкой не занимались, поскольку боялись, что из-за солнца на ткани и пряже появятся разводы, поэтому сушку оставляли на ночь. По периметру восьми бассейнов зажигали шестнадцать лампадок с толстенными фитилями в говяжьем жиру, которые с треском расплевывали вокруг себя чад. Ткань и пряжа, отмокнув в воде, становились неподъемными, так что рабочие вставали по обе стороны бассейна и, закатав рукава, сообща вытягивали и водружали их на шесты. За один вечер требовалось развесить несколько сотен кусков ткани и несколько сотен мотков пряжи: один за другим из воды вытаскивались синие, красные, голубые и фиолетовые куски ткани, а вслед за ними синие, красные, голубые и фиолетовые мотки пряжи. То и дело рабочие подбадривали себя дружными командами, и спустя два часа напряженного труда их самих можно уже было выжимать от пота. Все они были в одной лодке и работали на равных, так что любые сплетни и неурядицы в такие минуты забывались. К ним подходил Лао Цзян, ничего не говорил и просто смотрел. Но смотрел он не так, как обычно. А обычно — это когда человек совершает какой-то проступок и Лао Цзян начинает испытывать его своим взглядом. Но сейчас перед ним разворачивалась картина коллективного труда, и он смотрел не на кого-то конкретного, а на весь процесс в целом, после чего погружался в свои мысли. Заложив руки за спину и думая о чем-то своем, он расхаживал туда-сюда рядом с бассейнами, пока рабочие вытаскивали из воды ткань и пряжу. В такие моменты было совершенно очевидно, что шумная атмосфера вокруг для Лао Цзяна всего лишь фон, а сам он в это время находится на своей волне и думает о своем. Но о чем можно было столько думать каждый день? Для Ян Байшуня это оставалось загадкой.

Второй страстью Лао Цзяна, который не любил общаться с людьми, были обезьяны. Такое увлечение Ян Байшунь вполне мог понять, ведь сам он тоже не любил общаться с людьми. Однако неприязнь к людям у них была разной. Ян Байшунь не любил общаться с людьми потому, что терпел от них обиду, и теперь людей он даже побаивался. А вот Лао Цзяну люди, казалось, уже просто надоели, поэтому он предпочел общество обезьян. Лао Цзян держал одну обезьяну по кличке Цзиньсо[42]. Первое время Ян Байшунь был настолько поглощен своей работой, что по сторонам не пялился, лишь спустя полмесяца, пообвыкнув на новом месте, он наконец заметил обезьяну, которая всегда сидела под финиковой пальмой во дворе красильни. Корни старого дерева уже давно дали трещины, но его ветви по-прежнему трудились, поэтому фиников было так много, что верхушка дерева прогибалась под их тяжестью. Ян Байшунь слышал, что эта обезьяна жила у Лао Цзяна уже восемь лет и теперь своим характером стала похожа на хозяина: днем дремала под деревом, а к вечеру продирала глазки, разминала затекшие члены, после чего заскакивала на стену, срывала с кого-нибудь соломенную шляпу, надевала на себя и, хихикая, дразнилась. Иногда она забиралась на дерево, где, раскачиваясь на ветках, стряхивала на землю финики. А поскольку по лунному календарю был только седьмой месяц, финики еще не созрели. Доведись натворить такое человеку, Лао Цзян тотчас бы рассердился и стал бы испытывать провинившегося своим взглядом. Но к обезьяне он был настолько благодушен, что лишь улыбался, качая головой, и покорно собирал недозрелые плоды. Этот год в Яньцзине выдался дождливым, поэтому с наступлением осени здесь расплодилось много крыс. Для красильни это был самый страшный кошмар, ведь крысы не только грызли ткань и пряжу, но и красками не гнушались. Лао Гу закупил на рынке несколько десятков порций порошка с крысиным ядом и разложил его по всей красильне от крыши до подвала. За несколько дней у них передохло пятьдесят-шестьдесят крыс. Но как-то в обед, когда все упустили из виду проказницу Цзиньсо, та забралась на чердачный склад и там сожрала одну порцию порошка с крысиным ядом, приняв его за сахар. Отравившись, она сдохла той же ночью. Приказчик Лао Гу понял, что ему пришел конец. Лао Цзян сначала уставился на мертвую обезьяну, потом на Лао Гу, а потом, опустив голову, погрузился в раздумья. Все это время Лао Гу так трясло от его взгляда, что он даже не вспомнил об их родственных связях. Воспринимая Лао Цзяна сугубо как своего хозяина, он только и сказал:

— Хозяин, я возмещу.

Лао Цзян снова уставился на него и задумался. Прошло немало времени, прежде чем он наконец ответил:

— Она уже сдохла, как ты ее мне возместишь? Если и возместишь, это будет уже другая обезьяна.

Больше он ничего Лао Гу не сказал, а сам пошел на рынок, купил себе новую обезьяну и назвал ее Иньсо[43]. Он выбрал ее среди пяти ее сородичей, при этом остальные четыре обезьяны были ее братьями и сестрами. Лао Цзян остановил свой выбор на ней потому, что по сравнению с шалунишкой Цзиньсо Иньсо выглядела благовоспитанной. Ведь Цзиньсо подвел именно ее необузданный характер. Но, возвратившись домой, Лао Цзян обнаружил, что новая обезьяна только казалась послушной. Может быть, на нее так повлияла разлука со своими братьями и сестрами, а также смена места, но она не замолкала ни днем ни ночью. Колошматя себя по башке, Иньсо без конца пыталась что-то объяснить окружающим. Если бы обезьяна шумела только ночью, Лао Цзян бы это стерпел, но поскольку она орала еще и днем, нарушая его сон, он решил ее характер обуздать. Сделал он это весьма просто. Как и в случае с людьми, он не стал ее бить или ругать, а вместо этого, пожертвовав своим сном, сел напротив и стал испытывать обезьяну взглядом, после чего опустил голову и крепко задумался. И тогда растерянная обезьянка, в точности как это делали люди, тотчас притихла и присмирела. Ян Байшунь, таская днем воду и проходя мимо дерева, часто наблюдал, как Лао Цзян обуздывает свою обезьяну, и еле сдерживался от смеха. Но, видимо, приемчик Лао Цзяна и впрямь был панацеей от ста бед, потому как уже через десять дней Иньсо благодаря его усилиям уподобилась Цзиньсо и днем стала тихо-мирно дремать под деревом до самого вечера. Однако теперь Лао Цзян уже был настороже. Чтобы приручить обезьяну, требовалось не меньше года, к тому же Лао Цзян опасался, чтобы та тоже ничем не отравилась, поэтому он надел на нее ошейник и пристегнул на цепочку к дереву. В ту пору, когда здесь обитала Цзиньсо, Ян Байшунь был еще новичком, в красильне он никого не знал, а потому и Цзиньсо задевать побаивался. Теперь же, когда место Цзиньсо заняла Иньсо, Ян Байшунь, тертый калач, словно поменялся местами с новенькой Иньсо. Глядя на эту обезьянку, он видел в ней себя, только-только прибывшего в красильню, поэтому чувствовал к Иньсо симпатию. Потрудившись четыре часа кряду, Ян Байшунь шел отдохнуть под дерево, где подсаживался к обезьянке и гладил ее по головке. Если это происходило днем, когда Иньсо обычно дремала, она на секунду приоткрывала глазки и снова отключалась. Если же это происходило вечером, когда Иньсо пробуждалась, она в ответ на поглаживания Ян Байшуня тоже начинала его гладить, так они и сидели, нежничая друг с другом. В такие моменты Ян Байшуню казалось, что именно эта самая Иньсо и есть его единственный преданный друг в красильне. В ее компании он не страшился никаких бед. Разумеется, Ян Байшунь заигрывал с обезьянкой лишь тогда, когда поблизости не было хозяина Лао Цзяна. Если же тот находился рядом, Ян Байшунь, таская воду, даже не смотрел в сторону сидящей под деревом Иньсо, словно и знать ее не знал. Но если Лао Цзяна не было, он отставлял свои ведра и обязательно шел к обезьянке поздороваться. С появлением Иньсо Ян Байшунь чувствовал себя намного счастливее. Теперь, даже таская воду, в душе он никогда не расставался со своей Иньсо.

Пятого числа восьмого лунного месяца небеса очередной раз разразились сильнейшим ливнем. Днем ливень закончился, но когда выглянуло солнце, парило неимоверно. Целое утро Ян Байшунь таскал воду и пропотел до последней нитки. После обеда он вернулся к работе, и через несколько часов снова был весь мокрый. В какой-то момент он остановился, чтобы попить из ведра. Напившись, он заметил, что хозяин еще не выходил из дома после своего сна; крадучись Ян Байшунь направился к финиковому дереву. Иньсо, как обычно, сидела на привязи и, опустив голову, дремала, от духоты она вся покрылась испариной. Ян Байшунь легонечко потрепал ее по голове, пытаясь разбудить. Раньше после такого приветствия Иньсо, едва продрав глаза, снова впадала в спячку, а сейчас она вдруг уставилась на Ян Байшуня и вместо того, чтобы закрыть глаза, стала показывать на свой рот, а потом на ведро с водой. Ян Байшунь понял, что она хочет пить, поэтому поднес ведро поближе к ней. Иньсо жадно припала к его краю, пока не напилась. Потом она вытерла свою мордочку и стряхнула с Ян Байшуня капельки пота. Тот ее спросил:

— Жарко?

Не понимая, что он говорит, Иньсо просто уставилась на него. Тогда Ян Байшунь показал на финики, что росли на дереве:

— Хочешь фиников?

Финики к этому времени уже поспели и поблескивали среди листвы красной кожурой. Взглянув наверх, Иньсо сразу сообразила, что к чему, и кивнула в ответ. Тогда Ян Байшунь решил слазить за добычей:

— Подожди-ка, сейчас достану тебе парочку.

Иньсо снова кивнула. Вдруг она тронула Ян Байшуня за плечо и показала сначала на себя, потом на дерево, попутно пытаясь что-то объяснить на своем языке. Он смекнул, что та хочет слазить за финиками сама. На какой-то момент на Ян Байшуня нашло затмение, и он принял Иньсо за своего лучшего друга. Он совсем забыл, что, в отличие от собак, обезьяны приручаются не меньше года. Пользуясь отсутствием Лао Цзяна, Ян Байшунь взял и без спросу отстегнул цепочку от дерева. Откуда ему было знать, что Иньсо окажется вовсе не такой, какой он ее представлял! Дождавшись освобождения, она проявила всю свою злобную натуру. Оказывается, все это время Иньсо лишь притворялась своей предшественницей Цзиньсо. Ей не было никакого дела до фиников; она со всей силы зарядила Ян Байшуню оплеуху, и тот, не ожидая такого расклада, повалился на землю. Потрогав лицо, он понял, что Иньсо своими когтями исцарапала его в кровь. Придя в себя, Ян Байшунь ринулся ловить Иньсо, но та, волоча за собой цепочку, вскарабкалась сначала на дерево, а оттуда на крышу дома. Пока Ян Байшунь карабкался следом, Иньсо перепрыгнула с крыши на стену и стала метаться по ней, пока не спрыгнула на землю, убегая прочь из деревни. Ян Байшунь бросился следом, но пока он добежал до гаолянового поля, Иньсо уже скрылась в бушующей ниве и исчезла из виду.

Без Иньсо Ян Байшунь ни за что бы не решился вернуться обратно. Он не боялся, что ему придется покупать другую обезьяну, впрочем, он заранее знал, что Лао Цзян не станет этого требовать, как и не станет его бить или ругать. Вместо этого он будет испытывать Ян Байшуня своим взглядом, как делал это, пока воспитывал его и Иньсо в первые дни. Ян Байшуня пугала уже только одна мысль об этом. Когда померла Цзиньсо и Лао Цзян устроил свою пытку над Лао Гу, тот на три дня вышел из строя. С Ян Байшуня был другой спрос, нежели с Лао Гу, и не потому, что Лао Гу приказчик, а Ян Байшунь — обычный подмастерье, а потому, что отличались причины, по которым одна обезьяна сдохла, а другая сбежала. Цзиньсо сдохла из-за того, что нечаянно съела крысиный яд, и Лао Гу нес за это ответственность наравне с Лао Цзяном. Что же до Иньсо, то вина за ее побег целиком и полностью ложилась на Ян Байшуня и только на него одного.

Если бы его просто поругали, побили или заставили купить новую обезьяну, он бы это снес, но Ян Байшунь приходил в ужас лишь при одной мысли о том, что Лао Цзян сперва будет сверлить его взглядом, а потом погрузится в свои размышления. И даже страшно было подумать, насколько могла затянуться такая пытка после того, как у Лао Цзяна пропала вторая подряд обезьяна. Если уж Лао Цзян заморил своими думами без вины виноватого Лао Гу, то об участи Ян Байшуня, который лично отпустил обезьяну на волю, и говорить нечего. Выражение «заморить думами» часто воспринимается как обычная фигура речи в разговорах о влюбленных, пребывающих в разлуке, но Лао Цзян действительно был горазд заморить человека своими думами. Поэтому, чтобы избежать такого исхода, Ян Байшунь, в очередной раз попав в тупик, предпочел просто уйти куда глаза глядят.

С тех пор как он устроился работать в красильню, незаметно пролетело полгода, и теперь, когда Ян Байшуню пришлось уйти, ни с кем не попрощавшись, он вдруг затосковал. В красильню Лао Цзяна Ян Байшунь попал во многом благодаря помощи Сяо Суна, и хотя потом они мало общались, Ян Байшунь переживал, что своими действиями навредил ему. Он мог лишь гадать, какое именно наказание достанется Сяо Суну и от кого, но уже чувствовал перед ним вину. Потом Ян Байшунь стал ругать себя за неразборчивость не только в людях, но и в обезьянах. Ведь он попал в такую передрягу лишь потому, что увидел в Иньсо друга. Но обезьянья душа оказалась для него потемками. Погрузившись в свои думы, Ян Байшунь брел все дальше, и когда солнце уже собиралось спрятаться за гору, он вдруг наткнулся на священника Лао Чжаня и его помощника Сяо Чжао.

Пятого числа восьмого лунного месяца Сяо Чжао на велосипеде марки «Филипс» возил Лао Чжаня в деревню Вэйцзячжуан, что находилась в восьмидесяти ли от уездного центра, где священник проповедовал свое учение. Деревенька Вэйцзячжуан находилась на самом севере уезда Яньцзинь и считалась глухоманью, однако священника Лао Чжаня это нисколечко не смущало. Добрались они туда удачно, проповедь также прошла гладко. Лао Чжань сказал все, что должен был сказать, и говорил он очень долго, но желающих обратиться в его веру так и не нашел, хотя к этому он уже давно привык. Сяо Чжао тем временем продал в деревне пять вязанок лука. Когда после обеда они отправились в обратный путь, сначала тоже все шло вполне гладко. Дорогу они коротали за разговорами о погоде, священник заметил, что обильные дожди к осени, скорее всего, снова приведут к наводнениям. Сяо Чжао в ответ заметил, что наводнения луку не страшны. Потом Лао Чжань обмолвился, что все беды в Яньцзине происходят от того, что здешний народ не желает перевоспитываться, вот Господь и гневается. За разговорами они подъехали к почтовой станции, что находилась от города на расстоянии пятидесяти ли. В этих местах высилась внушительных размеров сопка. Пытаясь взобраться наверх, Сяо Чжао стал с усилием жать на педали; раздался щелчок — у велосипеда сломалась передняя ось, и Лао Чжань с Сяо Чжао полетели носами вниз. Поскольку велосипед «Филипс» служил уже больше тридцати лет, с ним постоянно случались всякого рода неполадки. Но если лопалась покрышка или обрывалась цепочка, Лао Чжань и Сяо Чжао могли тут же починить велосипед, поскольку при себе у них всегда имелись кожаные прокладки, клей, проволока, молоток и насос. Но вот сломанную ось они могли поменять только в уездном центре. А пока они не то что не могли ехать на велосипеде, но даже везти его рядом. До города было еще пятьдесят ли пути, и Сяо Чжао пришлось закинуть велосипед на плечи, а Лао Чжаню — идти пешком. На улице стояла такая жарища, что через десять ли пути уставший Сяо Чжао уже весь истекал потом. Еще больше устал Лао Чжань, в конце концов, ему было уже под семьдесят, поэтому пока он шел, на него наваливалась не только усталость, но и сонливость. Уцепившись за подол одежды Сяо Чжао, он то и дело начинал клевать носом. А как только он начинал клевать носом, у него тут же заплетались ноги. К тому же им пришлось сделать напрасный крюк, который вполовину увеличивал их обычный путь. На разговоры их уже не тянуло. Они прошли еще десять ли. Сяо Чжао со своей тяжелой ношей пока что держался на ногах, а вот Лао Чжань, плюхнувшись на краю дороги, идти дальше отказался. В это самое время со стороны развилки к ним торопливым шагом вышел Ян Байшунь. С одной стороны, он боялся, что Лао Цзян, обнаружив пропажу обезьяны и его побег, пошлет следом погоню, а с другой — он боялся, что с наступлением темноты может наткнуться на волков. Поэтому он шел, не разбирая дороги, лишь бы только побыстрее куда-нибудь прийти. Раньше он уже встречался с Лао Чжанем и его помощником Сяо Чжао, даже трогал их велосипед, но сейчас он словно их не замечал. Поэтому Сяо Чжао пришлось самому набрать побольше воздуха и окликнуть его: «Эй ты, постой!» Ян Байшунь вздрогнул. Подумав, что его застукали люди Лао Цзяна, он встал посреди дороги как вкопанный. И только разглядев Лао Чжаня и Сяо Чжао, он пришел в себя. Сяо Чжао тут же спросил:

— Чего ты натворил, что теперь в такой панике?

Перепуганный Ян Байшунь, толком не зная, что сказать, заикаясь, ответил:

— Ничего не натворил.

Сяо Чжао посмотрел испытующе на него и снова спросил:

— А раз так, не возьмешься ли за работенку?

— Какую?

Сяо Чжао показал на рухнувшего от усталости Лао Чжаня:

— Дотащишь старика до города, получишь пятьдесят цяней[44].

Убедившись, что красильня и обезьяна тут совершенно ни при чем, Ян Байшунь окончательно успокоился. Посмотрев на сидевшего рядом Лао Чжаня, он стал взвешивать все за и против. Ян Байшуню, который в одночасье остался неприкаянным, некуда было податься, но если он донесет священника до города, то хотя бы заработает пятьдесят цяней и сможет купить десяток жареных лепешек по пять цяней за штуку. Все его нехитрые пожитки остались в красильне у Лао Цзяна, с собой у него не было ни одной монеты. К тому же ночью на компанию из трех человек волки вряд ли нападут. В общем, поразмыслив и так и этак, Ян Байшунь решил, что дело это стоящее, поэтому согласно кивнул.

Но когда Ян Байшунь посадил Лао Чжаня к себе на закорки, он понял, что попал впросак. Хотя Лао Чжаню уже почти исполнилось семьдесят, ростом он был под метр девяносто. С таким ростом он оказался неподъемным, старик весил около двухсот цзиней. После одного ли пути Ян Байшунь весь взмок. Оказывается, пятьдесят цяней заработать было не так просто. Хорошо еще, что последние полгода Ян Байшунь таскал воду в красильне Лао Цзяна и натренировал мышцы. Благодаря этому, пусть и с передышкой через каждые три ли, они все-таки продвигались к городу. С появлением носильщика Лао Чжань понял, что идти самому ему больше не придется, а потому постепенно очухался. А как только он очухался, так сразу вспомнил свои обязанности и, сидя верхом на Ян Байшуне, завел с ним задушевную беседу:

— Как же тебя звать-величать?

— Ян Байшунь.

— Из какой деревни?

— Янцзячжуан.

— Кажется, я тебя видел.

— Я раньше свиней забивал с наставником Лао Цзэном.

Словно опомнившись, Лао Чжань вдруг заметил:

— Лао Цзэна я знаю. Как он?

— Я больше не забиваю свиней, ушел в красильню.

Не вдаваясь в расспросы, Лао Чжань перешел к главному:

— Знаешь, кто я такой?

— Вас весь уезд знает, вы заставляете людей верить в Господа.

Лао Чжань испытал истинное удовольствие: все-таки несколько десятков лет его труда не пропали даром. Тут же, похлопав Ян Байшуня по плечу, он спросил:

— А ты бы хотел верить в Господа?

Этот вопрос Лао Чжань задавал людям миллион раз и миллион раз в ответ слышал: «Нет». Со временем Лао Чжань настолько привык к этому, что часто сразу задавал вопрос в утвердительно-отрицательной форме: «А ты бы хотел верить в Господа или нет?» Но тут, к удивлению Лао Чжаня, Ян Байшунь возьми да брякни: «Да». Ян Байшунь сказал это просто так, а вот для Лао Чжаня это стало настоящим потрясением, получилось, что это не он огорошил Ян Байшуня своим вопросом, а Ян Байшунь огорошил его. Поэтому он не удержался и спросил:

— А почему?

— В ту пору, когда я забивал свиней, мне довелось услышать от вас, что если верить в Господа, узнаешь, кто ты, откуда пришел и куда направляешься. С первыми двумя пунктами для меня все ясно, я знаю, кто я и откуда пришел. А вот вопрос, куда я направляюсь, все эти годы мне житья не дает.

Лао Чжань, ударив себя по ляжке, ответил:

— Задача Господа в том и состоит, чтобы направить свою паству куда следует. Кто ты и откуда пришел — вещи уже свершившиеся, а потому вторичные.

— А если я уверую в Господа, ты сможешь подыскать для меня занятие?

Тут только до Лао Чжаня дошло, что говорят они об одних вещах, а полагают разное. На какой-то момент он удивился:

— А ты разве не занят в красильне? Зачем тебе понадобилось искать занятие?

Стараясь не заводить разговор о красильне, Ян Байшунь показал на идущего рядом Сяо Чжао:

— Я тоже хочу, как он, поверить в Господа, а потом разъезжать на велосипеде и продавать лук.

Тут уже, не дождавшись реакции Лао Чжаня, заволновался Сяо Чжао. Он заволновался не потому, что Ян Байшунь хотел отобрать у него чашку риса, а потому, что тот собирался попросту одурачить Лао Чжаня и под благовидным предлогом веры в Господа заполучить работу. Но вместо того, чтобы озвучить свои догадки, Сяо Чжао указал на ободранное лицо Ян Байшуня и холодно усмехнулся:

— Ну какой из него верующий? Я его сразу раскусил, да только промолчал. Посмотрите на его царапины, не иначе, с кем-нибудь подрался или кого-нибудь прикончил, откуда он такой взялся?

Ян Байшунь поспешил его оспорить:

— Не болтай ерунды, ни с кем я не дрался и никого не убивал, просто решил уйти из красильни. А что до царапин, так это мне заяц встретился, я хотел его поймать, а он увернулся.

Пристроившийся на закорках Лао Чжань прочистил нос и посмотрел на лицо Ян Байшуня. Оценив царапины, он пришел к выводу, что тот никого не убивал. Лао Чжань прожил в Яньцзине больше сорока лет, ему уже было под семьдесят, а его паства насчитывала лишь восемь человек, при этом за последние годы ему не попалось ни одного стоящего кандидата. И тут он нежданно-негаданно встретил человека, который пусть и понимал его извращенно, однако дал такой бесхитростный ответ, который за сорок с лишним лет Лао Чжань нечасто слышал. Выйдет ли что-нибудь из такого сырого материала, сказать трудно, но ведь задача Господа в том и состоит, чтобы направлять свою паству, многие его слова толкующую по-своему. Поэтому Лао Чжань собрался сделать Ян Байшуня девятым членом яньцзиньского прихода. Но пока он предложил:

— Давай-ка о работе поговорим потом. А прежде, если ты хочешь прийти к вере Господней, позволь мне дать тебе другое имя.

Для Ян Байшуня это оказалось сюрпризом, он спросил:

— Какое еще другое имя?

Лао Чжань, чуть подумав, сказал:

— Фамилия у тебя Ян, назовем тебя Ян Моси, замечательное имя.

Подбирая для Ян Байшуня новое имя, Лао Чжань вкладывал в него счастливое предзнаменование. Предполагалось, что благодаря этому имени Ян Моси уподобится библейскому Моисею, водившему израильтян по Египту, и наконец выведет погрязших в пучине яньцзиньцев из юдоли скорби. Лао Чжань надеялся, что на старости лет увидит, как тот поднимет католическое учение в Яньцзине на новый уровень. Однако самому Ян Байшуню новое имя Ян Моси замечательным не показалось, хотя, с другой стороны, с его помощью он мог заполучить работу. Поэтому он решил, что если ему все-таки дадут работу, он станет зваться Ян Моси, а если нет, то вернет себе прежнее имя. Как ни крути, речь шла всего лишь о смене имени, причем сам себя он все равно окликать им не будет, это другим придется произносить его новое имя. Что толку, что до этого его звали Ян Байшунем[45], ведь с ним случалось лишь сплошное невезение. Поэтому он взял и ляпнул:

— Поменять имя для меня не проблема. «Везучим» именем я уже сыт по горло.

И пусть намерения Ян Байшуня и Лао Чжаня не совпадали, на словах Ян Байшунь был недалек от мыслей Лао Чжаня. В общем, Лао Чжань остался очень доволен и, прочистив нос, торжественно объявил:

— Аминь. Сим объявляю, что с этого момента, приблизившись к вере Господней, ты должен отречься от себя прошлого. Отныне нарекаю тебя именем Ян Моси.

В сумерках все ближе к городу продвигались трое: насупившийся Сяо Чжао и беседующие друг с другом Лао Чжань и Ян Моси.

10

Обратившись в веру, Ян Моси вовсе не стал ездить на велосипеде и продавать лук, как это делал Сяо Чжао. Вместо этого его отправили в артель к Лао Лу на улице Бэйцзе строгать бамбук. Эту работу для Ян Моси выхлопотал священник Лао Чжань. Однако у Ян Моси душа к этому не лежала. Не то чтобы он терпеть не мог бамбук или мечтал об участи Сяо Чжао, который рассекал на велосипеде и продавал лук, просто когда он стал учеником Лао Чжаня, тот открылся совершенно с новой стороны. Раньше Ян Байшунь завидовал помощнику Лао Чжаня, Сяо Чжао, что тот целыми днями катается на велосипеде и даже находит время, чтобы продавать свой лук. Такая свобода в отношениях между наставником и учеником казалась Ян Байшуню весьма привлекательной. Но только попав в их компанию, он понял, что они не то чтобы свободно общаются друг с другом, они вообще свободны друг от друга. Другими словами, Сяо Чжао был не учеником Лао Чжаня, а всего лишь наемной силой. Поскольку Сяо Чжао не верил в Господа, то обычное время он проводил не со священником, а с отцом, с которым продавал лук. И только когда Лао Чжань отправлялся со своими проповедями по деревням, уже не в силах крутить педали самостоятельно, он нанимал для этого Сяо Чжао. Стоимость этой услуги составляла двести цяней, что примерно равнялось выручке за продажу лука, поэтому Сяо Чжао не отказывался. Соглашаясь довезти Лао Чжаня до какой-нибудь деревни, Сяо Чжао не стеснялся потом отлучиться на рынок, чтобы и там заработать. Вера или неверие в Господа никак на это не влияли, но, пожалуй, именно такая независимость в отношениях Лао Чжаня и Сяо Чжао предоставляла Ян Моси прекрасную возможность потеснить Сяо Чжао и занять его место. Ян Моси, будучи новичком, который к тому же не умел управляться с велосипедом, не только не мог занять место Сяо Чжао, но даже заикнуться об этом. Конечно, он мог научиться кататься на велосипеде, ведь и Сяо Чжао тоже когда-то не умел этого делать, его научил кататься сам Лао Чжань. Лао Чжаню было тогда около шестидесяти, что для мужчины еще не возраст, да и свободное время у него имелось. На обучение Сяо Чжао ему понадобился целый месяц, бедному велосипеду тогда изрядно досталось. Сейчас Лао Чжаню уже перевалило за семьдесят. Дни в таком возрасте бегут быстрее, и теперь Лао Чжань думал только о проповедях. У него остался лишь велосипед, а вот времени, чтобы обучить кататься на нем Ян Моси, у него уже не было. Поэтому, выезжая на свои проповеди, он каждый день был вынужден обращаться к Сяо Чжао. Проповедовал Лао Чжан в дневное время, так что в принципе обучать Ян Моси езде на велосипеде можно было и ночью. Но поскольку велосипед «Филипс» был в ходу уже больше тридцати лет и теперь ломался при малейшей неосторожности, использование его для учебной езды грозило тем, что велосипед мог развалиться на запчасти еще до того, как Ян Моси научится на нем кататься. Сначала Лао Чжань относился к его идее освоить велосипед неодобрительно. Ян Моси, в общем-то, и не настаивал, но ситуация, когда чужак целыми днями разъезжал на велосипеде в то время, как преданный ученик где-то на стороне строгал бамбук, казалась ему несуразной и более чем нелогичной. А Сяо Чжао тоже хорош — прекрасно понимая планы Ян Моси, начинал крутить хвостом, едва Лао Чжань обращался к нему с просьбой подвезти: «Только не сегодня, а то ноги болят. Лучше поищи кого-нибудь другого». А Лао Чжань в ответ угодливо улыбался и продолжал упрашивать: «Христа ради прошу, разве ты не видишь, какая в этом году слякотная осень?» Поначалу Ян Моси решил принять веру, чтобы получить работу, ради этого он даже поменял свое имя. Однако сейчас, когда задуманное стало расходиться с реальностью, Ян Моси мог отречься от своей веры, бросить работу и вернуть себе прежнее имя. Хотя ситуация создалась неприятная, уход от Лао Чжаня и поиск новой работы могли обернуться очередными трудностями. Ведь чтобы устроить Ян Моси в городскую артель Лао Лу на улице Бэйцзе, где заготавливали бамбук, Лао Чжань замолвил за него словечко и потратил немало нервов. Кроме того, сам Ян Моси в городе был совершенно чужим, поэтому взять и в одночасье устроиться получше он все равно не мог. В общем, пришлось ему пока все оставить как есть: быть учеником у священника и строгать бамбук. Поначалу ему даже приходила мысль полностью отречься от мирской жизни, честно следовать идеям Лао Чжаня и уподобиться монахам и монахиням. Тогда он бы целыми днями только ел и читал сутры, и для него бы стерлась разница между буднями и выходными. Но он и подумать не мог, что Лао Чжань, так же как и похоронный крикун Ло Чанли, был не в силах содержать ученика исключительно за счет своих проповедей.

С тех пор как в позапрошлом году начальник уезда Сяо Хань приспособил церковь Лао Чжаня под школу, обратно ее так и не возвратили. По идее, когда губернатор провинции Лао Фэй убрал с должности не в меру разговорчивого Сяо Ханя и тот вернулся в свой Таншань, а «Яньцзиньскую новую школу» распустили, церковь должна была вернуться к своему законному владельцу. Однако после отъезда Сяо Ханя должность начальника уезда занял некий Лао Ши. Лао Ши был родом из провинции Фуцзянь и являлся земляком губернатора Лао Фэя. Когда Сяо Ханя уволили, преемника на его пост должен был назначить начальник Лао Гэн из Синьсяна. Но поскольку Сяо Ханя уволил сам губернатор Лао Фэй, Лао Гэн не посмел решить этот вопрос единолично, а обратился за указаниями к Лао Фэю. В свою очередь Лао Фэй, который при назначениях не игнорировал друзей и родственников, взял и рекомендовал на эту должность своего земляка Лао Ши. До этого Лао Ши был в подчинении Лао Фэя, будучи начальником одного из отделений. Как в случае с увольнением Сяо Ханя, так и в случае с назначением на должность Лао Ши, Лао Фэй проявил строгость. И у Лао Гэна это вызвало уважение — не случайно человек служит губернатором. Прибывший в Яньцзинь Лао Ши разительно отличался от Сяо Ханя: он не любил разговаривать, да и учебные заведения его не интересовали. Характером он походил на Лао Фэя, который обходился десятью фразами в день. Сам он разговаривать не любил, но с удовольствием слушал других, чем отличался от губернатора. Но Лао Ши не привлекали досужие разговоры — ему нравились сценические перевоплощения и сценическая речь, когда актеры за два-три часа выговаривались по полной, а если не выговаривались, то могли еще и спеть. Поэтому едва Лао Ши прибыл в Яньцзинь, он тотчас пригласил в город театральную труппу. До этого непривередливые яньцзиньцы ходили лишь на представления бродячих артистов, на свою труппу у них просто не было денег. Да и сами театральные труппы надолго здесь не задерживались, опасаясь вконец обнищать. Но когда приехал Лао Ши, он выделил из городской казны деньги на содержание одной театральной труппы. Вообще-то, сначала в казне денег не было, но Лао Ши, обнаружив дефицит бюджета, тихой сапой устроил во всех торговых точках города проверки. Открытые проверки ничего не показали, зато в результате полумесячных секретных расследований были выявлены три торговые точки, хозяева которых — торговец солью Лао Цзяо, торговец древесиной Лао Шэнь и хозяин опиекурильни Лао Куан — либо нелегально торговали, либо занимались спекуляцией, либо уклонялись от уплаты налогов. Лао Ши без долгих разговоров посадил Лао Цзяо, Лао Шэня и Лао Куана за решетку, конфисковал у всех троих имущество и разом накормил исхудавшую городскую казну. Простой люд, увидав, как споро действует Лао Ши, да еще и карает злостных нарушителей, начал бурно восхищаться. Поэтому дела в Яньцзине стали налаживаться прямо на глазах. Лао Ши, в свою очередь, поощрял всех жителей ходить на театральные представления. Сами яньцзиньцы, будучи уроженцами провинции Хэнань, любили так называемый хэнаньский банцзы[46], но Лао Ши, будучи уроженцем провинции Фуцзянь, хэнаньский банцзы не жаловал. Все посчитали, что он поклонник фучжоуской оперы, ан нет. Оказалось, что еще в годы учебы в Сучжоу он вдруг влюбился в местную «усийскую оперу»[47], поэтому пригласил в Яньцзинь театральную труппу аж из далекой провинции Цзянсу. С появлением театральной труппы потребовался и театр, поэтому Лао Ши приспособил под него бывшую «Яньцзиньскую новую школу». На самых первых выступлениях усийской оперы из зрителей были только Лао Ши и его приближенные. Ее надрывные арии коренные яньцзиньцы воспринимали не иначе как кошачьи крики, поэтому места в церкви на триста человек пустовали. Однако Лао Ши не падал духом и каждый день сам приходил в театр. Мало-помалу яньцзиньцы вслед за Лао Ши вошли во вкус. Они поняли, что «завывания» усийской оперы требуют более филигранного исполнения, чем хэнаньский банцзы. Этим и объясняется то, что вплоть до наших дней в таких, казалось бы, внутренних районах провинции Хэнань, как Яньцзинь, до сих пор распространена пришлая усийская опера. Любовь Лао Ши к театру была совершенно иной, нежели любовь Сяо Ханя к ораторству и учебным заведениям. Это была любовь, не связанная с высокой идеей спасти государство и народ, скорее это была обычная человеческая слабость, как, например, слабость начальника уезда Лао Ху, который любил столярничать. Поэтому теперь все, начиная от губернатора Лао Фэя и заканчивая главой округа Лао Гэном, стали жить в мире и согласии. Когда Сяо Хань выдворил Лао Чжаня из его же церкви, тот нашел на западной окраине города разрушенный буддийский храм, который много лет назад покинул один монах, и временно в нем обосновался. К счастью, Лао Чжань разбирался в строительном деле и отличался усердием, он как следует подлатал храм, так что теперь никакой дождь ему был не страшен. Когда Сяо Ханя уволили, Лао Чжань на какое-то время обрадовался, полагая, что теперь ему, наконец, вернут церковь. Но он и подумать не мог, что прибывший на его место Лао Ши устроит в ней театр. Надеясь вернуть церковь, Лао Чжань пошел к Лао Ши, чтобы объяснить все обстоятельства дела. Лао Ши встретил его очень приветливо:

— Это непреложная истина, что вещь должна возвращаться к своему законному хозяину. Однако эта церковь перешла ко мне из рук Сяо Ханя, поэтому для меня законный хозяин — он. Меня твои заботы не касаются, так что если хочешь возвратить церковь, нужно разговаривать не со мной, а с Сяо Ханем.

Но снятый с должности Сяо Хань уже вернулся в Таншань, поэтому обращаться к нему никакого резона не было. Лао Чжань рассердился и попытался объяснить, что управа не может то и дело насильно захватывать имущество религиозной общины. Лао Ши с милой улыбкой на устах остановил его и, вдруг резко сменив тон, сказал:

— Господин Лао Чжань, слушая вас, я все больше убеждаюсь, что Сяо Хань поступил правильно. И потом, что это значит «насильно захватывать»? Это — территория Китая, до вашего приезда сюда никакой церкви здесь не было. Так что если говорить о насильственном захвате, то это не мы, а вы, господин Чжань, захватили нашу землю. Мало того, вы еще всем пудрите мозги. Должен вам сказать, что я не против ваших проповедей, но не нужно все ставить с ног на голову и тем более шантажировать органы власти. Если каждый из нас будет заниматься своим делом, мы будем жить в мире и согласии. Если же вы начнете от имени своей общины заниматься шантажом, то я не допущу распространения ереси. «Учитель не говорил о чудесах, силе, беспорядках и духах»[48]. Поэтому, что бы вы там не проповедовали и насколько мощное влияние это не оказывало, творить произвол вам никто не позволит. В Яньцзине я пресеку это сразу. В моих действиях не будет ничего личного, я обязан так поступить сугубо ради сохранности спокойствия в нашем краю. — Тут он снова расплылся в улыбке и уже примирительно спросил: — Господин Чжань, вы ведь умный человек. Проповедуете и проповедуйте себе дальше, зачем лезть в дела управления?

Лао Чжань совсем растерялся: ведь он только и хотел, что вернуть себе свое же помещение, о каком вмешательстве в управление шла речь? Раз уж на то пошло, размещение в церкви театра тоже не имело к «управлению» никакого отношения. В общем, Лао Чжань понял, что с этим Лао Ши договориться еще сложнее, чем с уехавшим Сяо Ханем. Получалось, что Лао Чжань мог проповедовать в Яньцзине только при условии, что он не будет требовать вернуть свою церковь, в противном случае ему лучше бы убраться вон. Лао Чжань видел, как Лао Ши расправился с незаконными торговцами, поэтому решил более не поднимать вопрос о церкви, а вместо этого и дальше жить в разрушенном храме. Проповедуя католицизм, Лао Чжань жил в буддийском храме, что, разумеется, его угнетало. Но еще больше его угнетало притеснение со стороны Кайфэнской христианской миссии. С тех пор как умер его дядя, ее главой стал Лао Лэй, у которого с Лао Чжанем имелись разногласия по части религиозных взглядов. Учитывая, что за сорок лет в Яньцзине появилось лишь восемь католиков, Лао Лэй уже давно хотел ликвидировать это отделение, объединив его с другим. Он не прогонял Лао Чжаня, которому уже перевалило за семьдесят, только из чувства сострадания. С каждым годом на нужды Яньцзиньской общины выделялось все меньше денег, и это следовало понимать не иначе как курс на естественную ликвидацию. Так что выделяемых средств хватало лишь на пропитание одному Лао Чжаню, Ян Моси, который принял веру и расстался со своим мирским именем, он мог предложить только кров, а вот средства на жизнь тот должен был зарабатывать сам. В ту пору, когда Ян Байшунь забивал свиней с наставником Лао Цзэном, тот предоставлял ему еду, но обделял жильем. Теперь ситуация изменилась с точностью до наоборот. Раньше, когда Ян Байшунь встречал священника Лао Чжаня, он и внимания на него не обращал. Кто бы мог подумать, что пройдет год, и он станет его учеником? Год пролетел незаметно, но Ян Моси казалось, что прошла целая вечность. В общем, делать нечего, пришлось ему пойти на работу в бамбуковую артель.

Хозяина бамбуковой артели звали Лао Лу. У Лао Лу был жутко противный голос, он не говорил, а орал. Самые обычные фразы вылетали у него на повышенных тонах. Он не то чтобы хотел подчеркнуть важность своих слов, а говорил так просто по привычке. В результате все тоны в его речи смазывались. Когда Лао Чжань стал просить за Ян Моси, Лао Лу вовсе не горел желанием брать парня. Не то чтобы Ян Моси чем-то не устраивал Лао Лу, просто, отвечая на его вопросы, Ян Моси допустил один промах. Итак, вечером Лао Чжань договорился с Лао Лу о том, чтобы его ученик пошел работать к тому в артель. На следующее утро, когда Лао Чжань поехал со своими проповедями по деревням, Ян Моси отправился в бамбуковую артель. На самом деле этот ученик не очень-то интересовал Лао Лу, но для проформы новичку все-таки нужно было задать пару вопросов. И вот за перекуром Лао Лу стал расспрашивать Ян Моси, откуда он, где и чем ему приходилось заниматься раньше. Лао Лу задавал эти вопросы для галочки, а вот Ян Моси, отвечая на них, явно перемудрил. Наученный горьким опытом устройства на работу в красильню, он решил, что его длинный послужной список вызовет лишь сомнения и подозрения, поэтому он умолчал про изготовление доуфу и работу забойщиком и ограничился последним местом работы, рассказав, что трудился в красильне у Лао Цзяна в деревне Цзянцзячжуан. Свой уход из красильни он объяснил тем, что от красителей у него началась сыпь. Вот если бы Ян Моси рассказал, что раньше продавал доуфу и забивал свиней, все было бы хорошо. В отличие от приказчика Лао Гу, Лао Лу не пугала смена нескольких мест работы, но упоминание красильни Лао Цзяна тотчас вывело Лао Лу из себя. Дело в том, что до того, как Лао Лу основал бамбуковую артель, он, как и Лао Цзян из деревни Цзянцзячжуан, торговал чаем. С возрастом, когда большие расстояния стали для него препятствием, он на заработанные деньги открыл бамбуковую артель. Занимаясь чаем, он водил знакомство с носатым Лао Цзяном. В ту пору Лао Цзян еще любил поговорить, и между ними то и дело случались перепалки. Оба они были из Яньцзиня. По-хорошему, на всех этапах, начиная с закупок чая в провинциях Цзянсу и Чжэцзян и заканчивая его продажей в провинции Шаньси и во Внутренней Монголии, чаеторговцы должны были держаться вместе. Но поскольку Лао Лу и Лао Цзян между собой никак не могли договориться и считались самыми страшными врагами, они старались держаться друг от друга подальше. В конечном итоге, забросив чайное дело, один открыл красильню, другой — бамбуковую артель, что только подтвердило их непохожесть. Едва Лао Лу услышал от Ян Моси, что тот работал у Лао Цзяна, он тотчас объявил, что не нуждается в работниках, и прогнал его. Он ведь не знал, что из-за происшествия с обезьяной Ян Моси не мог вернуться обратно в красильню. Ян Моси же никак не мог понять, чем он так не понравился Лао Лу, что тот его прогнал. Вернувшись в разрушенный храм Лао Чжаня, он, пребывая в недоумении, стал ждать вечера. Когда Лао Чжань приехал со своей проповеди, Ян Моси рассказал ему, что Лао Лу отрекся от своего обещания. Тогда Лао Чжань оставил парня одного, а сам снова направился на улицу Бэйцзе к Лао Лу. После долгих расспросов Лао Чжань наконец выяснил, что неприязнь Лао Лу к парню объяснялась неприязнью к Лао Цзяну. Закурив трубку, Лао Чжань повел разговор в таком ключе:

— Послушай, Лао Лу, ты все-таки здесь неправ. Господь говорит: «Любите врагов ваших». Иисуса распяли на кресте из-за того, что его предал его же ученик, и тем не менее, зная о предательстве, он никуда не сбежал.

Однако Лао Лу не был Господом: ни Лао Цзяна, ни Ян Моси он любить не собирался. А вот про Господа Лао Чжаня он заметил:

— Может, он просто с головой не дружил, раз не сбежал от верной смерти?

Лао Чжань пустился в долгие объяснения, почему Иисус никуда не сбежал. То, что сейчас Лао Чжань прилип к Лао Лу со своей просьбой как банный лист, конкретно Ян Моси не касалось. Поскольку яньцзиньцы не верили в Господа Бога, никто никогда не озадачивал святого отца, это только Лао Чжань приставал ко всем со своей верой. Знакомых у Лао Чжаня в Яньцзине было много, но, как говорится, все свои, пока дело не касается каких-то просьб. Среди всех знакомых Лао Чжаня Лао Лу считался достаточно надежным. Прекрати он сейчас этот разговор с Лао Лу, и Ян Моси останется совсем без работы. Но это еще полбеды. А вот если из-за этого у Лао Чжаня в очередной раз провалится план по привлечению в свои ряды девятого прихожанина, это будет уже серьезно. Заметив, что пример Господа на Лао Лу никак не действует, Лао Чжань вдруг вспомнил слепого Лао Цзя из деревни Цзяцзячжуан. Слепой Лао Цзя приходился Лао Лу старшим двоюродным братом, он играл на трехструнке и умел гадать по лицу. Когда распустили частную школу Лао Вана, в ученики к Лао Цзя хотел попроситься младший брат Ян Моси, Ян Байли, но тот его не взял. Лао Лу двоюродного брата не жаловал, ему были одинаково противны как его игра на трехструнке, так и гадание по лицу. Поэтому он сказал: «Тоже мне, слепой предсказатель, что же он себе ничего не предсказывает?»

Однако на священника Лао Чжаня знакомство со слепым Лао Цзя произвело хорошее впечатление. Но нравился ему лишь сам Лао Цзя, а вот его гадания были Лао Чжаню не по душе. Ведь судьба каждого человека находится в руках Всевышнего, так что толку ее предсказывать? Зато ему нравилось, как слепой Лао Цзя играет на трехструнке. Лет сорок тому назад, когда Лао Чжань только-только приехал из Италии, он ничего не понимал по-китайски, китайские песнопения и мелодии его тоже не привлекали. Прошло сорок с лишним лет, Лао Чжань заговорил на яньцзиньском наречии, но китайская музыка его по-прежнему отталкивала, единственным исключением стала игра слепого Лао Цзя. Путешествуя по деревням, Лао Чжань после своих проповедей сразу отправлялся домой, но если он приезжал в деревню Цзяцзячжуан, то напоследок непременно заходил к слепому Лао Цзя, чтобы послушать, как тот играет. Вообще-то, слепой Лао Цзя держался достаточно высокомерно и не перед каждым соглашался поиграть, но зная, что Лао Чжань иностранец, да к тому же неравнодушный к его инструменту, Лао Цзя растаял и каждый раз играл ему по парочке мелодий. В репертуар слепого Лао Цзя входили как веселые песенки вроде «Охота на дикого гуся», «Подсчет зерна», «Как Чжан Лянь полотно продавал», «Женитьба Большеротого Лю», так и грустные: «Вторая сестрица Ли посещает могилу», «Июньский снег», «Мэн Цзяннюй»[49], «Слезы у заставы». Смешливые песенки Лао Чжань всерьез не воспринимал, бывало, послушает, улыбнется и только головой покачает. Зато после скорбящих песен про Вторую сестрицу Ли[50], Доу Э[51], Мэн Цзяннюй и Ван Чжаоцзюнь[52], которые то и дело терпели обиды, Лао Чжань понуро опускал голову и вздыхал:

— От всех этих горестей и спасает Господь. — Тут же, хлопая рукой об стол, он строго восклицал: — Именно для этого он и существует!

Потом он принимался хвалить слепого Лао Цзя за то, что тот понимал, что происходит на душе у Господа, и тут же, вздыхая, качал головой и вопрошал, как такой тонко чувствующий человек живет без веры. После этого он начинал обрабатывать слепого Лао Цзя, а тот спрашивал:

— Ну раз я понимаю, что на душе у Господа, зачем мне в него верить?

Тогда Лао Чжань, опешив от такого вопроса, бросал свою затею. Хозяина бамбуковой артели Лао Лу Лао Чжань тоже знал уже больше тридцати лет. Лао Чжань пытался склонить Лао Лу к своей вере еще в ту пору, когда тот торговал чаем. Но Лао Лу тогда ответил так:

— Да я занят по уши. Вот если бы ты заставил своего Бога помочь мне в торговле, я бы в него поверил.

Позже, когда он бросил чайное дело и открыл бамбуковую артель, Лао Чжань снова пытался его уговорить, но тот придумал новую отговорку:

— Вот если бы ты заставил своего Бога помочь мне щепить бамбук, я бы в него поверил.

Так что за несколько десятков лет Лао Лу так и не встал на одни рельсы с Господом Богом. Хотя Лао Лу не принимал веру Лао Чжаня, честный и простодушный Лао Чжань, который за сорок с лишним лет набрал всего восемь прихожан и при этом упорно продолжал ходить по деревням со своими проповедями, восхищал Лао Лу. Другого такого упорного человека в Яньцзине было не сыскать. Независимо от рода деятельности, здесь девять с половиной из десяти человек стремились лишь к выгоде, а если таковой в перспективе не имелось, людей словно ветром сдувало. Поэтому Лао Лу и завязал дружбу с Лао Чжанем. И если в другой компании за чарочкой водки заходил разговор о Лао Чжане, он непременно отмечал:

— Лао Чжаня сгубил его Господь. Если бы он не проповедовал, а занимался чем-то другим, хотя бы чаем, то наверняка бы разбогател, и не пришлось бы ему жить в разрушенном храме.

Но то были лишь слова. Встретив упорное сопротивление со стороны Лао Лу, который ни за что не хотел брать к себе Ян Моси, Лао Чжань понял, что ни он сам, ни его Бог не в силах противостоять вражде Лао Лу с хозяином красильни Лао Цзяном. И тут он вспомнил про слепого Лао Цзя из деревни Цзяцзячжуан, что играл на трехструнке. Ведь тот не только был его хорошим другом, но еще и приходился Лао Лу двоюродным братом. Лао Чжань рассудил, что раз Лао Лу плевать и на него, и на Господа, то, может, он прислушается к слепому Лао Цзя, поэтому сказал:

— Если мы сейчас ни о чем не договоримся, я пойду в деревню Цзяцзячжуан к слепому Лао Цзя и попрошу, чтобы он поговорил с тобой.

Лао Чжань думал, что к двоюродному брату Лао Лу прислушается гораздо охотнее, он и знать не знал, что тот терпеть не мог слепого Лао Цзя и уважал его еще меньше, чем Лао Чжаня. Тогда Лао Чжань сделал еще одну попытку:

— Как-то раз, когда я хотел обратить тебя в веру, ты сказал, что поверил бы в Бога, если бы тот помог тебе строгать бамбук. Так почему же сейчас, когда Господь послал тебе своего приверженца, ты не принимаешь его помощи?

В конце концов неприязнь Лао Лу к слепому Лао Цзя, чье общество ему было явно не по душе, а также замечание Лао Чжаня про Бога и бамбук, несуразность которого вызывала смех, да и только, сделали свое дело. Желая побыстрее избавиться от слепого Лао Цзя и Лао Чжаня, Лао Лу горько усмехнулся и согласился-таки принять Ян Моси. Таким образом, там, где Лао Чжань и Господь Бог оказались бессильны, исход дела, сам того не зная, решил слепой Лао Цзя. Вот так слепой Лао Цзя неожиданно определил судьбу Ян Моси.

С тех пор Ян Моси днем трудился в бамбуковой артели Лао Лу, а на ночь возвращался в разрушенный храм к Лао Чжаню. Строгать бамбук оказалось несложно. Поскольку раньше Ян Моси забивал свиней, опыт работы с ножом у него имелся, и хотя бамбук резали все-таки по-другому, орудие использовали то же, поэтому Ян Моси освоился очень быстро. Однако у него возникли проблемы с ночным сном. Возникли они вовсе не потому, что в разрушенном храме Лао Чжаня были плохие условия. Да, этот храм продувался всеми ветрами, но именно поэтому находиться здесь в жаркое время было даже приятно. Дело тут было в следующем: когда уставший за день Ян Моси возвращался домой, к этому же времени после обхода деревень подтягивался и Лао Чжань, который теперь стал донимать своими проповедями Ян Моси. Если у других учеников имелся лишь один наставник, то у Ян Моси, который ради работы пошел в ученики, таких наставников оказалось двое. Днем его обрабатывал один, а вечером — другой. Настрогавшись за день бамбука до ломоты во всем теле, по вечерам он в полузабытьи слушал лекции Лао Чжаня. Полночи прослушав наставления, он с утра пораньше снова отправлялся строгать бамбук, где работал как полусонная муха. Только теперь до него дошло, что вера в Господа — дело непростое. Первый месяц он еще как-то выдержал, но потом решил, что две ноши ему не потянуть. Надо сказать, что до сих пор Ян Моси никогда так недосыпал. Что до его наставников, то Лао Чжань, наблюдая, как Ян Моси клюет носом, проявлял редкостное терпение: подождет, когда тот очнется, и знай себе наставляет снова. А вот Лао Лу, заметив, что Ян Моси засыпает на рабочем месте, сердился, поскольку это сказывалось на качестве работы. Лао Лу было не жаль сломанной заготовки, но такие промахи отнимали у него время, которое он мог потратить с пользой, и это выводило его из себя. Хотя Лао Лу и не любил игру слепого Цзя, тем не менее он был поклонником горластых исполнителей шаньсийской оперы. Казалось бы, ему как яньцзиньцу должен был нравиться хэнаньский банцзы, но ему, как и новому начальнику уезда, вместо банцзы нравилась пришлая опера. Когда Лао Лу ездил во Внутреннюю Монголию торговать чаем, он частенько проходил через провинцию Шаньси, где слушал местную оперу. Поначалу ему вообще не нравилось ходить в театр, без разницы, что там ставили: хэнаньский банцзы или шаньсийскую оперу, но мало-помалу он к ней пристрастился и даже стал изображать сам. Он орал как резаный, считая, что без таких криков никакого удовольствия не получишь. Достигнув пика, когда его голос уже начинал дребезжать, он вдруг винтом выводил его на новую высоту. Самому Лао Лу нравились именно эти жуткие пассажи. Такие выкрутасы с голосом, уж непонятно каким образом, но затронули неведомые доселе струны в его душе, и с тех самых пор у него появилась болезненная тяга к опере. Однако, в отличие от Лао Ши, который, полюбив усийскую оперу, вызвал из провинции Цзянсу соответствующую труппу, Лао Лу любил шаньсийскую оперу просто так. Будучи всего лишь хозяином бамбуковой артели, он был не в силах прокормить театральную труппу. Исполнители шаньсийской оперы еще никогда не приезжали в Яньцзинь, впрочем, даже если бы и приехали, никто, кроме Лао Лу, на них бы не пошел. В этом смысле начальнику уезда Лао Ши, который мог слушать усийскую оперу хоть каждый день, повезло. А вот Лао Лу, у которого такой возможности не имелось, приходилось свои желания подавлять. Любимые оперы он мог прокручивать только в уме. Это были такие оперы, как «Спасение Су Сань», «Любовь под дождем», «Терем Тяньболоу», «Беседка благородного феникса», «Убийство во дворце». У Лао Лу не было фиксированного времени, когда он «отправлялся» на свои оперы, он делал это по настроению, порой прямо на рабочем месте, пока наблюдал за работниками. И хотя тексты вслух он не проговаривал, их содержание читалось в его выразительных жестах и мимике. Те, кто знал о такой его особенности, понимали, что происходит в его голове, но непосвященные могли подумать, что он просто психически ненормальный. Точно такая же привычка имелась у Ян Байли, который, работая охранником на проходной чугуноплавильного комбината, прокручивал в голове свои «заливалки». И все-таки они находились в разных положениях, потому как ход «заливалкам» можно было задавать самому. Другое дело — опера, в которой слова требовалось знать наизусть, ведь нельзя же исполнять оперу на свой лад. На первый взгляд может показаться, что сложнее что-то придумать на пустом месте, хотя на самом деле запомнить уже готовые слова тоже непросто, даже можно сказать, что это гораздо сложнее. К тому же Лао Лу уже перевалил пятый десяток, и память у него была не та, что прежде. Если он особо рьяно мотал головой, сопровождая это ахами и охами, это означало, что он, ничего не забыв, вошел в раж. Но иной раз он ахал и охал, силясь вспомнить слова и, войдя в такой ступор, начинал на себя же злиться. Впервые увидав Лао Лу за бессловесным исполнением оперы, Ян Моси принял его за эпилептика и немало испугался, когда же ему пояснили, в чем дело, он посмеялся. Однако он не знал, что ахи и охи Лао Лу могут иметь разный характер. Иногда, поглядывая на Лао Лу, Ян Моси начинал дремать, и тогда по неосторожности ломал бамбуковый стебель. Тут же раздавался характерный треск, из-за чего в голове Лао Лу тотчас прерывалась опера или забывались только что всплывшие слова. Выпав из процесса, Лао Лу хватал обломок и швырял его в Ян Моси. Он не ругал его за испорченное удовольствие или за испорченный бамбук, вместо этого скрипучим голосом бранился: «Вот мудило, смотрю на тебя, урода, а вижу Лао Цзяна!» Так что Лао Цзян из деревни Цзянцзячжуан, не зная того, тоже прибавлял бед Ян Моси. Получив бамбуковым обломком по башке, Ян Моси тотчас просыпался. Какое-то время он озирался по сторонам, не понимая, куда его занесло.

Как-то после обеда Лао Чжань получил письмо из Италии. Прошло уже больше сорока лет, как этот мир один за другим покинули его бабушка и родители, переписку с ним вела лишь младшая сестра. Сестра Лао Чжаня была единственным человеком, который его боготворил. Никого из родных у Лао Чжаня в Яньцзине не было, единственный дядя, который раньше жил в Кайфэне, уже лет пятнадцать как умер. Но и при жизни дядя с племянником если и встречались, то общались исключительно как наставник с учеником. Так что все эти долгие годы по душам он общался только со своей младшей сестрой. Но поскольку та жила в далекой Италии, общались они исключительно через письма. Переписка Лао Чжаня с младшей сестрой длилась больше сорока лет. Что там все эти годы писал Лао Чжань, неизвестно, скорее всего, что-нибудь про то, как он проповедует в Яньцзине, какая у него величественная церковь, как здесь с нуля стала прививаться католическая вера, как за сорок с лишним лет у него появилось сто с лишним тысяч верующих. Поскольку сестра Лао Чжаня считала своего брата лучшим итальянским проповедником в Китае всех времен, она расценивала его не только как гордость их семейства, но и как гордость всей Италии. Если бы сестра узнала о реальном положении дел, то даже невозможно представить, что бы она тогда почувствовала. На этот раз сестра писала, что вчера состоялись крестины ее восьмилетнего внука. По ее словам, внук знал про то, что его дядюшка распространяет католическую веру в далеком Китае, и очень чтил его за выдающиеся успехи. О каких именно успехах говорила сестра Лао Чжаня своему внуку, тоже неизвестно. Раньше письма Лао Чжаню писала только сестра, а на этот раз в самом конце появилась кривенькая приписочка на итальянском, сделанная ее внуком. Он написал следующее: «Дядюшка, пусть я тебя и не видел, но, представляя тебя, я сразу представляю Моисея». Скорее всего, он намекал на то, что, подобно тому, как Моисей вывел израильтян из Египта, Лао Чжань вывел китайцев из их юдоли скорби. За все годы проповедей Лао Чжаня это была наивысшая похвала. Поэтому, дочитав письмо до конца, он еще долго не мог успокоиться. Под впечатлением от прочитанного свою вечернюю проповедь, обращенную к Ян Моси, Лао Чжань проговаривал особенно звонко и торжественно. Однако Ян Моси, получивший очередной нагоняй на работе, был не в духе. Едва Лао Чжань приступил к проповеди, как парня нещадно потянуло в сон. Но сегодня Лао Чжань не обращал внимания на его состояние и продолжал разглагольствовать в свое удовольствие. В своей лекции он вспомнил про все: и про Господа, и про письмо, и про крестины, и про душу, закончив тем, как сбросить старую личину и стать новым человеком с обновленной душой. Если раньше Лао Чжань все эти идеи доносил по частям, то сейчас он решил вывалить их скопом. Зачастую он путался и сбивался с основной мысли, но это его не смущало, и, прочистив нос, он заводил свою песню с самого начала. Его проповедь началась едва стало смеркаться и закончилась на заре с петушиными криками. Самому Лао Чжаню показалось, что это была лучшая из всех его проповедей. За все сорок с лишним лет он лишь считанные разы так рьяно обрабатывал своих учеников. Однако Ян Моси не впитал ни одной из его фраз, ему показалось, что это была самая нудная из всех проповедей Лао Чжаня. Когда раскрасневшийся от удовольствия священник наконец закончил и Ян Моси упал на подушку, за окном уже просветлело, а это означало, что настало время бежать в бамбуковую артель. Когда на работе Ян Моси занял свою скамеечку, голова его повисла, точно тяжелый жернов. Строгая бамбук в полусонном состоянии, он то и дело промазывал, допуская брак. Между тем Лао Лу в тот день снова с головой ушел в оперу; то была длинная опера под названием «У Цзысюй»[53]. У Цзысюй был уроженцем княжества Чу, который всю жизнь дрался и убивал, мстя своим врагам. Желая отомстить за отца, он бежал на чужбину, чтобы спустя годы возглавить армию другого княжества и пойти войной на родные края. Однако на новом месте у него снова объявились предатели, и он был убит самим князем. Перед смертью У Цзысюй попросил выковырять ему глаза и поместить их на сторожевую башню, чтобы они увидели, как уничтожат это княжество. Несмотря на достаточно нудное содержание оперы, Лао Лу как никогда разошелся. Раньше он и не думал осилить эту оперу до конца, бывало начнет, а потом через раз останавливается. А тут накануне он принял две чарочки, как следует отоспался и поутру почувствовал себя бодрячком. Исполнить оперу «У Цзысюй» он тогда решил, скорее, только для того, чтобы попробовать и тут же выбрать что-нибудь другое. Он и не думал, что все вдруг пойдет как по маслу и он вспомнит все слова. Лао Лу даже почувствовал себя моложе. Но не успел он этим насладиться, как у Ян Моси сорвался нож, и резкий щелчок сломанной заготовки тут же прервал оперу в исполнении Лао Лу. Будучи в хорошем расположении духа, Лао Лу не стал разбираться с виновником и, не обращая внимания на сделанный им брак, снова с головой ушел в свою оперу. Однако уже через несколько секунд последовал еще один щелчок. В общем, не успел еще бедолага У Цзысюй добежать до Шаогуаня, чтобы скрыться на чужбине, а Ян Моси за это время уже сломал одиннадцать заготовок. Лао Лу широко открыл глаза, забыв про своего У Цзысюя, и направился на задний двор. Вернулся он, держа под мышкой узел с пожитками Ян Моси, в котором тот носил одежду и всякую мелочевку. Поскольку храм Лао Чжаня днем оставался без хозяев, Ян Моси, переживая за свои вещи, брал их с собой на работу. Не глядя ни на сломанный бамбук, ни на Ян Моси, Лао Лу прошагал мимо и вышвырнул пожитки Ян Моси прямо на улицу. После этого он закрыл глаза и жутким голосом заорал: «Эй, ты! Еще сюда сунешься, я отымею всех твоих предков до восьмого колена!» Вот так, заснув на рабочем месте, Ян Моси лишился своей чашки риса. Ему ничего не оставалось, как подобрать свои вещи и вернуться в храм дожидаться Лао Чжаня. Ян Моси считал, что на этот раз он потерял работу исключительно по вине Лао Чжаня, который вчера доканал его своей проповедью. А раз так, пусть он и ищет ему новую работу. В конце концов, у Лао Лу ему все равно уже надоело. Но не тут-то было. С одной стороны, Лао Чжань не мог взять и тут же найти для Ян Моси новую работу. В прошлый раз он еле-еле уговорил Лао Лу, чтобы тот устроил парня в бамбуковую артель. К тому же за последние два месяца его мнение о Ян Моси тоже поменялось. Каждая проповедь клонила его в сон, и ладно бы это случалось один-два раза, что простительно, так нет же, он засыпал всегда. Возможно, такая вялость говорила о том, что он никак не был расположен к Господу. Восьмилетний племянник Лао Чжаня и тот понимал важность Господа и своего дяди, которого сравнил с самим Моисеем, а вот почти что двадцатилетний Ян Моси оставался непрошибаем. Во вчерашней проповеди Лао Чжань превзошел сам себя, и все без толку. Ну как можно спасти такого человека? Да, Лао Чжань прекрасно понимал, что Ян Моси после целого дня работы в бамбуковой артели устает, но разве его усталость сравнится со страданиями распятого на кресте Господа, который своей кровью хотел пробудить народ? Да и ему, Лао Чжаню, уже семьдесят, а он мало того что днем проповедует по деревням, так еще и по вечерам занимается с этим парнем. Причем говорит при этом Лао Чжань, а Ян Моси лишь слушает, так неужто от этого можно устать? В общем, Лао Чжань в Ян Моси разочаровался и уже стал жалеть о том, что когда-то решил сделать его своим девятым учеником. Мало ли что движет людьми, которые хотят принять веру, тот же Ян Моси сделал это просто ради работы. Но, получив работу, он плевать хотел и на Господа, и на Лао Чжаня, поэтому у последнего стало появляться ощущение, что его одурачили. И ладно если бы просто одурачили, ведь такое случалось и раньше, но теперь Лао Чжаню приходилось считаться со своим возрастом. Пока он был молод, он еще мог успеть набрать других учеников, однако теперь, когда ему уже исполнилось семьдесят, Лао Чжаню было жаль потраченного впустую времени. Целых два месяца по вечерам он распинался перед Ян Моси, а тот хоть бы хны. Поэтому теперь Лао Чжань не хотел вникать в проблемы Ян Моси и уж тем более хлопотать за него еще раз. В то же время он посчитал, что парню необходимо столкнуться с трудностями самому, чтобы он испытал свою волю. Кто знает, может, это поможет ему ступить на путь истинный. Господь тоже говорил о том, что человек должен подвергаться испытаниям. Но у Ян Моси для таких испытаний кишка была тонка. И дело тут не в том, что у него начисто отсутствовала воля, просто, как и у Лао Чжаня, у него не было времени. День без работы означал день без пропитания, а откуда на голодный желудок у него нашлись бы силы, чтобы верить в Господа? Поэтому, не получив от Лао Чжаня никакой помощи, Ян Моси взял и ушел от него.

Расставшись с Лао Чжанем, Ян Моси где только мог стал устраиваться поденщиком. Поначалу у него была мысль перебраться в Кайфэн, но теперь он смотрел на это предприятие иначе. Пока он не прошел через красильню Лао Цзяна и бамбуковую артель Лао Лу, у него еще была смелость направиться в неведомые края, но после всех этих перипетий такая перспектива его уже пугала, поэтому он решил задержаться в Яньцзине и до поры до времени попытать счастья здесь. Сначала он устроился грузчиком на городской товарный склад. Рассчитывались там сразу, но через полмесяца из-за неравномерного товаропотока ему пришлось оттуда уйти. Тогда он вспомнил свой опыт работы в красильне и стал разносить воду по уличным лавкам. Если он был востребован, еда у него появлялась, а если нет — ему приходилось голодать. Ночевать он по-прежнему приходил на товарный склад. И пусть в животе у него иногда и урчало, зато он обрел свободу. Ему больше не приходилось слушать наставления, поэтому он мог спать в свое удовольствие. Но едва у него появилась такая возможность, сон как рукой сняло. Напротив склада, где ночевал Ян Моси, стояла соевая лавка семейства Дуаней. Иногда Ян Моси поднимался среди ночи и все смотрел на ее раскачивающиеся на ветру фонари с иероглифами «Дуань» и «Соя». Поскольку Ян Моси не удалось поладить с Лао Чжанем, он мог запросто вернуть себе свое старое имя и снова зваться Ян Байшунем. Но тем, кому требовались его услуги в качестве носильщика воды, было совершенно без разницы, какое у него имя. А раз так, то зачем его было менять? Тем более что в свое время Лао Чжань так серьезно подошел к выбору его нового имени. В этом смысле Ян Моси было далеко до Лао Чжаня. К тому же все местные знали лишь его новое имя и окликали соответственно: «Моси, воды принеси!» Не будет же он каждому объяснять, что на самом деле его зовут не Ян Моси, а Ян Байшунь. Тут же, вспомнив про библейского Моисея, что вывел израильтян из Египта, Ян Моси прыснул со смеху, он никак не ожидал, что докатится до такого положения. Так, перебиваясь с риса на воду, он и не заметил, как подошел конец года.

В Яньцзине каждый раз в это время устраивали праздничные гуляния. Хотя гуляния на самом деле приходились на Праздник фонарей, который отмечали на пятнадцатый день после наступления Нового года, тем не менее все привыкли говорить «в конце года». В городе на улице Дунцзе жил некий Лао Фэн, который охотился на зайцев. Он ходил с самопалом в горы добывать зайцев, а потом шел на людный перекресток торговать копченой зайчатиной. Этот Лао Фэн уродился с заячьей губой. Кроме того, что он промышлял зайчатиной, он очень любил устраивать веселья. Поэтому каждый раз, когда в конце года в городе устраивались праздничные гуляния, все хлопоты по их организации ложились именно на него. Ежегодно он собирал больше сотни человек, которые наряжались в яркие костюмы, раскрашивали лица гримом, вставали на ходули и под звуки гонгов и барабанов вели карнавальное шествие через весь город. Ремесленники всех мастей в эти дни принимали совсем иной облик: кто-то превращался в мифических или древних героев, например в Гун-гуна[54], Гоу-луна[55], в Чи-ю[56], Чжу-жуна[57], в Вэнь-вана[58], Чжоу-вана[59], в Да Цзи[60]… Другие наряжались в вымышленных персонажей типа Сунь Укуна[61], Чжу Бацзе[62], Ша Уцзина[63], Чанъэ[64], Янь-вана[65] и подчиненных ему стражников-бесов. Были там и любители опер, переодетые на манер героев разных амплуа, включающих мужские и женские роли, кроме того, там были «разрисованные лица», «комики» и «престарелые герои». Обычно праздник продолжался семь дней — с тринадцатого по двадцатое число по лунному календарю. В грядущий Праздник фонарей Лао Фэн снова собирался поставить весь город на уши. Однако в этом году ситуация складывалась несколько иная. Например, когда начальником Яньцзиня был Лао Ху, того вообще не интересовало, что происходит в городе. Будучи заядлым плотником, он с головой уходил в любимое дело и оставался в стороне от праздника. Потом место начальника занял Сяо Хань. Он успел просидеть на своей должности лишь полгода, после чего был разжалован главой провинции Лао Фэем, но праздник он застал. Сяо Хань любил, чтобы все было чинно-благородно, как, например, его выступление с речью перед внимательной аудиторией. Поэтому устроенные горожанами бесчинства он воспринимал не иначе как хаос. Едва на чистых улицах начало твориться черт знает что, Сяо Хань, чтобы не наглотаться пыли, прикрыл нос платочком и заметил: «Если хотите понять, что такое простонародье, то вот оно перед вами, собственной персоной». Тогда же он еще больше озадачился необходимостью обустройства школ. У нового начальника Яньцзиня, Лао Ши, отношение к народным гуляниям было совсем другим, нежели у Лао Ху или Сяо Ханя. Он не то чтобы любил беспорядки, но беспорядки беспорядкам — разница. Разумеется, он был против бесчинств в обычной жизни, но карнавальные шествия он воспринимал не как хаос, а наоборот, как идеальный порядок. Кстати, именно поэтому ему так нравились сценические постановки. Разумеется, народные гуляния от них отличались: если в театре играло лишь несколько актеров, то в народных гуляниях количество актеров переваливало за сотню. И тут уже речь стоит вести не про порядок. Если весь народ преображается и никто не остается в стороне от карнавала, то можно сказать, что в Поднебесной царит мир и согласие. Когда подошло время праздника, Лао Ши распорядился, чтобы начиная с тринадцатого числа лунного месяца его кресло установили прямо на мосту через реку Цзиньхэ, и теперь, облачившись в добротное пальто с лисьим мехом, он взирал оттуда на праздничные пляски горожан. В театре, что был устроен в церкви Лао Чжаня, продолжали показывать усийскую оперу, но Лао Ши на время ее забросил, посвятив себя новому развлечению. Народ, заметив такое внимание со стороны начальника уезда, тоже поменял свое отношение к празднику: теперь каждый день, едва начинало светать, город наполнялся звуками гонгов и барабанов, по обоим берегам реки начинались карнавальные пляски, а среди зрителей яблоку негде было упасть. К вечеру тут запросто можно было насобирать три корзины потерянных в толпе башмаков. В этот первый по лунному календарю месяц, когда на улице, казалось бы, еще стояли холода, Лао Фэн со своими ряжеными устроил в городе настоящую весну. Народ на карнавале резвился до седьмого пота. Даже Лао Ши, который день-деньской просто сидел на мосту в своем кресле, не чувствовал ни холода, ни голода. Вместо того чтобы во время обеда возвратиться в управу и отдохнуть, он довольствовался горячими пирожками, которые готовили тут же на празднике. Но на третий день гуляний случилось одно происшествие. Причем началось-то все, можно сказать, на пустом месте — заболел хозяин мелочной лавки, Лао Дэн, который исполнял роль Ямараджи[66]. Лао Дэн держал магазин с мелочными товарами под названием «Лучший среди лучших», его дочь звали Дэн Сючжи, но для домашних она была просто Эрню. В прошлом году из-за того, что в разговоре она перепутала ухо с мочкой, расстроилась свадьба ее однокашницы Цинь Маньцин с Ли Цзиньлуном. Пришлось Цинь Маньцин выходить замуж за старшего брата Ян Моси, Ян Байе. И вот у этого Лао Дэна, который еще вчера был здоров как бык, сегодня утром так сильно скрутило живот, что он буквально загибался от боли. Сначала он решил, что во всем виноваты глисты, и позвал традиционного врачевателя Лао Чу. Лао Чу пощупал его живот и заключил, что дело не в глистах, а в переплетении кишок. А на свете нет ничего более страшного, чем какое бы то ни было переплетение, в общем, дело дрянь. Врач выписал ему снадобье, которое могло либо благополучно расправить кишки, либо отправить пациента на тот свет. Тут от очередного приступа Лао Дэн потерял сознание, а его родные стали плакать и причитать. Когда на улице собрались все участники карнавала, распорядитель Лао Фэн вдруг узнал про болезнь Лао Дэна. Эта новость свела его с ума. Но только беспокоился он не из-за Лао Дэна, который был на грани жизни и смерти, а из-за того, что, оставшись без Ямараджи, они не могли начинать карнавал. Казалось бы, на что могло повлиять отсутствие всего одного человека при таком количестве участников? Но Лао Фэну это казалось настоящей трагедией. Он считал, что одинаково важна каждая из ста ролей, и что ни одну из них нельзя взять и убрать, поскольку одно выпавшее звено тут же разрушает всю цепочку представления. К примеру, если выпадал Ямараджа, тут же оставались не у дел черти, над которыми он должен был устраивать судилище. А если так, то из царства мертвых следовало убрать и всех остальных, поскольку те оставались без своего владыки. Ну а если упразднить и царство мертвых, и царство живых, оставив лишь героев легенд и опер, то вряд ли им окажется под силу управление всем миропорядком. Поэтому Лао Фэн отдал распоряжение временно прекратить действо, а сам принялся за срочные поиски нового Ямараджи. Но только как его найдешь на скорую-то руку? К кому он только не обращался: и к мастеру бамбуковых изделий Лао Вану, и к башмачнику Лао Чжао, и к изготовителю уксуса Лао Ли, и к продавцу груш Лао Ма. Все они не то чтобы не годились на эту роль и не могли появиться на подмостках, просто они или в принципе не любили народных гуляний, как смотавшийся в Таншань Сяо Хань, или переживали, что участие в карнавале не лучшим образом скажется на их торговле. Поиски Ямараджи продолжались целое утро, праздник из-за этого задерживался, и Лао Фэн уже совсем сбился с ног. Но ладно бы переживал лишь один Лао Фэн, вместе с ним всей этой ситуацией обеспокоился начальник уезда Лао Ши, который в полном непонимании ожидал представления в своем кресле на мосту. Он отправил посыльного разузнать причину задержки, а также передать Лао Фэну следующее: «Пусть Ямараджа и пропал, представление все равно нужно начинать, да побыстрее, чтобы народ не ждал». Он также добавил, что поиски Ямараджи можно продолжить и во время карнавала. Однако Лао Фэн никак не мог согласиться на такие условия. Временно отложив поиски актера, он поспешил на мост, чтобы лично доложить Лао Ши всю серьезность сложившейся ситуации. В итоге Лао Ши отделался шуткой:

— Я в жизни своей никогда не торопился, а тут единственный раз попробовал, и то невпопад. Так будь же по-твоему, раз тут столько препон, придется ждать, пока не найдется Ямараджа.

Получив такой ответ, Лао Фэн спустился с моста и снова бросился на поиски. Он сбегал и к кузнецу Лао Линю, и к повару Лао Вэю, но никто не соглашался идти в актеры. Как просто пойти развлечься — так это пожалуйста, а как самим сыграть на сцене — так дураков нет. Чем дальше паниковал Лао Фэн, тем более безвыходным казалось ему положение. И вдруг в этот критический момент взгляд Лао Фэна выхватил из огромной толпы гуляющих Ян Моси. Пребывая в ожидании начала карнавала, тот, вытянув шею, пялился на окружающих. Лао Фэн отметил, что по внешним данным этот парень вполне мог сгодиться, к тому же время близилось к полудню. Наконец, решив, что на безрыбье и рак рыба, Лао Фэн вытащил Ян Моси к себе и предложил нарядиться в Ямараджу. Вообще-то надо сказать, что Ян Моси любил шумные сборища. Когда-то его кумиром был похоронный крикун Ло Чанли из деревни Лоцзячжуан. Этот человек своим голосом мог управлять какой угодно толпой и командовать парадом ничуть не хуже Лао Фэна, который отвечал за уличные гуляния. Когда Ян Моси еще жил в деревне, ему тоже приходилось выступать на местных праздниках. Однако неурядицы с наставниками, среди которых побывали и продавец доуфу Лао Ян, и забойщик Лао Цзэн, и хозяин красильни Лао Цзян, и священник Лао Чжань, и хозяин бамбуковой артели Лао Лу, пока он не остался один, сказались на его характере. Его страсть к развлечениям истерлась, словно попала под жернов, иначе говоря, он совсем забыл, что мир может сиять яркими красками. И только расставшись со всеми своими наставниками и обретя личную свободу, Ян Моси смог присоединиться к карнавалу и уже четыре дня отрывался по полной. Однако, с головой окунувшись в праздник, он забросил свою работу и теперь остался совсем без еды, так что живот его уже давно урчал от голода. Поэтому в первый момент, когда к нему обратились с конкретным предложением, он ободрился, но поразмыслив, струхнул и засомневался:

— А я справлюсь?

Лао Фэн нетерпеливо спросил:

— Ты раньше где-нибудь выступал?

— Выступать-то выступал, но то было в деревне и без такого размаха.

Лао Фэн презрительно сплюнул и сказал:

— Да от тебя ничего особого и не требуется, выйдешь просто для массовки.

С этими словами он потащил Ян Моси в ритуальную лавку Лао Юя, чтобы тот его загримировал и переодел в костюм Ямараджи. Пока Ян Моси разрисовывали лицо, он весь дрожал и обливался холодным потом. Рядом кипятился Лао Фэн:

— Тебя ведь не убивают, чего ты трусишь? Глянь-ка, только тебя раскрасили, и тут же все размазалось.

Ян Моси оправдывался:

— Дядюшка, это я не от страха, это меня от слабости пот прошибает. Я уже который день без еды хожу голодный.

Тогда Лао Фэн по-хозяйски взял у Лао Юя несколько лепешек и накормил Ян Моси. Ян Моси навернул лепешек, напился воды, привязал к ногам ходули и присоединился к карнавальному действу. Поначалу он был скован и дрожал как осиновый лист. Но то уже была дрожь иного рода. Поначалу он и шагал не в такт, и падал, вызывая взрывы хохота, но постепенно он все больше и больше приободрялся. Несколько лепешек возродили в нем силы, и вскоре под звуки гонгов и барабанов он стал выписывать какие-то кренделя, и не только кренделя, но даже и какие-то оригинальные па. Из трех сыновей семейства Янов Ян Моси, он же Ян Байшунь, выглядел наиболее представительно, что называется, выдался и ростом, и лицом. Пока он неприметно варился в своем соку, никто на него и внимания не обращал, зато сейчас, загримированный, облаченный в костюм, он явил окружающим все свои таланты. Предыдущие дни роль Ямараджи исполнял хозяин мелочной лавки Лао Дэн, каждый новый выход которого производил все более удручающее впечатление, и в конце концов Ямараджу стали воспринимать как запаршивевшего старикашку. Но теперь, когда в Ямараджу нарядился Ян Моси, владыка загробного царства преобразился, превратившись в простодушного, озорного, робкого и одновременно смелого юношу. Подвижный и гибкий, с выразительной мимикой, он больше походил не на Ямараджу, а на красавчика Пань Аня[67]. Да и сам Ян Моси снова превратился в прежнего Ян Байшуня. Особенно здорово смотрелся его трюк с лицом, который он в свое время показывал на праздниках в деревне. Оказалось, что здесь, в городе, этого трюка не знали. А заключался он в том, что, шагая на ходулях, он закрывал руками свое лицо, а потом начинал понемногу его открывать, являя зрителям какую-нибудь гримасу. Сам Ян Моси, исполняя этот трюк, не придавал ему большого значения, зато неискушенная публика хором выкрикивала возгласы одобрения. Распорядитель праздника Лао Фэн сначала не лелеял никаких надежд относительно Ян Моси, он привлек его, просто чтобы спасти положение, при этом еще и переживал, как бы Ян Моси на своих ходулях никого не покалечил. Если бы покалечился только он, это еще ладно, но вот если бы он покалечил других, то это была бы уже проблема, причем большая. Но кто бы мог подумать, что этот парень не только прекрасно вольется в общее действо, но еще и поменяет отношение зрителей к Ямарадже! Едва закончилось представление, Лао Фэн с сияющим лицом потащил Ян Моси к себе на разговор. Сначала он думал привлечь Ян Моси лишь на один день, после чего заняться поиском более подходящего Ямараджи. А тут оказалось, что никого другого искать было не нужно, поскольку прежний Ямараджа, хозяин мелочной лавки Лао Дэн, уже поправился. Вопреки диагнозу Лао Чу, живот у Лао Дэна разболелся не из-за того, что у него переплелись кишки, а из-за обычных глистов. Снадобье, что прописал Лао Чу, хоть и не выправило Лао Дэну кишок, зато выпроводило глистов, так что по счастливому стечению обстоятельств он поправился. Но теперь Лао Дэн более не интересовал Лао Фэна, который упросил Ян Моси побыть в роли Ямараджи еще четыре дня. За это он ежедневно жаловал ему не только лепешки с обедом и ужином, но прибавил к этому еще и чашку острого супа с овощами. Более того, на следующий год он также решил взять на роль Ямараджи именно его.

Но все хорошее когда-нибудь заканчивается. Прошло двадцать первое число по лунному календарю, и пестрый шумный праздник завершился. Еще вчера берега реки Цзиньхэ сотрясались от звуков гонгов и барабанов, а сегодня там остались лишь стоптанные башмаки без своих хозяев. Исчезли без следа и сами актеры, распрощавшись со своими ролями, все вернулись к обыденной жизни и стали заниматься привычным ремеслом. Распорядитель праздника Лао Фэн пошел торговать копченой зайчатиной, Лао Ду, что играл Чжу-жуна, вернулся к портняжному делу, Лао Ю, что наряжался в Да Цзи, снова стал мастерить гробы, Лао Гао, что наряжался в Чжу Бацзе, — вытачивать жернова, ну а Ямараджа Ян Моси — разносить воду по уличным лавкам. И теперь, когда на улице рассветало, у реки Цзиньхэ, как и прежде, можно было услышать зазывные крики Лао Не, который на своем коромысле разносил соевое молоко.

Двадцать второго числа по лунному календарю Ян Моси носил воду на зерновой склад Лао Ляня под названием «Процветание», что располагался на улице Дунцзе. Это был тот самый склад, хозяин которого в свое время судился с семейством учителя частной школы, Лао Ваном. Но суд как начался, так и закончился: Лао Лянь не успел сгноить отца Лао Вана, поскольку того успела сгноить судебная тяжба. Прошло еще десять с лишним лет, Лао Лянь тоже помер, а вместо него хозяином зернового склада стал Сяо Лянь. Тот, как запасливый хозяин, кроме одного чана с водой на кухне держал еще четыре чана с водой на самом складе. А поскольку для перевозки зерна он пользовался тягловым скотом, то, чтобы напоить пять-шесть мулов и лошадей, в загоне на заднем дворе он держал еще три чана с водой. Итого выходило восемь чанов. Чтобы наполнить один чан, требовалось семь ведер, соответственно, для восьми чанов таких ведер требовалось пятьдесят шесть. В этом смысле для носильщика воды это была настоящая находка. В обязанности носильщика входило не только приносить воду; прежде чем наполнить чаны свежей водой, следовало сперва вылить из них остатки старой, плеснуть туда чистой водицы и как следует прочистить специальным веничком. Поэтому Ян Моси сначала подготовил все восемь чанов, а потом уже начал носить воду. От колодца на улице Дунцзе дом Ляня находился в двух ли ходьбы. До полудня Ян Моси успел наполнить лишь четыре чана, за это время он устал так, что пот с него лил ручьем. Но, как говорится, если есть работа, на усталость не жалуются. Устают, когда работу ищут, а она не находится. Ян Моси даже некогда было перекусить; сделав у колодца небольшую передышку, он встал, чтобы отправиться с полными ведрами в обратный путь. Перекинув коромысло, он пошел по улице, и вдруг его окликнули:

— Эй ты, а ну постой!

Ян Моси обернулся и увидал рассыльного Лао Чао из городской управы. Лао Чао исполнял срочные поручения и жил на улице Бэйцзе. Решив, что Лао Чао тоже потребовалась вода, Ян Моси его предупредил:

— Я только к вечеру освобожусь. Сначала доношу воду в дом Ляня, перекушу, а потом уж к вам.

— Мне вода не нужна, я к тебе по делу.

Надо сказать, что пока народ веселился у реки Цзиньхэ на Празднике фонарей, в городе объявился один грабитель, который воспользовался случаем и прямо средь бела дня нагрянул в шелковую лавку «Благость чудесного леса» на улице Наньцзе, хозяином которой был Лао Цзинь, и стащил оттуда тридцать серебряных юаней, а также набор женских украшений со шпилькой и брошью. Лао Цзинь обратился в суд, и Лао Ши тут же приступил к расследованию. Услыхав от Лао Чао, что тот ищет его «по делу», Ян Моси подумал, что начальник Лао Ши подозревает в краже его, поэтому тут же стал оправдываться:

— Дядюшка, в том, что случилось на улице Наньцзе, я никак не виноват. Я обычный носильщик, у меня кишка тонка, чтобы заниматься кражами. — Сделав паузу, он добавил: — К тому же все это время я пропадал на карнавале, вы и сами это видели.

Тогда Лао Чао, потрясая наручниками, сказал:

— Да я как раз и ищу тебя из-за того карнавала.

Глянув на наручники, перепуганный Ян Моси уронил ведра на землю. Но Лао Чао только рассмеялся и стал подробно объяснять, зачем именно он понадобился. Кража в шелковой лавке оказалась ни при чем, просто Ян Моси приглянулся начальнику уезда Лао Ши. Кроме того, что Лао Ши любил оперу, он также любил заниматься огородом. Но огород он содержал вовсе не ради овощей. Подобно Лю Бэю[68], он таким образом демонстрировал, что готов огородничеством взращивать скромность. И хотя для начальника уезда взращивание скромности было совершенно излишним, Лао Ши придавал этому большое значение, так что остальным приходилось с этим смириться. На заднем дворе городской управы имелся небольшой клочок земли. При Лао Ху там складировали древесину, а при Сяо Хане там все заросло сорняками. Лао Ши, заступив на пост, попросил вспахать здесь землю, чтобы у него появилось место, где бы он тоже мог взращивать скромность. Лао Ши занимался своим огородом исключительно для вида: в свободную минутку, сложив руки за спину, он просто прохаживался здесь между грядками, поэтому ему требовался человек, который бы ухаживал за огородом. Раньше этим занимался его двоюродный дядя из провинции Фуцзянь. Лао Ши рано остался без отца, в трудную минуту их обнищавшую семью поддержала семья его двоюродного дяди. Поэтому, став начальником уезда, Лао Ши позвал к себе дядю ухаживать за огородом. Но кто же знал, что тому эта работа окажется не по душе и он станет лезть в дела управления? Он считал, что раз Лао Ши слушался его в детстве, то будет слушаться и сейчас. Глядя на то, что Лао Ши, вместо того чтобы заниматься делами, то и дело ходит слушать оперу, он за спиной называл его «бестолковым служакой». В то же время он стал предлагать людям свои услуги по разрешению судебных дел, иными словами, стал хлопотать за других. Создавалось впечатление, что начальник Яньцзиня не Лао Ши, а его двоюродный дядя. Помнится, когда к Лао Ши приходил священник Лао Чжань с просьбой вернуть церковь, Лао Ши выразил недовольство, что тот «вмешивается в дела управления», а теперь вместо Лао Чжаня в управление вмешивался его собственный двоюродный дядя. В результате огород пришел в упадок, что грозило Лао Ши невозможностью взращивать скромность, так что он уж и не знал, как быть. В самый канун Нового года дядюшка отличился очередной раз, взяв новую идею из театра. Он потребовал установить перед воротами городской управы огромный барабан, в который должны были бить все обиженные. Раньше Лао Ши терпеливо сносил все его причуды, но это было уже выше его сил, поэтому он с ним серьезно поговорил. Но кто же знал, что его надоедливый дядя окажется еще и недальновидным? Разобидевшись, он тут же бросил возложенные на него обязанности и был таков. А перед отъездом в Фуцзянь еще и высказался, мол, «глупость этого бездельника Ши меня нисколечко не волнует, а вот яньцзиньцев мне жаль». Лао Ши, узнав про это, только посмеялся. А поскольку этот родственник уже до чертиков ему надоел, останавливать его он не стал. Между тем, наслаждаясь карнавалом в честь Праздника фонарей, Лао Ши среди его участников выделил переодетого в Ямараджу Ян Моси. Разузнав, что этот парень в обычные дни работает носильщиком воды и что ему даже негде жить, Лао Ши решил пригласить его к себе заниматься огородом. Его выбор пал на Ян Моси вовсе не потому, что вокруг не было других кандидатов на это место. Просто Лао Ши держал свой огород не ради овощей, а для того, чтобы взращивать скромность. В этом смысле присутствие Ямараджи придавало бы его огороду определенный колорит. Услыхав такое предложение, Ян Моси на какое-то время впал в ступор. Лао Чао его реакция не удивила. Он подошел к парню и, ущипнув за ухо, отчитал:

— Едрить твою мать, ты, темнота, очнись уже! И с чего это тебе такое счастье привалило? Одним махом раз — и из грязи в князи!

Помнится, младший брат Ян Моси, Ян Байли, очень уж мечтал после обучения в «новой школе» попасть в уездную управу, но у него это не вышло. Кто бы мог подумать, что Ян Моси по воле случая выступит на карнавале и в обход «новой школы» сам овладеет заветным желанием брата! И пусть ему предлагали просто ухаживать за огородом, это было вполне достойным занятием. Теперь ему больше не придется таскать воду, мытарствовать и жить впроголодь. Ухаживать за огородом при городской управе было гораздо приятнее, чем работать в деревенских огородах. На уроках в частной школе Лао Вана Ян Моси часто слышал такую фразу: «Знание предмета оттачивается трудолюбием, безделье сводит все знания к нулю»[69]. Но кто бы мог подумать, что Ян Моси возьмет и уже «в двадцать лет обретет самостоятельность»[70], причем без всяких затрат на учебу! Ему не понадобилось никакого трудолюбия, он добился всего благодаря выступлению на Празднике фонарей. Подумав об этом, Ян Моси невольно покачал головой и вздохнул: «Раньше я рассчитывал на помощь человека или Господа, а тут все решил какой-то карнавал».

11

За одной удачей повалили другие. Поработав на огороде уездной управы три месяца, Ян Моси обзавелся в городе семьей.

На улице Наньцзе города Яньцзиня находилась «Хлопковая лавка Цзяна». Здесь занимались как очисткой хлопка, так и его скатыванием в шарики. Помимо этого, из семян хлопка выжимали масло, которое тут же в кувшинчиках выставлялось на продажу. А еще тут можно было обменять старый хлопок на новый. Хозяина хлопковой лавки звали Лао Цзян. У Лао Цзяна было трое сыновей: старший Цзян Лун, средний Цзян Ху и младший Цзян Гоу. Все их семейство уже долгие годы катало хлопок, поэтому волосы и брови всех без исключения домочадцев содержали в себе хлопковые волокна и очески. Так что если на улице встречался человек с волосами, припорошенными белыми катышками, можно было наверняка предположить, что это кто-то из семейства Лао Цзяна с улицы Наньцзе. Когда еще никто из братьев не женился, старший Цзян Лун и младший Цзян Гоу всегда держались вместе, а средний Цзян Ху, молчаливый по природе, был сам себе на уме и держался особняком. Лет пять тому назад, переженившись один за другим, все братья перестали ладить друг с другом. Лично между ними никаких распрей не было, конфликтовали их жены. Лао Цзян вел свое хозяйство вкупе с тремя сыновьями, поэтому доходы распределялись сообразно затраченным усилиям каждой из сторон. Кому-то доставалась работа полегче, кому-то потяжелее, и это стало поводом для постоянных ссор среди невесток. Со временем и среди братьев возникло отчуждение. А если возникает отчуждение, сразу кажется, что все вокруг делают что-то не так. Когда у людей общее дело, вникать в него должны все, а тут каждый друг на друга стал коситься. И хотя появившееся отчуждение не влияло на бизнес «Хлопковой лавки Цзяна», жизнь семейства, в котором теперь насчитывалось больше десяти человек, превратилась в полную неразбериху. Как-то раз в шестой день пятого лунного месяца в их доме подрались курица и собака, и собака курицу загрызла. Лао Цзян, дав собаке пару пинков, отнес курицу на кухню и попросил жену пустить ее на куриный бульон. Промышлявшее хлопком семейство в обычные дни питалось более чем скромно, а тут к обеду на столе вдруг появилось мясо. Лао Цзяну досталась куриная голова. Пока он ел, дети Цзян Луна и Цзян Гоу хлопали глазками в надежде, что им тоже что-нибудь перепадет. Поэтому Лао Цзян отломил от курицы ножки и вручил каждому из внуков. У среднего из сыновей, Цзян Ху, подрастала трехлетняя дочь Цяолин. Когда она прибежала с улицы на обед, для нее уже никаких ножек не осталось. Увидав, что у каждого из братьев зажато в руке по куриной ножке, Цяолин кинулась отбирать. Сыну Цзян Луна уже исполнилось пять лет, а сыну Цзян Гоу только два года. Не решившись приставать к старшему, Цяолин стала отбирать курицу у младшего. Тот громко заревел, но, вцепившись в ножку мертвой хваткой, делиться не желал. Тогда жена Цзян Ху, У Сянсян, залепила своей дочери подзатыльник и сказала:

— Ты должна есть только свое, зачем заришься на чужое?

Разумеется, она намекала на другое. Цяолин тоже подняла рев. Жена Цзян Гоу, увидав, что Цяолин хочет отобрать курицу у ее сына, про себя возмутилась, но сказать ничего не сказала. Но когда У Сянсян, пользуясь случаем, стала сводить старые счеты и прилюдно подняла руку на свою дочь, жена Цзян Гоу вспылила:

— При чем здесь курица? Ладно ребенок ничего не понимает, так еще и ты туда же?

В общем, женщины разругались. Одно дело потянуло за собой восемь других, при этом каким-то боком досталось и жене Цзян Луна, та тоже вмешалась в скандал, и в результате вся семья перессорилась. Лао Цзян поспешил к Лао Фэну с заячьей губой. Вернувшись с копченой зайчатиной, он отдал ее Цяолин, но У Сянсян тут же выхватила кусок из рук дочери и вышвырнула его за порог, к счастью тут же подхватившей его собаки. Скандал продолжался вплоть до самого вечера, в результате к работе они приступили позже, а от ужина и вовсе отказались. Уже перед сном Лао Цзян вызвал к себе Цзян Ху и, выбив о ножку стола трубку, сказал:

— Это моя вина. Передай своей жене, что просчитался я с курицей, у которой всего две ноги, отсюда весь сыр-бор.

Пока в доме весь день кипели страсти, Цзян Ху наблюдал за этим со стороны и в разговор не вмешивался, а тут он сказал:

— Отец, вы тут можете и дальше ссориться, а я этим уже сыт по горло, покоя хочется.

Лао Цзян удивился:

— Что ты хочешь сказать?

— Все в этой жизни когда-нибудь заканчивается. Я думаю съехать и жить отдельно.

Лао Цзян знал, что Цзян Ху пусть и молчалив, но втихаря вынашивает большие планы. Само по себе решение съехать и жить отдельно казалось нормальным, но то, что он привел его в действие из-за куриной ножки, доказывало, что мысленно Цзян Ху уже давно откололся от отца, и курица здесь была совершенно ни при чем. Так что Лао Цзян тоже рассердился и уже на следующее утро вызвал шурина, который помог организовать отъезд Цзян Ху из родительского дома. У семейства Цзянов, помимо хлопковой лавки на улице Наньцзе, имелось также торговое помещение из трех комнат на улице Сицзе, оставленное в свое время отцом Лао Цзяна, который занимался изготовлением доуфу. Теперь это помещение для этих же целей сдавалось в аренду. Отколовшись от семьи, Цзян Ху перестал катать хлопковые шарики и, переехав на улицу Сицзе, забрал у арендаторов помещение, в котором занялся производством пампушек, тем более что печка там уже имелась. Он решил завязать с хлопковым ремеслом не только из-за переезда или из-за того, что само по себе катание шариков его угнетало, просто ему уже порядком надоело ходить с белесой от катышков головой. Для своей новой лавки он придумал название «Парные хлебцы Цзяна». Поселившись отдельно и выбрав совершенно другое ремесло, Цзян Ху окончательно разорвал связи с родителями и братьями. И хотя теперь его доходы поубавились, с появлением отдельного супружеского бизнеса жизнь стала намного спокойнее. С детства Цзян Ху отличался от своих братьев худобой. Пока он жил в отчем доме на улице Наньцзе, Цзян Лун и Цзян Гоу в один голос называли его халявщиком. Когда же, поселившись на улице Сицзе, он стал делать пампушки, уже через два месяца руки его окрепли, на них даже показались холмики мышц. Но его жена У Сянсян иногда между делом ворчала:

— Иди-ка ты по своей светлой дороге, а я пойду по своему узенькому мосточку. Покинув твоих, мы ведь не голодаем?

Но Цзян Ху быстро ее пресекал:

— Что за чушь ты мелешь? Лучше бы что-то дельное предложила.

По жизни всегда молчаливый Цзян Ху терпеть не мог слушать всякую чушь. Чушью он называл бесполезные разговоры о прошлом, а дельным — планы о будущем. Помимо изготовления пампушек, Цзян Ху вместе с двумя сотоварищами, Лао Бу и Лао Лаем, вместе ездили в провинцию Шаньси, где закупали лук для продажи. Этот дополнительный заработок был нужен Цзян Ху, чтобы перестроить доставшееся ему трехкомнатное помещение. Поскольку раньше оно сдавалось в аренду, временные хозяева, забыв про аккуратность, закоптили здесь все стены. Но ладно бы стены пострадали только от копоти, снизу они покрылись коркой от того, что на них выплескивали грязную воду, и теперь при ходьбе по дому от стен отваливались отсыревшие куски. Кровля тоже никуда не годилась, в дождь она тут же давала течь, а когда дождь прекращался, с потолка еще полдня продолжало капать. Помимо ремонта Цзян Ху планировал сделать боковую пристройку. Собственно, ремонт и строительство как раз и относились к дельным планам. Покупка и перепродажа лука считались занятием не из легких, это было гораздо тяжелее, чем сидеть дома и делать пампушки. Но это затратное по времени дело, по сравнению с продажей пампушек, приносило гораздо больше прибыли. Поработав год и сложив доходы от этих двух занятий, Цзян Ху смог справить ремонт, а также пристроить к дому новую комнату. Однако торговля луком переросла у Цзян Ху в настоящую страсть. И пусть он занимался этим не постоянно, едва ему предоставлялся случай, он тотчас устремлялся в Шаньси вслед за Лао Бу и Лао Лаем. Если с родственниками он никогда не находил общего языка, то в компании с новыми друзьями ему всегда было приятно. Таким образом, походы за луком стали для него не только доходным делом, но еще и приятным времяпрепровождением.

Как-то раз в конце позапрошлого года Цзян Ху снова отправился вместе с Лао Бу и Лао Лаем за луком. Трое мужчин снарядили три запряженные ослами повозки и, коротая путь за разговорами, через семь дней добрались до Тайюаня. В Тайюане рос лук под названием «куриная ножка»[71]. Причем по размеру эта «куриная ножка» вполне тянула на свиную голяшку. А когда этот лук разжевываешь, он ударял в нос так, что мама не горюй. Ядреный на вкус, он совсем не отдавал горечью, поэтому этот лук был нарасхват. Приятели нагрузили луком все три телеги и, даже не передохнув в Тайюане, поспешили обратно, желая поспеть в Яньцзинь к двадцать третьему числу последнего месяца на ярмарку. Где-то продвигаясь быстрее, где-то медленнее, после трех дней пути они наконец подошли к уезду Циньюань. И тут погода переменилась, подул северный ветер, закрутила метель с мокрым снегом. Ветер в провинции Шаньси оказался холодным и резким, а тут он еще и хлестал по лицам путников снегом. И ладно бы мучились только люди, но с ними были еще и ослы: взмыленные от тяжелой ноши, они так тряслись от холода, что хозяева распереживались. Добравшись до Циньюаня, трое приятелей посмотрели на небо: хотя до захода солнца оставалось еще часа четыре, они приняли решение остановиться и переночевать. Отыскав постоялый двор, они загнали своих ослов в стойло, накормили, тут же разведя огонь, обогрели, а потом отправились на улицу в поисках какой-нибудь забегаловки. Им хотелось поесть чего-нибудь горяченького, чтобы согреться. Но, заглядывая в харчевни, они тут же из них уходили: то помещение им казалось холодным, то цена слишком завышенной. Наконец они набрели на заведение в самом западном околотке города, где готовили суп с потрохами. Эта маленькая харчевня показалась им вполне опрятной и сносной по ценам. Суп тут варили прямо при посетителях, что создавало особый уют, а поскольку за окнами уже совсем стемнело, приятели решили остаться здесь. Но, учитывая, что непогода задержала в Циньюане всех проходящих мимо торговцев, это заведение, очень кстати стоявшее у дороги, теперь было битком набито посетителями. К счастью, одна компания как раз освободила столик, и Цзян Ху с товарищами тут же присели на освободившиеся места. Они заказали три тарелки супа с потрохами и тридцать лепешек в придачу. Клиентов в харчевне всегда было много, поэтому лепешки тут готовили впрок и приносили сразу, а вот суп, который варили по требованию, приходилось ждать. Суп подавали в кастрюльке, из которой можно было бесплатно подливать добавку, так что съедать свои десять лепешек никто не спешил, все оставляли их к супу. Спустя часа два суп наконец принесли, и мужчины целиком отдались своей трапезе. Пока они ели, занавеска отогнулась, и внутрь зашла еще одна компания из двух мужчин и женщины. Не заметив свободных мест, они присели на лавку, что стояла напротив стола, где ужинал Цзян Ху со своими друзьями. Они тоже заказали три тарелки супа и тридцать лепешек. По их разговору можно было определить, что мужчины говорили с шаньдунским акцентом, а женщина — с шаньсийским. Судя по отдельным фразам, скорее всего, они занимались перепродажей ослов. Ожидая заказ, они стали меж собой перешучиваться. По всему складывалось ощущение, что их спутница не была ничьей женой, а скорее напоминала их временную сожительницу. В пользу этого говорило и то, что флиртовала она не с кем-то одним, а с двумя сразу. Ничего удивительного в этом не было, так что Цзян Ху, увлекшись супом, не сильно обращал на них внимание, а вот Лао Бу, который вечно совал свой нос куда не надо, без конца пялился на эту женщину. И ладно бы только пялился, так нет же, нагнувшись к Лао Лаю, он что-то шепнул в ее адрес и захихикал. Их перешептывания и смешки не понравились сидевшим напротив шаньдунцам, и те вспылили. Оба они были разной комплекции: один высокий, другой низкий, но как один крепкие. Тот, что был пониже, плюнул в сторону Лао Бу и Лао Лая и крепко по-шаньдунски выматерился: «Ща я вам устрою такой кабздец! Чего шепчетесь? Говорите уже, где там у вас чешется, отделаю — мало не покажется!» Лао Бу сразу прижух, не смея вякнуть, а вот Лао Лай, который что в Яньцзине, что за его пределами никого не боялся, за словом в карман не полез. Спор разгорался все сильнее, пока не подошел официант с тремя тарелками супа. Только было он хотел помирить стороны, как высокий шаньдунец отступил назад и, схватив тарелку с горячим, только что с пылу с жару супом, нацелился на Лао Лая. Лао Лай тоже отступил на шаг и, вооружившись скамейкой, приготовился к бою. Цзян Ху, почуяв неминуемую драку, перестал жевать лепешку и поднялся, чтобы утихомирить скандалистов. Понимая, что перед ним шаньдунец, он, дабы вызвать расположение, вместо привычного обращения «старик» назвал его «вторым братом», ведь в слове «старик» содержался намек на У Далана, в то время как под «вторым братом» подразумевался У Сун[72]:

— Второй брат, это моя вина, что эти двое тут распоясались. Что взять с чужаков, прими мои извинения за них.

Однако шаньдунец не отставал. Оценив тщедушное телосложение и слабый голос Цзян Ху, он решил над ним поиздеваться и заявил:

— Извинения, говоришь? Валяй! Назови ее мамочкой.

Сказав это, он показал на стоявшую рядом спутницу. Однако шаньдунец просчитался в отношении Цзян Ху и только подлил масла в огонь, не приняв извинений и продолжив ссору. Просьба назвать мамочкой потаскушку взбесила Цзян Ху. А взбешенный Цзян Ху представлял угрозу посерьезнее, чем взбешенный Лао Бу или Лао Лай. Оставив дальнейшие уговоры, он вышиб ногой чашку с супом из рук шаньдунца, схватил его за волосы и стал со всей дури колошматить об столешницу, разбив тому лицо в кровь. Тут уж перепугались все: и шаньдунец-коротышка, и их пассия из Шаньси, и Лао Бу с Лао Лаем, и все, кто сидел в харчевне. Никто не ожидал, что у этого хилого парня обнаружится столько силы и смелости. Но тут оказалось, что у окровавленного шаньдунца имелся при себе нож. В первую секунду, когда Цзян Ху застиг его врасплох, он даже не мог защититься, но очухавшись, он неожиданно выхватил из-за пояса нож и всадил его прямо в грудь Цзян Ху. Когда же нож вытащили из раны, из нее тут же, забрызгав стену, выплеснулась кровь. Лао Лай с Лао Бу, забыв обо всем, бросились к упавшему Цзян Ху. Пока они наконец поняли, что произошло, шаньдунцев вместе с их спутницей из Шаньси уже и след простыл. Лао Лай с Лао Бу хотели было кинуться в погоню, но на улице стояла непроглядная тьма, да и вьюга разгулялась не на шутку. Лежавший на полу Цзян Ху испустил тяжелый вздох и помер, под ним растеклась большая лужа крови. Прихватив с собой свидетелем хозяина харчевни, Лао Бу с Лао Лаем отправились в управу доложить о случившемся. Но убийца был неместным, к тому же никто не знал ни его имени, ни места проживания, а о том, что он из провинции Шаньдун, говорил лишь его акцент. Что до потаскушки из Шаньси, так у той и подавно дом был повсюду. Да и как поймать того, у кого есть ноги? Оказавшись в тупике, Лао Бу с Лао Лаем три дня провели в уезде Циньюань, после чего повезли труп Цзян Ху обратно в Яньцзинь. Меж собой товарищи договорились утаить истинную причину гибели Цзян Ху, а именно: не говорить, что несчастье произошло по их вине. Решили лишь сказать, что в Циньюане Цзян Ху вступил с одним мужиком в перебранку, после чего между ними завязалась драка, и тот его зарезал. Направляясь за луком в Шаньси, Цзян Ху был живым и невредимым, а теперь возвращался лишь его труп. Жена Цзян Ху, У Сянсян, прижав к себе ребенка, несколько раз закатывала истерику и падала в обморок. Расклеенные перед праздником красные надписи на их дверях сменились на белую траурную бумагу для сжигания.

После смерти Цзян Ху У Сянсян осталась вдовой и продолжила вести хозяйство одна. Пусть Цзян Ху и слыл молчуном, но пока он жил, в их лавке всегда было оживленно. Теперь же их дом в одночасье стал холодным и опустевшим. Что до семейства Цзянов, то, потеряв сына, невестку они перестали считать за свою родственницу. И Лао Цзян, и его сыновья, Цзян Лун с Цзян Гоу, думали, что У Сянсян снова выйдет замуж. Они жалели о смерти Цзян Ху, но вот повторное замужество У Сянсян было бы им только на руку. Ведь тогда они вернули бы себе перестроенную Цзян Ху лавку. У Сянсян сначала тоже хотела выйти замуж, в конце концов она была еще молода, но не так-то просто найти подходящую кандидатуру, если у тебя уже есть ребенок. В то же время она поняла, что семейство Цзянов спит и видит, чтобы она обзавелась семьей, надеясь отобрать у нее лавку. Поэтому назло всем она продолжала вдовствовать и стряпать свои пампушки на улице Сицзе. Когда люди что-то делают назло, то забывают, что, желая досадить другим, они начинают заниматься самовредительством. Прошел уже целый год, но со стороны У Сянсян не наблюдалось никаких подвижек. Лао Цзян относился к этому спокойно: пусть У Сянсян от них откололась, но свою внучку, Цяолин, он забыть не мог. А вот Цзян Луну и Цзян Гоу лавка У Сянсян не давала покоя, поэтому если поначалу они бездействовали, то теперь решили сообща выдворить невестку из лавки. Однако о том, чтобы выдворить ее в открытую, речи не шло. Они придумали в конце каждого месяца, после полуночи, когда в темную безлунную ночь весь город погружается в сон, устраивать вылазки на улицу Сицзе, забираться на крышу лавки и, топая ногами, пугать У Сянсян. Сначала братья занимались этим вдвоем, но потом установили помесячное дежурство, чтобы выполнять свою миссию без ущерба для себя. Однако они недооценили У Сянсян. Не додумайся они до такого, У Сянсян, возможно, бы вышла замуж и перешла жить в другую семью. Но теперь она стала думать только о том, как бы ей сохранить лавку и переименовать ее в «Парные хлебцы У». Чтобы не трястись по ночам от страха, она решила найти мужа, который бы переехал под ее крышу. Однако подходящего кандидата все как-то не находилось. Но разве встретишь всё вместе: и приятную наружность и золотой характер? Найти что-то одно труда не составит, а вот все сразу — еще поискать надобно. Если найдется человек с достойным характером, но с внешностью хлюпика, никто его серьезно воспринимать не будет. Опять же если попадется какой-нибудь упрямец, то У Сянсян вряд ли сможет с ним справиться, и тогда лавку вместо семейства Цзяна приберет к рукам новоиспеченный муж. Подходящий человек уже было и нашелся — некий Цзюй из деревни Цзюйцзячжуан. У него как раз умерла жена, он легко сходился с людьми, был горластым, в общем, мог и семью защитить, и У Сянсян послушать. Но с ним осталось трое детей, так что, не говоря уже о других сложностях семейного быта, тут нужно было прокормить три чужих рта. Поэтому У Сянсян колебалась. Вздыхая, она думала про себя: «В этой жизни сложнее всего съесть — дерьмо, а сложнее всего найти — человека». Так что этот нерешенный вопрос оставался висеть в воздухе и пребывал в таком состоянии уже больше года. У Сянсян все это очень мучило, но спустя год с лишним ей подвернулся Ян Моси.

Ян Моси уже четыре месяца огородничал в городской управе. Раньше ему никогда не приходилось выращивать овощи, но как бы то ни было, а детство он провел в деревне Янцзячжуан; как говорится, свинины хоть и не ел, но свиней видел. Когда наступил второй лунный месяц, возвестивший начало весны, земля оттаяла, и Ян Моси на заднем дворе городской управы принялся унавоживать для Лао Ши его клочок земли. Удобрив землю, он ее перекопал. Никакого скота в управе не держали, поэтому Ян Моси работал самой обычной лопатой. Вслед за этим он разровнял огород граблями и стал его засевать. По просьбе начальника уезда он посадил баклажаны, фасоль, морковь, шпинат, перец, лук, чеснок, мяту… В углах огорода он воткнул семена люффы и тыквы. Затем пришла пора поливать всходы. А как проклюнулись всходы, полез и сорняк, который требовалось вырывать. Потом землю пришлось рыхлить. В общем, через три месяца Ян Моси пришел к выводу, что заниматься огородом на приусадебном участке отнюдь не легче, чем таскать воду по уличным лавкам. Раньше он работал, только когда его просили, поэтому в свободное время он мог передохнуть, а на огороде у него с утра до вечера дел не убавлялось. Но усталость усталостью, зато душой он освободился. Было время — ему приходилось ждать работы, а теперь работа сама ждала его. Но лучше уж уставать от работы, чем от ее ожидания. К тому же теперь Ян Моси был сам себе хозяин. Если раньше конкретные задания, например когда и сколько носить воды, ему раздавали хозяева лавок, то теперь, пусть он и трудился не покладая рук, все зависело от него самого, главное, чтобы огород был в порядке. А когда человек сам себе хозяин, на душе у него легко и весело. Да и питался Ян Моси теперь гораздо лучше. Прежде, сидя без работы, он то и дело отказывал себе в еде, а теперь у него появился статус служащего уездной управы, поэтому трижды в день он в назначенное время являлся на кухню и ел. А если у человека исчезает необходимость каждый день думать о пропитании, он становится гораздо спокойнее. В управе работало больше сорока человек. Встречаясь на кухне изо дня в день, они все как один жаловались на повара Лао Ая. С их слов, он был горазд только на одно блюдо — жаркое, для которого в одном котле смешивал мясо и овощи. Ян Моси по первости, напротив, нравилось, как готовит Лао Ай, его блюда казались ему сытными и вкусными. Спустя три месяца все отмечали, что огородник Ян Моси сильно поправился. Единственным минусом было то, что раньше он жил один, а теперь ему приходилось вращаться среди служащих городской управы. В красильне у Лао Цзяна, где работало десять с лишним человек, у Ян Моси подобный опыт уже имелся. Но сейчас ему приходилось вращаться уже среди сорока-пятидесяти человек, и все они были еще менее приятны, чем работники красильни. Служащие управы, заприметив в Ян Моси новичка, всякий раз, подобно монголу Лао Та из красильни, норовили его обидеть. Ян Моси и так был загружен по горло, но при этом обязательно находился кто-нибудь, кто использовал его как мальчика на побегушках; его то отправляли сбегать за сигаретами или выпивкой, то просили потаскать мебель. Даже повар Лао Ай что ни день просил его сбегать то за маслом, то за соевым соусом, а то и за целой корзиной пампушек на перекресток. Так что, по сути, Ян Моси можно было считать не только за огородника, но и за разнорабочего. В душе Ян Моси на чем свет костерил всех этих людишек, но он понимал, как непросто получить такое место. К тому же, пообщавшись за несколько лет с самыми разными людьми, он знал, что во избежание всяких неприятностей лучше подчиниться, поэтому он научился сносить обиды. Когда кто-то начинал им командовать, он откладывал свою работу и спешил исполнить поручение. Ругаясь в душе, Ян Моси никогда внешне не показывал своего недовольства, оставаясь веселым и услужливым. Начальник уезда Лао Ши назначил его ухаживать за огородом, чтобы самому взращивать скромность, но теперь все обернулось совершенно иначе. Ян Моси крутился, словно волчок, едва успевая выполнять все просьбы, а Лао Ши и не возражал, только качал головой да посмеивался. Но посмеивался он не над Ян Моси, а над всеми остальными. Третируя Ян Моси, окружающие на самом деле оказывали ему услугу. Казалось, что Ян Моси терпит ото всех обиды, но на самом деле он от этого выигрывал, только никто этого пока не понимал: ни окружающие, ни сам Ян Моси. А спустя три месяца уже любой человек в управе знал, что огородник Моси пусть глуповатый, но зато усердный. Все служащие отличались коварством, и, попав в эту среду, Ян Моси заслужил доверие исключительно благодаря своему усердию. Глядя на такое поведение Ян Моси, сам Лао Ши понял, что значит взращивать скромность.

В свободную минутку Лао Ши, заложив руки за спину, прогуливался между грядок. Ян Моси, помимо выращивания овощей, решил немножко посамовольничать. На свободном участке в начале огорода он посадил два рядка индийской астры и канны и теперь ежедневно их поливал. Лао Ши решил взять Ян Моси к себе на службу, поскольку остался под впечатлением от его игры на карнавале: в роли Ямараджи тому не было равных. Известно, что Ямараджа ведает книгой жизни и смерти в Поднебесной, никто не смеет его ослушаться; если он скажет, что человек должен умереть в первую стражу, то никто из его помощников второй стражи ждать не будет. Но теперь, когда Ямараджа день-деньской торчал на огороде кверху задом, от его былого величия не осталось и следа. О чем его не спросишь, он дает однозначные ответы и ни слова против не говорит. При этом Лао Ши заметил, что Ян Моси всегда отвечал ему строго по делу и не точил лясы, чем отличался от служащих из управы, кроме того, в своих речах Ян Моси всегда проявлял осторожность. А поскольку Лао Ши был начальником уезда, с ним Ян Моси вел себя подчеркнуто уважительно. Ян Моси его побаивался: уже только при виде Лао Ши у него начинался мандраж, разве мог он, общаясь с ним, входить в раж? Но Лао Ши этого было не понять. Как-то раз он снова забрел на задний дворик, встал перед клумбой с цветами и принялся наблюдать, как Ян Моси, согнувшись, рыхлит землю. Простояв так какое-то время, он неожиданно спросил:

— Моси, ты целыми днями работаешь в огороде, о чем ты все это время думаешь?

От подобных вопросов начальника уезда Ян Моси всегда робел, они сваливались как снег на голову, несказанно его озадачивая. Вот и сейчас Ян Моси выпрямился, долго смотрел в одну точку и, наконец, сказал:

— Да ни о чем.

— А ты юлишь. Когда человек что-то делает руками, его голова обязательно о чем-нибудь да думает.

Ян Моси снова уставился в одну точку и долго о чем-то думал, наконец, словно опомнившись, сказал:

— Иногда я вспоминаю Ло Чанли.

Вслед за этим он подробно рассказал Лао Ши о похоронном крикуне Ло Чанли, который вообще-то занимался изготовлением уксуса, но лучше всего ему удавалось вести похоронные церемонии. Поэтому Ян Моси не пожалел слов, чтобы расписать его громкий голос и умение управлять толпой. Выходило, что двадцать с лишним лет Ян Моси больше всего на свете любил похоронный крик. Лао Ши, выслушав его, озадачился, но не из-за Ло Чанли, а из-за Ян Моси. Оказывается, этот огородник любил в мире лишь крик. А ведь на карнавале Ян Моси как раз играл роль Ямараджи, который покровительствовал похоронным крикунам. И Ямараджа, и крикуны были связаны с потусторонним миром, поэтому Ян Моси прекрасно сыграл эту роль. Постояв какое-то время, Лао Ши, улыбнувшись, покачал головой.

Но шестнадцатого числа четвертого лунного месяца произошло одно событие, которое изменило взгляд Лао Ши на Ян Моси. В ту пору, когда начальником уезда был Лао Ши, туалет уездной управы находился на улице, поэтому по ночам Лао Ши справлял свою нужду в горшок. В повседневной жизни Лао Ши всегда держался солидно, а солидные люди все, как известно, развратники. И Лао Ши не был исключением. Ну, гуляет человек, и ладно, однако Лао Ши делал это не как все: он гулял не с женщинами, а с мужчинами. Да пусть бы гулял и с мужчинами, но проблема состояла в том, что он гулял не с обычными мужчинами, а с актерами. Собственно, именно поэтому он любил ходить в театр. Со стороны казалось, что он просто наслаждается оперой, но ходил он туда в основном ради актеров, выступающих в женских амплуа. Когда Лао Ши занимал пост начальника уезда, женские роли в спектаклях в большинстве случаев играли смазливые парни. Лао Ши вырос на юге Китая, поэтому брутальные северяне ему не нравились. Если женщинами наряжались северяне, неуклюжие движения рук и ног тотчас выдавали их с головой, именно поэтому Лао Ши не любил хэнаньский банцзы и другие жанры северных опер. В юности, когда он учился в Сучжоу, Лао Ши очень уж нравились изящные земляки, исполняющие женские роли, и поэтому он черт знает откуда вызвал в Яньцзинь усийский театр. На юге существует множество жанров, однако если взять ту же фучжоускую или шаосинскую оперу, то в женских амплуа хороши лишь усийские актеры. И не просто хороши, они даже лучше женщин. В труппе усийского театра, приехавшего из Сучжоу, женскую роль исполнял некий Су Сяобао. Этот семнадцатилетний парень не только обладал точеной фигуркой, но и умел передавать всю гамму любовных чувств. Когда же он снимал свой костюм и грим, то вел себя совершенно по-мужски, что очень подкупало Лао Ши. Именно поэтому, подбирая усийскую труппу, он позвал в Яньцзинь именно эту, а не на какую-нибудь другую. И теперь ежедневные походы Лао Ши в театр, то есть в церковь Лао Чжаня, на усийскую оперу, имели одну цель — полюбоваться на Су Сяобао. То, что в конце года Лао Ши вместо театра предпочел карнавал, случилось вовсе не потому, что ему приелась опера. Просто именно тогда у Су Сяобао умер в Сучжоу дядя, и он отправился на похороны. Поэтому с отъездом Су Сяобао спектакли стали казаться Лао Ши безликими. Тогда он решил найти себе другой досуг и отправился смотреть карнавал. Собственно, если бы Лао Ши не попал на карнавал, он и не заметил бы Ян Моси. Последний считал, что попал в управу благодаря карнавалу, но оказывается, ему следовало благодарить Су Сяобао из усийского театра, а также его дядю, который помер аккурат в это время. Когда же Су Сяобао вернулся с похорон, Лао Ши возобновил свои походы в театр. Кроме того, что Лао Ши ходил на представления, после них он зазывал Су Сяобао к себе в управу, где они вместе проводили ночь. Связь начальника уезда с актером выглядела несколько неприличной, но по крайней мере Лао Ши не бредил идеями спасения нации и государства. Его увлечение самое большее тянуло на безобидное хобби Лао Ху, который, будучи начальником уезда, любил плотничать, то есть относилось к разряду обычных человеческих слабостей. Поэтому все окружение Лао Ши, начиная с начальника губернатора провинции Лао Фэя и заканчивая начальником округа Лао Гэном, просто посмеивалось над этим. Вполне возможно, что все подозревали Лао Ши и Су Сяобао в чем-то непристойном, но на самом деле в их ночных бдениях ничего непристойного не было. Они просто беседовали. Но беседовали они не с помощью рта, а с помощью языка жестов. Усаживаясь друг против друга, они играли в облавные шашки и вели беседу руками. Что касается сексуальных ухищрений Лао Ши, то, в отличие от других, ему было интересно контактировать с собеседником не физически, а на уровне мыслей. Единственное, о чем он просил Су Сяобао, так это приходить к нему в сценическом костюме и в гриме. Такие беседы Лао Ши и Су Сяобао происходили не каждый день, в противном случае они бы от них устали. Они собирались раз в десять дней: пятого, пятнадцатого и двадцать пятого числа каждого месяца. Такой интервал обеспечивал максимальное удовольствие от встреч. Хотя они запирались в комнате, чтобы просто поиграть, те, кто этого не знал, подозревали их в связях интимного характера. В то, что мужчина и «женщина» запираются на ночь просто так, не мог поверить никто, даже служащие уездной управы. Но самого Лао Ши это особо не волновало, в общении с другими он по-прежнему держал себя подчеркнуто солидно. Именно поэтому подчиненные Лао Ши боялись его еще сильнее. Но боялись они его не из-за статуса, а из-за его непредсказуемости.

Вечером пятнадцатого числа четвертого лунного месяца Лао Ши снова отправился на оперу в театр. Возвратившись после представления в управу, он уединился в комнате с облаченным в женское платье Су Сяобао. За окнами светила красавица-луна, но мужчины были настолько поглощены игрой в облавные шашки, что ничего другого не замечали. Они общались с поздней ночи и до самого рассвета, разыграв очень сложную партию. Эта партия называлась «слияние ветра и снега». И хотя игру они окончили вничью, но интересная расстановка камней, хитроумные ходы, выверенность каждого шага, постоянное переосмысление намерений противника и гибкая импровизация привели их в настоящий экстаз. Хотя всю партию игрокам приходилось решать сложнейшие тактические задачи, вдруг посреди черно-белого царства неопределенности в расстановке камней возник так называемый «союз, совершенный Небом». Многие игроки за всю свою жизнь не достигают такого расклада. Бывает, что они уже приближаются к такому моменту и все-таки не достигают его. Цель таких бесед руками — отнюдь не выигрыш. Те, кто играет ради победы, не более чем дилетанты, потому как суть этой игры заключается в том, чтобы рука об руку пройти один и тот же путь, которым раньше никто не хаживал. В итоге, исключительно чтобы ознаменовать этот союз, совершенный Небом, между мужчинами впервые возникла физическая близость. Но эта близость состояла лишь в том, что они просто стали рыдать от счастья. Оба они в жизни всегда держались подчеркнуто серьезно, а тут залились слезами из-за каких-то шашек. Их искренний плач не имел ничего общего с обычными рыданиями в голос. Они просто беззвучно задыхались, утирая друг другу слезы. Именно такие всхлипывания помогали выплакаться всласть.

В уездной управе работал один дворник по имени Лао Гань. Он уродился с большой головой и говорил таким пронзительным голосом, словно ударял в гонг. Из сорока с лишним работников городской управы Ян Моси сблизился именно с Лао Ганем. Сошлись они вовсе не потому, что один был дворником, а другой — огородником. Также нельзя было утверждать, что Лао Гань из сорока с лишним работников выделялся особой порядочностью. Просто Лао Гань, несмотря на свою нехитрую работенку, любил всем давать наставления. Поскольку секретари общались на своем витиеватом языке, то Лао Ганю они были не по зубам. Зато Ян Моси, будучи обычным огородником, да к тому же новеньким, стал для Лао Ганя своего рода отдушиной. Ян Моси, в свою очередь, будучи новеньким, многих вещей не понимал, поэтому ему требовался советчик. Таким образом, они быстро сошлись и теперь часто собирались поговорить. Тринадцатого числа четвертого месяца жена Лао Ганя, что проживала в деревне, родила ему сына. Лао Гань засобирался домой, чтобы это дело отпраздновать, поэтому взял семь дней отгула. Перед самым отъездом он, то и дело вздыхая, зашел на огород к Ян Моси. Тот удивился его настроению и спросил:

— Когда рождается сын, нужно радоваться, почему же ты ходишь мрачнее тучи?

— Сын тут ни при чем. У меня душа болит о том, как тут без меня справятся.

— Ты о том, чтобы подмести двор? Так давай я вместо тебя буду подметать.

— Если бы только это, я бы и разговора не заводил, но тут речь о ночном горшке начальника уезда.

Оказывается, горшок начальника уезда каждое утро приводил в порядок Лао Гань. Иногда он нес его прямо в огород и выливал под ближайшие кусты.

— Я, — продолжал Лао Гань, — всех работников в уме перебрал, но так и не решил, кому можно было бы поручить это дело.

— Ты о том, чтобы вынести горшок? Так давай это буду делать я. И вынесу, и вымою, и на место отнесу.

— Ты и правда не подведешь. Но хороший ли у тебя слух?

— В смысле? — опешил Ян Моси.

И тогда Лао Гань усадил Ян Моси и стал во всех подробностях разъяснять, как и когда выносить горшок. Оказывается, его следовало не просто вынести, а вынести в строго определенное время. И тут речь шла не просто о каком-то благоприятном часе. За горшком следовало зайти аккурат в тот момент, когда начальник уезда Лао Ши поднимется с постели. Если прийти за ним раньше, то у начальника уезда будет испорчен сон, а если позже, то ему будет неприятно видеть перед собой полный горшок.

— Пока Лао Ши еще не поднялся с постели, ты уже должен караулить этот момент под окном, — объяснял Лао Гань. — А как услышишь какие-нибудь шорохи, скорее заходи за горшком, тогда поспеешь в самый раз, что называется, попадешь в самую тютельку.

Ян Моси все понял и решил уточнить:

— То есть каждое утро я встаю пораньше и под окном начальника уезда караулю момент, а как услышу шорохи, тут же вхожу.

Лао Гань вздохнул:

— Тут уж никак иначе не получится. Только, будь добр, не подведи.

С четырнадцатого дня четвертого лунного месяца у Ян Моси помимо дел в огороде появилась еще одна забота — выносить горшок за начальником уезда. Рано утром четырнадцатого числа, едва забрезжил рассвет, он уже стоял под окном Лао Ши. Ян Моси простоял там два часа, когда наконец услышал покашливание; он тут же вошел за горшком. Лао Ши, увидав его, удивился:

— Что случилось?

— Я вместо Лао Ганя пришел горшок вынести. У него жена родила.

Лао Ши ничего не сказал против, и Ян Моси, подхватив горшок, вышел из комнаты. Утром пятнадцатого числа все тоже прошло удачно. Однако кое-что Лао Гань все-таки упустил из виду. На его семидневный отъезд выпадало пятнадцатое число. А по вечерам пятнадцатого числа Лао Ши как раз встречался для своих бесед с Су Сяобао. Поэтому утром шестнадцатого числа, прежде чем заходить за горшком, сперва следовало дождаться ухода Су Сяобао. Лао Гань ничего про это не сказал, а сам Ян Моси не мог знать таких тонкостей. Утром шестнадцатого числа он, как и прежде, встал под окно Лао Ши. В это самое время Лао Ши и Су Сяобао, обнявшись, как раз заходились в своих рыданиях. Услыхав внутри какие-то звуки, Ян Моси решил, что Лао Ши только что сделал свои дела, и, недолго думая, толкнул дверь и вошел внутрь. И тут он увидел прилипших друг к другу начальника уезда и загримированного актера в костюме. Ян Моси так удивился, что невольно вскрикнул. Его ничего не значащий возглас напугал Лао Ши и Су Сяобао. И хотя обнимались они исключительно под впечатлением от исхода игры, присутствие чужого человека тотчас вернуло Су Сяобао к реальности. Не успев насладиться моментом, он очнулся, оттолкнул от себя Лао Ши и встал лицом к стене. Лао Ши, повернувшись в сторону Ян Моси, какое-то время еще грезил, но, поняв, наконец, что произошло, пришел в ярость. Но в ярость он пришел не потому, что Ян Моси застал эту сцену, а потому, что тот помешал ему и Су Сяобао как следует выплакаться, вряд ли такая возможность представится еще раз. Ведь они могли зайти дальше и испытать прежде неведомые ощущения, а это внезапное вторжение Ян Моси на полпути разрушило их идиллию. Разгневавшись, Лао Ши стушевался и вместо Ян Моси стал приставать к Су Сяобао:

— В чем дело?

Су Сяобао молчал, развернувшись к стене. Напуганный до дрожи Ян Моси вместо него ответил:

— Я пришел за горшком.

Узнав причину, разрушившую экстаз от совершенного Небом союза, Лао Ши рассердился пуще прежнего. Всегда такой сдержанный, сейчас он заорал дурниной:

— Катись отсюда!

Ян Моси очертя голову бросился в огород, забыв про горшок. Понимая, какую беду на себя навлек, он думал, что Лао Ши его уволит. Но прошло какое-то время, а Лао Ши его не увольнял, он лишь перестал завязывать с ним беседы. Ян Моси понял это как снисхождение с его стороны, ему было невдомек, что начальник уезда никогда и к никому не проявлял снисхождения. Просто в прошлый раз он разозлился не только на Ян Моси. Хотя крайним, конечно, остался именно он, но Лао Ши вдруг разочаровался во всех и вся. На карнавале Ян Моси в образе Ямараджи не было равных, но едва он спустился на землю и попал в огород, его мозги, как и у большинства, встали набекрень. Другими словами, вращаясь в этом мире, Лао Ши разочаровался не в одном человеке, а сразу во всех людях. Ну, допустим, уволит он Ян Моси и возьмет вместо него кого-то другого, но где гарантия, что этот кто-то будет лучше Ян Моси или двоюродного дяди, что любил вмешиваться в его дела? Поэтому, разочаровавшись во всех и вся, он не стал искать замену Ян Моси. Но последний не знал об этих мыслях начальника уезда, поэтому, оставшись при должности, стал относиться к Лао Ши с благоговейным трепетом. Теперь он жил с вечным ощущением нависшего над головой меча. Даже в первые дни работы в уездной управе он не испытывал такого страха. Ян Моси чувствовал, что должен искупить свою вину, поэтому теперь, работая на огороде или исполняя чужие поручения, он стал проявлять еще больше рвения. Однако, как говорится, не было бы счастья, да несчастье помогло. Практически каждый день повар Лао Ай отправлял Ян Моси на перекресток за пампушками, и благодаря этому тот сошелся с У Сянсян. А знал он ее еще с тех пор, как носил воду. Кроме стряпни и торговли в своей лавке под названием «Парные хлебцы У» на улице Сицзе, У Сянсян также продавала свои пампушки на перекрестке. И здесь над ее корзиной с исходящими паром пампушками также красовалась вывеска «Парные хлебцы У». В ту пору, когда Ян Моси носил воду, если заказов у него было мало и денег не хватало, он шел в северную оконечность города в лавку Лао Жаня, где ел жидкую кашицу, но если у него заводилась лишняя копеечка, он шел на перекресток к У Сянсян за пампушками. Однако теперь он покупал у нее пампушки не так, как раньше. И разница была даже не в том, что раньше он покупал их для себя, чтобы утолить голод, а сейчас покупал сразу целую корзину на сорок-пятьдесят человек из городской управы. Теперь разница состояла в том, что изменился его статус. Покуда У Сянсян продавала Ян Моси свой товар как разносчику воды, она и внимания на него не обращала. Теперь же Ян Моси из городской управы вдруг запал ей в душу. Собственно, в душу он ей запал не сейчас, а еще четыре месяца назад, когда в городе проходил карнавал. Как и все, она обратила внимание на Ямараджу, отметив, что Ян Моси выгодно отличается от прежних актеров. Однако с ее стороны это было обычное проявление симпатии, по крайней мере, она не рассматривала этого балагура как кандидата в женихи. Зато сейчас, когда этот Ямараджа оказался в составе служащих управы, она поняла, что он горазд не только балагурить. Будучи разносчиком воды, Ян Моси общался с самыми разными ремесленниками, и никому из них раньше дела до него не было. Но едва он попал в городскую управу, да еще и приглянулся начальнику уезда Лао Ши (о том, что он ему уже разонравился, никто не знал), отношение к Ян Моси тотчас изменилось. На перекрестке рядом с лавкой, где продавались пампушки, находилась лавка башмачника Лао Чжао. Когда Ян Моси разносил воду, он так сильно стаптывал обувь, что то и дело отдавал ее в починку к Лао Чжао. Пару раз ему приходилось чинить ее в долг, что не радовало башмачника. А после, едва Ян Моси приходил к нему починить обувь, Лао Чжао всегда встречал его с хмурым выражением на лице, объявляя: «Я — мелкий торговец, мне деньги вперед нужны». Так что впредь он без предоплаты ремонтом не занимался. Когда Ян Моси целыми днями стал пропадать на огороде, его обувь стаптывалась не меньше, и, получая поручение от повара Лао Ая, он заодно заходил к башмачнику Лао Чжао. Но теперь Лао Чжао не только не требовал никакой предоплаты, но даже отказывался брать деньги. Когда Ян Моси порывался с ним расплатиться, тот начинал кипятиться: «Братец, зачем меня обижаешь? За что тут платить? Мне это в радость». Или: «Боишься, что пристану к тебе, когда понадобится?»

Постепенно У Сянсян прониклась к Ян Моси особым расположением. Потом она навела о нем конкретные справки и снова разочаровалась. Оказывается, до того как устроиться разносчиком воды, он всегда выполнял только грубую работу, будь то в бамбуковой артели, в красильне, при забое свиней или изготовлении доуфу. А известие о том, что его родственники занимаются производством доуфу в деревне Янцзячжуан, окончательно охладило ее пыл. Вместе с тем она узнала, что семья Ян Моси породнилась с помещиком Лао Цинем из деревни Циньцзячжуан, что, несомненно, добавляло ему веса. С другой стороны, она узнала, что Ян Моси поссорился со своими родственниками и, отколовшись от них, ушел из дома. В минусы зачлось и то, что он был один как перст, к тому же без кола и двора. В то же время то, что он был один как перст и при этом состоял на службе в городской управе, в очередной раз перевешивало остальные минусы. Будь Ян Моси до сих пор разносчиком воды, считалось бы, что У Сянсян нашла обычного водоноса. Но поскольку он работал при уездной управе, породниться с ним было приятно уже только потому, что звучало это весьма внушительно. Ведь тогда и ее лавка под названием «Парные хлебцы У» наверняка будет ассоциироваться с уездной управой. В этом смысле она рассуждала точно так же, как в свое время рассуждали продавец доуфу Лао Ян из деревни Янцзячжуан и извозчик Лао Ма из деревни Мацзячжуан, когда посылали младшего брата Ян Байшуня в «новую школу», ожидая, что после ее окончания тот непременно попадет в уездную управу. Одинокое положение Ян Моси, если подумать, тоже было только на руку. Вот если бы У Сянсян собиралась переезжать в дом к мужу, то жених без кола и двора вызывал бы сомнения, но поскольку она искала человека, который бы переехал к ней, то все складывалось как нельзя лучше. Как говорится, меньше человек — меньше проблем. Тем более что при таком раскладе она могла им верховодить.

Как-то после обеда Ян Моси вылавливал на огороде вредителей. Поскольку раньше он торговал лишь своей силой, а овощей никогда не выращивал, то никаких садоводческих тонкостей он не знал. Все, что сажал Ян Моси, будь то баклажаны, фасоль, шпинат, люффа или тыква, давало прекрасные всходы, но едва листья становились размером с ладонь, на них появлялись вредители, которые не оставляли на растениях живого места. Начальник уезда Лао Ши, делая обход по огороду и заметив, что все листья поедены, нахмурился и покачал головой. Вообще-то, вредители на огороде — это нормальное явление, однако так было раньше. Застукав Лао Ши вместе с Су Сяобао, Ян Моси стал очень мнительным, поэтому теперь он боялся, что какой-нибудь червяк возьмет и спровоцирует серьезные проблемы. Сам Ян Моси огорода никогда не держал, и откуда берутся вредители, он тоже не знал, поэтому поспешил за советом к огороднику Лао Гуну, который трудился за городом. В первый раз Лао Гун сделал вид, что вообще не заметил Ян Моси, а во второй, когда Ян Моси пришел к нему с табаком, тот объяснил, что хотя вредители появились только сейчас, заселились они к нему еще с навозом. Некоторые считают, что чем больше унавожена земля, тем лучше растут овощи, но от переизбытка того же куриного помета появляются вредители. Избавиться от них очень просто, нужно лишь закопать в землю резаный табак: личинки не переносят его запаха и тотчас погибают. Так что Ян Моси ничего не оставалось, как приостановить остальные работы, закупить табак и закопать его в землю. Избавившись от личинок, он стал вылавливать остатки вредителей на листьях. Вылавливал он их не только днем, но даже ночью с лампой в руках. Если раньше Ян Моси обедал на кухне, то теперь брал еду с собой, без передышки уничтожая насекомых и перекусывая на ходу. Уже пять дней он не покидал огород городской управы. Как-то раз, едва пообедав, он стал ворошить листочки на побегах баклажана. В отличие от фасоли, шпината, люффы и тыквы, его побеги пострадали больше всего, и посажено их было тоже больше всего: они занимали четыре десятых участка, в то время как на долю остальных овощей приходилось три или две десятых. Ян Моси вылавливал вредителей до тех пор, пока солнце не зашло за горизонт. И тут его кто-то окликнул:

— Моси, можно тебя на разговор?

Ян Моси повернул голову и увидел за оградой управы человека с вытянутой шеей. Приглядевшись повнимательнее, он узнал в нем перекупщика скота Лао Цуя с улицы Дунцзе. Тогда Ян Моси, не разгибаясь, вернулся к своему занятию, коротко бросив:

— Я занят.

— Смотри, а то пожалеешь потом.

— А я уже жалею. Зря я насыпал столько помета и насадил столько баклажанов.

— У меня есть новость поважнее помета и баклажанов. К тебе посвататься хотят.

Только сейчас Ян Моси вспомнил, что Лао Цуй, кроме перекупки скота, в свободное время подрабатывал сватовством. Разумеется, приятно, когда к тебе приходят с таким предложением, однако Ян Моси прежде никакой дружбы с Лао Цуем не водил. Более того, когда Ян Моси разносил воду, Лао Цуй вечно над ним подтрунивал. Вот и сейчас Ян Моси подумал, что тот, проходя мимо управы, просто решил пошутить. Очень может быть, что за оградой пряталась какая-нибудь компашка, которая только и ждала его реакции, чтобы посмеяться. Поэтому Ян Моси сразу дал ему от ворот поворот:

— Слышал, что у тебя матушка померла, так что иди со своим предложением к своему папаше.

С этими словами он снова согнулся над листьями, оставив Лао Цуя без всякого внимания. Тот разозлился:

— Едрить твою мать! Я к нему с таким предложением, а он… Да другие в таких случаях всегда меня привечают, а тут… Удивительное дело: я к нему со всей душой, а он нос воротит. Ну раз ты так зазнался, так и до свиданьица. Лично мне от твоего отказа ни холодно ни жарко, а вот ты тяни свою холостяцкую лямку дальше.

Лао Цуй еще долго нес всякую околесицу в том же духе, пока Ян Моси не понял, что его голос начал удаляться. Повернувшись, Ян Моси уже никого за оградой не увидел. Подхватившись, он ринулся к ограде. Лао Цуй, бранясь, направился к реке, и ушел он уже достаточно далеко. Если бы Лао Цуй не психанул, Ян Моси решил бы, что тот просто хочет над ним подшутить, а так он почуял, что тот предлагает что-то дельное. Ян Моси быстро перемахнул через ограду и, нагнав Лао Цуя, схватил за рукав:

— Дядюшка, расскажите все по порядку.

Но Лао Цуй заартачился и, вырываясь, огрызнулся:

— Убери руки, у меня еще дела.

Понимая, что Лао Цуй набивает себе цену, Ян Моси не растерялся и предложил:

— Ну, дядюшка, так и быть, давай выпьем с тобой по чарочке.

Лао Цуй все противился:

— Убери руки, я правда спешу.

Но, поломавшись для приличия, он все-таки пошел следом за Ян Моси. Препираясь, они подошли к мосту через Цзиньхэ, под которым располагался ресторан под названием «Обильный стол». В этом ресторане работал повар Лао Вэй. Именно про него сочиняли свои «заливалки» Ян Байли с Ню Госином. Как-то они придумали историю про то, как тот, будучи любителем ночных прогулок, встретил на кладбище седовласого старца, который шепнул ему на ухо нечто, отчего Лао Вэй так расстроился, что потом плакал не переставая. Вполне возможно, что раньше так оно и было, но сейчас он плакать уже перестал. Раньше он работал поваром, а теперь стал официантом. Лао Вэй был знаком и с Лао Цуем, и с Ян Моси. Сначала он подумал, что эти двое пришли просто съесть по тарелке тушеной лапши. Но, к его удивлению, едва они уселись, Ян Моси заказал тарелку крупно нарезанной тушеной говядины, тарелку сваренных в рассоле бараньих потрохов, каждому по кроличьей голове в соевой подливе и двести граммов водки. В общем, сразу стало ясно, что у людей намечается деловой разговор. Когда все блюда принесли, Лао Цуй с Ян Моси сначала как следует подкрепились. Ян Моси никогда раньше не сидел за одним столом с Лао Цуем, поэтому только сейчас он понял, как едят настоящие перекупщики. Привыкший мотаться по всему Китаю Лао Цуй и аппетитом обладал будь здоров: и три мясных блюда уговорил только так, и в чайничке с водкой ни капли не оставил. Тогда Ян Моси заказал две больших миски с тушеными овощами и еще сто пятьдесят граммов водки. Жаркое было отменным, чего в нем только не было: и китайская капуста, и доуфу, и морская капуста, и кусочки свинины, и все это с пылу с жару. Лао Цуй снова навернул и выпил как следует, потом наконец, отложил палочки и закурил. Только тогда Ян Моси задал ему вопрос:

— Дядюшка, а кто ко мне сватается?

И Лао Цуй наконец-то назвал ему имя У Сянсян. Что до У Сянсян, то та, решив воспользоваться услугами свахи, сперва обратилась не к перекупщику скота Лао Цую, а к проживающему на улице Дунцзе Лао Суню, который сватовством занимался профессионально. К Лао Суню она пришла не с пустыми руками, а с бараньим окороком. Лао Сунь сперва согласился, но потом до него дошло, что за этим желанием У Сянсян найти себе мужа скрывается ее застарелая обида на Цзянов. А за самой этой обидой стоял вопрос о наследовании пампушечной лавки. Понимал он и то, что братья Цзян Лун и Цзян Гоу от нее никогда не отстанут. Выходило, что здесь за обычным брачным союзом скрывалась самая настоящая пороховая бочка. Если все уладится миром, то хорошо, но если нет, то он, как сват, станет главным поджигателем, и когда все взлетят на воздух, ему тоже достанется. Но если бы Лао Сунь взял и отказал У Сянсян, открыто признавшись, что разгадал ее планы, то тем самым он бы ее обидел. Поэтому Лао Сунь притворился, что серьезно занемог, и переадресовал это дело вместе с бараньим окороком Лао Цую. Основным промыслом Лао Цуя была перекупка ослов, сватовством он занимался только в свободное время. Как перекупщику ему равных не было. Но вот как сват он все пускал на самотек, тут ему мастерства не хватало, поэтому редкий случай, когда его участие приносило какие-то плоды. И ладно бы если так, но порой оно приводило к весьма странным последствиям. Именно Лао Цуй в прошлом году договорился о свадьбе Ли Цзиньлуна (сына Лао Ли с улицы Бэйцзе, который был хозяином зернового склада «Источник изобилия» и аптеки «Спасение мира») и Цинь Маньцин (дочери помещика Лао Циня из деревни Циньцзячжуан). Позже из-за того, что на ухе Цинь Маньцин не оказалось мочки, их свадьба расстроилась, и Цинь Маньцин вышла замуж за старшего брата Ян Моси, Ян Байе. Хотя Лао Цую до настоящего свата было далеко, он любил выставлять себя на равных с Лао Сунем, который занимался сватовством профессионально. Лао Сунь, видя такое дело, решил устроить ему испытание, чтобы тот узнал, почем фунт лиха и осознал наконец всю серьезность этой профессии. Но Лао Цуй, который не разбирался во всех тонкостях сватовства, никаких подводных камней не заметил, он увидел лишь одиноких мужчину и женщину, которых ничего не стоило свести вместе. Поэтому он спокойно принял бараний окорок и пошел разыскивать Ян Моси. Хозяйку пампушечной У Сянсян Ян Моси знал: низенькая, с невыразительными чертами лица, с прыщавым носом, да еще и с красным родимым пятном меж бровями, в общем — не красавица. Зато у нее была белая кожа — такая белая, словно только что вынутая из пароварки пампушка. А как известно, белая кожа закрывает сотню несовершенств, поэтому ее недостатки воспринимались не иначе как очаровательные изюминки. Будь она смуглой, родимое пятно смотрелось бы на ее лице как мышиная какашка, но на белой коже оно красовалось как прелестная вишенка. Ян Моси было известно, что У Сянсян вдова и что у нее есть ребенок. Он виделся с нею каждый раз, когда покупал пампушки, но при этом ни разу не представлял ее как свою половинку. Поэтому сейчас он опешил:

— Я об этом как-то совсем не думал. — Тут же он спросил: — Дядюшка, ко мне есть какие-то требования?

Лао Цуй мог похвастать умением поесть, но не умением выпить. Приняв триста пятьдесят граммов водки, он стал кумачовым и уже выказывал признаки опьянения. В такие моменты его тянуло на задушевные беседы, в этом он был схож с продавцом доуфу Лао Яном из деревни Янцзячжуан. Повалившись на стол, он обхватил руку Ян Моси:

— Только ради тебя, будь кто другой, я бы такого не предложил.

По всему было видно, что это просто пьяные бредни. Никаких дружеских отношений они прежде не водили, чтобы делать такие заявления. Еще недавно Лао Цуй материл его на чем свет стоит, а теперь уже хватал за руки. Но как бы там ни было, Ян Моси не спешил его отталкивать:

— Дядюшка, если вы все устроите как надо, за мной не заржавеет, отблагодарю как полагается.

Лао Цуй рассердился и хлопнул по столу:

— Это еще что, обидеть меня решил? Будто я что-то у тебя выпрашиваю!

— Дядюшка, вы меня не так поняли. Я ведь простой огородник, какие у меня могут быть подношения? Я говорю об уважении.

Тогда Лао Цуй, подобравшись, занял свою прежнюю позу и, размахивая руками, начал говорить:

— Что до требований, то все не совсем просто, тут, можно сказать, сплошные требования. Все их я уже вместо тебя уладил, но осталось одно, где я бессилен.

— Какое? — спросил Ян Моси.

— Если эта свадьба не состоится, то и шут с ней, но состояться она может лишь при условии, что не ты будешь брать ее в жены, а она возьмет тебя в мужья. Речь о твоем переезде в ее дом.

Ян Моси не знал, что и сказать, ведь обычно мужчина брал в жены женщину, а тут все ставилось с ног на голову. Но едва Ян Моси хотел что-то сказать, как Лао Цуй уставился на него и продолжил:

— Это еще не все, если тебе интересно, имеется еще одно условие.

— Какое?

— Поскольку переезжать будешь ты, тебе придется сменить фамилию Ян на У.

Ян Моси удивился пуще прежнего. Обычно супруги остаются при своих прежних фамилиях, а тут он должен будет взять себе другую. Эти два условия несколько смутили Ян Моси и заставили призадуматься. Заметив такое дело, Лао Цуй снова вспылил. Он стал объяснять, что, в отличие от профессионального свата Лао Суня, который занимается сводничеством ради угощения и подношений, для него все-таки важнее получить удовольствие от самого процесса. Ведь, работая перекупщиком скота, он по большей части общается только с ослами, поэтому жаждет живого человеческого общения. Однако не всегда удается получить от этого удовольствие. Например, в прошлый раз, когда он устраивал свадьбу для детей Лао Ли (хозяина лавок «Источник изобилия» и «Спасение мира») и Лао Циня из деревни Циньцзячжуан, он не только не смог насладиться общением, но еще и настрадался, попав между молотом и наковальней. Но зато в случае с Ян Моси Лао Цуй чувствовал себя на высоте, и даже позлиться ему было в удовольствие. Другими словами, он скорее бы разочаровался, если б Ян Моси сразу согласился, ведь сомнения Ян Моси предоставляли Лао Цую дополнительный шанс поговорить. Итак, Лао Цуй смачно сплюнул на пол и заявил:

— Я-то думал, ты мыслишь современно, поэтому и стал хлопотать именно за тебя. Кто же знал, что я еще не докончу, а ты уже сдуешься! Да ты в зеркало себя видел, чтобы еще тут раздумывать? Твоя семья продает доуфу, а ты — простой огородник, сам гол как сокол, так еще и ни кола ни двора. У Сянсян найдет и другого, а вот ты, коли упустишь такой шанс, боюсь, на всю жизнь останешься бобылем. Знаю, ты работаешь в уездной управе, но ты же не начальник уезда, а простой огородник. И меня бесит не то, что ты тут еще раздумываешь, а то, что ты не сознаешь, кто ты такой. Если тебя не устраивают такие условия, я тебе не помощник. Раз думаешь, что у тебя какая-то знатная фамилия, так носи ее дальше. В общем-то, ты тут и не виноват, это я виноват, что обознался в тебе. Я тебе помочь хотел, а ты меня за вредителя держишь. Только я никак в толк не возьму, какая мне польза от такого вредительства? Да и чем еще тебе навредить можно? В общем, не веришь мне, время покажет, кто прав!

Лао Цуй так увлекся, что все переиначил. Войдя в раж, он уже и впрямь разозлился, поднялся со своего места и, преисполненный негодования, собрался уходить. Ян Моси тотчас бросил свои сомнения и стал его останавливать. Лао Цуй, упираясь, позвал Лао Вэя:

— Лао Вэй, поди-ка, рассуди нас.

Лао Вэй был охотником до всяких скандалов, поэтому, едва почуяв, что за этим столом назревает что-то любопытное, он, не бросая своих дел, весь обратился в слух. Как только Лао Цуй к нему обратился, он тотчас встрял в разговор:

— Я все слышал, Лао Цуй здесь ни в чем не виноват.

Тут уже загалдели все трое. Теперь Ян Моси пытался убедить не только Лао Цуя, но и Лао Вэя. Заметив, что Лао Цуй побелел от гнева, он обратился к Лао Вэю:

— Папаша, для меня это все так неожиданно, мне просто необходимо подумать.

Когда все трое расстались, Ян Моси вернулся на огород и там уселся на краю участка, чтобы как следует все обдумать. Помимо того, что предложение о свадьбе оказалось неожиданным, были в нем свои странности. Сперва он стал размышлять о своем переезде в дом жены. Обычно мужчина брал к себе жену, а тут все ставилось с ног на голову, и женщина брала к себе мужа. Такая несуразица заведомо предрекала неудачу. Но, поразмышляв, Ян Моси решил, что это для других стало бы проблемой, а в его случае, как говорил Лао Цуй, следовало смотреть на все иначе. Ведь если бы ему не предложили вариант с переездом, он вообще бы не смог жениться. Переверни он сейчас все с головы обратно на ноги и представь, что не его берут в мужья, а он берет У Сянсян в жены, то куда он, голодранец без кола и двора, ее заберет? Единственным вариантом была деревня Янцзячжуан. У Сянсян не променяет город на деревню, но даже если представить, что она согласится, Ян Моси первый откажется ехать в эту деревню и встречаться там с продавцом доуфу Лао Яном. К тому же, появись у него и впрямь такое желание, в доме у Лао Яна просто бы не нашлось для них места. Поэтому предложенный вариант с переездом избавлял его сразу от множества хлопот и проблем. Потом он стал думать про смену фамилии. Обычно у каждого из супругов оставалась прежняя фамилия, а Ян Моси заставляли изменить фамилию на другую. Но, поразмышляв, он вспомнил, что имя ему раньше уже меняли. В свое время, чтобы найти работу, он поверил в Господа и переименовался в «Моисея» — Ян Моси. Разумеется, с другим именем он уже не был собой прежним. Однако за прошедшие несколько лет он не единожды менял занятия и свой характер, а раз уж и нутро у него стало не тем, что прежде, то что теперь переживать о внешних вещах! Конечно, смена фамилии отличалась от смены имени, ведь, меняя имя, ты просто менял свое прозвище, в то время как, меняя фамилию, ты терял свои родовые корни. Однако с самого рождения Ян Моси не ощущал от своих родных никакого проку, напротив, они создавали ему одни лишь проблемы. И самой большой проблемой могли оказаться смешки из-за перемены фамилии. К тому же У Сянсян все-таки была вдовой, а это то же самое, что чужой ночной горшок. С другой стороны, на новый горшок у него не было средств. Если же он перейдет жить к вдове, у которой ко всему прочему имелся ребенок, то ему придется ставить на ноги чужое отродье. И это тоже его напрягало. Но что еще важнее, так это его изменившийся статус. Получи он такое предложение месяца четыре назад, когда он был обычным разносчиком воды, его бы устроило все: и собственный переезд, и смена фамилии, и вдова с ребенком. Будучи в безвыходном положении, он воспринял бы это как дар Небес и даже раздумывать бы ни о чем не стал. Но, устроившись в уездную управу, пусть и не начальником уезда, а всего лишь огородником, он обрел вполне приличное место работы. А ведь он мог добиться еще большего, чтобы наконец выбиться в люди. Поэтому он переживал, как бы ему не пришлось раскаиваться за такое поспешное и невыгодное решение. Вместе с тем, набедокурив в прошлом месяце, Ян Моси, хоть и остался при должности, но все время чувствовал нависшую над ним угрозу. Пока Лао Ши был только рад, что тот по-прежнему трудится в его огороде. Но если бы Лао Ши в один прекрасный день взял и выгнал его, тому снова пришлось бы таскать воду по уличным лавкам. Если бы Ян Моси мог подольше задержаться в управе, ему бы не стоило думать ни о переезде, ни о смене фамилии. С другой стороны, если рано или поздно его все же выставят на улицу, у него как у семейного человека будет свой тыл. Ведь окажись он на улице, снова превратится в нищего. А женившись на У Сянсян, он в придачу получит готовую пампушечную, так что таскать воду ему уж точно не придется. Другими словами, выходило, что его свадьба с У Сянсян зависела от начальника уезда Лао Ши. А что было у того на уме, Ян Моси никак знать не мог. Пока никто к Ян Моси свататься не приходил, у него и голова не болела, а тут он не на шутку загрустил. Причем больше всего его угнетало то, что во всем мире ему не с кем было поговорить о своих проблемах. И тут ему неожиданно вспомнился священник Лао Чжань. Среди всех, с кем ему приходилось общаться в этой жизни, тот, пожалуй, был единственным порядочным человеком. И хотя проповедовать у него не получалось, он еще никогда никому не навредил. Тогда Ян Моси вышел из огорода и, покинув территорию управы, побрел в сторону разрушенного храма на западной окраине города, где жил Лао Чжань. Когда Ян Моси пришел к Лао Чжаню, тот только что вернулся со своей проповеди и курил, сидя на краешке кровати. За прошедшие месяцы, что они не видались, тот сильно сдал. Увидав Ян Моси, Лао Чжань ничуть не удивился:

— Аминь, я знал, что рано или поздно ты вернешься.

Ян Моси показалось, что тот неверно расценил его приход, поэтому он поспешил объясниться:

— Наставник, я пришел не за тем, чтобы вернуться.

Но Лао Чжань все истолковал правильно:

— Да я понимаю, что ты ко мне пришел не в качестве ученика. Вижу, что тебя что-то гложет.

Ян Моси кивнул:

— Я пришел к наставнику за советом. Меня мучает все: кто я? Откуда пришел? А главное — куда мне двигаться дальше?

Следом Ян Моси в мельчайших подробностях изложил ему свою историю о том, как к нему приходил хлопотать о сватовстве Лао Цуй. Начал он с У Сянсян, рассказал о ее требованиях переехать и сменить фамилию, потом сделал некоторые отступления и наконец закончил начальником уезда Лао Ши. Лао Чжань раньше уже пересекался с Лао Ши, когда пытался отстоять свою церковь, поэтому он тут же отреагировал:

— Этот Лао Ши — не Божий сын. — Мельком взглянув на Ян Моси, он начал: — Дитя мое, впервые я хочу дать тебе совет не от имени Господа, а от себя лично. В мелочах можно надеяться на помощь посторонних, но в крупных делах ни в коем случае нельзя доверять свою судьбу другим.

Он явно намекал на Лао Ши. Проникнувшись настроением Ян Моси, он продолжил:

— Но на что мы можем опираться сами? Да ни на что. Именно поэтому нельзя обвинять других в завышенных требованиях. Раз мы сами не в состоянии решить, что нам надо, не следует обвинять тех, у кого уже есть определенные мысли.

Тут он уже намекал на переезд и смену фамилии. Постучав трубкой о край кровати, Лао Чжань тяжело вздохнул:

— Что есть страдание? Страдание — это когда что-то тебе не по сердцу.

— Наставник, по-вашему выходит, что мне вообще не стоит об этом думать.

— Твоя проблема такова, что ее бесполезно решать разговорами. Но вот что я тебе скажу: там, где другие бы сомневались, тебе все-таки стоит ответить согласием.

— Это почему?

— Потому что так подсказывает тебе твое сердце.

— Но если бы оно мне так подсказывало, я бы не пришел к вам за советом.

— Все как раз наоборот — если бы ты не хотел этой свадьбы, ты бы про нее и не говорил, а то, что ты пришел ко мне за советом, как раз и доказывает, что в душе ты этого хочешь.

Ян Моси попытался что-то сказать, но Лао Чжань предупредил его жестом и сказал:

— Раз хочешь, значит, так и поступай. Моси, с тех пор, как ты ушел от меня, ты стал намного сильнее, теперь ты знаешь, кто ты есть. А зная, кто ты есть, ты поймешь, куда тебе двигаться дальше.

Прежде, когда Ян Моси слушал Лао Чжаня, чьи проповеди о Боге затягивались на всю ночь, он ничегошеньки из его слов не воспринимал. Зато теперь, когда разговор коснулся его самого, Ян Моси проняло до слез.

Итак, тринадцатого числа пятого месяца Ян Моси переехал к У Сянсян в пампушечную на улицу Сицзе города Яньцзиня и стал зваться У Моси. На все это дело, от сватовства до свадьбы, у него ушло три дня. Когда его брат Ян Байе женился на Цинь Маньцин, у него на все про все ушло четыре дня, так что У Моси управился на один день быстрее. У Моси воспринимал свою женитьбу как знаменательное событие, тем не менее он ни разу не обсуждал этот вопрос с продавцом доуфу Лао Яном из деревни Янцзячжуан. Он не стал этого делать вовсе не потому, что боялся отрицательного ответа с его стороны. Скорее всего, тот бы не протестовал, а, как и в случае с женитьбой Ян Байе на Цинь Маньцин, воспринял бы эту свадьбу как дар Небес. Однако, уходя из отчего дома в последний раз, У Моси переполняла такая злоба на Лао Яна, что он больше не желал его видеть. Так что о своей свадьбе он не известил никого: ни Лао Яна, ни своих братьев Ян Байе и Ян Байли. Перекупщик ослов Лао Цуй, видя такое дело, даже зауважал его за характер: «Недооценил я тебя, а ты-то, оказывается, горазд и от родственников отказаться».

Первый день свадьбы У Моси прошел с подобающим весельем. Закрепившись при уездной управе благодаря усердию и трудолюбию, У Моси, казалось бы, мог спокойно рассчитывать на то, что поздравить его явятся многие сослуживцы. Но поскольку он был не более чем огородником, к нему обещались прийти лишь двое — дворник Лао Гань да повар Лао Ай. Начальник уезда Лао Ши, узнав, что огородник Ямараджа согласился на свадьбу с переездом в дом жены и со сменой фамилии, весьма этому удивился. И пусть самому У Моси данное решение далось не так просто, Лао Ши посчитал, что тот в очередной раз выделился из толпы своим бесстрашием и отвагой, поэтому посмотрел на него новыми глазами. В день свадьбы начальник уезда передал ему через рассыльного свиток с лично сделанной дарственной надписью: «Бесстрашный и отважный». У Моси, взглянув на эту надпись, не знал, плакать ему или радоваться. Зато многие из прежде отказавшихся прийти на свадьбу работников управы, глядя на то, что жениху оказал милость сам начальник уезда, все-таки явились поздравить У Моси. Поздравить У Моси также пришли священник Лао Чжань и хозяин бамбуковой артели Лао Лу. Лао Чжань подарил У Моси серебряный крестик, тем самым он наверняка хотел сказать, что кроме счастья желает ему никогда не забывать о Боге. Лао Лу принес с собой несколько бамбуковых стульев. То, что на свадьбу придет Лао Чжань, для У Моси не было сюрпризом, а вот приход хозяина бамбуковой артели Лао Лу его приятно удивил. И хотя из-за ссоры им пришлось расстаться, добрые отношения наставника и подмастерья между ними все-таки сохранились. Сделанную начальником уезда дарственную надпись У Сянсян после свадьбы перенесла на дощечку, которую повесила над входом в пампушечную «Парные хлебцы У». Бамбуковые стулья, что принес Лао Лу, У Сянсян оставила в лавке, чтобы принимать покупателей, а подаренный Лао Чжанем серебряный крестик переплавила у живущего по соседству ювелира Лао Гао на сережки-капельки.

12

Спустя полгода после свадьбы У Моси избили. В городе Яньцзине проживал ночной сторож Ни Третий. Здоровый и закопченный как боров, он едва проходил в дверь, лицо его было изрыто оспинами, а на голове росли рыжеватые патлы. Без оглядки на сезон он всегда ходил нараспашку, выставляя напоказ вздыбленную колесом грудь. За несколько десятков лет кожа на груди задубела так, что отличалась по цвету от других участков тела. Дед Ни Третьего когда-то был первым цзюйжэнем[73] Яньцзиня и правителем области Лу в провинции Шаньси. Но вот отец Ни Третьего пошел по другому пути: тому не было дела ни до книг, ни до славы. Став взрослым, он стремился лишь к легкой, развеселой жизни. Прожил он до сорока лет и к этому моменту успел промотать все, что накопил за годы службы его отец. Люди говорили, что отец Ни Третьего рано ушел из жизни. А тот перед смертью говорил: «Один день моей жизни равнялся десяти годам у других, и оно того стоило». Что же касалось представителя третьего поколения, Ни Третьего, то он, оставшись в полной нищете, устроился отбивать ночные стражи[74]. Днем у него никаких обязанностей не было, стражи он отбивал только по ночам. Начиная с семи часов вечера, он отбивал колотушкой время от первой до пятой стражи. Хотя должность у Ни Третьего не ахти какая, зато замашки у него были барские. Во-первых, он не любил напрягаться. Несмотря на то что дома у него хоть шаром покати, работал он лишь по ночам, а днем предпочитал ничего не делать и просто отдыхал. Во-вторых, бедность бедностью, а выпить он был не дурак, поэтому, едва наступал вечер, он уже успевал напиться. Когда приходило время отбивать стражи, Ни Третий с заплетающимися ногами и с закрытыми глазами переходил через главный городской перекресток и начинал размахивать своей колотушкой. Зачастую вместо первой стражи он отбивал третью, вместо третьей — вторую, поэтому до сих пор жители Яньцзиня не считают время по стражам, поскольку все равно ошибаются. Отбивающий стражи, помимо махания колотушкой, должен был выкрикивать всякого рода предупреждения типа: «Сильная засуха, осторожнее с огнем». Однако Ни Третий себя этим не утруждал. Именно в этом кроется причина того, что в Яньцзине только отбивают стражи и не делают никаких оповещений. Казалось бы, при таком безответственном отношении к делу Ни Третьего можно было бы заменить кем-нибудь другим. В любом случае с тех пор, как его дед был правителем области, прошло уже пять-шесть десятков лет. Но никому из трех последних начальников уезда до этого не было никакого дела, они едва справлялись с другими заботами, поскольку у каждого имелась какая-нибудь слабость: один любил плотничать, другой — читать лекции, третий — ходить в театр. Ни Третий в двадцать пять лет обзавелся женой, правда, жена ему попалась косоглазая. Однако ее косоглазие никак не мешало ей рожать детей. А рожала она каждый год без перерыва. Напившись, Ни Третий часто бил свою жену, и бил не за что иное, как за ее детородные способности. «Твою мать, — ругался он, — ты женщина или свиноматка? К тебе даже приближаться страшно, как подойду, так ты уже с приплодом». Чтобы укрыться от побоев, а также просто чтобы держаться подальше, косоглазая жена Ни Третьего часто жила у матери. Тем не менее за десять лет брака она нарожала ему семерых сыновей и двоих дочерей. И кстати, никто из детей не косил. Казалось бы, семеро мальчиков и две девочки — это ли не счастье? Но с двумя взрослыми выходило, что Ни Третьему следовало прокормить семейство в одиннадцать человек, а это непросто. Пусть Ни Третий и не любил напрягаться, человеком он был честным. По молодости, несмотря на свою бедность, он никогда никого не обворовывал и не грабил. Но со временем, когда дети стали подрастать и жить становилось все труднее, он год за годом стал терять свою совесть. Нет, он по-прежнему никого не обворовывал, но когда его семья начинала голодать, он шел на рынок, брал что ему нужно и открыто объявлял: «Запиши на мой счет, потом верну». Но никто не знал, когда же наступит его «потом». Торгаши, принимая во внимание его неотесанность, предпочитали из-за связки лука, полшэна[75] риса или кусочка мяса с ним не связываться. Видя такое дело, Ни Третий обнаглел пуще прежнего. Его наглость проявлялась не в том, что он стал больше брать, а в том, что теперь он стал брать в долг чуть ли не каждый день. А иной раз, будучи под градусом, он еще и заявлял: «Твою мать, поверить не могу, что огромный уездный центр не в силах прокормить одного Ни Третьего». Понятное дело, такие заявления раздражали народ. Но раз уж никто не связывался с ним из-за долга, устраивать разборки из-за болтовни желающих тем более не находилось. Помнится, когда У Моси носил воду, он уже был знаком с Ни Третьим, и тот к нему тоже обращался. Разумеется, воду У Моси доставлял ему за просто так, Ни Третий и ему не платил. Зная, что все в Яньцзине боятся Ни Третьего, У Моси тоже предпочитал с ним не связываться: приносил воду и молчком уходил восвояси. Он вообще старался при возможности с ним не пересекаться. Ни Третий, заметив, что тот его избегает, даже сердился: «Чего прячешься? От долгов, что ли, сторонишься?» В то же время Ни Третий отличался справедливостью. Случись в какой-нибудь семье скандал, если до начальника уезда было не достучаться, а правды искать было негде или концы ее уходили в воду; если дело принимало запутанный и необратимый характер, то за помощью обращались к Ни Третьему. И кто приходил к нему жаловаться первым, тот, собственно, и признавался правым. Дослушав речь истца, Ни Третий без долгих разговоров направлялся в дом к ответчику и разбирался с ним вместо потерпевшего. Если Ни Третий был пьян, то, ворвавшись в чей-нибудь дом, он начинал там все крушить. Если же Ни Третий был трезв или в семье ответчика находились заступники, он вытаскивал веревку, пугая ответчика, что повесится прямо перед его домом. Это на драку можно отреагировать соответствующим образом, но как вести себя, когда вместо драки человек собирается повеситься? Хоть смейся, хоть плачь, даром что дед Ни Третьего когда-то был первым цзюйжэнем Яньцзиня. И поскольку спорить тут все равно было бесполезно, с Ни Третьим пытались договориться полюбовно: так и получалось, что большие проблемы превращались в маленькие, а маленькие — в ничто. Со временем, куда бы Ни Третий ни приходил в качестве заступника, никто не дожидался разборок, а тотчас пытался его урезонить: «Старина Ни, мы все поняли. Ты только не буянь, мы все уладим». Собственно, поэтому торговцы на рынке и позволяли Ни Третьему уходить, не расплатившись. Сперва У Моси и Ни Третий жили и никак не мешали друг другу, однако спустя полгода после женитьбы У Моси был избит Ни Третьим. Случилось это вовсе не потому, что У Моси чем-то разозлил Ни Третьего лично или тот пришел к нему отомстить за обидчика, а потому, что полгода назад У Моси не пригласил его к себе на свадьбу. Причиной того, что Ни Третий не побил его сразу, а выждал полгода, стало то, что именно через полгода У Моси покинул уездную управу. Когда У Моси только-только женился на У Сянсян, он осведомился, не будет ли она настаивать, чтобы он покинул управу и целиком посвятил себя делам лавки «Парные хлебцы У». Кто знает, может, она хотела, чтобы он, как монах, зацикленный на молитвах, занимался только чем-то одним? Однако У Сянсян, беря его в мужья, брала его с расчетом «жить как за каменной стеной», в этом смысле уездная управа подходила для ее целей как нельзя лучше. Поэтому вполне естественно, что она не настаивала на том, чтобы У Моси запирался дома и занимался стряпней, а напротив, просила его продолжать огородничать при управе. Собственно говоря, дарственная надпись «Бесстрашный и отважный», сделанная начальником уезда Лао Ши, красовалась над их дверью с той же целью. У Моси также понравилась идея остаться огородничать. Но понравилась она ему не потому, что он вместо стряпни предпочитал возиться в земле, а потому, что его должность огородника при уездной управе давала ему надежду в один прекрасный день выделиться среди всех остальных. Вместе с тем теперь, когда у него появилась пампушечная, он стал чувствовать себя гораздо смелее. Женившись, У Моси не уклонялся от помощи в стряпне, супруги поднимались ни свет ни заря, замешивали тесто и готовили свои пампушки. Когда рассветало, У Сянсян наполняла свою тележку товаром и шла торговать на перекресток, а У Моси направлялся огородничать. Так они и жили, и всем было хорошо. Но через полгода У Моси вдруг ушел из уездной управы. Ушел он вовсе не из-за того, что ему надоело заниматься огородом, и не из-за того, что так захотела У Сянсян, или из-за того, что он снова провинился перед начальником уезда и тот решил-таки его выгнать. А случилось это из-за инцидента, связанного с самим начальником уезда Лао Ши, которому пришлось покинуть Яньцзинь. Инцидент с Лао Ши произошел вовсе не из-за того, что он оказался неподходящей кандидатурой, как, например, его предшественник Сяо Хань, который пострадал из-за своего красноречия. Как раз наоборот, проблема была в его начальнике, а именно в губернаторе провинции Лао Фэе, ну а Лао Ши пострадал просто с ним за компанию. В свою очередь, губернатор Лао Фэй тоже пострадал вовсе не потому, что плохо справлялся со своей должностью. Тут была совершенно другая проблема: чем больше старался губернатор, тем сложнее ему было удержаться на своем месте.

Лао Фэй занимал свою должность уже десять лет, за это время уже несколько раз сменилось центральное правительство в Китае, а его как губернатора провинции Хэнань ни разу не трогали, и в этом смысле он мог похвастаться своим стажем. Но именно из-за своего стажа Лао Фэй взял и по глупости обидел нового главу кабинета министров. Фамилия у нового главы была Хуянь[76]. В своем почти пятидесятилетнем возрасте он был уже зрелым мужчиной, но для премьер-министра считался молодым. Если сам Лао Фэй, как и начальник уезда Лао Ши, был серьезен и произносил за день не более десяти слов, то новый премьер-министр Хуянь, как и бывший начальник Яньцзиня Сяо Хань, любил поговорить. Едва он открывал рот, все лицо его оживлялось, при этом он начинал рьяно, точно работал вилами, размахивать руками. При этом в разговоре ему нравилась обстоятельность, он начинал с первого и заканчивал десятым пунктом, вещая по полдня без всякой передышки. По мнению Хуяня, чтобы лампа засветила, ее требовалось зажечь, а чтобы появилась ясность в разговоре, следовало все обговорить досконально. Как избежать путаницы без предварительных объяснений? В этом заключалась связь между знаниями и действиями. В общем, Лао Фэя он раздражал. Как-то раз в кабинете министров проводилось совещание, на которое съехалось более тридцати губернаторов со всей страны. Сначала там обсуждалась ситуация в приграничных районах, что, в общем-то, не имело отношения к расположенной в центре провинции Хэнань. Однако премьер-министр Хуянь, включившись в обсуждение, от приграничных районов постепенно перешел и ко внутренним. С провинции Хэйлунцзян он переключился на провинцию Хэбэй, с провинции Хэбэй — на провинцию Шаньси, ну а с провинции Шаньси — на провинцию Хэнань, на которой решил задержаться поподробнее. Отметив парой фраз положительные моменты, он перешел к недостаткам, на которых также задержался. В общей сложности он проговорил два часа. Однако стоит заметить, что премьер-министр Хуянь сделал карьеру в столице и никогда не служил на периферии, а потому не разбирался в местных нюансах. Вывалив за два часа восемь пунктов, он не сказал ничего, что бы соответствовало действительности. Тщетно пытаясь раскрыть какую-то проблему, он все-равно что чесал ногу через сапог; он был настолько далек от всего этого, что выворачивал все шиворот-навыворот. Пройдясь по всем пунктам, он начал предлагать пути решения проблем, и снова невпопад. Будучи раскритикован Хуянем по восьми пунктам, Лао Фэй просто кипел от злости, но вслух этого не высказывал, а только кивал головой. После заседания состоялся банкет, на котором Хуянь стал обходить присутствующих, предлагая тосты. Подойдя к столику, за которым сидел Лао Фэй, он снова принялся его поучать, решив высказаться уже по девятому пункту проблем в провинции Хэнань. Договорив, он похлопал Лао Фэя по плечу и сказал: «Так или не так? Лао Фэй?» Случись такое на заседании, Лао Фэй снова бы кивнул головой и на том бы все и кончилось. Однако очередные преследования Хуяня, несмотря на смену обстановки и непринужденный антураж, вконец загнали Лао Фэя в тупик. Тут дали о себе знать и уже выпитые две рюмки, поэтому Лао Фэй вдруг взорвался. Не любитель много говорить, Лао Фэй, тем не менее, был резок. Прибавим к этому его серьезный стаж и общую неприязнь к этому Хуяню. Поэтому он сбросил с плеча его руку и ответил: «Так-то оно так, да только если применить в Хэнани всю твою хрень, не пройдет и трех лет, как народ загнется». Чуть помолчав, он добавил: «По сравнению с проблемами в Хэнани гораздо ужаснее то, что люди попадают на должность не благодаря своим заслугам, а за счет связей жены». Он явно намекал на Хуяня. Ведь тот, не имея за плечами опыта службы генерал-губернатором, взял и сразу получил место премьер-министра, воспользовавшись влиянием жены. Услышав такое, премьер Хуянь побелел от злости и, тыча в сторону Лао Ши, спросил:

— Так, по-твоему, это место должно было достаться не мне, а тебе?

Но Лао Фэй не собирался идти у него на поводу и резко заметил:

— Это еще с какой стати? Это же не меня зовут Хуянь, да и не мастак я так «хуянить» языком!

Раньше у них никаких личных обид друг на друга не имелось, и поссорься они с глазу на глаз, все бы и замялось. Но поскольку этот инцидент произошел в присутствии тридцати с лишним губернаторов, то высказанные претензии вышли далеко за рамки личных обид. Через три дня после того, как завершилось столичное заседание, Хуянь командировал в провинцию Хэнань ревизоров для проведения открытых проверок и тайных расследований. Открытые проверки ничего не показали, зато закрытые расследования вскрыли, что за десять лет пребывания на своем посту Лао Фэй только по статье «коррупция и взятки» совершил злоупотреблений выше крыши. Ну и едва его преступления были опубликованы в газете, контрольная палата тотчас заключила его под стражу. Народ всего Китая рукоплескал такому наказанию продажного чиновника. Что же до премьера Хуяня, то он поступил так не столько отвечая на личную обиду, сколько почувствовав благодаря Лао Фэю всю шаткость своего положения. Так что Лао Фэя он наказал в назидание другим, чтобы остальные тридцать с лишним губернаторов хорошенько запомнили, с кем имеют дело. Все понимали, что злоупотребления Лао Фэя, сделанные им за десять лет, могли быть куда крупнее, в этом смысле среди остальных глав провинций он выглядел просто святым. Иные из его коллег вздыхали: как он, будучи стреляным воробьем, умудрился совершить такую глупость? Как только Лао Фэй попал за решетку, уже буквально на следующий день уполномоченный Лао Гэн из Синьсяна сместил с должности его протеже, начальника яньцзиньского уезда Лао Ши. Похоже, зря Лао Ши держал огород для взращивания скромности. Когда Лао Ши свернул свои манатки, чтобы отправиться обратно в провинцию Фуцзянь, его пришел проводить актер Су Сяобао из усийской труппы. Взяв Лао Ши за руку, он снова зашелся в беззвучных рыданиях. Сам Лао Ши не плакал, а только сказал:

— Все теперь смеются, что я взращивал скромность, но на самом деле именно от этого я получил наибольшую пользу.

— В такой момент у вас еще хватает сил шутить, — ответил Су Сяобао.

Тогда Лао Ши посерьезнел и сказал:

— Я скажу правду: вся эта шушера устраивала свою возню тысячелетиями, и пока это будет продолжаться, надеяться не на что. — Вздохнув, он продолжил: — Жаль только, что мы больше не сможем беседовать руками.

Су Сяобао крепче взял его за руку и предложил:

— Я уеду с вами.

— Я мог позволить себе такие беседы только будучи начальником уезда, так что теперь ко мне незачем присоединяться. — Помолчав, он добавил: — Для таких бесед нужны не только руки.

После отъезда Лао Ши место начальника уезда занял Лао Доу. Эту должность ему сосватал уполномоченный Лао Гэн, которому тот приходился младшим двоюродным братом по материнской линии. Когда с должности начальника уезда убирали Сяо Ханя, кандидатуру Лао Ши порекомендовал его родственник, губернатор провинции Лао Фэй. Поэтому сейчас Лао Гэн поступил точно так же. Лао Доу был выходцем из солдат, в армии он дослужился до заместителя командира полка. На войне он получил ранение в ногу и его комиссовали. Хотя Лао Доу был хромой, характером обладал взрывным. В одной фразе он посылал на три буквы раза три. Его излюбленным выражением было: «А ну, нах, разговорчики в строю, я, нах, солдат, а не кто-нибудь». Бывший вояка, он был не из тех, кто взращивает скромность, поэтому заниматься огородом не собирался. По старой привычке ему нравилось стрелять. Поэтому, заступив на свою должность, первое, что он сделал, так это обустроил на месте бывшего огорода стрельбище. С тех пор с утра и до самого вечера в Яньцзине, не прекращаясь, слышалась стрельба. Посторонним могло показаться, что началась война, а на самом деле это развлекался градоначальник. Зато эта пальба отпугнула пришлых воров, так что в плане общественного порядка ситуация в Яньцзине разом улучшилась. Вместе с тем, поскольку огород при городской управе был переделан в стрельбище, У Моси тотчас потерял место работы. Все, что он засадил весной, Лао Доу сравнял своими сапогами с землей. Прежний начальник уезда Лао Ши, несмотря на провинность У Моси, никуда его не прогнал, а вот недавно заступивший на пост Лао Доу, хоть и видел У Моси впервые, тотчас послал его подальше: «Какие, нах, овощи, катись отсюда!»

У Моси ничего другого не оставалось, кроме как целиком посвятить себя пампушечной «Парные хлебцы У». У Моси хоть и горевал, но вместе с тем и радовался тому, что полгода назад на свое счастье согласился жениться и переехать в лавку к жене. Благодаря этому сейчас у него был путь отступления, в противном случае он, как и раньше, бродяжничал бы и таскал воду. А ведь в свое время он еще сомневался, стоит ли ему делать такой шаг! Помнится, даже обращался за советом к священнику Лао Чжаню, и тот, поняв, что у него на душе, одобрил женитьбу. Лао Чжань всю свою жизнь проповедовал и делал это уже по инерции, однако в ключевой момент он задал жизни У Моси правильное направление. Так что сам У Моси был ему признателен. Единственное, в чем Лао Чжань оказался не прав, так это в том, что посоветовал У Моси не держаться в своей жизни за начальника уезда Лао Ши, поскольку тот казался непредсказуемым. Но кто бы мог подумать, что непредсказуемым окажется не Лао Ши, а его преемник? Сам У Моси не рассматривал свое новое положение как что-то ужасное, а вот У Сянсян показалось, что тот оставил ее в дураках. Ведь У Моси с самого начала нужен ей был не только как мужик, но и как каменная стена. А сейчас всего за одну ночь ее стена обвалилась, и У Моси стал просто У Моси. Теперь он обесценился и снова превратился в оборванца без кола и двора, и никакого толка от него не было. К сожалению, она с самого начала просчиталась: она совершенно не знала, что виноват был во всем не У Моси, а начальник уезда Лао Ши, и даже не Лао Ши, а губернатор провинции Лао Фэй, и даже не Лао Фэй, а кабинет министров. Но кто бы там ни был виноват, теперь У Моси стал просто У Моси, а ее лавка «Парные хлебцы У» — самой обычной пампушечной. Когда У Моси женился, Лао Ши пожаловал ему надпись: «Бесстрашный и отважный». У Сянсян со злости сорвала эту вывеску и ножом разворотила ее в щепки. Поскольку исполнителя дарственной надписи сместили с должности, вывеска могла стать мишенью для насмешек. Поначалу потеря в лице У Моси надежной опоры не казалась У Сянсян столь серьезной, но кто бы мог подумать, что уже на следующий день после того, как он целиком посвятил себя несерьезной торговле пампушками, его изобьет Ни Третий. Разумеется, это позорно, когда тебя выставляют вон из стен уездной управы, поэтому, чтобы не показываться на людях, У Моси решил отсидеться несколько дней дома. Однако У Сянсян была другого мнения: раз уж потерял работу при управе, так искупай вину, а значит, больше вкалывай в пампушечной. Мало того что У Моси занимался стряпней, она послала его на перекресток продавать пампушки, чтобы самой хозяйничать дома. У Моси побаивался идти на перекресток, ведь столкнись он с башмачником Лао Чжао, с продавцом зайчатины Лао Фэном или с гробовщиком Лао Ю, и те обязательно пристанут к нему с расспросами, за что его выгнали из управы. А этого в двух словах не объяснить. Однако признаться жене, что он боится кого-либо встретить на улице, было как-то неловко. Поэтому У Моси попросился два денька посидеть дома, оправдывая это тем, что раньше он никогда не продавал пампушки, а продавал лишь соевый творог, что далеко не то же самое. Почесав затылок, он сказал:

— Я даже не знаю, как зазывать покупателей.

У Сянсян возмутилась:

— Работая в управе, ты что ни день, то панствовал. Не ужели сейчас, оставшись гол как сокол, ты заставишь меня одну за все отдуваться? Такой взрослый мужик, и будешь отсиживаться дома?

У Сянсян тоже по-своему была права. Поэтому, поднявшись на следующий день ни свет ни заря, У Моси развел стряпню, напек пампушек и, когда рассвело, нагрузил тележку и скрепя сердце отправился на перекресток. Раньше аккурат в это время он уходил на работу в уездную управу, поэтому его еще мучала ностальгия по Лао Ши и огороду. Толкая перед собой тележку, он шел вперед, как вдруг из дальнего переулка, пошатываясь, вынырнул Ни Третий и закричал:

— Эй ты, стой!

У Моси остановился, а Ни Третий, прищурившись, стал на него наезжать:

— А почему это ты, когда женился, не пригласил меня на свадьбу? Не уважаешь меня?

У Моси не знал, плакать ему или смеяться. Ведь он женился полгода назад, к чему было сегодня поднимать эту тему? Но даже если бы он женился вчера, они знать друг друга не знали, так зачем вообще было его приглашать? Задумав жениться, У Моси даже не известил собственного отца и братьев, что уж было говорить о каком-то ночном стороже. Так что к уважению это не имело никакого отношения. Решив, что Ни Третий еще не протрезвел, У Моси не стал с ним препираться и развернулся, чтобы пойти другой дорогой. Он никак не ожидал, что тот его нагонит и без долгих слов опрокинет пинком тележку, рассыпав все пампушки на землю. Затем он пнул У Моси и, обнажив свои огромные, размером с пиалы, кулачища, влепил ему по физиономии:

— Кто твой покровитель, что ты осмелился побрезговать стариной Ни? Я сдерживался полгода, но сегодня ты наконец узнаешь, где раки зимуют.

В считанные минуты лицо У Моси стало напоминать соусную лавку, изо рта и носа у него текла серо-буро-малиновая жижа. В эту утреннюю пору все спешили на рынок, поэтому вокруг стали собираться зеваки. Увидев, что Ни Третий избивает У Моси, никто не решался за него заступиться. Наконец устав работать кулаками, Ни Третий распрямился и напоследок бросил:

— Катись в свою деревню Янцзячжуан, здесь нет для тебя места. И берегись, если я хоть раз еще тебя увижу!

С этими словами он шаткой походкой удалился. Только сейчас до У Моси дошло, что Ни Третий избил его вовсе не потому, что не был приглашен на свадьбу. За всем этим крылась другая причина. У Моси был избит Ни Третьим утром, а после полудня от его кулаков пострадал и скупщик ослов Лао Цуй, который в свое время сватал У Моси. Лао Цуя Ни Третий избил еще более зверски: ему он сломал руку. Если раньше и тот, и другой ничего не понимали, то сейчас, одновременно попав под горячую руку Ни Третьего, оба просекли, что проблема состояла в заключении брака. Помимо собственно свадьбы, здесь было множество других причин. Копнув глубже, они поняли, что за спиной Ни Третьего стояло семейство Цзянов. Получив взятку от Цзян Луна и Цзян Гоу, Ни Третий решил стать заступником семейства Цзянов. Раньше, пока У Моси работал при уездной управе, никто его тронуть не смел, зато теперь, когда новый начальник уезда Лао Доу выставил У Моси за ворота, тому уже можно было отомстить. Ну а перекупщику ослов Лао Цую, что называется, попало за компанию. Лао Цуй после побоев отнюдь не винил Ни Третьего, зато у него затаилась обида на промышлявшего сватовством Лао Суня. Прекрасно зная, что дело тут непростое, он полгода назад от него отказался и стал подстрекать других. Лао Цуй не обижался, что его избили, но того, что его одурачили, он стерпеть не мог. После побоев Лао Цуй не стал разбираться с Ни Третьим, а вместо этого, поддерживая сломанную руку, направился на улицу Дунцзе, где проживал Лао Сунь. Лао Суню уже было известно про избиение У Моси и Лао Цуя. Увидав через дверную занавеску Лао Цуя, он тотчас лег на кровать и притворился хворым. Когда Лао Цуй вошел в комнату и подошел к кровати, тот, прикрыв глаза, простонал:

— Стар я, что ни день — то понос, то золотуха. — Он протянул руку и вяло продолжал: — В этот раз прижало так прижало, за пять дней и маковой росинки во рту не держал.

Лао Цуй рывком сдернул с него одеяло:

— Он еще, твою мать, притворяется, ах ты развалина, я с тобой еще не рассчитался!

Видя, что Лао Цуй разгневан не на шутку, Лао Сунь уселся на кровати и, перестав притворяться, начал, не умолкая, каяться:

— Брат, можешь ничего не говорить, я виноват… Полгода прошло, я думал, что все уже позади, кто же знал, что они снова примутся сводить счеты?.. Я ведь просто пошутить хотел, а тут дело чуть убийством не кончилось… Надо для начала заняться твоей рукой, сколько бы ни стоило, я все оплачу. — Заметив, что Лао Цуй взбешен, он поспешно подставил ему свое лицо: — Если ты все еще злишься, выпусти злость, ударь меня.

Как говорится, и смех, и слезы, но отныне Лао Цуй решил заниматься только скупкой ослов и больше никогда не устраивать судьбы людей. Ну а это как нельзя лучше совпадало с желаниями Лао Суня.

У Моси после побоев долго не мог оклематься: во-первых, у Ни Третьего были большие кулаки, а во-вторых, У Моси растерялся и не успел себя защитить, поэтому все удары пришлись ему по физиономии. Дождавшись, когда Ни Третий уйдет, У Моси поднялся с земли. Проведя рукой по лицу, он перепачкался кровью. Потом он принялся подбирать рассыпавшиеся пампушки и складывать их обратно в корзину, перемазав кровью и то и другое. Прилюдное избиение было еще позорнее, чем выставление за порог управы. Поэтому идти на перекресток продавать пампушки У Моси совершенно не хотелось, да и как их продавать, если все они перепачкались в крови и грязи. Задрав кверху расквашенную физиономию, домой он идти тоже боялся. Поэтому, толкая перед собой тележку, он для начала направился на товарный склад, где жил, пока разносил воду. Там он набрал таз воды, хорошенько умылся и как следует очистил одежду. Потом набрал еще один таз воды и по одной перемыл все пампушки, что лежали в его тележке. Закончив с пампушками, он принялся за корзину. И только приведя все в надлежащий вид, он наконец двинулся к пампушечной на улице Сицзе. Признаваться в том, что его избили на улице, У Моси было стыдно, поэтому пока что он решил про это умолчать и рассказать чуть позже, когда соберется с духом. Однако ему требовалась какая-то причина, чтобы объяснить свое возвращение У Сянсян. Тогда он решил сказать, что у него прихватило живот. Одной рукой продолжая толкать тележку, а другой — схватившись за живот, он вошел в дом. Он и не думал, что У Сянсян уже давно обо всем знает; сидя на бамбуковом стуле, подаренном Лао Лу, она утирала слезы и сопли. Понимая, что ничего утаить ему не удастся, У Моси убрал с живота руку и попытался все скрасить:

— Ничего страшного, подумаешь, подрались из-за ерунды.

У Сянсян заголосила:

— Если тебя избили, так уж и говори, чего врать, что ты дрался!

Поняв, что и здесь ему ничего не скрыть, он сказал:

— Хорошо еще, что цел остался.

Не обратив на его слова никакого внимания, У Сянсян запричитала:

— Когда я на тебя глаз положила, то смотрела не только на то, что ты работал при уездной управе.

— В смысле? — отозвался У Моси.

— Зная, что раньше ты был забойщиком, я думала, что буду за тобой как за каменной стеной. Вот уж не ожидала, что едва ты выйдешь продавать пампушки, как тебя побьют.

Не подними У Сянсян сейчас эту тему, У Моси и забыл бы, чем занимался раньше. А тут в нем прямо-таки забурлила кровь. У Сянсян продолжала:

— Пока тебя в моей жизни не было, меня так никто не обижал. Едва у меня появился мужик, его избили. Да если такое продолжится, то о пампушечной можно вообще забыть. — Помолчав, она продолжила: — Ты думаешь, что тебя избили просто так? На самом деле это предупреждение, чтобы мы убирались вон. Если у тебя есть угол, где мы бы могли приткнуться, я готова хоть сейчас собрать вещи. Если же мы останемся терпеть все это, то, боюсь, в покое нас не оставят! — Помолчав, она добавила: — Пока у моего ребенка был жив отец, так нас даже мухи боялись, а про людей и говорить нечего. Но он помер, и остались мы неприкаянные. — Хлопнув по полу, она вновь заголосила: — Несчастный ты мой человек, да на кого же ты нас так рано покинул!

Демонстративно оплакивая своего Цзян Ху, она делала это У Моси назло, словно подстрекая его. У Моси понимал, что в чем-то У Сянсян права. Если сегодняшнее нападение Ни Третьего было обычным выяснением отношений, то они могли это стерпеть. Но если их хотели выдворить из лавки, то У Моси некуда было податься. Будь он один, было бы проще; брался бы за любую работенку и как-то бы выкручивался, но с женой и ребенком идти ему было некуда. Единственным возможным вариантом оставалась деревня Янцзячжуан. Но даже если предположить, что У Сянсян согласилась бы туда переехать, сам У Моси туда переезжать не хотел. Полгода назад, когда У Моси женился, он не стал докладывать об этом Лао Яну, ведь они навсегда разорвали отношения. Все эти годы вплоть до переезда в лавку под названием «Парные хлебцы У» У Моси словно пробирался через ухабы: работал то забойщиком, то водоносом в красильне, то пребывал в учениках у священника Лао Чжаня, то устроился в бамбуковую артель к Лао Лу, то очутился на улице, то трудился огородником в уездной управе. Ему стоило больших усилий наконец устроиться в жизни, и вот его снова собирались прогнать. Как бы ни был труден его путь, У Моси всегда шел дальше, а тут какой-то Ни Третий взял и завел его в тупик. Чем громче голосила У Сянсян, тем сильнее бушевал огонь в сердце У Моси. Вдруг он направился на кухню. Когда он оттуда вышел, в его руке поблескивал охотничий нож Цзян Ху. Увидав, что он с ножом, У Сянсян мигом прекратила вопить и спросила:

— Ты куда собрался?

— Убивать Ни Третьего.

У Сянсян презрительно сплюнула:

— Ты зациклился на этом Ни Третьем, но знаешь ли ты, кто стоит за его спиной?

Тут У Моси разом прозрел и, выйдя с ножом за ворота, подобно перекупщику ослов Лао Цую, вместо того, чтобы направиться на улицу Бэйцзе к Ни Третьему, быстрыми шагами пошел в направлении «Хлопковой лавки Цзяна», что располагалась на улице Наньцзе, где собирался свести счеты с Цзян Луном и Цзян Гоу. Когда он вышел из дома, все в нем кипело яростью, но около центрального перекрестка в нем снова проснулось малодушие. Цзян Луна и Цзян Гоу он как-то встречал, и пусть им было далеко до Ни Третьего, оба они тоже выглядели внушительно. Одного Ни Третьего У Моси еще бы одолел, но сразу с двумя братьями он боялся не справиться. Хотя раньше ему приходилось забивать свиней, людей он никогда не убивал. Помнится, несколько лет назад появлялась у него мысль разделаться с извозчиком Лао Ма из деревни Мацзячжуан, но, уже придя в его деревню, У Моси все-таки решил этого не делать, лишь мысленно порешил всех тех, от кого хотел избавиться. Вот и сейчас, имея самые серьезные намерения, он вряд ли бы совершил убийство. Но с другой стороны, зачем он тогда взял с собой нож? Тут У Моси стал думать о своей жене У Сянсян, которая в сложившейся ситуации повела себя как-то странно. Другие жены стали бы уговаривать своих мужей не осложнять дело, а У Сянсян, видя, что ее мужа только что избили, напротив, подстрекала его на убийство. У Моси уже взял нож и отправился на расправу, поэтому хода назад не было. Воротись он назад, У Сянсян поднимет его на смех, да и что он скажет другим? Ближе к полудню городские улицы уже заполнились народом, и шагающий по ним вооруженный ножом У Моси явно давал понять, что бочка с порохом взорвалась, поэтому все побросали свои занятия в ожидании горячих разборок. К осведомленным прохожим после некоторых расспросов присоединялись новые зеваки. Если бы вокруг никого не было, то У Моси взял бы и ушел с полдороги куда-нибудь в укромное место. Но теперь, когда со всех сторон его обступила толпа, он просто не мог пойти на попятную. Стиснув зубы, он наконец дошел до «Хлопковой лавки Цзяна». Перед лавкой, наполовину вкопанный в землю, возвышался огромный, размером в чжан, каменный валек. У Моси, слегка отклонившись назад, поставил на него ногу и, набравшись смелости, громко крикнул:

— А ну, выходи ко мне, кто там по фамилии Цзян!

Избить У Моси и Лао Цуя Ни Третьего и вправду подговорили братья Цзян Лун и Цзян Гоу. Они злились не только на то, что У Сянсян поселила у себя мужа под своей фамилией, благодаря чему пампушечная навсегда стала носить фамилию У. Злились они и на то, что, когда полгода назад У Сянсян задумала выходить замуж, она обстряпала все это дело за три дня, не оставив Цзянам времени для ответных мер. Пока У Моси огородничал при уездной управе и в его покровителях значился начальник уезда Лао Ши, Цзян Лун и Цзян Гоу ничего с ним поделать не могли. Но когда с Лао Ши случилась беда и новый начальник уезда прогнал У Моси, который теперь превратился в обычного продавца пампушек, братья Цзян разыскали Ни Третьего и за пять юаней попросили его как следует проучить и У Моси, и Лао Цуя. Последний хоть и был гадким типом, но к пампушечной никакого отношения не имел. А вот с У Моси история была другая. Происходи такое в театре, сегодняшняя разборка была бы музыкальной интерлюдией к главному действию. За первой разборкой намечалась вторая, и так до тех пор, пока У Моси не пустится в бегство. Но только теперь У Моси должен был убегать не один, а с У Сянсян и ее дочерью. Пока У Сянсян жила одна, прогнать ее было не так-то легко. Зато теперь, когда она обзавелась мужем, выгнать их всех вместе стало гораздо удобнее. В настоящее время целью братьев Цзян была уже не только пампушечная. Заодно им хотелось выпростать свой гнев, который они копили в себе целых полгода. Раньше, когда У Моси разносил воду, он казался Цзян Луну и Цзян Гоу совершенно безропотным, мужик в юбке, да и только. К тому же в управе им часто помыкали, целыми днями он был у кого-нибудь на побегушках. Поэтому братья расценили, что такого бесхарактерного типа будет достаточно проучить один раз. А коли он не уберется после первого раза, так они проучат его снова, пока тот не сбежит. Они никак не ожидали, что У Моси, едва его проучат, вдруг проявит характер и, не дожидаясь второго раза, заявится к ним на кровавую разборку. Вообще-то братья уже хотели выйти навстречу и разобраться с У Моси, но их остановил отец. Лао Цзян уже многое пережил на своем веку, поэтому, увидев У Моси с ножом, он испугался смертельного исхода. А если так, то независимо от того, кого именно порешат, к делу о пампушечной присовокупится еще и другое. После выкрика У Моси прошло какое-то время, но никто из дома Цзянов так и не вышел. Зато за ворота выбежала огромная рычащая овчарка, которая бросилась прямо на У Моси. Идея взамен людей выпустить собаку также принадлежала Лао Цзяну. Он подумал, что, завидев овчарку, У Моси испугается и убежит. Так они хотя бы на время замнут это дело, а потом понемногу разберутся. Другого развития событий Лао Цзян даже не представлял. Выйди к У Моси Цзян Лун и Цзян Гоу, он бы растерялся, но поскольку на него вылетела собака, он, напротив, осмелел. Ведь когда У Моси учился забивать свиней, руку он сперва набивал на собаках. Убить человека У Моси трусил, зато зарезать собаку он мог запросто, потому как это когда-то было его ремеслом. Выждав, когда собака сделает прыжок в его сторону, У Моси увернулся, а когда она собралась повторить попытку, он схватил ее за переднюю лапу и, наотмашь полоснув ножом, зарезал. От шеи до самого брюха у собаки зияла огромная рана, из которой хлестала кровь, она забрызгала все лицо и одежду У Моси, а разноцветные кишки овчарки вывалились на землю. Окружившая У Моси толпа издала крик одобрения. На перепачканного в крови У Моси так сильно подействовала собственная отвага, что, раззадорившись, он еще громче крикнул:

— Собака уже сдохла, теперь настал черед хозяев!

По идее, если бы к нему вышли Цзян Лун и Цзян Гоу, двое на одного, то для У Моси все закончилось бы плачевно. Но так могло произойти до случая с собакой, а сейчас, убедившись в серьезных намерениях У Моси, который голыми руками управился с огромной овчаркой, братья несколько струсили. А может быть, именно по той причине, что их было двое, среди них не находилось кандидата посмелее. Видя, что в ход пошел нож, каждая из жен старалась удержать своего мужа, надеясь, что первым пойдет другой. Поскольку человек, перепачканный кровью, был явно не в себе, зачем было посылать к нему на растерзание своего мужа? В конце концов никто из братьев к У Моси так и не вышел, а вышел к нему сам хозяин хлопковой лавки Лао Цзян. Он был облачен в длинный традиционный халат и куртку, на его голове красовалась маленькая круглая шапочка. Встав на пороге своего дома, он издали посмотрел на У Моси и крикнул:

— Эй, малый, а ты не ошибся? Может, у того, кто тебя избил, все-таки была другая фамилия?

Увидав на пороге старика, который к тому же пытается его задобрить, У Моси смекнул, что семейство Цзянов перепугалось. У Моси от этого лишь ободрился.

— Папаша, мы тут не дети малые, кончай уже притворяться и нести всякую околесицу.

— А ты не слушай всяких подлецов, и мы разрешим все обиды, — отозвался Лао Цзян.

После слов Лао Цзяна У Моси был почти уверен, что сегодня его собственной жизни ничего не угрожает, тем не менее натягивать тетиву до предела он не решался:

— Так уж и быть, папаша, вас я пощажу. А вообще, я человек взрывной, и мне без разницы, кто появится первым, нож у меня наготове. И хотя я не собирался порешить все ваше семейство, мне не слабо, и собака тому пример. У меня не было в планах уходить отсюда живым. Я привык не просто оставаться в расчете, но еще и получать прибыль.

Лао Цзян затрясся всем телом:

— Послушай, парень, как бы там ни было, мы же не можем пойти под нож. Пусть между нами водились какие-то недоразумения, но ты все-таки живешь с моей невесткой, можно сказать, сам приходишься мне кем-то вроде сына. Ради моих преклонных лет, послушай меня, старого, давай на этом закончим. Мы поняли, что с тобой шутки плохи, иди уже домой.

Однако У Моси снова шагнул вперед, потом вышел на середину улицы и, взмахнув ножом, обмазал лицо собачьей кровью.

— Папаша, я без результата никуда не уйду.

Тогда Лао Цзян и правда попался на удочку У Моси:

— А как же без этого, у нас есть к тебе предложение.

— Какое? — спросил У Моси.

— Забудем все обиды, и с этого момента будем жить в мире.

У Моси смачно сплюнул на землю, выражая свое несогласие. Тогда Лао Цзян хлопнул себя по ляжке:

— А еще я тебе пожалую пару кубышек с хлопковым маслом для вашей стряпни.

Хлопковое масло семейство Цзянов выжимало из семян хлопчатника, которые оставались после очистки хлопка. Так что этого добра в их лавке было навалом. Понимая, что наступил ключевой момент, У Моси, боясь упустить шанс, сказал:

— Уважаемый, мне мир между нашими семьями не нужен.

— А что ты предлагаешь? — спросил Лао Цзян.

— Чтобы наши семейства больше никогда не пересекались.

Лао Цзян задумался и снова хлопнул себя по ляжке:

— А ведь ты дело говоришь. Раз уж так вышло, давайте перестанем общаться и тогда навсегда останемся жить в мире.

Весь в крови, с двумя кубышками хлопкового масла У Моси отправился от улицы Наньцзе к улице Сицзе. Народу вокруг него собралось пруд пруди, и настроение у всех не хуже, чем во время карнавала на Праздник фонарей. Теперь история про то, «как Ян Моси устроил разборку в Яньцзине», превратилась в предание, которое пересказывали еще спустя несколько десятков лет. Между тем У Моси по дороге назад обуял запоздалый страх, спина его то и дело покрывалась холодным потом, ноги стали как ватные. То, что он вообще остался жив, было большим везением. Когда же он переступил порог пампушечной, У Сянсян, поняв, что он одержал победу, со словами «родненький мой» бросилась его обнимать и целовать. Перепачканный собачьей кровью У Моси стоял и не двигался с места. Чувствуя, что вот-вот рухнет, он вдруг ощутил, что женщина, которая его целовала и называла «родненьким», вовсе ему не родная.

Пока был жив Цзян Ху, в пампушечной ежедневно готовилось семь кастрюль пампушек. Для этого накануне замешивалось три чана теста. На следующий день супруги вставали с криком петухов и начинали это тесто разделывать, чтобы приготовить три кастрюли пампушек. Одна кастрюля вмещала в себя семь бамбуковых решеток для варки на пару, на каждой из которых могло разместиться восемнадцать пампушек. Таким образом, на выходе получалось триста семьдесят восемь пампушек, которые укладывались в две корзины. К этому времени на улице уже светало, пампушки погружали на тележку и везли продавать на центральный перекресток. К обеду можно было распродать все пампушки. После обеда готовилось еще четыре кастрюли пампушек. Теперь их получалось пятьсот четыре, их тоже везли на центральный перекресток, и тогда торговля велась вплоть до самой ночи. Когда на улице становилось темно, У Сянсян зажигала фонарь и продавала свой товар до тех пор, пока Ни Третий не начинал отбивать ночные стражи. Свернув торговлю, она возвращалась домой, и супруги снова заводили тесто. Когда Цзян Ху умер и У Сянсян осталась одна, она стала каждый день готовить по четыре кастрюли пампушек: две утром и две после обеда. Так что допоздна она уже не торговала. Сейчас, когда она взяла замуж У Моси, их семейная лавка У возвратилась к прежнему режиму, ежедневно предлагая по семь кастрюль пампушек. Накануне замешивалось тесто, а на следующий день три кастрюли пампушек готовились ранним утром в пятую стражу[77] и еще четыре после полудня. Торговля пампушками по-прежнему велась на центральном перекрестке вплоть до самой ночи, пока Ни Третий не начинал отбивать ночные стражи. После того как У Моси «устроил разборку в Яньцзине», Ни Третий тоже притих. Теперь он старался избегать У Моси, который, как оказалось, был горазд на убийство. Не зная, что там чувствует У Моси, он относился к нему подчеркнуто учтиво. Но учтивость Ни Третьего проявлялась своеобразно. При виде У Моси он замирал, вперившись в него взглядом, а иной раз сплевывал на землю, словно говоря: «Это других ты можешь прикончить, а каково расправиться со мной?»

Как только семья Ни Третьего начинала голодать, он шел побираться на рынок: у Чжанов брал лук, у Ванов — рис, у Ли — кусок мяса. В ту пору, когда торговал Цзян Ху, Ни Третий и у него брал пампушки. Но сейчас, когда на месте Цзян Ху оказался У Моси, Ни Третий никогда к нему не подходил. Это доказывало, что в душе он его уважает. Поскольку в момент известного скандала У Моси блефовал, а собаку он прикончил просто по стечению обстоятельств, то сейчас, встречая Ни Третьего, он старался его не задевать, так что оба держались друг от друга на расстоянии.

Шло время, и за полгода торговли пампушками У Моси понял, что это занятие ему не по душе. Он вовсе не боялся тяжелой физической работы вроде замеса и разделки теста, а также варки пампушек, но ему не нравилась торговля. А не нравилась она ему не потому, что он не любил пампушек или самой по себе их продажи, а потому, что во время торговли, так уж повелось, требовалось разговаривать с людьми. В позапрошлом году, когда он был в учениках у забойщика Лао Цзэна и того свалил ревматизм, У Моси, которого тогда еще звали Ян Байшунем, пришлось спасать ситуацию в одиночку. Когда он выходил на дело, ему часто приходилось общаться с людьми, и эти разговоры его всегда напрягали. Однако градус напряжения при торговле пампушками и забое свиней все-таки был разным. Общение с хозяевами свиней носило разовый характер. В один день он, как правило, забивал свиней в одном или максимум в двух домах. Так что такое общение можно было пережить без проблем. К тому же у забойщика работа всегда на первом месте, а разговоры — на втором. Да и подобные разговоры, что в доме у Чжана, что в доме у Ли, всегда сводились к стандартному набору фраз. Такое общение можно было пережить хоть десять раз. Что же касается торговли пампушками, то она велась на центральном перекрестке, где от покупателей не было отбоя; и каждый из них отличался внешне, характером или манерой речи. Опять же, разговоры во время торговли совершенно отличались от досужих разговоров. Это в обычной жизни ты можешь говорить то, что думаешь, но общаясь с клиентом, ты должен держать ухо востро и к каждому находить свой подход. Так что к тому времени, как У Моси распродавал все пампушки, он уставал не столько от торговли, сколько от разговоров. Поэтому, когда Ни Третий начинал отбивать ночные стражи, У Моси чувствовал себя выжатым как лимон. Тут уже впору было соскучиться по работе водоноса: в этом ремесле много разговаривать не требовалось, главное — тягать коромысло. А что до хозяев, так они болтливых разносчиков терпеть не могли. Продавая пампушки на главном перекрестке, У Моси иногда встречался со своими старыми знакомыми: со священником Лао Чжанем, с хозяином бамбуковой артели Лао Лу или с Сяо Чжао, что торговал луком и возил на велосипеде Лао Чжаня. Но со знакомыми У Моси мог разговаривать хоть по полдня, такое общение было только в удовольствие. Со временем ему стало казаться, что он устает не только потому, что ему не нравится торговать пампушками. Гораздо сильнее У Моси уставал от того, что у него не ладилась жизнь с У Сянсян. И дело тут было даже не в том, что в свое время она подстрекала его на убийство, что выдавало отнюдь не родственное к нему отношение. Гораздо сильнее его угнетало то, что они не могли общаться в самых простецких ситуациях. Это убить можно за секунду, а жизнь — штука долгая. У Моси стоило больших усилий общаться с людьми, а для У Сянсян это вообще не составляло труда. Имея разные склонности в плане общения, в делах они и вовсе отличались друг от друга. Замечая, что торговля пампушками изматывает мужа, У Сянсян сначала стала выказывать ему свое неодобрение на словах. Мол, когда ты изображал на карнавале Ямараджу, так был под стать красавчику Пань Аню, а сейчас превратился в какого-то бирюка, даже в словах верховодить не можешь, не говоря уж о делах. И ладно бы У Моси молчал только на людях, так он и дома безмолвствовал: и когда заводил вместе с У Сянсян тесто, и когда его разделывал, и когда варил пампушки. Даже ночью в постели У Моси тоже действовал молча: заберется сверху и делает свое дело. У Сянсян уж и не знала, как на это реагировать; ей было настолько досадно, что лучше бы он с ней и не спал вовсе. Родители У Сянсян, которые проживали в деревне Уцзячжуан, занимались кожевенным делом. Ее отец тоже был молчуном, а вот мать считалась болтушкой. Отец за целый день произносил не больше десяти фраз, зато мать таких фраз произносила около тысячи. Но разговорчивость еще не показатель того, что можно верховодить, здесь главное — уметь сказать что-то дельное. Однако проблема состояла в том, что отец У Сянсян не только говорил мало, так еще и не умел сказать что-то дельное. Зато ее мать говорила так много, что несчастные десять фраз отца утопали в потоке ее слов, независимо от того, говорила она что-то дельное или нет. Поэтому всякий в деревне Уцзячжуан знал, что в их семье всем заправляет жена, а ее муж значит не больше, чем предмет мебели. У Сянсян своей разговорчивостью пошла в мать. Но манерой говорить она все-таки отличалась. Ее мать была женщиной неграмотной, и хотя говорила много, по большей части несла всякую чушь. А У Сянсян три года ходила в частную школу, поэтому могла сказать что-то дельное. И не только дельное, иногда у нее получалось проникнуть в самую суть вещей. Благодаря этому качеству ей запросто удавалось находить в людях недостатки. Когда У Сянсян жила с Цзян Ху, тот, хоть и любил разговаривать, был очень уж упрям: чуть что кидался на людей, поэтому У Сянсян не могла его подчинить. Когда же она взяла в мужья У Моси, который прославился в Яньцзине благодаря своей разборке, со временем ей стало ясно, что в общении с другими он всегда проявляет мягкотелость. Она поняла, что его хватило только на один выпендреж, теперь же никто его не только не боится, но еще и грузит всякими делами. Постепенно отношения супругов стали в точности повторять отношения родителей У Сянсян. Девять из десяти вопросов здесь решала У Сянсян. Она играла роль мужчины, а У Моси — роль женщины. Так что «взятие» У Моси в мужья состоялось в самом подлинном смысле этого слова. Иногда торговать пампушками ходил один У Моси, иногда супруги ходили вместе — это зависело от домашних дел. В дни, когда они торговали вместе, все покупатели разговаривали исключительно с У Сянсян. К У Моси они даже не обращались, воспринимая его не более чем предмет мебели. Когда к ним за пампушками подходили какие-нибудь праздные гуляки, искавшие случая пофлиртовать с У Сянсян, та не хуже какого-нибудь вояки отшивала их сама, сглаживая любую ситуацию. К примеру, подходил какой-нибудь чмырь, брал из корзины пампушку и, взвешивая ее в руке, заводил двусмысленный разговор:

— А пампушка-то невеличка.

У Сянсян, понимая его намек, отрезала:

— А по зубам ли тебе придется пампушка огромного размера?

Тогда клиент начинал в открытую пялиться на грудь У Сянсян:

— Да и не такая она белая, как вот эти пампушечки.

Тогда У Сянсян, известная во всем городе своей белой кожей, отвечала:

— Коли пришлось бы тебе отведать этих белых пампушечек, так звал бы меня сейчас маменькой.

В обычные дни в лавке семьи У стряпали пампушки, а по большим праздникам — еще и пирожки. В такие дни клиент мог заявить:

— Эге, а в пирожках и начинки-то нет.

Или:

— А в начинке-то и мясца нет.

У Сянсян, опять-таки понимая, на что он намекает, сплевывала на землю:

— Вот подсуну я тебе как-нибудь быка в пирожке, чтоб забодал тебя насмерть!

У нее был готов ответ на любую пошлость, она вставала в картинную позу и начинала ругаться так, что пройдохам от нее еще и доставалось. Народ вокруг хохотал. А поскольку все это оборачивалось шутками и говорилось не всерьез, У Моси тоже смеялся. Сам бы он так ответить не смог, поэтому даже восхищался, что жена, не в пример ему, такая бойкая на язык. Другими словами, пока У Сянсян жила с Цзян Ху, этот ее талант не проявлялся. Зато сейчас, когда она стала жить с У Моси, У Сянсян наконец-то стала сама собой. Если торговать выходила У Сянсян, пампушки распродавались в один момент. Казалось, что народ приходит не ради пампушек, а чтобы поглазеть, как бойко она отшивает приставучих клиентов. Если же торговать пампушками отправлялся У Моси, товар расходился медленно. И даже когда Ни Третий уже начинал отбивать ночные стражи, на дне корзинки еще что-то да оставалось. Видя, что торговля У Моси не удавалась, У Сянсян начинала ворчать. Если настроение у нее было хорошее, она устраивала маленький разнос, если же она была не в духе, то отрывалась по полной. С ее подачи создавалось ощущение, что за двадцать лет жизни У Моси не научился ни говорить, ни что-либо делать, и теперь ему приходилось всему учиться заново. Но он даже не знал, с чего ему начать. Если на человека все время ворчат, думал У Моси, если его постоянно гнобят, ему просто не продохнуть. С другой стороны, он признавал, что, оказавшись за порогом уездной управы, он как человек семейный теперь был сыт и одет, что по-всякому лучше, чем если бы он, как раньше, разносил воду. Да и куда бы он подался, решив избавиться от притеснений У Сянсян? Снова бы пришлось перед кем-то заискивать. А когда заискиваешь, можно весь язык истрепать, и это не от одного красноречия зависит. В общем, он перестал думать о других вариантах и поступал, как прежде: если во время споров с У Сянсян ему что-то приходило в голову, он отвечал, а если нет — отмалчивался. Да только в восьми из десяти случаев в голову ему ничего не приходило.

Дочь У Сянсян звали Цяолин. В тот год той исполнилось пять лет. Цяолин с детства росла такой шалуньей, что уже с годика за ней всегда требовалось кому-то присматривать. Чуть отвлечешься, а она в это время то стащит со стола и разобьет лампу, то начнет играть с огнем у печки; тут уж приходилось бежать за водой, пока она не спалила весь дом. Когда Цяолин было три года, она сильно заболела. Все началось банально: на Праздник середины осени она покушала лунных пряников, у нее заболел живот и начался понос. Цзян Ху и У Сянсян серьезного значения этому не придали и, не сильно заморачиваясь, дали ей несколько пилюль, добытых у какого-то шарлатана. Понос у дочери прошел, но начался жар. Делать нечего, пришлось Цзян Ху обратиться в приличное место. В Яньцзине на улице Бэйцзе семья Лао Ли держала аптеку под названием «Спасение мира», там работал врач традиционной китайской медицины Лао Мяо. После осмотра у Лао Мяо девочка приняла несколько порций традиционного снадобья, но жар не отступил, к тому же у нее повело шею. Тогда Цзян Ху нанял извозчика и повез ее в Синьсян, в лекарню под названием «Три вкуса». Там Цяолин приняла несколько порций другого традиционного снадобья. Жар у нее отступил, шея выправилась, но снова начался понос. Однако теперь это был не просто понос, из нее стали выходить паразиты. По размерам они были небольшие, с кунжутное зернышко, но за раз из нее выходило больше десяти таких «зернышек», которые еще и шевелились. Такое количество паразитов, живущих в животе, казалось просто немыслимым. Каждый день Цяолин вопила, хватаясь за животик, а спустя месяц превратилась в ходячий скелет. Тогда Цзян Ху снова нанял извозчика и повез ее в Кайфэн, в лекарню под названием «Кувшин травника». Там она тоже приняла несколько порций предложенного снадобья. Паразиты наконец отступили, но на лице появилась сыпь. Тогда Цзян Ху снова нанял извозчика и повез дочку в Цзисянь, в лекарню «Возвращение к жизни». Они обращались туда три раза, Цяолин выпила более двадцати порций тамошнего снадобья, после чего сыпь на лице стала понемногу исчезать, девочка начала поправляться и приняла наконец человеческий облик.

На лечение этой болезни ушло целых полгода, при этом семья объездила, наверное, все лекарни в округе. Казалось бы, все началось с какого-то поноса, а переросло в настоящую проблему. Небрежное лечение привело к тому, что в результате родителям пришлось потратить в несколько десятков раз больше времени и денег. Но еще больше их удручало то, что, когда Цяолин выздоровела, на нее напал какой-то страх. Раньше она чего только не вытворяла, а теперь вдруг оробела. Однако ее робость была несколько странной. Обычно робеют, когда видят что-то страшное, а Цяолин робела, только выходя за ворота, дома с ней все было в порядке. Она боялась, когда на улице начинало темнеть; если намечалось какое-то веселье, то она, в отличие от других детей, тут же бежала домой; если ее обижали ребята, никогда не давала сдачи и тут же начинала плакать. Зато дома ее словно подменяли: она, как и прежде, баловалась с огнем, а еще осмеливалась дерзить матери. У Сянсян скажет слово, а та ей двадцать. В общем, жили они с ней как кошка с собакой. А вот темноты Цяолин боялась и дома. Пока У Сянсян не женила на себе У Моси, дочь спала с ней. Когда же к ним переехал У Моси, Цяолин пришлось спать одной; тогда она стала на всю ночь оставлять гореть лампу. Такое пугливое поведение дочери, которая при этом осмеливалась на нее гавкать, раздражало У Сянсян, поэтому она ее недолюбливала. Когда к ним переехал У Моси, по первости муж У Сянсян и Цяолин не общались. Но, обзнакомившись, они вдруг между собой поладили, при этом они оба оказались домоседами. Не умея найти общий язык с У Сянсян, У Моси находил его с Цяолин. Цяолин, которая дерзила У Сянсян, никогда не дерзила У Моси. Да и к чему дерзить, если можно договориться?

Для стряпни пампушек их семья закупала пшеничную муку. Раз в десять дней У Моси отправлялся за мукой на мельницу к Лао Баю в деревеньку Байцзячжуан, что находилась от них в сорока ли. В городе тоже была мельница, но один цзинь муки с мельницы Лао Бая из Байцзячжуана обходился на два процента дешевле по сравнению с городской. Качество муки везде было одинаковым, а вот разница в два процента за один цзинь означала, что, покупая за раз две тысячи цзиней, можно было сэкономить больше четырех юаней. А четыре юаня — это деньги, которые они зарабатывали за целый день торговли пампушками. Поэтому и стоило раз в десять дней ездить за мукой в деревню Байцзячжуан. Путь в сорок ли до деревни и столько же обратно составлял восемьдесят ли. Запряженному в телегу ослу на все это требовался целый день. Если У Моси уезжал в деревеньку Байцзячжуан, ему не нужно было идти торговать на центральный перекресток. В эти поездки за мукой вместе с У Моси любила отправляться Цяолин. У Моси, который в общении с другими обычно терялся, с Цяолин, напротив, всегда был разговорчив. Погоняя ослика, они шли и болтали. У Моси спрашивал:

— Цяолин, тебе вчера что-нибудь снилось?

— Снилось.

— Что?

— Как вода затопила кровать.

— И что ты сделала?

— Села верхом на корову.

Цяолин звала У Моси не «папой», а «дядей». Это была идея У Сянсян. Со временем это вошло в привычку, и такое обращение закрепилось. У Моси вообще было без разницы, как его называют, собственно, по этой причине он звался сейчас У Моси. А уж как к нему будут обращаться помимо имени, «папа» или «дядя», его тем более не волновало. Часто, когда телега едва выезжала за городские ворота, Цяолин говорила:

— Дядя, сегодня надо вернуться пораньше.

У Моси знал, что Цяолин боится темноты, а если они из деревни Байцзячжуан выезжали поздно, то им приходилось возвращаться ночью. Глядя на небо, У Моси специально начинал ее дразнить:

— Только выехали, а солнце уже вон как высоко. Пока приедем в Байцзячжуан, пока погрузим там муку, а еще и отдохнуть нужно, и перекусить. Ну ничего, к темноте как раз поспеем.

— Если стемнеет, уложи меня в спальный мешок да затяни потуже.

Каждый раз, когда они отправлялись в Байцзячжуан за мукой, У Моси брал с собой спальный мешок. Если становилось темно, Цяолин ныряла внутрь мешка и просила У Моси перевязать его бечевкой. Ей казалось, что если так сделать, то вся темнота останется снаружи. У Моси на это отвечал:

— Я-то тебя завяжу, только ты не засыпай, а разговаривай со мной.

— Я не усну, буду разговаривать.

Но если они возвращались затемно, то в восьми случаях из десяти Цяолин, устроившись в спальном мешке на повозке, непременно засыпала. Сначала она еще держалась, но уже буквально через десять фраз ее смаривал сон. Когда У Сянсян только-только женила на себе У Моси, его тяготило, что у нее был ребенок. Зато сейчас Цяолин стала для него настоящей отдушиной. Вот так худо-бедно они и жили втроем. Единственное, что удивляло окружающих, так это то, что за все время проживания с У Моси У Сянсян так и не забеременела. Саму У Сянсян мысли о беременности не обременяли. Какой прок от того, что он что-то посеет, и родит она еще одного «Моисея»? Ну а коли не переживала сама У Сянсян, то У Моси переживать тоже не смел. Да и было бы о чем волноваться! В один миг пролетела осень и наступила зима. Подошел конец года. В это время все закрутились в предновогодних хлопотах. Для пампушечной наступила самая прибыльная пора. Обычно они стряпали в день по семь кастрюль пампушек, а теперь стали стряпать по десять, и этого все равно не хватало. Двадцать седьмого числа последнего лунного месяца У Сянсян осталась дома подбивать счета, а У Моси отправился торговать пампушками на центральный перекресток. Покупателей было много, язык У Моси молотил без умолку, да и руки работали без перерыва. От такого напряжения он даже вспотел. Тут перед его лотком появился Лао Фэн с улицы Дунцзе, что торговал копченой зайчатиной, тот самый, у которого была заячья губа. Для начала он решил придраться:

— Пампушки какие-то не белые.

Когда У Моси поднял голову и увидел перед собой Лао Фэна, он сразу понял, что тот шутит, и улыбнулся в ответ. Тогда Лао Фэн решил поинтересоваться:

— Не засвербело еще?

У Моси не понял намека Лао Фэна и стоял озадаченный. Тогда Лао Фэн пояснил:

— Новый год на носу, будем устраивать праздник, надо, чтобы и ты поучаствовал.

У Моси просек, в чем дело, и снова улыбнулся. Он вспомнил, что Лао Фэн отвечал за организацию праздничных гуляний. В этом году он сначала огородничал в управе, теперь с головой погряз в делах пампушечной, так что про карнавал и думать забыл. А ведь если бы не прошлогодний карнавал, он бы и в уездную управу не попал, и не женился. Но именно потому, что он женился, в этом году, в отличие от прошлого, он больше не принадлежал самому себе. Будь это раньше, когда он работал разносчиком воды, У Моси тотчас бы принял предложение Лао Фэна, но, попав в мужья к У Сянсян, он уже не смел самовольничать: ведь карнавал длился семь дней, и участие в нем сказалось бы на делах лавки. Хотя этот карнавал приходился на Праздник фонарей, и пампушки в это время пользовались уже не таким спросом, как в канун Нового года, тем не менее народ в это время активно навещал родных, ходил на базар, поэтому, по сравнению с обычными днями, в Праздник фонарей пампушки продавались лучше. Видя, что У Моси не дает согласия, и понимая его зависимое положение от У Сянсян, Лао Фэн сказал:

— Дай мне ответ до Нового года. Если согласишься, роль Ямараджи — твоя, а Лао Дэн из мелочной лавки пусть рядится в сваху. — Сделав паузу, он добавил: — Ты не забывай, твое участие в карнавале принесло тебе добро. Наверняка и этот карнавал принесет удачу.

У Моси, улыбаясь, покачал головой. Ну как этот карнавал мог принести удачу? Если ему разок повезло, так это не значит, что теперь все повторится. Если бы не возник этот разговор о карнавале, У Моси и забыл бы про него, а так в его душе и впрямь засвербело. И засвербело не только от перспективы грядущих развлечений, но и от того, что карнавал, в отличие от серых будней, дарил людям возможность «подурачиться». Словечко «подурачиться», как и «заливать», было сугубо яньцзиньским. Когда наступало время карнавала и народ примерял на себя другие роли, это позволяло ему отрешиться от обыденности. В свое время У Моси нравился похоронный крикун Ло Чанли именно потому, что его крик в каком-то смысле тоже напоминал «дурачество». Каждый день У Моси только тем и занимался, что лепил, варил и продавал пампушки, все это уже наскучило, и именно поэтому хотелось «подурачиться». Обычно У Моси заканчивал продавать пампушки, когда Ни Третий начинал отбивать ночные стражи. Поскольку сейчас был самый канун Нового года и У Моси торговал один, десять кастрюль пампушек он закончил продавать только к ночи. Когда он с пустой тележкой воротился домой, У Сянсян обрадовалась, что ему удалось распродать весь товар. Пользуясь таким случаем, У Моси умылся, лег в постель и заговорил с У Сянсян про свое участие в карнавале на Праздник фонарей. У Моси надеялся, что, вопреки натянутым отношениям, жена согласится дать ему передышку, поскольку трудились они не покладая рук с самой весны и до конца года. Но, вопреки его ожиданиям, У Сянсян ответила отказом. И отказала она вовсе не потому, что не любила гуляний, а потому, что У Моси вместо того, чтобы в праздники наверстать упущенное в обычные дни, думал только о том, как бы ему развлечься. И дело тут было даже не в выгоде, а в том, что У Моси все было по барабану. Сколько бы она его не поучала, все как об стену горох. Именно это ее и злило. Но, не признаваясь в этом, она гнула свою линию про то, что это может повредить их торговле:

— Если ты пойдешь развлекаться, кто будет заниматься делами?

— Я уже все обдумал. Накануне мы будем ставить тесто, а потом я буду просыпаться не как обычно, в пятую стражу, а в третью. Так что я успею наделать и сварить пампушек, а ты их днем будешь продавать.

— Я, значит, буду заниматься делами, а ты уйдешь развлекаться. Давай уж тогда ни ты, ни я работать не будем, а вместе будем балдеть.

У Моси понял, что она так говорит сгоряча, и решил сделать уступку:

— Ну, если ты не согласна, можно установить дежурство и работать по очереди, тогда я буду уходить на карнавал через день.

У Сянсян, до того настроенная благодушно, заметив, что У Моси с ней торгуется, теперь уже разозлилась. Злило ее даже не то, что сейчас он предлагал ей уступку в обмен на свое участие в карнавале, а то, что она раньше считала его совершенно никчемным, а он, как оказалось, был себе на уме. Вон до чего додумался: ходить на карнавал через день. У Сянсян раньше считала, что он не воспринимает ее поучений из-за обычной бесхарактерности. А тут благодаря карнавалу выяснилось, что характер у него все-таки имелся, но он его хорошенько скрывал. А раз так, то они гребли в разных направлениях, и все это время он сознательно не слушал ее поучений. Было уже не важно, куда там долетал ее «горох», главное, что она стала жертвой обмана. У Сянсян резко вскинула брови:

— Ты в открытую говоришь лишь то, что хочешь участвовать в карнавале, но что за этим скрывается? Прошло уже больше полугода, ты все молчишь, отираешься тут без толку, что у тебя на уме? Ты никогда не считал нас семьей? Просто решил тут питаться за наш с дочерью счет? А сейчас, когда накормлен-напоен, ему еще и развлечений подавай. Если бы ты не просился так настойчиво, я бы, может, тебе и разрешила, а так — никаких гулянок. Ты не только не пойдешь на карнавал, но еще и поработаешь за двоих: по ночам будешь печь пампушки, а днем один их продавать, а я пока отдохну дома. Ведь тебе же некуда девать свою энергию? Так и направляй ее в нужное место.

У Сянсян распалялась все больше, переворачивая все с ног на голову. Карнавал был уже ни при чем, она просто хотела выместить свою злость. У Моси сначала и не думал ей перечить, но тут у него родилось одно возражение. По жизни ему не так-то легко давалось придумывать что-то дельное, а тут он возьми и брякни:

— Я — твой мужчина, а не поденщик. Поденщикам в конце года и то дают отпуск. Если я захочу развлечься, то пойду, и точка, тебя это вообще не касается!

У Сянсян опешила, не веря своим ушам. С тех пор как она взяла его в мужья, он произнес свою первую решительную речь. Но этим ее было не напугать. На одну фразу У Моси у нее бы нашлось десять. Однако на сей раз она, ни слова не говоря, взяла в охапку одеяло и, оставив У Моси одного, ушла спать в комнату к Цяолин. Три ночи подряд У Сянсян спала от него отдельно. Зато пока У Сянсян приходила на ночь к Цяолин, в комнате дочери можно было не жечь лампу. Из-за раздора в семье Новый год они как следует не отпраздновали, а накануне Праздника фонарей У Моси вместо того, чтобы участвовать в карнавале Лао Фэна, как и прежде, отправился на центральный перекресток торговать пампушками. Не случись этого инцидента с карнавалом, они бы сейчас торговали вместе, но поскольку случилось то, что случилось, У Сянсян сдержала свое слово: она осталась отдыхать дома, а У Моси в одиночку продавал пампушки. Она ему заявила:

— Что посеешь, то и пожнешь, решил быть себе на уме — получай!

У Моси только вздыхал, но каждый день шел на перекресток и продавал пампушки. А карнавал, хоть без участия У Моси, но все равно состоялся. Как и в прошлом году, он продолжался целых семь дней: с тринадцатого по двадцатое число первого лунного месяца. Роль Ямараджи на этот раз досталась лакировщику Сяо Ду. А Лао Дэн из мелочной лавки, который в прошлом году не смог играть Ямараджу, на этот раз вырядился свахой. Каждый день они с шумом, грохотом, танцами и прибаутками начинали свое шествие прямо от центрального перекрестка. Народу здесь собиралась тьма-тьмущая. У Моси, продавая пампушки, то и дело бросал взгляды в сторону карнавала. Иной раз он, наоборот, старался туда не смотреть и с головой уходил в торговлю, словно никакого карнавала и не было. Но если он лишал себя картинки перед глазами, в душе он начинал мечтать о нем еще больше. И тогда по ночам, подобно хозяину бамбуковой артели Лао Лу, невольно начинал проигрывать все действо в своей голове. Только в голове Лао Лу переливались шаньсийские мелодии, а в голове У Моси шествовал карнавал. Внешне казалось, что он просто спит с У Сянсян, а на самом деле внутри него грохотали гонги и барабаны. Перед его мысленным взором проходили все до единого персонажи: Гун-гун и Чи Ю, Да Цзи и Чжу-жун, Чжу Бацзе и Сунь Укун, Ямараджа и Чанъэ. Задрав головы и бодро работая руками и ногами, они шагали вперед, то и дело меняя мимику; кто-то показывал его трюк с лицом, и не было этому шествию ни конца ни края. С восточной окраины города карнавал доходил до западной, после чего начинал продвигаться с южной окраины до северной. Мысленно танцуя, У Моси наконец засыпал, продолжая танцевать уже во сне. Иной раз ему снилось, что на карнавале срочно требовался кто-нибудь из актеров, и Лао Фэн начинал метаться в поисках У Моси, чтобы тот спас положение. В другой раз ему снилось, что он сидит перед зеркалом и наносит грим: грим у него ложится не так, но мало-помалу в нем вместо Ямараджи начинают проступать черты феи Чанъэ. Нарядившись в Чанъэ, он заявился на карнавал, а потом вдруг отделился от гуляющих и, как был, в развевающемся платье, танцуя, устремился на Луну, где и впрямь превратился в женщину. Потом он внезапно просыпался от петушиных криков и понимал, что все, что с ним происходило, осталось где-то далеко-далеко. Просыпаясь ни свет ни заря, он снова принимался за стряпню. Сготовив пампушки, У Моси наполнял ими корзины и вез на перекресток продавать. И все это время в течение трех дней без всякой передышки в его голове вертелся карнавал. У Моси устал от этого даже больше, чем если бы и вправду принимал в нем участие. А утром семнадцатого числа, когда У Моси снова пришел продавать пампушки, в перерыве между своими зазывными криками он вдруг уснул. Увидев такое дело, какие-то ребята, которые запускали на улице хлопушки, взяли и стащили у него две корзины с пампушками. Строго говоря, корзины уже практически опустели, больше чем половину пампушек в каждой из них он все-таки успел продать. Внезапно очнувшись, У Моси стал гоняться за озорниками. Но едва он ловил одного, от него убегал другой. А те, которых он хватал, брали и специально начинали облизывать попавшие в их руки пампушки, чтобы их уже невозможно было продать. Когда днем У Моси с пустой тележкой вернулся домой, до У Сянсян уже долетела эта новость. Если бы ее мужа обманул кто из взрослых, У Сянсян бы не злилась, но поскольку теперь его третировали даже дети, это было уже слишком. Его, можно сказать, уже все затюкали, а он все еще мечтал о карнавале. На этот раз У Сянсян разозлилась не на шутку. Раньше она просто ругала У Моси за бестолковость. И ладно бы он просто был бестолков, но тут он стал качать права. С женой у него хватало ума огрызаться, а детям он отпора дать не мог. Дождавшись прихода У Моси, У Сянсян без всяких объяснений подошла и залепила ему оплеуху. Свои действия она подкрепила словом:

— Думаешь, что опозорил только себя? Да ты опозорил все три поколения моей семьи!

С тех пор как они поженились, это было впервые, когда У Сянсян подняла на У Моси руку. Тот сначала хотел дать сдачи: для него справиться с ней было раз плюнуть. Однако он не стал этого делать, а только выматерился: «Иди на хер!» Сказав это, он развернулся и пошел прочь, показывая, что разрывает с ней раз и навсегда. Покинув пампушечную, У Моси отправился на товарный склад, где подрабатывал раньше. Он вдруг вспомнил, что с тех пор прошло уже больше года. Но ему показалось, что он ушел отсюда только вчера. Словно он и не жил с У Сянсян эти пол с лишним года. В этот первый месяц нового года все, кто работал на складе, разъехались по домам, да и товара в эту пору никакого не было. Ну, как говорится, меньше народу — больше кислороду. Тут на улице снова послышался грохот гонгов и барабанов: карнавальное шествие приблизилось к складу. Вообще-то говоря, обретя свободу, У Моси теперь мог спокойно пойти и поглазеть на карнавал, однако у него пропало такое желание, к тому же ему было стыдно смотреть людям в глаза. Погрузившись в свои невеселые думы, он не заметил, как прошел день и наступил вечер. Поскольку У Моси ушел из пампушечной в порыве злости, никакого одеяла он с собой не прихватил, поэтому спать ему предстояло на куче рисовой соломы. В углу склада валялось несколько старых холщовых мешков, У Моси взял один и закутался в него, чтобы не замерзнуть. Весь следующий день он снова провел на складе. Проголодавшись, он, крадучись, заходил в стоявшую напротив лавку Лао Лю, где в кредит покупал несколько печеных лепешек. У Моси думал, что буквально через сутки У Сянсян успокоится и начнет раскаиваться, умерит свою злость и придет за ним, а может, придет и снова начнет на него кричать. Но У Сянсян не показывалась. У Моси снова почувствовал свою ненужность. Он переживал, что У Сянсян рассердилась всерьез и теперь тоже думала порвать с ним раз и навсегда. Тогда его жизнь в пампушечной на этом и закончится. Ему снова придется вернуться к прошлому занятию — разносить по улицам воду и жить впроголодь. Он уже жалел, что, получив оплеуху, психанул и ушел вон. Ведь начни он с ней драться, их отношения бы не разорвались. Но что было делать сейчас, если он взял и порвал с ней сам? В таких мыслях он провел еще один день, но У Сянсян так и не пришла. У Моси вздохнул и снова приготовил мешок, чтобы переночевать. Уже собираясь заснуть, он уловил какой-то шорох. Приподнявшись, он сел и вдруг увидел перед собой запыхавшуюся Цяолин. У Моси подумал, что девочка пришла вместе с У Сянсян, которая осталась ждать снаружи. Пока за ним никто не приходил, У Моси чувствовал свою ненужность, но едва за ним пришли, он снова начал выкаблучиваться:

— Зови сюда свою мамку, у меня к ней разговор есть.

— А она не пришла.

— С кем же ты? — удивился У Моси.

— Одна.

У Моси снова почувствовал свою ненужность.

— Тебя ко мне мама прислала?

Цяолин покачала головой:

— Мама сказала, чтобы я к тебе никогда в жизни даже не приближалась. Я тайком к тебе прибежала.

Тут У Моси опомнился:

— Ты ведь боишься темноты, как же ты смогла прибежать черт знает куда?

Цяолин заплакала:

— Я по тебе соскучилась. Завтра ведь нужно ехать за мукой в Байцзячжуан.

У Моси залился горючими слезами. Потом он встал, взял Цяолин за руку и вместе с ней вернулся в пампушечную.

13

Рядом с пампушечной «Парные хлебцы У» была ювелирная лавка, где торговали серебром. Называлась она «Зал шедевров». Хозяина этой лавки звали Лао Гао. Несмотря на помпезное название, в этой лавке работал лишь один Лао Гао, который был здесь и за хозяина, и за работника. Лао Гао был не из местных, его предки, спасаясь от бедствий, бежали сюда из провинции Шаньдун. Его дед собирал навоз, а отец был бродячим торговцем, ходил со своей тачкой по окрестным деревням и предлагал принадлежности для шитья. Что же до Лао Гао, тот выучился на мастера серебряных дел. После смерти наставника он арендовал в городе помещение и стал пробавляться своим ремеслом. Лао Гао было за тридцать, все дни он проводил у печки, выковывая серебряные браслетики, колечки, сережки, шпильки, бубенчики для детских шапочек-собачек, украшения для детских тапочек-тигрят и тому подобное. В Яньцзине работали две ювелирные мастерские. Вторую мастерскую держал Лао Цао с улицы Наньцзе. Лао Гао работал не так быстро, как Лао Цао, с другой стороны, Лао Цао был не так искусен, как Лао Гао. Так что больше половины горожан носили на себе серебряные изделия, выполненные Лао Гао. В его мастерской можно было не только приобрести украшения, но также обменять старые изделия на новые. Кроме того, можно было отдать ему старое серебро на чистку, и тогда самое потускневшее и почерневшее серебро, проходя через руки Лао Гао, начинало сверкать, как прежде. Он мог даже прокипятить его в серебряном растворе, чтобы оно восстановилось и приняло новый вид. Если же кого-то не устраивала форма изделия, Лао Гао помещал его в печь и выковывал другое. К примеру, когда священник Лао Чжань подарил на свадьбу У Моси и У Сянсян итальянский серебряный крестик, У Сянсян отнесла его к Лао Гао, и тот перековал его в пару сережек-капелек.

Лао Гао был невысок ростом, но на лицо симпатичный. Посмотришь и не скажешь, что он из шаньдунцев, он больше походил на уроженца мест к югу от Янцзы. Пока Лао Гао что-нибудь мастерил, ему нравилось разговаривать с клиентами. А вот когда он сидел без дела, рот его, наоборот, не открывался. Со своими клиентами он разговаривал отнюдь не о серебряных украшениях, а о всяких уличных происшествиях. Разговоры о людях помогали ему скрашивать собственное одиночество. Говорил Лао Гао медленно, выдерживая паузы, и пусть речь его была негромкой, каждая фраза звучала как довод. И какой бы запутанной ни казалась история, Лао Гао мог ее распутать по ниточке, после чего все четко разложить по полочкам. Для работы с изделиями Лао Гао использовал маленький сандаловый молоточек. Когда же он выносил свой вердикт по какому-нибудь делу, он звучно ударял этим молоточком в знак того, что он все сказал. Чаще всего Лао Гао произносил три фразы. Эти фразы он вставлял или в самый ключевой момент разговора, или когда давал резкую оценку чему-либо, или когда что-то отрицал и хотел дать свой собственный совет. Первая его фраза была: «Легко сказать, да трудно сделать». Вторая: «Такое не поддается никакой критике». И третья: «Если требуется мое мнение, то здесь с самого начала следовало поступить иначе». Если послушать Лао Гао, так девять из десяти дел с самого начала шли у всех не так. Но раз уж случилось так, как случилось, то какой толк было все это обсуждать теперь? Разве что языком почесать.

В трудовых буднях У Моси тоже выдавалось время для отдыха. Ведь торговля шла лишь при хорошей погоде, а если шел дождь, то улицы пустели, и продавать пампушки было некому. Зато плохая погода не препятствовала работе Лао Гао в ювелирной мастерской. Когда начинался дождь, У Моси, вместо того чтобы пережидать его дома, наведывался к своему соседу в мастерскую. Наведывался он исключительно для того, чтобы послушать, как говорит Лао Гао. Косноязычный У Моси не любил болтливых людей, но Лао Гао был исключением. Другие считали Лао Гао трепачом, но У Моси так не считал. У Моси был двадцать один год, больше половины вещей в этом мире казались ему непонятными, поэтому то и дело в его голове возникал бардак. Но в компании Лао Гао все обретало свои причины и становилось предельно ясным. Трусишка Цяолин, которая вместо прогулок предпочитала сидеть дома, тоже любила Лао Гао. Но только каждый из них любил его по-своему: У Моси любил его послушать, а Цяолин любила смотреть, как он постукивает своим молоточком, из-под которого рождались самые разные безделушки. Когда У Моси шел погостить к Лао Гао, Цяолин хвостиком увязывалась за ним. Лао Гао, увидев девочку, угощал ее хворостом. Шло время, и постепенно У Моси и его сосед Лао Гао стали хорошими друзьями. Сначала они разговаривали про то, что случалось на улицах. Торгуя день-деньской на перекрестке, У Моси много чего видел и слышал. Все непонятное он копил в своей памяти и, дождавшись плохой погоды, поочередно выкладывал Лао Гао, чтобы тот ему разъяснил. Когда они познакомились поближе, У Моси стал рассказывать ему и о личных проблемах. Лао Гао внимательно его выслушивал и советовал, как сгладить острые углы. Однако его советы касались лишь конфликтов, которые возникали между У Моси и его клиентами. Здесь Лао Гао всегда мог четко рассудить, кто прав, кто виноват. Если же дела касались семейных конфликтов, Лао Гао держал рот на замке. Но с тех пор как У Моси переехал к У Сянсян, самые сильные обиды у него случались вовсе не на улице, а дома во время семейных раздоров. Например, когда У Моси только-только покинул городскую управу и его избил Ни Третий, У Сянсян подстрекала его на убийство. Или когда на Праздник фонарей У Сянсян запретила У Моси участвовать в карнавале и они полмесяца жили в ссоре. Или когда уличные сорванцы отобрали у него пампушки, а У Сянсян залепила У Моси оплеуху, и тот два дня скрывался на товарном складе, а У Сянсян даже не кинулась его возвращать. Однако пока У Моси делился этими рассказами с Лао Гао, тот лишь сочувственно прищелкивал языком, но не более того. У Моси думал, что друг боится навлечь неприятности, но Лао Гао, не вмешиваясь в дела семейные, мог убедительно обосновать свою позицию:

— Посторонним людям трудно понять дела семейные, — говорил он.

Или:

— Происходящее на улице стоит особняком от всего прочего. А в семейных делах много чего намешано.

Или:

— На улице случается то, что случается, а в семейных делах за одной проблемой тянется куча других. Я могу дать совет лишь по одной проблеме, но как разобраться со всеми остальными?

Подумав, У Моси понимал, что Лао Гао, в общем-то, прав. И пусть Лао Гао ничего конкретного не советовал, все-таки У Моси казалось, что он поговорил с ним обо всем. По крайней мере, после таких разговоров на сердце у него становилось намного легче.

У Лао Гао была больная жена, практически полгода она проводила, лежа на кане. Она носила фамилию Бай, ее семья жила в деревне Байцзячжуан, куда У Моси ездил за мукой. Иногда У Моси возил ее на своей телеге в родительский дом. У Лао Бай имелся странный недуг, то есть сама болезнь была известной — эпилепсия, но вот проявлялась она не так, как у остальных. Если у других припадки случались неожиданно, то у Лао Бай они зависели от ее настроения. Если с настроением у нее все было в порядке, никаких припадков не случалось, но если кто-нибудь выводил ее из себя, у нее тотчас появлялась на губах пена, она падала на пол и начинала биться в судорогах. Каждый такой припадок сразу сказывался на ее здоровье. Поскольку она считалась больной, то она подчиняла себе Лао Гао. Боясь спровоцировать приступ, Лао Гао практически во всем вынужден был ей потакать. Лао Бай не могла иметь детей, поэтому у них не было ни сына, ни дочери. Это тоже можно было считать за изъян, но Лао Гао под страхом ее приступов никогда не решался ее обидеть. Тогда-то У Моси понял, почему Лао Гао разбирает только уличные ссоры и не дает советов по семейным конфликтам. Глядя на то, что Лао Гао тоже находится под гнетом жены, ущемленному в своих домашних правах У Моси становилось на душе гораздо спокойнее. После того случая, когда У Моси после оплеухи У Сянсян два дня просидел на товарном складе, он многое стал понимать иначе. При этом его понимание касалось его собственного поведения. Он решил, что раз спорить с женой бесполезно, то лучше уподобиться Лао Гао и не спорить вовсе. К чему было что-то доказывать, если никакого толка от этого все равно не было? У Моси многим разумным вещам научился на личном примере Лао Гао. С тех пор, что бы там ни говорила У Сянсян, У Моси делал так, как хотела она, и жизнь в их доме стала намного спокойнее. Конечно, это не очень приятно, когда постоянно приходится уступать другому, но лучше уж мучить себя самому, чем снова страдать от чужих притеснений. И за это он тоже любил Лао Гао.

Но У Сянсян часто меняла свои взгляды, и на У Моси это всегда сваливалось как снег на голову. Когда У Сянсян только-только взяла У Моси в свой дом, ему, в отличие от нее, не нравилось заниматься торговлей. Но спустя год с лишним У Моси заметил, что У Сянсян пампушечная торговля тоже надоела. И хотя они оба разлюбили это дело, причины у каждого были свои. К примеру, У Моси не страшили тяготы стряпни, кроме того, ему нравилось ездить в деревню Байцзячжуан за мукой. Но его угнетала необходимость разговаривать с покупателями, поэтому ему не нравилось именно продавать пампушки. Таким образом, у торговли пампушками имелись как плюсы, так и минусы. У Сянсян же надоело заниматься пампушками потому, что это дело стало казаться ей мелким, она мечтала открыть закусочную. На открытие закусочной денег требовалось в сотни раз больше, чем на изготовление пампушек. И поскольку для открытия закусочной прибыли от торговли пампушками не хватало, они продолжали заниматься тем, чем занимались. Но когда у одного из супругов большие планы, а у другого нет на них даже внятного ответа, они и вовсе теряют общий язык. Поднимаясь с первыми петухами, У Моси и У Сянсян принимались за стряпню. Если за стряпню брался У Моси, он на разговоры не отвлекался: месил, как положено, тесто, делал пампушки — в общем, трудился в поте лица. А вот У Сянсян могла отвлечься и пуститься в разговоры о будущей закусочной: «Когда появится у нас закусочная, это будет не просто забегаловка, в которой подают лепешки да суп с потрохами, а огромное заведение, в котором и банкет провести не стыдно. Помещение отстроим большое, размером в десять комнат, чтобы обслуживать одновременно восемь столов; у нас можно будет заказать любое деликатесное блюдо, приготовленное любым способом». В итоге выходило, что по своим размерам их закусочная могла быть и меньше, чем харчевня «Обильный стол» на улице Дунцзе, но при этом У Сянсян мечтала об уровне приличного ресторана. Еще У Моси понял, что У Сянсян имела виды на ресторан не только потому, что это было прибыльнее, чем торговля пампушками, но еще и потому, что ей нравилась сама атмосфера ресторана: беспрерывный поток посетителей, суета рабочего персонала, шум и гомон вокруг. Можно было день-деньской слушать бульканье падающих в кастрюлю мяса и овощей; на кухне всегда то что-то скворчало, то вырывалось из-под сковородок пламя, то все затягивалось дымом. То есть У Сянсян нравился не только ресторан сам по себе, а связанная с ним атмосфера. Для нее это занятие обещало целую кучу соблазнов. В общем, казалось, что без ресторана им просто не обойтись. Как-то раз в минуту радостного возбуждения У Сянсян спросила У Моси:

— Тебе хотелось бы открыть ресторан?

Вообще-то идея открыть ресторан не нравилась У Моси даже больше, чем торговля пампушками. Ведь было совершенно очевидно, что, открой они ресторан, У Сянсян станет его хозяйкой, а он — обычным официантом; и тогда ему целыми днями нужно будет крутиться среди посетителей. А поскольку клиентов в ресторанах много, головной боли ему только прибавится. Тем не менее, оставив свои соображения при себе, он угодливо ответил:

— Хотелось бы.

У Сянсян зыркнула в его сторону и тотчас раскусила:

— Врешь, наверное? — Тут же она стала заводиться: — Ладно дураки, которые то и дело ошибаются. Но ты-то зачем каждый день упорно врешь?

Понимая, что У Сянсян провоцирует ссору, У Моси поспешил сменить тон:

— Ну тогда, разумеется, не хотелось бы.

— А чего бы тебе вообще хотелось? — спросила У Сянсян.

И тогда У Моси правдиво ответил:

— Мне с самого детства нравился Ло Чанли из деревни Лоцзячжуан, который прославился как похоронный крикун.

У Сянсян только посмеялась над тем, что всю свою жизнь он мечтал стать похоронным крикуном.

Не прошло и нескольких дней после этого разговора, как случились похороны: умер священник Лао Чжань. Лао Чжань всегда отличался крепким здоровьем, ему было уже за семьдесят, а он все ездил по окрестностям Яньцзиня со своими проповедями. А потом вдруг заболел. Вообще-то говоря, когда на должность уволенного начальника уезда Лао Ши заступил Лао Доу, Лао Чжаню следовало добиться возвращения своей церкви. Но две его предыдущие попытки вернуть церковь заканчивались тем, что Лао Чжань каждый раз, что называется, получал удар палкой по голове. Пока он ничего не требовал, его не трогали, в противном случае ему бы в Яньцзине житья не дали. Тем более что новому начальнику уезда Лао Доу как бывшему вояке нравилось стрелять. Заступив на должность, он выдворил из церкви театральную труппу и устроил там казармы, у него была идея проводить там курсы для отрядов самообороны. Встреча утонченного Лао Чжаня с грубым Лао Доу выглядела бы совершенно несуразно и не смогла бы принести никаких плодов. Поэтому, окончательно разочаровавшись во всех и вся, Лао Чжань не пошел в управу к Лао Доу, чтобы обсуждать с ним вопрос о возврате церкви, и по-прежнему ютился в разрушенном храме. Восемнадцатого июля на улице стояло настоящее пекло. Казалось бы, в храме, который продувался ветрами со всех сторон, должно было быть нежарко, но в этот день стоял полный штиль. К вечеру Лао Чжань, как и остальные яньцзиньцы, решил переночевать на крыше. Нагретые за день крыши тоже отдавали жаром, и все-таки всем казалось, что спать на улице все равно прохладнее. Вспотевший Лао Чжань проворочался на крыше до самой глубокой ночи, но все без толку, сон его никак не брал. Где-то к пятой страже подул ветерок, и, почуяв благодатную прохладу, Лао Чжань уснул. Но его продуло. Поутру у него заложило нос и начался кашель. В тот день он планировал отправиться на проповедь в деревню Цзяцзячжуан, что находилась в семидесяти ли от Яньцзиня. Он позавтракал, и за ним явился Сяо Чжао, который возил его на велосипеде. Сяо Чжао заметил, что Лао Чжань простудился и без умолку кашляет. Посмотрев на небо, он также заметил, что погода начинает портиться: с северо-запада на город быстро надвигались тучи. Поскольку Сяо Чжао не являлся учеником Лао Чжаня, а был просто наемной силой, он звал его не «наставником», а просто «дедом». Вот и сейчас он сказал:

— Дед, погода меняется, да и кашель у тебя, нельзя сегодня никуда ехать.

Лао Чжань задумался; сначала он и впрямь хотел отказаться от своей затеи. Если бы речь шла о другой деревне, он бы остался лечиться дома, но поскольку он задумал ехать в Цзяцзячжуан, где проживал слепой музыкант Лао Цзя, то он хотел после проповеди наведаться к нему в гости, чтобы послушать, как тот играет на трехструнке. Поэтому, посмотрев на небо, Лао Чжань сказал:

— Подумаешь, пасмурно, зато солнце жарить не будет, насладимся прохладой.

И они отправились в путь. До деревни Цзяцзячжуан было семьдесят ли, но едва Лао Чжань и Сяо Чжао отъехали на десять ли, как на них обрушился сильнейший ливень, так что промокли они до последней нитки. Промокли не только они, земля от дождя тоже превратилась в сплошное месиво. Было ясно, что до деревни Цзяцзячжуан им не добраться, поэтому они вынуждены были повернуть назад. Их велосипед то и дело увязал в грязи, попытки Сяо Чжао поднажать на педали привели к тому, что цепь на велосипеде и вовсе оборвалась. Ну а поскольку чинить велосипед под дождем все равно было невозможно, им пришлось идти пешком. На велосипеде путь в десять ли они бы преодолели за полчаса. Но под шквалистым ливнем, да еще и по грязи им понадобилось четыре часа. Так что по возвращении домой оба слегли. Сяо Чжао отделался обычной простудой, а вот у Лао Чжаня, у которого одна простуда наслоилась на другую, начался сильный жар. Он принял несколько порций снадобья из аптеки «Спасение мира», но болезнь не только не отступила, но и усугубилась. Лао Чжань угас всего за каких-то пять дней и скончался на семьдесят третьем году жизни. Все пять дней у него держалась высокая температура, поэтому перед смертью он даже ничего не сказал. Этот итальянец, проживший в Яньцзине пятьдесят с лишним лет, как говорится, помер, и с концами. Для У Моси смерть Лао Чжаня стала совершенной неожиданностью. Когда-то они были в отношениях наставника и ученика, к тому же все, чем У Моси располагал сейчас, к примеру той же пампушечной, он получил во многом благодаря советам Лао Чжаня. И пусть У Моси был недоволен своей нынешней жизнью, Лао Чжань тогда дал ему совет от всего сердца, причем не от имени Господа Бога или как большой господин, а лично от себя. Он покуривал свою трубку и разговаривал с ним словно отец с сыном. Когда У Моси торговал на перекрестке, Лао Чжань частенько приходил к нему за пампушками. И хотя У Моси уже перестал быть его учеником, он по-прежнему звал Лао Чжаня наставником. Когда Лао Чжань протягивал ему деньги за товар, У Моси упирался:

— Не нужно, наставник.

Но Лао Чжань, понимая приличия, отвечал:

— Будь я у тебя в гостях, тогда бы денег с меня брать не стоило, но коли ты на работе, это уже другое дело. Если я сейчас не заплачу, мне будет неудобно прийти к тебе снова.

На самом деле все приготовленные пампушки находились на строгом учете. Если бы хозяином в доме был У Моси, то У Сянсян ничего бы про такие уступки Лао Чжаню и не узнала. Но поскольку делами в пампушечной заведовала У Сянсян, У Моси боялся, что она не досчитается определенной суммы и станет его бранить, поэтому деньги от Лао Чжаня он все-таки принимал. Но когда Лао Чжань умер, У Моси вдруг вспомнил, что брал у него деньги за несколько несчастных пампушек, и невольно расстроился. Иногда, когда У Моси отправлялся торговать на перекресток, он брал с собой Цяолин. Цяолин ходила с ним только днем, а по вечерам из-за темноты не решалась. Днем, когда ей хотелось спать, она начинала канючить и проситься домой, но если какая-то из корзин с пампушками уже пустовала, она упрашивала У Моси спрятать ее в этой корзине и накрыть крышкой, чтобы поспать там. Люди, зная, какая Цяолин трусишка, специально дразнили ее: «Скорее убегай, у западных ворот бродит оборотень, который пожирает у детей сердечки». Цяолин начинала рыдать и от страха могла даже наложить в штанишки. Или кто-нибудь брал ее на руки и говорил: «Цяолин, пойдем, я кому-нибудь тебя продам». Цяолин снова начинала рыдать и пряталась в корзину. У Моси ругался на тех, кто ее дразнил, и всегда ее защищал. Цяолин боялась всех людей, кроме священника Лао Чжаня. Когда Лао Чжань покупал у них пампушки, он наклонялся к Цяолин и спрашивал:

— Дитя, сколько тебе годиков?

— Пять, — отвечала Цяолин.

Лао Чжань тут же вспоминал про свою миссию.

— Можно уже и покрестить.

Иной раз, покупая пампушку, он разламывал ее пополам и делился с Цяолин, и та принимала его гостинец. Лао Чжань тоже иногда брал ее на руки, и она никогда не сопротивлялась.

— Вырастешь, надо уверовать в Господа, — говорил он.

— А кто это? — спрашивала Цяолин.

И тогда Лао Чжань заводил свою старую песню:

— Если будешь верить в Господа, познаешь, кто ты, откуда пришла и куда направляешься.

Другие, слушая такие речи Лао Чжаня, тотчас начинали над ним глумиться, а эта пятилетняя кроха слушала его разинув рот. Лао Чжань видел все это и, вздыхая, говорил У Моси:

— Тебе, может, и не суждено сблизиться с Богом, а вот эта девочка могла бы стать ученицей Господней. — Помолчав, он добавлял: — Погрязшие в грехах не осознают этого, как же Господь им поможет? — Еще помолчав, он говорил: — Кто выбрал грех, тот мертв, кто выбрал Бога, тому даровано спасение.

Потом глаза Лао Чжаня вдруг наполнялись слезами, а Цяолин вытирала их своей маленькой ручонкой. В ту пору, когда У Моси веровал в Господа, он тысячи раз слышал эти наставления Лао Чжаня, и, поскольку они уже набили ему оскомину, он не обращал на них никакого внимания. Но сейчас, когда Лао Чжань умер и они с Цяолин стали о нем вспоминать, сердце У Моси сжималось, и он тяжко вздыхал. У Моси узнал о смерти Лао Чжаня не сразу, а только к полудню следующего дня. Эта новость свалилась на него, когда он торговал на перекресте пампушками. У Моси немедля передал свой лоток работавшему по соседству башмачнику Лао Чжао, а сам поспешил на западную окраину в разрушенный храм, чтобы почтить память усопшего. Когда У Моси вошел в храм, Лао Чжань уже лежал с закрытыми глазами на соломенной подстилке, рядом с ним не было ни одной родной души. Христианская община Яньцзиня относилась к миссии в Кайфэне. Они знали, что Лао Чжань за сорок с лишним лет своей миссионерской деятельности обрел только восемь верующих. К тому же у главы кайфэнской миссии, Лао Лэя, имелся с Лао Чжанем конфликт на религиозной почве. Поэтому, когда священник еще был жив, средств ему с каждым годом выделялось все меньше. Ну а сейчас, когда он умер, никто к нему из Кайфэна даже не приехал, пришла лишь телеграмма с соболезнованием. При этом, хоть плачь, хоть смейся, Лао Чжань значился получателем и покойником в одном лице. Скорее всего, что, во-первых, кайфэнская община боялась расходов на похороны, а во-вторых, решив оборвать связь с Яньцзинем, надеялась, что местные католики исчезнут здесь сами по себе. Ну а поскольку тут имелся конфликт на религиозной почве, верующие со стороны Лао Чжаня автоматически превращались в иноверцев, которых Лао Лэй признавать не собирался. Лао Чжань оставил после себя восемь последователей, и все они один за другим пришли почтить его память. Сяо Чжао, который возил его на велосипеде на проповеди, еще не оправившись от болезни, тоже пришел с перевязанной головой. Пришел и хозяин бамбуковой артели Лао Лу, который, пусть и не был верующим, находился с Лао Чжанем в приятельских отношениях. Собравшиеся провели инвентаризацию имущества Лао Чжаня и подсчитали, что средств как раз хватало на то, чтобы купить гроб. Лао Лу передал все деньги У Моси и послал его за гробом в ритуальную лавку Лао Юя на улицу Бэйцзе. Стояло самое жаркое время года, нужно было действовать быстро, поэтому на третий день Лао Чжаня уже увезли за город и похоронили. Во время погребения восемь католиков несколько раз вместе произнесли «Аминь». Все они прекрасно понимали, что теперь их яньцзиньская община распадется: как говорится, когда падает дерево, обезьяны разбегаются. Некоторые, всхлипывая, пустили слезу. Когда Лао Чжаня уже похоронили, У Моси вдруг словно опомнился: ведь при жизни Лао Чжань, кроме своих проповедей, любил слушать, как играет на саньсяне слепой Лао Цзя из деревни Цзяцзячжуан. Да и его решение отправиться на последнюю проповедь напрямую касалось этого увлечения. Иначе говоря, если бы не саньсянь, он бы никуда не поехал, а значит, и не промок бы под ливнем. Как же так получилось, что во время похорон Лао Чжаня все только знай себе причитали свое «аминь» да плакали, и никто даже не додумался позвать Лао Цзя из деревни Цзяцзячжуан, чтобы тот сыграл Лао Чжаню на своем саньсяне? На похороны явилось одиннадцать человек, но, похоже, никто из них не подумал о том, чего бы хотелось Лао Чжаню. Как бы там ни было, Лао Чжаня уже похоронили, так что теперь говорить об этом было поздно.

Похоронив Лао Чжаня, процессия вернулась в храм. Поскольку никого из родственников у него не было, организовать поминки вызвался хозяин бамбуковой артели Лао Лу. Из харчевни «Баранья похлебка Лао Яна», что находилась у западных городских ворот, он заказал одиннадцать пиал бараньей похлебки и сто десять жареных лепешек. Устроившись на корточках, собравшиеся помянули Лао Чжаня, тем самым исполнив долг памяти. После Лао Чжаня остался велосипед. Учитывая, что продать эту развалюху было уже невозможно, Лао Лу распорядился отдать его продавцу лука Сяо Чжао. В конце концов именно тот возил на нем Лао Чжаня почти восемь лет. Народ стал расходиться, а У Моси все сидел, озирался по сторонам и вспоминал, как в этих самых стенах Лао Чжань, шмыгая носом, читал ему свои проповеди. Когда уже все разошлись, У Моси задержался еще на какое-то время. И тут в соломе, которой была набита подстилка Лао Чжаня, он обнаружил свернутую в трубочку бумагу. Развернув ее, он увидел чертеж церкви. В молодости Лао Чжань жил в Италии и учился у своего дяди строительному делу, поэтому чертеж был выполнен очень аккуратно, с обозначением всех необходимых размеров. На нем был нарисован готический собор высотой в восемь этажей, диаметр его центрального купола равнялся сорока целым шести десятым метра; расстояние от его верхней точки до пола равнялось шестидесяти целым восьми десятым метра; высота часовой башни равнялась ста шестидесяти метрам; на ней красовались огромные часы диаметром шесть метров. Список надлежащих элементов церкви включал: мраморные стены, семьдесят два окна с витражными росписями, прямо над главным входом устремленное ввысь распятие. Кроме чертежа этого величественного сооружения, сбоку Лао Чжань детально изобразил все внутреннее убранство церкви. Отдельно прописывалось, что мебель следует сделать из гледичии и украсить золотыми элементами и золотой каймой; полог следует соткать из шерсти горных козлов; навес над входом сделать из кожи барана и морского котика. Золотые канделябры должны иметь по шесть разветвлений с тремя плафонами в виде цветка абрикоса на каждом. Алтарь также подразумевалось выполнить из гледичии; образа святых следовало сделать из золота и отметить гравировкой «Во имя Иеговы». Только сейчас У Моси узнал, что Лао Чжань, хоть и жил в разрушенном храме, в душе вынашивал мечты о церкви. И не о той, которую один за другим отбирали у него начальники уезда, а о церкви еще большего масштаба. На первый взгляд казалось, что это обычный чертеж, но, посмотрев на него снова, казалось, что он оживает: вот раскрылись створки всех семидесяти двух окон; звучно загудели огромные часы на башне. И вслед за распахнутыми окнами церкви сердце У Моси тоже словно распахнулось. Раньше, будучи учеником Лао Чжаня, он не воспринимал ни слова из того, что по ночам пытался втемяшить ему святой отец. Зато сейчас, просто взглянув на чертеж церкви, У Моси вдруг понял, что Лао Чжань был лучшим священником в мире. И пусть за всю жизнь он обрел в Яньцзине лишь восемь последователей, зато понимал, что вера измерялась не количеством, а качеством. И даже если эти восемь тоже не были истинными верующими, рядом с ними жил тот, кто обладал истинной верой, и это был Лао Чжань. И хотя он не мог передавать свою веру другим, он подпитывался ею сам. Пока Лао Чжань был жив, У Моси не верил в Господа. Сейчас, когда Лао Чжаня не стало, У Моси тоже не собирался в него верить, но он поверил в самого Лао Чжаня. Тот свет в душе, который ощутил У Моси, шел не от Господа, а от Лао Чжаня.

Полюбовавшись церковью, У Моси перевернул листок и обнаружил на обратной стороне надпись. Судя по аккуратному бисерному почерку, ее также вывел Лао Чжань. Эта надпись гласила: «Послание дьявола». Сердце У Моси словно пронзили острой иглой, но придя в себя, он так и не мог понять, что это могло значить. Поразмыслив как следует, он решил, что надпись все-таки не относится к чертежу церкви. Наверное, она касалась тех, кто не верил ни в Господа, ни в Лао Чжаня. У Моси знал, что всю свою жизнь Лао Чжань не только был бессилен что-либо сделать с неверующими, но также испытывал к ним лютую ненависть. Именно поэтому он и хотел построить такую грандиозную церковь. Ненависть Лао Чжаня была сродни неосознанным чувствам У Моси — оказалось, что тот тоже часто ее испытывал.

Потрясенный до глубины души У Моси сунул чертеж Лао Чжаня за пазуху и вернулся в пампушечную. Проснувшись среди ночи, он снова вытащил чертеж. Сначала прочел надпись на обороте, а потом стал рассматривать церковь. Он все пытался разгадать эту надпись, но только еще больше запутался. Тогда он оставил ее в покое и перешел к внимательному изучению чертежа. Чем больше он смотрел на церковь, тем отчетливее понимал, что нужно делать. В прежние годы, когда У Моси еще жил в деревне Янцзячжуан, он забавлялся тем, что делал игрушки из бамбуковых лучинок: всяких там насекомых, креветок, кошечек, собачек. И сейчас его осенила идея: он решил на основе чертежа Лао Чжаня построить церковь из бамбуковых лучинок. Разумеется, он не мог соблюсти точные пропорции, указанные Лао Чжанем в чертеже, а потому собирался воспроизвести лишь общий замысел. Раз в мире не нашлось никого, кто бы подумал о желаниях Лао Чжаня, У Моси решил воплотить в жизнь его замысел о церкви. Тем самым он не то чтобы хотел воздать память Лао Чжаню, он решил сделать это для своей собственной души, в которой вдруг взяла и распахнулась створка.

Спустя десять дней У Моси приступил к работе. Недостатка в материале у него не было: в бамбуковой артели Лао Лу всегда имелся отбракованный бамбук. Распродав на перекрестке свои пампушки, У Моси заходил к Лао Лу и забирал отбраковку, так что на бамбуковые лучинки ему тратиться не приходилось. Если обычно У Моси вставал с пятой стражей и занимался стряпней, то теперь он вставал со второй стражей, уходил в сарай, зажигал там лампу, доставал чертеж и начинал обдумывать свою идею. Соорудить восьмиэтажную церковь представлялось делом гораздо более трудоемким, чем сделать просто кошечку или собачку. Игрушек типа кошечек-собачек можно было нашлепать штуки три за пять минут, а тут он трудился уже пять дней подряд и еще даже не сделал фундамент. Основное время у него уходило даже не на работу, а на обдумывание проекта. Иной раз он по полночи смотрел на чертеж, так и не успевая сложить хоть какой-нибудь элемент. Работа руками затрат по времени практически не требовала, зато этого требовала работа мыслительная. Едва У Моси брал в руки бамбуковые лучинки, как начинали кричать петухи, и ему приходилось приниматься за стряпню. Тогда он оставлял свою церковь и бежал в пампушечную разделывать тесто и стряпать пампушки. Цяолин было интересно наблюдать, как он строит церковь. Иногда, вставая ночью по малой нужде, она забегала к нему в сарай. Эти ночные развлечения У Моси не шли ни в какое сравнение с карнавалом на Праздник фонарей. Карнавал проходил днем, что могло навредить пампушечному бизнесу. Что же касалось ночных бдений У Моси, то они были лишь в ущерб его собственному сну. Сперва У Сянсян не обращала внимания на то, что У Моси встает ни свет ни заря, чтобы заниматься в сарае поделками. Иной раз, сгорая от любопытства, она тоже вылезала из-под одеяла, набрасывала одежду, шла в сарай и присаживалась на корточках рядом. Поначалу ей казалось, что У Моси просто захотелось новизны и долго он не продержится. Однако прошел уже целый месяц, а он по-прежнему возился с бамбуковыми лучинками и каждую ночь вставал со второй стражей. За все это время в его церкви появился лишь первый этаж, остальные семь еще ждали своего часа. И вот тогда терпение У Сянсян стало лопаться:

— Только и знаешь, что изводишь масло в лампе, к чему все это?

— Это не мешает основному занятию, — ответил У Моси.

Услышав от него такое заявление, У Сянсян разозлилась:

— Как это не мешает? Очень даже мешает. Раз у тебя, помимо стряпни, есть свободное время заниматься вот этим, то почему бы тебе не заняться перепродажей лука?

Итак, она все представила совершенно в другом свете. Пока был жив Цзян Ху, тот, кроме продажи пампушек, занимался еще и торговлей луком. В компании с Лао Бу и Лао Лаем он отправлялся в Тайюань за луком сорта «куриная ножка», а потом продавал его на рынке в Яньцзине. Ремонт пампушечной из трех комнат они сделали, с одной стороны, за счет средств от продажи пампушек, а с другой — за счет средств от продажи лука. Попрекая У Моси, У Сянсян вспомнила про торговлю луком просто в сердцах. Но потом подумала, что и правда было бы лучше, если бы она продавала дома пампушки, а У Моси отправился бы в провинцию Шаньси за луком. Вместо того чтобы сидеть дома и бить баклуши, в дороге он мог бы набраться опыта, выбить из головы всякую дурь и наконец-таки повзрослеть. Помимо этого, продажа лука увеличила бы их семейный доход. Конечно, по сравнению с продажей пампушек, поездки за луком были занятием не из легких. Но зато они хорошо окупались и выгоды приносили несравнимо больше. Если же им удастся пораньше накопить денег, они пораньше откроют ресторан. Обдумав все это, У Сянсян отправилась к Лао Бу и Лао Лаю, чтобы упросить их в следующую поездку за луком взять с собой У Моси. Те, помня обстоятельства смерти Цзян Ху, разумеется, согласились. Когда У Сянсян известила об этом У Моси, тот воспротивился. Воспротивился он не потому, что его страшили трудности пути, он тяготился человеческим общением. К тому же он как раз закончил возводить первый этаж своей церкви, его так сильно затянул этот процесс, что он никак не хотел его бросать. А бросать начатое он не хотел не потому, что боялся потерять время, а потому, что именно сейчас в его голове стало роиться множество идей, связанных с макетом церкви, которые он боялся позабыть. У Сянсян, заметив его нерешительность и понимая, что за этим стоит, тотчас выпалила:

— Ты только и думаешь, что о церкви, почему бы тебе не подумать о моем ресторане? — Сделав паузу, они пригрозила: — Не хочешь ехать за луком, пожалуйста, тогда я пойду и сейчас же спалю твою церковь.

С этими словами она встала и направилась к сараю. У Моси встал и, преградив ей путь, ответил:

— Больше ничего не говори, я поеду за луком.

Десятого числа девятого лунного месяца, когда Лао Бу и Лао Лай собрались ехать в Тайюань за луком, У Моси отставил в сторону свою церковь и, запрягши в повозку осла, отправился следом за ними. Торговля луком считалась вполне серьезным занятием, но если бы не церковь Лао Чжаня, он бы в нее и не вляпался. Не последнюю роль в этом сыграли и мечты У Сянсян о ресторане. Все это казалось столь несуразным, что У Моси не знал, как ему реагировать.

Раньше У Моси не доводилось близко общаться с Лао Бу и Лао Лаем. Но в пути он понял, что эти товарищи к новичкам относились не лучше, чем монгол Лао Та из красильни в деревне Цзянцзячжуан или те же чиновники из городской управы. Эти двое, разговаривая меж собой, не обращали на У Моси никакого внимания. Это У Моси еще мог понять: хотя он, как и Цзян Ху, являлся мужем У Сянсян, в отличие от Цзян Ху, он не был их другом. То, что они его игнорировали, самому У Моси даже нравилось. Но когда они заходили куда-нибудь перекусить, Лао Бу с Лао Лаем начинали приставать к У Моси с командами: то им чаю подай, то воды, сами себя они этим не утруждали. В путь они отправились хоть и не зимой, но ветреной осенью, и если останавливались на ночлег, то сами укладывались на кане, а У Моси отправляли спать у дверей. Вставать по ночам и кормить ослов тоже приходилось У Моси, а они как лежали, так и лежали. И пусть меж собой эти двое тоже препирались, едва представлялся случай покомандовать У Моси, они тотчас объединялись. Раньше У Моси чем только не занимался: делал доуфу, забивал свиней, работал в красильне, носил воду, огородничал, стряпал пампушки, но закупка лука была для него занятием совершенно новым. Строго говоря, эти двое считали себя за его наставников и на протяжении всего пути задирали носы. У Моси все это терпеливо сносил. Через два дня и две ночи все трое с тремя запряженными в телеги ослами вышли за пределы провинции Хэнань. К вечеру третьего дня они дошли до Циньюаня — уездного центра в провинции Шаньси. Именно здесь три года тому назад во время потасовки в харчевне некий шаньдунец убил Цзян Ху. Трое путников нашли постоялый двор, накормили своих ослов и пошли искать харчевню. Тут Лао Бу сказал:

— Только не надо идти в то место, где убили Цзян Ху. У меня до сих пор мандраж, когда проходим мимо.

Лао Лай ему на это заметил:

— Уже три года говоришь одно и то же. Иногда подумаешь — все-таки хорошим другом был Цзян Ху. — Тут же, покосившись на У Моси, он вздохнул: — Старые уходят — новые приходят.

У Моси понял, что, вознося похвалы Цзян Ху, они намекают на то, что сам он его не достоин. Он уже привык к таким колкостям, поэтому вместо того, чтобы огрызнуться, притворился, что их не слышит. Циньюань был для него городом незнакомым, поэтому он внимательно смотрел по сторонам, рассматривая разные лавки. Вдруг позади раздался чей-то крик:

— Эй вы, трое, стойте!

Трое путников повернули головы и увидели на обочине позади себя телегу. Перед ней стояло двое шаньдунцев, судя по акценту. На телеге возвышалась целая гора лука, но сама телега была не запряжена. Шаньдунцы, один толстый, другой — худой, снова заговорили.

— Судя по всему, вы тоже направляетесь в Тайюань за луком? — начал худой.

У Моси не решался вступать в разговор, а Лао Бу, несколько оскорбленный внезапным окриком, огрызнулся:

— У всех свои пути-дороги, что вам за дело, за луком мы направляемся или нет?

Тогда толстяк-шаньдунец рассмеялся:

— Хозяин нас не за тех принял. Мы из Цаосяня, что в провинции Шаньдун, тоже ездили за луком, но по дороге домой один наш товарищ заболел, стал сильно харкать кровью. Мы показали его местному лекарю, а тот, увидав, что мы не местные, задрал цену на лекарства. Но не оставлять же нам помирать товарища, вот мы и согласились на обдираловку. Торчим здесь уже третий день, мало того, что больному не полегчало и дорожные деньги закончились, так еще и в долги залезли по уши. У нас не осталось выхода, вот мы и решили, чтобы вылечить товарища, продать эту телегу оптом. В Тайюане этот лук продается по три фэня шесть ли за цзинь, а с вас мы бы взяли лишь на четыре ли дороже. Тогда и вам не придется тратиться на дорогу, и мы побыстрее человеку поможем.

Сделка выглядела вполне разумной. Лао Бу и Лао Лай, которые часто бывали в Тайюане, знали, что шаньдунцы отнюдь не завышают цену. От Циньюаня до Тайюаня было еще два дня и две ночи пути, соответственно, всего на обратный путь ушло бы четыре дня и четыре ночи. Но, купив лук в Циньюане, они могли бы сократить время на дорогу. И пусть здесь предлагали лук на четыре процента дороже, помимо сокращения времени на дорогу, они еще бы и сократили расходы на жизнь и пропитание для себя и своей скотины. Так что с учетом всего вышесказанного, сделка была выгодной. Однако Лао Лай продолжал сомневаться:

— А что если вы обманываете и за лук из Тайюаня выдаете другой?

Шаньдунец-толстяк тут же предложил:

— Так вы попробуйте.

Лао Бу тоже выказал подозрение:

— А где же ваши лошади?

Тут встрял уже худой:

— Они на постоялом дворе, их продавать нельзя. Без лошадей нам не вернуться.

Лао Лай подошел и стал ворошить лук. Сперва посмотрел на его толщину, потом вытянул пучок из-под самого низу, засунул в рот и стал жевать. Прожевав, он удовлетворительно кивнул Лао Бу:

— А лук-то точно из Тайюаня. — Тут же он спросил шаньдунцев: — Сколько тут у вас?

— Ни много ни мало шесть тысяч цзиней, — ответил толстяк.

Лао Бу подмигнул Лао Лаю и обратился к шаньдунцам:

— Не надо.

Лао Лай понял его мысль и потянул за собой У Моси. Они развернулись, собираясь уходить. Но толстяк не стал их уговаривать:

— Не надо так не надо. Давайте, тратьте еще два дня и две ночи, чтобы купить точно такой же лук. — Сказав это, он добавил: — Сегодня нам попадаются одни недоумки.

Услыхав такое, Лао Бу остановился:

— Тут дело не в недоумках, тут довод имеется.

— Какой еще довод? — спросил худой.

— Как говорит пословица, торг потеху любит. Коли хочешь продать свой лук, так цену должен назначать покупатель.

Худой воспротивился:

— Мы перли его из Тайюаня в Циньюань и набросили всего-то четыре процента за цзинь. И это мой брат считает нечестным?

— Если предложите исходную цену — возьмем.

— Вы же сами из Хэнани, так почему грабеж устраиваете, как местные лекари? — возмутился худой.

— Тогда разговор окончен, — сказал Лао Бу и снова потянул за собой Лао Лая и У Моси. Тут к нему подошел толстяк и предложил:

— Брат, тут вопрос жизни и смерти, ну выручи ты нас. Пусть вместо четырех процентов будет три.

— Один ли, — настаивал Лао Бу.

Немного поторговавшись, каждый из них уступил по одному проценту и в итоге они сошлись на цене три фэня восемь ли[78] за один цзинь. Совершив сделку, шаньдунцы отправились за лошадьми, после чего перевезли телегу на постоялый двор, где остановились Лао Бу, Лао Лай и У Моси. Выгрузив лук, они зажгли походный фонарь и стали его для порядка взвешивать. В результате вместо шести тысяч цзиней оказалось пять тысяч девятьсот двадцать. Худой шаньдунец только головой помотал:

— Еще и промашка в восемьдесят цзиней. Теперь и на людях появляться стыдно.

Когда шаньдунцы ушли, Лао Бу, Лао Лай и У Моси уже не прятали свою радость. Мало того что они сократили свой путь на четыре дня и четыре ночи, так им еще удалось купить настоящий лук из Тайюаня, и к тому же сухой. Прежде чем его продавать, они смочат его водой, чтобы он набрал вес, и тогда еще и навар получат. В этой сделке больше всех проявил себя Лао Бу, Лао Лай ему тоже помогал, поэтому Лао Баю досталось две тысячи двести цзиней, Лао Лаю — ровно две тысячи, ну а У Моси получил оставшиеся одну тысячу семьсот двадцать цзиней. И хотя он получил лука меньше всех, но возражать не стал. На следующее утро все трое радостные отправились на своих повозках назад в Яньцзинь. Вернулись они уже ночью на шестые сутки после своего отъезда. Добравшись до города и распрощавшись с Лао Бу и Лао Лаем, У Моси поехал в пампушечную на улице Сицзе. Боясь разбудить У Сянсян и Цяолин, он потихоньку открыл ворота и крадучись провел во двор запряженного в телегу осла. Он уже представлял, каким сюрпризом это станет для У Сянсян: не заезжая в Тайюань, взял и вернулся с телегой тайюаньского лука, впервые отправился на дело и вернулся победителем. В лунном свете двор, казалось, был покрыт инеем. Собираясь уже разгружать лук, У Моси вдруг заметил, что в комнате Цяолин горит свет. Почему, пока он в отъезде, она не перебралась к матери? Тут же У Моси предположил, что они, скорее всего, поссорились или же спят вместе, просто забыв погасить лампу. Тогда, прежде чем разгружать лук, У Моси решил посмотреть в окно Цяолин. Окно было затянуто бумагой, но, к счастью, в ней имелась дырочка. У Моси заглянул внутрь и увидел, что Цяолин спит одна: сбив одеяло в сторону, она раскинулась на кровати, выставив кверху голое пузико. Вдруг она что-то вскрикнула, перевернулась на другую сторону и снова уснула. У Моси понял, что мать и дочка повздорили. Покачав головой, он улыбнулся и пошел разгружать телегу. Тут ему показалось, что в комнате, где они спали с У Сянсян, кто-то разговаривает. Сначала он подумал, что это У Сянсян просто бормочет во сне, но прислушавшись, он уловил женский и мужской голоса. Пока он строил свои догадки, волосы на его голове встали дыбом. Оставив дела, он подошел к порогу комнаты и теперь уже убедился, что внутри кто-то разговаривал. Сначала он услышал голос У Сянсян:

— Уходи быстрее, пока Цяолин не проснулась. — Немного погодя она добавила: — Вот-вот петухи закричат, мне уже скоро вставать тесто разделывать.

Пока кто-то шуршал одеждой, У Сянсян продолжала:

— Только это в последний раз.

Тут заговорил мужчина:

— Он все равно вернется только через несколько дней.

— Если твоя жена узнает, нам тоже не поздоровится.

— Я послал ее к матери, она вернется только послезавтра.

— Завтра не приходи.

— Уже три-четыре года хожу и ничего.

В голове У Моси гулко застучала кровь. Но кровь застучала не от того, что он не знал, что кто-то уже не один год спал с его женой, а от того, что этот кто-то, судя по голосу, был не кто иной, как их сосед — серебряных дел мастер Лао Гао. То, что в любовниках У Сянсян оказался Лао Гао, У Моси удивило не сильно. Удивительно было то, что, судя по разговору, любовники спали друг с другом уже три-четыре года, а этого не заметил не только У Моси, но и бывший муж У Сянсян, Цзян Ху. Таким образом, оба мужа находились в полном неведении. У Моси наивно полагал, что У Сянсян взяла его замуж, чтобы у нее был мужчина, а оказалось, он был ей нужен лишь ради прикрытия. Он-то считал, что его послали в Шаньси за луком, чтобы заработать денег на открытие ресторана. Кто бы мог подумать, что за этим стояло желание спровадить его из дома ради другого! Обычно, когда У Сянсян на него злилась, это нередко заканчивалось побоями, при этом сам У Моси никогда не решался поднять на нее руку. Потом он и вовсе перестал ей перечить и старался, пусть в ущерб себе, но во всем ей потакать. Пока сам он оставался с ней честным, его постоянно обманывали, а это, как ни крути, обидно. А тут еще этот блудник Лао Гао, которого он считал хорошим другом. Бывало, если У Моси чего-то не понимал, то приходил к нему с просьбой растолковать. И тот деловито и не спеша убедительно ему все растолковывал. Теперь же стало ясно, что на словах он говорил одно, а в душе, потешаясь над У Моси, думал совершенно другое. Тут из комнаты снова послышался разговор:

— Когда мы откроем ресторан, нужно с этой неопределенностью уже заканчивать. Ты должен определиться.

— Будь спокойна, моя развалюха долго не протянет.

— А что делать с этой бестолочью?

У Моси сразу смекнул, что «бестолочью» она назвала его. Лао Гао в ответ стал деловито рассуждать:

— Если человек — бестолочь, то лучше всего использовать его упрямство по назначению. Взять, к примеру, тот раз, когда я посоветовал тебе послать его убить Цзян Луна с Цзян Гоу. Он ведь и впрямь одержал тогда верх над их семейством.

— Я тебя поняла, ты хочешь, чтобы я и дальше продолжала с ним мучиться. Помнится, когда у меня умер Цзян Ху, ты говорил, что боишься, как бы и твоя жена не умерла во время приступа. Как помрет она, что будем делать?

— Вот как помрет, так и будем думать. Разве сложно отделаться от простака?

В голове У Моси снова гулко застучало. Ведь раньше он думал, что нежелание Лао Гао давать советы в семейных делах связано с тем, что тот боялся навлечь на себя неприятности. А теперь выходило, что совесть у него была нечиста. И ладно, если бы он отказывался подкидывать идеи У Моси, но за его спиной он подкидывал свои идеи У Сянсян. Вспомнить, к примеру, поход У Моси в «Хлопковую лавку Цзяна» на улице Наньцзе, когда он собрался убить братьев Цзян. Сам У Моси думал, что главным подстрекателем тогда выступала У Сянсян, а теперь выяснилось, что за всем стоял Лао Гао. Раз уж Лао Гао пришла в голову идея кого-то убить, он мог додуматься до чего угодно. Раньше У Моси думал, что его ссоры с У Сянсян происходят потому, что они не сошлись характерами, а тут оказалось, что все их ссоры инсценировал Лао Гао. И, скорее всего, идея открыть ресторан тоже принадлежала ему. Обычно, когда У Моси возвращался в полдень после торговли пампушками, он частенько видел, как у них во дворе стоит Лао Гао и разговаривает с У Сянсян. Полагая, что это обычное общение по соседству, У Моси не обращал на это внимания. А теперь оказалось, что все это время он находился в полном неведении, а эти двое после своих утех еще и злословили, обзывая У Моси «бестолочью». Помнится, у Лао Гао было три излюбленных фразы, которые он употреблял, когда оценивал какую-то ситуацию. И среди них была фраза: «Такое не поддается никакой критике». Именно она как нельзя лучше подходила сейчас ко всей этой ситуации. Другими словами, если пересказать случившееся еще как-то получалось, то стерпеть было уже невозможно. У Моси, который раньше ни о чем не подозревал, столкнувшись с проблемой лоб в лоб, вместо того, чтобы разозлиться, совершенно растерялся, не зная, как ему поступить. Ему вдруг так скрутило живот, что он, дрожа как в лихорадке, присел на корточки. И только когда Лао Гао оделся и открыл дверь комнаты, У Моси вдруг вскочил с места. Лао Гао не на шутку перепугался, его степенность как ветром сдуло, и он громко заорал:

— Ты ведь еще несколько дней должен быть в отъезде!

Будто У Моси не имел права вернуться раньше. Этот крик услышала У Сянсян, У Моси тоже вышел из ступора. У Сянсян выбежала из комнаты и, увидав мужа, встала как вкопанная. У Моси, придя в себя, ни слова не говоря, развернулся и пошел на кухню. Когда он вернулся, в его руке поблескивал охотничий нож Цзян Ху. Этот самый нож У Моси брал с собой, когда в прошлом году «устроил разборку в Яньцзине». И если в прошлый раз он просто блефовал, то сейчас действительно был готов убить. Сообразив, что к чему, Лао Гао и У Сянсян, спасая собственную шкуру, с криками выбежали вон. Они бежали впереди, а У Моси нагонял их сзади. Но он еще не успел очухаться с дальней дороги в Шаньси, куда ездил за луком, к тому же испытал потрясение. А Лао Гао с У Сянсян, в отличие от него, сидели дома, а теперь спасали свою жизнь. Поэтому У Моси добежал до самого перекрестка, но так их и не догнал. Те заскочили в какой-то переулок и исчезли без следа. У Моси, еле переводя дух, присел на корточки. В этот час вокруг не было ни души, и только издалека доносились удары ночной стражи, которые отбивал своей колотушкой Ни Третий. Переведя дух, У Моси поднялся и решил прекратить погоню. У него родилась другая идея. Развернувшись, он направился в пампушечную, где, разгрузив во дворе телегу с луком, взял ослика и отправился в деревню Байцзячжуан. Еще только забрезжил рассвет, а он был уже на месте, там он пошел прямиком к дому, где жила мать жены Лао Гао. Увидав там Лао Бай, У Моси принял скорбное выражение лица и сообщил, что ее муж внезапно заболел и просил ее срочно вернуться. Эта новость привела Лао Бай в такое смятение, что, забыв обо всем на свете, она тотчас села в телегу У Моси. У Моси понимал, что Лао Бай нельзя сердиться: едва в ней начинала закипать злоба, с ней случался припадок. Поэтому он решил сначала доставить ее в город, а уж потом во всех подробностях рассказать ей про любовную связь Лао Гао и У Сянсян. Пусть она разбирается с любовниками, а сам он займет позицию стороннего наблюдателя. Такая месть будет гораздо лучше, чем убийство. Ведь убить человека — секундное дело, а вот если за дело возьмется Лао Бай, пытку можно растянуть. Хотя сам Лао Гао и говорил, что Лао Бай долго не протянет, в настоящий момент она была все-таки жива. А раз так, то ее можно использовать в своих целях. «Было бы прекрасно, — размышлял У Моси, — если бы Лао Бай померла во время этих самых разборок, тогда посмотрим, каково придется Лао Гао и У Сянсян». Если появится покойник, то дело не ограничится историей любовных похождений. При этом вместо У Моси убийцами выставят Лао Гао и У Сянсян, которые довели человека до смерти. Тогда посмотрим, как они запляшут. «Это грязное дело нужно добить до конца, — рассуждал У Моси, — чтобы отомстить не только за себя, но и за Цзян Ху, которого я и знать не знал». Приняв такое решение, У Моси тут же почувствовал, как вырос в собственных глазах. Вместе с тем он ощутил в душе какой-то проблеск, и этот проблеск имел злобную природу. Это было новое чувство, его в нем скрупулезно взрастили его собственная жена У Сянсян и Лао Гао — друг, которому он доверял. Так что прежде твердолобый У Моси наконец-то обрел сметливость.

И все-таки У Моси просчитался. Пока он привез Лао Бай в город, наступил полдень. У Сянсян и Лао Гао к этому времени собрали свои манатки и бежали из Яньцзиня. Когда Лао Бай узнала, что к чему, с ней сразу случился приступ, ее заколотило, изо рта пошла пена, она плашмя упала на землю, готовая вот-вот отойти в мир иной. У Моси заметался и скорее повез ее на улицу Бэйцзе в аптеку Лао Ли под названием «Спасение мира».

14

В момент побега и Лао Гао, и У Сянсян забрали из своих домов все, что могло обеспечить им средства к существованию. Лао Гао забрал из лавки все серебро. Часть украшений принадлежала ему, недавно выкованные, они хранились на витрине и предназначались для продажи. А вот другая часть принадлежала клиентам. То были старые изделия типа сережек, браслетов, колец и шпилек, которые нуждались в чистке, серебрении или перековке. Клиентов совершенно не волновало то, что Лао Гао из-за своей любовной связи с У Сянсян оставил Лао Бай и скрылся. Прежде всего их заботила пропажа личных вещей, и тут крайней осталась Лао Бай. Но поскольку у Лао Бай как раз случился приступ, народ не решался слишком упорствовать. Все костерили Лао Гао, который казался таким порядочным, а на деле мало того что увел чужую жену, так еще и увел чужое добро. У Сянсян прихватила с собой шкатулку, в которой у нее хранились деньги, вырученные от продажи пампушек. Вообще-то они предназначались для открытия будущего ресторана, но, похоже, теперь об этом не могло быть и речи. То, что оба забрали с собой самое ценное, доказывало, что они не только одинаково мыслили, но из их поведения также можно было заключить, что оба сжигали за собой все мосты, не собираясь возвращаться. Лао Гао не оставил для Лао Бай ни одной прощальной фразы. Пусть вместе они прожили больше десяти лет, но, похоже, что теперь ему было на нее глубоко наплевать. А вот У Сянсян перед своим побегом вырвала листок из амбарной тетради и оставила У Моси записку: «Ничего не говори. Все равно бесполезно. Когда ты вернешься, я уже уйду. Деньги забрала я. Пампушечную оставляю тебе. Цяолин тоже оставляю тебе. Во-первых, чтобы не мыкаться с ней на чужбине, а во-вторых, с тобой ей все равно будет лучше».

Прежде, когда Лао Бай приходила в себя после припадка, Лао Гао по полмесяца не находил себе места. Любое сказанное поперек слово грозило тем, что она могла повеситься. Лао Гао не так боялся ее припадков, как того, что она может повеситься, поэтому старался во всем ей уступать. Сейчас, когда у Лао Бай случился приступ, а Лао Гао рядом уже не было, У Моси беспокоился, что та будет искать случая наложить на себя руки. Однако именно потому, что Лао Гао рядом не было, Лао Бай вешаться не собиралась. Прежде, чтобы оправиться, ей требовалось по полмесяца, а тут ей полегчало уже через три дня. Народ, видя такое дело, снова стал требовать у нее возмещения убытков. При этом больше кипятилась сама Лао Бай:

— Если бы не ваши побрякушки, Лао Гао не на что было бы убегать с этой шалавой. Сами просите, чтобы я вернула вам серебро, а кто мне вернет моего Лао Гао?

В общем, и смех и грех. После побега У Сянсян и Лао Гао У Моси три дня проходил злой. Злился он не потому, что его задумка отомстить с помощью Лао Бай провалилась, ведь если бы он не поехал за ней, а остался караулить любовников дома, они не смогли бы так запросто убежать. Да даже если бы и убежали, то хотя бы оставили деньги. Однако больше всего У Моси злило то, что теперь он должен был в одиночку расхлебывать всю эту кашу. Поскольку они сбежали, У Моси как был, так и остался рогоносцем. Если бы они не сбежали, У Моси бы с ними разобрался. Но теперь брошенным на произвол судьбы оказался именно он. Если рассуждать по уму, так У Моси должен был, как и в прошлый раз, вооружиться ножом и отправиться куда бы то ни было на поиски Лао Гао и У Сянсян. Но У Моси никуда не отправился. Если бы ничего не случилось или случилось, но раньше, он бы отправился на их поиски, но поскольку случилось то, что случилось, и именно сейчас, то У Моси на все это плюнул. Разумеется, если бы ничего не случилось, ему бы и не пришлось никого искать, но случившееся изменило У Моси. Как и в прошлый раз, когда он поехал за Лао Бай, чтобы та сделала грязную работу вместо него, сейчас, когда любовники уже сбежали, он снова взамен личной расправы стал искать другое решение. Пока У Моси жил вместе с У Сянсян, они никак не могли сойтись характерами, ни о чем не могли договориться, У Сянсян то и дело его притесняла, поэтому и он не чувствовал в ней родственную душу. Но теперь, когда эта зануда от У Моси сбежала, у него словно камень с души свалился. Пока она была рядом, для него это была сплошная головная боль. Так на кой черт теперь было эту головную боль возвращать? При том что вернувшаяся боль обещала быть куда сильнее. Если бы любовники не сбежали, все бы сейчас перевернулось вверх дном, а так все, наоборот, упростилось. Кроме того, — размышлял У Моси, — хотя У Сянсян от него сбежала, пампушечная все-таки осталась при нем. Это означало, что теперь взамен У Сянсян он вполне мог приглядеть какую-нибудь Ли Сянсян. Подумаешь, не сошелся характером с У Сянсян, зато он мог сойтись характером с Ли Сянсян. Подумаешь, не чувствовал родную душу в У Сянсян, зато он мог почувствовать такую душу в Ли Сянсян. Подумаешь, У Сянсян наставила ему рога, зато их могла сбросить Ли Сянсян. Коли ему совершенно бесплатно отвалилась пампушечная, он мог спокойно жениться на другой. Причем теперь уже он будет брать кого-то в жены, а не его будут «брать в мужья», как это случилось у него с У Сянсян. Так что заодно он мог выправить свой супружеский статус. Разумеется, ничего замечательного в самой ситуации с побегом жены не было. Поэтому вместо того, чтобы прилюдно проявлять свою радость, У Моси приходилось принимать хмурый подавленный вид. И это самое притворство удручало У Моси больше всего. После побега У Сянсян в пампушечной сразу стало намного спокойнее. Теперь У Моси никто не поучал, никто не бранил, так что он чувствовал себя вольготно как никогда. Но поскольку такое состояние было для него непривычным, он не мог перестать чувствовать себя не в своей тарелке. Точно такие же чувства испытывала и Цяолин. Ее ничуть не огорчило, что ее мать сбежала с чужим дядей. Вместо того чтобы плакать и капризничать, она спокойно ела и играла. Такое поведение девочки еще больше склонило У Моси к тому, что все нужно оставить как есть. Теперь по ночам Цяолин стала спать вместе с У Моси. Они устраивались на одной кровати, поэтому Цяолин не страшилась темноты и могла спать без света. Задув лампу, они всегда еще о чем-то шептались. Но то были разговоры о своем, они ни разу не вспоминали У Сянсян. И еще они всегда говорили о настоящем, ни разу не вспоминая прошлое.

— Цяолин, ты уже спишь?

— Чего?

— Я просил тебя закрыть курятник, ты закрыла?

— Ой, забыла.

— Иди закрывай.

Цяолин начинала противиться:

— На улице темно, я боюсь.

У Моси примирительно ее журил:

— С твоим отношением к курам их бы давным-давно хорьки утащили. Разумеется, я их запер.

Цяолин радостно отвечала:

— Тогда завтра… завтра я помогу тебе запрячь осла.

В другой раз разговор мог быть таким:

— Дядя, ты уже спишь?

— Чего?

— Зажги свет.

— Я только лампу задул — и снова зажги, издеваешься?

— Я хочу писать.

У Моси улыбался, вставал и зажигал лампу. Но если к ним кто-нибудь заглядывал днем, У Моси тотчас принимал скорбный вид и давал знак Цяолин, чтобы та перестала играть или смеяться. Девочка понимала его без слов: пятилетняя кроха, будучи с ним заодно, всхлипывая и вздыхая, тоже начинала изображать, как она несчастна. И даже не это обоюдное притворство, а склонность к нему убеждала У Моси в том, что он изменился. Ведь раньше он таким не был. Но как бы то ни было, нельзя притворяться изо дня в день. Поэтому У Моси принял решение, что они с Цяолин будут притворяться лишь десять дней, а спустя десять дней он начнет жизнь с чистого листа и продолжит заниматься торговлей пампушками. И плевать, что там будут судачить про него люди, это вообще не их дело. Итак, У Моси придумал, что начиная с одиннадцатого дня он будет по вечерам заводить тесто, потом вставать с криком петухов и начинать стряпню. В день он по-прежнему планировал стряпать по семь кастрюль пампушек, которые по-прежнему собирался продавать на перекрестке. Цяолин он будет брать с собой. Кстати сказать, теперь, после ухода У Сянсян, его вдруг перестала напрягать торговля пампушками. Напрашивался вопрос: «А как же разговоры с клиентами?» Дело в том, что раньше ему требовалось говорить по указке У Сянсян, теперь же он мог говорить что хотел, а мог, если хотел, вообще молчать. После продажи пампушек он мечтал вместе с Цяолин по ночам снова строить церковь Лао Чжаня. Еще он думал как-нибудь презентовать Лао Суню бараний окорок, чтобы тот при случае помог ему подобрать какую-нибудь Ли Сянсян. В прошлый раз его сватал Лао Цуй, но на Лао Цуя у него надежды больше не было, так что на этот раз он обратится к Лао Суню. Мечты мечтами, но не подошел еще день десятый, как уже на пятый день У Моси пришлось отправиться на поиски У Сянсян. Утром У Моси замешивал тесто, Цяолин рядышком чистила лук. На доске у них лежал кусок мяса: они задумали приготовить фарш и налепить пельменей. И тут к ним пожаловал Лао Цзян, хозяин хлопковой лавки с улицы Наньцзе. Поскольку У Моси и Цяолин уже понимали друг друга без слов, то, едва заслышав, что к ним приближается гость, они тут же все, что лежало на столе: мясо, лук, тесто, редьку — попрятали в кастрюлю и накрыли крышкой, а сами, готовые к встрече Лао Цзяна, напустили на себя скорбный вид. Раньше пампушечная была яблоком раздора между семейством Цзянов и У Сянсян, из-за чего, собственно, У Моси как-то раз и «устроил разборку в Яньцзине». Поэтому сейчас У Моси решил, что Лао Цзян пришел к нему, чтобы поднять разговор о пампушечной. Ведь раньше эта лавка принадлежала семейству Цзянов, а не семейству У. Но теперь, когда хозяйка по фамилии У сбежала, У Моси запросто могли попросить собрать вещи и убраться вон. Может быть, Лао Цзян именно так и думал, но вот У Моси совершенно не собирался сдаваться. Раз уж У Моси и У Сянсян были супругами, то, несмотря на побег жены, пампушечную он уже мыслил как свою. Вот если бы чуть раньше У Сянсян прогнала У Моси, ему бы снова пришлось стать разносчиком воды. Так что сейчас, решив дать отпор семейству Цзянов, У Моси как никогда был готов защищать свои права. Ведь позже благодаря этой пампушечной он собирался жениться. Так что на самый худший случай ради этой лавки он был готов устроить в Яньцзине еще одну разборку. И тут уж он будет действовать до конца. Если в прошлый раз, защищая У Сянсян, он еще трусил и поэтому убил только собаку, то теперь, отстаивая лавку, он был вполне готов убить и человека. Однако, вопреки ожиданиям У Моси, хозяин хлопковой лавки Лао Цзян не стал поднимать вопроса о пампушечной, а только спросил:

— Ну что, парень, сбежали от тебя, что думаешь делать?

Поняв, что речь будет идти не о лавке, а об измене, У Моси расслабился. На этот счет он уже давно успокоился. Но только если раньше У Моси говорил, что думал, то теперь он изменился. Поэтому, тяжело вздохнув, он стал плакаться:

— Дядюшка, я в таком смятении, в голову ничего не приходит. А вы сами что думаете?

— Когда у тебя уводят жену, нельзя оставлять этого без ответа.

— А что бы вы предложили?

— Раз жену увел Лао Гао, надо разнести его лавку. Справишься? Коли нет, тебе помогут братья.

Вот, оказывается, что было у него на уме, такого поворота У Моси никак не ожидал. Под братьями Лао Цзян явно подразумевал Цзян Луна и Цзян Гоу. Он продолжал:

— Если все оставить как есть и проглотить обиду, то тебя засмеют. Вся наша жизнь как на ладони. Как ты потом на улицу выйдешь, если позволишь вытирать о себя ноги?

Сам У Моси так глубоко не задумывался. Наконец Лао Цзян сказал:

— Прошло уже четыре дня, а от тебя никакой реакции. Братья сказали, что подождут до полудня завтрашнего дня. Если до этих пор ты сам ничего не предпримешь, то не удивляйся, если наше семейство отрежет тебе путь к отступлению.

У Моси, свесив голову, погрузился в размышления, а Лао Цзян продолжал:

— Кроме того, есть еще кое-что.

У Моси поднял голову:

— Что?

Лао Цзян обвел своей палкой все, что находилось внутри лавки, и пояснил:

— Я знаю, что у тебя на уме. Хочешь на халяву заполучить лавку. Но нельзя же ради этого взять и оставить поиски жены. Это же станет ходячим анекдотом.

То, что это обернется анекдотом, У Моси уже давно предвидел. Но, поскольку на уме у него все-таки было свое, он делал вид, что ничего не понимает. Тогда Лао Цзян снова сказал:

— Есть еще кое-что.

— Что?

— В прошлый раз ты верно отметил, что все мы тут уже не дети малые, поэтому кончай уже притворяться, что ничего не понимаешь. То, что наша семья не поднимает вопроса о пампушечной, вовсе не значит, что мы тебя боимся. Это все ради Цяолин. Так что ты особо не зазнавайся.

Такой довод стал для У Моси очередным сюрпризом.

Не успел уйти Лао Цзян, как сразу после обеда к У Моси из деревни Уцзячжуан пожаловал отец У Сянсян, Лао У. Строго говоря, он приходился У Моси тестем, но поскольку У Сянсян от У Моси сбежала, соответственно, и Лао У тестем быть перестал. Как и У Моси, дома его постоянно притесняла жена. Увидав У Моси, Лао У заговорил с ним так, как следовало тестю, хотя в его словах и сквозило некоторое отчаяние:

— Ну что, дядюшка Цяолин, сбежали от тебя, что думаешь делать?

И этот пришел с тем же. Уже привыкнув к своему постоянному притворству, У Моси снова принял скорбное выражение. Поскольку Лао У, обращаясь к нему, уважительно назвал его «дядюшкой Цяолин», ему было неудобно одним махом взять и изменить к нему свое отношение, поэтому он вежливо ответил:

— Отец, я совсем запутался. А вы сами что думаете?

— Надо их найти. Куда это годится, если оставить все так, как есть?

— Я не то чтобы отказываюсь их искать, но если я их найду, то прольется кровь. В прошлый раз их спасло только то, что они от меня убежали. Но если я найду их сейчас, то живым им не остаться.

У Моси думал, что его слова напугают Лао У, но тот только вздохнул:

— Значит, так тому и быть. Если все оставить как есть, для всех это будет позором. Тебя, может, и устроит жизнь с испорченной репутацией, но кое-кого это совсем не устроит.

— Кого же?

— Мою жену. Она сказала, что если ты прямо завтра не отправишься на поиски, она сама возьмет нож и убьет тебя.

Сделав паузу, он добавил:

— Она просекла, что ты не собираешься никого искать, потому что хочешь сохранить за собой лавку и потом жениться на другой.

У Моси стушевался:

— Отец, я такого и думать не думал.

Лао У, глянув на него, замахал рукой, пресекая:

— Мне за эти четыре дня тоже досталось. Я сюда тайком прибежал, чтобы предупредить. — Чуть помолчав, он добавил: — Ты мою жену знаешь. Если она сказала, то сделает. Так что если она придет с ножом, живым тоже никто не останется.

У Моси опешил. Дочь убежала с другим мужиком, а ее родители, вместо того чтобы винить ее, покушаются на жизнь зятя. Это уже никак не укладывалось в голове У Моси. Пока он жил с У Сянсян, той ничего не стоило распустить руки. Но ее мамаша была в десять раз ужаснее. Одного скандала с ней У Моси не боялся, вот только один скандал непременно перерос бы в другой. При этом если в первом скандале он был жертвой, то второй заварил бы сам. Ситуация дошла до такой степени, что как бы У Моси того не хотел, без поисков У Сянсян ему было не обойтись. Даже если он просто инсценирует эти поиски, заниматься этим делом все равно придется. Тут он стал переживать:

— Хорошо, я отправлюсь на поиски. Но куда деть Цяолин?

— Об этом не печалься, я уже все придумал. Когда решишь отправиться в путь, заедешь в Уцзячжуан и оставишь ее у нас.

Цяолин, которая во время разговора находилась рядом, вытаращила глазенки на Лао У и, задрав голову, заявила:

— Я не поеду в Уцзячжуан.

Лао У, подумав, предложил:

— Может, тогда тебя отдать к другому дедушке?

Под другим дедушкой имелся в виду хозяин хлопковой лавки на улице Наньцзе. Но Цяолин продолжала упорствовать:

— Я не поеду в хлопковую лавку.

У Моси развел руками:

— Сложно все это. Я займусь поисками, а ребенка куда девать?

Цяолин тут же отчеканила:

— Куда ты, туда и я.

У Моси не знал, плакать ему или смеяться. На следующий день, когда семейство Цзянов уже готовилось разнести в пух и прах ювелирную лавку Лао Гао под названием «Зал шедевров», У Моси, собрав вещи и деньги, запер ворота и вместе с Цяолин отправился на поиски У Сянсян. Поскольку для себя У Моси решил, что искать он будет только для видимости, далеко он уезжать не стал. Вместе с Цяолин они добрались до Синьсяна, что находился в ста ли от Яньцзиня, и там на восточной окраине поселились на постоялом дворе. Они планировали пожить здесь десять дней, после чего вернуться в Яньцзинь. Там бы они сказали, что побывали и в Синьсяне, и в Цзисяне, и в Кайфэне, и в Чжэнчжоу, и в Аньяне, и в Лояне, и в других местах, но Лао Гао с У Сянсян нигде не нашли. Немного погодя после такого заявления можно было спокойно заняться торговлей пампушками. Собираясь в путь-дорогу, У Моси прихватил с собой сделанный Лао Чжанем чертеж церкви. В часы досуга он хотел как следует над ним подумать, чтобы по возвращении уже окончательно довести свой макет до ума.

Постоялый двор в Синьсяне на восточной окраине находился рядом с автовокзалом и был разбит на пять комнат. В каждой комнате имелось по одной огромной лежанке на десять с лишним человек. Сначала У Моси и Цяолин жили в ближайшей ко входу комнате, но потом, когда освободилось место во внутренней комнате, переехали туда. Внутренняя комната прилегала к кухне, где размещался очаг, поэтому ночью лежанка здесь всегда была теплой. Днем У Моси и Цяолин старались никуда не выходить, а если и выходили, то бродили где-нибудь поблизости. Самое дальнее, куда они наведывались, так это к автовокзалу, чтобы Цяолин посмотрела на автобусы. Большеносые автобусы протяжно гудели и, забирая по несколько десятков человек, уезжали; Цяолин это очень смешило. Несмотря на скромные размеры постоялого двора, вокруг него и внутри было очень чисто. Во дворе раскинулось большое дерево софоры, которое каждое утро засыпало землю желтым ковром опавших листьев. Здесь постояльцам предлагали питание. И хотя за него приходилось платить, в целом это было очень удобно. Какие-то блюда можно было заказывать заранее, чтобы их приготовили к следующему приему пищи. По утрам все постояльцы ели жидкую кашу с пампушками, кроме того, им предлагался обед и ужин. У Моси и Цяолин на обед и ужин часто заказывали лапшу с тушеной бараниной, предпочитая обходиться без другого блюда: это, во-первых, экономило деньги, во-вторых, лапша с бараньим мясом прекрасно утоляла голод, в-третьих, из-за бульона — оно хорошо подходило для пищеварения. Когда У Моси ел эту лапшу, он вспоминал историю из своего детства о том, как, желая попасть на похороны с участием крикуна Ло Чанли, он потерял барана; как спрятался ночью на гумне, где его нашел цирюльник Лао Пай; как тот отвел его в поселок в харчевню Лао Суня, в которой он тоже ел лапшу с тушеной бараниной. В те времена У Моси еще звался Ян Байшунем. Вкушая эту лапшу на постоялом дворе, У Моси вдруг заскучал по цирюльнику Лао Паю. Они с ним не виделись уже долгие годы, и У Моси ничего о нем не знал.

Постояльцы то и дело менялись, приезжие обычно останавливались на одну, самое большее на две ночевки, и снова отправлялись в путь, каждый по своим делам. Фамилия хозяина постоялого двора была Пан, он страдал косоглазием. Лао Пан заметил, что У Моси с ребенком обосновались у него на веки вечные, что они ничем не занимаются и неизвестно куда направляются. Оплата за проживание здесь взымалась посуточно, причем по утрам. Но поскольку У Моси ни разу ему не задолжал, Лао Пан помалкивал. Другим постоянным гостем здесь был некий Лао Ю, который торговал крысиным ядом. Лао Ю прибыл из Кайфэна, у него была обезьянья рожа, хриплый голос и возраст за тридцать. Каждый день он отправлялся на автовокзал, где и продавал свой яд. Днем он занимался торговлей, а вечером возвращался на постоялый двор Лао Пана, и так жил почти уже целый месяц. Похоже, в Синьсяне водилось много крыс, если он вел здесь торговлю уже целый месяц. Как постоянных жильцов их переселили в одну комнату подальше от входа, поэтому за три дня они уже хорошо обзнакомились. Днем У Моси брал за руку Цяолин и шел с ней на автовокзал смотреть автобусы. Иногда они подходили к расстеленному на земле лотку Лао Ю и смотрели, как он торгует. Перед ним, заполняя все пространство лотка, лежали завернутые в дешевую бумагу кульки с крысиным ядом. Цяолин этот яд не интересовал, ей нравилось разглядывать разложенных перед кульками двадцать засушенных крыс. Строго говоря, это были даже не крысы, а их шкурки, набитые изнутри соломой и всяким тряпьем. Эти чучела красноречиво доказывали, что все крысы отведали крысиного яда Лао Ю. Цяолин брала в руки какую-нибудь палочку и начинала трогать ею крыс. Видя, что они все-таки не шевелятся, она осторожно посмеивалась. Раньше Цяолин была ужасно пугливой, но поездка в Синьсян сделала ее гораздо смелее. Иногда какой-нибудь покупатель тыкал ногой в засохшую крысу и спрашивал Лао Ю:

— Какая здоровая, настоящая или подделка?

— Это разве большая? Больших я даже не выставляю, чтоб не напугать кого.

Продажа крысиного яда относилась к разряду мелкой торговли, а в мелкой торговле большую роль играли зазывные крики. И хотя у Лао Ю был хриплый голос, он с утра до вечера зазывал к себе клиентов. Его зазывалки складывались в целые куплеты. Например:

Дни слагаются в года, у людей растет богатство,

Так что всем домам от крыс надо избавляться.

От Пекина до Нанкина лучше средства нету:

Яд крысиный Лао Ю всякий уж приметил.

Или:

В Запретном городе[79] спокойствия нет,

Последние восемь крыс собрались на совет.

У маленьких и старых один готов ответ:

Скорей с лица земли Лао Ю стереть.

Чем Лао Ю оказался не мил?

Он всю семью их потравил!

И все в таком же духе.

У Моси смеялся, Цяолин смеялась вслед за ним. Заставь У Моси сыпать такими зазывалками, он бы не смог: во-первых, столько слов он бы и не запомнил, а если бы даже запомнил, то не смог бы их преподнести как надо. С одной стороны, он восхищался талантом Лао Ю, но, вместе с тем, сочувствовал, что ему, дабы продать свою отраву, приходится день-деньской напрягать свой и без того хриплый голос. По вечерам они обычно ужинали вместе. У Моси с Цяолин любили заказывать лапшу с тушеной бараниной, а Лао Ю предпочитал лепешки с ослятиной и суп из мелких креветок и китайской капусты. Поскольку вместо основного блюда он заказывал лепешки, они поняли, что он тоже экономит. С другой стороны, лепешек и тарелки горячего супа вполне хватало, чтобы наесться досыта. Иногда Лао Ю отламывал небольшой кусочек лепешки с мясом и предлагал его Цяолин. Та, познакомившись с Лао Ю поближе, от угощения не отказывалась. Поначалу У Моси делал ей замечания:

— Это не по правилам: брать и есть чужое.

Но Лао Ю только смеялся:

— Съесть малюсенький кусочек лепешки, тем более ребенку, можно без всяких-яких.

Кроме того, что Лао Ю был мастак в исполнении зазывалок, в обычной жизни его язык тоже был подвешен хорошо. Лао Ю был старше У Моси примерно на десять лет и называл его «братцем», соответственно, У Моси пришлось называть его «братом». Лао Ю курил, У Моси — нет. Перед тем как заснуть, они лежали на кане и, пока Лао Ю потягивал папиросу, болтали. Цяолин их слушала, но не успевал еще Лао Ю докурить, как она засыпала. Поскольку Лао Ю прибыл из Кайфэна, он любил рассказывать про тамошние знаменитые места. Например, про буддийский храм Сянгосы, про павильон Лунтин, про озеро Паньцзяху и озеро Янцзяху, набережную Цинмин, конский базар… Его отдельной излюбленной темой были кайфэнские блюда: паровые пирожки с бульоном, говядина семейства Ша, бараньи копытца семейства Бай, курица в бадье семейства Ху, томленая собачатина семейства Тан… Рассказывал он обо всем по порядку и обстоятельно, и с его слов Кайфэн представлялся вселенским раем. У Моси, слушая его, про себя посмеивался, мол, раз уж в Кайфэне так здорово, чего ты оттуда приперся со своим лотком в Синьсян? В разговорах на другие темы они могли и поспорить. Обсуждая такие вопросы, в которых нельзя было сваливать все в одну кучу, например: где люди лучше — в родных краях или на чужбине, что лучше — медлительность или расторопность, как себя вести с людьми — по-хорошему или по-плохому, — они, вместо того чтобы разбирать конкретную ситуацию, начинали спорить, не слушая друг друга. Столкнувшись лбами в каком-нибудь споре, Лао Ю сначала талдычил свое, но, заметив, что У Моси сердится, прекращал спор и, переводя разговор на другую тему, успокаивал У Моси: «Братец, ты ведь тоже прав». В таких случаях Лао Ю старался уже больше не выступать и, слушая У Моси, непременно ему поддакивал: «Точно, точно». Это тоже было своего рода умением, навыком, который Лао Ю воспитал в себе, занимаясь своей нехитрой торговлей на чужбине. Ну как тут не поддакивать, если нужно во что бы то ни стало сбыть крысиный яд? Но У Моси от его поддакиваний только тушевался. Как-то раз У Моси стал нахваливать Лао Ю за его талант зазывать покупателей, после чего добавил:

— Я в этом смысле никуда не гожусь.

К его удивлению Лао Ю, вздохнув, признался:

— А вот тут ты, братец, неправ, если только сейчас надо мною не шутишь.

— Почему же?

— Я всю жизнь продаю крысиный яд, только и делаю, что чешу языком в ожидании счастливого часа.

— И чего же ты хочешь?

Лао Ю мимолетно взглянул на У Моси и, выбивая о край лежанки трубку, сказал:

— Хочу когда-нибудь взять и сорвать бешеные деньги.

«Кто бы этого не хотел, но как их сорвать, если они бешеные?» — подумал У Моси, но вслух ответил:

— Для легкой наживы требуется черная душонка, по тебе не скажешь, что ты злодей.

Лао Ю сначала опешил, но, очнувшись, вздохнул и согласился:

— Это точно.

У Моси замечал, что Лао Ю, как и хозяину постоялого двора Лао Пану, было любопытно, почему это они с Цяолин целыми днями без всяких дел просиживают в комнате. Но поскольку они были случайными знакомыми, Лао Ю его об этом не спрашивал. Как-то раз за ужином У Моси и Цяолин снова заказали лапшу с бараниной. Лапша выдалась очень уж аппетитной, но, когда они вернулись в комнату, У Моси показалось, что ее все-таки пересолили, поэтому он отправился на кухню попить. Лао Ю в тот день вернулся со своей торговли поздно, поэтому все еще сидел на кухне и уминал свои лепешки с ослятиной. Подойдя к самым дверям кухни, У Моси вдруг услышал разговор между хозяином Лао Паном и Лао Ю. Поскольку речь касалась его, он остановился и стал прислушиваться:

— Этот-то, с ребенком, целыми днями просиживает в комнате, никакого дела у него нет, что еще за фрукт? — по слышался голос Лао Пана.

Хриплый голос Лао Ю на это ответил:

— Я в последнее время уже тоже засомневался.

— Я все-таки многих повидал на своем веку. И кстати, эта девочка вместо «папы» называет его «дядей». Как бы он не оказался торговцем живым товаром. Может, он ребенка продать хочет, а пока ждет здесь покупателя? Поднебесная огромна, чего только в ней не случается, прямо и сказать страшно.

После этого они сменили тему. У Моси сперва хотел устроить с ними разборку, но как бы он объяснял посторонним людям, почему они с Цяолин целыми днями без дела просиживают в комнате? Да и к чему все это? Все равно на десятый день они расстанутся и уже никогда не увидят друг друга, и его откровения никому не понадобятся. Но то, что его приняли за торговца живым товаром, У Моси, конечно, смутило. Он вздохнул и вернулся обратно в комнату. Иной раз днем, когда никого из постояльцев не было, У Моси от делать нечего сидел под деревом, а Цяолин выбегала за ворота. В такие моменты он ее останавливал:

— Куда побежала? Смотри, потеряешься.

Цяолин отвечала:

— Я к автовокзалу, посмотреть, как Лао Ю продает отраву.

Автовокзал находился совсем рядом. У Моси радовало, что Цяолин становилась все смелее и теперь могла запросто выйти на улицу, поэтому он одобрительно говорил:

— Ну сходи, сходи.

Однако Цяолин все-таки трусила и уходить куда-то далеко без У Моси не решалась. Выбежав за ворота, она останавливалась и, постояв там какое-то время, возвращалась назад.

Не успели они и глазом моргнуть, как наступил девятый день их пребывания на постоялом дворе, назавтра они собирались возвращаться в Яньцзинь. Пока У Моси жил в Синьсяне, он не слишком задумывался о будущем. Но уже накануне своего возвращения он снова приуныл, переживая о том, что из-за притворных поисков У Сянсян ему придется сочинять какие-то небылицы. Он переживал, что именно он скажет Лао У из деревни Уцзячжуан, что скажет его жене, что скажет Лао Цзяну из хлопковой лавки на улице Наньцзе, и вообще, что скажет всякому, кто будет расспрашивать его про Лао Гао и У Сянсян. Среди таковых могли оказаться и башмачник Лао Чжао, и Лао Фэн с заячьей губой, что торговал копченой зайчатиной, и Лао Юй из ритуальной лавки… В поисках У Сянсян У Моси доехал лишь до Синьсяна, но если он станет говорить, что побывал в Цзисяне, в Кайфэне, в Чжэнчжоу, в Аньяне, в Лояне и в других местах, наверняка его начнут расспрашивать про тамошние улицы и переулки. А поскольку он и так не умел говорить толково, то в любой момент мог перемудрить и выдать себя с головой. «Вот бы где пригодился язык Лао Ю», — думал У Моси. Но даже если ему удастся выкрутиться, еще следовало хорошенько подумать, как вновь запустить пампушечную. Мало того что У Сянсян забрала с собой все их накопления, десятидневное проживание в Синьсяне, которое У Моси предпринял для отвода глаз, тоже стоило денег. Поэтому никаких средств для запуска пампушечной у него не осталось. Чтобы поехать за мукой в Байцзячжуан, требовалось брать кредит. Лао Бай, продавая свою муку, кредитов никогда не давал, так что для начала следовало добыть деньги в другом месте. А где могло быть это другое место, У Моси так сразу в голову не приходило. Если же у него не получится запустить пампушечную, ему можно будет и думать забыть о новой жене. Потом У Моси вспомнил, что девять дней назад, перед его отъездом, семейство Лао Цзяна собиралось разгромить ювелирную лавку семейства Лао Гао. Интересно, была ли приведена эта угроза в действие, и если да, то что с этого мог поиметь он сам? Сначала У Моси думал, что его притворные поиски У Сянсян решат все проблемы, но теперь он понимал, что не все так просто. Еще он подсчитал, что с того момента, как он застукал любовников, прошло полмесяца, а он до сих пор не знал, куда они скрылись. Над всем этим он размышлял уже полночи, и уснуть у него никак не получалось. Тогда У Моси встал и решил собрать вещи. Тут ему попался чертеж Лао Чжаня. А ведь у него была мысль как следует подумать над макетом церкви, но прошло уже девять дней, а он про это совершенно забыл. Закончив собирать вещи, У Моси снова прилег, но уснуть по-прежнему не получалось. Под дружный храп Цяолин и Лао Ю он снова набросил на себя одежду и вышел. Немного постояв во дворе под деревом, У Моси вышел за ворота и отправился на улицу. Постоялый двор находился на самой восточной окраине, поэтому здесь повсюду царила непроглядная тьма, в то время как центр города был освещен. У Моси пошел по дороге в сторону центра в надежде найти какое-нибудь оживленное место, где можно было бы разогнать тоску. Кстати, это был первый раз, когда он отправился в центр Синьсяна, куда изначально приехал якобы для поисков. А то ведь вышло так, что, приехав в Синьсян, он все время провел на его восточной окраине и даже не видел, что этот город из себя представляет. Хотя бы перед отъездом он решил на него взглянуть, чтобы потом, когда его будут спрашивать, давать мало-мальски внятные ответы. Иначе выйдет, что и в Синьсян он съездил зря. Через какое-то время У Моси дошел до центра города. Все здесь горело электрическими огнями, но ни одного прохожего он не заметил. По обеим сторонам улицы стояли дома, но ничем особым они не отличались. Он продолжил путь и не заметил, как дошел до самой западной окраины, где находился городской железнодорожный вокзал. Картинка перед глазами его потрясла. Несмотря на глубокую ночь, людей здесь было столько, что яблоку негде упасть. Вся привокзальная площадь была уставлена лотками, с которых шла оживленная торговля: зазывалы предлагали горячий чай, пельмени в бульоне, острый овощной суп. Постояв какое-то время на площади, У Моси прошел сквозь толпу и поднялся наверх по надземному переходу. В этот момент на вокзал как раз прибыл поезд, направлявшийся из Бэйпина в Ханькоу. Первый раз за двадцать один год своей жизни У Моси видел поезд. Поезда в ту пору имели паровые двигатели. Поезд пыхтел во всю мощь, словно длинный дракон, и звучно выпускал пар. Его густые клубы застелили все вокруг, как будто кто-то открыл дверь пампушечной, и в один миг весь вокзал исчез из виду. Когда поезд окончательно остановился, сквозь пар можно было разглядеть, как толпы пассажиров выходят из вагонов на платформу и как такие же толпы спешат войти внутрь. Целая прорва людей, которые приезжали и уезжали невесть откуда и куда, и среди них У Моси не видел ни одного знакомого лица. Тут ему вспомнились знакомые лица родных, большинство из которых он считал чужими. Глядя на всех этих незнакомых людей, говорящих на самых разных диалектах и спешащих на поезд, У Моси вдруг проникся к ним родственными чувствами. Все они покинули свои дома, чтобы отправиться по важным делам, и только он, к своему стыду, притворялся, что ищет жену, которая убежала от него с другим мужиком. У Моси вдруг тоже захотелось сесть на поезд и уехать куда подальше: куда все, туда и он. Но поезд уже тронулся, в один миг пропала шумная толпа, осталась лишь опустевшая платформа. Глядя на огромные вокзальные часы, У Моси был готов расплакаться. Внимательно изучив циферблат, он понял, что стрелки уже показывали шесть часов утра. Глянув на небо, он заметил, что на востоке уже забрезжил рассвет, ему следовало возвращаться на постоялый двор. После завтрака он вместе с Цяолин отправится обратно в Яньцзинь. У Моси покинул вокзал и медленно побрел на постоялый двор.

Когда У Моси пришел на место, уже совсем рассвело. Зайдя в комнату, он никого там не обнаружил. У Моси решил, что когда Цяолин заметила его отсутствие, она наверняка расплакалась, и Лао Ю, который по утрам уходил продавать свою отраву, взял ее с собой. Поэтому У Моси пошел за Цяолин к автовокзалу. Однако место, где обычно торговал Лао Ю, пустовало. У Моси стал спрашивать про Лао Ю старика, что рядом торговал жареной курицей, но тот сказал, что Лао Ю сегодня не приходил, а заодно поинтересовался, не заболел ли тот. Сердце У Моси сжалось от волнения, он бегом вернулся назад. Заскочив в комнату, он заметил, что вещи Лао Ю, обычно лежавшие в углу, исчезли, и тут он понял, что дело дрянь. Он побежал к хозяину Лао Пану, тот с покупками как раз возвращался на постоялый двор. Лао Пан тоже ничего не знал. У Моси стал вопить что было сил, на его крик из кухни прибежал повар. Оказалось, что рано утром, когда он проснулся, чтобы готовить завтрак, он услышал плач Цяолин, которая громко звала У Моси. Потом он видел, как Лао Ю, взяв ее за руку, вышел на улицу. Кровь ударила в голову У Моси. Если бы Лао Ю просто пошел его разыскивать, он бы не стал брать с собой вещи, но все указывало на то, что тот воспользовался его отсутствием и похитил Цяолин. Только сейчас до У Моси дошло, что он попался в ловушку Лао Ю. Ведь как-то ночью тот ему сказал, что мечтает сорвать бешеные деньги. Но тогда У Моси воспринял это как шутку, еще, помнится, заметил, что для легкой наживы требуется черная душонка. А тут оказалось, что за порядочной внешностью Лао Ю скрывался самый настоящий злодей. Причем разбогатеть он хотел за счет Цяолин. То-то Лао Ю всегда старался уступить У Моси в спорах. Теперь выходило, что за его готовностью во всем соглашаться скрывались коварные замыслы. Конечно, дело могло обстоять и несколько иначе: Лао Ю, заметив, что У Моси десять дней подряд просидел с ребенком в комнате без всякого занятия, действительно принял его за торговца живым товаром и сейчас, решив оставить его ни с чем, сам пошел на преступление и выкрал Цяолин. Но что бы он ни задумал, результат один — Цяолин пропала. Прекратив болтовню с Лао Паном и поваром, У Моси пулей вылетел с постоялого двора в погоню за Лао Ю и Цяолин. Хозяин Лао Пан, опомнившись, закричал ему вслед: «Ты и Лао Ю еще не заплатили за сегодня!»

Но У Моси, устремившись вперед, даже не глянул в его сторону. Обежав кругом автовокзал, он заглянул в ближайшие улочки и переулки. Но Лао Ю и Цяолин уже и след простыл. Тогда он побежал по направлению к центру города. Все утро он, точно безголовая муха, тыкался в самые разные места, но безрезультатно. И тут у него наступило прозрение, что в Синьсяне их искать совершенно бесполезно. Если Лао Ю похитил ребенка, то на кой ему было оставаться в Синьсяне, чтобы его обнаружил У Моси? Приняв во внимание, что Лао Ю приехал из Кайфэна, У Моси решил, что он направился именно туда. Все еще оставалось загадкой, как Лао Ю удалось уговорить девочку пойти с ним. Видимо, ранним утром, когда Цяолин не нашла рядом У Моси, она стала громко плакать, и Лао Ю предложил ей поискать У Моси и таким образом выманил ее за ворота. Потом он мог сказать, что У Моси один уехал в Кайфэн, и предложил ей отправиться за ним. Пятилетняя кроха, которая вечно трусила, доверилась Лао Ю, потому как здесь он был ее единственным знакомым, который к тому же угощал ее лепешками с ослятиной. Едва У Моси стал себя накручивать, сердце его словно бросили в пламя. Тогда он снова бросился назад. Но вместо того чтобы возвратиться на постоялый двор, он побежал на автовокзал, решив тут же сесть на автобус до Кайфэна. Но когда он прибыл на место, оказалось, что автобус до Кайфэна ходит только по утрам. Во второй половине дня можно было уехать в Аньян, Лоян, Чжэнчжоу — да куда угодно, но только не в Кайфэн. Тогда У Моси развернулся и побежал в Кайфэн на своих двоих. От Синьсяна до Кайфэна было двести десять ли. Всю вторую половину дня У Моси провел на ногах, но преодолел лишь сто двадцать ли, пока не оказался у берега Хуанхэ. К этому времени уже стемнело, и переправа закрылась. У Моси пришлось остановиться и дождаться утра. Пока он находился в состоянии погони, мандраж отступил, но едва он уселся на берегу передохнуть, его снова захлестнули переживания. Еще вчера с Цяолин все было прекрасно, она находилась при нем, а сегодня ее уже нет. В том, что Цяолин пропала, никто, кроме него, виноват не был. На кой черт ему вдруг понадобилось искать приключений среди ночи? И что за блажь на него нашла: пойти в людное место развеять печаль? Вот и получил: и старую печаль не развеял, и новую нажил. Теперь по сравнению с пропажей Цяолин все прошлые проблемы показались ему каплей в море. Тут он подумал, что, кинувшись в погоню за Лао Ю и Цяолин, он совсем забыл про свои вещи, которые остались на постоялом дворе Лао Пана в Синьсяне. Но возвращаться за ними он не собирался. Хорошо еще, что все деньги на дорогу у него были зашиты в подкладку куртки. Мысли лезли в голову одна за другой. Наконец, намотавшись за день, он уснул прямо на берегу Хуанхэ. Но и во сне ему привиделась Цяолин; оказывается, она никуда не пропала, просто Лао Ю решил над ним подшутить. Все трое они по-прежнему находились на постоялом дворе, и Цяолин снова ела лепешки с ослятиной, которые ей предлагал Лао Ю. Но на этот раз У Моси все-таки отобрал у нее угощение и шлепнул:

— Ну что, вкусная лепешка? Вот съешь, и не станет тебя.

Цяолин в голос зарыдала:

— Дядя!

У Моси неожиданно проснулся и увидел перед собой речную отмель. Голоса Цяолин он больше не слышал, зато слышал, как несет свой бурный поток Хуанхэ. Он задрал голову: небо было усыпано звездами, которые во все глаза дивились на У Моси. Тут ему вспомнились все его перипетии за прошедшие годы. Начиная с готовки доуфу, чем он только не занимался: работал и забойщиком, и в красильне, и в бамбуковой артели у Лао Лу, и разносчиком воды на улице, и огородником в городской управе. Потом У Сянсян взяла его замуж, после чего изменила ему с Лао Гао. И все это время он только и делал, что спотыкался об ухабы. Но все эти ухабы не шли ни в какое сравнение с пропажей Цяолин. Когда У Моси был учеником у священника Лао Чжаня, тот часто говорил с ним о Боге, но большую часть этих проповедей У Моси не понимал. Он лишь чувствовал, что постичь Бога для него слишком сложно. Тот словно передвигал всех людей по шахматной доске. И сейчас У Моси, глядя в небеса, невольно вздохнул: «О Боже, куда ты меня двигаешь?» — и горько заплакал.

На следующее утро У Моси на одной из первых лодок перебрался на противоположный берег. Там он сел на автобус и к полудню добрался до Кайфэна. Как-то раз, попав в тупиковую ситуацию, он уже чуть не уехал в Кайфэн. Но потом, благодаря однокашнику Сяо Суну, который встретился ему на речной переправе, У Моси устроился в красильню Лао Цзяна в деревне Цзянцзячжуан. Он никак не ожидал, что спустя три года все-таки приедет в Кайфэн, и не просто так, а чтобы найти ребенка. У Моси не знал города, однако по рассказам Лао Ю какие-то места он помнил. Например, буддийский храм Сянгосы, павильон Лунтин, озера Паньцзяху и Янцзяху, набережную Цинмин, конский базар… Выяснив, что где находится, он за полдня обежал все эти места, но Лао Ю с Цяолин нигде не было ни слуху ни духу. Пока он пытался собрать информацию, на улице стемнело, и тогда У Моси отправился на ночной рынок. Прямо перед храмом Сянгосы растянулась улица с ярко освещенными торговыми лавками. Здесь же по вечерам открывалось множество самых разных закусочных. Чего тут только не продавали: и паровые пирожки с бульоном, и жареные пирожки, и острый суп, и сладкие груши, и пельмени в бульоне, и суп с потрохами. Над каждой лавкой висела карбидная лампа, поэтому на улице было светло как днем. У Моси тщательно прочесывал улицу, пока на лавках не появились деревянные щиты и продавцы закусок не свернули свою торговлю, оставив лишь пустую грязную улицу. При каждом порыве ветра в воздух взлетал бумажный мусор, что только усиливало ощущение заброшенности после недавней сутолоки. Итак, здесь У Моси также не нашел никакой зацепки. Правда, ему попалось на глаза несколько детей, с виду похожих на Цяолин, но когда он подбегал ближе, оказывалось, что он обознался, и ему тут же доставалось от взрослых, которые сопровождали своих чад. Прохожих становилось все меньше, и было совершенно очевидно, что сегодня Цяолин ему уже не найти. У Моси плюхнулся на ступеньку храма Сянгосы и вдруг почувствовал, что страшно проголодался. Только сейчас он вспомнил, что за два с лишним дня усиленных поисков у него во рту не было и маковой росинки. Потерев глаза, он оглянулся по сторонам: все закусочные уже закрылись. И только над одной лавкой, что стояла на повороте, еще горела лампа, освещая вывеску «Тушеная лапша на густом бульоне». Когда У Моси добрел до этой лавки, он увидел, что ее хозяин, женоподобного вида старикашка, держит в руках радиоприемник. Видимо, заслушавшись радио, он просто забыл закрыть свое заведение. Работники уже ушли, оставив хозяина одного. Увидав на пороге У Моси, он сказал:

— Жаровню уже потушили, еды нет.

— Уважаемый, вы уж меня извините, но я два дня даже не пил. Если сейчас я хоть чего-нибудь не возьму в рот, мне уже и ночь не пережить.

Старик удивился, глянул на У Моси и тут словно опомнился:

— Впрочем, как раз осталась тарелка с лапшой, клиент даже не притрагивался. Могу разогреть, надо?

У Моси кивнул:

— Надо. Как говорят, «горячая лапша страсть как хороша».

Старик убрал радиоприемник и развел огонь. Когда печка разгорелась, он взял большую плошку, зачерпнул в нее воды и поставил закипать. Потом он достал из шкафчика тарелку с оставшейся лапшой и закинул ее в воду. Поскольку других посетителей сегодня уже не ожидалось, едва лапша разопрела, он взял бамбуковый туесок с остатками заготовленного мяса и, похлопав его по донышку, все до единого кусочка отправил в лапшу, после чего щедро сдобрил ее приправой. Содержимое плошки полезло наружу, давая понять, что тут явно требовалась посудина побольше. Тогда старик взял отдельную пиалу, переложил в нее лапшу с мясом, залил сверху бульоном и присыпал овощной приправой. В итоге лапши вышло сразу на две с лишним порции. У Моси благодарно кивнул старику, взял пиалу и в два счета прикончил лапшу. Он бы не отказался от добавки, ему показалось, что это была самая вкусная лапша в его жизни. Однако тут ему стало совестно за то, что он позволил себе такое наслаждение после пропажи Цяолин. Еще несколько дней тому назад, на постоялом дворе в Синьсяне, он ел тушеную лапшу вместе с Цяолин. Теперь же, когда девочка пропала, он без зазрения совести слопал целую тарелку лапши, да еще и наслаждался ее вкусом! У Моси машинально залепил себе пощечину. Он заплакал, и слезы ручьем покатились в его пустую тарелку. Такое поведение У Моси очень тронуло хозяина харчевни. Этот женоподобного вида старик убрал свой радиоприемник, подошел к У Моси и уселся напротив:

— Что же так опечалило моего гостя?

И тогда, истосковавшись по собеседнику, У Моси вытер слезы и, скрыв эпизод о поиске своей жены, во всех подробностях изложил старику историю о пропаже Цяолин. Старик его выслушал и тоже вздохнул:

— И вправду говорят: «Чужая душа — потемки».

Он имел в виду продавца крысиным ядом Лао Ю. Тут же он горько добавил:

— Но Кайфэн огромен, как можно найти иголку в стоге сена? Судя по всему, тут не все так просто.

— В смысле?

— Это называется судьба.

В таком случае только и оставалось, что пенять на судьбу. Старик лишь добавил:

— Ну, будем надеяться, что этот Лао Ю все-таки не торговец людьми, а, скорее всего, ему просто захотелось завести дочку.

Но слова словами, а бросать начатое было нельзя. И на следующий день У Моси снова развернул поиски, которые продолжались пять дней. За это время он прочесал все улицы и закоулки Кайфэна. Если раньше в Кайфэне он не ориентировался, то спустя пять дней знал его как свои пять пальцев. Но тут ему показалось, что искать Цяолин в Кайфэне было неверно, ведь Лао Ю знал, что У Моси в курсе, откуда он приехал. Так зачем бы Лао Ю поехал в Кайфэн, неужто для того, чтобы его тут же нашел У Моси? Ну разумеется, украв ребенка, ни в какой Кайфэн он не поехал, а скрылся в другом месте. Осознав свою ошибку, У Моси в тот же день покинул Кайфэн и прибыл в Чжэнчжоу. В Чжэнчжоу он провел в поисках еще пять дней, после чего покинул Чжэнчжоу и отправился в Синьсян. В Синьсяне он тоже провел в поисках пять дней, но, не найдя Цяолин, побрел на постоялый двор за своими вещами. Покинув Синьсян, он направился в Цзисянь, покинув Цзисянь, он отправился в Аньян, покинув Аньян, он отправился в Лоян. Он объехал все города в округе, которые только мог. На все это у него ушло три месяца. Когда он уезжал из Кайфэна, все деньги у него уже кончились. Поэтому, приезжая в новые края, У Моси параллельно с поиском Цяолин вернулся к своим прежним занятиям: или таскал воду, или работал носильщиком. Подзаработав деньжат, он отправлялся на поиски в другие места. Несколько месяцев назад, когда У Моси отправился на поиски Лао Гао и У Сянсян, он думал, что съездит лишь в Синьсян, а про Цзисянь, Кайфэн, Чжэнчжоу, Лоян, Аньян и другие места просто чего-нибудь насочиняет. А тут оказалось, что ради Цяолин ему пришлось обегать все города и веси. Но миновало три месяца, а Цяолин он так и не нашел. Вернуться в Яньцзинь без нее он не мог. Какой бы родной он ее не считал, он все-таки был для нее чужим. Между тем Лао Цзян из «Хлопковой лавки Цзяна» на улице Наньцзе и Лао У из деревни Уцзячжуан приходились ей родными дедушками. Жена Лао У была ее родной бабушкой, а Цзян Лун и Цзян Гоу — ее родными дядями. И пусть раньше они сторонились Цяолин, узнай они, что У Моси ее потерял, разговор с ним будет совсем другим. Если даже его не сожрут, то ноги переломают уж точно. У Моси снова попал в тупик. Утратив всякую цель, он из Лояна поехал назад в Чжэнчжоу. Приехав в Чжэнчжоу, он отправился на вокзал подработать носильщиком. Во-первых, на вокзале он точно мог заработать, а во-вторых, из-за большого потока пассажиров он мог там же искать Цяолин. Хотя умом он понимал, что через три месяца Лао Ю с Цяолин мог уехать черт знает куда, надежды найти девочку он все-таки не терял. Закончив работу, он шел сначала на привокзальную площадь, а потом в зал ожидания. Только теперь У Моси проделывал все это не столько надеясь кого-то найти, сколько для собственного успокоения. Долго ли, коротко ли, подошла зима. У Моси прикупил себе ватник, и, надев его, он заметил, как сильно похудел с прошлого года. Пока он бродил по залу ожидания, он то и дело проходил мимо висевшего перед туалетом зеркала. Бросая туда свой взгляд, он пугался собственного отражения: его когда-то большие глаза ввалились и, резко обозначив глазницы, сделали его похожим на скелет.

Прошло еще два с лишним месяца его пребывания на Чжэнчжоуском вокзале. Все это время У Моси мыкался здесь. В тот день он закончил грузить мешки только к десяти часам вечера. Обычно такую работу заканчивали уже часам к восьми, но в тот раз локомотивное депо в срочном порядке отгружало в Ханькоу партию хлопковой пряжи. К поезду, который отправлялся в Гуанчжоу, прицепили два товарняка и вплоть до десяти часов наполняли их товаром. После работы несколько носильщиков пригласили У Моси выпить. Но У Моси отшутился и вместо этого снова пошел бродить на привокзальную площадь. Это занятие превратилось у него уже в своего рода зависимость: не послонявшись по площади, он никак не мог успокоиться, и только выполнив эту формальность, он возвращался на склад и засыпал. Глядя по сторонам, У Моси продвигался вперед, как вдруг услышал женский голос: «Подходи умыться, горячая водица!» Этот голос показался ему знакомым. Сначала он не придал этому значения. На привокзальной площади чего только не предлагалось: кроме всякого рода закусок, здесь же торговали водой для умывания. На выходе из вокзала от верхних до нижних ступенек рядком стояли тазики для умывания. На каждом из этих тазиков висело полотенце, а рядом стоял укутанный в матерчатую грелку железный чайник с крутым кипятком. За этими тазиками в один ряд стояли девушки и выкрикивали на разные голоса: «Подходи умыться, горячая водица!» Выходившие с платформы пассажиры по привычке, да и просто чтобы восстановить силы, присаживались у тазиков на корточки, умывались и приводили себя в порядок. Такое умывание стоило пять фэней. Услыхав знакомый голос, У Моси сначала подумал, что ослышался, а потому пошел дальше. Потом он все-таки обернулся и чуть не упал: среди женщин, предлагавших воду для умывания, стояла не кто иная, как У Сянсян. Но это была уже не та У Сянсян, которую он знал полгода назад. Как и он, У Сянсян тоже исхудала, ее некогда белая кожа обветрилась. Все ее движения стали какими-то неуклюжими, не говоря уже о ее изможденном виде. Подойдя поближе, У Моси понял, что она беременна. На чжэнчжоуском вокзале У Моси крутился уже два с лишним месяца, и раньше ему никогда не попадалась У Сянсян с тазиком. Он решил, что она теперь тоже скиталась по свету и, видимо, только что прибыла в Чжэнчжоу. У Моси снова стал бродить по площади и вдруг на углу увидел мужчину; тот сидел на корточках и, погрузившись в себя, начищал кому-то ботинки. Этим мужчиной оказался Лао Гао — хозяин ювелирной лавки под названием «Зал шедевров». Лао Гао весь зарос щетиной и тоже исхудал. Прошло уже полгода, ударившийся в поиски Цяолин У Моси напрочь забыл об этих бесстыдниках. На этом вокзале он околачивался только ради Цяолин. И тут вместо Цяолин он нежданно-негаданно нашел их. С одной стороны, У Моси не знал, плакать ему или смеяться, а с другой — в его сердце снова вспыхнул гнев. Ведь если бы не эта парочка, он бы не докатился до такого состояния. Именно из-за них ему пришлось якобы отправиться на их поиски, во время которых он потерял Цяолин. В итоге он оказался бездомным бродягой. Когда пропала Цяолин, он возненавидел торговца крысиным ядом Лао Ю, но теперь еще больше он возненавидел У Сянсян и Лао Гао. Ни слова не говоря, У Моси развернулся и пошел в сторону товарного склада. Когда же он вышел со склада, при нем уже был охотничий нож, оставшийся от Цзян Ху. Когда У Моси вместе с Цяолин отправился на их поиски, это было не более чем фарсом, и охотничий нож он захватил с собой сугубо для видимости, вовсе не думая никого убивать. Но, оказавшись в тупике после пропажи Цяолин и встретив эту парочку, У Моси был вполне готов на убийство. Именно эти бесстыдники стали причиной всех его неприятностей. Убив их, У Моси, разумеется, надеялся сбежать, но даже если бы его поймали, он был готов заплатить за это убийство своей жизнью: обоюдная смерть его бы тоже устроила. Вернувшись на вокзал, он заметил, что с платформы хлынул новый поток пассажиров, голоса которых сливались в бурлящий гул. Убивать в таких условиях было несподручно. К тому же, пока У Сянсян продавала воду для умывания, а Лао Гао чистил ботинки, они находились в разных местах, поэтому У Моси боялся, что убей он одного, другой непременно убежит. «Если уж убивать, так обоих», — думал У Моси, только так с его души мог упасть камень. Он уселся поодаль под башней с часами и стал ждать. А пока ждал, размышлял: «Уже полгода их носило невесть где, и тут они снова объявились в Чжэнчжоу. А раз так, им явно требуется место для проживания». В общем, У Моси решил дождаться, пока толпа рассеется, а потом последовать за ними. Был также вариант прикончить их по пути в какой-нибудь подворотне. Сегодня эти двое еще числились в живых, но в этот же день следующего года у них двоих будет годовщина смерти. Если же к ним присоединится У Моси, то годовщина будет сразу у троих.

У Моси прождал четыре часа, пока не наступила глубокая ночь. Все пассажирские поезда уехали, осталось лишь несколько товарняков. Народу на вокзале становилось все меньше, и теперь, кроме протяжных гудков товарняков, уже не раздавалось никаких звуков. Тут У Моси заметил, что Лао Гао за неимением клиентов собрал все свои инструменты в ящичек и, закинув его на плечо, направился в сторону У Сянсян. Тогда У Моси тоже поднялся со своего места под башней с часами и ощупал припрятанный нож. Все женщины, что продавали на ступенях воду для умывания, уже свернули торговлю и ушли, осталась лишь одна У Сянсян. Лао Гао подошел к ней вплотную и, похоже, стал ее уговаривать тоже заканчивать работу, но та не хотела, показывая ему в сторону платформы. Тогда Лао Гао поставил свой ящичек с принадлежностями для чистки обуви и присел рядом с У Сянсян у ее тазика. Похоже, они решили подождать еще одну группу пассажиров. Видимо, они и вправду совсем недавно прибыли в Чжэнчжоу и еще не успели выучить расписание пассажирских поездов, которые уже все уехали. Вдруг Лао Гао, показывая У Сянсян куда-то вдаль, стал ей что-то говорить, после чего У Сянсян поднялась со своего места, подобрала живот и направилась в ту сторону. Как оказалось, там еще продолжали торговать печеным бататом. У Сянсян завела разговор с продавцом батата, похоже, они торговались. Наконец она передала ему деньги и получила один батат. Видимо, он был только что из жаровни: пока У Сянсян шла обратно и откусывала по кусочку от батата, она то и дело перекладывала его из руки в руку. Подойдя к Лао Гао, У Сянсян предложила откусить и ему. Вот так они, прижавшись друг к дружке, ели один батат, откусывая по кусочку. Батат по-прежнему держала У Сянсян, а Лао Гао кормился из ее рук. Потом Лао Гао что-то сказал, и У Сянсян, кокетливо ударив его по лицу, так заразительно засмеялась, что у нее изо рта вылетел откушенный кусочек. Глядя на эту картинку, У Моси вдруг почувствовал, как в голове его застучало. Его разозлило вовсе не то, что любовники проявляли друг к другу такую нежность, а то, что сам он с У Сянсян прожил больше года, но ни разу не получил от нее ласки. Раньше он думал, что они просто не сошлись характерами: У Моси по своей природе был молчуном и в ее глазах, видимо, выглядел полной размазней. Но теперь он вдруг понял, что характеры здесь совершенно ни при чем, они просто были не парой. Пока У Моси и У Сянсян жили вместе, несмотря на то, что торговля у них была мелкой, на еду им хватало, но У Сянсян тем не менее каждый день пилила У Моси то за одно, то за другое. Однако сейчас любовники докатились до такого бедственного состояния, что Лао Гао чистил ботинки, а сама У Сянсян продавала воду для умывания, но при этом У Сянсян и не думала пилить Лао Гао. Послал он ее за бататом, и она послушно потопала, а вернувшись, еще и стала его кормить. У Сянсян словно подменили. Иначе говоря, подменили не У Сянсян, а человека, который находился рядом с ней. У Сянсян прожила с У Моси больше года, но забеременеть не смогла, зато с Лао Гао она ошивалась всего полгода и уже понесла. У Моси никак не удавалось взять над ней верх, а вот Лао Гао сделал это. В общем, обычным убийством У Моси не смог бы решить своей проблемы. Даже если он убьет человека, это не изменит чувств У Сянсян к У Моси и Лао Гао. Обманывая У Моси, в отношениях между собой эти двое оставались честными. Так что, судя по всему, ошибался здесь именно У Моси. Тогда он развернулся и пошел обратно на товарный склад. Единственное, что его раздражало, так это умение некоторых одной лишь фразой тронуть женское сердце и уложить женщину в постель. Сам У Моси, как ни старался, никогда не мог придумать такой фразы.

На следующее утро У Моси собрал свои вещи и покинул Чжэнчжоу. Он покинул Чжэнчжоу не потому, что хотел скрыться от Лао Гао и У Сянсян, хотя и поэтому тоже. Когда-то давно он собирался их разыскать, но сейчас, когда он их нашел, ему, наоборот, потребовалось от них скрыться. Собственно говоря, чтобы скрыться, ему вовсе не надо было уезжать из Чжэнчжоу: Чжэнчжоу огромен, и если Лао Гао с У Сянсян обосновались на вокзале, то У Моси мог просто уйти с вокзала и спокойно зарабатывать в каком-нибудь местечке подальше. Но Чжэнчжоу причинил ему страдания, поэтому дело здесь было не только в том, чтобы просто не попадаться им на глаза. Собственно, тяготил его не только Чжэнчжоу, но и все места, где раньше ему приходилось жить и бывать: это относилось и к его родной деревне Янцзячжуан, и к Яньцзиню, и к таким городам, как Синьсян, Кайфэн, Цзисянь, Лоян и Аньян. Тогда же он расстался с мыслью продолжать поиски Цяолин.

Итак, У Моси хотел покинуть места, которые причинили ему страдания. Ему вспомнился рассказ священника Лао Чжаня про Авраама, который, покинув родные места и родственников, направился туда, куда указал ему Господь. Но, в отличие от Авраама, У Моси покидал родные места и обижавших его сородичей без понятия, куда именно ему идти, и без всяких указаний свыше. В очередной раз У Моси почувствовал себя изгоем, не имеющим прибежища. И тут ему вспомнился Лао Ван, у которого в прежние годы он учился в частной школе, и тогда У Моси решил отправиться к нему в городок Баоцзи. Во-первых, Лао Ван в свое время тоже покинул Яньцзинь потому, что этот город принес ему страдания. Их страдания носили разный характер. Лао Ван покинул Яньцзинь после того, как у него там погибла дочка Дэнчжань. Раньше У Моси не мог понять его чувств, но после пропажи Цяолин он понял, что значит потерять ребенка. И не важно, что в одном случае речь шла о смерти, а в другом — о похищении, в обоих случаях они лишились детей, и это их объединяло. В свое время Лао Ван продвигался на запад до тех пор, пока не оказался в городе Баоцзи, где его сердце наконец успокоилось. Кроме того, среди всех знакомых У Моси Лао Ван был единственным человеком, который не в курсе всех его проблем и, соответственно, не нуждался в каких бы то ни было объяснениях. Поэтому У Моси купил на вокзале билет и отправился в Баоцзи в надежде разыскать там Лао Вана: во-первых, остановившись у знакомого, он бы разрешил вопрос с проживанием, а во-вторых, покинув опостылевшие места, разорвал бы свою связь с прошлым.

У Моси сел на поезд. Несмотря на то, что Новый год уже миновал, внутри было не протолкнуться. Этот поезд направлялся из Бэйпина в Ланьчжоу, в Чжэнчжоу он останавливался проездом. Встать в вагоне было некуда, не говоря уже о сидячих местах. Чтобы доехать от Чжэнчжоу до Баоцзи, требовалось два дня и две ночи. Закинув вещи на плечо, У Моси стоял в проходе и спрашивал всех сидящих пассажиров, кто где выходит, чтобы потом занять свободное место. Он прошел через три вагона, но народ ехал если не в Тунгуань, так в Сиань, если не в Баоцзи, так в Тяньшуй, а то и вовсе до конечной остановки в Ланьчжоу. Было непонятно, действительно ли все пассажиры направляются так далеко или просто не хотят, чтобы кто-то рядом караулил их место. В конце концов уже в четвертом вагоне У Моси обратился к мужчине средних лет с маленькой грушеподобной головой, который сидел и увлеченно грыз жирную жареную курицу. Не прерывая процесса, он сказал, что выходит в Линбао. Линбао пусть и находился после Лояна, все-таки был еще в пределах провинции Хэнань. Так что, выждав один день, У Моси мог получить сидячее место. Поэтому он обратился к этому пассажиру со следующей просьбой:

— Брат, я займу твое место, так что если кто будет спрашивать, не отдавай.

Только тут до мужчины дошло, чего от него хотят, и он поднял голову. Отпираться было уже неудобно, и ему пришлось недовольно кивнуть своей грушеподобной головой. Тогда У Моси встал к нему поближе. Мужчина оказался любителем поговорить, к тому же ему хотелось как-то компенсировать свое положение. Поэтому, не отрываясь от курицы, он стал задавать У Моси вопросы:

— А ты откуда?

Поскольку У Моси попал в зависимое от него положение, он теперь должен был поддерживать разговор, поэтому честно признался:

— Из Яньцзиня.

Его ответ только отчасти был правдой, ведь последние полгода его в Яньцзине не было. Мужчина на это сказал:

— Через Яньцзинь поезда не ходят. А куда направляешься?

— В Баоцзи.

Это была правда. Тогда мужчина спросил:

— Зачем?

— К родственникам, — ответил У Моси.

Отвечая на эти вопросы, он вдруг снова вспомнил священника Лао Чжаня. Когда он обрабатывал человека, чтобы тот принял веру, то начинал точно с таких же общих фраз. Он говорил, что если человек верует в Господа, он понимает, откуда идет и куда направляется. Когда-то У Моси ради того, чтобы получить работу, уверовал в Господа, но потом он в нем разуверился. Но независимо от того, верил он в Господа или нет, он все никак не мог определиться с главным вопросом: «Куда же он направляется?» У Моси никак не ожидал, что этот же самый вопрос ему задаст в поезде незнакомец. Получив ответы на заданные вопросы, мужчина, наконец, спросил:

— А как тебя звать?

И тут У Моси опешил: это был вопрос, на который он затруднялся ответить так же гладко, как на предыдущие. Во-первых, последние полгода он мотался по чужим краям, общаясь с незнакомыми людьми, которых его имя вовсе не интересовало, так что все это время его никто по имени и не называл. Спустя полгода он и сам забыл, как его зовут, поэтому, услышав такой вопрос, он несколько растерялся. Во-вторых, за двадцать один год, что он жил на этом свете, ему уже трижды приходилось менять свою фамилию и имя. Сначала его звали Ян Байшунь, потом Ян Моси, в конце концов он стал зваться У Моси. Растерявшись, он не знал, что лучше ответить. Заметив его замешательство, мужчина снова оторвался от своей курицы и нетерпеливо спросил:

— Что, ты не знаешь, как тебя зовут? Ты ведь, надеюсь, не какой-нибудь убийца или беглец?

У Моси тяжело вздохнул. По-настоящему он, конечно, никого и не убил, но в душе прикончил уже нескольких. Кроме своего отца, братьев, а также извозчика Лао Ма, теперь в этом списке еще значились его собственная жена У Сянсян и хозяин «Зала шедевров» Лао Гао. Только было У Моси открыл рот, чтобы все подробно разъяснить, как в это самое время поезд заехал в тоннель. Неожиданно раздался длинный сигнальный гудок, и тут в памяти У Моси снова всплыл похоронный крикун Ло Чанли из деревни Лоцзячжуан. В свое время голос Ло Чанли на похоронах производил впечатление не меньшее, чем этот гудок. В те годы У Моси боготворил Ло Чанли. Прошло лет семь или восемь с тех пор, как он слушал Ло Чанли на похоронах, однако теперь У Моси казалось, что миновало уже полвека. Сначала У Моси изредка, но вспоминал Ло Чанли, однако потом, когда жизнь его закрутила, тот стерся из его памяти. Но ведь если хорошенько подумать, с тех пор как У Моси покинул родной дом, именно к Ло Чанли он был привязан больше всех. И если бы не дурачества У Моси, которого увлекала не реальная, а «фальшивая» жизнь, он так бы и остался в деревне Янцзячжуан, где бы и поныне вместе с Лао Яном делал свой доуфу. И пусть У Моси никогда в жизни даже не разговаривал с Ло Чанли, сейчас, под впечатлением от нахлынувших чувств, он не стал что-либо объяснять попутчику, а просто сказал:

— Брат, я никого не убивал, а звать меня Ло Чанли.

Часть вторая

Возвращаясь в Яньцзинь

1

В свои тридцать пять лет Ню Айго знал, что в случае неприятностей он может довериться трем людям. Первым из них был Фэн Вэньсю, вторым — Ду Цинхай и третьим — Чэнь Куйи. Довериться означало не то, что он мог попросить у них в долг денег или обратиться с просьбой сделать что-то. Это означало, что, сталкиваясь с чем-то непонятным, ставящим в тупик, или с тем, что требовало принятия какого-то решения, Ню Айго мог обратиться к ним за советом. Даже если у него не было конкретной проблемы, но грызла тоска, он тоже мог найти их, чтобы просто посидеть вместе. Во время таких посиделок Ню Айго изливал свою тоску, и ему становилось намного легче. Если тоска накатывала, но высказать ее не получалось, то можно было вообще ничего не говорить, а просто или молча посидеть, или поговорить о чем-нибудь другом, и тогда тоже отпускало.

Фэн Вэньсю и Ню Айго были одноклассниками. Они учились вместе и в начальной, и в средней школе. Вообще-то Ню Айго и Фэн Вэньсю не должны были стать друзьями, поскольку отец Ню Айго и отец Фэн Вэньсю не ладили между собой и друг с другом не разговаривали. Отца Ню Айго звали Ню Шудао, а отца Фэн Вэньсю звали Фэн Шилунь, когда-то они даже были хорошими друзьями. Именно потому каждый год, когда наступала зима, они часто вместе отправлялись в Чанчжи за каменным углем. Каменный уголь они закупали не для торговли, а для личных нужд, чтобы зимой обеспечить свои дома теплом. От Циньюаня до Чанчжи и обратно было триста сорок пять ли, на это пешим ходом требовалось четыре дня. Ню Шудао выдался ростом поменьше, поэтому мог тащить лишь две тысячи цзиней[80], а Фэн Шилунь выдался ростом побольше, поэтому мог утянуть две тысячи пятьсот цзиней. В провинции Шаньси на востоке равнина, а на западе — горы. До Чанчжи они шли под гору, да еще и с пустыми тележками, поэтому друзья всю дорогу болтали и шутили. Обратно они возвращались уже тяжело нагруженные, и большая половина пути лежала вверх по склону, поэтому, забыв про разговоры, они знай тянули свои телеги. Но когда они заходили перекусить в какую-нибудь харчевню или останавливались на ночевку, то непременно заказывали по тарелке горячей бараньей похлебки, вытаскивали свои сухие припасы, крошили их в бульон и с аппетитом уплетали содержимое, пока не покрывались потом. В семействе Ню предпочитали пампушки, а в семействе Фэнов — лепешки, иногда друзья устраивали обмен. Эти четыре дня, проведенные в компании друг друга, да еще и за разговорами, их ничуть не тяготили. Ню Шудао был на два года старше Фэн Шилуня. Каждый год, едва наступала зима, они встречались на улице, и Ню Шудао предлагал:

— Братишка, давай-ка в этом году снова отправимся за углем?

Фэн Шилунь отвечал:

— Да чего уж там мелочиться, брат, мы и на следующий год с тобой пойдем.

Как-то раз, когда наступила зима, они снова отправились за углем в Чанчжи. Всю дорогу туда они, как и прежде, болтали и шутили. На обратном пути все тоже было как обычно: пока они тянули свои телеги — молчали, а останавливаясь на перекус или ночевку — расслаблялись. Утром третьего дня подул сильнейший ветер. Он так яростно поднимал с земли желтую пыль, что было невозможно открыть глаза. По счастью, ветер выдался попутный, и друзья прикрепили к своим телегам постельные принадлежности на манер парусов, и перемещаться стало намного легче. В безветренную погоду за время, которое требовалось на перекус, они обычно проходили пять ли, но теперь за это же время они могли пройти и десять ли. Как говорится, не было бы счастья, да несчастье помогло. После полудня, когда до дома оставалось еще восемьдесят ли, Ню Шудао вдруг расхрабрился:

— Братишка, обойдемся сегодня без ночлега, пока темнота наступит, мы уже вернемся домой.

Фэн Шилунь тоже вошел в азарт:

— Будь по-твоему, дома и поужинаем.

Они перекусили сухим пайком и отправились дальше. Но когда спустилась темнота, до дома оставалось еще пятьдесят ли. И тут телега Ню Шудао издала жуткий треск — у нее сломалась ось. А раз ось сломалась, то телега не могла никуда ехать. Деревня впереди еще не показалась, а все постоялые дворы они уже миновали, так что пришлось им кое-как укрепить ось палкой и дожидаться рассвета. Решили, что на рассвете один останется сторожить телегу, а другой сходит до ближайшей деревни и купит новую ось.

— Хорошо, что нас двое, — заметил Ню Шудао, — одному с грабителями не справиться, пришлось бы точно с углем расстаться.

Тут Фэн Шилунь спросил:

— Брат, я проголодался. Мои запасы все кончились, а у тебя?

Ню Шудао поворошил свою сумку:

— У меня тоже пусто, братишка.

Хотя зима наступила совсем недавно, по ночам было уже холодно, да и ветер дул нешуточный. Хорошо еще, что у обоих в телегах лежали одеяла. Выкурив по сигарете, они укрылись за телегами с подветренной стороны, укутались в свои одеяла и уснули. Когда пропели первые петухи, Фэн Шилунь проснулся и встал, чтобы справить малую нужду. И тут он заметил, что Ню Шудао втихаря от него что-то грызет. Фэн Шилунь смекнул, что у того остался сухой паек, которым он не захотел поделиться. Сделав свои дела, Фэн Шилунь снова улегся, но чем больше он думал про этот случай, тем больше про себя распалялся: «Это у тебя сломалась телега, а я тут мерзну просто за компанию! Раз уж остался сухой паек, так почему бы не поделиться с другом?» И дело тут было даже не в том, что он не мог вынести голода, просто он считал, что друзья так не поступают. Дождавшись, когда Ню Шудао уснет, Фэн Шилунь взял свою телегу и отправился в путь один. Когда Ню Шудао проснулся и заметил, что Фэн Шилунь его бросил, он понял, что это из-за еды, но тоже разозлился. Ведь когда Фэн Шилунь спрашивал про запасы, в сумке Ню Шудао и вправду ничего не оказалось. Это уже потом, когда он вытаскивал одеяло, из него выкатилась одна пампушка, он даже не знал, как она туда попала. В тот момент ему было неудобно признаваться, что пампушка у него все-таки осталась, поэтому он предпочел съесть ее ночью втихаря. «Куда это годится, чтобы из-за какой-то пампушки можно было оставить своего друга на середине склона?» — вопрошал он. В итоге из-за какой-то пампушки эти двое превратились во врагов и при встрече даже не заговаривали друг с другом.

Поскольку отец Ню Айго и отец Фэн Вэньсю между собой не общались, и детям их следовало сторониться друг друга. Поэтому хоть они и учились в одном классе, но до десяти лет не общались. А в тот год, когда им должно было исполниться по одиннадцать, они сошлись из-за одного общего увлечения: обоим нравились кролики. И пусть их отцы враждовали, в том, чтобы не позволять детям разводить кроликов дома, они были единогласны. Поэтому ребята завели двух кроликов, мальчика и девочку, и поселили их за воротами деревни в заброшенной печке для обжига кирпича. Мальчик был бурым, а девочка — беленькой. И через полгода у них появилось целых девять пестреньких крольчат. Каждый день после уроков мальчики рвали траву и скармливали ее своим кроликам. Поскольку их семьи враждовали, заниматься общим делом им приходилось за спиной у всех. В школе и даже за ее порогом они делали вид, что не разговаривают друг с другом, траву тоже рвали отдельно. Но встречаясь у печки, чтобы накормить кроликов, они уже были не разлей вода. В семействе Ню предпочитали пампушки или пирожки на пару, а в семействе Фэн — лепешки. Иногда Ню Айго приносил для Фэн Вэньсю пирожки, а Фэн Вэньсю приносил для Ню Айго лепешки с зеленым луком. Как-то раз вечером седьмого числа восьмого лунного месяца, когда ребята насобирали по корзинке травы и подошли к печке, они обнаружили, что всех одиннадцать кроликов, родителей и малышей, загрыз хорек. Кого-то хорек съел сразу, а кого-то утащил в свою нору: на земле остались клочья шерсти и следы крови. Хорек смог пролезть к кроликам, потому что накануне вечером, когда Фэн Вэньсю замуровывал печку, он не доложил два кирпича. А ведь Ню Айго еще просил его хорошенько закрыть вход, но Фэн Вэньсю ответил, мол, ничего страшного, пусть кролики подышат. Однако Ню Айго не винил Фэн Вэньсю: обнявшись, они плакали вместе.

В их классе учился мальчик по имени Ли Кэчжи. Язык у него был без костей, поэтому он любил посплетничать. В свои одиннадцать лет Ли Кэчжи вымахал на метр семьдесят восемь. Каков рост, такова и сила, поэтому в классе с ним никто не спорил. Отец Ли Кэчжи добывал уголь на шахте в Чанчжи, поэтому Ли Кэчжи часто носил в школу шахтный фонарь, которым светил окружающим прямо в глаза. В классе, где училось пятьдесят шесть человек, этот сплетник устраивал настоящий переполох. Как-то в десятый лунный месяц сплетни Ли Кэчжи коснулись и Ню Айго. Но злословил он не про самого Ню Айго, а про его старшую сестру. Старшую сестру Ню Айго звали Ню Айсян, она продавала соевый соус в сельском кооперативе. Ню Айсян уже два года встречалась с Сяо Чжаном — городским почтальоном с квадратным лицом и светлой кожей. Сяо Чжан не любил разговаривать и в компании предпочитал слушать других. Однако Сяо Чжан любил смеяться и смеялся по любому поводу, будь то анекдот или обычная история. Он подъезжал к дому семейства Ню на зеленом почтовом велосипеде вместе с Ню Айсян, которая сидела позади и обнимала его за талию. Как-то раз Сяо Чжан подарил Ню Айго зажигалку; когда Ню Айго с Фэн Вэньсю еще ходили к своим кроликам, Ню Айго вытаскивал эту зажигалку и показывал Фэн Вэньсю, как из нее вылетает пламя. Но в прошлом месяце Ню Айго и Сяо Чжан расстались. Расстались они не потому, что охладели друг к другу, а потому, что, пока Сяо Чжан встречался с Ню Айсян, он параллельно крутил роман с дикторшей на городском радио Сяо Хун. Такая игра на два фронта была возмутительной, но больше всего Ню Айсян сердило то, что, встречаясь с Сяо Чжаном два года, она ничего не замечала, и теперь, когда все раскрылось, она прежде всего винила не Сяо Чжана, а себя. То, что Сяо Чжан был неразговорчив и любил смеяться, она принимала как доказательство его надежности, а тут оказалось, что эти качества присущи подлецам. Поэтому они расстались. Ну, расстались, так и расстались, однако со слов Ли Кэчжи выходило, что сестра Ню Айго с этим Сяо Чжаном переспала. И мало того, что переспала, так еще и забеременела, после чего ходила делать аборт, а когда Сяо Чжан ее бросил, купила в кооперативе ядохимикаты, приняла их и попала в городскую больницу, где ее все-таки спасли. Если бы Ли Кэчжи пустил сплетню про самого Ню Айго, Ню Айго бы не разозлился; если бы Ли Кэчжи пустил сплетню про любого другого члена семьи Ню Айго, Ню Айго бы это тоже не задело, но поскольку он пустил сплетню про старшую сестру Ню Айго, тот вышел из себя. Из старших братьев-сестер у Ню Айго были старший и младший братья и одна старшая сестра. Старшего брата звали Ню Айцзян, а младшего — Ню Айхэ. Если между братьями случалась драка, то их отец, Ню Шудао, вставал на сторону Ню Айцзяна, а их мать, Цао Цинъэ, вставала на сторону Ню Айхэ. Один Ню Айго оставался без защиты. Это не значило, что братьев больше баловали едой или одеждой, но если их кто-то обижал, им было к кому пойти; когда им было плохо, у них имелась плакательная жилетка. В этом смысле Ню Айго был одинок, за него некому было вступиться, и плакательной жилетки у него не имелось. Но поскольку у Ню Айго была сестра Ню Айсян, которая старше его на восемь лет, его стала защищать она. Так он и подрастал, держась за подол ее юбки.

В тот день Ли Кэчжи на школьном стадионе снова стал распускать сплетни про сестру Ню Айго, и когда он дошел до рассказа о том, как та сделала аборт, Ню Айго ринулся в его сторону и, боднув головой, снес с ног. Ли Кэчжи поднялся, и между ними завязалась драка. Ну как мог одиннадцатилетний Ню Айго при его росте в метр пятьдесят шесть быть достойным соперником одиннадцатилетнему Ли Кэчжи с его ростом в метр семьдесят восемь? Ли Кэчжи уселся на него сверху, молча отшлепал по лицу, а потом стянул с себя штаны и подставил под нос Ню Айго свою задницу. Он не переставая выпускал ему в лицо свои газы; Ли Кэчжи сделал это уже тридцать с лишним раз и все еще продолжал разряжаться. Для пущего веселья он еще зажег свой шахтный фонарь. Ню Айго, не в силах вырваться, плакал под сидящим на нем Ли Кэчжи. Вдруг раздался страшный удар — на голову Ли Кэчжи приземлилась палка, и он тотчас упал без чувств. Его шахтный фонарь разбился, из раны хлынула кровь, а сам Ли Кэчжи так и лежал со спущенными штанами. Рядом, переводя дух, с бычьим ярмом в руках стоял Фэн Вэньсю. Увидав, что из раны Ли Кэчжи течет кровь, а сам он с открытыми глазами лежит недвижим, Ню Айго и Фэн Вэньсю решили, что он помер. Они схватились за руки и что было сил побежали вон за школьные ворота. Возвращаться домой они тоже боялись, поэтому решили укрыться в городе. Они прятались три дня. Днем питались либо объедками из харчевен, либо грызли сахарный тростник, который отыскивали у сточных канав. Вечером они шли на городскую хлопковую базу, забирались через окно на склад и спали там в хлопковых кучах. Через три дня, когда они слонялись по улицам и глазели на магазины, их выловил отец Фэн Вэньсю, Фэн Шилунь. Оказалось, что Ли Кэчжи не помер, а отделался ранением. Семейство Ню и семейство Фэн возместило родителям Ли Кэчжи по двести юаней. Когда Ню Айго и Фэн Вэньсю вернулись домой, каждого как следует выпорол отец. Ню Шудао и Фэн Шилунь выпороли их не за то, что они затеяли драку с Ли Кэчжи, и не за то, что им пришлось выплачивать семейству Ли деньги, а за то, что их дети водились друг с другом. Фэн Вэньсю досталось от Фэн Шилуня вдвойне, потому как тот помог Ню Айго.

Фэн Вэньсю был на год старше Ню Айго. Когда Ню Айго исполнилось восемнадцать, а Фэн Вэньсю — девятнадцать, они оба окончили школу, но в университет не поступили. Отец Ню Айго, Ню Шудао, делал кунжутное масло, но Ню Айго вместо того, чтобы остаться дома и делать кунжутное масло со своим отцом, ушел служить в армию. Идею уйти из дома он со своим отцом, Ню Шудао, не обсуждал, не обсуждал он ее и со своей матерью, Цао Цинъэ. Но он сбегал в село и рассказал о своих планах своей сестре, Ню Айсян. Ню Айсян перестала продавать соевый соус и теперь торговала в кооперативе хозтоварами. Ню Айсян уже исполнилось двадцать семь, но замуж она еще не вышла. Замуж она не вышла не потому, что в юности у нее была несчастная любовь с почтальоном. После того случая она крутила еще больше десяти романов, но они ничем не кончились. И если после разрыва с почтальоном никаких ядохимикатов она не принимала, то, расставаясь со своим девятым парнем, ядохимикат она-таки выпила. И хотя в больнице ей промыли желудок и спасли, с тех пор у нее повело шею, и теперь Ню Айсян то и дело икала. Когда Ню Айсян было около двадцати, она любила и поболтать, и посмеяться, заплетала увесистые косы и ходила походкой от бедра. А сейчас она сделала химическую завивку и носила прическу на манер птичьего гнезда. Да и характер у нее стал вспыльчивый, чуть что лезла в спор. Но Ню Айго она встретила приветливо. Тот уселся в отделе, где продавалась кухонная утварь, и без всякой утайки поведал сестре о своих мыслях пойти в солдаты. Ню Айсян, перебивая икоту, поинтересовалась:

— Куда в этом году набирают?

— В провинцию Ганьсу, в Цзюцюань.

— От дома три-четыре тысячи ли, — прикинула Ню Айсян. — Я знаю, почему тебе хочется в армию, служба тут ни при чем, тебе просто опротивел дом родной, а конкретнее — родаки. Мне они тоже с детства надоели, они всегда любили лишь старшего да младшего. Но когда ты окончательно повзрослеешь, ты поймешь, что мать с отцом никто не заменит.

Ню Айго молчал, а Ню Айсян, икая, повторила:

— Повзрослеешь и поймешь, что родители родителями останутся. — Помолчав, она продолжила: — И ладно бы только не защищали, так еще и советом не помогали, поэтому мы и росли, вечно наступая на грабли.

Из ее глаз закапали слезы. Тогда Ню Айго ответил:

— Сестрица, я хочу в армию не из-за родителей.

— А из-за чего?

— Сейчас идет набор в автомобильные войска. Я хочу научиться водить.

— И что в этом хорошего?

— Научусь водить, повезу тебя на машине в Пекин.

Ню Айсян, скривив шею, захохотала. Потом снова заплакала. Наконец она сняла с запястья часы и надела их на руку Ню Айго.

Итак, Ню Айго собрался в армию, а Фэн Вэньсю еще не определился. Ню Айго стал подбивать Фэн Вэньсю:

— Пошли служить вместе, выучимся вождению, будем водить одну машину.

Но Фэн Вэньсю был дальтоником, а в армию таких не брали. Но даже не будь он дальтоником, его отец, Фэн Шилунь, все равно бы его далеко не отпустил, поскольку Фэн Вэньсю был в их семье единственным сыном. Фэн Вэньсю тяжко вздыхал:

— В том, что родители тебя не любят, есть свои плюсы, а в том, что над тобой трясутся, есть свои минусы.

В тот год в Циньюане набрали более пятисот призывников. В назначенный день пятьсот с лишним парней отправились строем через весь город. Этот день совпал с Праздником фонарей, на улице в это время проходили народные гуляния. Под грохот гонгов и барабанов отряд новобранцев слился с актерами карнавала и они шли одной колонной. Улица с двух сторон наполнилась зеваками, кто-то смотрел на карнавал, кто-то — на новобранцев. Пятьсот с лишним парней, одетых в одинаковую форму, четко рубили шаг: раз-два, раз-два — впечатляющее зрелище. Переодетый в новую форму Ню Айго вместе со строем в пятьсот с лишним человек шагал вперед, у него не сразу получилось взять строевой шаг, но постепенно он поймал ритм. Пока он старался приноровиться, его вдруг кто-то одернул. Он повернул голову и увидел в толпе Фэн Вэньсю. Посмотрев на себя в солдатской форме, а потом на Фэн Вэньсю в обычной одежде, до него наконец по-настоящему дошло, что им пришла пора расстаться.

— Как только приедем в часть, я тебе сразу напишу, — крикнул он на ходу.

Фэн Вэньсю, обливаясь потом, пыхтел рядом:

— Не в письмах дело.

— В смысле? — спросил Ню Айго.

— Я прождал тебя здесь полдня, чтобы сделать фото на память.

Ню Айго вытянул голову и увидел, что их ведут как раз мимо фотосалона Лао Цзяна на улице Сицзе. Только сейчас он оценил Фэн Вэньсю за его внимание. Ню Айго подошел к командиру, чтобы отпроситься; тот посмотрел на часы и бросил:

— Поторопись, даю ровно пять минут. На улице Бэйцзе сразу начнем рассадку по машинам.

Тогда Ню Айго схватил Фэн Вэньсю за руку и забежал с ним в фотосалон Лао Цзяна. Когда молодые люди фотографировались, Фэн Вэньсю сжал руку Ню Айго так крепко, что их ладони стали мокрыми, и сказал:

— Где бы ты ни оказался, мы навек останемся друзьями.

Ню Айго закивал и тоже сжал ему руку. Они покинули фотосалон и прибыли на улицу Бэйцзе, где новобранцев рассадили по грузовикам. Больше двадцати машин отправились в путь; Фэн Вэньсю еще долго бежал за ними, махая вслед рукой. Грузовик доставил Ню Айго до города Хочжоу, в Хочжоу новобранцев пересадили на поезд. Поезд ехал три дня и три ночи и наконец приехал в Цзюцюань. Едва Ню Айго прибыл в часть, он тут же написал Фэн Вэньсю письмо. Полмесяца спустя ему пришло от Фэн Вэньсю ответное письмо с фотокарточкой, которую они сделали на память в фотосалоне Циньюаня. На снимке оба вышли серьезными, один — при форме, другой — в обычной одежде, оба смотрят куда-то вдаль. Ню Айго прослужил в Цзюцюане в провинции Ганьсу пять лет. Первые два года переписка между друзьями еще велась, потом стала сходить на нет, а потом и вовсе прекратилась. Через пять лет Ню Айго демобилизовали, Фэн Вэньсю за это время уже успел жениться и обзавестись двумя детьми. Теперь он торговал мясом в городской мясной лавке на улице Дунцзе. На следующий день после возвращения Ню Айго взял велосипед и отправился в город к Фэн Вэньсю. За пять лет разлуки друзья отнюдь не отдалились друг от друга. Обнимаясь, они по порядку рассказывали все, что с ними произошло после разлуки. Жена Фэн Вэньсю носила фамилию Ма, она была дочерью Лао Ма, хозяина городской мясной лавки на улице Дунцзе. Свою жену Фэн Вэньсю тоже звал Лао Ма, поэтому Ню Айго последовал его примеру. Лао Ма была статной красавицей с большими глазами, разве что чуть широковата в талии. Сама Лао Ма сказала, что стала такой после родов, а в девичестве ее талию можно было запросто обхватить в ладонях. Тут же она покосилась на Фэн Вэньсю:

— Это он мне всю фигуру испортил, — и, обращаясь уже к Ню Айго, добавила: — Теперь вот жалею, что нашла себе такого выродка.

Фэн Вэньсю пошел пятнами, засмеялся, но против ничего не сказал.

С тех пор друзья снова стали общаться. Если Ню Айго что-то тревожило, он садился на велосипед, а позже — на мопед, и отправлялся в город к Фэн Вэньсю. Мужчины усаживались, и Ню Айго начинал подробно рассказывать обо всем, что гложет его сердце. Фэн Вэньсю в свою очередь давал ему подробные советы. Ну а если что-то тревожило Фэн Вэньсю, он садился на свой трехколесный мотоцикл с прицепом, в котором возил мясо, и приезжал в деревню Нюцзячжуан к Ню Айго. После такого разговора на душе у них сразу становилось намного легче. Однако Фэн Вэньсю теперь уже был не тот, что пять лет назад. Пять лет назад взгляд Фэн Вэньсю был чист и прозрачен, а теперь — грязен и мутен. И ладно бы только это, но проблема была еще и в том, что Фэн Вэньсю превратился в алкаша. Он легко пьянел и после этого становился сам не свой. Если в трезвом виде он вел себя вполне благоразумно, то в пьяном — дебоширил, не помня родства. Выпив, он любил пообщаться по телефону. Теперь Ню Айго общался с ним уже не так, как пять лет назад. Разговаривать разговаривал, но душу до конца не выворачивал, потому как боялся, что друг по пьяни все разболтает. Звонков Фэн Вэньсю он очень боялся, потому как пьяного того было не остановить.

Ду Цинхай — сослуживец Ню Айго, с которым он познакомился в армии, был родом из Пиншаня провинции Хэбэй. Ду Цинхай было его официальное имя, в детстве же его звали Мешочек. Ду Цинхай любил повторять, что его дом стоит прямо на берегу реки Хутохэ. Хотя Ню Айго думал, что служба будет проходить в Цзюцюане, его воинская часть дислоцировалась аж в тысяче с лишним километров к северу от Цзюцюаня, где вокруг, насколько видел глаз, простиралась пустыня Гоби. Ню Айго и Ду Цинхай вовсе не служили в одной роте, и вообще, прежде чем познакомиться, они прослужили два года, не зная друг друга. На третий год, когда у них проходила полевая подготовка, одна из дивизий в семь-восемь тысяч человек выступила в поход по пустыне Гоби. Вечером солдаты расположились лагерем в селении под названием Цзицзи, что находилось в уезде Цзиньта провинции Ганьсу. Разместить в этом селении семь-восемь тысяч человек было затруднительно, поэтому каждый из батальонов разбил палатки, которые окружили селение со всех сторон. Ню Айго, служивший в пятой роте второго батальона третьего полка, в ту ночь вышел в дозор. Ду Цинхай, служивший в десятой роте седьмого батальона восьмого полка, той ночью тоже вышел в дозор. Один патрулировал местность с востока на запад, другой — с юга на север. Они сошлись у самого входа в селение Цзицзи. Приняв друг у друга пароль, они поделились огоньком и завели знакомство. С винтовками на спинах и с папиросами в зубах эти парни, один — шаньсиец, другой — хэбэец, затянули беседу. И пусть они не были земляками, у них нашлись общие темы для разговора, и чем дольше они общались, тем интереснее им было. Ню Айго к тому времени провел в воинской части уже два года, в его роте насчитывалось более сотни человек, день-деньской солдаты проводили вместе и уже успели надоесть друг другу, но найти родственную душу Ню Айго не удавалось. И то, что с Ду Цинхаем они тут же сошлись, доказывало, что дружба нисколько не зависит от длительности отношений. В свою первую встречу они проговорили всю ночь до самого рассвета, пока не услышали сигнала к подъему. К этому времени их огромное войско стало оживать, а на востоке загорелась алая, словно кровь, заря. Позже они часто вспоминали, как благодаря перекуру между ними завязалась дружба. Хотя Ню Айго собирался служить в автомобильных войсках, вместо этого его определили в состав поварской группы и отправили заниматься стряпней на кухню. Зато Ду Цинхай, попав в пехоту, благодаря единственному грузовику, находившемуся в распоряжении их роты, стал в своей роте шофером. Рота Ню Айго располагалась в пятидесяти с лишним ли от роты Ду Цинхая, их разделяли речка и гора. Речка называлась Жошуйхэ, а гора — Дахуншань, она была отрогом хребта Циляньшань. Позже каждое воскресенье Ню Айго переходил вброд речку Жошуйхэ, потом карабкался на гору Дахуншань и приходил к Ду Цинхаю, который служил в десятой роте седьмого батальона восьмого полка. В роте Ню Айго очень хорошо готовили «мясных драконов»[81], а поскольку он работал на кухне, то прихватывал «мясных драконов» для Ду Цинхая. Когда к Ду Цинхаю приходил Ню Айго, тот под предлогом поездки за товаром в поселок брал грузовик, и друзья вместе отправлялись в пустыню Гоби, где ели «мясных драконов» и катались в свое удовольствие. В пустыне, куда ни посмотри, не было никаких признаков жизни, поэтому, отведав «мясных драконов», Ду Цинхай принимался учить Ню Айго вождению. Так что хотя Ню Айго и не попал в автомобильные войска, за несколько лет своей службы водить он все-таки научился. Иногда в будний день Ду Цинхая отправляли в командировку, тогда он тоже заезжал к Ню Айго, который служил в пятой роте второго батальона третьего полка. Ню Айго осторожничал:

— Смотри, чтобы никто не узнал в роте, все-таки сегодня не воскресенье.

А Ду Цинхай его успокаивал:

— Я специально быстро ехал, чтобы выкроить время.

Ду Цинхай был невысокого роста, кожа у него отливала смуглым, но приятным оттенком. Разговаривал он негромко и неторопливо, порой смущенно улыбался, обнажая белые зубы. Ню Айго с детства говорил несколько сбивчиво. Собираясь о чем-нибудь рассказать, он никогда не знал, с чего лучше начать. Если же он начинал не с того, то запросто или сбивался на другое, или примешивал это другое к первому, или вообще все валил в одну кучу. Ду Цинхай говорил пусть и неторопливо, но стройно: закончит одно, переходит к другому. Рассказывая какую-нибудь историю, он все раскладывал по полочкам, так что все было ясно и понятно. Если у Ню Айго в воинской части случались неприятности, и сам он сомневался, как лучше поступить, он эти проблемы копил: к воскресенью у него таких проблем было уже несколько. Тогда он шел к Ду Цинхаю, и друзья либо ехали в пустыню кататься на грузовике, либо прохлаждались на берегу речки Жошуйхэ. Ню Айго одну за другой выкладывал свои проблемы, а Ду Цинхай помогал ему все разложить по полочкам и привести к какой-то ясности. Если неприятности случались у Ду Цинхая, он тоже искал разговора с Ню Айго. Не умея все раскладывать по полочкам, Ню Айго просто спрашивал:

— А как по-твоему?

И тогда Ду Цинхай принимался все раскладывать по полочкам сам. Разложит часть и опять спросит совета у Ню Айго, а тот ему снова:

— А как по-твоему?

Ду Цинхай снова начинал сам все раскладывать по полочкам. Несколько таких вопросов «А как по-твоему», и Ду Цинхаю удавалось полностью прояснить свои проблемы, после чего у обоих на душе становилось намного легче.

Через три года службы в воинской части Ню Айго и Ду Цинхай демобилизовались. Ню Айго вернулся в провинцию Шаньси в Циньюань, Ду Цинхай вернулся в провинцию Хэбэй в Пиншань. От Циньюаня до Пиншаня больше тысячи ли. А больше тысячи ли это уже не пятьдесят ли, которые разделяли их воинские части. Поэтому если у Ню Айго снова случались какие-то неприятности, он уже не мог, как раньше, через речку и гору добраться до Ду Цинхая, чтобы тот помог разложить ему все по полочкам. Если неприятности случались у Ду Цинхая, он тоже не мог так запросто отправиться к Ню Айго, чтобы услышать его вопрос: «А как по-твоему?» Друзья переписывались, иногда перезванивались, но ни переписка, ни разговор по телефону не могли заменить живого общения. Иной раз, когда дело было срочное и требовало безотлагательного решения, они как никогда чувствовали, что вода вдалеке жажду не утоляет.

Прошло еще пять лет, у Ню Айго появились жена и ребенок. Из письма Ду Цинхая он узнал, что у того тоже появились жена и ребенок. Жену Ню Айго звали Пан Лина. Она тоже получила лишь среднее образование и в университет не поступила. Раньше Ню Айго не был знаком с Пан Лина, но у той была старшая сестра Пан Лицинь, которая работала в одном сельском кооперативе с сестрой Ню Айго, Ню Айсян. Когда Ню Айго демобилизовали, Ню Айсян уже исполнилось тридцать два года, но замуж она так и не вышла. Зато она познакомила своего брата Ню Айго с Пан Лина. Мужа Пан Лицинь звали Лао Шан. Лао Шан работал директором на хлопкопрядильной фабрике, что находилась на улице Бэйцзе, и Пан Лина работала станочницей на фабрике мужа своей старшей сестры. Пан Лина была невысокой и полной, но ее полнота распространялась только на тело, а на лицо она была очень даже миловидной. Пан Лина не любила разговаривать. В старших классах у нее был роман с одноклассником, но потом тот поступил в университет, а ее бросил. Ню Айго несколько напрягало, что до него у Пан Лина уже был парень, но Ню Айсян его отчитала:

— Ты себя в зеркале видел? Сам-то ты кто? Демобилизованный солдат. — Сделав паузу, она добавила: — Наверняка, если бы сам поступил в университет, тоже кого-нибудь бросил бы.

Ню Айго усмехнулся, но своему знакомству с Пан Лина больше противиться не стал. Поскольку и Ню Айго, и Пан Лина разговаривать не любили, они решили, что подходят друг другу по характеру. Провстречавшись два месяца, они в этом утвердились. Через полгода они поженились. Первые два года после женитьбы все между ними ладилось, у них родилась дочка, которой выбрали имя Байхуэй. Но через два года между ними возникло отчуждение. Это отчуждение проявлялось не в каких-то конкретных моментах, а в том, что супруги просто перестали разговаривать. Сначала им казалось, что такое происходит потому, что они в принципе не любили разговаривать, но позже оба поняли, что не любить разговаривать и вообще не разговаривать — это все-таки разные вещи. Можно не любить разговаривать, но при этом иметь что сказать, если же люди вообще не разговаривают, значит, им просто нечего сказать друг другу. Посторонние люди перемен в их отношениях не замечали. Видя, что живут они гладко и безо всяких скандалов, все полагали, что все у них в порядке. И только сами супруги понимали, что с каждым днем отдаляются друг от друга все дальше. Деревня Нюцзячжуан находилась от города в пятнадцати ли. Первые два года супружества Пан Лина, работая на городской хлопкопрядильной фабрике, возвращалась домой два раза в неделю, потом она стала возвращаться только один раз в неделю, после — один раз в две недели и наконец она могла уже не возвращаться даже один раз в месяц. Байхуэй, завидев ее, теперь пряталась за чью-нибудь спину. Ню Айго, который в армии научился вождению, вернувшись домой, в складчину с двумя своими братьями, старшим — Ню Айцзяном и младшим — Ню Айхэ, купил подержанный грузовик марки «Освобождение», на котором теперь то и дело ездил за товаром или возил землю на стройплощадку в Чанчжи, где прокладывали скоростное шоссе. Если выдавалась горячая пора, он тоже по нескольку недель не бывал дома. Таким образом, супруги не пересекались по два месяца, а если и пересекались, то долгая разлука никак не отражалась на их интимной жизни: постельные дела они совершали все так же без единого звука. Но самое страшное заключалось в том, что после двухмесячной разлуки Ню Айго не хотел этой близости с Пан Лина. В итоге как-то раз до Ню Айго донесся слух, что Пан Лина завела шашни с Сяо Цзяном, хозяином городского фотосалона на улице Сицзе. Отца Сяо Цзяна звали Лао Цзян. Фото десятилетней давности, на котором красовались новобранец Ню Айго и Фэн Вэньсю, заказанное в этом салоне на улице Сицзе, сделал не кто иной, как Лао Цзян. Фотосалон, который при Лао Цзяне назывался «Единство», теперь при Сяо Цзяне носил пафосное название «Фотогород „Восточноазиатская свадьба“». Как-то раз, когда Ню Айго возвращался с товаром домой, он решил заехать за Пан Лина на улицу Бэйцзе, где находилась хлопкопрядильная фабрика. Она уже закончила свою смену, однако ни на фабрике, ни в общежитии ее не было. Тогда Ню Айго отправился прямиком на улицу Сицзе, где находился фотогород «Восточноазиатская свадьба». Через витрину он заметил, что Пан Лина сидит внутри и разговаривает с Сяо Цзяном. Пан Лина, которая обычно не любила говорить, сейчас с Сяо Цзяном не только говорила, — смеялась. Было не слышно, что именно говорил Сяо Цзян, но Пан Лина заливалась смехом. Разумеется, Ню Айго не мог утверждать, что у них роман, лишь на том основании, что они просто говорят и смеются. Но при этом он мог утверждать, что, не имея слов для него, Пан Лина находила слова для Сяо Цзяна. Иначе говоря, если с Ню Айго Пан Лина общего языка не находила, то с Сяо Цзяном очень даже находила. Как оказалось, любовь или нелюбовь к общению зависела от того, с кем человек общался. Вместо того чтобы устроить дебош, Ню Айго отошел от фотогорода «Восточноазиатская свадьба» и поехал за город на заброшенную стену, где просидел до самого заката. Поздним вечером он снова приехал на хлопкопрядильную фабрику на улицу Бэйцзе к Пан Лина, но ее там по-прежнему не было. Тогда он снова отправился в фотогород «Восточноазиатская свадьба» на улицу Сицзе, но и там Пан Лина не оказалось, Сяо Цзян в это время работал с клиентами. Тогда Ню Айго поехал к старшей сестре Пан Лина, Пан Лицинь. Уже стоя на пороге дома Пан Лицинь, он услышал такой разговор двух сестер:

— Ты больше не путайся с Сяо Цзяном, у него все-таки семья и ребенок. К тому же в городе о вас уже все знают, смотри, чтобы это не дошло до ушей Ню Айго.

Ню Айго надеялся, что Пан Лина сейчас начнет отрицать свою связь с Сяо Цзяном, но та ответила:

— Дойдет так дойдет.

— Берегись, узнает — выпорет.

— Я его припугну.

— Припугнешь? Чем же?

Пан Лина, сложившись пополам, прогоготала:

— Достаточно ночью его не замечать, и он сдастся.

Так Ню Айго узнал, что Пан Лина действительно крутит роман с Сяо Цзяном. Сама правда его не убила, но его убило то, что эту правду он узнал из уст самой Пан Лина. Ню Айго вышел из дома Пан Лицинь, вернулся в деревню Нюцзячжуан и провел ночь без сна. Когда он проснулся на следующий день, у него даже появились мысли убить Пан Лина и Сяо Цзяна. А если не убить, так уж точно развестись с Пан Лина. Он еще сомневался, как именно ему поступить. Сначала он решил съездить в город на улицу Дунцзе к своему другу Фэн Вэньсю, что торговал мясом. Но поскольку проблема у него была как никогда деликатная, он побоялся, что Фэн Вэньсю, который не знал меры в выпивке, может все растрепать. И тут он вспомнил про боевого товарища Ду Цинхая, что жил в Пиншане в провинции Хэбэй. Вообще-то Ню Айго собирался ехать в Чанчжи на строительство скоростного шоссе, но он отложил эти планы и вместо этого сначала сел на автобус до Хочжоу, в Хочжоу пересел на поезд до Шицзячжуана, в Шицзячжуане пересел на автобус до Пиншаня, ну а в Пиншане пересел на местную маршрутку до деревни Дуцзядянь, в которой и жил Ду Цинхай. Вся дорога заняла у него два дня и две ночи, и на утро третьего дня он наконец-то увидел Ду Цинхая. Они не виделись пять лет, поэтому, оглядывая друг друга, заметили, что оба постарели. Поскольку Ню Айго приехал безо всякого предупреждения, Ду Цинхай был несколько растерян. Его волнение передалось и Ню Айго. В общем, оба так растерялись, что даже забыли про всякие рукопожатия. Потирая руки, Ду Цинхай все повторял: «Как же так? Как же так?» Вернувшись из армии, Ду Цинхай, вместо того чтобы работать шофером, устроил у себя дома свиноферму. Жену Ду Цинхая звали Лао Хуан. Маленького росточка, большеглазая, она как раз вышла покормить свиней. Увидав, что к ее мужу приехал друг, Лао Хуан тут же подошла и поздоровалась. На службе Ду Цинхай был страшным чистюлей, его шоферские перчатки всегда были выстираны добела. А сейчас он был одет кое-как, повсюду царил полный кавардак, по двору гонял кур чумазый двухлетний мальчонка. Кроме того, Ню Айго про себя отметил, что если в армии Ду Цинхай любил поговорить, то теперь он все больше молчал. Зато у его жены Лао Хуан рот не закрывался. Пока они обедали, за столом говорила только Лао Хуан, а Ду Цинхай зарылся в свою тарелку и только поддакивал. Лао Хуан рассказывала исключительно о домашних хлопотах, Ню Айго не очень-то ее и понимал. Во время ужина за столом тоже говорила только Лао Хуан, а Ду Цинхай по-прежнему лишь поддакивал. Права она была или нет, он ей ни в чем не возражал. Вечером Ду Цинхай переоделся в чистую одежду и повел Ню Айго на берег реки Хутохэ. В тот день было пятнадцатое число лунного месяца, поэтому луна стояла полная. Серебрясь под луной, река Хутохэ спокойно несла свои воды. Только сейчас друзья наконец вернулись на пять лет назад, когда они уединялись в пустыне Гоби или на речке Жошуйхэ, чтобы поговорить о наболевшем. Ду Цинхай вытащил папиросы, и друзья закурили. Однако их истории пятилетней давности не шли ни в какое сравнение с историями нынешними. Ню Айго во всех деталях рассказал про свою проблему с Пан Лина, надеясь, что Ду Цинхай поможет ему решить, что лучше сделать: убить или развестись. И хотя характер проблем за пять лет поменялся, жаждущий совета и советчик остались прежними. Выслушав друга, Ду Цинхай, как и пять лет назад, стал все раскладывать по полочкам:

— Это только кажется, что твоя проблема в этом, на самом деле она в другом.

— В смысле?

— Ни убить, ни развестись ты не готов.

— Это почему?

— Если бы ты хотел убить по-настоящему, то уже давно бы это сделал, без моего совета. Так что убийство мы пока отложим в сторону и поговорим о разводе. В целом развестись несложно, как говорится, развелся, и делу край, но сможешь ли ты потом найти другую?

Ню Айго подумал и стал откровенно рассуждать:

— Пока я служил, отец мой умер, а мы, трое братьев, так и живем под одной крышей. У старшего трое детей и больная жена, которой каждый месяц требуется больше двухсот юаней на лечение. У младшего есть невеста, но они не женятся, ждут, когда построится дом. А чтобы дом построился, я должен на него заработать. — Сделав паузу, он продолжил: — Если бы я не был раньше женат, то женщина, скорее всего, бы нашлась. Но поскольку я женат и у меня есть ребенок, да к тому же появились все эти семейные проблемы, то сложно сказать.

— Да уж. Но вопрос не в том, разводиться тебе или нет, а в том, сможешь ли ты это сделать.

Ню Айго долго ничего не отвечал. А потом вздохнул:

— И как мне быть?

Ду Цинхай стал его успокаивать:

— Правильно в таких случаях говорят: «Не пойман — не вор». Пока ты не схватил их на месте преступления, лучше уж верить в то, что ничего нет, чем в то, что что-то есть.

Ню Айго потягивал папиросу, глядя на воды реки Хутохэ, и молчал. Выдержав долгую паузу, он заговорил снова:

— Есть проблема похуже: когда мы вместе, нам не о чем говорить.

— Если бы вам было о чем говорить, то ничего бы и не произошло. — Тут же, оглядевшись по сторонам, он шепотом добавил: — Скажу тебе правду: мне тоже не о чем говорить, видел, что у нас творится дома? — Ду Цинхай вздохнул: — Это тебе не в армии на посту стоять.

— И все-таки, что мне со всем этим делать?

— Если отношения не разрывать, их следует направлять в нужное русло. Раз вам стало не о чем говорить, ты сам должен находить слова. — Помолчав, он добавил: — Причем забудь про плохие слова, как вернешься, наговори ей побольше приятного, чтобы она одумалась.

— А как быть с историей о ее связях с хозяином фотогорода на улице Сицзе?

— Тут пока придется потерпеть. Как только она одумается, проблема отпадет сама собой.

Ду Цинхай зажал в своей руке руку Ню Айго и сказал:

— Верно в народе говорят: «Мелкий душой — не благородный человек»[82].

Из глаз Ню Айго закапали слезы. Он положил голову на плечо Ду Цинхая и, глядя на противоположный берег реки Хутохэ, заснул.

Вернувшись из провинции Хэбэй в провинцию Шаньси, Ню Айго, заручившись советом Ду Цинхая, не стал ни убивать, ни разводиться. Теперь, когда они с Пан Лина оставались вместе, он сам стал подыскивать слова, причем приятные. Прошло еще три года, прежде чем Ню Айго признал, что хотя во время службы Ду Цинхай давал лишь дельные советы, но сидя на берегу Хутохэ и пытаясь решить проблему с Пан Лина, он дал совет, который совершенно не подошел Ню Айго.

Третьего друга Ню Айго звали Чэнь Куйи. Он познакомился с ним на строительстве скоростного шоссе в Чанчжи. Чэнь Куйи работал на стройплощадке поваром. Он был высоким и худощавым, с большой родинкой на левой щеке, из которой вырастало три черных волоска. Все другие повара были в теле, один Чэнь Куйи был худым. Чэнь Куйи приехал из уезда Хуасянь провинции Хэнань. Одним из бригадиров на этой стройке был его шурин, благодаря ему он и попал сюда в качестве повара. Ню Айго разговаривать не любил, Чэнь Куйи тоже, а поскольку оба они не любили разговаривать, то прекрасно поладили друг с другом. Кухня на стройплощадке обслуживала около трехсот человек, так что с утра до вечера Чэнь Куйи крутился как волчок. Когда Ню Айго заканчивал возить землю и у него появлялась свободная минутка, он сам заходил на кухню к Чэнь Куйи. Чэнь Куйи ни на минуту не отрывался от стряпни: он то пек пампушки, то жарил овощи, а Ню Айго просто сидел рядом на скамейке и перебрасывался с ним словами. Наконец и Чэнь Куйи переводил дух. Если на кухне оставались свиные уши или сердце, он непременно нарезал их на тарелочку. Не церемонясь, Чэнь Куйи кромсал их на крупные куски, сдабривал кунжутным маслом, и они с Ню Айго тут же это съедали. Расправившись с нарезкой, они подмигивали друг дружке и, вытирая рты, улыбались. Но свиные уши и сердце имелись не каждый день, когда их не было, друзья просто садились напротив и курили. Иной раз, когда свиные уши и сердце все-таки оставались, а Ню Айго был занят на стройплощадке и на кухню не приходил, Чэнь Куйи бросал работу и сам шел за Ню Айго. Отыскав его в толпе рабочих, он делал ему двусмысленные знаки и заговорщицки сообщал: «Имеются обстоятельства». После этого он вытирал о фартук руки и, отставив зад, удалялся. Тогда Ню Айго ускорялся. Закончив работу, он выпрыгивал из грузовика и спешил на кухню. К этому времени Чэнь Куйи уже готовил нарезку из свиных ушей и сердца, выкладывал ее на тарелку, посыпал сверху зеленым лучком и сдабривал кунжутным маслом. Вскоре их тайну раскрыли. Некий дунбэец по имени Сяо Се, который на стройплощадке работал сигнальщиком, заметил некоторую загадочность в отношениях этой парочки и уже несколько раз интересовался:

— Айго, чем вы там занимаетесь?

— Ничем.

Как-то раз Сяо Се снова заметил, как Чэнь Куйи прибежал на стройплощадку к Ню Айго и, подмигнув, сообщил: «Имеются обстоятельства». Когда же Ню Айго закончил работу и, выпрыгнув из грузовика, побежал на кухню, Сяо Се поспешил следом. Зайдя на кухню, Сяо Се увидал, как эти двое, склонившись над одной тарелкой, уплетают нарезку из свиных ушей и сердца. Сяо Се сделал вид, что зашел случайно, и пошутил:

— Как можно закусывать без водочки?

Он хотел панибратски присесть рядом, однако Ню Айго и Чэнь Куйи его дружно проигнорировали. Управившись с нарезкой, Ню Айго поднялся из-за стола и снова отправился на стройплощадку. Чэнь Куйи недовольно посмотрел на Сяо Се и, заправив в пароварку большую решетку с пампушками, бросил:

— Придется подождать.

Он не то что пожалел для него нарезки из свиных ушей и сердца, но он дал Сяо Се понять, что завести дружбу — дело не такое простое, как кажется. Однако общение Ню Айго и Чэнь Куйи тоже имело свои пределы: на общие темы они болтали безо всяких проблем, но если у Ню Айго появлялись неприятности, к Чэнь Куйи он не обращался. У того мозги были устроены еще хуже, чем у Ню Айго. Если Ню Айго из одной проблемы выводил две, то Чэнь Куйи из одной проблемы выводил четыре. Зато если неприятность случалась у Чэнь Куйи, тот шел за советом к Ню Айго. И когда Ню Айго раскладывал ему все по полочкам, тот от восхищения не переставал кивать головой, словно чеснок толок. Когда по первости Ню Айго приходил за советом к Чэнь Куйи, тот сначала тер руки передником, после чего беспомощно их опускал и, прямо как в свое время Ню Айго в разговоре с Ду Цинхаем, вопрошал:

— А как по-твоему?

И Ню Айго приходилось во всем разбираться самому. Разобравшись с одним, он снова обращался к Чэнь Куйи, а тот снова вопрошал:

— А как по-твоему?

И Ню Айго снова приходилось все раскладывать по полочкам самому. Спустя несколько таких «А как по-твоему?» Ню Айго научился разрешать проблемы сам.

Как-то раз на Праздник начала лета, чтобы поднять настроение рабочим, кухне было дано поручение купить половину коровьей туши. На рынке цены на говядину были разные: самая низкая цена — девять юаней тридцать мао за цзинь, а самая высокая — десять юаней пятьдесят мао за цзинь. Чэнь Куйи, закупив говядину, в отчете указал, что каждый цзинь ему обошелся в десять юаней пятьдесят мао. Бригадир, он же шурин Чэнь Куйи, взглянув на мясо, заподозрил, что оно стоит девять юаней тридцать мао за цзинь. Выходило, что, прибавив за один цзинь по юаню двадцать мао, Чэнь Куйи на половине коровьей туши весом около двухсот цзиней заработал более двухсот юаней. Из-за этого между ними разразился скандал. Чэнь Куйи оправдывался:

— Пусть это мясо за девять юаней тридцать мао, но есть еще и по шесть юаней восемьдесят мао, в нем вообще одна вода. Подумаешь, какие-то двести юаней. В свое время, когда тебе было трудно, ты занял у меня больше двух тысяч.

Едва разговор повернул в другое русло, шурин выпалил:

— Тут уже дело не в говядине, ты совсем заврался. Я ведь только про говядину узнал, а сколького я про тебя не знаю!

В ответ на это Чэнь Куйи залепил себе пощечину и заорал:

— Твою мать, ну так теперь узнаешь!

С этими словами он сорвал с себя фартук, собрал вещи и, сев на междугородний автобус, вернулся к себе в Хэнань. У людей, которые обычно не любят разговаривать, характер очень вспыльчивый.

Когда Чэнь Куйи покидал стройплощадку, Ню Айго как раз работал. Подошел обед, но кухня не работала, бригадир раздал каждому рабочему по две коробки заварной лапши. Только тогда Ню Айго узнал, что Чэнь Куйи ушел. Ню Айго прибежал на кухню и увидал холодную плиту. На полу лежала половина коровьей туши, над которой кружило несколько мух. Ню Айго невольно вздохнул. Он расстроился не потому, что Чэнь Куйи взял и внезапно уехал, а потому, что с его отъездом на стройплощадке больше не осталось человека, с которым он мог поговорить по душам. Здесь сразу стало пусто. После того как Чэнь Куйи вернулся в провинцию Хэнань, Ню Айго с ним переписывался, а иногда и перезванивался. В разговорах с другими, едва кто-нибудь заводил речь о Хэнани, Ню Айго тотчас вспоминал Чэнь Куйи. Однако если у Ню Айго появлялись неприятности, он уже не мог поехать к Чэнь Куйи в провинцию Хэнань в Хуасянь, точно так же как не мог поехать к Ду Цинхаю в провинцию Хэбэй в Пиншань.

2

Мать Ню Айго звали Цао Цинъэ. Вообще-то вместо фамилии Цао она должна была носить фамилию Цзян, а вместо фамилии Цзян — фамилию У, а вместо фамилии У — фамилию Ян. В тот год, когда Цао Цинъэ было пять лет, ее из провинции Хэнань продали в провинцию Шаньси. Прошло уже шестьдесят лет, а Цао Цинъэ все еще помнила, что отца ее звали У Моси, а мать — У Сянсян. Помнила она и то, что ее мать У Сянсян сбежала с другим мужчиной, а отец вместе с ней отправился на ее поиски. Когда они жили на постоялом дворе в Синьсяне, ее похитили. Она даже помнила, что в детстве ее звали Цяолин.

Еще Цяолин помнила, что из провинции Хэнань ее продали в провинцию Шаньси, при этом она прошла через руки трех продавцов. Первого звали Лао Ю, он был из Кайфэна и торговал крысиным ядом, у него был хриплый голос и хорошо подвешенный язык. Предлагая товар, он пел песенки, впрочем, он мог сочинить песенку на любую тему. Именно потому, что Цяолин нравилось его слушать, она к нему привыкла. Они жили на одном постоялом дворе, кроме того, Лао Ю делился с ней лепешками с ослиным мясом. Как-то раз на рассвете Лао Ю разбудил Цяолин и сказал, что ее папа по срочному делу уехал в Кайфэн и просил отвезти ее к нему. Пятилетняя кроха, узнав, что папа уехал, оставив ее совсем одну, тут же стала плакать. Но потом она рассудила, что ее папа, скорее всего, что-то узнал про маму и бросился в погоню. Тогда Цяолин оделась и вместе с Лао Ю отправилась в путь. Несмотря на то что Кайфэн находился к востоку от Синьсяна, Лао Ю с девочкой отправился не на восток, а на запад. Через пять дней они прибыли в Цзиюань. Цяолин совершенно не разбиралась в сторонах света, Цзиюань от Кайфэна тоже отличить не могла, она лишь хотела поскорее увидеть папу. Лишившись отца, она сразу стала очень понятливой. Ради того чтобы отыскать папу, она во всем слушалась Лао Ю. Когда Лао Ю, утомленный дорогой, присаживался на перекур, она протягивала к нему свои ручонки и стирала с него пот. Когда наступало время перекуса, Цяолин не забывала подкладывать ему еду и заранее заботилась о том, чтобы в его чашке была вода. Она словно взяла и сразу повзрослела лет на десять. Цзиюань находился на границе провинций Хэнань и Шаньси. В Цзиюане Лао Ю сошелся с другим торговцем, которого звали Лао Са. Лао Ю надоело куда-то идти, поэтому он взял и за десять серебряных юаней продал Цяолин Лао Са. Только когда Лао Ю передал Цяолин в руки Лао Са, девочка просекла, в чем дело, и громко зарыдала. Плач Цяолин тут же растрогал Лао Ю, и тогда он вытащил полученное серебро и протянул его обратно:

— Этот ребенок не продается. Отвезу ее с собой в Кайфэн, удочерю и воспитаю. Ты даже не представляешь, какая она сметливая. — Помолчав, он покаялся: — Я этим вообще не занимаюсь, какое-то затмение на меня нашло.

Но Лао Са денег назад не принял, а лишь с усмешкой сказал:

— Поздно.

— Но ведь деньги еще здесь, что значит поздно?

— Я говорю не о сделке. Я имею в виду, что ты опоздал.

— Как это понимать?

— Пока ты ее не продал, ты еще мог ее удочерить. Но коли уже продал, и она это поняла, тебе ее не воспитать. Со временем барашек превратится в тигра. Слышал выражение «Выходить тигра и навлечь на себя беду»? Это как раз тот случай. — Помолчав, он добавил: — Это гиблый путь. Теперь, как бы хорошо ты к ней не относился, доверия у нее к тебе уже все равно не будет.

Лао Ю задумался и решил, что Лао Са говорит вполне разумно. Тогда он спрятал деньги и собрался уходить. Цяолин, заметив, что он уходит, снова зарыдала. Тогда Лао Ю уселся на землю и тоже заплакал. Лао Са плюнул в его сторону:

— Тоже мне торговец нашелся. — Он подошел и пнул Лао Ю: — Раз уж выдал себя за кота, так не плачь о мышке.

Попав в руки Лао Са, Цяолин поняла, что он и Лао Ю совершенно разные люди. Лао Са был из Лояна, он уже привык торговать людьми и никакой жалости к детям не испытывал. Если Цяолин начинала плакать, он тут же ее бил. При себе он всегда носил шило, так что если Цяолин его не слушалась, он начинал тыкать в нее шилом. Из-за этого Цяолин его очень боялась. По ночам он привязывал ее к кровати, чтобы она не сбежала. Днем, прежде чем выйти на улицу, он потрясал своим шилом и предупреждал: «Если кто спросит, отвечай, что я твой отец».

Поскольку Цяолин боялась его шила, на людях ей приходилось называть его папой. Лао Са уводил Цяолин все дальше на запад. Оставив за собой провинцию Хэнань, они прибыли в уезд Юаньцюй провинции Шаньси, и там за двадцать даянов Лао Са перепродал Цяолин другому торговцу по имени Лао Бянь. Лао Бянь был родом из Шаньси и страдал косоглазием. Раньше он торговал тканью, но, заметив, что продавать людей гораздо выгоднее, стал торговать людьми. Поскольку в этом деле он был еще новичком, то оказался намного добрее Лао Са. Цяолин он не бил и по ночам не привязывал. Уже купив девочку, он стал спрашивать других торговцев, что они думают о его покупке, но те, внимательно изучая Цяолин, как один отвечали, что двадцать даянов за нее — слишком большая цена. Виной тому было плохое зрение Лао Бяня, но свою вину он переложил на Цяолин и стал относиться к ней соответствующе. Чуть что начинал сверлить ее своими косыми глазами. Но поскольку он ее не бил, шилом в нее не тыкал, а только сверлил своими косыми глазами, Цяолин его не боялась. Казалось бы, раз Лао Бянь по ночам ее не привязывал, почему бы ей не дождаться, когда он уснет, и не сбежать? Но, во-первых, Цяолин с детства боялась темноты: едва наступала ночь, она и подумать не смела куда-то пойти. Во-вторых, она уже оказалась в Шаньси, за тысячу ли от родных мест, поэтому никого здесь не знала. Шаньсийский говор она разбирала лишь наполовину, поэтому боялась снова угодить в лапы какого-нибудь торговца: очередной Лао Са был бы всяко хуже, чем нынешний Лао Бянь. Поэтому она никуда не убегала. Между тем Лао Бянь начал продвигаться с девочкой на север. Прибыв в Чанчжи, он стал ее продавать. Обойдя несколько рынков, Лао Бянь понял, что Лао Са и впрямь его обдурил. Ростиком Цяолин не выдалась, да и тело ее еще не оформилось, так что никаких денег за такую мелюзгу он выручить не мог. Кто-то предлагал купить ее за пятнадцать даянов, кто-то — за тринадцать или десять, но все это не дотягивало до цены, за которую он купил ее сам. День-деньской он торчал с Цяолин на рынке, пытаясь ее продать, а когда темнело, тащился с ней к выходу. Теперь он то и дело повторял: «Высоко же я тебя оценил». Лао Бянь канителился с Цяолин почти полмесяца, но продать так и не продал. К расходам за питание и проживание прибавлялись траты на дорогу. Лао Бянь стал раздражаться. Но чем больше он раздражался, тем хуже шла торговля.

Долго ли, коротко ли, наступила осень. Горы Наньюаньшань покрылись ковром из желтых листьев. Малейшее дуновение ветерка срывало листья, которые, кружась, покрывали землю. В горах поспели все плодовые деревья. Груши, нектарины, каштаны, грецкие орехи один за другим обрывались с веток и падали на землю. Останавливаясь на перекус, Лао Бянь очень жалел своих денег, поэтому на двоих заказывал лишь одну порцию: и сам не наедался, и Цяолин не давал. Но поскольку сейчас повсюду валялись созревшие плоды, Цяолин питалась подножным кормом. Наевшись, она начинала гоняться за белками. Почти месяц Цяолин выступала в роли товара, а потому привыкла и уже не придавала этому значения. Девочка заразительно смеялась, заметив, как белка, запрыгивая на ветку, начинала отвешивать ей малые поклоны. То, что девочка питалась подножным кормом, Лао Бяня не волновало, но вот ее смех его бесил:

— Тебя продают, а ты тут развлекаешься! — Замахиваясь на нее, он предупреждал: — Еще раз… еще раз засмеешься и получишь у меня!

Но Цяолин его не боялась и, отпрыгнув в сторону, продолжала хохотать.

Прошло еще несколько дней, и тут на голове у Цяолин появилось несколько проплешин от лишая. Все это время Лао Бянь жил с ней на постоялых дворах, спали они на соломе в ворохе тряпья, которым пользовались все постояльцы подряд. Так что теперь было и не узнать, где именно она подцепила лишай. Лишай, разрастаясь, причинял девочке страдания. Цяолин перестала смеяться и плакала от боли, прикрывая голову руками. Когда Лао Бянь наконец обратил внимание на ее голову, несколько лишаев уже воспалились, а потом на них появилось с десяток жутких гнойничков. Цяолин и так-то отказывались покупать, а с такими лишаями она и вовсе никому была не нужна. Насмотревшись на лишаи, Лао Бянь даже подпрыгнул от злости: «О, предки, вы нарочно строите мне козни!» Потом он уселся на пол и предложил: «А может, лучше ты меня продашь?» Цяолин, не осознавая своего уродства и забыв про боль, лишь задрала голову и заливисто захохотала.

В уезде Сянъюань находилась деревня Вэньцзячжуан. В деревне Вэньцзячжуан жил один богач по имени Лао Вэнь. У Лао Вэня имелось десять с лишним цинов[83] земли, на которой работало десять с лишним батраков. Еще у него был извозчик, которого звали Лао Цао. Лао Цао уже перевалило за сорок, он носил козлиную бородку. Как-то раз Лао Цао из деревни Вэньцзячжуан повез на продажу в Чанчжи хозяйский кунжут. Телегу с кунжутом весом четыре-пять тысяч цзиней везли три мула. Когда он выехал из деревни, высоко в небе светило солнце, кругом была тишь да благодать, но на границе с уездом Туньлю погода стала хмуриться. Лао Цао посмотрел на небо: тучи надвигались с северо-западного угла и разрастались все сильнее, готовые вот-вот излиться дождем. Переживая за кунжут, Лао Цао стеганул плетью скотину, и та побежала во всю прыть. Долго ли, коротко ли, он проехал еще семь-восемь ли, и на берегу реки Сиюаньхэ ему наконец попался постоялый двор. Тут же хлынул проливной дождь. Лао Цао быстро завел телегу под укрытие. Кунжут, который он вез, был накрыт камышовой циновкой, поэтому не намок, а вот на Лао Цао и нитки сухой не осталось. Лао Цао распряг скотину, попросил для нее корма и, глянув на небо, пошел на кухню. На кухне он взял жаровню с огнем, снял с себя верхнюю одежду и, перекинув ее через руку, стал сушить. Над жаровней от влаги поднимался пар. Отогревшись, Лао Цао обернулся в сторону и вдруг заметил, что на кане, поджав ноги, сидит мужчина, а рядом с ним лежит ребенок. Лао Цао надел на себя высохшую одежду, подошел к кану поближе и разглядел в ребенке девочку. Ее маленькое личико полыхало, сама она часто дышала, провалившись в беспокойный сон. Лао Цао пощупал у девочки лоб и отдернул руку: ее лоб обжигал точно горячие угли. Он снова посмотрел на мужчину, присел со своей трубкой на краешек кана и тяжко вздохнул:

— Тоже здесь остановился?

Мужчина мельком посмотрел на Лао Цао и кивнул. Лао Цао продолжил:

— Это самое страшное. Дорога — не время для болячек. — Сделав паузу, он заговорил снова: — Брат, ребенка нужно показать врачу, тут нельзя надеяться на авось.

Мужчина снова глянул на Лао Цао и ответил:

— Врачу? А платить ты, что ли, будешь?

Лао Цао от неожиданности аж поперхнулся и уже пожестче ответил:

— Не я ей отец, а ты. Просто хотел посочувствовать, и нате вам.

И тут, к удивлению Лао Цао, мужчина обхватил руками свою голову и заплакал навзрыд. Лао Цао решил, что тот или переволновался, или у него просто закончились деньги: раз он разместился прямо на кухне, значит, явно экономил. Лао Цао снова попробовал его успокоить, но мужчина расстроился пуще прежнего. Лао Цао не знал, что и делать. Когда мужчина выплакал все, что мог, и поднял лицо, Лао Цао заметил, что у того косоглазие. Успокоившись и овладев собой, мужчина рассказал Лао Цао, что девочка не его дочь и что сам он — торговец живым товаром. Впервые ступив на эту дорожку, он лоханулся и купил девочку аж за двадцать даянов. С тех пор он уже исходил все деревни и села, но прошло больше полумесяца, а сбыть ребенка не удавалось. Уже не говоря о том, что девочку никто не покупал по той цене, которую он за нее отдал, на него легли расходы на питание и проживание, и он потерпел большой убыток. А тут одно к одному: у девчонки разросся лишай, а это означало, что теперь ему вообще никаких денег не видать. Из-за лишая у нее началась лихорадка. В общем, никакого выхода из этого тупика он не видел, потому и скис. Выслушав его, Лао Цао загрустил вместе с ним, совсем забыв, что перед ним торговец людьми. Ему тоже не приходило в голову ничего дельного, поэтому он просто вздыхал за компанию. Вдруг мужчина схватил его за руку:

— Брат, а может, возьмешь ее себе?

Лао Цао испугался и тотчас отпрянул:

— Да я вообще еду в Чанчжи кунжут продавать, какой ребенок?

— Дай сколько сможешь, я даже торговаться не буду. — Чуть помолчав, он повторил: — Сколько сможешь, все лучше, чем помрет… Мертвую-то ее вообще не продашь.

Лао Цао, слушая, что он несет, не знал, смеяться ему или плакать, он понял, что человек тот совсем простой. Лао Цао уже перевалило за сорок, но его жена до сих пор не могла родить, их семье действительно не хватало ребенка, однако Лао Цао сказал:

— Ребенок все-таки не собачка. Это серьезное дело. Как можно взять его и купить?

— Ну, пожалей ты ее.

— Тут не в жалости дело, мне ведь еще в Чанчжи нужно съездить, чтобы кунжут продать. Да и не могу я один решать такое важное дело, нужно с домашними посоветоваться.

Неожиданно мужчина ухватится за эти слова Лао Цао и спросил:

— А откуда ты будешь, старший брат?

— Из деревни Вэньцзячжуан уезда Сянъюань.

К этому моменту дождь на улице кончился, небо прояснилось. Лао Цао расплатился с хозяином за корм для скота и снова отправился на своей телеге в путь. Сам Лао Цао думал, что дело на том и закончилось. Каково же было его удивление, когда, продав кунжут, он через два дня вернулся в деревню Вэньцзячжуан и увидел мужчину с больным ребенком прямо у себя дома. Девочка лежала на кане, а мужчина сидел на пороге и курил трубку. Лао Цао так и обомлел.

— Ты что, прилип ко мне, что ли?

Мужчина звучно выбил трубку о косяк двери и сказал:

— Ну что, брат, грей водку. Сестрица согласилась взять девочку.

Под сестрицей он имел в виду жену Лао Цао. Эта новость тоже стала для Лао Цао сюрпризом. Интересно, что же мог наговорить этот мужчина его жене, чтобы та согласилась? Тут, отклонив занавеску, из дальней комнаты показалась жена Лао Цао:

— Я возьму девочку, выглядит вполне прилично, да и не дорого это, тринадцать серебряных.

Заметив, что жена переоделась во все новое, Лао Цао понял, что она с ним не шутит. Он попытался ей возразить:

— Но у нее сильнейшая лихорадка, еще неизвестно, выживет ли.

— Жар уже отступил, — ответила жена.

Лао Цао подошел к краешку кана и пощупал голову девочки; жар и правда отступил. Увидав, что Лао Цао ее гладит, девочка открыла глаза и стала смотреть на Лао Цао, а Лао Цао смотрел на нее: миндалевидные глаза, вздернутый носик, маленький ротик — отнюдь не дурнушка. Еще пару дней назад на постоялом дворе она полыхала точно раскаленные угли. Как же так случилось, что, едва она попала к нему в дом, жар тотчас отступил? Лао Цао невольно покачал головой. И все же он снова обратился к жене:

— Посмотри на ее голову, вся в лишаях.

Но не успела жена ему ответить, как в разговор вмешался мужчина:

— Лишай лишаю разница. У нее лишай не запущенный, можно вылечить. У маленьких все быстро заживает… А без изъяна она бы не досталась так дешево. — Сделав паузу, он подытожил: — Давай, брат, раскошеливайся. А я с живым товаром завязываю, лучше снова буду ткань продавать.

Лао Цао не знал, что и делать. Но в их семье все решала жена. Раз жена сказала «хочу», Лао Цао ничего не оставалось, как вытащить нательный ключик и открыть шкаф, где хранились деньги. Дома у них оказалось лишь восемь серебряных юаней, поэтому Лао Цао побежал занимать денег у богача Лао Вэня. У Лао Вэня, кроме земельных угодий, была уксусная лавка под названием «Уксусная лавка Вэня». За день здесь гнали больше ста кувшинов уксуса, и на каждом кувшине красовалась красная квадратная бирка с фамилией Вэнь. Так что на сто ли окрест все покупали уксус Лао Вэня. Лао Цао, помимо того, что работал у хозяина извозчиком, когда требовалась помощь, приходил в винную лавку по ночам мешать брагу. Лао Цао зашел на задний двор к своему хозяину, он застал его за игрой в облавные шашки под раскидистой софорой с богачом Лао Чжоу из деревни Чжоуцзячжуан. Деревня Чжоуцзячжуан находилась в пятидесяти ли от деревни Вэньцзячжуан. У семейства Лао Чжоу, кроме земельных угодий, имелась винная лавка под названием «Деревня Персиковый цвет», намекая на легендарную деревню Абрикосовый цвет[84]. В этой лавке гнали как терпкие вина, так и сладкие наливки. В нескольких соседних уездах, будь то на свадьбу или похороны, все пили вино Лао Чжоу. Среди всех богачей во всей округе торговец уксусом Лао Вэнь облюбовал именно торговца вином Лао Чжоу. На Новый год и другие праздники или Лао Вэнь навещал Лао Чжоу, или Лао Чжоу навещал Лао Вэня. Да и в обычные дни они тоже частенько ходили в гости друг к другу. Они встречались не только чтобы пообщаться, но и чтобы поиграть в облавные шашки. Сейчас в их игре наступил переломный момент, и пока Лао Чжоу попивал чаек, Лао Вэнь взял в руки два камня-фишки и, постукивая ими друг о друга, изучал доску. Лао Цао, увидав у хозяина гостя, не посмел завести разговор о деньгах и хотел уже было уйти, но Лао Вэнь краем глаза заметил Лао Цао и громко окликнул:

— Чего тебе?

Лао Цао робко ответил:

— Ничего, хозяин.

— Лао Чжоу не чужой человек, выкладывай.

Тогда Лао Цао признался:

— Хотел денег занять.

— Праздников никаких нет, на что тебе деньги?

Тогда пришлось Лао Цао обстоятельно и детально рассказать ему о покупке ребенка. В конце он добавил:

— Хозяин, лично мне ребенок совершенно не нужен, это все бабские прихоти… Может, когда хозяин будет в конце года сводить счета, он просто вычтет эти деньги из моей оплаты? — Помолчав, он добавил: — У этой девочки вся голова в лишаях, смотреть жалко.

Не успел Лао Вэнь сказать свое слово, как в разговор вступил богач Лао Чжоу из деревни Чжоуцзячжуан. Лао Чжоу частенько приезжал в деревню Вэньцзячжуан навестить Лао Вэня. Иногда он возвращался к себе в тот же день, а иногда, если было поздно, оставался с ночевкой, а свою повозку отправлял домой. Тогда на следующий день Лао Цао доставлял его в деревню Чжоуцзячжуан на повозке Лао Вэня. Если повозка семейства Чжоу вся пропахла вином, то повозка семейства Вэнь вся пропахла уксусом. Поэтому когда Лао Чжоу усаживался в повозку, он говорил: «Уже по запаху чую, что повозка не моя». Дорогу в пятьдесят ли они коротали за разговорами. Поскольку Лао Чжоу имел статус хозяина, темы предлагал в основном он. Лао Чжоу справлялся как о семейных делах Лао Вэня, так и о семейных делах Лао Цао. Лао Чжоу спрашивал, Лао Цао отвечал. Поэтому Лао Чжоу был в курсе всего, что происходило в доме Лао Цао. И тогда он сказал:

— Тут дело даже не в жалости, ее нужно купить хотя бы потому, чтобы вам потом в старости подмога была.

Лао Вэнь согласно кивнул:

— Да и ребенка пожалеть не грех. Как говорится, спасти чью-то жизнь лучше, чем построить семиярусную ступу в честь Будды.

Но когда покупка ребенка уже состоялась, Лао Цао узнал, что его жене эта девочка понадобилась не из жалости, не для старости и даже не для почитания Будды, а просто чтобы насолить Второму дядюшке. Вторым дядюшкой был не кто иной, как младший брат ее мужа. Полное имя Лао Цао было Цао Маньцан, а его младшего брата — Цао Маньдунь. Цао Маньцан с детства был спокойным, а вот Цао Маньдунь — капризным. Цао Маньцан с детства был высоким и вырос до метра семидесяти восьми сантиметров, а Цао Маньдунь оказался совсем карликом и вырос до метра пятидесяти шести сантиметров. Из-за своего роста и капризного характера Цао Маньдунь в детстве часто терпел обиды от других ребят. Обиженный, он приходил домой и начинал устраивать «концерты». Он устраивал «концерты» и перед родителями, и перед Цао Маньцаном. Это проявлялось даже не в том, что он отбирал еду или игрушки, а в том, как он разговаривал. Все должны были плясать под его дудку. Сам он говорил и поступал только так, как хотел, а не как говорили другие, чуть что устраивал истерики. Родители, видя такое дело, тут же давали подзатыльник Цао Маньцану: «Такой дылда, а не понимаешь, что младшим надо уступать».

Как бы неприятно это ни было, но Цао Маньцану каждый раз приходилось через себя переступать. Такой расклад в отношениях братьев перешел и во взрослую жизнь. Они оба женились, но в общесемейных делах верховодил всегда Цао Маньдунь. Высокому Цао Маньцану и жена досталась высокая, а низкому Цао Маньдуню и жена досталась низкая. Но несмотря на то что жена Цао Маньцана оказалась рослой и крупной, родить детей у нее не получалось. А вот жена Цао Маньдуня, даром что шмакодявка, родила пятерых подряд: троих пацанов и двух девок. По местным обычаям, если в семье старшего брата не рождалось детей, ему передавали для усыновления старшего ребенка из семьи младшего брата. Это делалось для того, чтобы было кому позаботиться о стариках и проводить их в последний путь, при этом усыновленный ребенок становился их наследником. Однако жена Цао Маньцана не желала усыновлять старшего ребенка Цао Маньдуня. У этих карликов и дети уродились такие же низкорослые. Старшему уже исполнилось шестнадцать, а он был не выше стола: сам коротышка, а ноги что два столба и большая голова, прямо паук пауком. Но это было не главное. Просто жене Цао Маньцана давно опротивело, что Цао Маньдунь во всем навязывает свою волю. Заметив, что жене Цао Маньцана уже перевалило за сорок, а она все никак не может забеременеть, Цао Маньдунь частенько их подначивал: «Чего вы ждете, берите уже нашего старшего».

Цао Маньцан противоречить не осмеливался, а вот его жена Цао Маньдуна не боялась. Пока сама она не признавала своего изъяна, другие ничего не могли с этим поделать. Она и мужа ругала за то, что тот боится младшего брата. Заметив, что Цао Маньдунь то и дело предлагает им усыновить своего старшего сына, жена Цао Маньцана смекнула, что тот замахнулся на их имущество. Сначала она не обращала внимания на его уговоры, но как-то раз взяла и открыто сказала:

— Второй дядюшка, ты эту тему больше не поднимай. Сколько бы плюсов ты не сулил, я твоего старшего не приму.

— Почему это не примешь?

— Есть женщины, которые и в пятьдесят рожают.

— А коли не родишь? — тут же нашелся Цао Маньдунь.

— А не рожу, так найду для твоего брата наложницу.

Всего лишь одной фразой она не только заткнула Цао Маньдуня, но и защитила все свои тылы. Долго ли, коротко ли, прошло еще несколько лет, родить она не родила, но и вопроса о наложнице не поднимала. Зато сейчас ей попался торговец живым товаром, у которого она купила девочку. Эту девочку раньше звали Цяолин, но жена Цао Маньцана дала ей имя Гайсинь[85], тем самым надеясь, что та забудет старых и полюбит новых родителей. У Гайсинь вся голова была в лишаях. Жена Цао Маньцана не стала обращаться к врачам, а просто повела ее к речке Сянхэ и промыла лишаи речной водой. А поскольку лишаи уже успели наполниться гноем, жена Цао Маньцана сначала выдавила из них весь гной, а потом уже как следует промыла лишаи. Когда дородная жена Цао Маньцана приложила к Гайсинь свою крепкую руку, девочка схватилась за голову и вопила точно котяра. Когда же все процедуры закончились, жена Цао Маньцана ее спросила:

— Гайсинь, кто лучше, я или твоя родная мама?

— Ты лучше, — ответила Гайсинь.

Жена Цао Маньцана, замахнувшись, дала девочке подзатыльник:

— Всего-то пять лет, а уже научилась врать.

Гайсинь снова протяжно завыла:

— Я правду говорю, моя родная мама сбежала с другим дядей, а ты нет.

Жена Цао Маньцана тяжело опустилась на песок и в голос засмеялась. Потом снова спросила:

— А ты знаешь, где твой дом?

Гайсинь кивнула:

— Знаю, в Яньцзине.

Жена Цао Маньцана продолжила допрос:

— Значит, мама твоя сбежала с дядей, а по папе ты скучаешь?

Девочка помотала головой:

— Мой папа умер.

— По кому же ты скучаешь?

— По отчиму.

— А как звали твоего отчима?

— Его звали У Моси.

Жена Цао Маньцана звучно шлепнула Гайсинь и предупредила:

— Впредь я запрещаю тебе вспоминать про Яньцзинь, а также про своего отчима. Только попробуй вспомнить, снова возьмусь за твои лишаи.

С этими словами она растопырила пальцы над лишаями Гайсинь и вновь стала выдавливать из них гной. Гайсинь как могла защищала свою голову и протяжно кричала:

— Ма, я больше не буду!

С гноем в лишаях боролись целый месяц, наконец жена Цао Маньцана его вывела, и у Гайсинь снова отросли волосы. Цао Маньцан поначалу был против покупки ребенка. Он был против не потому, что мечтал о наложнице. Будучи простым извозчиком, он все равно не смог бы потянуть сразу двух женщин. Впрочем, если бы даже он их и потянул, жена сжила бы свою соперницу со свету. Так что покупка девочки пришлась очень кстати. Правда, он сомневался, что купленная девочка с ними сроднится. Но кто бы мог подумать, что спустя месяц, когда он познакомится с Гайсинь поближе, они прекрасно поладят. Он уже понимал, что с появлением ребенка в их доме стало не только веселее, изменился весь их семейный уклад. Теперь, когда Цао Маньцан уезжал на работу, в душе у него прибавлялось забот. Однако покупка ребенка взбесила его брата Цао Маньдуня. Не то чтобы Цао Маньдунь запрещал им покупать ребенка, и не то чтобы он переживал из-за того, что теперь не сможет предложить им своего сына, а значит, и претендовать на их имущество. Его взбесило то, что такое важное дело, как покупка ребенка, не обсудили с ним. И пусть бы даже не обсудили, но ему показалось, что Цао Маньцан и его жена купили этого ребенка ему назло. А раз так, он решил ответить тем же. Их дома находились по соседству, так что спрятаться друг от друга не удавалось. Раньше при встрече они хотя бы разговаривали, а теперь и разговаривать перестали.

Долго ли, коротко ли, подошел конец года. У Цао Маньдуня подрастала младшая дочь по имени Цзиньчжи, ей было шесть лет. В первый месяц нового года у нее на шее появилась золотушная сыпь. До Нового года она еще была здоровой, а тут раз — и золотуха. Лечить золотуху несложно: сходил в аптекарскую лавку, купил специальный пластырь, наклеил на нужное место, и через несколько дней от болезни и следа не останется. Однако, несмотря на то что золотушное пятно на шее Цзиньчжи становилось все больше, Цао Маньдунь за лекарством не шел. Сначала оно было размером с горошину, но через несколько дней выросло до размера финика. Цзиньчжи, слоняясь по двору, плакала:

— Папа, у меня шейка болит, купи мне лекарство.

Цао Маньдунь в ответ на это только топал ногами:

— Не куплю! Я не знаю, на кой вообще сдались дочки, если рано или поздно их все равно выдавать замуж?

Услышав доносившиеся со двора вопли Цао Маньдуня, в семье Цао Маньцана сразу просекли, что это камень в их огород. Жена Цао Маньцана выскочила из дома, схватила валек, собираясь пойти разобраться, но Цао Маньцан ее остановил:

— Он ведь со своей дочкой разговаривает, Гайсинь он не трогает, ну придешь ты к нему и что скажешь?

Жена Цао Маньцана подумала-подумала и смачно плюнула в сторону. Спустя три дня золотушное пятно на шее Цзиньчжи разрослось до размера чашки. От боли девочка даже несколько раз теряла сознание, а когда приходила в себя, умоляла отца:

— Папа, у меня шейка болит, купи мне лекарство. У меня в шалашике в тайничке лежит конвертик с денежкой.

Но Цао Маньдунь упорно продолжал топать ногами:

— Не куплю! Сдохнешь, мне же лучше!

Ну а к вечеру он и правда свел Цзиньчжи в могилу. Когда девочка находилась на последнем издыхании, ее голова все заваливалась назад, пока беспомощно не повисла на тонкой шейке. Целый вечер из дома Цао Маньдуня не доносилось ни звука. Наконец ранним утром с петушиными криками раздался рев Цао Маньдуня. Вместо того чтобы оплакивать своего ребенка, он орал: «Чтоб ты сдох, проклятый Цао!»

Его ор не прекращался вплоть до следующего утра. И только когда Цао Цинъэ выросла, она узнала, что Второй дядюшка Цао Маньдунь вовсе не желал смерти своей дочери, а всего лишь разыгрывал спектакль. Сначала он думал разыгрывать его с пятого по десятое число, чтобы как следует всех помучить. При этом он уже договорился с лекарем для Цзиньчжи. Но кто же знал, что девятого числа в его спектакле ложь обернется правдой, Цао Маньдунь тоже был застигнут врасплох. Но он плакал не из-за ребенка, а из-за того, что ложь обернулась правдой. С тех пор братья Цао друг с другом больше не разговаривали.

Вот такую историю в течение шестидесяти лет часто рассказывала мать Ню Айго, Цао Цинъэ.

3

В уезде Циньюань была деревня Нюцзячжуан. В деревне Нюцзячжуан жили продавец соли Лао Дин и земледелец Лао Хань. Лао Дин, кроме того, что продавал соль, также продавал соду, а заодно чай, табак и швейные принадлежности. Хотя Лао Дин и торговал солью с содой, никаким солончаком он не владел: и соль и соду он закупал оптом в городских лавках, после чего продавал этот товар по деревням и селам в розницу. Торговцы-коробейники, по сути, должны любить разговаривать, но Лао Дин за день едва ли произносил с десяток фраз. Когда в какой-нибудь деревне его спрашивали, сколько стоит соль, сода, чай, табак или швейные принадлежности, он просто рисовал цену пальцем в воздухе. Народ спрашивал:

— А нельзя ли подешевле, Лао Дин?

Лао Дин мотал головой, но при этом продолжал молчать. Народ недовольно вопрошал:

— Как можно торговать, если не торговаться?

Тогда Лао Дин хмурился и вовсе игнорировал покупателей. Поэтому во всей округе знали, что в деревне Нюцзячжуан живет один очень упертый продавец соли Лао Дин.

Лао Хань был земледельцем. День-деньской он общался со скотом да посевами и, по сути, вообще не должен был любить разговаривать, но он не мог прожить и дня, чтобы не произнести несколько тысяч слов. Поскольку земледелие к общению все-таки не располагало, Лао Хань, выходя на досуге в люди, хотя бы на пару слов приставал к каждому встречному. И пока человек соображал, что к чему, он успевал войти в раж и уже не отпускал собеседника. Деревенские, едва завидев Лао Ханя, пытались от него спрятаться. Лао Хань тотчас сердился:

— Твою мать, как будто я денег за разговор прошу! Чего прятаться?

Лао Дин и Лао Хань были хорошими друзьями. Вообще-то, поскольку один любил разговаривать, а другой нет, они не должны были подружиться, но их объединило общее увлечение. Как только наступала глубокая осень и кончались все возможные работы в поле, они любили ходить в горы охотиться на зайцев. Лао Хань, завидев зайца, снимал с плеча ружье и начинал прицеливаться, а вот Лао Дин долго не раздумывал и убивал зайца сразу. Пока Лао Хань целился в зайца, тот уже успевал заскочить в заросли, зато меткий Лао Дин часто попадал в зайца с первого раза. Возвращаясь с трехдневной охоты, Лао Хань мог вернуться ни с чем, а вот у Лао Дина заплечная корзина всегда была полна заячьих тушек. Кроме зайцев, Лао Дину иногда удавалось подстрелить фазана, речного оленя или лисицу. Поскольку охотничьи манеры у них отличались, они не должны были бы охотиться вместе, но, помимо охоты на зайцев, их объединяло еще одно увлечение — они были поклонниками шанданского театра банцзы[86]. Ради исполнения какой-нибудь пьесы они и ходили на охоту вместе. Лао Дин не любил разговаривать, но если дело касалось исполнения арий, его словно подменяли: слова из него лились легко и свободно, голос звучал мелодично и звучно, весь его настрой заряжал бодростью. Если в обычной жизни Лао Дин с Лао Ханем были только друзьями, то, исполняя пьесы, они играли и друзей, и супругов, и родителей с детьми. Они исполняли такие пьесы, как «Склон Уцзяпо», «Прорыв в Ючжоу», «Башня Баймэньлоу», «Разрушение храма», «Убийство жены». Иногда они исполняли лишь отрывок, а иногда и всю пьесу целиком, в зависимости от обоюдного настроя. Если они начинали разыгрывать пьесу целиком, то и про охоту забывали. Распалившись, Лао Хань крутился с ружьем наперевес и пел:

— О, моя жена, я полгода провел в столице, а вернувшись домой, узнал кое-что неприятное. Оказывается, ты не блюла себя и забросила дом. Отвечай, куда ты ходила?

Лао Дин тут же приподнимал подол воображаемого платья, после чего делал малый поклон в знак уважения и выводил:

— Мой милый друг, ты без ножа меня режешь. Позволь мне все тебе объяснить.

В этом месте Лао Хань сначала изображал губами бой гонгов и барабанов, затем пиликанье трехструнки. Лао Дин, представляя себя в женском костюме, тряс струящимися рукавами и начинал петь соответствующую арию.

В другой раз Лао Дин входил в другую роль и громко восклицал:

— Сын мой, все это ужасно, повернись ко мне!

Лао Хань, не расставаясь с ружьем, тут же поворачивался к нему и выводил:

— Отец, ты кое-чего не знаешь.

И тогда уже Лао Дин изображал губами бой инструментов и пиликанье трехструнки, а Лао Хань затягивал арию.

Поскольку мужчины дружили, и остальные члены их семей близко общались друг с другом. У Лао Дина было три сына и две дочери, а у Лао Ханя — четыре дочери. Младшей дочке Лао Дина было семь лет и звали ее Яньчжи. А младшей дочке Лао Ханя было восемь лет и звали ее Яньхун. Яньхун и Яньчжи часто вместе косили траву. Как-то осенью пятнадцатого числа восьмого лунного месяца девочки снова отправились на берег реки косить траву. Они косили ее всю вторую половину дня, и когда стало смеркаться, взвалили на себя корзины с травой и отправились домой. Они уже перешли через поле и вдруг перед самой дорогой увидели что-то похожее на куртку или походную сумку. Желая подобрать вещицу, девочки ринулись наперегонки. Яньхун была на год старше Яньчжи, а потому бегала быстрее. Она оказалась на месте на секунду раньше, а потому первая схватила то, что валялось на дороге. Это был мешок. Яньхун взвесила его в руке; ей показалось, что мешок не пустой, поэтому она положила его в свою корзину и понесла домой. Но едва она рассказала про мешок своей матери, то есть жене Лао Ханя, как та залепила ей пощечину и отругала: «Нечего подбирать что ни попадя! Зачем подобрала мешок? Подобрать мешок — к беде».

Яньхун расплакалась. Между тем жена Лао Ханя открыла мешок и застыла на месте: в нем лежала целая куча серебряных монет. Она их вытряхнула, пересчитала, у нее оказалось ровно шестьдесят семь юаней. Когда к ужину с поля вернулся Лао Хань, жена позвала его в комнату и показала мешок с серебром. Лао Хань обалдело смотрел на сверкающие монеты. Он лишь открыл рот, но не мог вымолвить и слова, потом снова хотел что-то сказать, но так и не смог. Лао Хань, который очень любил поговорить, перед лицом неожиданного богатства вдруг онемел. Всю ночь супруги провели без сна, думая, как им потратить деньги. Приобрести еще два му[87] земли или построить дом на три комнаты, или еще подкупить скотины? Денег оказалось больше, чем можно было потратить за один раз. За этими разговорами к потрясенному Лао Ханю наконец вернулся дар речи, и он как завел свою пластинку, так уже и не останавливался всю ночь: все рассказывал, как они заживут после того, как купят землю, отстроят дом, купят скотину. На следующее утро жена Лао Ханя подозвала к себе Яньхун и сказала:

— Забудь о том, что ты вчера подобрала мешок. А если пикнешь, возьму бечевку и выпорю до смерти.

Яньхун, испугавшись, снова расплакалась. А во время завтрака к ним пожаловал Лао Дин. Лао Хань подумал, что Лао Дин хотел обсудить с ним охоту на зайцев после осенней жатвы, но Лао Дин перешел прямо к делу:

— Слышал, что Яньхун вчера подобрала какой-то мешок?

Лао Хань знал, что вчера Яньхун была вместе с Яньчжи, и ответил:

— Да, мать ее уже выпорола, принесла полмешка сухих коровьих лепешек. — Он вздохнул и добавил: — Верно говорят: подобрать мешок — к беде, да только не знамо к какой.

Лао Дин, который был на два года младше Лао Ханя, усмехнулся:

— Брат, моя Яньчжи успела пощупать мешок, ей показалось, что там были монеты.

Лао Хань, смекнув, что таиться бесполезно, сказал:

— Я просто еще не выяснил, кто мог его обронить. Поэтому и шагов никаких не предпринимал, ждал, что человек сам придет за пропажей.

— А если не придет? — спросил Лао Дин.

— А если не придет, то потом и поговорим, — недовольно буркнул Лао Хань.

— Если никто не придет, мы должны кое о чем условиться.

— О чем же?

— Этот мешок Яньчжи и Яньхун подобрали вместе.

Лао Хань возмутился:

— Мешок у меня дома, как же его могла подобрать твоя дочь?

— По словам Яньчжи, они подбежали к мешку вместе. Но Яньхун, которая на год старше Яньчжи, ее оттолкнула.

Лао Хунь хлопнул себя по ляжке:

— Лао Дин, что ты предлагаешь?

— Разделить все поровну. Мешок девочки подобрали вместе, но даже если его и подобрала Яньхун, раз уж Яньчжи стояла рядом и все видела, то, как говорится, коли поймали с поличным — отдать половину прилично.

— Лао Дин, ты не шутишь?

— Деньги меня не интересуют, мне дороже истина.

— Ну раз так, то мы с тобой не договоримся.

— Что ж, не договоримся сами, тогда нам помогут.

— Это еще кто?

— Суд решит.

Вмешайся в это дело суд, мешок бы точно конфисковали. Лао Хань понял позицию Лао Дина: и сам не ам, и другому не дам. Они уже двадцать с лишним лет вместе охотились и распевали арии, Лао Хань и подумать не мог, что Лао Дин может показать себя с такой стороны. Обычно он и говорить-то не любил, а тут как приспичило, так и слова нашлись, и резвость проснулась еще похлеще, чем когда пел. Судя по всему, эту свою речь он продумал заранее. Похоже, их хорошие отношения проявлялись лишь в мелочах, но едва произошло что-то серьезное, Лао Дин тотчас показал свою истинную личину. Лао Хань не то чтобы страстно хотел обогатиться и жалел поделиться деньгами, просто здесь нашла коса на камень. И поскольку отношения между ними уже были испорчены, дележ ничего бы не исправил. Тут и Лао Хань стал упираться:

— Этот мешок подобрали, а не украли. Так что можешь идти и докладывать куда хотел.

Лао Дин тоже не сдавал позиций. Он развернулся и направился на выход, а напоследок бросил:

— Прекрасно, я как раз сегодня собирался в город за солью.

Однако до суда это дело так и не дошло: не успел Лао Дин вернуться из города, как во второй половине дня объявился хозяин мешка. Хозяином мешка оказался Лао Цао из деревни Вэньцзячжуан уезда Сянъюань, который работал извозчиком у богача Лао Вэня. Незадолго до пятнадцатого числа восьмого лунного месяца Лао Цао повез на продажу в Хочжоу сою. В Хочжоу один цзинь сои стоил на два процента дороже, чем в Сянъюане. От Сянъюаня до Хочжоу было больше трехсот ли, дорога туда и обратно занимала пять дней: с поклажей три дня туда и порожняком два дня обратно. Продав в Хочжоу сою, Лао Цао не только покрыл все расходы, но еще и погасил долг за хранение пшеницы Лао Вэня летом на складе в Хочжоу. Итого он выручил шестьдесят семь серебряных юаней. Возвращаясь назад, он так уморился, что задремал, передав управление телегой мулам. Проезжая через деревню Нюцзячжуан в уезде Циньюань, он выехал к речке. Там на ухабистой дороге телега накренилась, и мешок с деньгами соскользнул на землю. Свою пропажу бедолага Лао Цао заметил, только когда подъехал к своему уезду Сянъюань. По той же дороге он тут же отправился в обратный путь, но мешка уже и след простыл. Тогда Лао Цао пришлось объезжать деревню за деревней и опрашивать местных жителей, не подбирал ли кто его мешок. За сутки он обошел больше сотни поселений, забыв про еду и воду, но про свой мешок так ничего и не узнал. Потеряв надежду, он приехал в деревню Нюцзячжуан, где стал задавать тот же вопрос уже больше для успокоения совести. И тут оказалось, что все в этой деревне знали про то, что мешок подобрал Лао Хань. То есть сначала никто ничего не знал, но когда продавец соли Лао Дин поднял шумиху, про это узнали все. Тогда Лао Цао пошел домой к Лао Ханю. Понимая, что отпираться бесполезно, Лао Хань, полный ненависти к Лао Дину, вынес мешок хозяину. Лао Цао, увидав свой мешок, осел на пол. Потом он высыпал все монеты и пересчитал — ни одна не пропала. Тогда Лао Цао поднялся и, отвесив Лао Ханю малый поклон, сказал:

— Брат, а я ведь уже и не ожидал, что найду мешок. — Помолчав, он добавил: — Доведись мне подобрать мешок, я бы тоже ничего не взял… А я по дороге нашел веревку: не нашел бы мешка, точно бы повесился. Где бы я достал шестьдесят с лишним серебряных, чтобы отдать хозяину? Достал бы я деньги или нет — это один разговор, а вот что бы я дома жене сказал? Не повесься я сам, меня бы повесила жена. — Он внимательно посмотрел на Лао Ханя и сказал: — Брат, ты вроде бы обычный земледелец, а за наживой не гонишься. И ладно бы речь шла о грошах, но тут больше шестидесяти серебряных, а ты на них не позарился. Ты, брат, исключительный человек.

От таких пафосных речей Лао Хань и вовсе весь скукожился. Его обычное красноречие как ветром сдуло. А Лао Цао продолжал:

— Сегодня особенный день. И если ты не гнушаешься, я хотел бы с тобой побрататься.

От такого предложения Лао Хань и вовсе растерялся. Он впервые в жизни видел этого человека, и тут нате вам. Между тем Лао Цао заметил девочку, которая стояла во дворе и сосала палец. Он спросил:

— Твоя девчушка? На год-два старше моей дочки будет.

Лао Хань, показав в ее сторону, сказал:

— Кстати, мешок она подобрала.

Тут Лао Цао схватил Лао Ханя и потянул за собой:

— Идем.

— Куда?

— На рынок. Купим курицу, зарежем ее в честь нашей клятвы о союзе, а потом справим твоей девочке обновку.

Вот так благодаря мешку Лао Цао из деревни Вэньцзячжуан уезда Сянъюань и Лао Хань из деревни Нюцзячжуан уезда Циньюань навсегда стали хорошими друзьями. Уже потом Лао Хань говорил: «Точно ведь говорят: чужая душа — потемки. Я из-за мешка одного друга потерял, зато другого обрел».

Он имел в виду Лао Дина и Лао Цао. От уезда Сянъюань до уезда Циньюань было больше ста ли. И с тех самых пор во время праздников Лао Цао преодолевал непростой путь, чтобы навестить семейство Лао Ханя. Он приходил трижды в год: на Праздник начала лета, на праздник Середины осени и на Новый год. Лао Хань думал, что Лао Цао походит годик-два и перестанет, но Лао Цао порядка не нарушал. Отметив такое постоянство, Лао Хань тоже стал ходить в уезд Сянъюань, чтобы навестить Лао Цао. И такое общение продолжалось между ними уже десять с лишним лет. Если Лао Цао на время знакомства с Лао Ханем было сорок с лишним лет, то теперь, спустя десять с лишним лет, ему вот-вот должно было исполниться шестьдесят.

Как-то раз летом в деревне Нюцзячжуан открывали новый храм, возведенный в честь бога войны Гуань-ди. В день его освящения деревня Нюцзячжуан пригласила выступить театральную труппу. Это была труппа Танцзябань из уезда Усян, которая исполняла шанданский банцзы. Актеры должны были показывать спектакли три дня подряд с седьмого по девятое число шестого лунного месяца. В деревне Нюцзячжуан был свой массовик-затейник по имени Ню Лаодао. Ему уже перевалило за семьдесят, всю свою жизнь он отвечал за разные мероприятия, поэтому любые события мелкого и крупного масштаба не обходились без его прямого участия. Строительство храма Гуань-ди также было его идеей. По сравнению с другими селами в округе Нюцзячжуан была деревней новой, ей еще не исполнилось и ста лет, ее основало поколение деда Ню Лаодао, которое поселилось здесь, на берегу речки, спасаясь от голода. Постепенно к беженцам подселились и другие. Остальные деревни в округе были старыми, и, если прикинуть, им уже насчитывалось несколько сотен лет. Так что в этом плане деревня Нюцзячжуан им значительно уступала. Во всех других деревнях имелись храмы, а в деревне Нюцзячжуан — нет. Ню Лаодао, которому уже перевалило за семьдесят, захотелось перед смертью сделать что-то грандиозное, поэтому ему пришла идея построить храм Гуань-ди. Для этого дела он привлек Цзинь Фажуна, которому тоже уже перевалило за семьдесят. Всю свою жизнь он также что-то организовывал и помогал Ню Лаодао. И вот двое стариков на пару стали ходить по дворам и собирать деньги на строительство храма. И надо сказать, храм они отгрохали что надо, а не какой-нибудь курятник. Возьмись за это дело кто другой, ничего бы не вышло, но Ню Лаодао весь свой век провел в роли организатора, его услугами в деревне пользовались все подряд, поэтому если он начинал что-либо затевать, откликались все: просил деньги — давали деньги, просил рабочие руки — давали рабочие руки. После того как храм отстроили, все стали ждать его торжественного открытия. Храм вышел на славу, душа Ню Лаодао пела от радости, и тогда его обуяла новая идея: «Эх, была не была, пригласим-ка мы в честь освящения храма театральную труппу на три дня. Не ради Гуань-ди, а во славу нашей деревни». Он снова объединил усилия с Цзинь Фажуном, они вооружились двумя плетеными корзинками и отправились по домам собирать деньги теперь уже на труппу. Но поскольку народ недавно собирал пожертвования на храм, сбор денег на труппу шел не с такой охотой. Тогда Ню Лаодао проявил гибкость, предложив помочь кто чем может: кто деньгами, кто досками с мебелью, а кто и зерном. Доски с мебелью пошли бы на возведение сцены, а зерно — на муку для пропитания труппы. Когда сбор податей был завершен и старики пересчитали собранные мелочью деньги, у них вышло двести шестьдесят пять юаней. Тогда Ню Лаодао и Цзинь Фажун перекинули через плечо кошели и отправились в уезд Усян, чтобы пригласить оттуда театральную труппу. Хозяина тамошней театральной труппы звали Лао Тан. Лао Тан происходил из уезда Юйсян и шанданцем не был. Однако, покинув родной уезд Юйсян, он всем представлялся как шанданец. Свою труппу он организовал в уезде Усян, но при этом выдавал себя за продолжателя основной школы шанданского театра банцзы. Когда же его спрашивали, откуда он родом, Лао Тан отвечал, что из Шандана. Ню Лаодао частенько приходилось вести всякие переговоры, иногда они касались дел внутри своей деревни, а иногда — дел на стороне, так что хозяина труппы он уже знал. Встретившись с Лао Таном, Ню Лаодао обстоятельно и детально изложил ему суть дела о строительстве храма Гуань-ди в деревне Нюцзячжуан уезда Циньюань и попросил приехать к ним на гастроли с седьмого по девятое число шестого лунного месяца. Тут же он протянул Лао Тану деньги — двести шестьдесят пять юаней. Труппа Лао Тана выступала за сто юаней в день, таким образом, за три дня полагалось заплатить триста юаней. Но Ню Лаодао честно признался:

— Лао Тан, мы виноваты, но здесь не хватает тридцати пяти юаней.

Лао Тан, посмотрев на деньги, недовольно ответил:

— Одно дело, если бы не хватало юаня-двух, а тут речь о тридцати-сорока. Боюсь, наша сделка не состоится.

Тогда Ню Лаодао сказал:

— Деревня у нас маленькая, стоит на отшибе, одна голытьба. Может, все-таки уважишь нас, стариков, нам уже за семьдесят, а мы такой долгий путь проделали.

Заметив, что Лао Тан по-прежнему хмурится, Ню Лаодао поднялся со своего места и предложил:

— А хочешь, я тебе свою куртку отдам?

Лао Тан помотал головой:

— Уважаемые, это уже не дело.

Деньги он все-таки взял, и Ню Лаодао, понимая, что он согласился, под конец добавил:

— Лао Тан, тогда я уж скажу до конца все, что думаю: не вздумайте из-за недоплаты играть как попало. Все должно быть как надо.

— Что до выступлений, за это не беспокойтесь. И ваша деревня тут ни при чем, мы прежде всего стараемся для себя и сами себе репутацию портить не будем. — Сделав паузу, он добавил: — А вы, коли недоплатили, так хоть в еде артистов не ущемляйте, накормить их всех тоже дело нешуточное.

— Будь спокоен, мясо будет три раза в день.

Когда наступило третье число шестого лунного месяца, деревня Нюцзячжуан оживилась. Перед храмом Гуань-ди поставили сцену, соорудили над ней разукрашенный навес, повесили фонарики. За три дня до начала представлений в деревне Нюцзячжуан расставили свои лавки лоточники, предлагавшие фрукты, закуски и всякий мелочной товар. Лао Хань, видя, что в их деревню собирается приезжать театр, послал эту весть своему другу Лао Цао из деревни Вэньцзячжуан уезда Сянъюань, чтобы тот пятого числа шестого лунного месяца отправился в путь, а шестого числа шестого лунного месяца непременно прибыл в деревню Нюцзячжуан уезда Циньюань, и тогда они вместе будут наслаждаться шанданским театром банцзы. Лао Цао, получив эту весть, оказался на распутье. Лао Цао любил тишину и избегал шумных сборищ, к тому же ему не нравилось ходить в театр, да и возраст у него уже был не тот, чтобы куда-то срываться. Если даже и соглашаться, то для компании в дороге следовало взять с собой жену и дочку. Но те, сославшись на долгий путь, отказались. Дочка Гайсинь еще и добавила, что после прошлого раза, когда она ходила с отцом в уезд Циньюань, чтобы отметить Лао Ханю пятьдесят лет, она потом три дня не чуяла ног. Но Лао Цао, зная, как сильно его друг Лао Хань из деревни Нюцзячжуан уезда Циньюань любит слушать и петь оперу, все-таки не смог предать их дружбу и рано утром пятого числа шестого лунного месяца отправился в уезд Циньюань один. Выйдя за ворота, он столкнулся с управляющим уксусной лавкой Сяо Вэнем. Сяо Вэню было тридцать с лишним лет, он приходился сыном уже почившему богачу Лао Вэню. Лао Вэнь умер восемь лет назад. При жизни все звали его хозяином. Однако Сяо Вэню, который пришел ему на смену, такое обращение не нравилось, поэтому его как хозяина «Уксусной лавки Вэня» стали называть управляющим. Как управляющий Сяо Вэнь в своих словах и поступках отличался от хозяина Лао Вэня. Если хозяин Лао Вэнь вел дела по старинке, то Сяо Вэнь пытался внедрять новые веяния. В уезде Циньюань первая повозка на резиновых колесах появилась именно у Сяо Вэня. Эта повозка мчалась по дороге словно вихрь, так что все останавливались поглазеть на это чудо. Плюс ко всему колеса у этой повозки были с воздушной камерой, поэтому если нужно было остановиться, она, громко шоркнув, мгновенно замирала на месте. Когда Лао Цао только-только стал управлять этой повозкой, он сперва даже трусил. Поскольку Лао Цао был уже в почтенном возрасте, то Сяо Вэнь называл его дядюшкой. Сидя в повозке, Сяо Вэнь обычно его подгонял: «Дядюшка, давай быстрее!» Только спустя год Лао Цао привык к новым скоростям. Сяо Вэнь в свою очередь подбил купить такую же повозку на резиновых колесах управляющего винной лавкой «Деревня Персиковый цвет» Сяо Чжоу из деревни Чжоуцзячжуан. Отцом Сяо Чжоу был почивший шесть лет назад богач Лао Чжоу из деревни Чжоуцзячжуан.

Итак, увидав, как приодетый Лао Цао с походной сумкой через плечо выходит за порог, Сяо Вэнь поинтересовался:

— Дядюшка, вы куда?

— Я, управляющий, в уезд Циньюань слушать оперу.

Следом он обстоятельно и детально изложил Сяо Вэню, куда и зачем он направляется. А напоследок добавил:

— Не ради театра иду, а с другом пообщаться. Непростое это дело — за сто с лишним ли передавать весточки.

— Что за театр?

— Шанданский банцзы.

Тут Сяо Вэнь оживился.

— Дядюшка, подожди меня, я с тобой. А то меня эти дни тоска уже совсем заела… Не ради театра, а чтобы развеяться в дороге.

Желание Сяо Вэня присоединиться к Лао Цао полностью меняло дело. Ведь одному Лао Цао пришлось бы добираться до уезда Циньюань пешим ходом, а теперь в компании с Сяо Вэнем Лао Цао управлял повозкой на резиновых колесах, запряженной тремя мулами. Пешком до уезда Циньюань с утра и до самого вечера потребовалось бы полтора дня пути, а на летящей повозке с резиновыми колесами, да еще и под веселый звон бубенцов на шеях у мулов, они уже к вечеру подъехали к уезду Циньюань. Проезжая рынок, Сяо Вэнь распорядился остановить повозку и купить половину бараньей туши, корзину персиков и два кувшина вина. Он не стал покупать вино в лавке «Деревня Персиковый цвет», а вместо этого купил его в лавке «Деревня Абрикосовый цвет». Вино из лавки «Деревня Абрикосовый цвет» по сравнению с вином из лавки «Деревня Персиковый цвет», которое гнали в деревне Чжоуцзячжуан, было лучше. Солнце еще не село, а они уже прибыли в деревню Нюцзячжуан. То, что вместе с Лао Цао на театральное представление приехал управляющий «Уксусной лавкой Вэня», прибавляло веса не только Лао Цао, но и Лао Ханю из деревни Нюцзячжуан уезда Циньюань. Когда перед домом Лао Ханя эффектно затормозила повозка с резиновыми колесами, запряженная тремя черными красавцами-мулами, и из нее стали выгружать вино, мясо и фрукты, счастью Лао Ханя не было предела. Поскольку Лао Цао с Сяо Вэнем прибыли на день раньше, Лао Хань этим приездом был застигнут врасплох. Но он быстро подмел двор, освободил одну комнату, где застелил новую постель, и предоставил ее Сяо Вэню. Тем же вечером, узнав, что в деревню пожаловал управляющий «Уксусной лавки Вэня» из уезда Сянъюань, к ним с визитом наведался организатор деревенских празднеств Ню Лаодао. Поскольку все в этой деревне покупали уксус в «Уксусной лавке Вэня», после приветствий и поклонов Ню Лаодао прежде всего принялся нахваливать продукцию Сяо Вэня. Сяо Вэнь тут же встал со своего места и стал отнекиваться:

— Не думал вас тревожить своим приездом, да разве обычный продавец уксуса достоин таких похвал?

Ню Лаодао на это заметил:

— Управляющий скромничает, даже в уксусном деле есть свои корифеи.

Вслед за этим Ню Лаодао стал рассказывать, какая программа их ожидает в ближайшие три дня. Закончив, он поднялся со своего места и напоследок сказал:

— У нас тут глухомань, никаких крупных событий не происходит, если управляющему покажется что не так, то уж не смейтесь над нами.

Сяо Вэнь в ответ тоже поспешно встал и, сделав малый поклон, ответил:

— Уважаемые, будет время, приезжайте в наш уезд Сянъюань, у нас там тоже есть что послушать.

Итак, Лао Цао и Сяо Вэнь поселились в доме Лао Ханя и, довольные, стали дожидаться представления. В честь приезда Сяо Вэня и Лао Цао Лао Хань забил несколько кур и одну собаку. Говорливый по своей природе Лао Хань в присутствии Сяо Вэня сохранял серьезность и попусту не болтал, теперь он ходил с каменным лицом, при этом ужасно зажимаясь. Разговаривал только с оглядкой на настроение Сяо Вэня: когда надо — говорил, когда не надо — молчал. Но по сравнению с обычными людьми он все же говорил много. Сяо Вэнь только усмехался, но всерьез с ним не препирался. Седьмого числа шестого лунного месяца в деревне Нюцзячжуан в назначенное время состоялось представление. На него собрались жители из восьми деревень в десяти ли окрест, так что перед храмом Гуань-ди яблоку было негде упасть. Сколько деревня себя помнила, такого оживления в ней никогда еще не было. Массовик-затейник Ню Лаодао от переутомления даже слег с температурой и кашлем. Тем не менее, перевязав голову синей тряпицей и опираясь на Цзинь Фажуна, он все-таки прителепался. Театральная труппа Лао Тана в день показывала по два спектакля — утром и вечером, а после обеда была передышка. В первый день актеры сыграли «Пир на Третьей заставе» и «Цинь Сянлянь»[88], на второй день планировалось показать «Храм Фамэньсы» и «Пи Сюин убивает тигра», а на третий — «Башню Тяньбо» и «Ненависть мандаринок». Лао Цао изначально не был театралом, но поскольку на представления ходили Лао Хань и Сяо Вэнь, он усаживался позади них и слушал, как Лао Хань комментирует представления Сяо Вэню. В самых душещипательных местах Лао Хань эмоций не проявлял, а вот Сяо Вэнь доставал платок, чтобы промокнуть глаза. Сходив на два спектакля, Лао Цао вдруг тоже проникся действом и даже вошел во вкус. Его удивляло, что в спектакле обычные мирские дела выглядели на порядок интереснее, чем в жизни. Утром и вечером они ходили в театр, после обеда, когда делать было нечего, Сяо Вэнь дремал дома. Потом он просыпался, умывался и выходил прогуляться по округе. Прямо за домом Лао Ханя протекала река Сянхэ. Стояло лето, вода в реке поднялась, и Сянхэ несла свои воды на восток внушительно и мощно. На берегу реки росло двести-триста высоких ив толщиной с человека. Во время прогулок Сяо Вэня к нему присоединялись Лао Цао и Лао Хань. Лао Хань тихонько говорил Лао Цао:

— У вашего Сяо Вэня на удивление нет никаких барских замашек.

— Он обычно все носит в себе, говорить не любит.

— Дело не в том, что он просто носит мысли в себе, он явно что-то скрывает. Зато у нас в этом плане — что в уме, то и на языке.

Лао Цао, соглашаясь, кивал.

На третий день на обед подали тушеную собачатину. Мясо подали с пылу с жару, да еще и под водочку, так что всем стало жарко. Вспотевший Сяо Вэнь обмахивался веером. Вдруг, словно опомнившись, он спросил:

— Дядюшка, а может, нам перебраться обедать к реке?

Лао Хань на это ответил:

— Боюсь, что как-то неприлично принимать гостей на улице.

— Мы же свои люди, к чему эти церемонии, — отозвался Сяо Вэнь.

Тогда они взяли и перенесли свое застолье в прохладное место, расположившись у самой реки под ивами. Прямо у их ног плескалась водица, а ветерок, гуляющий под сенью ив, овевал тела приятной прохладой. У них снова появилось настроение выпить. Они пировали и разговаривали: сначала поговорили про театр, потом про дела в деревне Вэньцзячжуан уезда Сянъюань, потом про дела в деревне Нюцзячжуан уезда Циньюань. За этими разговорами они просидели вплоть до самого заката, пока багряное солнце не заиграло бликами на воде. Сяо Вэнь, разомлев от выпитого, окинул взором деревенскую ширь и восхитился:

— Какое чудесное место!

— Вот вы, управляющий, сказали «чудесное место», и мне тут же пришла в голову одна мысль, — откликнулся Лао Хань.

— Какая? — спросил Лао Цао.

— Надо бы найти для Гайсинь свата, чтобы выдать замуж.

— А за кого? — снова поинтересовался Лао Цао.

— Лично у меня четыре дочки. Был бы сын, так мы наверняка бы с тобой договорились. А так придется сватать за другого. — Сделав паузу, он снова обратился к Лао Цао: — Тут даже не в сватовстве дело, просто если Гайсинь выдать за кого-нибудь из наших, ты будешь здесь частым гостем.

Лао Цао улыбнулся:

— Хорошо-то хорошо, да только далековато.

Тут ему неожиданно возразил Сяо Вэнь:

— Если человек хороший, расстояние не помеха. Люди живут повсюду, но свою половинку и за тысячу верст не отыщешь.

Лао Хань поспешил наполнить Сяо Вэню стопочку и предложил:

— Управляющий, раз у нас пошел такой разговор, может, вы станете сватом?

Сяо Вэнь улыбнулся:

— Ты для начала расскажи, что за человек.

— Есть у меня в деревне один друг, который меня больше всех здесь уважает, зовут его Лао Ню. Его семья делает кунжутное масло. Выдать бы Гайсинь за его сына, так она и горюшка знать не будет. — Сделав паузу, он добавил: — Материальная сторона здесь ни при чем, просто парень у Лао Ню удивительно толковый. Вы чуть-чуть подождите, я позову к себе этого Лао Ню с его сыном, чтобы управляющий сам его оценил.

Сяо Вэнь усмехнулся:

— Да зачем так спешить?

Лао Цао и Сяо Вэнь не приняли этого разговора всерьез, они и не думали, что Лао Хань возьмет и сдержит свое слово. Когда закончился вечерний спектакль, Лао Хань снова организовал застолье и позвал на него продавца кунжутного масла Лао Ню и его сына Ню Шудао, чтобы устроить смотрины для Лао Цао и Сяо Вэня. Ню Шудао было лет семнадцать-восемнадцать, невысокий, большеглазый, чуть робкий, он четко отвечал на все вопросы, что задавал ему Сяо Вэнь. А тот поинтересовался, сколько лет он учился и в каких местах бывал. После расспросов Ню Шудао вежливо пожелал всем приятного аппетита и откланялся. Он ушел, а Лао Ню остался; мужчины снова стали выпивать. Лао Ню хоть и занимался кунжутным маслом, но пить умел. Сяо Вэнь в этом плане тоже был крепышом, но поскольку он уже выпивал за обедом, который длился до самого захода солнца, то, вернувшись с вечернего представления, он практически сразу захмелел. Сяо Вэнь обычно сохранял серьезность и попусту не болтал, но стоило ему выпить, как в нем просыпалась сентиментальность, глаза увлажнялись, и он то и дело повторял: «Тяжко, ох и тяжко». Лао Цао, зная о такой слабости Сяо Вэня, всерьез его сантименты не принимал; а вот Лао Хань и Лао Ню, не зная о такой особенности, очень удивились, увидав, что Сяо Вэнь прослезился и как заведенный повторяет: «Тяжко, ох и тяжко», и толком не понимали, к чему он это говорит.

Когда трехдневное выступление труппы закончилось, Лао Цао сел в повозку на резиновых колесах и вместе с Сяо Вэнем отправился в обратный путь в уезд Сянъюань. По дороге Лао Цао спросил Сяо Вэня:

— Управляющий, как насчет того дела?

— Какого дела? — удивился Сяо Вэнь.

— Насчет того, чтобы просватать Гайсинь. Друг подошел к этому со всей серьезностью, поэтому мне неудобно отделаться обычной шуткой, выйдет что-то из этого или нет, но надо хоть попытаться.

Сяо Вэнь наконец вспомнил смотрины и, проведя по волосам, усмехнулся:

— Да уж, позавчера я был в ударе… Я вообще плохо помню, что за пьесы мы смотрели.

Лао Цао удивился:

— Почему? Вам не понравилось, как нас принимал Лао Хань? А может, Лао Хань замучил вас своей болтовней?

Сяо Вэнь помотал головой:

— Люди раздражают не тем, что много или мало говорят.

— А может, вам не понравилась игра актеров?

— Да нет, все актеры в труппе Лао Тана старательны, как на подбор.

— Но тогда почему?

— Перед поездкой я разорвал дружбу с продавцом вина Сяо Чжоу из деревни Чжоуцзячжуан.

У Лао Цао словно пелена с глаз упала. Ведь он и правда заметил, что все эти дни Сяо Вэнь о чем-то грустил. Когда пять дней тому назад Лао Цао собрался в деревню Нюцзячжуан уезда Сянъюань, Сяо Вэнь попросился поехать вместе, сославшись на желание разогнать тоску. Лао Цао воспринял его слова как фигуру речи, а оказалось, что у того и правда были причины для грусти. То, что по дороге Сяо Вэнь вместо вина Сяо Чжоу из лавки «Деревня Персиковый цвет» купил вино в лавке «Деревня Абрикосовый цвет», Лао Цао воспринял как желание Сяо Вэня сделать ему приятное. Но оказалось, что за этим стояла ссора Сяо Вэня с Сяо Чжоу. Лао Цао сказал:

— Семейства Вэней и Чжоу дружили несколько десятков лет, разве можно так просто взять и разорвать отношения? Вы поссорились из-за денег?

Сяо Вэнь тяжело вздохнул:

— Лучше бы уж из-за денег. А то просто из-за какой-то фразы.

— Какой фразы?

Сяо Вэнь не стал вдаваться в подробности и лишь сказал:

— Я-то думал, он нормальный, а он оказался идиотом. В мелочах разборчивый, а в делах поважнее дурак дураком.

— Если управляющему досадно, мы можем найти кого-нибудь, кто вас помирит.

— Тут проблема даже не в словах и не в ссоре, а в его человеческих качествах. Не ожидал я от него такого коварства. Мы с ним совершенно разные, поэтому друзьями оставаться не можем. Вот вы с Лао Ханем действительно друзья.

Он снова вздохнул:

— Мне уже больше тридцати лет, а прожил зря.

Лао Цао понял, что Сяо Вэнь не на шутку расстроен, поэтому не стал дальше пытать его расспросами, а только успокоил:

— Ну поссорились и поссорились, в мире сколько угодно других продавцов вина.

В ответ на это Сяо Вэнь хлопнул себя по ляжке и перевел разговор на другую тему:

— Дядюшка, а мне ведь понравилась семья Лао Ню, что продает кунжутное масло в деревне Нюцзячжуан. Сложнее всего в этом мире быть радушным, если при первой встрече вместе напились, считай, что подружились.

Спустя месяц семейство Лао Цао из деревни Вэньцзячжуан уезда Сянъюань оформило помолвку с семейством Лао Ню из деревни Нюцзячжуан уезда Циньюань. А спустя год Гайсинь, она же Цао Цинъэ, вышла замуж за продавца кунжутного масла Ню Шудао из деревни Нюцзячжуан.

Такова была еще одна история, которую на протяжении шестидесяти лет Ню Айго часто рассказывала его мать Цао Цинъэ.

Через шестьдесят лет Ню Шудао, опередив Цао Цинъэ, ушел из жизни. Когда хоронили Ню Шудао, на улице стояла тишь и благодать. Когда на семейном кладбище гроб с Ню Шудао опустили в яму и стали присыпать землей, никто не плакал, кроме Цао Цинъэ, которая заливалась слезами, сидя прямо на земле. К ней подошли и стали уговаривать:

— Одумайся, человек уже умер, слезами его не вернешь.

А Цао Цинъэ на это неожиданно ответила:

— Я не его, выродка, оплакиваю, мне себя жалко. Я, можно сказать, всю свою жизнь на него извела.

4

На следующий год после того как Цао Цинъэ вышла замуж за Ню Шудао, она съездила в провинцию Хэнань и побывала в Яньцзине. На тот момент она носила во чреве старшего брата Ню Айго, Ню Айцзяна. В детстве Цао Цинъэ пять лет провела в Яньцзине в провинции Хэнань. Потом она тринадцать лет прожила в деревне Вэньцзячжуан уезда Сянъюань провинции Шаньси, а когда ей исполнилось восемнадцать, вышла замуж и переехала в деревню Нюцзячжуан уезда Циньюань. Будь то уезд Сянъюань или Циньюань, среди знакомых Цао Цинъэ не было ни одного человека, которому бы доводилось побывать в Яньцзине. Пока Цао Цинъэ, она же Гайсинь, жила в деревне Вэньцзячжуан уезда Сянъюань, она часто ссорилась из-за Яньцзиня со своей матерью. До тринадцати лет Гайсинь спорить с матерью не решалась, поскольку та ее сразу била. Мать Гайсинь, жена Лао Цао, была женщиной высокой и крепкой, поэтому если она ругала Гайсинь, та с ней не спорила. Гайсинь помалкивала не только, когда мать поносила Яньцзинь, но и когда та ругала дочь за плохо приготовленную кашу или испорченную выкройку для обуви. Едва девочка пыталась что-то возразить, ей тут же доставалось. Но когда Гайсинь исполнилось тринадцать, она почти сравнялась с матерью. Гайсинь тоже росла высокой. И теперь, когда мать начинала ее ругать, она стала огрызаться. Ее мать не то чтобы боялась ударить дочь или не могла этого сделать, просто едва она поднимала на нее руку, та бежала к колодцу, чтобы утопиться. Такое поведение, естественно, пугало мать, поэтому рук она больше не распускала, но скандалы в их доме не прекращались. Сначала Гайсинь в этих скандалах проигрывала, но поскольку она, в отличие от неграмотной матери, ходила в школу, то со временем стала одерживать верх в спорах. Пока мать и дочь ругались, отец Лао Цао сидел на корточках и молча курил трубку. Иной раз, когда мать не могла переспорить Гайсинь, она начинала срывать злость на Лао Цао:

— Ах ты дубина стоеросовая, эта неблагодарная тварь прямо при тебе кусает людей, а тебе и дела нет!

Но Лао Цао курил и не отвечал. А мать Гайсинь продолжала пилить его дальше:

— Ведь еще когда мы ее покупали, я сразу сказала, что коли ей уже пять лет, она все будет помнить, такую приручать бесполезно, а ты настоял, теперь вот пожинай плоды.

Такие несправедливые укоры обижали Лао Цао. Ведь когда они ее покупали, он был против, идея купить девочку принадлежала его жене. Впрочем, ей принадлежала не только эта идея. Жена Лао Цао заведовала в доме всеми крупными и мелкими делами, начиная от покупки керосинок и кончая всем остальным. Лао Цао по-прежнему курил, но спорить не спорил. Тогда мать Гайсинь переходила к угрозам:

— Да чем же я вам задолжала в прошлой жизни, что вы оба надо мной измываетесь? Мне в пору уже самой вместо тебя утопиться в колодце.

В доме из-за ссор дым стоял коромыслом. Лао Цао за спиной у жены говорил Гайсинь:

— Чего вы спорите целыми днями? Хороша или плоха — она твоя мать, неужели ты не можешь ей уступить? — И тут же добавлял: — Вроде все понимаешь, а зачем-то споришь. Тут спорь не спорь — все без толку, разве что только язык размять?

Гайсинь ругалась только с матерью, а с отцом — нет. Когда Гайсинь была маленькой, отец хоть не обнимал и на спине не носил, но зато усаживал на шею и шел с ней в хозяйское стойло кормить скотину. Когда Гайсинь засыпала, она могла описаться, прямо сидя на нем. Поскольку ее отец работал у хозяина извозчиком, он часто брал ее на работу, и они вместе ехали на рынок, где покупали печеный хворост или чебуреки с мясом. Эти гостинцы для Гайсинь отец складывал в корзину и подвешивал дома к балке, и она постепенно их съедала. Когда Гайсинь уже подросла, она любила поваляться в постели. При этом каждое утро ее будил отец: «Девочка моя, пора вставать». Когда же отец хотел повоспитывать Гайсинь, критикуя ее за отношения с матерью, Гайсинь никогда ему не грубила, лишь говорила: «Тут дело не в ссорах, просто я не хочу повторять твою судьбу, чтобы она всю жизнь выносила мне мозг». Лао Цао задумывался над словами дочери и после долгой паузы, вздыхая, соглашался:

— А ведь твоя правда. — И тут же вздыхал снова: — Ты когда с ней поругаешься, она про меня забывает. — Он гладил Гайсинь по голове: — Думая о дочери, конкретно об этом я никогда не мечтал.

Мать и дочь никак не уступали друг другу, они скандалили по любому поводу: не только о делах домашних, но и о делах вне дома. На все у них были разные взгляды, поэтому любую фразу друг друга они воспринимали в штыки. Но больше всего они скандалили из-за Яньцзиня. Гайсинь, она же Цяолин, покинула Яньцзинь в пять лет, как выглядит город, она совершенно не помнила, а если что-то и помнила, то очень смутно, зато своего отца У Моси она помнила хорошо. Когда Гайсинь только-только продали в семью Цао, жена Лао Цао запретила ей вспоминать про Яньцзинь и про У Моси, в противном случае она ее била. Но чем запретнее плод, тем больше его хочется. Размытые картинки Яньцзиня можно было и не вспоминать, но вот У Моси Гайсинь забыть не могла. С тех пор как ей исполнилось десять с небольшим, во сне она стала часто видеть рядом с собой У Моси. У Моси потерял Цяолин, когда ей было пять лет, и теперь Цао Цинъэ снилось, что это она потеряла своего отца. В пять лет она попала к человеку, который ее продал, а ей снилось, что это она продала своего отца. Попав в руки торговца людьми, отец сидел на корточках и плакал: «Цяолин, не продавай меня, когда мы вернемся домой, я всегда буду тебя слушаться, хорошо?» Цяолин с детства боялась темноты, поэтому ночью никогда не выходила за порог. Теперь же в ее снах темноты боялась не она, а ее отец, он плакал и причитал: «Цяолин, не продавай меня. По ночам я боюсь темноты». Или: «Цяолин, если ты меня продашь, посади в мешок и не забудь его как следует затянуть». Она просыпалась, а за окном, сквозь ветви финика, светил месяц. Со временем ясные черты отцовского лица становились в ее снах все более расплывчатыми. И даже днем, когда она изо всех сил напрягала свою память, ей вспоминалось лишь что-то общее, а не конкретные черты: глаза, нос и рот отца превратились в одну размытую массу. Оказывается, человеческое лицо вспомнить было не так-то просто. Несмотря на то что Гайсинь толком не помнила ни города Яньцзиня, ни своего отца У Моси, ее мать, она же жена Лао Цао, которая в Яньцзине никогда не бывала, отчитывала ее за эти воспоминания вполне конкретно. Жена Лао Цао считала, что Гайсинь ее не слушается, во-первых, потому что она им не родная, а во-вторых, потому что она из Яньцзиня. Если между ними разгорался скандал, то, с чего бы они ни начали, они неминуемо сворачивали на тему Яньцзиня. В общем, Яньцзинь стал у них и причиной скандала, и его следствием. На сотни верст вокруг не было никого, кто бы хоть что-то знал про Яньцзинь. Тем не менее чем больше он всплывал в их скандалах, тем сподручнее было к нему обращаться. С такой же охотой постояльцы селятся в уже знакомых местах. Именно поэтому все их скандалы шли уже по проторенной дорожке. Начиная костерить Яньцзинь, жена Лао Цао ничего нового не придумывала: место — жуть; деревни и села налеплены друг на друга; из сотни человек не найдется ни одного нормального; все мужики — идиоты, бабы — вздорные фурии. Будь У Моси нормальным, он бы не потерял ребенка. Будь там нормальные бабы, Гайсинь бы такой не выросла. Ругаясь на чем свет стоит, жена Лао Цао вдруг замирала и начинала вопрошать: «А потерялась ли ты? Может, ты вообще сама из дому сбежала?» Тут же у нее рождался другой вопрос: «А твой отец-идиот, он и впрямь идиот? Случайно ли он тебя потерял, а то, может статься, специально?» Наконец она заключала: «Это как же должен был надоесть пятилетний ребенок, чтобы его специально потеряли?» Гайсинь, которая сначала Яньцзиня и не представляла, после бранных речей матери весьма хорошо с ним познакомилась. Но только картинки, которые рисовала себе Гайсинь, отличались от тех, которые рисовала ей мать. Пока мать насмехалась над тамошними местами, Гайсинь представлялись сказочные пейзажи. Пока мать обзывала У Моси идиотом, Гайсинь представляла порядочного умного человека. Но стоило матери сказать, что он не идиот, Гайсинь тотчас начинала в этом сомневаться. Чем больше мать недобрым словом поминала Яньцзинь, тем глубже тот пускал свои корни в душе девочки. Иной раз, когда мать входила в раж и уже не могла остановиться, сидевший рядом отец Гайсинь вздыхал:

«Как можно на одного ребенка взваливать вину за весь Яньцзинь? — Тут же он успокаивал жену: — Я смотрю, Гайсинь не перевоспитаешь. Но ведь говорят же: „Кто вырастил, тот и есть настоящий родитель“. Придет время, и на вопрос, где ее дом, Гайсинь будет отвечать в Сянъюане, а не в Яньцзине».

Однако Гайсинь так не думала. И пусть в Яньцзине она провела лишь пять лет, а в Сянъюане — тринадцать, эти тринадцать лет в Сянъюане не стоили пяти прожитых лет в Яньцзине. Ее родной дом был все-таки не в Сянъюане, а в Яньцзине. Возможно, раньше она бы так и не сказала, но поскольку они с матерью вечно скандалили из-за Яньцзиня, именно этот новый Яньцзинь, а не тот, что Гайсинь знала прежде, стал ее домом, который она лелеяла в своем сердце. Сначала жена Лао Цао запрещала Гайсинь вспоминать Яньцзинь и У Моси. Потом, когда ругать Яньцзинь и У Моси вошло у нее в привычку, они стали ее раздражать. Так что когда скандал доходил до предельной стадии, мать говорила:

— Уходи, возвращайся в Яньцзинь к своему отцу-идиоту.

— И уйду, уже давно мечтала уйти отсюда.

В тот год, когда Гайсинь исполнилось четырнадцать, как-то разозлившись, она и правда решила уйти из дома. Однако на тот момент в ее голове существовал лишь Яньцзинь из скандалов, а где находился настоящий Яньцзинь, она совершенно не представляла. К тому же Гайсинь боялась темноты, поэтому, выйдя в путь-дорогу утром, прежде чем стемнело, она снова вернулась в деревню Вэньцзячжуан. А там у околицы ее уже ждал Лао Цао:

— Я знал, что моя девочка вернется, — сказал он и тут же добавил: — И куда ты без гроша в кармане направилась? — Немного помолчав, он сказал: — Ну не нужна тебе мать, так обо мне хотя бы подумай. Если бы ты и правда ушла, я бы умер от тоски по тебе.

Гайсинь уселась на землю и зарыдала в голос. А Лао Цао ее успокаивал:

— Если хочешь вернуться в Яньцзинь, давай дождемся зимнего отдыха, и я тебя туда свожу, чтобы повидаться с родным отцом.

Он имел в виду ее отчима У Моси. Следом он добавил:

— Девять лет назад твоя мать убежала от него с другим мужчиной, не знаю, вернулась ли. Если вернулась, то и ее увидишь.

Гайсинь вытерла слезы и помотала головой:

— Папа, я не поеду в Яньцзинь.

Лао Цао удивился:

— Но почему? Боишься, что достанется от матери?

Он говорил про свою жену. В ответ на это Гайсинь сказала:

— Папа, на самом деле я ненавижу Яньцзинь.

Лао Цао подумал над ее словами, пытаясь переварить сказанное. Потом он вздохнул, взял ее за руку, и в опустившихся сумерках они вдвоем вернулись домой.

Когда Гайсинь, или Цао Цинъэ, исполнилось восемнадцать, она вышла замуж и переехала в деревню Нюцзячжуан уезда Циньюань. Из-за этой свадьбы у Цао Цинъэ с ее матерью снова вышел скандал. Ее мать, она же жена Лао Цао, прежде чем поругаться с Цао Цинъэ, поругалась с Лао Цао. В тот день, когда Лао Цао вместе с управляющим «Уксусной лавки Вэня» Сяо Вэнем вернулся из деревни Нюцзячжуан уезда Циньюань, где они слушали оперу, Лао Цао рассказал жене о предложении Лао Ханя просватать их дочь. Но жена тут же разозлилась. Жена Лао Цао никогда не была ни в уезде Циньюань, ни конкретно в деревне Нюцзячжуан. Тем не менее точно так же как она поносила Яньцзинь, она на чем стоит свет поносила уезд Циньюань и деревню Нюцзячжуан. Она поносила эти места не оттого, что имела к ним какую-то неприязнь, а оттого, что Лао Цао заранее не посоветовался о сватовстве с ней. Так что спор был не о свадьбе, а о том, кто в доме хозяин. Раз уж с ней советовались по поводу керосинок, то почему забыли посоветоваться, когда дело дошло до свадьбы дочери?

Встретив такую реакцию со стороны жены, Лао Цао выбил свою трубку и спросил:

— А что же тогда я сейчас с тобой обсуждаю?

Жена Лао Цао увильнула от ответа и ухватилась за то, что в деревню Нюцзячжуан далеко ездить. Их деревня Вэньцзячжуан уезда Сянъюань находилась больше чем в ста ли от деревни Нюцзячжуан уезда Циньюань.

— Неужто в уезде Сянъюань вымерли все мужики, что приспичило ехать в уезд Циньюань? Я с таким трудом ее вырастила, думала, хоть польза от нее какая будет, а тут нате вам, улетает пташка, на кой я ее вообще покупала?

Что касалось расстояния, то на сей счет Лао Цао тоже несколько сомневался:

— И у меня из-за этого душа болит. Вот выйдет девочка замуж, захочет к нам выбраться, а ей мало того что идти два дня, так еще и ночевать в пути придется. — Лао Цао стал оправдываться: — Не я это предложил, это все Лао Хань со своим сватовством.

Жена Лао Цао тотчас нацелилась на Лао Ханя:

— Что у тебя за друг такой пакостный? Мало того что к яме подвел, так еще и прыгать в нее заставляет. — Следом она стала укорять Лао Цао: — Скоро уже шестьдесят стукнет, а у тебя даже друзей нормальных нет, отныне чтобы ноги твоей не было в Циньюане.

— Но Сяо Вэнь тоже за эту свадьбу, — попробовал вякнуть Лао Цао.

Жена сразу же отрезала:

— А ты с кем живешь: с Сяо Вэнем или со мной? — Тут ее снова понесло: — Вижу, ты все это нарочно затеял. Снюхался с другими назло мне. Решил, видимо, сжить со свету, чтобы найти себе кого помоложе.

Теперь дело приняло совершенно другой оборот. Лао Цао, видя, что жену уже не остановить, предпочел замолчать. Судя по всему, этой свадьбе состояться было не суждено. Тогда Лао Цао решил выбрать время и объясниться с другом из Циньюаня Лао Ханем, а также с управляющим уксусной лавкой Сяо Вэнем, чтобы это дело спустить на тормозах. Итак, Лао Цао решил больше не поднимать эту тему, но, к его удивлению, через три дня к ним заявился его друг Лао Хань из деревни Нюцзячжуан уезда Циньюань. Для продолжения знакомства он привез с собой Ню Шудао. Пока у Лао Цао все расклеивалось, Лао Хань был в полной уверенности, что все уже решено. Увидав, что Лао Хань приехал не один, Лао Цао испугался, что жена начнет по новой поливать его друга грязью и разрушит их дружбу. Однако он никак не ожидал, что говорливый Лао Хань уже с порога возьмет его жену в оборот, и та вдруг свернет свои боевые знамена и отступится.

— Сестрица, когда брат приезжал к нам на представление, я подкинул ему одну идейку. Зная, что он в доме ничего не решает, сегодня я явился лично, чтобы обсудить этот вопрос с тобой.

Только было жена Лао Цао собралась что-то возразить, как Лао Хань ее остановил:

— Все, о чем мы говорили без тебя, это не более чем фантазии. А суждено ли им сбыться, зависит уже только от тебя.

Едва жена Лао Цао пыталась открыть рот, как Лао Хань продолжал гнуть свою линию:

— Ну а чтобы ты, как говорится, верила своим глазам, а не ушам, я прихватил жениха с собой.

Не успела жена Лао Цао очередной раз открыть рот, как Лао Хань снова ее перебил:

— Мой брат и Сяо Вэнь уже оценили парня, но какой от этого прок? Только сестрица может вынести свой вердикт этому товару. Вопрос о том, быть свадьбе или нет, мы пока отложим в сторону. Но любое твое слово пойдет парню на пользу.

Все это Лао Хань говорил исключительно для красного словца. Речь его лилась потоком, но при этом ни единого слова он не пропускал через свою голову, так что всем им была грош цена. Тем не менее для жены Лао Цао сладкие речи Лао Ханя стали целебным снадобьем, которое немедленно излечило ее от забот и тревог. Лао Хань не только черт знает откуда приволок с собой жениха, так тот еще, задрав зад, выгружал из телеги кунжутное масло, отрез ткани, несколько мешков кунжута и несколько живых квохчущих кур. Жена Лао Цао тотчас просветлела:

— Ну раз приехали, милости просим, такой путь проделали, да еще и не с пустыми руками.

Лао Хань и Ню Шудао провели в деревне Вэньцзячжуан три дня. Спустя три дня жена Лао Цао дала-таки согласие на свадьбу. Она согласилась не потому, что у Лао Ханя был хорошо подвешен язык, и не потому, что купилась на щедрые дары Ню Шудао, просто Ню Шудао понравился ей как человек. В отличие от Лао Ханя, Ню Шудао не был словоохотлив. Но именно поэтому при разговоре он каждое свое высказывание пропускал через голову. Он хорошенько обдумывал любую фразу, которую говорила ему жена Лао Цао, и только после этого поднимался с места и отвечал: «Именно так, тетушка». При этом говорил он просто, не умничал. Жена Лао Цао снова заводила разговор, он снова думал, а подумав, все так же вставал и отвечал: «Именно так, тетушка». Несколько раз услыхав в ответ непременное «именно так», жена Лао Цао пришла в полный восторг. Она радовалась не потому, что Ню Шудао, не в пример ее домочадцам, во всем с ней соглашался, а потому, что прежде ей никогда не приходилось наблюдать такую манеру разговора, как у Ню Шудао. По приезду гостей Лао Ханя разместили в западном флигеле, а Ню Шудао — в восточном. Каждый день с утра пораньше из восточного флигеля долетал голос читающего Ню Шудао. С появлением Ню Шудао в доме Лао Цао изменилась атмосфера, теперь кроме земледельческих привычек здесь чувствовался антураж учености. Жена Лао Цао изменила свое отношение не только к свадьбе, но и к Лао Ханю, а также к уезду Циньюань в целом и к деревне Нюцзячжуан в частности. Заметив это, Лао Цао также изменил свое отношение и заново проникся любовью к Ню Шудао и Лао Ханю, а заодно к уезду Циньюань и к деревне Нюцзячжуан. Услыхав о приезде Лао Ханя, к ним в гости наведался управляющий «Уксусной лавки Вэня» Сяо Вэнь. Прожив в деревне Вэньцзячжуан три дня, Лао Цао и Ню Шудао сели на свою повозку и отправились обратно в уезд Циньюань. Жена Лао Цао окончательно утвердилась в том, что Цао Цинъэ нужно выдать замуж за Ню Шудао.

Итак, на свадьбу согласилась жена Лао Цао, сам Лао Цао, однако на нее не согласилась Гайсинь, она же Цао Цинъэ. Раньше, когда Цао Цинъэ вместе с отцом ездила в деревню Нюцзячжуан уезда Циньюань, она уже видела этого Ню Шудао, тогда нормального разговора между ними не получилось. Но и в этот раз, когда Ню Шудао жил у них дома целых три дня, они так и не поговорили друг с другом, поскольку кроме книг Ню Шудао ничего не интересовало. Разумеется, чтение — занятие хорошее, но Цао Цинъэ ждала от Ню Шудао большего. Он не пришелся ей по душе ни в первую, ни во вторую встречу. Жена Лао Цао считала, что Цао Цинъэ противится назло, просто в ней, как всегда, взыграл дух противоречия. Вообще-то свадьба — это не то событие, из-за которого стоит вешаться, но чем больше Цао Цинъэ воротила нос от Ню Шудао, тем сильнее жена Лао Цао жаждала этой свадьбы. Из-за этого у них случился очередной скандал.

— Тебе нравится, вот и выходи за него, мне он все равно не нужен, — отрезала Цао Цинъэ и добавила: — За кого угодно, только не за него.

Сначала она не думала капризничать, но в результате все именно в капризы и вылилось. Жена Лао Цао, распетушившись, вместо Цао Цинъэ напустилась на Лао Цао:

— Эта свадьба была твоей идеей, навалил дерьма, теперь сам его и разгребай. В любом случае я дала слово, если все сорвется, я повешусь.

Теперь Лао Цао оказался меж двух огней. Как-то раз он встал ночью, намереваясь сходить в винную лавку Сяо Вэня, чтобы помочь процедить брагу. Выйдя во двор, он заметил в комнате дочери свет; Лао Цао убрал в сторону совковую лопату и постучался. Цао Цинъэ открыла дверь; Лао Цао зашел и, присев на корточки, достал трубку. Тут же он сделал дочери жест присесть рядом. Закурив, Лао Цао начал разговор:

— Такой славный парень, почему ты не хочешь за него замуж?

Цао Цинъэ молчала, тогда Лао Цао продолжил:

— Не стоит этого делать назло матери, ведь так ты только себе навредишь.

— Это я раньше ей назло делала, а сейчас не тот случай, просто не лежит у меня душа к этому человеку.

— А почему не лежит?

— Мне кажется, он какой-то глупый. Пока он жил у нас, я украдкой подходила к восточному флигелю и слушала, что он читает. Так вот, каждый день он повторял один и тот же отрывок. Мало того, больше половины слов он или читал с ошибками, или вообще вставлял вместо них что-то свое.

Лао Цао, соглашаясь, вздохнул:

— Мне тоже показалось, что он не столько умный, сколько очень простой человек. Но именно эта его простота и подкупает, поэтому я бы посоветовал тебе выйти за него. Все думают, что главное — это ум, но для личной жизни важнее все-таки простота. Тут ведь речь не о торговле, а о семье. Отец твой прожил больше полувека, поэтому подтвердит, что хитрость рождает лишь проблемы. Взять, к примеру, твою артистку-мать, я всю свою жизнь у нее под каблуком.

— Дело не только в нем, уезд Циньюань и деревня Нюцзячжуан мне тоже не по нутру, — ответила Цао Цинъэ.

— Да ты была там лишь раз. Сяо Вэню из уксусной лавки, который уж куда только не ездил, это место понравилось.

— Но это далеко от дома.

Лао Цао удивился. Вообще-то, за этот довод постоянно цеплялась его жена, которая сперва противилась свадьбе. А Цао Цинъэ продолжала:

— Я снова буду чувствовать, словно меня продали на чужбину. Папа, на новом месте я буду бояться спать по ночам.

Лао Цао тяжело вздохнул:

— Ты ведь уже взрослая девочка, тебе не пять лет. А что касается дальнего расстояния, так послушай своего отца — у этого тоже есть свои плюсы. Будешь жить подальше, не придется цапаться с матерью. — Помолчав, он добавил: — К тому же, я думаю, что Лао Хань, который присмотрел этого парня, не мог в нем сильно ошибиться. Он хороший друг твоего папы, он не обманет. Да и зачем ему меня обманывать?

Цао Цинъэ заплакала, уронив голову на плечо отца.

Однако, когда Цао Цинъэ вышла замуж за Ню Шудао из деревни Нюцзячжуан уезда Циньюань, оказалось, что Лао Хань их все-таки обманул. Тот Ню Шудао, которого Лао Цао и Сяо Вэнь видели, когда приезжали посмотреть представление в деревне Нюцзячжуан уезда Циньюань, равно как и тот Ню Шудао, которого видели Лао Цао, жена Лао Цао и Цао Цинъэ, когда потом в деревню Вэньцзячжуан уезда Сянъюань его привез Лао Хань, были ненастоящими. Не то чтобы это были другие люди, нет, но манерой говорить они отличались от Ню Шудао настоящего. Ню Шудао говорил и поступал так, как научил его Лао Хань, включая его реакцию на любые слова жены Лао Цао, когда он приподнимался с места и говорил: «Именно так, тетушка». Кстати, поскольку Лао Хань являлся большим любителем театра, эту фразу «Именно так» он стащил из какой-то оперы. Ежеутренние чтения также выполнялись по указке Лао Ханя. Но когда Цао Цинъэ уже вышла замуж за Ню Шудао, тот показал свое настоящее лицо, превратившись в совершенно другого Ню Шудао. Этот другой Ню Шудао был отнюдь не похож на того дурачка, за которого сначала приняла его Цао Цинъэ. Хотя дураком он не был, утонченным его тоже назвать было сложно: читать он не любил, да и фразы «Именно так» в его лексиконе не наблюдалось. Зато в его арсенале имелись такие черты, как хитрость и пустословие. Он без конца морочил головы как чужим, так и домашним. Ню Шудао заметил красавицу Цао Цинъэ и положил на нее глаз еще в ту пору, когда Цао Цинъэ сопровождала Лао Цао в деревню Нюцзячжуан на пятидесятилетие Лао Ханя. Тогда же он пристал к своему отцу, чтобы тот замолвил за него словечко перед Лао Ханем, надеясь через него заполучить Цао Цинъэ. Продавец кунжутного масла Лао Ню, припертый сыном к стенке, сходил к Лао Ханю. Лао Хань сначала сомневался, поскольку чувствовал, что молодые люди не подходят друг другу, к тому же уезд Сянъюань располагался далековато от уезда Циньюань. Но Лао Хань и Лао Ню были хорошими друзьями. Вообще-то, сначала они друзьями не были, в друзьях у Лао Ханя был Лао Дин, с которым они часто охотились на зайцев и пели арии из опер. Но после скандальной истории с мешком Лао Хань подружился с продавцом кунжутного масла Лао Ню. Лао Ню на зайцев не охотился, да и петь не любил, но зато у него имелось другое увлечение, которое сближало его с Лао Ханем, — это была «игра в квадраты». Для «игры в квадраты» на земле рисовалась сетка из поперечных линий, создающих пятьдесят шесть «глазков». Пристроившись тут же на земле, игроки переставляли один — глиняные черепки, другой — соломенные узелки, пытаясь окружить противника. По сути, эта игра напоминала облавные шашки, но все-таки это были не облавные шашки. Передвигая свои фигуры, игроки переживали так, словно в ячейках для них заключался весь мир. Однако передвижение фигур все же было делом второстепенным, главное, что, играя друг с другом месяцы и годы, эти двое, которые пополам терпели поражения и праздновали победы, находили в этом настоящее удовольствие, поэтому и в жизни уже были не разлей вода. Как бы то ни было, жили они в одной деревне, виделись каждый день, а вот с Лао Цао из уезда Циньюань Лао Хань виделся лишь два-три раза в год, поэтому Лао Ню стал для него важнее. Лао Хань любил поговорить, а также был не прочь сунуть нос в чужие дела, поэтому когда к нему пристал Лао Ню с мыслями женить своего сына, он решил взяться за продвижение этого дела, при этом он склонился на сторону Лао Ню. А где появляется односторонняя поддержка, там неминуемо появляется фальшь. Цао Цинъэ и Ню Шудао прожили вместе сорок пять лет. Десять лет своей жизни Цао Цинъэ потратила на исправление Ню Шудао, а когда она его исправила, сама превратилась в копию своей матери из деревни Вэньцзячжуан, в то время как Ню Шудао превратился в копию ее отца.

Первый сильный скандал с Ню Шудао у Цао Цинъэ случился, когда она была беременна старшим братом Ню Айго, Ню Айцзяном. Психанув, Цао Цинъэ взяла и ночью сбежала. Когда наутро ее побег обнаружил Ню Шудао, он решил, что жена отправилась к себе домой в деревню Вэньцзячжуан уезда Сянъюань, поэтому особо не переживал, убежала, так убежала, к чему с ней бодаться.

Даже спустя десять дней ее отсутствия Ню Шудао так и не кинулся ее искать. И только чтобы не смотреть в глаза Лао Ню и Лао Ханю, он отправился в деревню Вэньцзячжуан уезда Сянъюань, намереваясь забрать оттуда Цао Цинъэ. Но когда Ню Шудао прибыл в деревню Вэньцзячжуан уезда Сянъюань, обнаружилось, что там она и не появлялась. Ню Шудао тотчас остолбенел, вслед за ним остолбенели Лао Цао и жена Лао Цао.

— А почему ты не остановил ее, когда она убегала? — спросил Лао Цао.

— Она убежала ночью, я спал.

Лао Цао волновало даже не то, что она убежала, а то, что это случилось ночью. Топая ногами, он накинулся на Ню Шудао с укорами:

— Да как же ты позволил ей убежать среди ночи? Она ведь так боится темноты!

Пока Цао Цинъэ ходила в девках, жена Лао Цао день-деньской ее пилила. Зато сейчас, когда Цао Цинъэ пропала, жену Лао Цао точно подменили, и она с кулаками набросилась на Ню Шудао:

— Я ее тринадцать лет растила, и все для того, чтобы ты ее потерял? Возвращай ее теперь как хочешь!

Но Лао Цао, кажется, раскусил планы Цао Цинъэ. Прочищая свою трубку, он вдруг сказал:

— Я знаю, куда она направилась.

Ню Шудао и жена Лао Цао удивились и в один голос спросили:

— Куда?

— Наверняка она отправилась в Яньцзинь.

Ню Шудао, который никогда не бывал в Яньцзине, ошалело спросил:

— А она вернется?

Услыхав такой вопрос, Лао Цао только убедился в том, что Ню Шудао и впрямь дурак. Дурак не в том смысле, что ему не хватало разума, а в том, что, столкнувшись с проблемой, он видел лишь одну ее сторону. Лао Цао в ответ только вздохнул:

— Если бы она не ждала ребенка, ее возвращение было бы под вопросом. Но с ребенком-то куда она денется? Жаль, что она не сбежала от тебя, когда сделать это еще было возможно.

Такова была еще одна история, которую Ню Айго часто рассказывала его мать Цао Цинъэ.

5

Когда Ню Айго было тридцать пять лет, его мать Цао Цинъэ рассказала ему, что на следующий год после своего переезда в деревню Нюцзячжуан ночью четвертого лунного месяца она сбежала от мужа. Но направилась она отнюдь не в Яньцзинь, а к своей однокласснице Чжао Хунмэй, в уезд Сянъюань, где провела полмесяца. К Чжао Хунмэй она направилась вовсе не потому, что после ссоры с Ню Шудао ей некуда было идти, и не потому, что дорога до Яньцзиня была слишком далека. Цао Цинъэ вообще никогда не тянуло в Яньцзинь, поэтому про него она даже не вспомнила. А что до розыска Чжао Хунмэй, то Цао Цинъэ интересовала не столько одноклассница, сколько ее двоюродный брат. Брата Чжао Хунмэй звали Хоу Баошань.

Когда Ню Айго был маленьким, его мать, Цао Цинъэ, совершенно его не любила, все свои чувства она направляла на его младшего брата Ню Айхэ, а отец Ню Айго, Ню Шудао, все свои чувства направлял на его старшего брата Ню Айцзяна. Именно потому, что родители не любили Ню Айго, он с детства мечтал уйти из дома и впоследствии ушел в армию. Свой выбор он с родителями не обсуждал, за советом обратился к старшей сестре, которая работала в сельском кооперативе. Однако когда Ню Айго исполнилось тридцать пять, а к этому времени его отец Ню Шудао уже умер, мать начала сближаться с сыном. Если мать хотела поделиться своими переживаниями, она не обращалась к его старшему брату Ню Айцзяну или к его старшей сестре Ню Айсян, или к его младшему брату Ню Айхэ, она обращалась только к Ню Айго. Если же своими переживаниями хотел поделиться сам Ню Айго, он к матери не обращался. Когда мать заводила свою шарманку, она рассказывала лишь о том, что происходило в ее жизни пятьдесят-шестьдесят лет назад. Применительно ко дню сегодняшнему ее воспоминания о событиях пятидесяти-шестидесятилетней давности давно уже превратились в пустую болтовню. Весной, летом и осенью мать увлекалась этой болтовней редко, а зимой — часто. Обычно это происходило в ночное время, у лампы. Мать усаживалась лицом к востоку, Ню Айго — лицом к западу. Рассказав очередную историю, мать улыбалась. Ню Айго же, дослушав, оставался серьезным.

В тот раз, когда Цао Цинъэ отправилась к Чжао Хунмэй, она сделала это вовсе не ночью, но не потому, что боялась темноты. После свадьбы Цао Цинъэ и Ню Шудао никак не могли найти общий язык. Днем, когда каждый занимался своими делами, было еще терпимо. Зато ночью, когда им приходилось делить одну кровать и они не могли не разговаривать, они тут же начинали ссориться. Они ссорились вплоть до полуночи, пока Цао Цинъэ не хлопала дверью и не уходила шататься по улицам. Впадая в гнев, она не обращала никакого внимания на темноту, забывая про свои страхи. Со временем она вообще перестала бояться темноты. Спустя год супружеской жизни Цао Цинъэ насчитала больше восьмидесяти таких ссор. В деревне Нюцзячжуан Цао Цинъэ сошлась с тетушкой Ли Ланьсань. Как-то раз Цао Цинъэ ей сказала: «От моего брака с Ню Шудао хоть какой-то толк есть — темноты я теперь не боюсь». Однако если раньше на второй день после ссоры они, как обычно, принимались за свои дела, не общаясь друг с другом, то той ночью она взяла и совершила свой первый побег из семейства Ню. Ню Шудао, поскандалив, уснул, а Цао Цинъэ решила направиться в уезд Сянъюань к Чжао Хунмэй. Она взяла узел с вещами и собралась уходить, но ушла не сразу. Не потому, что боялась темноты, а потому, что проголодалась. С тех пор как Цао Цинъэ стала носить под сердцем старшего брата Ню Айго, Ню Айцзяна, ее аппетит увеличился втрое. Если раньше после полуночных скандалов есть ей не хотелось, то сейчас любая трата сил вызывала у нее приступ голода. Цао Цинъэ отложила узел с вещами и пошла на кухню, где развела огонь и замесила тесто. Дождавшись, когда закипит вода, она стала отщипывать тесто и закидывать в кастрюльку клецки. Когда клецки поднялись наверх, она разбила туда одно яйцо и все это приправила соевым соусом, уксусом и солью. Сняв кастрюльку с огня, Цао Цинъэ дополнительно сдобрила свою стряпню зеленым лучком и кунжутным маслом. Взяв в руки тарелку с этим придуманным на скорую руку супом, она тут же его и прикончила. К этому времени шла уже пятая стража, запели первые петухи. Цао Цинъэ смачно отрыгнула и только теперь перекинула через плечо свой узел и отправилась в путь.

Когда Цао Цинъэ пошла в школу поселка Фаньцзячжэнь уезда Сянъюань, ее одноклассницей стала Чжао Хунмэй из деревни Чжаоцзячжуан. Эту сельскую школу открыли совсем недавно, поэтому ученики там были уже взрослые. Когда девочек приняли в пятый класс, Цао Цинъэ исполнилось шестнадцать, а Чжао Хунмэй — семнадцать. Чжао Хунмэй училась хорошо, а Цао Цинъэ — плохо. В школе девочки общались редко, но зато они часто составляли друг другу компанию по понедельникам, когда каждая из своей деревни отправлялась в сельскую школу, и по субботам, когда каждая возвращалась в свою деревню. Деревня Вэньцзячжуан находилась от поселка в двадцати ли, а деревня Чжаоцзячжуан — в двадцати пяти ли. Поэтому когда девочки возвращались из школы домой, Чжао Хунмэй проходила через деревню Вэньцзячжуан. Чтобы добраться из деревень Чжаоцзячжуан и Вэньцзячжуан до поселка, нужно было перейти через гору. Чжао Хунмэй, которая в школе считалась лучшей ученицей, в дороге вела себя совершенно иначе, предпочитая обсуждать с Цао Цинъэ любовные отношения между девочками и мальчиками. Так что в данной области Цао Цинъэ расширила свой кругозор именно благодаря Чжао Хунмэй. Чжао Хунмэй была старше Цао Цинъэ всего на год, но, к удивлению последней, разбиралась в этих делах куда лучше. Цао Цинъэ была высокой, но трусливой и боялась темноты, а Чжао Хунмэй была низкорослой, в свои семнадцать она еще не доросла до метра шестидесяти, зато храброй и темноты не боялась. Если по дороге из школы становилось темно, Чжао Хунмэй сначала доводила до деревни Вэньцзячжуан Цао Цинъэ, а потом уже сама шла в свою деревню Чжаоцзячжуан. Иногда она оставалась переночевать в деревне Вэньцзячжуан дома у Цао Цинъэ. Ночью девочки спали под одним одеялом, а наутро Чжао Хунмэй возвращалась в свою деревню Чжаоцзячжуан. В понедельник еще затемно Чжао Хунмэй из деревни Чжаоцзячжуан спешила к деревне Вэньцзячжуан, где заходила за Цао Цинъэ, и девочки уже вместе шли в сельскую школу.

Когда Цао Цинъэ исполнилось семнадцать, в селе появился первый трактор марки «Алеет восток»[89]. Парня, который управлял этим трактором, звали Хоу Баошань. Весной и осенью Хоу Баошань садился на трактор «Алеет восток» и ездил по деревням вспахивать землю. В отличие от быков, которые пахали лишь днем, а ночью спали, трактор пахал и днем, и ночью. Так что, просыпаясь среди ночи, Цао Цинъэ всегда слышала, как с поля доносится его тарахтение. Разъезжая по деревням, тракторист по очереди столовался в разных семьях. Завтракал и ужинал он у себя дома, а вот обед ему доставляли на поле. Когда очередь кормить тракториста доходила до семьи Цао Цинъэ, она лично носила Хоу Баошаню еду в поле. Хоу Баошань был худым и высоким, с глазами-щелочками и зачесанными на пробор волосами. Он спрыгивал с трактора, снимал белые перчатки и присаживался на край поля, а Цао Цинъэ стояла рядом и попеременно подавала ему то чеплашку с едой, то жбан с водой, то тарелку с палочками. Едва выяснилось, что Хоу Баошань приходится двоюродным братом ее однокласснице Чжао Хунмэй, их общение стало намного ближе. Когда Хоу Баошань заканчивал обедать, Цао Цинъэ, вместо того чтобы уносить посуду, запрыгивала в трактор Хоу Баошаня и наблюдала, как он пашет. Переворачивая гребень за гребнем, трактор оставлял за собой волны вспаханной земли. Молодые люди доезжали от одной кромки поля до другой и потом возвращались обратно. Общаясь с Хоу Баошанем, Цао Цинъэ для себя отметила, что никогда прежде не встречала человека, который бы столь хорошо умел говорить. Однако под умением говорить подразумевалось не то, что у него был язык без костей, а то, что в разговоре он никогда не перебивал собеседника. Сперва он давал высказаться, а уж потом вступал в разговор сам. Доведись раскрыть свою варежку Цао Цинъэ или ее матери, так те не дали бы и слова сказать. Именно поэтому Цао Цинъэ считала, что Хоу Баошань не любитель говорить. Шла ли речь о тракторах, или о поселковой машинно-тракторной станции, или о том, сколько человек работает на этой самой станции, или о том, чем и кто там занимается — все эти темы для разговора подкидывала Цао Цинъэ. Какой вопрос она задавала, на тот Хоу Баошань и отвечал. Ответит, улыбнется и замолчит. Цао Цинъэ как-то спросила:

— Ты и днем и ночью пашешь, не устаешь?

— Да сколько там в одной деревне земли? Вспахал и отдыхай себе дальше. Я, кстати, люблю по ночам пахать.

— Почему?

— Днем пашня выглядит некрасиво, зато ночью при свете фар — загляденье. — Чуть помолчав, он предложил: — Не хочешь как-нибудь ночью посмотреть?

— Ночью не смогу, темноты боюсь.

— Но если захочешь, я могу за тобой прийти.

Цао Цинъэ посчитала это за шутку, поэтому, что называется, посмеялась и забыла. Однако ночью, когда она уже легла спать, услышала, как кто-то легонько стучит в торцевую стену. Цао Цинъэ поднялась, вышла за порог, обогнула дом и увидела там Хоу Баошаня. Хотя на дворе стояла глубокая ночь, на нем неизменно красовались белые перчатки. Цао Цинъэ с опаской посмотрела в сторону родительского флигеля и, сплюнув на землю, сказала: «Говорить — не любитель, зато храбрости тебе не занимать».

Хоу Баошань взял Цао Цинъэ за руку, вывел переулками за деревню, а потом они уже бегом добрались до поля. На краю поля их ждал трактор, фары которого освещали пространство на два ли вперед. Молодые люди доезжали от одной кромки поля до другой, а потом возвращались обратно. Кругом все было черным-черно. Там, где днем виднелась вспаханная земля, теперь зияла сплошная чернота. Как и трактор, который пахал землю днем, темноту впереди теперь вспахивали две его фары. И хотя черноты прибавлялось, пахать оставалось все меньше. Цао Цинъэ, которая боялась темноты, при свете бороздящих темноту фар, да еще и в компании с Хоу Баошанем, смотрела вперед и молчала как рыба.

Три дня спустя вся земля в деревне Вэньцзячжуан была вспахана, и Хоу Баошань на своем тракторе уехал. После его отъезда Цао Цинъэ вдруг потеряла сон, ей показалось, что вокруг стало темнее, чем раньше. Теперь, как и в детстве, она стала оставлять на ночь свет. Осенью Хоу Баошань снова приехал на своем тракторе и снова в течение четырех дней пахал землю в их деревне Вэньцзячжуан.

Днем Цао Цинъэ даже не вспоминала Хоу Баошаня, равно как и Хоу Баошань не вспоминал Цао Цинъэ. Зато ночью Хоу Баошань уже ждал ее на заднем дворе, и вместе они окольными путями пробирались на поле, где усаживались в трактор и начинали пахать темноту.

Цао Цинъэ как-то сказала:

— Плохой у тебя трактор.

— Почему? — спросил Хоу Баошань.

— Ездит только по полю.

— Он и по дороге ездит.

— Но ведь небыстро.

— А что ты задумала?

— Если бы он ездил быстро, свозил бы меня кое-куда.

— А куда?

— Далеко.

Насколько далеко, Цао Цинъэ тогда так и не сказала. Молодые люди доезжали от одной кромки поля до другой, а потом возвращались обратно.

Следующим летом Лао Хань из деревни Нюцзячжуан уезда Циньюань просватал к Цао Цинъэ Ню Шудао. На следующий день после того, как в деревню Вэньцзячжуан уезда Сянъюань приехали Лао Хань и Ню Шудао, на улице зарядил дождь, и Цао Цинъэ прямо под дождем побежала в поселок на машинно-тракторную станцию к Хоу Баошаню. Из-за плохой погоды Хоу Баошань никуда не поехал, поэтому трактор отдыхал на станции, а сам Хоу Баошань с другими работниками играл в карты. Хоу Баошань проиграл, и теперь его лицо в наказание было обклеено бумажными полосками. Увидав, как на территорию станции вбегает промокшая Цао Цинъэ, Хоу Баошань забеспокоился, разом смахнул с себя все бумажки и выбежал ей навстречу.

— Что случилось? — спросил он. — Давай бегом сушиться на кухню.

— На кухню я не пойду, мне нужно задать тебе один вопрос.

— На кухне и задашь, — откликнулся Хоу Баошань.

— Нет, лучше уйдем в укромное место.

Сказав это, она развернулась и направилась к выходу. Хоу Баошань поспешил следом. Они вышли из поселка и пришли к дамбе, теперь уже и Хоу Баошань промок до нитки. Вдруг Цао Цинъэ его спросила:

— Хоу Баошань, ты бы смог куда-нибудь сбежать вместе со мной?

Хоу Баошань удивился:

— Сбежать? Но куда?

— Да куда угодно, лишь бы за пределы уезда Сянъюань. — Бросив взгляд на Хоу Баошаня, она добавила: — Если сможешь, выйду за тебя замуж.

Хоу Баошань встал как вкопанный и, ероша волосы, крепко задумался. Наконец, изрек:

— Я не могу придумать, куда нам убежать. Чтобы выйти за меня, не обязательно куда-то убегать… К тому же, если я сбегу, то больше не смогу управлять трактором, а их всего пять штук на весь уезд.

Цао Цинъэ сплюнула на землю:

— Мне все понятно, я для тебя значу гораздо меньше, чем трактор.

Сказав это, она развернулась и убежала. Хоу Баошань пустился вдогонку:

— Не пори горячку, мы все можем спокойно обсудить.

Но Цао Цинъэ, посмотрев в его сторону, злобно бросила:

— Тут нечего обсуждать, терпеть не могу трусов.

С этими словами она развернулась и отправилась обратно в деревню Вэньцзячжуан. Через полгода Цао Цинъэ выдали замуж за Ню Шудао из деревни Нюцзячжуан уезда Циньюань. Еще через полгода она узнала, что Хоу Баошань тоже женился. После своего замужества Цао Цинъэ, не в силах найти общего языка с Ню Шудао, часто корила себя за то, что рассталась с Хоу Баошанем из-за «побега». Ведь если бы она его послушалась, они бы смогли пожениться, никуда не убегая. Короче говоря, из-за того, что Хоу Баошань никогда ни с кем не спорил, как такового скандала у них и не случилось. В конце концов Хоу Баошань остался при своем тракторе, ну а Цао Цинъэ теперь уже не боялась темноты. И хотя с Ню Шудао она тоже осмелела, однако эта смелость была другого рода. Поссорившись той ночью с Ню Шудао, Цао Цинъэ вдруг вспомнила о Хоу Баошане, поэтому собрала узел с вещами и отправилась в деревню Чжаоцзячжуан уезда Сянъюань к Чжао Хунмэй, чтобы разузнать у нее, как он поживает. На дорогу от уезда Циньюань до уезда Сянъюань ей потребовалось полтора дня. Чтобы найти Чжао Хунмэй, Цао Цинъэ уже не пошла в деревню Чжаоцзячжуан, потому как Чжао Хунмэй тоже вышла замуж и переехала в деревню Лицзячжуан. Ее муж, Лао Ли, был плотником. Когда Цао Цинъэ прибыла в деревню Лицзячжуан и нашла там Чжао Хунмэй, та удивилась:

— Что стряслось?

— Хочу кое о чем с тобой поболтать.

На ночь Чжао Хунмэй выпроводила плотника Лао Ли в коровник, а сама улеглась вместе с Цао Цинъэ. Обнявшись под одеялом, подруги словно вернулись в былые времена, когда Чжао Хунмэй оставалась на ночевку в деревне Вэньцзячжуан в доме у Цао Цинъэ. Только теперь из-за беременности Цао Цинъэ они уже не могли прижаться друг к другу так же тесно, как раньше.

— Что ты хотела узнать? — спросила Чжао Хунмэй.

Вместо расспросов Цао Цинъэ прямым текстом заявила:

— Я хочу найти Хоу Баошаня и попросить его развестись.

— Ты даже не спросила, как у человека дела, что у него за жена, а сразу требуешь, чтобы он развелся.

— Если он разведется, я тоже разведусь, мне нужно лишь его слово.

— Но с чего вдруг?

— Когда я ездила с ним на тракторе, он меня щупал.

Чжао Хунмэй так и прыснула со смеху:

— Ну и что?

— Щупать можно по-разному.

На какое-то время женщины замолчали. Прошло немало времени, прежде чем Цао Цинъэ продолжила:

— Тут дело даже не в разводе.

— А в чем?

— Если только Хоу Баошань разведется, я избавлюсь от ребенка.

Женщины снова замолчали. Прошло немало времени, прежде чем Цао Цинъэ снова заговорила:

— Дело даже не в ребенке.

— А в чем?

— Я только и думаю, что об убийстве, уже и нож приготовила. Чжао Хунмэй, ты позволишь мне сделать это?

Чжао Хунмэй лишь крепче обняла подругу, а Цао Цинъэ продолжала:

— А когда я его убью, то устрою пожар. С детства мечтала о пожаре. Чжао Хунмэй, ты позволишь мне сделать это?

Чжао Хунмэй обняла подругу еще крепче, и тогда Цао Цинъэ уткнулась ей в грудь и разрыдалась.

На следующее утро Цао Цинъэ, подобрав пузо, направилась в поселковую машинно-тракторную станцию к Хоу Баошаню. Станция была все та же, во дворе и в самом помещении ничего не поменялось. Но Хоу Баошаня на месте не оказалось, его трактора марки «Алеет восток» там тоже не было. Во дворе станции под софорой стояли работавшие здесь Лао Ли и Лао Чжао. За прошедшие два года Лао Ли и Лао Чжао сильно постарели. Лао Ли сказал Цао Цинъэ, что Хоу Баошань уехал пахать на своем тракторе в деревню Вэйцзячжуан. Тогда Цао Цинъэ покинула поселок и направилась в деревню Вэйцзячжуан. Но жители деревни Вэйцзячжуан сказали ей, что у них Хоу Баошань уже все вспахал и отправился в деревню Уцзячжуан. Тогда Цао Цинъэ из деревни Вэйцзячжуан направилась в деревню Уцзячжуан. Но жители деревни Уцзячжуан сказали ей, что Хоу Баошань к ним хоть и заезжал, но не стал останавливаться, а прямиком поехал в деревню Цицзячжуан. Тогда Цао Цинъэ из деревни Уцзячжуан направилась в деревню Цицзячжуан, в которой наконец-то услышала тарахтение трактора «Алеет восток». Она пошла на этот звук, который вывел ее к холму на западной окраине деревни, где она наконец увидела трактор. Следом Цао Цинъэ увидела и Хоу Баошаня, который доезжал от одной кромки поля до другой и потом возвращался обратно. Он сидел в тракторе не один, с ним была женщина с полугодовалым ребенком на руках. Пока Хоу Баошань работал, она грызла сахарный тростник: откусит — выплюнет, откусит — выплюнет. Когда в очередной раз трактор доехал до кромки поля, Хоу Баошань выпрыгнул из машины, чтобы попить. Цао Цинъэ заметила, что он располнел и закоптился. А та женщина, не выходя из трактора, крикнула ему: «Эй, папанька, возьми малыша-то, пусть пописает!»

Цао Цинъэ заметила, что за прошедшие несколько лет трактор «Алеет восток» сильно поизносился, а Хоу Баошань, садясь за руль, уже не надевал белых перчаток. И тут Цао Цинъэ неожиданно поняла, что перед ней уже не тот Хоу Баошань, которого она искала. Того Хоу Баошаня, которого искала она, в этом мире уже не было. Цао Цинъэ не стала подходить к Хоу Баошаню, а просто развернулась и покинула деревню Цицзячжуан. Она не стала возвращаться в деревню Лицзячжуан к Чжао Хунмэй, а направилась прямиком в уездный центр. Там она десять дней прожила в гостинице, после чего перекинула через плечо узел с вещами и направилась обратно в деревню Нюцзячжуан уезда Циньюань. Ню Шудао и все остальные члены семьи думали, что Цао Цинъэ ездила в Яньцзинь в провинцию Хэнань, поэтому Ню Шудао встретил ее со словами: «Что же ты, уехала в Яньцзинь и ничего не сказала!»

Цао Цинъэ ничего ему на это не ответила. Пятого числа пятого лунного месяца на Праздник начала лета она отправилась к родителям в деревню Вэньцзячжуан уезда Сянъюань. Ее отец Лао Цао тоже думал, что она ездила в Яньцзинь. Когда, отобедав, они остались одни, Лао Цао решил расспросить дочь про Яньцзинь, но Цао Цинъэ ответила:

— Я не была в Яньцзине.

— А где ты была? — спросил отец.

Цао Цинъэ воздержалась от ответа, и отец от нее отстал. Тем не менее Лао Цао остался при своем мнении, что дочь ездила в Яньцзинь.

По-настоящему Цао Цинъэ поехала в Яньцзинь только через восемнадцать лет. Осенью того года в деревне Вэньцзячжуан уезда Сянъюань умер ее отец Лао Цао. В тот год старшему брату Ню Айго, Ню Айцзяну, было семнадцать лет, его старшей сестре, Ню Айсян — пятнадцать, самому Ню Айго — семь, а его младшему брату, Ню Айхэ — два года. Цао Цинъэ прожила в деревне Нюцзячжуан двадцать лет, она уже давно переспорила своего мужа Ню Шудао, и ныне они больше не ссорились. Единственное, теперь Ню Шудао напоминал покойного Лао Цао из деревни Вэньцзячжуан уезда Сянъюань, а сама Цао Цинъэ — жену Лао Цао. Только сейчас до Цао Цинъэ дошло, что переспорить другого — гиблое дело, если даже и переспоришь, то выйдет себе дороже. В детских воспоминаниях Ню Айго его отец Ню Шудао говорить не любил, а вот мать Цао Цинъэ выступала по любому поводу. Всеми домашними делами, и большими, и малыми, в доме заправляла она, а отец обычно сидел в сторонке, курил и помалкивал. Едва мать сердилась, она тут же начинала бить детей, даже, правильнее сказать, не бить, а хватать их ногтями; она хватала их за лицо, за руки, за ноги — в общем, за все, что попадалось ей под руку. Выплескивая свою злобу, она приговаривала: «Терпи, не реви!» В тот год, когда Цао Цинъэ отправилась в Яньцзинь, ей исполнилось тридцать восемь лет. Причина, побудившая ее отправиться в Яньцзинь, была связана не с Яньцзинем, а со смертью ее отца Лао Цао из деревни Вэньцзячжуан уезда Сянъюань. Лао Цао прожил на свете семьдесят пять лет. При этом Лао Цао после семидесяти лет был совсем не похож на Лао Цао до семидесяти лет. Всю жизнь Лао Цао работал извозчиком. До семидесяти лет Лао Цао говорить не любил, как и не любил решать какие-то проблемы. Собственно, последнее объяснялось тем, что от него ничего не зависело. Всеми домашними делами, и большими, и малыми, в доме заправляла его жена, ему оставалось лишь со всем соглашаться. Когда Цао Цинъэ была маленькой, отец часто носил ее на шее, и вплоть до самого замужества все свои переживания дочь доверяла не матери, а отцу. Однако в последние пять лет перед смертью Лао Цао словно подменили. Перемены в Лао Цао были связаны с переменами в его жене. Всю свою жизнь жена Лао Цао верховодила в семье, злилась по любому поводу и грызлась как с Лао Цао, так и с Цао Цинъэ. Но когда ей исполнилось семьдесят, она вдруг перестала и спорить, и верховодить, превратившись в стороннего наблюдателя. Теперь она соглашалась с любым мнением, проявляя полное безразличие ко всему. У жены Лао Цао, которая всю жизнь провела в скандалах, на старости лет вдруг истощился словарный запас, и теперь она всем дарила только улыбки. Высокая старушенция ходила с длинным посохом и при разговоре учтиво наклонялась к собеседнику, что только подчеркивало ее дружелюбие. Когда Ню Айцзян, Ню Айсян, Ню Айго и Ню Айхэ вместе с родителями ездили навещать бабушку с дедушкой в деревню Вэньцзячжуан уезда Сянъюань, все они отмечали радушие бабушки. А вот Лао Цао после семидесяти лет, наоборот, превратился в свою жену в ее молодые годы, став ворчливым, мелочным и гневливым. Во всем ему хотелось верховодить, хотя это было ему не под силу. Когда Цао Цинъэ приезжала со своим семейством навестить родных в деревню Вэньцзячжуан уезда Сянъюань, едва Ню Айцзян, Ню Айсян, Ню Айго и Ню Айхэ начинали шалить, Лао Цао зыркал на них и раздраженно цокал языком. В молодости Лао Цао был сама щедрость, а после семидесяти он стал прижимистым. Когда Цао Цинъэ была маленькой, доведись ему куда-то поехать, он всегда привозил для нее печеный хворост или чебуреки с мясом. А тут, если Ню Айцзян, Ню Айсян, Ню Айго или Ню Айхэ за общим столом подкладывали себе добавки, у него тотчас вытягивалась физиономия. Ню Айцзян, Ню Айсян, Ню Айго и Ню Айхэ вечно жаловались, что не наедаются досыта в доме у деда. У Ню Шудао была привычка курить во время еды. Как-то раз, когда после Нового года они приехали с родственным визитом и уселись за стол, Лао Цао вместо того, чтобы есть, сидел и, вытянув лицо, цокал языком. Цао Цинъэ приняла это на счет детей, которые подкладывали себе добавки, однако после обеда отец позвал Цао Цинъэ в свою комнату и пожаловался: «Он за обед выкурил семь моих сигарет». Оказывается, он был недоволен Ню Шудао. На обратном пути Цао Цинъэ стала пилить за это мужа, а закончив пилить, расплакалась. Она плакала не потому, что Ню Шудао курил и не знал меры, а потому, что у ее отца изменился характер. Когда Лао Цао умер, Цао Цинъэ не сильно по нему убивалась, да и не скучала. Те моменты, по которым стоило бы скучать, он полностью смазал в последние пять лет своей жизни. Однако через три месяца после смерти отца Цао Цинъэ вдруг стала по нему скучать. Он часто снился ей по ночам. В ее снах он превращался в прежнего Лао Цао, которому еще не исполнилось семидесяти лет. Это был Лао Цао, которому было или шестьдесят, или пятьдесят, или сорок с лишним лет, или Лао Цао, который только-только купил Цао Цинъэ, то есть Гайсинь. Лао Цао усаживал ее к себе на плечи и, улыбаясь, шел по улице, покупая для нее что-нибудь вкусненькое. Либо он вставал на четвереньки и катал Цао Цинъэ на себе как на лошадке. Либо он преграждал путь ее свадебному паланкину и, хватая за руки, начинал плакать: «Девочка моя, если ты выйдешь замуж, кто же будет заботиться обо мне?» Или: «Девочка моя, этот Ню Шудао — странный тип, не выходи за него». Странно, что в своих снах Цао Цинъэ настаивала на этой свадьбе, а ее отец, наоборот, не соглашался. Или ей снилось, что вместо Ню Шудао она вышла замуж за Хоу Баошаня и из-за этого поссорилась с отцом. Видя непослушание дочери, отец бил себя по лицу и приговаривал: «Это моя вина, зря я послушался этого Лао Ханя». Цао Цинъэ, видя такую реакцию отца, хватала его за руки и голосила: «Папа, мы еще все можем спокойно обсудить!», после чего вся в слезах просыпалась. Как-то раз ей приснилось, что отец, приставив ладони к стене, стоит и не шевелится. Цао Цинъэ его спросила: «Папа, что с тобой? Ты заболел?» Отец по-прежнему стоял с каменным лицом и молчал. «Папа, посмотри, ты неправильно застегнулся, у тебя вся одежда перекосилась», — продолжала Цао Цинъэ. С этими словами она приблизилась к нему, расстегнула все пуговицы и застегнула по новой. Застегнув отцу все пуговицы, она вдруг увидела, что у него отсутствует голова. Безголовый отец продолжал стоять, опершись о стену. Цао Цинъэ испуганно завопила: «Папа, что с твоей головой?» Она проснулась в холодном поту и больше уже заснуть не могла. В последующие полмесяца отец часто снился ей без головы, но не всегда: иногда он был с головой, а иногда — нет. Потом вместо Лао Цао ей стал сниться У Моси — отец из ее детства, когда сама она звалась Цяолин. До восемнадцати лет Цао Цинъэ видела во сне У Моси достаточно часто, но чем чаще она его видела, тем сильнее стирался его облик. Когда же его облик стерся совсем, снов с его участием стало меньше. Но сейчас из-за Лао Цао ей снова стал сниться У Моси. Однако лицо У Моси оставалось размытым, или, как и у Лао Цао, у него вовсе отсутствовала голова. Из-за таких снов, в которых оба ее отца — один уже умерший, другой неизвестно, умерший или нет, — появлялись без головы, Цао Цинъэ вдруг приняла решение съездить в Яньцзинь в провинцию Хэнань и узнать, умер ли другой ее отец. Ей захотелось его найти, независимо от того, жив он или нет. Если он окажется живым, она хотела бы взглянуть на его голову и лицо, чтобы потом они заново появились в ее снах. В первый день она приняла это решение, а на второй отправилась в путь. С чего вдруг она сорвалась в Яньцзинь и зачем туда поехала, она никому объяснять не стала. Поскольку Цао Цинъэ привыкла заправлять всем сама, с Ню Шудао она эту тему даже не обсуждала. Сам Ню Шудао, узнав, что жена собирается в Яньцзинь, не осмелился задавать ей лишних вопросов, только спросил:

— Когда вернешься?

— Может, дней через десять, может, через полмесяца, а может, и вовсе не вернусь.

Больше Ню Шудао у нее ничего не спрашивал. Цао Цинъэ взяла с собой две сумки, перевязала их платком и перебросила через плечо. До уездного центра Циньюань ее на велосипеде подвез старший сын Ню Айцзян. Там она села на автобус и добралась до города Тайюань. В Тайюане она села на поезд и добралась до города Шицзячжуан. В Шицзячжуане она пересела на другой поезд и доехала до города Синьсян. В Синьсяне она села на автобус и наконец добралась до Яньцзиня. На все про все ей потребовалось четыре дня. Спустя месяц Цао Цинъэ из провинции Хэнань снова вернулась в деревню Нюцзячжуан уезда Циньюань провинции Шаньси. Все это время, до тех пор, пока Цао Цинъэ не возвратилась, Ню Шудао находился в подвешенном состоянии. Когда она приехала, он наконец расслабился. Боясь лишний раз задать ей вопрос, он только спросил:

— Восемнадцать лет назад ты уже ездила в Яньцзинь, как тебе показалось, изменился он с того раза?

— В Яньцзине здорово, иначе зачем мне туда ездить два раза, тем более на такой срок? Кстати, я нашла семью моей матери.

Казалось, она вот-вот расплачется. Когда Ню Айго исполнилось тридцать пять лет, его мать Цао Цинъэ стала делиться с ним самым сокровенным. Как-то раз она рассказала Ню Айго, что за всю свою жизнь побывала в Яньцзине лишь один раз и провела там всего три дня. Приехав в Яньцзинь, она обнаружила, что это место ничем не отличается от всех других мест, в которых она еще не бывала. Яньцзинь ее детства и Яньцзинь, который она увидела спустя тридцать три года, были двумя разными городами. В нем изменились все улицы: и улица Дунцзе, и улица Сицзе, и улица Наньцзе, и улица Бэйцзе. Главный перекресток тоже было не узнать. Пампушечной на западной окраине города, которую держали ее отец У Моси и мать У Сянсян, уже давно не было. Но что важнее, она не смогла найти У Моси, ее отца тех времен, когда саму ее звали Цяолин. После того как тридцать три года назад они с ним расстались, У Моси, как и она, не вернулся в Яньцзинь. Цао Цинъэ не вернулась в Яньцзинь по той причине, что ее продали в провинцию Шаньси и на тот момент ей было всего пять лет, но почему туда не вернулся У Моси, который был уже взрослым и которого никто не продавал? Тридцать три года от него не было никаких вестей, никто не знал, где он, жив или умер. Цао Цинъэ помнила, что на улице Наньцзе жил ее дед. Тридцать три года назад он держал там «Хлопковую лавку Цзяна». Хлопковая лавка стояла на месте, только теперь вместо педальных станков здесь использовали машину с двигателем, благодаря которой ватные шарики скатывались автоматически. Но людей, которых знала Цао Цинъэ, в этой лавке уже не было. Дед Лао Цзян умер, старший дядя, Цзян Лун, умер, третий дядя, Цзян Гоу, тоже умер, так что здесь проживало уже следующее поколение родственников Цзян Луна и Цзян Гоу, которых Цао Цинъэ не знала. Если ребенка продают — это большое событие, если тридцать три года спустя этот ребенок возвращается в родные края — это тоже большое событие. Тем не менее продажа ребенка состоялась тридцать три года назад, из-за этого прежде большое событие теперь обрело статус притчи. Свидетели того времени и тех событий или разъехались, или отошли в мир иной. Остались лишь те, которые «что-то слышали». В общем, не было никого, кто бы интересовался делами предыдущего поколения. А уж если никого не волновало, что кого-то продали тридцать три года назад, то и возвращение человека через тридцать три года тоже никого не заинтересовало. И хотя душу Цао Цинъэ переполняли самые разные чувства, на словах у нее выходила лишь беспредметная болтовня. Цао Цинъэ провела в Яньцзине три дня, а потом направилась в Синьсян. Там, на восточной окраине города, ей хотелось найти постоялый двор возле автовокзала, где она рассталась со своим отцом У Моси. Но, когда она добралась до восточной окраины, обнаружилось, что автовокзал еще двадцать лет назад перенесли на западную окраину, а на месте бывшего автовокзала обосновался завод химических удобрений. Этот завод занимал территорию в несколько сотен му. Десять с лишним заводских труб с шумом выпускали ввысь белый дым, а от прошлого постоялого двора не осталось и следа. В Синьсяне Цао Цинъэ провела один день. Ню Айго решил уточнить:

— В Яньцзине ты провела три дня, а в Синьсяне — один, почему же ты вернулась домой только через месяц?

— А я еще съездила в Кайфэн.

— Зачем ты туда поехала?

— Хотя в Синьсяне на месте постоялого двора я увидела завод химудобрений, у меня все равно возникло ощущение, что я вернулась в детство, и тогда мне вдруг захотелось увидеть еще одного человека.

— Кого?

— Похитившего меня продавца крысиного яда Лао Ю. Он был из Кайфэна.

— Зачем он тебе понадобился?

— Когда Лао Ю привел меня в Цзиюань, на самом деле передумал меня продавать. — Сделав паузу, она добавила: — С тех пор прошло тридцать три года, и мне очень уж захотелось задать ему один вопрос.

— Какой?

— На что он потратил те десять серебряных юаней, за которые меня продал? Купил ли он скотину, или, может, приобрел землю, или вложил в какое-нибудь дело.

— Что толку задавать такие вопросы, когда прошло столько времени? — спросил Ню Айго.

— Ну и пусть, мне просто хотелось с ним повидаться, посмотреть, каким он стал, ведь все мои беды случились из-за него.

Цао Цинъэ рассказала, как из Синьсяна она добралась на автобусе до Чанъюаня. Оттуда на пароме переправилась через Хуанхэ, после чего снова села на автобус до Кайфэна. Прибыв в Кайфэн, она приступила к поискам Лао Ю, хотя умом понимала, что прошло уже тридцать три года и найти его не удастся. Она не знала, жив он или уже умер, как не знала ни его прошлого адреса в Кайфэне, ни нынешнего. К тому же Цао Цинъэ стала забывать, как он выглядел. Впрочем, если бы даже и помнила, то за прошедшие тридцать три года черты Лао Ю наверняка изменились. Как бы то ни было, Цао Цинъэ посетила конский базар, буддийский храм Сянгосы, озеро Паньцзяху и Янцзяху, прогулялась по ночному рынку, а кроме того, обежала все кайфэнские улицы и закоулки. Каждый день она встречала бессчетное количество стариков, но ни один из них не напоминал ей Лао Ю. Прекрасно понимая, что Лао Ю ей не найти, Цао Цинъэ все равно продолжала свои поиски в Кайфэне двадцать с лишним дней. Хотя это и поисками нельзя было назвать. У нее стали заканчиваться деньги на дорогу, поэтому десять дней спустя Цао Цинъэ уже не могла останавливаться в гостинице. Днем она по-прежнему искала Лао Ю, а ночью шла спать на вокзал. Как-то раз, когда Цао Цинъэ примостилась на скамейке и, подложив по сумке под голову и ноги, уснула, ей вдруг приснился отец. Но не У Моси, а Лао Цао из деревни Вэньцзячжуан уезда Сянъюань провинции Шаньси. Во сне она оказалась не на вокзале, а на ночном рынке напротив храма Сянгосы. Отец шагал впереди, Цао Цинъэ поспевала за ним следом. Отец шел очень быстро, Цао Цинъэ никак не могла его догнать, а когда догнала, вся вспотела.

— Папа, зачем ты приехал в Кайфэн? — спросила Цао Цинъэ.

Отец, весь красный от быстрой ходьбы, нервно бросил:

— Чтобы помочь тебе отыскать Лао Ю… Я его только что видел, чуть было уже не догнал, а ты мне помешала. Все из-за тебя.

Тут Цао Цинъэ посмотрела на отца и радостно воскликнула:

— Папа, так твоя голова уже на месте? Как это произошло?

Отец, прижимая руку к груди, ответил:

— Голова-то у меня теперь на месте, а вот здесь боль адская.

С этими словами он стал скрести грудь в области сердца.

— Папа, может, у тебя пропало сердце? — спросила Цао Цинъэ.

— Сердце на месте, да только на душе горько.

Неожиданно Цао Цинъэ очнулась и поняла, что это был сон. Она открыла глаза, по вокзалу туда-сюда сновали толпы людей, среди которых она никого не знала. Цао Цинъэ припала к своей сумке и заплакала. Она плакала не от того, что ей приснился отец, а от того, что хоть у него и появилась голова, теперь было горько на душе.

Такова была еще одна история, которую Ню Айго часто рассказывала его мать Цао Цинъэ.

А еще Цао Цинъэ рассказала своему сыну Ню Айго, что, съездив в тот раз в Яньцзинь, она узнала, что ее родной отец Цзян Ху умер в Циньюане провинции Шаньси. Он и думать не мог, что когда Цао Цинъэ вырастет, она выйдет замуж и переедет в уезд Циньюань. Однако Лао Бу и Лао Лай — компаньоны Цзян Ху, с которыми в те годы он ездил за луком, — уже умерли, поэтому ей не удалось узнать, на какой улице уездного центра и в какой именно харчевне встретил свою смерть Цзян Ху. Как бы то ни было, с тех самых пор Цао Цинъэ стала видеть в своих снах на одного отца больше. У этого отца голова была на месте, но отсутствовало лицо.

6

После встречи с Ли Кэчжи Ню Айго изменил свое отношение к Пан Лина. Несколько лет назад Ню Айго ездил в провинцию Хэбэй в уезд Пиншань. Там, на берегу реки Хутохэ, Ню Айго обсуждал свою личную жизнь с боевым товарищем Ду Цинхаем. Несколько лет подряд Ню Айго вел себя с Пан Лина, в точности как посоветовал ему Ду Цинхай. Поскольку развода Ню Айго позволить себе не мог, он и не разводился. То, что у жены, возможно, роман на стороне, он решил для начала перетерпеть. Что же до отчуждения между ними, то Ню Айго пытался его чем-то заполнить. Едва между ними повисало молчание, он первым начинал разговор. Причем плохих слов он ей не говорил, для Пан Лина он подыскивал исключительно приятные слова. Иначе говоря, из двух одинаковых по смыслу фраз он выбирал ту, которая звучала более приятно. А плохие слова он теперь переделывал в хорошие. Для того чтобы с человеком нормально общаться, с ним нужно часто видеться. Для таких разговоров, или, точнее сказать, для приятных разговоров, Ню Айго снял на южной окраине Циньюаня комнату, это было временное семейное гнездышко, устроенное с той целью, чтобы Пан Лина не приходилось по выходным мотаться в деревню Нюцзячжуан. Да и сам Ню Айго, доставив на своем грузовике товар, вместо того чтобы возвращаться в деревню Нюцзячжуан, ехал сюда. Однако спустя несколько лет Ню Айго понял, что ему сложно подбирать слова для разговоров и говорить что-то приятное. Иначе говоря, подбирать слова в их отсутствие — уже дело непростое, но еще сложнее намеренно подбирать слова приятные. Если людям изначально нечего сказать друг другу, то намеренно найденные слова выглядят неубедительно. Если общения не получается, то не имеет значения, каких слов недостает, плохих или хороших. Если не находятся плохие слова, это отнюдь не означает, что найдутся хорошие. Если душевно люди отдалены друг от друга, то одну и ту же фразу они могут истолковать по-разному. К примеру, если ты думаешь, что говоришь что-то приятное, с ее стороны это не обязательно будет истолковано так же. К тому же, где взять столько приятных слов? Если каждый день придумывать сладкие речи, то голова треснет. Да и нет никакой гарантии, что с таким трудом придуманная фраза попадет в самое сердце и окажет свое действие. Чем больше говорилось приятных слов, тем фальшивее они звучали. Сначала еще ничего, но при ежедневном повторении они могли доконать кого угодно. Тут уже приятные слова превращались в неприятные. Раньше, когда им обоим было нечего сказать, они могли просто наслаждаться тишиной, но сейчас, когда Ню Айго день-деньской старался сказать что-то приятное, Пан Лина уже не знала, куда от него деваться. Едва Ню Айго открывал рот, пусть даже он хотел просто что-то спросить, Пан Лина тут же закрывала уши и умоляла: «Прошу тебя, замолчи, меня уже воротит от всех твоих слов». Или: «Ню Айго, какой же ты жестокий тип, из-за тебя я теперь вообще не переношу комплиментов». Только тогда Ню Айго понял, что совет Ду Цинхая был не более чем просто красивые слова. Как-никак между ними уже не было тех отношений, как десять лет назад во время службы, когда, сидя у речки Жошуйхэ, они говорили о наболевшем. После того как один вернулся в Пиншань, в провинцию Хэбэй, а другой — в Циньюань, в провинцию Шаньси, их разделяло больше тысячи ли. Такое расстояние сказалось и на ценности совета. Когда жизнь подтвердила бесполезность совета Ду Цинхая, Ню Айго принял решение прекратить подыскивать слова и перешел к конкретным делам. Он стал стирать для Пан Лина одежду, чистить ей обувь, а поскольку Пан Лина любила рыбу, он стал готовить ей рыбу. Раньше Ню Айго не умел готовить; когда он только-только учился готовить рыбу, он ее то пережаривал, то недожаривал, то пересаливал, то недосаливал или вообще превращал во что-нибудь мерзопакостное. Однако спустя месяц он-таки научился готовить рыбу: теперь он мог приготовить и рыбу под соевым соусом, и рыбу, тушенную без специй, и рыбные кусочки во фритюре, и рыбью голову в хлопьях красного перца — и все эти варианты удавались на славу. Ню Айго узнал, что если просто жарить рыбу с двух сторон, она пригорит, поэтому теперь он щедро приправлял ее тмином и кунжутной солью. Если же он готовил рыбью голову в хлопьях красного перца, то кроме стручкового перца добавлял еще и цветочный сычуаньский. Приготовив блюдо, Ню Айго мыл руки, переодевался в костюм, садился на велосипед и ехал на улицу Бэйцзе к проходной прядильной фабрики, чтобы встретить Пан Лина. Пан Лина выходила и, увидев его, спрашивала:

— Зачем приехал?

— Я сегодня приготовил рыбу, — отвечал Ню Айго.

Когда уже дома Пан Лина принималась за рыбу, на лице ее появлялась улыбка. Кулинарные изыски со стороны Ню Айго были и правда эффективнее, чем пустые разговоры — после таких рыбных ужинов Пан Лина обходилась с ним гораздо нежнее. Как-то ночью Пан Лина обняла Ню Айго и, заплакав, сказала: «Тебе тоже нелегко». Ню Айго и сам считал, что ему нелегко. Однако его мучения отличались от тех, о которых говорила Пан Лина. Все, что он говорил и делал, было ради того, чтобы угодить жене, и в результате он утратил собственные желания. Но ладно бы речь шла только о собственных желаниях. Что бы он ни делал, он делал это не от души, а напоказ, поэтому Ню Айго вдруг почувствовал, что потерял себя. В кого же он превратился, потеряв и себя, и свои желания? Но даже это не особо волновало Ню Айго. Уже одно то, что Пан Лина плакала в его объятиях, говорило о том, что его многолетние мучения не пропали даром. И тогда он откликнулся: «Все ради того, чтобы вернуть твое сердце». Этой фразой он намекал на ее связи с Сяо Цзяном из «Фотогорода „Восточноазиатская свадьба“» на улице Сицзе. Он никак не ожидал, что Пан Лина тут же изменится в лице и, оттолкнув его, скажет: «У меня изначально не было никаких дел сердечных, о чем вообще речь?» Впредь эту тему о возвращении чувств Ню Айго больше не поднимал, сосредоточившись исключительно на готовке рыбных блюд. Иначе говоря, Ню Айго услышал от Пан Лина то, что и хотел услышать, а именно — что между ней и Сяо Цзяном вообще ничего не было, а раз ничего не было, то о каких сердечных делах на стороне могла идти речь?

Работая дальнобойщиком, Ню Айго не мог позволить себе каждый день ездить на съемную квартиру на южной окраине Циньюаня, чтобы готовить рыбу. Но он делал это каждый раз, когда возвращался из рейса. Приготовив рыбу, он переодевался в костюм и ехал на улицу Бэйцзе к проходной прядильной фабрики, чтобы встретить Пан Лина. Постепенно все рабочие прядильной фабрики узнали, что если за Пан Лина приехал Ню Айго, значит, дома у них уже готова рыба на ужин.

Как-то раз Ню Айго доставлял в Линьфэнь соленые овощи. Расстояние от Циньюаня до Линьфэня больше трехсот ли. При этом половина пути проходила по горной дороге. Из-за крутых поворотов и постоянных пробок вышло так, что, выехав из Циньюаня еще на рассвете, Ню Айго добрался до Линьфэня только к вечеру, когда в городе уже зажглись фонари. Разгрузив на складе товар, Ню Айго хотел той же ночью вернуться обратно. Но хозяин склада Лао Ли попросил Ню Айго прихватить с собой в Циньюань партию холщовых мешков, а поскольку рабочий день у грузчиков закончился, Ню Айго пришлось остаться до утра. Хотя в Линьфэне выходила задержка, в обратную дорогу Ню Айго попросили доставить товар, что лично для него было выгодно, поэтому Ню Айго остался ночевать на складе. На следующее утро, пока грузчики занимались погрузкой мешков, Ню Айго вышел прогуляться по округе. В одной из лавок, где предлагали завтраки, он заказал себе суп с потрохами и пять кунжутных лепешек. Когда он вернулся на склад, мешки все еще грузили, поэтому Ню Айго снова вышел прогуляться. За углом он увидел рыбный рынок и направился туда. Сначала ему показалось, что рынок совсем небольшой, но, подойдя поближе, Ню Айго заметил, что он огромен. Жизнь здесь била ключом, туда-сюда сновали толпы покупателей. Этот рынок с запада на восток раскинулся на два с лишним ли в длину, и на всем его протяжении с двух сторон торговали только рыбой. Здесь были и обычные толстолобики, и пестрые толстолобики, и карпы, и белые амуры, и волосохвосты, и караси, и камбалы, и угри, и вьюны, и даже черепахи… Разглядывая товар, Ню Айго прошелся с запада на восток и повернул обратно. Рынок в Линьфэне оказался больше, чем в Циньюане. А раз рынок здесь был больше, значит, рыба стоила дешевле, чем в Циньюане. Взять, к примеру, пестрого толстолобика. В Циньюане его предлагали за пять юаней четыре цзяо[90] за цзинь, а здесь — всего за четыре юаня восемь цзяо, и это при том, что здесь он был крупнее. Ню Айго снова повернул на восток и пошел в обратном направлении, пока не остановился у одного из прилавков. Там он выбрал двух пестрых толстолобиков, из которых по возвращении в Циньюань собрался приготовить для Пан Лина рыбьи головы в хлопьях красного перца. Хозяин лавки был худым на вид и постоянно моргал глазами. Заметив, что Ню Айго обошел множество прилавков и все-таки вернулся к нему, он в знак одобрения поднял большой палец и сказал:

— У старшего брата глаз наметан. Может, почистить и убрать потроха?

— Мне ее только вечером готовить, так что лучше живую.

— Судя по акценту, старший брат не из Линьфэня.

— Из Циньюаня.

— В Циньюане я бывал, хорошее место.

Продавец положил рыбу на чашу весов и поднял ее повыше. Взвесив товар, он положил две рыбины в целлофановый пакет, добавил туда немного воды, запустил в пакет воздуха и передал его в руки Ню Айго, угостив на прощание сигаретой.

— Будет время, приезжай в Циньюань, — отозвался Ню Айго.

Покуривая сигарету и держа пакет с рыбой, Ню Айго вернулся на склад. Мешки уже погрузили, и они аккуратными стопками высились на машине. Ню Айго попрощался с хозяином склада Лао Ли, запрыгнул в грузовик, включил зажигание и отправился обратно в Циньюань. Когда Ню Айго отъехал от города километров на двадцать, у него неожиданно скрутило живот и потянуло в туалет. Он понял, что, скорее всего, траванулся за завтраком, только не знал, чем именно: супом или лепешками. Крепясь изо всех сил, он продолжал ехать, пока по дороге ему наконец-то не попался туалет. Он остановил грузовик и бегом бросился туда. Справив свои нужды, он почувствовал некоторое облегчение, поэтому снова сел за руль, включил зажигание и поехал дальше. Тут ему на глаза случайно попался висевший в кабине пакет с рыбой. Он вдруг заметил, что рыба какая-то вялая. Он остановил машину и развязал пакет — оказалось, что вся рыба сдохла. То, что рыба сдохла, было не так уж и важно, но если бы сдохшая рыба была свежей, то глаза бы у нее были белыми, а у этой они оказались черными. Тогда Ню Айго ее пощупал. У свежей рыбы плоть была бы упругой, а у этой она оказалась совсем мягкой. Ню Айго просек, что хозяин рыбной лавки его обдурил: пока он взвешивал рыбу, она была еще живой, но при перекладывании в пакет он подменил ее на вчерашнюю. Скорее всего, он решился проделать этот трюк, едва узнав, что Ню Айго — приезжий. Тут Ню Айго вспомнил, что хозяин лавки был худым и постоянно моргал глазами, а ведь те, кто постоянно моргает, все как один коварные типы. Сама рыба его не волновала, но вот обмана он стерпеть не мог. И хотя Ню Айго уже удалился от Линьфэня на тридцать километров, он развернул свой грузовик и поехал обратно в Линьфэнь. Оставив машину у рынка, Ню Айго с пакетом в руке направился к худому хозяину, у которого купил рыбу. Худой стоял на прежнем месте и громко зазывал покупателей, а его рыба весело резвилась в бассейне рядом с прилавком. Завидев Ню Айго, Худой удивился. Ню Айго бросил пакет с рыбой на его прилавок и коротко спросил:

— Что скажешь?

Худой, моргая своими глазами, сначала посмотрел на мешок с рыбой, потом на Ню Айго и сказал:

— Старший брат ошибся, это не моя рыба.

Признайся он, что это все-таки его рыба, и признай он свою вину, предложив свежий товар, Ню Айго бы замял это дело и даже не стал бы ворчать, что зря накрутил шестьдесят километров. Но поскольку Ню Айго потратил час времени, а Худой не только не признал своей вины, но еще и обвинил в ошибке Ню Айго, последний вышел из себя:

— Сейчас еще можно предотвратить беду. По-хорошему будем говорить или по-плохому?

— Да хоть по-какому, я тут все равно ни при чем, — ответил Худой.

Спор из-за двух рыбин разгорался все сильнее, вокруг стали собираться другие покупатели. Понимая, что это вредит торговле, Худой на правах местного жителя плюнул в лицо Ню Айго и крикнул:

— Ты, голытьба, унюхал деньги и решил заняться вымогательством?

Ню Айго развернулся и направился на выход к своему грузовику. Обратно он возвращался, держа в руке длиннющий гаечный ключ с крупной, размером с яйцо, рукояткой и резким изгибом посередине. Увидав в его руках гаечный ключ, Худой понял, что тот настроен серьезно, и схватил нож, которым чистил рыбу. Встав в бравую позу, он закричал:

— Ну, тронь меня, тронь!

Ню Айго ринулся вперед и перевернул принадлежавший Худому бассейн с рыбой. Этот бассейн был сделан из оцинкованного железа. Вся вода вылилась наружу, а на земле в беспорядке затрепыхалось несколько десятков пестрых толстолобиков, карпов и белых амуров. Ню Айго замахнулся ключом и обрушил свои удары не на Худого, а на лежавшую на земле рыбу. Еще живые рыбины одна за другой разлетались на части, а Худой размахивал в воздухе ножом и кричал:

— Тебе жить надоело, жить надоело?

Желая помочь Худому, Ню Айго обступили другие хозяева лавок. Кто-то держал в руке палку, кто-то вилы, кто-то сачок на длинной ручке. Тогда Ню Айго замахнулся гаечным ключом и резко повернулся вокруг своей оси: толпа ахнула и отпрянула назад. Вдруг в самый разгар заварухи кто-то крикнул: «Ну, наконец-то Босс идет». Через рынок стремительной походкой приближался крепкий, с задубевшей кожей и волосатой грудью ярко-рыжий верзила ростом выше ста восьмидесяти сантиметров. Худой, будто завидев своего спасителя, закричал: «И правда Босс!» Верзила прошел сквозь толпу и железной хваткой вцепился в Ню Айго. Ню Айго сразу ощутил себя так, словно на него надели обруч — противник был силен. Тогда он замахнулся, чтобы огреть его гаечным ключом, но верзила его опередил и треснул по руке так, что выбитый ключ отлетел дальше, чем на целый чжан. Толпа торговцев отозвалась дружным возгласом одобрения. Между тем верзила поднял свой огромный кулачище и нацелился на Ню Айго. Однако на полпути его кулак завис в воздухе, и верзила оторопело спросил:

— А как тебя зовут?

Ню Айго поднял голову, лицо верзилы ему вдруг тоже показалось знакомым, но припомнить, кто это, он не мог. И тут верзила его спросил:

— Ты Ню Айго?

Ню Айго пригляделся и пораженно воскликнул:

— А ты — Ли Кэчжи?

Ли Кэчжи и Ню Айго вместе учились в начальной школе. Уже тогда Ли Кэчжи отличался от всех своим высоким ростом, а еще он любил распространять сплетни и никому в их классе житья не давал. Как-то раз он пустил сплетню про старшую сестру Ню Айго, и тогда Ню Айго с ним подрался. Фэн Вэньсю, будучи хорошим другом Ню Айго, вступился за него и огрел Ли Кэчжи бычьим ярмом, разбив тому голову. Отец Ли Кэчжи работал шахтером на шахте в Чанчжи. Когда пришла пора переходить в средний класс первой ступени, Ли Кэчжи вслед за отцом переехал в Чанчжи, и с тех пор его никто не видел. Кто бы мог подумать, что спустя двадцать с лишним лет Ню Айго и Ли Кэчжи встретятся на рыбном рынке в Линьфэне! Оба они до того были потрясены, что, забыв про все на свете, только смотрели друг на друга и хохотали.

— Кто бы сомневался, ведь в детстве ты был драчуном, — произнес Ли Кэчжи. — Тут он схватил руку Ню Айго и приложил к своей голове: — Потрогай, до сих пор еще толстенный шрам остался.

— Так это не я тебя так отделал, а Фэн Вэньсю, — оправдывался Ню Айго. Он еще раз внимательно оглядел Ли Кэчжи и наконец сказал: — Постарел. — И тут же добавил: — А зачем волосы-то в красный цвет покрасил?

— Так поседел. Думал покрасить в черный, но парикмахерша перепутала краску. Ее хозяину потом от меня досталось.

Оба засмеялись. Собравшиеся вокруг торговцы, поняв, что тут встретились старые знакомые, разошлись по своим лавкам. Худому, который то и дело моргал глазами, пришлось смириться с ситуацией, так что, бормоча проклятия, он стал убирать с дороги рыбное месиво. А Ли Кэчжи потащил Ню Айго в ресторан рядом с рынком. Приподняв занавеску и зайдя внутрь, он обратился к хозяину:

— Ничего другого не надо, только выбери несколько рыбин и свари хорошей ушицы.

Похоже, хозяин хорошо знал Ли Кэчжи, поскольку тотчас откликнулся:

— Не беспокойтесь, Босс, все будет в лучшем виде.

Он уже собрался выбежать на рынок, как Ню Айго его остановил:

— Только не рыбу, лучше что-нибудь другое.

— Почему? — спросил Ли Кэчжи.

— Меня уже воротит при одном ее виде, сыт по горло.

— А зачем тогда покупал?

Ню Айго не стал объяснять, лишь улыбнулся и сменил тему:

— Двадцать с лишним лет назад я бы никогда не подумал, что ты станешь рыбным магнатом.

— Тут в двух словах всего не расскажешь, — вздохнул Ли Кэчжи.

За водочкой Ли Кэчжи во всех подробностях рассказал Ню Айго о своей жизни: как, расставшись с одноклассниками, переехал на шахту в Чанчжи и как потом перебрался в Линьфэнь. Поступив в школу в Чанчжи, Ли Кэчжи не бросил хулиганских замашек. На третьем году обучения он поскандалил с одноклассником и треснул того скамейкой по голове. У одноклассника хлынула кровь, и он упал как подкошенный. Ли Кэчжи решил, что тот помер, и в ту же ночь бежал в Линьфэнь. Он поступил в точности так же, как в свое время поступил Фэн Вэньсю, который разбил ему голову бычьим ярмом. В Линьфэне у Ли Кэчжи жила тетка со стороны отца. У этой тетки не было своих детей, поэтому она его приютила. Когда в Чанчжи шумиха вокруг дела о драке затихла, выяснилось, что тот одноклассник остался жив, поэтому отец Ли Кэчжи приехал за сыном, чтобы забрать его домой. Но Ли Кэчжи с детства не ладил с отцом, возвращаться не захотел и остался в семье у тетки. Тетка относилась к нему неплохо, а вот ее муж, что работал фрезеровщиком на машиностроительном заводе, оказался странным типом и племянника не жаловал. Ли Кэчжи с ним часто ссорился. Провалив экзамены в университет, Ли Кэчжи пошел на улицу торговать бараньими шашлычками. Потом он женился, у него появился ребенок, и от тетки он съехал. Понимая, что содержать семью за счет продажи шашлычков невозможно, Ли Кэчжи занялся рыбной торговлей. Два года он вкалывал как проклятый; постепенно ему удалось захватить рыбный рынок, и теперь, став Боссом, он уже сам рыбу не продавал. Закончив свой рассказ, Ли Кэчжи вздохнул:

— Это только кажется, что для захвата рыбного рынка я много работал, на самом деле просто так сложилось.

Ню Айго, выслушав его, тоже вздохнул. Тут Ли Кэчжи сказал:

— А сплетен я больше не распускаю.

Ню Айго улыбнулся. Следом они стали вспоминать всех своих одноклассников из начальной школы. Фэн Вэньсю, Ма Минци, Ли Шунь, Ян Юнсян, Гун Иминь, Цуй Юйчжи, Дун Хайхуа и другие за двадцать с лишним лет поразъехались кто куда. Ван Цзячэн так и вовсе уже умер, а у Ху Шуанли съехала крыша.

— Людской век недолог, — заключил Ли Кэчжи.

Ню Айго, соглашаясь, добавил:

— Учитель Вэй, что вел язык и литературу, и учитель Цзяо, что вел географию, в позапрошлом году тоже ушли один за другим.

— Учитель Цзяо был коротышкой и лицом напоминал лошадь. Бывало, увижу его и начинаю изображать ржание. Как-то раз он поставил меня в угол, помню, чуть не отвинтил мне ухо, — откликнулся Ли Кэчжи.

Они снова вздохнули. Вспомнив всех одноклассников и учителей, Ли Кэчжи вдруг дотронулся до Ню Айго и сказал:

— Вижу, тебя что-то гложет.

— Почему ты так думаешь?

— Чем тяжелее мысли, тем глубже меж бровями складка.

Поскольку Ли Кэчжи только что оголил перед Ню Айго душу, и захмелевший Ню Айго поведал ему о своих горестях, главным образом о проблемах с Пан Лина. Он рассказал, что сразу после того, как поженились, они общались нормально, но год от года их отношения становились все хуже. Потом Ню Айго поведал ему о романе Пан Лина с фотографом Сяо Цзяном из «Фотогорода „Восточноазиатская свадьба“» на улице Сицзе. Рассказал, что сперва хотел развестись, но не решался, поэтому поехал в Пиншань в провинцию Хэбэй за советом к сослуживцу Ду Цинхаю. Они оба пришли к выводу, что к разводу Ню Айго не готов, так что, вернувшись домой, он налаживал общение с Пан Лина за счет того, что сам подыскивал для разговора слова, причем только приятные. Но приятные слова подыскивать не так-то просто, в результате он перешел к конкретным делам: стал стирать ей одежду, чистить обувь, готовить ее любимые блюда из рыбы. Именно поэтому сегодня в Линьфэне он и покупал рыбу. Выслушав его откровения, Ли Кэчжи хлопнул по столу:

— Твой армейский товарищ Ду Цинхай дал тебе дурацкий совет.

— Мне тоже кажется, что мне его совет не помогает, — согласился Ню Айго.

— А то, что ты стал стирать ей одежду, чистить обувь и готовить ее любимые блюда из рыбы, — так это тоже неправильно.

— Объясни.

— Чего ты ее вообще боишься, если вы все равно не общаетесь?

— Потому и боюсь, что не общаемся.

— Тут ты просчитался. Ведь, как говорится, голому разбой не страшен. Начиная с сегодняшнего дня не она будет спиной к тебе поворачиваться, а ты к ней.

— А если она попросит развода?

— А ты не разводись и мучай ее дальше. Посмотрим, как она вынесет такую пытку. Сдастся как миленькая.

Ли Кэчжи, который занимался обычным рыбным бизнесом, разом пробудил Ню Айго от всяких иллюзий. Оказывается, что все эти годы его отношения с Пан Лина были перевернуты вверх ногами. Оказывается, существовала такая истина, что страшно не то, что страшно, а то, что нестрашно. Похлопав его по плечу, Ли Кэчжи сказал:

— Этим твоим друзьям грош цена, если будут проблемы, лучше обращайся ко мне.

Ню Айго кивнул. Пока они обедали, время приблизилось к вечеру. Ню Айго хотел было снова зайти на рынок, чтобы купить рыбу, но Ли Кэчжи его остановил:

— Ты уже забыл, чему я тебя учил? Больше не готовь для нее рыбу. — И тут же добавил: — И стоит ли вообще покупать рыбу в Линьфэне?

Ню Айго, улыбнувшись, покачал головой и, решив послушаться, отправился в Циньюань с пустыми руками. Когда он удалился от города на сто с лишним ли и въехал на горную трассу, уже стемнело. Ню Айго все думал над советом, который ему дал Ли Кэчжи, и наконец решил, что он ему не подходит. Ведь Ли Кэчжи учил его строить отношения с Пан Лина по той же модели, какую он использовал, занимаясь рыбным бизнесом: внешне казаться жестким, а на самом деле полагаться на обстоятельства. Но одно дело — вести так себя с рыбой, и совсем другое — с человеком. Ведь, по сути, Ню Айго боялся даже не Пан Лина, а разлуку с ней как таковую. При этом его волновала не конкретно разлука с Пан Лина, а то, что без нее он терял все, даже страх. Если сейчас в разговоре с ней он просто не мог найти слов, то без нее у него вообще пропадет возможность поговорить. Вот, оказывается, чего он боялся. Так что дело тут было не в Пан Лина, а в нем самом. Вместе с тем Ню Айго вдруг понял, что его нынешние ухаживания за Пан Лина, стирка одежды, чистка обуви, готовка рыбы, только внешне выглядят как жертва, на самом деле в основе такого поведения лежала та же самая мысль о перекладывании ответственности, которую предлагал ему Ли Кэчжи, и в этом смысле Ню Айго его даже переплюнул. Так что, в отличие от мелкого шалопая Ли Кэчжи, Ню Айго был шалопаем крупным. Грузовик Ню Айго взбирался по серпантину горы Люйляншань, свет его фар, прыгая то вверх, то вниз, освещал горные вершины с двух сторон. Из глаз Ню Айго невольно покатились слезы. Когда он добрался до Циньюаня, уже забрезжил рассвет. Ню Айго поехал на городской рыбный рынок и купил там двух пестрых толстолобиков, а дома он сказал Пан Лина, что привез эту рыбу из Линьфэня.

Как-то в октябре Пан Лина попала в передрягу. Ее вместе с хозяином «Фотогорода „Восточноазиатская свадьба“» Сяо Цзяном застукали в гостинице города Чанчжи. Ню Айго, со своей стороны, ничего не заподозрил. В честь дня КНР с первого октября на прядильной фабрике объявили пятидневный отдых, и Пан Лина сказала Ню Айго, что хочет съездить с приятельницами в Тайюань. Ведь скучно все праздники торчать в Циньюане. Еще и спросила, не хочет ли Ню Айго поехать вместе с ней. Когда Ню Айго вместе с Пан Лина куда-нибудь выезжали, в дороге они все время молчали, что действовало угнетающе. Если они, как другие, выезжали на природу, то природой они любовались молча. В любом случае в праздничные дни Ню Айго планировал подработать, развозя товар Циньюаньского завода химудобрений, поэтому он был не против, чтобы Пан Лина поехала без него. Кто же знал, что вместо того, чтобы с приятельницами с прядильной фабрики поехать в Тайюань, она с Сяо Цзяном отправится в Чанчжи? Там в гостинице под названием «Весеннее солнце» их застукала не кто иная, как жена Сяо Цзяна. Жену Сяо Цзяна звали Чжао Синьтин, она работала в обувном отделе универмага, что находился на главном перекрестке Циньюаня. У нее были веки без складки и худосочное телосложение, а еще она не умела бойко вести торговлю. Ню Айго она казалась честной и покладистой. И кто бы мог подумать, что она окажется такой прозорливой! Тот же Ню Айго не уловил со стороны Пан Лина никакого подвоха, зато Чжао Синьтин заметила, что с Сяо Цзяном происходит что-то странное. Неделю назад Сяо Цзян сказал Чжао Синьтин, что на праздниках хочет съездить в Пекин и прикупить несколько свадебных платьев для своего салона и цифровой фотоаппарат. Чжао Синьтин ничего ему на это не ответила. Накануне перед отъездом в Пекин, когда Сяо Цзян уснул, Чжао Синьтин решила собрать ему сумку. Открыв один из кармашков сумки, она обнаружила два билета на поезд, но не до Пекина, а до Чанчжи. Она тут же просекла, что Сяо Цзян ее обманул. Обмани он ее днем раньше, его ложь была бы не так страшна, но поскольку он стал ей врать аж за неделю вперед, это означало, что к своим планам он относится серьезно. Чжао Синьтин не стала тут же устраивать скандал и не сказала ни слова. У Сяо Цзяна и Чжао Синьтин был восьмилетний сынишка Бэйбэй, который только что пошел в школу. На следующий день, едва Сяо Цзян уехал, Чжао Синьтин отвела сына к подруге, которую звали Ли Цинь. Она сказала, что едет в Тайюань за обувью, а сама направилась в Чанчжи. Хотя она и знала, что Сяо Цзян отправился в Чанчжи, найти его в огромном городе, не зная точного адреса, было сложно. Тем не менее Чжао Синьтин целых три дня упорно прочесывала все улицы и закоулки Чанчжи. Наконец, уже ночью в гостинице «Весеннее солнце», что находилась в переулке на отшибе города, ей удалось в списке постояльцев обнаружить имя Сяо Цзяна. Только сейчас Чжао Синьтин вспомнила, что за эти дни у нее во рту не было и маковой росинки. Чжао Синьтин тоже сняла номер в гостинице «Весеннее солнце», но вместо того, чтобы пойти в свой номер, она стала караулить перед дверью номера Сяо Цзяна. Она прождала до самого рассвета, но постучаться так и не решилась. Утром дверь номера открылась, и оттуда при полном параде вышли Сяо Цзян и Пан Лина. Увидав напротив своей двери растрепанную Чжао Синьтин, душа у обоих ушла в пятки. Чжао Синьтин посмотрела на обоих, развернулась и, не сказав ни слова, пошла вон.

«Вернись, я все объясню!» — крикнул ей вслед Сяо Цзян.

Но Чжао Синьтин даже не отреагировала. Она направилась прямиком на автовокзал, купила билет и вернулась в Циньюань. Добравшись до Циньюаня, она, вместо того чтобы отправиться домой, пошла в магазин для садоводов и купила бутылочку ядохимиката под названием «Диметоат». Зажав в руке бутылочку с ядом, она вернулась домой. Дома она увидела своего семилетнего Бэйбэя, который сидел и делал уроки.

— Ты ведь уехала в Тайюань за обувью, почему ты без коробок? — спросил ребенок.

— А ты ведь должен быть у Ли Цинь, почему ты один дома?

— Я подрался с Фэн Чжэ.

Фэн Чжэ был сыном Ли Цинь, ему уже исполнилось восемь. Бэйбэй и Фэн Чжэ учились в одной школе, но в разных классах.

— Бэйбэй, пойди поделай уроки в другой комнате, дай маме отдохнуть с дороги.

Бэйбэй пошел в другую комнату, а Чжао Синьтинь взяла и залпом опустошила зажатую в руке бутылочку «Диметоата». Очнулась Чжао Синьтин на третий день к вечеру в реанимации городской больницы. Перед ее кроватью стоял Сяо Цзян. Вообще-то, приняв яд, Чжао Синьтин успела побывать на том свете, но ей промыли кишечник и снова вернули к жизни. Сяо Цзян, не зная, куда пристроить свои руки, заливаясь краской, произнес:

— Ничего не говори, это я во всем виноват. — И тут же добавил: — Слава богу, тебя спасли, а то бы я тоже отравился… Только не переживай, этого больше не повторится, у нас все будет хорошо.

Чжао Синьтин по-прежнему молчала. Дождавшись, когда Сяо Цзян выйдет из палаты, чтобы принести из столовой еду, Чжао Синьтин поднялась с койки и, держась за стенку, вышла из больницы на улицу. Шатаясь из стороны в сторону, она брела вперед больше часа, пока не дошла до южной оконечности города, где жил Ню Айго. С тех пор как Пан Лина попала с Сяо Цзяном в передрягу, она скрывалась у матери, поэтому Ню Айго оказался дома один.

— Если бы я умерла, — начала Чжао Синьтин, — то к этому можно было бы не возвращаться, но поскольку меня спасли, я должна тебе это рассказать.

— Рассказать что? — спросил Ню Айго.

— Рассказать историю, которая случилась в Чанчжи, иначе мне этого не вынести.

И Чжао Синьтин во всех подробностях рассказала Ню Айго, как она застукала любовников в Чанчжи.

— В гостинице «Весеннее солнце» я провела всю ночь под их дверью и все слышала, — призналась Чжао Синьтин. Помолчав, она добавила: — Они сделали это три раза за ночь… И даже после третьего раза не уснули, а еще разговаривали… Сделав свои дела, она предложила: «Давай еще о чем-нибудь поговорим», а он ответил: «Ну давай поговорим еще о чем-нибудь»… За одну ночь они говорили столько, сколько мне не выпадает за целый год.

Сказав это, она набрала в легкие побольше воздуха и разразилась горестными слезами. С тех пор как Ню Айго узнал об измене, в его башке царил полный туман. Раньше он хоть и подозревал, что Пан Лина изменяет ему с Сяо Цзяном, никаких доказательств у него не имелось. Поэтому Ню Айго придерживался совета, который дал ему боевой товарищ Ду Цинхай: «Лучше уж верить в то, что ничего нет, чем в то, что что-то есть». Но сейчас, когда все раскрылось, Ню Айго чувствовал себя в полной растерянности. Его удручала не измена сама по себе, а то, что эта измена доказала несостоятельность всех его усилий за последние годы. Он оказался неправ, все это время пытаясь говорить Пан Лина комплименты и готовить рыбу, а как обернуть свои ошибки в правильные поступки, Ню Айго сообразить не мог. К кому обратиться за советом, он тоже не знал. Глядя на рыдания Чжао Синьтин, он глупо спросил:

— Зачем ты все это вывалила на меня, чтобы я что-то сделал?

— У меня совсем нет сил, а ты — мужчина, убей их.

Через три дня Пан Лина от матери вернулась домой. Она похудела. Сев напротив Ню Айго, она сказала:

— Давай поговорим.

— О чем? — спросил Ню Айго.

— Ты все уже знаешь, давай разведемся.

Тут Ню Айго вспомнил, что ему говорил одноклассник Ли Кэчжи, которого он встретил на рыбном рынке Линьфэня. Пока измена Пан Лина не вскрылась, Ню Айго не хотел следовать советам Ли Кэчжи, но сейчас ему вдруг снова показалось, что Ли Кэчжи прав. Поэтому он твердо ответил:

— Нет.

Пан Лина такого явно не ожидала.

— Почему? — спросила она.

— Муж и жена — это одно целое, я за тебя отвечаю.

Пан Лина снова удивилась:

— Как это понимать?

— Раз уж Сяо Цзян заварил эту кашу, теперь должен определиться. Иди поговори с ним, пусть он сначала разведется и обещает на тебе жениться, тогда я дам тебе развод.

— Он не должен тебя волновать.

— Еще как должен. Пока мы не разведены, я остаюсь твоим мужем.

Тут уж и Пан Лина разразилась горестными рыданиями:

— Я только что была у него и тоже просила, чтобы он развелся, но он не может. — Она продолжала рыдать: — Я-то думала, что он мужик, мне было с ним так хорошо, кто же знал, что он окажется размазней? Какая-то бутылочка с ядом довела его до полусмерти… Похоже, я в нем ошибалась.

За все время их супружеской жизни это был первый откровенный разговор Пан Лина с Ню Айго. Ню Айго сказал:

— Не стоит его так недооценивать, будь настойчивей, приставай к нему каждый день.

Тут Пан Лина раскусила Ню Айго:

— Ты хочешь устроить схватку не на жизнь, а на смерть: либо рыба умрет, либо сеть порвется. — Она снова зарыдала: — Во всем виноват этот выродок Ма Сяочжу, это он испоганил всю мою жизнь!

Ма Сяочжу был первой любовью Пан Лина, которая случилась у нее до Ню Айго. Они вместе учились в средней школе старшей ступени, после чего Ма Сяочжу поехал в Пекин, поступил в университет и бросил Пан Лина. Ню Айго озадачил такой перескок Пан Лина на другую тему. Однако, как бы то ни было, он оставался при своем. Между тем Пан Лина продолжала:

— Ню Айго, умоляю тебя, дай мне развод. Мне ничего не надо, я все оставлю тебе.

— Не дам.

Тут Пан Лина перестала плакать:

— Я поняла твою тактику. — Озлобившись, она отчеканила: — Что ж, пожалуйста. Тебе не слабо, мне тоже. Пусть либо рыба умрет, либо сеть порвется.

— Ну, раз нам обоим не слабо, так вперед!

Пан Лина поднялась с места.

— Какой же ты жестокий, Ню Айго. Я столько с тобой прожила, но, оказывается, даже не знала тебя.

Она развернулась и вышла вон. Ню Айго засмеялся — за столько лет он впервые смеялся от всей души. Итак, Пан Лина снова ушла из дома. Ню Айго решил пока не развивать эту тему и, если ему выпадала подработка, продолжал развозить товар. Через три дня Ню Айго поехал в Чанчжи отвозить кур. Пока он ехал, то ни о чем, кроме доставки товара, не думал, но прибыв в Чанчжи, он вдруг вспомнил про измену Пан Лина и Сяо Цзяна, и в его душе тотчас проснулась обида. Едва ему попадалась вывеска какой-нибудь гостиницы, он начинал думать, что именно там останавливались Пан Лина и Сяо Цзян. Едва ему на глаза попадался какой-нибудь торговый центр, он представлял, что именно там они гуляли, держась за руки. Потом он стал перебирать подробности, о которых ему поведала Чжао Синьтин, и ему стало совсем горько. Ню Айго казалось, что весь Чанчжи словно насквозь пропитан грязью. Сначала у него была мысль выгрузить на рынке кур и заехать на местный пивзавод за партией пива, но теперь он оставил эту мысль и с рынка порожняком отправился обратно в Циньюань. В Циньюань он вернулся уже к вечеру. Оставив машину, Ню Айго, даже не поужинав, пошел на самую окраину города развеяться. Гуляя, он добрел до обломков городской стены и вдруг увидел вдали трех человек, которые тоже прогуливались у ее подножия. Сперва Ню Айго не обратил на них особого внимания, но когда они проходили под ним, то в этой троице он узнал Сяо Цзяна, хозяина «Фотогорода „Восточноазиатская свадьба“» на улице Сицзе, его жену Чжао Синьтин и их восьмилетнего сынишку Бэйбэя. Сяо Цзян и Чжао Синьтин шли по бокам от сына, держа его за руки, и смеялись. Сяо Цзян шел, пиная маленький камешек: пройдет два шага — пнет, и по новой, а камешек, подпрыгивая, вел их компанию вперед. Ню Айго даже остолбенел. Во-первых, он никак не ожидал, что жена Сяо Цзяна, Чжао Синьтин, так быстро оправится после отравления. Во-вторых, он и представить не мог, что через каких-то десять дней отношения между Сяо Цзяном и Чжао Синьтин станут настолько хорошими. Если бы их увидел кто-то совершенно посторонний, он никогда бы не подумал, что буквально десять дней назад в их семье случилось такое, от чего один чуть не отправился на тот свет. Ведь Чжао Синьтин даже разыскала Ню Айго и попросила его прикончить любовников. По-видимому, измена Сяо Цзяна их семье пошла на пользу. Ведь если бы не эта измена, Чжао Синьтин не приняла бы яд, а если бы она не приняла яд, то их семейная жизнь не изменилась бы столь резко в лучшую сторону. Теперь у них все было в полном порядке, в то время как на голову Ню Айго свалились все беды. По идее, расстраиваться от увиденного должна была Пан Лина, но Ню Айго увиденное взбесило не меньше. Он спустился вниз и направился к закусочной у южной окраины, чтобы залить тоску. Несколько рюмок на пустой желудок сделали свое дело, и он опьянел. Опьянев, Ню Айго впал в еще более удрученное состояние, и чем хуже ему было, тем больше он пил. Он просидел за бутылкой до полуночи, и теперь его грусть-тоска уже была связана не только с Пан Лина. Все плохое, что накопилось в его жизни за тридцать пять лет, словно могучее войско, восстало в его памяти. Ему вдруг захотелось найти кого-нибудь, чтобы выплакаться. Больше всего он хотел, чтобы сейчас рядом с ним оказался Ли Кэчжи с Линьфэньского рыбного рынка. Но Линьфэнь находился от Циньюаня больше чем в двухстах ли, раньше завтрашнего дня туда было не добраться. Он был бы не прочь поговорить и с боевым товарищем Ду Цинхаем из уезда Пиншань провинции Хэбэй. Но уезд Пиншань провинции Хэбэй находился от уезда Циньюань провинции Шаньси больше чем в тысяче ли. Чтобы добраться туда, требовалось три дня. Не в силах найти кому выплакаться, он вышел из ресторана и неловкой походкой направился на улицу Дунцзе в мясную лавку к своему однокласснику Фэн Вэньсю. Прежде, когда Ню Айго хотелось выговориться, он избегал встреч с Фэн Вэньсю, потому как тот любил выпить и, приняв лишнего, превращался в совершенно другого человека. Но сейчас Ню Айго и сам был пьян, а потому такие вещи его уже не волновали. От южной окраины до мясной лавки Фэн Вэньсю на улице Дунцзе было больше двух ли. Решив идти пешком, Ню Айго потратил на дорогу час с лишним. Когда он наконец добрался до его лавки, было уже далеко за полночь, на небе давно показались три звезды[91]. Ню Айго заколотил в дверь:

— Фэн Вэньсю, открой.

Дома у Фэн Вэньсю все уже давно спали, поэтому никто не откликался. Ню Айго снова хлопнул по двери; внутри наконец зажгли свет.

— Кто там? — спросил Фэн Вэньсю.

— Это я, по делу.

Фэн Вэньсю узнал Ню Айго, но дверь не открыл, лишь спросил:

— А до завтра дело никак не отложить?

— Никак. Я сдохну, если отложу до завтра.

С этими словами он плюхнулся на порог лавки и зарыдал в голос. Фэн Вэньсю тотчас поднялся с кровати и открыл дверь. Взяв друга под руку, он провел его внутрь и налил ему чаю. Раньше Ню Айго напрягало нетрезвое состояние Фэн Вэньсю, но на этот раз тот был трезв как стеклышко, а он, наоборот, пьян. Ню Айго выплеснул на Фэн Вэньсю все, что переполняло тоской его сердце. Язык его несколько заплетался, разговор путался, Ню Айго перескакивал с одного на другое, но Фэн Вэньсю все равно сидел и сочувственно кивал головой:

— Несколько дней тому назад я про это слышал, но, понимая твое состояние, не решился тебя навестить. — Тут же он вздохнул: — И как ты собрался все это улаживать?

Ню Айго вытаращил на него глаза и ударил себя в грудь:

— Буду убивать… Сначала я об этом не думал, но, увидав сегодня, как счастлива семья Сяо Цзяна, я решил, что стоит это сделать. — Тут же он спросил Фэн Вэньсю: — Что скажешь, стоит или нет?

Фэн Вэньсю потер подбородок:

— Что стоит, то стоит. Этот Сяо Цзян нанес тебе сильное оскорбление.

Ню Айго замотал головой:

— Сяо Цзяна я трогать не буду.

— А кого ты собрался убивать?

— Для него это будет слишком просто. Вместо Сяо Цзяна я убью его сына, чтобы потом он всю жизнь не находил себе покоя.

Фэн Вэньсю очень удивился. Он не ожидал, что Ню Айго додумается до такой мести, разумеется, это было жестоко, но его к этому вынудили. Между тем Ню Айго продолжал:

— Я убью их сына, чтобы мучился даже не столько Сяо Цзян.

— А кто же еще?

— Чжао Синьтин. Несколько дней назад она сама просила меня убить Сяо Цзяна, а теперь она вдруг с ним помирилась, какая шустрая.

Фэн Вэньсю снова понимающе кивнул. Тут Ню Айго заорал:

— А еще я убью Пан Лина, за все эти годы она истерзала мое сердце еще хлеще, чем Сяо Цзян и Чжао Синьтин! Ведь это не единственная ее выходка.

Фэн Вэньсю снова кивнул и поинтересовался:

— Ну убьешь ты их, а что потом?

— Уйду на тот свет вместе с ними.

Фэн Вэньсю, который, в отличие от Ню Айго, все-таки был трезв, спросил:

— Ты, значит, помрешь вместе с ними, а что будет с вашей дочерью? Что будет делать без папы и мамы Байхуэй?

Ню Айго обхватил голову руками и заплакал:

— Вот это меня и тревожит.

Но это были всего лишь пьяные бредни. На следующий день, протрезвев, Ню Айго никого убивать не стал. Вместо этого рядом с домом, снятом на южной окраине города, он решил пристроить небольшую кухню. Отдельная кухня понадобилась ему не только потому, что раньше из-за нехватки места он готовил в коридоре. На новой кухне он планировал поставить для себя кровать, чтобы освободить большую комнату. Он задумал перевезти сюда свою мать Цао Цинъэ и дочку Байхуэй, чтобы жить втроем. Разводиться с Пан Лина он не собирался, решил жить, как если бы она умерла, а сама Пан Лина пусть выкручивается как хочет. Ну а с семейством фотографа Сяо Цзяна, хозяина «Фотогорода „Восточноазиатская свадьба“» на улице Сицзе, он решил разобраться при случае.

Однако едва он приступил к строительству, как случилась одна неприятность. Пригласив к себе в помощь несколько плотников и каменщиков, Ню Айго задумал их накормить, а потому отправился в мясную лавку Фэн Вэньсю на улице Дунцзе и купил там десять цзиней мяса. Поскольку на душе у Ню Айго творилось черт знает что, он забыл расплатиться и, взяв товар, прямиком направился к себе домой на южную окраину. Ню Айго обслуживал сам Фэн Вэньсю, а вечером его жена Лао Ма пришла за деньгами. Только тогда Ню Айго вспомнил, что утром, когда покупал мясо, забыл расплатиться, и тут же отдал деньги. Но когда Лао Ма ушла, Ню Айго стало как-то не по себе. Ведь он забыл расплатиться не специально. Ладно, если бы они были чужими людьми, но к чему было приходить за деньгами в тот же вечер к человеку, с которым ты то и дело делишься самым сокровенным? Ню Айго не знал, что Лао Ma пришла к нему за деньгами не по указке Фэн Вэньсю, а сама, да еще и за спиной мужа. Ню Айго, который работал дальнобойщиком, не один раз бесплатно доставлял для Фэн Вэньсю и живых и разделанных свиней. Почему же, когда мясо понадобилось самому Ню Айго, Фэн Вэньсю оказался столь мелочен? Случись такое в обычное время, Ню Айго не обратил бы на это внимания, но поскольку сейчас Ню Айго переживал не лучшие времена, это его возмутило. Неужели никак нельзя было отложить вопрос с деньгами за десять цзиней мяса, когда твой друг попал в переделку? Всего несколько дней назад Ню Айго приходил к Фэн Вэньсю поделиться наболевшим, и вдруг Фэн Вэньсю от него отвернулся. Ню Айго свалил на голову Фэн Вэньсю то, к чему тот вообще не имел отношения. Вечером, собравшись за ужином с нанятыми плотниками и каменщиками, Ню Айго выпил и поделился с ними своей обидой. Если раньше Ню Айго словоохотливостью не отличался, то после инцидента с Пан Лина он вообще ничего не мог держать в себе. Приглашенные плотники и каменщики как один согласились, что Фэн Вэньсю поступил некрасиво. Поговорить-то они поговорили, но в их компании оказался каменщик Лао Сяо, который был в прекрасных отношениях с хозяином мясной лавки Фэн Вэньсю. В тот же вечер после работы Лао Сяо направился в мясную лавку на улице Дунцзе и во всех подробностях передал Фэн Вэньсю состоявшийся разговор. Фэн Вэньсю не знал, что Лао Ма ходила за деньгами к Ню Айго, и если бы он про это узнал сам, то наверняка бы ее отругал. Однако сейчас, когда эту новость ему, со слов Ню Айго, передал Лао Сяо, Фэн Вэньсю рассердился на Ню Айго. Даже если они и были друзьями, это отнюдь не означало, что его мясо можно было есть задарма. Ведь это торговля, а не богадельня. Его возмутило то, что десять цзиней мяса Ню Айго ни за что не считал. Будь эти слова сказаны при Фэн Вэньсю, он бы к ним и не придрался, но поскольку все это говорилось за его спиной, это его разозлило. Фэн Вэньсю тоже решил выпить с Лао Сяо. После нескольких рюмок он опьянел. В отличие от Ню Айго, Фэн Вэньсю в нетрезвом состоянии резко менялся и превращался в совершенно другого человека. В такие минуты он становился взрывоопасен, и ему было просто необходимо выплеснуть гнев наружу. Десять цзиней свинины довели его до того, что он разбил бутылку и заорал:

— Вот уж не думал, что человек, с которым я дружил больше двадцати лет, продаст нашу дружбу за десять цзиней мяса!

Вообще-то, такие слова стоило сказать Ню Айго, но Фэн Вэньсю его опередил. После этого Фэн Вэньсю оставил свинину в покое и перескочил на другую тему:

— Вот переспали с его женой, и поделом… С его женой переспали, а он, растяпа, даже ответить на это не может. И разве это сейчас произошло? Все вокруг знают, что он уже лет восемь как рога носит. — Не в силах остановиться, он поносил его дальше: — Только с виду порядочный, а внутри одна желчь. — Тут же он доверительно сообщил Лао Сяо: — Буквально три дня назад говорил мне, что хочет убить Сяо Цзяна… И ладно бы Сяо Цзяна, так потом лично сказал, что вместо Сяо Цзяна хочет убить его сына, чтобы Сяо Цзян всю жизнь мучился… То, что сам он не в силах обуздать свою жену, так это не в счет. Зато других убить — пожалуйста.

Фэн Вэньсю сплюнул на пол:

— И кто он после этого? Самый настоящий убийца.

Выговорившись, Фэн Вэньсю уснул. На следующее утро он снова заступил на работу. Он толком и не помнил, про что говорил вчера, лишь знал, что его чем-то разозлил Ню Айго. Между тем у каменщика Лао Сяо оказался на удивление длинный язык. Уже на следующий день он все слова Фэн Вэньсю передал Ню Айго, рассказав о том, что все вокруг знают, что он замышляет убийство и хочет убить сына Сяо Цзяна, а заодно и Пан Лина. Пьяные бредни Фэн Вэньсю со слов другого человека звучали вполне трезво. Мысли Ню Айго, которыми тот делился с Фэн Вэньсю, на самом деле тоже были пьяными бреднями, но со слов другого человека и они звучали вполне трезво. Едва до ушей Ню Айго долетела эта новость, у него тотчас зачесались руки по-настоящему схватиться за нож. Только теперь вместо сына Сяо Цзяна и Пан Лина ему хотелось расправиться с самим Фэн Вэньсю. Поделившись с ним самым сокровенным, Ню Айго никак не ожидал, что после ссоры с другом его собственные слова превратятся в оружие и обернутся против него самого. Ведь говорил он все это? Говорил. А думал ли он так, как говорил? Думал. Но все-таки он думал по-другому, да только как это теперь объяснить, если поменялось и время, и место, и собеседник? Что бы там ни говорилось, а Ню Айго еще никого не убил, однако ненависть в нем клокотала сильнее, чем в убийце. И это отравляло все его существование. Тогда Ню Айго взял нож и вышел из дома, но, пройдя буквально несколько шагов, он плюхнулся на землю. Ну неужели из-за каких-то десяти цзиней свинины он готов убить человека? Ведь от этого ему станет еще более горько и невыносимо. Когда Ню Айго начинал строить кухню, у него была мысль перевезти в город свою мать Цао Цинъэ и дочку Байхуэй. Однако, закончив кухню, Ню Айго вдруг передумал. Кухня оставалась пустовать. По ночам он мучился бессонницей, а днем, когда он разъезжал на своем грузовике, в его голову лезли всякие дурацкие мысли. Он весь оброс, но у него не было желания побриться. Как-то раз он повез в Сянъюань кунжут. От Циньюаня до Сянъюаня больше ста ли. Когда Ню Айго доставил кунжут на зернохранилище в Сянъюане, был уже полдень, потом он заехал на склад соленых овощей и, загрузив машину, отправился обратно в Циньюань. Пока грузовик Ню Айго спускался по горному серпантину, в голову Ню Айго снова начали лезть дурацкие мысли, про обед он забыл. Когда уже стемнело и вдали стали различимы огни Циньюаня, он вдруг задремал, и его фура врезалась в придорожное дерево. Очнувшись, Ню Айго сообразил, что из-за сильного удара до крови разбил себе голову. Выпрыгнув из кабины, он заметил на передней части машины большую вмятину, откуда-то изнутри проливалась жидкость. Вся тара, которую он перевозил, побилась, и теперь щели кузова сочились рассолом от соленых овощей. Весь в крови, обросший как черт, Ню Айго взирал вниз с горы на сверкающий огнями Циньюань. Внезапно у него возник порыв покинуть этот город, пока он и правда кого-нибудь не убил.

7

С Цуй Лифанем Ню Айго познакомился в городе Ботоу провинции Хэбэй. Разумеется, Ню Айго доводилось видеть вспыльчивых людей, но таких вспыльчивых, как Цуй Лифань, он видел впервые. Цуй Лифань был толстым. Толстяки обычно неторопливы и флегматичны, в то время как у худых все наоборот: те и ходят вприпрыжку, и чуть что быстро заводятся. Но Цуй Лифань был хоть и толстым, но резвым. Толстые, выходя из себя, не успевают отражать всю бурю бушующих в них эмоций, отчего выглядят еще более суетливо. При этом прежде чем завести других, они успевают завестись сами. Когда Ню Айго впервые увидел Цуй Лифаня, тот избивал человека. Цуй Лифань был родом из Цанчжоу провинции Хэбэй. В городе Цанчжоу на улице Синьхуацзе он управлял фабрикой по производству соевых изделий «Белоснежная рыба». Уже познакомившись с Цуй Лифанем поближе, Ню Айго очень удивлялся, как этот человек, производя доуфу, не мог понять такой простой истины, которая содержалась в поговорке: «Горячим доуфу только язык обожжешь»[92]. По дороге из провинции Шаньси в провинцию Шаньдун Ню Айго проезжал через провинцию Хэбэй. Когда его автобус подъехал к границам города Ботоу провинции Хэбэй, уже наступил полдень следующего дня. К обеду автобус остановился у придорожного ресторана, чтобы пассажиры могли пообедать и справить необходимые нужды. Ню Айго всю дорогу терзался душевными муками, аппетита у него не было, поэтому он вышел из ресторана и пошел побродить вдоль дороги. Рядом с трассой на несколько десятков му раскинулось рапсовое поле. Распустившиеся цветы рапса рьяно тянулись вверх, отчего одна сторона от дороги выглядела сплошь желтой. В провинции Шаньси цветы рапса раскрылись еще месяц назад, а здесь они только-только начали распускаться, так что провинция Шаньси по погоде опережала провинцию Хэбэй. Посмотрев на рапсовое поле, Ню Айго решил пойти обратно. Вдруг у обочины он увидел грузовик, под завязку нагруженный доуфу. Этот доуфу уже дал течь и теперь капля за каплей делал под машиной лужу. Рядом с грузовиком какой-то толстяк мутузил худого. Толстый наотмашь бил бедолагу по лицу так, что на худом уже не осталось живого места. Не в силах выдержать натиск, худой отпрыгивал все дальше и дальше на дорогу. По трассе туда-сюда сновали машины, и худой еле успевал уворачиваться. Неуклюже протискиваясь сквозь транспортный поток, толстый никак не мог добраться до худого. Задыхаясь, он кричал: «Бай Вэньбинь, твою мать!» Матюгаясь на чем свет стоит, он разозлился еще больше, подошел к своему грузовику, достал из кабины гаечный ключ и снова погнался за худым. Худой снова запрыгал между машинами. Ню Айго не мог и дальше оставаться в стороне, поэтому преградил толстяку дорогу.

— Брат, если есть что сказать, скажи нормально, зачем распускать руки? Ты ведь сейчас убьешь человека. — Сказав это, Ню Айго тут же добавил:

— Боюсь, что если не ты его убьешь, так машина задавит.

Когда Ню Айго расспросил их о том, что стряслось, выяснилось, что ничего серьезного и не случилось. Худой был водителем толстого, вдвоем они везли доуфу из Цанчжоу в Дэчжоу. Доехав до Ботоу, машина сломалась и теперь встала как вкопанная. Хотя лето еще только наступило, погода стояла жаркая, толстяк переживал, что доуфу испортится. Он переживал даже не столько за доуфу, сколько за то, что они не доставят его в Дэчжоу и тамошнего клиента у них перехватят другие продавцы. Пока Цуй Лифань молчал, он вроде как успокоился, но едва открыл рот, как снова ударил худого:

— Ну неужели не пакостник? Вчера вечером я дал ему задание как следует подготовить машину, а он еще и спорить стал. Сказал, что с машиной все в порядке, и ушел с друганами квасить водку. Зато сегодня не успели мы выехать, как сломались прямо в дороге. Причем это уже не в первый раз.

— От того, что ты будешь его мутузить, машина не заведется, — сказал Ню Айго.

— Машина тут вообще ни при чем, это все он, — за пыхтел толстяк.

«Но человека-то ты сам подбирал, — подумал про себя Ню Айго, — так что спрашивать надо прежде всего с себя». Медленно обойдя машину с доуфу, Ню Айго поднял ее капот и стал изучать внутренности. Никакой серьезной поломки он не обнаружил, просто у машины оборвался один из тросиков привода. Похоже, худой умел только водить, а в починке машин не разбирался. Ню Айго попросил худого принести ящик с инструментами. Он вытащил из него проволоку с плоскогубцами и прикрутил оборванный тросик на место. Потом он попросил худого завести мотор — машина заревела и завелась. Толстый тут же смягчился и угостил Ню Айго сигаретой.

— Старший брат, оказывается, специалист по этой части?

Ню Айго вытер тряпкой руки и закурил.

— Не стоит благодарности, просто два года за рулем.

Толстый решил продолжить разговор:

— Судя по говору, старший брат не местный?

— Из провинции Шаньси, из Циньюаня, а еду в провинцию Шаньдун в Лэлин, — ответил Ню Айго.

Ню Айго так увлекся починкой машины и разговором, что, повернув голову в сторону стоявшего у ресторана автобуса, с ужасом обнаружил, что тот уже уехал. Скорее всего, водитель решил, что все пассажиры отправились обедать, поэтому когда народ вышел из ресторана, он не удосужился всех пересчитать и поехал себе дальше. Ню Айго куда хватало глаз посмотрел на дорогу, по ней туда-сюда сновал транспорт, так что разглядеть в этом потоке автобус было невозможно. Дорожная сумка Ню Айго осталась в автобусе. Хорошо еще, что в ней не было ничего, кроме сменной одежды, двух пар обуви и зонта. Так что деньги у него остались при себе. Толстяк, поняв, что Ню Айго опоздал на автобус, да еще и оставил в нем сумку, чувствовал себя крайне неловко. Он снова стал обвинять во всем худого. Огрев того по башке, он выкрикнул:

— Все из-за тебя, выродка, сорвал человеку важное дело!

Ню Айго снова стал успокаивать толстого:

— Да ничего важного, просто ехал в Лэлин, чтобы разыскать одного человека.

Заметив добрый настрой Ню Айго, толстый потянул его за руку к своей машине.

— Поехали со мной в Дэчжоу, там разгрузим товар, а потом я довезу тебя до Лэлина.

Учитывая обстоятельства, так и порешили. Трое мужчин забрались в грузовик и отправились доставлять доуфу в Дэчжоу. Всю дорогу толстяк болтал с Ню Айго, а худой, насупившись, крутил баранку и помалкивал. В разговоре выяснилось, что толстяка зовут Цуй Лифань, а худого — Бай Вэньбинь, он был племянником Цуй Лифаня. Вспомнив, как в Ботоу Цуй Лифань крыл родственника матами, поминая его мать, которая приходилась Цуй Лифаню старшей сестрой, Ню Айго невольно улыбнулся. Когда их грузовик въехал в уезд Дунгуан, уже стемнело. Цуй Лифань попросил Бай Вэньбиня остановиться в гостинице за городом, после чего они втроем отправились ужинать. Цуй Лифань заказал закуску из свежих огурцов с приправами, тарелку ослиных кишок, две бутылки пива и три порции лапши в горшочках. За ужином Ню Айго и Цуй Лифань так заговорились, что только в конце трапезы вдруг заметили исчезновение из-за стола Бай Вэньбиня. Сначала они решили, что тот вышел в туалет, но, проверив, Цуй Лифань его там не нашел. Тогда они вышли на улицу и позвали его с порога ресторана, но из безбрежной тьмы в ответ не донеслось ни звука. Скорее всего, обидевшись, что всю дорогу Цуй Лифань его бил и оскорблял, племянник просто взял и сбежал. Цуй Лифань снова взбесился:

— Мать его, ведь знает, что я не умею водить, и назло мне сбежал. Это раньше он мог выкидывать такие финтиля, но теперь-то я с тобой, и мне ничего не страшно.

Учитывая сложившиеся обстоятельства, Ню Айго пришлось самому сесть за руль, Цуй Лифань пристроился рядом, и они вдвоем продолжили путь в Дэчжоу. В какой-то момент Цуй Лифань спросил Ню Айго:

— А зачем старший брат едет в Лэлин? Пожить у родственников или выбить с кого-то долг?

Ню Айго, прорезая фарами тьму между другими машинами, ответил:

— Ни то и ни другое. Еду к другу, которого не видел уже много лет. Посмотрю, сможет ли он помочь мне найти работу.

Цуй Лифань, услышав такой ответ, внезапно хлопнул его по плечу и сказал:

— Если старшему брату нужна работа, то ему нет необходимости ехать в Лэлин.

— Это почему? — спросил Ню Айго.

— Лучше уж поезжай со мной в Цанчжоу, будешь моим водителем, мы подходим друг другу. О зарплате договоримся.

Направляясь в провинцию Шаньдун в город Лэлин, Ню Айго надеялся отыскать там своего армейского товарища Цзэн Чжиюаня, с которым он расстался десять лет назад. Вообще-то говоря, он направлялся в провинцию Шаньдун не столько, чтобы найти новую работу, сколько для того, чтобы уехать подальше от Циньюаня, который нанес ему рану. Ну а поскольку отправляться в дальние края без всякой цели было бы странно, он отправился туда за работой. Проживавший в Лэлине Цзэн Чжиюань занимался куплей-продажей фиников, и Ню Айго хотел напроситься к нему в компаньоны. Но, взвесив предложение Цуй Лифаня, Ню Айго призадумался: продажа фиников — это дело, которое всегда будет обязывать общаться с людьми, а вождение — занятие единоличное, которое никакого красноречия не требует. В этом смысле быть водителем лучше, чем торговать финиками. К тому же торговля для него — дело новое, а на вождении он, что называется, собаку съел. Как говорится, проторенная тропа лучше, чем нехоженая. В любом случае и Лэлин, и Цанчжоу Ню Айго рассматривал как убежище, поэтому ему было без разницы, где именно приткнуться. Предложение Цуй Лифаня его заинтересовало, но виду он не подал:

— Да я уже договорился с другом. К тому же у тебя все-таки есть племянник. Если я соглашусь, то выйдет, что я отберу у него чашку риса.

Цуй Лифань сплюнул за окно грузовика:

— Не ты его лишишь чашки риса, а он сам. В нашей жизни вся морока от родственников. — Помолчав, он добавил: — Для совместной работы лучше нанимать кого угодно, но только не родственников. — Помолчав, он снова добавил: — Коли согласишься, я тут же оставлю племянника в покое, а если нет, найду его и снова буду сдирать с него по три шкуры.

Оценив, как ловко Цуй Лифань переиначил разговор, Ню Айго невольно засмеялся. Цуй Лифань, заметив такую реакцию, снова хлопнул его по плечу:

— Ты даже не сомневайся, Цанчжоу больше, чем Лэлин.

Вот так благодаря неудачному стечению обстоятельств Ню Айго, вместо того чтобы отправиться в Лэлин в провинцию Шаньдун, той же ночью, доставив доуфу, вместе с Цуй Лифанем отправился в Цанчжоу, в провинцию Хэбэй.

С тех пор как Циньюань нанес Ню Айго рану, он мечтал его покинуть, но сначала не планировал ехать в Лэлин в провинцию Шаньдун. Прежде чем покинуть Циньюань, он для начала вернулся в деревню Нюцзячжуан. Пока все эти годы Ню Айго и Пан Лина занимались каждый своими делами, они совсем забыли про свою дочь Байхуэй, которую с самого рождения воспитывала бабушка Цао Цинъэ. Перед отъездом Ню Айго решил поговорить со своей матерью. Они уселись за стол в гостиной: мать — лицом к западу, Ню Айго — лицом к востоку. Байхуэй ела и играла на полу рядом. С тех пор как Ню Айго исполнилось тридцать пять, его мать Цао Цинъэ часто вела с ним задушевные беседы, она рассказывала истории пятидесяти-шестидесятилетней давности, и каждый раз это происходило за столом. Однако сам Ню Айго никогда не делился с Цао Цинъэ самым сокровенным — ни сейчас, ни раньше. И хотя из-за истории с Пан Лина он покидал Циньюань сам не свой, тем не менее матери он ничего не рассказал ни о Пан Лина, ни о своих нынешних чувствах к Циньюаню. Еще не решив, куда податься, Ню Айго соврал, что ему понадобилось съездить в Пекин, чтобы там подработать на стройплощадке. Цао Цинъэ знала про историю с Пан Лина, равно как знала про страдания Ню Айго. Но Ню Айго ничего про это не рассказывал, и она тоже молчала. Такое обоюдное молчание на эту тему лишь убедило Ню Айго в том, что Цао Цинъэ, разменяв седьмой десяток, стала вести себя как настоящая мать. Когда Ню Айго был ребенком, Цао Цинъэ его не любила, держа в любимчиках его младшего брата Ню Айхэ. Понимая такую несправедливость, Ню Айго ее возненавидел. Но когда Цао Цинъэ перевалило за шестьдесят, Ню Айго все-таки почувствовал себя ее сыном. Услыхав, что Ню Айго собирается в Пекин, мать, вместо того чтобы заговорить о Пекине, стала рассказывать про себя. После шестидесяти пяти у Цао Цинъэ с правой стороны сгнила половина зубов, она часто мучилась от боли и даже есть привыкла на левой стороне. Голову она тоже привыкла кренить влево, поэтому выглядела такой же кривошеей, как и старшая сестра Ню Айго, Ню Айсян, которая когда-то приняла яд. Наклонив голову и пережевывая пищу на левой стороне, мать сказала: «Я прожила семьдесят лет и поняла одну истину: все в этой жизни можно выбрать, кроме самой жизни. — Ню Айго молча взирал на мать, а та продолжала: — А еще я поняла, что жизнь — это то, что будет, а не то, что было».

Ню Айго понимал, что мать его успокаивает, и по-прежнему молчал. Уже в дороге он снова вспомнил ее слова и невольно заплакал, но не от ее слов, а вспомнив, как, произнося слова, она кренила голову влево. Покинув деревню Нюцзячжуан, Ню Айго стал перебирать в уме всех, к кому он мог обратиться в этом мире за убежищем. Прикинув так и эдак, он нашел не больше двух таких людей. Первым был его армейский сослуживец Ду Цинхай, живший в провинции Хэбэй, а вторым — его одноклассник Ли Кэчжи из Линьфэня. С одноклассником Ли Кэчжи Ню Айго уже не общался много лет и встретился с ним совершенно случайно в прошлом месяце на рыбном рынке в Линьфэне. Зато товарищ по армии Ду Цинхай был его старым другом. Так что вариант с Ду Цинхаем казался надежнее. Тут же Ню Айго невольно вздохнул: «Сколько на свете живет людей, а попади ты в тупик, вряд ли найдется больше двух человек, на которых можно рассчитывать». Сев на междугородний автобус, Ню Айго сначала добрался до Хочжоу. Из Хочжоу он на поезде добрался до Шицзячжуана. В Шицзячжуане он снова пересел на автобус и добрался до города Пиншаня. А из Пиншаня он на маршрутке добрался до деревни, где проживал Ду Цинхай. На все про все он потратил три дня. Добравшись до деревни Ду Цинхая, Ню Айго пошел к берегу реки Хутохэ, где в прошлый раз у него уже состоялся задушевный разговор с Ду Цинхаем. И тут Ню Айго передумал с ним встречаться. Он передумал встречаться с Ду Цинхаем не потому, что тот его чем-то не устраивал, и даже не потому, что в прошлый раз тот подкинул ему неудачную идею, а потому, что в преддверии этой встречи он ощутил сильное смятение, которое не в силах был унять. Он чувствовал себя здесь еще хуже, чем в Циньюане, в то время как его целью было убежать от страданий. Ню Айго стало настолько не по себе, что он понял, что ошибся с выбором места для переезда. Ведь на этот раз он приехал к Ду Цинхаю уже с другой просьбой. В полном одиночестве Ню Айго провел на берегу Хутохэ целую ночь. Почувствовав жажду, он подошел к реке и, зачерпывая пригоршнями воду, напился. Едва наступило утро, Ню Айго надумал поехать к Ли Кэчжи. Сначала он сел на маршрутку до Пиншаня, там пересел на междугородний автобус и доехал до Шицзячжуана. Из Шицзячжуана он на поезде добрался до Линьфэня. На все про все он потратил два с половиной дня. Но кто же знал, что в Линьфэне его охватит еще большее смятение, чем в деревне у Ду Цинхая? В общем, Ню Айго понял, что Линьфэнь как место для убежища ему тоже не подходит. И тогда он вдруг вспомнил про другого боевого товарища по имени Цзэн Чжиюань, который проживал в городе Лэлине провинции Шаньдун. Когда-то они вместе косили траву для свиней в горах Циляньшань. В те времена они вполне ладили и перед демобилизацией даже обменялись номерами телефонов. Отчаявшись найти кого-то еще, Ню Айго прямо с вокзала в Линьфэне позвонил Цзэн Чжиюаню. Он не верил, что спустя десять лет записанный телефонный номер останется тем же, но решил сделать пробный звонок. Кто бы мог подумать, что номер телефона хоть и изменился, но всего лишь на две дополнительные восьмерки впереди, о чем ему сообщил автоответчик. Когда же Ню Айго набрал перед номером две восьмерки, ему ответил не кто иной, как сам Цзэн Чжиюань. Услыхав голос Ню Айго, Цзэн Чжиюань разволновался даже больше, чем Ню Айго. Ню Айго спросил его, чем тот занялся после армии, Цзэн Чжиюань ответил, что стал торговать финиками. Прежде чем Ню Айго успел сказать ему о своих планах переехать в Лэлин, Цзэн Чжиюань предложил:

— Приезжай в Лэлин, у меня есть к тебе предложение.

— Какое? — поинтересовался Ню Айго.

— В двух словах не расскажешь, объясню при встрече.

Ню Айго невольно усмехнулся: только что он хотел найти человека для решения своей проблемы, а тут оказалось, что Цзэн Чжиюаню он понадобился сам. Тогда Ню Айго спросил:

— Когда мне лучше приехать?

— Да прямо сейчас, чем раньше, тем лучше.

Ню Айго снова усмехнулся. Помнится, в армии Цзэн Чжиюань был полным флегматиком, кто бы мог подумать, что за десять лет, пока они с ним не виделись, тот так изменится. Ню Айго тут же купил билет на поезд, снова вернулся в Шицзячжуан, а из Шицзячжуана на автобусе отправился в Яньшань. В Яньшане он планировал сделать пересадку и добраться до Лэлина, но, когда он доехал до города Ботоу, случай свел его с Цуй Лифанем из Цанчжоу, который занимался доуфу. В результате неблагоприятного стечения обстоятельств Ню Айго оказался в Цанчжоу. Однако Ню Айго не поехал в Лэлин, а остался в Цанчжоу не только потому, что работа водителя, в отличие от перекупщика фиников, ему подходила больше, а потому, что, едва он подъехал к границам Ботоу, он неожиданно ощутил, что на душе у него полегчало. И пусть от Ботоу до Циньюаня была всего тысяча с лишним ли, Ню Айго казалось, что Циньюань остался где-то совсем далеко. А вот в Пиншане, где проживал Ду Цинхай, и который тоже находился в тысяче с лишним ли от Циньюаня, Ню Айго чувствовал себя ужасно. Едва Ню Айго стало лучше, он поразмыслил и пришел к выводу, что будет чувствовать себя свободнее, если обратится за помощью не к знакомым, а к посторонним людям. Поэтому вместо того, чтобы поехать к Цзэн Чжиюаню, Ню Айго последовал за Цуй Лифанем. Уже приехав с Цуй Лифанем в Цанчжоу, Ню Айго снова позвонил Цзэн Чжиюаню в Лэлин и сказал, что в настоящее время он очень занят и не может вырваться в Лэлин. Когда Цзэн Чжиюань спросил, где сейчас находится Ню Айго, тот, вместо того чтобы признаться, что он в Цанчжоу, ответил, что он в Циньюане. Цзэн Чжиюаня его ответ несколько разочаровал.

— Прошло уже дней пять, а ты еще не выехал. — Тут же он с упреком добавил: — Вот тебе и боевой товарищ — взял и подвел в такой важный момент.

Не понимая, про какой «важный момент» говорит Цзэн Чжиюань, Ню Айго виновато промямлил:

— Как только освобожусь, обязательно приеду.

Надо сказать, что Ню Айго говорил эти слова вполне искренне. Он хотел хорошенько закрепиться в Цанчжоу, а потом выкроить время и действительно съездить в Лэлин к Цзэн Чжиюаню. Он хотел съездить даже не столько к Цзэн Чжиюаню, сколько узнать, о каком таком «важном моменте» шла речь.

В мгновение ока пролетело лето, наступила осень, а за ней и зима. Ню Айго провел в Цанчжоу уже полгода. Полгода назад, когда Ню Айго проезжал Ботоу, он оставил в автобусе свою сумку с вещами, поэтому осенний и зимний гардероб ему пришлось обновлять в Цанчжоу. За полгода пребывания в Цанчжоу Ню Айго обнаружил, что хэбэйцы не очень-то разборчивы в еде. Но в этой неразборчивости имелись свои плюсы, по крайней мере на еде здесь можно было сэкономить. За эти полгода Ню Айго обзавелся двумя друзьями. Одним из них был директор фабрики соевых изделий «Белоснежная рыба» Цуй Лифань. Фабрика Цуй Лифаня по производству доуфу по масштабам оказалась весьма скромной: несколько цехов и десять с лишним работников. Здесь производили обычный доуфу, доуфу в пластинках, доуфу, нарезанный полосками, доуфу, нарезанный соломкой, доуфу, свернутый рулетом, и так далее. Цуй Лифань все время мечтал о производстве соленого и пахучего доуфу, поскольку, несмотря на одно и то же сырье, прибыль от этих видов доуфу была самой большой. Но, во-первых, для производства данной продукции требовалось много специальной тары, хранение которой требовало расширения пространства; во-вторых, соленый и пахучий доуфу готовился с использованием дрожжей и специальной закваски, при этом процесс производства занимал два месяца, а это было долго. Другое дело — обычный доуфу, доуфу в пластинках, доуфу, нарезанный полосками, доуфу, нарезанный соломкой, или доуфу, свернутый рулетом: сегодня приготовил, а завтра реализовал. К тому же Цуй Лифань с его сумасшедшим характером не смог бы вытерпеть столь длительного процесса производства. Поэтому о соленом и пахучем доуфу он лишь мечтал. Производство доуфу передавалось в семье Цуев по наследству. И дед, и отец Цуй Лифаня — все они занимались этим ремеслом. Раньше в Цанчжоу у них была лавка под названием «Белоснежная рыба». В те времена в этой лавке, кроме обычного доуфу, готовился и соленый, и пахучий доуфу, последний назывался «цинфан». По словам Цуй Лифаня, «цинфан», который они готовили, кроме пахучего запаха и приятного вкуса имел еще и сладкий оттенок. И все благодаря тому, что во время посола кроме соли и сычуаньского перца они добавляли туда свою фирменную приправу. Доуфу, который готовила их семья, не только получался белым и вкусным, но еще и прекрасно держал форму: упав на пол, он не разваливался и при этом таял во рту. По словам Цуй Лифаня, соя у всех была одинакова, но секрет их доуфу заключался в мастерстве приготовления рассола. Доуфу семейства Цуев стал популярен в Цанчжоу, и в итоге за счет заработанной прежде доброй репутации Цуй Лифань сбывал свою продукцию не только в Цанчжоу, но еще и в нескольких окрестных уездах, например в Ботоу, Наньпи, Дунгуане, Цзинсяне, Хэцзяне и даже в провинции Шаньдун в Дэчжоу. Если отец и дед Цуй Лифаня, по рассказам, были людьми флегматичными, то Цуй Лифань отличался взрывным характером. Тем не менее, уже сблизившись с Цуй Лифанем, Ню Айго обнаружил, что, несмотря на импульсивность, у того имелся свой стержень. В этом мире Цуй Лифаня раздражали две вещи. Во-первых, он злился, если человек бросал слова на ветер. Взять, к примеру, тот случай с его племянником Бай Вэньбинем. Цуй Лифань заранее его спросил, все ли в порядке с машиной, тот его заверил, что все хорошо, но едва они отправились в путь, машина сломалась. Естественно, Цуй Лифаня это взбесило. Во-вторых, его как большого любителя докапываться до истины раздражало, когда кто-нибудь нарушал договоренность и проявлял двуличие. Однако если кто-то договаривался с ним по-хорошему и он соглашался на новые условия, то даже в случае накладки он сохранял спокойствие. Цуй Лифань часто говорил: «Я хоть и завожусь, но завожусь по делу». Ню Айго только улыбался в ответ. Сам Ню Айго тоже относился к тем людям, которые любили докапываться до истины. Но за свои тридцать пять лет именно на этом поприще он набил себе больше всего шишек, и именно это и сблизило его и Цуй Лифаня. Когда Ню Айго только-только приехал в Цанчжоу, то, принимая во внимание вспыльчивость Цуй Лифаня, он не знал, сможет ли вообще задержаться в Цанчжоу. Тогда же он для себя решил: задержится — хорошо, а не задержится — так уедет в Лэлин. Однако Цуй Лифань, общаясь с Ню Айго, отметил его рассудительность, поэтому не только на него не сердился, но еще и просил совета. Однажды они заговорили про возраст, и оказалось, что Цуй Лифань старше Ню Айго на пять лет, это дало ему право называть Ню Айго «братишкой». Так Ню Айго и закрепился на фабрике Цуй Лифаня под названием «Белоснежная рыба». Теперь он целыми днями развозил товар, мотаясь по Цанчжоу и окрестным уездам, а иногда даже ездил в провинцию Шаньдун в Дэчжоу. Больше всего ему нравилось ездить в Хэцзянь, потому что там продавали лепешки с ослятиной под названием «лягушка глотает мед», которые уж очень ему полюбились.

Вторым другом Ню Айго стал Ли Кунь — хозяин придорожного ресторана из поселка Янчжуанчжэнь уезда Ботоу. Доставляя товар из Цанчжоу в Дэчжоу, Ню Айго как раз проезжал мимо этого ресторана. Это было то самое место, где полгода назад его вместе с другими пассажирами междугороднего автобуса высадили на обед. В тот раз Ню Айго пытался помирить Цуй Лифаня и Бай Вэньбиня и тогда же проворонил свой автобус и сумку с вещами. Заведение Ли Куня называлось «Страна лакомств Лао Ли». В этой стране лакомств имелось всего три зала, семь-восемь столов, а готовили здесь нехитрые блюда типа острой курицы с орешками или свинины в рыбном соусе. Если Ню Айго вез товар из Цанчжоу в Дэчжоу или, наоборот, ехал обратно в Цанчжоу, то всякий раз заезжал отдохнуть и перекусить в «Страну лакомств Лао Ли». Но каждый раз он торопился; бывало, поест и сразу в путь, поэтому первые три месяца он с Ли Кунем и не общался. Ню Айго лишь приметил, что тот среднего роста, с небольшими усиками, и что ему уже за пятьдесят. Кроме ресторана, Ли Кунь также занимался меховым бизнесом, поэтому иногда уезжал по делам. Как-то раз Ню Айго отвозил в Дэчжоу доуфу. Всю дорогу стояла ясная погода, но из-за пробок и ремонта трассы близ уезда Уцяо ему пришлось провести в пути целый день. Он остановился в Дэчжоу переночевать, а пока спал, погода резко ухудшилась, и на обратном пути начался сильный снегопад. Утром было еще тепло, но когда землю на полпальца покрыло снегом, стало холодать. Транспорта на дороге было немного, но из-за гололеда ехать приходилось осторожно, так что пока Ню Айго ехал, наступил вечер и вокруг стемнело. Снегопад усиливался, к тому же подул северный ветер. Зажженные фары, в свете которых мельтешили снежинки, освещали дорогу не больше чем на два метра. С трудом добравшись до поселка Янчжуанчжэнь в уезде Ботоу, Ню Айго побоялся продолжить путь, чтобы не сорваться с обрыва, поэтому, добравшись до ресторана «Страна лакомств Лао Ли», он решил переждать, когда снег закончится или хотя бы станет реже. Из-за непогоды других посетителей, кроме него, в «Стране лакомств» не оказалось. Лао Кунь, набросив на себя норковую шубу, стоял на пороге ресторана и смотрел на снег. Ню Айго припарковал грузовик, отряхнулся и прошел внутрь. За стойкой, опустив голову, подбивала кассу молоденькая женщина лет двадцати пяти. У нее были миндалевидные глаза, европейский нос, кукольный ротик и аппетитные формы. Раньше Ню Айго ее уже видел; не сильно интересуясь, кем именно она приходится Ли Куню, он предполагал, что та или его дочь, или невестка. Замерзнув и проголодавшись, Ню Айго заказал официанту острый суп-солянку с лепешками и в ожидании заказа закурил. Едва Ню Айго успел выкурить сигарету, как к нему подошел официант с целым подносом блюд. Чего там только не было: и нарезка из свиной головы, и сухожилия в красном перце, и маринованная рыба, и даже котелок с супом из ослиных потрохов с грибами.

— Я столько не заказывал, — встрепенулся Ню Айго.

Не успел официант ему ответить, как из кухни вышел Ли Кунь и, водрузив на стол бутылку хэншуйской гаоляновой водки, сказал:

— Снег усиливается, сегодня никуда ехать нельзя, пей.

Только было Ню Айго попытался открыть рот, как Ли Кунь его остановил:

— Считай, что я приглашаю. Почему бы нам не повеселиться в такую непогоду?

Ню Айго смущенно потер руки и сказал:

— Как-то неудобно получается.

— Я ведь еще занимаюсь мехом, тоже бываю в разъездах, так что гости у меня случаются нечасто.

Ли Кунь уселся напротив Ню Айго, и они приступили к трапезе. Девушка у стойки, подбив кассу, закрыла сейф, подошла к ним и села рядом с Ли Кунем; тут только Ню Айго сообразил, что это его жена. Сначала он думал, что такая молоденькая женщина откажется выпивать вместе с ними, но на деле оказалось, что та умеет пить водку не хуже мужиков. Когда за столом завязалась беседа, Ли Кунь стал расспрашивать Ню Айго, как его зовут, откуда он родом, зачем приехал в Цанчжоу, а тот отвечал на все его вопросы. Ли Куня и его жену особенно развеселила история про то, как по дороге в Лэлин, что в провинции Шаньдун, Ню Айго стал разнимать драку перед их рестораном и случайно попал в Цанчжоу. Потом Ню Айго замолчал и, взяв рюмку, стал пить дальше. Тогда Ли Кунь и его жена стали рассказывать ему про свой бизнес, особенно про торговлю мехом. А поскольку вместе рассказывать гладко у них не получалось, они то и дело вступали в перебранку. Разругавшись, они перевели разговор на дела семейные. Ню Айго совершенно не разбирался ни в меховом бизнесе, ни в их семейных отношениях, поэтому понять, что к чему, у него не получалось. Единственное, что его забавляло, так это то, что, пытаясь переспорить друг друга, эти двое не шли ни на какие уступки. Ню Айго все равно не понимал, о чем они спорят, а встревать ему было неудобно, поэтому он просто сидел, свесив голову, и продолжал пить. Про себя он отметил, что при такой сильной разнице в возрасте, как у Ли Куня и у его молоденькой супруги, гладкая жизнь была маловероятна. Но тут ему вспомнился Лао Су, который в Циньюане, что в провинции Шаньси, держал баню на улице Бэйцзе. После смерти жены он в свои пятьдесят два года женился на двадцатипятилетней девушке, и они друг в друге души не чаяли: выходили из бани, всегда держась за руки. Так что, похоже, нельзя всех стричь под одну гребенку. Ню Айго не выносил перебранок, потому как с детства был свидетелем постоянных ссор родителей. Когда он женился на Пан Лина, в их семье вообще не случалось никаких ссор. Однако в их случае ссоры были невозможны, потому как они вообще не разговаривали друг с другом. Именно поэтому Ню Айго в свое время изо всех сил старался наладить хоть какое-нибудь общение с Пан Лина. Когда же Пан Лина ему изменила, Ню Айго был близок к тому, чтобы вообще всех перерезать. Став свидетелем семейной перебранки между Ли Кунем и его женой, Ню Айго чувствовал между ними хоть какую-то близость. Ужин уже завершился, а снег и не думал прекращаться. Ню Айго прошел в комнату для гостей; прежде чем он уснул, до него еще продолжала доноситься перебранка хозяев. Покачав головой, Ню Айго невольно улыбнулся. На следующее утро погода прояснилась, и Ню Айго продолжил свой путь в Цанчжоу. С тех самых пор, если он ехал из Цанчжоу в Дэчжоу или обратно, то непременно заезжал в ресторан Ли Куня. Теперь он останавливался здесь, не только чтобы поесть: в знакомом месте со знакомыми людьми он чувствовал себя комфортно во всех отношениях. Учитывая, что Цанчжоу был для Ню Айго местом новым, ему нравилось лишний раз встретиться с кем-то, кого он знал. Познакомившись с Ли Кунем поближе, Ню Айго время от времени стал по его просьбе привозить из Цанчжоу или Дэчжоу пиво, сигареты, продукты и другое. Ню Айго всегда был рад помочь.

В одно мгновение зиму сменила весна. Как-то раз Ню Айго снова повез в Дэчжоу доуфу. На обратном пути у его грузовика стал протекать радиатор. Ню Айго откинул капот и долго копался внутри. Устранить поломку ему не удалось, зато он до крови ободрал себе руку. Этот грузовик Цуй Лифаня намотал больше трехсот тысяч километров, так что его уже давно требовалось списать. Ню Айго оторвал тряпку и перевязал руку. Поняв, что быстрым ремонтом тут не отделаться, он снова заполнил радиатор водой и с грехом пополам поехал дальше. Через какой-то отрезок пути он снова остановился и залил воду. Когда Ню Айго подъехал к «Стране лакомств Лао Ли» и открыл капот, чтобы в очередной раз добавить воды, он обнаружил, что брешь в радиаторе увеличилась. Едва он попытался залить воду, та с шумом выливалась наружу. Понимая, что мотор может перегреться, Ню Айго побоялся ехать дальше. Обтерев тряпкой руки, он зашел в ресторан. Ли Куня на месте не оказалось, он уехал по своим меховым делам. Жена Ли Куня сидела за стойкой и подбивала кассу. В зале обедало несколько компаний заезжих клиентов. Из разговоров с Ли Кунем Ню Айго знал, что его жену зовут Чжан Чухун. Сам Ли Кунь был родом из Ботоу, но Чжан Чухун была не из Ботоу, а из Чжанцзякоу. Ли Кунь познакомился с ней, когда приехал в Чжанцзякоу закупать товар. Вернувшись домой, Ли Кунь развелся с женой, после чего женился на Чжан Чухун. Хотя Чжан Чухун по возрасту была младше Ню Айго, зато Ли Кунь был старше его, поэтому Ню Айго приходилось называть Чжан Чухун «сестрицей». Чжан Чухун в таких случаях начинала уморительно смеяться. Ню Айго, глядя на такую реакцию, смущался и тоже смеялся. Вот и на этот раз, войдя в ресторан, он, обращаясь к ней, сказал:

— Сестрица, у меня радиатор потек, так что я оставлю грузовик здесь, а сам съезжу в Цанчжоу. А завтра вернусь уже с новым радиатором.

Чжан Чухун, не отрываясь от подсчета денег, ответила:

— Поняла.

Тогда Ню Айго развернулся и вышел к обочине, где стал караулить автобус. Было шесть часов вечера, так что по идее еще должен был проехать один автобус до Цанчжоу. Однако Ню Айго проторчал у дороги до восьми часов, но автобус так и не появился. Ню Айго подумал, что автобус или уже проехал чуть раньше, или, наоборот, где-то сломавшись, задерживается. Тогда он решил вернуться в «Страну лакомств Лао Ли». Еще с улицы он заметил, что в зал набилось много посетителей, от которых исходил невероятный галдеж. Ню Айго не стал заходить внутрь, а вместо этого нашел скамейку, уселся под софорой и закурил. Только сейчас он сообразил, что по лунному календарю было пятнадцатое число, потому как над его головой медленно всходила огромная луна. Легкий ветерок колебал листья и задавал ритм танцу теней под его ногами. Глядя на луну, Ню Айго вдруг заскучал по дому. С момента его отъезда в Цанчжоу скоро исполнялся год. Скучая по семье, он больше всего скучал по дочке Байхуэй и своей матери Цао Цинъэ. С тех пор как он стал работать в Цанчжоу, Ню Айго каждый месяц высылал домой деньги. Высылая три четверти от своей зарплаты, он лишь четверть денег оставлял для собственных нужд. Раз в полмесяца он звонил. Раньше, когда Ню Айго приезжал в уезд Циньюань в деревню Нюцзячжуан и усаживался разговаривать с матерью, та могла до полуночи изливать ему душу, вспоминая истории из своей жизни пятидесяти-шестидесятилетней давности. А вот по телефону им обоим говорить было не о чем. Похоже, личное общение и телефонный разговор — суть разные вещи. Дозвонившись, Ню Айго каждый раз задавал одни и те же вопросы:

— Мама, с тобой и Байхуэй все в порядке?

А мать все так же отвечала:

— Все в порядке, как у тебя?

— Все хорошо.

Вот и весь разговор. Когда он уезжал, то сказал матери, что едет в Пекин, это потом уже по телефону он сообщил, что перебрался в Цанчжоу, потому как там больше платили. В телефонных разговорах Ню Айго никогда не спрашивал про Пан Лина, Цао Цинъэ тоже не поднимала этой темы. Впрочем, иногда Ню Айго так и подмывало задать вопрос про Пан Лина, но он не мог этого сделать. Так что скоро исполнялся год, как он ничего не слышал о ней. Размышляя о том о сем, Ню Айго задремал, и ему приснилась огромная очередь людей, которые пытались протиснуться в какую-то дверь. Сам Ню Айго тоже стоял в этой толпе. Вдруг вдалеке он заметил Пан Лина и, совсем забыв про ее измену, как будто они все еще жили вместе, крикнул: «Скорее сюда, а то не успеем!»

Тогда Пан Лина стала протискиваться к нему, но едва она подошла поближе, то оказалось, что это вовсе не Пан Лина, а Сяо Цзян — хозяин «Фотогорода „Восточноазиатская свадьба“» с улицы Сицзе. Тут в его душе вспыхнула былая ненависть, и тогда Ню Айго вынул нож и всадил его прямо в грудь Сяо Цзяну. Тут же Ню Айго проснулся в холодном поту. Вспоминая свой сон, он, тяжко вздыхая, мотал головой. Похоже, в его сердце продолжала сидеть эта заноза, причем со временем она вонзалась в него все сильнее. Поужинавшие клиенты стали понемногу расходиться, и Ню Айго снова зашел внутрь ресторана. Чжан Чухун удивилась:

— Ты еще не уехал?

Ню Айго объяснил, как так случилось, что он не уехал, а Чжан Чухун в ответ улыбнулась и предложила:

— Я как раз еще не ела, давай посидим вместе.

Тут же она попросила повара приготовить несколько блюд. Пересчитав деньги, Чжан Чухун закрыла кассу и уселась за стол к Ню Айго. Было уже десять часов вечера, повара и официанты, которые жили в соседней деревне, уже закончили работу и разъехались по домам, так что в ресторане остались лишь они вдвоем. Раньше с ними за столом всегда был Ли Кунь, в компании с одной Чжан Чухун Ню Айго выпивал впервые. Сначала они испытывали некоторую неловкость, но глоток за глотком, слово за слово разговорились. Сперва поговорили о родных местах. Чжан Чухун рассказала про ослов Чжанцзякоу, а также про ворота Дацзинмэнь. Ню Айго рассказал про зеленую хурму из Юнцзи и гранаты из Линьи. После этого они стали перечислять своих друзей. Чжан Чухун вспомнила про одноклассницу по средней школе в Чжанцзякоу, Сюй Маньюй. Они дружили больше десяти лет и вообще не имели секретов друг от друга. Когда Чжан Чухун собралась выйти замуж за Ли Куня, ее родители были против этого брака, а мать так вообще чуть не отравилась газом, но при посредничестве Сюй Маньюй этот брак все-таки состоялся. Сначала Сюй Маньюй открыла в Чжанцзякоу салон красоты под названием «Сила любви», и дела ее шли хорошо. Но неуемная страсть заставила ее бросить салон и уехать покорять Пекин. С тех пор связь между ними оборвалась. Закончив говорить про подругу, Чжан Чухун спросила Ню Айго:

— А кто в друзьях у тебя?

Подумав, Ню Айго ответил:

— Ли Кунь.

Чжан Чухун презрительно плюнула:

— Я думала, ты будешь говорить искренне, а ты юлишь.

Ню Айго улыбнулся и стал вслух перебирать остальных друзей. В результате вышло, что к самым хорошим друзьям он бы не отнес ни Ли Куня, ни Цуй Лифаня, ни Фэн Вэньсю из Циньюаня, с которым разорвал отношения перед отъездом, ни Ли Кэчжи из Линьфэня, ни Цзэн Чжиюаня из Лэлина. Прикинув и так и эдак, Ню Айго решил, что лучшим его другом все-таки был Ду Цинхай — боевой товарищ из уезда Пиншань, что в провинции Хэбэй. Но ведь и Ду Цинхай уже не был прежним Ду Цинхаем. Когда они служили в армии, он заслуживал доверия, однако спустя несколько лет после разлуки он подкинул Ню Айго совершенно дурацкую идею. Пока они мусолили эту тему, прикончили больше половины бутылки, и теперь оба находились под хмельком. И тут Чжан Чухун проняла слеза, и она стала рассказывать про свою жизнь с Ли Кунем. По ее словам, в первое время им обоим казалось, что в мире не может быть людей ближе друг другу, чем они, а иначе как объяснить, что в двадцать лет она вопреки протестам родителей выскочила замуж за старика, которому уже перевалило за пятьдесят, и переехала из Чжанцзякоу в Ботоу? Ее не смогла остановить даже Сюй Маньюй. Когда Чжан Чухун выходила замуж за Ли Куня, ей было двадцать два года, тогда она и подумать не могла, что уже буквально через два года их отношения разладятся и они станут абсолютно чужими. Эта исповедь Чжан Чухун так сильно проняла Ню Айго, что он в свою очередь тоже выложил ей все, что произошло между ним и Пан Лина. Правда, в отличие от истории Чжан Чухун, его собственная история была намного длиннее. Но они никуда не торопились, вся ночь была впереди. Поэтому Ню Айго во всех подробностях стал рассказывать о своей жизни. Закончил он на том, что, если бы не Пан Лина, он не уехал бы за тридевять земель в Цанчжоу. Подведя такую черту, Ню Айго тоже заплакал. С тех самых пор как он покинул Циньюань и переехал в Цанчжоу, он впервые говорил так много. Поэтому, когда он выговорился, ему заметно полегчало. Никому он не раскрывал свою душу, а вот перед Чжан Чухун взял и раскрыл, и мало того что раскрыл, так еще и выплакался. Показав друг перед другом слабинку, они ощутили некоторую неловкость. И тогда Чжан Чухун сменила тему:

— Пока я жила в Чжанцзякоу, я не была такой толстой, а как перебралась в Ботоу, наела себе бока.

— А насколько стройной ты была раньше? — поинтересовался Ню Айго.

Чжан Чухун поднялась из-за стола, сходила в другую комнату и принесла оттуда фотографию. На ней она и впрямь оказалась стройняшкой. Однако, несмотря на стройность, грудь у нее была такой же пышной. Тут Чжан Чухун спросила:

— Знаешь, почему сегодня я решила с тобой выпить?

— Удачное стечение обстоятельств? — отозвался Ню Айго.

— Не то слово удачное, ведь сегодня мой день рождения.

Ню Айго опешил и даже вскочил со стула.

— Ну, сестрица, с днем рождения тебя!

Чжан Чухун, в очередной раз услышав слово «сестрица», презрительно плюнула и потрепала Ню Айго по голове. Ню Айго, будучи под градусом, отбросил робость и, отложив в сторону фото, сгреб Чжан Чухун в объятия. Он думал, что Чжан Чухун его тут же оттолкнет, и тогда он все обернет в шутку. Однако Чжан Чухун его не оттолкнула, предоставив ему полную свободу действий и не запрещая его рукам двигаться вдоль всей ее спины. Ню Айго повлек ее в комнату. Он все еще думал, что она его оттолкнет, но Чжан Чухун его не отталкивала. Оказавшись в комнате, Ню Айго повалил ее на кровать, снял одежду сначала с нее, потом с себя. Сорвав с Чжан Чухун лифчик, он стал гладить ее грудь, и вот тут-то Чжан Чухун его оттолкнула. Ню Айго решил было, что она начнет одеваться, но Чжан Чухун в чем мать родила встала, налила в ковш теплой воды и, попросив Ню Айго подержать таз, стала мыть его причинное место. Вымыв его и обтерев, Чжан Чухун присела на корточки и перешла к самым откровенным ласкам. Ню Айго, который почти целый год жил без женщины, тут же растаял. Они отрывались три часа. Чжан Чухун кричала так неистово, что стоявшие в комнате глиняные горшки как один отзывались эхом. С Ню Айго градом катил пот, а падавший на постель свет от луны обжигал, словно от солнца. У Ню Айго имелся опыт супружеской жизни, однако он только сейчас впервые познал, что же такое быть в постели с настоящей женщиной. Раньше, когда он занимался этим с Пан Лина, она всегда закрывала глаза и за все время не произносила ни звука. Другое дело Чжан Чухун, которая все время кричала, причем чем сильнее она кричала, тем шире раскрывались ее глаза. И это особенно заводило Ню Айго. Он вдруг понял, что этот ресторан был предопределен ему судьбой. Потеряв здесь когда-то сумку с вещами, теперь он обрел здесь женщину. Когда они закончили заниматься любовью, за окнами уже забрезжил рассвет. К этому моменту Ню Айго протрезвел, его возбуждение спало, и в нем проснулся запоздалый страх. Вместе с тем он чувствовал жуткую неловкость перед своим другом Ли Кунем. Чжан Чухун заметила его тревогу и стала успокаивать:

— Закупая мех, он тоже заводит интрижки.

— Откуда ты знаешь?

— У него дурная болезнь, так что я с ним не сплю.

Ню Айго опешил. Он сообразил, почему Чжан Чухун сначала решила сама его помыть. Кроме того, он понял причину постоянных ссор Чжан Чухун и Ли Куня. И даже если они спорили на другие темы, корни этих споров произрастали отсюда. Вместе с тем он отметил, что Чжан Чухун была смелее, чем он сам. Но от этого Ню Айго стало только еще страшнее. Если бы отношения между Чжан Чухун и Ли Кунем были хорошими, то на этой случайной интрижке все бы и закончилось. Но коль скоро между супругами имелись нешуточные разногласия, Ню Айго, можно сказать, проткнул осиное гнездо. У Ню Айго в сердце уже имелось одно осиное гнездо, оставленное Пан Лина, и теперь он боялся не того, что его могли ужалить, а того, что двух гнезд сразу он может и не вынести. Так что, вернувшись на следующий день в Цанчжоу, Ню Айго принял решение разорвать отношения с Чжан Чухун. Единственная проблема состояла в том, что около ресторана «Страна лакомств Лао Ли» остался его грузовик. Вернувшись вечером с новым радиатором, Ню Айго, вместо того чтобы зайти в ресторан, пошел дожидаться ночи на поле близ дороги. В этом году вместо рапса поле засеяли кукурузой. Кукуруза еще не выросла в полный рост, поэтому Ню Айго курил, сидя на корточках. К полуночи вся земля вокруг него была усеяна окурками. Ню Айго осторожно прокрался к «Стране лакомств Лао Ли», открыл капот грузовика и, взяв в зубы фонарик, принялся менять радиатор. На эту работу требовалось два часа, и за все это время он не издал ни единого шороха. Так что, если как следует постараться, можно сделать все что угодно. Устранив поломку, он запрыгнул в грузовик, завел двигатель и, надавив на газ, словно вор, сорвался с места. Целых полмесяца он не решался заезжать в Ботоу. Направляясь из Цанчжоу в Дэчжоу и обратно, он предпочитал делать крюк, только бы не заезжать в «Страну лакомств Лао Ли». Но чем дольше он там не был, тем большее томление испытывал. Навязчивые мысли преследовали его в Цанчжоу, в Наньпи, в Дунгуане, в Цзинсяне, в Хэцзяне и в Дэчжоу. Он думал об этом и за рулем, и в свободное время. Он думал о пышной растительности Чжан Чухун там внизу, которая напоминала дикие заросли, в самой глубине которых пряталась лощина с источником. Ню Айго думал не только об этих зарослях и источнике, он вспоминал все тело Чжан Чухун, с головы до ног, каждую его мелочь. Он вспоминал не только ее тело, но еще и походку, манеру разговаривать, интонацию, с которой она произносила слова. Впервые в своей жизни Ню Айго так сильно скучал по женщине. Спустя полмесяца он наконец не выдержал и приехал туда снова. Ли Куня в ресторане снова не оказалось, так что ночью Ню Айго и Чжан Чухун снова остались вдвоем. Чжан Чухун презрительно плюнула:

— Я думала, ты парень-гвоздь, а в тебе смелости лишь на грамм.

Ню Айго промолчал, тогда она спросила:

— Зачем явился снова?

Вместо ответа Ню Айго порывисто погладил ее между ног и увлек в комнату. После полумесячной разлуки они вспыхнули как сухой хворост. И с той ночи их было уже не остановить. По пути из Цанчжоу в Дэчжоу и обратно Ню Айго непременно останавливался в «Стране лакомств Лао Ли». Теперь эти остановки отличались от прежних. Иной раз, если Ню Айго нужно было отвезти доуфу не в Дэчжоу, а в Наньпи, Дунгуан или Цзинсянь, он старался сделать крюк, чтобы попасть в придорожный ресторан «Страна лакомств Лао Ли», который находился в поселке Янчжуанчжэнь в уезде Ботоу. Ли Кунь во время таких наездов Ню Айго иногда был на месте, а иногда нет. Если Ли Кунь был на месте, Ню Айго, как и прежде, почтительно называл Чжан Чухун «сестрицей», а та, как и прежде, загибалась от смеха. Ли Куню казалось, что она смеется, как и прежде, однако Ню Айго и Чжан Чухун знали, что это не так. Если же Ли Куня не было, то Ню Айго оставался на ночь. Вместе они не только занимались любовью, им было приятно просто пообщаться. Удовольствие им доставлял не столько сам разговор, сколько ощущение близости, ее вкус и атмосфера. Иногда они занимались любовью по три раза за ночь, а после этого, вместо того чтобы спать, продолжали разговаривать. Все, о чем Ню Айго не мог рассказать другим, он запросто мог рассказать Чжан Чухун. Все, что не вспоминалось в компании с другими, в компании с Чжан Чухун вспоминалось легко и непринужденно. При этом степень откровенности между ними была совершенно особой, словно эти двое превратились в одно целое. Они говорили не только о чем-то веселом, но и о грустном. С другими разговор на веселые темы велся весело, а на грустные — печально. Однако Ню Айго и Чжан Чухун даже на грустные темы могли говорить весело. Например, раньше любой разговор о Пан Лина был для Ню Айго что соль, которую сыпали на рану. Впервые подняв с Чжан Чухун эту тему, Ню Айго даже плакал. Зато теперь, если они и говорили о прошлом, имя Пан Лина мелькало в их разговорах совершенно безболезненно. Ню Айго понял, что с появлением в его жизни Чжан Чухун его отношение к Пан Лина полностью изменилось. Они говорили не только о Пан Лина, но и о нескольких парнях Чжан Чухун, которые были у нее до Ли Куня. Ню Айго спрашивал ее, с кем она впервые переспала, было ли ей больно, шла ли кровь. Чжан Чухун подробно сообщала Ню Айго все эти детали. В свою очередь Чжан Чухун поинтересовалась, сколько у Ню Айго было женщин, и тот ответил, что, не считая Пан Лина, лишь Чжан Чухун. И тогда Чжан Чухун крепко его обняла. Закончив разговор и уже собираясь уснуть, кто-нибудь из них предлагал:

— Давай поговорим о чем-нибудь еще.

— Ну давай, — откликался другой.

И тут Ню Айго вдруг осознал, что сам превратился в Сяо Цзяна, хозяина «Фотогорода „Восточноазиатская свадьба“» с улицы Сицзе города Циньюаня провинции Шаньси, в то время как Чжан Чухун превратилась в Пан Лина. Когда жена Сяо Цзяна, Чжао Синьтин, застукала их в городе Чанчжи в гостинице «Весеннее солнце», Сяо Цзян и Пан Лина разговаривали между собой именно так.

Как-то раз во время такого постельного разговора Чжан Чухун вдруг возьми и предложи:

— Любимый, мне с тобой хорошо, как ни с кем другим, увези меня отсюда.

Ню Айго даже опешил:

— Куда?

— Куда угодно, только увези, — откликнулась Чжан Чухун.

Сам Ню Айго переехал из провинции Шаньси в провинцию Хэбэй, чтобы убежать от тоски, которая мучила его в Циньюане. И теперь Чжан Чухун упрашивала Ню Айго увезти ее из Ботоу провинции Хэбэй куда-нибудь в другое место. Ню Айго понял, что их увлечение друг другом переросло в нечто большее. Если бы такое случилось месяц назад, Ню Айго бы испугался, но теперь, когда Ню Айго изменился, его уже ничто не смущало. Когда вскрылась измена Сяо Цзяна и Пан Лина, Сяо Цзян испугался и пошел на попятную, оставив Пан Лина в стороне. Еще месяц назад Ню Айго поступил бы так же. Но теперь Ню Айго обрел свое внутреннее «Я». Месяц назад он и сам не ожидал, что с ним произойдут такие метаморфозы. Поэтому он сказал:

— Я вернусь в Цанчжоу, прикину, куда нам лучше уехать, и мы уедем.

Чжан Чухун, крепко обняв его, ответила:

— Если у тебя хватит смелости увезти меня с собой, я открою тебе одну тайну.

— Какую? — спросил Ню Айго.

— Потом скажу, — ответила Чжан Чухун.

Вернувшись в Цанчжоу, Ню Айго стал раздумывать, куда же ему лучше увезти Чжан Чухун. Прикинув и так и эдак, он вспомнил не больше трех мест. Во-первых, он мог поехать в Лэлин, что в провинции Шаньдун, к Цзэн Чжиюаню. Во-вторых, он мог поехать в уезд Пиншань, что в провинции Хэбэй, к Ду Цинхаю. В-третьих, он мог поехать в Линьфэнь, что в провинции Шаньси, к Ли Кэчжи. Сперва ему показалось, что подходит любой из этих вариантов, но, подумав еще, он пришел к выводу, что не подходит ни один из них. Если бы Ню Айго поехал один, они бы ему подошли, но в компании с Чжан Чухун они не подходили. Тут он осознал, как мало в этом мире мест, куда бы он мог податься. От этих размышлений его отвлек хозяин фабрики «Белоснежная рыба» Цуй Лифань. Если Ли Кунь не замечал связи между Ню Айго и Чжан Чухун, то производитель доуфу Цуй Лифань почуял в поведении Ню Айго некоторую странность. Когда Ню Айго собрался доставлять доуфу в уезд Дунгуан, Цуй Лифань поехал вместе с ним, чтобы решить свои финансовые дела. Ню Айго крутил баранку, а Цуй Лифань сидел рядом. Ню Айго пребывал в мыслях о том, куда бы ему податься с Чжан Чухун, поэтому ехал молча. Когда они уже выехали из Цанчжоу, Цуй Лифань внимательно посмотрел на Ню Айго и сказал:

— Я смотрю, тебя в последнее время что-то тревожит.

— Откуда ты знаешь?

— Когда ты вернулся в Цанчжоу, твое лицо было желтым, как воск, потом на нем заиграл румянец, а теперь оно снова пожелтело.

Такое замечание только обострило тревогу Ню Айго, он молчал, не находясь с ответом. Между тем Цуй Лифань продолжал:

— Раньше ты не любил разговаривать, потом вдруг разговорился, а теперь снова замкнулся в себе.

Коль скоро зашел такой разговор, Ню Айго, движимый, с одной стороны, потребностью разделить с кем-то свои сомнения, а с другой — желанием довериться Цуй Лифаню как верному другу, взял и во всех подробностях рассказал ему о своем романе с Чжан Чухун, тем более что он был уверен, что Цуй Лифань не знаком ни с Чжан Чухун, ни с ее мужем Ли Кунем. Упомянув в разговоре просьбу Чжан Чухун увезти ее из Ботоу, Ню Айго выказал свою озабоченность. Ню Айго не ожидал, что Цуй Лифань, выслушав этот рассказ, похлопает его по плечу и скажет:

— Ну, братец, считай, что над твоей головой нависла большая беда.

— Как это понимать?

— Беда не в том, что ты связался с этой девицей, а в том, что ты согласился увезти ее с собой.

— Как это понимать? — не унимался Ню Айго.

— Увезти ее с собой дело нехитрое, но что потом? И дальше будешь с ней просто развлекаться или все-таки женишься?

— Сперва мы просто развлекались, но теперь все по-другому, я хочу жениться. Мне еще ни с кем не было так хорошо, как с ней.

— Вот здесь-то и кроется основная беда. Если бы ты с ней просто развлекался, я бы и слова не сказал. Но если ты задумал на ней жениться, ты, вероятно, повезешь ее к себе в Циньюань?

Ню Айго уже долгое время общался с Цуй Лифанем и рассказывал ему о своих проблемах с Пан Лина, поэтому эти слова задели его за живое. Покачав головой, Ню Айго сказал:

— Дома у меня заваруха еще та, я ведь не разведен, как я могу туда ехать?

— И куда же ты ее повезешь?

— Я уже несколько дней думаю об этом, только ничего дельного на ум не приходит.

Цуй Лифань, хлопнув в ладоши, сказал:

— То-то и оно. Я сейчас тебе расскажу, чем будет чреват ваш отъезд. Сам посуди: ее муж мало того что имеет ресторан, еще и занимается меховым бизнесом, так что содержать жену ему ничего не стоит. А ты простой водитель, себя-то ты на чужбине прокормишь, но потянуть двоих — не потянешь. Ведь не будешь же ты это оспаривать? — Ню Айго опешил, а Цуй Лифань продолжал: — У тебя с ней все замечательно только потому, что сейчас ее содержит муж. Поэтому вы и воркуете как голубки. Но едва ее начнешь содержать ты, ваша жизнь превратится в бытовуху, и тогда ваше воркование закончится.

Ню Айго вдруг словно очнулся, он понял, что именно мучило его эти несколько дней. Оказывается, он переживал не за то, куда именно уехать, а за то, что его будет ждать после этого переезда. Тут Цуй Лифань добавил:

— Но корень твоих тревог все-таки не в этом.

— В чем же еще? — спросил Ню Айго.

— В твоей неуверенности. Ты размышляешь, что лучше: или срочно ее увезти, или срочно с ней порвать.

— Как это понимать?

— Шила в мешке не утаишь. Если вы уже стали подумывать о побеге, недалек тот день, когда вас разоблачат. Это снегом в ночи никого не разбудишь, другое дело, если по окнам застучит дождь. Если не принять решение прямо сейчас, можно и с жизнью распрощаться. Ее муж родом отсюда, а ты — из Шаньси. Неужели ты считаешь, что если он обо всем узнает, то погладит тебя по головке?

Ню Айго покрылся холодным потом. Ведь он сам чуть не схватился за нож, когда узнал об измене Пан Лина с Сяо Цзяном. Он даже подумывал убить сына Сяо Цзяна. И остановили Ню Айго вовсе не Пан Лина с Сяо Цзяном, а его дочь Байхуэй. Между тем у Чжан Чухун и Ли Куня детей не было, так что если Ли Кунь узнает про измену Чжан Чухун, нет никакой гарантии, что он их не прикончит. Оценив дело с другой стороны, Ню Айго снова превратился в прежнего Ню Айго. Вернувшись тем же вечером в Цанчжоу, он провел ночь без сна. Однако эта бессонница была уже совсем иного рода, нежели бессонница с Чжан Чухун. Передумав все на двадцать пять рядов, он отбросил мысли о побеге с Чжан Чухун и вместо этого решил ее бросить. Целую неделю он ее игнорировал. Отправляясь с товаром в Дэчжоу или возвращаясь обратно, он снова стал объезжать Ботоу стороной. И все-таки при сложившихся обстоятельствах Ню Айго был не единственным хозяином положения. Спустя неделю после того как Ню Айго перестал общаться с Чжан Чухун, Чжан Чухун позвонила ему сама:

— Я уже собралась, почему ты до сих пор не приехал?

Ню Айго, пытаясь уйти от ответа, промямлил:

— Еще не придумал, куда можно поехать.

По его интонации Чжан Чухун просекла, что тот решил пойти на попятную, поэтому прямо спросила:

— Это не разговор, что с тобой происходит?

Ню Айго не решился сказать ей правду, а потому ответил:

— Ничего не происходит.

— Увези меня на Хайнань.

— Я же там никого не знаю.

Чжан Чухун разозлилась:

— А как нам попасть туда, где ты кого-то знаешь? — Тут же в трубке послышался плач Чжан Чухун, после чего она резко успокоилась и поставила ему условие: — Если в течение трех дней ты не приедешь, я обо всем расскажу Ли Куню.

Такой ход Чжан Чухун напугал Ню Айго. Он мог бы просто убраться из Цанчжоу и, что называется, умыть руки, однако он чувствовал, что будет виноват перед Чжан Чухун, которая станет его презирать. Казалось бы, черт с ним, с этим презрением, если он все равно больше никогда ее не увидит, но проблема была в том, что его поступок остался бы позорным пятном на всю его жизнь. Из этого тупикового положения Ню Айго спасла его мать Цао Цинъэ. Из провинции Шаньси уезда Циньюань деревни Нюцзячжуан позвонил старший брат Ню Айго Ню Айцзян и сообщил, что Цао Цинъэ заболела, причем заболела серьезно, поэтому он попросил Ню Айго срочно вернуться в Шаньси. В первую секунду после звонка Ню Айго не столько думал про болезнь матери, сколько радовался тому, что у него наконец-то появилась веская причина покинуть Цанчжоу. Ню Айго нашел Цуй Лифаня и объяснил, почему ему нужно уехать. Цуй Лифань отказывался ему поверить, думая, что Ню Айго просто прячется от Чжан Чухун.

— Если ты ее бросил, зачем куда-то уезжать?

К этому моменту Ню Айго уже одолели тревожные мысли о матери, ему было недосуг что-то доказывать Цуй Лифаню. Он собрал свои вещи, добрался до автовокзала и поспешно уехал из Цанчжоу.

8

На четвертый день после того, как Ню Айго вернулся в уезд Циньюань провинции Шаньси, его мать умерла. На памяти Ню Айго Цао Цинъэ никогда не болела чем-то серьезным, кто бы мог подумать, что на этот раз она сляжет и больше не встанет? Целый месяц, пока она болела, Цао Цинъэ не разрешала Ню Айцзяну, Ню Айсян и Ню Айхэ рассказывать об этом Ню Айго. Но спустя месяц, когда Ню Айцзян, Ню Айсян и Ню Айхэ поняли, что жить ей осталось совсем недолго, они все-таки втайне от нее позвонили Ню Айго. Когда Ню Айго приехал в Циньюань, Цао Цинъэ уже увезли в уездную больницу. По пути в больницу она еще разговаривала, а приехав туда, перестала. Наговорившись за всю свою жизнь, Цао Цинъэ наконец умолкла. Старший брат Ню Айго, Ню Айцзян, рассказал Ню Айго, что за день до того, как попасть в больницу, Цао Цинъэ проговорила с ними всю ночь.

— О чем она говорила? — спросил Ню Айго.

— О всякой ерунде. Мы все были в таком трансе, что особо не прислушивались.

Цао Цинъэ лежала в палате на больничной койке, Ню Айго сидел от нее слева, Ню Айцзян — справа, старшая сестра Ню Айго, Ню Айсян, уселась у нее в ногах, а младший брат Ню Айго, Ню Айхэ, встал в угол и ковырял стену. К носу Цао Цинъэ подвели трубки, к руке подсоединили капельницу. У Цао Цинъэ держалась температура, и она целыми днями была без сознания. Отказываясь от еды в течение целого месяца, она стала похожа на скелет, и теперь под одеялом ее было практически не видно. Когда Цао Цинъэ перестала разговаривать, Ню Айцзян, Ню Айсян, Ню Айго и Ню Айхэ тоже словно потеряли дар речи. Они не разговаривали друг с другом не потому, что стеснялись говорить, пока их мама молчала, и не потому, что ими овладела тревога, просто они не знали, с чего вообще начать разговор. Доктор сказал, что у Цао Цинъэ рак легких. Результаты обследования показали, что она болела уже три-четыре года. Но сама Цао Цинъэ ничего про это не говорила, так что никто из ее четырех детей об этом не знал. Кроме того, врач сказал, что три-четыре года назад ей еще можно было бы сделать операцию, но сейчас ее болезнь уже распространилась по всему телу, поразив и позвоночник, и центральную нервную систему, и речь. Также следовало учитывать и ее возраст. Поэтому Цао Цинъэ стала неоперабельной и ее можно было поддерживать только лекарствами. Когда пришло время обеда, Ню Айхэ остался дежурить в палате, а Ню Айго, Ню Айцзян и Ню Айсян вышли в ближайшую закусочную. Поскольку время было обеденным, из уличных громкоговорителей доносились мелодии из шаньсийской музыкальной драмы. Гонимые ветром, эти мелодии то приближались, то удалялись. Тут Ню Айго заговорил:

— Мама болела уже столько времени и ничего не говорила. Пока мы были маленькими, она то и дело цапала нас ногтями, а вот с возрастом в ней проснулась любовь.

Старшая сестра Ню Айго Ню Айсян, с которой он не виделся уже год, за это время научилась курить. Зажигая сигарету, она посмотрела на Ню Айго и сказала:

— Еще когда ты уходил в армию, я тебе говорила, что мама есть мама.

Слово за слово, в разговор вступил и Ню Айцзян:

— Лучше бы она нам сказала обо всем раньше, тогда бы ее вылечили, а сейчас нам остались одни переживания, как это называется?

Случись такой разговор несколько лет назад, Ню Айго согласился бы с братом и сестрой, но сейчас он не разделял их чувств. То, что Цао Цинъэ все это время молчала о своей болезни, конечно же, говорило о том, что она их любила, но все-таки к этому примешивалось и ее разочарование в детях. Ее дети уже выросли, и у каждого имелись свои заботы. У старшего сына Ню Айцзяна болела жена, которая жила лишь на одних лекарствах; Ню Айсян, которой уже перевалило за сорок, все еще не вышла замуж; у новоиспеченной жены Ню Айхэ оказался вспыльчивый характер, она была такой же острой на язык, как молодая Цао Цинъэ. Ню Айхэ никак не мог ее обуздать, зато она помыкала им во всех делах. Наконец, у Ню Айго были самые большие проблемы в личной жизни. За шесть-семь лет после женитьбы ему так и не удалось наладить отношения с Пан Лина. Потом Пан Лина ему изменила, Ню Айго покинул Циньюань и отправился в Цанчжоу. В общем, у каждого из детей имелся целый ворох своих проблем, поэтому Цао Цинъэ предпочитала молчать о собственных. Поскольку ее дети не смогли пристроиться в этом мире, ей не с кем было поговорить о своих болячках. Другими словами, причиной ее молчания было не только разочарование, но еще и безысходность. Когда Ню Айго перевалило за тридцать пять, Цао Цинъэ для своих задушевных бесед выбрала не Ню Айцзяна, не Ню Айсян и не Ню Айхэ, а именно Ню Айго. Но за такими беседами она вспоминала лишь о том, как она жила пятьдесят-шестьдесят лет назад, никогда не заводя разговора о дне сегодняшнем. Раньше Ню Айго думал, что ей просто не о чем говорить, но кто же знал, что говорить ей было о чем, но она молчала. Раньше он думал, что воспоминания о давно минувших днях — не более чем досужие разговоры у очага. Но кто же знал, что в такие моменты Цао Цинъэ уже мучилась от своей болезни? Закончив очередную историю из своей прошлой жизни, она просто замолкала. Когда Ню Айго звонил матери из Цанчжоу, говорить им было не о чем. Сам он объяснял это тем, что личное общение и телефонный разговор — суть разные вещи. Но вернувшись домой, Ню Айго узнал, что Цао Цинъэ мало того что слегла, так еще и запретила Ню Айцзяну, Ню Айсян и Ню Айхэ сообщать ему о своей болезни. Эти трое по-прежнему считали, что она просто по-матерински жалела Ню Айго, но Ню Айго понял, что, помимо чувства материнской любви, гораздо сильнее он вызывал у Цао Цинъэ чувство разочарования и безысходности. Вместе с тем Ню Айго вдруг осознал, что, делясь воспоминаниями о прошлой жизни пятидесяти-шестидесятилетней давности только с ним, она делала так вовсе не потому, что с ним она лучше находила общий язык, а потому, что у него, в отличие от остальных, было больше всего проблем, и своими разговорами она просто пыталась его утешить. Когда в прошлом году после измены Пан Лина Ню Айго принял решение покинуть опостылевший ему Циньюань и перед этим заехал к Цао Цинъэ, та поняла его без всяких слов, хотя и не показала виду. И сейчас, когда Цао Цинъэ уже не могла говорить, Ню Айго, подражая Цао Цинъэ, тоже не стал посвящать Ню Айцзяна и Ню Айсяна в настоящие мысли матери. Закусочная, где они сели пообедать, находилась у самой больницы. Ее содержал толстый старикашка, который выработал привычку философски рассуждать о больных и их болячках. Заметив эту хмурую троицу, он сразу сообразил, что в их семье случилось настоящее горе. Оказавшись словоохотливым, хозяин, накрывая на стол, стал их успокаивать: «Когда проникаешься сутью происходящего, тогда все печали уходят».

Услышь Ню Айго эту фразу раньше, он бы с ней согласился, однако сейчас он ее принять не мог. Ему казалось, что пока ты не пропускаешь что-то через себя, твоя печаль не так глубока, но едва ты начинаешь всем этим «проникаться», скорбь только усиливается. Все трое заказали баранью похлебку и лепешки. Ню Айцзян и Ню Айсян чуть похлебали из своих чашек и отставили их в сторону, а Ню Айго, который три дня провел в дороге из Цанчжоу в Циньюань и который за все это время ни разу нормально не поел, соскучившись по родной кухне, набросился на еду и уговорил за раз и пять лепешек, и похлебку. Только тогда он вспомнил о своей матери Цао Цинъэ, которая сейчас лежала в коме и уже целый месяц ничего не могла есть. При мысли об этом Ню Айго стало так стыдно за то, что он проявил слабость и за раз съел все пять лепешек с похлебкой, что невольно стал ронять в пустую тарелку слезы. Хозяин-толстяк, убирая посуду, принялся его успокаивать: «Все когда-то заканчивается. Посмотри на это со стороны, и сразу станет легче».

И снова Ню Айго не мог с ним согласиться. Ему казалось, что с чем-то можно примириться, только если ты смотришь на это изнутри, но никак не со стороны. Оставив слова хозяина без ответа, Ню Айго, обращаясь к Ню Айцзяну и Ню Айсян, вдруг ни к селу ни к городу ляпнул: «Мама на самом деле не дурочка, она поступила правильно».

Эта его фраза повергла в ступор всех: и Ню Айцзяна, и Ню Айсян, и даже хозяина закусочной.

К вечеру того дня Цао Цинъэ пришла в сознание. Очнувшись, она огляделась по сторонам и попыталась что-то сказать. Однако она смогла лишь открыть рот, говорить у нее не получалось. Она сделала еще одну попытку заговорить, но ничего не вышло, и только тогда она вспомнила, что лишилась речи. Ню Айцзян, Ню Айго, Ню Айсян и Ню Айхэ обступили ее койку. Цао Цинъэ продолжала лежать с открытым ртом, но никто из ее детей не мог догадаться, что же она хотела сказать. Цао Цинъэ разволновалась и раскраснелась, потом нарисовала в воздухе квадрат, а потом еще что-то внутри него. Но ее по-прежнему никто не понимал. Тогда Ню Айсян сообразила найти лист бумаги и ручку; Цао Цинъэ тут же закивала. Ню Айсян подложила под бумагу журнал, и Цао Цинъэ трясущимися руками вывела два слова: «заберите домой». Все беспомощно уставились друг на друга. Как можно было забрать ее домой в таком состоянии? Дома ее ждала только смерть. Все решили, что она просто бредит, Ню Айго попытался ее успокоить:

— Мама, ничего страшного. Врач сказал, что тебя вылечат.

Цао Цинъэ замотала головой, давая понять, что ее не так поняли. Тогда Ню Айцзян спросил ее:

— Ты переживаешь за деньги? Так нас у тебя четверо.

Цао Цинъэ снова замотала головой. Тогда заговорила Ню Айсян:

— Может, ты беспокоишься о нас? Так мы установим дежурство, и никто не устанет.

Цао Цинъэ снова замотала головой. Тут Ню Айхэ взял и ляпнул:

— Когда ты была здорова, мы во всем тебя слушались. Но сейчас по-твоему уже не будет.

Поняв, что ничего объяснить у нее не получится, Цао Цинъэ отвернулась к стене и замолчала, после чего снова отключилась. На ночное дежурство с матерью остался Ню Айго. Цао Цинъэ в сознание так и не приходила. Ню Айго, который провел в дороге три дня, добираясь из Цанчжоу в Циньюань, утомился, а потому прикорнул рядом с Цао Цинъэ. Ему пригрезилось, что он вовсе не в больничной палате и что мать его не больна. Он перенесся на десять с лишним лет назад в то самое время, когда служил в армии. Тогда ему было лет девятнадцать, и мир вокруг не казался таким уж сложным. На лице его играл румянец и не было ни намека на морщины. По утрам в армии все вскакивали по военному сигналу и начинали собираться по ротам. Сначала собирались по ротам, потом по батальонам, потом по полкам, потом по дивизиям, пока не формировался цельный военный корпус. В одном таком корпусе насчитывалось несколько десятков тысяч солдат, и в таком составе они собирались на безлюдных просторах пустыни Гоби, где в определенном порядке выстраивали квадратную матрицу. Солдаты в полном снаряжении, подняв вверх штыки самозарядных винтовок, под счет «раз-два, раз-два» стройными рядами размеренно чеканили шаг и складно продвигались вперед. В их войске не было видно ни начала, ни конца. Куда ни поверни голову: впереди, позади, слева и справа виднелись лишь стройные шеренги солдат. Тут, заиграв на кончиках штыков, взошло солнце, и солнечные лучи, отражаясь от металла, тоже образовали четкую сетку. Пыль, поднимаемая огромным войском, заслонила половину неба. Ню Айго не понимал, перед кем именно проходил этот грандиозный парад, тем не менее у него возникло ощущение, что остановить такую массу людей, в чьих жилах бурлила молодость и которые плечом к плечу шагали вперед со своими винтовками, вряд ли кому-нибудь под силу. Рядом с Ню Айго шагал его боевой товарищ Ду Цинхай. Ню Айго еще удивился: как это они, проходя службу в разных ротах, вдруг оказались рядом? Ню Айго улыбнулся Ду Цинхаю, тот улыбнулся ему в ответ. Вдруг Ду Цинхай вскинул свой штык и вонзил его прямо в руку Ню Айго, Ню Айго вскрикнул и тут же проснулся. Очнувшись ото сна, он увидел, что находится в больничной палате. Невольно им овладело тяжелое осознание того, что он постарел всего за какие-то десять с лишним лет. Причем постарел не физически, а душой. Свет в палате стал каким-то рассеянным. Ночью на улице поднялся ветер, и теперь из-за неплотно закрытого окна висевшая на потолке лампочка покачивалась из стороны в сторону. Тут же Ню Айго заметил, что Цао Цинъэ пришла в сознание и теперь вонзала ногти в его руку. Оказывается, когда ему приснилось, что в него ткнули штыком, в него на самом деле впилась своими ногтями Цао Цинъэ. Пока Ню Айго и его сестра с братьями были маленькими, Цао Цинъэ очень часто выходила из себя, и в такие моменты она их не била, а цапала ногтями за первое, что попадалось под руку. Поскольку Цао Цинъэ сейчас болела, Ню Айго решил, что та вонзилась в него, пытаясь перетерпеть боль. Но тут он увидел, что она снова открыла рот, собираясь что-то произнести.

— Что ты хочешь сказать? — спросил Ню Айго.

Тут же он вспомнил, что у Цао Цинъэ отнялась речь, и быстро поднес ей бумагу с ручкой. Тогда Цао Цинъэ трясущейся рукой написала: «Байхуэй».

Байхуэй была дочкой Ню Айго, ей в этом году исполнилось семь лет. С самого рождения Байхуэй не общалась близко ни с Ню Айго, ни с Пан Лина. Ее растила бабушка, которую она и воспринимала как родную. Байхуэй любила горох. Раньше, когда все члены семьи еще собирались за одним столом и ели сборную кашу, случалось, что Ню Айго или Пан Лина предлагали Байхуэй выловленные в своих тарелках горошины, девочка от них отказывалась. Зато если такое проделывала Цао Цинъэ, то из ее рук Байхуэй угощение принимала. То же самое происходило и с другими блюдами. С тех пор как Байхуэй исполнилось четыре года, Цао Цинъэ стала обучать ее грамоте. Она писала иероглифы на маленькой доске и просила Байхуэй их читать. Так что за несколько лет Байхуэй выучила несколько сотен иероглифов. Байхуэй и Цао Цинъэ тоже часто ругались. Выходя из себя, Цао Цинъэ кричала: «Байхуэй, не спорь со мной, не то я тебя ущипну» или: «Я всю жизнь с кем-то спорила, если даже я буду спорить вполсилы, все равно тебя переспорю». Байхуэй ее не боялась, а только заливисто смеялась. Когда Ню Айго уже перевалило за тридцать пять и Цао Цинъэ, располагаясь у очага, стала рассказывать ему о своей жизни пятьдесят-шестьдесят лет назад, Байхуэй обычно резвилась рядом, нарезая круги. Набегавшись, она, вместо того чтобы прижаться к отцу, прижималась к Цао Цинъэ и, склонив головку на ее плечо, засыпала. Ню Айго и Пан Лина, занятые личными проблемами, думали, что сдать Байхуэй Цао Цинъэ будет лучшим выходом из положения. Они и не предполагали, что Цао Цинъэ на тот момент уже была больна. Теперь, когда Цао Цинъэ написала имя Байхуэй, Ню Айго вдруг понял, почему до этого она написала «заберите домой». Оказывается, ее не покидала тревога о Байхуэй. Ню Айго попытался ее успокоить:

— За Байхуэй присматривает родственница, не переживай.

Цао Цинъэ замотала головой, показывая, что Ню Айго ее не так понял. Тогда он переспросил:

— Ты хочешь, чтобы мы привели ее к тебе?

Цао Цинъэ закивала.

— Хорошо, завтра утром ее приведут, — пообещал Ню Айго.

На следующее утро Ню Айго попросил своего младшего брата Ню Айхэ привезти Байхуэй в больницу. Когда Байхуэй появилась в палате, Цао Цинъэ снова отключилась. Ню Айхэ, доставив Байхуэй, убежал по другим делам. Когда Цао Цинъэ очнулась и увидела Байхуэй, она взяла ее за руку и сначала поднесла ее ладонь к своему, а потом к ее рту и одновременно посмотрела на Ню Айго. Только тогда до Ню Айго дошло, что Цао Цинъэ просила привести Байхуэй вовсе не из-за того, что тревожилась за нее, а для того, чтобы Байхуэй стала ее посредником в разговоре с Ню Айго. Цао Цинъэ снова попросила жестом подать ей бумагу и ручку. Ню Айго выполнил ее просьбу. В руках Цао Цинъэ уже совсем не осталось сил, иероглифы у нее выходили совсем кривые. Сначала она вывела иероглиф «матушка», а затем — «смерть». Это ее очень утомило. Ню Айго спросил Байхуэй:

— Ты понимаешь, что твоя бабушка хочет сказать?

Байхуэй отрицательно покачала головой. Цао Цинъэ от волнения снова раскраснелась. Ню Айго предположил, что она намекает на собственную кончину, поэтому поспешил ее успокоить:

— У тебя ничего серьезного, ты выздоровеешь.

Но Цао Цинъэ замотала головой, показывая, что ее не так поняли. Тогда Байхуэй спросила:

— Может, ты хочешь, чтобы я рассказала ту историю, которую ты мне рассказывала?

Цао Цинъэ закивала, а Ню Айго спросил дочку:

— А что рассказывала тебе бабушка?

— Много чего, она каждую ночь мне что-нибудь рассказывала.

Только сейчас Ню Айго понял, что после того, как он уехал в Цанчжоу, Цао Цинъэ стала рассказывать свои истории внучке. Поскольку взрослого слушателя в его лице она потеряла, она стала обо всем рассказывать ребенку.

— Бабушка, — подала голос Байхуэй, — ты хочешь, чтобы я рассказала историю про то, как умерла твоя матушка?

Цао Цинъэ выразительно закивала, на глазах ее выступили слезы. Матерью Цао Цинъэ была жена Лао Цао, извозчика из деревни Вэньцзячжуан уезда Сянъюань. Она умерла уже лет двадцать тому назад. Если с Ню Айго Цао Цинъэ говорила о событиях пятидесяти- или шестидесятилетней давности, то с Байхуэй она вспоминала о том, что случилось лет двадцать тому назад. Ее отец, Лао Цао, всю свою жизнь слыл молчуном, но к людям относился дружелюбно, и Цао Цинъэ была к нему привязана с малых лет. Даже после замужества Цао Цинъэ продолжала делиться наболевшим именно с отцом, а не с матерью. Однако, когда ему исполнилось семьдесят лет, он превратился в брюзгливого, мелочного и вечно сердитого старика, который всюду совал свой нос, хотя пользы от него никакой не было. Так что, когда Лао Цао умер, Цао Цинъэ не сильно по нему убивалась, да и не скучала. Те моменты, по которым стоило бы скучать, он полностью смазал в последние пять лет своей жизни. Что же до матери Цао Цинъэ, которая приходилась Лао Цао женой, то в молодые годы ее рот не закрывался, всю свою жизнь именно она считалась в доме хозяйкой. Она вспыхивала по любому поводу, поэтому не проходило и дня, чтобы она не накричала на Лао Цао и Цао Цинъэ. Но когда ей исполнилось семьдесят, она вдруг перестала спорить, сняла с себя полномочия хозяйки и заняла позицию стороннего наблюдателя. Она стала на удивление покладистой и соглашалась со всем, что ей говорили, утратив собственное мнение. Эта женщина, которая всю жизнь привыкла ворчать, на старости лет вдруг обрела веселый нрав. Высокая старушенция ходила с длинным посохом и при разговоре учтиво наклонялась к собеседнику, что только подчеркивало ее дружелюбие. Поэтому, когда после кончины отца Цао Цинъэ из деревни Нюцзячжуан уезда Циньюань приезжала к своей матери в деревню Вэньцзячжуан уезда Сянъюань, отношения между ними вдруг стали налаживаться. Теперь они не могли наговориться друг с другом. Именно потому, что раньше они не находили общего языка, теперь они стали не разлей вода. Независимо от того, на какой срок приезжала Цао Цинъэ, на три, пять или десять дней, они всегда засиживались допоздна. Они говорили обо всем на свете. Говорили о девичестве жены Лао Цао и о детях Цао Цинъэ, говорили о своих и чужих делах. Если потом одна из них о чем-то уже успевала забыть, вторая рассказывала об этом снова. Так они говорили и говорили, пока не начинали кемарить. Не желая засыпать, жена Лао Цао предлагала:

— Дочка, может, поговорим о чем-нибудь еще?

И Цао Цинъэ соглашалась:

— Ну, еще так еще.

Или же они менялись ролями, и тогда предлагала Цао Цинъэ:

— Ма, может, поговорим про что-то еще?

И та соглашалась:

— Ну, еще так еще.

Ну а когда срок в три, пять или десять дней истекал, и Цао Цинъэ нужно было из деревни Вэньцзячжуан уезда Сянъюань возвращаться в деревню Нюцзячжуан уезда Циньюань, женщины вставали ни свет ни заря, вместе готовили поесть, потом завтракали, потом собирали провизию в дорогу, после чего жена Лао Цао провожала Цао Цинъэ до поселка, где та садилась на автобус. Все время, пока женщины шли, они разговаривали. Пройдя какую-то часть пути, они садились прямо у дороги и тоже разговаривали, и так по нескольку раз. Коротая за разговорами путь, к полудню они добирались до поселкового автовокзала. Там они подкреплялись взятой с собой провизией, усаживались под софорой, после чего продолжали разговаривать. Цао Цинъэ пропускала первый автобус, а за ним и второй. В такие моменты жена Лао Цао говорила:

— Когда-то раньше я переживала, что отдаю тебя замуж в далекий уезд Сянъюань. А теперь я этому рада.

— Почему? — спрашивала Цао Цинъэ.

— Потому что благодаря этому я могу тебя провожать, — отвечала жена Лао Цао и добавляла: — Зная, что увидеть тебя непросто, говорила бы с тобой еще и еще.

Так и выходило, что Цао Цинъэ садилась уже на самый последний автобус. Из окна этого автобуса она смотрела на мать, которая стояла одна-одинешенька на опустевшей остановке: опершись на посох, приоткрыв рот в улыбке. И тогда из глаз Цао Цинъэ сами собой начинали течь слезы.

За месяц до своей смерти у жены Лао Цао стали сильно отекать ноги, целый месяц она не вставала с кровати. Тогда Цао Цинъэ отправилась из деревни Нюцзячжуан уезда Циньюань в деревню Вэньцзячжуан уезда Сянъюань, где провела с матерью целый месяц. Жена Лао Цао лежала в постели, а Цао Цинъэ сидела рядом, и этот их разговор длиной в месяц стоил иных разговоров за целую жизнь. Даже за день до кончины мать продолжала разговаривать с дочерью. Когда же она вдруг отключилась, Цао Цинъэ стала громко ее окликать:

— Мама, вернись, я еще не все тебе рассказала.

Тогда жена Лао Цао очнулась, и они продолжили общаться. Потом она снова отключилась, и Цао Цинъэ принялась, как и прежде, ее окликать. И так повторялось пять раз. Очнувшись в очередной раз, жена Лао Цао наконец попросила:

— Дочка, когда в следующий раз я снова уйду, не зови меня обратно. Твоя мать уже месяц не поднималась и со всем отяжелела. Во сне я уже успела добрести до речки, где ноги мои стали совсем легкими. Там росло столько травы и цветов, и я сказала: «Как же давно я не умывалась». Потом я опустилась на колени, чтобы умыться, и тут услышала, как меня зовешь ты. Я вернулась к тебе и снова больная очутилась в этой постели. Дочка, когда мама уйдет снова, больше ее не окликай. Не потому, что у мамы нет сердца, и не потому, что ей больше не о чем с тобой говорить, просто поверь, это уже невыносимо…

И когда жена Лао Цао снова отключилась, Цао Цинъэ ее больше не звала.

Байхуэй замолчала. Не догадываясь, зачем Цао Цинъэ попросила ее рассказать эту историю, девочка посмотрела на Ню Айго. Ню Айго, который тоже не мог понять, что к чему, посмотрел на Цао Цинъэ, лежавшую на больничной койке. Цао Цинъэ, заметив, что Ню Айго так ничего и не понял, снова беспокойно дернула головой и покраснела от напряжения. Тогда она похлопала дрожащей рукой по кровати и показала на дверь. Ню Айго наконец прозрел и попытался уточнить: «Мы уезжаем из больницы и возвращаемся домой?» Цао Цинъэ утвердительно закивала, но потом вдруг снова заволновалась. В этот момент Ню Айго осознал, что между ним и матерью не было такого душевного родства, какое связывало ее с ее матерью. Что же касалось Ню Айцзяна, Ню Айсян и Ню Айхэ, те еще больше от нее отдалились. Когда вечером те появились в палате и услышали новость о том, что Цао Цинъэ покидает больницу и возвращается в деревню Нюцзячжуан, тут же стали возмущаться. Ню Айцзян накинулся на Ню Айго:

— Что ты за человек, если не понимаешь, что маме в ее состоянии требуется лечение?

Ню Айсян стала увещевать Цао Цинъэ:

— Мама, посмотри, до чего ты себя довела, перестань уже о нас беспокоиться.

Ню Айхэ, посмотрев на Ню Айго, категорично заявил:

— Ни маму, ни тебя мы слушать не будем.

Цао Цинъэ в ответ на это снова заволновалась и покраснела от напряжения. Ню Айго не мог взять и запросто объяснить Ню Айцзяну, Ню Айсян и Ню Айхэ, почему следовало принять именно такое решение. Не то чтобы такому решению вообще не было объяснения, просто доводы Ню Айго были столь запутаны, что их толкование никак не умещалось в несколько фраз. Как он мог растолковать, что мать испытывает к ним не только любовь, но и разочарование? Еще сложнее было объяснить желание, чтобы из уст Байхуэй прозвучала именно эта история. Когда Цао Цинъэ могла говорить, она рассказывала свои истории не им, а Ню Айго. А потом вместо Ню Айго она стала рассказывать их Байхуэй. Видимо, общение с остальными ей вообще казалось пустым, а может, она и вовсе не хотела с ними общаться. Ню Айго в этот момент чувствовал по отношению к ним то же самое, поэтому взял и просто заявил:

— Мама больше не может разговаривать, на этот раз мы должны ее послушаться. — Выдержав паузу, он добавил: — Если что, я все беру под свою ответственность… И если в худшем случае она умрет, можете считать, что ее убил я.

Этим заявлением он тут же прижучил и Ню Айцзяна, и Ню Айсян, и Ню Айхэ вместе взятых. Во второй половине дня с Цао Цинъэ сняли все трубки, и семья отвезла ее из уездной больницы в деревню Нюцзячжуан. Возвратившись домой, Цао Цинъэ сначала даже приободрилась, но потом снова впала в забытье. В себя она пришла только на рассвете следующего дня. Теперь у нее отказала не только речь, но и двигательная система. Ню Айго понимал, что Цао Цинъэ чувствовала свою кончину и поэтому хотела умереть дома. Придя в сознание, Цао Цинъэ стала бросать вокруг себя ищущие взгляды. Ню Айго сообразил, что она не только хотела умереть дома, но еще и что-то найти перед смертью. Решив, что она хочет всех увидеть, Ню Айго срочно разбудил и созвал в комнату Ню Айцзяна, Ню Айсян, Ню Айхэ и остальных. Вокруг кровати Цао Цинъэ от мала до велика собралось больше десять человек ее детей и внуков.

— Ма, все собрались, что ты хотела сказать? — спросил Ню Айго и вдруг вспомнил, что Цао Цинъэ не могла говорить.

Но Цао Цинъэ замотала головой, давая понять, что ничего говорить не собиралась и видеть никого не хотела. Заметив, что никто ее не понимает, она снова заволновалась и покраснела от напряжения. Ню Айго поспешил поднести ей бумагу с ручкой, но она уже настолько ослабла, что не могла их удержать. Она сделала усилие, чтобы поднять руку, но у нее это не получилось. Тогда Ню Айго взял ее руку в свою, пытаясь следовать ее движениям, и тут ее рука потянулась к изголовью кровати, по которому она несколько раз стукнула. Однако эти ее знаки тоже никто не понял. И ладно бы другие не понимали, что она хотела, но и Байхуэй этого тоже не поняла. Цао Цинъэ снова начала волноваться, после чего опять отключилась. Она лежала без сознания целый день, а когда очнулась, то вдруг заговорила. Все снова обступили ее кровать, однако ей уже было не до них. Сначала из ее уст вылетело: «О, Небо», а потом она несколько раз произнесла слово «папа». После этих возгласов она вдруг испустила дух. Когда Цао Цинъэ умерла, дети переложили ее в гроб, а когда они стали убирать ее постель, под матрасом обнаружили электрический фонарик. И тут Байхуэй сказала:

— Я знаю, зачем бабушка стучала по кровати.

— Зачем? — спросил Ню Айго.

— Она мне рассказывала, что в детстве боялась темноты, она хотела взять фонарик с собой.

Теперь уже и Ню Айго понял, что Цао Цинъэ хотела перед смертью взять этот фонарик, чтобы он освещал ей путь и помог найти отца, которого она звала. Его мать, подумал он, вырастила четверых детей, но угадать ее мысли смогла лишь семилетняя Байхуэй. Ню Айго бросился в магазин, где купил два новых фонарика и десять с лишним батареек, и все это положил в гроб Цао Цинъэ. Когда Цао Цинъэ умерла, в доме вдруг все словно опустело. Ню Айго ходил совершенно потерянный, не в силах ни найти себе применения, ни просто поплакать. Ночью он лег с Байхуэй на ту самую кровать, на которой раньше Байхуэй спала с Цао Цинъэ. Размышляя о том о сем, Ню Айго полночи провел без сна. Мама лет семь лет мучилась из-за больных зубов на верхней челюсти справа, а он вплоть до самой ее кончины так и не позаботился вставить ей два новых зуба. Подумав об этом, Ню Айго потрогал свои собственные зубы, после чего поднялся с постели, решив покурить. Однако он никак не мог найти ни зажигалки, ни спичек. Казалось, что зажигалку он клал рядом, но та вдруг куда-то пропала. Тогда он пошел в другую комнату, где стал обшаривать всевозможные ящички. Зажигалки или спичек ему по-прежнему не попалось, зато ему попалось письмо из Яньцзиня провинции Хэнань. На пожелтевшем конверте в получателях значилось имя Цао Цинъэ. А на почтовом штемпеле стояла дата восьмилетней давности. Ню Айго открыл письмо, его писала некая Цзян Сужун. В письме сообщалось, что недавно в Яньцзинь прибыл внук У Моси, который хочет увидеться с Цао Цинъэ. Он приглашал Цао Цинъэ в Яньцзинь, чтобы кое-что ей рассказать. В письме также сообщалось, что прошло уже больше десяти лет, как У Моси умер в городе Сяньяне провинции Шэньси. При жизни У Моси запрещал кому-либо ездить в Яньцзинь, но спустя десять с лишним лет после его смерти его внук впервые приехал в Яньцзинь. Ню Айго слышал от Цао Цинъэ историю, которая произошла с ней в детстве, при этом он всегда считал, что установить связь с родственниками У Моси мать так и не смогла. Кто бы мог подумать, что восемь лет назад эта связь все-таки установилась. Когда пришло это письмо, все в их семье разбирались с собственными проблемами, поэтому внимания на него никто не обратил. Единственное, чего не мог понять Ню Айго, почему Цао Цинъэ, получив письмо, тут же не отправилась в Яньцзинь? И почему потом она ни разу не упоминала про это письмо, когда рассказывала ему про Яньцзинь? Тут же Ню Айго осенило: когда Цао Цинъэ стучала по изголовью кровати, она хотела сказать им вовсе не про фонарик, как подумала Байхуэй, а про это самое письмо. Ведь кровать, на которой она лежала, и стол, где отыскалось письмо, были деревянными. Оказывается, когда Цао Цинъэ, лежа в больнице, настаивала на своем возвращении домой, ей хотелось разыскать это письмо. Но прежде чем до Ню Айго дошла такая очевидная вещь, ему пришлось мысленно проделать слишком большой круг. И только проделав этот круг, Ню Айго догадался, кого именно звала его мать, когда перед самой смертью произносила слово «папа». Под «папой» она имела в виду вовсе не приемного отца Лао Цао из уезда Сянъюань, а своего папу У Моси, которого она потеряла много лет тому назад. Но скоро должно было исполниться двадцать лет, как он умер. Тогда с чего вдруг Цао Цинъэ могло понадобиться это письмо? В самом конце письма Ню Айго обнаружил номер телефона этой самой Цзян Сужун из Яньцзиня. Он вдруг решил, что мать захотела, чтобы он позвонил Цзян Сужун и пригласил ее в уезд Циньюань для разговора и прояснения некоторых вопросов. На пороге смерти ей вдруг захотелось рассказать что-то такое, о чем не хотелось говорить восемь лет назад; на пороге смерти ей вдруг захотелось спросить о том, о чем не хотелось спрашивать восемь лет назад. Придя к такому умозаключению, Ню Айго тут же бросился к телефону, но, вспомнив, что Цао Цинъэ уже все равно умерла, он засомневался, стоит ли ему срывать чужого человека с места. Он отложил трубку. После того как Цао Цинъэ умерла, Ню Айго продержался без слез целый день, но сейчас, то ли от того, что он не смог понять ее предсмертной фразы, то ли от того, что она хотела ему сказать, он отвесил себе оплеуху и расплакался горючими слезами.

На следующее утро после смерти Цао Цинъэ ее дети возвели во дворе траурный павильон, и к ним в дом потянулись друзья и родственники, чтобы почтить память покойной. Ню Айцзян, Ню Айго, Ню Айхэ, а также другие младшие родственники по ближайшей линии облачились в траурные одежды и теперь в почетном карауле стояли на коленях с двух сторон от гроба. Перед гробом стояла фотография Цао Цинъэ, а под ней четыре мясных и четыре овощных блюда, и еще четыре блюдечка с сухофруктами. Люди группами заходили во двор и выходили из него. Очередная группа сжигала жертвенные бумажные подношения, из-за чего перед домом образовалась плотная пелена дыма, словно во время пожара. Едва кто-то заходил в павильон, Ню Айго и остальные родственники падали ниц перед гробом и издавали несколько рыданий. Если сначала они еще узнавали приходивших, то потом от общего переутомления уже перестали понимать, кто к ним приходит и кто уходит. Если сначала у них еще получалось рыдать по-настоящему, то потом они так устали и охрипли, что выжимать из себя слезы у них уже не получалось. К полудню третьего дня в толпе у павильона промелькнул один человек, который тоже пришел почтить память усопшей. Ню Айго, как и прежде, пал ниц, огласив воздух рыданиями. Человек, совершив поклонение, вместо того чтобы направиться за ворота, прошел внутрь траурного павильона и тронул Ню Айго за плечо. Ню Айго поднял голову и увидел Ли Кэчжи, своего одноклассника, который торговал рыбой на рынке в Линьфэне. После смерти Цао Цинъэ к Ню Айго приезжали выразить соболезнование и другие его одноклассники, но все они жили неподалеку. Ню Айго никак не ожидал, что кто-нибудь проделает путь из Линьфэня в Циньюань длиной больше трехсот ли, чтобы побывать на похоронах. Ню Айго поднялся и взял Ли Кэчжи за руку, на глазах у него выступили слезы. Ли Кэчжи поспешил признаться:

— Я не то чтобы специально приехал, просто оказался в Циньюане по делам, здесь и узнал эту новость.

Ню Айго еще крепче сжал руку Ли Кэчжи и затряс ее в своих руках. Между тем Ли Кэчжи продолжал:

— У меня есть к тебе разговор.

Ню Айго вывел его из павильона и провел в дом, где они уселись на ту самую кровать, на которой теперь спали по ночам Ню Айго и Байхуэй. Ню Айго решил, что Ли Кэчжи просто хочет сказать какие-то слова утешения, но тот повел совсем другой разговор.

— Я понимаю, что ты сейчас скорбишь, поэтому не знаю, удобно ли говорить о других делах.

Ню Айго сдавленным голосом просипел:

— Мама умерла, ее уже не вернешь, говори.

— По приезде в Циньюань я зашел к Фэн Вэньсю и от него вдруг узнал, что вы поссорились и расстались.

Ню Айго поссорился с Фэн Вэньсю в прошлом году из-за куска свинины весом в десять цзиней. Узнав про измену Пан Лина, Ню Айго тогда крепко выпил и пришел плакаться к Фэн Вэньсю, а тот потом перед всеми выставил Ню Айго убийцей. В результате у Ню Айго появилось желание прирезать самого Фэн Вэньсю. С той поры прошел год, и что-то уже забылось. Но забылось — не забылось, а осадок в душе все равно остался. Поэтому Ню Айго в ответ сказал:

— Давай не будем о нем.

— Дело в том, что он узнал о кончине твоей матушки, и ему не хочется оставаться в стороне. Самому ему прийти неудобно, поэтому он просил меня передать тебе эти деньги в знак самых искренних чувств.

С этими словами Ли Кэчжи вытащил двести юаней. Ню Айго несколько озадачился. Он не знал, стоит ли ему пользоваться этим случаем, чтобы восстановить прежние отношения с Фэн Вэньсю. Ли Кэчжи продолжал:

— Фэн Вэньсю сказал, что ваша ссора не имеет никакого отношения к твоей матушке.

Ню Айго прежде дал себе слово больше никогда не встречаться с Фэн Вэньсю, однако, услышав такие слова, он почувствовал, как в носу у него защипало, и он принял деньги. Ли Кэчжи продолжал:

— Но я хотел поговорить не об этом.

— А о чем? — спросил Ли Кэчжи.

— Этот разговор — не моя идея, мне его тоже поручили.

— Что за разговор?

Ли Кэчжи посмотрел на Ню Айго.

— Несколько дней назад ко мне в Линьфэнь приезжала Пан Лина, просила меня поговорить с тобой. Раз так получилось, что ваши отношения зашли в тупик и все равно ничего не исправишь, и такое тянется целый год, лучше все- таки развестись. Она тебя не держит, и ты ее не держи.

Ню Айго потерял дар речи. Он не то чтобы не ожидал, что Пан Лина потребует развода. Она потребовала развода сразу после того, как раскрылась ее измена. Но его удивило то, что она поехала в Линьфэнь к Ли Кэчжи, чтобы просить его о посредничестве. После смерти Цао Цинъэ Пан Лина тоже приходила на похороны. Она провела дома почти целый день. Они пересекались друг с другом за обедом, но разговора не заводили. Ню Айго заметил, что она сменила прическу. Раньше она носила обычный хвост, а теперь сделала завивку. Раньше Пан Лина была в теле, потом, когда раскрылась ее измена, она похудела, но год спустя снова поправилась, и на щеках ее заиграл здоровый румянец. До Ню Айго вдруг дошло, что, прежде чем связаться с Ли Кэчжи, она обратилась к Фэн Вэньсю, а уже через Фэн Вэньсю вышла на Ли Кэчжи. Она думала, что Ню Айго прислушается к Ли Кэчжи. Раньше Ню Айго действительно прислушивался к Ли Кэчжи. До того как раскрылась измена Пан Лина, Ли Кэчжи советовал Ню Айго игнорировать Пан Лина, но при этом не соглашаться на развод. Как он тогда сказал, голому разбой не страшен. А сейчас Ли Кэчжи вдруг приехал к Ню Айго с совершенно противоположным советом. Ню Айго еще бы понял, если бы на развод его стал уговаривать кто-то другой, но слышать такое от Ли Кэчжи было даже противно. Так что если раньше вопрос о разводе со стороны Ню Айго оставался открытым, то сейчас он окончательно решил не разводиться. Одно дело, если бы тема развода всплыла в их разговоре случайно, и совсем другое, когда эту тему уже обсудили за спиной Ню Айго и явились за его согласием. К тому же, если бы Ню Айго видел, что его жена по-прежнему страдает и чахнет, он, может быть, и изменил бы свое решение, но ее здоровый румянец лишь убедил его в том, что ничего менять не нужно. Тем не менее он сказал:

— Это не проблема, пусть идет в суд и разводится.

— Но ведь если ты не согласен, ее мытарства окажутся напрасными, решение-то зависит от тебя, — сказал Ли Кэчжи и тут же добавил: — К чему пускаться во все тяжкие? Все-таки конфликты следует улаживать.

Ню Айго не хотелось продолжать разговор, поэтому он взял в оборот самого Ли Кэчжи:

— Что ты мне в свое время говорил в Линьфэне? Что бы я изводил ее до последнего, а сейчас ты вдруг запел по-другому. Предлагая мне развестись, ты подставляешь сам себя, не так ли?

Короче говоря, Ню Айго дал ему от ворот поворот. Ли Кэчжи, вздохнув, спросил:

— Ладно, давай пока оставим развод в покое, но как быть с Байхуэй?

Ню Айго удивился:

— А что с Байхуэй?

— Пока была жива твоя матушка, Байхуэй жила у нее. Но теперь, когда она умерла, Пан Лина считает, что мужчине не вырастить девочку, поэтому она хочет, чтобы Байхуэй жила с ней.

Только сейчас Ню Айго понял, что после смерти Цао Цинъэ Пан Лина уже все просчитала. Если при жизни Цао Цинъэ вопрос о том, где будет жить Байхуэй, оставался открытым, то после смерти Цао Цинъэ этот вопрос не подлежал обсуждению. А это означало, что Пан Лина могла остаться без должного наказания, а Ню Айго в лице Байхуэй лишался важного источника информации: когда Цао Цинъэ уже не могла разговаривать, ее мысли выражала Байхуэй, и пусть девочка угадывала не все, тем не менее она стала вместилищем самых разных историй, которые ей поведала Цао Цинъэ и которые теперь не терпелось узнать Ню Айго. Лично ему Цао Цинъэ рассказывала о том, что происходило в ее жизни лет пятьдесят-шестьдесят тому назад, а вот Байхуэй она рассказывала истории двадцатилетней давности. Раньше он не относился к таким разговорам серьезно. Когда Цао Цинъэ делилась с ним чем-то сокровенным, он был лишь слушателем, а сам никогда с ней ничем не делился. Но сейчас, когда Цао Цинъэ уже умерла, эти разговоры показались ему важными. Поэтому такой ход Пан Лина, которая решила воспользоваться создавшейся ситуацией, только еще больше разозлил Ню Айго. Он еще мог бы проявить гибкость, если бы данный вопрос подняли в другое время, но коль скоро этот вопрос подняли сразу после смерти Цао Цинъэ, обсуждать его было неприемлемо. Поэтому Ню Айго заявил:

— Я не могу отдать ей Байхуэй. Какая репутация будет ждать нашу дочь, если ее мать — потаскуха?

— Но ведь твоей матушки больше нет, а сам ты часто в разъездах, как ты сможешь воспитывать Байхуэй?

— Начиная с этого момента я перестану быть в разъездах и осяду в Циньюане. А если мне придется куда-то поехать, я возьму Байхуэй с собой.

— Сейчас ты говоришь так назло.

Ню Айго, глядя на Ли Кэчжи, подозрительно спросил:

— А с чего ты такой непостоянный, у тебя какой-то интерес?

Ли Кэчжи прищелкнул языком и откровенно ответил:

— На самом деле ко мне обратилась не сама Пан Лина, а муж ее старшей сестры.

Мужа старшей сестры Пан Лина звали Лао Шан, он работал закупщиком на хлопкопрядильном заводе Циньюаня, который находился на улице Бэйцзе.

— Вместо того чтобы и дальше продавать рыбу в Линьфэне, я хочу вернуться в Циньюань и заняться перекупкой пряжи.

Тогда Ню Айго наконец-то прозрел, почему Ли Кэчжи взялся его уговаривать. И все-таки Ли Кэчжи оказался порядочным, раз у него хватило совести сказать Ню Айго правду. А раз так, значит, он мог считаться другом. Но, с другой стороны, друзья так не поступают. Ню Айго понял, что Ли Кэчжи появился на похоронах не случайно, а приехал по делу. Пока Ню Айго не разобрался во всех этих тонкостях, он еще был открыт для беседы, но теперь, распутав этот клубок, он вышел из себя:

— Ли Кэчжи, мы с тобой все-таки одноклассники, не поднимай больше этой темы, иначе я за себя не отвечаю.

Ли Кэчжи не ожидал такой реакции. Всплеснув руками, он лишь горько усмехнулся:

— Надо же, не виделись больше года, и ты превратился в меня, а я — в тебя.

9

Спустя три месяца после смерти Цао Цинъэ Ню Айсян вышла замуж. В молодые годы Ню Айсян продавала в поселке соевый соус, а потом перешла на мелочные товары. Когда это ее порядком достало, она перебралась в город, сняла секцию в центральном универмаге и стала продавать там чулочные изделия. Чулочными изделиями она торговала восемь лет. В ее лавке можно было купить чулки, носки, а также колготки. Еще там предлагались зажигалки, карманные фонарики, брелоки для ключей, щипчики для ногтей, чехлы для мобильников, кружки-термосы и прочая мелочевка. В этом же самом универмаге в обувной секции работала Чжао Синьтин — жена Сяо Цзяна, хозяина «Фотогорода „Восточноазиатская свадьба“», что находился на улице Сицзе. Секция Чжао Синьтин располагалась на первом этаже, а секция Ню Айсян — на втором. Когда о связи Сяо Цзяна и Пан Лина еще никто не знал, Ню Айсян и Чжао Синьтин, встречаясь, разговаривали друг с другом, когда же о связи Сяо Цзяна и Пан Лина стало известно, женщины только встречались, но разговаривать уже не разговаривали. Двадцать лет назад Ню Айсян из-за несчастной любви выпила ядохимикаты, после чего у нее повело шею и она стала мучиться икотой. Она икала уже двадцать лет подряд, а в прошлом году начала курить. Она курила каждый день и избавилась от икоты, но вот шея у нее по-прежнему осталась кривой. Поэтому во время ходьбы Ню Айсян всегда старалась шею вытягивать, из-за чего напоминала гусыню.

Будущего мужа Ню Айсян звали Сун Цзефан. Сун Цзефан работал охранником на городском винно-водочном заводе, который находился на улице Дунцзе. В этом году ему исполнялось пятьдесят шесть, год назад он похоронил жену. Сун Цзефан был старше Ню Айсян на четырнадцать лет. Если бы до этого Сун Цзефан не был женат, то эта разница в четырнадцать лет не казалась бы столь сильной, но поскольку жена у него раньше была, у них имелось и двое уже женатых сыновей, поэтому с детьми и внуками он казался намного старше, чем Ню Айсян. В молодые годы Сун Цзефан проходил службу в провинции Сычуань, а после демобилизации стал работать охранником на городском винно-водочном заводе в Циньюане, и это продолжалось уже тридцать лет. Сун Цзефан был худым, но большелицым, при этом лицо у него было квадратным. На его большом лице располагался большой рот, но разговаривал Сун Цзефан мало. А мало разговаривал он не потому, что не любил разговаривать, а потому, что был косноязычным и не умел выражать свои мысли. Если в девяти из десяти случаев у него была возможность промолчать, он молчал и поступал, как того требовали обстоятельства, но если оставшийся случай имел, к примеру, целых три пути решения, то ему все-таки приходилось объяснять свой выбор. Еще сложнее Сун Цзефану приходилось, если этот случай подразумевал не действия, а какой-то разговор. От напряжения он покрывался пятнами, не в силах произнести ни слова. Наконец после долгого молчания его первыми фразами были: «С чего бы лучше начать?» или: «Понимать-то я понимаю…»

Первую жену Сун Цзефана звали Лао Чжу. Она продавала лепешки у северных ворот. Кроме пшеничных лепешек, она также продавала пампушки обычные, пампушки-улиточки, пирожки на пару и лепешки с мясной начинкой. Лао Чжу была толстой, с большими, как у сома, губами и хорошо подвешенным языком. Как и все толстушки, говорила она писклявым голосом. Лао Чжу отличалась вспыльчивым нравом и последнее слово оставляла за собой. Так что Сун Цзефан у себя дома не мог исполнять роль хозяина. Другие мужчины в подобной ситуации затаили бы недовольство, а Сун Цзефана такая ситуация вполне устраивала, поскольку в этом случае ему не требовалось разговаривать. Всеми домашними делами, начиная от постройки дома, женитьбы обоих сыновей и заканчивая покупкой кувшинов для засолки утиных яиц, выбором этих кувшинов и определением количества этих яиц, заведовала Лао Чжу. Иной раз, когда Лао Чжу все-таки не могла принять решения сама, она приходила за советом к Сун Цзефану. Тот от напряжения покрывался пятнами и выдавливал из себя: «С чего бы лучше начать?» или: «Лао Чжу, а ты сама что думаешь?» Тогда Лао Чжу принималась думать сама и через какое-то время вновь обращалась к Сун Цзефану. А Сун Цзефан в ответ опять ее спрашивал: «Лао Чжу, а ты сама что думаешь?» Лао Чжу снова принималась искать решение. Спустя несколько таких заходов решение у нее все-таки находилось, но она всегда недовольно восклицала: «Чем же я раньше так провинилась, что мне досталось такое чудо в перьях?» или: «У меня такое ощущение, что я живу не с тобой, а сама с собой». Сун Цзефан только смеялся и, ни слова не говоря, выполнял то, что ему скажут. И пусть он не умел разговаривать, зато, работая охранником на винно-водочном заводе, он в свое удовольствие напевал себе под нос песенки.

Сун Цзефан думал, что вот так беззаботно проведет всю свою жизнь, он никак не ожидал, что после женитьбы сыновей все станет совсем по-другому. Лао Чжу тоже думала, что всю свою жизнь будет хозяйкой, она никак не ожидала, что новоявленные невестки окажутся прямой противоположностью Сун Цзефану и будут как две капли похожи на нее. И как теперь следовало себя вести, если в доме объявилось сразу три женщины с хорошо подвешенными языками, и при этом ни одна не спрашивала совета у другой, а поступала по-своему?

Не прошло и полгода, как невестки перестали разговаривать друг с другом, кроме того, обе они перестали разговаривать с Лао Чжу. Лао Чжу, привыкшая к своей роли хозяйки, лишившись ее, от огорчения заболела. У северных ворот Циньюаня прямо рядом с дорогой у нее имелась палатка, где она всю жизнь продавала лепешки. Когда Лао Чжу заболела, невестки решили посвоевольничать, чтобы захватить торговлю в свои руки. Отвоевывая друг у друга палатку, они даже подрались. Младшая невестка сломала старшей нос, а старшая откусила у младшей половину уха. Когда они прибежали домой, между их мужьями тоже завязалась драка. Не успела драка закончиться, как Лао Чжу повесилась в своей комнате. Пока ее обнаружили, у нее уже вывалился язык. Когда ее сняли с балки, она еще дышала, но в больнице, куда ее отвезли, чтобы реанимировать, она все-таки померла.

Потеряв Лао Чжу, Сун Цзефан голосил во всю глотку. После похорон он продолжил работать охранником на городском винно-водочном заводе, что находился на улице Дунцзе. Только теперь он больше не распевал себе под нос песенок. Его успокаивали:

— Лао Сун, надо смириться. Лао Чжу всю жизнь тебе мозг выносила, теперь ты считай что освободился.

В ответ на это Сун Цзефан долго подбирал слова и, наконец, вздыхал:

— С чего бы лучше начать?..

Ню Айго знал Сун Цзефана еще до того, как Ню Айсян вышла за него замуж. После смерти Цао Цинъэ Ню Айго ради своей дочери завязал с поездками в Цанчжоу и другие места и остался в Циньюане. Поскольку Байхуэй пришла пора идти в школу, Ню Айго решил, что это должна быть школа городская, и тогда он перевез ее к себе в уездный центр, где они стали жить в съемной квартире на южной окраине Циньюаня. Ню Айго отремонтировал старый грузовик и теперь рано утром сначала отвозил в школу Байхуэй, после чего отправлялся калымить. Он мог работать лишь днем, а вечером должен был забрать Байхуэй из школы, приготовить ей что-то поесть и уложить спать. Сама Байхуэй нахваливала его за то, что он готовит вкуснее, чем Цао Цинъэ. Больше всего ей нравилось, как Ню Айго готовит рыбу. Иногда Ню Айго предлагал свои услуги по перевозке городскому винно-водочному заводу, что находился на улице Дунцзе. Там у проходной он частенько сталкивался с Сун Цзефаном. Раньше он воспринимал его не иначе как просто охранника Сун Цзефана, ему и в голову не могло прийти, что когда-нибудь тот станет мужем его сестры.

Ню Айсян и Сун Цзефана свела одноклассница Ню Айсян по средней школе, Ху Мэйли. Ху Мэйли работала швеей в ателье на улице Наньцзе. Сун Цзефан приходился ей двоюродным братом. Впервые Ню Айсян и Сун Цзефан встретились дома у Ху Мэйли. В тот день Ху Мэйли сказала Сун Цзефану, который пришел чуть раньше:

— Братец, сегодня у нас будут смотрины, постарайся обойтись без этих своих фразочек «С чего бы лучше начать?» или «Понимать-то я понимаю…».

В ответ на это Сун Цзефан пошел пятнами от напряжения и сказал:

— Понимать-то я понимаю…

Когда же на пороге появилась Ню Айсян, не успела она даже рта раскрыть, как Сун Цзефан резко вскочил с места и в точности, как тридцать с лишним лет назад, когда он служил в армии, вытянулся в струнку и, задрав голову, отчеканил:

— Меня зовут Сун Цзефан, в этом году исполняется пятьдесят шесть. Работаю охранником на городском винно-водочном заводе. Родителей уже похоронил. Имеется двое сыновей, двое невесток и двое внучек. У меня все. Прошу рассказать о себе.

Ню Айсян и Ху Мэйли на минуту опешили, а потом покатились со смеху, у Ню Айсян даже выступили слезы. Уже потом Ню Айсян говорила, что еще ни разу так не смеялась за несколько десятков лет. Спустя два месяца Ню Айсян решила выйти за Сун Цзефана замуж. Когда Ню Айго узнал, что его старшая сестра выходит замуж за Сун Цзефана, он удивился. За пять дней до свадьбы Ню Айсян был день поминовения усопших, поэтому Ню Айсян и Ню Айго вместе отправились в деревню Нюцзячжуан, чтобы привести в порядок могилу Цао Цинъэ. По дороге туда они ни о чем не разговаривали. Приехав в деревню, днем они вместе с Ню Айцзяном и Ню Айхэ отправились на кладбище, где тоже особо не разговаривали. Вечером после ужина Ню Айсян ничего не стала говорить ни старшему брату Ню Айцзяну, ни младшему Ню Айхэ, зато она вызвала прогуляться до реки Циньхэ брата Ню Айго, чтобы рассказать ему о своей свадьбе.

У реки росло несколько сотен больших ив, в западном краю небосвода висел месяц. Сестра и брат уселись рядышком на берегу, прямо у их ног спокойно плескалась река. Цао Цинъэ при жизни рассказывала Ню Айго, что пятьдесят с лишним лет назад именно здесь ее отец Лао Цао вместе со своим другом Лао Ханем из деревни Нюцзячжуан и с хозяином уксусной лавки Сяо Вэнем из деревни Вэньцзячжуан уезда Сянъюань обсуждали вопрос о ее свадьбе с Ню Шудао. Когда Ню Айго был маленьким, отец его не любил, отдавая свою симпатию старшему брату Ню Айго, Ню Айцзяну. Мать его тоже не любила, предпочитая ему его младшего брата Ню Айхэ. Ню Айго остался без родительской любви, но его полюбила сестра Ню Айсян, которая была старше на восемь лет. Так он и рос, держась за подол юбки старшей сестры. А когда вырос, своими переживаниями делился не с родителями, а с сестрой. Прежде чем отправиться на службу, он тоже явился за советом к сестре. Ну а потом они повзрослели, у каждого появились свои заботы, и они стали гораздо реже говорить по душам. И вот сейчас, накануне собственной свадьбы, старшую сестру словно подменили, она как будто вернулась в прежние годы и захотела поделиться своей тайной с Ню Айго.

— Твоя старшая сестра выходит замуж и полна всяческих сомнений.

Ню Айго молчал, а Ню Айсян продолжала:

— Родители уже умерли, мне не с кем поделиться. На самом деле, я не хочу выходить за него.

— Тебя не устраивает возраст Лао Суна?

Ню Айсян вздохнула:

— Твоя сестрица сама уже не молодуха, мне ли мечтать о молодом?

— Может, не устраивает, что Лао Сун глуповат и не умеет нормально разговаривать?

— Это тоже не главное.

— Может, не устраивает его внешность, то, что у него квадратное лицо?

Ню Айго знал, что его сестра больше всего на свете не могла терпеть мужиков с квадратными лицами. Двадцать с лишним лет назад у ее первого парня, почтальона Сяо Чжана, было как раз такое лицо. А у Сун Цзефана лицо было не только квадратным, но еще и грубым. Ню Айсян замотала головой:

— Теперь меня это уже не отталкивает. — Потом она снова вздохнула и сказала: — Просто твоя сестра уже постарела.

Ню Айго посмотрел на сестру, она и правда постарела: от ее глаз рыбьими хвостами разбегались мелкие морщинки, кожа на лице обвисла. И хотя по годам она все еще относилась к женщинам среднего возраста, из-за одинокой жизни выглядела старше своих лет. В присутствии других сестра обычно вытягивала шею, а сейчас рядом с Ню Айго она расслабилась, и ее голова накренилась к плечу. У Ню Айго заныло сердце; все эти годы он был вечно занят собственными проблемами и ни разу не проявил заботу о сестре. Тут он ей сказал:

— Сестрица, ты не старая, ты просто красавица.

Ню Айсян ласково взяла его за руку.

— Я открою тебе правду. Твоя сестрица выходит замуж не ради замужества, а для того, чтобы было с кем поговорить. Твоей сестре уже сорок два года, и ей до смерти надоело проводить в одиночестве целые дни. — Сказав это, она добавила: — Пусть хоть весь город знает о недостатках Лао Суна, меня это совершенно не колышет. Но я беспокоюсь, что надо мной станет смеяться моя семья.

Ню Айго ее успокоил:

— Сестрица, если ты даже захочешь переплюнуть меня, вряд ли у тебя это получится. У меня вообще слава рогоносца, причем с семи-восьмилетним стажем. Но разве ты надо мной смеешься?

Ню Айсян покачала головой. Ню Айго несколько тревожился за сестру, но его опасения были другого рода. Он беспокоился не за то, что ее поднимут на смех, и не из-за самого Сун Цзефана, его беспокоило поведение двух невесток Сун Цзефана. Ведь его жену они уже свели в могилу. Он переживал, что, выйдя замуж, Ню Айсян начнет терпеть обиды. Но вместо того чтобы сказать сестре о своих опасениях, он ее приободрил:

— Выходи, сестрица, замуж, мы над тобой смеяться не будем.

Тут Ню Айсян в сердцах бросила:

— Чтоб он сдох, тот почтальон, в которого я влюбилась двадцать лет назад, всю жизнь мне испоганил.

Сказав это, она заплакала и положила голову на плечо Ню Айго. Ню Айго показалось, что где-то это он уже слышал. Тут он вспомнил, что когда в позапрошлом году Пан Лина попалась на измене с Сяо Цзяном, хозяином «Фотогорода „Восточноазиатская свадьба“», что находился на улице Сицзе, она во всем обвиняла не его, а Ма Сяочжу. До Ню Айго Пан Лина встречалась с Ма Сяочжу, но потом тот уехал в Пекин поступать в университет, а ее бросил. Ню Айго, который во время разборок с Пан Лина был вне себя от злости, в тот раз не обратил внимания на эти ее слова. А сейчас он услышал что-то подобное от своей сестры и тоже не нашелся с ответом. Сестра и брат уставились на черную цепь гор, окаймлявшую противоположный берег реки, из-за которой снова возвышались горы. Так они и сидели, пока Ню Айсян не уснула на плече Ню Айго.

После того как Ню Айсян вышла замуж за Сун Цзефана, опасения Ню Айго касательно его невесток не подтвердились. Да, они отправили в могилу первую жену Сун Цзефана, однако Ню Айсян они никак не донимали. Ее не донимали вовсе не потому, что Ню Айсян с ними поладила, и не потому, что, наоборот, сама Ню Айсян начала их третировать. Вместо того чтобы наладить с ними контакт, она взяла и сразу от них отмежевалась. Так что вместо всяких там «С чего бы лучше начать?» или «А что думаешь ты?», или «Я сказала», она предпочла с ними совсем не разговаривать. На следующий день после свадьбы Ню Айсян принудила Сун Цзефана разорвать отношения с сыновьями. Сун Цзефан удивленно спросил:

— На ровном месте прекратить отношения с сыновьями? А что я им скажу?

— Как это на ровном месте? Ведь их жены самые настоящие убийцы.

Сун Цзефан ее намек понял, но все-таки продолжал колебаться.

— Может, подождем удобного случая?

— Ты можешь и подождать, а я нет. Или ты разрываешь с ними всякие связи, или живешь с ними дальше, а мы прямо сейчас идем и оформляем развод.

Сун Цзефан не знал, смеяться ему или плакать.

— Так мы же всего день как поженились… — Тут же он попытался ее урезонить: — Если, переступив порог дома, ты сразу порвешь с ними всякие отношения, осуждать станут не меня, а тебя.

— Меня дурная слава не страшит. Лучше отделаться малой кровью, разорвав отношения, чем потом дождаться чего-то по-настоящему серьезного.

Тут-то Сун Цзефан и осознал, насколько у Ню Айсян крутой нрав. Еще круче, чем у его первой жены Лао Чжу. Лао Чжу, если сама не могла найти решения, хотя бы советовалась с Сун Цзефаном. И пусть это оказывалось совершенно бесполезным и в конце концов решение она принимала сама, процесс обсуждения все-таки имел место быть. Ню Айсян советчики не требовались, она решала все единолично. Она ждала от Сун Цзефана исполнения приказа, но тот словно впал в ступор. Ню Айсян, привыкшая подтверждать слова действиями, заметив состояние Сун Цзефана, вытащила из тумбочки свидетельство о браке, накинула на себя верхнюю одежду и потащила Сун Цзефана разводиться. Тот всплеснул руками: «Нет, ну правда, что я им скажу…»

В общем, побоявшемуся развода Сун Цзефану пришлось разорвать отношения со своими сыновьями. На самом деле до настоящего разрыва дело все-таки не дошло, просто они условились общаться так, чтобы Ню Айсян об этом не знала. Ню Айсян смотрела на все это сквозь пальцы и притворялась, что не в курсе, в то время как сама резко оборвала с ними все связи. Тогда-то и Ню Айго понял, насколько жесткая у него сестрица. В серьезных делах она, в отличие от него, придерживалась твердой позиции. Все проблемы она душила еще на корню. Если бы сам он поступал так же, то наверняка бы не довел свою жизнь до такого состояния. Сун Цзефан был старше Ню Айсян на четырнадцать лет, тем не менее уже на второй день после их свадьбы Ню Айсян взяла его в оборот и управляла им, точно ребенком. В девичестве Ню Айсян была очень расторопной и трудолюбивой, а выйдя замуж за Сун Цзефана, она стала отлынивать от домашних дел. Сун Цзефан выполнял всю работу по дому: стирал вещи Ню Айсян, чистил обувь, занимался стряпней. Если же стряпня приходилась Ню Айсян не по вкусу, она могла и швырнуть тарелку. Точно так же вела себя несколько лет назад Пан Лина, когда Ню Айго добивался ее расположения и готовил ей рыбу. Но отличие Сун Цзефана от Ню Айго состояло в том, что Ню Айго действовал поневоле, в то время как Сун Цзефана такое положение дел полностью устраивало. Спустя месяц супружеской жизни Ню Айсян заметно раздалась, лицо у нее разгладилось, и даже шея теперь не казалась такой кривой, как раньше. Оставаясь с женой наедине, Сун Цзефан, прежде чем завести разговор, оценивал ее выражение лица. А Ню Айсян, разговаривая с мужем, вместо того чтобы смотреть ему в лицо, отворачивалась к стене. Как-то раз Ню Айсян, Сун Цзефан и Ню Айго отправились втроем в деревню Нюцзячжуан. На одном велосипеде ехал Ню Айго, а на другом — Сун Цзефан с Ню Айсян, которая разместилась на багажнике. Когда они выехали из города, погода стояла хорошая, но на полпути их настиг небольшой дождик. Сун Цзефан и Ню Айсян были в ветровках, а вот Ню Айго выехал из дома в одной майке и теперь дрожал на холодном ветру. Тогда Ню Айсян запросто приказала Сун Цзефану: «Лао Сун, сними-ка ветровку и отдай Айго».

Сун Цзефан без всяких возражений притормозил и снял с себя ветровку. И хотя Ню Айго от нее вежливо отказался, он оценил великодушие Сун Цзефана. Причем это великодушие Ню Айго усмотрел не в том, что Сун Цзефан снял ветровку и предложил ему, а в том, что он сделал это без тени недовольства. Поэтому теперь, когда Ню Айго заезжал на городской винно-водочный завод на улице Дунцзе, он смотрел на Сун Цзефана уже другими глазами. Иногда они вместе выпивали и вели разговоры по душам. Как-то раз они стали обсуждать, что кого не устраивало в этой жизни. Оказалось, что Ню Айго больше всего не устраивало то, что он не нашел себе хорошую жену, а Сун Цзефана больше всего не устраивало то, что он тридцать с лишним лет работал охранником на винно-водочном заводе. Ню Айго удивленно спросил:

— Разве не здорово быть охранником? Сидишь целыми днями в тишине и покое.

Сун Цзефан в ответ покачал головой:

— Я на самом деле по природе своей люблю двигаться, а не сидеть на одном месте.

Ню Айго его не совсем понял и переспросил:

— А кем бы ты хотел быть?

— Почтальоном в почтово-телеграфной конторе. Я бы садился на мопед и наматывал целый день километры… Ню Айго, несите свою печать[93], вам срочная телеграмма!

Ню Айго засмеялся, поняв, в чем состояла привлекательность Сун Цзефана для его сестры. Когда-то Ню Айсян уже была влюблена в почтальона Сяо Чжана, у которого, кстати, тоже было квадратное лицо. Со временем к Сун Цзефану стал тянуться не только Ню Айго, но и его дочь Байхуэй. Раньше, отправляясь калымить, Ню Айго никогда допоздна не задерживался, он четко знал, что в шесть часов должен забирать из школы Байхуэй. Но сдружившись с Сун Цзефаном, Ню Айго, задерживаясь по делам, мог ему позвонить, чтобы тот встретил Байхуэй вместо него. Как-то раз Ню Айго доставлял товар за город, и на обратном пути у него сломался грузовик. Он посмотрел на часы, которые показывали ровно пять, и позвонил Сун Цзефану. Однако Ню Айго быстро справился с поломкой и к шести часам успел вернуться в город, чтобы встретить из школы Байхуэй. Именно в тот день Байхуэй прыгала на скакалке и подвернула ногу, поэтому Ню Айго еще издали увидел, как Сун Цзефан несет ее на спине и они о чем-то беседуют. В разговоре то и дело звучал их смех, Ню Айго тоже рассмеялся. Со временем Байхуэй вместо общества Ню Айго и Ню Айсян стала предпочитать общество Сун Цзефана. Дошло даже до того, что по субботам и воскресеньям, сделав все уроки, она шла к Сун Цзефану на винно-водочный завод на улицу Дунцзе. Если в компании взрослых Сун Цзефан тушевался и кроме своих фраз типа «С чего бы лучше начать?» или: «Понимать-то я понимаю…» вообще не мог говорить, то с Байхуэй он становился красноречивым. Но красноречивым не по сравнению с другими, а по сравнению с собой. Сун Цзефан рассказывал Байхуэй про разные места за пределами Циньюаня. Кроме историй о своей службе тридцатилетней давности в провинции Сычуань, он также рассказывал ей про множество других мест, в которых он побывал после возвращения в Циньюань. Он рассказывал ей про Тайюань, про Сиань, про Шанхай, про Пекин. На самом деле, кроме провинции Сычуань, он нигде не бывал, но, смотря телевизор, он запоминал знаковые места Тайюаня, Сианя, Шанхая и Пекина, после чего представлял улицы этих городов на базе того, что видел в Циньюане. Так что рассказы о Тайюане, Сиане, Шанхае или Пекине у него выходили достаточно толковые. При этом выражение лица у него было совершенно обыденное. Байхуэй называла Сун Цзефана «дядей». Услыхав его рассказ про Тайюань, она спрашивала:

— Дядя, ты ведь исходил Тайюань вдоль и поперек. На что он все-таки похож?

— Обычный город, повсюду люди, ничего интересного.

Дослушав рассказ про Сиань, Байхуэй спрашивала:

— Дядя, а какой он, Сиань?

— Да практически такой же, как и Тайюань, ничего интересного.

Тот же вопрос Байхуэй задавала и про Пекин:

— Дядя, а какой он, Пекин?

— Да ничего интересного. — Тут он частенько вздыхал и добавлял: — Но при всем при этом размаха там куда больше, чем в нашем Циньюане… Байхуэй, ты, когда вырастешь, поезжай в Шанхай. Будешь там плавать на кораблике по реке Хуанпу. А там и я к тебе приеду.

Как-то раз между Ню Айго и Ню Айсян состоялся такой разговор:

— Сестрица, мне кажется, ты плохо относишься к своему мужу. А ведь Лао Сун такой хороший человек.

— В чем же он хороший?

— Из сотни мужиков и одного не найдется, чтобы не оказался подлецом.

Ню Айсян в ответ только вздохнула:

— Но ведь он дурак дураком. Мне хотелось найти кого-то для общения, а мы с ним как поженились, так только и делаем, что молчим целыми днями. — Тут же она добавила: — Пока мы не стали мужем и женой, я хоть могла над ним смеяться, а теперь мне уж и не до смеха.

В другой раз между Ню Айго и Сун Цзефаном состоялся такой разговор:

— Братец, а все-таки это стоило того, чтобы жениться на твоей сестре.

— Ну, если не считать ее плохого характера, в остальном она душевный человек.

— Тут речь не о твоей сестре.

— А о ком же?

— О Байхуэй. Раньше я вообще не умел говорить, но с Байхуэй я вдруг разговорился.

В ответ на это Ню Айго не знал, плакать ему или смеяться.

В августе, в самую жару, Пан Лина в очередной раз выдала номер, сбежав с любовником. Правда, на этот раз ее любовником оказался не Сяо Цзян из «Фотогорода „Восточноазиатская свадьба“», что располагался на улице Сицзе, а муж старшей сестры Пан Лина, Лао Шан. Лао Шан работал агентом по закупкам на городской хлопкопрядильной фабрике, что располагалась на улице Бэйцзе. В свое время именно Лао Шан устроил Пан Лина станочницей на фабрику. Он же перевел Пан Лина с места станочницы на место кладовщицы. Все вокруг считали, что Пан Лина якшается с Сяо Цзяном из «Фотогорода „Восточноазиатская свадьба“», что располагался на улице Сицзе, но никто не знал, что одновременно она крутила роман с мужем собственной старшей сестры. Об этом не знал не то что Ню Айго, но и сама сестра Пан Лина Пан Лицинь. Не знала она и того, когда именно ее сестра связалась с Лао Шаном — до разрыва с Сяо Цзяном или уже после. Теперь-то Ню Айго понял, с чего вдруг во время похорон Цао Цинъэ Лао Шан рванул в Линьфэнь к Ли Кэчжи и попросил того приехать в деревню Нюцзячжуан уезда Циньюань и убедить Ню Айго развестись. Также ему стало понятно, с чего вдруг исхудавшая после передряг Пан Лина теперь снова поправилась и залилась здоровым румянцем. Хотя Ню Айго и удивился тому, что Пан Лина уже во второй раз совершала побег с любовником, однако на этот раз он уже не убивался столь сильно. Пусть Ню Айго и был с ней на грани развода, но все-таки убежала не чья-то, а его собственная жена. С другой стороны, они не разводились не по вине Пан Лина, а по вине Ню Айго. Пан Лина хотела развестись, а Ню Айго не соглашался. А не соглашался он потому, что тем самым хотел ее помучить и приструнить. Но, по факту, он ее не только не приструнил, но и довел до другой крайности, подтолкнув к побегу. Поскольку в душе он уже не считал Пан Лина своей женой, эту новость о ее побеге с Лао Шаном он не стал принимать близко к сердцу. А вот сестра Пан Лина Пан Лицинь пришла в бешенство. В свое время Пан Лицинь вместе с Ню Айсян торговала в поселке разной мелочевкой, и тогда именно они свели вместе Ню Айго и Пан Лина. Придя в бешенство, Пан Лицинь, вместо того чтобы обрушить свой гнев на младшую сестру и собственного мужа, в растрепанных чувствах побежала к Ню Айго. Ворвавшись к нему домой, она плюхнулась на диван и зарыдала:

— Это все из-за тебя, не можешь уследить за собственной женой… Вот дрянь, а еще сестра называется! — Следом досталось и ее мужу: — Вот скотина, лечь в постель с сестрой собственной жены! — Она продолжала причитать: — И мало того, что спят вместе, так еще и сбежали… Конечно, пока меня не было дома, они миловались, а только я на порог, так сразу все шито-крыто… Мне передали, что они трахались прямо на фабричном складе, все сырье там перепачкали. — Тут она набросилась на Ню Айго: — А ты, верно, совсем ослеп, раз тоже ничего не заметил.

В прошлый раз, когда Пан Лина сбежала с Сяо Цзяном, к Ню Айго прибежала скандалить жена Сяо Цзяна, Чжао Синьтин, и даже просила их убить. Ню Айго тогда не знал, что и делать. В этот раз, когда Пан Лина сбежала с Лао Шаном, к Ню Айго прибежала скандалить жена Лао Шана. И Ню Айго снова не знал, как реагировать. Она хотела знать, не он ли заставил Пан Лина сбежать с Лао Шаном. Хотя на бумаге Пан Лина все еще являлась его женой, тем не менее они не пересекались, как же он мог за ней уследить? Рассуждая дальше, Ню Айго подумал, что если прошлый побег жены он никак не провоцировал, то в этот раз, когда Пан Лина убежала с Лао Шаном, такая провокация с его стороны была. Если бы Ню Айго не ездил в Цанчжоу и по дороге не завел шашни с Чжан Чухун из ресторана «Страна лакомств Лао Ли» в Ботоу, то сейчас он бы во всем винил Пан Лина и Лао Шана. Но как человек бывалый он понимал, что у Пан Лина с Лао Шаном не обязательно все было гладко, может быть, поэтому они и приняли решение уехать из Циньюаня в совершенно незнакомое для них место. Помнится, Чжан Чухун тоже просила Ню Айго увезти ее куда-нибудь подальше, и Ню Айго даже пообещал, но потом струсил. Под предлогом болезни своей матери Цао Цинъэ он умотал в Циньюань и с тех самых пор ни разу даже не позвонил Чжан Чухун. Так что, пустившись в такие рассуждения, Ню Айго пришел к выводу, что и он, и Сяо Цзян из «Фотогорода „Восточноазиатская свадьба“» в самый важный момент все-таки бросили своих половинок. И только Лао Шан нашел в себе силы принести в жертву собственную семью и родные места, чтобы вместе с любовницей уехать черт знает куда. Поэтому, вместо того чтобы обвинять Лао Шана, Ню Айго испытал к нему уважение. Но не мог же он сказать об этом Пан Лицинь. Скажи он такое вслух, и та вообще бы выпала в осадок. Между тем Пан Лицинь хлопнула ладонью по столу:

— Ню Айго, ты должен возвратить мне мужа и сестру.

— Интересно спросить, как?

— Отправишься на их поиски.

Ню Айго не знал, как реагировать. Ситуация сложилась таким образом, что Пан Лицинь задалась целью найти Пан Лина и Лао Шана, в то время как сам Ню Айго совершенно этого не хотел. Своим вторым побегом Пан Лина более чем красноречиво обозначила точку в их отношениях с Ню Айго. Как говорится, когда от раны отлетает первая корочка, бывает больно, зато потом рана быстрее затягивается. Если бы Пан Лина прибежала к Ню Айго просить развода прямо сейчас, Ню Айго бы с ней моментально развелся. Их отношения уже себя исчерпали, и финальную точку в них должен был поставить не Ню Айго, а Пан Лина. Как известно, ответственность ложится на того, кто эту финальную точку делает, в этом смысле Ню Айго чувствовал бы себя даже несколько обязанным. Когда Пан Лина сделала этот последний шаг, и у Ню Айго словно с души свалился тяжелый груз. Пусть на словах он говорил одно, мысленно он уже давно развелся. Его бы вполне устроило, если бы в будущем он, как и сейчас, остался жить с Байхуэй, со старшей сестрой Ню Айсян и ее мужем Сун Цзефаном. Поэтому он сказал Пан Лицинь:

— В таких делах про поиск лучше забыть, иначе не обойдется без кровопролития.

— Ну и замечательно, я бы хоть злость выпустила, — ответила Пан Лицинь.

Ню Айго был не дурак отправляться на поиски Пан Лина и Лао Шана лишь ради того, чтобы кто-то выпустил злость, тем более если речь шла о преступлении. Но сейчас не он один принимал решение, отправляться ему на поиски любовников или нет. Дело в том, что на этом настаивала не только Пан Лицинь, но и его сестра Ню Айсян с Сун Цзефаном. Если днем ему выносила мозг Пан Лицинь, то вечером на него насели Ню Айсян с Сун Цзефаном.

— Раз такое случилось, нельзя сидеть сложа руки, нужно их найти, — настаивала сестра.

— На кой мне сдалась эта шлюха? — попробовал отступиться Ню Айго.

Тогда Ню Айсян зажгла сигарету и, вздохнув, сказала:

— Видишь ли, ты должен найти их не ради них.

— А ради кого? — удивился Ню Айго.

— Ради себя, чтобы заткнуть всем рты.

— В каком смысле заткнуть?

Сун Цзефан, который сидел рядом и волновался еще больше, чем Ню Айсян, размахивая руками, стал объяснять:

— Убежали и ладно, понятно, что они виноваты, но теперь весь Циньюань на ушах из-за этой новости.

Об этом Ню Айго как-то не подумал. Ню Айсян снова вздохнула:

— Надо их найти. Если бы вы уже развелись, то и разговора бы не было, а теперь шумихи не избежать. Циньюань не то место, где можно отсидеться и сделать вид, что ничего не произошло.

Ню Айго тоже вздохнул. Похоже, ему придется отправиться на поиски, даже если они будут фальшивыми. Знай он об этом раньше, давно бы уже развелся. Тут Ню Айго вспомнил рассказ матери Цао Цинъэ про ее отца У Моси. Давным-давно, когда Цао Цинъэ еще звали Цяолин, ее мать У Сянсян совершила побег с хозяином ювелирной лавки Лао Гао. И тогда У Моси, взяв с собой Цяолин, тоже инсценировал поиски. Ню Айго даже подумать не мог, что через семьдесят лет окажется на месте У Моси. Так что, с одной стороны, эта участь постигла отца Цао Цинъэ, а с другой — ее собственного сына. Сун Цзефан, почуяв неизбежность поисков, воодушевился и, засучив рукава, с готовностью предложил:

— Не боись, если нужно, составлю тебе компанию.

Ню Айсян тотчас подхватила:

— Вот и хорошо, заодно все и обсудите.

Однако сам Ню Айго был против того, чтобы Сун Цзефан отправлялся на поиски Пан Лина и Лао Шана вместе с ним. Он понимал, что Сун Цзефана уже давно достала скучная работа охранника на винно-водочном заводе, в этом смысле поиск сбежавших любовников стал бы для него прекрасным предлогом, чтобы вырваться на волю. Но проблема заключалась в том, что простак Сун Цзефан настроился на настоящие поиски, в то время как Ню Айго о настоящих поисках и не помышлял. Так что обсуждать им было нечего. Без попутчика Ню Айго будет гораздо спокойнее, ведь в компании Сун Цзефана ему не удастся скрыть свои намерения. Поэтому Ню Айго ответил:

— Лучше я возьму с собой Байхуэй. Все-таки это касается ее матери.

Ню Айго понимал, что Байхуэй никак не привязана к своей матери, поэтому в дороге они бы нашли общий язык. И потом, хоть Ню Айго и говорил, что побег Пан Лина ему безразличен, сердце его все-таки ныло. Так что с Байхуэй ему было бы не так горько. В общем, он поступил в точности так же, как семьдесят лет назад поступил У Моси, взяв с собой Цяолин. В школе как раз наступила пора летних каникул, так что никакого вреда учебе Байхуэй этот отъезд не создавал. Сун Цзефан не мог воспротивиться такому решению Ню Айго, поэтому, застыв на секунду с открытым ртом, он лишь сглотнул слюну и закрыл рот. Он никак не ожидал, что Байхуэй, которая стала его лучшей собеседницей, в ключевой момент вдруг займет его место.

После этого они стали собирать Ню Айго в дорогу. Подготовив сумки, они снова принялись строить догадки, куда именно могли убежать Пан Лина и Лао Шан. Сначала они свалили в одну кучу всех родственников Пан Лина и Лао Шана, которые жили за пределами Циньюаня. Перебрав все варианты, они пришли к выводу, что, совершая побег, влюбленные не стали бы искать убежища у родственников. Ведь родственники Пан Лина были те же, что и у ее сестры Пан Лицинь, а родственники Лао Шана, естественно, были связаны с Пан Лицинь. Потом, рассудив, что у Лао Шана как у агента по закупкам наверняка было много друзей за пределами Циньюаня, они стали вспоминать, куда именно он ездил по делам. Оказалось, что эти места в основном были сконцентрированы в их провинции Шаньси. Он ездил в такие города, как Чанчжи, Линьфэнь, Тайюань, Юньчэн, Датун и другие. В провинции Хэбэй он чаще ездил в Шицзячжуан и Баодин. В провинции Шэньси — Вэйнань и Тунчуань, в провинции Хэнань — Лоян и Саньмэнься. Самой дальней точкой, куда он выбирался, был Гуанчжоу. В итоге было принято решение развернуть поиски именно в этих городах. Пока они все обсудили, наступила полночь. Тогда Ню Айсян и Сун Цзефан отправились к Пан Лицинь, чтобы взять у нее номера телефонов всех их друзей, проживающих за пределами Циньюаня, а Ню Айго лег спать. Однако среди ночи у Байхуэй вдруг поднялась высокая температура, а наутро жар только усилился. Когда к Ню Айго с добытыми номерами подоспели Ню Айсян и Сун Цзефан, он, показывая на больную Байхуэй, сказал:

— Нужно подождать, когда выздоровеет Байхуэй.

Ню Айсян возразила:

— Тут медлить нельзя, иначе они убегут так далеко, что придется потом ловить их в Шаньси.

— Но как быть с Байхуэй? — спросил Ню Айго.

— У нас есть Лао Сун, он позаботится о ней вместо тебя.

Сам Лао Сун, узнав, что Байхуэй заболела, сначала думал отправиться с Ню Айго вместо нее. Но поскольку Ню Айсян распорядилась так, чтобы он остался ухаживать за Байхуэй, он не посмел перечить. Поскольку все отговорки были исчерпаны, Ню Айго закинул на плечо сумку и двинулся в путь, чтобы инсценировать поиски Пан Лина и Лао Шана.

10

Поскольку поиски были фальшивыми, Ню Айго требовалось придумать, где бы он мог отсидеться две-три недели, прежде чем снова вернуться в Циньюань и рассказать, как сначала он съездил в Чанчжи, Линьфэнь, Тайюань, Юньчэн и Датун, что в провинции Шаньси, потом отправился в Шицзячжуан и Баодин, что в провинции Хэбэй, потом — в Вэйнань и Тунчуань, что в провинции Шэньси, потом — в Лоян и Саньмэнься, что в провинции Хэнань, после чего добрался даже до Гуанчжоу. Если бы Ню Айго остался сидеть сложа руки, все шишки посыпались бы на него, но поскольку он отправился на поиски любовников, вся вина целиком и полностью перекладывалась на Пан Лина и Лао Шана. В результате Ню Айго оставался чист перед всеми: и перед Пан Лицинь, и перед своей сестрой Ню Айсян, и перед ее мужем Сун Цзефаном, и перед своей дочерью Байхуэй, и вообще перед всем Циньюанем. Но уже сев в автобус до Хочжоу, Ню Айго так и не придумал, куда бы ему податься. Итак, он мог отправиться куда угодно, но только не в Чанчжи, Линьфэнь, Тайюань, Юньчэн, Датун, Шицзячжуан, Баодин, Вэйнань, Тунчуань, Лоян или Саньмэнься; в Гуанчжоу тоже соваться было нельзя. Теперь он ничего так не боялся, как внезапной встречи с Пан Лина и Лао Шаном, поэтому ему следовало уклониться от поездки в эти города и найти какого-нибудь приятеля, который бы приютил его у себя. Впрочем, можно было и не искать приятеля, а просто обосноваться в какой-нибудь маленькой гостинице того же Хочжоу или другого ближайшего городка, пожить там две-три недели, после чего вернуться в Циньюань и сказать, что он объездил всю Поднебесную. Однако повторный побег жены — это не шутка. Ню Айго лишь делал вид, что ему безразлично, на самом деле его это сильно задело. Эти мысли не давали ему покоя. Пока он крутился дома, он об этом не думал, но едва отправился в путь, эти думы его одолели. Две-три недели полного одиночества в гостинице грозили довести его до полного помешательства. Поэтому он стал думать о человеке, которому смог бы излить душу. Не то чтобы Ню Айго хотел обсуждать свои личные проблемы, его бы устроил разговор на любую другую тему. Но когда он стал перебирать кандидатов, то оказался в тупике. Несколько лет назад людей, которые бы его приютили, было несколько, но сейчас их стало заметно меньше. Совсем недалеко, в Линьфэне, жил торговец рыбой Ли Кэчжи. Однако его визит к Ню Айго во время похорон Цао Цинъэ с уговорами развестись обернулся конфликтом. Поскольку эти два дела пересекались, в Линьфэнь Ню Айго ехать не мог. Чуть подальше, в Цанчжоу, в провинции Хэбэй, жил изготовитель доуфу Цуй Лифань. Но близ Цанчжоу находился Ботоу, в котором проживала Чжан Чухун. Прошло всего лишь несколько месяцев, как Ню Айго сбежал из Ботоу, так что туда ему дорога тоже была закрыта. Как вариант, Ню Айго мог метнуться к боевому товарищу Ду Цинхаю в деревню Дуцзядянь, которая находилась в уезде Пиншань провинции Хэбэй. После первой измены Пан Лина Ню Айго уже приезжал к Ду Цинхаю, но, добравшись до деревни Дуцзядянь, так и не смог привести в порядок свои чувства, поэтому вместо встречи с Ду Цинхаем провел ночь на берегу реки Хутохэ. Если в прошлый раз Ню Айго не справился со своим смятением, где гарантия, что он сможет сделать это теперь? Поэтому деревня Дуцзядянь тоже отпадала. Так что из всех друзей Ню Айго единственным вариантом оставался его боевой товарищ Цзэн Чжиюань, который занимался продажей фиников в городе Лэлине провинции Шаньдун и к которому Ню Айго уже собирался приехать в прошлый раз, но не доехал. Тогда он на полпути осел в Цанчжоу и тем самым нарушил свое слово. На протяжении целого года, пока Ню Айго жил в Цанчжоу, он все думал выкроить время и съездить к Цзэн Чжиюаню. Но потом у него закрутился роман с Чжан Чухун, и он так и не смог выбраться в Лэлин, и сейчас при одной мысли об этом ему становилось совестно. Вообще-то, при таком раскладе обращаться к человеку повторно казалось неудобным, но поскольку Ню Айго и правда было некуда податься, то, доехав до Хочжоу, он все-таки решил позвонить Цзэн Чжиюаню, чтобы прозондировать почву. Если Цзэн Чжиюань по-прежнему будет звать Ню Айго приехать в Лэлин, он приедет и какое-то время поживет там, если же Цзэн Чжиюань проявит холодность, то Ню Айго примет другое решение. Однако, когда он дозвонился ему на домашний номер, вместо Цзэн Чжиюаня трубку взяла его жена, которая сказала, что Цзэн Чжиюань уехал из Лэлина продавать финики. На вопрос, когда он вернется, жена Цзэн Чжиюаня точного ответа дать не могла. Выезжая по делам, он мог задержаться и на три, и на пять дней, а то и на полмесяца или даже месяц. Тогда Ню Айго позвонил Цзэн Чжиюаню на мобильник. Цзэн Чжиюань находился в провинции Хэйлунцзян, в Цицикаре. Услыхав голос Ню Айго, он никакой холодности не проявил и был радушен, как и в прошлый раз. Он объяснил, что сначала поехал продавать финики в Таншань, но потом одно стало цепляться за другое, и он, увязавшись за остальными, оказался в Цицикаре. Вслед за этим он спросил Ню Айго:

— А ты сам где?

— Я все еще у себя в Шаньси.

Цзэн Чжиюань решил, что с тех самых пор, когда он в последний раз разговаривал с Ню Айго и приглашал его в Лэлин, тот все время сидел дома и никуда не выезжал. Ну а раз так, то Цзэн Чжиюань не стал спешить зазывать его в гости. Вместо этого он сказал:

— То срочное дело, про которое я упоминал в прошлый раз, уже отпало. Я как вернусь в Шаньдун, как-нибудь потом позвоню, чтобы ты приехал ко мне.

Судя по настрою Цзэн Чжиюаня, тот в ближайшее время не собирался возвращаться в Шаньдун, но даже если бы такое произошло, он не горел желанием тотчас увидеться с Ню Айго. Похоже, он мог и вовсе с ним не встречаться. Очевидно, что ехать в Лэлин, в провинцию Шаньдун, тоже не стоит. Ню Айго отключил телефон и на какое-то время задумался, ему было интересно, что именно хотел предложить ему Цзэн Чжиюань в прошлый раз. Итак, Ню Айго снова попал в тупик, потому как приткнуться ему было совершенно негде. И тут он неожиданно вспомнил про повара Чэнь Куйи, с которым познакомился пять лет назад на стройке скоростного шоссе в Чанчжи. Чэнь Куйи был уроженцем уезда Хуасянь провинции Хэнань. Они оба не любили разговаривать, оттого и сдружились. Чэнь Куйи делился наболевшим с Ню Айго, а Ню Айго делился наболевшим с Чэнь Куйи. Вообще-то, Ню Айго не отличался красноречием, но в сравнении с Чэнь Куйи его можно было назвать болтуном. Все проблемы, что носил в себе Чэнь Куйи, Ню Айго мастерски разбирал по полочкам, запросто предлагая варианты решения. Когда наступал черед разбирать проблемы Ню Айго, то Чэнь Куйи оставался не у дел. Он мог лишь вопрошать: «А как по-твоему?» Спустя несколько таких «А как по-твоему» Ню Айго наконец научился решать свои проблемы сам. В этом смысле их тандем напоминал армейское общение Ню Айго с боевым товарищем Ду Цинхаем из уезда Пиншань провинции Хэбэй, с той лишь разницей, что теперь на все вопросы ответы давал Ню Айго. Когда на кухне у Чэнь Куйи появлялись свиные уши или сердце, он шел на стройплощадку за Ню Айго. Стараясь не привлекать внимания, он делал условный знак и говорил: «Имеются обстоятельства», и тогда Ню Айго следовал за ним на кухню. Там друзья дружно склонялись над тарелкой и, перемигиваясь, лакомились закуской из свиной нарезки. А потом у Чэнь Куйи вышел конфликт с шурином, который на этой стройке работал бригадиром. Причем поссорились они не из-за чего-то серьезного, а из-за того, что Чэнь Куйи якобы сжульничал и тем самым нагрел руки на выручке, полученной от покупки половины коровьей туши. В порыве гнева Чэнь Куйи взял и уехал из Чанчжи в свой уезд Хуасянь провинции Хэнань. После разлуки друзья несколько раз общались по телефону. Чэнь Куйи рассказал Ню Айго, что у себя в уезде он устроился поваром в ресторане под названием «Хуачжоу», где теперь зарабатывал больше, чем на стройплощадке в Чанчжи — если там он оказался не нужен, то здесь сам нашел место получше. Ню Айго за него порадовался. Как говорится, не было бы счастья, да несчастье помогло. Со временем каждый из них окунулся в свою жизнь, и общение сошло на нет. Когда после первой измены Пан Лина Ню Айго в растрепанных чувствах устремился в Цанчжоу, про Чэнь Куйи он, честно сказать, вообще забыл. Зато, вспомнив о нем сейчас, он тут же решил ему позвонить. Если бы Чэнь Куйи был не против, Ню Айго тотчас бы отправился к нему. Однако, уже вытащив мобильник, Ню Айго вдруг понял, что забыл его номер. Тогда он достал из сумки блокнот, долго в нем копался, но никаких записей про Чэнь Куйи так и не нашел. Похоже, пять лет тому назад номер Чэнь Куйи настолько прочно сидел в памяти Ню Айго, что записывать его не было никакой необходимости. Он и подумать не мог, что через пять лет напрочь забудет этот номер. Однако деваться ему все равно было некуда, и пусть он заранее не связался с другом и даже не знал, как у того дела и где он сейчас находится, Ню Айго все-таки решил отправиться к Чэнь Куйи в уезд Хуасянь провинции Хэнань. Если он найдет Чэнь Куйи, можно будет считать это за удачу, ну а не найдет, так невелика потеря. В любом случае поездка в Хуасянь была лучше, чем бесцельное скитание по свету, так у Ню Айго имелась хоть какая-то надежда. Поэтому в Хочжоу он пересел на поезд до Шицзячжуана, там он пересел на поезд до Аньяна, что находился уже в провинции Хэнань. Ну а в Аньяне он сел на маршрутку и добрался до уезда Хуасянь. На все про все у него ушло два с половиной дня.

Когда Ню Айго приехал в Хуасянь, уже наступил вечер. На улицах города зажглись фонари. Выйдя из автовокзала, Ню Айго тут же попал в поток людей, все они разговаривали на хэнаньском наречии. Но хотя хэнаньское произношение и отличалось от шаньсийского, из-за соседства двух провинций сложностей в понимании языка у Ню Айго не возникло. Закинув на плечо сумку, Ню Айго стал расспрашивать у прохожих про ресторан «Хуачжоу». Оказалось, что он находится совсем недалеко, буквально через два квартала. На месте ресторана Ню Айго рассчитывал увидеть обычное заведение, ведь кто нынче не любил громким названием пускать пыль в глаза? Если у ресторана звучное название, то он не обязательно большой. Взять, к примеру, ту же «Страну лакомств Лао Ли» в Ботоу, где так называемая «страна лакомств» ограничивалась тремя залами и насчитывала всего семь-восемь столов. Но когда Ню Айго миновал второй квартал, перед его глазами выросло огромное здание в десять с лишним этажей. И на самом его верху слева направо бегущей строкой горела огромная неоновая вывеска ресторана «Хуачжоу». Оказалось, что это не какая-то уличная забегаловка, а большой приличный ресторан. Очевидно, что работа повара в таком ресторане оплачивалась куда лучше, чем на стройплощадке в Чанчжи. Так что Ню Айго снова порадовался за Чэнь Куйи, но еще больше Ню Айго порадовало то, что, едва добравшись до уезда Хуасянь, он вдруг совершенно успокоился душой. От этого места не только веяло спокойствием, оно казалось ему каким-то родным. Когда Пан Лина изменила Ню Айго в первый раз, он сначала поехал к боевому товарищу Ду Цинхаю в Пиншань в провинцию Хэбэй, после чего вернулся к однокласснику Ли Кэчжи в Линьфэнь в провинцию Шаньси. И в Пиншане, и в Линьфэне на душе у него было одинаково плохо, даже хуже, чем дома. Поэтому он и уехал как из Пиншаня, так и из Линьфэня. И только оказавшись в Ботоу провинции Хэбэй, он вдруг успокоился и осел в тех местах, устроившись водителем на фабрику по производству соевых изделий в Цанчжоу. Хотя душой он и успокоился, но ни Ботоу, ни Цанчжоу родным для него не стал. Поэтому, приехав после второй измены Пан Лина в уезд Хуасянь в провинцию Хэнань и ощутив не только спокойствие, но и родственную тягу к этому месту, Ню Айго еще больше убедился в том, что его решение разыскать Чэнь Куйи было правильным. Однако, когда он вошел в ресторан и на стойке администратора спросил про Чэнь Куйи, его ждало разочарование. Администратор сказала, что на кухне нет человека, которого бы звали Чэнь Куйи. Ню Айго подумал было, что администратор просто хотела от него избавиться, поэтому уточнил:

— Чэнь Куйи — мой хороший друг… По телефону он совершенно точно мне сказал, что работает поваром в ресторане «Хуачжоу». — Сделав паузу, он взмолился: — Девушка, я приехал сюда из Шаньси, проделал такой длинный путь, помогите мне, пожалуйста.

Администратор посмотрела на взволнованного Ню Айго и фыркнула:

— Вы, шаньсийцы, такие вспыльчивые, я ведь не отказываюсь помочь, просто у нас такой человек действительно не работает.

Видя, что Ню Айго ей не верит, она подняла трубку и вызвала с кухни шеф-повара. Шеф-повар оказался низеньким толстячком в колпаке. Едва он открыл рот, как Ню Айго уловил его гуандунское произношение. Когда Ню Айго назвал ему имя Чэнь Куйи, тот почесал затылок и сказал, что за восемь лет работы в ресторане «Хуачжоу» людей с таким именем среди поваров на его кухне никогда не было. Только тогда Ню Айго понял, что ошибся с местом. Видимо, когда они общались с Чэнь Куйи по телефону, или Чэнь Куйи оговорился, или он сам неверно запомнил название ресторана. Уже выйдя из ресторана «Хуачжоу», Ню Айго вдруг вспомнил, что, общаясь с Чэнь Куйи на стройплощадке в Чанчжи, тот говорил ему, что он родом из деревни Чэньцзячжуан. Ню Айго мог ошибиться с названием ресторана, но с названием деревни, которое содержало фамильный иероглиф друга, ошибки быть не могло. Поэтому Ню Айго решил съездить в деревню Чэньцзячжуан, найти там семью Чэнь Куйи, после чего выйти уже на него самого. Закинув на плечо сумку, Ню Айго направился к старичку, который торговал у дороги жареными цыплятами. Тот ему сказал, что деревня Чэньцзячжуан находится на самом востоке уезда Хуасянь на берегу реки Хуанхэ, но до нее больше пятидесяти километров. Ню Айго поблагодарил старичка. Рассудив, что сегодня ему до деревни Чэньцзячжуан уже не добраться, он решил переночевать в городе, а утром отправиться в путь. Остановиться в отеле, где располагался ресторан «Хуачжоу», Ню Айго позволить себе не мог, поэтому он отправился дальше, заглядывая во все придорожные гостиницы. По дороге ему попались дорогие и дешевые заведения. В дорогих цена за ночь составляла от пятидесяти до восьмидесяти юаней, в дешевых требовалось выложить пятнадцать-двадцать. Пока Ню Айго шел вперед и собирал информацию, наткнулся на баню, над которой неоновыми огнями сверкала вывеска «Спа-центр „Нефритовый пруд“». Под так называемым спа-центром подразумевалась самая обычная баня. Помыться там стоило пять юаней, переночевать — тоже пять юаней, итого — десять юаней. Таким образом, Ню Айго рассудил, что переночевать здесь будет разумнее, чем в гостинице. Здесь можно было и переночевать, и помыться, поэтому он решил остановиться в «Нефритовом пруду». Едва он переступил порог этого заведения, как его тут же накрыло волной горячего банного воздуха и запаха человеческих тел. Отодвинув занавеску, он прошел в мужское отделение. Там оказалось две комнаты: одна, с большим бассейном, предназначалась собственно для мытья, в другой стояло несколько десятков односпальных кроватей. Возле кроватей по всей комнате рассредоточилось больше десятка человек: одни только раздевались, готовясь помыться, другие, наоборот, уже одевались после мытья; кто-то, прямо голышом растянувшись на кровати, уже спал, некоторые храпели. Вся парилка была окутана густым облаком пара, из-за которого доносился гул человеческих голосов, самих же людей было не видно. Ню Айго занял кровать, что стояла в углу, разделся, запер сумку с одеждой в шкафчике у кровати, взял с собой ключик и в чем мать родила направился в парилку. Тут из клубов пара прямо ему навстречу голяком вынырнул и прошел мимо худющий человек в шлепках на деревянной подошве. На его шее висело сразу несколько мочалок, судя по всему, это был банщик. Ню Айго прошел внутрь и запрыгнул в бассейн с горячей водой. Вода оказалась настолько горячей, что его даже передернуло. И тут Ню Айго словно осенило: ему показалось, что того худющего банщика он уже где-то видел. Он быстро вылез из воды и мокрый побежал обратно. Банщик в это время уже одевался. Им оказался не кто иной, как Чэнь Куйи. На его левой щеке была большая родинка, из которой вырастало три черных волоска. Ню Айго кинулся к нему.

— Лао Чэнь, как ты здесь очутился?

Банщик застыл на месте, забыв про одежду. Он долго внимательно изучал Ню Айго, после чего удивленно выкрикнул:

— Ха, Ню Айго!

Ню Айго и Чэнь Куйи, один голышом, другой полуодетый, стали хватать друг друга за руки.

— Как ты сюда попал? — спросил Чэнь Куйи.

— А ты как сюда попал? Ведь ты говорил, что работаешь поваром в ресторане «Хуачжоу»? Как ты превратился в банщика?

Чэнь Куйи, смутившись, ответил:

— Ресторан «Хуачжоу» приглашал меня на работу, но, по правде говоря, я никогда не любил готовить, поэтому и не пошел туда. — Помолчав, он добавил: — На стройплощадке в Чанчжи я кашеварил от безысходности.

— Тебе нравится тереть спины? — спросил Ню Айго.

— Мне не то чтобы нравится тереть спины, но мне нравится мыться, а натирая спины, я могу мыться каждый день.

Несколько лет назад, говоря о своем трудоустройстве в ресторане «Хуачжоу», Чэнь Куйи хотел не иначе как похвастаться. Понимая, что Чэнь Куйи просто заботился о своей репутации, Ню Айго не стал мучить его дальше, а просто сказал:

— Быть банщиком тоже хорошо, да и зимой все время в тепле.

Чэнь Куйи решил сменить тему и спросил:

— А как ты оказался в уезде Хуасянь? Вот уж не думал, что мы когда-нибудь еще свидимся.

В первые минуты встречи Ню Айго было неудобно говорить о своем намерении пожить у Чэнь Куйи, поэтому он сказал:

— Я был в Хэнани по делам, проезжал через уезд Хуасянь и завтра собирался заехать к тебе в деревню Чэньцзячжуан.

— Ну, здорово, здорово, что приехал, — поспешил вставить Чэнь Куйи. — И тут же добавил: — Мне сейчас еще нужно кое-что сделать, не могу остаться с тобой, но начиная с завтрашнего дня наговоримся вдоволь. Ведь у меня тут и друзей-то хороших нет, одиночество осточертело.

— А что у тебя за дело? Может, я помогу?

— Мне нужно съездить в деревню, сыновья подрались. Оба уже женились, но, как говорится, двум медведям в одной берлоге не ужиться. Поеду всыплю каждому как следует. Так ты со мной или подождешь здесь?

Ню Айго, может, и отправился бы вместе с ним, но поскольку речь шла о семейных разборках, решил, что его присутствие там будет лишним. К тому же Ню Айго понимал, что, вернувшись в родной уезд, где были и дом, и работа, Чэнь Куйи стал уже не тем Чэнь Куйи, который кашеварил на стройплощадке в Чанчжи и с которым они вместе лакомились нарезкой из свиных ушей и сердца. Поэтому Ню Айго сказал:

— Подожду здесь. Слышал, что до деревни Чэньцзячжуан отсюда больше пятидесяти километров. Сейчас уже поздно, как ты доберешься?

Чэнь Куйи, улыбнувшись, ответил:

— Я освоил мотоцикл.

Только было Чэнь Куйи оделся и собрался уходить, как в комнату, держа в руке бамбуковые бирки, вошел какой-то толстяк. Он стал по очереди подходить к сидящим на кроватях клиентам и собирать у них деньги за мытье и ночлег. Тем, кто с ним рассчитался, он вешал над кроватью бамбуковую бирку. Когда очередь дошла до Ню Айго, он полез за деньгами, но Чэнь Куйи резко схватил его за руку, а толстяку объяснил:

— Это мой друг, из Шаньси приехал.

Однако толстяк, вместо того, чтобы проявить к Чэнь Куйи уважение, прикрыв глаза, сказал:

— Какая разница, чей он друг и откуда приехал? За мытье и ночлег нужно платить.

Чэнь Куйи подпрыгнул к нему вплотную и выругался:

— Твою мать, ты чего нарываешься?

— Стоит ли нарушать мир из-за каких-то десяти юаней? — поспешил успокоить Чэнь Куйи Ню Айго.

Но Чэнь Куйи сплюнул на пол и сказал:

— Тут уже дело касается не тебя, а меня.

Если бы дело касалось лишь Ню Айго, он бы тотчас отдал деньги и инцидент был бы исчерпан. Но коль скоро Чэнь Куйи сказал, что это дело касается его, Ню Айго уже не мог сунуть деньги. Между тем толстяк, бросив взгляд на Чэнь Куйи, развернулся и пошел дальше.

— Ваш управляющий? — поинтересовался Ню Айго.

— Да какой там управляющий! У него дядя тут управляющий, а этот только деньги собирает, смотрит на всех как на быдло. Не обращай внимания.

Сказав это, Чэнь Куйи торопливо вышел. Ню Айго, покачав головой, усмехнулся. Сначала он думал, что найти Чэнь Куйи в уезде Хуасянь будет проще простого, но неожиданно возникли сложности. Однако эти сложности весьма удачно разрешились. Ню Айго вернулся в парилку, чтобы хорошенько натереться и смыть с себя грязь. Он почти три дня провел в дороге и за это время уже оброс грязью. Тщательно вымывшись, он вернулся к своей кровати. Посидев и повздыхав какое-то время, Ню Айго залез под одеяло и провалился в сон. Последние дни он непрестанно куда-то ехал, поэтому, почуяв усталость, тут же отрубился. Вместо уезда Хуасянь ему приснилось, что он по-прежнему в Циньюане, пошел побродить к развалам крепостной стены в западной оконечности города. Забравшись на стену, он, к своему удивлению, увидел там Пан Лина. Он-то думал, что Пан Лина вместе с Лао Шаном отправилась куда-нибудь в Чанчжи, Тайюань, Юньчэн, Датун, Шицзячжуан, Баодин, Вэйнань, Тунчуань, Лоян, Саньмэнься или в Гуанчжоу, а она оказалась в Циньюане на развалинах крепостной стены. Он-то думал, что Пан Лина ему изменяла, а она ему вовсе не изменяла ни с Лао Шаном, ни с Сяо Цзяном из «Фотогорода „Восточноазиатская свадьба“». В его сне Пан Лина оказалась той, которую он знал прежде. Они были женаты уже восемь-девять лет. Находясь рядом друг с другом, в день они произносили не больше десяти фраз, а тут, во сне, Пан Лина схватила его за руку и сама стала обсуждать их житье-бытье за прошедшие восемь-девять лет. Да, их жизнь за эти годы превратилась в черт-те что, но кто бы мог подумать, что, поменяв манеру общения, они шаг за шагом разберутся в своих проблемах. Пока они разговаривали, Ню Айго забыл о своей печали. Оказывается, все-таки можно было жить по-другому… Потом они оба замолчали и разрыдались. Следом на развалинах стены показались Сяо Цзян из «Фотогорода „Восточноазиатская свадьба“», что находился на улице Сицзе, и Лао Шан с хлопкопрядильной фабрики, что находилась на улице Бэйцзе. Между тремя мужчинами разгорелся скандал из-за Пан Лина, который вскоре перерос в драку. Через какое-то время рядом снова появилась Пан Лина. Она присела на корточки неподалеку и, закрыв лицо руками, стала плакать: ни дать ни взять Мэн Цзяннюй у Великой стены[94]. Во время перепалки и драки Сяо Цзян вытащил нож и, вместо того чтобы кинуться на Лао Шана, взял и вонзил его прямо в живот Ню Айго. Ню Айго вскрикнул и тут же проснулся в холодном поту. Тут он сообразил, что находится в бане в уезде Хуасянь провинции Хэнань. Как же так случилось, что Пан Лина, которая в реальной жизни совершила побег с любовником, во сне предстала совершенно другой? Более того, они говорили о своей жизни и даже плакали. Еще до того, как Ню Айго якобы отправился искать Пан Лина и Лао Шана, он понимал, что делает безразличный вид только на людях, на самом деле он сильно переживал измену жены. Именно по этой причине он не захотел остановиться в какой-нибудь ближайшей гостинице наедине со своими мыслями, а вместо этого отправился в уезд Хуасянь к Чэнь Куйи. Увиденное во сне легло ему на сердце, только усугубив его переживания. Тяжело вздыхая, Ню Айго вдруг почувствовал, как кто-то хлопает его по животу. И тут до него дошло, что проснулся он не из-за того, что во сне его зарезали, а из-за того, что его кто-то пытался разбудить. Он открыл глаза и увидел, что прямо перед ним стоит тот самый толстяк с бамбуковыми бирками; он снова пришел за деньгами. Ню Айго понял, что слова его друга Чэнь Куйи не имели в этой бане никакого веса. Его положение здесь было даже хуже, чем на стройплощадке в Чанчжи: тогда он по крайней мере мог на правах хозяина организовать закуску из свиных ушей и сердца. Ню Айго, не желая развязывать конфликт из-за десяти юаней, открыл свой шкафчик, вытащил лежавшие в одежде деньги и передал толстяку. Тот взял деньги, повесил над кроватью Ню Айго бирку и пробормотал себе под нос: «Если не по карману, так и не суйся». Если бы Ню Айго не заплатил, то эту фразу он бы пропустил мимо ушей, но коль скоро толстяк произнес ее, уже получив деньги, Ню Айго вышел из себя. Он вскочил на кровати, собираясь с ним разобраться, но тут же опомнился: все-таки он был не у себя дома, чтобы из-за какой-то фразы устраивать скандал. К тому же он вспомнил про Чэнь Куйи: не хотелось своим поведением осложнять ему жизнь. Итак, Ню Айго сделал вид, что ничего не слышал, и снова улегся спать. Но сколько он ни ворочался, сон к нему никак не шел. Виной тому были не десять юаней и не претензии толстяка — Ню Айго никак не мог отделаться от недавнего сна, который схватил и не отпускал его душу. Дело было даже не только в этом сне и в мыслях Ню Айго о восьми с лишним годах жизни с Пан Лина. На него разом навалилось все остальное, что произошло за это время: и смерть его матери Цао Цинъэ, и ситуация с Чжан Чухун из «Страны лакомств Лао Ли», которая осталась в Ботоу в провинции Хэбэй. Ню Айго уселся на кровати, обхватил руками колени, выкурил две сигареты, но тоска его не отпускала. Тут он поднял голову и увидел свое отражение в зеркале: ему было тридцать пять, а он уже наполовину облысел. Неожиданно он почувствовал голод и только сейчас вспомнил, что, приехав в уезд Хуасянь и зациклившись на поиске Чэнь Куйи и ночлега, совсем забыл поужинать. Тогда он оделся, вышел из спа-центра «Нефритовый пруд» и устремился к дороге в надежде найти какой-нибудь ресторанчик. Стояла глубокая ночь, поэтому заведения по обе стороны дороги уже закрылись. На пустынных улицах не было ни души, мимо промчался лишь один грузовик. Приближалась осень, ночи стали прохладнее, поэтому едва подул ветер, как Ню Айго одолела дрожь. Неторопливым шагом он шел вперед, пока не увидел лоточника, все еще ожидающего клиентов. Лоток стоял прямо под фонарем, так что не нужно было тратиться на электричество. Хозяин, мужчина средних лет, в этот момент как раз заливал в кастрюлю воду. Рядом с ним лепила пельмешки средних лет женщина, судя по всему, они были супругами. Подойдя поближе, Ню Айго увидел, что их ассортимент составляли пельмешки в бульоне, обычные пельмени и тушеная лапша с бараниной. По цене пельмешки в бульоне и обычные пельмени были дороже тех, что он ел раньше, а тушеная лапша с бараниной — наоборот, дешевле. Если в других местах большая чашка такой лапши стоила три юаня, а маленькая — два с половиной, то здесь большая чашка стоила два с половиной юаня, а маленькая — два. Вдобавок клиентам совершенно бесплатно предлагалась тарелочка с соленьями. Ню Айго уселся перед прилавком с кастрюлей, заказал большую чашку тушеной лапши с бараниной, вытащил сигарету и закурил. Не успела приготовиться его лапша, как к палатке откуда-то из-за города с ревом подъехал и со скрипом затормозил грузовик с прицепом. Над его кузовом возвышались химические удобрения, а над прицепом — ядохимикаты. Шины на колесах грузовика под кузовом и прицепом заметно просели, сразу было видно, что машина перегружена. Из кабины грузовика выпрыгнули трое человек и направились к лотку. Одному из них было уже за пятьдесят, другому — за тридцать, а третьему — около двадцати. Едва они заговорили, Ню Айго сразу понял, что угощать будет тот, кому за тридцать. Именно он справлялся о цене и узнавал, кто что будет заказывать, остальные двое просто поддакивали. Тот, кому было за тридцать, подстриженный под ежика, спросил:

— Хозяин, сколько будет стоить тарелка пельменей?

— Три с половиной юаня.

— А сколько в одной тарелке?

— Тридцать штук.

— Тогда две тарелки.

Женщина, что лепила пельмени, удивилась:

— Вас же трое, а заказываете две тарелки, кто-то есть не будет?

Подстриженный под ежика хлопнул по столу:

— Все будут есть. Неужели из шестидесяти пельменей не наберется на третью тарелку?

— Наберется-то наберется, но как вы есть-то будете? — усмехнулся хозяин.

— Как будем есть, сегодня же и покажем, — откликнулся подстриженный под ежика.

Ню Айго не совсем понял, что бы это могло значить, предположив, что мужчины просто хотят сэкономить. Ему самому как раз принесли лапшу, он добавил в нее несколько долек чеснока и, нагнувшись к самой тарелке, стал ее есть. Лапша пришлась ему по вкусу, а вот бульон показался солоноватым. Тогда Ню Айго попросил женщину подлить кипятку, после чего снова добавил в чашку чеснока. Новый бульон уже не казался ему таким соленым. Поедая лапшу, Ню Айго согрелся и даже вспотел. У него так разыгрался аппетит, что он заказал четыре печеные лепешки. Когда он уже съел две лепешки с лапшой, солеными овощами и чесноком, приготовились пельмени, заказанные недавно прибывшей компанией. Когда мужчины приступили к еде, подстриженный под ежика спросил:

— Хозяин, сколько стоит чашка тушеной лапши?

— Большая — два с половиной юаня, маленькая — два.

— Нам три маленьких. Но лучка и бульона добавь столько же, сколько в большой.

Ню Айго оценил предприимчивость мужчины, который за небольшую цену смог заказать все, что хотел. Причем вся еда оказалась сытной, горячей и приятной для желудка. Тут хозяин не удержался и с улыбкой спросил:

— А вы, уважаемые, случаем, не из Яньцзиня?

— А как ты узнал? — спросил подстриженный под ежика.

— Яньцзиньцы — все как один народ гаденький, — отозвалась женщина у прилавка.

Хэнаньское слово «гаденький», которым припечатывали скандалистов, Ню Айго уловил. Трое яньцзиньцев засмеялись, и Ню Айго вместе с ними. Тут его осенило, что его мать Цао Цинъэ когда-то приехала из Яньцзиня. Тогда Ню Айго спросил:

— Тетушка, а сколько отсюда до Яньцзиня?

— Это на границе уездов, больше пятидесяти километров.

Ню Айго оказался в уезде Хуасянь только потому, что, отправившись якобы на поиски Пан Лина и Лао Шана в провинцию Хэнань, по дороге вдруг вспомнил про своего друга Чэнь Куйи. Он и знать не знал, что уезд Хуасянь окажется совсем рядом с Яньцзинем — городом детства его матери Цао Цинъэ. Так Ню Айго совершенно нечаянно нашел родину своей матери. Тут же он вспомнил, что перед самой своей смертью, уже потеряв речь, Цао Цинъэ отчаянно стучала по кровати, пытаясь рассказать про одно письмо. В тот момент никто не понял, что именно она хотела сказать этим стуком. При жизни она не успела рассказать про письмо, Ню Айго наткнулся на него уже после ее смерти. Прочитав письмо, он решил, что мать хотела, чтобы он позвонил некой Цзян Сужун из Яньцзиня и пригласил ее в Циньюань. Видимо, перед своей кончиной мать собиралась или что-то ей рассказать, или что-то у нее спросить. Если бы Ню Айго не думал про все это, то сейчас он бы пропустил мимо ушей замечание про Яньцзинь, но коль скоро он носил все это в себе, то, услышав слово «Яньцзинь», отреагировал по-другому. Отставив чашку, он поднялся с места, обогнул стол и присел напротив троицы.

— Уважаемые, а в какой части Яньцзиня вы живете?

Самый старший и самый младший по-прежнему отмалчивались, а подстриженный под ежика, тот, которому было за тридцать, бросил взгляд на Ню Айго и, убедившись, что тот настроен дружелюбно, ответил:

— На улице Бэйцзе, а что?

Ню Айго придвинул табурет поближе и снова поинтересовался:

— Раз вы из самого Яньцзиня, то, может, знаете некую Цзян Сужун?

Собеседник на какое-то время призадумался, потом покачал головой и вопрошающе посмотрел на товарищей. Те тоже призадумались и тоже покачали головами. Тот, которому было за пятьдесят, решил уточнить:

— А на какой улице она живет? Чем занимается?

— На какой улице живет — не знаю, но знаю, что она катает хлопок.

Пожилой человек в ответ улыбнулся:

— Сейчас таких, что катают хлопок, уже нет.

Тут в разговор вступил молодой человек, которому было около двадцати:

— В Яньцзине проживает несколько десятков тысяч человек, как мы можем всех знать?

Пока шел разговор, эти трое прикончили по маленькой чашке тушеной лапши, до краев залитой бульоном и щедро сдобренной лучком. Они торопились дальше в путь, поэтому подстриженный под ежика, которому было за тридцать, расплатился за всех, сделав знак, что он угощает. После этого все трое забрались в грузовик, машина надрывно зарычала и сорвалась с места.

Если бы этой ночью Ню Айго не вышел подкрепиться, он бы остался в уезде Хуасянь, а спустя недельки две-три вернулся бы в провинцию Шаньси в Циньюань. Но узнав, что Яньцзинь находится всего в пятидесяти с лишним километрах, он уже на следующее утро отправился туда. Прежде он никак не был связан с этим городом, но теперь из-за письма, которое так хотела показать перед смертью Цао Цинъэ, он чувствовал тесную связь с этим местом. Найдя письмо уже после смерти матери, Ню Айго в первую минуту показалось бессмысленным звонить Цзян Сужун. Но сейчас, пусть матери уже и не было в живых, ему вдруг захотелось найти эту самую Цзян Сужун и расспросить, зачем она хотела видеть его мать. Цао Цинъэ он уже ни о чем расспросить не мог, а разговор с Цзян Сужун наверняка бы дал ему какие-то зацепки. Поскольку восемь лет назад Цзян Сужун установила связь с потомками У Моси, в Яньцзине Ню Айго мог узнать какие-то детали его жизни. Хотя У Моси умер больше двадцати лет назад, вполне возможно, перед смертью он сказал что-то важное. В письме восьмилетней давности сообщалось, что внук У Моси приехал из Сяньяна в Яньцзинь, чтобы встретиться с Цао Цинъэ. Восемь лет назад Цао Цинъэ не было до этого никакого дела, но перед смертью она почему-то об этом вспомнила. Не встреть Ню Айго ту троицу из Яньцзиня, он бы не стал копаться в этих делах, но коль скоро он ее встретил, Ню Айго задался целью разобраться до конца. В первую очередь, он хотел сделать это в память о своей матери Цао Цинъэ, а во вторую — ради себя лично. Похоже, какими-то незримыми нитями он тоже был связан с этим У Моси, которого семьдесят лет назад постигла точно такая же участь. Уже не говоря о том, что У Моси приходился Ню Айго дедом по матери, у них была схожая судьба — по крайней мере они оба отправились якобы на поиски своих жен и их любовников. И пусть У Моси потерял Цао Цинъэ, которую когда-то звали Цяолин, почему он так никогда и не вернулся в Яньцзинь? Для У Моси и Цао Цинъэ, которых уже не было в живых, гадать об этом было бессмысленно. Но вот Ню Айго это, может быть, помогло бы сбросить камень с души. Кто знает, а вдруг ключ от решения личных проблем Ню Айго был спрятан под грузом семидесятилетней давности? До него вдруг дошло, что ощущение спокойствия и тепла, которое вчера подарил ему уезд Хуасянь, на самом деле он получил вовсе не от уезда Хуасянь, а от Яньцзиня, который находился совсем недалеко. Ню Айго никогда не бывал в Яньцзине и никак не ожидал, что у него с этим местом возникнет такая тесная связь. Прежде чем покинуть спа-центр «Нефритовый пруд», Ню Айго написал своему другу Чэнь Куйи записку. В ней он не стал сообщать, что собирается поехать в Яньцзинь. Он не то чтобы хотел намеренно скрыть это от Чэнь Куйи, просто он не мог объяснить причину своего решения в двух словах. Поэтому он написал так:

«Лао Чэнь,

У меня дома в Шаньси появились неотложные дела, поэтому я уезжаю. Был очень рад нашей встрече. Как-нибудь я приеду снова и обо всем расскажу тебе лично. Береги себя, Ню Айго».

Понимая, что в бане у Чэнь Куйи не со всеми сложились нормальные отношения, Ню Айго передал эту записку средних лет женщине, которая торговала сигаретами у входа в спа-центр «Нефритовый пруд». Заметив, что особой радости выполнить просьбу торговка не испытывала, Ню Айго купил у нее пачку сигарет. После этого он отправился на автовокзал, сел на автобус и поехал в Яньцзинь.

Только прибыв в Яньцзинь, Ню Айго оценил масштабы этого города. Он оказался намного больше, чем Хуасянь или Циньюань. В центре города возвышалась пагода. Недалеко от нее протекала река Цзиньхэ, которая своим мощным потоком делила город на две части. Через реку был перекинут мост. На мосту и под ним бурлила жизнь: сновали носильщики с коромыслами и тележками, предлагали свой товар торговцы овощами, мясом, фруктами и всякой мелочевкой. В городе висело несколько больших громкоговорителей, из которых доносились звуки хэнаньской оперы, пьес под барабан и местной оперы эргасянь. Кроме хэнаньских опер, здесь также слушали усийскую и шаньсийскую драмы. Из этого Ню Айго сделал вывод, что в Яньцзинь стекались люди со всех уголков страны. В таком огромном городе было совсем не просто найти человека, не зная про него ничего, кроме имени. Ню Айго посвятил своим поискам всю первую половину дня. Он прошерстил город с улицы Дунцзе до улицы Сицзе, а потом с улицы Бэйцзе до улицы Наньцзе, но так ничего и не узнал. Теперь он понял, что встретившиеся ему вчера в уезде Хуасянь яньцзиньцы отнюдь его не обманывали, когда не смогли дать ответ, кто такая Цзян Сужун. В письме, которое восемь лет назад Цзян Сужун написала Цао Цинъэ, она указала и адрес, и телефон. Само письмо Ню Айго сохранил, сначала оно лежало в деревне Нюцзячжуан, а потом он перевез его в Циньюань, в дом, который он снимал на южной окраине города. Тогда Ню Айго решил позвонить в Циньюань мужу своей старшей сестры, Сун Цзефану, чтобы тот сходил к нему домой, нашел письмо и сообщил ему адрес и телефон. Но, побоявшись, что Сун Цзефан догадается о том, что он забросил поиски Пан Лина и Лао Шана, Ню Айго решил и дальше разыскивать Цзян Сужун, полагаясь на свой язык. Но, как говорится, любые усилия вознаграждаются. На вокзале в северной оконечности города он наткнулся на торговца крольчатиной в соевой подливке, фамилия которого тоже была Цзян, и он оказался родственником Цзян Сужун по отцовской линии. Благодаря этому торговцу Ню Айго наконец выяснил, что семья Цзян Сужун живет на улице Наньцзе к северу от театра.

Цзян Сужун оказалась женщиной тридцати семи — тридцати восьми лет. Ее деда звали Цзян Лун. При жизни Цао Цинъэ рассказывала Ню Айго и про Яньцзинь, и про семейство Цзян, так что общие представления у Ню Айго на этот счет имелись. Но когда он лично приехал в Яньцзинь и познакомился с Цзян Сужун, оказалось, что его представления несколько отличались от реальности. Когда сорок лет назад Цао Цинъэ приезжала в Яньцзинь, Цзян Сужун еще не появилась на свет, и семейство Цзян в то время все еще занималось скатыванием хлопка. Во времена поколения Цзян Луна и Цзян Гоу в их семье насчитывалось десять с лишним ртов, теперь же она разрослась до пятидесяти-шестидесяти человек. Среди них были представители самых разных профессий и ремесел. Сама Цзян Сужун открыла мелочную лавку, в которой торговала сигаретами, спиртными напитками, соевым соусом, уксусом, соленьями, лапшой быстрого приготовления, безалкогольными напитками и минералкой, кроме того, на входе у нее стоял морозильник со сладким льдом и мороженым. Ее лавка носила имя владелицы — «Сужун». Еще до того, как Ню Айго узнал, где проживает Цзян Сужун, он раза три прочесал улицу Наньцзе, но при этом как-то не обратил внимания на эту вывеску. Прежде чем Цзян Сужун установила, кто такой Ню Айго и зачем она ему понадобилась, она держалась настороженно, подозревая в нем мошенника. Но когда Ню Айго объяснил, что приехал разузнать о прошлом их семьи, Цзян Сужун успокоилась. Услыхав о кончине Цао Цинъэ, она, вздохнув, сказала: «Так и не довелось мне с ней увидеться». Когда же Ню Айго завел разговор о событиях восьмилетней давности: о приезде в Яньцзинь внука У Моси, о ее письме Цао Цинъэ в деревню Нюцзячжуан уезда Циньюань провинции Шаньси, в котором она просила Цао Цинъэ приехать в Яньцзинь, оказалось, что она вообще не при делах.

— Сестрица, разве не ты писала это письмо? — удивился Ню Айго.

— То письмо писала не я. Я тогда вообще ничего не поняла из рассказа нашего гостя из провинции Шэньси. Писать письма не по моему характеру, тут усидчивость требуется. То письмо вместо меня написал Ло Аньцзян.

Цзян Сужун рассказала Ню Айго, что после того, как семьдесят лет назад У Моси сбежал в Сяньян в провинцию Шэньси, свое имя У Моси он сменил на Ло Чанли. Соответственно, его внука стали звать Ло Аньцзян. Восемь лет назад, когда Ло Аньцзян писал свое письмо, он называл своего деда прежним именем У Моси во избежание путаницы. Ню Айго было непонятно, почему У Моси, приехав в Шэньси, понадобилось менять имя, и какая у него на то была причина. Однако он не стал углубляться в столь далекое прошлое, а решил для начала разузнать, что случилось восемь лет назад.

— О чем рассказывал Ло Аньцзян, когда приезжал в Яньцзинь? — спросил он.

Цзян Сужун призадумалась, после чего ответила:

— Забыла. Помню лишь, что он хотел увидеть твою мать. Вообще-то его изначальная фамилия была Ян, поэтому, когда он приехал из провинции Шэньси в Яньцзинь, по идее, дальше ему стоило ехать в деревню Янцзячжуан, однако он туда не поехал, а пришел к нам в надежде найти твою мать.

— А как долго он был в Яньцзине? Общался ли с кем-то еще?

— Судя по всему, что-то его очень тревожило: он и ел как-то вяло, и особо не разговаривал ни с кем. Пожил у нас с полмесяца и, не получив от твоей матери никакой весточки, отправился обратно в Шэньси.

— Но раз он так хотел увидеть мою мать, почему же, узнав от вас ее адрес, он напрямую не приехал в Шаньси?

— Я тоже предлагала ему такой вариант. По правде говоря, уже на второй день после его приезда я заметила, что он пребывает в нерешительности, стоит ли ему вообще встречаться с твоей матерью. Вот если бы она приехала сама, он бы с ней встретился, но самому ехать в провинцию Шаньси — нет, он бы не поехал. — Немного помолчав, она добавила: — Даже и не знаю, чего он так опасался.

Но чего бы там ни опасался Ло Аньцзян, оказалось, что Ню Айго совершенно зря проделал свой путь от Хуасяня до Яньцзиня.

У Цзян Сужун был младший брат по имени Цзян Лома, ему было чуть больше двадцати, он работал в Яньцзине велорикшей, катая туристов. Когда Ню Айго разговаривал с Цзян Сужун, Цзян Лома проезжал мимо ее лавки и остановился, чтобы попить. Увидав незнакомое лицо, он поинтересовался у Цзян Сужун, кто это. Цзян Лома немало удивился, узнав, что Ню Айго проделал такой долгий путь в Яньцзинь только ради того, чтобы узнать, что же произошло восемь лет назад. Проявив любопытство, он, вместо того чтобы дальше отправиться работать, остался послушать их разговор. Так он узнал, что Ню Айго приехал не только для того, чтобы прояснить события восьмилетней давности, но и для того, чтобы узнать, что случилось семьдесят лет назад. И это вызвало у него еще большее любопытство. В то время как Цзян Сужун этот разговор уже изрядно утомил, Цзян Лома проявлял к нему все больший интерес. Ню Айго, видя, что Цзян Сужун уже рассказала все, что знала, свой допрос прекратил. Во второй половине дня Цзян Лома предложил Ню Айго прокатить его на своем велосипеде по улицам Яньцзиня. Цзян Лома оказался любителем поговорить, поэтому, рассказывая о Яньцзине современном, он параллельно комментировал, что было на том или другом месте семьдесят лет назад. Подъехав к одному из домов на улице Сицзе, он рассказал, что раньше там находилась пампушечная У Моси и У Сянсян, теперь она превратилась в заведение по изготовлению разносолов. На перекрестке с круговым движением на улице Бэйцзе он сказал, что в его северо-западной части находилась церковь итальянского священника Лао Чжаня, а в настоящее время на этом месте располагался салон по уходу за ногами «Золотой таз». Подъехав к мосту на улице Дунцзе, Цзян Лома показал место, где раньше был колодец, из которого У Моси набирал воду, когда работал разносчиком воды, теперь там стояла табачная фабрика. Вернувшись на улицу Наньцзе, он показал на театр рядом с мелочной лавкой Цзян Сужун и рассказал, что прямо здесь У Моси в свое время устроил разборку с семейством Цзян. А каменный валек, что раньше лежал во дворе, сейчас располагался аккурат возле самого входа. Обо всем этом Цзян Лома знал по слухам. Похоже, во всем Яньцзине лишь в их семье кто-то мог еще хоть что-то рассказать про У Моси. Ню Айго, который ничего не знал ни о Яньцзине сегодняшнем, ни о Яньцзине семидесятилетней давности, после рассказов Цзян Лома отнюдь не стал разбираться лучше во всех этих хитросплетениях. И тут Цзян Лома спросил:

— Брат, не может быть, чтобы ты приехал из провинции Шаньси в Яньцзинь всего лишь для того, чтобы разузнать, что произошло семьдесят лет тому назад.

— А ты думаешь зачем? — оторопело ответил вопросом на вопрос Ню Айго.

— Так я уже полдня гадаю. Если у тебя какой-то интерес к настоящему, то, скорее всего, ты ищешь какую-то вещь. Но что ценного мог оставить торговец пампушками семьдесят лет назад?

Ню Айго не знал, как реагировать. Вздохнув, он сказал:

— Эх, братишка, уж лучше бы я что-то искал.

Он не хотел описывать все свои перипетии начиная с кончины Цао Цинъэ и заканчивая тем, как ему уже во второй раз изменила Пан Лина, как он якобы отправился на ее поиски, вместо которых поехал к Чэнь Куйи в Хуасянь; как совершенно случайно наткнулся там на трех яньцзиньцев и как приехал в Яньцзинь — и все ради того, чтобы восстановить события семидесятилетней давности. От этих объяснений лучше было воздержаться, иначе бы возникла еще большая путаница, поэтому он сказал:

— Даже если бы я что-то искал, все равно бы не нашел, ведь так?

Цзян Лома такая реакция Ню Айго лишь раззадорила.

— А ты поедешь в деревню Янцзячжуан? — спросил он.

Поскольку У Моси, он же Ло Чанли, вырос в этой деревне, съездить туда стоило. Но ведь с тех пор, как У Моси сбежал в Сяньян и взял себе имя Ло Чанли, он не приезжал ни в родную деревню, ни в Яньцзинь. Когда в Яньцзинь приезжал Ло Аньцзян, он не поехал в деревню Янцзячжуан, считая это пустой тратой времени. Поэтому Ню Айго ответил:

— Я не поеду в Янцзячжуан, лучше съезжу в Сяньян к Ло Аньцзяну.

Цзян Лома даже оторопел:

— Ну, брат, ты еще упрямее меня. Таких, как ты, я еще не встречал.

На следующий день Ню Айго раздобыл у Цзян Сужун адрес Ло Аньцзяна в Сяньяне и отправился в путь. Если у Ло Аньцзяна в свое время имелись сомнения, стоит ли ему ехать в провинцию Шаньси, то у Ню Айго в случае с поездкой в Сяньян таких сомнений не было. Нерешительность Ло Аньцзяна лишь подогревала интерес Ню Айго. Он хотел найти Ло Аньцзяна не ради самого Ло Аньцзяна, ему хотелось найти умершего Ло Чанли, то есть У Моси, чтобы узнать, что именно тот сказал перед смертью. Семьдесят лет назад У Моси из провинции Хэнань отправился в провинцию Шэньси. Спустя семьдесят лет Ню Айго точно так же из провинции Хэнань отправился в провинцию Шэньси. Про себя Ню Айго прикинул, что У Моси на тот момент был двадцать один год, сам Ню Айго отправился в провинцию Шэньси уже в возрасте тридцати пяти лет.

Вообще-то, когда Ню Айго уезжал из Циньюаня провинции Шаньси, он делал вид, что едет искать Пан Лина и Лао Шана. В тот момент он даже не думал, что это обернется поисками У Моси. Когда семьдесят лет назад У Моси уезжал из Яньцзиня, он тоже делал вид, что едет искать жену и ее любовника. Кто бы мог подумать, что спустя семьдесят лет эти два события наложатся одно на другое и подвигнут Ню Айго уже к настоящему поиску. Вот уж и правда, и смех и слезы.

Когда Цзян Сужун узнала о планах Ню Айго поехать в Шэньси, она удивилась, но удерживать его не стала. Ню Айго доехал на автобусе до Синьсяна, там пересел на поезд до Ланьчжоу. В поезде было не протолкнуться, поэтому Ню Айго пришлось целые сутки простоять в проходе, так и не дождавшись свободного места. Он так утомился, что задремал прямо стоя, и у него из кармана брюк вытащили кошелек. Хорошо еще, что билеты на поезд у него лежали в другом месте. На следующий день после обеда поезд прибыл в Сяньян, и Ню Айго со своим билетом и багажом вышел из вокзала. Он подумал, что если тут же без гроша в кармане отправится на встречу с Ло Аньцзяном, то нарвется на неприятности, уже не говоря об элементарном недопонимании. Ню Айго на чем свет костерил вора, который испортил ему важные планы. Тогда он отправился на товарный склад при вокзале, где пять дней подряд таскал мешки и заработал восемьсот с лишним юаней. Вообще-то, за пять дней он должен был получить лишь четыреста с лишним юаней, но поскольку он работал и днем, и ночью, перетаскав бесчисленное количество мешков, ему выплатили восемьсот с лишним юаней. Когда Ню Айго получил деньги и вышел со склада, наступило раннее утро шестого дня. Ню Айго прошел на привокзальную площадь и присел у одного из ларьков, чтобы попить. Напившись, он почувствовал, как на него разом навалилась накопившаяся за пять дней усталость. Поблизости в несколько рядов стояли скамейки, на которых обычно отдыхали бесконечные потоки приезжих. Поскольку утром людей было мало, Ню Айго вытянулся на скамейке и, подложив под голову сумку, решил вздремнуть. Едва он принял горизонтальное положение, как тотчас отрубился. Когда он проснулся, по-прежнему было раннее утро, даже солнце еще не успело взойти. Ню Айго подумал, что он просто задремал, но тетушка, которая рядом торговала водой, сказала ему, что он проспал целые сутки. Она призналась, что вчера оставила его без внимания, но увидав его здесь же сегодня утром, она решила, что он заболел, и собралась его разбудить, но он проснулся сам. Тут же Ню Айго почувствовал, как его мочевой пузырь разрывается от боли. Он сообразил, что проснулся потому, что его организм требовал освободиться от мочи. Еще он обнаружил на руках следы высохшего пота и понял, что за это время успел несколько раз пропотеть. Испытывая неловкость, Ню Айго улыбнулся женщине и объяснил, что с ним все в порядке и что свалился он просто от недосыпа. После этого он сходил в туалет, а потом отправился на вокзал, где хорошенько вымыл руки, обтер шею, грудь, лицо, сразу почувствовав бодрость во всем теле. Затем он позавтракал в одной из уличных закусочных и отправился на поиски Ло Аньцзяна по адресу, который записал в Яньцзине: «Сяньян, район Гуандэли, переулок Шуйюэсы, 128». Имея на руках точный адрес, искать человека несложно, но прибыв на место, он узнал, что восемь лет тому назад Ло Аньцзян умер, остались только его жена и двое детей.

Худенькой и белокожей супруге Ло Аньцзяна было за сорок, звали ее Хэ Юйфэнь. Старшему сыну Ло Аньцзяна было примерно восемнадцать, он уже начал подрабатывать и в настоящее время уехал из Сяньяна по делам. Младшей дочери было всего десять лет, она только недавно пошла в школу. Узнав у Ню Айго цель визита, Хэ Юйфэнь сперва удивилась, но потом, благо обладала терпением, целых два часа рассказывала ему все, что тот хотел узнать о произошедшем за семьдесят лет, начиная с У Моси, то есть Ло Чанли, и заканчивая своим мужем Ло Аньцзяном. Возможно, она изголодалась по общению после смерти супруга, и этот разговор ее нисколечко не напрягал. По крайней мере, Хэ Юйфэнь, в отличие от Цзян Сужун, с которой Ню Айго беседовал в Яньцзине в провинции Хэнань, проявила большую выдержку. Хэ Юйфэнь говорила размеренно. Рассказав очередной эпизод, она смотрела на Ню Айго и, причмокивая губами, улыбалась, вроде как подводя финальную черту.

По ее рассказам выходило, что после того как У Моси, он же Ло Чанли, семьдесят лет назад сбежал в Сяньян, он все время торговал на улице лепешками. Помимо больших лепешек он также продавал кунжутные лепешки и хэнаньские хлебцы, а еще он торговал бычьими и бараньими головами. На нем всегда красовалась белая шапочка, отчего его можно было принять за мусульманина. От Хэ Юйфэнь Ню Айго также узнал, что прежде чем У Моси, он же Ло Чанли, перебрался в Сяньян, он ездил в Баоцзи, чтобы найти там одного человека, но, не найдя его, приехал в Сяньян. После женитьбы в Сяньяне у него родилось три мальчика и одна девочка. В поколении внуков у него насчитывалось уже больше десяти потомков. Хэ Юйфэнь, выйдя замуж за Ло Аньцзяна, узнала, что Ло Чанли не ладил ни со своей женой, ни с сыновьями, ни с невестками, ни с внуками, за исключением Ло Аньцзяна. Все в семье считали Ло Чанли очень пристрастным. Хэ Юйфэнь от жены Ло Чанли слышала, что Ло Аньцзян с самого рождения напоминал ему одного человека. Когда Ло Аньцзяну исполнилось пять лет, они стали общаться: забирались спать в одну кровать и разговаривали по полночи. Даже когда Ло Аньцзян женился, если ему требовался совет, он шел не к Хэ Юйфэнь, а к своему деду Ло Чанли. Двадцать лет назад Ло Чанли умер, а восемь лет назад у Ло Аньцзяна неожиданно обнаружили рак желудка. Узнав о болезни, Ло Аньцзян отправился в провинцию Хэнань в Яньцзинь. Он сказал, что Ло Чанли перед своей смертью оставил ему поручение. Если бы Ло Аньцзян был здоров, то, скорее всего, плюнул бы на это дело. Но зная, что его собственные дни на исходе, он решил съездить в Яньцзинь, чтобы там разыскать когда-то потерянную дедом дочь по имени Цяолин. Если бы он ее не нашел, тоже не беда, но если бы все-таки нашел, ему следовало передать ей предсмертные слова Ло Чанли. При любом исходе совесть Ло Аньцзяна была чиста. Домашние, понимая состояние Ло Аньцзяна, никуда его не пустили. Но за три дня до Праздника середины осени он втихаря отправился на вокзал, взял билет и уехал в провинцию Хэнань. В Яньцзине он провел полмесяца, но Цяолин так и не нашел, поэтому вернулся назад. Спустя три месяца он умер. Хэ Юйфэнь никак не ожидала, что еще через восемь лет ее покойного мужа будет разыскивать сын Цяолин, Ню Айго.

Сделав паузу, Хэ Юйфэнь снова взглянула на Ню Айго, но на этот раз она не улыбнулась, а закрыв руками лицо, горько всхлипнула. Тут Ню Айго вспомнились слова Цзян Сужун из Яньцзиня, которая рассказывала, что Ло Аньцзян провел в Яньцзине полмесяца, при этом выглядел встревоженно и очень плохо ел. Оказывается, в тот момент его мучала не только ноша на сердце, но и серьезная болезнь. Похоже, Ло Аньцзян не любил откровенничать, чего восемь лет назад не могла знать Цао Цинъэ. Если бы Цао Цинъэ знала о серьезной болезни Ло Аньцзяна, она, возможно, и приехала бы в Яньцзинь. И все-таки кое-чего Ню Айго понять не мог: почему Цао Цинъэ не встретилась с Ло Аньцзяном? И почему Ло Аньцзян, который хотел увидеть Цао Цинъэ, не поехал в провинцию Шаньси, в Циньюань? Здесь должна была иметься причина, по которой никто из них не воспользовался возможностью встретиться друг с другом. Зато Цао Цинъэ перед своей смертью точно так же, как тяжело заболевший восемь лет назад Ло Аньцзян, вдруг захотела с ним увидеться. Выходит, она не знала, что Ло Аньцзян уже восемь лет как умер. Они не встречались, не желая ворошить прошлое, почему же на пороге смерти им захотелось непременно во всем разобраться? Этого Ню Айго никак не мог понять. Тогда он спросил:

— Сестрица, а ты сама знаешь, что сказал дедушка моему брату?

Под «дедушкой» Ню Айго имел в виду У Моси, который позже стал зваться Ло Чанли, а под «братом» — Ло Аньцзяна. Хэ Юйфэнь в ответ покачала головой и сказала:

— Твой брат мало со мной общался, поэтому ничего мне не рассказывал.

— А с кем он общался?

— С сыном и дочерью он не общался, из родни он довольно часто говорил лишь с младшим братом, Ло Сяопэном.

— А Ло Сяопэн сейчас дома?

— Он взял моего сына в компаньоны, и они вместе поехали в провинцию Гуандун.

— А им можно куда-то позвонить?

— Найти работу — дело непростое, так что они на месте не сидят, ездят то в Чжухай, то в Шаньтоу, то в Дунгуань. Постоянного места нет, так что и звонить некуда.

Похоже, чтобы узнать, что сказал Ло Чанли перед смертью, требовалось ехать в Гуандун на поиски Ло Сяопэна. Тут он понял, как непросто узнать то, что было сказано давным-давно. Поэтому у Ню Айго возникли сомнения относительно того, стоит ли ему вообще ехать в Гуандун. Его останавливала не столько проблема найти Ло Сяопэна или трата собственного времени и денег, сколько то, что отношения между Л о Чанли и Ло Аньцзяном могли отличаться от отношений между Ло Аньцзяном и Ло Сяопэном. Если люди находят общий язык, тем для разговора у них может быть сколько угодно. Так откуда же знать, рассказывал ли Ло Аньцзян своему брату Ло Сяопэну то, что ему говорил Ло Чанли? А если и рассказывал, не было никакой гарантии, что Ло Сяопэн это запомнил, поскольку то были истории про Ло Чанли и Цао Цинъэ, которые никак не касались самого Ло Сяопэна. Когда Хэ Юйфэнь закончила разговор с Ню Айго, она повела его в гостиную, чтобы показать ему воочию У Моси, который стал называть себя Ло Чанли, и своего мужа Ло Аньцзяна. На стене в раме за стеклом висело семейное фото, на котором в самом центре, как старейшина рода, восседал Ло Чанли, он же У Моси. Он казался худым и высоким, у него была заостренная макушка и куцая козлиная бородка, взгляд он устремил куда-то вдаль. Хотя этот человек приходился Ню Айго дедом по материнской линии, он никогда с ним при жизни не пересекался и не разговаривал, а потому сейчас воспринимал его как не более чем незнакомца. Ло Аньцзян стоял на фото сбоку от Ло Чанли с каменным выражением лица и точно таким же взглядом, устремленным куда-то вдаль. Пока Ню Айго не видел Ло Аньцзяна на фотографии, тот представлялся ему большеглазым, но оказалось, что глаза у него были совсем узкими. В разговоре Хэ Юйфэнь упомянула, что с самого рождения Ло Аньцзян напоминал У Моси, который потом поменял имя на Ло Чанли, одного человека. Ню Айго решил, что тот напоминал ему Цао Цинъэ, которую когда-то звали Цяолин, этим и объяснялась его любовь к Ло Аньцзяну. Но Ло Аньцзян на этой фотографии ничуть не напоминал Цао Цинъэ. Похоже, У Моси, он же Ло Чанли, говорил так не о Цао Цинъэ, которую когда-то звали Цяолин, а о ком-то другом. Но кто же это мог быть? Эту загадку Ню Айго никак не мог разгадать. Между тем Хэ Юйфэнь повела Ню Айго в другую комнату, где вытащила из комода стопку старых бумаг и сказала, что У Моси, он же Ло Чанли, всю свою жизнь хранил их как самое драгоценное. Перед смертью он передал их Ло Аньцзяну. В свою очередь Ло Аньцзян, пока был жив, тоже бережно хранил их в комоде и никому не показывал. Ню Айго взял стопку бумаг в руки: листы уже пожелтели и пестрели червоточинами. Развернув листы, он обнаружил на них чертеж огромного здания, по виду очень напоминавшего церковь, на ее верхушке возвышался крест, а чуть ниже красовались большие часы. Выглядел этот чертеж весьма внушительно, но несмотря на тщательную прорисовку, сколько бы Ню Айго на него ни смотрел, он так и не понял назначения чертежа. Тогда Ню Айго перевернул листы и обнаружил на обратной стороне сделанную в два ряда надпись. В первом ряду бисерным почерком было выведено: «Послание дьявола». А вот второй ряд более крупных иероглифов, написанных перьевой ручкой, гласил: «Пока не убью, не успокоюсь». Иероглифы в этих двух строках отличались, и было видно, что писали их два разных человека. Причем, судя по выцветшим чернилам, писали очень давно. Увидав эти две строчки, Ню Айго чуть не лишился чувств. Но поскольку хозяин этих бумаг уже отошел в мир иной, Ню Айго, не зная, кто именно написал эти строки и при каких обстоятельствах, не мог понять скрытого в них смысла. Он бился над этим полдня, но совершенно зря, понятно было лишь то, что эти фразы содержали угрозу. Такой грозный настрой он вполне мог себе представить. Он вздохнул, сложил листы в стопку и передал обратно Хэ Юйфэнь. Та снова упрятала их в комод.

После ужина Хэ Юйфэнь и Ню Айго расположились друг против друга и снова завели разговор. Собеседники уселись один лицом на восток, другой — на запад. Тут Хэ Юйфэнь спросила:

— А ведь ты, братишка, проделал немалый путь: сначала из провинции Шаньси до Яньцзиня, потом — от Яньцзиня до Сяньяна. Наверняка ты сделал это не только ради того, чтобы разобраться в прошлом?

Ню Айго оценил ее ласковое обхождение. С одной стороны, он уже нашел с ней общий язык, а с другой, они не были связаны родственными узами, и как случайные знакомые прекрасно подходили для откровенных разговоров. К тому же в душе Ню Айго за время дороги накопилось столько всего, что ему не терпелось с кем-нибудь поделиться. Он с удовольствием и во всех подробностях стал описывать свои перипетии Хэ Юйфэнь. Сперва он рассказал, как его мать Цао Цинъэ попала в больницу и умерла, потом рассказал про то, как его жена Пан Лина во второй раз совершила побег с любовником, попутно вспомнив и про ее первый побег. Потом он рассказал, что в первый раз действительно поехал за женой в Цанчжоу, а теперь лишь делал вид, что ищет любовников. Потом Ню Айго рассказал, как приехал в Хуасянь в провинцию Хэнань, как потом приехал в Яньцзинь и как, наконец, из Яньцзиня приехал в Сяньян в провинцию Шэньси. Закончив, Ню Айго вздохнул:

— Я только так говорю, что делаю это ради матери, на самом же деле я просто пытаюсь разогнать свою тоску.

Хэ Юйфэнь, выслушав его, тоже вздохнула:

— Братишка, если так, то советую тебе бросить свою затею.

— Почему?

— Если ты до чего-то и докопаешься, это не поможет тебе разогнать тоску.

— Как это понимать? — спросил Ню Айго.

— Ведь сразу видно, что твои личные проблемы куда глубже тех, которые ты пытаешься решить, копаясь в прошлом.

Сердце Ню Айго гулко стукнуло; ему показалось, что Хэ Юйфэнь попала в точку. Самому не всегда можно оценить, насколько велики личные проблемы. Прежде чем разойтись спать, Ню Айго и Хэ Юйфэнь проговорили до глубокой ночи. Потом Ню Айго вымыл ноги, улегся в постель и долго ворочался, не в силах уснуть. Наконец он услышал, как стоявшие в гостиной напольные часы пробили три часа ночи, а он все еще не спал. Потом до него донесся храп Хэ Юйфэнь и ее маленькой дочки. Тогда Ню Айго набросил на себя одежду и вышел во двор. Посреди двора росла огромная софора, Ню Айго взял скамейку и уселся под сенью дерева. Опустив голову, он какое-то время думал о своей жизни, потом вдруг поднял голову и увидел на небе огромный полумесяц; тот уставился прямо на него. И хотя это был всего лишь полумесяц, своим светом он угнетал не меньше, чем полная луна. Легкий ветерок шуршал листьями и задавал ритм танцу теней под его ногами. Вдруг Ню Айго вспомнил, как восемь месяцев назад он точно так же сидел под еще более яркой луной в Ботоу, в провинции Хэбэй, у ресторана «Страна лакомств Лао Ли». В тот день Ню Айго возил партию доуфу из Цанчжоу в Дэчжоу, а на обратном пути у него сломался радиатор, и он сделал остановку у «Страны лакомств Лао Ли». Там во дворе тоже росла большая софора. Именно в ту ночь Ню Айго сблизился с Чжан Чухун. Позже отношения между ними становились еще теплее и крепче. Они могли разговаривать друг с другом ночи напролет, при этом им не хотелось ни спать, ни отдыхать, ни даже есть. А потом в один прекрасный день, когда они лежали на кровати, Чжан Чухун обняла Ню Айго и попросила увезти ее куда-нибудь из Ботоу. С Ню Айго в тот момент что-то произошло, и он, не узнавая сам себя, безо всяких согласился. Довольная Чжан Чухун прижалась к нему еще крепче и сказала:

— Раз так, я открою тебе одну тайну.

— Какую? — спросил Ню Айго.

— Потом скажу, — ответила Чжан Чухун.

Но потом Ню Айго прислушался к словам Цуй Лифаня, директора цанчжоуской фабрики по производству доуфу «Белоснежная рыба», и испугался серьезных разборок, а также того, что ему будет не по силам устроить побег с Чжан Чухун. После у него заболела мать, и он сбежал домой в провинцию Шаньси в Циньюань. С момента того разговора минуло семь месяцев. И за все это время Ню Айго так и не собрался с духом взять и заново хорошенько все обдумать. А сейчас он был так взволнован, что ему вдруг показалось, что тайна, о которой заикнулась Чжан Чухун, была не менее важной, чем слова, оставленные перед смертью У Моси для своей дочери Цяолин. Чтобы узнать предсмертные слова У Моси, следовало отправиться в Гуандун, причем не было никакой гарантии, что эта поездка помогла бы Ню Айго избавиться от депрессии. Вместе с тем тайна Чжан Чухун вполне могла осчастливить Ню Айго. Если бы минуту назад Ню Айго не посетили эти мысли, он отправился бы в Гуандун на поиски предсмертной фразы У Моси. Однако теперь Ню Айго решил отправиться на поиски Чжан Чухун. Семь месяцев назад он ее бросил, а долгие мытарства из Циньюаня в Хуасянь, из Хуасяня в Яньцзинь, из Яньцзиня в Сяньян его в конец измотали. Но удивительное дело — в нем вдруг проснулась смелость. Проблема, решение которой семь месяцев назад казалось выше его сил, сейчас вдруг перестала казаться проблемой. Как говорится, клин клином вышибают. Осмелевший Ню Айго превратился в Лао Шана, который увез с собой Пан Лина.

На следующее утро Ню Айго зашел в мелочную лавку у входа в переулок, где жила семья Ло Аньцзяна, и оттуда позвонил в «Страну лакомств Лао Ли», что находилась в провинции Хэбэй в Ботоу. Ему ответил хриплый голос; Ню Айго понял, что вместо хозяина ресторана Ли Куня трубку, скорее всего, взял один из его поваров. Набравшись храбрости, Ню Айго спросил:

— Чжан Чухун на месте?

— Ее нет.

— Она вышла куда-то за покупками или уехала на несколько дней?

— Она уже полгода как уехала.

Ню Айго удивился, но, насмелившись, решил продолжить расспросы:

— А Ли Кунь?

— Его нет.

— А где он?

— Не знаю.

Тут в голову Ню Айго закрались подозрения, и он спросил:

— Это ресторан «Страна лакомств Лао Ли»?

— Раньше был ресторан, теперь — нет.

— А что это теперь?

— Автомастерская Лао Ма.

Ню Айго положил трубку: он понял, что многое за это время изменилось. Значит, трубку взял никакой не повар. Ню Айго немного подумал и, решив не сдаваться, позвонил на мобильник Чжан Чухун — ее номер он всегда хранил в своем сердце. Но последние семь месяцев он избегал на него звонить, а также боялся, что с этого номера позвонят ему. Но сейчас он был настолько взбудоражен и решителен, что набрал номер, даже не задумавшись. Сердце его колотилось как сумасшедшее. Однако голос в трубке сообщил, что обслуживание абонента прекращено. Не дозвонившись ни по одному из номеров, Ню Айго, пребывая в неведении, заволновался еще больше. Тогда он вернулся в дом Ло Аньцзяна попрощаться с Хэ Юйфэнь, чтобы потом отправиться в Ботоу. Поспешный отъезд Ню Айго удивил Хэ Юйфэнь, она поинтересовалась, куда он собрался. Ню Айго, вместо того чтобы сказать про Ботоу, сказал, что возвращается домой в провинцию Шаньси, в Циньюань. Хэ Юйфэнь в ответ облегченно вздохнула и спросила:

— Я знаю, что ночью тебе не спалось. Скучал по ребенку?

Ню Айго кивнул и, собрав вещи, поспешил откланяться. Тут Хэ Юйфэнь сказала:

— Братишка, ничего другого у меня нет, поэтому я дам тебе в дорогу одно напутствие.

— Какое? — спросил Ню Айго.

— Нужно жить не вчерашним, а завтрашним днем. Если бы я не поняла этой истины, то не дожила бы до сегодняшних дней.

Точно так же когда-то говорила мать Ню Айго Цао Цинъэ. Ню Айго кивнул, попрощался и отправился на вокзал. Из Сяньяна он на поезде добрался до Шицзячжуана, а там пересел на автобус до Ботоу. Когда он доехал до «Страны лакомств Лао Ли», был уже вечер третьего дня. Ресторана, что стоял тут семь месяцев назад, как не бывало: на месте прежде чистого дворика теперь была автомастерская, поэтому на земле повсюду виднелись пятна масла и автозапчасти. Раньше здесь приятно пахло едой, а теперь воняло бензином и машинным маслом. Хозяином автомастерской оказался некто Лао Ма — толстяк с квадратной головой лет за сорок. Несмотря на то что на дворе уже стояла осень, он ходил с голым торсом. На его безволосой груди красовалась татуировка панды. Другие выкалывали себе драконов, тигров и леопардов с открытыми пастями, а вот он предпочел панду, жующую бамбук. Это весьма позабавило Ню Айго. Лао Ма держал маленькую обезьянку. Когда Ню Айго зашел во двор мастерской, все рабочие занимались делом, а Лао Ма стоял под софорой и, щелкая хлыстом, учил обезьянку кувыркаться. Рядом с худющей обезьянкой фигура Лао Ма выглядела еще более дородной. Поскольку Ню Айго не знал, в каких отношениях состоял Лао Ма с Ли Кунем из ресторана «Страна лакомств Лао Ли», он не рискнул раскрыть истинную причину своего приезда. Он лишь сказал, что семь месяцев назад здесь подрабатывал и теперь приехал за деньгами, которые ему якобы задолжал Ли Кунь. Лао Ма мельком взглянул на Ню Айго и, отвернувшись к обезьянке, бросил:

— Ты человек нечестный, сразу понятно, что врешь.

Едва Лао Ма раскрыл рот, как Ню Айго сразу определил, что тот — дунбэец[95]. По хриплому голосу он также понял, что по телефону разговаривал именно с ним.

— Что? — попытался возмутиться Ню Айго.

— Ладно, если бы ты возводил на Лао Ли другую напраслину, но говорить, что он задолжал зарплату — это уже перебор.

Ню Айго понял, что ляпнул глупость. Ведь когда он дружил с Ли Кунем, тот всегда оставался с ним честен. Помнится, когда они с ним познакомились, шел сильный снегопад, и Ню Айго решил переждать непогоду в «Стране лакомств Лао Ли». Ли Кунь, который видел его впервые, тем не менее пригласил его выпить. Поэтому Ню Айго поспешил добавить:

— Я тогда очень торопился, да и Лао Ли было неудобно отвлекаться. А сегодня я как раз проезжал мимо и решил его навестить.

Лао Ма, не обращая внимания на Ню Айго, продолжал щелкать хлыстом, дрессируя обезьянку. На этот раз он установил на скамейку колесный диск и вместо кувырков стал отрабатывать с ней прыжки через диск. С кувырками у обезьянки проблем не было, а вот прыжки через диск ей не давались. Метра за три от скамейки она начинала разгоняться и достигала приличной скорости, но в момент перед самым прыжком на нее нападал страх, и, не в силах перепрыгнуть сквозь колесо, она резко тормозила и, споткнувшись о саму себя, летела кубарем мимо. Лао Ма стал выходить из себя. Чуть поодаль у машины один из мастеров работал с электросваркой. Едва он касался корпуса машины, как из-под электросварки с треском вылетали голубые искры. Лао Ма, показывая обезьянке в сторону искр, сказал: «Чего ты боишься? Ведь это самый обычный диск, а что будет, когда я его подожгу?»

Обезьянка, казалось, его поняла, испугалась еще больше и, скрючившись под деревом, затряслась крупной дрожью. Судя по всему, Лао Ма не собирался прекращать своих забав. Тогда Ню Айго сделал шаг вперед и прямо спросил:

— Брат, можно вас отвлечь на одну минутку?

Лао Ма снова мельком взглянул на Ню Айго. Решив, что тот хочет подработать, он отвлекся от обезьянки и кинул на него оценивающий взгляд:

— Я тут никого на халяву не держу, ты в ремонте разбираешься?

Ню Айго сообразил, что Лао Ма его не так понял, но боясь, что другим способом выпытать что-то у него ему не удастся, он решил подыграть:

— Несколько лет водительского стажа.

Лао Ма пристально посмотрел на Ню Айго и сказал:

— Снова врешь. Если бы ты умел водить, зачем бы ты лущил здесь лук?

Понимая, что попал впросак, Ню Айго показал на стоявшие во дворе мастерской машины и предложил:

— Пусть брат выберет любую, и я покажу, как езжу.

Оценив вызов Ню Айго, Лао Ма привязал обезьянку к софоре и показал на стоявший под карнизом старый джип со снятыми дверцами.

— По рукам, поедешь со мной в поселок за шинами.

Оказывается, этот раздолбанный джип был ездовой лошадкой самого Лао Ма. Ню Айго понял, что Лао Ма, имея забавную татуировку в виде панды, тем не менее в делах был весьма щепетилен. Делать нечего, пришлось Ню Айго забросить свою дорожную сумку в джип, сесть за руль и вместе с Лао Ма отправиться в поселок за шинами. Возвращаясь назад с десятком шин, они уже обзнакомились. После того как на месте ресторана «Страна лакомств Лао Ли» возникла автомастерская, рядом появился «Гранд-ресторан „Река Цзюсяньхэ“». За громким названием «Гранд-ресторан» пряталось заведение сродни «Стране лакомств Лао Ли», в котором тоже было три зала, семь-восемь столов и в котором тоже готовили нехитрые блюда типа острой курицы с орешками или свинины в рыбном соусе. Никакой реки поблизости не протекало, поэтому было совершенно непонятно, откуда вообще взялось такое название. Когда подошло время ужина, Ню Айго пригласил Лао Ма в этот самый «Гранд-ресторан „Река Цзюсяньхэ“». Хотя с виду Лао Ма был здоровяком, пить он был совсем не горазд и после нескольких рюмок захмелел. Теперь он превратился в совершенно другого человека. Он чем-то напоминал Фэн Вэньсю из Циньюаня провинции Шаньси, который на улице Дунцзе торговал мясом. В обычной жизни Лао Ма, обладая жалящим взглядом и грубым голосом, больше походил на злодея. Ню Айго и подумать не мог, что они станут друзьями. Он не успел и рта открыть, как сидевший напротив Лао Ма вывернул перед ним всю свою душу. Этот Лао Ма был уроженцем городка Хулудао, который находился в провинции Ляонин. В прежние годы он занимался перепродажей зерна и держал баню, потом открыл в Хулудао автомастерскую. По идее, Хулудао был его родиной, но в силу определенных обстоятельств этот город причинил ему страдания. Лао Ма опустил подробности, какого рода были эти обстоятельства. Плюс ко всему у него стал заплетаться язык. Можно было лишь понять, что в четырех из пяти случаев обидели его, и только в одном — обидел кого-то он. В итоге из Хулудао он перебрался в Ботоу, в провинцию Хэбэй. Ударив по столу, Лао Ма припечатал:

— Не вышло у меня удержаться в Хулудао, и я, была не была, переехал в Хэбэй. — Тут же, придвинувшись к Ню Айго, он добавил: — Сейчас я уже никого не достаю, забавляюсь с обезьянкой, ведь так?

Ню Айго не переставая кивал головой. Дождавшись, когда Лао Ма устанет говорить и начнет курить, Ню Айго сменил тему:

— Раз старший брат — дунбэец, открывший здесь автомастерскую, наверняка он дружил с моим прежним хозяином Ли Кунем?

— Мы с ним встречались, когда обсуждали стоимость помещения, и весьма подружились. Я его раньше знать не знал, нас познакомил один приятель.

Такой ответ обнадежил Ню Айго, и он продолжил расспросы:

— Ведь ресторан у Лао Ли вполне себе процветал, почему он его закрыл?

Лао Ма вытаращил глаза и сказал:

— У него в семье случилась беда.

— Какая беда?

— Полгода назад Лао Ли развелся.

— А почему?

— У его жены завелся любовник. Вообще-то, сам Лао Ли об этом не знал, но когда они поссорились, жена ему сама призналась.

Сердце Ню Айго бешено заколотилось, похоже, речь шла о нем. Он предположил, что Чжан Чухун сделала такое признание, решив сжечь все мосты и развестись.

Лао Ма продолжал:

— Та женщина плевать хотела на Ли Куня, а вот Ли Кунь на нее наплевать не мог, в этом-то и проблема. Так что пока они разводились, чуть до убийства дело не дошло.

Ню Айго прошиб холодный пот. Выкурив сигарету, он взял себя в руки и снова спросил:

— Ну, развелись так развелись, подумаешь — ушла она от него, но что мешало ему дальше продолжать свой бизнес?

Лао Ма замахал руками:

— Ты не понимаешь, скорее всего, это место стало вызывать у Лао Ли страдания, точно так же, как у меня вызывал страдания Хулудао, пока я не перебрался в Хэбэй.

— И куда же уехал Лао Ли?

— Точно не знаю. Одни говорят — во Внутреннюю Монголию, другие — в провинцию Шаньдун.

— А его жена?

— Она вроде как уехала в Пекин. Но кое-кто поговаривает, что она подалась в проститутки. — Лао Ма вздохнул и добавил: — Если кому-то больше хочется быть проституткой, чем женой, то можно представить, что там творилось в семье.

Ню Айго опешил. Чжан Чухун и Ли Кунь могли развестись как из-за него, так и по другой причине. Но как ни крути, в конечном счете Ню Айго все равно был к этому причастен. Семь месяцев назад он бросил Чжан Чухун и сбежал в Циньюань, все это время живя в страхе. Чжан Чухун знала его домашний адрес в провинции Шаньси, и Ню Айго переживал, как бы она в отчаянии не кинулась его разыскивать. Однако Чжан Чухун не стала его разыскивать. Полгода назад, когда она сожгла за собой все мосты и развелась с Ли Кунем, она не приехала к Ню Айго в Шаньси. Более того, за семь месяцев она ни разу ему не позвонила. Судя по всему, Ню Айго ее ранил. И чем больше Ню Айго это понимал, тем сильнее ему хотелось увидеть Чжан Чухун. Ему было совершенно неважно, чем там теперь она занималась. Она понадобилась ему вовсе не за тем, чтобы узнать, что именно она хотела ему сказать и не сказала семь месяцев назад. По дороге в Ботоу Ню Айго, может быть, и хотел об этом узнать, но сейчас он понял, что по прошествии времени те слова уже могли утратить важность. Поэтому сейчас он хотел найти Чжан Чухун не ради прошлых слов, которые она не сказала ему семь месяцев назад, а ради новых слов, которые он сам хотел сказать Чжан Чухун. Семь месяцев назад, когда Ню Айго сбежал в провинцию Шаньси, бросив Чжан Чухун, он испугался, как бы его не убили. Теперь же он был готов пожертвовать своей жизнью, только бы сказать ей эти слова. Но проблема состояла в том, что сейчас никаких жертв от него не требовалось, поскольку Ли Кунь и Чжан Чухун разошлись и пошли каждый своей дорогой. Все, что касалось прошлого, теперь попросту исчезло. Из-за этого осложнялись поиски Чжан Чухун. Ее мобильник был отключен, скорее всего, она поменяла номер. А когда человек меняет номер, это означает, что он хочет полностью порвать связь со своим прошлым. Лао Ма сказал, что полгода тому назад она уехала в Пекин, но это было не точно. Даже если она и уехала в Пекин, не было никакой гарантии, что спустя полгода она по-прежнему находилась там, а не уехала куда-то еще. Но даже если она осела в Пекине, Пекин был огромен, и Ню Айго не знал, где именно ее искать. Тут ему вспомнились рассказы Чжан Чухун о некоторых подругах. Сама Чжан Чухун была родом из Чжанцзякоу, у нее был хорошая подруга Сюй Маньюй. Раньше она держала в Чжанцзякоу салон красоты, а потом перебралась в Пекин. Кто знает, может быть, полгода назад Чжан Чухун нашла пристанище у нее? Но, помнится, Чжан Чухун говорила, что два-три года назад ее связь с Сюй Маньюй оборвалась. Была у нее еще одна одноклассница, по имени Цзяо Шуцин, та продавала билеты на вокзале в Чжанцзякоу. Тут Ню Айго словно осенило: если поезда могли ехать куда угодно, то вокзал всегда стоял на одном и том же месте. Следовательно, Ню Айго мог поехать на вокзал Чжанцзякоу и найти там эту самую Цзяо Шуцин. Если даже Цзяо Шуцин вдруг уволилась, сотрудники вокзала могли подсказать, где она живет. Итак, Ню Айго решил найти Цзяо Шуцин и узнать, имелись ли у нее контакты с Чжан Чухун. Если даже связь между ними оборвалась, через Цзяо Шуцин Ню Айго мог найти родителей Чжан Чухун в Чжанцзякоу. А там, где ее родители, там, считай, и ее пристанище. Через родителей он мог узнать и адрес, и телефон Чжан Чухун. Поэтому Ню Айго принял решение с утра пораньше отправиться в Чжанцзякоу. Когда у него созрел такой план, он стал прикидывать в уме, сколько он уже путешествует. Оказалось, что с того момента, как он выехал из Циньюаня провинции Шаньси и стал метаться то в одну часть света, то в другую, то в третью, прошло уже больше двадцати дней. Ни за что другое он не переживал, но дома у него осталась дочь Байхуэй, которая, по его подсчетам, через два дня должна была пойти в школу. Поэтому на другой день, прежде чем отправиться в Чжанцзякоу, Ню Айго позвонил на винно-водочный завод, что находился на улице Дунцзе в Циньюане провинции Шаньси, мужу своей сестры, Сун Цзефану, и попросил его позаботиться о Байхуэй и проводить ее в школу, поскольку сам он задерживался.

— А ты где? — закричал в трубку Сун Цзефан.

— Далеко, в Гуанчжоу.

— Еще не нашел Пан Лина с Лао Шаном? Может, вернешься?

— Нет, надо искать.

2006–2008 гг., Пекин

Об авторе

Лю Чжэньюнь (р. 1958), уроженец провинции Хэнань в Центральном Китае, выпускник Пекинского университета, лауреат главной литературной награды Китая — премии имени Мао Дуня (2011) — за роман «Одно слово стоит тысячи» (2009).

Прославившись в конце 1980-х гг. как один из основоположников китайского неореализма, Лю Чжэньюнь в 1990-х гг. экспериментировал с историческим жанром, а в 2000-х гг. перешел на ниву сатирической литературы. Смех Лю Чжэньюня вскрывает абсурд повседневных реалий китайской жизни, и в этом умении писатель не имеет себе равных в современной литературе Китая. В 2015 г. на русском языке был издан сатирический роман «Я не Пань Цзиньлянь» (2012), в 2016 г. трагикомический роман «Мобильник» (2003) и ироничный детектив «Меня зовут Лю Юэцзинь» (2007). Произведения Лю Чжэньюня издаются многомиллионными тиражами, экранизируются известными кинорежиссерами, переводятся на иностранные языки.

Примечания

1

Доуфу — соевый творог.

2

Ли — китайская мера длины, равная 500 м.

3

Отмечается в полнолуние пятнадцатого числа восьмого месяца по лунному календарю.

4

Чэнь Шэн (?-208 гг. до н. э.) и У Гуан (?-208 гг. до н. э.) — полководцы, возглавившие народное восстание против династии Цинь (221–206 гг. до н. э.).

5

Даян — серебряный юань — китайская денежная единица, имевшая хождение в 1910–1940-х гг.

6

Цин — китайская мера земельной площади, равная примерно 7 га.

7

Дословно «Суждения и беседы» — один из основополагающих памятников конфуцианства, изречения Конфуция, записанные его учениками.

8

Хоулуцю и Чжанбаньцзао — села в уезде Яньцзинь провинции Хэнань.

9

Дань — китайская мера объема сыпучих тел, равная 100 л.

10

«Луньюй», глава XX «Яо юэ». Здесь и далее пер. Л. С. Переломова.

11

Персик в данном случае обозначает талантливого ученика.

12

«Луньюй», глава I «Сюэ эр».

13

«Персики и сливы» здесь означает «ученики и последователи».

14

Приходится на пятый день пятого месяца по лунному календарю и знаменует начало лета.

15

Цитата из знаменитого стихотворения Тао Юаньмина (IV–V вв.) «Персиковый источник».

16

Чи — китайская мера длины, примерно 30 см.

17

Дословно — «большой парень».

18

Дословно — «средний парень».

19

Дословно — «младший парень».

20

Дословно — «фонарик».

21

Чжан — китайская мера длины, равная примерно 3,33 м.

22

Доу — китайская мера для сыпучих и жидких тел, равная 10 л.

23

«Луньюй», глава I «Сюэ эр».

24

Сыма Сянжу, второе имя Чанцин (179–118 гг. до н. э.) — придворный поэт, крупнейший мастер прозо-поэтического жанра «фу», для которого было характерно детальное описание событий, дворцовой обстановки, пиров, императорской охоты и т. д.

25

Пер. В. М. Алексеева.

26

Традиционное лакомство на Праздник середины осени, который отмечается пятнадцатого числа восьмого месяца по лунному календарю.

27

Престижное столичное учебное заведение.

28

Цзинь — китайская мера веса, равная 0,5 кг.

29

В старом Китае существовал обычай сбривать ресницы.

30

Эпоха Мэйдзи (1868–1889) — комплекс политических, экономических, социальных и военных реформ, начало политики модернизации Японии.

31

Период китайской истории от V в. до н. э. до объединения Китая Цинь Шихуаном в 221 г. до н. э.

32

III в. до н. э., противники Циньского царства.

33

Дословно — «вторая дочка».

34

Тип традиционной китайской застройки, при котором четыре здания помещаются фасадами внутрь по сторонам прямоугольного двора.

35

Кан — обогреваемая кирпичная и глиняная лежанка.

36

Цит. по роману Ши Найаня «Речные заводи», эпизод, когда загнанный в горы Ляншань Линь Чун был вынужден оказать сопротивление.

37

Лян — китайская мера веса, равная 50 г.

38

Название Пекина с 1928 по 1949 г.

39

Сяо означает «младший» и используется перед фамилией.

40

Герой классического китайского романа Ши Найаня (1291–1370) «Речные заводи», в основе которого лежит история восстания под руководством Сун Цзяна. Благородный повстанец У Эрлан, также известный под именем У Сун, являлся сподвижником Сун Цзяна.

41

История о связях замужней Пань Цзиньлянь с пройдохой и распутником Симэнь Цином описывается в романах «Речные заводи» и «Цветы сливы в золотой вазе».

42

Дословно — «золотой замочек».

43

Дословно — «серебряный замочек».

44

Цянь — в старом Китае разменная денежная единица, равная 1/1000 юаня или 1/10 фэня. Изготовление монет в цянях прекращено в 1930-х гг.

45

Имя Байшунь дословно означает «сплошное везение».

46

Жанр китайского театра, музыкальное сопровождение в котором зависит от ритма деревянных кастаньет.

47

От названия города Уси в восточно-китайской провинции Цзянсу.

48

«Луньюй», глава III «Шу эр» («Я передаю»), 20.

49

Героиня древней легенды, преданная жена, слезы которой размыли участок Великой стены, где был замурован ее муж.

50

Пример почтительной дочери, которая не выходила замуж, чтобы ухаживать за родителями.

51

Героиня пьесы Гуань Ханьцина (1210–1280) «Обида Доу Э», которую безвинно осудили и казнили.

52

Одна из четырех великих красавиц Древнего Китая, которую выдали замуж в чужие края, чтобы улучшить отношения династии Хань с кочевниками.

53

У Цзысюй (?-484 гг. до н. э.) — китайский государственный деятель и военачальник.

54

Гун-гун — в древнекитайской мифологии божество вод. Бог разливов или потопа. Его представляли как злого духа с телом змеи, лицом человека и красными волосами.

55

Гоу-лун (дословно — «Кривой дракон») — один из многочисленных божеств-драконов в древнекитайской мифологии.

56

Чи-ю (дословно — «Безобразнейший, Большой шутник») — в древнекитайской мифологии герой-мятежник. Изображался в виде полузверя-получеловека с головой барса и когтями тигра. Чи-ю приписывают связь со стихией железа и изобретение различных видов оружия.

57

Чжу-жун — в древнекитайской мифологии божество огня. Его представляли как существо с туловищем зверя и лицом человека. Считался правителем Юга, разъезжал, стоя на двух драконах. Породил духа вод Гун-гуна, с которым в дальнейшем неоднократно боролся.

58

Вэнь-ван (1152?-1046 гг. до н. э.), дословно — «Просвещенный». Сын Вэнь-вана, У-ван, сверг династию Шан-Инь и подчинил себе Древний Китай. Предполагается, что не царствовавший Вэнь-ван был наречен правителем династии Чжоу посмертно из благодарности, дабы прославить его мудрость.

59

Чжоу-ван — последний государь династии Шан-Инь. Прославился своей любвеобильностью. В древности изображался сидящим на спинах двух коленопреклоненных женщин. Иногда отождествляется с божеством радости и наслаждения Си-шэнем.

60

Да Цзи — любимая наложница Чжоу-вана — последнего государя династии Шан-Инь, которого сверг У-ван. При жизни Чжоу-ван потакал всем прихотям Да Цзи, поощряя нескромные удовольствия и жестокие наказания непослушных. Когда У-ван сразился с Чжоу-ваном, он казнил Да Цзи и привесил ее голову к белому знамени в знак того, что эта женщина погубила государя Чжоу.

61

Сунь Укун — главный герой китайского классического романа «Путешествие на Запад». Старший ученик монаха Сюань Цзана, который отправился в Индию за буддийскими сутрами. Изначально Сунь Укун — каменная обезьяна, которая путем самосовершенствования обрела сверхъестественные способности, поэтому в народе этот персонаж известен как «Царь обезьян».

62

Чжу Бацзе — персонаж китайского классического романа «Путешествие на Запад». Один из трех учеников монаха Сюань Цзана, который отправился в Индию за буддийскими сутрами. Его характер полностью противоположен характеру Сунь Укуна. Являясь антиподом ловкого и всесильного Сунь Укуна, имеет множество недостатков. Обладает уродливой внешностью жирного борова, что заставляет всех дрожать от страха. Жаден до легкой и праздной жизни.

63

Ша Уцзин — персонаж китайского классического романа «Путешествие на Запад». Один из трех учеников монаха Сюань Цзана, который отправился в Индию за буддийскими сутрами. Ша Уцзин был генералом Неба, после проступка его сослали на землю, где он стал песчаным демоном-людоедом.

64

Чанъэ — в древнекитайской мифологии богиня луны. Согласно мифу, тайком от мужа приняла добытый им эликсир бессмертия и унеслась на Луну.

65

Янь-ван — в китайской народной мифологии владыка загробного мира.

66

Ямараджа (дословно — «Правитель Яма») — в индуизме и буддизме владыка царства мертвых, он же верховный судья загробного мира.

67

Талантливый литератор династии Цзинь (247–300 гг.), обладал прекрасной внешностью, чему многие завидовали. В китайской литературе имя Пань Аня служит для обозначения красивых мужчин.

68

Один из наиболее могущественных полководцев эпохи Троецарствия (220–280 гг.), создатель западно-китайского царства Шу.

69

Данное изречение взято из труда «О продвижении в учении», принадлежащего китайскому философу, историку и писателю Хань Юю (768–824).

70

Здесь содержится намек на изречение Конфуция, который говорил своим ученикам:

«В пятнадцать лет я обратил свои помыслы к учебе.

В тридцать лет я обрел самостоятельность.

В сорок лет я освободился от сомнений.

В пятьдесят лет я познал волю неба.

В шестьдесят лет научился отличать правду от неправды.

В семьдесят лет я стал следовать желаниям моего сердца и не нарушал ритуала»

(«Луньюй», глава II «Вэй Чжэн»).

71

Лук-батун.

72

Персонажи китайского классического романа «Речные заводи». У Сун является младшим братом У Далана, тем не менее они сильно отличаются как внешне, так и по характеру. У Сун — высокий и сильный, а У Далан — низкий и неприглядный. По характеру У Сун — сильный и волевой, а У Далан — слабый и беспомощный.

73

Цзюйжэнь — обладатель второй ученой степени в императорском Китае.

74

Пять ночных страж — двухчасовые промежутки времени с семи часов вечера до пяти часов утра.

75

Шэн — китайская мера объема для жидких или сыпучих тел, равная примерно 1 л.

76

Фамилия у сюнну. Сюнну — кочевые племена, начавшие набеги на Северный Китай около 300 г. до н. э.

77

Время с трех до пяти часов утра.

78

Фэнь, ли — денежные единицы.

79

Императорская резиденция в центре Пекина.

80

Цзинь — китайская мера веса, равная 0,5 кг.

81

«Мясной дракон» — рулет из теста с мясной начинкой.

82

У данной поговорки есть продолжение: «Мелкий душой — не благородный человек, мягкосердечный — не муж».

83

Цин — китайская мера площади, равная примерно 7 га.

84

Деревня Абрикосовый цвет фигурирует в поэме известного танского поэта Ду My (803–852) как место, где находилась винная лавка.

85

Дословно это имя можно перевести как «передумать, изменить прежним чувствам».

86

От названия города Шандан (на территории провинции Шаньси), который известен своим музыкальным театром.

87

Китайская мера площади, равная 667 м^2.

88

Цинь Сянлянь — героиня одной из народных китайских историй, брошенная мужем на произвол судьбы женщина с детьми.

89

Марка трактора получила название от знаменитой революционной песни, прославляющей Мао Цзэдуна.

90

Цзяо — денежная единица, 1/10 часть юаня

91

Китайское зодиакальное созвездие Синь (Сердце).

92

Аналог поговорки «Поспешишь — людей насмешишь».

93

У китайцев распространены личные печати, заменяющие подпись.

94

Мэн Цзяннюй — по легенде, верная жена, чьи слезы размыли участок Великой Стены, где был замурован ее муж.

95

Житель северо-восточных провинций Китая.

Content

Лю Чжэньюнь
Одно слово стоит тысячи

Часть первая Покидая Яньцзинь

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

Часть вторая Возвращаясь в Яньцзинь

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

Об авторе

Примечания